Юзеф Игнаций Крашевский

Перед бурей. Шнехоты. Путешествие в городок

© Бобров А.С. 2018

Перед бурей

Сцены из 1830 года

На улице Святого Креста, в невзрачном кирпичном домике в два этажика с чердаком, выглядящем старомодно, внизу жил сапожник Ноинский, прозванный рюмкой, по той причине, что сильно припадал на левую ногу, с другой стороны – столяр Арамович, наверху весь небольшой этаж занимал пан Бреннер. С тыльной стороны разместилась Матусова, которая торговала овощами и сиживала с ними в Старом Городе в ларьке, а напротив Арамович имел магазин дерева и часть мастерской. На чердаке, который представлял маленькое холостяцкое жилище с двумя неизысканными, но чистыми и тихими комнатками со св. Иоанна прошлого года квартировал молодой человек, служащий в бюро Комиссии казначейства, которого звали Каликстом. Все жители этой маленькой каменички знали друг друга и были между собой, не исключая сторожа, занимающего in ultima Thule[1] в самой тыльной стороне пару комнатушек, почти в дружеских отношениях.

Сторожа именовали Дыгасом и он должен был как-то подобно зваться в действительности, хотя его доверчиво также называли паном Ласантом – что, несомненно, происходило от Каласанта.

Является каким-то правом той достойной природы, которая знает, почему это делает, что бедным семьям всегда детей хватает. Богатым часто их сохранить трудно, бедным приходят неожиданно и, хотя бедняки часто сделают на это недовольную мину, позже Бог обращает это в добро. Точно так в каменичке, о которой речь, детей и подростков было, как бобов. Ни пану Дыгасу, ни первому этажу удобно от этого не было, потому что дети имеют свои законы и много также беззакония прощать им нужно. Забирались по лестнице без какого-либо доброго намерения даже на крышу, залетали в тыльную часть дома, хозяйничали в маленьком дворике, а крик и шум внизу были невыносимыми. Сапожник Ноинский, кроме того, имел двух озорников на учёбе, у столяра был один ужасный сумасброд, Ёзек Матусовой был не лучше их. Старшие жили друг с другом в хороших отношениях и примерно, но молодой этот народ часто драл кошек и набивал себе ужасные шишки.

Единственную власть и полицию держал в своих руках Дыгас, человек старый, медлительный, глуховатый и не имеющий достаточно энергии эти толпы приручить.

Владелец каменички, который получил её после женитьбы и в ней не жил, редко сюда заглядывал и проведывал только о том, когда, упаси Боже, нужно было убедиться в каком-нибудь необходимом ремонте, засведительствованном Дыгасом, – исправлении желоба, обивки ставен, обновлении брусчатки и тому подобном.

Для жителей первого этажа[2] население, занимающее низшие сферы, было бы невыносимо, потому что и сапожник весь день стучал, и столяр колотил, и в воротах всегда было как на рынке, если бы это не были на удивление терпеливые и спокойные люди. Первый этажик, низкий, некрасивый, давно не обновляемый, в котором и двери не до конца закрывались и окна отставали, полы и печи оставляли желать лучшего, занимал пан Бреннер с семьёй. Семья его состояла из очень красивой дочки, панны Юлии, уже расцветшей и созревшей, и её тётки, вдовы, пани Малуской. Кухарка и маленькие девочки были к помощи всего двора.

Бреннер, которого, неизвестно почему, называли паном советником, был уже человеком лет пятидесяти, маленьким, крепким, похожим на множество мужчин среднего роста, ходящих по улицам. Узнать его в толпе было нелегко, а описать, как выглядел, не менее трудно. Казалось, что или природа, или искусство дали ему, как некоторым животным, какую-то стертую краску, не поражающую форму – чтобы мог проскользить по свету незаметным. Бреннер держался так же, как все, не выделялся ничем, и соседи каменицы, видящие его ежедневно возвращающимся домой, часто не сразу узнавали. Лицо имел бледное, выбритое, глаза тёмные, бегающие, беспокойные и чаще всего опущенные, речь тихую, движения какие-то мягкие и ускользающие. Казалось, всю жизнь не слушает ничего, ни на что не смотрит, мало кого знает и не ведает ни о чём.

О нём также так мало кто знал, и те, что с ним жили в одной каменице, имели самые разнообразные убеждения о его занятиях. Сапожник Ноинский называл его ростовщиком, столяр Арамович был уверен, что он торгует пшеницей. Вопрошаемая Матусова отделывалась этим – «разве я знаю, а мне что до этого!!»

Бреннер никогда никого у себя не принимал, почти все дни проводил вне дома и на глаз не казался совсем ничем не занятым. Пани Малуская, тётя, говорила то, что он имеет пенсию и на неё живёт, потому что раньше был в государственной службе, но в люблинском воеводстве. Ходили слухи неведомого источника, что Бреннер служил в комиссариате и на каких-то поставках скопил деньги.

Всё-таки его прошлое и настоящее покрывала непроницаемая темнота. С утра – иногда уже в семь часов – его видели выходящим на Новый Свет и исчезающим там среди толпы. В середине дня редко кому удавалось его встречать, но несколько раз, однако, видели его выходящим из кондитерской, из трактира, из кофейни. Однако никогда, несмотря на это, никто его не встретил под влиянием алкоголя и даже повеселевшего. Лицо имел всегда одно, бледное, грустное и как бы вечно встревоженное.

Случалось, что его несколько дней не было дома, бывало, что возвращался ночами – всегда, однако, в одном настроении и расположении.

Дома весь день никогда не просиживал. Слякоть, ветер, холод, жара – ничто его от обычной прогулки не воздерживало. Не жаловался даже на это. Здоровье, несмотря на свои пятьдесят лет, имел крепкое и отличное, во вкусах неразборчивый. Обходился лишь бы чем, принимал что ему дали. Все жители каменички поглядывали на него с некоторым уважением и с большим любопытством. Была это для них ходящая загадка.

Жизнь на первом этаже была скромная, но благополучная; там никогда не чувствовалась ни нужда в кредите, ни охота показать себя.

Бреннера почти никогда, пожалуй, только вечером, в доме застать было нельзя: распоряжались, поэтому тётя Малуская и панна Юлия.

Тётя, бездетная, добрая, тихая, немолодая женщина, молчаливая, послушная, или молилась по книжке и делала чулки, или со сложенными на груди руками рассказывала панне Юлии о доме князей Сангушков, у которых её покойный муж в молодости был смотрителем. Тётя любила племянницу как собственного ребёнка, помогала ей, служила, и если бы панна Юлия не была очень мягкой и доброй, могла бы её вполне завоевать. Отец также был привязан к этому единственному ребёнку – как идолопоклонник. Возвращаясь домой, первый его шаг был к Юлке, первый вопрос – о ней. Малейшее её недомогание отрывало его от занятий, так что по нескольку раз прибегал домой узнать о ней. Для Юлки не было вещи не слишком дорогой, ни слишком трудной для приобретения – счастьем, что дочка самых скромных запросов редко чего желала.

Она очень рано потеряла мать, один отец с помощью тётки занимался её воспитанием. Ни на что не жаловался: самый лучший пенсион, самые дорогие учителя, всё, чего могла требовать учёба, имела Юлка по запросу. Случилось также, что в пансионе, на лекциях, во время довольно долгой учёбы дочка пана Бреннера оказалась среди панинок гораздо выше неё общественной сферы, приобрела манеры, а из наук так много подчерпнула, что, вернувшись домой, должна была почувствовать себя очень одинокой.

Пани Малуская, честная женщина, золотое сердце, несмотря на соприкосновения с двором князей Сангушков, так практикой жизни немного образованная, такая наивная и простодушная, что с ней, кроме как о привидениях, духах, о отпусте, о кухне и погоде, мало о чём ещё можно было говорить. Она знала также немного популярную медицину; лечила от боли зубов, от рожи (очень эффективно), лихордки и ревмотизмов.

Сам Бреннер в те короткие мгновения, которые проводил с дочкой дома, тоже не показывал слишком высокой образованности. Никогда ничего не читал – не имел никаких ведомостей; за исключением «Курьера» Двушевского, дома ничего другого никогда не было; но отношения и пружины живой жизни знал досконально.

По этой причине разговоры с ним и с тётей не много доставляли удовольствия Юлке. Зато очень много занималась музыкой, которой училась у Элснера, часами играла на фортепиано и неизмерно много читала.

В выборе книжек она была предоставлена полнейшей свободе, так же как, вообщем, во всей жизни, потому что отец и тётка имели неограниченное доверие к её разуму и характеру. Из пансиона в городе у неё были различные знакомые, к которым ей было разрешено ходить, гостить, возвращаться, когда ей нравилось. Брала с собой маленькую Агатку, велела ей иногда приходить за собой, а тётя даже никогда её не сопровождала.

Очень редко, пожалуй, какая-нибудь из подружек навещала её и оставалсь на несколько часов.

Панна Юлия была довольно высокого роста, сформировавшейся фигуры, благородных черт, милой, но, может быть, не по возрасту слишком серьёзной. Её красота и свежесть в этой Варшаве, которой всегда хватало красивых личиков, могли избежать взглядов, потому что не была навязчивой и сверкающей – но восхищала каждого, кто к ней приблизился, кто её узнал, услышал, кому улыбнулась. Несмотря на свою серьёзность и некоторую грусть, разлитую на лице, она обладала тем неизмерным очарованием, которое притягивает даже в некрасивых особах, тем более, когда соединённое с благородными чертами, почти классических форм. Юлия одевалась очень просто и скромно, но с несравненным вкусом, с поражающей элегантностью. В самом простом платьице выглядела великой госпожой.

Жильцы дома, с которыми она была любезна и вежлива, находила её, несмотря на это, аристократкой и не смели быть с ней в доверительных отношения, когда с тётей Малуской жена сапожника Ноинская, жена столяра Арамовича были в такой близости, что, ходя к ней за лекарствами, часами сиживала на беседе.

Все эти дамы звали её: «высокообразованной» панной и предсказывали ей очень прекрасную судьбу. Особенно Ноинская, восхищаясь игрой Юлии на фортепиано, была уверена, что выйдет за обывателя, за урядника или даже, может быть, за какого-нибудь генерала. Всё это было возможным.

Хотя генеральский ранг тогда, ставя на вид высоко тех, что были его удостоены, открывая ворота в дальнейшую карьеру, вовсе не давал независимости.

Ибо это было в то памятное правление, в ту особенную диктатуру великого князя Константина, которая странным образом как-то согласовывалась с конституцией благословенной памяти императора Александра.

Князь Константин, Новосильцев и весь Бельведер были коррективой, не допускающей, чтобы Королевство приняло эту конституцию всерьёз. На бумаге стоял закон, на котором словно в насмешку было написано: neminem captivabimus nisi iure victum[3], а почти каждый день тюрьмы самых разнообразных названий: Доминиканцы, Кармелиты, Мартинканки, Брюловский дворец, погреб в Бельведере, жильё Аксамитовского, ратуша, где управлял Любовидский, старый zuchthaus, казармы артиллерии наполнялись людьми, схваченными под малейшей видимостью какой-то вины, а скорее тени мысли или преступного расположения.

Грохот княжеской кареты, стремглав пролетающей по улицам, опустошал их и пугал как буря, несущая молнии. При виде его всё дрожало. Особы высшего положения, кода их вызывали в Бельведер, испытывали страх, хотя бы виновными себя не чувствовали.

Редко в истории встречается такой терроризм, пользущийся таким разветвлённым и таким – скажем правду – немощным шпионажем. Год 1826 и потом 1830 дали наилучшие доказательства этого. Деспотизм Константина был таким дельным стимулом для удержания и возрастания патриотизма, что почти ему главным образом следует приписать пробуждение и поддержание духа. Самым систематичным на свете образом обращали глаза народа на всё, что, будучи запрещённым, становилось из-за этого одного жадно требуемым и желанным. Малейший признак самобытности, немилосердно наказуемый, суровое наказание, продвинутое до смешного, обратили внутрь духа, сделали сильней его, подняли, раздражили почти до бешенства. Великий князь, своевременно осведомлённый о мелочах и детских выходках, не имел, помимо этого, ни малейшего понятия о настоящем состоянии умов. Ловили внешние признаки, дух взять никто не мог. Предчувствовали его, догадывались, преследовали его – напрасно.

У дверей Бельведера расцветал самый горячий патриотизм, незамеченный всей той шпионской фалангой, которая никогда глубже в общество запустить взгляда не могла. Деспотизм великого князя так хорошо научил лгать и салон, и улицы, что оба никогда поймать себя ни на чём не давали.

Рапорты, которые составлял Любовидский[4], которые приносили Макроты, Юргашки, Бирнбаумы[5] и те, которыми те прислуживались, были полны подробностей и пустые. Доносили о смешных нарушениях; о том страшном кипятке, который кипел на дне, едва было какое-то тёмное предчувствие.

Князю, растопляющему камин трудом Сташица[6], преследующему тех, что осмелились взять в руки номер французской газеты, что аплодировали в театре многозначительному слову, казалось, что подавил дух, отобрал мужество, убил всякие фантазии свободы – когда тем временем он и его помощники распространяли либеральные и революционные идеи. Преувеличение даже в деспотизме – опасно…

Раздражительность князя делала его попросту смешным. Рассказывали друг другу по всей Варшаве тот случай в Бельведере, когда однажды ночью князь, разбуженный шумом в соседнем покое, едва набросив на себя шлафрок, сбежал на чердак, а, посланный на разведку камердинер Кохановский, открыл виновников, бунтовщиков в фаворитальных обезьянах князя, которые, выкравшись из клетки, начали развлекаться пушечными ядрами, бомбами и военным инвентарём, которого всегда было полно в углах.

Подобных переполохов было несколько в Бельведере. Раз прокрадывающиеся через валы за дворцом контрабандисты водки, на которых напала стража, – всех живых призвали к оружию. Испугались, не зная чего, хотя огромная армия платных охранников безопасности должна была ручаться за неё, а стоящие выше генералы Зандр, Крута и другие следили за высшими сферами. Войско было поддерживаемо в неслыханной суровости – малейший шаг, слово, взгляд были контролируемы, каждый час чем-то занят, постоянная муштра не давала ему ни вздохнуть, ни подумать, ни сделать шага. На молодёжь, бывшую всегда в подозрении, особенно обращали взгляд, признаки либерализма читали иногда в незастёгнутой пуговице, в чуть более длинных волосах – но сердце было тайной. Учились только лжи и осторожности. Почти также чудесно там, где каждый шёпот был подслушиваем, самая невинная книжка запрещена, разговор наказуем, мощно развивался дух, гигантски.

Общество представляло интересную картину, практически единственную в истории современности. В высших сферах, сильно офранцузенных, где практически польского языка нельзя было услышать, тихоньку смеялись и жаловались на великого князя, но его угнетение не казалось, однако, невыносимым. Там опасались, может быть, революции также, как в Бельведере, и отвращение к ней имели равное. Некоторого рода апатия овладела всеми. Жизнь там, где не соприкасалась с политикой, была им почти удобна. Остальные говорили, что князь не бессмертен. Через адъютантов князя, в число которых входили самые прекрасные польские имена, через связи вырабатывали себе какое-то modus vivendi[7] с которым можно было смириться. Тут патриотизм ограничивался вздохами, молчанием, мечтами и гас каждую минуту Более значительная часть почетала благословенную память воскресителя Польши. Здесь не допускали даже возможности какого-то дерзкого порыва. Слишком знали мощь России.

Даже такие люди, как генерал Хлопицкий, играя вечерами в вист, ведя сибаритскую жизнь, остерегались малейшей тени патриотизма и мрачно принимали его страхи.

В среднем классе были ещё живы воспоминания о 1794 годе, тут патриотизм, не давая себе отчёта в средствах, в силах, всегда был полон надежд и желаний. В деревнях с наивысшей заинтересованностью читали газеты, из европейской политики вытягивая выводы для будущего и веря, что восстановление Польши было Европе необходимо, что первая война должна была его вызвать даже без содействия Польши – полагали, что восстановление её как-то чудесно должно было произойти.

В собственные силы верила только та молодёжь, которую князь Константин парализовал, обездвижел, опутал и выжимал из неё отчаянную отвагу. Тут никакая угроза, никакие рассказы о Лукасинских, о других заключённых и исчезнувших либо на Сибирь вывезенных, не смогли подорвать решение храброго порыва. Но тут также дивно рассчитывали на элементы, которых не знали, на многочисленные фантазии, на недоказанные симпатии, тысячные комбинации, которые никогда оправдаться не могли. Героизм ослеплял. Верил в то, что опьянит своей силой, потянет, захватит, разгорячит – и действительно, удалось ему мощным порывом унести за собой даже тех, что не имели ни малейшей веры в будущее.

Не имел её ни князь Чарторыйский, ни Хлопицкий, вынужденный принять диктатуру, ни весь высший круг военных, ни многие из тех, что потом играли деятельную роль в событиях. В минуты, когда начинается наш роман, не было, может быть, даже предчувствия, что что-то готовиться и вяжется. Никто не предчувствовал такой наглости.

Догадывались о заговорах, горевали над ними и над жертвами, какие они тянули, – никто не верил, чтобы под бдительным оком полиции великого князя могло что-то укрыться и дозреть до восстания.

Со всем на свете можно освоиться… высшее общество наконец привыкло к деспотизму князя; потихоньку смеялись над ним, а в нужде имело дороги к княгине Ловицкой, к Круте, к Стаею Потоцкому, к адъютантам, к фаворитам, даже к бельведерской службе, чтобы добиться себе позволения или прощения. Мещане в углах рассказывали друг другу забавные анекдоты – сиживали Под Белым Орлом (тюрьма) на часах, – и как-то жилось. Прибывающий в Варшаву обыватель остерегался даже шляпу, неприятную князю, надеть на голову – тихонько проскальзывал по улице, не говорил ничего, наслушался недомолвок и счастливый возвращался под спокойную крышу дома. Было чем заниматься, потому что можно было безнаказанно насмехаться над гигантскими проектами Любецкого, Неваховича и Сполки, Доэплера, понемногу над проектами Двушевского, вывести какое-нибудь остроумие старого Жолковского, на ухо рассказать о театральных интрижках и парике blond Раутенстраха и т. п.

В деревне иногда несмело, в поле звучало: «Ещё не погибла, Третье мая» либо какая-нибудь другая песенка, но, упаси Боже, на именинах или балу лишь бы с чем громче отзываться, сразу бы это отразилось в Варшаве.

Бывали практики, что заезжали жандармы к спокойным обывателям – и везли их в Модлин или Замостье.

* * *

В эти времена угрозы и тревоги в тихой камениче на улице Святого Креста панна Юлия часами, задумчивая, играла на фортепиано, пани Малуская проговаривала молитвы, Хоинский шил ботинки для подхорунджих и офицеров, а Арамович стульчики и столики вытёсывал равно для русской гвардии и двора великого князя, как для населения столицы. Здесь, в ремесленных мастерских не знали о Божьем свете, кроме того, что тот, кто не снял шапки на улице перед великим князем, тот шёл Под Белого Орла. Не смел мальчик, идущий с ботинкамм, задержаться напротив Саксонского дворца, когда происходил парад, потому что, кто знает, что могло его здесь встретить. Были часы, в которые находиться на улице избегал каждый. Известен был анекдот о том шляхтиче-старичке, который, стоя неподалёку от Константина, смотрел на парад и, сам беря понюшку, угостил ею князя, за что пошёл в тюрьму…

С хладнокровием шляхтич, воротившись домой после той бани, повторял, что научился тому, что избыток вежливости может иметь плохие последствия.

В улочке было спокойно, дети могли свободно забавляться у ворот, не опасаясь катастрофы. Редко тогда пролетала официальная фигура, одна из тех, что, шепча, показывали друг на друга пальцами. Жители нижнего этажа, хотя их жизнь и деятельность Бреннера достаточно занимали, наконец с ними освоились, объяснили также себе довольно одинокое и тихое появление на чердаке пана Каликста. Глядели уже на него в течение целого года. Он также входил и выходил в обозначенные часы довольно регулярно, всем вежливо кланялся, никогда ни с кем ни о чём не спорил, хотя дети пускались под его дверь, шумя, точно его вызывали, – и имел тут славу очень порядочного юноши. В первые месяцы даже жители первого этажа совсем его не видели, а пани Матуская знала его только по описанию кухарки и Агаты.

Пан Каликст не выглядел урядником, хоть служил в Комиссии казначейства и ревностно в ней работал. Это скучное занятие у столика над официальными бумагами ещё его не погубило, не сломало, не стёрло с его лица юношеской свежести, не отняло у него ни весёлости, ни энергии. Приятно было смотреть на него, так в нём смеялась резвая молодость, которую укачивает мечта и оживляют надежды.

Господь Бог скорее создал его на солдата, чем на писаку, потому что осанку имел рыцарскую, движения смелые, взгляд ясный, вырос буйно и виден в нём был потомок шляхетской семьи. Пан Каликст Руцкий действительно происходил из старой шляхты из Сандомирского, теперь неимущей, но не такой бедной, чтобы о своём прошлом забыла. Было их двое братьев, старший на год Людвиг находился в Школе Подхорунжих, Каликст начинал с весьма скромной сверхурочной должности чиновничьей профессии. Имел сверху протекции, от которых ожидал поддержки. Вместо этой службы он бы, несомненно, предпочёл поступление в университет, что и его брату улыбалось, но отец, старый наполеоновский солдат, так распорядился – должны были слушать. Сразу обоих хотел отдать под великого князя, чтобы там научились дисциплине, потом восхищённый Любецким, Каликста предназначил на урядника.

Оба ходили сначала в Лицеум в Варшаве, имели там многочисленные знакомства – и как-то смирились со своей судьбой. По крайней мере по пану Каликсту не было видно, чтобы на неё жаловался. Лицо его было всегда светлое и улыбающееся. Немного был поэтом, хоть это плохо согласовалось с навязанным ему канцелярским призванием, большой любитель Мицкевича и романтиков, читал много и в тогдашних литературных спорах принимал живое, хоть невидимое, участие. В своей комнате наверху, ежели имел свободную минуту, посвящал её также, как панна Юлия, чтению книг, которые добывал себе самыми разнообразными способами, часто только на несколько часов, потому что покупать их было не на что.

Тогда он поглощал их жадно и разгорячался ими почти до безумия.

Там, где на первом этаже проживает красивая и музыкальная девушка, наверху – той же разновидности юноша, было бы чудом, если бы они не встретились, не познакомились, не оценили друг друга взаимно.

Первой пани Малуская пробудила в спокойной панне Юлии интерес узнать соседа – без какой-либо злой мысли отвечая ей, что узнала о нём от кухарки и Агатки. Обе они чрезвычайно занимались красивым юношей. Знали, что он носил книжки, что читал по ночам, что иногда, когда панна Юлия играла, отворял окно, хоть было холодно, чтобы лучше слышать, что был очень вежливый и деятельный. Тётя его однажды встретила на лестнице, которая была довольно тесной, он уступил ей дорогу и весьма мягко поклонился.

Бреннер, который почти никогда не бывал дома, никогда с соседом не встречался, никогда не вспоминал о нём, когда однажды тётя что-то упомянула о пане Каликсте, показывая любопытство узнать, кто это был, он удивил её и дочь очень точной информацией о соседе. Годилось догадываться, что как заботливый и предвидящий отец он должен был постараться о том, чтобы на всякий случай знать, с кем имеет дело.

Бреннер, как всегда, сухо, протокольно рассказал, кто был отец пана Руцкого, где жил, сколько деревень имел, в каком ранге вышел из войска, что был лично знаком с генералом Красинским, что имел двоих сыновей, и чем они занимались.

Панна Юлия также выслушала этот доклад, но вполне равнодушно.

– Несмотря на то, что это довольно голая, – докончил Бреннер, – но также и гордая шляхта. Отец, хоть отдал одного сына в войско великого князя, но князь его не любит. Имеет, слышал, мух в носу[8].

Бреннер выражался таким образом обо всех людях менее спокойного характера, к которым не имел симпатии. Сам был человек ужасно спокойный и регулярный. В семейном кругу даже избегал всего, что бы на минуту этот праведный покой могло нарушить.

Между ним и дочкой, например, уже даже не далеко видящая тётя Малуская заметила некоторую разницу убеждений, столкновения которых отец как можно старательней избегал. Панна Юлия, воспитанная среди своих ровесниц из старых шляхетских семей, которые сохранили горячую любовь к родине, была также горячей патриоткой. Бреннер, никогда отчётливо не объявляя чувства к приёмной родине (поскольку был какого-то неопределённого происхождения), обходил молчанием этот предмет, а порой даже потихоньку отзывался: «Глупость…»

Дочка должна была это и заметить, и предчувствовать и, однако же, хоть отца боялась и была ему послушна, как бы специально часто очень горячо говорила о Польше и своей привязанности к ней. Казалось, это выводит отца из себя, он молчал, бормотал, иногда говорил: «Оставили бы это в покое», но дочку не обращал. Уже позже оба избегали раздражающего предмета. Сколько бы раз случайно или патриотическую книжку, или запрещённую песню не находил у Юлки, отец с видимым недовольством её бросал, а не смел ничего ей сказать. В такие редкие минуты, когда семья собиралась вместе, а заходила о чём-то речь, как заключение, какое-нибудь наказание, насильственный поступок князя, пани Малуская и панна Юлия жаловались на суровость и угнетение, Бреннер ходил молчащий и пожимал плечами. Его это, очевидно, выводило из себя. Чаще всего он заключал разговор:

– Оставили бы это в покое – глупость.

Раз или два формально он обвинил молодёжь в излишнем подвергании опасности себя и семьи, добавляя:

– Всё глупость и ни к чему не пригодится.

В этом году Бреннер казался более деятельным и хмурым, чем когда-либо. Выходил иногда до наступления дня, а возвращался ночами, мрачный и кислый, и едва говорил с дочкой. По несколько дней неожиданно он совсем исчезал, а когда его спрашивали, отвечал, что имеет дела. Какого они были рода, о том ни дочка, ни сестра жены не имели ни малейшего представления. Что они, однако, не были плохими и оплачивали труд, это видно было из запаса, какой собирал Бреннер. Не только денег в доме всегда была предостаточно, но покупали шкурки и складывали капиталики.

О богатстве отца дочка даже не имела ясного понятия, так как с этим он никогда не исповедовался, режима жизни не изменял, только дочку, чего она требовала, снабжал охотно и без труда. Требования её были очень скромные. Для себя Бреннер также очень мало в чём нуждался. Малуская имела какую-то пенсийку от семьи мужа, которой ей хватало на небольшие нужды.

Пан Каликст так легко, может, не познакомился бы с панной Юлией, если бы не настоящий романсовый случай. Вечером того дня, когда и кухарка была в городе, и Агатку послали за сухарями, пани Малуская, ходя неосторожно, свечой подожгла в салоне шторы. А так как чрезвычайно боялась огня, начала испуганно вопить: «Горит! Горит!», отворила двери выбежала на лестницу. От сапожника разошлись люди, никто как-то не услышал крика или его не понял, когда пан Каликст сбежал сверху, бросился в салон, оборвал шторы, залил огонь и, очень быть может, что не только от страха, но и от опасности избавил этих дам. Тут, естественно, встретился глаза в глаза с панной Юлией, которая с равным, как он, хладнокровием и мужеством помогала в подавлении огня. Вскоре оба даже смеяться могли над случаем, маленькой неприятностью, хоть законченной великой тревогой. Тётя плакала от страха и благодарности.

Спасителю невозможно было не задержаться на минуточку, особенно, что он очень и сразу понравился, что дал узнать себя лучше, чем обычно при первой встрече, и что он равно, как и панна Юлия, почувствовали друг к другу симпатию, что-то родственное в душах своих. Пан Каликст заметил какую-то книжку, что-то смекнул, поняли друг друга в одних симпатиях и отвращениях. Панна Юлия была также поклоницей Мицкевича.

Завязалось неожиданное, дивное знакомство. После ухода соседа панна Юлия как-то долго о нём думала. Тётя постоянно говорила о нём. Пан Каликст был как молнией поражён видом красивой Юлии – сразу почувствовал себя влюблённым и это приводило его в отчаяние, потому что чувствовал себя связанным и невольником.

На первом этаже и на верху почти одни чувства, одинаковые решения родились – панна Юлия чувствовала, что юноша произвёл на неё впечатление, какого не испытывала в жизни; имела намерение защищаться, гневалась на себя за избыточную чувствительность и сентиментальность. Каликст пробовал шутить сам над собой, пожимал плечами, потом бросился к книжке – не мог читать, хотел заставить себя, преследуемый воспоминанием, взялся за работу, та не шла, сколотил стишок, порвал его и, приведя в порядок немного обожжённые руки, очень поздно пошёл спасть.

Когда ночью уже вернулся домой Бреннер и застал на пороге тётку, спешащую с рассказом о несчастье и спасении, внимательно глядя на него, сказали бы, что гораздо больше беспокоился прибытием на помощь соседа, чем самим происшествием.

На самом деле он ничего не сказал, но вместо того чтобы расспрашивать о неприятности и опасности, доведывался, каким образом мог сюда попасть юноша. Панна Юлия, которая слушала и смотрела на отца, поняла это и сильно зарумянилась. Как ни крути выпадало, чтобы хозяин пошёл благодарить храброго юношу; тётка, давая ему это невыразительно понять, думала, что сам до этого догадается. Бреннер, однако, вовсе, видно, не желал этого знакомства и главным образом, казалось, беспокоиться тем, что оно в некоторой степени завязалось само.

Эта забота была такой очевидной и для Юлии, видно, обидной, что после ухода тётки она почувствовала себя вынужденной сказать отцу:

– Вижу, что ты, папа, опасаешься этих отношений и знакомства, но прошу быть спокойным. Я не была легкомысленной и ей не являюсь, и для меня нет ни малейшей опасности.

Отец, который боялся любимому ребёнку сделать неприятность, начал объясняться, почти извиняться, оправдываться; не ушло также от его глаз, что Юлка была сильно взволнована, почти обижена и всё-таки непривычным образом этим задета. Он утешался, причинив временное неудовольствие, тем, что оно, однако, будет предостережением и предотвратит дальнейшее сближение молодых людей.

Совсем противоположного мнения была, по-видимому, тётка, которая видела в том, как бы перст и волю Божью, а в пане Каликсте самого желанного мужа для дорогой племянницы. Этого, однако, она никому не разбалтывала. Обещала только молиться по этому случаю.

Бреннер, человек неизменно ловкий и хитрый, как оказалось, назавтра выбрал такой час для выхода из дома, чтобы как раз на лестнице встретиться с паном Каликстом. Очень холодно с ним поздоровался.

– Я слышал, – сказал он, – что вы были так любезны вчера прийти в помощь моим женщинам в этом их переполохе. Позвольте вас за это поблагодарить. Я так занят и в таких часах домой возвращаюсь, что мне иначе трудно было бы вам этот долг оплатить.

Пан Каликст сказал только, что это была очень маленькая услуга, не заслуживающая никакой благодарности, а Бреннер, избегая дальнейшего разговора, тут же ускорил шаги и – ушёл.

Хотя пан Каликст сам себе, по-видимому, в этом не признавался, однако же в первый раз на следующий день начал искать средства встретиться, увидиться с прекрасной Юлией. Это не было лёгким. Отношения с тётей поддерживались как можно лучшие, но панна не показывалась.

Совпадением или инстинктом, не знаю уже чем следует назвать, но спустя несколько дней потом, когда панна Юлия возвращалась через Саксонский сад с Агаткой домой, на дороге попался Каликст. Не задумываясь над тем, что делает, не заботясь о том, не будет ли дамам назойлив, – поклонился, приблизился, и начал разговор, говоря себе в духе, что если панна Юлия будет от него избавляться и покажет ему явную холодность, тут же с ней попрощается.

Панна в самом деле ужасно зарумянилась, сильно смешалась, но в ту же минуту восстановила хладнокровие, весёлость, и не то что не оттолкнула пана Каликста, но, не показывая ни малейшего кокетства, с серьёзностью и великой простотой завязала с ним беседу, вовсе не стараясь его отпихивать.

Было жарко, поэтому начали с общих фраз, дошло до музыки, которой пан Каликст был очень большим любителем, потом на поэзию и книжки.

Начали говорить о «Марии» Малчевского, о балладах Мицкевича и нескольких неопубликованных его стихах. Каликст удивился, что панна Юлия знала их, некоторые даже заучила на память. Говоря о поэзии, исключили чувство. Однако беседа молодых людей вовсе весёлой и легкомысленной не была. С первых слов Каликст заметил, что перед ним не кокетливая девушка, но женщина не по годам взрослая, почти на глаз холодно и здорово судящая обо всём. Шутливый тон вовсе не приставал к её расположению – легко ему пришлось его изменить.

От поэзии перешли к историческим романам Вальтера Скотта, которые тогда занимали своей новизной и красотой. Тогда как раз выходил «Монастырь», переводили коллективными силами, к которым и Гошчинский в значительной мере принадлежал. Оба не заметили, как от Саксонского сада прошли значительное пространство к улице Святого Креста, обмениваясь мыслями, улыбаясь друг другу и всё сильнее чувствуя, что друг с другом во всём дивно соглашались.

– Не считай, пани, за зло мою навязчивость, – сказал в итоге Каликст, видя, что уже до каменицы было недалеко и желая сначала попрощаться с панной, чтобы возвратившись с ней вместе, не давать повода к сплетням хромому Ноинскому, который постоянно смотрел в окно, и ребятам Арамовича, – я не заметил, как убежало время, и мог вас утомить. Но не принимай, пани, этого за комплимент, настоящую красоту вы набросили на меня, не мог устоять…

Юлия серьёзно поглядела на него, но без гнева и мягко.

– Если бы я гневалась, – отвечала она, – и если бы мне, без лести, разговор с вами приятным бы не был, я бы попрощалась с вами сразу в Саду. У меня есть привычка, может, до избытка быть искренней и открытой. Для вас этот разговор не был какой-нибудь редкостью, потому что вам гораздо легче, наверное, найти общество… У меня нет никакого. Однако же должна вас предупредить, – прибавила она с улыбкой, – что отец мой очень суров и, хотя мы так близко друг с другом соседствуем, даже пригласить вас к нам никогда не смогу.

Она говорила это так естественно, что пан Каликст не мог ни объяснить себе эти слова иначе, как звучали, ни вытянуть из них ничего. По тону, по голосу было видно, что была искренна, а глаза говорили, что была добродушна.

– А, пани! – воскликнул Каликст. – Это было бы слишком большое счастье для меня, на самом деле, я никогда бы в этом не смел признаться. Пусть мне, однако, будет разрешено, если когда-нибудь счастливый случай позволит нам встретиться…

Панна Юлия зарумянилась, молчала, Каликст, видя, что приближаются к каменице, быстро с ней попрощался. Ни Ноинский, ни ребята Арамовича, ни недостойный мошенник Ёзек незаметили Каликста, провожающего панну, но – от тёти тайна укрыться не могла, потому что из окна на первом этаже видно было далеко, а пани Малуская, читающая книгу с помощью очков, отдалённые предметы отличо различала. Вдобавок Агатка шла за панной, а была болтушкой, что бы и смертный грех разболтала.

С опущенной головой, панна Юлия одна, задумчивая, возвратилась домой. Тётке так было срочно поговорить с племянницей, что вышла навстречу ей на лестницу. Не смела заговорить, а пылала любопытством.

Юлия, снимая плащ, сразу сказала:

– Знаете, тётя, с кем я встретилась?

– Я догадалась… а скорее, признаюсь тебе, дорогая, издалека видела.

Юлия сильно зарумянилась.

– Ну, тогда мне уже не в чем признаваться, – сказала она весело.

– Но, напротив, говори, потому что горю нетерпением, как же это было? Как?

– Случайно встретилась с ним, возвращаясь, в Саксонском саду.

– А! Случайно, отлично! – прервала тётка. – Хочешь, чтобы я поверила в случайность! Плут-парень шпионил за тобой, искал, ждал и настоял на своём.

– Но не может быть, – возмутилась Юлия.

– Почему? И что же в этом плохого? – говорила тётка. – Я почитала бы его слепым, если бы в тебя не влюбился, а признаюсь тебе…

Не докончила и спросила:

– Прицепился и провожал?

– Ну, так, если тётя хочет, то прицепился… Разговаривая, мы шли почти до каменицы, но он имел столько деликатности, что раньше со мной попрощался.

– Потому что умный, потому что порядочный, что называется, – прибавила тётка, хлопая в ладоши. – Зачем же Ноинский сразу сделал из этого какую-то историю!

Помолчали немного, а пани Малуская вздохнула.

– Не говорю я ничего никогда против отца твоего, умный человек, отец добрый – но почему бы также не пригласить его домой… С каждым другим я понимаю осторожность, но это человек образованный, приличный, ты не по возрасту степенна. А впрочем, для чего же я тут суммирую?

Она рассмеялась, пожимая плечами.

– О том и речи быть не может, – заключила Юлия.

Действительно, она закончила даже разговор, обращая его на иные предметы.

На следующий день они встретились случайно на лестнице. Пан Каликст нёс книжку, показал её, панна Юлия заинтересовалась ею, просил, чтобы взяла её почитать и отослала ему потом. Не отказала. Напротив, Юлия поглядела на него весьма дружелюбно, подала ему руку. Они были как-то близки друг с другом, добры, без кокетства и без тревоги, как брат с сестрой.

Расстались с тем чувством, что снова должны встречаться и видеться будут, хотя этого друг другу не сказали. Только Агатка и кухарка шептали потихоньку, что холостяк сверху к их панне уже зарекомендовался. Тётя, подслушав разговор, сильно их упрекнула, объяснила невинное знакомство пожаром, и велела молчать.

Кухарка, однако, что-то доверчиво намекнула о том Ноинской, а та, женщина большого опыта, сказала ей на ухо:

– Я давным-давно знала то, что этим должно закончиться. Сударыня моя, кровь не вода… оба словно созданы друг для друга, но что старик на это скажет? Гм! Тут сук.

– Старик! – сказала кухарка, задумчивую голову опирая на локоть. – Старик… а кто нашего пана отгадает? Скажите, пани мастерова, кто из нас его знает? Я у них служу, каждый день его вижу, думаете, пани мастерова, я его до мельчайшей подробности знаю! Никто даже не знает, что он на свете делает.

– Уж это правда, – поддакивала Ноинская, понижая голос и шёпотом выговаривая признание. – Потому что он или служит, или торгует, или разбойничает, или чем-то там на свете хлеб зарабатывает, никто, ей-Богу, никто не умеет отгадать.

– Вы думаете, пани мастерова, – добавила кухарка, – что его самые близкие, Малуская или ребёнок родной, знают его ходы и заходы, ей-Богу, столько, что и мы, пани мастерова, или я…

– Но может ли это быть, моя сударыня, – шептала Ноинская, вытирая нос природой данным для этого инструментом, – слыханная и виденная ли вещь, чтобы это так скрывалось? Господи Боже, отпусти грехи, могло бы показаться, что там что-то криво стоит, когда так людских глаз боится. Сударыня моя, как например, когда мой старик ботинки шьёт, не таится с тем, или тот Арамович, что стульчики колотит, известно о том всему свету А тот – служит не служит, торгует, мошенничает – кто его знает. Это правда.

– Святая правда, моя пани мастерова. Или то также, что к нему никто никогда прийти не придёт. Выйдет рано, весь день его нет, на обед, как бы не имеет своего часа, приказание есть: не ждать. Часто вернётся, когда мы уже спать собираемся, только панна всегда, не раздеваясь, ждёт его… и ждёт. Прилетит, как бы от горячки, с позволения, врывается сразу в своё бюро. Из кармана какие-то бумаги выбирет и на ключ закроет.

– Что вы говорите? Бумаги? Он носит бумаги? – прервала Шевцова.

– А как же! Полные карманы! А так о них помнит – как зеницу ока бережёт. Запихнёт в бюро и закроет. Раз, единственный раз так получилось, что в сюртуке что-то забыл, я скажу мастеровой, с позволения, в одной рубашке он вылетел сразу в сени, чтобы достать эти бумаги. А бледный был, трясся, аж страх.

– Если я прошу кого, моя сударыня, – отозвалась Ноинская, – то всё-таки не без причины… конечно, бумаги, должно быть, важные.

Она наклонилась к уху кухарки.

– Я вам скажу, я бывалая… это ни что иное, как деньги, которые под процент одалживает. Но когда Матусовой пятьдесят злотых было нужно, расступись земля, а пошла его просить – не дал.

– Не дал?!

– Не дал! Сказал: «Разве я какой-нибудь процентщик, капиталист? Откуда у меня деньги?». Хотела Матусова залог дать, тогда ещё накричал на неё и хлопнул дверью. Только на следующий день Малуская, будто бы из своих денег дала ей на две недели под процент. Не кокетство ли это? Хо! Хо! Думает себе: знают ли они, чем я занимаюсь? Ноинский придёт, придёт Арамович, разгласятся большие проценты… сразу человек упадёт в цене. А так, что на Праге или на Солцу станет, кто его знает? И человек себе пан редчайший, и остерегаться нужно.

Кухарка кивала головой.

– Уж как вы это, пани мастерова, выкладываете, как бы человек смотрел… наверно, должно быть не иначе.

– Я скажу вам, – шепнула таинственно Ноинская, – у него своя контора где-то в городе… Где бы он сидел по целым дням? Где?

– Очевидно, – сказала кухарка, – пани мастерова, также не тайна, слякоть ли, грязь ли, мороз ли, молнии бьют ли, он должен выйти, чтобы там, не знаю что… должен.

Обе кумушки замолчали.

– Я поклялась бы, – добавила Ноинская, – что денег имеет много.

– Кто его знает? Поэтому сам себе на обувь почти жалеет…

– Впрочем, добрый человек, – поправила мастерова, – нельзя плохого сказать!

Кухарка странно склонила голову направо и налево.

– Чтобы был плохой, этого я также не скажу. Не сумасброд – человека не обидит, но, чтобы снова к нему можно было пристать, нужно быть дочкой, пожалуй… Э! Панинку то уж любит как нельзя лучше – но столько свечей и воска. Уж Малускую считает бабой, а остальной свет…

Махнула рукой.

– Дочке-то рад бы небеса пригнуть – это правда, но и только… Зеница ока для него. Для неё бы на самые дорогие вещи не поскупился, а для себя белья не справит и ходит в залатанном.

– Ну и что с тем романом будет, как вам кажется? – спросила Ноинская.

– Кто их знает! Наша панна, как отец, замкнута, даже не выдаст, что думает. Малуская готова бы посредничать. О! Баба! Аж рот не закрывается, но с нашей панной… Мне видится, что ни дочка, ни отец и никто не будет слушаться друг друга на свете. Как чего хочет или не хочет, то там напрасно рот остужать…

Ноинская кивнула головой.

– Кавалер степенный, отец, слышала, около Сандомира деревню имеет, брат под великим князем в войске. Никогда тут в каменице не видели, чтобы самые маленькие любовные похождения на нём были. Молодой, приличный.

– Пани мастерова, – отчеканила кухарка, – уж Богом и правдой, и панне также ничего требовать не нужно. Красивая, панское образование и отец деньги делает.

– Что это? – спросила Шевцова. – Разве не знаешь ты, что шляхте прислуживала, что такой Бреннер, может, происходит из евреев или швабов, что ещё хуже… это всегда только смердит… Гм! Гм!

– Ну всё-таки, моя мастерова, когда есть деньги…

– О! Вот правда, моя сударыня, деньги, деньги! Пусть бы их свет не знал! Всё зло от них. Человек лезет из кожи вон, работает – не экономит, а такому вот, что руками ничего, только головой работает, людей обманывает, сами ему идут в карман. Ей-Богу…

Кухарка, которая стояла с корзиной, надумала наконец выйти в город, и занимательный разговор на этом прервался.

* * *

Никогда, пожалуй, может, только накануне Четырёхлетнего Сейма, не было столько оживления в Варшаве, как в этом году, который должен был стать памятным ноябрём. Но Четырёхлетний Сейм, исключая минуту перед оглашением устава 3 мая, явно работал и влиял на страну, – движение 1830 года должно было всё себя скрывать. Малейший его признак был подозрительным и не проходил безнаказанно. Вся бесчисленная фаланга шпионов самого разного калибра и ранга особенно следила за молодёжью, в которой подозревали революционный дух. Практически было виной собираться на беседу и чуть громче объявить более смелое мнение.

Каждое утро князь получал рапорты, в которых читал, что вчера произошло в столице. Мы уже говорили, что вся эта искусная машина не много пригодилась, редко ей удавалось действительно что-то важное подхватить – но была вынуждена за деньги, которые стоила, чем-то расплачиваться, приносила мелочи и служила для мучения людей, для преследования их страхом. За меньшие провинности, за невнимательные слова выше расположенные особы вызывали в Бельведер – что уже было наказанием – за подозрения, когда падали на тех, с которыми не нужно было делать много церемоний, тянули в тюрьму Здесь часто одного следствия хватало, чтобы вызвать болезнь человека, довести до смерти, ежели чего находили.

Несмотря на эту суровость и аргусово око, никогда, может, не было большей охоты к заговору. Заговоры были в воздухе, патриотичные стихи обегали Варшаву и провинции. Хватали их, не в состоянии получить исполнителей, расплачивались те, у которых их полиция хватала. Почти каждый день приносили князю какие-нибудь строфы, которые его побуждали к ярости.

Любовидзкий со всей своей армией никогда не мог подхватить больше, чем то, что плавало на поверхности. Тут и там появлялся виршек, начерченный углём на стене, кусочек бумаги, прилепленный к стене; писали рапорты. Состояние духа объявлялось даже слишком очевидно, но жилище его ни один глаз выследить не мог. Кто бы мог допустить, что одним из очагов была находящаяся под боком и оком князя Школа Подхорунжих? Молодёжь никого из старших не допускала к тайне, боясь, как бы их холодный разум не остудил её запала. Рассчитывали на многих, не взывали к совету никого.

Одновременно с патриотическим движением и профсоюзным задушенное и удерживаемое цензурой литературное выливалось за её берега.

Чего печатать было нельзя, то кружило, переписываемое.

Так же, как заговорщики чувствовали необходимую нужду свободы для народного духа, литераторы видели необходимость разрыва тех уз, которые на них надевали бессмысленная организация школ и педанство. Из Вильна и Литвы вышло это реформаторское движение, которое было только отражением пробегающего по Европе тока. Польская молодёжь, порвавшая на какое-то время традицию равномерного хода с западом и цивилизацией, заново прививала и вязала. Варшавский классицизм был выражением бессмысленного, гнусного консерватизма глупцов, скрывающих свою наготу за статуями древних мастеров. Мицкевич поднял хоругвь прогресса, жизни. С одной стороны была смерть, с другой – может, иногда безумная, выросшая, но живая жизнь. Между фалангой тех, что держались с трупами, и отрядом горячих рыцарей будущего кипела война, перчатку для которой бросил Мицкевич сочинением, адресованным варшавским критикам. У генерала Красинского и в других домах горячо спорили о романтизме и классицизме, под которыми скрывались попросту жизнь и движение – смерть и онемение. Между воюющими отрядами стояли грустные, не зная, куда идти, чтобы не покинуть братьев, сладкий певец «Веслава» и остроумный Моравский. Козьмиан тем временем кидал молнии в новаторов и славу лагеря поддерживал умершими в зародыше поэтами.

Мысль ведения той борьбы не для всех была ясна, но эпизоды её побуждали. Спорили о рифме, о размере, о предмете, о выражениях, о мелочах с неслыханной запальчивостью.

В этом на вид невинном бою, в который трудно было вмешаться полиции, князь и его клика видели, однако же, одно – движение, которое пробуждало от сна умы и слишком оживляло людей, некоторую смелость и независимость. Было немного революции в романтизме, а последователи его состояли из элемента, ненавистного князю, который только под карабином и под палкой охотно глядел на молодёжь.

Поэтому полиция бдила также над Литературным кафе, над литературными вечерами в домах, над редакциями самых невинных сочинений, как над самыми подозрительными очагами.

Спустя несколько дней после встречи с панной Юлией на лестнице Каликст, который любил прислушиваться к разговорам о литературе и учиться из споров, какие почти всегда вызывались, вечером пошёл в кафе. Он знал нескольких особ, принадлежащих к литературному кругу, и был допущен в него, хотя среди этого круга очень скромно выделялся. Тут всегда можно было узнать о недавно изданных и перспективных книгах, о судьбе сочинений и ежедневников, которые думали создавать. Что до политической прессы, развитие той было совсем невозможным в эти минуты – даже думать о ней не смели, поэтому, с тем большим запалом бросались к литературным проектам, к которым охота и желание были хоть отбавляй, но на средствах. Практически вся горячая молодёжь была зависимая и бедная, а старые меценаты присоединялись к противоположному лагерю.

Несмотря на несколько сочинений, нужда в литературном сборнике была признана всеобщей. В нём должны были размещаться и новые работы, и полемика о них. Увы – на это издание, такое желанное, не хватало меценатов и фондов. Распространение в то время было относительно небольшим, в деревнях читали по-французски или не читали вообще, подписные издания развозили апостолы[9], навязывая их стонущим на налоги; издание, поэтому, должно было иметь меценатов и поддерживаться пожертвованиями, своей силой возникнуть не могло.

Речь шла также и об определении программы, а тут одни становились на краю к борьбе, другие с Бродзинским требовали эклектики и прощения, не осуждая никого.

Не вечерах на кофе показывались тогдашние знаменитости, младшие, по крайней мере. Не был беспримерным Лелевел[10], на которого не только глаза и сердца учёных и реформаторов, но и горячей молодёжи, расположенной к действию, обращались. Приходили сюда и украинцы, молодой, энергичный отряд, и литвины, воспитанники Вильна, как те были детьми Кжеменца. Но с Лелевелом о тогдашней литературе говорить было трудно. Нёс он факел во мраке истории, вооружённый суровой критикой, но в деле романтизма руководствуясь только чутьём, признавал правоту того, в ком чувствовал самую горячую жизнь, энергию и силу. Вечера в этом кругу проходили очень приятно. Не было почти дня, чтобы сюда кто-нибудь из давних гостей не приводил нового пришельца «из-за Буга».

Стояла ещё в те времена та граница на Буге, которая разрывала страну надвое, ненавидимая царём Николаем, желающего от неё избавиться, но равно ненавистная тем, что по общности с братьями вздыхали. Официально Польша была в Варшаве, за Бугом польские сердца были горячей, хоть им такими едва ли разрешено было называться. Братья из-за Буга сердечно приветствовали друг друга, с каким-то беспокойным любопытством. Тут и там были одни мысли и чувства, взаимно притягивающиеся.

Когда Каликст в этот вечер туда вошёл, в кофейне уже было полно дыма, трубки давно в работе, и нашёл кучку своих знакомых, собрашихся около молодого мужчины с бледным лицом, смелым взглядом, живыми движениями, который вполголоса что-то рассказывал, чего-то доказывал. Когда новый пришелец остановился, чтобы к нему прислушаться, сначала оратор немного задержался, поглядев на него, точно не был уверен, может ли дальше говорить свободно, но, видя, что с ним все здоровались, тут же прерванное доказывание развязал заново.

– Да, верьте мне, – говорил он, – одного приличного издания, стоящего на вершине наших нужд, мы не имеем. Надобно его создать, но нужно согласиться на то, чем оно должно быть.

Высокого роста, красивой фигуры, подкупающего лица брюнет с розовыми устами, заговорил:

– Значит, мы просим программу…

– Говори, пане Михал, – вставил другой. – Стефану будет главным образом важно, чтобы свою библейскую поэзию было где печатать.

Брюнет сильно зарумянился.

– Посоветуемся с профессором Бродзинского, – сказал кто-то сбоку, – это человек и великих знаний, и великой сдержанности, понимающий…

– Всё что хотите, – воскликнул тот, которого называли Михалом, – я его почитатель, но – хотя это и солдат, и вождь – я его сегодня на начального коменданта не возьму. Он слишком мягкий, слишком добрый, слишком снисходительный. Жизнь забрала у него энергию – дух живёт в нём спокойный, а мы не заблуждаемся, идём на войну.

– Тише, – сказал кто-то, – с войной…

– Но ради Бога, в конце концов только против педанства и онемелости, – добавил пан Михал.

Послышалось несколько смешков.

– Молодые силы нам нужны, – говорил далее тот, которого окружали, – этих нам хватит, забранные губернии нам их доставят.

Снова кто-то боязливый шикнул, но рассмеялись над трусом.

В эти минуты как-то один из стоящих бросил взгляд по покою, такой задумчивый, что нелегко было заметить сидящих с краю; за его взором пошёл машинально пан Каликст и в уголке за маленьким столиком заметил Бреннера, который, отвернувшись, пил кофе, вовсе не обращая внимания на кучку беседующих в другом конце.

В эти минуты начали как-то трясти локтями, глазами друг другу давать знаки, и разговор, вполне свободный, не переставая, изменил течение, даже предмет, обращаясь к вещам более повседневным. Очевидно, старались, чтобы это не очень было выразительным. Однако же вся жизнь, какая недавно выливалась, словно парализованная, задержалась и перестала, несколько особ оглянулось за капюшонами, начали вставать, несколько выскользнуло, остальные рассеялись.

Каликст, который сразу узнал своего соседа, так был этим паражён, удивлён, почти задет, что, не в состоянии задержаться, отвёл в другой покой своего друга, Эдварда.

Эдвард, коллега по одной лавке в Liceum, был немного старше Каликста и независим. Пребывал в Варшаве, будучи известным и охотно принимаемым в первейших домах, – Каликст не знал определённо, чем он занимался. На вид только развлекался. Именно взгляд Эдварда вызвал этот переполох и панику.

Вышли в другой покой, в котором никого не было. Каликст приблизился к его уху.

– Мой дорогой, почему же ты так смешался и прервал разговор в минуту, когда действительно он был занимательный?

– Как же! Ты не видел? – отпарировал Эдвард.

– Кого? Что?

– А этого господина у столика сбоку!

– Кто же это?

– Это известный шпион Любовидзкого и доносчик великого князя… Говорят, что имеет свободный доступ в Бельведер. Зовут Бреннер.

Каликст побледнел.

– Может ли это быть? – воскликнул он невольно, ломая руки.

– Не может – но есть, точнее не бывает, – кончил Эдвард. – Человек безмерно ловкий, хитрый и самый опасный на свете.

Затем Эдвард поглядел на насупленного и смешанного приятеля и схватил его за руку.

– Что с тобой? Почему это так тебя взволновало? Всё-таки бояться нечего. Хоть бы сам Юргашко нас слушал с Маркотом, не нашёл бы ничего грешного в разговоре. Всегда, однако, подобает быть осторожным; поэтому мы предпочли прервать разговор, который куда-то перенесётся.

Каликст по-прежнему стоял, как окаменелый. Эдвард его толкнул.

– Ну же, скажи мне, что случилось?

– Только то, что я живу в одном доме с этим Бреннером… я наверху, он на первом этаже. Я никогда не догадывался о его несчастной профессии.

Он пожал плечами.

– Я надеялся, – шепнул Эдвард, – что ты был осторожен, потому что теперь будешь с ним осторожен, в этом не сомневаюсь. Не имеешь что на совести?

– Мне кажется, что ничего, – отпарировал Каликст, – но, прошу тебя, это верно?

Эдвард громко начал смеяться.

– Но, прошу тебя, весь свет об том знает, знают его не меньше, чем Бирнбаума и других, хоть самое последнее занимает на вид положение. Он давно в этой службе и имеет большие заслуги… Достаточно поведать, что даже шпионы его бояться, и что где надо что-нибудь чрезвычайное совершить, шлют его.

Каликст не отвечал уже ничего, на лице его выступил пот, чувство непередаваемой боли сжало ему сердце. Он попрощался с приятелем и вышел. В первом покое Бреннера уже не было. Не очень зная, куда идёт, что с собой делать, Каликст оказался на улице, свежий воздух немного его оживил. Удручённый, он машинально побрёл к Саксонскому Саду.

Он был влюблён… Несколько раз встретившись с Юлией, он отпустил уже поводья сердцу и загорелся той юношеской безмерной любовью, которая в счастье становится безумием, в недоле – отчаянием. Юлия – дочка этого человека! Этот цветок, такой чистый, такой благоуханный, расцветший на этом отвратительном стебле! Могло ли это быть? Могла ли природа допустить такой чудовищной игры?

Пришло ему на ум, что серьёзность Юлии, простота, доброта, очарование, спокойствие, всё это могло быть деланным, наигранным, фальшивым.

Он весь задрожал. Этого невозможно было допустить! Такое прикидывание стало бы преступлением. Как безумный, он пошёл не видя, постоянно давая себя толкать.

Был вечер, он не хотел возвращаться домой, пока бы не остыл от этого страшного впечатления. Шёл он так с опущенной головой, когда: «Добрый вечер, пане!», сказанное тихим голосом пробудило его, а скорее, устрашило, так что он отскочил на шаг.

Рядом как раз прошла Юлия, смеясь и приветствуя рукой. За ней шла, как обычно, Агатка, неся ноты, потому что возвращались с какой-то репетиции дуэта на два фортепиано.

Каликст вежливо раскланялся, на лице его было видно такое смешение и страдание, такая внутренняя боль, что Юлия, заметив это, беспокойно к нему приблизилась.

– Что с вами? Вы больны?

– Да, действительно, мне немного… нехорошо, – слабым голосом сказал Каликст. – В самом деле, я испытал такое неприятное впечатление…

Юлия вздохнула.

– Не смею спрашивать, не смогу вас утешить, – ответила она и тихо добавила:

– Не идёте домой?

– Сам взаправду не знаю, – сказал, колеблясь, Каликст; но затем посмотрел на Юлию: чистый её взгляд встретился с его глазами, и он решил её сопровождать.

– Вы правы, боль лучше на свет не выводить – и с ней скрыться дома, но позволите мне сопровождать вас?

Юлия дала немой знак позволения. Какое-то время, не говоря друг с другом, шли дальше.

– Мне в самом деле стыдно, – прервал в итоге молчание Каликст, – что я так не по-мужски впечатлителен. Не правда ли, что я вам должен был показаться по-детски слабым? Мужчине трудно сделать более тяжёлый упрёк, чем в слабости и нехватки энергии. Наш долг – иметь силу. Но я должен хоть немного вам объясниться. Известие о тяготеющем пятне на семье, которая мне дорога… для которой…

Он ещё не докончил, когда глаза Юлии с выражением неизмеримого беспокойства и страха обратились на него. Хотя, очевидно, боролась с собой и хотела прикинуться равнодушной, Каликст видел, что была взволнована, словно о чём-то догадалась. Но продолжалось это только мимолётную минуту, Юлия скоро восстановила полностью хладнокровие и равнодушно отозвалась:

– Пятно тяготит на семье? – вопросила она. – Прошу вас, разве вся семья так друг за друга в ответе и разве все виноваты?

– Я плохо выразился, – отозвался Каликст, – пятно лежит на одном члене семьи.

– Или в вашем убеждении оно падает на семью? – спокойно говорила Юлия.

– Справедливость Божья и людская не делает нас ответственными за чужие вины, но общий суд, но… но…

Покачал головой и замолк.

– Лучше не будем о том говорить, – прибавил он спустя мгновение.

Они шли вместе друг с другом. Каликст смотрел на эту чистую, красивую фигуру и ему хотелось над ней плакать. Чувствовал, что должен был удалиться, отречься, но уже не имел силы.

– Мне очень вас жаль, – через мгновение начала Юлия, – а одинаково жаль мне ту семью, несчастную, невинную и наказанную, страдающую и осуждённую. Что за судьба…

Она вздохнула.

– Есть ужасные трагедии на свете, – шепнул Каликст.

Они посмотрели друг на друга. Шли в этот раз как-то так медленно, что далеко было ещё до каменички – но разговор не клеился. Юлия не смела спрашивать. Каликст не знал, чем её развлечь.

Они больше разговаривали глазами, чем устами. Уже вдалеке виднелась каменичка, когда он с ней попрощался, как обычно, сам запаздывая домой. Смотрел за ней долго и мучился. Нет, она, по крайней мере, виновной быть не может… она ничем не запятнана… На ней не тяготит никакого пятна. Бедная – несчастная!

С заломанными руками пошёл он назад, не имел охоты возвращаться домой. Этот дом стал ему страшен.

Панна Юлия, взволнованная, также возвращалась, точно её самое что-то коснулось.

И однако она вовсе не знала о том, какую несчастную славу имел её отец. Проницательная, она, может, о чём-то догадывалась, предчувствовала что-то подобное; кольнуло её то, что поведал Каликст, хотя сама не знала, почему так сильно была задета.

Бывают предчувствия… Измученная, уставшая, вошла она в дом и тётка, которая её нежно обняла на пороге, заметила сразу в ней какую-то перемену.

– Что с тобой? – спросила она заботливо.

– Ничего со мной, вот, так, взаправду, сама не знаю, почему сделалось мне грустно, странно.

– Но может ли это быть без причины?

– Я собственно не знаю ни одной, верьте мне, тётя.

Так они разошлись, но пани Малюская следила за племянницей издалека и всё сильней убеждалась, что что-то тяготило её сердце. Юлия ходила по покоям, брала и бросала ноты, задумывалась, вставала, садилась – словом, была явно не в себе.

Бреннер возвращался чрезвычайно поздно, случалось, однако, что являлся вечером на чай. В этот день все обрадовались, услышав в прихожей голос, дочка выбежала его приветствовать. Он возвращался хмурый и молчаливый, обнял дочку, пошёл сразу к своему бюро, объявляя, что имеет много дел, и закрылся в покое, приказав подать лампу. Тем временем приготавливали чай. Когда тот был готов, попросили советника, который, не спрятав бумаг, вышел. Он был обеспокоенный, задумчивый, лицо имел нахмуренное и стиснутые уста. Напрасно Юлия старалась его развеселить – и он был, как бы чем-то мучимый и не в себе.

Среди чая пани Малуская вышла, Бреннер посмотрел на дочку и приблизился к ней.

– Мне нужно тебе что-то сказать, – отозвался он.

Юлия повернулась к нему.

– Ты знаешь, как я люблю тебя и что беспокоить тебя было бы для меня очень болезненным, и однако, знаю, что сделаю тебе неприятно – а должен… Пан Каликст тебя провожал сегодня?

Юлия зарумянилась, но глаза подняла смело.

– Да, – сказала она. – Мы встретились на дороге, было бы смешно, если бы его, как испуганная, отпихнула от себя. Что же в этом плохого?

– Это нехорошо, – отозвался Бреннер – я с этим господином никаких отношений не желаю.

– Отец, имеешь что-нибудь против него? – спросила Юлия.

– Имею, но того, что против него имею, поведать тебе не могу. Достаточно, что, повторяю, я решительно против знакомства и отношений с ним.

Юлия замолчала, но видно было, что ей это действительно сделало нериятность, Бреннеру также жаль её было, он нежно схватил её за руку.

– Дитя моё, дитя моё, – отозвался он, – верь мне. У меня есть причины.

– Разве совершил что-нибудь нечестивое?! Или чем-нибудь запятнал себя? Прошу, отец, скажи мне! – произнесла дочка.

– Но что же он тебя так интересует? – прервал Бреннер.

Панна Юлия мгновение помолчала, задумалась, а потом медленно отвечала:

– Мне было бы больно узнать о нём что-нибудь плохое. Знаешь, отец, почему? Не о нём, может, речь, но о том, что если бы такое бесчестие могло покрываться и заслоняться благородством, как в нём, пришлось бы мне сомневаться в людях.

Бреннер, так спрошенный, мгновение боролся с собой, прежде чем собрался отвечать.

– Не скажу, чтобы на нём тяготело что-то нечестное, но, дитя моё, есть много честных людей, с которыми всё-таки отношения неприятны и – опасны. Вот и тут так – пусть тебе этого будет достаточно. Я с моей стороны прошу, а если нужно, приказываю его избегать, не давать ему приблизиться. Ты не должна его знать. Если встретитесь снова, прошу вежливо отделаться от него и не давать провожать тебя.

Юлия совсем замолчала, бросилась в глубь кресла, явно грустная. Бреннер беспокойно смотрел на неё, но уже не вернулся к этому предмету. Сидели молча, когда колокольчик, резко дёрнутый у первых дверей, испугал панну Юлию так, что она крикнула.

Вскоре потом услышали оживлённый разговор и спор с кухаркой – какой-то незнакомый мужчина вошёл без церемонии в салон. Высокого роста, неприятного лица, он даже не задал себе работы снять военный плащ, как казалось, в прихожей, а шапку не спеша снял, только увидев женщину.

Панна Юлия, увидев его, тут же быстрым шагом вышла, Бреннер вскочил с канапе и, беспокойный, выбежал навстречу прибывшему. Оба одновременно, шепча что-то, вошли тут же в кабинет, слышен был оживлённый разговор, горячий, и не прошло четверти часа, когда незнакомец вместе с хозяином, который приготовился к выходу, быстро вышел из дома.

На пороге он едва имел время шепнуть кухарке:

– Погаси сама лампу в кабинете и запри.

На столике остался недопитый чай. Бреннера уже не было. Панна Юлия, хотя чрезвычайно спешно удалилась, почти не взглянув на прибывшего, испытала очень неприятное впечатление, заметив, с каким любопытством он уставил на неё глаза. Был это взгляд старого распутника, циничный, почти устрашающий. Одного блеска этих глаз хватило за оскорбление. Смелость, с какой вошёл он в салон, осанка, взгляд, всё в нём указывало какую-то особу высокого положения и имеющую власть над Бреннером. Было это почти беспримерным, чтобы кто-то подобный заглянул в каменичку на улице Святого Креста; поэтому можно себе представить, какое впечатление это произвело внизу, где стояла Ноинская и вся чернь. Мастерова провожала глазами высокого мужчину и клялась потом, что, должно быть, был «генералом».

Кто же знает? Могла не ошибиться. Неподалёку на площади стояла карета и точно генеральские кони.

* * *

Когда за Бреннером закрылись двери, а кухарка побежала дать знать панне Юлии о планах отца, Юлия тут же пошла в покой, в котором горела на бюро оставленная лампа.

Бреннер не имел времени ни спрятать бумаги (о чём, верно, забыл второпях), ни привести их в порядок. Издалека смотрела панна Юлия на разбросанные записки, точно вынутые из бумажника, и лист бумаги, половина которого была исписана. Сначала она не хотела даже взглянуть на них, но, беря лампу, глаза её почти невольно упали на заголовок уже исписанного листа бумаги, и остановилась как вкопанная.

Её лицо покрылось смертельной бледностью, глаза стали круглыми, дыхание в груди задержалось, взгляд не мог оторваться от бумаги. На ней был начатый рапорт тайного полицейского агента генералу Жандру… С неописуемым страхом Юлия, нехорошо даже понимая, что это было, обо всём догадалась, читая имена лиц, присутствующих на сходке в Литературном кафе. Среди иных стояло там имя пана Каликста Руцкого.

Юлия читала, стояла долго, начала вся дрожать, выпустила из рук лампу и упала, бессознательная, на пол.

Счастьем, звук падающей лампы услышала Агатка, убирающая со стола, и вбежала, а, увидев девушку словно не живую, на полу, разбитую и льющуюся на пол лампу, своим криков всполошила весь дом.

Вбежали Малуская и кухарка. Они не могли понять, что случилось. Плача, схватили бессознательную, которая постепенно пришла в себя, и отнесли её на кровать. Погасили лампу, очистили и заперли покой советника.

Но состояние Юлии, которая плакала и показывала практически какое-то безумие, так встревожило тётку, что послали к ближайшему доктору на Новый Свет. Был им знакомый пани Малуской, молодой ещё человек, который даже показывал большую заинтересованность панной Юлией.

Прежде чем пришёл доктор Божецкий, женщине помогали, успокаивали как умели, но о самом случае панна Юлия ничего сказать не могла. Она плакала и была как бы в отчаянии, чего тётка себе никаким образом объяснить не могла. После ожидания, которое показалось долгим, поспешно пришёл Божецкий. Тётка выбежала к нему в прихожую и в немногих словах рассказала ему непонятный случай. Молча молодой доктор вошёл в покой. Прибрав весёлое на вид лицо, он приблизился к больной, но та, казалось, его не узнаёт.

На первые вопросы она ничего не отвечала и только после долгих склоняющих просьб Божецкого она заикнулась, что сама не знает, что с ней стало – ослабла, потеряла сознание, упала.

Доктор, естественно, долго расспрашивал о симптомах, предшествующих этому кризису, оценивал, смотрел, думал, и, не в состоянии открыть ничего, кроме того, что это был какой-то женский нервный припадок, наказал отдых, средства, смягчающие сон, и т. п. В случае же, если бы тревожные симптомы вернулись, просил, чтобы ему дали знать.

Во время всего совещания почти не говоря ничего, с испуганными глазами, сидела бедная Юлия – слова от неё добиться было трудно. Малейший шелест только пугал её так, что самую строгую тишину должны были приказать в доме.

В одну минуту вся каменица уже знала о случившемся. Кухарка и Агатка должны были о нём рассказать, всё население собралось около них слушать. Обе рассказывали, каждая иначе.

В каменице это произвело ужасающее впечатление.

Версии кухарки и Агатки, хотя согласные друг с другом, в главных фактах очень разнились в подробностях.

Агатка, которая вошла первой, утверждала, что панна держала в руке бумаги и что-то должна была прочитать. Кухарка доказывала, что отец панны Юлии делал выговоры (очевидно, слушала за дверью) за то, что общается с панычем сверху, который её провожал. О том рассказывала и Агатка. Мастерова Ноинская и более важные особы догадались, что, пожалуй, дело было в том, что отец был против него, а девушка его любила. Предположения мастеровой, которая имела буйное воображение, шли даже так далеко, что кухарка возмутилась.

– Э! Что вы думаете, пани мстерова. Эта панна не такая, чтобы, с позволения, могла в романы вдаваться на лестнице. Её нужно знать!

Диспуты были долгие и оживлённые, а когда спускался задумчивый доктор, они за ним внимательно следили глазами, словно хотели что-то прочитать по его лицу. Кухарка заговорила:

– Прошу пана лекаря, что же наша панна… ведь мы её так любим.

– Можете быть спокойны, ничего. Что с ней может быть? Ослабла, упала, стукнулась головой, полежит какой-нибудь день и будет здорова как рыба.

Ноинская услышала это, но приняла с недоверием.

– Дай Бог, чтобы он так сам здоров был! – шепнула она.

Тётка ни на шаг не отходила от кровати, давали воду с каплями померанцевого цветка, laurocerasus, разные вещи, натирали, обкладывали. Однако состояние больной вовсе не изменилось. Одна минута на её молодом и свежем лице произвела такую страшную перемену, молниеносную, глаза так странно смотрели, безумно, что тётка ломала от отчаяния руки, а тут Бреннера, который так неожиданно был похищен из дома, неизвестно даже когда было ожидать.

Пришла ночь и в каменице внизу болтали кумушки, на верху уже только у пана Каликста и на первом этаже в покое панны Юлии горел свет. Тут никто, кроме Агатки, которая, сидя, уснула, не думал ложиться спать. Ждали, когда вернётся Бреннер. Панна Юлия получила горячку. Сколько бы раз, утомлённая постоянным плачем, она не закрывала веки, вскакивала с криком, ломала руки и повторяла постоянно: «А! Я несчастная!» Малуской уже приходили самые разнообразные мысли, хотела что-то выпытать у племянницы, вызвать признание, Юлия качала головой, не отвечала ничего, кроме того, что была очень несчастной.

Медленно проходили часы. Полночь, два часа, три, четвёртый, наконец, и день собирался, а Бреннер не возвращался.

Около пяти часов застучала дрожка и остановилась у ворот. Малуская выбежала к началу лестницы. Увидев её, Бреннер испугался.

– Несчастье, мой советник! Несчастье! А мы тут в доме одни бабы… не знаем, что делать. Юлка вдруг ослабла… после вашего ухода она вошла к вам в кабинет за лампой… и не знаю, что случилось. Мы нашли её в обмороке лежащей на полу.

Бреннер, который единственного ребёнка любил больше жизни, не отвечая ни слова, бросился на верх, прямо к кровати больной. Тут вид его вместо того чтобы принести успокоение, вызвал резкий кризис. Увидев его, Юлия закрыла глаза и снова потеряла сознание.

Бреннер стоял над ней как труп. Он также, казалось, утратил сознание. Малуская дёргала его за руку, он не понимал, что она ему говорила. Он побежал в кабинет, а день уже позволял там всё рассмотреть, – хлопнул за собой дверью. Кухарка слышала, как с порывистостью он закрывал бюро и бегал по комнате. Вскоре потом вернулся к дочке. Послали за Божецким. Состояние Юлии ухудшилось.

Бегание по дому, движение, беспокойство, крик не могли уйти от внимания живущего наверху. Утром за бельём на чердак бегала кухарка, когда Каликст отворил дверь, спрашивая, не случилось ли у них чего.

– А! Вы ничего не знаете? – начала живо женщина. – Это история… трагедия, прошу вас… судный день. Наша панна, как упала в обморок, так до сих пор не можем её в сознание привести. Что не делали, доктор был… А плачет и мечется, аж смотреть жалко. Все стоят как убитые. Пан плачет, тётка, мы все. Или судороги, или какая болезнь вдруг, но плачет и кричит постоянно, и то без повода, потому что ничего не стало… отца не было. Так схватило что-то…

Каликст не смел уже спрашивать больше, только об имени доктора.

– А это наш ординарий, – отвечала кухарка, – с Нового Света, Божецкий, что ходит за Детьми Иисуса.

Каликст знал Божецкого, и, поблагодарив кухарку, закрыл дверь, сразу желая одеться, чтобы пойти спросить его о Юлии.

Доктор, тем временем вызванный, пришёл, но, кроме тех же симптомов, что предшествовали, только усиленных, ничего нового не нашёл. Наказал те же средства, а прежде всего – отдых. Советник, неспокойный, ввёл его в кабинет.

– Будьте милостивы, пан, поведать мне открыто; сначала – не грозит ли опасность, потом – что могло быть причиной?

Божецкий пожал плечами.

– Опасности до сих пор не вижу, но так какой-то сильный кризис, нехороший для будущего. Что до причин, я бы от вас хотел узнать. Я всё сильней убеждаюсь, что этот кризис, атаку, вызвало моральное впечатление, какое-то чувство, случай – это не болезнь от крови, лимфы, от ненормальных функций организма, но удар из внешности, удар по нервам.

Он поглядел на Бреннера, лицо которого побелело и пожелтело, приняло почти трупный цвет. Старый советник дрожал.

– Ничего не знаю, – выцедил он сухо.

Упросив о новом посещении через несколько часов, Бреннер проводил доктора в сени. Тут, у лестницы наверх, его ждал Каликст.

– Тс!

Божецкий поднял голову.

– На минутку прошу вас ко мне, будьте милостивы.

Доктор, узнав старого приятеля молодости (не знал, что тут жил), приятно удивлённый, пошёл охотно к нему.

– Давно тут живёшь? – спросил он.

– Больше года.

– Тебе, наверное, интересно, что делается на первом этаже и что я тут делаю. А, может, тебя красивая панна интересует? И я, признаюсь, равнодушно на неё смотреть не могу.

Смеясь с равнодушием медика, Божецкий бросился на канапе, выгнутое и узкое.

– Очень ладная панна! Красивая, милая и – неглупая! – добавил доктор. – Но папа!

– Что же случилось? – спросил Каликст.

– Разве я знаю, упала в обморок в кабинете отца, стукнулась головой, но удар слабый, симптомов сотрясения мозга нет. Что-то в этом всём есть таинственное, какое-то впечатление, беспокойство, отчаяние, не знаю. Плачет и кажется безумной. Ничего не понимаю. Кто знает… Истерия, может, но на это не выглядит. Здоровая, свежая, и такая умная и холодная!

Ты знаешь отца? Что это за человек? – добавил Божецкий. – Какой-то советник… что же и кому советует? В комиссариате…

У Каликста на устах уже было слово, но задержал его.

– Не знаю о нём ничего, не знаю его, – ответил он, подумав, – совесть велит мне сказать тебе, что – правда или нет – люди его избегают.

Божецкий скривился и закусил губы.

– Я о том только вчера узнал, – кончил Каликст, – потому что дома считается купцом, спекулянтом.

– Одно не мешает другому, – отозвался Божецкий. – Дай мне трубку, если есть, и пойду, потому что у меня имеются и другие больные.

– Состояние панны опасное? – спросил Каликст.

– Разве я знаю, – вздохнул доктор. – С нервами, как с безумцами, никогда нельзя знать, что нас встретит, может быть, нет, и, может статься, что самое ужасное. Мы ещё до этого не дошли, чтобы их дороги наперёд обозначить. Согласно всякому вероятию, если причина уступит, молодость победит, здоровье вернётся. Но молодость также имеет в себе то, что сильней принимает впечатления. Ведь ты всё же не влюбился в панну? – смеясь, спросил Божецкий.

– Нет, – ответил Каликст, – хотя признаюсь тебе, что она – опасна.

Божецкий встал, зевая.

С костёла Св. Креста долетали голоса колоколов, город двигался, экипажи гремели, улицы заново начинали жить. По Новому Свету, уже куда-то откомандированная, шла в молчании конница, с другой стороны маршировала пехота, где-то вдалеке отзывался бубен.

Бреннер сидел у кровати дочери, Малуская пошла молиться, слуги были внизу.

Вдруг Юлия задвигалась, поднялась, огляделась вокруг и, видя перед собой отца, уставила в него глаза. Но не было это то прежнее её выражение, с каким смотрела на родителя. Казалось, поглядывает на него с тревогой, с недоумением, с упрёком. Бреннер, невольно смешанный, опустил глаза. Взгляд этот болезненно его прошил. Он наклонился к дочке, которая немного отодвинулась от него. Ещё раз обвела взглядом покой и тихо отозвалась дрожащим голосом:

– Отец мой, несчастный… я знаю – я всё знаю…

Тут она замолкла, потому что плачь прервал её речь и приглушил голос.

– Ребёнку не годиться ни осуждать родителя, ни делать ему упрёков, но, отец мой, отец, почему ты меня так воспитал, что должна содрогаться от того, что ты делаешь? А! Нужно было дать меня туда, где бы у меня всякое чувство отняли… и стыд и…

Она не докончила, её голова упала на колени, закрыла глаза руками и горько плакала.

Лицо Бреннера во время, когда её слушал, так менялось, пожалуй, как человека, которого ведут на казнь, который хочет показать мужество, а падает от тревоги и боли, поднимается и собой не владеет, мечется, бессильный, и только пробуждает сострадание. Попеременно бледный, синий, жёлтый красный, весь дрожал, пот выступил на его лбу. Несколько раз наклонялся к дочке и отступал. Ему не хватало голоса, в запёкшихся устах пересохло.

– Юлия, – сказал он, – Юлия, успокойся, прошу тебя. Не годится меня судить, ты сама сказала, не суди меня, не убивай… имей жалость к себе и ко мне.

Он не мог говорить больше.

Юлия подняла заплаканное лицо, но как бы силой воли успокоенное.

– Отец мой, – произнесла она, – я тут остаться не могу… тут каждый кусок хлеба меня задавил бы – я должна уйти отсюда… В монастырь, на службу, в свет, не знаю – хотя бы на погибель, но я тут остаться не могу…

Бреннер заломил руки.

– Дитя моё, – крикнул он, – ты, пожалуй, хочешь убить меня… Я для тебя работал, я для тебя продался… я себе в голову выстрелю… не переживу этого…

Говоря это, он положил голову на её кровать и сам начал плакать.

Услышав его рыдания, Юлия схватила за голову и начала целовать, точно уже простила его. Оба молчали. Бреннер поднялся с дикой энергией.

– Слушай, – сказал он, – даю тебе слово, как люблю тебя, на всё, что у человека свято, если я какое зло учинил, стократно его исправлю и отслужу. Погибну – но очищу себя. Не покидай меня, не губи, не убивай.

Тихим шёпотом, приблизившись к Юлии, Бреннер закончил с ней разговор. Дочка успокоилась, плакала ещё, но лежала на подушках, не показывая признаков волнения. Бреннер повторял над ней: «Погибну, но очищу себя».

Что-то припомнив в эти минуты, он побежал в кабинет, принёс бумаги, начал показывать их Юлии, шептать снова. Казалось, словно хотел доказать, что исполнял свои обязанности таким образом, что скорее помогал, чем вредил.

Поверила ли ему панна Юлия, действительно ли убедилась, что не так был виновен, как думала, – верно то, что снова тихим долгим шёпотом закончили разговор и Бреннер, попрощавшись с ней, один спешно вышел из дома.

Юлия только теперь, после выяснения, уснула, а тётя Малуская, войдя на цыпочках, нашла её уже объятую глубоким сном.

Во всём доме наказали молчание. Бреннер тем временем бежал боковыми улочками с бумагами за сюртуком во дворец Крассовских, в котором жил генерал Левицкий[11]. Несмотря на успокоение дочки и пережитую с ней тяжёлую минуту, старик едва мог идти, так ещё чувуствовал себя взволнованным, ослабленным. Не мог, видно, избавиться от опасности. С тыльной стороны, качаясь как пьяный, он попал в личную канцелярию генерала.

Там в эти минуты никого не было, кроме того славного пьяницы Харламповича, который обычно переписывал рапорты великому князю. Поскольку уже несколько дней Харлампович был постоянно пьяным так, что переписывать не мог, в этот день был привязан за обе ноги толстой верёвкой к столику. Верёвка же была так искусно завязана на какие-то узлы, что, если бы он её развязал, не сумел бы потом скрутить подобным образом.

Харлампович, бледный, перепитый, смердящий водкой, с икотой сидел над бумагой и со злостью, но с опытом скорее отличного рисовальщика, чем каллиграфа, с лежащего перед ним черновика копировал рапорт.

Он поднял голову, увидев Бреннера, и, ничего не говоря, показал ему только язык, опустил глаза – писал дальше.

Рядом был покой генерала, который как раз собирался в Бельведер. Даже для командиров и фаворитов великого князя поездка в Бельведер была делом великого значения. Даже генералу не прощал великий князь незастёгнутой пуговицы, пришитой на отворот, малейшей нерегулярности в костюме, самой незначительной эмансипации против формы. Каждый, едучи в Бельведер, хотя бы был Левицким, Жандром, Крутой, Аксамитовским и даже Блюмером, должен был хорошо обеспечить себя сам, прежде чем отваживался вставать в приёмной князя.

Когда Бреннер постучал, генерал закончил одеваться; на канапе сидел как раз Блюмер, долженствующий его сопровождать, тот самый послушный из прислужников, которого из-за его эффективности и точности звали «Кухенрейтаром великого князя». Как пистолеты Кухенрейтара, славящиеся меткостью, так Блюмер был известен безжалостным исполнением приказов.

– А, это ты! – сказал по-русски Левицкий. – Ну что?

Бреннер начал заикаться. Стоял у порога.

– Ясно вельможный генерал, – начал он дрожащим голосом, – у меня в доме несчастье, моя дочка смертельно заболела, прошу хоть на день увольнение.

– Что? Что? – крикнул Левицкий. – Что ты, сбесился что ли? Это не может быть! Лжёшь. Я вчера видел твою дочку, красавицу, здоровую, что с ней может быть?

– Получила ночью судороги, – воскликнул Бреннер.

Разгневанный Левицкий пожал плечами.

– Тогда пошли ей доктора, – воскликнул он, – девка здорова, красива… ей бы молодого кирасира откомандировать, сразу бы выздоровела.

Слыша эти циничные шутки, над которыми Блюмер начал смеяться, лицо Бреннера пожелтело.

– Ей-богу! – добавил Левицкий. – Вчера я первый раз её видел, но девушка – чудо! Откуда же ей болеть?

Бреннер молчал, Блюмер с любопытством к нему присматривался.

– Что мне там болезнь, – добросил Левицкий, – служба идёт прежде всего. Тебя никто не заменит. Я тебе буду искать других? Где? Когда? Времени нет, а для таких вещей нужна ловкость, как твоя, понимаешь? А затем – пошёл прочь и за работу.

Бреннер хотел что-то сказать.

– Э! Какая бестия упёртая! – крикнул Левицкий, топая ногой. – Пошёл вон, говорю, а нет… то…

И указал на дверь.

В те минуты, когда Бреннер уже выходил, в другую дверь постучали, и Левицкий, изменив голос, отличным акцентом, со сладостью и салонным обаянием сказал входившему:

– Charme de vous voir; Monsieur le Comte, a quoi suis – je redevable de Vhonneur de votre presence?[12]

Эта внезапная перемена тона из грубиянского на сладкий всегда относилась к характеристике высоко поставленных особ, которые были вынуждены десять раз в день жестощайше ругать и принимать салонные формы и культуру.

Прибывшим был, по-видимому, генерал граф Стась Потоцкий, позже несчастная и невинная жертва первой минуты горячки.

Бреннер вышел бледный и смешанный, стоял ещё у порога с опущенной головой, а Харлампович имел возможность повторно ему язык показать. Не видел его вовсе Бреннер, волочась медленно назад из канцелярии и выходя из дворца.

Отойдя от него на несколько шагов, он повторно остановился, точно задумался. Не было способа освободиться от обязанностей. Беспокойство звало его к постели больной дочки, неволя тянула туда, где должен был служить самым постыдным образом тем, кто оплачивал его осквернение. Суровость и грубость генерала Левицкого, которые, может, раньше и где-нибудь в другом месте были бы после него, не коснувшись его, стекали, падая на больную душу, добыли из неё гнев и желание мести.

Покраснело его лицо.

Он почувствовал почти ярость к тем, что его так унизили, им пренебрегли и не таились даже с презрением. Он со всей силой сжал в руке трость, которую держал, и быстрым шагом пошёл, поглядев на часы, к Бернардинцам.

Огляделся, однако, сначала вокруг, и с ловкостью издавна опытного в ужимках, начал прижиматься, кружа, скрываясь при стенах, пока, как ему казалось, незамеченный, не дошёл до монастыря. Снова посмотрел на часы, а, так как келья, к которой он намеревался идти, была ему точно известна, не спрашивая, прямо пошёл к ней и постучал в дверь.

Когда после ответа изнутри Бреннер вошёл, застал огромного сонного отца, который, сбросив капюшон, как раз после умывания лица вытирался полотенцем, стоя в центре комнаты. Увидев Бреннера, он словно глазам не верил.

– Ей-богу! Или Бреннер, или призрак! А ты тут что делаешь?!

Прибывший стоял грустно, не глядя в глаза.

– Брат, а скорее отец, – отозвался он, – потому что, хоть двоюродный для меня, но облачение тебя отцом называть велит. Я тут много лет живу.

– Тут? А только сейчас соблаговолил узнать о бедном бернардинце? Гм? Что же? Или не знал, что я здесь?

– Я знал, – отпарировал Бреннер, – но дай мне сесть, потому что падаю.

Отец Порфирий указал на стульчик. Присматривался к Бреннеру с таким любопытством, беспокойно, хмуро, что о прошлых дружеских отношениях между двоюродными братьями догадаться было трудно.

– Ну, раз уж ко мне пришёл, говори, – отозвался тучный хозяин, заканчивая вытираться и приводя в порядок место на своём твёрдом ложе. – Что тебя сюда привело?

– Беда! – произнёс Бреннер.

– Axa! Аха! – рассмеялся ксендз. – Пришла коза до воза! Прошу! Беда! Но это, помоги мне Господи Боже, что-то особенное, чтобы такой человек, как ты… с бедой встретился. Ну я – это совсем иное, но ты, пане Пётр, должен был всегда ходить такими дорогами, что скорей мог наткнуться на то, что у вас называется счастьем, чем на беду. Это уже что-то особенное, говори.

– Почти с исповедью к вам пришёл, – говорил Бреннер грустно.

– Слушай, если с исповедью, то пойдём в конфессионалий, я тебя тут так, оборви, полей, исповедовать не буду. А ежели тебе, дорогой, кажется, что по старому знакомству и крови тебе так легко отпущу грехи, – то жестоко ошибаешься.

– Мой дорогой отец, – отозвался Бреннер нетерпеливо, – на исповедь будет время, хочу твоего совета.

– Моего совета? – бесцеремонно прервал отец Порфирий. – Мне кажется, что и эта пуля попала в забор, а что я могу тебе иного посоветовать, кроме того, чтобы ты был честным человеком и добрым христианином? А сумеешь ли ты…

– Ну, не шути, – воскликнул Бреннер, – сейчас не время. Слушай, я не отрицаю, что был шельмой и есть даже, но у меня один ребёнок, которого люблю, моя подлость ребёнка убивает. Хочу стать честным…

В речи этого человека было что-то такое убеждающее, такое вдохновлённое правдой, что бернардинец, который слушал поначалу с насмешливой миной, стал более серьёзным и замолк. Молчание продолжалось минуту – Бреннер ждал, бернардинец раздумывал.

– Что же ты? Женился? Когда? Дочку имеешь или сына? – спросил он.

– Я был женат, жена скоро умерла, у меня дочка, ангел – люблю её больше жизни. Со вчерашнего дня заболела от отчаяния, узнав, кому и как я служу, – пусть лихо их возьмёт… ребёнок мне дороже всего. Брошу, выеду, убегу…

– Разве тебя твои дорогие русские отпустят так легко, – ответил ксендз. – Мой дорогой, грех тянет покаяние за собой; не думай, чтобы со злом так легко было расстаться, как кажется. Смола прилипает к человеку. И Твардовский, о котором есть легенда, что продал душу дьяволу, пожалел потом об этом; ни из когтей греха, ни из дьявольских и et cetera нелегко выбраться.

Бреннер схватился за голову.

– О, несчастная моя доля! – воскликнул он. – Если девушку потеряю, сам у себя жизнь отбиру. На что она мне? Для чего? Для неё жил…

Он стоял так, бернардинец слушал.

– Чем поможет плакать, – отозвался он, – или что я могу посоветовать? Я? Монах, сидящий в келье. У тебя в голове закружилось!

– Нет, – сказал Бреннер, – ты – это не может быть, ты должен знаться с патриотами, ты всегда был пылким, невозможно, чтобы ты с молодёжью отношений не имел.

Бернардинец, ходя по келье, начал петь:

«Привет, утренний рассвет!..»

И кивал головой. Встал потом перед Бреннером и, открыв табакерку, угостил его табаком.

– Считаешь меня за ужасного просточка, брат, – сказал он, – кормя такими анекдотами о раскаянии, исправлении, о дочке, чтобы мне мух из носа тянуть![13] Но у меня и в монастыре мух нет, тут ничего не вытянешь. Разве бернардинцы для того предназначены, чтобы в патриотизм играть! Наше дело – помыть голову грешнику, святую мессачку отправить, окрестить, ребёнка катахизису научить, но – и я тебе признаюсь, если войнушка, на коне с распятием перед полком… ей же! – хоть бы на русского!

Тут он ударил по устам.

– О! Простите, само вырвалось! Но, душа моя, тёмными дорогами, где человек только шишек себе набить может, мы не ходим… На это есть иные…

– Не веришь мне! – воскликнул Бреннер.

– Уж думай, как тебе нравится – но тут у нас ничего не достигнешь. Монастыря и совести можешь сделать ревизию – нет ничего запрещённого. Дай мне святой покой.

– Бог с тобой, пане брат, – вставая со стула, сказал Бреннер. – Я хотел тебе только одно сказать, – тут он понизил голос, – сегодня за Прагой в колонии пир для Каминского изо Львова… надзор за ним поверили мне – пусть будут спокойны, скажи им, пусть будут спокойны, я заткну уши.

Отец Порфирий долго смотрел, заложил руки назад, от стоп до головы мерил двоюродного брата, фыркнул, пожал плечами и, ничего не говоря, дал ему табаку во второй раз.

Смешанный этим приёмом, Бреннер бросился целовать его руку, пожал её, а когда поднял голову, отец Порфирий увидел, что его глаза были полны слёз. В эти минуты физиономия бернардинца изменилась и он сказал тихо:

– Оставь в покое слёзы, потому что не баба… пойдём-ка со мной.

И они вместе вошли в келью.

* * *

Не без причины кружок литераторов и послов, желающих почтить прибывшего в Варшаву Каминского, автора «Краковской свадьбы», коий умел думать и писать, когда другие думать не смели, а писать не умели, – выбрали отдельный домик за Прагой, в колонии Винена. Хозяевам того пира, который должен был сплочить конгрессовиков, литвинов, галициан и украинцев, казалось, что здесь будут свободней, чем в городе и публичном помещении, где даже служащих в ресторации было нужно остерегаться, потому что и те шли завербованные в фаланги Юргашки и Макрота. Подобрали верных слуг, в домик не имел и не мог иметь доступ никто из незнакомых, поэтому слов так уж можно было не остерегаться. Впрочем, собрание вовсе политической окраски не имело, было это просто побратание духом и минута невинного разговора, в котором бдительное око ничего бы подозрительного не открыло – а однако… однако сам факт той симпатии к разделённым границами братьям, само признание единства, одна взаимная любовь в глазах великого князя была преступной. Всё в то время было преступным и подозрительным: весёлость, остроумие, летящая смелей мысль, немногим более открытое сердце, тоска, грусть, задумчивость, желание учиться… всё. Всё скрывало в себе, согласно принятой теории, какой-то грозный зародыш для будущего. Весёлость выдавала надежды, а каждая надежда была вещью запрещённой; остроумие могло укусить, мысль могла достать слишком далеко, сердце могло слишком далеко увести, тоска велела догадываться о жалости по прошлому, задумчивость могла обозначать поиск средств для его восстановления, наука делала сильным. Одним словом, не было ни состояния духа, ни умысла, который бы себе не могли объяснить с плохой стороны те, что вечно чего-то боялись, как говорил позднее Жевуский.

Поэтому предпочитали скрыться с глаз подозреваемых, чтобы весёлость и остроумие могли вылиться смелей.

С другой стороны Любовицкий и Юргашко равно о прибытии Каминского, как о намерении принять его в Варшаве, уже имели известие. Помешать этому не было хорошего повода, хотя некоторые особы, позванные на обед, на всё общество бросали тень.

Левицкий, который тоже знал об обеде, откомандировал Бреннера. На этот раз был это для пирующих счастливый выбор, потому что Бреннер ради любви к дочке готов был служить совсем другим интересам.

Несколько дней назад он, быть может, выискивал бы какую-то вину, чего-то подозрительного, теперь думал только о том, как защитить тех людей и начать меняться. Что делалось в душе этого человека – описать трудно.

Там, где в сердце осталась хотя бы маленькая искорка любви, всегда через неё ещё есть и прийти может спасение. Та любовь к ребёнку вела к исправлению. Боялся потерять ту, что его одна держала на свете.

Не в состояния отказаться от ассистирования обеда, Бреннер подумал, что, быть может, лучше будет, если он там окажется, нежели кто иной, более опасный, вместо него. Способ внедрения был ему заранее подан. Камердинер референдария Хлудовского рекомендовал его в столовую. Бреннер при буфете и серебре должен был подслушивать разговор. Кто бы его видел несколькими часами назад в его обычном облике и смотрел теперь в колонии, не мог бы его, наверное, узнать. К большим и главным качествам каждого такого агента, каким был Бреннер, надлежало умело преобразовываться по несколько раз в день. Дома не мог совершить этой метаморфозы, но в Краковском отеле, где имел комнатку на втором этаже, иногда по два и три раза перевоплощался. Тогдашний хозяин, сам состоящий в той же службе, обеспечивал ему незаметный вход и выход. В этот день Бреннер имел чёрные усы, огромные, приклеивание которых было почти невидимо, держался так, что казался более высоким, лицо было румяным, глаза его смотрели иначе, словом, был это кто-то совсем новый, потому что даже движения и фигура приобрели иной характер. Был младше и ловчее.

Общество, которое собралось в колонии, было очень многочисленным. Среди него и уже известные люди, среди них Лелевел, которого молодёжь считала будущим руководителем революции, – многих из тех, что позже выросли в вождей духа и певцов народа можно было увидеть.

Кто бы будущего поэта «Духа в степи» и «Наисвятейшей семьи» угадал в молодом, полном жизни, начинающем её только, мечтающем ещё и всей грудью дышащем Украинце, который был одной любовью и песней, одним вздохом к идеалам; в черноволосом Стефане, взгляд которого был таким проникновенным, автора «Вечеров пилигрима», а в бледном, сварливом, остроумном, смелом Михале – автора «Литературы и критики». Были они там все и много других, полных надежды. В хорошем настроении и серьёзно начался пир, сначала рассчитывая слова и оглядываясь немного на полуофициальные фигуры и на такие немного долгоязычные, как редактор «Почтового дилижанса», который также сюда втиснулся, – но с жарким и после рюмок все начали забываться! Говорили обо всём, ни одно двузначное словцо проскользнуло, ни один злобный анекдот обежал вокруг.

Особенная вещь! Под натиском того деспотизма, что почти не давал вздохнуть, под небом, на вид таком хмуром, какой-то надеждой, какой-то верой, какой-то почти уверенностью в лучшее завтра всё дышало. Никто бы, может, не умел объяснить, на чём основывал надежды, – плыли по воздуху Дыхание какой-то весны залетало.

Быть может, свежая ещё весть о революции во Франции так разогрела Польшу. Мы знаем из истории тот дивный феномен нашей симпатии к стране, которая столько раз разочаровывала нашу любовь и платила ей холодной насмешкой или презрением, и однако от той привязанности ничто вылечить нас не могло. Даже жестокость Наполеона и попытка в Сан Доминго, даже 1812 год, мы верили в любовь потому, что её сами имели. Было это ослепление…

В 1830 году было оно в сто раз более усиленным, чем когда-либо, революция с трёхцветным знаменем вывешивала также сами принципы, которые были записаны на нашем. С добродушием детей мы верили в братство, в пропаганду идеи и влияние революционной Франции, через холодную и неприготовленную Германию могущую достать аж до нас.

Быть может, что тогдашние наши надежды росли из тех, но те, что помнят ту эпоху, вспоминают, какие были сердца, как отворялись души, какой гигантской верой тянулись мы в будущее. Тот августовский вечер в маленькой усадебке весь дрожал этими чувствами.

Многочисленное войско Николая, фантастический и хищный деспотизм великого князя казались ничем. Великие принципы, написанные на хоругви человечности, казалось нам, должны были, как те трубы, что разрушили Иерихон, в руину рассыпать твердыню деспоизма. На лицах смеялось молодое будущее.

А! Нужно было заглянуть в те груди и сердца… что там за идеалы царили: идеалы политические, общественные, человеческие, христианские… свободы, равенства, мира, братства. Всё то, что сегодня приводит на уста остывшим, практичным государственным мужам смех, – было нашей верой, убеждением, Евангелием, будущим. Холодный скептик не смел бы даже отозваться с недоверием.

Мы были уверены, что простой, широкой дорогой идём к ясному, великому будущему, которое должно было быть делом наших рук. Препятствия должны были раздавить железные груди. Кто бы тогда мог заглянуть в будущее – трупом бы упал на месте.

Таким заразительным было влияние тех запалов и той неизмеримой веры, что люди, подхваченные ими, обращались как бы чудом. Среди этого шума стоящий на кухне Бреннер ловил слова, а так как был уже в том расположении к покаянию и искал побуждения к нему, в итоге почувствовал себя захваченным, обезумевшим, и сердце его забилось к этим людям, хотя, может, ещё не понимал их хорошо.

Когда Витвицкий начал импровизировать, Бреннера и голос, и выражение, и тепло поэзии, как бы испарением охватило, эффект которого почувствовал на себе. У него на глазах заискрились слёзы. Этот молодой свет обнял его своим очарованием, выдался ему светом, солнцем рядом с той темнотой и мраком, среди которых до сих пор обращался. Простой человек понял разницу двух крайних миров, из которых один был опутан эгоизмом, другой – усилен любовью без меры.

Застолье продолжалось до поздней ночи, хотя некоторые, более достойные, удалились перед его окончанием. Двушевского звал «Почтовый дилижанс», Хлудовского – «Польский курьер», Гжимала – «Торговая газета», других – разные обязанности. Наконец и маленькая кучка, которая ещё прохаживалась по саду, пустилась назад в Варшаву, а Бреннер, сдав как можно быстрей серебро, поспешил домой к дочери и – увы – к рапорту, который был обязан подать.

Юлия, немного успокоенная, в этот день встала; Божецкий нашёл её около полуночи в значительно лучшем состоянии, о чём также узнал пан Каликст, поджидая его на лестнице. Доктор, естественно, приписал улучшение своим лекарствам, а болезнь какому-то нервному раздражению, с которым в молодости не трудно. Подозревал панну Юлию в какой-то несчастной любви, хотя объяснить себе не умел, как она могла быть несчастной, когда красивая панна одним взглядом приобрела бы, кого хотела.

Всё более неспокойная к вечеру, дочка ожидала отца. Она знала от него, куда он хотел направиться и что должен был пробовать освободиться. Когда около полудня он не вернулся, она поняла, что власть не приняла отговорок и вынудила его к послушанию. Поэтому она ждала у окна его возвращения, с каждым грохотом выбегала, и Божецкий, который зашёл вечером, нашёл её снова немного в худшем состоянии.

Как лекарь, он приписал это влиянию вечера, всегда усиливающего симптомы болезни, не было в этом ничего угрожающего. Наказал покой.

Будто бы всегда случайно, в третий раз Каликст снова встретил выходящего с первого этажа приятеля – эта случайность казалась доктору больше чем подозрительной.

– Слушай-ка, – шепнул он на ухо Руцкому, – это напрасно, ты в эту панну влюблён…

Каликст возмутился.

– Но что же ты думаешь, что я новичок или студент. По твоему голосу, когда ты о ней спрашивал, я мог об этом догадаться.

Божецкий рассмеялся и хотел уходить, а потом, вернувшись к Руцкому, добавил:

– Отец – особенный человек, так привязанный к ребёнку, а целый день до этой поры сегодня его дома нет. Уж если бы, не знаю, какие имел обязанности, освободили бы его от них на требование по такому важному поводу. Не понимаю… Не пойму.

Юлия после ухода доктора, несмотря на все усилия воли, не в состоянии дождаться отца, спокойствия из себя выроботать не сумела – пришли слёзы и лихорадка усилилась.

Только ночью, когда состояние её значительно ухудшилось, прибежал Бреннер. В нескольких словах объяснился перед ней. В доказательство обещал ей показать, что напишет. Юлия, хоть всё ещё плача, успокоилась. Она поняла, что отец должен был быть там, чтобы его места не занял кто-нибудь другой. Этот вид утешения, однако, не удовлетворил дочку, которая хотела вырвать его из когтей, что его держали. Заклинала о том, падала на колени, прося, чтобы старался. Бреннер вздыхал, обещал, но знал лучше, чем она, как трудно, как почти невозможно было уйти, раз продав душу. Те, что прислуживались такими людьми, не могли стерпеть, чтобы с тайнами, которые бы забрали с собой, отошли в сторону.

Бреннер, однако же, самым торжественным образом обещал, что будет к этому стремиться. Сцена, которая произошла несколькими днями ранее в кабинете советника, как мы видим, имела огромное влияние на будущее. Юлия в течении какого-то времени была осуждена на сидение дома. Подружек, которые могли бы её навещать, она имела мало, музыку запретил доктор, как слишком волнующую нервы, – поэтому осуждена была на одни книжки.

Она сидела довольно грустной одним вечером перед чаем, когда неожиданно услышала голос отца перед дверью, вышла навстречу ему, и неслыханно удивилась, видя его входящего в покой с паном Каликстом.

Бреннер, послушный для ребёнка до избытка, не зная, чем её уже развлечь, встретив соседа на лестнице, без большого раздумья пригласил его к себе. Каликст немного колебался, с запалом, однако, принял приглашение, хоть знал, кем был Бреннер.

Юлия уже так сильно его занимала, что обо всём, что его окужало, хотел забыть. Оба зарумянились, увидев друг друга, чего в сумраке никто заметить не мог. Каликст вошёл, доведываясь о здоровье и признаваясь, что спрашивал о ней доктора.

Тётя, ожидающая в салоне, услышав сначала голос, увидев потом это явление, ведомое Бреннером, – о чудо! – чуть не крикнула от радости и удивления. Что случилось – не могла понять. Конец концом, пан Каликст был в салоне, был введён, знакомство с ним в некоторой степени получило официальное признание. Пани Малуская потихоньку благодарила Бога, а так как иначе не умела, проговаривала, как была привыкшей в великих случаях, Здравицу.

Остались втроём, потому что Бреннер под предлогом неотложного занятия, попросив прощения у гостя, пошёл в свой кабинет, а оттого, что часом позже ему выпало снова дело, для которого должен был выйти из дома, случилось, что Руцкий почти весь вечер провёл в одном только обществе не мешающей тети. Разговор был чрезвычайно оживлённый, прервала его только музыка, которую, хотя доктор запретил, панна Юлия сама себе позволила, потому что была по ней – как говорила – изголодавшейся. Малуская поздней продолжала на столике пасьянс, молодая пара долго ходила, беседуя, свободно. Каликст побежал на верх за книжками, принёс их, и только около десяти расстался с Юлией.

Только воротившись в своё жилище, он мог немного подумать над тем, что произошло, как произошло, что учинил и к чему это могло привести. В первые минуты он так был взволнован, схвачен за сердце, не пан себе, что на любезный призыв Бреннера побежал без малейшего раздумья.

Вся эта сцена, разговор с Юлией – всё, что взаимно друг другу поведали, совершалось под властью и влиянием непонятного горячего чувства.

Теперь, упав на своё канапе, в темноте, опёртый на локоть, Руцкий задумался над тем, что сделал. Он был неспокойный тем больше, чем сильней чувствовал, что этот вечер произвёл на него решающее влияние. Вначале он был влюблённый и мечтательный, теперь чувствовал себя очарованным, захваченным, прибитым.

Выйти из этого заколдованного круга он не мог, а этот круг опоясывал его, связывал с людьми, с семьёй, с которой сближаться не должен был. Бреннер был московским агентом, Юлия его дочкой.

Он ломал руки. Но сколько бы раз он не вспоминал Юлию, её слова, речь, её взгляд, то, что от неё слышал, суждения её о вещах и людях, не мог допустить ничего иного, чем то, что была неосведомлена, чем жил отец и кому служил.

Как раз этим вечером Юлия, под душевным натиском постоянно имея в уме, что отца могут заподозрить, обвинить, специально разговор с Каликстом направляла на то, что делалось в стране, на притеснения великого князя, на французскую революцию и надежды, какие она пробуждала. Её речь была так грустна, что сначала Каликст онемел, слыша её – но в голосе, в словах было столько убеждения, запала, что ему в конце концов сопротивляться не мог.

Вытянула его на слово, на признание убеждений.

«Дочка шпиона! – повторял он. – И я смел ей это говорить». Сам теперь не мог себе надивиться – почти жалел, но если бы ему пришлось в другой раз вернуться к тому же положению, чувствовал, что не был бы другим.

Мысли кружились у него по голове так, что, в итоге, боясь какого-то безумия, зажёг свет, умылся холодной водой, открыл окно, чтобы вдохнуть свежий волздух.

– Если это не ангел, а кокетка! Тогда лучше не жить и людей не знать! – воскликнул он. – Ежели женщина может быть так фальшива, тогда – правды нет на свете.

Бился он так с собой – не в состоянии прийти к покою.

В конце концов он знал только, что её страстно любил, и что то, что вчера было едва чувством и тоской, стало безумием.

Всё, что молодые люди намного раньше повторяют за другими, нежели сами испытают – дух братства – непобедимая симпатия – притяжение, что двое людей через огонь и воду рвутся друг к другу и хватаются, Каликст чувствовал правдивым.

Он не был в согласии с разумом, с долгом, с совестью – а любви той сопротивляться не мог. Его охватили отчаяние и ужас.

Этот вечер, так трагично кончающийся наверху, на первом этаже также всех взолновал. Пани Малуская была такой счастливой, какой уже давно себя не чувствовала. Юлия, не смея смотреть в будущее, знала только, что пережила одно из самых счастливых мгновений молодости. Этот человек так её понимал! Всё в нём было, как бы созданным для неё – одно слово, одна мысль, малейшее движение не приводили дисгармоничной ноты в этот их дуэт, который пели две души, настроенные где-то на небесах друг к другу.

С капелькой лихорадки, но счастливая и мечтательная, Юлия легла, чувствуя себя почти здоровой. Только отец, отец стоял в её уме – но его надеялась умолить, обратить, упросить. Имела весь план готовым. Выехали бы в Австрию или Пруссию, Руцкий и там бы их нашёл. Была уверена, что он её не оставит.

Что ей давало эту уверенность? Она не знала сама. Сердце ей это говорило, которое понимает по-своему.

Внизу каменицы, где тут же всё знали, что произошло наверху, мастерова Ноинская была уведомлена кухаркой о случае неизмерной важности.

– А! Уже что-то светится! Светится! Ей-Богу, – говорила запыхавшаяся женщина, прибежав к жене сапожника. – Что я скажу дорогой мастеровой! Что я скажу!

Она хлопала себя по лицу, крутя головой во все стороны.

– Что же случилось? Что?

– Только не говорите этого ни Арамовичевой, потому что она долгоязычная, ни Матусовой. Разнесут, разбалтуют, а потом на меня, что это всё выходит через меня.

– Но что бы я могла рассказать? Что мне говорить?

– Вот видите, дорогая мастерова, всё масло наверх вышло. Наш старик, видно, сопротивлялся этому кавалеру, а наша панна в него влюбилась. Встречались постоянно в Саду. Слышала. Советник что-то пронюхал или подсмотрел и начал шуметь. Панна смертельно заболела. Что там болтать? Лампа… или там слабость. Разве слабости без причины нападают? Панна от той любви разболелась, что её едва доктор спас, а такое лекарство давали, что аптекарь говорил – яды.

– Иисус, Мария! – прервала жена сапожника.

– А что же? Какой теперь конец? Панна настояла на своём! Какой бы не изысканный был пан, отец сам должен был нам сегодня кавалера привести… Если бы вы потом нашу панну видели; скажу это пани мастеровой – лицо её сразу изменилось. И здоровёхонька! Потом начали ходить друг с другом по покою, а она ему играть, а он слушать, а потом шептаться друг с другом, но, уж слепой бы заметил, что это.

– Женятся, – сказала Мастерова.

– Оно и верно, Малуская ходит, чуть не скачет, глаза её смеются. Панна пела, раздеваясь, а тот, как пошёл к себе наверх… как пьяный, скажу мастеровой.

– Вот, как обычно, молодость! А! Разве человек своей не помнит? Моя благодетельница. Бывало, как обо мне мой старался, ей-Богу, когда меня первый раз поцеловал в руку, это мне пошло по всем костям.

Кухарка, несомненно, имеющая тоже этого рода воспоминания, с которыми исповедоваться не хотела, вздохнула и утёрла нос. Это последнее действо всегда представлялось обязательным при большом умилении.

Как Агатка ту же историю своим способом, в немного изменённой версии, рассказала потихоничку Матусовой, мы не чувствуем обязанности повторять, хотя девушка имела определённые и меткие взгляды, и полностью от продиктованных более холодным опытом и знанием света кухарки – отличные…

На следующий день, когда пан Каликст шёл в бюро, с удвоенным любопытством присматривались к нему по дороге. Агатка встретила его на лестнице и, не спрошенная, поздоровавшись, рассказала, как панинка спала, и что в этот день была более весёлой и здоровой.

Именно Бреннера, когда он рад был освободиться и отойти немного, вынуждали к чрезвычайной деятельности.

Революция в Париже, которая, очевидно, отбилась на умах в Польше, всю эту полицейскую фалангу призвала на ноги. Такие люди, как Шанявский, больше были ею, может, встревожены, чем великий князь. Шанявский прямо предрекал восстание и хотел бежать, будучи уверенным, что целым бы не ушёл. Преследование духа раздражало больше, чем княжеские телесные наказания. Шанявский видел уже в снах баррикады в Варшаве и свою усадьбу заранее жертвовал на демонтирование, разрушение и материал для засек…

Новосильцев видел также черно. Тому даже деспотизм Константина не казался достаточным. Конституция, согласно его мнению, была причиной всего плохого, польское войско – ошибкой и опасным заблуждением. Преждевременно Новосильцев был за полную денационализацию, безусловную, и за разрушение всех тех препятствий, которые, как говорил, император Александр, слишком добродушный, сам себе поставил, связываясь с конституцией.

Опасный дух либерализма веял ему от «Путешествия в Темногрод»[14], которое было трудом министра. Нужно было как можно скорей всё душить, давить – иных людей поставить во главе. Потоцких и Чарторыйских сдвинуть, а Новосильцевых, Грабовских и им подобных на их место поставить. Прежде всего нужно было ликвидировать конституцию и преобразовать войско… в армии. Но тут пан сенатор встретился с сопротивлением князя Константина. Польское войско было его делом. Он был им горд. Мучил его до смерти в Варшаве, но гордился в Петербурге. Пока жил брат императора, войско для него должно было существовать.

Поэтому в ту минуту, когда Новосильцев и Шанявский видели революцию у дверей, когда открыли несколько каких-то маленьких нитей заговоров, и в Бельведере царило оживление и чрезвычайная бдительность. Рапорты приходили по несколько раз в день, а рапортовали обо всём, что говорилось в городе, выслеживали каждого прибывшего. Приказали умножить число шпионов, а что говорить об увольнении старых! О том и речи быть не могло. Бреннер, известный хитростью, был сейчас более потребен, чем когда-либо.

Высылали его туда, где другие бы не справились, с той уверенностью, что не вернётся пустым.

Положение недавно обращённого человека становилось каждую минуту более страшным, каждое мгновение более неприятным. Разбуженная совесть закрывала ему уста, а такие Левицкие, Жандры и Круты грозили и ругались, если им ничего не приносил. Нужно было выкручиваться с чрезвычайной ловкостью, так, чтобы и ничего не сказать, и не дать догадаться, что что-то утаил.

* * *

Одной из характернейших фигур того времени, которому ещё остатков оригинальной прошлой эпохи хватало, был почтенный тот седой президент Общества Друзей Наук, некогда друг и соратник Костюшки, знаменитый посол Четырёхлетнего Сейма, мацеёвицкий пленник, автор «Возвращения посла» и «Исторических песен», Юлиан Урсин Немцевич[15]. Всеобще уважаемый старец был, несмотря на возраст и доброту характера, одним из самых злобных остроумцев своего времени. Не прощал никому, а так как живо чувствовал и возраст в нём притупил немного быстроту суждения о людях и делах людских, так как имел склонность видеть немного черно, его остроумие часто достигало и невинных, калечило безоружных.

Была это великая серьёзность, его слово распространялось далеко; поэтому, кто как умел, успокаивал старичка, чтобы не кусался. Побуждением для Немцевича никогда не была никакая личная обида, – горячий патриот, человек благородный, он возмущался на малейшую подлость, на унижение, на низость, на каждое деяние, носящее на себе пятно фальши и предательства.

Этот старец, который позже должен был умереть в изгнании, горячо работая для бедной Польши, в преддверии событий, так хорошо, как другие седовласые патриоты, не имел ни малейшего предчувствия революции. И он, и князь Чарторыйский, и Хлопицкий были в душе её противниками – с лагерем демократов они не имели не малейших отношений, содрогались от одного призрака революции.

Молодёжь должна была захватить их с собой и принудить к действию. С не меньшим ужасом, однако, и Немцевич, и другие глядели на то, что делалось в Бельведере; они понимали, что преследование вместо того чтобы взрыв предотвратить, может его ускорить. Но взрыв все себе представили как временный, с многими жертвами и немедленно подавленный.

В том кружке, в котором обращался старый Юлиан Урсин, около Виланова, Потоцких и Чарторыйских, тихонько рассказывали друг другу историйки о великом князе, о генералах его, о Грабовском, о Шанявском и других ненавистных личностях. Немцевич из своего Урсинова привёз в Варшаву остроумие и угощал им на ухо своих близких, а на завтра крылатое словцо, колющее как стрела, разбегалось по всей Варшаве.

Даже в Бельведере иногда знали о нём, но старика зацеплять и не хотели, и не смели.

Неисчерпаемый в рассказах и анекдотах, Немцевич был милейшим в обществе, но уже тогда часто повторялся, а очень пылкие суждения и, сказать по правде, большое легковерие, с каким хватал любые слухи, делали его самому себе опасным. Часто также осудив кого-нибудь слишком поспешно, он должен был возвращаться потом к иному убеждению. Но, так как легко забывал о том, что у него недавно выскользнуло, не много его интересовала перемена. Отец пана Каликста, старый наполеоновский солдат, был давно знаком с Немцевичем. Он рекомендовал ему обоих своих сыновей и им также приказал, чтобы иногда напоминали ему о себе.

Руцкий так давно не имел возможности быть у Урсина, что, имея несколько свободных от работы в бюро дней, решил туда направиться.

Было это в послеобеденный час, старичок, рано воротившись из города, съев скромный, но старательно приготовленный обед дома, сидел в холодке с несколькими знакомыми и приятелями, когда пан Каликст пришёл напомнить ему о себе.

Немцевич молодёжь особенно по-дружески чествовал, сверху, по-отцовски. Сначала ему было нужно немного подумать, прежде чем узнал Руцкого, но, припомнив сразу отца и его, впал в хорошее настроение и начал остроумничать.

Анекдотики и острые словечки сыпались одни за другими – все сердечно смеялись, но, так как в них не щадили русских, оглядывались немного за собой. Немцевич был неисчерпаем, когда начал рассказывать, поскольку умел и собирать слухи, и отлично их подавать, а при данной возможности никого не обошёл, не прицепив заплатку. Из Урсинова в Бельведер не так легко доходило эхо, тут, в этой тишине, можно было смелей говорить, чем где-нибудь ещё, и однако и тут привычка к осторожности вынуждали порой и голос снижать, и оглядываться.

В этот день очередь дошла до времён Зайончка и Соколова, которого старичок рисовал живыми красками, повторяя, как, назначенный урядником в Казначейскую палату, входя, приветствовал своих чиновников:

– Как поживаете, злодеи?

– Приветствуем нашего начальника! – отвечали ему хором.

Пришла потом очередь на лекцию конституции в Бельведере, которую Ванька великого князя был призван дать императору Александру, на историйку о медведе полковника Лунина и тому подобные обегающие в то время Варшаву анекдотики.

Каликст слушал, забавлялся, а когда наконец решил, что время было бы уйти, хотел попрощаться с Немцевичем, когда тот шепнул, чтобы остался. Вскоре гости попрощались с хозяином, который проводил их за своё огорождение, и, вернувшись к Каликсту, руки ему фамильярно положил на плечи.

– Слушай-ка, – сказал он, – ведь у тебя брат в Школе Подхорунджих?

– Так точно, пане президент.

– Ну, ты видишься с ним, имеешь связи с молодёжью? – сказал Немцевич.

Каликст кивком головы подтвердил это также.

– Слушай, что я доверительно тебе скажу, – снизив голос, отозвался старичок. – Ты знаешь, какое хищное создание сидит в Бельведере, как со времени сеймового суда шпионаж ещё возрос, как тут глаза и уши настораживают на молодёжь, а вы… вы устраиваете заговоры.

Молчащий Каликст зарумянился.

– Я не считал бы этого вам за грех, – добавил Урсин, – если бы это на что-то годилось, но это ни к чему не приведёт. Войска много, москали бдительные и сильные, хоть бы как coup de main на мгновение посчастливилось, будет нам стоить самой лучшей крови, дражайшей молодёжи, а ни к чему не пригодится. Воспитывайте польский дух в себе, оживляйте его, но не дайте себя, разгорячённых, втянуть на какой-нибудь безумный шаг.

– Но я ни о чём подобном не знаю, – произнёс Каликст, – и… не думаю…

– Говори что хочешь, – ответил Немцевич. – Люди знают, что что-то делается и войске и среди гражданских. Шепчут о том по салонам. Каждый заранее мучается над тем, что жертвы потянет за собой, а ни к чему не пригодится. Это напрасно! Не время. Европейская политика нас вызволит, нужно терпение. Мы надеемся на Англию и Францию и не испортим себе дела преждевременной провокацией.

Каликст слушал это напоминание.

– Скажи это брату, – добавил старичок, – и предостереги кого сможешь.

– Мне кажется, – проговорил Каликст, – что вы, пан президент, слишком черно видите молодёжь, а скорее думаете, что она слишком безрассудная и разгорячённая.

– Но потому что разгорячённая. Также её видит Стась Потоцкий, который ближе к ней приглядывается, – сказал Немцевич. – Впрочем, мой дорогой, я выполняю долг, давая вам предосторожность; вы считайте, как ей воспользоваться.

Старичок замолчал.

Было уже немного поздно, Каликст после нескольких слов ещё выбрался из Урсинова назад. То, что он тут услышал, вынудило его немедленно увидиться с братом – поспешил, поэтому, вернуться в Варшаву, но, прибыв туда, не мог уже иметь надежды увидиться ни с кем, час был слишком поздний. Предостережение, поэтому, должен был отложить до завтра, и направился прямо к дому.

Издалека уже он поглядывал на окна первого этажа и вздыхал, потому что отношения с панной Юлией каждый день становились всё ближе и счастливее. На устах его уже блуждали неоднозначные полуслова, которые, как весенние ласточки, предшествуют взаимным признаниям. Он посмотрел на часы – час для посещения Бреннеров таким неподходящим не был. Не было ещё девяти. Речь была только о том, был ли Бреннер дома или нет. Если бы он вернулся, пан Каликст не имел бы смелости навестить соседей. Ежели его не было, хоть припозднился немного, он знал, что ему бы это простили.

Угадать не умел, вздыхал о том, чтобы ему судьба навязала кого-то такого, у которого мог бы спросить… как бы нехотя.

Перед воротами каменицы стояло всё её молодое население, выбравшееся на улицу, в самых разнообразных одеждах. Ёзек с одним ранцем на спине, в рубашке и коротких штанишках, с головой, как копна сена, курящий из короткой трубочки, двое мальчиков Ноинской, один в длинной рубашке, подпоясанной лентой, другой в обширных башмачках и особенной одежде. Мальчик Арамовича был в одежде для прогулок. Пила была в работе и ребёнок. Молодёжь играла, старшие, уже курящие табак, посмеивались над ней немного. Чуть в стороне Ноинская разговаривала с кухаркой первого этажа. Увидев подходящего пана Каликста, ударили друг друга локтями.

Ему выпало пройти тут около мастеровой и её приятельницы, и хотя ему хотелось спросить о Бреннере, не смел. Поэтому он только вежливо поздоровался. Его проводили глазами.

Немного выше на лестнице стояла, счастьем, Агатка, состоящая в более близких отношениях с Матусовой, с которой Ёзек, её сын, несмотря на незрелость девушки, начинал первые ухаживания. Агатка, хотя предпочла бы мужчину постарше и с усами, заметив, что этот уже курил трубку, пил водку и в любой день мог обрасти щетиной, которую для этого намерения старательно сбривал, и, не имея при том никакой другой оказии начать сердечную карьеру, потому что мальчик Арамовича был неотёсанным, – рада была и Ёзеку. Хотела даже сойти вниз, будто бы случайно, для подшучивания над ним, но там стояла препятствием кухарка. Поэтому она ожидала на лестнице более удачного стечения обстаятельств, – когда подошёл Каликст.

Проходя, он поздоровался и с ней.

– Хозяева дома? – спросил он тихо.

– Хозяйка и панинка есть, – шепнула, немного его провожая, Агатка, – но пана советника нет.

– Уже у них поздно? – добавил осмелевший Каликст.

– Где там! – воскликнула Агатка. – Панна ещё чай не допила. Самовар ещё стоит.

– Хотите, я доложу?

Каликст немного заколебался, но тихо сказал:

– А, прошу, панинка…

Агатке очень это льстило, когда её называли панинкой – поэтому она побежала, немного слишком шумно. Панна Юлия сидела за фортепиано и, не играя ничего, блуждала так бездумно по клавишам. Она вся содрогнулась, когда вбежала Агатка.

Малуская с перевязанной головой была в другом покое.

– Панинка, пан Каликст спрашивает, не слишком ли поздно, чтобы иметь возможность принести своё почтение?

Юлия немного смешалась, поглядела на стоящую в дверях тётку.

Та, хоть её голова болела, готова была здоровой притвориться, лишь бы молодёжи услужить, – и поспешно отозвалась:

– Ну проси, проси. Слишком поздно – вот ещё!

Юлия смолчала, а Агатка стремглав бросилась в прихожую и пан Каликст вошёл. Тётя, первая любезно с ним поздоровавшись, как бы вдруг выздоровевшая, затем занялась чаем, Юлия была немного смущённой. Продолжалось это, однако, одно мгновение ока – они поглядели друг на друга и улыбка велела обо всём забыть.

Малуская, которая к тому, как она его называла, роману от души и сердца была благосклонна и рада была молодёжь сблизить друг с другом, несмотря на добродушие и простоту, поступила чрезвычайно ловко; сразу после того как разлила чай, пожаловавшись на голову, вышла. Для приличия, однако, снова перевязав голову платком, она стала прохаживаться по соседнему покою таким образом, что иногда показывалась в дверях. У молодых была полнейшая свобода для разговора и, однако, нежное око опекунши над ними издалека бдило и каждую минуту она сама могла появися, если бы в прихожей послышался Бреннер.

Мы уже вспоминали, в каких отношениях была молодёжь. В обоих пробудилась живая любовь, горячая, знающая, что победить не может, оба были убеждены, что чувство это должно быть взаимным, у обоих на устах было великое слово, решительное, и произнести его ещё не смели. Каликст уже понял Юлию.

Была ли она виноватой, что родилась дочкой того падшего так низко человека? Образование дало ей убеждения вполне иные, а те должны были быть искренними, быть подделанными так не могли. Каликст, одним словом, верил в неё, потому что её любил, а влюблен был так безумно, горячо, как в двадцать лет честное сердце влюблённым быть может.

В этот вечер всё складывалось дивно, даже до разговора. Сидели рядом. Тётка ходила вдалеке. Юлия была задумчивая, мечтающая. Играла в этот день много, а музыка оставляла после себя какую-то лёгкую горячку. Нервы её ещё дрожали, вибрировали, а звуки, женясь на родственных идеях, вызывали дивные мечы. Она забыла немного о настоящем, какой-то чарующий сон недавно ей снился перед глазами.

Осталась после него грусть и тоска.

– Ты только возвращаешься, – спросила она, – можно узнать, издалека?

– От старого приятеля моего отца… из Урсинова.

– От приятеля Костюшки также, – добавила Юлия. – Ведь так?

– Так точно, пани.

– Даже никогда не могла увидеть его вблизи, а так всегда желала, – говорила Юлия, – возвращаясь оттуда, ты бы должен быть весёлым и счастливым, а я вижу тучку на лице.

– На моём?

– Да, не отпирайся.

– Быть может, – сказал Каликст, – но вы, что упрекаете меня, не имеете права делать мне этого упрёка. Я действительно не принёс с собой большого расположения к веселью, но – не нашёл его также у вас.

– У меня?

– Вы его дня также грустны.

– Не грустная – замечтавшаяся.

– Чем?

– Может, музыкой… Музыка опьяняет как вино…

– Следовательно, должно бы развесилить, как оно…

– Всё же говорят, что есть люди, что, выпив, плачут.

– Быть может, – сказал Каликст, – такие никогда бы пить не должны.

– А я, поэтому, никогда не играю! – смеясь, отвечала Юлия.

– О, по крайней мере, когда я могу слышать, не зарекайтесь, пани, – живо воскликнул Каликст.

Они с грустью поглядели друг другу в глаза.

– Музыка, пани, имеет для меня такое очарование, – говорил он далее, – что, как вы сегодня могли убедиться, не могу противостоять. Услышав звук вашего фортепиано, я дерзко ломился в дверь, хотя час был неподходящим, может.

– Я часов, правда… не считаю, – отозвалась Юлия, – но знаю, что вам так рада сегодня, как всегда.

– А! Пани! Принять ли это за комплимет или за правду? Я был бы счастлив…

– Как хотите! – шепнула Юлия.

– Как хочу? – начал Каликст. – А! Пани! Мои желания достигают далеко, высоко, дерзко…

Снова их взгляды встретились и Юлия должна была опустить глаза. Каликст осторожно, несмело коснулся белой свисающей руки, которая ему не сопротивлялась, поднял её к устам и горячо поцеловал.

Тётя шпионила за дверями и с радостью подняла руки к небу.

– Могу ли я целиком исповедать свою душу? – говорил потихоньку Каликст. – Не будете гневаться на меня?

Ничего не отвечала Юлия – поглядела на него, долго задержала взгляд, сердце Каликста забилось и голова закружилась.

– Я вас люблю, панна Юлия! Я люблю вас всей силой сердца и души, страстно, безумно… Я не пан себе, я ваш невольник…

Юлия побледнела как мрамор, на её лице видно было ужасную борьбу; прежде чем ответила, глаза её наполнились слезами.

– Пане Каликст, – сказала она наконец с запалом и каким-то воодушевлённым героизмом, – пане Каликст, вы любили меня с первой встречи, я вас люблю с того времени, как мы взглянули друг другу в глаза…

Каликст хотел пасть ей в ноги, она задержала его приглушённым криком.

– Ради Бога, выслушай меня, прошу, умоляю. Подожди… Я в положении, в каком, может, никогда не находилась женщина. Гнушаюсь ложью, от обмана содрогаюсь… хочу, чобы ты знал, кого любишь. Может, узнав о том, оттолкнёшь меня и убежишь… Но предпочитаю быть несчастной, чем обманывать тебя… Знаешь, пан, мои фамильные отношения? Знаешь его? Знаешь отца моего?..

Говоря это, голос её задрожал и почти затих, она была близка к обмороку.

Каликст весь покраснел.

– Я всё знаю! – сказал он решительным и смелым голосом.

– И зная всё, ты мог любить меня? Смел? – воскликнула она, вскакивая с кресла в воодушевлении, забыв обо всём на свете.

У Каликста замерло на устах слово.

– Да…

Слёзы потекли из глаз Юлии, она снова упала на кресло, молча подала ему обе руки.

– Я твоя навеки, – сказала она сдавленным голосом. – Твоей буду или ничьей.

Каликст стоял перед ней на коленях, целуя её вытянутые руки, но затем вскочил, потому что тётка, которой казалось, что была тут нужна как свидетель, вошла в покой.

Юлия этим вовсе не смешалась.

– Тётя, – сказала она, поворачивая к ней голову, – он меня любит, я его люблю. Благослови…

Было что-то такое дивно смелое в этих словах Юлии, что тётка смешалась, сама не зная, что ответить. Пробормотала несколько слов, приступила к ним, расплакалась от великого счастья – и вышла в другой покой, оставляя их наедине. Они оба нуждались в длительной паузе, дабы остыть, Каликст целовал ей руки, Юлия вся дрожала.

– Дай мне говорить, не хочу уже иметь тайн от тебя, – начала она, – так, ты знал, кем был мой отец, но не знаешь, кем есть! Мои мольбы, просьбы смягчили его, обратили… Он рад бы избавиться от этого ярма, которое его теперь сжигает и угнетает… увы, как каждые кандалы, оно закрепляется на века. Кто знает, можно ли от него избавиться живым… Но отец мне поклялся, что вместо того чтобы вредить, охранять будет, что таким образом предостерегая, заслоняя, может искупить вину, если нагрешил. С того дня, когда я упала без сознания, узнав несчастную правду, мой отец стал новым человеком… Я, я, пане Каликст, если бы могла и умела вам пригодиться когда-нибудь на что-нибудь, – жизнь отдать готова!

Каликст был в восхищении. Теперь он чувствовал, был уверен в её невиновности, видел такую, какую себе представлял, и сверх всяких слов был счастлив! Чем его волновал её отец? Мог быть самим сатаной – тем не менее дочка была чудом, ангелом! А тот ангел его любил так, что не колебался открыть ему всё сердце.

Разговор теперь тёк горячим потоком. Ничего его не сдерживало, никакой страх, никакая форма. Было это как бы извержение лавы из вулкана, которая текла, уничтожая все преграды. Представим себе, что такое сближение двух сердец было первым в жизни обоих; что его сопровождало всё, что укрепляет чувство и поднимает его почти за границы людской природы. Часом назад ещё наполовину чужие друг другу, встревоженные, неуверенные, теперь сидели рука в руке, словно их небесная клятва соединила. Тётя Малуская, стоя в дверях, молилась и плакала. Счастьем, Бреннер, которого гнал и генерал Левицкий, и Юргашко, равно деятельные руководители, не мог в этот день вернуться пораньше; разговор, поэтому, который протянулся почти до полуночи, хотя обоим казалось, что едва был начат, не был прерван, пока не пробила половина двенадцатого. Испуганная Малуская пришла объявить о том, а так как предчувствовала нежное прощание, которому могла стать помехой, скоро ушла, так что Каликст, начиная от рук, окончил поцелуями на лбу, и убежал.

Вся эта сцена, настоящий сон наяву, теперь, когда после неё все остыли, выдалась им только чем была. Брошенной костью, что решала жизнь и судьбу. Всё это сталось порывисто, дивно, в восторге – но Юлия не жалела о своём поступке, была спокойной и счастливой. Тётя теперь показывалась неизмерно испуганной и искала спасения в молитве.

То, что случилось наверху, отразилось сразу внизу. Описывая каменицу, мы говорили, что в ней ни одни двери дома плотно не закрывались. Кухарка сквозь щели была свидетелем этой сцены. Слова не долетали до её ушей, но легко о них было догадаться. С уставленными глазами, бьющимся сердцем, иногда хватаясь за голову при виде близости двух молодых людей, кухарка, не дождавшись конца, не могла удержать в себе украденной тайны. Она стремглав побежала вниз, в ворота, где была уверена, что застанет Шевцову Ноинскую или на разговоре с Матусовой, или в споре с Арамовичевой, или на конференции с паном Дыгасом.

Она не ошиблась, Ноинская действительно хотела уже отойти от ворот и сеней, которые представляли обычный салон жителей каменицы, возвращаясь в свои пенаты, когда увидела сбегающую сверху служанку, едва набпросившую на голову и плечи старый платок. Ноинская поспешила ей навстречу.

– Пани мастерова благодетельница, ради Христовых ран, не выдавайте меня! Но что у нас произошло сегодня!

– Что же? Что же? Даю слово – не выдам… смилуйся… упаси Боже, что-нибудь плохое?

– Разве я знаю! – начала болтать кухарка. – Но послушайте-ка, пани мастерова! Как Агатка его туда ввела, так самовар остыл, а та глупая, как корова, неуклюжая, сама даже не поставит, прибегает ко мне. Я попрощалась с пани мастеровой и наверху сразу самовар закипел. Ну – это и конец, хочу зайти, смотрю, Агатки нет уже. Сбежала вниз, а я её знаю… или к Матусовой, или с тем негодяем Ёжком в углу романы крутит, из чего я ей от этого предрекаю когда-нибудь несчастье, потому что это негодяй из-под тёмной звезды. Я должна была остаться наверху, вдруг позовут или ещё что. Что было делать… Есть щель… с тыла, в двери, что хоть бы через неё не хотел смотреть, око лезет. Тогда смотрю… Ничего, сели так напротив друг друга, как подобало, а Малуская будто бы от головной боли – вроде это была правда – сразу оставила их одних. Но она так всегда. Но ничего… сидели так, разговаривая как обычно. Тот смеётся, та глаза опускает, тот молчит, та шутит. Смотрю, аж он за руку её берёт, несёт к устам и целует… Целует! Что тут говорить, целует – чуть не съел – а она ничего. Это уже был знак. Меня любопытство взяло, пошла к двери. Когда начали потом разговор… аж слышу такие голоса, что мне страшно сделалось. Мне казалось, что ссорились. Когда она начала плакать, он опустился на колени, она подала ему обе руки. Эхе! Это уж как со всеми. Объявился. Тётка входит и только руки вверх поднимает – а потом сразу назад в другую комнату, дабы им не мешать. Что потом за termedie[16] были, я вам скажу, чисто театр! Как начнёт то за руки хватать, то отступать, то приближаться, а та плачет, тот, как свёкла закраснелся, то бледнеет… тут смех и радость и затем их как бы на пытки взяли. Та себе глаза закрывает, тот волосы разбрасывает, и по-прежнему лапают за руки друг друга, словно их страх брал, чтобы одно не убежало от другого. Я вам скажу, что, глядя на них, мне аж горячо сделалось. Только потом сели спокойней и давай тихо шептаться, и так близко, что почти головами ударялись. Гляжу, Малуская в дверях стоит, они ведут себя так, как бы её там не было. Заинтригованные, обезумевшие. Вот, что есть, вот что, – добавила кухарка. – Что же вы на это скажете, мастерова?

– А что же? Молодые люди, – сказала, вздыхая, Ноинская, – или женяться, на это их хватит, или… что я могу знать…

– Упаси Боже думать плохое! – сказала кухарка. – Панна очень степенная, раз любит, значит, любит. Что правда, то правда, что такая любовь редко, потому что тут у панов – взвешенная и измеренная, а они забылись как, с позволения, на деревне простой батрак и девка… Теперь только непонятно, что советнику расскажут.

– А я думаю, что он уже даст дочке свободу, потому что она его за нос водит, как сама хочет. Что задумает, то с ним делает.

Мастерова покрутила головой.

– Мне только любопытно, – добавила она, – что семья этого паныча скажет, потому что это чудаки, шляхта и военные люди, им там о дочке урядника и не болтать.

– Э, моя сударыня, – рассмеялась кухарка, – он сундук не откроет, а на стол положит, что имеет, будут иначе петь… Потому что неимущие.

Мастерова задумалась.

– Поженятся, как же им быть, – сказала она, – потому что как бы им не позволили, ну и….

– А! Упаси Иисус Христос, готовы лишить себя жизни… – отозвалась кухарка.

Более скептичная Ноинская шепнула:

– Или-или. Доброй ночи, сударыня.

– Доброй ночи.

* * *

Назавтра после того вечера с утра вышел пан Каликст в бюро. Ноинская, стоя в воротах, с фиглярной улыбкой поздоровалась с ним, глядя смело в глаза. Ей было интересно увидеть счастливого, он показался, как говорила позже: «как ни в чём не бывало!» Считала его великим ловкачом.

Ибо она заметила, что, вышедши из каменицы на улицу, поднял голову вверх, улыбнулся, снял шляпу и с кем-то поздоровался. «Уж ни с кем-то, – подумала она, – а только с ней, которая там уже его высматривала».

Бреннер, вернувшись поздно ночью, очень рано снова вышел из дома.

Каликст, хотя столовался на Новом Свете, обычно после обеда заходил домой, отдыхал немного и только оттуда возращался в бюро. Этого дня, однако не видели его дома. К вечеру, вероятно, готовилась его встретить Ноинская, но – что как-то выдалось всем весьма странным после вчерашнего – допоздна его не дождались кумушки. У мастеровой было подозрение, что за ним, пожалуй, не уследила, что уже, должно быть, на верху. Для выхода из неприятной неопределенности она шепнула мальчику, Фрицку, чтобы подкрался под дверь наверху и поглядел, в замке ли ключ. Для Фрицка это была игра. Он стремглав поднялся и как буря потом сбежал сверху, неся матери заверение, что в дырке ключа нет и что, в неё заглянув, увидел только пустую квартиру.

Кумушки сильно кивали головами. Кухарка говорила, что панна весь день ходила задумчивая и грустная; выглядывала в окна, садилась играть – не могла, ждала с чаем, а тётя посылала Агатку на верх посмотреть, нет ли пана Каликста…

Пана Каликста не было.

Любопытство Ноинской и кухарки было до наивысшей степени заострено.

«Что это? Что это может быть? – шептали они. – Потому что… а ну…»

Девять часов. Кумушки сидели на страже в воротах; что если увидят возвращающегося, кухарка дала бы знать наверху. Не пришёл он, однако. Уже упал полный сумрак и на ухо друг другу подавали самые особенные комментарии, делая разнобразные замечания, когда двое мужчин, за которыми сразу проследовал третий, в плащах, с какими-то официальными минами, появились в воротах, оглядели сидящих там, о чём-то пошептались, и один из них, будто у себя дома, никого ни о чём не спрашивая, шибким шагом прошёл внутрь к Дыгасу.

Ноинская, хоть вроде бы не присматривалась, видела, как он вошёл в избу сторожа, провёл там несколько минут и вышел с ним вместе. Дыгас alias[17] пан Ласанты, который по отношению к чужим всегда принимал физиономию человека независимого, потому что в каменице, сказать правду, он управлял и пановал, и поэтому должны были его уважать, Дыгас, выходя с этой незнакомой фигурой, принял такую покорную мину, что почти казался устрашённым. Шёл с опущенной головой, как на казнь. Оба не говорили друг другу ни слова. В сенях также царило молчание. Арамович, который вышел с трубкой во рту из своей комнаты, поглядел только на стоящих в воротах и, взяв трубку в горсть, спрятал в карман. Только теперь Ноинская догадалась, что прибывшие господа будто бы принадлежали к полиции. Панический страх охватил всех. Арамович, как быстро выскользнул, так ещё быстрей назад в свою квартиру спрятался. Мальчики, инстинктом чувствуя какую-то угрозу, скрылись по углам. Мастерова с кухаркой из любопытства честно удержали позицию, но позже признавались, что и по ним мурашки бегали.

Как только подошёл с Дыгасом тот третий к двум, ожидающим в воротах, пропустив сторожа вперёд, в молчании начали подниматься по лестнице. Кухарка, не смея идти за ними, продвинулась только на такой наблюдательный пост, чтобы могла видеть, идут ли на первый этаж или наверх. Миновали сначала первый и пошли дальше.

Глухая тишина господствовала в каменице, снизу было только слышно, как Дыгас своим ключом открывал квартиру пана Каликста.

Слыша это, кухарка сбежала к мастеровой, сжала ей сильно руку, подняла кверху голову, а сама поспешила на кухню. Не подобало ей выступать ни с каким слухом, но, вздыхая и показывая, начала прохаживаться по кухонке, а так как там был покой пани Малуской, выпроводила её из него.

Тётя вышла к ней посмотреть, что делается; из выражения лица служанки она поняла, что что-то случилось, о чём бы имела охоту поведать, если бы её спросили. Стояла перед ней. Кухарка покивала головой и пальцем указала наверх.

– Что? – спросила Малуская.

Та наклонилась к её уху.

– Полиция – трое…

– Где?

– У пана Каликста наверху…

– А он?

– Нет его.

– А как же вошли?

– Велели Дыгасу открыть.

Малуская заломила руки. Живая и любопытная служанка тут же, исполнив, что ей хотелось, выбежала для дальнейшего наблюдения.

Остановилась тут сразу внизу под лестницей, ведущей на верх, но в эти минуты пришло ей на ум, что бельё у неё висело на чердаке подле горки, поэтому схватила карзину, дабы иметь предлог, и, хотя бельё было ещё мокрое, тихонько взабралась на верх. Думала, что у двери найдёт Дыгаса, но тот, видно, был внутри. По дороге она немного задержалась перед дверью, прислушиваясь.

Никаких, однако, голосов внутри слышно не было, только отчётливо был слышен стук словно отворяемых шкафов и шелест доставаемых бумаг. Долго оставаться на этом месте было опасно, припомнила кухарка, что рядом на чердаке была тёмненькая стена, отделяющая его от помещения под чердаком, а в стене сверху щель, перед которой однажды застала Агатку, стоящую на перевёрнутом ушате и подсматривающую за неприличными делами пана Каликста, потому что это была девушка любопытная, «как живое серебро», согласну выражению кухарки, которая ей предрекала, что ничего хорошо не вырастет.

Тем временем она сама решила использовать средства, за которые хорошо дала в шею Агатке, и втиснулась в помещение рядом с чердаком, где, найдя старое ушато, с бьющимся сердцем приложила глаза к щели. Несмотря на то, что не было ещё очень темно, свечи стояли на столике зажжёнными; видны были разбросанные по столикам и канапе книги, бумаги, вещи. Те два молчащих господина крутились по жилищу Третий стоял с Дыгасом у дверей. Дыгас, понурый, с опущенной головой, стоял, как виновник, у порога, несомненно, думая, как эта какая-то несчастная история навредит хорошей репутации всей каменицы.

Два господина, хозяйничающие не у себя, были чрезмерно деятельны, вспарывали стулья, раздирали канапе, пробовали полы, заглядывали за печь, в печь, осматривали балки потолка, трогали внизу столики, словом, казалось, чего-то искали, чего найти не могли. Один из них даже вспарывал одежду, думая, что в ней наткнётся на что-нибудь зашитое. Кучка бумаг и немного книжек уже были отложены в сторону. С неизмерным мастерством и ловкостью прибывшие гости систематично досматривали инвентарь всего жилища. Закрытые ящики открыли отмычками, третий из которых, стоящий у двери, был наготове, что привлекло к нему косой взгляд Дыгаса – счастьем, никем не замеченный. Сосчитали немного найденных денег, начали связывать письма и бумаги, а ещё один деловито обходил самые маленькие закутки со свечой. Заглянули в печь, где были потрёпанные бумаги и записки, и те из неё вытащили, словом, почти не было мышиной норы, в которую бы не заглянул кто-нибудь из господ.

Потом зажгли сигары и между собой начали о чём-то живо говорить, собирать corpora delicti[18] но кухарка не могла расслышать ни слова.

Поручили потом Дыгасу, чтобы о том, что случилось, сохранял молчание под самой суровым наказанием.

– Прошу ясно панов, – отозвался сторож печально, – что мне там говорить, а не утаится, что паны тут были и искали. Внизу стояли люди, тут языков достаточно.

– Пусть держат их за зубами, – воскликнул один, с бакенбардами полумесяцем, – потому что… будет плохо. – И погрозил на носу.

Дыгас уже смолчал.

– Сказать им, чтобы не разболтали, а нет, то их проводят туда, откуда нескоро вернуться, понимаешь…

Не из чего было с ним разговаривать и объяснять, Дыгас вытер рот и замолк.

Только когда начали собирать книжки и бумаги, Дыгас видел, как один положил в карман деньги, другой, взяв на стене часы, спрятал, поглядели и рассмеялись между собой, словно говорили друг другу: «Когда его освободят, если до этого дойдёт, деньги и часы не будут уже в его голове».

Связали бумаги в скатерти, снятой со столика, на два толстых узла, пачку один взял под плащ и стали уходить. Одну свечу погасили, другую дали Дыгасу.

Уже собирались выходить, когда кухарка, предупреждая их выход, тихо выкралась из чердака, забыв карзинку для белья, вбежала в кухню и упала на стульчик, сильно дыша, едва живая.

На треск дверей прибежала Малуская – хотела узнать, что произошло, но кухарка от страха и волнения не скоро восстановила речь. Посыпались потом слова, прерываемые хватанием за голову и грудь, Малуская только могла понять, что у пана Каликста в его отсутствие была ревизия. С этого нужно было догадываться, что или юноша ушёл и скрылся, чувствуя себя виноватым, или его уже арестовали.

Бедная тётка хотя вовсе не была в то посвящена, что делал Бреннер и чем занимался, заломила руки, не зная сама, объявлять ли о том Юлии, или нет. Предчувствовала, какое ужасное впечатление произведёт на неё эта новость, хоть и не догадывалась о всех её последствиях и продолжении.

Юлия уже и так целый день ходила, всё больше к вечеру будучи разгорячённой и беспокойной. Приход и уход тётки, какое-то перешёптывания с кухаркой пробудили в ней подозрения. Что тут было предпринять?

Малуская была ещё на кухне, когда отсюда отчётливо услышали стук закрываемой двери – потом прошла ещё минута (как оказалось позже, её опечатывали) и на лестнице послышались шаги. Четверо нежданных гостей сходило вниз. В каменице, где уже разошлась весть о полиции, было тихо, как мак сеял. Ёзек, который имел не вполне чистую совесть, спрятался наверху, над магазином Арамовича, и притих. Одна Ноинская, немного осмелев и не в состоянии сопротивляться врождённому любопытству, стояла в воротах, детей заперев в комнате. Фрицек и остальное её потомство награждало себя, сидя в окне с приплюснутыми о стекло носами.

Полиция торжественно прошла ворота, предшествуемая Дыгасом. Молчание продолжалось ещё, может, пока она не ушла на добрую стаю, а тут все двери одновременно с треском открылись и как буря высыпались дети и старшие в ворота. Арамович со всем двором, ноинчики, сам хромой даже, первый челядник, Матусова, Агатка. С чердака выбрался сорванец Ёзек.

Все, как ошалелые, напали на Дыгаса, который стоял неподвижный, как скала. Ноинская хотела первая его спросить, когда, прерывая её едва начатую речь, пан Ласанты зазвенел ключами.

– Есть приказание, – сказал он, – чтобы об этом никакой болтовни не было, а кто болтать будет, пойдёт туда! – драматичным движением он указал на город и, не вдаваясь ни в какие дальнейшие выслушивания дела, полный достоинства и важности, отступил в своё жилище.

Всё это шумное население каменички онемело – поглядывали друг на друга; Ноинская, которая была патриоткой, пожала плечами таким революционным образом, что Арамович испугался, впихнул жену назад в дом, подмигнул челяди и тут же удалился.

Ноинская осталась в воротах, сильно взволнованная. Традиции достойного Килинского были в мастерской пана мастера до сих пор живы. Тут, если не конспирировали, по крайней мере все до последнего холопа показывали русским фигу, а, закрываясь рукой, языки.

Сдержанность Ноинской имела и ту цель, что ожидала всё-таки, что кухарка зайдёт к ней, а та с первого этажа могла иметь более подробные новости, чем они снизу, о том, что делалось на верху. Спрашивать Дыгаса, хотя бы с помощью побуждающих средств, какими могла быть рюмочка водки, было напрасным. Дыгас, как верховный владыка каменицы, чувствовал себя почти урядником и не мог выдавать тайн должности. После долгого и напрасного ожидания Ноинская, ковыляя, проскользнула к Дыгасу, пробовала его исповедать, но он прикрикнул:

– Что? Что? Ещё бы… не знаю ничего… отцепитесь от меня. Не видел, не знаю.

Этим словам его научило общение с русскими.

Ноинская, выходя, только хлопнула дверью, аж стёкла закачались. Тем временем подошла ночь.

Кухарка вниз ещё сойти не могла, только Агатка, которая ни о чём не знала, прилетела с новостью, что на двери пана Каликста был кусочек ткани и две печати.

Дыгас закрыл ворота, в каменице была тишина, Бреннера в течении всего дня никто не видел, но его с закрытием ворот не ждали, потому что у него был свой ключ от дверки.

Кто бы видел Ноинского вечером, погружённого в мысли и грустного, должен был бы признать его нетипичным потомком Килинского. Достойный сапожник не говорил ничего, но вздыхал, как мех, и ругался потихоньку. Жена ещё не могла лечь спать, язык свербил, а когда начинала что-то говорить, муж ей тут же наказывал молчание.

У Арамовичей было ещё хуже, потому что там пускать пары мастер запрещал. Был трус каких мало.

Дыгас, внутренности души которого никто не изучал, замкнутый в себе, сжимал кулак, но незаметно что-то бурчал, так, что никто не слышал.

Матусова, вернувшись из лавки, сперва имела, как обычно, дело «с тем бестией», как его называла, Ёзком, который шлялся весь Божий день, от которого пахло водкой, и который вдобавок Агатку преследовал. Но та вроде бы этому преследованию сама себя подставляла… Несчастная мать, может, угостила бы сына по-своему по спине, потому что кулак имела сильный – но Ёзек учинил стратегическую диверсию и сразу ей рассказал, что произошло в каменице. Матусова также принадлежала к патриоткам, поэтому с интересом и возмущением выслушала повести и разочаровалась в полиции, а мудрый Ёзек спас спину. Вышла Матусова, не удовольствуясь тем, что слышала от сына, к Дыгасу, тот говорить с ней не хотел, а Ноинская рукой начала трясти и наказывать молчание.

– Дорогая моя, – шепнула она, – упаси Боже говорить, они нас тут всех готовы забрать в ратушу и в старый зухтхауз. Пусть их там…

– А пусть их… шеи скрутят… псы…

Словарь крепких слов Матусова, как торговка, имела обильный, красочный и выразительный; высыпала, что могла, и снова вернулась в дом, где Ёзек уже курил трубку, качаясь на старом стуле.

Ноинская, сколько бы раз слишком долго не просиживала в воротах, у неё всегда потом болели зубы; этой ночью, несмотря на приём капель пани Малуской, она спать не могла. Она слышала, как хорошо в полночь открылась калитка, она легко догадалась, что возвращался Бреннер, потом шаги на лестнице дошли до её любопытных ушей, открывание дверей, и наверху что-то произошло, чего не могла хорошо понять.

Поскольку в старой каменичке сквозь потолки всё было слышно, Ноинская отчётливо разобрала наверху бегание, потом ей казалось, что слышала возвышенные голоса, крик, плач и стук, и снова открывание, закрывание, какое-то чрезвычайное беспокойство.

Это продолжалось почти до утра.

С нетерпением ожидала мастерова, чтобы наступил день и с верху сошла кухарка за булками к пекарю, потому что не могло быть, чтобы хотя бы на одну минуточку не зашла к ней и не объяснила, что там наверху ночью делалось. А что делалось что-то чрезвычайное, на это мастерова поклялась бы.

Немного подкрепившись сном, Ноинская заранее слезла с кровати, подслушивая, не отворяются ли наверху двери. Как-то около семи она действительно узнала шаги кухарки, которая обычно ходила живо, но теперь тащилась в стоптанных тревичках нога за ногой, точно её целый мир и все слухи света стали неинтересными. Ноинская отворила дверь в воротах вовремя, встретились глаза в глаза.

Кухарка была грустная как ночь, закрытая огромным платком, шла мрачная, не показывая даже ни малейшей охоты к беседе.

– А что там у вас? – спросила Ноинская. – Что ночью так страшно ходили и болтали?

Кухарка покивала головой.

– Что? Моя пани мастерова, я уж не могу, не знаю, что говорить. Панна лежит, словно труп, больная, отец не ложился спать, ходит как безумный, Малуская стоит на коленях перед Богородицей, зажгла свет, рыдает и молится. Всё из-за того несчастья, что встретило пана Каликста.

– Но что же его встретило? Разве не знаете? Уж не преступление совершил?

– Прошу вас, кто может знать в наше время, что делается. Достаточно, что Безносый приказал его взять. А кого они возьмут, тому нескоро день увидеть. Я слушала за дверью, как отец разговаривал с панной – это не понять. Всё клялся Богом и святыми угодниками, что он невиновен – а панна Юлия на пол падала, а он её поднимал. Страх брал смотреть, потому что хотела из окна броситься, пока отец не схватил её и не встал перед ней на колени, и начал молить и просить, что он будет это стараться исправить… Разве я знаю, дорогая мастерова, человек как в роге. Жизнь замерла – ничего неизвестно, а только слышно, как стонут и плачут…

Они ещё между собой разговаривали, когда услышали на лестнице энергичную походку, они сразу замолчали, потому что тут же сошёл Бреннер, шапка натянута на глаза, как с креста снятый, ничего не видя, не глядя, добежал до ворот и исчез. Женщины посмотрели за ним, покивали головами – и кухарка пошла за булками, а Ноинская, разбирая, что слышала, вернулась в лоно семьи, потому что Фрицек уже колотил сестричку и ужасное рыдание слышалось у сапожника, а она была в страхе, как бы отец, пан Ноинский, не отмерил на сыне ремнём правосудие, поскольку имел ту плохую привычку, что Фриска немилосердно хлестал. Мать беднягу защищала, потому что был мальчиком больших надежд. Езек не давался, а ловкости имел больше чем роста.

Оставшаяся часть дня внизу каменицы прошла довольно нормально. Полиция уже не показывалась. Почти все ходили на верх смотреть печати на двери. Только Арамович не хотел таким любопытством компромитировать себя в отношении к правительству и даже челядника не пустил.

– Что ты туда нос будешь совать? Зачем? Что увидишь? Печати? Ну, что тогда? Потом готовы следствие вести, если их кто нарушит, в тюрьму посадят на хлеб и воду Посмотрите на него! Любопытство – первая ступень к аду.

Ноинская могла себе позволить взглянуть, потому что у неё было на чердаке висящее бельё, хоть подходящее ей место было на дворе, – кухарка довела её до самых дверей.

Обе печати были с орлами. С одной только немного лак сполз. Они плотно закрывали отверстие для ключа, но сквозь щели был виден беспорядок в квартире – и следы прихода «нечистой силы». Судьба несчастного Каликста пробуждала общее сострадание, Агатка аж плакала над ним.

С этого дня доктор Божецкий начал приходить снова – панна Юлия лежала в кровате – и развивалась горячка.

Под ночь была бессознательная, вскакивала, плакала, кричала, так что кухарка и Милуская ни на минуту не могли от неё отойти. Божецкий также сидел почти постоянно, а Агатка каждое мгновение бегала в аптеку Святого Креста.

Бреннера весь день не было, но к вечеру подъехала дрожка, и он уже был дома, ухаживая за дочкой. Ноинская осталась без каких-либо свежих новостей, потому что те, которые ей Агатка давала, не имели никакого значения. Внизу и Ёзек также поджидал свою жертву, но девушка в этот день и взглянуть на него не хотела.

Сколько бы раз старший челядник в мастерской Арамовича не говорил что-нибудь двузначное, мастер начинал использовать рубанок и наказывал молчание. Пришла ночь и Дыгас, которого на протяжении всего Божьего дня было почти не видно, пошёл закрыть ворота раньше, чем обычно. И в этот день ничто его к разговору склонить не могло, держал в руках трубку, чмокал и ни на кого не смотрел.

О судьбе пана Каликста и на следующий день не узнали, но пришло важное обстаятельство. К полудню прибежал пан Людвик, брат Руцкого из Школы Подхорунжих, которого знали по тому, что иногда навещал Каликста. Кажется, он уже, должно быть, что-то услышал о судьбе брата и хотел убедиться, действительно ли Каликст был арестован. Ноинская заметила пробегающего под окном и, узнав, вышла в ворота, но, прежде чем положила работу, прежде чем поспешила к двери, молодой военный спешными шагами, делая зараз по две ступеньки, вбежал уже на первый, а затем на второй этаж. Там, однако, не пробыл долго, видно, увидев печати, имел уже достаточно, и сбежал ещё поспешней, чем поднялся. Ноинская ждала внизу, и когда проходил рядом, кивнула ему головой, чтобы зашёл к ним. Парень огляделся вокруг – никого не было – и вошёл в помещение. Мастерова его из мастерской проводила в свой альков.

– Ведь брат пана Руцкого?

– Да, – отозвался Людвик, который, впрочем, был так на него похож, что вопрос почти был излишним.

Ноинская покивала головой, вздохнула, закрыла руками лицо и сразу сложила их на груди.

– Пришли вечером те шельмы из полиции, перетрясли, всё до самой маленькой дырочки обыскали, забрали бумаги…

Людвик слушал, дрожа и не говоря ни слова.

– А что с панной делается!

– С какой панной? – спросил удивлённый. – С панной?

– Разве вы не знаете?

– Нет.

– Ну, это долго рассказывать, потому что он влюблён в панну Бреннерову с первого этажа, что страх… панна лежит в горячке, бредит… говорят, с ума сходит от этой дипрессии.

– Когда была ревизия? – спросила Людвик.

Мастерова ответила, точно рассчитав день и час.

Хотела ему доверить другие подробности, но Людвик казался таким взволнованным и нетерпеливым, так выглядывал в окна, так рвался, что достойной мастеровой должным образом выболтаться не дал. Поблагодарил её только, почти слова не говоря, и, сильно обеспокоенный, выбежал из каменицы с великой поспешностью.

Хотя этот приход был почти незамечен, Арамович, который шёл за деревом, увидел пана Людвика, видел, как он входил к Ноинской, и набрался от этого великого страха, как бы вся каменица, упаси Боже, из-за наглого поступка мастеровой не была бы скомпромитирована. Это доставило ему немалые хлопоты, так что вечером он не мог удержаться от выговора, и дошло почти до ссоры, но её прервала ночь, а рассудительность назавтра не позволила начинать заново. Арамович только порвал всякие отношения с домом Ноинской, запрещая даже жене у них огня доставать.

– Они закончат в тюрьме, – говорил он жене, – это пылкие люди. У хромого в голове Килинский, но дадут они ему Килинского, когда его к тачкам прикуют. А эта сорока, Ноинская, ей бы лишь языком молоть, и везде нос всунет. Ремесла не стерегут, вот что!

* * *

В тот день вечером, когда полиция потихоньку вошла в каменицу на улице Святого Креста, в монастырь кармелитов, двое господ в плащах, в шапках, напущенных на глаза, привели молодого человека, который шёл молчащий, гордо и почти равнодушно поглядывая вокруг.

Стражники пропустили их внутрь. В коридорах был уже мрак. Тут же появился какой-то старый человек военного выражения лица, в солдатском плащике, с ключами, они о чём-то с ним пошептались, и, отворив ему келью, приведённого заключённого немедленно в ней закрыли.

Те, что его привели, хотели удалиться, когда одного из них спросил пан Каликст, ибо это был он, не мог ли узнать, за что был арестован.

Тот, к которому он обратился с вопросом, издевательски, злобно усмехнулся, поглядел на второго и сказал, упрекая:

– Рассчитайся, пан, с совестью. Отдохни, подумай, позже всё найдётся. Доброй ночи! Ха! Ха!

И оба вышли, насмехаясь.

Пан Каликст стоял ещё остолбенелый посреди камеры, когда за ним уже закрывались замки, и он увидел себя в мрачном помещении, тяжёлого, душного, спёртого воздуха которого молодой груди не хватало. С некоторого времени его жизни текла как какая-то лихорадочная мечта, унося его с собой почти бессознательно. Он чувствовал себя схваченным, притянутым, и в минуты, когда был у вершины счастья, очутился вдруг под замком у Кармелитов.

За что? Действительно, рассчитываясь с совестью, Каликст должен был признать, что это было оправдано, поскольку принадлежал к недавно организованной гражданско-военной организации, дал клятву, был деятельным, но вместе с тем таким осторожным, что думал, что ничем не мог выдать себя. Его брат с ним вместе принимал участие в заговоре, им даже был инициирован. Поэтому первой пугающей мыслью для него было, что всё выдастся, что всё будет раскрыто, брат, несомненно, будет посажен в тюрьму – и их обоих ждали муки, пытки, допросы, на которые нужно было заранее вооружиться мужеством. Невольно в его голову пришёл Бреннер, Бреннер, который мог способствовать разоблачению тайной организации и, может, этим способом желая от него избавиться, указал на него. Холодный пот выступил у него на лбу.

Юлии, правда, он ничего не выдал, но не скрывал своих чувств и горячего патриотизма, отчаяние сжало его сердце при допущении, что она…

Но затем сам на себя возмущался на такое мерзкое подозрение, искал в уме то, что могло его выдать, и найти не мог. Он был осторожен, только однажды несколькими днями ранее выслал несколько слов без адреса, как ему казалось, через очень верного посланца, не к особе, но к обозначенному месту, в котором листок должен быть вручён. Посланец не мог его выдать. В таком случае листок подвергал опасности только его, никого больше, – но из его содержания трудно было что-то объяснить.

Таким образом, он должен был приготовиться к суровому допросу, а известно, что в те времена он иногда проходил с помощью средств, которые наполняли тревогой самый сильный характер. В страхе этих пыток недавно сначала Марцин Тарновский перерезал себе горло и, не в состоянии вынести одного страха, князь Антони Ж. признался во всём и жил потом долго, поднимая позор этой минуты слабости. Кормление немочённой сельдью и отказ в напитке, бессонница, избиение, высмеивание, голод, всё, согласно повсеместному убеждению, было использовано для вытигивания признаний из обвиняемых.

Каликст чувствовал себя довольно сильным, чтобы выдержать мучения духа и тела, но тем не менее, видя себя выставленным на них, дрожал, и на некоторое время заболел. Другой вины он не предвидел, кроме неосторожно высланного письма, в котором были некоторые указания, дающие догадаться о заговоре. Если оно было перехвачено – что было ему делать?

Должен был полностью его отрицать, решительно, а хотя бы рука его задрожала, ни в коем разе не признаться в нём, не знать посланца, если бы его ему на глаза представили, словом – не понимать, не знать, – и в этом стоять до конца.

Не имея ещё времени рассмотреться в келье, в которой был вдруг заперт, пробежал это всё мыслью, укрепился в решении, и тогда только обернулся, чтобы оглядеться, где находился.

Келья была маленькая, грязная, видимо, уже многими прежде занимаемая. Одно окно, наполовину замурованное, вид ящика заслонял снизу, впуская только немного света сверху. В вечернем сумраке входил он теперь так мало, что Каликсту требовалось больше времени, прежде чем глаза освоятся с темнотой и что-то мог увидеть около себя. Маленький тапчан с сенником, напиханным соломой, разбитая печь, кувшинчик в углу составляли всё убранство камеры.

Каликст ещё так разглядывался, когда тот же старый солдат отворил дверь и внёс молча свечу. Казалось, что на узника он не обращает внимания, походил по келье, осмотрел её углы – и, только теперь подняв голову, маленькие глубоко посаженные в череп глазки направил на Каликста. Не говорил ничего, казалось, сначала, согласно некоторым данным, оценивает важность и положение приведённого. Оглядел его с ног до головы, что-то пробормотал, потрогал сенник лежанки, поглядел на сухой кувшин, и вышел.

Кусочек свечи стоял на столике. Он послужил Каликсту в осмотре углов.

Испачканные стены кельи были полны соскобленных надписей, но руки сторожей эти тюремные граффити старательно постерали. Кое-где только какая-нибудь буква или незамеченное слово уцелело.

В здании царила тишина, прерываемая шагами часовых, звоном оружия и далёким шумом города.

Каликст сел на тапчан, опёрся на руку и задумался. Вчера в этот час он был счастливейшим из людей, сегодня – ударила молния и разбила всё. В уме он представил Юлию, её страдания, и мучился, может, больше над ней, чем над собой.

Заключение! Кто знает, как долго оно могло протянуться? Кто мог тогда отгадать, что из него могло вытечь? Простые солдаты, фортеция, ссылка… всё было возможно, даже без суда – а тогдашние суды так выносили приговор, как им приказывали.

Он ещё думал и перед разгорячённым воображением возникали ему всякие изображения судьбы, о которых столько наслушался, когда молчаливый страж вернулся, неся что-то наподобие постели, бросил её на тапчан и не выразительно обещал, что едой уже сегодня обеспечить не может. Каликсту также ни чуть не хотелось есть, просил воду, той ему хватало; свечу забрали и он должен был броситься на приготовленное ложе.

Редко кто первой ночью в такой тюрьме заснуть может – только ближе к утру, когда горячка пересилит, когда сломленное тело сдаётся потребности в отдыхе, приходит каменный сон. Также распорядок в тюрьме такой, что, кажется, специально не даёт заснуть и отдохнуть.

По несколько раз проходят ночные досмотры, ревизии плацмайоров, плацкомендантов, сдача и пересчёт узников при смене стражи. Как раз в минуты, когда сон склеивает веки, слышится звон, грохот, шаги, отперание дверей – показывается свет, входят фигуры, которые ночь и сонливость делают страшными, и после взгляда на несчастного, который, испуганный, вскакивает с кровати, исчезают. Часто по три и четыре раза повторяется это одной ночью.

Иногда входят более милостивые и менее жестокие гости, стараясь свои посещения сделать как можно менее докучливыми, – чаще насмешки, злость, мерзкая служба стараются усилить неприятность и увеличить мучения.

Каликст, которого ночью несколько раз будили, уснул под утро. Первая ночь продолжалась долго, воспоминания о вчерашнем дне заняли её всю. Когда проснулся и услышал движение в коридорах, вошёл не спеша прислужник и принёс завтрак: вид напитка, который должен был называться кофием, разбавленного, и кусок промокшей булки. Голод делал это сносным. Дверь закрылась. Около полудня принесли ещё худшую и отвратительную еду, которой он мало мог воспользоваться. Сторож входил и выходил, не говоря ничего. Никто также больше не показывался. Никто также больше не показывался.

Первого дня Каликсту казалось, что тут же будет взят на допрос, но очень часто допрос задерживали, дабы ввести узника в состояние раздражения и беспокойства, которые делают его более слабым.

Подобным образом прошёл и следующий день – не спрашивали его ещё.

Каликст собственными мыслями, домыслами, прогнозами сжигал и мучил себя. Они каждую минуту увеличивались, дух, сначала сильный, начинал терять свою силу и сомневаться в себе, влияние замкнутого пространства, воздуха, еды, молчания, страха – действовало на тело и душу.

Третьего дня около полудня дверь отворилась снова, в ней стояло двое солдат, приказали ему идти.

Коридорами, закрытые двери которых стерегли молчащие часовые, переходами, комнатами ввели его в род кабинета. Открыли дверь, приказали ему встать у порога. В некотором отдалении от бюро, заваленном бумагами, сидел военный, в мундире, очках, с пером в руке. Сбоку за столом с отвратительным лицом цвета пряника, сгорбленный, кривой, цинично смотрящий, восседал какой-то писака, очевидно приготовленный для ведения протокола.

Генерал, занятый при бюро, задом к окну, весь в тени, был едва виден, только широкие плечи, коротко остриженную голову и какие-то черты, стёртые и невыразительные, заметил обвиняемый.

Добрый промежуток времени продолжалось молчание.

Наконец генерал, рассмотрев бумаги, остро поглядел на узника и начал сухим голосом задавать ему вопросы, сначала касаясь прошлого, рождения, образования, занятия. Всё это, кажется, было ему отлично известно.

Не спеша проходил допрос, так, чтобы утомил как можно больше. Когда эти вопросы закончились, генерал долго смотрел, и сказал более громким голосом:

– Ты принадлежишь к заговору, нам всё известно, твои товарищи и соратники были взяты, их признания указывают на тебя, как на одного из наиболее деятельных. Повторяю, что мы всё знаем – речь идёт об откровенном признании вины, которое может уменьшить и смягчить наказание.

Каликст долго стоял молча.

– Ни о каком заговоре не знаю, – сказал он.

– Ха! Ха! Басни! – злобно рассмеялся генерал. – Так ты поёшь… Прошу хорошо подумать. Ты ни о чём не знаешь? Ты…

Он начинал возмущаться и гневаться.

Между тем протоколист, метаясь, словно им какая-нибудь болезнь бросала, что-то чрзвычайно быстро написал на бумаге.

Какое-то время продолжалось молчание. Генерал переворачивал бумаги, смотрел на узника, пыхтел, пару раз брал понюшку.

– Какая была цель заговора? – воскликнул он.

– Ни о каком заговоре не знаю и ни к чему не принадлежал, – ответил Каликст.

– Ah! Cest comme cela![19] – крикнул, вскакивая, генерал. – Bon! Отправить этого господина в келью. Пусь подумает. Нам не срочно!

Каликст уже разворачивался, думая, что его выпроводят, когда генерал вскочил от бюро и с великим импульсом, неся в руке ту несчастную страничку, подошёл к Каликсту.

– А это кто писал? Гм? – воскликнул он, смеясь и уставляя на него искрящиеся глаза.

Вовсе не смешавшийся Руцкий пожелал посмотреть бумажку и довольно хорошо сделал вид, что ему её даже трудно прочесть, пожал плечами и сказал:

– Не знаю, кто это мог писать.

На эти слова генерал отскочил, словно хотел наброситься на узника с кулаками, но смелая и неустрашимая фигура, движение, какое невольно сделал Руцкий, сдержали этот порыв. Он начал издевательски смеяться, подскочил к бюро, взял из него другой кусочек бумаги, взятый из квартиры Руцкого, и оба сопоставляя друг с другом, подставил их почти под самое лицо обвиняемого. Тот, однако, самообладания не утратил.

– Это моё письмо, – отозвался он, – не отрицаю, но это – нет. Может быть, на моё похоже, но моим не является.

– В этом соизволишь признаваться, а это, которое ты велел отнести человеку, что появится перед твоими глазами, это отрицаешь. Что же будет, когда этот человек удостоверит?

– Бумажка не моя и я о ней ничего не знаю, – повторил Каликст.

Странным смехом, злым и гневным начал генерал фыркать, смотрел на обвиняемого и, видимо, хотел его лишить смелости. Протоколист писал всё яростней, а имел какой-то такой способ письма, что почти скакал по столу и по бумаге. Голова его по очереди то наклонялась влево, то сгибалась направо, то ложилась на плечи, то прилегала на бумаги. Что-то комичное было в этом бедном секретаре, который, казалось, на генерала не много обращал внимания и не смущался вовсе его присутствием.

Каликст молча выдержал совершённое нападение. Генерал, убедившись, что ничего из него не добудет этим способом, вернулся в бюро, перестал на него смотреть, что-то написал и позвонил. Вошёл солдат, тот кивнул, чтобы узника отвели.

Каликст вернулся в камеру. Это первое испытание, очевидно, было только неким изучением расположения и характера, началом.

Каликст мог после него ожидать более серьёзного с собой поведения. Взгляд, который бросил на него генерал, когда он выходил, усмешки и мины судорожного протоколиста предсказывали на будущее что-то страшное. Юноша облачился в мужество.

Был в те времена, кто его помнит, тот героический дух, который угас во второй половине нашего века, – желание братства, гордость от великого характера, поднимающая человека.

Такой скромный будто бы мученик убеждений, умеющий выдержать, он чувствовал себя в духе мужем, достойным тех образцов, на каких был вскормлен историей прошлого, складывающейся главным образом из светлых черт и возвышенных фигурах. Тогда ещё в истории правили Бруты, Спартаки, Катоны. Хорошо это было или плохо, что их ставили в пример, вместе с тем лакедемонским юношей, что дал себе кусать грудь и не показал боли, – не знаю, но факт, что мы от рассматривания человеческих деяний сменили положение. История предпочитает людские слабости и картины упадка, что также есть очень поучительным – и как правило, предпочитает добрую жизнь – превыше всего.

Что ещё в 1830 году понятия характера, героизма и долга были совсем иные, никто не будет отрицать, кто времена эти помнит. Каликста оживлял именно этот дух, он был почти горд, что жестоко страдал, а думал только, чтобы страдание переносить с достоинством и не показать себя недостойным испытания.

Это чувство воодушевляло его.

Самым неприятным было для него то, что должен будет лгать в глаза человеку и не признать правды.

Хотя доносчик был ничтожным, всегда правда для него была святой. Но, выдавая себя, Каликст потянул бы с собой других.

На следующий день, пережив ночь в страхе и неопределенности того, что его ждало, он аж до вечера ходил по комнатке, приготавливаясь к защите, к выдержке. Беспокойно считал часы, но начало смеркаться и упала ночь – никто не пришёл. В обычный час сторож забрал свет. Каликст лёг спать – потому что впотёмках ходить дольше не мог.

Час был очень поздний, когда забренчало в коридоре, дверь открылась и два солдата приказали ему встать и идти за ним.

Эти ночные допросы повторялись часто и были также средством запугивания узников. Вскоре обвиняемый оказался в том же кабинете, который был ему уже знаком, перед тем же господином генералом и тем же бросающимся так яростно с обиженной миной протоколиста. Кроме них, находился ещё один высший военный урядник, который вёл себя сначала нейтрально, только как свидетель.

Когда Каликст, немного раздражённый и с горячкой, которую было видно на его горящих щеках, стоял у двери, генерал поглядел на него пару раз, наверное, чтобы опытным глазом распознать состояние его духа. Инквизиторам этого рода опыт даёт возможность делить людей на некоторые категории; они знают, как должны обходиться с теми, что бледнеют и что краснеют, с теми, что всю энергию расходуют в первой встрече и, исчерпанные, вскоре слабеют, как преступить к молчащим, как подходить к болтливым, когда использовать мягкость, а где угрозу.

Взгляд на подсудимого не был без цели, смотрели на него: первый генерал, что его уже раз испытывал, другой, что ему прибыл в помощь, и наконец, тот протоколист, по выражению лица которого видно было, что считал себя более хитрым, чем они оба. Грыз он перо, закидывал голову, передвигал чернильницу, кулаком бил о бумаге и насмешливо заглядывал Каликсту в глаза.

Какое-то время царило молчание.

Два старших господина обменивались друг с другом каким-то отрывистым и едва слышным шёпотом, первый обратился к обвиняемому:

– Ты подумал? – спросил он.

– Не имел нужды думать, пане генерал, – сказал Каликст, – то, что я говорил однажды, должен повторить сегодня.

– Значит, хочешь притянуть к себе самые худшие последствия?

Эти слова были произнесены чрезвычайно сурово и крикливо. Затем другой молчащий военный сладко отозвался, мягко и спокойно, тоном почти отцовским и как бы маслом намазанным:

– Подумай хорошо. Никто тут тебе плохого не желает, но есть обстаятельства, в которых власть вынуждена применять суровость. У тебя есть отец, семья – ты молод, не губи себя, говори правду.

Эти слова лились как с амвона, были полны торжественности.

Каликст почувствовал себя ими немного растроганным, но затем остыл от этой мягкости.

Молчали.

Потоколист ногами под столом, не делая шума, формально проделывал какие-то гимнастические упражнения, поднимал их, скрещивал, расставлял, танцевал. Лицо его, как маска, как-то чрезвычайно искривлялось, скрёб себя за ухом, тёр коротко постриженные волосы, показывал зубы, казалось, побуждает к смеху Среди этого трибунала он выглядел как тот традиционный дьявол, что в костёле верных желает подвергнуть искушению, чтобы сразу записать грех в их реестр.

– Говори, мы тут не имеем времени ни ждать, ни церемоний делать. Кому ты писал эту записку?

– Я не писал её, – сказал Каликст спокойно.

Вчерашний генерал вернулся к сегодняшнему.

– Ну, ты хочешь добротой справиться с такими господами, которым кажется, что от всего могут ложью отделаться.

Второй генерал сказал сладко:

– Я желаю тебе говорить правду, это в твоих собственных интересах. Ты, как молодой и неопытный, мог дать втянуть себя. Можешь быть невинным, сбитым с толку. Искреннее признание всё исправит.

– Не знаю, в чём признаться, – произнёс Каликст. – Моё начальство в Казначейской Палате может свидетельствовать, что я усердно исполнял обязанности, ни на какие заговоры ни времени ни охоты не имел.

Генералы о чём-то пошептались между собой. Это выглядело, словно мягкий придерживал сурового, точно просил его за клиента – как бы спорили. Подошли друг к другу и отошли, шептались, и мягкий сказал Каликсту:

– Господин Руцкий, ещё раз склоняю вас к искренним признаниям.

Каликст смолчал.

Через мгновение суровый сильно и нетерпеливо зазвонил, сердце Каликста забилось, приближалась тяжкая минута.

Вошло какое-то создание в тесно натянутом сюртуке, носящее на себе пятно затхлой канцелярии, бледное, остывшее, равнодушное.

Генерал что-то ему шепнул.

Грозное молчание царило в кабинете, только протоколист забавлялся по-своему. Большой, видно, опыт он вкладывал в это упражнение, бедняга, будучи закрытый высоким бюро, умел его проделывать так, что ни малейшего шума не делал. В своём роде было это действительно что-то особенное.

В прихожей послышались шаги, открыли дверь и Каликст увидел оборванного парня, которому доверил письмо. Не он один использовал его для посылок. Парень был пьяницей, гулякой, но всегда показывал некоторый пункт чести. Готов был украсть, и не подвёл бы, когда дал слово. Маленькая кража казалась ему каким-то фарсом – но разновидностью какой-то специфической чести, шуточной, удерживался там на каком-то стебельке.

Видя его входящим с испуганной, пристыженной, измученной миной, прежде чем начался допрос, Каликст его смерил глазами грозными и полными гнева.

Парень, звали его Шимек Лысый, потому что хоть был молодой, волосы его уже выпали, парень, не в состоянии удержаться от этого взгляда, опустил глаза в пол. В обоих руках он держал потрёпанную шапку и мял её с отчаянием, словно хотел разорвать на кусочки. Генерал смотрел на Каликста, который, отступив, стоял неподвижно. Протоколист уже писал. Кто был Шимек Лысый, где и как родился, и сколько раз сидел в пороховой за разные дела.

– Скажи в глаза этому господину, что эту бумажку он тебе отдал… слышишь?

Шимек начал медленно поднимать голову, открыл рот, почесался и сказал:

– Разве я знаю…

Генерал разгневался.

– Негодяи! В кандалы тебя на всю жизнь прикажу заковать и прогнать через розги… как смеешь…

Шимек слушал, но это было как об стенку горох, его столько раз в жизни ругали, что угрозы на него не очень действовали.

– Этот господин отдал тебе письмо?

– Прошу ясно пана, – начал как бы сокрушённый Шимек, – полицейский, что вырвал у меня письмо, свидетельствует, что я был пьяный, мои глаза застелились туманом. Могу ли я знать, тот ли, или иной подобный. Прошу ясно генерала, как такой Шимек, что имеет одну порванную курту, по которой его можно узнать за милю, как такой Шимек что сделает, а сюртуки, прошу ясно пана, их сто таких на свете. Разве я знаю, Руцкий – Друцкий.

Стукнув кулаком в бюро, генерал вспылил. Подбежал и нанёс Шимку удар в лицо.

– Будешь ты мне тут мудрствовать, негодяй этакий!

Шимек схватился за рот, сплюнул кровью, не показывая ни малейшего волнения, поглядел на пана Каликста – и опустил голову. Протоколист прикрыл рот и смеялся, а ногами под столом выписывал всё более живые зигзаки.

– Увести его! Завтра запоёт иначе! – закричал генерал. – Вон!

Схватили Шимка Лысого, который, уходя, смотрел на Каликста тем выражением, точно хотел вымолить прощение и успокоить.

После ухода свидетеля два военных совещались.

– Не подлежит ни малейшему сомнению, что это писал ты, – сказал мягкий, поднимая вверх письмо и другую бумажку, найденную у Каликста. – Что до твоих предпочтений, их достаточно объясняют твои книги и рукописи. Все песенки, запрещённые стихи, все патриотичные глупости и мусор ты собрал как можно старательней. Мы морально вполне уверены, что ты пылкий и сбитый с толку, но мы хотим тебя спасти… Ещё раз взываю к тебе…

– Но что это? – прервал другой. – С этими господами добром ничего не сделаешь. Надлежит поступить со всей суровостью. Будешь говорить?

– Мне нечего поведать! – отозвался Каликст.

– Помилуй, – вставил мягкий, заламывая руки, точно его проняла великая жалость к судьбе несчастного юноши, – смилуйся над собой…

– Но что это! Что это! Напрасно… кто сам себя губит – тот пусть погибает!

Всё это было отмерено для устрашения обвиняемого, но тот остался неподвижным.

Протоколист уже что-то писал, положив голову на стол. Позвонили, вошли солдаты и вывели обвиняемого.

* * *

Кто бы в конце сентября заглянул в весёлую когда-то каменичку на улице Святого Креста, легко бы догадался, что сквозь неё прошла какая-то катастрофа. На первом этаже замолкли весёлые и громкие звуки фортепиано, одно окно было постоянно занавешено шторой – верхняя часть стояла пустой, хоть из неё прибывший отец Каликста как раз только что забрал вещи сына, а Дыгас повесил табличку, что помещение можно было снимать. Никто не спрашивал. Владелец объявлял в «Курьере» напрасно.

Внизу Ноинская ходила грустная, потому что с кухаркой было не о чем говорить, пожалуй, только о болезни панны Юлии. Панна Юлия по-прежнему была больной. Впрочем, что делалось на верху, теперь с трудом могла узнать. Кухарка мало имела времени на болтовню. Бреннер, не в состоянии постоянно сидеть дома, несколько раз на дню сбегал. Доктор приходил утром и вечером. Было постоянное движение, но какое-то молчание и странная грусть, пронизывающая.

На мгновение прибытие майора Руцкого, того старого наполеоновского солдата, которому дали знать о судьбе сына, немного оживило и заинтересовало жителей снизу. Но усатый, с подстриженными бакенбардами и высоко завязанным платком, крепкий, с кожей на лице словно выделанной в кожевенной мастерской, старичок ни на кого не смотрел, ни с кем не говорил, со слугой, также по-военному выглядящим, упоковал манатки сына, забрал их в бричку и уехал. Тётя Малуская пробовала с соболезнованием выйти к нему и зацепить – и та ничего не добилась, отделался бормотанием и каким-то таким поклоном. По его внешности догадались, что человек был твёрдый, необщительная, а беспокойство, видно, делало его ещё более затвердевшим и диким. Сострадания не вызывал, не сносил. Закалённый старец вовсе не казался сломленным.

Пробовал сначала заступиться за сына и использовать влияние знакомого ему генерала Кр., который ему отвечал, что в этого рода дела не вмешивается; просил потом об аудиенции у великого князя, и пошел к нему в выслуженном мундире, с крестом почётного легиона и другими украшениями, какие заработал, что привело Константина в самое плохое настроение. Велели сначала ему долго ждать, потом князь выбежал злой, с кровавыми глазами; с первым словом разволновался, начал угрожать, на молодёжь сетовать, обещал, что никому не простит, объявил, что Каликст был затвердевшим, что он его должен сломить и научить разуму и т. п.; и наконец отправил не только не дав никакой надежды, но пригрозив отцу, что его дух, несомненно, отразился в его ребёнке.

Майор Руцкий терпеливо выслушал крикливый и проникновенный голос, и как раз, когда князь, как обычно, видя его несмешанным и неустрашимым, должен был смягчиться и стать вежливым, – Руцкий, не говоря больше ни слова, склонился по-военному и ретировался.

С заключённым в тюрьму сыном, несмотря на заступничество влиятельных особ, видеться ему даже в присутствии генерала не позволяли. Старик, сделав со своей стороны что мог, остался в городе.

Дело пана Каликста ухудшено было тем, что, экзальтируясь всё сильней заключением, одиночеством, страданием, отвечал почти дерзко и насмешливо с того времени, как Шимек Лысый, получив даже по лицу, выдать его не хотел. Сжался бродяга, стыдно ему было – и готов был идти уже к тачкам.

С другой стороны бумажка и письмо обвиняли Каликста, а оттого, что как раз в это время искали заговор и должны были его почувствовать, что взяли Швейцера и за другими следом ходили, Руцкого не думали выпустить до того, пока бы его долгое заключение не склонило к признаниям. Почти каждый день заполнялись кельи монастыря, прибывали новые арестанты, но это отнюдь не уменьшало движения, не ослабевало действия, не лишало смелости заговорщиков.

Полиция была так чрезвычайно деятельна, как никогда, и так бессильна, как всегда; суетилась, ловила невинных или менее значимых, чувствовала запах заговора, а не умела на него напасть. Даже почти напав, видела его потом срывающимся из рук. Дух, который должен был ослабеть от ужаса, рос всё сильней – схватить его было невозможно. Он был как те дантовские духи, что хотят друг друга поймать, охватывают друг друга руками и хватают только воздух.

В высшей степени грустным было состояние Юлии и её отца.

Сразу по взятии Каликста проявилась сильная нервная горячка, которую только молодость, осторожное лечение доктора Божецкого и старания отца сумели победить. Бреннер, стоя на коленях у постели дочки, клялся ей на кресте, что вместо того чтобы служить полиции, которая ему платила, напротив, найдёт средства эффективного предостережения и помощи патриотам. Посредником к этому должен был быть отец Порфирий.

Бреннер, который теперь вдвойне должен был летать и страдать за то, что или ложные, или ничего не значащие приносил новости, сам редко заглядывая домой, привёл в него двоюродного брата, поверив ему полностью своё положение.

Весёлый бернардинец, который вовсе не пристал к обществу серьёзной панны Юлии, понравился, однако, ей своей развязной простотой и искренним старосветским патриотизмом. Малуская его очень полюбила.

Хотя человек из иного света, совершенно других понятий, имел он меткий глаз и на своём языке умел всё-таки говорить то, что утешало и успокаивало.

Приносил им весёлые анекдотики о Бельведере, войсках и фиглях, какие плели о великом князе, а так был полон наилучших надежд, что своей верой умел вдохновить и других. Он не понимал, не пускался в глубокие политические комбинации, но выходил из своего бернардинского мнения:

– Господь Бог справедлив и должен восстановить Польшу; кто в Него верит, должен и в неё верить… Разве эта новость, хотя бы столетняя и двухсотлетняя неволя народа? Разве от того в милосердии Божьем отчаиваться!

И смеялся. Лицо у него было всегда весёлое и вспотевшее, сколько бы раз не пришёл, ел и пил, что ему дали, всё ему было хорошо, приносил с собой утешение, оставлял после себя успокоение.

Панна Юлия постепенно начала приходить в себя, но это не был уже тот свежий цветок, которого не коснулся острый порыв ветра, – была это женщина, выставленная на тяжкие испытания, поднимающая себя для жизни. Она лихорадочно следила за всеми движениями, оповещающими о какой-нибудь перемене, за всеми симптомами, объявляющимися в молодёжи, подмечала весьма значительную тревогу Бельведера – и в них вкладывала перемену надежды.

Что-то ей говорило, что страшный переворот был близко. То, что однажды шепнул отец, подтверждало домыслы.

С сильным решением сохранить верность Каликсту и пожертвовать собой для него, как только выздоровела, начала думать над средствами, которыми бы ему долгое заключение могла усладить. Ей казалось и она вовсе не ошибалась, что несколько слов, начертанных её рукой, добавят ему отваги и вольют отвагу и выдержку. Раз придя к этой мысли, она приготовила маленькую карточку, на которой старалась уместить, как могла, как можно больше, искала только средства переслать её каким-либо способом в кармелитский монастырь.

Отец Порфирий казался ей, хотя неподходящим, но единственным послом, которого могла использовать. Одного утра, когда достойный бернардинец притащился туда со своим смехом и весёлым лицом, Юлия поцеловала его в руку и шепнула, что имеет к нему просьбу.

Малуская на минуту вышла из покоя, чтобы велеть приготовить что-нибудь поесть, зарумяненная Юлия приблизилась к дяде.

– Отец мой, – сказала она, – хочешь меня исцелить, не правда ли? Сделай, о чём буду просить. Мой наречёный сидит в заключении у Кармелитов, я должна ему несколько слов переслать – ты мне поспособствуешь?

Она сложила руки.

– Во имя Отца и Сына! А влюблённой девушке нужно, чтобы бернардинцу велела носить любовные письма в тюрьму. Панна Юлия, это что ж, чудовищной вещи требуешь от меня! А – это отлично!

– Будь что будет, но для меня, отец мой, сделаешь это…

Отец Порфирий начал смеяться, аж его живот дрожал.

– Девушка с ума сошла!

– Но это наречёный…

– Хотя бы… а потом, думаешь, карточку к Кармелитам принести – это как кусок хлеба с маслом проглотить. Знаешь, чем это пахнет…

– Но, отец мой, вы это сумеете…

– Каким образом?

– Найдёте средства, когда захотите.

Отец Порфирий снова смеялся.

Панна Юлия свернула карточку, так что не была больше зерна фасоли, сунула ему в руку.

Отец защищался, бормотал, стонал, но, наконец, взял.

– И ответ! Ответ! Отец!

– Ага! На чём? Чем? Как? Думаешь, что там имеют бумагу и чернильницу… что им разрешено…

Юлия не хотела слушать.

– Найдёте способ, я уверена…

Подошла Малуская, подали завтрак. Отец Порфирий сел есть, а мог концерт играть на тарелках – ел, не смакуя, из необходимости и привычки, что попало, много – в каждую пору дня, без выбора. Но был это человек и желудок достойный, по-настоящему бернардинский. Когда приходил пост, постился и постился так беспримерно, что почти хлебом и водой жил шесть недель, а с Великого четверга до Воскресения ничего в уста не брал.

Зато при свецоне в воскресенье вытворял чудеса. Сам над собой смеялся, отпускал ремень и кормил, как говорил, грешное тело. На завтраке пани Малуской был также в наилучшем настроении и не дал узнать по себе, что его обременяло посольство панны Юлии.

Посидев потом какое-то время, он вышел. Не было его несколько дней. Никогда панна Юлия с таким нетерпением его не ожидала. В этот раз его не было дольше, чем обычно.

У Кармелитов пан Каликст оставался, точно забытый. Не вызывали его уже на допросы. Раз или два в его келью заходил тот пан генерал, что его первый раз экзаменировал, спрашивая, не хочет ли что-нибудь рассказать.

Каликст объявлял, что не знает, в чём бы мог признаться, потому что ничего не чувствует.

– Хочешь сгнить в камере или прогуляться в Сибирь, когда у нас терпение лопнет.

С этим выходил.

Это тянулось неизменно долго. Было полное одиночество. Пару раз в коридорах Каликст встретился с ведомыми узниками, обменялись взглядами, говорить было нельзя. Были это особы, ему совсем незнакомые, по большей части молодёжь, как он. Его больше волновала судьба брата, а прежде всего, тайной организации. Генерал объявил, что всё было открыто, что сообщников схватили – это, однако, оказалось ложью, потому что в таком случае не с Шимком Лысым делали бы очную ставку.

Это его немного успокаивало.

Он пробовал что-нибудь узнать от сторожа и переманить его на свою сторону небольшой суммой денег, какая у него была спрятана.

Молчащий солдат действительно брал что ему дали, но говорить воздерживался. Не был он злым, не хотел докучать заключённому, но, очевидно, боялся. Однажды, когда Каликст сидел, погружённый в мысли и грустный, в обычный час отворил сторож дверь, пошёл к кувшину, поглядел зачем-то на столик, под стол, закрутился и вышел, поглядев многозначительно на Каликста. После его ухода, оглядываясь и догадываясь, что его могло привести, Каликст увидел перед собой малюсенький свиток бумаги.

В заключении так узнаётся каждая песчинка, в нём находящаяся, что бумажка сразу обратила глаза Каликста. Он схватил её можно себе представить, с каким нетерпением.

Руки его дрожали, он сразу предчувствовал, что это могло быть, знал, что это писала Юлия, что она одна могла чудом найти дорогу к нему.

В эти минуты он был таким счастливым, что забыл, где находился, и что ему угрожало.

Как безумный он разворачивал бумагу, а оттого, что было довольно темно, был вынужден взабраться на столик, чтобы прочесть мелкое письмо. От радости у него полились слёзы. Письмо Юлии было полно надежды, придающей смелости, заверяющей его, что будет ему верной до смерти. Из слов его он догадался, что хоть полиция рьяно летала за молодёжью, устраивающей заговоры, не попала ни на одну тропу ещё. В конце письмо требовало ответа той же самой дорогой.

Дрожа в горячке, Каликст соскочил со стула. Как тут было написать ответ? Чем? На чём? Как? Когда его брали, обыскали все его карманы, взяли бумаги до малейшего свитка.

Пришло ему в голову, что белый накрахмаленный воротник рубашки мог быть для этого использован. Поэтому он тут же его оторвал. Кровь естественней всего могла служить заместо чернил. Солома из сенника могла быть пером. Немедленно Каликст взялся за это письмо. Острые деревянные опилки с пола добыли каплю крови, а, хотя соломенное перо плохо и непослушно писало, наконец принудил её к начертанию литер, которые на воротничке как-то так рисовались. Письмо должно было быть на всякий случай так составлено, чтобы, хотя бы его перехватили, ничего не поведало. В немногих словах выразились тоска, любовь, благодарность, не напрягая на слова, – а всё-таки письмо было красивым, поэтичным и сентиментальным.

Когда письмо высохло, Каликст свернул его в трубочку, связал ниточкой, достал посленднюю пятизлотовку, какую имел, и ждал сторожа, который вскоре должен был подойти со свечой.

Свиток лежал на столе вместе с наградой, какую тюремщик мог найти.

Минута ожидания выдалась ему неслыханно долгой – но наконец ключ закрутился в замке, сторож вошёл, не глядя на узника. Взор его упал на белый свиток и рука его схватила вместе с пятизлотовкой так ловко, что Каликст не заметил, как исчез.

Не перемолвились друг с другом словечком.

Сто раз прочитав письмо Юлии, уже выучив на память, Каликст в этот день первый раз уснул, убаюканный самыми восторженными грёзами. Не в состоянии скрыть своего сокровища иначе, он разорвал сюртук и, свернув бумажку, всунул её между двумя материями.

Юлия ждала ответ с растущим нетерпением. В течении всей недели не пришёл отец Порфирий. Ей казалось, что, быть может, уже не покажется больше, когда в воскресенье после обеда увидела его вытирающего с лица пот в воротах и медленным шагом приближающегося по лестнице. Она выбежала приветствовать.

Добрым знаком было, что бернардинец начал смеяться.

– Слава Ему! – воскликнул он. – Ежели ты думаешь, что это приветствие я приму на свой счёт, то ошибаешься. Но не имею ничего! Не имею ничего!

Юлия заломила руки, лицо её побледнело, а бернардинец, смилостивившись, как можно скорей вынул из рукава свиток, который бросил ей, она исчезла.

Малуская ждала гостя на пороге.

– А годится так о нас забывать! – воскликнула она.

– Видит Бог, не смел тут очей показать. Уж не экзаменируй меня, почему. А что слышно?

Тётя, естественно, жаловалась на племянницу, вздыхала. Бернардинец потешался по-своему. Нескоро показалась сияющая панна Юлия. Будучи немного более догадливой, Малуская угадала бы, что что-то должно было любимую её племянницу непомерно обрадовать, но в простоте душвной приняла эту весёлость за результат прибытия дядюшки, которому все были рады.

Как-то в этот день пришёл и Бреннер. У того, однако, лицо было таким искревлённым и хмурым, он был таким мрачно задумчивым, что и другие, глядя на него, погрустнели. Не говорил, однако, ничего. Сел, послушал банальный разговор, не сказал ни слова, поглядел на часы, обнял дочку и вышел снова, объясняя, что имеет срочные дела.

Внизу уже, неизвестно из какого источника, Ноинская первая, которая до сих пор считала Бреннера ростовщиком, спекулянтом, что-то узнала – якобы он имел отношения с тайной полицией. Её это необычайно заинтриговало. Взвешивая и рассуждая, пришла из этого к выводу, что ни кто иной должен был указать Каликста, только этот предатель. Для закрытия своей деятельности сперва его будто бы сам пригласил к дочки, а так как не желал иметь его зятем, таким образом избавился.

Построив такую историю, пани мастерова свято в неё поверила.

Она стала так гнушаться всех жильцов первого этажа, что даже на кухарку, с которой жила раньше в доверии и дружбе, смотреть начала очень подозрительным оком. Значительно остывшие отношения мастерова не разрывала, чтобы не подставлять себя, но не имела уже ни малейшей уверенности в бывшей своей поверенной. По той причине, что её язык было чрезвычайно трудно удержать, известие о Бреннере сначала уделила на ухо Арамовичу Она знала его трусость и знала, что её не выдаст.

Столяр задрожал, сперва ничего не сказал, но наконец шепнул:

– Я всегда об этом догадывался, но не говорите об этом никому, даже моей жене, потому что и та болтушка, а упаси Боже чего, всех нас заберут.

Ноинская поклялась, что ни за что на свете никому этого секрета не выдаст. Однако же есть фактом, что в этот же вечер пошла к Матусовой и шептала ей что-то долго на ухо, а торговка, затрясшись и заломив руки, сказала ей только: «Как Бог жив, будет висеть!»

Поскольку Дыгаса давно подозревали, что и он мог быть в некоторых отношениях с подозрительными особами, потому что к нему иногда ходили стоящие воротники (полиция), поэтому, ему не сказали ничего.

Матусова этого же вечера объявила Ёзку, что если его ещё раз увидит с Агаткой, то его в порошок сотрёт, так как уже и несчастную Агатку имели в подозрении.

Поводом этой суровости также было убеждение, что на горке все, как говорила Матусова, «на один грош торговали».

Как-то случилось, что неожиданно от этого первого этажа, как от чумных, все отстранялись. Только хитрый Арамович, который перед тем никогда шапки перед Бреннером не снимал, теперь заступал ему дорогу и кланялся очень вежливо.

Самым несносным этот остракизм стал для кухарки, которая и так теперь много имела забот в голове. Бывало, с Ноинской могла по крайней мере выговориться и нажаловаться – теперь Шевцова, едва с ней поздоровавшись, немедленно уходила.

Было это в конце концов невыносимо, и кухарка решила поговорить. Однажды после обеда, не застав Шевцову в воротах, где только Фрицек её проказничал, узнав, что она дома, пришла прямо к алькову.

Ноинская была одна – приняла её холодно.

– Моя пани мастерова, – отозвалась обиженная, – я, так помоги мне Бог и грешной душе моей, пусть тут паду на месте, если в себе против вас чувствую какую вину, а вот вижу, что вы на меня гневны.

– Упаси Божу, а почему бы я была…

– Но что вы мне говорите, это не по-старому… бывало… что тут говорить, – отозвалась кухарка, – что тут говорить, я не такая глупая. Скажите мне всю правду.

– Когда нет ничего…

Они долго так прерикались, наконец кухарка, призывая в свидетели Бога и Пресвятую Троицу, расплакалась. Ноинская снова имела такое сердце, что на слёзы смотреть не могла. Поведала, что знала.

Это необычайно смешало бедную женщину – стояла долго как остолбенелая.

– Что я знаю! – сказала она в конце. – А это может быть! Мрак… никто не знает, что он делает. Может это быть… Но разве я этому виной?

Тогда они обнялись. Кухарка, объявила, что, пожалуй, с Рождества уедет, потому что не годилось жить в таком доме. Против информации Ноинской то одно имела старая служанка, что бернардинец бывал в доме и что ксендза подозревать было невозможно, что той же ходил дорогой.

Действительно, аргумент был, потому что в духовенстве, особенно в монашеском и низшем, не помнили примера неверности патриотизму. Обвиняли в том прелатов, никогда не заметили ни одного бернардинца. Но Ноинская допускала, что он мог вовсе ни о чём не знать.

После этого признания кухарка обратила более внимательный взгляд на своего пана, его занятия, комнату, всякие выходы, ночные экспедиции, на особ, которые, хоть редко, являлись к нему с какими-то делами, – и нашла в этом подтверждающие знаки слишком большого значения. В её голове, однако же, не могло поместиться, чтобы панна Юлия, которую любила, или Малуская, добрая женщина, могли участвовать в подлом ремесле – или не видеть и не знать, что делалось. Отравляло это жизнь старой служанке, и после размышления она укрепилась в сильном постановлении сменить службу на Рождество. Мастерова не могла её от этого отговорить, хотя добрую приятельницу было ей жаль. В доме значительно погрустнело, почти все одних других опасаться и подозрительно друг на друга смотреть начали.

* * *

Старый Руцкий, увидевшись с сыном Людвиком, забрав остатки вещей Каликста, напрасно стучав в старую знакомую дверь, напрасно также колотя в ту, через которую ожидал что-нибудь узнать или попросить помощи, остался в Варшаве. Взял скромную комнатку в отеле Герлаха и – ждал.

Чего ждал и на что надеялся, трудно было отгадать. Кажется, что имел какую-то надежду втиснуться всё-таки однажды доверчивей, ближе к кому-нибудь из товарищей по оружию, а через него по нити дойти до клубка, ещё раз до грозного и страшного Константина. Старый солдат готов был повторно предстать перед безжалостным и отвратительным преследователем и заступиться за сына.

Генерал Раутенстрах (рыжий паричок) вместе со Стасем Потоцким и Рожнецким относились к суду, предназначенному для конспираторов. Тот принял майора действительно вежливо, но как чужого и незнакомого, и на протяжении всего времени жаловался только на испорченность, вольнодумную молодёжь, не дающую ни великому князю, ни им отдыха своими постоянными заговорами. Сколько бы раз отец не хотел спросить его о Каликсте, он обходил, говоря общими фразами, явно избегая касаться предмета.

Майор стоял молчаливый, внешне холодный, но, когда в нём кипел гнев, он имел опасные вспышки и это знал в себе – не докончив разговора, вдруг прервал его и выбежал.

Спустя несколько дней, когда, размышляя над тем, что должен был делать, как себе помочь, – сидел он с трубочкой у окна своей комнатки, на пороге появилась невзрачная фигурка. Был то человек небольшого роста, побритый, с испуганным взором, подвижный, постоянно оглядывающийся по углам, немолодой уже, совсем неприятной внешности. Вошедши, он, казалось, колеблется, словно не был уверенным, хорошо ли попал, когда майор встал и подошёл к нему.

– Ведь пан майор Руцкий? – несмело спросил прибывший.

– Так точно, из Морговца.

– Отец пана Каликста Руцкого, который служил в Комиссии.

При упоминании заключённого сына старик вздохнул.

– Да. Но с кем же имею честь?

– Моё имя ничему бы вас не научило, – сказал, глядя на свою шляпу опущенными глазами, гость, который казался сильно обеспокоенным. – Достаточно вам будет знать, что я имел удовольствие знать вашего сына – мы жили в одном… доме…

Последние слова были произнесены так тихо, что майор, который имел притуплённый слух, едва их слышал. Был это первый человек, который судьбой его сына, казалось, интересуется.

Говорящий не спеша поднял глаза.

– Я догадался, – продолжал он дальше по-прежнему пониженным голосом, – что вы, как отец, хотели бы, верно, знать о судьбе ребёнка…

– Да, пане, так! – прервал майор. – А до сих пор, хоть имею тут знакомства, хоть служил с генералом Кр., хоть знал раньше барона Хлопицкого, нигде достать, нечего проведать не могу!

– Я тоже вам, пан благодетель, не много принёс, но порой и маленькое указание пригодиться может. Ваш сын, как кажется, должно быть, принадлежал к какому-нибудь тайному обществу молодёжи, на которое теперь внимательный взгляд обратили. Сцапали какую-то записку, написанную его рукой. Пан Каликст до сих пор ни в чём не признался – держат его, чтобы из него вытянуть признание. Я знаю, однако, о том, что если ничего не найдётся, что бы усугубило положение, это кончится только на длительном тюремном заключении. Не тревожьтесь о судьбе сына. Генералы: Потоцкий, Раутенстрах, Рожнецкий заседают в суде, можно бы попасть к одному из них.

– У Раутенстраха я был – и ничего не приобрёл! – вздохнул майор.

Прибывший, словно уже исчерпал, что хотел сказать, закрутился, хотел попрощаться и выходить, когда майор переступил ему дорогу.

– Но что же ты посоветуешь, мой благодетель? Что посоветуешь?

Незнакомец был явно удручён – пожал слегка плечами.

– Всё-таки, – выговорил он, – не уезжайте, пан, ежели, что узнаю, найду средство… приду и принесу вам известие.

Майор хотел задержать этого доброго человека, угостить, наконец, больше о нём узнать, но беспокойный господин, которым был ни кто иной, как Бреннер, словно неизмерно спеша, постоянно оглядываясь, беспокойный, выскользнул как можно живей из покоя.

Долго ходил старый Руцкий, медитировал над тем и думал, как бы мог этого незнакомого приятеля своего сына поймать снова. Так прошло его время до следующего дня, когда с полудня, именно в минуту, когда собирался выйти на обед, в коридоре услышал странные голоса. Привезённый из деревни слуга Бартек, казалось, смеялся и плакал вместе, с кем-то чрезвычайно нежно здороваясь. Майор открыл дверь и увидел незнакомого ему солдата в мундире четвёртого полка, который звали четвёрками.

Лицо Бартка смеялось. При виде майора солдат, выпрямившись, стоял с весёлой миной, как перед старшим и с потешным выражением начал ему отчитываться.

– Из четвёртого линейного пехотного полка солдат Мацей Вихрь отчитывается ясно вельможному майору в поручении.

– Что, чёрт побери? – крикнул обрадованный майор. – Это ты, Мацек, что взяли от меня в рекруты?

– Да, прошу пана майора, – ответил солдат, по-старинке идя целовать его руку. – Я хотел также с вами поздороваться, случайно узнав, потому что вашего слугу на улице увидел.

А тихо добавил:

– Мне нужно что-то сказать…

Он громко покашлял. При виде майора солдату припомнились давние времена, лицо развеселилось. Из неумелого Мацка сделали в Варшаве до неузнаваемости вымуштрованную четвёрку.

– Ну как же поживаешь в этом вашем войске? – спросил майор, отовсюду его разглядывая.

– А что же? Прошу ясно пана, ничего, – ответил довольно весело Мацек. – Уж то правда, служба тяжёлая, но… с ней как-то так… Как меня туда войт привёз, – говорил солдат дальше, – так сразу в комиссии пан генерал, увидев, что меру перехожу, воскликнул: «В четвёртом линейном будет переднефланговый, только его выучить для подкрепления». Как меня потом сразу взяли в казармы Сапежинских и начали стричь и брить, и мыть, и чистить – мне казалось, что едва живым выйду. Потом мне, старому, деды дали только то, чтобы сделал фигуру – это были хлопоты.

А! Милейший Иисус! Как меня начали вертеть, сжимать, в грудь мне тряпки запихивать, галстук прицеплять, что аж глаза наверх лезли, а потом учить ходить, чтобы сначала человек наступал на пятку, потом на одной ноге, на мысочке стоять наклонившись, я думал, что никогда не сумею – но с Божьей помощью… Уже потом не было ничего хуже, чем то скручивание плаща и сжимание его ремнями на полтора дюйма с концов. Потому что, упаси Боже, человек вместо полтора дюйма на четверть дюйма ошибся – настолько мир видел…

Майор улыбнулся.

– А другая беда с кокардой на каске, чтобы и та висела на полдюйма, не отклоняясь от нормы.

– А был ли когда-нибудь у вас великий князь? – спросил Руцкий.

– Вот, в чём я хотел похвалиться, ясно пане, потому что это мне удалось как можно лучше. Через две недели меня откомандировали уже в качестве подкрепления. А оттого, что сперва наставляли, объясняли, повторяли, чтобы я не ошибся, когда стоял, выпрямившись как струна, мои ляжки дрожали от страха, голос почти не слушался. Но из-за ошибок я волновался. Появился великий князь, который меня первый раз в глаза видел – сначала поглядел, а потом как крикнет на нашего полковника, на Богуславского: «Что это за солдат?» Тот отвечает: «Рекрут, взятый две недели назад». А! Иисус милосердный, как с великой радостью начал меня царапать, щипать, а потом полковника целовать, аж прослезился… как начал крутить, велел марштровать и вертеться… я думал, что дыхания не хватит. И так удалось, что ещё получил чашку кофе и пять дукатов. Люди говорят, что князю понравилось то, что бёдра и грудь имею отличные.

Прыснул старый Руцкий со смеха и вздохнул. Мацек, рот которого развязался, а рад был порисоваться, сколько приобрёл от службы и на какого вышел рыцаря, начал сразу говорить дальше:

– Э! Это ещё с пехотой, там ничего… а вы бы поглядели, что за комедию с кирасирами строят. Перед каждым парадом сначала кирасирские ботинки на прутьях повешены, шестёрками идут из Шульца в саксонскую часовню, покрытые покрывалами, как бы в процессии. Каждую шестёрку несут двое из второстепенных. За ними кожаные штаны, сильно вычещенные, ещё влажные, а за ними несколько мешков пшеничных отрубей, также на штырях, но без простыни. Тут дальше только эскадрон кирасиров, почти так, как его Господь Бог создал, потому что идут одеваться. С четырёх часов утра в старой часовне начинается одевание, а хуже всего с этими кожаными, в которые нужно вбивать солдата и напихивать отруби, чтобы на нём хорошо сидели. Пока это кончится, не один чуть сознания не теряет. Только тогда каски на голову – и чтобы кокарда болталась как следует. В другом конце саксонского двора та же история с лошадьми, где им копыта натирают ваксой. Только теперь коней ведут к часовне, но солдат не сел бы сам, поэтому, два второстепенных сажают его на коня – и держись – как кто-нибудь упадёт, не за чем наклоняться!

Майор смеялся, припоминая других наполеоновских солдат.

– Ну, значит, тебе хорошо? Ты рад?

Мацек вздохнул.

– Вроде бы так, – пробормотал он, – но… что делать? Человек справляется, как может. А муштре я так научился, что на крыле при обороте и фехтовании карабином на йоту не промахнусь. Ранец у меня всегда выглядит полным (тут он рассмеялся), потому что палочками окрывается! Но бывает по-разному.

Мацек вздохнул.

– Однажды я натерпелся ужасного страха.

– Как же это было? – спросил майор.

– По причине того рубля, что дали нам после парада, – сказал Мацек. – Стало быть, с другими пошли немного выпить, ну и, что правда – как-то, может, слишком напились… Когда возвращаюсь – слышу цокот. А тут человек в аду узнает, когда великий князь едет, потому что иначе топает, чем все брички и кареты. Смотрю, где бы скрыться, ни мышиной норы – а тут князь уже тут как тут – и слышу:

«Стой! Что ты тут делаешь? – кричит князь. Я достал палаш из ножен и стою. «Что делаешь? Слышишь?» «Веду пьяного солдата в кордегардию» – ну и плашмя мне прошло…

Вся эта болтовня, на долго растянутая, начинала понемногу утомлять майора, который, достав дукат, хотел им оделаться от своего Мацка, когда тот шепнул потихоньку:

– Наш паныч сидит у Кармелитов.

Майор пожал плечами.

– Прошу пана майора, чтобы только о том Бартек не знал, хоть это человек честный, но, упаси Боже, долгоязычный…

Тут он наклонился к уху старика.

– Напишите что-нибудь пану Каликсту, а я уж…

Подмигнул ему, не заканчивая, и добавил:

– Когда не мы на страже, то я верного найду – хотя бы и русского…

Это доказательство благосклонности достойного Мацка тронули старого солдата. Он чуть его не обнял, но Вихрь поцеловал его в руку. Руцкий боялся использовать это предложение сразу, оставил дело для размышления и Мацка только просил, чтобы его ещё раз навестил.

Оставив четвёрку с Бартком на разговоре о деревне, в которой бедную наречёную Ягну оставил, давно уже вышедшую замуж за другого, майор вышел немного более весёлый, сначала на обед, а после него надумал пойти домой, где стоял сын, и там искать того тайного приятеля, чтобы поговорить с ним обстоятельней.

День, хоть осенний, был прекрасный ещё и тёплый; в послеполуденное время ближе к вечеру старик оказался в воротах, в которых обычно охрану несла пани мастерова Ноинская.

По глазам и выражению лица, а, наконец, немного по одежде и ленточкам у пуговиц узнать было легко, кем был. Мастерова издалека уже измерила его хорошо глазами и с любопытством посмотрела, пока приближался. Она была совсем одна в воротах, поэтому майор, желая сначала что-нибудь разузнать, вежливо поклонился, приближаясь к ней, поздоровался, и, немного подумав, спросил:

– Не могли бы вы мне сказать, кто тут в вашей каменице живёт?

Хорошо его смерив глазами, женщина, имеющая великую охоту поболтать, улыбнулась и нашла самым подходящим для продолжения беседы не сразу приступить к делу.

– А как же, прошу вас, а кто тут лучше может знать, и кто живёт, и кто жил в каменице, и что в ней делалось, и делается, кроме нас, то есть моего мужа и меня, потому что уже десять лет тут живём. Хоть, сжалься, Боже, владелец скряга, все печи дымят, репарации никакой…

Майор, видя, что на инвентарь каменицы намекает, прервал:

– Я бы только хотел знать о жильцах.

– Ну вот, прошу вас, – подхватила Шевцова. – За десять лет сколько их тут переменилось, и с тыла, и на этаже, и на горке, могу пересчитать по пальцам. О, Иисус! Почему нет… Человек ещё памяти не потерял.

Говоря это, вытерев нос, она начала благодарно улыбаться, а так как в эти минуты прибежал Фрицек, занялась сначала удалением этого нахала.

– А не пойти ли тебе в комнату… Чтобы ни одной минуты тут не оставался! Ну, ноги за пояс!

А потом, обращаясь к майору, добавила:

– Милосердный Иисус, прежде чем человек от детей утешения дождётся, сколько намучишься! Но нужно жертвовать ради Ран Христовых…

Майору начинало делаться удивительно скучно.

– Прошу вельможного пана, – добросила мастерова, – а если милость к нам. Мой муж, Ноинский, мастер по обуви, не хвалясь, старший цеховый. В комнате было бы удобней.

Говоря это, она отворила двери. Майор заколебался. Не было способа быть невежливым.

Увидев чужого и думая, что идёт по делам и работе, Ноинский, нахохливаясь, вскочил со стула, но жена его, смеясь, оттолкнула.

– Ты уж сиди, делай своё, уж мы тут с вельможным паном поговорим, что тебя не касается.

Ноинский, посмотрев, молча вернулся к наклёпыванию подошвы.

Мастерова проводила своего гостя в альков, потёрла канапе, сбросила с него разный мусор, пригласила сесть и встала перед ним.

– Значит, о чём речь?

– Я хотел узнать, кто живёт в каменице, – сказал майор.

– Значит, я это сразу вам… но с кем же имею честь?

– Майор Руцкий, – шепнул тихо старик.

– Пану майору расскажу детально, как надлежит.

Тут бедняга вздохнула, сплюнула и начала заново:

– С тыла сторож Дыгас, Матусова, торговка, с тем Ёзком, пусть бы висел, потому что тут с ним покоя никогда нет. Напротив Арамович, столяр, неплохой человек, челядь и те его хлопцы, что бы с Ёзком были достойны на ветку… Ради Бога! Бреннер с дочкой, кухарка и Агатка, которая ни на что хорошее не вырастет. Уже кокетничает, а пятнадцати лет не закончила, но что говорить…

– Что же это за человек – Бреннер?

Мастерова молчала, её лицо приняло выражение какой-то таинственности, дивное, беспокойное. Голова начала кружиться.

– Чем занимается? – спросил майор.

На этот вопрос Ноинская вместо того чтобы ответить, начала трепать конец и фриз платка, который имела на себе. Давала понять, что это была деликатная материя. Два раза покашляла, обернулась.

– Что бы я могла поведать, чем занимается, это трудно. Разные разности говрят. Человек там в чужие дела не вмешивается.

Тут, внезапно оборвав, поглядела на майора и спросила с неприязнью:

– Вы, пан майор, служили уже не в русском, с позволения, войске?

– Нет, моя пани, в легионах и под Наполеоном.

Мастерова живо махнула рукой, приблизилась к его уху и быстро шепнула:

– Про Бреннера говорят, что в тайной полиции служит.

Майор аж вскочил. Мастерова ударила себя в грудь.

– Ей-Богу! Но что бы была в этом убеждена, этого не скажу, но… люди говорят. Уж из пальца не высасали. И то – чтобы уж так высказать всю правду – история того пана, что стоял на горке, также что-то значит.

Руцкий побледнел и воскликнул:

– Ради Бога, моя пани, перед тобой старый поляк, солдат, можешь говорить смело. Скажи мне, прошу, что говорят.

– Почему нет! – отозвалась мастерова. – Пан, не надобно говорить то, что на лице написано. Достаточно на вас поглядеть. Милый Иисус! История немного длинная, никто её лучше меня знать не может, потому что не только что я на неё собственными глазами смотрела, но имею свои связи. Гм! На горке жил молодой паныч, красивый, спокойный, добрый – милый Боже, как мы его тут все любили.

Майор едва не выдал себя, потому что у него слёзы на глаза навернулись. Он действительно сказал свою фамилию, но та, видно, не обратила на неё внимание. Тогда продолжала дальше:

– Другая молодёжь в городе, обычно молодость то баламутится, то… разное бывает, а тот так жил, что можно сказать, как духовная особа. А с каждым вежливый и тихий. Долгое время тогда с первым этажом не было никаких знакомств. А нужно вам сказать, что Бреннер имеет дочку, красивую, как нельзя лучше, хоть на монаршие покои. Ну – и что удивительного. Но я баламучу, потому что не говорю, как это было. А это было так, что шторки на первом этаже загорелись… Наделали тревоги… Прибежал паныч и пожар потушил – панну увидел и познакомились. Я сразу думала: «Если не начнётся роман, то я уж последняя…» Говорила даже мужу: «Может, осведомить…» Так и случилось… предвидела. Сразу возникли романы. Отец узнал, а имеет денег достаточно – кто его знает, может за генерала какого хотел сватать – сделалась авантюра. Панна чуть не умерла. Так он, увидев, что светится, изменился – да будет воля Божья… Вроде бы ничего, паныча принимал, а когда тот, с позволения, шельма, дал знать о чём-то полиции, чтобы от него избавиться – цап его сразу – под ключ…

Майор заламывал руки.

– Но может ли это быть? Верно ли это? Он? Он выдал его?

– А кто же? А для чего бы это кому сдалось губить молодого? Как его взяли, слышала, в Кармелиты, так тут сразу ревизия. Пришла полиция, перетрясла всё до нитки, а панна, как о том доведалась, чуть не умерла… Ещё теперь как тень ходит…

Майор, который вовсе не был приготовлен к нахождению таких подробных новостей о сыне, смешался, заволновался, онемел. Ладонью тёр лицо, думал, что начать; сидел, как прибитый.

Мастерова заметила впечатление, какое это на него произвело, кольнуло её что-то, и она вдруг задержалась.

– Что с вами? – спросила она.

– Ничего, моя пани, – ответил дрожащим голосом старик, – ничего. Поймёте меня лучше, когда вам скажу, что я отец того юноши, что стоял наверху.

Ноинская со всей силой хлопнула в ладоши, но так, что сапожник наклонился от своего столика, чтобы взглянуть, что там снова делается.

Какое-то время продолжалось молчание.

– Ей-Богу, – отозвалась наконец Ноинская, – очень прошу у вас извинения. Если бы я знала, с кем имею честь, может быть, так бы не проболталась, чтобы вам сердца не кровоточить.

– Ничего плохого не стало, напротив, – сказал Руцкй, – хорошо мне знать обо всём.

Старик задумался.

– Значит, так о нём люди думают, и о причине ареста моего сына, – сказал он, помолчав, – но верно то, что этот человек… таким занимается ремеслом?

– Верно! Верно! – подхватила Ноинская. – Что тут болтать, только что не могу открыть, откуда это имею, но верьте, пан, что правда. Мы тут на него давно смотрим, всегда что-то в нём было подозрительное. Потому что, что говорить, честный человек, хоть бы свиньями торговал, всё-таки скрывать этого не будет, а за ним никогда никто не подсматривал, что делал… выйдет, бывало, до наступления дня – как в воду канул, нет его весь Божий день… воротится ночью. Смотрите, назавтра уже на рассвете исчез… А комиссары полиции, которые с ним встречаются, низенько перед ним шапку снимают.

– Но разве мой сын, зная о том…

– Разве он знал?

– Когда все о том говорят.

– Вы думаете, давно? Это мы, что тут постарели, и только после той авантюры проведали, что светится. И, что правда, дочка – такая панна, что более красивой трудно найти, и великая музыкантша. Глядя на неё, никто бы не догадался, чья дочка. Что удивительного, что парень влюбился.

Мастерова говорила, а майор сидел задумчивый, перепуталось у него в голове. Он вышел с намерением увидиться с Бреннером; теперь имел отвращение тереться о человека, запятнанного таким отвратительным знаком. Искал в голове причины, почему он сам мог прийти, добровольно к нему? Пожалуй, надеялся, приобретя себе доверие отца, добыть что-то из него для более лёгкого освобождения сына.

С другой стороны в его голове не могло поместиться, чтобы такой Бреннер для дочки мог искать лучшей партии, чем обывательский сын. Всё это вместе ходило по его голове, так что Ноинская, глядя на него, видя его таким беспокойным, почувствовала необходимость утешить его.

– Не беспокойтесь так, – сказала она. – Нет Бога, чтобы таким, с позволения, негодяям давал на свете вредить безнаказанно. Придёт, пане, креска на Матиска… А, может, и скоро… Э! Люди болтают… война с французом… а уж, что бы их не побили, не может быть…

Майор встал, ничего не говоря.

– Моя пани мастерова, – отозвался он, – не могу даже поблагодарить за вашу любезность, но пусть вам Бог платит за доброе сердце. Я очень вам благодарен… от души.

Ноинская кланялась.

– Но снова не за что! Видит Бог. Вы на верх к ним не пойдёте всё-таки? – спросила она.

Майор встал.

– А он дома?

Ноинская испугалась.

– А, мой благодетель, – хватая его за руку, сказала она, встревоженная, – только, если бы хотели к ним идти, смилуйтесь, не говорите ничего, потому что нас погубите!

Майор аж за руку схватил Ноинскую.

– Моя пани! – воскликнул он с запалом. – Разве можешь даже подумать что-нибудь подобное! Так расплатиться с вами за вашу честность. Я бы не больше стоил того вашего Бреннера!

Ноинская остыла. Затем сорванец Фрицек вбежал очень впору для майора, восклицая:

– Бреннер пошёл на верх!

Руцкий, пользуясь прибытием мальца, желая чем-то отблагодарить мать, втиснул ему золотой на баранки. Велели за это руку целовать. Майор задумался.

– Будь, пани, спокойна, – сказал он, – не хочу видеть ни этого человека, ни его дочки. Речь только о том, как бы мне из дома выскользнуть так, чтобы меня не видели.

Ноинская выглянула за дверь, пошла поглядеть перед каменицей и дала знак, что никого нет, а майор, попрощавшись с ней, быстро выскользнул из этого несчастного дома.

* * *

Каликст по-прежнему сидел взаперти, вызывали его порой на какие-то допросы, мучили ими с всё большей настойчивостью, наконец в начале ноября генерал объявил, что если искренними признаниями не покажет раскаяния, ждёт его неминуемый декрет в простые солдаты – потому что записка была неопровержимо признана как написанная его рукой, и будет достаточным против него доказательством.

Действительно, великий князь с каждым днём становился более нетерпеливым и страшней сердился на всех. Состоявшееся 4 ноября траурное богослужение у Капуцинов за падших во время резни Суворова на Праге; другое такое же богослужение у Кармелитов пражских, где Юргашку, командира жандармов, сильно даже поколотили; признания одного из Школы Подхорунджих, который в минуты какой-то неразумной тревоги весь план восстания выдал великому князю; непрестанные аресты молодёжи, движения которой видели, чувствуя, не в состоянии ни добраться до самых деятельных предводителей, ни схватить, – всё это с каждым днём ухудшало положение тех, которые попали в руки полиции.

Знали о заговоре – были заметны какие-то приготовления к нему, а схватить самих исполнителей, дойти до ядра – было невозможно. Князь, чем больше тревожился, тем сильней сердился. Гневался на тех, что от схваченных ничего добиться не могли, на некудышную полицию, на бунтовщический дух, который веял из Франции и запада, на весь мир, на всех и всё.

Школу Подхорунджих, уже заподозренную, стиснули как в тюрьме, на молодёжь смотрели день и ночь, выслеживая её шаги, за каждым прибывающим в Варшаву, особенно из-за границы, пристально следили.

Узников также всякими способами старались терроризировать – чтобы из них вытянуть признания. Узники упорно молчали.

Счастьем, те, которым были поручены допросы, привыкшие смотреть на военную мощь России, на порядок, который им казался несокрушимым, – хоть видели заговоры, не могли допустить, чтобы они были чем-то угрожающим, чем-то большим, чем мечтой нескольких заговорщиков. Угождали великому князю больше для удовлетворения его фантазии, чем в самом деле страшась какого-то взрыва.

Для Раутенстраха, Круты, Юргашки, Левицкого и Любовидского эти страхи не имели значения, революция казалась им невозожной.

Сажали каждый день в тюрьмы, чтобы иметь, о чём рапортовать и показать великое рвение, сильно шумели, но пренебрегали и потихоньку усмехались. Не лучше было положение запертых в монастырях; у Марцинканок, в Кармелитов, и в других тюрьмах становилось всё невыносимей, обходились с ними всё суровей и беспринципней.

На иных, кроме подозрений и донесений о каких-то сходках в кофейне и неосторожного слова, не имели ничего больше; против Руцкого его собственное письмо свидетельствовало.

Что хуже, после сравнения её с нашедшимися у Руцкого бумагами, сама бумага даже, по мнению экспертов, давала уверенность, что он писал эту записку, а стало быть, знал о заговоре и принадлежал к нему.

Князь особенно занимался его делом со дня прихода майора, хотел на нём показать пример для других, требовал, чтобы его осудили в солдаты.

Только Стась Потоцкий, приобретённый потихоньку приятелями Руцкого, которые, хоть ничего ему не обещали, потихоньку старались и вступались за сына, этот приговор пытался отсрочить, тянул, как мог, оправдывая это надеждой на признание, продлевал со дня на день закрытие следствия.

С помощью отца Порфирия порой Каликст получал несколько слов от Юлии. Он сумел выклянчить у сторожа кусочек бумаги и писал кровью и соломой. Это было единственным утешением в тюрьме, в которой ему даже в книжках, усиленно требуемых, отказывали.

Хотя Мацек Вихрь предложил майору принести письмо от него к сыну, старик не принял этой жертвы – чувствовал, что ему не подобало использовать такие средства, которыми мог бы погубить честного солдата.

Несколькомесячное заключение, которое ломает самый энергичный харатер, отзывалось на довольно сильном здоровье – и ему уже сильно давало чувствовать о себе. Дыхание этим испорченным воздухом, неподвижность, тишина, угрозы – прибили его, сделали раздражительным, грустным; однако решение стоять на том, что однажды поведал, в упорном молчании, вовсе не поколебалось.

Когда его последний раз вызвали в кабинет, он застал в нём сначала одного судорожного протоколиста. Больше никого не было. Эта пряничная фигурка долго к нему, грызя перо, присматривалась, потом, издевательски прищурив один глаз, руки положив в карманы, начала прохаживаться по комнатушке и пару раз, морщась, остановливалась перед Каликстом. С третьем таким манёвром маленький человечек присел так, словно собирался танцевать в присядку, и сказал настойчиво:

– Почему не признаться? Давно был бы свободен. Думаешь, что мы не знаем! Гм? Гм? Гм? Пойдёшь в солдаты… жаль… Признаться, признаться…

У двери послышались шаги и протоколист одним прыжком оказался на своём стульчике, раздвигая полы фрака. Когда вошёл генерал, волоча за собой платок, испачканный табаком, протоколист сидел как приклеенный на своём месте.

Генерал был злой, заспанный, красный, глаза имел огненные. Начал, как всегда, настаивать, топать ногой, кулаком бить по бюро. Каликст выдержал это терпеливо и повторил, что всегда: что ни о чём не знает и ничего поведать не может.

Наступил страшный взрыв.

– А значит, дело с тобой окончено, – воскликнул опухший, – приговор сам себе выдаёшь, великий князь подпишет его и утвердит. Князь из милосердия к старому отцу только даёт тебе окончательно несколько дней на раздумье. Дальше через неделю… Побреют голову, наденут мундир – и марш по этапам на Кавказ! Ты сам хотел.

Протоколист потихоньку выбивал такт на столике, при последних словах порутил ногами и упал, распластавшись на столике.

Каликст выслушал обещанный ему декрет – не сказал ни слова.

Его вывели.

Несмотря на всю энергию, Каликсту сделалось тяжело на свете.

Он давно не знал, что делалось с заговором, первая дата которого, известная ему, прошла без событий; таким образом, он думал, и это ему постоянно давали понять, что заговор обратился в ничто, а начальники или сидели схваченные, или разбежались за границу – поэтому он был уверен, что обещанная судьба его не минует.

Быть в это время приговорённым в солдаты – было самой суровой, может, казнью для человека, привыкшего к более свободной жизни в кругу цивилизованных людей. Безжалостное обращение старшины с приговорёнными, общество неотёсанного солдатства, часто диких племён Сибири и Кавказа, всякие отказы и страдания ждали бедного солдата. Даже телесное наказание для тех, у которых отняли шляхетство, исключением из этого не была.

В первую минуту возмущения отчаявшийся Каликст подумал, что лучше было покончить с собой, чем так страдать, трудиться, одичать и пасть. Своей смертью он освобождал Юлию от её слова – а кому-нибудь другому он был на свете нужен? Отцу оставался брат… если и тот не был схвачен.

Он с запалом схватился за эту безумную мысль. Больше всего он боялся, как бы позже энергия не исчерпалась, характер не стал низким, чтобы его не победили муки; он превозносил смерть над медленным падением.

Он мог ослабеть в борьбе с судьбой, самоубийство казалось ему в эти минуты героизмом.

Эта мысль, внезапно принятая, лихорадочно подхваченная – плод болезненного состояния ума и тела, охватила его вскоре, не давала ему уже отдыха. Следовало только найти средство воплотить её. Иного не видел Каликст в тюрьме, чем верёвка и гвоздь. Но мысль повеситься была для него отвратительной и омерзительной. Складной ножик, который ему удалось сохранить, нескоро найденный за подкладкой, навязал ему мысль перерезать вены. Был это старый способ лишать себя жизни римских стоиков. Надлежало только выбрать такой час, чтобы кровь имела время вытечь, прежде чем кто-нибудь зашёл бы в камеру.

Такими мыслями травил себя бедный Каликст, когда однажды сторож положил на его столике записку. Сразу по его уходу он с нетерпением схватил её, думая, что была от Юлии, к которой как раз хотел писать прощальное письмо – но с первого взгляда он понял, что была полностью написана другим почерком. Этот почерк был ему совсем неизвестным.

Она содержала только несколько начертанных карандашом слов, рекомендующих быть в хорошем настроении, надежду, обещающую скорое освобождениие.

Это пришло так дивно впору для излечения его от грёз о самоубийстве и смерти, что казалось посланным провиденциально, точно кто-то чудесно отгадал мысль его и отчаяние.

Откуда это шло? Кто ему это прислал? Не мог, не смел даже спросить сторожа, потому что тот всяких разговоров и объяснений избегал. Служил на самом деле украдкой, но делал это по-своему, не открывая рта, не говоря ни слова, бормоча почти грозно.

На этот раз Каликст хотел хоть попробовать чего-нибудь узнать. Когда солдат принёс потом вечером свечу, он спросил его потихоньку:

– Откуда?

Но ответа не получил. Это только ускорило выход немого стражника, который пожал плечами.

Дни записывал себе Каликст чёрточками на стене. Для контроля их служили некоторые признаки, по которым он мог распознать воскресенье, так как этот день и в тюрьме, и отголоском города чувствовался. Обычно слышны были колокола и больше уличного, хоть приглушённого, шума.

Как раз в этот день было воскресенье, 28 ноября. Таинственная записка подняла в нём немного дух. Почерк был какой-то особенный, канцелярский, рука будто бы старого человека.

Итак, самоубийство было отложено. Заколебался Руцкий и подумал, что на прощание со светом, надеждой, Юлией, старым отцом и братом, с молодой жизнью, едва начатой, всегда время будет. Уже заострённый ножик отложил в сторону.

Несколько раз прочитав записку, думая о её значении, немного успокоенный, он лёг спать, но сон имел прерывистый и неспокойный.

С наступлением дня движение в монастыре объявляло о новых узниках. Из-за долгого пребывания и привычки вслушиваться во всякие движения и голоса в коридоре, дворе, улице, Каликст приобрёл некоторый опыт – умел отгадать, что делалось, – даже, что приготавливалось. По походке он уже узнавал комендантов, которые обычно ночью и днём посещали монастырь. Прибытие новых заключённых выдавалось всегда некоторым шорохом, замешательством, более густым хождением, открыванием дверей в необычные часы. Мог даже посчитать или догадаться, сколько ему новых товарищей привели. Это впечатление новых узников снова сделало его грустным, надежда ослабла, в голову приходил ножик.

Так прошёл целый день, туманный, холодный, грустный, влажный, и пронимающий воздух которого, несмотря на огонь в печи, в монастырских стенах неприятно чувствовался.

По той причине, что день был хмурый, раньше, чем обычно, постепенно начало смеркаться. Ещё не принесли свечу, когда колокола, бьющие в набат, объявили какой-то пожар. Волнение, но малозначительное, сделалось в городе.

Сердце забилось у Руцкого, который вслушивался в далёкий шум – но тот вскоре перестал. Колокола утихли – пожар, видимо, погасили.

Прошёл достаточно долгий отрезок времени, а свеча не показывалась, согласно обычаю, хотя совсем темно было в келье.

В городе было слышно что-то странное и непонятное. Началось движение, бегатня, топот, несколько раз как бы более громкие крики команды.

Всё это объявило узнику о чём-то чрезвычайном. В коридорах царило гробовое молчание, даже охрана, медленные, размеренные, выводящие из себя однообразием шаги которой были обычно слышны, казалось, как если бы ходить перестала.

Что же там делалось в городе?

Каликст не мог отгадать, но чувствовал, что что-то – что-то должно было произойти.

Господствовало какое-то возмущение, как бы пожаром, пожалуй, вызванное!

Вдалеке что-то шумело, если не постоянно, то, как буря, моментами.

Был ли это вихрь, который срывался и переставал? Нет…

Напряжённым ухом вслушиваясь, Каликст ошибался, может быть, – ему казалось, что вдалеке услышал выстрелы.

Кровь ударила ему в голову.

Восстал ли город? Пробил наконец назначенный час?

Постоянно напрягая все чувства, сдерживая дыхание, Каликст слушал, следил. Сколько бы раз на мгновение не затихало, терял надежду, когда снова закипало – восстанавливал её.

«Пожар? Восстание? Буря?» – спрашивал он себя.

Не умел ответить себе.

Вскоре, однако, исчезло всякое сомнение – отчётливые, резкие крики объявляли, что в городе восстали. Что? Как? Было это победное движение повстанцев или кровавая месть за непутёвый порыв, задавленный и разбитый? Кто же это мог одгадать?

В случае несчастья разъярённое солдатство могло легче всего броситься на тюрьмы – и отомстить резнёй на безоружных. От этой мысли всё в нём кипело. Не было даже, чем и как вести борьбу… и дорого отдать жизнь.

Слышать шум боя и сидеть запертым, не в состоянии ни броситься на помощь другим, ни защищаться самому – моло ли быть что-нибудь ужаснее? Чем больше поднимался шум, крики, выстрелы, топот каких-то пролетающих отрядов, тем более отчаянным становилось положение.

Каждая секунда казалась веком.

Каликст припомнил первичную программу восстания, которая перед его заключением была многократно взвешена, пытаясь с её помощью угадать, что могло делаться в городе. Но час был слишком поздний, а в плане узника одновременно Арсенал и Банк стояли первыми. До сих пор уже какой-то отряд, вероятней всего Школа бомбардиров, должно быть, появился у Кармелитов.

Казалось, каждую минуту положение меняется; неопределенность, опасение заменяли мимолётную радость и надежду. То далёкие крики и выстрелы, то шумный топот по брусчатке, то тишина, ещё более страшная, чем шум, что ей предшествовал. Холодный пот обливал голову узника, мечущегося по тесной, тёмной келье, как зверь в клетке.

В голову ему приходило силой выломать дверь, выхватить оружие у стоящего у неё солдата и пробиваться силой на большой плац. Но замки и толстые доски даже проверки не допускали – в коридоре царила кладбищенская тишина. Только в соседней келье услышал Руцкий метание товарища, как он, уже разгорячённого. Был он у стены, разделяющей их, как бы давал знать или взывал о помощи.

В монастыре ничего ещё не двигалось. Каликст, подставив к двери ухо, подслушивал напрасно. Несколько раз ему казалось, точно кто-то спешно пробежал и ушёл. Где была стража и солдаты? Невозможно было угадать.

Многократные крики и шум, казалось, приближаются, а с ними надежда освобождения, но затем снова тишина, ужасная тишина, что окружает похороненных заживо, возвращалась.

На всякий случай Каликст наскоро оделся как для выхода, как для боя; что было самое необходимое надел на себя. Он ждал с прижатой к двери головой.

Где-то вдалеке часы пробили какой-то непонятный час. Был ли это последний час жизни, или первый свободы?

Узник из соседней кельи, казалось, хочет выбраться силой. Каликст услышал трещащую под его руками дверь, которую никто не защищал.

Это долгое ожидание, неуверенность, надежда – могли в действительности довести до безумия.

Руцкий рвал на голове волосы. Наконец и он, как обезумевший, начал бить в дверь, расшатывать её. Дверь даже не дёрнулась.

Он надеялся, ударяя в неё, кого-нибудь позвать – какое-то слово, хотя бы угроза, лишь бы ему объяснила, что делалось.

Затем, когда уже нетерпение исчерпывалось, вдруг внизу зашумело, начались суета и шум, как бы короткая борьба, и толпа стремительно вбежала в монастырь. Быстрые шаги раздались вокруг и крик:

– К оружию! К оружию!

Каликст слышал по очереди отворяющиеся двери – и его охватила смертельная тревога, как бы о нём не забыли. Поэтому со всей силой, какую мог найти, он начал кричать и бить в дверь руками и ногами.

Всё-таки ключ живо повернулся в замке и какая-то физиономия, которой сначала узнать не мог, остановилась, внимательно всматриваясь в него.

Не веря глазам своим, он увидел перед собой Бреннера с пистолетами в руках и саблей сбоку, который кричал:

– Выходите, пан! Я вас искал! Пойдём вместе к Арсеналу! К Арсеналу!

В коридоре увидел Каликст крутящуюся молодёжь из Школы бомбардиров, которая как можно скорей выпускала узников. Раздавались крики: «К оружию!», смешанные с неописуемым шумом.

До неузнаваемости изменившийся Бреннер, распалённый, дрожащий, тянул за собой Руцкого, постоянно повторяя: «За родину!»

Он был как невменяемый, в горячке. Один пистолет отдав Каликсту, он схватил его за руку, крича:

– На Арсенал!

Итак, что есть силы они пустились вдвоём, спеша выбраться из этих стен, задеваемые незнакомцами, также рвущимися на волю, как они. Те, выпущенные из-под замков, побледневшие, шатающиеся на ногах, по большей части молодые люди, наполовину одетые, мчались, некоторые, едва схватив на себе плащи, без шапок.

Бреннер тянул Каликста к Долгой улице и Арсеналу.

Издалека на Налевках видно было зарево пожара.

Через мгновение, когда выбежали на улицу, было на ней почти пусто – тёмная, хмурая ночь как бы траурное покрывало прикрывало город, ещё спящий, испуганный и мёртвый. Вдалеке только то выстрелы, то крики, то огонь показывались и исчезали.

Запыхавшийся Бреннер бежал, таща за собой Руцкого.

– Видишь меня! – воскликнул он. – Ежели погибну, свидетельствуй, скажи, объяви, что я бился, что шёл вместе с вами!

Каликст пожал ему руку, не в состоянии говорить. Они оказались на Долгой, со стороны Арсенала до них доходил шум, поэтому стремительно, ускорив шаги, держась вместе, добежали туда и стали среди военных, гражданских и отрядов, которые стягивались на защиту. Руцкий, заметил в эти минуты брата, и они бросились друг другу в объятия. Но времени для объятий не было. Кто что имел, хватал, потому что слышно было надвигающихся галопом волынцев.

Руцкий и Бреннер встали в шеренгу, хоть почти безоружные, имели едва по пистолету в руке.

Застучали по брусчатке пушки, которые, двумя отрядами идущий полк волынских всадников вёл перед собой. Но тут же стоящие гренадеры, не дожидаясь зацепки, дали огня. В шеренгах началась паника, человек двадцать пало – остановились. С другой стороны подходящий батальон под командованием полковника Овандера начал стрелять в поляков. Пули свистели над их головами. Каликст, который стоял с братом, услышал с другой стороны лёгкий выкрик за собой, но почти радостный. Обернулся и увидел Бреннера, который, держась за грудь рукой, выплёвывал кровь и качался. Схватил его Руцкий, поддерживая, когда на них посыпались другие выстрелы, и ему самому угодило в руку. Сначала ему казалось, что был едва легко задет, – когда почувствовал тепло в руке и пистолет выпал из неё на брусчатку. У Руцкого странно закружилась голова. Бреннер уже лежал, он также не мог удержаться и упал на колени рядом с ним.

Место, должно быть, было выбрано несчастливо, потому что уже склонившемуся выстрел ему снова пронзил грудь. Ещё в сознании, он старался подняться, потому что кругом тиснулись на них сражающиеся, но силы его совсем начали покидать. В эти минуты как раз побежали в панике волынцы, забирая свои трупы, из которых только один, генерала Блюмера, остался на брусчатке. Людвик оглянулся на брата и увидел его, запятнанного кровью, бессильного на земле. Едва Каликст имел время поглядеть на него и улыбнуться, когда словно туманный занавес закрыл ему глаза, и он потерял сознание.

Счастьем, оказался при нём не только брат, но достойный Мацек, чвертак, полк которого, самый любимый великого князя, бросив Богуславского, под командованием капитана Рошлаковского подбежал к Арсеналу. Оба склонились помогать Каликсту, из ран которого обильно текла кровь. Обморок скорее пришёл от усталости заключения и волнения, чем от исчерпания жизненных сил. Вскоре его привели в себя и положили у стены, но тут невозможно было его оставлять дольше, потому что уже напирала толпа и должны были его защищать. Царил ужасный переполох.

Каликст, едва открыв глаза, начал звать и просить, чтобы помогли раненому Бреннеру, который лежал неподалёку.

Мацек с Людвиком пошли его искать, и принесли едва подающего признаки жизни. Однако он ещё двигался, а уста вместо выражения боли имели какую-то особенную улыбку счастья и радости. Эти два раненых под Арсеналом могли быть подвержены новой опасности, а полезными тут уже не были. Мацек, откомандированный к первой каменице, в которую можно было пробиться, потому что всё были закрыты и заперты, нашёл несколько человек более отважной челяди и медика, который мог наскоро перевязать раны. Обоих взяли на транспорт. Бреннер вскакивал ещё, дышал, но, раненый в грудь, он постоянно плевал кровью, лилась ртом и не было надежды на спасение.

Нашли какой-то брошенный под домом воз, челядь положили в нём на солому раненых, и поехали не спеша к улице Святого Креста. Проехать к ней представляло некоторые трудности по причине, что нельзя было предвидеть, не встретят ли какого русского отряда. Каликст особенно для Бреннера просил и требовал, чтобы их туда отвезли. Он также, думая, что близок к смерти, ослабевший, желал по крайней мере увидеть перед смертью Юлию.

Людвик, стоящий у Арсенала со Школой Подхорунджих, хоть даже ради умирающего брата, двинуться не мог – минута была решающей, выехать отсюда – было дезертирством. Высланному Мацку повезло больше, чем думал, и ему срочно было сдать раненых – чтобы как можно скорее возвратиться и за всё время наградить себя, удовлетворить аппетит на русских.

Таким образом, медленно тронулась телега с незнакомыми людьми; можно было опасаться, как бы по первому знаку тревоги, бросив её на улице, они не убежали; счастьем, часть города, которой проезжали, была как бы опустошена, дома заперты, нигде света, окна тёмные, ставни тщательно закрыты – нигде живой души, даже признака жизни. Дотащились они так до улицы Святого Креста, прямо до маленькой каменички. Каликст, который сам ослаб, неустанно склонялся над Бреннером, изучая, довезут ли его живым.

Старик дышал, что-то бормоча.

Наконец остановились у ворот.

Всё казалось умершим – только в одном окне за толстой шторой мелькал едва заметный свет. Ворота были заперты, ставни – плотно закрыты, но эта видимая тишина и покой, как легко было догадаться, скрывали некоторое беспокойство и страх, который всех держал, разбуженных, на ногах.

Дыгас стоял с другой стороны у ворот. Ёзек Матусовой давно уже, схватив какой-то железный прут, и это удивительно, вылетел в город, двоих из челяди Арамовича также не было.

Люди начали сильно стучать в ворота. Сначала ни один голос не отозвался. После достаточно долгой долбёжки, когда челядь по-своему, по-мазовецки, начала ругаться, дверка боязливо открылась, и, задетая любопытством, превозмогающим страх, выглянула мастерова Ноинская.

Опасались нападения русских и резни; только убедившись, что дело было в чём-то ином, женщина, а за ней и Дыгас выбежали на улицу. Увидев раненых, которых узнали, скоро стали открывать ворота. Матусова, кухарка сверху, Агатка, Ноинская с Фрицком – все тиснулись к повозке, кроме осторожного ещё Арамовича, который всматривался издалека через полуотворённые двери и жены не выпускал.

Затем Ноинская побежала за огарком свечи и вернулась, прикрывая его ладонью; увидев окровавленную солому, уже побледневшего Бреннера, наполовину трупа, ослабевшего Каликста – крикнула, испуганная.

Тем временем Дыгас, не менее перепуганный, запер за вкатившейся повозкой ворота, а кухарка, рыдая, первая побежала на лестницу.

– Занесите меня на горку! На горку! – кричал Каликст ослабевшим голосом.

– Куда? Как? – прикрикнула Ноинская. – А там пусто, холодно, ни постели, ни матраса, не топили, как в псарне. Милый Иисус! Сколько крови! Сколько крови!

Она договаривала эти слова, когда сверху летя стремглав, с распущенными волосами, прибежала Юлия, увидела сначала Руцкого, а почти в то же время отца, которого поднимали с соломы. Она заломила руки и упала на колени.

За ней спешила тётка.

В первые минуты плач, волнение не давали подумать, что делать.

Юлия ломала руки.

– Отец!

– Мы вместе под Арсеналом были ранены! – сказал Руцкий. – Он мне двери тюрьмы отворил. Ему помощь более потребна… он потерял много крови…

– За доктором Божецким, кто в Бога верит! – крикнула Малуская. – Смилуйтесь…

– Несите на верх, – прибавила Юлия.

– Я сам дойду, может, – сказал Каликст.

Попробовал пойти, вытянутый из повозки, но вскоре должен был опереться о стену.

Бреннера впереди несли как неживого. Руцкого должны были взять под руку.

Так вошли на верх, пачкая кровью по дороге. Старика тут же отнесли на его кровать. Юлия шла при нём – обессиленного Каликста Малуская велела положить у себя. Едва он лёг, потерял сознание.

Покольку никто идти не предлагал за доктором Божецким, мужественная Агатка набросила платочек и побежала босой.

В покоях были слышны только плач и рыдание. Бреннер не подавал признаков жизни, бледное трупное лицо, открытые уста, поблекшие глаза, казалось, перестали смотреть навеки. Только ещё грудь поднималась незаметным движением, а из раны сочилась кровь.

Попытки Малуской привести Руцкого в чувство настолько удавались, что на какое-то время он восстанавливал сознание и снова впадал в беспамятство. После долгого, страшного ожидания вбежала Агатка, предшестующая Божецкому, которого не нашла сразу, счастьем, как бы специально, встретила его на улице.

Доктор тут же пришёл, неся, что было нужно, для осмотра ран. Случайно подошёл сначала к Каликсту, но тот, открыв глаза, спросил о Бреннере и рукой его к нему отослал. Когда доктор приблизился к его кровате, слегка отодвинув дочку, которая, опёршись на неё, плакала – уже жизнь как раз из груди улетела. Стоял, взяв руку, отпустил её, и отошёл, молчащий.

Это был труп, не нуждающийся уже в лекаре. Юлия поняла и, рыдая, осталась при останках, когда Божецкий потихоньку спешил к Каликсту. Не теряя времени, взялся его осматривать. Пулю с лёгкостью из руки достали, и хотя потеря крови была значительной, ничто не угрожало опасностью. С большим страхом он подошёл к боку, но и тут выстрел скользнул по рёбрам, задел и ободрал их, не нанеся смертельного удара. Доктор Божецкий вздохнул, давая знак головой Малуской, что обе раны угрожающими не были.

Молодой лекарь едва имел достаточно самообладания, чтобы выполнить обязанность, потому что мыслью и духом находился где-то в другом месте. Он не знал ещё, что случилось в городе и чем должна была окончиться эта страшная буря. Каждый далёкий отголосок волновал его и элекризировал.

Записав наскоро, что нужно было делать, он как можно скорей вскочил, обещая прийти, если жив будет. А кто в те времена был уверен, что доживёт до завтра?

Было два часа ночи и наступило временное перемирие после яростной схватки, которая так пугала великого князя дерзостью этого порыва, что он отступил и вступить в бой с окружающими его ещё частью российскими силами, с остатками польских, – не имел отваги. В городе царило остолбенение у одних, у других – неописуемый, невыразимый запал.

Почти по принуждению, что авторитетом и именами стало во главе общества, схватило бразды правления, выпущенные из рук Константина. Думали тут ещё о каком-то перемирии, о переговорах, успокоении, когда молодёжь, кипя, уже к ожесточённой борьбе строилась. Великий князь скрылся в бедном домике на Мокотове. Варшава была в руках восстания, а оно само ещё не знало, что делать с собой. Только те, что совершили это чудо, верили в общую, народную войну за независимость. Скжинецкий, Хлопицкий, которые укрылись у приятеля, чтобы отгородиться от принятия участия, старшины в целом говорили «о раздвоенных мыслях поляков, о пролитии братской крови».

Были это слова оглашённых по городу плакатов и подписанных Чарторыйским, Радзивиллом, Кохановским, Пацей, Немцевичем даже.

Призывали к возвращению спокойствия и порядка.

Одно ничто тогда могло склонить весы на неожиданную сторону…

Но так же с каждой минутой запал горстки действовал широченным колесом, шел как пожар среди засухи, охватывал тех, кто часом назад верить в него не хотели.

Когда это происходило в городе, старый майор Руцкий, не зная ни о чём, пошёл именно в этот день в театр «Разнообразие», где среди других вдалеке и барона Хлопицкого увидел. Едва представление началось, когда Заячковский, комендант гауптвахты в Краковском, и Ёзеф Добровольский вбежали с обнажёнными шпагами, восклицая, что русские поляков вырезают.

В театре началась страшная паника. Руцкий с другими выбежал на улицу. Не мог понять, что делалось, не знал, куда направиться, и продрался, прислушиваясь к переполоху, выстрелам, пролетающим всадникам и каретам, к своему дому Герлаха.

В старом солдате начинала кипеть кровь, но его рука на много пригодиться не могла, и не знал, куда направиться. Добежав до ворот, он велел людям быть в готовности, как для дороги, упаковать вещи, а сам, схватив палаш, с которым всегда ездил, дрожащий, очутился во дворе. Тут из разных уст приходили самые разнообразные новости. Слухи, одни странней других, события, выдуманные самым дивным образом, особенные страхи пересекались и сбивались взаимно, оставляя после себя неопределенность, что в действительности происходило и стало.

Старец уже сам хотел пуститься на разведку, когда Людвик, высланный из-под Арсенала на Прагу, свернул к нему, объявляя ему, как обстояло дело, а вместе донося о раненом Каликсте, которого вместе с его неизвестным освободителем отнесли на улицу Святого Креста.

Старого отца туда, а ни куда-нибудь ещё призывала обязанность.

Он не знал, почему Каликста занесли в этот отвратительный дом, спешил тем больше, что хотел его оттуда как можно скорей вырвать и перенести к себе.

С этими мыслями, хотя переходить ночную улицу было не очень безопасно, о чём свидетельствовало множество трупов, взяв в руки саблю, майор пустился во Имя Божье.

Как он прошёл всю эту огромную улицу, в то время пустую и только пробегающую через рассеянные отряды, он сам не знал. Вёл его скорее какой-то инстинкт, чем сознательный ум. Остановившись у закрытых ворот, пытался распознать дом, не будучи уверенным, туда ли попал. Старик дрожал от пронизыващего холода, от волнения, не имея почти силы постучать.

Стоял бы, может, долго ещё, если бы не парень Арамовича, который уже четвёртый или пятый раз возвращался в гнездо, принося разные глупости, которые для мастера собирал по улицам от таких, как сам был, негодяев.

– А вы тут что делаете? – спросил он, подходя к майору.

– Я?! Не знаешь, принесли сюда кого-нибудь раненого? Ищу дом…

Парень, услышав какой-то неуверенный ответ, недоверчиво подскользнул к нему поглядеть ему в глаза, и молча начал присматриваться.

– Тогда вы, может, говорите о том паныче, что стоял на горке?

– А принесли его сюда? Он тут? – подхватил майор.

– А принесли и его, и старого Бреннера, который уже, возможно, умер.

– Я должен его видеть… этого молодого…

Челядник задумался и постучал, оба барабанили кулаками, согласно уговору, чтобы его узнали.

Ноинская, стоящая уже у дверки, тут же её отворила. Хотя была тёмная ночь, она сразу узнала майора.

– А! Милый Иисус! Это вы! Боже мой! Как раз сюда вашего сына недавно привезли. Бедняга… покалеченный, а что Бреннер… того уж нет. Невелика проблема, – добавила она тихо.

Старик, не отвечая ничего, как можно скорей прошёл через дверку и поспешил на верх.

Этот незнакомый человек, который, не спрашивая ни о чём, почти не в состоянии говорить, молчащий, скользнул в покой с саблей в руке – сначала всех испугал.

Прибежали Малуская и кухарка, остановились и вполне забылись, увидев его, хотели сразу убежать. Солдатская фигура, оружие, которое держал старик, отняли у них присутствие духа.

Майор стоял, оглядывался, и, смешанный, не мог найти слова. Глаза его блуждали по покою. Наконец, как бы восстанавливая утраченную речь, спросил тихо:

– Мой сын? Мой сын?

От этого голоса Каликст задвигался на постели, восклицая:

– Отец мой! Отец…

Юлия, которая была при умершем, встала и выбежала.

Майор измерил её сразу осоловелым взором. Видно было в этом взгляде впечатление, с каким пришёл, но фигура Юлии, выражение её страдающего лица, слёзы, которые по нему текли, заломанные руки, почти тут же изменили расположение майора.

Он ещё принадлежал к тому поколению, для которого в любом случае женщина была существом, которое охранять и уважать было обязанностью. Разоружил его этот светящийся красотой и благородством облик, на котором были одновременно вырыты страшная боль и какая-то гордость.

Юлия плакала по отцу, но его смерть, которая очищала память об умершем, была вместе утешением, этой смертью она могла гордиться.

Майор опустил голову и, молчащий, пошёл за движением её руки, указывающим ему ложе сына.

Юлия послушно шла за ним.

Остановившись рядом с Каликстом, хватая руки, протянутые к нему, старик громко расплакался и, не в состоянии к сдержаться, забыв о ранах, схватил его и обнял. Со склонённой на грудь отца головой Руцкий лишился чувств.

Бросились приводить в себя. Майор упал на стул и из его глаз покатились слёзы, которых глаза его давно не знали.

Едва придя в чувство, Каликст вскочил, восклицая:

– Отец! Ведь за нами победа?

На этот вопрос старик ответить не мог, не смел отрицать, кивнул головой.

– Я обязан своим освобождением… Бреннеру, – добавил живо Руцкий, – сражаясь при мне и со мной, он был ранен.

Юлия, которая стояла неподалёку, среди тишины добавила серьёзным голосом:

– Отец мой умер минуту назад.

Вдруг майор поднялся со стула, подошёл к ней и, взволнованный, как бы хотел расплатиться за несправедливое подозрение, пришёл пожать ей руку.

Уста Каликста как бы улыбкой открылись. Все замолчали и Юлия медленно вышла из покоя.

В этот момент как раз пришёл повторно доктор Божецкий, найдя ещё свободную минуту времени. Хотел осмотреть бондаж Руцкого, поспешно наложенный, а вместе с тем принёс известие, что было выбрано новое правительство, Варшава была в руках повстанцев, а князь Константин с войском ушёл в Мокотов.

Майор молчал, его это не очень утешало и не успокаивало за будущее; спрашивал только о сыне, в выздоровлении которого лекарь его уверял, ручаясь, что опасности нет, если горячка только спокойно минует.

Старик, не желая быть обузой дому в трауре, пожелал перевезти сына к себе, это, однако, сразу оказалось вполне невозможным. Даже речи о том быть не могло. Малуская, как умела, ручалась, что тут ни в чём недостатка не будет, и, несмотря на грустное положение, в каком были, сумеют справится с обязанностями в отношении больного.

Сию минуту послали упрошенного мальчика столяра с запиской к отцу Порфирию, прося, чтобы занялся похоронами. Нескоро, однако, бернардинец смог появиться, встревоженный, на улице Святого Креста, а когда наконец прибыл, запыхавшийся, и увидел останки, расплакался, становясь на колени для молитвы.

Юлия имела достаточно мужества, чтобы сразу заняться похоронами. Хотела, чтобы были такими великолепными, как только могли быть, и чтобы говорили об умершем, как о жертве, что жизнью заплатила за своё раскаяние и самоотречение. Сделали что только было можно, чтобы гроб, покрытый пальмовыми листьями, показать глазам, а похороны сделать яркими; но умы были слишком занятыми, разгорячёнными, события свежие, неопределенность, чтобы траурный обряд многих стянул. Собралось чуть больше двадцати особ: пошёл майор, к процессии жертвы присоединялись небольшие труп пы на улицах, но всех ещё слишком беспокоило, что будет, никто не имел времени заниматься покойником.

Отдали ему справедливость, реабилетировали память, но назавтра никто даже не вспомнил о нём. Юлия надела траур и, хоть жалела об отце, вынесла потерю мужественно.

Воротившись с похорон, она вошла в покой, в котором лежал Каликст, остановилась у его ложа, вытянула руку к нему и сказала:

– Теперь ты у меня один на свете…

* * *

Спустя несколько месяцев потом каменица на улице Святого Креста так же изменилась, как физиогномия всей Варшавы. Кто её видел в эти часы опьянения, никогда пережитых в ней часов не забудет. Были, правда, Кассандры, что этому героическому мечтанию уже в это время грустный конец предсказывали. Хлопицкий появился на поле боя с разновидностью равнодушия, какого вождю иметь не годилось, и когда его предостерегали, что плохо выбрал место, – он холодно отвечал:

– Toute place est bonne pour se faire tuere[20].

Другие также шли ради своей чести, во имя долга, без веры – но не было, может, и одного человека, что бы хоть на короткое время не поддался охватывающему всё запалу, что бы хоть не улыбнулся и не заплакал от радости.

Те, что ночью 29 ноября, испуганные катастрофой, умоляли о покое и примирении, сегодня вставали на челе, бились, делили участь народа – и готовы были делить его поражение.

Хлопицкий, который долго после восстания скрывался, Скжинецкий, что предлогал себя великому князю для услуг, Замойский, что желал подавить революцию, не колеблясь советовать насильственные средства великому князю, – стали в ряды, предлагали жизнь с чувством долга, без убеждения, что завоюют лучший жребий. Повторить это годиться, как характеристику времени и эпохи. Страдать вместе, сражаться вместе, погибнуть вместе было лозунгом всех, за исключением тех, что никогда ни к кому не принадлежали, кроме собственного интереса, что в этом живом целом были мёртым членом. На улицах уже звучали новые песни, как скворцы, объявляющие весну, звенело оружие – в сердцах росла надежда.

И в каменичке также выглядело теперь иначе.

Арамович, что боялся раньше нос на улице показать, первым прицепил огромную народную кокарду и стал самым фанатичным патриотом. Вся его челядь пошла в армию.

Сорванец Ёзек, несмотря на слёзы мамы Матусовой, у которой он был единственным, упёрся, – убежал из дома и пришёл на прощание в таком парадном мундире, таким хватом, с такой миной, что все, кто жил в доме, сбежались на него поглядеть. Матусова, увидев, что из него такого солдата сделали, чуть в обморок не упала – и от радости, и от страха. Сердце Агатки ужасно билось, краснели щёки, но теперь неблагодарный парень почти на неё не смотрел и называл её «сопливой». Начала его с того дня ненавидеть, а сердце, на зло неверному, затем предложила другому, который в дополнение к иным преимуществам и степенности имел красивые усы. А как раз их Ёзку не хватало, и хоть старательно брился – не росли.

У Ноинских над канапе висел портрет Килинского в конфедератке, окружённый цветами; он и она практически ни о чём не говорили, как о политике, в которой приобрели известную сноровку.

У Ноинской было сильнейшее убеждение и на то готова была присягнуть, что французы придут в помощь, а Англия – только что-то не видать – должна выслать флот на Балтику. О том, кто был бы другого мнения, нельзя было с ней спорить.

За турков также очень сильно ручалась. Фрицка украсили красной конфедераткой. Сам Ноинский по причине, что при революции Килинского несколько раз вешали, громко объявил, что хорошо не будет до тех пор, пока всех шельм, предателей не перевешают. Что касается особ, так квалифицированных, он неясно объяснялся, но заранее подозревал почти всех, кто «с кем нюхается».

Дыгасу революция не столько послужила: сначала нарушали дисциплину, он много потерял в величии, а от отчаяния на чал пить и перебирал меру. Ребята над ним смеялись, когда вечером возвращался домой, всегда улицу вширь измерял и иногда должен был держаться за стены.

Настроение его также испортилось и был таким пессимистом, что в четыре глаза с некоторыми особами пророчил возвращение Константина, даже когда его уже на свете не было. В смерть его верить не хотел; когда ему о ней говорили, поднимал, смеясь, руки, и бормотал:

– Но, но – умер! Такая это правда! Затаились с ним! Только явится он вам в пору с бичём! Явится!

На первом этаже также было грустно, тихо – все сосредоточились около ложа больного. Ходили на цыпочках. Тётя Малуская стала настоящей сестрой милосердия. Юлия сидела или при раненом, или под его дверью. Отец приходил каждое утро, редко отдалялся, но хоть желал вынести его из этого дома, потому что его благодарность к нему обременяла, доктор Божецкий не позволял.

Вынужденный к ежедневной встрече и постоянному общению с панной Юлией, майор, хотя всегда не без некоторого предубеждения и страха, постепенно должен был с ней прийти к согласию, привязываясь к ней и смирившись с той мыслью, что будет его невесткой.

Юлия не пользовалась никакими чрезвычайными средствами для приобретения майора – была только собой, захватила его сердцем, благородством характера, простотой и искренностью больше, чем очарованием.

Как только раны начали заживать, Каликст не мечтал, не говорил ни о чём, только о вступлении в войска. Подошёл час, когда нужно было оставить дом; Юлия украдкой плакала, а задержать его не смела. Любовь, так странно начатая, так жестоко прерванная, возрождённая среди страданий, волнений, общего воодушевления и экзальтации, которые влияли на развитие чувств, – имела также черты той минуты, свойственное ей пятно. Не была это обычная любовь спокойных дней жизни, нормального режима, но страсть, которую революционное солнце позолачивало и распаляло.

Когда Каликст пожелал идти на войну, Юлия не сказала ни слова, к этой жертве была готова – он любил, но чувствовал, что должен был рискнуть жизнью в жертву родине. Подошла минута расставания, Калист мужественно пожал ей руку, а, увидев слёзы на глазах, сделал весёлую мину Юлия улыбнулась ему сквозь слёзы.

– Иди, – сказала она, – задерживать не годится, не могу и не хочу. Верю в Провидение, я фаталистка: что должно стать, то станет, что предназначено, то неизбежно. Помни, что я живу тобой, в тебе и что, хоть нас обет не соединил, я чувствую себя связанной и останусь тебе верной навсегда. Знаю и верю, что сдержишь мне слово.

Слёзными глазами они поглядели друг на друга. Каликст вышел, она упала на стул и потихоньку молилась. Война! Страшное слово! Это прощание могло быть последним. Оба это чувствовали. Скромно одетая, в четырёх стенах дома, Юлия жила уже только известиями с поля боя. Несколько раз Каликст появился посланцем в Варшаве, здоровый, весёлый, загорелый, воспламенённый и наилучших надежд.

Спустя несколько месяцев после последнего пребывания Юлия получила от него письмо. Он был легко ранен, хотел прибыть для лечения в Варшаву. Порезан был, как писал, палашом в руку русским драгуном, а хотя рана не была угрожающей, требовала продолжительного лечения. На эту новость и старый майор появился в Варшаве. Он был горд своими обеими сыновьями. Приехал прямо к Юлии, которая его как отца приняла.

Приехал Каликст, немного бледный, с рукой на перевязи, но весёлый и счастливый. Рана была гораздо более тяжёлой, чем казалась сразу, палаш достал до кости, перерезал сухожилия, нужно было долго лечиться.

– Отец, – сказал он, – чтобы за мной было, кому ухаживать, не время ли пожениться? Ведь ты ничего не имеешь против этого?

– А женись, женись, – отпарировал старик, – хотя такому инвалиду… жена не впору. Но если ей охота принять на себя обязанности сестры милосердия, благословлю охотно.

Божецкий, который был теперь лекарем при главном госпитале, пожелал взять отпуск и отправиться за границу. Жена должна была присматривать за доблестным капитаном, потому что он дослужился до этой степени!

Тихонько утром в костёле Св. Креста состоялось бракосочетание, которое совершил отец Порфирий в присутствии майора, брата молодого пана и щуплой горстки приятелей. Через несколько дней потом молодые вместе с тётей Малуской поехали на отдых в Дрезден. Там их поразила страшная весть о взятии Варшавы, которой никто сначала верить не хотел – пока прибывающие с родины толпами добровольные изгнанники её не подтвердили.

Каликст и жена его уже не вернулись на родину, остались в том грустном изгнании, которое и их счастье в самом расцвете отравило, и много других жизней и судеб обрекла на могилу.

Ноинская, когда всё кончилось, а пророчество Дыгаса практически сбылось, потеряла охоту и вкус к жизни. В алькове проводила дни, молчащая, иногда только её уста открывались, со слезами рассказывая о пережитых минутах, которыми её память очень дорожила.

Всё в её убеждении испортили предательство, нечестивость и деньги. О французах и англичанах не могла вспоминать без содрогания. Конфедератку Фрицка спрятали в сундук, а портрет Килинского повернули к стене, покрыв его святым Антонием, под которым о другом никто не догадывался. Ноинский хотел его сжечь, мастерова это не позволила.

Ёзек пал под Гроховом, Матусова не на много его пережила. Мацек Вихрь, тот четвертак из деревни пана майора, отлично бился в течении всей войны, пули его счастливо облетали, имел простреленный плащ, продырявленную шапка, спину и голову унёс целыми. Только под Фишау, когда дали огня по бедным четвертакам, чтобы их натолкнуть на лоно законной власти, Мацек был ранен. Со завязанной рукой он попал в Тобольск, а потом в гарнизонную команду. Там, дожив как-то до 1841 года, получил отставку и – как сам говорил – в награду за службу плащ, но без пуговиц. Больше тринадцати месяцев путешествуя пешком, в конце концов он дошёл до Моргова и у порога отдал отчёт грустно охрипшим голосом. Едва его узнал старый майор, который немного оглох и жаловался на здоровье. Приняли его сердечно, задерживая в усадьбе. Сразу на следующий день пошёл искать давнюю свою наречёную, Ягну, которая как раз овдовела год назад, и, хорошо подумав, – женился на её дочке. Ягна была для него уже слишком старой, а Мацек имел все качества и изъяны четвертаков: любил старую водку, предпочитал молодых женщин. Майор хотел его привести в себя, что возраст наречёной казался ему для седеющего солдата не слишком подходящим.

– Будто вы не знаете, пан майор, – сказал он, – как эти бедные женщины быстро стареют. Через пару лет, увидите, будет такая баба, аж страх… И пошли к алтарю. О дальнейших их судьбах история умалчивает.

Конец

1876

Шнехоты

Легенда из ХVIII века, списанная с повествования. Времена Станислава Августа

I

Корчма называлась «Баба». Особенность этого названия никто не мог документально подтвердить; никто не помнил, когда оно ей было дано. В околице утверждали, что она стояла у леса с незапамятных веков, а эконом Розвадовшчизны, которой принадлежала, человек умный и начитанный, который охотно заглядывал в книжку, когда ничего иного для чтения не имел, ручался, что на большой карте трёхсотлетней давности она уже была обозначена: Taberna, quae vulgo dicitur Baba[21].

Корчмар, который её держал, со своей стороны уверял, что предки его сотни лет владели этой «Бабой» и водку в ней продавали. Это так же очень могло быть, потому что на десять миль вокруг знали Аарона Кохн как человека богатого, влиятельного, ловкого и с незапамятных времён связанного отношениями с этой частью Полесья; а известно, что только камень, лежащий на месте, обрастает.

Старая это «Баба» выглядела также немолодо и не искушала вовсе достойной фигурой. Было это огромное здание, потому что сарай, к нему припёртый, неизмерно его увеличивал, с высокой и покрытой мхом крышей, со столбами, когда-то искусно инкрустированными у въезда, вмещающее в себя не только конюшни и сараи для карет на каких-нибудь двадцать фурманок, но обширную шинковную избу, гостиную комнату и весь апартамент для семьи Аарона.

Потолок в шинке от горевшей лучины, дыма и разных испарений был чёрный и блестящий, стены коричневые, а лавки и столы, скользкие от использования, свидетельствовали, что служили ни одному поколению.

Лес, на опушке которого стояла «Баба», некогда густой и обширный, теперь состоял только из сосен и огромных многолетних дубов, редко рассеянных на выгоне, и только на расстоянии около девяти стай более молодая гущина, лещинами, осинами и берёзами заросшая, оправдывала название бора. В другой стороне видны были песчаные, широкие поля через несворачивающий тракт и на большом расстоянии груши и тополя, среди которых можно было догадаться о деревнях. Не жалели земли под дороги, а так как низины и лужи, корни старых вырубленных деревьев, трухлявые пни сделали её неудобной для прохождения, люди делали себе всё новые объезды и тракт расширялся с дивной свободой.

Грустное это было урочище на краю леса, над которым старые, одинокие, опалённые, покалеченные деревья стояли, как траурная дружина на кладбище. Корчма также имела мрачную физиономию, выглядела черно, продымлённо, зловеще. Когда под вечер среди темноты несколько её закопчённых окон блестели красноватым слабым светом от печи, казалось как бы какое чудовище глядело на тракт кровавыми глазами.

От корчмы до деревни Розвадов было полчаса дороги пешком, около «Бабы» никто не жил, потому что разрушенная кузница давно была пустой – однако Аарон не боялся там жить один с семьёй, потому что в достойном Полесье издавна никто о грабеже не слышал. Нужно при этом добавить, что тракт, который летом и зимой никогда не спал, по которому тянулись бесчисленные повозки и двуколки, крестьяне, евреи, шляхта, был опекуном и сторожем для «Бабы». Часто случалось, что и после полуночи, и ближе к утру стучали в ворота, и огонь практически никогда не гасили.

Осенним вечером (было это в конце прошлого столетия) ветер дул совсем неприятным образом. Старый Аарон с руками, сложенными на груди, стоя у печи, казалось, к нему прислушивается. Знал он все голоса ветра и бури, какие околица привыкла издавать, а нигде, может, дивней и страшней не выли они, как здесь. В трубах, на чердаке, в сарае, на дворе ветер свистел, стонал, шумел, хохотал, грохотал, а порой отзывался такими тонами, что самые стойкие люди чувствовали себя обеспокоенными. Казалось, что-то говорит им, гневно, яростно, грозно; иногда ветер издевательски смеялся, то поспешно дышал, как бы уставший, то, убегая, вздыхал и будто бы умирал, чтобы через мгновение вернуться снова и расшатывать крышу гостиницы.

На старого Аарона, занятого расчётами и думающего о чём-то ином, эта музыка стихий производила временами совсем неприятное впечатление… Он гладил бороду, надувал губы и что-то потихоньку шептал, как бы какое заклятье. Два раза подошёл к окну и, заслонившись от света рукой, старался разглядеть, что там делалось на дворе, и с каждым разом медленно, задумчивый, возвращался к печи. На камине при нём, у горевшего огня служанка готовила еду, стараясь защитить огонь от ветра, который попадал через широкую трубу и огонь с дымом нёс в избу.

В помещении не было никого, кроме старой нищенки, которая, покорно войдя, даже не снимая со спины узелков, присела на лавку, и, опёршись на палку, в немного более тёплой атмосфере сморённая сном, дремала.

Не смела она отойти далеко от порога, заняла только угол лавки. Имела на себе серую сермягу, залатанную, на ногах – лапти, на лице – почерневший платок, который заслонял ей лоб, а на спине – корзину и саквы, верёвками привязанные к плечам. Никто к ней не обратился, когда вошла, и она ни к кому… Старый Аарон посмотрел только; она поместилась в углу, не требуя ничего, кроме отдыха.

К ночи буря усилилась. Вечерний сумрак сменился темотой, которую небо, заслонённое тучами, увеличивало. На тракте было пусто, а в постоялом дворе грустней. Аарон, согласно обычаю, собирался в углу стола в первой комнате на вечернюю молитву, ибо был человеком религиозным и набожным – из шкафчика в другой комнате, прибитого к стене, он уже было вынес книжку, которая помещала всю его талмудскую библиотеку, когда ему показалось, что на дворе что-то застучало. Он насторожил уши, поскольку допускал скорее иллюзию, чем возможность, потому что кто бы так поздно и в таую пору в его корчму постучал.

Затем ржание лошади вывело его из сомнения. Положил на стол книжку и с любопытством, казалось, ожидает, какого гостя принёс ему ветер.

Старая нищенка, сидящая у двери, погруженная в дремоту, также подняла голову и поглядела ко входу – кого Господь Бог принесёт. Блеск от огня упал на её чело, наполовину прикрытое, и зарисовал исхудавшее лицо, покрутое сморщенной кожей, невзирая на возраст, регулярных ещё и почти красивых черт. Что-то благородное поражало в этом лице, выражением не усталости и исчерпанности, но горячки и раздражения. Заметив, что этим движением открыла лицо, сперва прикрытое, она потянула резко платок и опустила голову.

За дверью слышен был удар руки, которая искала ручку, дабы её отворить. Через мгновение дверь, резко толкнутая при помощи ветра, со стуком отворилась, и мужчина огромного роста, странно одетый, наклоняя голову, вошёл в постоялый двор. Тут же за ним были видны двое других, идущих следом, но легко было понять, что тот, что предшествовал, имел на это право.

Аарон, знающий всех в соседстве и околице, сразу понял, что путник был издалека. Также он имел необычную на себе одежду, хотя в то время костюм был очень разнообразный и произвольный.

Плечистый, сильный, рослый как дуб, с головой, покрытой седеющими волосами и меховым колпаком, лицо имел загорелое, чёрное, глаза в нём ещё более чёрные, а борода, расстрёпанная, буйная, широкая, нижнюю часть лица разглядеть не позволяла. Имел на себе тулуп из чёрных барашков, покрытый шёлковой материей, подпоясанный тонким шерстяным поясом, который был обёрнут несколько раз и спереди завязан на узел. Широкие красные шаровары свисали на чёрные, дорожные ботинки, достающие до колен. Ремни, которые скрывались под поясом, держали крепкую турецкую саблю, поднятую вверх и блестящую богатой оправой.

Двое, идущие за них, в коротких кожушках, в бараньих шапках, будто бы придворные, будто бы слуги, один с чеканом в руке, другой с пистолетом на шнуре сбоку, оба с саблями в стальных ножнах – издалека готовые на кивок и глазами искали панского взгляда. Но путник не к ним смотрел, но гостиницу разглядывал. Одну руку держал за поясом, другую на рукояти сабли.

Аарон приблизился, наклоняя ермолку.

– Ты тут хозяин? – приглушённым голосом спросил прибывший.

– К услугам ясного пана, – с некоторой важностью сказал еврей, не подходя слишком близко.

– Мы можем тут переночевать? – подхватил, водя глазами по кругу, путник.

– Переночевать? – повторил еврей немного грустный. – Переночевать? Ясно пан будет иметь тут неприятный ночлег и отдых. Была, действительно, комната для путников, но ко мне редко кто заезжает, там овёс насыпали, а тут…

– Ну, и тут на сене переспать можно, – сказал, оглядываясь ещё, гость, у которого из глаз такое смотрело, что Аарон не имел охоты ему противоречить.

– Но через полмили, – отозвался он, немного подумав, – просто как выстрелил, до Розвадова дорога песчаная, ровная… Там бы ясно пан нашёл лучший ночлег, чем у меня… Или в доме приходского священника, или в усадьбе…

Молчащий путник снял колпак и положил на столе, волосы потекли ему на шею и в то же время засветилась лысина, потому что буйный некогда зароет головы держался уже только вокруг обнажённого черепа.

Аарон украдкой начал к нему очень внимательно присматриваться. Эта голова и лицо были поистине интересными, непохожими на те, которые каждый день встречаются, что-то необузданного, дикого святилось в быстрых глазах, что-то солдатского было в движениях, что-то приказывающего – в голосе, на его заросшей губе дрожали усы, как бы и они гневаться имели охоту.

– А зачем мне до ста дьяволов, – воскликнул он, – в тёмную ветренную ночь тащиться ещё какой-то час до Розвадова. Хоть глаза выколи… Ветер коней переворачивает. Ведь в сарае достаточно места для восьми коней?

Восемь коней дивно зазвенели в ушах Аарона.

– А овса хоть по гарнцу им хватит, – добавил путник и посмотрел на идущих за ним.

Те, не говоря ни слова, движением головы подтвердили панское мнение. Он им кивнул, чтобы не спрашивали хозяина насчёт ночлега; сам, взяв лавку сильной рукой, приблизил её немного к огню и сел на ней.

Это размещение указало Аарону его обязанности, но старик привык только забавлять прибывших, а приём их сдавался обычно на прислужника, который в эти минуты договаривал в другой комнате вечернюю молитву. Зажгли фонарь и Мошко натянув на себя опончу, пошёл с ней в сарай, ворота уже запертые изнутри отпирать.

Между тем задумчивый путник смотрел на огонь, как бы забыл, что около него делалось, – какая-то мысль его, видно, вдруг схватила и из жалкой гостиницы куда-то на свет вывела. Не заметил даже Аарона, который стоял, ожидая разговора, чувствуя на себе обязанность поддержать его.

Его ожидание было не напрасным, потому что гость через минуту, разбуженный из этой задумчивости, обратил к нему лицо, чёрные глаза быстро уставил в него и, казалось, изучает стоящего перед ним – как если бы немного отгадать его желал.

Это молчаливое изучение производило на старого такое неприятное впечатление, что он несколько раз поёрзал, поправил пояс, потянул за волосы, погладил бороду и наконец обратил глаза к огню.

Именно в эту минуту путник его спросил:

– Давно вы в этой корчме сидите, хозяин?

По устам старика пробежала усмешка.

– Прошу прощения, ясно пан, я тут родился, мой отец, дед и прадед в этой корчме сидели…

Путник, не удивлённый вовсе, покачал головой.

– Кому она принадлежит?

– А Розвадову, – ответил послушно жид, – пан, наверное, издалека едет…

– Я? – усмехнулся незначительно гость. – А! Очень издалека, очень издалека! А Розвадов чей?

– С давнего времени принадлежит панам Шнехотам.

Путник с гордостью отступил от огня к столу, подпёрся на руку и, казалось, ожидает дальнейших объяснений, но еврей вдруг прервался.

Минута молчания была тяжкой для обоих, потому что и Аарон вздохнул, и путник, глядя на огонь, что-то из груди достал, точно от этого ему тяжело дышалось.

– Шнехотам, говорите? – отозвался он потихоньку. – Значит, их тут много, панов Шнехотов?

Аарон, явно уже взятый на допрос, не имел чрезвычайной охоты к дальнейшему рассказу.

– Это так говорится, – добавил он после раздумья, – потому что владение всегда принадлежало к этой фамилии.

Снова наступило молчание, которое прервал только новый вздох, но это послышалось у двери, где до сих пор сидела старая нищенка с прикрытым лицом. Гость оглянулся в ту сторону, посмотрел и, ничего не углядев, кроме бесформенной кучи лохмотьев, покрывающих женщину, сгорбленную на лавке, отворотил глаза.

Но вздох этот выдал бедную женщину. Аарон только её увидел и сообразил, что эта спутница для пана, приехавшего восемью конями, вовсе не была тут подходящей…

Таким образом, хоть дул на дворе ветер и раскачивал двери, подошёл он на пару шагов и отозвался приглушённым голосом:

– Видите, что сюда паны заехали; идите себя…

Старая посмотрела из-под платка на еврея, но не двинулась вовсе.

– Слышите? – повторил Аарон.

Женщина подняла голову, платок упал с её чела, свет облил его и путник, узрев лицо, начал всматриваться с чрезвычайной заинтересованностью.

У старухи дрожали уста и руки.

– Идите отсюда! – сказал Аарон.

Женщина поглядела на говорящего и рассмеялась. В смехе была пронизывающая боль.

– А ну! Старая! – воскликнула она, как бы сама себе. – А ну! На ветер и слякоть… Вон! Паны в корчму заехали, иди и умирай под забором… О! Добрые люди! Добрые люди!

Путник слушал и как бы мурашки бегали по нему от этого голоса; он повернулся к еврею.

– Дай же ей остаться! – воскликнул он приказывающе. – Мне она не мешает у порога… Сам… солдат, я по свету бродил и о лохмотья привык тереться. Видит Бог, жизнь научила, что лохмотья часто дороже атласа стоят… Останься, старуха.

Когда он это говорил, нищенка, которая поднялась, прислушиваясь к этому голосу, начала дрожать и села на лавку, быстро натянув на лицо платок.

Гость опёрся на руку и думал.

Аарон стоял немного смешанный, и медленным шагом вернулся на своё прежнее место.

Этот эпизод снова закрыл всем уста, женщина из-под платка поглядывала на путника. Аарон его мерил глазами… Вдруг он встрепенулся, задумчивый.

– Я знал когда-то Шнехотов; не тут, может, и не тех, – сказал пришелец. – Скажи мне, пане хозяин, кто они?

Еврей задумался.

– Кем они могут быть… – отозвался он важно. – Что я вам о них поведать могу? Шляхта старая, люди достойные… Раньше им больше деревень принадлежало, теперь только Розвадов… Паны из панов, хоть сейчас это обеднели…

И замолчал.

Путник, казалось, ожидал большего, но еврей уже только гладил бороду.

– Как же дошло до бедности?

Аарон пожал плечами.

– Кто может знать, как к ней приходит? Допущение Божье.

И, желая показать, что не рад дальнейшему разговору, Аарон пошёл к огню и слуге.

Затем нищенка встала с лавки. Волоча ногами, опираясь на палку, медленно приблизилась и встала напротив задумчивого путника. Платок снова упал с её чела, седые буйные волосы в беспорядке свалились на лоб и щёки. Чёрные глаза подняла на гостя и начала усмехаться.

– Вы, панечку, сжалились надо мной, а я вам о Шнехоте расскажу. Я местная! Аарон от вас правду утаит, а я ничего не боюсь. Мне уже надоела жизнь, мне ни один пан ничего не сделает… Засекут – то засекут, запрут – то запрут, убьют – Бог заплатит…

Пожав плечами, она продолжала дальше:

– Эй! Это старая история! Кто старого Шнехоту помнит?

Затем Аарон прервал её, немного обеспокоенный:

– Сидела бы, баба, тихо в углу… Тоже вырвалсь к разговору…

– Оставь её в покое! – воскликнул путник. – Пусть говорит…

И, достав серебряную монету, бросил её бабе под ноги. Она подняла её, а дрожащей рукой к земле поблагодарила и торжествующий взор бросила на еврея.

Аарон дёргал бороду.

– С извинением, ясно пан, – сказал он, обиженный, – не надо её слушать. Её тут все знают: это Ханка Гайдуковна, помешанная… Будет плести небылицы, нечего слушать.

Глаза женщины заблестели и улыбка отворила уста, в которых из-под морщинок блестело два ряда белых зубов, среди изнурённого лица объявляющихся в доказательство какой-то животной силы, которая это бедное существо при жизни удерживала. Эти зубы, мелкие, острые, светились как в пасте волка, голодные до жизни и добычи. Они и глаза делали из этой руины загадку. Что-то молодого жило в этой трухе…

Она рассмеялась:

– А ну, да, все знают Ханку Гайдуковну, при жизни старосты придворную. Хей! Хей! По которой хамы и паны с ума сходили, прежде чем она сама с ума не сошла, как её заперли на хлеб и воду с розгами.

Аарон аж скрылся в альков.

Она ударила себя в грудь.

Путник, нахмурившись, сказал понуро:

– Говори о Шнехоте, не о себе…

Женщина замолчала. Казалось, точно какое сомнение закрыло ей уста, как бы её что-то испугало и лишило смелости. Изменила вдруг голос, позу, опустила голову, погрустнела и стала покорной.

– А что говорить о Шнехотовых? Отец был старостой, у него было два сына. Один моложе другого на год… Староста младшего любил, а старшего терпеть не мог. Кто же может знать, почему? Старший с младшим ненавидели друг друга… как братья… Кто может знать, почему? – повторила она. – А потом старший, когда ему жизнь опротивела в усадьбе, исчез однажды без следа и пропал, как в воду канул… как в воду… – шепнула тихо старая, говоря будто бы себе. – Отец всё отдал младшему, тот наследовал. Мать раньше умерла… Отец остался с фаворитом, ой, остался на своё наказание, потому что, когда старшего не стало, сын сделал из отца слугу и упрекал больного, и забыл о нём. На бедной подстилке умер старик, проклиная собственное сердце и колотя по своей груди, повторял, что обидел сына и Бог его за это покарал. Вот как было, паненку! А было и больше, чего уста говорить не хотят, и о чём лучше забыть, что лучше похоронить, чтобы люди не знали.

Она отёрла будто слезу с лица и говорила дальше, снова как бы сама себе, глядя в пол:

– Отца похоронили в простом сосновом гробу… Вынесли потихоньку, хоронили убого, и только тогда жизнь началась! Женился Шнехота. Бог дал двоих детей; умерла жена, как косой скошенная, за ней сыночки один и другим… Остался вдовец один. Через год в усадьбе была свадьба. Началась снова жизнь с молодой пани… Бог дал троих детей… Аж смеялось на розвадовском дворе. Самого младшего Бог взял первым, через полгода – второго, а спустя неделю после него – третьего, год спустя – жену. Хотел жениться Шнехота, не пошла за него уже ни одна. Горе сдавило ему сердце. Бросил Розвадов, поехал в свет, поехали и деревеньки скоро, только одна осталась… И он один, один в той избе, где дал догорать отцу, стонет теперь от той болезни серны.

Она заслонила лицо платками и пошла, бормоча, сесть у порога.

Путник слушал, точно думал о чём-то ином; пришёл в себя, как только замолкла. Аарон, который у порога также прислушивался к разговору, возмущённый и почти гневный, вышел теперь к своему гостю.

– Что пан слушает, – сказал он, – есть ли в том слово правды?

– Как это? Разве она лгала бы?

– Ей снится, – начал еврей, – она уже давно на этом свете не живёт. Правда, что староста имел двоих сыновей, и что один из них отдалился и пропал, но это был плохой человек. Он ни отца, ни матери не слушал, а с братом ели друг друга… Староста болел, его кости ломило; что странно, что умер, когда сына дома не было. Теперешний наш пан два раза женился. Дети его не воспитывались. Он болезненный, но всё-таки ходит своей силой и доктора обещают его вылечить, а кто состояния не потратил в эти тяжкие времена?

– Значит, остались только при Розвадове? – спросил гость. Аарон хотел ему ответить, когда кто-то отворил дверь, точно её силой высадили, и высокий мужчина с песней на устах, с энергичным скачком вбежал вдруг в гостиницу, восклицая:

– Кто в Бога верит, рюмку водки, потому что промёрз до костей!

II

Этот этот новый гость, на которого искоса поглядел Аарон без большого респекта, немного опомнился, когда увидел незнакомого мужчину, сидящего с нахмуренным челом за столом. Облило его это, как бы холодной водой, но не хотел показать по себе, что изменит настроение из-за какого-то стыда перед чужим. Он чуть-чуть поклонился сидящему пану, который довольно небрежно отдал ему поклон, потёр руки и весело крикнул еврею:

– Аарон, шабашской водки, пива, мёду, чего хочешь, но дай мне чем-нибудь разогреться, потому что у меня стучат зубы. А такой ветер с дождём, что уже, пожалуй, до дома не дотащусь. Собаку не выгонишь!

И остановился у огня. Поглядел на незнакомца, принимая спесивую физиономию. Тот вовсе не отзывался.

– Вы издалека?

– О! Из очень далёких краёв, с турецкой границы, – произнёс путник, – а вы?

– Я? Еремей Пятка, к вашим услугам, – он поклонился, – владелец Побережа, который раньше к Шнехотову принадлежал… Бывший хорунджий кавалерии, сегодня – домосед, по уши в долгах, пятеро детей, жена-склочница, градобитие каждый год. Очень несчастный человек! Если бы хорошее настроение не держало на ногах, давно бы меня в могилку отнесли, но я, хоть беден, но ничего! Видите, пан, – говорил он, смеясь, – ничего не утаиваю, хоть перед незнакомым; у меня что в сердце, то на языке, а что в кармане, сразу идёт в горло.

Знают меня здесь, что я добрый человек. Сегодня у нас с давними приятелями была маленькая попойка, может, у меня после неё немного шумит в голове, но это ничего. Еврей, дай водки… После вина водка проясняет настроение, probatum est[22], значит нужно смеяться и петь:

Танцевала рыба с раком,

Но с лишь бы каким настроением.

Рак назад тянет, рыбка – вперёд.

Поэтому галярда[23] не шла быстро.

Прежде чем дошли до конца залы,

Музыканты заснули[24].

И громким голосом повторял, смеясь:

– Музыканты заснули!

К весёлому пану Еремею Пятке, отцу пятерых детей, мужу склочницы и наследнику Побережа присматривались все, а он, видно, для разогрева, перепрыгивал с ноги на ногу, ничуть на чужого свидетеля не обращая внимания.

– А вы с турецкой границы? – подхватил он после песни. – Это очень прекрасная вещь – проделать такое длинное путешествие и насмотреться разной туречишны, хоть святых турецких, видит пан, и у нас достаточно. Поэтому не из чего ездить так далеко.

Он снова рассмеялся. Аарон нёс ему на тарелке рюмку и бутылку держал в руке:

– Вы знаете что, пане с турецких границ, одному пить водку как-то грустно. Если бы вы мне позволили в ваши руки, благодетель…

Путник, ничего не говоря, поднялся с места, а когда встал и на полголовы оказался выше Пятки, а в плечах в два раза шире него, – воодушевил его великим респектом. Его молчаливый подъём, мрачное лицо смешали весёлого шляхтича.

Путник два раза хлопнул в широкие ладони, затем из соседней конюшни вбежал один с двумя его товарищами.

– Хей! Мосцы Шабинский, – сказал он, – подай мне шкатулку с водкой, слышишь?

И указал рукой Аарону, чтобы отошёл с сальной свечкой.

– Позволишь мне, асинджей, – сказал он с некоторой гордостью, – чтобы я его на мою водку пригласил? Турки не пьют ничего, кроме кофе, воды и щербета.

Пятка поклонился.

– Я не склонен к тому, чтобы с новой водкой принять знакомство. Однако же, – прибавил он, – если бы вы, господин благодетель, соблаговолили объявить, с кем имею честь…

Незнакомец блеснул глазами и заколебался на минуту, а потом процедил сквозь зубы:

– Павел Шчука…

– Шчука? Подождите-ка, благодетель, – забормотал Пятка. – Шчука… Lucium a cauda[25] Шчуки тут в наших сторонах бывали, мать пана Шнехоты была de domo[26] Шчуковна, подкоморянка луцкая.

– Я из других Шчуков, – сказал, хмурясь, коротко путник.

Подали водку. Шкатулка была покрыта серебром, рюмки хрустальные, поднос для них серебряный, дорожные принадлежности панские. Придворный подал и закуску. Пятка выпил и рукой погладил по груди.

– Водку перегнали из голубого миндаля, – сказал он, – элексир долголетия… Вливает в человека тепло, аж у меня в глазах прояснилось…

– Садитесь, – сказал путник с турецкой границы.

– Позвольте мне стоять, – воскликнул Пятка, – водка не пойдёт мне в ноги, но для равновесия и на другую ногу…

Шчука налил ему рюмку и снова Пятка провёл по груди ладонью.

– Огненная водка! – произнёс он. – Предпочитаю её самому лучшему вину. Вино эти бесчестные венгры теперь фабрикуют с отвратительным лекарством, воды в нём немерено, чистое надувательство. Человек льёт, льёт в себя, а не чуствует, что напился.

Говоря это, он сел, уже не прошенный, и взялся за закуску.

– Куда, если можно спросить, направляетесь, господин благодетель? – спросил он у Шчуки.

Ответ нужно было ждать недолго, путник, казалось, задумался.

– Долгие лета я был на Волошчизне, – сказал он, – стосковался по родине. Хотел увидеть её. Еду в Бжеское, где надеюсь найти родню; мне не срочно… Сказать по правде, я постарел, путешествия мне опротивели, хотел бы на родине прикупить что-нибудь.

– Прикупить или обмануть? – смеясь, воскликнул Пятка. – Потому что это у нас часто на одно выходит.

Рад выдать был неловкий концепт, потому что сам над ним начал смеяться.

– Знаете что, – добавил он, – мне пришла отличная мысль; я бы хотел продать, вы бы желали купить; я вам продам Побереж, ворчливую жену и пятерых детей, которые будут под опекой, потому что кричат…

– Жену и детей исключить.

– Аарон! – воскликнул Пятка. – Иди сюда, Аарон, архикапеллан еврейский, иди, скажи: сколько стоит Побереж?

Еврей, который, стоя неподалёку, слушал, пожал плечами.

– Разве я могу знать? – буркнул израильтянин.

– Отец мой дал за него двенадцать тысяч червонных злотых, – говорил Пятка, – есть на нём, слава Богу, моих долгов десять – вместе двадцать две тысячи… и дело сделано.

И снова начал смеяться.

– За спиленный лес мне бы ещё что-то следовало от стоимости снизить ex pretio valoris по тысячу червонных злотых за штуку. Видите, что я высокую цену к ним привязываю, потому что я хороший муж и отец. Что касается жены, то вы уже лысый, поэтому у вас с головы волос вырывать не будет. Ха! Ха! Ха!

Возмущённый Аарон плевал и пожимал плечами; Шчука глядел с состраданием, как на безумца.

– Шутка шуткой, – отозвался он после паузы, – хотите продать Побереж? Завтра вам служить буду, осмотрюсь, а кто знает, может, столкуемся.

Аарон издалека подмигнул Шчуке, Пятка схватил его за руку.

– Согласен, – сказал он, – прошу завтра на борщ. Ветер немного утих, я поеду к моей жене и добьюсь, а завтра жду вас в Побереже. Имею проект переехать в Варшаву, где дядя в королевской канцелярии работает. Через него я попаду назад в войско, а жену и детей в усадьбе поселю, потому что имею там какую-то на Воле. Хозяйство, пусть его растащат, вещь отвратительная, уже мне тут сидит (он показал на горло), на деревне не с кем жить… Слово даю, что продам Побереж.

Говоря это, пан Пятка встал.

– Verbum mobile[27]. Завтра на борщ.

– Появлюсь, – отпарировал Шчука.

– Отсюда до меня не более мили. По дороге на Розвадов от мельницы направо, за крестом налево, от дамбы прямо и усадьба уже видна. А! Если бы вы ещё к жене хотели рекомендоваться и уговорили её, – смеясь, добавил Пятка, – это было бы счастье… Но кому в дорогу, тому время.

Он развернулся на пятке.

– Будь здоров, Аарон, архикапеллан!

И затем, уходя, затянул другую песенку:

С той стороны реки купалась ворона,

А пан Пятка думал, что это его жена.

Хей, Пятка, хей, бедняга!

Ворона женой быть не может!

И это показалось ему таким смешным, что отвернулся от двери, чтобы насытиться произведённым впечатлением, но Шчука уже сидел за столом, подпёршись на локоть, и поглядывал на огонь.

Аарон стоял перед ним, точно только ждал ухода чудака.

– Это были шутки, – сказал он, глазами изучая гостя, – потому что вы Побережа не думаете покупать?

– Почему нет? – отозвался Шчука. – Действительно, купить бы где-нибудь в этой околице желал…

– Лес вырублен, только пни торчат… Прежде чем другой вырастет, нас не станет, – говорил еврей. – Можжевеловые поля, забора куска целого нет… – он пожал плечами. – Вы видели этого владельца, как у него в голове, так и в деревне. Побереж имел некогда неплохую почву, лес был мачтовый, постройки при старосте построены.

Говоря, Аарон каждые несколько слов приостанавливался, как бы ждал какого-то ответа и голоса; пан Шчука, однако же, не сказал ничего, а, так как в эту минуту для постлания приносили сено и вошли люди, разговор прервался. Еврей, однако, суетился, беспокойный.

– Если ясно пан в действительности имеет охоту что-нибудь купить, то почему не Розвадов? – прибавил он.

– Разве бы Шнехота его продал?

– Он давно бы от него избавился, если бы покупателя нашёл. Но что же! Люди говорят, что Розвадов, как старая кляча; на нём нет счастья…

Поглядел ему в глаза.

– Людям невезёт, – прервал путник, – зачем имеют недвижимость?

– Вы правы, ясно пан! – ответил Аарон. – Розвадов лучше, а не будет дорого…

– Значит, Розвадов и Побереж, – воскликнул спокойно Шчука, – не будет слишком. Еду завтра к этому Пятке, вы двинетесь к Розвадову, а если дело сложится, получите прекрасный гостинец от меня.

Еврей поклонился и приподнял ермолку.

– Почему не сложится! – добавил он. – Мне даже гостинец не нужен, только той милости вашей, чтобы при харчевне остался, потому что тут мои деды и прадеды жили.

Шчука вздохнул и склонил голову.

– Будь в этом уверен, – сказал он.

– Задержитсь в Побереже до полудня, я прибуду туда, – добавил медленно еврей. – С нашим паном Шнехотой я один говорить умею, а с ним нелегко.

– Что же за человек? – спросил Шчука.

Аарон опустил глаза в землю.

– Что говорить? – шепнул он. – Это человек несчастный и во всём… – он отклонил ермолку. – Доброй ночи, ясно пан.

И вышел.

Во время разговора, неизвестно как и куда, старая нищенка исчезла из избы. Постлание для путника было готово, он бросился на него в одежде.

III

Побереж, в котором правил пан Еремей Пятка с женой, как говорил, склочницей, и с детьми в количестве пяти штук, лежал на отдалённой границе Розвадова. Деревня и фольварк, прикупленные Шнехотами сто лет тому назад, раньше принадлежали Чарнецким, могущественной семье, одна ветвь которой жила тут и вымерла. Когда Шнехоты после них нескоро уже купили заброшенное имение, старая усадьба была в руинах. Половину её отреставрировали, половину оставили с забитыми окнами и дверями для летучих мышей и крыс. Чарнецкие были людьми богатыми и жили по-пански – в половине покинутого дома помещались залы с отвалившимися потолками, огромные комнаты без плиток, коридоры, часовня; за этим всем никто теперь не присматривал, потому что ходили вести, что там что-то показывалось, что ночью покойники устраивали там пиры и шум, что души каялись.

Таким образом, и при пане Пятке эта обречённая на медленную смерть половина дома осталась нежилой, отделённой, а ночью под её окнами даже люди быстро пробегали, не смея оглядываться. Окна были наглухо забиты досками, двери так же; что делалось внутри и с гнилой крышей, о том никто не заботился.

Другая половина дома выглядела немногим красивей, но жить в ней было можно, и семья Пятки размещалась здесь почти удобно, потому что была нетребовательна.

Пан также редко нагревал место, пожалуй, только, когда ему Господь Бог давал гостей, что редко случалось, потому что их сюда ничто не манило, а гостиприимство пана Пятки, очень сердечное, было равно обременяющим, как самый негостеприимный приём. Пятка, желая показать себя радушным для гостей, мучил их, поил кислым пивом и вином, обременял весьма странными подарками, переворачивал вверх ногами, дом, задерживал, тревожил – словом, делал невыносимым пребывание у себя.

Ночью выехав из «Бабы», в свой Побереж он попал уже ближе ко дню. Всё тут спало, но на отголосок знакомого бича и голоса все вскочили. Бедная жена, настоящая мученица, красивая, бледная, с измученным лицом, с выплаканными глазами женщина, вышла со свечой навстречу мужу, который резко её схватил в объятия и начал целовать как можно сердечней.

– Светлячок мой! Зачем ты сама встала! – воскликнул он. – Зачем тебе было вставать с кровати, смилуйся, а то ещё простудишься.

Названная склочницей женщина в действительности была бедной, запуганной и сердечно привязанной к мужу, которого любила, ни в состоянии ни привязать его к дому, ни к работе склонить.

Наполовину обняв её, вошёл, напевая, пан Еремей в избу и из гостиной на цыпочках направился вместе с ней в детский альков.

Действительно, пятеро детей, здоровых, румяных, пузатых, разного возраста, от десятилетнего мальчика до трёхлетней девочки, спали в кроватках и колыбельках. Пятка, который так хвалился, что рад бы избавиться вместе и от жены, и от потомства, самым нежным образом заглядывал к каждому, лицо его смеялось, целовал их осторожно, чтобы не прервать их сна, и было видно, что в его груди билось сердце. Но эта нежность длилась мгновение, пошли вместе с женой в боковушку, где, бросившись на кресло, Еремей ради милого Бога потребовал солёных огурцов. Жена, заслонившись платком, пошла сама в кладовую. Оставшись один, Пятка, как бы тронутый угрызениями совести, начал упрекать себя в распоясанной жизни, вздохнул пару раз, ударил рукой о стол.

– Э! Ба! – докончил он. – Сегодня живём, завтра умираем! Что там! Как-то будет! Лишь бы день до вечера!.. Дети! Кого Господь Бог создал, того не уморил; возьмут от меня весёлое настроение и ловкость, и справятся на свете.

Когда вошла жена с огурцами, на которые он жадно набросился, уже угрызения совести были пережиты, забыты, и возвращалось хорошее настроение, так как Пятка долго беспокоиться не умел. Поглядел на грустное и красивое личико жены и улыбнулся ей.

– Кася, моя золотая! – воскликнул он. – На дороге счастье меня встретило. Знаешь что, на этот проклятый Побереж у меня есть покупатель! С неба ко мне упал! Я его на завтрашний обед пригласил. Какой-то богатый человек с Турчизны или Волошчизны, крепкий холоп, видно, богатый… Приедет имение осмотреть… Нужно его принять, что называется.

Женщина заломила руки.

– Ерёмка, мой дорогой! – крикнула она. – Смилуйся, ты, пожалуй, забыл, что творится в доме! У меня почти хлеба нет. В кладовых пустошь, в погребе ничего. Как же мы его, чем примем?

– Э! Глупость! – воскликнул хозяин. – Тефтелей никаких не нужно, чем хата богата, тем рада… Сразу нужно Ивася приказать разбудить, пусть телегу запряжёт и едет в местечко, чтобы мне на рассвете вернулся с филе и бутылкой вина от Гроссмана. Я напишу…

– Но в кредит не дадут.

– Даст, должен дать, потому что повешу его, негодяя, на ветке или собак натравлю… Так помоги мне Бог… Да, я напишу к нему.

Женщина сидела с заломанными руками, с глазами, уставленными в пол.

– Ерёмка мой, – воскликнула она с болью, – а на что же тебе Побереж, последний приют, продавать? Что же мы будем с собой делать? Куда денемся?

– Вот видишь, сердечная моя золотая Каска, что ничего не понимаешь в делах. Побереж фунта клоков не стоит. Собачья земля, паскудство, неплодородные поля… Поедем в Варшаву. Детей нам брат поможет воспитать, я в войско вступлю. Капиталик нам останется.

Пяткова слушала, покачивая головой.

– Ерёмка мой, – шептала она потихоньку, – у тебя золотое сердце, но грош у тебя не задерживается. Получишь деньги и не отдохнёшь, пока их не потратишь, пока у тебя их добрый приятель не вырвет. Уж я тебя знаю…

– Кася, ты несправедлива, – крикнул он громко.

– Тихо! Разбудишь ребёнка! – прервала женщина.

Еремей понизил голос, но начал тише говорить живо:

– Да, ты несправедлива, я гуляю от отчаяния; как дела урегулируются, увидишь, остепенюсь.

Супруги начали разговор и Пятка жену перекричал. Между тем Ивася нужно было выслать в город, и Кася вышла заплаканная, размышляя о завтрашнем дне.

Достойный пан Еремей упал на кровать и после несколькодневных приключениях, очень деятельных, захрапел каменным сном до десяти часов.

Дома уже с незапамятных часов все были на ногах и тот несчастный обед для гостя варился в кухне, а покои подметали, когда Кася пошла наконец будить мужа, чтобы имел время одеться, прежде чем приедет объявленный покупатель. Бедная женщина, глубоко обеспокоенная объявленной продажей, плакала всё утро, глаза были красные. Когда Пятка наконец пробудился от крепкого сна, увидев рядом жену, едва перекрестился, начал её обнимать и целовать.

Это объятие немного заплатило за сердечную боль. Еремей вскочил, припомнив, что его ждало, и, узнав о часе, выбежал к колодцу, чтобы помыть голову, и велел позвать подстаросту.

Подстароста, alias[28] влодарь, пан Мента, старый человек, достойный мученик, как все в Побереже, который любил пана и в то же время ругал его, сострадая судьбе жены и детей, притащился к колодцу, где на холодном ветру Пятка, обнажённый по пояс, мылся по-спартански.

– Менто, сердце моё, – крикнул ему Еремей, начиная вытираться грубым полотенцем. – Менто, сегодня в твоих руках моя судьба. Как ты меня, старик, предашь, то не показывайся мне на глаза…

– Ради Бога, – отпарировал спокойно подстароста, – о чём речь? Я уже слышал от жены, что покупатель рекомендуется. Годится ли продавать Побереж? А! Пани!

– Молчал бы! Я знаю, что делаю, – воскликнул Еремей. – Я должен продать, долги меня, с позволения, обложили. Или в лоб себе выстрелить или, пожалуй, однажды вылезти из этой лужи.

– А кто же вас в неё толкнул? – спросил старик серьёзно.

– Здесь не время плакать, я солдат, у меня по команде всё! Слушай, старик, нужно лгать, нет спасения, чтобы Побереж очень плохим не показался. Ведь пшеницу мы сеяли в этом году…

Старик начал качать головой.

– Кожец в огороде мы посеяли, – сказал он, – и то рожь съела.

– Зачем это говорить! Мы сеяли пшеницу и баста. Понимаешь, скот весной вымер. Впрочем, лишь бы ты молчал, остальное я беру на себя.

С головой, опущенной на грудь, молчащий Менто удалился к фольварку, видно его было, как шёл, сам с собой говоря и махая руками, как всё время доставал платок из кармана капота и им вытирался, и как отчаянным движением остановился на пороге фолварка, а через минуту исчез.

Тем временем дети проснулись и, привыкшие к свободе, играли около усадьбы. Даже трёхлетняя Зоська стояла с нянькой на крыльце. Еремей, недавно умытый, по очереди брал мальчиков на руки, целовал, смеялся и забывал на мгновение о беде. Как стоял, в одной рубашке, должен был сесть на крыльце и сыновей на коленях возить.

Ехал себе пан, пан.

На конике сам, сам.

За ним… и т. д.

Дети смеялись и кричали.

Эта игра, к которой и девочка вытягивала ручки, продолжалась ещё, когда на тракте показались кареты со стороны корчмы «Бабы» и Розвадова.

Жена, ещё не одетая, выбежала, ломая руки.

– Ерёмка, доргой, уже гость твой едет. А ты в рубашке.

Между детьми случился страшный переполох. В то же время жена увидела гусей, индюков и уток, которые, не спрашивая, хозяйничали во дворе.

– Томек! Томек! Загони птиц! – слышалось на крыльце.

Томек выбежал с фольварка и, тут ему игра, начал охоту.

Все птицы заволновались, как перед ястребом, крик, шум, девка Параска выбежала в помощь, собаки начали лаять, словом, судный день, даже хозяйка, заткнув уши, схоронилась в усадьбе…

Ещё служба фольварка не справилась с птицами, потому что индюк ставил чело Томку и Параске и защищал свою семью, unguibus et rostro[29] когда перед воротами остановилась большая венгерская карета, устланная одеялами; в ней четыре чёрных, как орлы, лошади, за ней поменьше другая, со службой, также четырёхконная. С обеих сторон было видно понатыканное оружие в чехлах, вооружённый двор, усатых возниц и на поводке у второй кареты две огромных борзых, косматых, с волчьей шерстью – хоть на медведя их натравливать.

Еремей ещё чамарку надевал и чуприну приглаживал, когда это всё заехало на парадный двор, и пан Шчука, немного изысканней одетый, но всегда по-итальянски или по-турецки, вышел на крыльцо, где в это время самый смелый и самый старший сынок Пятки, с палкой, спрятанной за себя, вышел на приём.

Мальчик был смелый, как отец, посмотрел в глаза прибывшему, который ему грустно улыбнулся и, ничего не говоря, провёл его в гостиную комнату.

Там ещё от недавнего поспешного подметания туман пыли только постепенно падал; не было никого, но Пятка, застёгивая чамарку, вбежал сразу дерзко, улыбающийся, и шумно начал принимать гостя.

– Сначала коней в конюшню, панская усадьба не корчма для подстаросты. Садись, король мой, чувствуй себя как дома. Жена сейчас выйдет.

Медленно разглядываясь, молчаливый гость сел. Днём на его лице отчётливей, чем при свете корчемного огня, были видны следы прожитой в кропотивых трудах жизни. Он был смуглый, дочерна загорелый, несколько шрамов, только белых, светилось на лице. Фигура была рыцарская, важная, задумчивая, грустная. Весёлость Пятки Еремея особенно бросалась в глаза при этом человеке, который смеяться не умел.

– Ну видишь, благодетель, – начал шибко Пятка, – Побереж – это золотой край и имение, какому другого равного нет на земном шаре. Только ему хозяина не хватает, а я, я солдат, а не земледелец. Вся беда в этом! Полесье, говорят, гм, а я тут во всю длину пшеницу сею и родится… Злаковые рождаются, даю слово – мостом лежат, и посему у меня в этот год выросли, как бы льются. Луга, пане, – хочется самому траву есть! Так помоги мне, Боже. Лес вырубленный, правда, но отрастёт. Ещё такой молодёжи в лесу я нигде не видел. Змея не протиснется. А что вы скажите об усадьбе? Панская, каштелянская. Мне тут столько её не нужно, а половина пустой стоит, но крепкое дерево будет сто лет держаться. Хоть балы и ассамблеи давать. В саду самые лучшие в целом свете груши и яблони, аллеи, шпалеры. Чего душа пожелает! Словом, приезжай, пей и отпускай пояса… Если бы я был хозяином…

Прибывший пан Шчука молчал, даже по мрачному лицу нельзя было догадаться, какое впечатление производил на него вид Побережа и болтовня наследника. Рот этого не закрывался.

Несмело, с опущенными глазами, бледная и дрожащая, вышла наконец пани Пяткова, со страхом поднимая взгляд на гостя, который её приветствовал вместе с уважением и удивлением. Вчерашнее прозвище склочницы совсем её лицу и фигуре не подходило.

– Моя жёнка, – презентовал весело Пятка, целуя её в голову. – Женщина золотая, но что я ради неё терплю!

Касия поглядела. Пятка рассмеялся в кулак и затих. Затем, раскрыв дверь, начал звать Ивася, чтобы подавали закуску.

– Вы неудачно попали, благодетель, – обратился он к Шчуке, – боюсь, как бы не были голодны. У нас тут был случай, о котором я не знал вчера в дороге. Мой погреб обрушился и завалил весь запас старых вин, могу сказать, на какую-нибудь тысячу червонных золотых… Ничего не жалею, как об этом токае.

Жена стояла вся красная, несмутившийся Еремей продолжал дальше:

– А так, как никогда беда не приходит одна, в кладовой стлело… Убыток в запасах специй у меня на пару сотен золотых. Когда вчера мне жена о том поведала, я чуть волосы на голове не выдрал.

– Благодетель, – прервал Шчука, – я не привык к удобствам, мне всё хорошо…

Пятка начал его обнимать.

– С такими людьми, – воскликнул он, – жить и умирать! Наказывай, Боже, до срока.

Ивась как раз принёс бутылку водки, чёрный хлеб, немного масла, копчённую колбасу с очень сморщенной шкуркой и немного заплесневелой и две сельди, обложенные луком.

Бедная пани Пяткова устыдилась своего убожества. Еремей навёрстывал фантазией.

– Ещё вдобавок то было нужно, – сказал он, – что охмистрина, у которой ключи, потому что жена из-за слабого здоровья должна была взять её на выручку, имея достаточно дел с детьми, охмистрина поехала на отпуст и ключи с собой забрала или закрыла, а всё наше серебро под ними… Достаточно, что сегодня мы должны обойтись цинком и глиной; а серебра мы имеем прилично.

По лицу жены снова бегали румянцы, а глаза держала постоянно опущенными.

Выпив водки, разом перекусив, Пятка пригласил на осмотр усадьбы и деревни. Вызвали подстаросту, который посмотрел, поклонился и пошёл молчащий.

Особенная вещь – гость, которого вели, так каким-то дивным предчувствием, казалось, знает все углы, что больше он их, чем они его вели. Даже тропки выбирал, точно по ним вчера ходил.

Пятка ужасную запущенность имения объяснял, отделываясь самой наглой ложью, навёрстывая шутками, болтая, чтобы гость не видел того, чего ему не очень хотелось показывать.

Вышли и в поля, но пан Шчука, охватив их глазами, не имел великую охоту подробнее их рассматривать. Приближалась обеденная пора, когда не спеша пошли к усадьбе. Для осмотра оставался старый сарай, чёрный, сгорбленный, ободранный, страшный, в котором некогда находилась пивоварня – так называли завод, где Аарон перегонял водку. Был там потрескавшийся и прогоревший котёл и несколько рассохшихся бочек. Пятка это здание и весь аппарат высоко ценил, доказывая, что там чуть не хватает, и можно было водку гнать, и что вода была такая отличная, что нигде таких затрат на массу для получения спирта не было вокруг, как в Побереже. Шчука слушал, не отрицал и, казалось, добродушно всё принимает. Из лица его и глаз самый умелый знаток ничего бы не вычитал.

Осмотр протянулся довольно долго и Пятка, казалось, специально оттягивал возвращение в усадьбу, может, чтобы дать время бедной жене приготовить обед, а скорее, видимо, для некоторой задуманной игры, на неизбежный эффект которой рассчитывал. Высылая Ивася в местечко, в голову ему пришло вызвать себе в помощь для продажи некоего нотариуса Озоровича, известного советника всех тяжб; человека, которых славился в околице самой крепкой головой, но в то же время как пьяница и шулер, при котором грош не удерживался, который всегда алкал заработок и с совестью был в таких дружеских отношениях, что ему дозволялось делать всё, что пожелал.

Пан Прот Остоя Озорович (так он подписывался, хотя ему в гербе в Остое отказывали) был человек разговорчивый, показной, важный, очень хитрый, но на всё ради денег готовый.

В своём письме к нему Пятка только написал:

«Прибудьте завтра, не спрашивая почему, вы будете в восторге – но сделайте вид, что заехали случайно. Мудрой голове достаточно слова. Подожду с обедом».

Озорович нанял еврея и появился. Пятка только плохо рассчитал, вызывая его, потому что нотариус родного брата готов был продать и в дороге уже сказал себе:

– Протко, дорогой, не будь же глупцом, а если дело какое выпадет, рассчитай, с которой стороны «гроши». Пятка гол, как сокол…

Когда входили на двор, увидели у ворот стоящую еврейскую бричку, худые кони которой ели рядом из подвешанных мешков, покачивая их, а на крыльце высокого мужчину, шапка набекрень, рука за поясом и под мышкой кипа бумаг. Глаза имел выпуклые, лоб пышный, усы отвисшие, физиономию сенаторскую, только его то портило, что на лице было множество красных пятен и нос приобрёл осеннюю окраску, кармазиново-фиолетовую.

Пятка сразу у фуры спросил еврея:

– Кого ты привёз?

– Пана нотариуса Озоровича.

– А! Чёрт возьми! Несвоевременный гость хуже татарина! – воскликнул Пятка, маскируя игру.

Нотариус ожидал его на крыльце.

– Уважаемый мой пан, – сказал он издалека, поднимая шапку, – простишь, что по дороге в Розвадов не мог справится с искушением, чтобы достойного моего благодетеля не проведать и не сложить ему моего почтения?

Начали представление друг другу, при котором Шчука вёл себя холодно и очень нейтрально. Пятка в целом был как-то не рад ему, раскачать его не мог, разгадать не умел, представить не было возможности. Свысока и таинственно, по-пански, холодно со всеми обходился.

– Мрак, – говорил в душе Пятка. – Что-то в нём, какой-то дьявол сидит, что так закрывается, но мы добудем из него, что он там имеет! Ого, напою его за обедом.

Для этой цели была бутылочка вина, привезённая действительно от Гроссмана, была водка, настоянная на рябине, было пиво; дело было только в том, даст ли гость влить это в себя… Для стимула единственным был Озорович… Сразу с порога этот быстрый муж охватил ситуацию, догадался, о чём шла речь, но, поглядев на Шчуку, пришёл к выводу, что гораздо выгодней было бы помогать ему, чем Пятке. Прежде чем пришли, он имел время узнать у челяди о восьми лошадях, посмотрел на двор пана Шчуки и сообразил, что кошелёк должен быть набитым. А Пятка славился долгами и бедностью.

Следом за Шчукой в покой, где сидела пани с двумя старшими сынками, повторно умытыми и уже немного испачканными после умывания, вошёл законник. Перед пани стояла предобеденная водка, которая дала побуждение хозяину восхищаться вчерашней сливовицей. Шчука велел сразу подать бутылку.

Таким образом, пошла рюмка по кругу, от одного к другому, раз и другой, потому что водка была предивная. Хвалили все и в головах зашумело, когда хозяйка заранее пригласила к обеду. Её старанием, хотя в доме великого порядка не было, стол оказался прилично заставленный – скатерть чистая и ложек хватало, чему сам пан Пятка удивлялся.

Вино, привезённое от Гроссмана, оказалось, как он говорил, «pijabilis».

Вместо горчинки оно на самом деле имело щавельную кислинку, но так как поданный борщ был ещё более кислый, восхищало.

Разговор сразу упал на деревенские имения, их цены, на дела страны, на будущие контракты и разные иные карманные дела. Озорович начал доказывать, что земельную собственность теперь нелегко было купить. Пятка вторил; всё это, однако, было горохом о стену, потому что Шчука не прекословил, не утверждал, слушал. После нескольких рюмок хозяин начал сразу in médias res, говоря прямо о продаже Побережа.

– А это по-настоящему, – сказал он, – счастливый случай принёс сюда нотариуса, потому что никто лучше него не знает цен, продажи имений и наших интересов. С ним мы как дома; его голова – это archiwum.

Нотарисус усмехнулся. За столом, однако, до трактования никакого не дошло. Шчука пил, что ему наливали, ел и пережареное и недожареное, продымлённое и затхлое – и молчал, что из него слова нельзя было добыть. Вино, пиво, водку глотал как воду и ничего на нём видно не было.

– О, это игрок! – говорил потихоньку Пятка. – Это игрок!

Между тем из бутылки больше выцедили Озорович и он сам, чем этот гость, равнодушный и задумчивый.

Когда ушли от стола, жена, у которой постоянно на глазах были слёзы, убежала; Пятка пошёл за бумагами, уже всерьёз взялись за дело.

– Как же вам нравится Побереж? – спросил хозяин.

– Ну что же! Имение в руине, – сказал Шчука, – если для меня, то пойдёт, справлюсь с ним. Захотите продать, условия будут доступные, куплю; нет, тогда поеду дальше.

Возмутился на «руину» Пятка, но отрицать не мог, что хозяйство было немного запущенным. Разговаривали совсем не спеша, когда один из придворных пана Щчуки вызвал его, объявляя, что на крыльце его ждёт Аарон. Это всех заинтриговало, но допытываться не смели, в чём было дело. Шчука вышел. Хозяин подкрался бы для подслушивания разговора, но гость с трактирщиком вышли во двор.

Старый Аарон имел кислую мину.

– Ну что? – спросил Шчука.

– Слушать не хочет о продаже, – ответил еврей, – напрасно я старался его на это уговорить. Отпихнул меня.

– Воля его, – сказал холодно Шчука, доставая дорожную сумку и беря из неё три червонных злотых, которые вложил в руку Аарону. – А это за старание, – добавил он, – настаивать не буду.

Старый фактор низко склонился – красивые венгерские дукаты говорили его сердцу.

– Я вам признаюсь, ясно пан, – начал он, кланяясь, – что мне очень жаль и пана Шнехоту, и то, что мы вас тут иметь не будем. Но с паном Шнехотой дело трудное. Едва его физик немного подремонтировал, человек немолодой, а хочет в третий раз жениться. И на что это ему?

– Не знаешь, на ком? – спросил Шчука.

– Вы, ясно пан, тут наших панов знать не можете. Эта девушка бедная, а мать, с позволения, глупая.

– Как зовут?

– Они тут имеют трёх холопов… Вдову зовут Зубовская. Её муж был кассиром у Сапегов. Невеликие это вещи! – махнул он рукой.

Шчука, словно ему было этого достаточно, склонил голову и, попрощавшись с евреем, вернулся в усадьбу. Там уже Пятка имел время поговорить с Озоровичем, а нотариус вбил ему в голову, чтобы на него сдал дело и оставил их наедине.

Случилось, как хотел Озорович; закрылись с бумагами в так называемой канцелярии, в которой ни пера целого, ни календаря не было. Уже падали сумерки, когда нетерпеливый Пятка вернулся и застал Шчуку над бумагами.

– Десять тысяч червонных золотых даёт, – шепнул ему нотариус на ухо, – но хочет в актах порыться, и столько долга вынесет.

– Чёрт возьми, – тихо сказал Пятка, – пусть мне в руки даст наличными две тысячи червонных и пусть себе с кредиторами разбирается, как хочет… Пусть друг друга за нос водят.

На этом основании начали переговоры, и ни к чему не пришли. Назавтра решили ехать за актом в Луцк. Шчука ночевал; послали за овсом в Колки, потому что Пятка продал свой евреям и коней кормил мякиной. Бедная Кася плакала в углу.

IV

Шнехота, живущий в Розвадове, ещё не был старым, но его грустные приключения жизни и собственная натура, неспокойная, страстная, язвительная, раньше времени прибили его и склонили. Выглядел старо, жалко, почти страшно.

Все его боялись, а кто мог, избегал. Ходили о нём самые удивительные слухи, что плохо обходился со старым отцом, что двух жён замучил, что детей заморил суровостью и безумием, какое его охватывало. Приписывали ему также побег старшего брата, а известно было, что потом он захватил все имения, из которых теперь остался один Розвадов. Жизнь Шнехоты была особенная, так мало понятная, как он сам. Были времена, когда, будто бы приобретая людскую любовь, приближался к соседям, приглашал, принимал, хотел строить из себя пана, потом закрывался, не открывал дверей никому, кислый, злой, больной. Целый один год пролежал в кровате, недомогая. Расточительство заменяло у него вдруг скупость; человечность – отвращение ко всем; словом, жил выходками и фантазиями. Люди Розвадова боялись его и пренебрегали.

Никогда невозможно было предвидеть ни как с кем обойдётся, ни что сделает завтра, ни каким покажет себя. Приходили к нему месяцы раскаяния и богослужения, когда каждый день мессы на коленях слушал, потом полгода в костёле не бывал и исповедь пасхальную пропускал.

Аарон, который к нему прибыл с предложением выгодной продажи Розвадова, застал его совсем иным, чем ожидал. Он был помолодевший, побритый, одетый как для света и, хоть жалкий, навёрстывал фантазией, делал видимость хорошего настроения.

Но когда ему еврей рассказал, о чём речь, вдруг мину как бы порохом высадил, ужасно разозлился.

– А что же я, банкрот?! Торгаш, нищий, которого хотите пустить с торбами? – воскликнул он. – Я должен продавать Розвадов? Для чего? Кто же у меня на шее сидит? Вы хотели бы от меня избавиться? Вот уж мне прекрасный проект!

Аарон испугался и начал объяснять тем, что ему тут несчастливилось, что подавал эту мысль из привязанности к нему, но утихомирить его не мог.

Лошади стояли у крыльца; выехал разозлённый Шнехота, а еврей прибыл в Побереж объявить, как прошло дело; старик не мог простить себе фальшивого шага, но не имел надежды, что наследник этого за зло не примет.

На другой или третий день Аарон уже успокоился, когда из Розвадова прислали за ним, чтобы тут же ехал в усадьбу. Поэтому запрягли бричку и старая буланая кляча подвезла его к воротам. На крыльце ждал его Шнехота, нетерпеливо ходя. Едва его увидев, издалека начал кричать:

– Ну что? Говори, Побереж продан?

Еврей, у которого Озорович на минуту задержался, ответил, что, согласно всякому вероятию, продажа придёт к результату, что Пятка на две тысячи дукатов в руки согласен, а покупатель тысячу восемьсот предложил и сто червонных золотых в руки самой пани.

– Что это за человек? – хмуря брови, начал Шнехота. – Откуда его сюда черти принесли? Какой-то бродяга? Никто его не знает, чужой… Влезет мне под бок и готов покоя не дать.

Аарон, который желал получить прощения за первую свою вину и пытался подольститься к пану, начал как можно обширней и очень подробно описывать того Шчуку, его прибытие, встречу с Пяткой и что потом последовало. Вошли в покой, и тут корчмар удивился, потому что давний беспорядок и запустение, которые царили в Розвадове, исчезли и дом снова принял весьма приличную физиономию. Видно в нём было старание… Сам пан также выглядел иначе, но хоть прикидывался энергичным и весёлым, минутами хмурился и мрачнел. Не скрывал того, что ему новый сосед не был на руку.

– С этим растрепаем Пяткой было мне так, как без него. Не лез мне, по крайней мере, в глаза, потому что знал, что денег не дам взаймы, овса ему не дам и его глупых концептов слушать не могу. Кто знает, что будет с тем новым… Между Розвадовом и Побережем, оттого что эти имения были в одной руке, есть спор в лугах и в лесу. Готовый процесс, а прежде чем до него дойдёт, вражда, потому что я своего не прощу…

Аарон старался его утешить и успокоить, как умел. Разговор продолжался долго, когда Шнехота, вдруг обернувшись к нему, воскликнул:

– Слушай, Аарон! Я верю, что ты мне добра желаешь. Что бы ты сказал, если бы я хотел ещё раз жениться?

Еврей долго молчал.

– Ну, что думаешь, говори… Приму, что скажешь…

– Это такое дело, – отозвался спрошенный, – что в нём каждый себе сам лучше всего может посоветовать. Согласно нашему закону, каждый должен жениться, пока имеет силы и здоровье. Но – если можно спросить – на ком ясно пан женится?

– Ещё двоих бабка предсказывала, – отозвался потихоньку Шнехота, – что бы ты сказал о панне Зубовской?

Еврей молчал, но кивал головой.

– Бедная девушка, это правда, – говорил Шнехота, – у матери есть трое бедных холопов и вроде бы мало что в сундуке, но панна, воспитанная при княгини, красивая и смелая…

– Могу только поздравить, – отвечал Аарон, зная, что в таких делах сопротивление ничуть не помогает, а мешает.

Шнехота грустно вздохнул.

– Молодая, а я уже немного потоптанный… – и он оборвал.

Перевернул хозяин в конце разговор и добавил:

– Ты знаешь этого Шчуку? Если бы ты его увидел, предупреди, прошу, чтобы мне визита не отдавал, я его знать не хочу и не нуждаюсь. У меня не бывает никто, пусть оставит меня в покое. Не знаю, почему-то смердит мне этот человек с того времени, как хотел Розвадов купить.

На этом кончилось.

Спустя несколько дней громыхнула новость по всей округе, привезённая Озоровичем, что Побереж был продан. Бедная Кася, сидя на сундуке, плакала; дети, видя мать в слезах, болезненно ревели, а осчастливленный Еремек стоял на коленях перед женой и руки ей целовал, клянясь исправиться и остепениться. Выезжали в Варшаву. Шчука навязал что-то ещё, чтобы сразу захватить имение.

Через несколько недель не было и следа Пятки в Побереже, поскольку тем временем он выехал в местечко, а в усадьбе начиналось новое царствование. Только наступающая уже зима помешала нетерпеливому покупателю немедленно взяться за реставрацию дома; очистили половину и незнакомый человек въехал в неё. Подстароста Мента, хоть не на много пригодный, сохранил должность; все дворские люди остались на местах, но новая жизнь вошла с новым наследником в Побереж. Деньги текли и небывалый порядок навели везде. Сразу после заселения, к великому ужасу и угрозе всех, Шчука приказал отбить двери в пустую часть дома и пошёл её осмотреть. Никто из людей не решался сначала пойти за ним; любопытные заглядывали с порога. Много лет уже прошло, как туда не ступала людская нога. Руина была ужасная. Потолки лежали на полах, центральные стены местами раскрошились так, что их пальцем можно было пробить. Птицы, мыши, крысы рождались свободно, грибы росли под стенами, какие-то жёлтые щуплые растения, длинные ветки и бледные листья вытягивались к занавескам и солнцу. Везде чувствовалась затхлость и гниль. Среди того страшного уничтожения кое-где, однако, остался след прошлой жизни: несколько каменных каминов, старые кафельные печи, резная облицовка, в которых висели остатки порванной обивки. В старой часовне деревянного алтаря и четырёх подобных подсвечников никто не трогал; поотваливалась от них позолота, а Евангелие и тексты сгнили от влажности. На стенах почерневших картин разобрать было нельзя, что представляли.

Шчука обошёл вокруг залы и кабинеты; может, имел мысль что-нибудь из этого приказать сделать ещё, потому что венок главных стен хорошо ещё держался, но о том никому ничего не поведал. Человек был в целом замкнутый, молчаливый, загадочный, не искал знакомств и не отталкивал их – слушал охотно, говорил немного. Так как была осень, он проводил время у камина, подкладывал поленья в огонь, смотрел так часами на огонь и молчащий сидел до поздней ночи.

Слуги, что с ним прибыли, казалось, подражали пану. Надеялись у них что-нибудь добыть о том Шчуке – один, как и другой, едва равнодушным словом сбывал любопытных.

Озорович, который при покупке познакомился с паном Шчукой, и, пронюхав деньги, неизмерно ему угождал, просиживал там иногда по целым дням. И тот как-то ничего из него не вытянул, а только то заметил, что Шчука, казалось, неизвестно откуда черпал отлично информацию об околице, о людях, потому что лучше знал тот край, в котором был новым, чем можно было ожидать.

На полмили от границы Побережа, в Мызе, имела тех трёх холопов пани Зубовская, вдова. В маленькой усадебке жила она там с Домкой, своей дочкой, о которой именно хотел стараться старый Шнехота. Муж Зубовской служил некогда кассиром у Сапегов, жена, сама со двора княгини, вышла за него, дочка её воспитывалась при молодой княжне.

Смерть Зубовского женщин, привыкших к немного лучшему свету, вынудила искать приюта в деревне, потому что и старой княгини вскоре на свете не стало, и княжна вышла замуж.

Вдова с дочкой должны были переехать, как сама говорила, в эту отвратительную дыру и отчаивалась, что судьба обрекла её на Полесье. Вдова Зубовская, хоть немолодая, наряжалась и прихорашивалась, а панна… никто бы не сказал, что на трёх холопах сидели.

Домция была аж слишком красивая панинка, хорошо в том осведомлённая, что Господь Бог дал ей красивое личико. Говорила она по-французски, пела итальянские арии, читала книжки, любила беседу, разговаривала довольно изысканным стилем и, не имея, перед кем порисоваться талантами, должна была, равно как мать, отчаиться, что её предназначение бросило в эту пустыню. Обе Зубовские, мать и дочь, собирались уже второй год постоянно в Варшаву к каким-то родственникам и всегда из-за каких-то помех выбраться не могли. Это путешествие стояло в программе, говорили о нём постоянно; каким образом познакомился Шнехота с соседкой и, притянутый кокетством и очарованием Домки, напал на мысль осчастливить её, никто не знал. Гораздо более удивительная вещь, что Шчука через несколько недель после захвата Побережа, никуда ещё не заглянув, одного вечера, когда, по-видимому, знал через Аарона, что Шнехота был в местечке, двинулся в гости к пани Зубовской. Говорили там о нём много, но не смели его ожидать.

Удивилась пани кассирша неизмерно, когда подъехала бричка и Шчука ей представился как сосед, просящий познакомиться. Один взгляд на человека дал понять женщине, что этот сосед, должно быть, бывает в свете и знал лучшие общества; Шнехота при нём выдавался грустно со всех взглядов.

Панна также вышла не без большого любопытства к тому гостю, который умел её занять оживлённым разговором и обхождением, напоминающим княжеских двор. Быть может, что хорошему впечатлению способствовало и то, что много говорили о богатстве наследника Побережа, а Побереж в любом случае больше стоил, чем обременённый долгами Розвадов.

Пани Зубовская старалась показать себя с лучшей стороны, все время говоря о княжеском дворе, о князьях, о своих знакомствах и о своей проектируемой поездке в Варшаву, чтобы не дать дочке заржаветь в этом отвратительном Полесье.

Шчука, точно только для соседки, был весел как никогда. С панной Домкой осваивался, сказал ей несколько милых комплиментов, и, невзирая на то, что человек был немолодой, лысый, некрасивый, произвёл на женщин чересчур приятное впечатление.

– Как-то сразу видно, кто в свете бывал, – говорила после его отъезда Зубовская. – Это придворный! Это бывалый! И нельза сказать – выглядит ещё для своего возраста молодо, не так, как тот увядший Шнехота.

Пани Зубовская была особа практичная и не утаивала от дочери своих помыслов и планов.

– Я скажу тебе искренне, – прибавила она, – если бы этому пришло в голову стараться о тебе, я бы его предпочла. Я этого Шнехоту боюсь. Иногда как посмотрит, словно мечом пронзает, и хотя я не подозрительна, люди о нём страшные вещи рассказывают.

Задумчивая панна Домка ничего не отвечала, мать могла правильно заключить из этого, что она была, быть может, её мнения. Однако же обе пани с первых посещений вовсе ничего заключать не хотели, чтобы не испытать разочарования.

Того же вечера вернулся из местечка Шнехота и узнал через своих шпионов, что Шчука был в Мызе. Он побледнел как стена. Имел он сначала какое-то инстинктивное отвращение к этому незнакомому ему человеку; теперь оно переменилось почти в ненависть – сжал уста и смолчал. Это наталкивало на тривиальные мысли, что из всего соседства Шчука первым выбрал Мызу.

Назавтра перед полуднем, проведя всю ночь без сна, полетел Шнехота к вдове. На пороге уже, бледный и изменившийся, он дрожащим голосом заговорил:

– Был тут, я слышал, тот бродяга… Шчука… Шчука! Какой Шчука? Я его заставлю признаться, потому что моя мать была Шчучанка… Какой-то бродяга и неизвестно откуда… притащился!

Имел Шнехота такой странный способ говорить, когда был взволнован. Тогда не обращал внимания, где находился и что из его резкости могли заключить другие – не был паном себе, возбуждался.

Эти слова, сказанные с порога пани Зубовской, которую застал одну в покое, удивили её и устрашили, она смешалась. Шнехота, которого она первый раз видела в таком гневе, не дающим обуздать себя, особенно в чужом доме и так резко проявляющемся, догадался, что вместо того чтобы исправить, может испортить себе дело.

– Прошу прощения, моя благодетельница, – сказал он, целуя ей руку, – я вспылил, потому что… потому что, видишь ли…

Он не докончил; вдову подкупило то, что стал покорным.

– Садись, пан, – сказала она, – уж в этом ничего удивительного и плохого нет, что сосед посетил, человек серьёзный и хорошо воспитанный, мирный; что ты имеешь против него?

Шнехота снова возмутился.

– Не хочу его знать! Вот что! Не хочу с ним встречаться.

– Почему?

– Представь себе, хотелось ему Розвадов; присылал ко мне, не продам ли. Что я, банкрот? А, впрочем… не люблю его, потому что не люблю, и точка. Но зачем приезжал?

– В гости.

– Да, старый холостяк, слышал, поведали ему о красивой панне…

И он горько усмехнулся.

– Будешь теперь иметь как минимум двоих на выбор.

Он поглядел в глаза Зубовской, которая, атакованная, стала серьёзной и остыла, не желая отвечать.

– Я наперегонки ни с кем ходить не думаю, – сказал он сразу, не дождавшись ответа, – я приехал прямо просить руки панны Домицелы.

Наступило молчание и размышление со стороны пани Зубовской.

– Мой благодетель, – произнесла она, принимая некоторый аристократичный тон, – я, что раз сказала, не имею привычки менять. Домция имеет свою волю; понравьтесь ей, пусть согласится на брак, я не скажу ни слова, а между нами говоря, поскольку я уважаю вас, с Домцией не желаю спешить, чтобы не раскапризничалась, постепенно привыкнет к вам…

– Или к кому иному, – выпалил Шнехота, вставая.

Зашелестело платьице, мать головой дала знать, он замолчал – входила как раз та, о которой была речь.

Панна была красивая, прежде всего, пышущая здоровьем, прекрасного роста, белая, пухлая, вскормленная мамой местным молоком, розовая, с огненными глазами, с устами как кораллы и носящая свою красоту, словно хотела постоянно говорить людям: смотрите и восхищайтесь! Даже в будний день она одевалась с толикой кокетства и преувеличения. В этот день в её волосах была роза, сорванная в вазе, и шёлковое платье, точно ожидала гостя. В этой маленькой усадебке и тесной комнатке было ей как бы не по себе, как на привале; она была создана для дворцов и бальных зал. При виде Шнехоты она улыбнулась, но только трудно было понять, что в улыбке перевешивало: ирония или весёлость. Старик сорвался со стула, пытаясь принять милую физиономию, но бледное, уставшее лицо только его кривилось.

После первого приветствия прекрасная панна села немного поодаль, опираясь на локти, выискивая позицию, которая была бы ей к лицу. После короткого раздумья Шнехота, видно, признал правоту материнского предостережения, потому что начал говорить о вещах нейтральных и забавлять Домию рассказами о столице. Провёл так полчаса рядом с ней, не зная сам, какое производил впечатление, – панна ему улыбалась, бросала порой словечко, но когда на неё не смотрел, закрывшись платочком, зевала. Не дала ему, однако, понять, что утомил её.

Смеркалось, когда Шнехота рад не рад, не удерживаемый, попрощался и уехал. Бричка его двинулась от крыльца, а две женщины поглядели в окно. Мать обратила взгляд на единственного ребёнка. Они были друг с другом на очень доверчивой стопе, ребёнок аж слишком избаловался.

– Ну, что скажешь, – сказала сразу мать, – вбежал сюда как буря, разозлённый на этого Шчуку, что смел нас проведать.

– Я слышала всё из боковушки, – ответил холодно дочка.

– Что ты на это скажешь? Я его едва удерживала, чтобы сегодня не просил твоей руки.

– Я знаю, – вздохнула Домция. – Ты также видишь, что сидеть на деревне, в этой дыре… Я бы в Варшаве, как хотела, замуж пошла, а тут…

– Да! Да! А прежде чем пошла бы замуж, мы съели бы, что есть… и я бы на милость должна была остаться на старые лета.

– Мама, ты думаешь о себе.

Этот выговор кольнул пани Зубовскую; она вспылила немного и затем обуздала себя.

– Говори что хочешь, я знаю что делаю… Хоть в твою любовь ко мне верю, но ты будешь зависеть от мужа, а я…

– Очень извиняюсь! – воскликнула Домция. – Муж будет зависить от меня!

– Или – или.

Замолчали обе, пожимая плечами; служанка внесла свечи с зонтиком и, по старому обычаю, входя, сказала:

– Слава Ему!

Никто ей, однако, не отвечал, потому что на княжеском дворе этот обычай считали за провинциальность. Ждали с дальнейшим разговором, пока не уйдёт девушка. Дочка имела время подумать.

– Скажу тебе открыто, – сказала она, поправляя перчатки. – Теперь, когда появился этот пан Шчука, который также тут был не напрасно, я должна хорошо подумать. Шнехота вспыльчивый, два раза вдовец… Говорят, что дома бедность. Я предпочла бы этого Шчуку. В этой пустыни, на наших трёх хатах молодого кавалера не найду. Даже если бы был, то немного будет стоить… Посмотрим, посмотрим…

– Как себе постелишь, так выспишься, – добавила Зубовская.

Дочка величественно встала со стула, поглядела в зеркало, зевнула, поправила волосы, вынула из них розу и поставила в стакан, что-то затянула под носиком и, точно не обращая внимания на мать, пошла не спеша в свою боковушку.

Зубовская со вздохом взялась за ключи и, бормоча что-то, поплялась к хозяйству, которого не терпела.

V

Во время отсутствия Шнехоты в Розвадове двор его, как обычно, весь перешёл на фольварк, пользуясь минутой свободы. В кухне ропот и озабоченность царили чрезвычайно; люди, которым только тихо было разрешено разговаривать при пане, ссорились и смеялись во всё горло. Во дворе не было никого, собаки спали, двери дома были только закрыты на задвижку и, наверное, пользуясь этим временным запустением, нищенка, которую мы видели в корчме у Аарона, отворила калитку, поглядела во двор и с палкой потащилась прямо к усадьбе. Там, в сенях, никого не застав, видно, знакомая с местностью, отворила дверь гостинного покоя и вошла в него, не показывая ни малейшего страха.

Никого тут не было. Вся служба гуляла на фольварке, в камине догорал тот полеский огонь, что почти никогда не гаснет. Несколько ольховых полен лежало приготовленными для подкладывания. Ханна Гайдуковна притащилась к камину, взяла дерево и подложила в огонь, который, шипя, сразу охватил сухие поленья. Потом огляделась вокруг, села на стульчик, опёрлась на палку и задумалась. Была тут как дома… Медленно идущие часы в углу и треск дерева в камине иногда прерывали тишину. Она сидела так довольно долго, никто не приходил; наконец послышался грохот брички, громкий крик во дворе и в сенях, но это ни в коей мере не смешало Ханну. Послушала и не двинулась с места.

Открылась дверь, вошёл Шнехота. Поглядел на освещённую избу, увидел бабу, сидящую перед огнём, и остановился как вкопанный. За ним шёл слуга.

Казалось, что, разгневанный, он на неё крикнет, чтобы прочь выбросили нищенку. Но, видно, смирился – слугу отослал, дверь закрыл и, выдержав минуту, воскликнул:

– Несносная сумасшедшая… ты… что ты тут делаешь?! Как смела?

Старуха только теперь повернула к нему голову.

– Добрый вечер, пане Шнехота, добрый вечер. Ну что? Я ждала вас… Холодно в усадьбе, пару полей подбросила в огонь.

– Ты не знаешь, что тебе сюда ногой ступать нельзя, ты, скот этакий? – закричал, стуча ногами по полу, старик, глаза которого красно блестели. – Прочь сейчас же отсюда! Прочь, пока цела!

– Ну бей, – сказала баба спокойно, – это будет не первое насилие от тебя… Костей мне не жаль… Буду кричать, пусть люди слышат, что пан делает со своей бывшей любовницей.

Говоря это, она встала, смеясь.

– Любовничек! Дорогой! – говорила она насмешливо, поднимая руку, как бы хотела его поласкать. – Какой ты для меня всегда был добрый. А я такая шельма, неблагодарная!

И головой начала передвигать с плеча на плечо, а Шнехота стоял, поедая себя от гнева.

– Что правда, то правда! Ты ангел, мой любовничек, а я дьявол в юбке… Ты такой добрый был, а я тебе столько надоедала… Вот и теперь!

– Зачем пришла сюда, ты, несносная баба? – начал, давясь своими словами, Шнехота. – Не имеешь ли хаты, не имеешь ли сына, не должна ли сидеть за печью и глаза на свет не показывать? Нет! Тебе всё мало, ты должна со своей закружившейся головой по свету таскаться и… даст Бог, что тебя запереть прикажу…

– Лучше, как крысе, дай, любовничек, яда, тогда избавишься! – воскликнула она. – Отсылаешь меня в хату… Какая хата? К сыну… Какой это сын? Это твой сын, а не мой… Я его не хотела иметь; я проклинала, потому что родился от ненавистного отца… Он меня не терпит, а я его… Также, как тебя. Всем я тебе обязана: этими лохмотьями, этими слезами, этой старостью на перекрёстках дорог… Ты! Ты!

Погрозила ему кулаком.

– Прочь! – воскликнул Шнехота, указывая на дверь.

– Пойду, не бойся, не займу твоего двора, потому что не могла бы долго смотреть на тебя. Я пришла только, любимый, как всегда… Ты знаешь, ты помнишь. Как туча перед бурей, как ведьма перед несчастьем. Ты знаешь… Когда должна была умереть твоя первая жена, я пришла, как сегодня, сказать: «На погибель»; когда твои дети должны были умереть, я объявила, что мне Бог дал это ведать заранее, и смерть второй жены… А теперь знаю, ты хочешь жениться в третий раз, нечестивый человече, и я пришла тебе снова сказать: «Женись, на погибель». Ты погубил меня, замучил отца, выгнал брата. Жёны твои завяли от слёз, детей отобрал Господь Бог… На погибель тебе! На погибель, за мои слёзы, за мою жизнь! За моё всё! На погибель.

Она подняла руки и, повторяя страшное проклятие, потащилась домой, а Шнехота не смел ни её задерживать, ни словом возразить. Дал ей безнаказанно выйти, слушая, как из сеней ещё послала ему то же проклятие, пока голос её, отдаляясь, ослабевая, наконец не исчез.

Шнехота стоял, не в состоянии двинуться с места, смотрел в пол, дрожал… Долгое время он оставался как онемелый, как вросший в пол; потом шатающимся шагом пошёл к стулу, стоящему перед огнём, и упал на него.

Во дворе было слышно лающих собак, которые бабу яростным лаем провожали до ворот. Иногда какая-нибудь из них скулила, как бы от удара, и вой и лай начинались снова, всё более сильные, аж до тех пор, пока ворота за ней не закрылись.

Во дворе воцарилась тишина, которая во время пребывания Шнехоты была сурого наказанной: ходили на цыпочках, снижали голос, никто не смел ни отозваться, ни рассмеяться.

Ханна Гайдуковна, выбравшись за двор, остановилась, рассматриваясь вокруг, точно раздумывала, куда идти, когда от деревни прибежал огромного роста холоп в едва наброшенной наскоро на плечи сермяге. Увидев её, он подбежал и схватил её за руку.

– Наказание Божье с безумной! – воскликнул он. – А ты снова в усадьбе была! А меня завтра за это кнут ждёт, – воскликнул он с гневом. – Лишь бы…

Тут он остановился, подумав, и опустил голову.

– В хату! – сказал он грозно. – Слышишь! В хату!

Нищенка яростно от него вырвалась.

– Что? Ты мне приказываешь? Ты, Матвей? Хоть тебя носили мои внутренности, остарегайся, чтобы тебя уста матери не проклинали. Пойдёшь ты и твои сквозь землю, и из хаты пустошь будет… Остерегайся! Слова матери Господь Бог в небесах слушает, не вынуждай ты меня к проклятию.

Матвей отступил на пару шагов, угроза на него явно подействовала. Бормотал невразумительно под носом:

– Наказание Божье с этой женщиной! А пан надо мной милосердия иметь не будет!

– Потому что он ни над кем его не имеет, – прибавила Ханна, – иди, откуда пришёл, я в твою хату не пойду… не хочу… но в свет. Я своё сделала, усадьбы мне уже не нужно.

Говоря это, она отвернулась от него, огляделась, как бы чего-то ища. В кусте под забором лежали сброшенные саквы, она взяла их молча, подняла на спину и в другую сторону потащилась. Матвей остался, смотря и не смея зацеплять матери, вернулся в древню.

Ночь была холодная и тёмная, дорога мокрая. Нищенка, не глядя перед собой, шибко пошла над берегом рва знакомой ей тропинкой, которая вела к Побережу.

У камина в старой усадьбе сидел сам новый наследник, отправив минутой назад Мету, когда во дворе начали лаять собаки. Обычно такой там царил покой, что Шчука, пробуждённый шумом, позвал слугу.

– Иди узнай, на кого собаки лают – всё же не без причины. Или волки бродят, а для них не время, или кто-то чужой.

Через мгновение вернулся слуга.

– Это какая-то бродяга, – сказал он, – по-видимому, та самая нищенка, которую мы видели в «Бабе» у Аарона. Притащилась под забор и легла уставшая.

– Пусть её на фольварк возьмут, – отозвался Шчука. – Понимаешь? Не годится бедного оставлять.

– Евреи говорили, что сумасшедшая…

– Что из того? – произнёс Шчука. – Пусть ей на кухне есть и место дадут. Понимаешь?

Слуга, не смея уже ничего отвечать, вышел, и вскоре лай собак перестал. Шчука дольше, чем обычно, остался у огня. Наконец в усадьбе всё стихло; пели первые петухи, когда он ложился.

Завтрашний день был туманный, когда хозяин вышел на крыльцо поглядеть на коней, приведённых на водопой; от кухни, увидев его, медленно притащилась нищенка, остановилась за колонной на крыльце, уставила глаза и внимательно стала к нему присматриваться.

Он заметил её наконец. Между вчерашней Ханной Гайдуковной и сегодняшней не было ни малейшего сходства, кроме пошарпанных лохмотьев и полотнища, что её покрывало. Стояла спокойная и грустная, нельзя было подумать, что она безумная.

– Слава Иисусу Христу, – отозвалась она потихоньку охрипшим голосом. – Благодарю милосердного пана за ночлег и хлеб. Бог заплатит!

Шчука глядел на неё грустно, молчащий, как бы избегал сближения и разговора. Ханна подошла на несколько шагов, постоянно упорно к нему присматриваясь. Люди ушли. Когда она приближалась к нему, улыбка стянула её уста и она шепнула потихоньку:

– Паничку, хей! Паничку! Вы думаете, что я вас не узнала!

Шчука вздрогнул, оглядываясь вокруг.

– Как бы я вас не узнала, паничку мой! По мне ад прошёл. Каждого года хватило за десяток, я глаза выплакала, у меня разум в голове выгорел… Я Ханна Гайдуковна… Вы не знаете моей судьбы! А, не знаете!

Шчука, который, казалось, долго решался, боролся с собой и боязливо оглядывался вокруг, сказал, как бы смягчённый её скорбной жалобой:

– Выйдете в сени.

Сам первый указал дорогу, огляделся, нищенка поспешно шагала за ним. В сенях никого не было. Он повернулся к старухе, которая, схватив полу его одежды, целовала.

– Как бы я тебя не узнала, добрый панич…

– Но меня тут никто знать не должен, – ответил медленно и изменившемся голосом Шчука. – Придёт, может, время – не теперь, не теперь ещё!

Задержался на минуту и задумался.

– Не нужно обо мне никому говорить… Я вернулся напрасно, может, где люди только то помнят, что тут меня собственный отец наследства лишил и выгнал, – но меня преследовала тоска по борам и лесам, по колыбели, что меня вырастила… Бог дал, что я вернулся на родину…

В его глазах стояли слёзы.

– И так идя, – отозвалсь старуха с выражением одновременно гнева и мстительной радости, – вы сели у него под боком. Выедите ему сердце… Ежели он имеет сердце, этот убийца, что всех погубил! Погубил! – заплакала она со стоном. – Паничку, – говорила она дальше, – сколько лет прошло, как вы ночкой отсюда убегали! Ночка была тёмная, а я по вам плакала, плакала… А что потом было? Вы не знаете. Ваш брат выгнал меня… Меня били и пытали. Старый отец ничего знать не хотел, всё позволял. Как меня посеревшие лохмотья выдали за паробка… Муж бил, люд плевал на меня! Жизнь это была, ой, жизнь!

– Значит, имеете мужа и хату? – спросил Шчука.

– Муж умер, ребёнок остался, которого я ненавижу. Что мне от него? Что мне от хаты? Я в ней сидеть не могу, потому что меня там душит, как кошмар! Я взяла торбы и пошла в свет, ноги обходила, ища смерти, а не нашла её…

И плакала старуха, а Шчука стоял с понурым лицом и слушал, странно взволнованный.

– Бог, видно, меня держит, – говорила она, по-прежнему рыдая, – чтобы я ещё видела, как покорает и отомстит… Я видела, как старик умирал, я слышала под окнами, как скрипки на свадьбе играли и как ксендз над трупами произносил молитвы… и как стонал, когда ему болезнь ломала кости. И встал! Снова ему жить захотелось… На погибель, на погибель…

– Не проклинай, – отозвался Шчука, – помни, что не человеческая вещь проклинать и осуждать, месть – Божье дело, а кто её сам хочет совершить, тот у Бога отбирает и Бог мстительных наказывает. И я терпел от него, а не запятнал уст проклятием.

– Потому что ты добрый был, – добавила нищенка, – паничку мой.

Она медленно вытерла слёзы.

– А я злая была, злая осталась. Мне яду налили в сердце, он готовился в нём всю жизнь.

Немного успокоившись, она начала снова, глядя в глаза Северина:

– Паничку, вы знаете, он о третьей старается! Ездит уже в Мызы! Я была там, хотела предостеречь, не допустили ни к кому! Люди говорят, что девушка кокетничает… Девушка бедная… Ещё ему из одной нужно кровь высосать…

– Тихо, – сказал Шчука, – оставьте в покое; я надеюсь, что из этого ничего не будет. Ездил и я в Мызы, познакомился с женщинами; если спасти можно, спасу.

Нищенка снова в глаза ему уставила взгляд.

– Вы ещё молоды, паничку, хоть на год старше него, – начала она тихо, – вам бы ещё жениться следовало, вам…

Шчука с какой-то неприязнью сделал движение рукой, как бы наказывал молчание.

– Иди, старая, на фольварк, – отозвался он. – Сколько раз захочешь тут отдохнуть и посидеть, дам приказ, чтобы тебя приняли. Тут тебе никто зла не сделает.

Он поглядел на неё с сожалением и вдруг вбежал в покой, убегая от воспоминаний. Гайдуковна стояла на пороге сеней задумчивая, опустила ткань на глаза и потихоньку выскользнула на двор.

VI

Тогдашний ксендз пробощ приходского костёла в Березнице, к которому относился Побереж, был богобоязненным человеком, но имел свой собственный обычай выполнения обязанностей пастыря душ. С двадцатилетнего возраста, сначала будучи викарием в приходе, потом получив приход, чаще всего держась с будниками на позиции, над которой видел одного Господа Бога.

Бедно одетый, часто в испачканной сутане, невзрачный, согбенный, с апостольской простотой входил он в покои могущественных, не давая себя ничем ослепить, никому себе импонировать. Его также должны были уважать, потому что на его жизни не было пятна, потому что был чистым и непреклонным, а Евангелие, которое разглашал устами, носил в сердце…

Достойному ксендзу Одерановскому казалось, что в обществе, опека которого ему была поверена, он должен был бдить над всем. Поэтому бегал, прошенный или нет, к каждому; если отталкивали, не гневался, не обижался, говорил слова правды, сносил грубость с покорностью и со спокойствием духа ждал, пока взойдёт посеянное зерно.

Ксендз пробощ постарел уже в этом убогом приходе, которому никогда другого не желал, и на более богатый бы не променял. Когда ему иногда голод докучал, потому что до этого доходило, при стараниях о костёлике, кладбище и бедных, – без церемонии шёл к первой лучшей хате и садился к бедному столу мещанина либо будника, в весёлом настроении, что его милосердный Бог крестиком благословил.

Знали его из того, что ему пожертвовать слишком многого было нельзя, потому что раздавал тут же беднейшим.

– Вот прекрасно, – говорил он, – вы хотите, чтобы я запасы делал, как бы не верил в Провидение! Красивый был бы пример для других. Если бы я богатствами окружился, апостолы меня бы выпихнули, потому что они босиком на рыбу ходили, а крошками подкреплялись.

Кто-то один каждый год справлял сутану; другой обеспечивал понемногу кладовую; иной стерёг, чтобы было чем печь топить. Кони до тех пор стояли в доме священника, пока у какого-нибудь бедолаги не подыхал последний.

Ксендз Одерановский с паном Шнехотой был в плохих отошениях. Несколько раз сказав ему слова правды, по-видимому, раз выпровоженный за дверь, на самом деле, пробовал обратить закоснелого грешника – ждал терпеливо, до сих пор без результата. По смерти самых близких приезжал в Розвадов утешать; когда Шнехота тяжело занемог, хотел, пользуясь его слабостью, его сокрушить – не сумел, однако, сломать твёрдого сопротивления человека, который веры в сердце не имел. Не отвратило его и то даже, что отпихнул его в болезне, – не разгневался. «Это человек заблудший, – говорил он, – но милосердие Божье велико, придёт минута опомниться. Я не теряю надежды…» Шнехота его избегал, пробощ – ничуть. Напротив, он весело его приветствовал, рад был встретить – и ждал.

– Пусть его! Господь Бог терпелив, ибо вечен, – шептал он тихо. – Обратится эта овечка, обратится, увидите…

Он очень мучился с этим несчастным Пяткой, который шалел, нездерживаемый, исповедовался, плакал, целовал ксендзу руки, а назавтра, вбежав в товарищество таких же безумцев, как сам, начинал заново прошлую жизнь. Несмотря на это, жаль было ксендзу Одерановскому, когда узнал, что Пятка продаёт владения и переезжает из околицы. Новый наследник Побережа, посещения которого ксендз долго ждал, не показался в доме сященника.

– Незачем, – сказал однажды ксендз Одерановский, – мне подобает выбросить из сердца гордость и сделать первый шаг.

На своей разбитой повозочке и довольно жалких лошадях, потому что были в постоянных разъездах, пробощ двинулся одного дня после обеда к Шчуке. Он знал, что тот очень редко удаляется из дома. Кроме Озоровича и Аарона, мало кто там бывал; поэтому хозяин удивился, увидев повозку, а через мгновение потом ещё более убогого старичка, который, согбенный, с улыбкой, вошёл в покой, произнося христианское приветствие.

– Было это моей обязанностью, – отозвался он, – душечка моя дорогая, навестить нового прихожанина. Я здешний пробощ…

Шчука, немного смешанный, пробубнил что-то под носом и подал ему стул. У старичка было слабое зрение, он начал присматриваться к хозяину и молча сел, ещё разогревая дыханием озябшие ладони. Ксендз Одероновский уже нуждался в тепле, а кожух имел старый и перчатки рваные.

– Я как-то не заметил вас, моя дорогая душечка, до сих пор в костёле, но глаза имею слабые, поэтому и забеспокоился за вас.

Шчука благодарил.

– Ну, как же, вы довольны приобретением? Наверное, довольны, – говорил ксендз, – почему нет, человеку, лишь бы с Богом, везде может быть хорошо. Наше Полесье, хоть на него люди наговаривают, красивый край, хлеба столько, чтобы с голоду не умереть, а ничего более того, чтобы рога не росли. Леса красивые, воды достаточно – чего желать! Чего желать!

Шчука по-прежнему молчал.

– А в костёл, душечка моя, я приглашаю… приглашаю… Костёльчик мы имеем маленький, но аккуратный, молиться в нём, Христос милосердный, как хорошо, как мило! Не верите… Мы имеем алтарь Девы Марии, славящейся милостями, и св. Антония, отпустов два, апостольской столицей выделенных… Чего хочешь, чего хочешь, душечка дорогая…

Задержался ксендз, говоря, как бы ждал ответа; хозяин упрямо молчал. В те минуты, когда ксендз к нему внимательно присматривался, солнечный луч упал на лицо Шчуки и ксендз Одерановский замолчал, как бы смешанный. Протёр глаза…

– Хотя это грешное любопытство, – добавил он боязливо, – но мне за зло не примите, дорогая душечка, когда вас спрошу, откуда вы, потому что по свету разных Шчук известно немало.

Слабый взгляд пробоща, который всё ближе подходил к хозяину, не давал ему вполне распознать его черт; особенно, что Шчука отворачивал лицо и старался держать его в тени.

– Мы из… Бжеского, – сказал тихо и коротко хозяин.

– Особенная вещь, – добавил пробощ, – тут наши Шнехоты, – а как сегодня, это уже один только, происходят от Шчучанки… и особенная вещь, душечка дорогая, вы имеете как бы фамильные черты…

Говоря это, ксендз встал и, хоть маленький и слабый, схватив нетерпеливо Шчуку за обе руки, обратил его лицо к себе.

– Ты Андрей Шнехота! – воскликнул он. – Или меня глаза обманывают, память подводит, или в голове смешалось! Ты Андрюшка, которого я мальчиком видел и оплакал, я тебя катехезису учил!

– Ради Бога, тихо, отец мой! – воскликнул, бросаясь к его рукам и целуя их с волнением, мнимый Шчука. – Но как же вы могли узнать меня после стольких лет?

– Разве я знаю? Милосердие Божье… ах! Что-то меня кольнуло!

И ксендз обнял вернувшегося блудного сына.

– Что с тобой делалось? Где ты пропадал? Милый Боже, столько лет, дорогая душечка, говори!

По мужскому лицу пана Анджея текли слёзы. Посадил ксендза на стул и свой к нему придвинул.

– Хотите, отец, исповеди? Расскажу вам всё, много приключений в жизни не было, но много боли.

– Говори, говори, дорогая душечка. Дивны Божьи приговоры… И ты снова на наследстве…

– Вы знали нашего отца, – говорил пан Анджей, – человек был достойный и добрый, но слабый. Не знаю почему, с колыбели меня не любил, а Яна любил любовью, которой бы на двоих хватило. Ян испортился от ласк.

Когда нашей матери не стало, я дома должен был всё сносить, что только отцу и брату нравилось навязать на меня, я был всему виной, помехой, домашним беспокойством… неприятелем. Я страдал, Ян ненавидел меня, потому что я часто был ему препятствием к плохому и упрёком совести. Спрошенный сверх меры суровым отцом, я говорил правду, а ложь Яна брала верх над ней. Наказывали меня за него… Надо мной издевались. Однажды после месяца, проведённого на хлебе и воде, за слово, которое у меня против брата вырвалось, я тяжело заболел. Никто мне в болезне стакана воды не подал, кроме милосердной девушки, Ханны, которой, может быть, обязан жизнью… Мы оба были молодые; Ханна была как ангел красива и не по своему состоянию разумна. Она понравилась Яну… Я защищал её от него. Однажды, сопротвляясь нападению, я смял брата и в гневе дал ему тяжёлую науку. Отец, к которому я пошёл с жалобой, велел мне идти прочь и больше на глаза не показываться.

Три дня я блуждал около усадьбы, пытаясь просить у него прощения, ползал по его ногам, но больной Ян требовал кары и изгнания. В усадьбе запретили мне давать ложку еды под самой большой карой. Милосердные люди выносили украдкой хлеб – в конце концов что же было делать? Отказаться от всего и стать сиротой и бродягой?

Как же вам описать это начало жизни? Я тяжкие проходил испытания… Я пошёл в армию… Болезнь и немощь выгнали меня из неё, людское милосердие не дало погибнуть. Восстановив силы, я пошёл на землю и чужое хозяйство. Немного умения и способности помогло мне выкарабкаться… Я начал торговать лошадьми, начиная с двух и кончая на ста. Это мне дало деньги, я взял аренду на Руси. Попеременно занимаясь хозяйством и приводя коней из Турции, ездя по Крыму, не раз в Константинополь, когда мне достаточно счастье служило, а Бог помогал в опасностях, я постепенно заработал деньги. Бывал и на Сечи, и в Орде, и за Балканами с купцами, и много где на широком свете. Паслись мои табуны на Диких Полях и ходил я с ними на украинскую ярмарку; деньги умножались – что от этого? Они были мне немилы, потому что счастья не могли принести с собой. Чем больше я старался, тем больше донимала тоска, тем упорней голос по ночам отзывался, чтобы на свои руины умирать вернулся.

Я знал, что отец лишил меня наследства, что брат жил и рука Божья его карала, что в краю живой души не было, что бы обо мне помнила и тосковала по мне, а я скучал по родине, по земле, по воздуху… Я задыхался от чужого, давился хлебом изгнания… Я продал в конце концов всё и пустился к дому, хоть дома не имел. Судьба хотела, что мне тут пришлось откупиться.

– А также не Провидение Божье? – прервал ксендз, который плакал во время рассказа. – А также не милость Его?

Пан Анджей замолчал.

– Что же думаете? – говорил ксендз Оберановский дальше. – Скрываете фамилию… Может ли это так продолжаться? Годится это? На что это наконец пригодилось?

– Не хочу брата наполнять тревогой и беспокойством, – сказал Анджей. – Удивляйтесь, верьте или нет, тот брат убил меня и измучил; всё-таки мести для него в сердце не имею, он мой брат… Ни бесчестьем его покрывать, ни мучения ему добавлять не хочу. Я имею право на фамилию матери, как и на отцовскую.

– Но с чистым челом и совестью, – прервал пробощ. – Зачем покрывать себя ложью? Чем это поможет? На что сдастся, душа моя дорогая? Я скажу правду! Стань как призрак пред обликом его – может, затвердевший опомнится. Простая дорога самая лучшая…

Нескоро пробощ получил на это ответ, потому что Анджей глубоко задумался.

– Отец мой, – сказал он, – я скажу вам о состоянии моей души. Я желаю покоя, не борьбы. Я простил брату и всем. Бог мне дал на свою землю вернуться, что мне ещё нужно? На что добиваться большего? Отец лишил меня земли, значит, и имени… Я уважаю его волю, хоть он был в заблуждении… Я вернулся в имение работой… Старость пусть себе проходит тут в тишине, не хочу большего…

Тут хозяин немного запнулся.

– Излишнее любопытство привело меня на Мызу, где я услышал о стараниях Яна. Несчастный человек за бритву хватается, желая жениться снова.

Пробощ покивал головой.

– Зачем ему жениться, – сказал он, – когда о гробе скорей бы надо думать? А тут ещё девушка, растрёпанная, прости Боже, и уж если за него пойдёт, то, пожалуй, из-за Розвадова. Но с матерью не разговаривать… Обе знают французский; им кажется, что умнее нас. Над моей грязной сутаной смеются. Я для них простачок…

Шёл тогда разговор дальше, а ксендз спрашивал и плакал, и обнимал «дорогую душечку», работая над ней так эффективно, что в конце концов склонил пана Анджея, чтобы имя и особу свою не скрывал.

– Что касается Яна, слушай, дорогая душечка, – добавил он, собираясь к отъезду, – Яну о вас я сам объявлю – и с этого начнём…

– Делай что хочешь, отец мой, – ответил Анджей, – покоя желаю, больше ничего.

Уже был вечер, когда ксендз Одерановский двинулся из Побережа, а так как дорога шла мимо Розвадова, не желая откладывать, что раз имел на сердце, заехал шагом в усадьбу. Там, видно, распоряжение было такое, чтобы ксендза не принимать. Вышел ему навстречу слуга, посмотрел и пробубнил, что пана нет.

– Дорогая душечка, не лги, – отозвался пробощ, – я знаю, что есть, потому что я в корчме и хранилище узнавал; скажи пану, что прибыл пробощ со срочным делом.

Слуга хотел объясниться ещё, когда дверь в гостинный покой отворилась и пан Ян Шнехота, выставив через неё голову, начал кричать:

– Я болен, не приму, извините…

– Дорогая душечка, когда болны, то вам ксендз, равно как доктор, нужен, а я прибыл сюда не надоедать вам, но поздравить вас. У меня дело… Дело такое срочное и важное, что вы сами бы жалели, если бы меня послушать не хотели.

– Ну что снова? Что за напасть!

Ксендз, не слушая ничего, приблизился к двери, а пан Ян должен был ему отворить. Улыбчивое лицо ксендза Одерановского предсказывало что-то весёлое, хозяин тем мрачней его принял. Не просил его сесть. Стоял по середине.

– Что же там за трудное дело?

– Действительно, душечка моя, трудное, – сказал ксендз, ведя его к окну. Я хочу вам секрет поведать, и не какой-нибудь…

– Например…

Непрошенный пробощ сел в кресло и спокойно начал вытирать лицо.

– Дорогая душечка, – сказал он, – скажи мне, тебе порой когда-нибудь в голову приходит твой старший брат?

На воспоминание этого брата дерзкое до сих пор выражение лица пана Яна ужасно изменилось, казалось, его глаза выскачут из орбит, он дрожал… Шнехота, который по-прежнему стоял на середине комнаты, безумный взгляд бросил вокруг и молча упал на ближайшее кресло. Из его груди вырвался вздох одновременно с проклятием.

– Какой-то самозванец! – воскликнул он. – Брат? – рассмеялся он издевательски. – Мы точно знаем и должны найтись на то доказательства, что умер. Да, – повторил он, всматриваясь в онемелого ксендза, – да, это какой-то плут, который себе это имя прибрал, кто знает, с какой целью. Может, думал, что я умру без наследника, а он после меня Розвадов захватит.

Ксендз всё терпеливо выслушал.

– Мой пане Ян, дорогая душечка, – произнёс он серьёзно, – то, что говорите, продиктовала вам злая, недостойная неприязнь к брату; всё-таки он вовсе не притесняет, не хочет признавать вас и навязываться, я сам, скажу вам, узнал его… Не могу ошибаться. Несмотря на то, что прошло столько лет… голос, лицо, всё говорит, что это он сам есть! Повторяю вам, что я его узнал!

– Где же этот плут? – спросил Ян. – И, напротив, хочу, чтобы он явно представился и законно мне доказал.

– Но он от вас не хочет ничего, даже фамилии… – воскликнул взволнованный ксендз. – Опомнитесь… Если бы я сам Андрюшку не узнал, на сегодняшний день никто бы о нём не знал…

Шнехота махнул рукой.

– Я не имею брата, не знаю брата, знать не хочу… Анджей умер, это обманщик!

Ксендз Одерановский насупился.

– Время бы было, дучешка моя, старые кривды и грехи оплакать, и – когда навязывается возможность, исправить, что сделал плохого. Человече! Душечка дорогая! Вы достаточно ненавидели друг друга! Господь Бог любить приказывает…

Хозяин начал нетерпеливо прохаживаться по комнате, потирая голову и сопя.

– А достаточно того, ксендз пробощ! – воскликнул он. – Я не ребёнок, седые волосы имею, в гувернёре не нуждаюсь, а за то, что делаю, перед Господом Богом сам отвечу… Оставьте меня в покое… Если он рискнёт мою фамилию использовать, мы на суд пойдём. Не первый это пример, что кто-то чужое имя принял и, выучив, что должен говорить, прикидывается покойным. Впрочем, мой благодетель, я брата не хочу знать, ни настоящего, ни фальшивого. Каин, что на Авеля поднял руку и что его душил до полусмерти, которого отец проклял и прочь выгнал из дома, братом мне никогда не будет. Это точно, что этот пан Шчука – Андрей? Легко об этом было догадаться! Милое будет соседство, – рассмеялся он, – но и ему с моим не поздравляю. Хорошо, что знаю, что светит; буду знать, как должен поступать.

Ксендз пробощ, видя, что его хладнокровие не только не поможет, но может раздражить его, встал молчащий, начал натягивать дырявые перчатки, шерстяной платок завязал вокруг шеи, напялил шапку-ушанку, чтобы легче на голову вошла, и направился к дверям.

– Слава Христу! – откликнулся он на пороге. – И пусть мир снизойдёт на вас, а любовь в ваше сердце…

Он вздохнул и, не провожаемый, вышел на крыльцо, вызывая спящего возницу, который, дожидаясь его, задремал на козлах.

VII

Пан Еремей Пятка, у которого препятствием стояли разнообразные, не сделанные ещё приготовления к большому путешествию, временно поселилися в соседнем местечке. Он нанял домик в предместье с садиком и конюшенкой и туда въехал с остальным своим инвентарём. А так как, переезжая из деревни в домик, хоть много вещей новому наследнику продал, всегда нелегко было разместиться, продавалось постоянно постепенно за бесценок, что обременяло. Таким образом, приплывали новые деньги, местечко давало много возможностей для весёлого проведения времени и хоть пани Пятка вздыхала и плакала, он сам никогда таким счастливым не был. Урядники, арендаторы из околицы, мелкая шляхта почти каждый день являлись в местечко; Пятка был сверх всяких слов гостеприимным, приглашал к себе, угощал, выступали на стол карты, развлекались по целым дням, иногда по целым ночам, а бедная склочница плакала. Муж то на неё кричал, то её целовал, то её не слушал, а своё делал, а жизнь эта так была ему по вкусу, что поездка в Варшаву начинала быть сомнительной, а потеря последнего гроша аж слишком очевидной.

– Сегодня живём, завтра умираем! – повторялось почти каждый день, потому что пан Еремей имел за убеждение напомнить о бренности человеческих вещей, подражал римлянам, было это его carpe diem.

Нападало на него временами огромное покаяние, начинал жаловаться, просил прощения, собирался упаковывать вещи, но вскоре, уставший, он выходил в город за свечками и верёвками, и возвращался с несколькими весёлыми приятелями. Когда жена ему припоминала обещания и уверения, он клялся, что это было в последний раз… Однажды в зимний день как раз хорошо подобранное товарищество находилось в усадьбе и самозабвенно играли в элбесвелде, запивая чем-то кислым, что еврей называл вином, когда в сенях услышали вытирание ног, кашель, вопросы, а через минуту вошёл в комнату достойнейший, дорогой Похорыло.

В околице достойного Похорыло знали все и все его любили. Был самый сладкий на свете человек. Никогда никого и ничего не осудил, любил скопом весь мир – угождал всем, смеялся, ел, пил, обнимал и играл, и неизмерно развлекался. Никто у него никогда тучки на лице не видел. Уже поглядеть на него была настоящая сатисфакция. Лицо имел лунное, но не того бледного призрака, что в полночь блуждает по небесам – скорей вечернего весёлого приятеля, что, выходя на горизонт как бы из бани, красный, огромный, кажется, улыбается свету, говоря «Добрый вечер». Посередине сидел носик, как большой итальянский орех, а ниже под ним обывательские уста, широкие, раскрытые, с белыми зубами, созданные для потребления даров Божьих не вполрта. Уста эти смеялись даже, когда спал, а зубы, несмотря на сорок с лишним лет, грызли орехи, как ели кашу. Лысину имел отличную, гладкую, полированную, светящуюся, аж хотелось в неё поцеловать его. Сколько бы раз не отсчитывали сорок лысых для ослабления мороза, пан Похорыло был на памяти и в реестре самым первым[30]. Разумеется, что такая голова не могла сидеть нигде, только на приземистой фигуре, широкоплечей, почти квадратной, стоящей на толстых ногах, немного кривых, иногда, увы, распухших, но хорошо сложенных. Руки также имел всегда как бы распухшие и пухлые до избыта.

Когда показался в дверях, одним хором крикнули все в воодушевлении:

– А! Похорыло!

Он был уверен везде в таком приёме, приветствовал, поэтому, по кругу, вытирая тонкие усики и моргая глазами, которые толстые щёки немилосердно сжимали.

– А! Похорыло!

А остроумный хозяин сокращённо только:

– А, Рыло, а, Рыло!

Начали петь на разные тона, на приём, басом и дискантом. Пятка, который всегда имел страсть с стихам, пропел:

Лишь бы ему везло!

Прибыл Похорыло!

И давай его обнимать.

Поскольку некий пан Завадский с паном Сикорой играли как раз в занимательную партийку элбесвелде и бросить её не могли, Похорыло, растянувшись за их стульями, сел на канапе, уцелевшее от Побережа.

– Что там слышно? Откуда едете?

– Тогда вы уже должны знать большую новость! – воскликнул прибывший, потирая усы. – Воробьи о ней на крышах чирикают.

– Что же?

– Не бывая в театре, мы будем иметь бесплатную трагедию дома, – воскликнул Похорыло.

Элбесвелдийцы остановили игру, глядя на прибывшего с любопытством. Что там за новость в маленьком городке, где, когда двое евреев посудачили на рынке, неделю о том по усадьбам рассказывают.

– Что это за трагедия? – шипящим голосом отозвался Сикора, который имел привычку чуб наверх затирать, и уста как бы для свиста были всегда стиснуты, потому что ему снилось, что был красивый. – Что за трагедия?

– Ещё спрашивает! Вы, наверно, это знаете.

– Как я солдат! – подхватил Пятка. – Как я тебя люблю, моё дражайшее Рыло, не знаю ничего…

– Шутите!

– Не шутим! – отозвались разом Сикора, Завадский и Пятка. – Говори!

– Но дай же мне чего выпить! – сказал специально оттягивающий новость Похорыло.

Подали ему полную рюмку которую в меру высушил озябший гость, и рот его ужасно скривился.

– Но это лура! – воскликнул он без церемонии. – Где ты это взял, Пятко, дорогой, а это тебе евреи уксус за вино продают.

– Не обращай внимания, – отпарировал Пятка, – кисловатое, правда, но от холода тебе показалось таким острым. Вовсе неплохое молодое вино…

– Ага! Молодое, потому что из присланного винограда бестия выжимал… – и сплюнул.

– Дам тебе сладкой водки, – сказал Пятка.

Похорыло вытянул руку:

– Давай!

Налили и выпили.

– Говори же, – отозвался Пятка.

– Целая история… а во всём кто виноват? Пятка…

– Я? – воскликнул хозяин.

– Ну послушайте.

Похорыло имел жилку рассказывать как по написанному и, если начал, все знали, что им не простит мельчайшей подробности. Был это рассказчик, каких мало, знали его по этому таланту… Анекдотики, старые и известные, можно было из уст его слушать всегда с равным удовольствием.

– Одной осенней ночью, рассказывает правдивый Аарон, когда и собаки бы на двор не выгнал, а в «Бабе» не было живой души, – постучали в дверь, закричали: «Отворяй…» Думал еврей, что грабители, когда вошёл дородный мужчина, шапка набекрень, и ночлег стал требовать. Будучи в полмили от Розвадова, туда ехать не хотел, упёрся ночевать в «Бабе». Было в этом предназначение, фатальность… Едва тот незнакомец разместился, вламывается в двери некий наш знакомец, достойный обыватель Пятка, и вбегает…

– Ага! Я дома! – воскликнул хозяин.

– Не прерывай! – воскликнул Сикора и Завадский. – Тихо!

– Достойному Пятке…

– Бог заплатит!

– Не прерывай! – зашумели гости.

– Достойному Пятке, – продолжал дальше Похорыло, – юмора всегда хватает. Хоть незнакомый усач сидел нахмуренный, как среда на пятницу, давай его щекотать, давай его искушать, чтобы информацию вытянуть. От слова к слову тот гость при водке признаётся, что хочет купить имение; Пятка признаётся, что рад бы продать своё. Купить не купить, поторговаться можно – едем в Побереж. И вот как пан Еремей Пятка осел на брусчатке, а пан так называемый Шчука – на Побереже. Но это только начало истории… Это всё ничего, respice finem. Однажды, «душечка дорогая», ксендз пробощ заезжает с сеткой для рыбы ловить нового прихожанина. Смотрит ему в глаза. Что-то знакомое… Это Андрюшка Шнехота!

– Не может быть! – воскликнули, отрываясь от карт, Сикора с Завадским.

– Ей-Богу, – кончил Похорыло, – всё открылось. Шчука не Шчука, но родной брат того страдальца, что двух жён похоронил, и третью собирается привести. Ксендз, как вы его знаете, муж евангеличный, сразу кобылками в Розвадов с объявлением: «Нашёлся брат! Pat hominibus bonae voluntatis[31]». Но, ба, Шнехота слышать не хочет о том: «Не знаю брата…» Понимаете тогда, что тут за вещь вырисовывается! Есть будут друг друга Ян с паном Андреем, а мы на это смотреть…

Молчанием приняли новость.

– Но, с позволения, – произнёс шипяще Сикора, – о чём же речь?

– О чём? Ян об узурпации имения собирается процесс сделать, пойдет дело через решётки… Притом каждый день, каждый час новый повод придраться – словом, сатисфакция… На пост и на зиму не могло нам ничего попасть более вкусного.

– Если бы я знал заранее, что это Шнехота, – отозвался Пятка, – если бы я это знал заранее. Наверное, ещё бы несколько тысяч наторговал, потому что это его наследство, pretium affectionis[32] был бы должен заплатить. Но не надел капюшон, подшил под Шчук и вырвал у меня владения.

Сикора так стянул уста, что едва у него след их оставался, Похорыло раскрыл руки, смеясь.

– Иди, – сказал он, – душа души моей, дай тебя обниму Петею, дорогой, дитя моё! Что за логика! За это одно выражение pretium affectionis дал бы тебе коня с упряжью, если бы его имел.

Пятка задумался.

– Без шутки, – сказал он, – как вы думаете? Я бы мог сделать ему процесс о подходе?

Все начали смеяться, Пятка разгневался.

– Лучше всего, – сказал Завадский, – толкни слугу к Шмуле. Там Озорович, тогда с ним посоветуешься.

Духом послали за Озоровичем, обещая ему ужин и вино. Тем временем начались беседы… Что это будет? Кто его осилит? Действительно ли Андрей Шнехота воскресший покойник, или самозванец? Мнения были различные. Пятка загорался от мысли, что ещё какая-нибудь тысяча душ из этой трагедии вытеснится. После довольно долгого ожидания притащился Озорович.

– В такую пору человека, что разделся и хотел идти спать, тормошить, – сказал он с порога, – нужно не иметь милосердия.

Обнимает его Пятка.

– Ради Бога, что ты? Что ты?

– Что?

Озорович, который был в неплохих отношениях с мнимым Шчукой и имел надежду быть его уполномоченным, должен был «использовать политику». Он состроил чрезвычайно фиглярную и таинственную мину, фыркнул, покрутил ус, подвигал головой, расставил пару раз руку и доложил:

– Господу Богу известно, что из этого будет!

– Но что же ты скажешь про этого Шчуку, есть это настоящий Шнехота, или…

Озорович пожал плечами.

– Знаю то, – сказал он, – что муж степенный, что кошелёк имеет набитый, что человек высокого образования и что я предпочёл бы его на обеде, чем пана Яна на завтраке.

Тогда молчали, а Сикора торопил окончание элбевелбе.

– Но слушай, Озорович, – вставил Пятка, – на этом не конец, тот меня надул…

Адвокат глядел большими глазами.

– Гм? – спросил он. – Кто? Кого?

– А тот! Покупал Шчука, а купил Шнехота! Понимаешь это. Шчуке я мог продать за ту цену, а если бы знал, что наследство у меня купит Шнехота, я бы его потянул. Чистая, ясная вещь как солнце.

– Ясная, это правда, – вставил Похорыло, – но чтобы чистая, не знаю…

– А! Да, я должен восхищаться деликатностью, чтобы моя жена и дети с голоду умерли.

Похорыло начал смеяться, а Пятка, наклонившись к уху Озоровича, живо ему что-то шептал.

Разговор неизмерно оживился, потому что Озорович, который от камина до камина постоянно ременным дышлом ездил, насобирал множество новостей. Говорили тогда, что братья уже вели тяжбу, что Ян у Андрея забрал скот, людей побил, что угрожали друг другу, что Андрей на Мызу ездил панну Домицеллу отговорить, что, если бы братья когда-нибудь встретились, упаси Боже, в костёле, могло дайти до дуэли. Особенно фанатизм розвадовского пана был неслыханным.

По всему соседству молнией пошла новость о прибывшем после стольких лет Шнехоте. Сопровождали её тысячи басен, добавлений, история его прошлого, самые особенные пророчества на будущее. Выходили из себя из-за того, что пан Андрей сидел взаперти, никому не давая себя видеть, когда все так желали его увидеть. Рассказывали также чудеса о привезённых им богатствах, о сундуках, полных золота, которые десять человек поднять не могли, и т. д.

До поздней ночи у пана Пятки диспутировали о том, а под влиянием зеленяки и водки хозяин пришёл к полуночи к сильному убеждению, что святейшей его обязанностью есть поиск покупателя Побережа, причинившего ему и детям кривду из-за подлого приобретения. Озорович пожимал плечами и смеялся, однако же, принял это ad referendum… Похорыло в отменном настроении поехал ночевать у Шмула.

VIII

На протяжении всей зимы дела оставались почти без изменения; между братьями с одной стороны угрозы, с другой равнодушное терпение – напрягали отношения. Чем с более презрительным холодом обходился с ним наследник Побережа, тем Ян становился более фанатичным. Однако же после рассмотрения состояния вещей, не имел его за что законно зацепить.

В Побереже готовилось к весне восстановление усадьбы и какие-то большие улучшении в запущенном хозяйстве. На требование Пятки новый владелец ответил пожертвованием, брошенным ему из милости, велев только ему вполне от всех претензий на будущее квитанцию о расчёте подписать. Пятка по совету адвоката принял это, но стал самым непримиримым неприятелем пана Андрея, не в состоянии из него уже высасывать дольше.

Единственным до сих пор заметным результатом этого события было то, что панна Домицелла, несмотря на настойчивость старого конкурента, сдержала последнее слово. Казалось, что льстила себе, что её очарование производит впечатление на другого, предпочла бы Побереж Розвадову, а те обитые сундуки, о которых рассказывали, может, также этому способствовали. Тем временем пан Андрей после первых посещений, хоть до него через арендаторов доходили новости, что там бы его очень хорошо видели, что его ожидали, не поехал больше на Мызу. Пан Ян бывал, несносно надоедая, по два раза в неделю. Когда так прошло полтора месяца, пани Зубовская начала на дочь налегать, жаловаться, просить, убеждать, доказывать, что ей на иве грушек захотелось, что и этого потеряет, и того не приобретёт, и почти вынудила панну Домицеллу, что, насмеявшись, наплакавшись, наконец колечками обменялась со старым паном Яном.

С неизмеримой поспешностью начались зимой приготовления двора к свадьбе, которая должна была состояться на масленицу. Очищали покинутый дом, свозили что не хватало, хотели, насколько позволяла возможность, выступить.

Пан Ян точно помолодел, неизмерно крутился. Он, действительно, также имел много дел, потому что панна Домицелла, чувствуя, что делала из себя для «старого гриба», как она говорила открыто, жертву, требовала от него надлежащую ей компенсацию.

Диктовала, как должен быть устроен дом, что где хотела в нём иметь, а, имея княжеские вкусы и совсем не считаясь с мужниным состоянием, навязывала ему огромные долги. Наречёный пан тихо шипел, обещая себе отплатить за это позже, кода жена уже будет в доме, но молчал и был послушный…

Панна Домицелла, с завязанной головой, злая, гневная, кислая, заранее поила бдущего мужа брачным уксусом и желчью.

Приближалась свадьба. Пани Зубовская хотела её иметь шумную и густую, а прежде всего людную. Шнехота так порвал со всеми отношения, что ему неизмерно трудно было найти приятелей. Многочисленные родственники пани экс-кассировой, по правде говоря, обещали прибыть, а было их достаточно на Сапежинском дворе, степень родства которых и колигации узнать было трудно, – но со стороны супруга число приятелей нашлось весьма ограниченное. Те, с которыми издавна не жил, как Пятка с женой, Сикора, Завадский, Похорыло, были приглашены шёпотом. Из более дальних околиц также забытые люди, к которым специально ездил Шнехота, обещали прибыть.

Венчать должен был, естественно, наш пробощ старичок, а так как у него неслыханно лежало на сердце согласие, под предлогом предсвадебного экзамена поехал в Мызу, где гостил очень редко. Он знал этих женщин по костёлу и исповеди, но когда они, привыкшие к надушенным ксендзам, как-то кисло его принимали, искоса поглядывая на посеревшую сутану, – оставил их в покое.

Невзирая на это, за неделю перед торжеством, после последнего объявления, возок пробоща подкатил к усадьбе в Мызе. Уже в окно панна Домицелла его узнала и, сама не имея охоты скучать (как она говорила) с простым ксендзем, не знающим французского, выслала к нему мать. Приняли его как принимают надоеду, которого вежливость не позволяет отпихнуть. Вышла Зубовская надувшаяся, рассеянная, сверху поглядывая на ксендза, который на это ни в коей мере не обращал внимания. Она его трактовала как что-то нищее, он её как овечку, которая сбилась с дороги.

После нескольких вступительных слов ксендз приступил к делу.

– Моя капелланская обязанность, – сказал он, – пользоваться каждым обстаятельством, дабы между моими прихожанами привить согласие и братскую любовь. Вам известно, пани благодетельница, что Шнехотовы друг с другом как кошка с собакой…

– Мой ксендзик, – прервала Зубовская, – что о том сказать, когда будущий мой зять, пан Ян, говорит, что это самозванец.

– Как живо, – отозвался ксендз, – он его не видел с детства. Было бы святым делом доброго прогноза для будущей жены пана Яна, чтобы они в согласии жили.

– А! Оставь же нас в святом покое! – огрызнулась Зубовская. – Тебе также захотелось, чтобы мы… вдавались в эти запутанные дела – а что нам следует?

– Господь Бог бы благословил, душечка… – начал ксендз, хотел сказать, согласно обычаю: дорогая душечка, но нахмуренные брови на лице женщины закрыли ему уста. – Господь Бог бы благословил, – поправился он… и вздохнул.

Зубовская ходила по покою, золотым пёрышком ковыряя в зубах и имитируя движения княгини, а на ксендза почти не обращая внимания. Пробощ молчал.

Задумчивая хозяйка постоянно прохаживалась, наконец остановилась перед пробощем.

– Где это слыханная вещь, мой ксендз, – сказала она, – чтобы духовенство вдавалось в такие дела? Позволь сказать тебе, что это неуместно… Я ксендза при алтаре и в ризнице знаю, но чтобы мне советы давать…

Она пожала плечами, старичок поднял голову, послушал внимательно, милостивым выражением лицо его дивно озарилось. Молчал, но двинулся, чтобы подняться.

– Я моих овечек, – сказал он медленно и мягко, – знаю у алтаря и везде, где встречаюсь с ними, потому что никогда капелланом и ксендзем быть не перестану. Я поведал, что мне велела совесть, а поэтому, когда это кажется неподходящим и излишним – слава Иисусу Христу.

Пани Зубовская, которая, может, ожидала и готовилась к иному разговору, а в нём хотела показать свою эрудицию и превосходство, немного смешалась, видя себя так суммарно оправленную, несколько шагов сделала за старичком, как бы желая просить у него прощения, задержалась на пороге и дала ему уехать.

Едва он вышел, из боковушки выбежала пани Домицелла, ненаряженная, с распущенными волосами, в стоптанных тревиках – потому что так ей больше нравилось ходить, когда не наряжалась для гостей – равно взволнованная, как мать, с грозным движением указала на дверь.

– Тоже мне учитель! Следил бы за своим носом! – воскликнула она гневно. – Но этого старика так испортили, что уже что хочет позволяет себе. Чтобы мы вдавались в эти дела!..

Обе женщины петушились; имели о чём говорить вечером. Расположение относительно пана Андрея было очень недружелюбным, и через влияние Яна, и через обиду его, что возложенным на него надеждам не отвечал.

Наконец наступил день свадьбы; в обоих усадьбах он был скорее судный, чем радостный. Панна плакала и теряла сознание, старый супруг гневался, его всё не устраивало, многие гости из разных соображений и поводов отказались… Свадьба, которая должна была быть громкой, обещала быть кислой. Поскольку пробощ не хотел и нельзя было от него требовать, чтобы венчание провёл в доме, огромная толпа любопытных собралась в деревянном березницком костёльчике, чтобы видеть неравную пару. Много особ, которые отказались быть на свадьбе, скрывалось по углам костёла, чтобы увидеть Шнехоту, идущего на брак с третьей женой. Также был редкий случай троекратно повторяющегося брака, а более набожные этот брак считали почти кощунственным и неприличным.

Поглядывали также на панну и её мать с некоторой разновидностью жалости и почти презрения, что из-за жалких грошей решились на связь с человеком такой плохой славы и так очевидно тронутым перстом Божьим. Женщины, как бы чувствовали, что около них делалось, великой гордостью и напыщенностью оплачивали толпе.

Шнехота, не в состоянии быть моложе, старался, по крайней мере, ярко выступить, и приоделся в самую броскую одежду, в самые дорогие свои драгоценности. Вся эта свадьба, которую хотел сделать препышной, была видом отчаянного и безрассудного упрёка судьбе. На обременённый уже долгами Розвадов брали в долг ещё, набрали у ростовщиков, без надежды и вида отдать долги. Шнехота рассчитывал, может, на сундучок пани Зубовской, о котором говорили разное; впрочем, не очень давал себе отчёт, что делал, принимал отчаянно…

Со времени прибытия Андрея в Побереж какая-то горячка охватила брата. Было очевидным, что, угрожая ему, избегал, однако же, встречи с ним. Не бывал даже ни в костёле, ни в местечке, чтобы с ним не сталкиваться. Иногда его испуганные глаза, когда приближалась непознанная фигура, казалось, со страхом отгадывали в нём брата. Но так как Андрей также не искал его, сталось, что вовсе не виделись.

В усадьбу в Побереже тот и этот, особенно Озорович, привозили все слухи из соседства. Таким образом, его владелец был осведомлён обо всём, об обручении, о дне свадьбы…

На несколько часов перед свадьбой, когда уже мещанство бережницкое, околичная шляхта, будники, – почти заполнили нарядный костёльчик, а ксендз старичок молился в ризнице, готовясь к благословению, венгерская бричка заехала в самую лучшую на рынке гостиницу и из неё вылез дородный мужчина, красиво наряженный, в котором скорее догадались, чем узнали, Андрея Шнехоту.

Он прибыл сюда не случайно, потому что по красивой одежде, колпаку, плащу с рисунками, красным ботинкам и двум придворным, также нарядным, видно было, что готовился на это торжество. Выйдя из брички перед костёлом, Андрей со своими приближённым пошёл сразу в костёл. Когда он входил, ему уступили немного места, начали шептаться, оглядываться, становиться на цыпочки, чтобы его увидеть, но так как костёл был полон, он должен был стоять у колонны при кропильницы, потому что дальше тиснуться не хотел.

Почти в те же минуты услышали хлопание кнута и карета молодых супругов показалась на тракте. В костёле сделалось оживление, а хоть органы молчали ещё, должны были дать сигнал каликующему, потому что меха начали пыхтеть. Органист, подняв полы, сел с расставленными пальцами, чтобы в минуту, когда войдут, пальнуть громкую интродукцию.

Сначала показалась в дверях молодая панна, вся в белом, в вуали и венке, украшенная юношеской красой, с презрительной минкой, нахмуренными бровями и надутыми губами… За ней шёл в атласах и бархате, голова вверх, шапка на сабле, с бриллиантовой запонкой под шеей, жёлто-бледный немолодой господин, которого вели два недоросших и озябших дружка. У кропильницы следовало взять святой воды и перекреститься. Шнехота повернулся, вытянул руку, взгляд его неожиданно упал на стоящего серьёзно у кропильницы незнакомого мужчину – рука упала, трупная бледность покрыла его лицо… Казалось, что потеряет сознание и рухнет, качался на ногах. Устрашённые дружки схватили его под руки, желая потянуть за собой, но взор Яна уткнулся в незнакомого человека с такой силой, с таким напряжением, не в состоянии от него оторваться, что на какой-то период времени должен был весь кортеж, теснящийся к двери, остановиться, начали шептаться, не знали, что делать. Молодая панна стояла уже у большого алтаря, а Шнехоты не было… Этот случай выводил её из себя, пугал, гневал. Но органы гремели уже, и Шнехота, опомнившись, хоть неуверенным шагом, шатающийся, направился с дружками к алтарю.

В мгновение встречи этих глаз, которые более двадцати лет не виделись, а последний раз расстались кипящие гневом, – в Яне виден был гнев, поднятый почти до ярости, в Андрее – покой и прощение, а скорее просьба и мольба, чтобы ему простили, хотя он себя мог назвать ущемлённым. Не смешался вовсе Андрей, повернулся потом к алтарю, задумался и, казалось, потихоньку молится.

Этот короткий эпизод не ушёл от глаз собравшихся, во время венчания рассказывали об этом потихоньку… Ян, который опоздал к алтарю и был наказан острым, почти мстительным взглядом будущей жены, так был ещё ошеломлён своим приключением, которое почитал за специальную засаду, что при самом обряде забылся и едва мог повторить сакраментальную клятву за священником. Эту его физиономию, причину которой не все знали, посчитали за плохое предзнаменование – мать плакала, у молодой девушки горели глаза. Пробощ по обязанности выступил с речью, которую мало кто слышал. Кроме того, что в ней обычно всегда помещаются общие слова, вспомнил первый долг христианина – любовь, согласие, покой души, прощение взаимных травм…

Молодым супругам обряд показался веком, но – как всё на свете – кончился и орган заиграл гимн свадьбы, а супруги вместе выходили из святыни. Шнехота снова задержался у кропильницы и тревога, а вместе и гнев им содрогнули. Издалека уже он бросил взгляд на место, где стоял тот, которого узнал по ненависти, какую к нему чувствовал, – думал, что его там не найдёт. Незнакомец неподвижно стоял на своём месте, спокойный, с ясным лицом. Шнехота опустил глаза, чтобы его не видеть, и не видел, но чувствовал взгляд его на себе. Сделалось ему жарко, ослаб, кровь зашумела в груди; чувствовал, как журчащими ручьями она подступала к голове, заливала мозг, замыкала слух, заслоняла глаза – костёльная музыка переменилась в ужасный шум, упрёки – в смех, в свист – насмешки. Чувствовал, как из его ладони выскальзывала рука жены, а потом темнота покрыла всё и не слышал ничего, не видел ничего.

В костёльных дверях тиснулась толпа, спасая молодого пана, который, закачавшись, упал в самой кропильнице на пол. Криком раздалась спокойная деревенская святыня, подскочили ближайшие, хватая бессознательного… Испуганная молодая панна также чуть не упала и едва, поддержанная матерью, обхватив столб, сумела устоять на ногах. Шнехота был бессознательный и окостненелый, вынесли его во двор, надеясь, что придёт в себя на воздухе – но это ничуть не помогло. Должны были как можно спешней послать за цирюльником, который, счастьем, оказался за кладбищем, и отнесённому в дом священника тут же пустил кровь.

Все принадлежности для свадьбы, собравшиеся гости, всё это рассеялось, не зная ещё, обряд начатый радостно, не закончится ли грустно. Не было ни малейшей видимости, чтобы бессознательный, а скорее пришибленный кровью, Шнехота мог в этот день гостей принимать. Поэтому те, что не хотели ехать в Розвадов, разошлись по местечку, а больного временно перенесли по его желанию, потому что в доме священника остаться не хотел, в дом ближайшего мещанина. Зубовская и жена, обязанностью которой было не отступать от мужа, потащились гневные и отчаявшиеся за Шнехотой; но войдя в усадьбу, Домицелла тут же отдельный покой себе нашла и в нём жаловаться, плакать и проклинать начала. На мужа и смотреть не хотела… Супружество начиналось для неё под ужасным знамением, а несчастье, что её коснулось, не к слезам, но к гнева на саму себя и на мать побуждало. Тем временем Шнехота лежал, на самом деле, восстановивший ум и речь, но так ослабевший, что ни двинуться, ни громче говорить не мог.

Видя себя одиноким, потому что один только ксендз был при нём, он бросал взгляды, не увидит ли жены, дождётся ли её. Напрасно. Мать её уговаривала, чтобы для глаз людских пошла хоть на минуту; та отвечала ей, топая ногами и размахивая руками, всё более гневная. В Розвадове напрасно ждали пиршества, когда прибежал слуга с новостью, что пан, отходя от столба, упал, поражённый, и не знали, будет ли жить.

Зубовская с дочкой, видя, что её не склонит к послушанию, попрощавшись со Шнехотой и объяснив ему, что Домция от испуга ослабла, выехала с ней в Мызы. Сильно настаивал муж, чтобы направились прямо к нему, в Розвадов, но Домция воспротивилась. Нужно признать правду, что из приятелей Шнехоты несколько его не покинули, остались на всякий случай в местечке.

Пятка заключил, что нужно пойти в гостиницу; там чем-нибудь подкрепиться и выпить. Было это в порядке вещей, потому что каждый, готовясь на свадебный пир, имел пустой желудок, голод донимал. У так называемого Дубровицкого он нашёл кое-какой неплохой мёд и сельдь. Спросили разовый хлеб, бублики и огурцы, приготовили яичницу, в которой было только пару яиц не первой свежести, и всё товарищество, беседуя об ужасном событии, подкрепилось, напилось, а потом, приказав постелить себе сена, легло спать…

На следующий день узнали, что в результате энергичного характера Шнехоты, который даже победил временную хворь, улучшение было очень значительным. Надеялись, что через пару дней, хоть ослабленный, он сможет переехать в Розвадов. Был уже вполне сознательным, выдавал приказы утром, послал к жене узнать о её здоровье и усиленно просить, чтобы к нему приехала. В Мызе вся ночь пролетела на споре между матерью и дочкой, которая утром дошла до такого раздражения, что одна и другая заперлись в отдельных комнатах и не хотели видеть друг друга в глаза. Домицелла упрекала мать, что она сделала её несчастной, мать доказывала, что вовсе её не вынуждала, и т. п.

Посланец из Бережницы едва мог достучаться до них, потому что после плача и гнева они проспали дольше утра. Отписалась после совещания с дочкой Зубовская, что Домция больна, но как только наберётся сил, прибудет в Розвадов. Силы телу Домции хватало, потому что свадебное платье на себе разорвала на куски, а атлас был толстый и крепкий, но с силами духа было действительно плохо. Распряжены были и разбиты… весь день грустные и заплаканные ходили по усадьбе, вздыхая и жалуясь; только к вечеру общий интерес, необходимость взаимного совещания сблизили дочку с матерью. Из Бережницы пришли утешающие новости, что пан Ян чувствовал себя лучше и что послезавтра хочет быть в Розвадове, где просит, чтобы жена ждала его. Не отпиралась уже после раздумья молодая госпожа, сообразив, что всё-таки захватить дом, на который приобрела некоторые права, имела обязанность на всякий случай. А что если бы Шнехота умер?

Следующий день рассчитывали возможно более спокойным и решили всё-таки не откладывать это путешествие. Как-то распорядились насчёт коней, и две пани сели молчащие, чтобы переехать в Розвадов. Там не было ещё Шнехоты, служба ждала; они вошли, разглядываясь в пустоши, а никто не догадался молодую пани на пороге приветствовать, согласно стародавнему обычаю, хлебом, солью и сахаром. Ключница слишком поздно припомнила эту обязанность и подбежала с тарелкой, когда уже обе женщины сидели в гостинной комнате у камина, грустно молчащие, разглядывая дом, который, несмотря на украшения, казался пустошью.

IX

Тишина царила в усадьбе, служба, ожидающая пана, на возвращение которого рассчитывала каждую минуту, вся собралась во дворе и крыльце. Две прибывшие дамы не смели одни очень рассматриваться в прилегающих покоях, на которые только мимоходом, приоткрыв двери, осторожно бросили взгляд. Пани Зубовская сидела в кресле, греясь, молодая пани свободно прохаживалась, иногда останавливаясь перед зеркальцем; рассматривала румяное личико и чёрные свои глаза, казалось, удивляется, что с этими прелестями была вынуждена пойти за такого старого гриба. Этим именем она заранее научилась звать своего супруга, напиваясь особенным чувством мести, которою хотела подействовать на него за то, что смел на ней жениться. От случая в костёле он стал ей ещё более невыносимым. Мать должна была её в нареканиях каждую минуту сдерживать.

Из другого покоя рядом стеклянные двери выходили в сад. На зиму их не закрывали, потому что оттуда была ближайшая комуникация с фольварком. Пани Шнехотова смотрела именно в эти стороны, когда за стеклом двери показалась дивная фигура, заглядывающая вовнутрь. Была это старая нищенка, в тряпках и платках, с палкой в руке, сгорбленная и, видно, отлично знающая расположение дома, потому что через минуту раздумья повернула дверную ручку и смело свободным шагом вошла в дугой покой, что возмутило Домку. Была это неслыханная наглость, совершённая с таким хладнокровием и смелостью, что, с нахмуренными бровями глядя на это, молодая пани онемела. Нищенка, закрыв за собой двери, вовсе не смешавшаяся, медленно вошла на порог, разделяющий две комнаты, остановилась и начала рассматривать Шнехотову, от стоп до головы её меряя глазами.

Обернулась на шелест Зубовская и, возмущённая, воскликнула:

– А не пойти ли тебе прочь? Что это значит? А ты тут чего?! Стой во дворе, когда пришла за милостыней.

– Не кричи же, госпожа, – спокойно отвечала нищенка, – я сюда не за милостыней пришла, но вас увидеть… Я здешняя! Я тут знаю все углы, потому что я тут бывала, о, о!

Она начала странно смеяться, женщины поглядели друг на друга.

Я хотела вас приветствовать, – говорила она дальше, – и поздравить молодую госпожу, потому что это не то, что пойти за старого! Наш пан – добрый человек, только нетерпеливый… Я его хорошо знаю, прежде ещё, чем женился, когда мальчиком был. Тогда я была молодая и красивая, хотя не так, как вы, но ничего, когда панычи даже из-за меня чуть не убивали друг друга. Да! Ей-Богу. Тот, которого я любила, пошёл в свет, а тому, которого нетерпела, тому должна была служить, потому что секли и били, и морили голодом. Пусть отрицает это, выдал меня потом замуж. Всё-таки не чей-нибудь, только его сын Матвей…

И рассмеялась снова.

– Что там странного! Во дворах не такие вещи делаются. Позже пан также женился, как от меня избавился; добрую жену имел первую, что потом? Такая была добрая, что дала ему замучить себя; она и дети умерли. Вторая была более разумной, но грызлась от тоски, потому что её за порог не пускал. От той было трое, бедняги, но это Господь Бог знал, почему взял в свою славу… Так это случается, госпожа. А теперь вы сюда пришли править на этих могилках… Почему нет? Только возьмите его сурово в руки и заплатите ему и за меня, и за брата, и за двух жён, и за отца! Всё-таки это должно быть, что Господь Бог вас на это предназначил, а не на такую беду, как нас. Я специально сюда притащилась, пока его нет, чтобы вас приветствовать и совет дать… дабы были счастливы. Разве он не достаточно наелся людей, всё-таки время, чтобы его съели. Ха! Ха!

Онемевшие женщины слушали, сами не знаю, что предпринять. Домка бледнела и краснела. Зубовская ломала руки, а нищенка, видя это, вовсе не двигалась и продолжала дальше очень спокойно, опёршись спиной о стену.

– Старый любовник! Старый любовник! – продолжала она дальше, присматриваясь к Домке.

– Он выбрал себе значительный кусок! Имеет вкус пан Шнехота… Ну, какая я там была, не знаю, люди говорили, ничего… Вторая жена, что я плету, – первая, потому что я так называла себя, – всё-таки первая тоже была красивой, а глазки имела такие, что, казалось, плачут, хоть смеялась, маленькие были и хрупкие. И так быстро увяла. Другая, крепкая и сильная, дородная, с ним высохла на щепку. С вами этого не будет, теперь время ему сохнуть, стонать и смотреть, как вы будете расцветать – и умирать ему.

Рукой она поправила платок, поглядела с улыбкой на Домку, поклонилась, подняла влачащиеся лохмотья и, повернувшись снова к стеклянным дверям, не спеша через них вышла, закрывая их сильно за собой.

Дочка поглядела на мать и упала на стул.

Обе были молчаливыми – плакали.

– Ради Бога, я не хочу, я не могу тут остаться, ни знать этого человека, ни жить с ним. Мы едем в Мызы! Убегаем! Эта свадьба неважная! Я её не хочу! – крикнула Домка после ухода нищенки.

Мать быстро вытерла слёзы.

– Тихой бы ты была, – отозвалась она, – ну, что же такого особенного в этом всём, что имел двух жён, о чём всё же ты знала? А что эта глупая баба плела, что же в этом такого страшного снова? Теперь, когда уже столько натерпелись, терять всю пользу из того, где разум? Человек старый, больной, апоплексию уже раз имел. Даю слово, я думала, что будешь иметь больше разума! С ним долго жить не будешь, или и вовсе нет. Ромашкой его поить – не так это страшно, пока завещание не напишет.

Пожав плечами, Зубовская обернулась платком и села.

– То, чему бы нужно радоваться, тебя только до отчаяния доведёт!

Этим умозаключением, не имеющим большой силы, но понятным для Домки, мать закрыла ей уста.

После раздумья ещё Зубовская, глядя в камин, добавила:

– Разве я это не знаю? Я слышала, как доктор, привезённый из Варшавы, говорил о старом князе: раз апоплексия – ещё ничего, второй раз – уже как бы на траурные колокола дали, а с третьим – посылай за гробом… Ему недолго, а всё-таки тебе в Розвадове лучше будет, чем на этой Мызе, как фига; три холопа и десять моргов в руку. Тфу!

– А какие права я буду иметь на Розвадов?

– Оставь это мне, – отозвалась живо Зубовская. – Стоило бы идти за дважды вдовца панне с веночком, если бы ей состояния не записал. Этого никто на свете не видел. Уж в худшем случае – то хоть пенсия…

Домка с презрением содрогнулась на пенсию.

– Пусть только придёт, увидишь, – говорила Зубовская, – я его сама возьму под контроль. Не нужно ни на минуту от него отступать, а мы должны прийти к тому, чтобы сделал распоряжение. Озорович раньше у меня бывал, пошлю за ним и рекомендуюсь, а тут мы на него насядем для завещания. Но тут нужно с расчётом и с головкой, чтобы старого не испугать и не разгневать, потому что готов бубнить, прежде чем будет чёрное на белом.

С рассеянностью слушала дочка это материнское поучение ещё, когда во дворе послышалось движение; слуга вбежал объявить, что везут пана. Зубовская сама вышла на крыльцо ему навстречу и через минуту скорей наполовину внесли, чем ввели пана Шнехоту, бледного, запыхавшегося, уставшего дорогой, которого тут же нужно было посадить в кресло, дабы отдохнул и пришёл в себя. С порога бросил он взгляд на Домку, стоящую напротив с хмурым лицом, но не сказали друг другу ни слова.

Слугам приказали сразу выйти и следить, чтобы в усадьбе было тихо; заботливая о зяте женщина, пользуясь его бессилием, захватила в свои руки дом и слуг. Шнехота ни отзывался, ни перечил, знающие его, однако, лучше, заметили бы на его лице признаки гнева и нетерпения, которые только боялся выпалить.

Домка к нему не приближалась. Он оглядывался к ней напрасно, она сидела у окна хмурая и скучающая…

Только к вечеру Шнехота, который, казалось, делает чрезвычайные усилия, чтобы обрести власть над собой и силу, начал давать знаки, что ему легче. Самым первым было то, что велел ей сесть рядом с ним; мать напрасно подмигивала. Домка отказала ему в этой милости.

– Э! Этих нежностей снова не нужно, – отозвалась она, – пусть будет здоров… разве это приятная вещь около больного сидеть?

Шнехота опустил только глаза… Мать старалась это исправить.

– Домка это делает из заботы о вашем здоровье, потому что вам действительно нужен покой…

Муж не отозвался. На ночь оставил ему цырюльника, а две женщины, напротив, уехали. Так началась супружеская жизнь наследника Розвадова.

Назавтра внимательная ко всему пани Зубовская тайно с письмом послала к Озоровичу, потому что ей казалось, что около Шнехоты очень нехорошо. Составляла планы, как ходить около него и около интереса дочки. Всё это, однако, разбивалось о чрезвычайную, неожиданную, неслыханную вещь. На утро второго дня, цирюльнику дав по шее, Шнехота оделся и встал. Качался на ногах, был как пьяный ещё, но ходил и силой воли болезнь превозмог.

Когда о том дали знать Зубовской, она полетела к нему, желая его силой уложить в кровать, но старик ей даже не отвечал.

Железный человек начал хозяйство с того, что, выслушав рапорты своих доносчиков, поваров, двух слуг и одного возницы, которые потратили запасы, приготовленные на свадебный пир, и схватили несколько бутылок, велел дать по двадцать батогов.

Ключница на фольварке, услышав о том, обрадовалась.

– Славьте Бога, тогда уж пан выздоровеет! – сказала она. – А лучше для нас всех, чтобы он тут правил, чем эта молодая пава, что тут так раскладывается, что ни на кого не глядит, слова не скажет.

Вторым актом пана Шнехоты было то, что после обеда, сев при Зубовской, сказал ей холодно:

– Я весьма вам благодарен за ваши труды, но как бы это вам не навредило и как бы не страдали на том хозяйстве в Мызе… Мы тут с Домкой уж справимся, загляни домой, благодетельница. Если не смотреть за людьми, это известно… украдут.

Замолчала Зубовская, мгновение колеблясь, выпалить ли упрёки в неблагодарности и такой отправке, или смириться и затаиться, чтобы со стариком не разрывать. Второе средство, видно, должна была почитать за лучшее, потому что ничего сначала не отвечала.

– Я уже и так сегодня собиралась в Мызы заглянуть, – отвечала она, подумав, – но… видишь, дорогой зять, надо сначала взглянуть на Домку, чтобы ей поначалу тут тоскливо и чуждо не было.

Шнехота покивал только головой; женщины пошли друг с дружкой пошептаться в уголке, и молодая пани, которая сперва хотела убежать, после раздумья ничего уже не имела против того, чтобы мать уехала.

Зубовская, услышав это и приписывая себе тут главную роль, обиженная на дочку, шибко обернулась, велела запрягать коней и, даже не прощаясь, разгневанная выехала, клянясь, что не вернётся, пока её дочка о том не попросит.

– Посмотрим, – восклицала она в гневе, уезжая, – посмотрим, как эта глупая гусыня справится. Хорошо. Увидим! Пусть попробует! Но если в Мызы убежит, то ей двери запрут перед носом. Вот так, так!

Гневная кассирова поехала домой, легла в кровать, лежала на ней с завязанной головой день и ночь, ожидая дочку или посланца, но никакой оттуда вести не было. Не упоминали о ней вовсе. От людей она знала только, что Шнехота чувствовал себя лучше. Одна неделя проходила, начиналась другая. Зубовская уже начинала беспокоиться о том, что там делается. Равно материнская любовь, потому что по-своему любила дочку, как желание распоряжаться, толкали её в Розвадов. После раздумья, однако, написала дочке, проведывая о ней и муже, и получила ответ, что хозяину было лучше, а она сама была здорова. Не приглашали её вовсе.

Тем временем Озорович, который, получив письмо от пани зубовской, и зная, что она дома, появился однажды как раз в предобеденное время, когда на обед не было ничего, кроме яичницы и горохового супа. Нужны были силы убить курицу, чтобы ему, как говорила, рот заткнуть.

Озорович всегда прибывал голодный и жаждущий. Когда поставили бутылку с водкой, уже было нечего о ней потом спрашивать. Пил, чтобы подкрепиться, чтобы охолодиться, чтобы разогреться, на одну ногу, на другую, для троицы, для парного числа, для настроения, за здоровье, из-за проблем, но пил, пока только было что пить. О делах с ним говорить натощак было невозможно, его ум только прояснялся, когда рюмку видел.

Зубовская, теперь в совершенно другом положении, не могла деятельно заниматься завещанием, только намекнула законнику, что должен бы, «потому что мы все смертны», склонить Шнехоту, чтобы всё-таки имением распорядился. Обратила притом внимание, что кто уже раз имел апоплексию…

– Моя благодетельница, – сказал Озорович, – это всё правда, но с этим Шнехотой нелегко справиться. Его и апоплексия не возьмёт, и законник не уговорит, и жена не околпачит, и мать жены не обдурит. Его нужно знать, это твёрдый кусок, чтобы разгрызть.

После нескольких дней одинокого размышления Озорович, несмотря на то, что от него сильно несло водкой, для Зубовской почти милым стал гостей. Разговорились, разыграли после обеда несколько партий мариаша, но ничего не решили. Юрист имел то в принципе, что петь задаром, драть горло, пока не видел для себя некоторой пользы, ни за что не брался. Бутылку водки выпил, съел обед, кофе потом ещё получил и поехал, ничего не обещая.

После обеда велела приготовить коней, и двинулась. Сердце её начало сильно биться, когда увидела усадьбу, в эти минуты отозвалась настоящая любовь к ребёнку – прослезились глаза, жаль ей сделалось Домку, брошенную в добычу старому Минотавру.

На крыльце никого не было, никто не вышел на приветствие. Ей показалось, что кто-то выглянул за стёклами и что это была Домка, но не выбежала к ней. Только в гостинном покое встретила её дочка. Вовсе не бледная, не заплаканная, выглядящая здоровой, со спокойным лицом. Обнялись. Дала знак хозяйке, чтобы говорить потихоньку, потому что муж спал после обеда. Пошли вместе в покой молодой пани.

– Ну что же? Что же? – начала мать. – Ну, как же? Что у вас делается? Как ты с ним?

– Что должно быть? – ответила Домка, дёрнув красивыми плечами. – Что должно быть? Я знала, за чем сюда иду, что никакого счастья тут иметь не могу. Трудно со старым грибом, но после той болезни, хоть сначала двигался и хотел всё взять в руки, стал медлительным, – а я, что могу, то делаю, чтобы жизнь была сносной. Достаточно, что меня слушает… Ключи мне отдал.

Говоря это, Домка зарумянилась, победно поглядев на мать. Зубовская имела то утешение убедиться, что науки её здоровые в лес не пошли. Обняла её в молчании.

– Слава Господу Богу! – сказала она. – Дальше уже пойдёт, потому что первая минута самая горькая; если бы верх взял, уже трудно потом восстановить.

После минутного тихого разговора Домка снова призналась, что уже вовсе не боиться и что с ним справится. Мать тогда припомнила Озоровича и завещание.

– Будет на это время, – отозвалась молодая пани, – он хоть слабый, но потянет. С ним резко нельзя, а постепенно это сделается.

Домка казалась такой уверенной в себе, что Зубовская больше её о том не спрашивала. Со своей стороны хозяйка хвалилась кладовой, запасами, достатком, который после маленьких в Мызе хозяйских вещей показался ей очень значительным. Она не знала вовсе, как действительно обстояли розвадовские дела, потому что об их плачевном состоянии не имела ещё времени узнать.

Когда после послеобеденного сна Шнехота проснулся и ему дали знать о прибытии матери жены, он поспешил сразу на её приветствие. Ничем было для Зубовской личное свидание с дочкой, пробным камнем было для неё рассмотрение, в каких отношениях они были. Пришло к ней то утешение, что убедилась, что Домка над мужем взяла верх и крутила стариком, как хотела, а он был для неё послушен самым особенным образом. Болезнь ли его так изменила, или любовь, или ловкое с ним обхождение, или всё вместе – догадаться не могла.

Хотя вечер был уже поздний, мороз острый, не задержали Зубовской, чтобы переночевала. По несколько раз старый Шнехота возвращался к тому, как это опасно полагаться на людей, особенно в маленьком хозяйстве. Едва Зубовская встала со стула, даже без мысли отъезда, начали с ней сразу прощаться. Стало быть, должна была уехать с кровоточащим сердцем, удивлённая и нехорошо понимая, что там делалось с этой Домкой, которой теперь узнать не могла. Действительно, молодая пани имела спокойный ум, орехи грызла, ходя, напевала, смеялась, а о старом грибе говорила так, словно его уже имела в кармане. Все эти предсвадебные десперации исчезли; смерившаяся со своей судьбой молодая пани призналась только матери в одной вещи:

– Чтобы старик выздоровел, повезу его в Варшаву, тут на деревне нечего делать – людей нет!

Х

Когда у кропильницы в костёле падал пан Ян Шнехота, незнакомец, стоящий у столба, бросился с другими помогать ему, был одним из тех, что вынесли бессознательного, но прежде чем привели цирюльника, незаметно выскользнул и исчез.

Этого вечера сидел у себя в Побереже пан Андрей со сложенными руками, ожидая известия, которое ему должны были привезти из местечка, и вздохнул, когда наконец получил записку от пробоща, что пану Яну лучше, и что ему, по крайней мере, теперь, никакая опасность, казалось, не угрожает.

С беспокойством он потом постоянно узнавал, что делалось в Розвадове. Близкое соседство двух фольварков, связи, какие там имела Ханка Гайдуковна, которая неустанно таскалась между Розвадовом и Побережем и к пану Андрею приходила с рапортами, облегчали это информирование и очень подробное донесение о том, что делалось у Яна. Таким образом, беспокойство, которое поначалу показывал Андрей, исчезло, вернулась прежняя его регулярная, грустная и достаточно обособленная жизнь. Дом действительно имел открытый, приём в нём был очень сытый и панский, но серьёзный характер хозяина делал его не слишком привлекательным. Чернь, что больше всего любила таскаться, там мало находила удовольствия, Андрей был неразговорчивым, избыточной весёлости не любил, у него всегда нужно было держаться на вожжах. Когда кто перебрал меру, он хмурился и молчал.

Главным развлечением были кони и рыцарское дело. Вскоре после покупки Розвадова люди, одетые по-татарски, пригнали целый табун в Побереж. Конюшни и сараи нужно было для стада очистить и расширить. Сам пан очень им занимался. Часто полдня проводил около своих любимцев. Кроме того, к весне живо взялись за реставрацию дома, а когда начал таять снег, блеснуло солнце, приведённые мастеры уже около пустоши крутились.

В соседстве не было другой речи, только об этом, а так как пан Андрей сыпал деньгами и не жалел ни на что, сделали ему репутацию большого богача. Пятка на него разозлился за это.

– Вот какова справедливость на свете, – выкрикивал он, – я, что бы должен иметь, потому что умею наслаждаться жизнью, что имею жену и детей, голый, а такой трутень, один-одинёшенек как палец, молчун, что только своих кобыл любит, во всём богат. Где-то в Турции приобрёл, что ли?

Сикора и Завадский поддакивали ему.

– Ох! Ох! Заработать честным способом нелегко! Мы это лучше знаем! Должно быть, холостяк украл запретный плод…

Похорыло доказывал, что у него зло из глаз смотрело, потому что никогда не рассмеялся.

– А уж верьте мне, – прибавил он, – человек, что никогда не смеётся, ломаного гроша не стоит.

– Ну и то всё-таки известно, – заключил Пятка, – что своего родного брата, поссорившись в детстве, чуть не задушил. Если бы отец не прибежал, было бы поздно. Правда, что и Яся не так велик был бы ущерб. Дал ему отец pro memoria на дорогу ремнём и пустил в свет, но зло никогда на погибает. Ян бы напрасно сошёл, а тот бы ещё наследство прихватил. Чёрт его знает. Может, его в магометянина переделали, и за это ему эти богатства достались, что от своего Бога отрёкся. Всё может быть.

– Всё-таки в костёле бывает! – заметил Похорыло.

– А что ему там! Готов такой человек и в мечеть, и в синагоги!

Пятка был особенно к нему непримиримый.

Из соседства тот и этот заезжали иногда в Побереж, хотя бы для того, чтобы иметь потом о чём говорить. Озорович, хоть небольшие тянул выгоды из Побережа, вкрался туда, а что если что-нибудь перепадёт. Доносил и он, что делалось в Розвадове.

Уже вовсю начиналась весна, в пустой половине дома крышу набивали заново и стропила должны были также во многих местах заменить, когда Озорович однажды с полудня притащился в Побереж.

Пана Андрея не было в усадьбе, осматривал стадо, поэтому всегда любопытный законник имел время поговорить со столярами и каменщиками, прежде чем пришёл хозяин, увидел новые трубы, привезённые откуда-то из Краковского, приготовленные плитки для печей, мебель, около которой работали мастера, привезённые из Колбушовой, и повторял потихоньку:

– По-пански! По-пански!

Ему это понравилось.

– Жениться что ли ему, думает. Зачем ему такой дом?

Эта мысль о женитьбе, сватовстве и возможных подарках, если бы он мог посредничать, оказалась ему слишком счастливой. Начал даже ходить по голове, не найдёт ли по-быстрому панны, но затем как раз подошёл пан Андрей.

– Как вы поживаете?

– Здоров, к вашим услугам.

– Что слышно?

– По-старому. Одну только везу новость: пан Ян от нас убегает…

– А куда?

– Жена его sup specie его болезни везёт к докторам, в Варшаву… Сказать по правде, – добавил остроумный Озорович, – ему всё равно, а доктор нужен госпоже, потому что с таким непутёвым мужем…

– Оставь в покое, – прервал Андрей, – Ян на год младше меня.

– А выглядит на десять лет старше, так помоги мне Боже, – добавил Озорович. – Чем метрика поможет, когда кости ломит!

– Стало быть, выезжают? – спросил хозяин.

– Аарон ручается, что уже начали всякие приготовления к путешествию. Зубовская, которую оставляют на Мызе, слышал, что несказанно зла на дочку и зятя, потому что ей также хотелось в Варшаву и главенствовать в доме зятя.

– Давайте оставим это в покое, – прервал сурово пан Андрей, – что нам до этого?

– Несомненно, несомненно, – подтвердил законник, – но всегда эта вещь интересная, что, где и как ближние делают. На путешествие, милостивый государь, в секрете под высокий кредит взяли деньги. Что там дальше будет? Потому что долги как болезни, какое-то время в теле сидит, потом выбросится наверх, покроет язвами, поранит – и добьёт.

– Пусть Бог убережёт! – сказал Андрей.

Удивлённый Озорович поглядел.

– Но разве вы так жалеете своего неприятеля? – спросил он.

– Не забывайте, что этот неприятель – мой брат, – откликнулся Андрей, – что хоть мой враг, я для него им не являюсь.

Адвокат рассмеялся.

– Хорошо это говорить, так и шляхетское происхождение светится, – сказал он, – но человек имеет кровь.

– Которая, как видите, остывает! – добавил хозяин. – Сегодня мне его жаль, не имею травмы.

– А там бы в Розвадове вас в луже воды утопили, – говорил Озорович, – я знаю наверное. Он сам, жена – достойная половина. Зубовская также. Завидуют вашему табуну, дому, достатку… всему.

Андрей пожал плечами, пытаясь переменить разговор.

– А как же там пан Ян с женой? – спросил он.

– Mirabilis bombarda Dei, – воскликнул Озорович, – как говорил… не знаю, кто… Женщина – mirabilissima существо. Металась, плевала, вздрагивала, не хотела идти за старого, а как пошла, – почти с первой минуты села ему на шею, и вот! Тот невыносимый Ян, которого люди считали необъезженным, положил уши и, послушный, движется туда, куда ему прикажут.

Андрей молчал, а законник, который добрался до бутылки и закуски, всё больше оживляясь, говорил:

– Жена, возможно, не знает и не догадывается о состоянии капитала, потому что деньгами сорит точно их откопали в Розвадове. Крах за порогом стоит…

Тут ясней объявилась причина, из-за которой Озорович так неприязненно выражался о Розвадове и хозяйстве в нём.

– Есть ещё одна вещь, которой утаить не могу. У Домки Зубовской, ещё когда Шнехота проекты не объявил, был заезжающий к ней молодой адвокатишка, недотёпа, господин благодетель, Серебницкий, но это парень ладный, смелый, и хоть в голове у него воробьи вылупляются, около женщин ходить умеет. Они знались тогда, а Зубовская ему дом обещала, потому что испугалась. Теперь, пане, Серебницкий выплыл в Розвадове, как юридический консультант хозяина. Меня… меня не хотели. Озорович старый пьяница, Озорович старая бочка, а тем временем Озорович спьяну умнее, чем Серебницкий, когда трезвый, и усики имеет вверх и глазки его блестят, и уста смеются. Шнехота на это слепой, а кто у него самый частый гость, лучший приятель? Серебницкий… В книге предназначений было написано, что ему эта жёнка за тех двух заплатит.

Андрей сухо прервал:

– Это сплетни.

– Они из пальца не высосут! – добавил Озорович. – Говорю, что слышал, relata refero, а не хочешь слушать – retro, спрячу в карман и тихо лихо.

Он рассмеялся и выпил. Начали говорить о чём-то другом, однако же пару раз спросил ещё о Яне Андрей издалека, не допуская только, чтобы законник над ним насмехался.

Из других источников также подтверждалась новость о скором отъезде Яна Шнехоты в Варшаву. Повсеместно удивлялись тому что характер его так вдруг изменился, повторяя пословицу: Кто женится, тот изменится. Шнехота, такой неприятный в совместной жизни для двух жён, которых потерял, неопытной Домке, молодой, давал вести себя, как хотела. Собирались сначала граничные споры и война с братом – оставили их в покое, несколько раз захватили скот на пастбище и выдали его друг другу взаимно. Об Андрее никогда и воспоминания не было в Розвадове.

Через неделю Аарон донёс, что Шнехоты выехали. Зубовская осталась одна на Мызе, жалуясь на дочку и зятя. В Побереже тем временем фабрика около усадьбы шла неслыханно быстро и та пустошь, в которой души из частилища каялись под внешностью ласок, крыс и летучих мышей, – принимала совсем иную форму. Покои украшали, точно пан Андрей хотел ассамблеи и редуты в них давать. В соседстве говорили, что один бриллиантовый паук для потолка, привезённый из Варшавы, стоил сказочную сумму.

– Этот человек имеет где-то миллионы в сундуке, с которыми не знает, что делать, – говорили соседи.

Кроме того, сразу по окончании и высыхания обновлённой половины, собирались перебраться в другую, чтобы её также привести в лучшее состояние.

Всё большее любопытство приводило в Побереж гостей, поехал и Похорыло, чтобы de visu смог говорить о тех вещах. Недоумевал..

– Благодетель, думаете тут балы устраивать? Или хотите общество собирать? Потому что это не без мысли и цели, – спросил он.

– Не имею никаких проектов, но хочу кому-нибудь дом после себя парадный и аккуратный оставить.

– Простите моё любопытство, – добавил Похорыло, – я крестьянин; чтобы оставить кому-то, нужно иметь семью. Чтобы иметь семью, следовало бы жениться.

Андрей грустно рассмеялся.

– Уж мне тут Озорович пятерых девушек сватал, уважаемый сосед, – сказал он, – но если над младшим, чем я, Яном, шутили, что поздно женился, что бы тогда было со мной? Простая вещь! Ян, мой брат, потому что хоть не хочет, но есть моим братом, имеет молодую жену, может иметь потомство, готовые наследники.

– Как это? – подхватил Похорыло. – Вы бы и это отдали? Им?

– А почему нет?

– Это же враги!

Андрей презрительно пожал плечами.

– Не считаю их за таковых!

– Вы человек святой, – добавил старый брюхач и поклонился.

Андрей улыбнулся. На этом кончилось. Соседи удивлялись.

Надеялись, что после окончания дома он захочет им похвалиться и пригласит на экскурсию, но ошиблись. Ксендз Оберановский приехал обновлённый дом освятить, выпил кофе, а так как не хотел взять пару дукатов, достал фуру пшеницы для бедных – и на этом конец.

Ещё большее удивление пробудила новость, что пан Андрей после отъезда брата поехал навестить Зубовскую. Она сама ушам и глазам верить не хотела. Она вышла очень надувшаяся. Андрей был почти весёлый.

– Я приехал проведать, – сказал он, – как ваша дочка поживает?

Вопрос смешал женщину, которая опустила глаза и начала забавляться концами платка. Что тут было ответить! Не хотела сначала перед чужим выдать травму от ребёнка, негодование к зятю, но натуру имела такую, что ей скрыть то, что чувствовала, было трудно.

– Я не осведомлена, – сказала она, – Домка не имеет времени писать, а пан Шнехота думает о чём-то другом, лечится…

От слова к слову, однако, пани Зубовская не заметила, как начала жаловаться и на дочку, и на зятя. Андрей слушал, мало говоря. Он узнал, что с возвращением неизвестно когда могли прибыть Шнехотовы, потому что дом наняли и хорошо развлекались. Всё это было для матери неприятным. Стараясь ее утешить, насколько мог и умел, уехал, наконец, гость, а после его отъезда Зубовская начала ломать себе голову, что значил этот визит. Написала сразу о нём дочке. Разошлось это по околице – и начались самые различные толкования.

Через неделю пришло от дочки письмо, в котором от собственного имени и мужа она рекомендовала матери, чтобы больше не принимала злого и порочного человека, ищущего как бы втиснуться к ним и получить прощение, и т. п. Письмо было неловким, но свидетельствовало, что в сердце Яна всегда царила ненависть и гнев на брата, и что жена разделяла эти чувства.

Зубовская, которая была наперекосяк с дочкой и зятем, сразу отписала, представляя свою политику, что всё-таки богатого брата, который женится не думает, отталкивать было бы безумством. На это письмо уже не было ответа.

Наследники Розвадова пребывали в Варшаве, в Побереже было спокойно и жизнь текла однообразно, когда одного утра, уже к осени, запыхавшийся Озорович появился в Побереже и побежал искать пана Андрея в конюшне, среди коней.

– Знаешь, пан, что делается? Знаешь?

– Ну, что такое?

– Приятель пани Яновой, а тот… Серебницкий… приобрёл все долги на Розвадове и имение переводит на себя.

– Что? Как?

– Так, так, помоги мне Боже! Дела были, видимо, состряпаны с женщиной, или… уже не знаю, достаточно, что с Розвадовом пану Яну придётся распрощаться…

– Но этого не может быть!

– Увы, так есть! Серебникий, пользуясь отсутствием пана Яна, предпринял шаги и традицию развернули. Долгов больше, чем имения. Все векселя в руках Серебницкого, а некоторые, разгласив insolibilitatem (неплатёжеспособность), приобрёл за собачьи деньги.

Андрей сильно и грустно задумался.

– Объявили Яну о том?

– Всё-таки женщина в сговоре… неверное… Это не утаится.

Вся эта новость показалась пану Андрею какой-то мутной и неопределённой. Замолчал… Назавтра, однако, прибыл разъярённый Аарон из «Бабы», подтверждая грустную весть, что на Розвадове растянули традицию, а пан Серебницкий тайно в Варшаву поехал.

XI

И железо ржа разгрызает, и на людей самых крепких приходит минута, когда им энергии не хватает и силы исчерпываются. Так стало с паном Шнехотой… Внезапная болезнь, вызванная волнением и гневом, грозящая смертью, сделала его сразу осторожным, вконец слабым. Поддался, чтобы не бороться и жить. Домка, как раз сверх ожидания, с лёгкостью его победила и там, где ожидала войны, нашла покорность, равнодушие, доскональную резигнацию… Шнехота на всё согласился, принимал, что ему навязывали, только одно его ещё волновало: это воспоминание о брате, которого ненавидел и боялся…

Ободрённая этим успехом женщина сначала ввела в дом Серебницкого, потом послушно идя по его советам, введённая в заблуждение какими-то надеждами, вошла с ним в соглашение против мужа, которым гнушалась и от которого желала избавиться. Законник обещал ей развод, правление в Розвадове, брак и расчёт со Шнехотой, которого вперёд, тогдашним обычаем, вынудили переписать всё на жену и умело отредактировали.

Человек, которого раньше все боялись, был теперь в руках двоих людей, как в капкан пойманный… Дело шло только о том, как от него избавиться. Глаз ему никто не смел и не мог отворить, потому что не имел друзей и, уставший, не подозревал, не догадывался ни о чём, шёл слепо к погибели…

В Варшаве он целиком отдался в руки докторов, обещающих ему вернуть силы и здоровье. Жена строго следила за выполнением этих предписаний, так что Шнехота был узником дома, а Домка свободной… Он шёл спать, когда она выбиралась в город к подругам, он сидел в натопленной комнате, завёрнутый одеялами, когда она наслаждалась свежим воздухом. Морили его голодом, заливали лекарствами и нужна была такая сильная натура, как его, чтобы эти ужасные лекарства могла выдержать. Домка, когда была речь о том муже, смеялась и пожимала плечами, не называя его иначе как старым грибом. Достойные её подруги не спрашивали её иначе о муже, только титулуя его, как она: «А что же твой старый гриб?»

Шнехота с разновидностью аппатии не узнавал даже, не думал о состоянии своих дел. Взятые в Варшаву деньги с помощью пани быстро исчерпались. Домка знала, что новый долг закрыть будет трудно, но в резерве был пан Серебницкий – и нужно избавиться от старого гриба.

Одного вечера Шнехота как обычно пошёл в кровать в девять часов. Сон его не брал, разные мысли ходили по голове. В этот день жена обходилась с ним безжалостно, делала ему упрёки, что обманул её мнимым достатком, что, живя со старым, должна была ещё экономить.

Она была безжалостна, как бывают молодые и красивые женщины, которым кажется, что их красота даёт им права для счастья и превосходства на свете. Чем муж показывал себя более послушным ей, тем она становилась к нему более суровой и дерзкой. Ян терпеть должен был и морально, и физически – забывали о нём и помнили только о себе.

Он лёг в кровать; сон не приходил, размышлял над своим положением, когда в соседнем покое услышал сначала отворяющуюся дверь, потому тихий шёпот, живой, быстрый, как если бы пришёл кто чужой.

Обычно не так уж уважали его отдых, чтобы понижать голос, пани распоряжалсь и приказывала слугам, иногда крикливо, не обращая внимания, что может разбудить мужа. В этот раз сохраняли какую-то странную осторожность, которая старого Шнехоту сильно поразила.

Разговор, в котором, казалось ему, слышит голос жены и какой-то другой, не совсем ему чужой, но не дающий узнать себя, продолжался очень оживлённый. Кровать стояла у противоположной стены, та же, у которой говорили, отделённая деревянной тонкой стенкой, была недалеко. Шнехота вскочил потихоньку, приблизился и приложил ухо; кто-то из предшественников в этом жилище, будучи любопытен до соседей или соседок, проделал в стене отверстие, которое только бумагой было слегка заклеено. Среди тишины вечера легко было ему подслушать разговор. Какой-то мужской голос, знакомый, смешивался с голосом его жены, урывками доходил до него разговор…

– Старый гриб, – говорила Домка, – лежит уже и спит. Это живой труп… нечего о нём заботиться… Лишь бы лёг, спит как колода. Больной, не много ему дышать осталось. Можем говорить смело, не имеем никого. Что вы мне принесли?

– Всё идёт как можно лучше. Долги на Розвадове приобретены, традиция сделана; старик уже там, если бы пятьдесят лет вёл процессы, до имения не дойдёт.

– А как бы он вёл процессы, – отозвалась женщина, – гроша не имеет и никто ему не даст ничего.

– Только теперь, пани, речь о том, чтобы бросила его и потребовала развод. Ежели упрётся не давать его, то будет с голоду умирать и ничем это не поможет, потому что не вечный, а мы можем ждать. Ты сядешь при матери, я в Розвадове, будем жить вместе… А если на развод не согласится, дадим ему пенсийку и ординарию.

– Злое лихо, сразу не даст себя сломать, будет пробовать кусаться, – говорила Домка.

Потом был тихий и неслышный шёпот; в Шнехоте всё кипело. Не мог уже сомневаться в подлом предательстве. Сперва у него собирался удар, подобный тому, который поверг его в костёле, но силой воли, в человеке сильной и порой все законы побеждающей, он отряхнулся от давления, какое почувствовал в груди и мозге, и шибко начал одеваться.

Надел на себя только опончу и тёплые ботинки. У кровати стояла толстая палка, с которой иногда прохаживался. Дрожащей рукой он схватил её и шатающимся шагом потащился к двери. Приложил к ней ухо, чтобы убедиться, что любовник ещё не ушёл, но как раз в эти минуты шёпот вдалеке объявил ему о прощании, противоположная дверь отворилась и Серебницкий выскользнул, наступила полная тишина в прилегающей комнате.

Шнехота задумался, что ему делать; сообразил, что ни к чему бы не пригодилось делать напрасный шум, когда уже любовника не было – он победил гнев, потащился в кровать, разделся и лёг.

Он отлично рассчитал, что это посещение последним быть не может.

На следующий день никто бы по нему не понял, что его угнетали желание мести и горячка. Был молчаливый, задумчивый, но ни слова не сказал жене, показывал ей обычное послушание, а под вечер, притворяясь сонным, желал пораньше идти спать, ему вовсе не сопротивлялись. Домка осталась в другой комнатке.

Будучи уверен, что жена его не зайдёт, Ян остался на часах, одетый, с палкой в руке, которую с нетерпением сжимал. Сел под самыми дверями, напрасно, однако… Он слышал, как жена посадила там слугу для слежки за домом, а сама вышла. Не вернулась до поздней ночи, пришла, напевая песенку. Уже нечего было ждать, старик лёг; уже вторую ночь не мог сомкнуть глаз. Его сильно жгло желание мести. Жалел, что в первый день заранее не вылез из укрытия. Имел и время подумать над положением, и искать средств обороны, но не имел никого с собой – был один, безоружный; мог отомстить за себя, не мог спастись. В эти минуты его ослепила страсть – речь не шла у него о себе и о спасении, о мести только… Ненавидел эту женщину, которой поддался, которой дал захватить себя, а никогда от неё даже малейшего послушания не видел.

Домка так не догадывалась о состоянии души своего мужа, что назавтра, видя его более бледным и жалким, насмехалась над ним и упрекала его, как обычно, что выбрался на старость играть роль молодого супруга. Шнехота смолчал, боялся выдать себя и случайно проболтаться. Пошёл заранее закрыться в своей спальне и быстрее подслушивать.

Было уже довольно поздно, когда снова послышался шёпот; его сердце начало биться сильней, ждал ещё, дабы удостовериться, что действительно прибыл гость. В конце концов сомнений не было. С палкой в руках, как призрак, он подскочил к покою, в котором жена сидела рядом со своим поверенным. Неожиданное появление Шнехоты сразу их ошарашило – имел время начать бить по плечам и голове Серебницкого, а потом замахнулся на жену. Затем гораздо более сильный молодой мужчина, видя, что женщина в опасности, схватил его за обе руки и повалил на землю.

Домка крикнула: «Безумец!» Её товарищ воскликнул: «Связать его, связать его!» Напрасно вырывался Шнехота и хотел кричать, жена ему платком заткнула уста, опасаясь в доме шума и авантюры.

– Давай полотенца или верёвку; связать его нужно.

– Безумец! – восклицали оба.

Несмотря на сильнейшие усилия Шнехоты, его связали руками назад, завязали уста, Серебницкий скрепил ноги и, взяв под мышки, отнёс его на его собственную кровать. Ян впал тогда в состояние какого-то забытья, которое позволяло ему слышать всё, что около него делалось, и даже не вздрогнул. Глаза были такие затуманенные, чувствовал, как кровь переливается по нему волнами, и думал, что его удушит. После совершения этого деяния уставшая Домка упала на стул.

– Ну что с ним теперь делать? – воскликнула она. – Что делать с этим дьяволом?

Серебницкий ходил задумчивый.

– Что делать? Действительно, это дьявольское дело. Кто мог ожидать, что подслушает? Ты заверяла.

– Потому что никогда с кровати не вставал, это остывший труп! – воскликнула с гневом женщина, презрительно глядя на лежащего.

– Что тут предпринять? Что предпринять?

Шнехоте показалось на минуту, что жизнь его в опасности. Серебницкий кровавыми глазами поглядывал на него, жена бы, наверное, не защищала; бессильный, связанный, он был на их милости. Достаточно было, чтобы сильный хлоп, который стоял над ним, сжал ему горло. Холодный пот выступил на висках человека, который никогда так близко не глядел в глаза смерти.

Уходящая жизнь пришла ему в голову, всё, что другие с ним терпели, что ему докучали. Божья месть висела над его головой.

– Этот платок может его удавить! – шепнул Серебницкий.

Домка пожала плечами.

– А, что мне там! Пусть удушит! – сказала она равнодушно. Законник ходил по избе, то останавливался и смотрел на Шнехоту, лицо которого приобрело трупную бледность.

– Жив ещё, – отозвался он.

– Что делать? – бессмысленно повторяла женщина.

Затем Серебницкий, как бы проснулся, воскликнул:

– Что? Тут нечего делать! Одна вещь остаётся. Пойду к бонифратам, пусть его возьмут. Заплачу, скажу им, что он сумасшедший, чтобы его не развязывали и не слушали, что бредит; ты подтвердишь?

– А! Безумный, значит, безумный! – хлопая в ладоши вставила женщина. – Это лучше всего, пусть его запрут… Я его знаю, он собственной желчью и злобой отравит себя. Езжай к бонифратам.

Затем заколебалась.

– Но я с ним не останусь одна! – добавила она. – Может развязаться, я бы в жизни не была уверена.

Серебницкий подошёл к кровате и, как мёртвое бревно толкнув обездвиженного Шнехоту, пощупал полотенцем связанные руки, они аж посинели, проверил ноги и платок на лице.

– Нечего опасаться, – сказал он.

– Я с ним не останусь. А если, упаси Боже… кончится? Я трупов боюсь…

– Слуга также не справится! – воскликнул советник. – Но прошу позвать его, как-нибудь это уладим.

Женщина сбежала сразу за служащими, крича на лестнице, что пан обезумел и что с ножом бросался на людей. Разбуженные слуги вбежали на верх…

– Двигай в карету, – закричал Серебницкий, – отвезём его в госпиталь.

Слуги стояли неподвижно, но пани повторила приказ.

Один из них осмелился идти наконец проводить в фиакр. Серебницкий был холодный и сознательный, сам взял Шнехоту под руки, слуге приказал взять его за ноги, и так отнесли его в карету. Он сам сел при нём и приказал ехать к бонифратам.

Час был поздний, улицы пустынны. Шнехота был наполовину бессознательный, с завязанным ртом; могли, поэтому, не пробуждая ничьего внимания, достать до дверки. Тут Серебницкий поспешно начал звонить.

В те времена не было ни сегодняшнего контроля, ни обязанности законного свидетельства, чтобы посадить человека за решётку. Христианская общественность не допускала, чтоб семья, близкие могли допустить такое страшное злоупотребление, каким было самовольное заключение здорового умом человека. Когда законник позвонил в дверку, тут же выбежал бодрствующий брат. Серебницкий сделал смешенное и подавленное лицо.

– Ради Бога, – воскликнул он, – проводите меня к настоятелю. Я привёз с собой опасного безумца, который чуть не стал причиной большого несчастья. Нужно его запереть…

Привыкший к подобным выпадкам брат тут же послал за ксендзем, который поспешно прибежал в эти минуты, неспокойно спрашивая, о чём речь.

– Я привёз с собой безумного, – сказал Серебницкий. – Он давно уже давал знаки помешательства, но сегодня ночью набросился на жену, мы едва смогли его связать.

– Где же он?

– Тут, в экипаже, у дверки.

Немедленно настоятель и двое позванных братьев подошли со светом к фиакру, в котором бледный, с завязанным ртом лежал полуживой Шнехота.

– У него видения, ему мерещится неизвестно что! Кричит на жену, на своих ближних, обвиняет, бросается! Он лежал уже в кровате, когда на него это напало; этот пароксизм наступил внезапно, ночью, – говорил адвокат.

– Это бывает очень часто, – сказал настоятель, – но сначала его нужно отнести в инфирмерию.

Прибывший, очень хорошо играя роль человека взволнованного, спешащего для успокоения оставшейся семьи, в раздумье забыв ксендзу дать более точные подробности о больном, всунул ему десять дукатов на первые нужды, – а сам как можно спешней сел в экипаж и исчез. Бонифраты опомнились слишком поздно, что хорошо не расспросили, были, однако, очень уверены, что завтра откликнется семья несчастного.

Серебницкий тут же вернулся в дом Шнехотовой, которая сидела гневная и взволнованная, не зная, что с собой дальше делать.

– Временно, – сказал он с порога, – я запер его у бонифратов. Прежде чем дело выяснится, прежде чем его освободят – потому что и это может быть – нам нечего делать, пани моя, приказать складываться и ехать; вы – к матери, я – в Розвадов.

В действительности был это единственный способ справиться с неожиданной катастрофой, которую Серебницкий после раздумья готов был считать почти счастливой.

– Нет худа без добра, – шепнул он надувшейся пани. – Мы избавились от старика… Пусть справляется. Ничего удивительного, что, когда напал на меня с палкой, приятеля и юридического консультанта, я должен был запереть его в доме умалишённых.

Розвадовские люди сначала оказали сопротивление, колебались с послушанием, не очень им милым, но Серебницкий энергично начал гневаться и приказывать так, что, привыкшие к пассивному послушанию, они наконец подчинились.

Утром почтовые кони везли нагруженную карету, в которой с утомлёнными немного чертами лица сидела Домка и нагло посвистывающий законник.

В госпитале, когда внесли Шнехоту на верх и развязали ему уста, мало в нём было духа. Крутил глазами, но из груди не очень мог добыть голос. Имел время, когда над ним издевались, рассудить, что вспыльчивость ни на что тут не пригодится, а безумие подтвердить может. Его охватил род какой-то отчаянной апатии.

Ксендзы, которые были предупреждены, что им привезли безумца, не могли надивиться его успокоению. Однако же из осторожности ни рук, ни ног ещё не развязали. Освоившейся с безумцами разного рода брат сел сначала изучить больного. Шнехота приходил в себя. Глаза в самом деле дико смотрели, но их взор не объявил сильного безумия. Ждали, когда больной отзовётся.

– Воды! – сказал он слабым голосом.

Дали ему её, к устам приложив склянку и подняв голову. Настоятель сидел чуть дальше.

– Отец мой, – сказал Шнехота, – это infamia, я… я вовсе не безумец и не был им; это те подлые, никчёмные…

– Да, да, – воскликнул настоятель, – успокойся, дорогой пане, мы это знаем. Ты болен; у нас тут все болезни лечатся, а сильные средства используются только в сильных случаях; нужно быть послушным и не бунтовать. Божественное Провидение…

Шнехота немного помолчал.

– Отец мой, – сказал он повторно настоятелю, – я просил бы, чтобы вы мне позволили поговорить с вами наедине.

Не было в этом никакой опасности, старший велел братьям удалиться и быть на зов. Когда они ушли, старик начал спокойно рассказывать всю историю свою, жены и последний случай, который привёл к катастрофе.

Хотя всё это вязалось достаточно хорошо, а в речи не было следов помешательства, ксендз, которому случалось видеть больных очень долго сознательных, пока пароксизм на них не нападал, не знал что об этом думать. Даже не допускал злоупотребления.

Среди этого повествования резкий характер Шнехоты, которому старался придать спокойные черты, выпалил пару раз. Волнение вызвало вид горячки; воспоминание о брате, прошлых событиях жизни, неприязнь к людям несколько раз взволновали его сильней. В словах не хватало связи. Настоятель во всей этой истории, слабо рассказанной, не в состоянии догадаться, попеременно сомневался и верил, что имел перед собой безумного. Только обещанной ему ярости не нашёл, но решил быть осторожным. Мягкими словами стараясь утешить больного и склоняя его, чтобы отдохнул, крикнул братьям, велел осмотреть ужасно стиснутые руки, в которые впилась верёвка, ослабить узлы и, рекомендовав молитву, веру в Бога, ушёл в свою келью. Один из братьев остался, бодрствуя над несчастным.

XII

В Побереже ничего не изменилось, кроме физиогномии усадьбы и деревни. Пан Андрей, не имея иного занятия, разбрасывал своё состояние, делая из него как бы игрушку, которой забавлялся. Дом, сад, деревня, табун попеременно его притягивали; улучшал, исправлял, и что у людей тогда в голове не помещалось, – много денег вкладывал в имение, так что соседи говорили, что за то, что вложил в Побереж, уже бы второй такой бы купил.

Озорович, частый гость для бутылки, в которой давали очень хорошую литовскую старку, приносил новости и слухи. Перестав сватать, потому что ему это совсем не удавалось, льстил ему. Старался пробудить амбицию и уговорить пана Андрея к поветовой должности, но и от этого он решительно отказался.

Сидел так однажды хозяин на крыльце, рассматривая выпущенную молодёжь с матками во двор, когда закатилась каретка пана адвоката.

– А я тут на этот раз с любопытной новостью, милостивый государь, – воскликнул Озорович, входя на двор. – Представь себе, пан, Розвадов традуют за долги.

– А пан Ян где?

– В Варшаве. В его отсутствии провернули. Слышал, больной там лежит. Что удивительней, как-то мне это в голове не помещается, жена, слышал, приехала одна к матери, оставив его в руках докторов.

– Кто же традует? – спросил Андрей.

– Тот плут Серебницкий, – сказал Озорович, – между нами говоря, боюсь, как бы и жены не затрадовал, потому что были с ней в очень хороших отношениях.

Андрей задвигался, точно его что-то тронуло.

– Мой Озорович, – воскликнул он, – ежели это правда, напейся водки, перекуси чем-нибудь, я тебе коня дать прикажу, езжай и привези мне сюда Серебницкого. Я традицию не допущу.

Озорович слушал и ушам не верил.

– Что с вами? – спросил он. – Неприятеля, который не оставил на вас достойной нитки, спасать? Зачем? Кто это слышал?

– Мой пане Озорович, – отпарировал с гордостью Андрей. – Я просил тебя, чтобы ты сделал, чего я требую. Езжай и проси ко мне Серебницкого.

– А если не захочет приехать?

– Тогда я поеду к нему, – ответил Андрей. – Имение наследственное, в любом случае я имею право на выкуп.

Озорович рассмеялся.

– Да, это понимаю! – воскликнул он. – Испугать плута и самому Розвадов захватить!

Андрей ничего не отвечал.

– Езжай, прошу тебя.

Он хлопнул слуге.

– Пани Янова где? У матери?

– Говорили мне, что в Мызе.

– Две брички запрягать, – распорядился Андрей, – поеду в Мызы.

С таким энергичным человеком не было смысла диспутировать. Озорович, которому хоть маленькая оказия могла испечься, был послушным. Сел и поехал. Отъезжая, он видел, как пан Андрей сел на другую бричку и велел направляться в Мызы.

Там как раз между дочерью и матерью происходила резкая сцена, потому что Зубовская была испугана прибытием дочки без мужа, хоть не знала хорошо обо всём и о болезни ей только поведали. Мать не была, может, лучше Домки, но опасалась людских ртов и языков – имела больше стыда. Ничего бы ей не стоило, может, поступить неблагодарно и бесчеловечно, но так, чтобы это не выдалось.

Прибытие законника с дочкой вместе, их явные друг с другом отношения, оставление больного в Варшаве разгневали мать. Не хотела даже поначалу принять дочь в доме. Уже второй день продолжалась непримиримая ссора двух женщин. Зубовская ходила недовольная, повторяя, что она ни о чём знать не хочет и ни в чего вмешиваться. Когда среди этой сцена прикатила бричка и узнали в ней пана Андрея, Домка убежала в боковушку, хлопая дверью, а гость, войдя, застал только одну хозяйку, явно взволнованную, разгневанную и не очень ему довольную.

– Прошу прощения, пани, что вас обременяю, – сказал входящий. – Я слышал, что пан Ян Шнехота больной в Варшаве, а тут ему имение традуют, что жена его вернулась. Рад бы что-нибудь о том узнать.

Зубовская, поправляя разбросанные локоны и платок, нескоро могла найти ответ. Раздумывала, что предпринять, когда пан Андрей добавил:

– Может, я мог бы увидиться с вашей дочерью?

Домка, хотя её не было видно, чувствовалась дышащая тут же за дверью в боковушке и заглядывающая с любопытством в щели старой двери, плохое скреплённой.

– Но, пане, – сказала Зубовская, – я там не знаю, брат или нет, вы не жили всё-таки друг с другом. Что вам до Яна?

Ответ был неловким. Андрей выслушал его равнодушно.

– Оставь мне, пани, – сказал он через минуту, – побуждения, из-за которых спрашиваю. Стыдиться их не имею повода. Могу увидится с пани Яновой?

Зубовская не знала, что отвечать.

– Я там не знаю, – пробурчала она. – Женщина больная, измученная…

Только она договаривала эти слова, когда дивным стечением обстаятельств Серебницкий, за которым Андрей только что послал, подъехал к усадьбе и стремглав вбежал в неё. Внешне он, по-видимому, знал пана Андрея; увидев его тут, он смешался. Зубовская сама, видно, не зная, что делает, громко воскликнула:

– А вот, слава Богу, и пан Серебницкий!

– Я очень рад, что мы встретились! – сказал Андрей, подходя к нему. – Я как раз Озоровича за вами посылал. Что это за традиция на Розвадов?

Покрасневший законник, пойманный неожиданно, начал лопотать:

– Почему я должен это объяснять? Традиция, традиция за долги – во всём.

Говоря это, он как-то поглядел в глаза стоящему напротив Шнехоте, и, встретив его взгляд, смело направленный на него, спокойный облик, на котором видна была какая-то уверенность чистого дела, невольно смешался, скулил, краснел – а судья из одной его физиономии узнал бы виновника.

– Что делается с паном Яном? – спросил серьёзно гость.

Этот род инквизиции возмутил законника; он пожал плечами.

– Разве я знаю? Это меня касается? Болен… Лежит, может, в госпитале или у доктора. Смешная вещь! Если бы и здоров был, ничем бы это не помогло, потому что долгов больше, чем состояния. После этого слишком резкого и выдающего беспокойство выступления Серебницкого наступило молчание. Андрей по-прежнему стоял спокойный.

– Всё-таки не можете принять мне за зло, что о брате спрашиваю? – сказал он тихо.

Переполох, который бросило на всех неожиданное появление Шнехоты, был видимый и говорил о многом; он сам мог из него заключить, что, должно быть, дело нечисто.

Молчали ещё, когда из боковушки вышла Домка, с пылающим лицом, разъярённая, и, едва головой кивнув гостю, сказала грубо:

– Чего ты пан, тут от нас хочешь?

– Я бы рад проведать о пане Яне, – сказал спокойно Андрей.

– Только теперь чувствительность впору! – воскликнула молодая пани. – Всё-таки вы друг с другом не жили, он вас ненавидел… Откуда же такая забота о его судьбе?

– Он всегда был мне братом, – ответил тем более спокойный Андрей, что в тех, что его окружали, видел какой-то испуг и разгорячённость. – Он больной и вы его оставили больного.

– Что кому до этого, спрашивается! Что кому до этого! – отвечала Домка.

После этих слов, уже прервав разговор с ней, пан Андрей с хладнокровием повернулся к Серебницкому.

– Мне говорили, что вы приобрели долги и традуете Розвадов, я считаю своей обязанностью предупредить вас, что это наше наследственное имение, родовое, и что я ему в чужие руки перейти не дам. Чтобы вы напрасно не рассчитывали, заранее вам это объявляю.

Говоря это, он поклонился по кругу и, видя, что тут уже ни делать, ни говорить ему нечего, медленно вышел. Адвокат стоял смешанный, равно как Домка. Ни он, ни она не могли предвидеть никакой интервенции со стороны этого брата, которого почти за чужого считали. Была это новость для них новая, неожиданная и грозная.

Одной физиономией, речью, энергией и, наконец, своим богатством пан Андрей был страшным. Серебниций сообразил, что, представляясь ему в первые минуты слишком дерзким и портя с ним отношения, он совершал непростительную ошибку.

Домка стояла насупившись, Зубовская бормотала что-то невразумительное.

– Этого ещё не хватало, – говорила она, – чтобы вступался за брата, тогда это будет милой кашей. Но кто её заварил, пусть её, я умываю руки, я умываю…

– Пусть, чёрт побери, выкупит свой Розвадов, – отозвался адвокат, – как ему всё посчитаю, хорошо заплатит. Всё-таки ни одна это деревня на свете, найдётся за эти деньги другая. Но увидим, дойдёт ли со мной до порядка…

Домка дала ему знак, указывая на мать, и оба вышли в боковушку. Зубовская, погневавшись, плакала, постоянно повторяя: «Наказание Божье!»

До сих пор о так ловко упакованном у бонифратов пане Яне слышно ещё ничего не было, однако же Домку и её сообщника охватывала тревога. Он мог освободиться из этого заключения, кто же знает? Мог найти защитников, мог напасть на усадьбу на Мызе.

– Я тут не останусь! – кричала молодая женщина. – Ежели, упаси Боже, выздоровеет, то он, человек мстительный, мне не простит. Может быть несчастье.

Мать также была рада избавиться от дочери, склоняя, чтобы ехала в Розвадов, куда она не смела направиться. Последовали совещания с законником и решение пробыть какое-то время в городке. Пани Шнехотова вышла с этим объявлением к матери.

– Я вижу, что мне тут нечего делать, – сказала она, – мать рада избавиться от меня, поэтому завтра утром выбираюсь. Пан Серебницкий коней пришлёт.

– Езжай себе, езжай! – ответила Зубовская.

Кисло она рассталась с законником, который отъезжал сразу, Домка закрылась в боковушке, а Зубовская, завязав голову, в своём покое.

Таким образом, на следующий день, почти не прощаясь, выехала Домка из местечка, в котором уже издавна гостил Пятка, до сих пор не в состоянии выбраться в Варшаву.

Серебницкий занялся делом. Оба постоянно выжидали какой-нибудь вести о Шнехоте, но никакая не приходила. Это их немного успокаивало. Мог больной и старый умереть или в действительности сойти с ума от отчаяния. Недели и месяцы проходили без всякой о нём ведомости.

Делали традицию на Розвадов, а пан Андрей подал протест в суд, заверяющий право выкупа имения. Озорович неизмерно рвался заняться этим делом, но Шнехота добавил ему другого законника, не вполне доверяя его способностям.

XIII

Аарон сидел в первой комнате корчмы в смертной рубашке и всеми принадлежностями для молитвы над большой широко открытой книгой. Никого в этот день под вечер в «Бабе» не было, только у двери отдыхала, дремля, завуалированная старая нищенка. Вечер был тихий и спокойный. Через стёкла окна проглядывало с запада кровавое небо; в ближайшем болоте свою вечернюю молитву отправляли жабы, а иногда отзывались пролетающие сврху птицы, направляясь к гнёздам на ночлег. Деревья, шумящие иногда, стояли теперь тихо, дремлющие после жаркого дня – не двигалась ни одна веточка.

Перед Аароном горели две тонкие свечки, лежащие криво в латунных подсвечниках. Из алькова долетали голоса женщин и детей.

Несколько телег, видимо, из ближайших деревень, заскрипели на тракте, и, не въезжая в корчму, потащились дальше. На дворе был сумрак, который едва на несколько шагов позволял что-нибудь различить. Аарон кончил уже свои псалмы и не спеша раздевался, складывая старательно одежду; глаза его обежали всю пустую таверну, упали равнодушно на нищенку, потом на суетящегося слугу – но мысль, должно быть, была где-то в другом месте. Старый израильтянин был грустный и рассеянный, не успокоила его даже набожная молитва.

Он уже собирался гасить ненужную свечу, когда скрипнула дверь, медленно открылась, но никто не вошёл в неё. Аарон поглядел, немного нетерпеливый. Кто-то за ней стоял, словно не смея войти. Сначала хозяин ждал, потом двинулся поглядеть, кто заглянул в корчму; но как раз он приступил к порогу, когда какая-то фигура, стоящая тут же, отступила дальше.

Еврей, который не боялся никого, а был любопытным, выглянул за дверь и, не в состоянии ничего увидеть, сделал шаг дальше. У столба стоял, опираясь, человек с опущенной головой.

Аарон приблизился, вытянул голову и крикнул.

– Тс! – послышалось слабым голосом.

На лице и движениях корчмаря виден был великий испуг.

– Этого не может быть! – воскликнул он сам себе.

Прибывший взял его за руку.

– Не хочу, – сказал он, – чтобы меня видели.

– В корчме живой души нет, – шепнул Аарон, забыв о нищенке.

Стоящий у столба мужчина двинулся, но зашатался; еврей взял его под руку и неспешно повёл к избе. Они как раз входили на порог, кода сидящая на лавке нищенка повернула голову, подняла руки, хлопнула в ладоши и воскликнула слабым голосом:

– Погибель!

Услышав это голос, входящий бросился, испуганный, и руками заслонил глаза. Если бы не Аарон, он упал бы, может, потому что качался на ногах. Нищенка сперва засмеялась, будто каким-то стонущим смехом, но голос её увяз в горле и прервался вдруг.

Еврей тем временем, постоянно что-то шепча прибывшему, почти силой тянул его в альков, издали жене и внукам давая знаки руками, чтобы ушли прочь.

Шли они так, а скорее влачились во вторую комнату, когда Ханна Гайдуковна встала с места и пошла за ними.

Аарон не имел ни времени, ни самообладания, чтобы её задержать. Он весь был пронизан судьбой человека, которого нашёл у своего порога. Был это наследник Розвадова, пан Ян Шнехота.

Аарон, как все, о судьбе его не знал, кроме того, что был больным в Варшаве; догадывались о его смерти… Притащился пешком, в действительности ослабевший, изменившийся, страшный, поросший бородой, с непричёсанными волосами, в уничтоженной одежде. Жалость брала, глядя на него, еврей также не колебался, жену и детей разогнав по углам, привести его в лучшую свою комнату, как можно скорей посадить, потому что едва держался на ногах.

Прямо до порога проследовала за ними Ханна, идя с руками, сложенными, как для молитвы, но еврей закрыл перед ней дверь и, пригрозив, велел идти прочь.

Опёртый на исхудавшие руки, сидел Шнехота долго молчащий. Аарон стоял перед ним, не смея ни расспрашивать, ни завязывать разговор, потому что одна бедность говорила лучше, что с ним делалось. Только после долгого выжидания отворились побледневшие уста у старого и он шепнул:

– Я пришёл сюда сдохнуть…

Аарон не мог на это ответить.

– Розвадов затрадовали? – спросил тот. – Кто там сидит?

– Серебницкий.

– А та… та? – спросил старик.

Догадался еврей, что речь о жене.

– Жена в местечке…

После этих нескольких слов, произнесённых с трудом, наступило молчание.

– Жив пробощ? – спросил Шнехота.

Вопрос показался немного странным Аарону.

– Жив и здоров ксендз Одерановский.

– У тебя есть конь? – сказал старик. – Отвезёшь меня к нему. При костёле есть госпиталь, буду ближе к кладбищу.

Всё то, что он говорил, в устах вспыльчивого, резкого Шнехоты казалось Аарону таким странным, что стоял почти остолбенелым.

– Отдохните тут, пан, я сена принесу лошади, ночь уже… вы что-то слабый… куда ехать – целая миля.

– Днём меня повезёте? Не хочу! – воскликнул Шнехота. – Днём не могу.

Понял это еврей и сразу ушёл, чтобы выдать приказ, шепнув жене, чтобы подала что-нибудь поесть, но от еды и напитка Шнехота отказался, воды пожелал. Еврейки крутились все испуганные, не в состоянии избавиться и миновать нищенки, которая упрямо стояла на пороге. Аарон её напрасно выпроваживал, она тут же возвращалась. Тем временем запрягали и выстилали экипаж в сарае. Шнехота пару раз поднял голову и слабым голосом попросил коня. Прибежал к нему Аарон наконец и, взяв под руку, привёл к экипажу, сперва наказав жене, чтобы убрала с дороги нищенку. Выпихнутая Ханна осталась в сарае, стояла около экипажа, так что, когда Шнехоту к нему вели, оказались тут с глазу на глаз…

Старик равнодушно на неё посмотрел, поднял порванную полу опончи и показал ей.

– Ты рада – одели меня в лохмотья…

Ханна большими глазами поглядела на него, из них текли тихие слёзы. Шепнула только: «Бог! Бог! Иди с Богом!»

Посадили старика в экипаж, в котором сразу он лёг, закрываясь опончой. Аарон не хотел его так отпускать одного и сел в ногах. Экипаж медленно поплёлся песчаной дорогой к Березнице.

Уже собирался день, когда доехали до местечка и остановились у ворот дома приходского священника, открытых даже ночью. Ксендз Одерановский, который час назад вернулся от больного из Рудек, читал при свече утренние молитвы, выглянул в окно и вышел на крыльцо.

В экипаже Шнехота спал крепким сном. Аарон в нескольких словах рассказал потихоньку, кого ему привёз; ксендз Одерановский сложил руки и подошёл к экипажу, но будить спящего запрещало сострадание. Стояли над ним и ждали.

День уже был белый, когда старик отворил глаза и увидел над собой старичка. В утреннем свете пугающим казалось похудевшее лицо, впалые щёки, погасшие глаза, высохшие уста бедного человека, который в пешей дороге, почти голодом проделанной, исчерпал остатки сил. Своей силой не мог теперь ни из экипажа сойти, ни войти в дом священника.

Пробощ не говорил ни слова; внесли его под руки прямо на ложе, и лёг на нём, не спрашивая, что с ним делают. Не настаивал ксендз Одерановский ни на каком объяснении, ждал. Дали ему есть, спать, отдыхать. Когда вечером вошёл пробощ, больной уже сидел на кровате и, глаза уставив в пол, вздыхал. Поднял их на хозяина.

– А что, я живу ещё! – отозвался он. – Я думал, что где-нибудь на дороге, упав под дверями, сдохну Знаете, что со мной делалось?

– Нет, только, что вы были больны, – сказал ксендз.

– Больным? Жена и любовник упаковали меня в госпиталь для безумных! Нелегко из него было вырваться. Мог ли я запятнать наше старое имя! Я должен был молчать. Отпустили меня в конце концов. Что же было делать? Попрошайничать? Стыдно! Красть? Не умею. Убивать? Силы не имел. Так тащился на дедовском хлебе. Зачем? Чтобы хоть тут кости сложить. С женой и любовником её не справлюсь. Ха, умру. Ксендз меня бесплатно похоронит, кончится всё.

Пробощ молчал.

– Что же заранее говорить о смерти, – отозвался он, подумав, – найдётся способ и жить – по-Божьему, спокойный духом, скорбя о грехах… Теперь отдыхай, господин, и не думай прежде всего ни о кривде, ни о мести; оставь это Богу.

Нахмуренный Шнехота смолчал.

Когда в своём доме пробощ крутился около своего гостя, желающего укрыться, из корчмы через Ханну, через евреев, которые знали Шнехоту, тут же известия о его возвращении добежали до Розвадова. Серебницкий встал утром обходить хозяйство, потому что там уже играл в наследника и землевладельца, когда вбежал эконом, его поверенный, едва набросив на себя одежду, объявляя неожиданную новость.

Когда он остановился на пороге, вытираясь рукой, запыхавшийся, испуганный, молодой законник догадался, что, должно быть, что-то чрезвычайное случилось, – что загорелось гумно или из зернохранилища зерновые украли.

– Ясно пане, – воскликнул прерывистым голосом экеоном. – Судный день! В деревне и корчме говорят, что старый Шнехота вернулся. Ханна его собственными глазами видела в корчме, а Арон его, слышал, ночкой отвёз к ксендзу пробощу.

Серебницкий побледнел, не подобало ему, однако, показывать страх перед подчинённым; наверстал миной.

– Ну и что же? – проговорил он. – А мне что до этого? Это не моя вещь, суд мне отдал Розвадов.

Эконом покрутил головой.

– Прошу только вас, пане Шкурин, не рассказывайте по деревне об этом, не баламутьте; а Ханна Гайдуковна, ежели мне думает людей бунтовать, то её по принуждению в повет отослать, на суд, как безумную, или запереть.

Эти слова: как безумную выскользнули у законника невольно, который, едва их выговорив, покраснел, смешался и отвернулся.

Шкурин сказал: «Слушаю, ясно пане!» и пошёл.

Серебницкий, который довольно часто заезжал к пани Шнехотовой в местечко, приказал немедленно запрягать коней. По дороге, однако, свернул в «Бабу» и зашёл в корчму под предлогом напиться воды. Аарон уже вернулся и кончил утреннюю молитву, поскольку был человеком набожным. Серебницкий его щадил и немного опасался.

– День добрый!

Еврей низко поклонился; гостю подали свежей воды.

– Что это они плетут на деревне, якобы старый Шнехота вернулся и что его отсюда отвезли к ксендзу пробощу?

Аарон не видел нужды отрицать.

– Да, – ответил он холодно, – да, вернулся в очень плохом состоянии, больной.

Серебницкий посмотрел, закрутился.

– Пробощ его принял?

– А как же!

– Когда это было?

– Вчера.

Разговор кончился, законник сел в бричку и поехал. Пани Шнехотова жила в доме, недалеко от Пятков, а баламут пан Еремей ходил в свободное время её шутками забавлять. Не гнушалась ими, потому что скучала. С самой Пятковой, занятой своими детьми, не могла договориться, но с её мужем смеялись и хохотали по целым дням. Как раз когда приехал Серебницкий, пан Еремей был уже с утренним визитом.

Когда законник вошёл и застал его, Домка покраснела и смешалась, а Пятка начал сильно смеяться и подшучивать, чтобы довольно ревнивого справника привести в хорошее настроение.

Нахмуренные его брови и мрачное лицо ничего, однако, такого хорошего не предвещали, так что Пятка под каким-то предлогом сразу ретировался к своей склочнице.

После его отъезда хмурый Серебницкий сел.

– Ну, Шнехота вернулся, – сказал он.

Женщина аж вскрикнула.

– Не может быть! Что же мы теперь предпримем?

– Аарон отвёз его к ксендзу, лежит больной; ежели сдохнет, – невелика потеря; но натура твёрдая, когда выздоровеет, мстить будет.

Упала Шнехотова на стул, восклицая:

– А, я несчастная! Ты во всём виноват. Я бы спокойно ждала, пока его болезнь съест… а теперь… а теперь…

– А теперь я для вас работаю, – сказал Серебницкий, – и палками беру, а вы с женатыми романы крутите…

– Не болтал бы… этакий! – сорвалась в гневе Домка. – Ещё того не хватало, чтобы ты делал мне такие выговоры.

Уже собиралась ссора, от слова к слову, но после раздумья наступило согласие. Интересы обоих были слишком переплетены друг с другом, поэтому постепенно дошло до перемирия. Домка жаловалась на этого несносного Пятку, называла его безумцем, ветреником – и убеждала Серебницкого, что его не терпела.

Совместно сетовали, не в состоянии найти средства, чтобы отвратить грозящую опасность. Шнехота мог не знать, что говорить.

Значительная часть дня прошла на жалобах и совещаниях. Серебницкий взялся ближе узнать, что может случиться. Он имел в плане даже направиться к пробощу и через него предложить некоторые переговоры, если бы старик хотел согласиться на развод. Однако же он был беспокоен не только за результаты насилия в Варшаве, но даже за захват Розвадова. Через свои связи в судах, пользуясь обстаятельствами, он сделал традицию на имении не совсем законно. Сам, как адвокат, лучше чувствовал, что его из-за нехватки множества обойдённых формальностей было можно и выбросить прочь, и предъявить иск. К счастью, старый Шнехота не за чем рваться к процессу.

Ксендз Одерановский, не говоря ничего никому, третьего дня, оставив немного оживлённого Шнехоту под надзором цирюльника, сам, объявив, что едет к больному, сел в бричку и велел везти себя в Побереж. Там информация о Яне также дошла до усадьбы. Слышали, что он находился в доме приходского священника.

Выбежал Андрей навстречу старичку, который бросился ему на шею.

– Андрюшка мой! – воскликнул он. – Может, мне Бог даст, хоть в поздние года, то утешение, что увижу согласие в вашей семье. Ян, твой брат, у меня. Притащился пешком, больной, едва вырвавшись из госпиталя бонифратов, куда его жена с любовником закрыли; несчастный – догорает. Я ему напоминал уже о вас, но он ничего слушать не хочет. Кровь в нём кипит ещё. Но иная это вещь – говорить, а иная – глаза в глаза столкнуться. Может, сердце отзовётся, может, измученный…

Не дал ему докончить пан Андрей.

– Отец мой, – сказал он. – Распоряжайтесь мной. Гнева не имею, готов на всякие жертвы, хочу помириться с братом. Возьму в руки его дело, возьму особу его в дом, дам ему всё, что может пожелать, лишь бы мне за это одним братским объятием заплатил. А! Отец мой! Отец мой! – воскликнул он. – Вы не знаете, как меня жгла каиновским клеймом эта яростная борьба, которую я вёл с ним столько лет назад, после которой я должен был идти каятся в свет, один, чужой, странник! Ежели помиришь меня с Яном, в ноги тебе упаду.

У ксендза Одерановского даже глаза смеялись; трясся от радости.

– Слушайте, – произнёс он, – поедете со мной в Бережницы, но не будете показываться. Я его по-религиозному буду стараться подготовить. Дам вам знак, когда смягчится. Бог милостив, справимся с этим делом, вернётся покой совести.

Сталось, как хотел ксендз Одерановский, – вечером они вместе поехали в местечко. Пан Андрей, введённый в первую комнату, сидел на часах, прислушиваясь к разговору. Однако ни в этот день, ни в следующий больной не сломался. Не возмущался, не отталкивал настояний пробоща, но казалось, их не слушает. Был в каком-то равнодушном состоянии, махал рукой, не отвечал, а когда старичок на него наступал, бормотал, что Андрей его ненавидит и что он также не хочет знать брата. На ту мысль, что брат мог бы ему помочь и спасти, он воскликнул:

– Кто? Он? Лучше умереть, чем быть ему ещё благодарным. Я от него не хочу ничего.

Пробощ почти сомневался в результате, когда третьего дня Шнехота значительно лишился сил.

– Господь Бог тебя, дитя моё дорогое, спасти не хочет, потому что ты упорствуешь в ненависти, не прощая даже брату!

Шнехота не отвечал уже ничего…

– Надо помириться, – сказал пробощ.

– Никогда на свете! – пробормотал Ян. – Я его о прощении просить не буду, а он меня не захочет.

Не дожидаясь уже знака на эти слова, вошёл медленно Андрей и становился напротив ложа больного, который поглядел, крикнул и вскочил наполовину с кровати.

– Брат Ян, – сказал Андрей, вытягивая руки, – я пришёл к тебе, желая помириться, хоть всю жизнь каялся, хоть из-за тебя отец от меня отказался. Мы оба старые, волосы у нас белеют, нас только двое на свете. Мы должны за одну вспышку горячей крови нести покаяние? Брат, брат, пусть твоё сердце для меня отворится… Брат!

Хоть Ян ещё дикими смотрел на него глазами, бросился к нему прибывший и упал ему на грудь. Расплакались оба, а ксендз благословил и слёзы покатились у него по лицу.

– Пусть прошлое навеки будет забыто!

– Пусть будет забыто! – повторил Ян.

– Будем друг другу братьями.

Ян повторил: «Братьями…» и съехал на подушку. Таким образом неожиданно через десятки лет фанатичной ненависти братская ссора растопилась в добродушных слезах. Ян хотел говорить о своих несчастьях, но ксендз ему не позволил.

– Дорогая душечка, эта жалоба напрасна, Андрей без малого уже всё знает и примет твоё дело за своё. Вернёшься в Розвадов.

Велели больному отдохнуть, но его неспокойный ум теперь, когда надежда отомстить жене, которая с ним нечестно обошлась, расцветала, яростно её пожелал. Простил, наконец, брату, должен был на кого-то обратить этот гнев, который был привычкой его характера. Андрей считал, что это его оживляло, подкрепляло, когда снова мог гневаться и ненавидеть. Он тут же потребовал натариуса, чтобы перед ним сделать признание, обвиняя жену и её любовника в предательстве, нападении и преступном заточении его в госпиталь для умалишённых. Весть, что ксендз помирил братьев, что богатый Андрей брал в руки дела Яна, разошлась по околице молнией. Серебницкий сообразил, что дела его могут обстоять плохо – исчез.

Домка, испуганная, из местечка схоронилась у матери. Ожидали дальнейших событий с тревогой. Андрей почти Каждый день заезжал в Березницы, а убедившись, наконец, что брат может вынести дорогу, забрал его с собой в Побереж. Там его удобно разместили, окружили старанием и он постепенно начал выздоравливать. По мере того как набирался сил, охота к мести росла. Хоть дело против жены и скупщика векселей было в ходу, не шло оно достаточно быстро в меру требований старика.

О примирении с женой, которое планировал ксендз Одерановский, речи быть не могло, он также по обязанности духовного только о том намекнув, отступил.

В таком состоянии были дела, когда Озорович приехал однажды утром к пану Андрею, будто бы для литовской старки, а в действительности для прощупывания, что там светилось.

– Но как же, поздравить, – сказал он, – я слышал о красивом примирении, о выздоровлении пана Яна, о возвращении Розвадова. Но… это всё мило, прекрасно, а тем временем роса глаза выест, прежде чем это кончится.

– А что же нам, старой рухляди, делать? – отозвался Андрей. – По крайней мере ущипнуть Серебницкого будет забавой.

– Ну, я бы предложил что-то другое, согласие!

Андрей рассмеялся.

– Какое?

– Вот, согласно моей точки зрения, согласиться на развод, пусть себе сначала женщину возьмёт, та ему за все его грехи заплатит, во-вторых, сделанные долги на Розвадов вернуть ему, и пусть идёт к чёрту.

Из другой комнаты услышал это пан Ян, который уже ходил с палкой.

– Не дождётесь от этого негодяя! – воскликнул он, показываясь вдруг. – Нет! Вести процесс против него, посадить в тюрьму, довести до краха, только это будет справедливостью. За насилие и предательство пусть, если не жизнь отдаст, то infundo (в тюрьме) отсидит и гривнами заплатит.

– Да, да, а вы алименты должны будете давать жене за то, чтобы она вас утешала – а до Розвадова не дойдёшь и за десять лет.

– Чёрт бы его побрал с Розвадовом! – заворчал Ян. – С того времени, как мы с братом помирились, могу обойтись без него и ждать.

Озорович, бросив мысль о примирении, с которой, возможно, был выслан Серебницким, замолчал, дал им и ей выкипеть. Вернулись через несколько часов к этому же предмету, и с великой флегмой переночевал. Назавтра de noviter repertis, он выступил с более сильными аргументами, которые убедили Андрея.

Ян с братом даже поспорили. К вечеру, однако, Озорович записал на бумаге пункты соглашения и выехал, имея небесплодную надежду, что Серебницкого спасёт. Ему обещали за это довольно приличную сумму.

Через неделю потом заключили договор; Андрей заплатил долги, традиция ео instante (тем самым) отступала из Розвадова, и оба брата ехали вместе им завладеть. На развод Ян сердечно согласился, лишь бы о любимой жене больше не слышать.

XIV

Кто бы лет через пять после описанных событий заглянул в этот полеский уголок, удивился бы и порадовался зрелищем той жизни, какую там вели два брата Шнехоты.

Розвадов и Побереж, объединённые недавно пробитой дорогой, напрямик через болота и поля, были как бы одним только домом, разделённым на две части. Или пан Ян гостил в Побереже, или Андрей ехал в Розвадов. После долгих лет разлуки подав друг другу руки, они действительно жили по-братски. Это не мешало им мягко ссориться по несколько раз в день, но едва кровь несколько поволновалась, улыбаясь, вытягивали друг к другу руки.

– Достаточно этого…

– Но вы, милостивый государь, горячка, – говорил Ян.

– Ты также не терпишь малейшего спора.

– Значит, оставим это в покое!

– Оставим в покое!

Мы не скажем, чтобы изменился характер Яна, оставался он всегда раздражительным, суровым, подозрительным; только воспоминание о ссоре, которая обоим жизнь отравила, воздерживало его от вспышек, а хладнокровие и серьёзность Андрея охлаждали и приводили в себя брата. Они имели разные характеры, но как-то ладили друг с другом и взаимно терпели.

– Это стадо твоё, эти дармоеды… – говорил Ян. – Для чего это пригодилось? Это никогда на свете не оплатит м содержания. А хлопоты с тем, а беды! Жеребята подыхают, тот ногу вывихнул, та задыхается. Хотя бы по крайней мере продавал, а что хорошего в том, что бережёшь, и только то утешение, что посмотришь как брыкаются.

Андрей смеялся.

– Милостивый государь, не упрекая, ты любил женщин и не имел от них даже того утешения, что я с конями; брыкали тебя также и на том конец.

Ян нахмурился; прервали разговор.

Теперь, когда было привито святое согласие, люди также к Шнехотам стали льнуть. Оказалось, что пан Андрей не напрасно так парадно выстроил Побереж. На Новый год, Св. Яна, на Андрея, на Пасху, на кануны приглашали милостивых соседей, приводили музыкантов, заставляли столы и развлекались, как то бывало в старые времена, не думая о завтрашнем дне, всем сердцем. Хотя женщин в доме не было, давали уговорить себя и дамы на запусты для танцев. Двое Шнехоты, хоть оба постаревшие, люди богатые, приятные в обхождении, обратили на себя глаза вдовушек и девиц, которые просиживали в кресле канонический час. Пан Ян иногда имел искушение, но Андрей, который имел очень быстрые глваза, удерживал его вовремя.

– Ты имел уже этого достаточно, – говорил он, – шишек не ищи.

Сплёвывал старый и шёл в угол, а потом избегал искушений.

– Полно, – говорил он потом брату, – тогда женись ты. Ты лучше меня выглядишь, пусть хоть посмотрю на твоё счастье, а может, Бог даст молодого Шнехоту, чтобы было кому оставить, что Бог дал, а вас спасти.

– Целую ножки, – говорил Андрей, – не пора ни мне, ни тебе. Лучше так останемся, как есть. Возьмём где-нибудь сиротку и воспитаем его вместе, и приготовим, это будет безопасней.

Действительно, нашёл пан Андрей бедного Шнехоту и сразу его в усадьбу взяли. Только тут начались горячие диспуты, как его воспитывать: сурово или мягко, чему учить, к чему готовить. Ян был за ту палочку, которой якобы Святой Дух когда-то бить советовал, Андрей – за людскую суровость, серьёзную и бесстрастную, – оба, однако же, к мальчику, привязываясь, нежили. Ян выговаривал Андрею, что его портит, а сам безжалостно хуже ещё баламутил. Но цель в жизни имели. Дойдя до четырнадцати лет, мальчик ездил на коне как кентавр, плавал как рыба, весёлый был как птица; что касается науки, он ухватил только то, сколько ему, несмотря на его волю, в голову попало.

После согласия на развод пана Яна и выплат Серебницкого, когда закон позволил соединить бывшую жену с любовником, свадьба состоялась в местечке очень тихо, без выступления. Пани Зубовская даже на ней не была. Только Пятка с женой напросился, напился и краковяк неловко затянул. Молодые взяли в наём деревню в околице, а Серебницкий, не забыв, что был законником, подкреплялся надеждой, что счетами так доест владельца, что тот откажется от титула наследника.

Жизнь началась на первый взгляд достаточно счастливо, хотя согласие у супругов длилось недолго. Умерла жена Пятки, который после её смерти от отчаяния по земле ползал; ища утешения в несчастье, он стал бывать у Серебницких; муж был ревнивый, жена пугливая – постепенно рай стал адом. Счастьем, пани Зубовская также в лучший мир пошла и трёх слуг в Мызе оставила дочке, которая, покинув мужа, поселилась там одна, ведя жизнь отшельницы. Пятка заезжал к ней – и просиживал. Серебницкий, предоставленный себе, говорили, что начал пить, постарел раньше времени и в отвратительной скаредности гнил в своём арендованном доме.

Ханна Гайдуковна окончила жизнь как кающаяся, обходя святые места и почти никогда не задерживаясь долго в своей околице. Почаев, Киев и другие известные чудесами костёлы она постоянно посещала, пока однажды в дороге, уставшая, желая уснуть под деревом, закрыла глаза навеки.

KONIEC

1881

Путешествие в городок

Сказка

Старый мастер Мацей отправлял Янка, своего единственного сына из дома на учебу и работу в городок. Был это человек опытный и разумный, добрый каменщик и добрая голова, хоть ничего, кроме ремесла своего, не умел, но знал свет и людей. Молодой Янек был молод – все в одном этом слове; нетерпеливо слушал предостережения отца, мял шапку, которую держал в руке, поправлял узелок на спине, а не терпелось ему было пуститься в свет, который на него весело глядел через открытую дверь. Каменщик говорил ему поучения, высосанные из опыта: что же делать, когда шум надежды не позволял Янку услышать и половины предостережений старика?

В ушах его что-то звенело, пело, звучало песней будущего.

– Слушай-ка, Янек, – говорил Мацей, беря его за руку, потому что заметил рассеянность мальчика, – на дорогу не много тебе даю, так как нечем делиться. Мацек сделал – Мацек сьел… не накопилось грошей на старость, но Бог никогда голодом не морил и сплю спокойно за завтрашний день… И ты имеешь руки, имеешь голову, тебе много не нужно, лишь бы дошел до города, приобрёл немного опыта, хлеб найдешь легко. По дороге, Янку, обрати хорошенько внимание, издалека виден и отсюда крест на костельной башне, уставь в него глаза, и иди, иди и попадешь в город… Немного задержись для отдыха, оглядись, ни с кем в разговоры и знакомства не вдавайся, с дороги не сворачивай, ближе к вечеру при твоих ногах можно безопасно быть у цели. Хочу, чтобы ты начал с Бога, тогда тебе повезёт; не вступай никуда, не заглядывай в корчмы, не ночуй на постоялом дворе, но направляйся прямо в монастырь… около монастыря строится костел, там сначала при мастере Яне поработай во славу Божию, это время не будет потеряно, и научишься чему-нибудь, и не распустишься, и начинания свои сложишь во славу Христа. Хоть отцы не платят только молитвой, а работники у них все для милости Божьей работают, все же накормят, приютят, будешь иметь крышу и будешь среди своих, так как все, что для Бога работают, есть братьями и одной большой семьёй. Так начав ремесло, дальше тебя уже Провидение проведет, не сомневаюсь. Не забывай двух вещей: идя, смотри на крест, чтобы не заблудиться, и с большой дороги не сходи, а, пришедши в город, иди прямо в монастырь, не задерживаясь нигде.

Отец говорил, сын слушал, но ноги его дрожали, так ему хотелось одному, вольному как птица, выбежать в свет, в голове его крутились грёзы, потому что, хоть видел город издалека, не был в нём никогда, и никуда ещё не пускали его так свободно на собственный разум и волю.

Без больших запасов его отправил отец, но было несколько грошей в узелке, что-то из вещей в сумочке, ремесло знал, с работой было легко, на силы и здоровье Бог не поскупился, надежды и веры в будущее полны были карманы.

Старик наконец поцеловал его в голову, мать расплакалась, двоюродные братья и сестры пришли, обступили и повисли у него на шее, наполовину смеясь, наполовину плача, а один мальчик, который тянулся к его плечу, жадными, блестящими от зависти глазами глядел на счастливца, шепча:

– Возьми меня с собой.

Янек, упав в ноги отцу, обняв мать, которая его долго не выпускала из объятий, поцеловав братьев, схватил в руки палку, и с сердцебиением переступил порог дома.

На свете было как в раю! Прекрасно, солнечно, весело – вокруг простирался гористый край, полный деревень, заборов, полный деревьев и зелени. Через них бежали журчащие речушки, темнели шумящие рощи, а где-то на горизонте в синей дали… темнела башенка костёла, белели стены города.

Казалось, как бы специально на приветствие путника, всё украсилось, освежилось, умылось и облилось благоуханием.

Он обернулся – родители, плача, стояли на пороге, перед ним улыбался мир. Еще раз он поклонился седым головам отца и матери, и пошел.

Никогда еще не бежал он так скоро, никогда не было ему так легко, хорошо и весело. Широкая дорога, как поглядеть, вела прямо до города, идти по ней велели отец и осторожность, но город был виден, но кто бы хотел тащиться по пыли и колеям старого тракта, когда столько весёлых дорожек тенью, холмами, рощами, берегами ручьев к той же, казалось, ведут цели? Хатка уже исчезла с глаз, дым только её из-за холмов из трубы к небу поднимался.

– Отец слишком боиться за меня, – сказал Янек, – разве я не попаду в город, хоть бы и бросил тракт? А тут жарко, пыль… и скучно идти этой в верёвку вытянутой дорогой.

Он замедлил шаг, пускаясь боковой дорогой, потому что должен был подумать о себе и начать работу по строительству будущего; но на каждом шагу отвлекали его картины. Манило множество зелёных деревьев, сверкали кристальные воды прудов, забавляли виды деревень, белых хаток и людей.

– Нечего так спешить, – сказал он себе, – приду еще очень впору… идти не так далеко, отец старый… он напрасно боиться, он немного заботливый и боязливый.

Дорожка спустилась с пригорка, он прошел по мостику на ручье. Над ним как раз стояла девушка и пряла платок. Красивая девушка, лет пятнадцати, золотые косы до стоп, синие глаза, как незабудки, и розовые уста, словно открытый цветок, а по ним летает, как птичка, песенка. На ней рубашечка, белая, как снег, и пояс, как кровь, красный, но талия… обняли бы ее колечком, аж страх как бы не сломалась. Путник едва ее увидел, припомнил сразу, что не мешало бы спросить о дороге.

– Девушка-малинка, – сказал он, опираясь на поручни мостика и пожирая ее глазами, – а какой дорогой идти в город?

– В город? – с фиглярной улыбкой ответила красивая девушка. – Прямо, прямо, направо, потом налево, круто вправо, немного прямо и попадёте…

– А нет ошибочной дороги?

– О, есть, и много! А почему не шли трактом, когда дорог не знаете?

– Потому что тут веселей и холодней. А далеко? – спросил он, пытаясь продлить разговор.

– А, говорят, что далеко… но я там не была… матушка ходит каждое воскресение.

– Как это? Ты не была в городе?

– Не была, не любопытствую, – отвечала девушка, медленно складывая постиранные платки. – Вот наша хата в пасеке… вот наш яблоневый садик; вот мой ручеек с цветочками; вот колодец, где коровы и козы пьют; вот полюшко и стожек сена… а на что мне город?

– Как твоё имя, девушка? – сказал, приближаясь, мальчик.

– Имя? А на что вам мое имя? – воскликнула она, смеясь и глядя ему в глаза. – Звать меня не будете.

– Кто знает!

– Мы не знаем друг друга, идите своей дорогой!

Сказав это, она подняла платки, но что-то поднять их ей было тяжело. Янек вежливо нашелся и сам их подхватил.

– Я тебе их отнесу… – сказал он охотно.

– А матушка? – шепнула девушка. – Что если ее в хате застанем? Но нет, – добавила она, подумав, – пошла с кем-то по грибы…

Было это будто бы разрешение, Янек два раза повторять его не дал и, взвалив всю ношу, пошел по тропинке.

Но шли не спеша… не спеша, и смотрели друг другу в глаза, улыбались друг другу, шептали, кажется даже, что пожимали друг другу руки… а время убегало, убегало… Наконец показался заборчик, ворота, хатка, двор… девушка оглянулась и вздохнула, Янек рад был идти с ней дальше… велела ему положить платки у порога и живо начала переносить их в дом. Один следовал за другим, а как насмеялись, как нашутились!! Последний узелок отнесла уже девушка и Янек порог за ней хотел переступить, как вдруг живо хлопнула дверь, из сеней послышался смех, а ошарашенный мальчик с удивлением остался перед порогом. Он не знал, что с собой делать, когда маленькое окошко чуть приоткрылось, красивая головка в него выглянула и игривый голосок воскликнул:

– Поздно вам будет в город, будьте здоровы!

Только тогда Янек вспомнил о дороге, вздохнул у закрытого окна, развернулся и пошел с опущенной головой.

А тут же и туча неизвестно откуда показалась на небе, загремело, зашумело и полил дождь как из ведра… Янек помчался искать где бы спрятаться, и о дороге забыл.

Летел, летел вправо, влево, закрываясь полами, наконец добежал до стога сена на лугу и присел под ним переждать дождь. Ветер также быстро унес грозу, дождик с молниями пошёл дальше, а промокший мальчик, немного грустный, не смотря на направление, пустился в дальнейший путь.

Тропинка полностью исчезла из-под его ног, найти ее уже не мог, припомнил, что должен был руководствоваться башенкой костела, но ее из далин, в которые зашёл, видно не было.

Хотел посмотреть на солнце, его съели тучи, не определить, с какой стороны светит… поэтому, полагаясь на судьбу, он ускорил шаги, чтобы идти дальше, дальше.

– А! Проклятая девушка! – говорил он про себя. – Все это я терплю по ее причине, пусть бы её никогда не встретил.

После женщины пришел разум. Как-то из долин он постепенно выбрался на пригорок и попал в лес, а тут уже и солнце из облаков выскочило, и мир снова рассмеялся в его лучах.

В лесу, он видит, какой-то старый дровосек рубит неподалёку колоду на дрова… это была какая-то невесёлая фигура, ей не хватало одного глаза, который где-то потерял по дороге, на нём была грязная рубашка, сермяжка как решето, а из-под нависшего века единственный глаз смотрел какой-то злой насмешкой. Есть иногда такие лица на свете, что сидит в них непонятное лихо, боишься их и притягивают тебя… от их вида дрожь тебя пронимает, а неприятно тебе их миновать, не приблизившись к этому страшилище. Старый дровосек как раз имел что-то такое в своем дьявольском лице. Как только увидел мальчика с узелком на спине, с палкой в руке, блуждающего по лесу, перестал рубить, поднял голову, покивал ею и отозвался, сплевывая:

– Гм, уважаемый старичок… а куда это Господь Бог ведёт?

– В местечко.

– Хо, хо, хо в местечко! Тогда вы достаточно сбились с дороги, я думал, что вы из него идёте.

– Как это? В самом деле? – сказал неспокойно, останавливаясь, Янек.

– В самом деле, но это ничего, только возьмите через этот вот лес и бездорожье налево, а дорожка сама на тракт приведет… холодом, тенью и очень приятной околицей, шесть харчевен одну за другой будете проходить.

Мальчик остановился, лесоруб подошел к нему и начал к нему присматриваться.

– А откуда вы?

– От папы Мацея…

Лесоруб снова покрутил головой.

– Понимаю, наверное, на заработки…

– На работу, на учёбу…

Лесоруб все приближался и строил глазки.

– Дорогой хлопчик, ты, должно быть, устал… мне тебя жаль. Вот сядь отдохнуть на колоду, для местечка еще есть время… я тебе более короткую дорогу покажу, отведу тебя туда, увидишь, сердце мое.

Мальчик также с радостью, что старик так его голубит, сердечно улыбнулся ему, принял предложение и сел с ним вместе на ствол старого дуба… Лесоруб упорно в него всматривался, точно хотел его насквозь просмотреть.

– В городок! Гм! – повторил он. – В городок! Такого молодого одного пустили.

– Потому что я степенный, – сказал Янек с некоторой гордостью.

– Несомненно, а как-то не слишком осторожно… вот если бы где на злых людей нарвался, неприятность бы какую сделали.

– Какую бы неприятность мне сделали?

– Могли бы тебя, беднягу, обобрать…

Янек пожал плечами и сказал, смеясь, поговоркой:

– Голый разбоя не боится…

Дровосек искоса поглядел на узелок.

– Хоть родители бедные, но отправляя такого единственного ребёнка, должны были ему что-то дать на дорогу.

– Чуточку!

– Чуточку, говоришь, прошу! Мне тебя жаль, а то, может, не имеешь ничего… с чем начать, это беда.

И он начал причмокивать и удивляться.

– А покажи-ка мне, – сказал он вдруг, – что имеешь, может, я помогу в этом.

Янек сперва начал перечислять.

– Две новые рубашки, куртка с праздника, ботинки только что сшитые… а какие брюки! Жилет! А какой жилет! Какие сбоку карманы и пуговицы! Гм! Локоть, размер… а книжка для богослужения… и разные мелочи.

Когда он это говорил, а дровосек кивал, не веря, Янек снял со спины сумочку, раскрыл ее, а ну давай ему вынимать, хвалиться, показывать.

Мало там было, убого, но и на это глаза дровосека недостойно заискрились, начал причмокивать и дивно всматриваться.

– Красивые имеешь вещи! Очень красивые имеешь вещи! – сказал охрипшим голосом, как бы у него в горле горело.

Мальчик уже хотел надеть сумочку на плечи, когда дровосек придержал его, усмехаясь, за руку.

– Какой же ты неопытный, – сказал он, начиная смеяться все громче, – на что же это напрасно поднимать, когда сидишь, а то плечи заболят; наденешь, когда пойдешь, отдохни, увидишь, что тебе так легче будет.

Совет Янку достаточно пришелся по вкусу, он сел, отложив сумочку, а дровосек его по-прежнему расспрашивал.

Буря прошла… солнце снова светило и грело, а хоть они были в тени под деревом, припекала летняя жара. Дровосек провёл сухим языком по запёкшимся губам.

– Пить хочешь?

– О, да, и как!

– Подожди, напейся на дорогу, это тебя отрезвит… вот тут… в пяти шагах есть источник, а при нем набожная душа повесила черпак деревянный… Вот, вот там, за тем дубом… не видишь?

– Что там вижу… как бы колоду.

– Это сруб… иди, иди, двигай, потому что пора в дорогу.

Узелок брать не хотел Янек, поглядел на него все-таки как-то неспокойно.

– О, какой ты глупец, – сказал, смеясь, старый дровосек, – чего ты боишься? Иди! Иди! Я покараулю.

Янек пошел, устыдившись плохой мысли.

Ищет источник, ищет, ямы есть, но воды в них нет, в одной болото, в другой лужа, покрытая зелёной плесенью… ни колодца, ни черпака. Долго он крутился, далеко зашёл, наконец бегом вернулся к колоде, но дровосека и след простыл.

Только оглядевшись вокруг, он понял, что плохо сделал, не слушая отца, не идя трактом, вдаваясь в излишние разговоры и подозрительные знакомства… Он опустил голову, на глаза навернулись слезы, не столько по мастерку и линейке, сколько по синему жилету с желтыми пуговицами… но день проходил, грабитель чёрт знает куда убежал. Янек указанной дорожкой быстро пустился к городку.

Как-то хоть со стиснутым сердцем, но с парой оставшихся грошей в кармане и кусочком хлеба, значит, не совсем голый, прошел он через лес, на взгорье, смотрит… шум! Город! Едва видно, так далеко! Но крест костёла блестит в заходящем зареве на вечерней туче. Не спрашивая уже дороги, поспешил бедолага, но без узелка тяжелей ему было, чем с ним!

Он шёл без тропинки и по бездорожью, куда глаза несли, а все больше темнело, а тут рвы, а тут заборы, а тут холмы, долины, кусты и болота каждую минуту задерживали, а время шло, а ночь приближалась, угнетаемый, проклиная свою долю и послушно на произвол судьбы брошенные глупости, Янек как-то добрался до тракта и начал уже приближаться к городу, уверенный, что хоть ночью в нем остановится.

Теперь дорога сама ему показывалась… полно на ней люда, возвращающегося с рынка, полно пеших и возов, а шуму, а веселья, а драки, а ссоры… Счастьем, не было времени присматриваться и прислушиваться к этому всему. А так как в целом людей веселых было больше, чем трезвых, их хорошее настроение перелетало в сердце Янка.

– Зачем мне было две рубашки? А так меня обременял этом мерзкий узелок! У меня есть одна на плечах, этого достаточно. Как испачкается, простирну, купаясь в Соботе в ручье. Жилет! Ну, жилет был неотвратительный и приличный. Вот этого мне жаль. Но это хорошо для деревни, не для города. Заработаю, тогда себе старый фрак справлю… потом мастерок была вполне ничего, выгнутый, вычещенный, как бляшка… глупость это, тяжесть… любой камень и веревка это и тяжесть… куртка была переделана из отцовской и на одном локте залатанная… не по цвету… Только мне мамину книжку очень жаль… О! Жаль! Но такая была старая!

Он вздохнул по ней, но шум голосов заглушил его и о потере забыл.

Уже хоть в приличном сумраке, а к воротам города он приблизился.

В воротах стояли привратники, но около мальчика было нечего смотреть, смеясь, пощупали его карманы и несколько грошиков из них вынули, потом стали над ним насмехаться, что идет с пустыми руками, и будто бы пускать его не хотели, наконец, когда он пригорюнил, отбежали от него и он вошел на улицу.

А там, как войдешь на улицу, шум, стук, разговоры среди проходящих и проезжающих, бедный Янек потерял голову, открыл рот и стоял. Хотел перед всеми шапку снимать… невозможно, столько их там было… и стоял твёрдо, посадив шапку только дальше набекрень.

Тот и этот его толкал, толкал и он также… но на каждом шагу останавливался… озирался. Несколько мальчиков окружило его и давай над ним смеяться.

Только тогда Янек освоился с шуткой, когда забросали его грязью. Вдалеке видно было башню костела но он на неё не смотрит и идёт дальше всё смелее.

На углу улицы ему попался шарманщик, а на нём обезьяна в красном кафтанчике. Янек захлопал в ладоши… круг зрителей окружал еврея, который это чудо показывал, а когда инструмент заиграл казачка, когда обезьяна, соскочив с сундука, начала кривляния, прижки и мины, было невозможно оторваться.

Представление продолжалось довольно долго, еврей играл, а обезьяна танцевала, люди смеялись и всё было хорошо, пока в конце концов и еврей, и обезьяна не устали, шейная шарманка издала протяжный стон… тот и этот, предвидя неприятный апостроф, начинал уходить, чтобы увернуться об бросания вскладчину денег, делая вид только проходящего.

Несколько ближайших бросили по грошику. Янек стоял как вкопанный, поскольку обезьяна показала ему язык, искревляя голову и это его неслыханно развлекало. Стоит, стоит, еврей огляделся, собирая гроши, и подскочил прямо к нему.

– Ну, а ты ведь смотрел?

– Разве я глаз не имею? – огрызнулся Янек.

– А слушал же?

– Разве я не имею ушей? – возмутился мальчик.

– Ну, тогда плати! Плати!

– Как это, платить! За что?

– Ну, он этого не понимает.

– А столько же тут было, что не платили!

– Ты за них и за себя заплатишь! – крикнул еврей в злости.

Янек возмутился, еврей его за воротник и начал кричать все сильнее:

– Караул! Вор! Караул! Вор!

А тем временем давай его бить кулаками. Обезьяна, видя это, села ему на шею, ревностно подражая своему учителю… начали его бить вместе; Янек начал кричать, но его голос заглушало еврейское воззвание: “Вор, вор!”

Прибежал через мгновение стражник и, видя, что еврей верещит, что Янек вырывается, оттолкнул мужчину за бока и мальчик не успел опомниться, как его посадили в темницу.

Он сперва не мог понять, что произошло, оглядывался, вздыхал, плакал, пока не заметил старого усача, который, покуривая, сидел на лавке и глядел на него с добродушной улыбкой. Взгляд этого старика, его трубка так несчастному Яну припомнили дровосека, что у него дрожь пробежала по коже. Но он осмелился второй раз поглядеть, и из-под развесистых усов он заметил пробивающуюся улыбку… однако он столько уже был знаком со светом и имел грустно приобретенный опыт, что еще не доверял усам и трубке.

Старый инвалид, мягко на него взглянув, стал мягко расспрашивать.

– За что это тебя сюда привели? Что-то сделал?

Янек расплакался, не хотел уже ничего говорить, но в конце концов исповедался ему за весь день. Инвалид начал кивать головой и причмокивать, что, снова припоминая дровосека, испугало юношу… он ничего не сказал, выдохнул дым и вышел, хлопнув дверью. Через четверть часа вошёл со старым усачём какой-то важный человек в очках… оглядел Янка, потрогал его, надул губы, зажмурил глаза, плюнул и вытолкнул его, собственной рукой давая ему по шее, на улицу.

Янек еще не вышел из остолбенения, в которое его привело это странное обращение с ним, когда снова оказался в кипятке и уличном шуме. Хотел уже идти прямо в костел, но башню его за слезами разглядеть не мог.

– Ха, – подумал он, – пойду дальше на удачу.

И он снова медленно двинулся к центру города. Едва прошел десять шагов, сильный свет ударил ему в глаза, какое-то огромное здание стояло на дороге, но освещённое, точно кусочек дня на ночь себе припрятали. Двое каких-то господ стояли на конях и стерегли двери; во дворе полно было особеннейших карет, а сколько людей, сколько людей! Янек должен был остановиться, чтобы хоть немного присмотреться.

Невозможно было не засмотреться, потому что такого зрелища он в жизни еще не встречал. Эти люди, которых видел входящими, выходящими, садящимися и высаживающимися из карет, те паны и даже дети, и те, что им прислуживали, и те, что их везли, были это совсем иные создания, чем те, что под именем людей привык Янек видеть в деревне. Что за одежда, полно золота и пурпура! Что за лица, он сказал бы, рисованные, такие свеженькие, а кони как куклы… а собаки даже такие аккуратные и элегантные, все чопорные, изящные, улыбчивые, весёлые, сердечные и дивно красивые. Даже слова из их уст выходили мягкие, сладкие, как шёлк, из уст тянулись блестящими бусинками, а Янек слушал только их музыку, потому что понять не мог; это был язык того света, совсем иной, чем наш. Янек снова потерял голову, не в силах идти дальше.

– Пусть-ка это пройдет, тогда и я пройду, – говорил он себе, – а толпа каждую минуту еще увеличивалась, а так радостно было смотреть на этих людей, красивых, весёлых, улыбающихся, вежливых, добрых и честных.

Янеку раз показалось, что у одной из тех дам в глазу слеза, но это был бриллиант, что светился у нее на лице; ему снова показалось, что увидел гнев в глазах какого-то господина, но это была тень от копны волос, что придавала физиономию марса. Впрочем, все они имели, как оказалось, две подобные мины и два голоса – между собой были как ангелы, но для слуг и толпы принимали иной облик, речь и взгляд. Янек сам это понял, потому что, делая вывод из улыбок и лиц о сердцах, вытянул руку хоть со стыдом и хотел, рассказывая свою историю, просить о какой-нибудь помощи красивую женщину со светлыми локонами, с глазами, как небо, мудрыми… но та грозно на него прикрикнула… Кто-то в эти минуты толкнул его, третий поправил, и Янек, на кулаках выбитый за этот чародейский круг света и веселья, очутился среди темноты и пустоши.

Как сон прошло видение, собирался идти дальше.

Кто-нибудь подумал бы, что Янек, видя наступающую ночь, набрался разума и поспешил по совету отца в монастырь; он, может, и имел желание это сделать, но в этом шуме он обманулся и внушил себе, что когда столько людей не спят, ночи быть еще не может, только так потемнело. Итак, он снова шёл улицей, но вздыхая по тому свету, которого немного видел, и из которого так скоро его выгнали.

Идёт, идёт, идёт, идёт, каждый шаг чудеса. Там в воздухе горит лампа, неизвестно каким чудом подвешенная; остановился посмотреть, как это там висит, зацепился снова, конь его задел, ушибся, уступил… Там снова увидел при каких-то ясных, светлых, светящихся шарах, выглядящих как полная луна и совсем не похожих на сальные свечи, какой-то дивный магазин! В магазине чудеса! Янек приблизился и остановился как вкопаный. Он считал в голове, сколько это все может стоить; хоть цены этих вещей не знает, начинает мечтать, что бы себе купил, если бы имел деньги. Видя там какие-то игрушки, пояса, ленты, материи, шелка, золотые вещи, дивные инструменты, королевские наряды, Янек начинает размышлять, как это отец его и мать, и он, и вся деревня могли жить так долго и обходились без этого всего. Для чего служить могут эти вещи, без которых полмира живёт и по ним не тоскует? На разрешение этой глубокой задачи Янку не хватило принципа и, ища его, так задумался, что не заметил, что купец, выливающий стакан грязной воды, плеснул ею ему в лицо и на одежду. Тот крикнул и убежал что есть духу от этого дьявольского магазина. Столько его уже неприятных случайностей встретило, что начал плакать над собой сердечно, сел на камни и зарыдал, а люди идут и идут.

– Если бы так у нас было, – подумал он, – о, Боже мой, кто-нибудь спросил бы, чего я плачу, накормил бы и утешил!

Затем послышался голос:

– Чего, дурак, сидишь на дороге и плачешь? Пошел бы куда-нибудь в угол.

В страхе, не оглядываясь, Янек хотел уже бежать, когда его схватили за руку; стоял перед ним с большой палкой, толстый как вол мужчина и, ковыряясь в зубах, смотрел ему в глаза.

– Ну, рассказывай! – сказал он.

Янек глотал слезы, но через минуту, когда у него язык пришёл в нормальное состояние и мысли собрал в кучу, рассказал ему всю историю этого несчастного дня. Старик громко смеялся, брался за бока, слушал, расспрашивал и надрывался от смеха.

– А! Это предивно, – воскликнул он, – это превосходно! Забавный!

Не мог Янек понять, что было в этом всём предивного и превосходного, но не мог посчитать толстяку за зло его весёлости, потому что после оконченной истории он достал из кармана злотовку, дал ему её и, свистя, пошел своей дорогой.

Это первый раз его встретило что-то хорошее, первый раз, хоть отругав и посмеявшись, кто-то над ним сжалился; Янек, как энергичный парень, набрался мужества и, посвистывая, взявшись за бока, пошёл дальше.

Костёла не видать, но в трех шагах стоит на пороге открытой двери девушка! Такая бестия красивая, что от неё глаз не оторвать… совсем немного похожая на ту, что с утра задержала его у ручья. Где там! В сто тысяч раз красивее, личико словно алебастр, щёчки как цветущие розы, глаза чёрные как у цыганки… хоть в ад за ней! А как одета!

Красное платье, золотой пояс! В волосах светятся камешки, точно капли росы на цветах. Янек аж шапку снял перед ней, посмотрел, вздохнул, хотел идти дальше, но она рассмеялась и остановила его словом:

– Добрый вечер, ладный хлопчик!

“Что это? Она знает меня, вижу”, – сказал себе Янек и начал, приблизившись, присматриваться к ней.

Казалось, будто он уже где-то ее видел, во сне или наяву, но припомнить не мог, а та ему зубки показывает, что дал бы себя съесть ими. Мальчик ищет слова для ответа, а что ему придёт на конец языка, то устыдится и проглотит.

– Добрый вечер, – повторила девушка, – чего ты плакал? Что тебе этот пан давал? – спросила она снова, улыбаясь сквозь белые зубки, цедя улыбку, как через сито.

Янек по-прежнему хотел, а не мог ответить, девушка песенку затянула, головкой кивала и ножкой топала, он хотел идти дальше, но чувствовал, будто его на верёвке держала.

Девушка-волшебница! Казалось, стоит специально, чтобы искушать беднягу; то выставит кончик ножки, то руку по локоть покажет из широкого рукава, то шейку вытянет, то вздохнёт, чтобы грудь разволновать. Дьявол – не женщина! Неохотно опёрлась о дверь, поёт песенку, и какую.

Хлопчик-яблочко – Хлопчик дорогой

Чего слезы в глазах твоих стоят?

Эта улыбка для уст твоих украшение.

Не плачь… твоя… буду твоя!!

Точно специально для него! Янек уже думает, как бы к ней приблизиться, и не заметил, как коснулся её руки, как его ладонь гореть начала, как скользнул к двери, как нагнулся к устам… почувствовал дыхание, атмосферу безумия… утонул в чёрных глазах, слух, сознание, память потерял и собой быть перестал, а стал ею только.

Затем старая склочница, баба или дьявол, как выбежит из коридора, как стукнет его метлой по голове, девушка крикнула и исчезла, мечта прошла, синяк и боль остались… двери перед носом его захлопнулись… а наконец… что хуже, ни одной злотовки в кармане не осталось.

– А! – подумал Янек. – Когда так, знаю я вас теперь, пойду уже просто в монастырь, к куму Яну, лишь только дорогу найти… но где дорога?

На четыре стороны света идут четыре улицы, четыре ветpa свистят, четыре видно костела, четыре света… мудрено тут найти дорогу. Янек поскребыхал голову.

– Вот тебе путешествовать ночью.

По улице шел старый нищий с лирой, сгорбленный, с палкой, борода по пояс, торбы до колен, голова лысая как дыня, но зажмуренные глаза, я сказал бы, как у того дровосека; дрожь проняла мальчика, всё же предпочитал спросить своего бедняка, чем пана, и, приблизившись, вежливо сказал:

– Отец мой, где дорога к костелу, что строят?

– А вот, прямо, – сказал старик и пошел.

Янек уже двинулся, затем подошёл кто-то молодой, напевающий что-то под носом; он услышал, видно, вопрос и ответ, потому что произнес:

– Старый глупец, необычайно старый… что он имеет в голове! Двигайся налево!

Янек остановился, подошёл третий.

– Смеются над тобой, иди вправо, мой дорогой.

Подошел четвёртый и сказал:

– Разве ты не видишь, что уже костёл миновал?

Невозможно понять – Янек заломил руки и начал бы ругаться, если бы не плакал, пока не подошёл пятый, серьёзный, в парике из козьей шерсти, с огромной тростью, в тройных очках, а такой простой и твёрдый, точно его из дерева вытесали, взял Янка за руку:

– Сынок, – сказал он, – я вижу, ты дорогу спрашиваешь, а эти негодные людишки дурят тебя и насмехаются над тобой, что за безжалостные сердца, что за пустые головы! Скажи-ка мне, куда хочешь идти, я расскажу тебе дорогу. Я плохо расслышал вначале? Ты спрашивал о костёле? Зачем тебе в костёл?

– На работу…

– Вот нашел заработок! Строят театр, иди в театр… строят бурсу, иди в бурсу… там хорошо заплатят… а у Бернардинцев едва ложку еды и крестик на дорогу.

– Раз отец мне туда велел!..

– Что там отец! Разве ты не имеешь своего разума.

И, поглядев на мальчика, который обращал в руках шапку, начал с сожалением смеяться.

– А ну, ну, хочешь в костел, – добавил он быстро, – очень хорошо, иди, так… направо, потом налево, назад, прямо, от себя, за себя, всегда перед собой… и обязательно попадёшь.

Янек нахохлился, желая понять, что ему говорили, а господин в парике исчез с глаз, Янек снова тогда стоит и думает, а в голове у него всё перевернулось.

Через минуту он пошел прямо, как ему старый дед указал, но, медленно волочась, уставший, осоловелый, не зная, что делать… так он притащился на рынок. Сколько на рынке искушения! Весь день он ничего не имел во рту, а тут кучками… копченая колбаса, горячий картофель, булки, яблоки, сливы, гренки, чего душа пожелает. Через нос влетают запахи в желудок, голод отзывается в брюхе, брюхо говорит карману, а в кармане, как вымел, ни гроша. Янек думает: “Хоть посмотрю… чем это вредит? И хоть понюхаю, то же не грех”.

В ларьке на лавочке сидела толстая, как бочка, женщина, на которой был чепчиком как арбуз… делала чулок и бормотала молитвы, была красная и толстая, как если бы целый день ела. Когда Янек начал приближаться, она улыбнулась, а тот ей поклонился.

– Прошу ко мне, прошу, – сказала она, – иди-ка, мальчик.

Янек подошёл ближе.

Колбасы, булки, яблоки! Сокровища! Ни глаз, ни носа от них не оторвать, просятся в рот! Мальчик улыбается, и таким сделался вежливым, что второй раз поклонился. А продавщица ему:

– Не церемонься же как сучка на перевозе, а хочешь чего, то бери.

– Могу? – спросил Янек удивлённый.

– За каким же дьяволом стало? – воскликнула баба. – Вот плут! Откуда-то с деревни!

Янек начал размышлять, чтобы убедиться, как это могло быть, чтобы бесплатно давали есть, и с помощью желудка, который обеспечивал аргументами, он начал раздумывать, что большие, толстые женщины, не в состоянии уже есть сами, потеряв аппетит, сидят на рынке, чтобы кормить других и напиваться чужим удовольствием хоть глазами. Желудок клялся, что, должно быть, было так, разум не спорил, оставаясь на этом. Таким образом, довольно незаметно Янек взял колбасу и спрятал в желудок, взял булку и послал ее в погоню за ней, сгрыз пару яблок… после чего, сняв шапку с улыбкой, собирался уже уходить, когда баба, как была толстая, также сильно крикнув на весь город, вскочила как перышко и схватила его за волосы.

– Стой, негодяй! А что это, платить не думаешь?

Это слово морозом проняло Янка и разум тут отозвался:

– Ну вот! Нужно было меня слушаться, а ни этот глупый желудок.

Заплатить! Чем тут было заплатить?

– Нет денег, – сказал он, дрожа. – Но вы меня приглашали все-таки.

– Есть ты умеешь! А платить не хочешь. Нет денег, тогда подыхай с голоду, а чужого не тронь, собачий сын!

Были там и другие красивые слова, которых Янек не понимал, но зато кулаки говорили ему ясно и отчётливо; три толстые бабы, одна худая, вращали его на все стороны, так что не было способа вывернуться, содрали с него свитку и только тогда отпустили в рубашке. Бедняга убежал что есть духа, сгорая от стыда.

– Нет, – сказал он себе с гневом, – никогда разума иметь не буду, поделом мне!

Затем какие-то скрипки заиграли и зазвонил бубен, но это ничего, только бубен и скрипки; смотрит Янек в открытую дверь – огромная комната, вокруг бутылки: красные, золотые, толстые и худые, одна с шеей как у журавля, другая брюхастая как вепрь; графины, только им чубки и пояса понадевать, похоженькие на старого войта, сосуды, напоминающие старую Лейбову, рюмки, кварты… Чего там только не было! Посередине ярый танец.

Танцевали, но как! Я бы сказал, что их дьявол опутал, так носились по корчмишке из конца в конец, ветром мчались, девушки – лёжа на плечах юношей, юноши с ними уста в уста, рука в руке..

– А! Вот те на! – воскликнул Янек. – Это не так, как у нас в корчме на Лейбовой. – Девушки иные и музыка и танец не такие.

Только он вошёл на порог и приподнялся, кто-то его толкнул внутрь.

Затем приближается к нему господин в рубашке и жилете, в шапке на ухо, усы вверх, нос, точно его кармазином вышивали, губы его смеются, глаза блестят, и ни с того ни с сего чмок Янка в губы.

– Какого черта! Кум или знакомый?

Янек за шапку, потому что был вежливый по натуре.

Тот сует ему в руку полную и ароматно пахнущую рюмку, а светится в ней напиток, как камень у перстня.

Припомнил мальчик совет отца, чтобы избегал напитка, но как тут, вошедши, уйти из корчмы.

– Дорогая рыбка, пей… если мне что доброго желаешь, если тебе мил старый Грегор Лада… сто лет нам жить и пить, а жёнку и детей пусть дьяволы берут! Ха! Ха!

– Но, пане Грегор!

– Что там пане Грегор! Пей, глупец, или нет… – гуляка топнул ногой.

Янек еще вздрагивал и хотел отказаться, а тот ему кулаком в бок.

– Пей, молокосос, а то голову расшибу.

“Насилие, – подумал Янек, – не справлюсь”.

Таким образом, он схватил напиток и залпом выпил. Грегор его поцеловал, послюнявил и пошел.

Дьявол, должно быть, что-то насыпал в этот напиток, Янек от него как бы ожил, протер глаза… что это такое, будто бы день, будто воскресенье или праздник, почему-то весело, аж петь хочется, как если бы другое сердце в его грудь посадили, действительно другое. Как припомнит бедность, синяки, случившееся – то повторяет:

– К дьяволу всё, будь что будет!

Девушки смеются и шутят, даже корчма танцует, балки на потолке, как бы их лихорадка трясла, бутылки скачут на улице, рюмки – на столе, а люди, не о чем уже и говорить. Янек начал петь и топать, взялся за бока, вызвал бы теперь на поединок множество продавщиц и полгорода вдобавок; усы крутит, хоть их нет, звенит будто деньгами в кармане, хоть ни гроша в них не осталось, другой человек!

– Хо, хо! Отец не глуп, что водку мне запрещал, а в рюмке такая сила сидит, что, может, я бы его не слушал и свой имел разум, если бы я напиток попробовал… Только его в себя влить и все будет: и резон, и сила, и охота, и веселость… а что голова немного болит, это давнишние дела…

Затем девка взяла его на танцы; как пошел, как закружился, аж стукнулись о другую стену и чуть шинку не перевернули… Крик, шум! Девушка упала, брат и нареченый на Янка с кулаками.

– Что ты пришел сюда, авантюры устраивать, голодранец этакий? Твоя рубашка дырками светит.

Янек плюнул в кулак и готов был к бою, а те как начали его колошматить… отчего-то тепло сделалось на лице Янка, аж кровь пошла, а тут, взяв его под бока, привели к двери и как вытолкнут его на улицу, аж носом бедняга зарылся в землю.

Он встал, однако, отряхнулся и хотел вернуться в шинку, чтобы выбить их всех как пчёл, но куда-то лихо взяло и дверь, и дом, и свет, темнехонько как во дворе и тихо как на кладбище.

Оборванный, побитый, окровавленный, Янек нескоро пришёл в себя, еще лихо то устроило, неизвестно откуда что-то с ним такое стало, как в нём одном оказалось как бы два человека. Или кто закрался?

Оглядел себя, ощупал, а внутри отчетливо говорят двое, будто комедия, и так друг с другом ссорятся, что с ними не справится.

И один – Янек и другой – Янек, а так друг на друга непохожи, как утро на вечер.

– Слушай, трутень, – говорит первый, – поделом тебе. Надо было отца слушать вначале, идти просто по тракту, не задерживаться, не кокетничать, а, войдя в город, заткнуть уши и напрямик до фабрики.

– Какой ты мудрый, – отвечал другой Янек. – Чем я виноват? Это судьба, это случай, это доля.

– Разве шишки тебя искали, ты нашел их!

– Что плетёшь? Я все-таки не мог идти в жару по тракту.

– А девушка?..

– Сама меня зацепила.

– Неправда, ты прицепился к ней. И шутил; не глупец ли ты?..

– А корчма? А торговки?

– Это они виноваты, не я. В глаза бросаются.

Другой Янек начал издевательски смеяться; ссора между ними завязалась заново, и как-то всё же после этого дела из двух склеился один, как прежде. Город был тихий, как вымерший, несколько ламп гасло, колышась в воздухе, на звёздном небе светились непогасшие Божьи лампы, а на тёмной лазури с правой стороны Янек увидел башню и крест недоконченного костёла.

Прийдя в себя, он поблагодарил Бога, что указал ему дорогу, и пошёл.

Теперь он думает: “Попаду, наверное, хоть немного слишком поздно… лишь бы ворота не были закрыты”.

Идёт, идёт, с улицы на улицу, всё пустынней, всё тише, а башня перед ним растёт, а дойти до неё нельзя, то вправо, то влево, не дойти до неё за стенами, вздыхает и идёт, уставший.

Уже ему и сил начинало не хватать.

Наконец расстелилась перед ним большая площадь, опоясанная вокруг стенами, посередине стояли возвышающиеся почти до крыши стены, а башенка устремилась уже в облака и золотой крест на ней блестел в темноте каким-то светом, который, казалось, не из земли, но из него самого бил.

Тишина была торжественная… он подошел к воротам, большие дубовые ворота были заперты изнутри, но рядом с ними на козьей лапке висел шнурок от колокольчика.

Янек, сонный, уставший, болеющий, потому что его теперь все раны начинали донимать, позвонил.

Звонко раздался голос маленького колокольчика, плаксивый, точно взывая о помощи; но нескоро кто-то проснулся за воротами, открыл окошко и спросил изнутри:

– Кто такой?

– Это я!

– Кто такой?

– Каменщик Янек! Сын мастера Мацея… папа меня к вам прислал, к куму Яну, чтобы с ним работал во славу Божию и для хлеба насущного.

– Так поздно? Мацей живет в ближайшей деревне.

– А! Поздно я вышел из дома, и столько терпел по дороге… впустите меня, впустите ради милости Божьей, кровь из меня льется, голова раскалывается, слёзы льют… пустите ради милости Божьей, а то умру на пороге.

Медленно дверка открылась и старичок с седой бородой, с фонарём, в монашеской рясе высунул удивлённое лицо, посмотрел на юношу.

– О, мой великий Боже, – воскликнул он, – что с тобой? Весь в крови, весь в грязи, в эту поры!

И сильными руками схватил его, а Янек, едва в них оказавшись, потерял сознание. Упал в обморок на гостеприимном пороге.

Монах вздохнул, поглядел на него – о диво! – минутой назад молодой Янек имел уже седые волосы, борода у него по пояс отрасла, шестьдесят лет лежало на пораненном челе.

Старым он пришел к работе и молитве и упал на пороге!

А кто же из нас не был этим Янком??

Слушайте папу Мацея!

1858

Примечания

1

Буквально на краю света (лат.)

2

То есть второго.

3

Никого не обвиняем без судебного приговора (лат.)

4

Матеуш Любовидский (1787–1874) – вице-президент Варшавы при вел. князе Константине.

5

Шпионы, во время вел. князя Константина.

6

Станислав Сташиц (1755–1826) – учёный, писатель, ксендз. Участник Четырёхлетнего сейма.

7

Временное соглашение (лат.)

8

Показывает неудовольствие.

9

Тут: добровольцы, пропагандисты.

10

Иоахим Лелевел (1786–1861) – выдающийся польский историк, библиограф, нумизмат, принимал участие в моральной подготовке революционного движения. Профессор Варшавского и Виленского университетов.

11

Шеф тайной полиции.

12

Как же мне приятно вас видеть, господин граф, чему обязан честью вас видеть? (фр.)

13

Вытянуть информацию.

14

Роман Станислава Костки Потоцкого.

15

Немцевич Юлиан Урсин (1757?–1841) – политический деятель, писатель, участник Восстания Костюшки, был секретарём Костюшки.

16

Сцены (лат.)

17

Иначе (лат.)

18

Вещественные доказательства (лат.)

19

Ах! Стало быть, так! (фран.)

20

Каждое место хорошо, чтобы погибнуть (фр.)

21

Корчма, которая называлась в народе Бабой (лат.)

22

Проверено (лат.)

23

Танец эпох Возрождения.

24

Из старой рукописи (примечание автора)

25

Узнать щуку по хвосту (лат.)

26

Из дома (лат.)

27

Честное слово (лат.)

28

Иначе (лат.)

29

Клювом и когтями (лат.)

30

По всей видимости, речь идёт о народном поверье. Когда удаётся насчитать девять лысых, мороз якобы ослабевает.

31

Мир людям доброй воли (лат.)

32

Цена чести (лат.)

Content

Юзеф Игнаций Крашевский
Перед бурей. Шнехоты. Путешествие в городок

Перед бурей Сцены из 1830 года

Шнехоты Легенда из ХVIII века, списанная с повествования. Времена Станислава Августа

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

Путешествие в городок Сказка

Примечания