Александр Гоноровский, Илья Егармин

Цербер

Найди убийцу, пусть душа твоя успокоится

© Гоноровский Александр Александрович, Егармин Илья Николаевич, текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Где ж ты, милая моя?

Твой платок цветастый где?

Где ж ты, милая моя?

Я скучаю по тебе.

Улетел тот голубок,

Что крылами нас хранил.

Улетел тот голубок.

В сердце нету больше сил.

Я пойду, возьму кистень

И наделаю делов.

Я пойду, возьму кистень,

Раз не слышу твоих слов.

Был мне сон, будто я собака о трёх головах и стою посреди поля, а за мной плоская, как стена, тьма египетская. За стеной крики, гармошка воет. Я же никого через границу эту пропускать не должен. В поле пусто. Всё живое от страха разбежалось. А тут ещё я со своими мордами. Ноги-брёвна от росы мокрые. Смотрю шестью глазами своими, и такая тоска меня берёт! Всё имя её вспомнить пытаюсь – и не могу. И живу лишь одной надеждой, что она снова пройдёт мимо.

«Цербер и Эвридика»

Мы умрём. Ах, как славно мы умрём!

Александр Одоевский, поэт

декабрь 1825 – март 1826

Генерал Бенкендорф подумал о несомненной пользе доносов. После декабрьского мятежа минуло уже три месяца. Но доносов в Петербурге стало больше, чем любовных писем. В них было всё – от желания продвинуться по службе до надежды, что именно ты, блоха божия, определишь судьбу России. Как же сладостно и необычно желание владеть миром при помощи листа бумаги и гусиного пера! Бенкендорфу впервые пришло на ум, что доносы уже управляют государством. Иначе как отнестись к душной допросной комнате, к странной череде достойных и лично ему знакомых лиц, которых он видел на балах, на плацу, в приёмной государя?

В пасмурной зале в изразцовой печи потрескивал огонь. Долговязый истопник с медным лицом, в жёстком толстой кожи фартуке, скрипнул чугунной дверцей, бросил в пламя полено.

Бенкендорф расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Взгляд скользил по закапанному воском зелёному сукну стола, по фигурам сидящих в ряд боевых генералов – членов следственной комиссии. Во главе – белый пухлый розовощёкий старик, военный министр Татищев. Лицо доброе и растерянное. Таким оно становилось, когда Татищев тревожился о своём недуге. Бенкендорф это знал. Татищеву стало трудно мочиться. Иногда прямо посреди допроса он вставал и уходил облегчить мочевой пузырь. Это расстраивало допрашиваемых. Из-за обманчиво доброго лица они искали в Татищеве сочувствия и покровительства.

Мятежники говорили охотно. Протокола никто не вёл. Только откровенно скучавший флигель-адъютант Адлерберг делал короткие записи в журнале заседаний. После допроса мятежники сами заполняли допросные листы.

Первым к вечернему допросу был доставлен подполковник Поджио. За полгода до мятежа он ушёл в отставку и жил в имении матери. Она хворала и не хотела отпускать от себя сына.

– Глава Южного общества[1] полковник Пестель предлагал введение республиканского правления, а также истребление государя и всей императорской фамилии. – Поджио говорил спокойно, не врал, не юлил. – В разговоре со мною сосчитал по пальцам число жертв, включая детей и особ женского пола.

– Сколько же вышло? – поинтересовался Бенкендорф.

– Не помню, – просто ответил Поджио. – Но я был с ним согласен.

«Двадцать три… Двадцать четыре… Двадцать пять…» – всплыло вдруг в памяти Бенкендорфа. В дрожащем свете факелов ротмистр Конногвардейского полка барон Каульбарс считал трупы. Ночью, после восстания, солдаты таскали убитых с Сенатской площади и складывали у забора. За ним поднимался над Петербургом чёрный скелет недостроенного Исаакия.

– Тридцать четыре, тридцать пять, тридцать шесть… – голос барона звенел от холода.

– Поспешай! – крикнул солдатам стоявший рядом с бароном прапорщик, имени которого Бенкендорф не знал. – К рассвету чтоб ни одного на площади не осталось!

Двое солдат подтащили раскинувшийся окоченевший труп гвардейца с тёмной раной на груди…

– По ближним дворам пройтись следует, – сказал барон. – Может, там кто…

– Рыскаем, словно грибы в темноте ищем, – недовольно ответил прапорщик.

На допрос пригласили капитана Нелетова. Совсем юнец, с пушком над верхней губой и ещё румяными от мороза ушами. Нелетов не был преступником. Сам пришёл. В его рассказе сквозила еле уловимая радость, что вот он здесь и сейчас изобличает, помогает восстановить справедливость.

– После смерти императора Александра Павловича, – голос Нелетова отдавался под сумрачными сводами, – среди солдат был распущен ложный слух, что цесаревича Константина намеренно лишили законного престолонаследования. О том, что заговорщики хотят обманом вывести гвардию из казарм, я предупредил своего начальника полковника Шебеку за три дня. Четырнадцатого декабря на Сенатскую площадь не выходил. Слышал только, что убили генерал-губернатора Милорадовича и что мятеж к вечеру был подавлен картечью.

– Можете назвать имена известных вам заговорщиков? – спросил Татищев.

– Могу, ваше высокопревосходительство.

– Пятьдесят пять… Пятьдесят шесть… Пятьдесят семь… – барон Каульбарс не заметил подошедшего Бенкендорфа.

Трупы лежали в несколько рядов.

Один из мертвецов сел, обхватив руками голову.

– Лекаря сюда! – крикнул барон и добавил тихо: – Пятьдесят шесть.

– Все здесь? – спросил прапорщик.

– Так точно, все… – глухо донеслось из темноты…

– План истребления монарха нашего Александра Павловича и всей императорской фамилии не нашёл поддержки в Северном обществе, – говорил следующий допрашиваемый, Никита Муравьёв. – Мы считали, что власть, обагрённая кровью, будет посрамлена в общественном мнении…

– Стройсь! – ломким на морозе голосом скомандовал прапорщик.

Мимо Бенкендорфа сквозь снег спешили озябшие солдаты. Их глаза радостно блестели. Трудная ночь подходила к концу. Можно отправиться в казарму и делать то, что и положено солдату в сильном государстве, – есть и спать.

Последней в ряду мёртвых лежала девушка в лёгкой шубке, с удивлённо распахнутыми глазами. Казалось, она только вышла из дома навстречу свежей морозной ночи. На зрачки падали снежинки.

Барон негнущимися пальцами ухватил из табакерки щепотку. Вышиб табаком слезу. Растёр нос. Протянул табакерку товарищу:

– В России всё одно: либо кровь, либо воровство.

– А то и всё разом, – отозвался прапорщик.

Бенкендорф подумал, что за допущение подобных бесед нужно сделать внушение барону, но после запамятовал.

После допроса капитан Нелетов направился домой. Ещё встречались редкие запоздавшие прохожие. Их тени появлялись и исчезали в пятнах фонарного света. Нелетов шёл пружинящим, почти строевым шагом, плотно ставя подошву сапога в снег. Он собирался купить матери леденец, но время ушло, и лавки давно были закрыты. Нелетов назвал всех заговорщиков – и даже больше. Досталось и невиновному капитану Кислицыну, которого он просто терпеть не мог. Кислицын вечно насмехался над ним, над его выправкой и мнением о строении государства. Нелетов не то чтобы оговорил Кислицына нарочно. Его фамилия просто вырвалась сама собой. Он хотел было вернуть её назад, сказать, что оговорился, но следственная комиссия смотрела строго и уже ожидала следующее имя. Было неловко. Да. Но ничего не поделаешь, раз так. Разберутся как-нибудь, решил Нелетов и взлетел в воздух. Его ноги болтались в полуметре над снежной мостовой. Мыслей не случилось. Лишь перехватило дыхание. Капитан Нелетов пребольно стукнулся всем телом о сани и потерял сознание.

Сено во рту, в носу, в глазах. Капитан Нелетов пришёл в себя. Болели голова и грудь, должно быть, он сломал ребро. Руки и ноги его были связаны.

По снегу скрипели полозья.

Рядом на санях сидело огромное, похожее на камень под медным всадником существо. Оно было настолько велико, что закрывало от Нелетова весь Петербург.

– Что со мной? – прошептал Нелетов.

Каждое слово отдавалось болью в груди.

– Ку-да вы ме-ня?

Ответа не было.

март 1826

В полутьме комнаты синел прямоугольник окна. Мартовский Петербург неохотно наполнялся светом. Молчали фонари. Бежала под рыхлым льдом Нева.

Александр Карлович Бошняк не спал. Ему было бездумно и легко. Тридцати девяти лет, с неширокими плечами, длинными жилистыми руками, за которые ещё в пажеском корпусе был прозван Долгоруким, он производил впечатление человека замкнутого в своих мыслях и интересах. Бошняк представлялся как ботаник-любитель. Он легче общался с растениями, чем с людьми. Ещё он мог складывать в уме семизначные числа. Но это не производило впечатления на дам. Им было трудно проверить результат.

Александр Карлович почувствовал рядом лёгкое движение и вспомнил, что в постели не один.

Её звали Каролина Собаньская. Дочь польского литератора и масона, спешно выданная замуж за одесского негоцианта, она вскоре оказалась на содержании графа Ивана Осиповича Витта – боевого генерала и шпиона, который служил не только в российской армии, но и в войсках Наполеона. Каролина ничуть не стеснялась своего нынешнего положения. Бошняк, находясь под началом Витта, знал её давно, но прошлым летом в Одессе, на балу, устроенном графиней Воронцовой, случилась мазурка. Глупый танец. Все танцы глупы. Пародия на природу. Нечто подобное можно наблюдать у журавлей и лягушек. Она смотрела, словно метила из пистолета ему между глаз. Обыкновенные женщины так не смотрят. Не зря в Одессе её прозвали Демоном.

Они сбежали с бала, взяли лихача. Сверкала ночь. Ёрзал перед глазами драный сюртук извозчика. Лёгкий хмель туманил голову. И совсем близко были губы Каролины. Она облизнула их. И тогда он будто невзначай коснулся её пальцев. Он думал, что она не заметила. Но Каролина посмотрела строго:

– Ну что же вы, Саша?

Тогда она впервые назвала его Сашей. И позволила себя поцеловать.

Это было странно. Он не доверял ей. Считал, что она чересчур умна, чтобы быть преданной, и слишком расчётлива, чтобы просто так заметить его.

И теперь не мог отделаться от ощущения, что, лёжа рядом с ним, Каролина смотрит на него сквозь закрытые веки, и не знал, куда деться от этого взгляда.

Её губы сложились в еле заметную улыбку.

– Жарко, – проговорила лениво. – В Петербурге холод, а мне жарко.

У неё был крупный с горбинкой нос, чуть раскосые, смело сверкающие глаза. Бошняк не раз пробовал нарисовать её, но всегда выходило другое лицо.

– Вы любите меня? – спросил Бошняк.

И тут же пожалел о своём вопросе.

– Саша-Саша, – Каролина провела пальцем по кончику его носа, губам, подбородку. – Я и сама не ведаю. Мне с вами хорошо и спокойно…

Она говорила с еле заметным акцентом, растягивала и выдыхала звуки его имени. И оно растворялось. Становилось чужим.

– Со мной спокойнее, чем с графом? – спросил Бошняк.

– Да, – улыбнулась Каролина.

– Чем же я лучше его? – Бошняку нравилась лёгкость этого пустячного разговора.

– В одном он определённо вам уступает, – Каролина перестала улыбаться. – Он знает обо мне больше, чем вы можете себе представить.

За Невой проступали очертания крыш.

Каролина потянулась, хрустнула косточкой и пожелала вернуть беззаботное настроение:

– Я прочитала вашу книгу «Дневные записки путешествия А. Бошняка в разные области западной и полуденной России, в 1815 году».

– Вы же скверно читаете по-русски, – улыбнулся Бошняк. – И что же? Вам понравилось?

– Нет. Но я горда уже тем, что запомнила название. И я поняла две вещи. Вы любите Россию почти так же, как я люблю Польшу. И ещё: вы очень нудный и увлечены ботаникой больше, чем мной.

Каролина приподнялась на локте, сорочка сползла с её плеча. Она быстро поцеловала Бошняка в губы и откинулась на подушку:

– Скоро маскарад. Вы знали?

– Что за маскарад?

– Весенний. В масках можно не таясь ходить средь толпы…

– Я не хочу таиться, – сказал Бошняк. – Я должен поговорить с графом. Я умею быть убедительным.

Каролина посмотрела на него, как учитель смотрит на нерадивого ученика. Бошняк очень не любил этот взгляд.

– Желаете на дуэли погибнуть? – спокойно спросила она и продолжила, будто в который раз повторяла одно и то же. – Он и так узнает. Непременно узнает. Но если отношения наши не будут преданы огласке, всё может пройти тихо.

– Пройти? – переспросил Бошняк.

– Да, – ответила Каролина.

Предрассветную тишину улиц нарушил стук копыт. Вдоль угрюмых фасадов и зелёных бронзовых львов, мимо чадящих масляных фонарей бежала чёрная казённая карета. Сонный будочник проводил экипаж равнодушным взглядом и снова опустил веки.

Разбрызгивая грязный снег, экипаж повернул к дому Бошняка и остановился у парадного. Из кареты не торопясь выбрались фельдъегерь и двое солдат. Скрипя холодными сапогами, направились к двери.

Услышав звук подъехавшего экипажа, Каролина откинула одеяло и легко подбежала к окну.

– Как некстати, – сказала.

Бошняк уловил беспокойство в её глазах.

С лестницы донеслись гулкие шаги. Скоро раздался настойчивый стук в дверь.

Было слышно, как лакей Фролка поворачивает ключ, гремит засовом, впускает людей в переднюю.

– Коллежский советник Александр Бошняк здесь проживает? – голос, казалось, был занесён снегом.

– Как доложить… прикажете? – неуверенно осведомился Фролка.

– Фельдъегерь Блинков с предписанием на арест и сопровождение в Петропавловскую крепость.

Каролина с удивлением подняла бровь.

– Не беспокойтесь, это не за вами, – улыбнулся Бошняк.

Всегда было трудно понять, шутит он или серьёзен.

В комнате возник Блинков – щуплый, заснеженный, с честными спокойными глазами. Голова у него была крохотной и твёрдой, как грецкий орех.

Позади Блинкова топтались два конвоира. Таращились на стоящую у окна Каролину. Рассвет бесстыдно проникал сквозь тонкую ткань её рубашки. Но это ничуть не смущало ни её, ни Бошняка, который вместе с солдатами любовался её красотой.

– По какому обвинению арест? – не сразу спросил Бошняк.

– Не могу знать, ваше благородие, – вежливо ответил Блинков. – Вы подымайтесь живее, у меня ещё три адреса.

Каролина с любопытством смотрела, как Бошняк не торопясь встаёт, как Фролка приносит таз, полотенце, кувшин с подогретой водой.

С сапог конвоя натекли лужи. Но Блинков уже не выказывал нетерпения. Он всегда позволял арестованным не торопясь проститься со свободой. Блинков находил в ожидании важную паузу, которая непременно должна была разделить обычную жизнь человека и его путь от крепости до каторги.

Наконец Бошняк, в чистом сюртуке, причёсанный и пахнущий одеколоном, подошёл к Каролине, наклонился и поцеловал в лоб.

– Даст бог, скоро вернусь, – сказал он.

Солдаты ухмыльнулись.

– Вон пошли! – прикрикнул на них Блинков.

Фельдъегерь вышел вслед за солдатами.

– Ступайте, Саша, – сказала Каролина.

Бошняк всё ещё стоял рядом, ждал, что она скажет ещё что-нибудь. Но Каролина повернулась к окну и стала смотреть на светлый невский лёд.

Бошняк направился в переднюю. Натянул сапоги, толстую зимнюю дорогого сукна шинель. Солдаты взяли его под руки.

– Сам, – сказал он.

Провожаемый растерянным взглядом Фролки, Бошняк вышел.

На улице он глубоко вздохнул, прогоняя остатки сна, поёжился и подумал, что на родной его Херсонщине климат не в пример мягче. Блинков открыл хлипкую дверцу. Поставив ногу на ступеньку, Бошняк взглянул на своё окно. Занавеска была отодвинута, но Каролина исчезла.

Бошняк забрался в экипаж, кучер хлестнул коней. Карета побежала по сонным улицам. Колёса ломали плотный снег. В сером воздухе мерцали фонари, над Невой таял масляный запах ночи.

Поворачивая на Кронверкскую набережную, экипаж чуть не сшиб человека. Капитан Нелетов шёл нетвёрдой походкой, раскинув руки, словно хотел обнять утро. Карета пролетела мимо, чиркнув ободом колеса по его мундиру, но он, казалось, не обратил на это внимания.

– Пьяный, должно, – проговорил один из солдат.

Карета унеслась, эхо копыт разбрелось по неровным кирпичным стенам. Нелетов продолжал идти, сбивчиво дыша, бессмысленно глядя сквозь редеющий воздух.

Впереди темнел караульный пост. Будочник удивлённо посмотрел на идущего и еле успел подхватить его. В руках хилое тело обмякало. Нелетов тяжело опустился на колени. Острый кадык ходил под кожей.

– Спаси меня, голубчик! – слабо выдохнул капитан.

– Да что это с вами, ваше благородие?

Нелетов сорвался на чуть слышную скороговорку:

– Меня… пытали… Ах…

Нелетов упал лицом в снег. Дырявое сукно мундира было густо пропитано кровью. Будто огромный зверь рвал и кусал спину капитана.

Под левой лопаткой торчала рукоять кинжала.

Карета несла Бошняка вдоль дуги Кронверкского пролива. За холодными крышами прорезалась полоска рассвета. Тишина улиц была плотно обложена снегом. Слышался далёкий лай и редкие пьяные крики – распивочные отпускали народ.

В тёмном доме справа по улице блеснул свет. В окне второго этажа женщина с некрасивым бесцветным лицом держала свечу и, отодвинув штору, смотрела на тюремную карету. Она ждала кого-то в своей маленькой, загаженной мухами комнате, где постельное бельё дышало плесенью, где от стены до стены было лишь это любящее, обещавшее беспросветную скуку лицо. Бошняк удивился своему отношению к проявлению чужой любви. Прежде он не замечал за собой подобных мыслей. Может быть, Петербург так влиял на него? С декабря город жил отчуждением и страхом. Люди предпочитали темноту и даже днём собирали вокруг себя островки ночи.

Карета вскарабкалась на мост. Копыта били по мёрзлым доскам.

За мостом загромыхала неровно выложенная булыжником мостовая. Карету трясло.

Остановились у крепостных ворот. Лошади с храпом выпустили пар. Сторожа открыли тяжёлые, стиснутые холодом створы, пропуская карету. Сквозь решётку Бошняк в сером свете утра разглядел крепостной двор – тёмные стены, всаженный в колоду топор, разбросанные по снегу дрова.

Остановились. Глухо заскрипели шаги, отворилась дверь.

– Прибыли, ваше благородие, – сказал Блинков.

Бошняк спрыгнул на серый от дыма снег.

Блинков с силой потянул на себя сырую забухшую дверь, и они оказались в небольшой комнате с выбеленными стенами.

– Ожидайте-с, – сказал фельдъегерь.

Бошняк остался с солдатами. Низкий сводчатый потолок, деревянный стол, скамья, крошечное окно… Ни дать ни взять монашеская келья. Было душно. Пахло уютной несвободой. Бошняк посчитал, что если не открыть дверь, то воздуха ему и солдатам хватит примерно на семь минут. Шесть пятьдесят девять, шесть пятьдесят восемь, шесть пятьдесят семь – затикали внутри него часы. Через двенадцать минут в каморке оставалось так же душно и уютно. Солдаты угрелись, и один, что постарше, уснул.

Послышался стук деревяшки по каменным ступеням. Вошёл морщинистый, покрытый шрамами человек. Это был военный комендант Сукин, чьей деревянной ногой пугали детей.

Сонно взглянув на Бошняка, Сукин сказал:

– Я имею высочайшее повеление принять вас и заключить в каземат.

После соблюдения ряда необходимых формальностей Бошняк поступил в ведение помощника коменданта, плац-майора[2] Аникеева. Этот огромный седой усач повёл Бошняка через глухие каменные норы, пока они не повернули в ухоженный коридор с белыми сводчатыми стенами и потолком. Коридор освещался одинокой масляной лампой, его конец терялся в темноте. При входе стояли стол и стул. На столе лежал лист бумаги и огромное, с ладонь, железное кольцо с ключами. По обеим сторонам в нишах располагались двери камер. Плац-майор взял ключи и отпер одну их них:

– Прошу-с.

Бошняк вошёл. Каземат представлял собой вытянутую комнату с грубо сколоченным столом и кроватью. Замызганное окошко смотрело на Неву. Плац-майор затеплил светильник. По стене разбежались тараканьи тени.

– Если надо чего, не стесняйтесь, ваше благородие, – сказал Аникеев и удалился.

Лязгнул запор. Удаляющиеся шаги плац-майора обратились в стук капель за окном, в завывание ветра, в храп лошадей, тянувших первые экипажи. Сырой морозный день, похожий на вечер, медленно опускался на город по ту сторону стены.

Помещение, наспех переделанное под камеру, было разделено деревянной перегородкой. Пахло свежеструганой доской. Бошняк провёл рукой по занозистой деревяшке. Пальцы нащупали круглое отверстие. Наклонившись, Бошняк заглянул в него и отпрянул от неожиданности. Прямо на него смотрел любопытный глаз.

– Вы кто? – послышался испуганный звонкий голос из-за перегородки.

– А вы? – спросил Бошняк.

– Фабер Илья Алексеевич, прапорщик.

– Бошняк Александр Карлович. Ботаник-любитель.

– За бунт посажены?

Бошняк прошёлся по камере, чтобы разогнать кровь. Под потолком тянулась закопчённая труба печи. У стенки стояла отхожая кадка.

– Давно вас арестовали? – прапорщику не терпелось поговорить. – А я третий месяц… Сегодня вот сюда перевели. Прежний каземат не в пример был просторней и теплей. А тут дышу – и пар изо рта…

Было слышно, как Фабер дышит за деревянной стенкой: хо, хо.

Бошняк снял с себя тяжёлую шинель, аккуратно сложил на краю стола сюртук, а шинель набросил на плечи:

– Были уже на допросе? – спросил Фабер.

– Думаете, следует записаться? – спросил Бошняк.

– На допрос? – Фабер сдержанно хрюкнул от смеха. – Здесь без спроса водят. Меня вот семь раз за три месяца… Спросят всё одно и то же… Будто прошлый раз забыли, что спрашивали. Перед допросом глаза завязывают платком. Некоторых к самому государю возят.

– Были у государя?

– Нет… Что вы? Да я и не заговорщик вовсе. Меня в полку-то несколько дней не было. Венчались с Аглаей Андреевной… Мы с ней мимо Сенатской гуляли. А тут наш полк. Товарищи узнали. Обрадовались. Они не хотели новому государю присягать. Константина Павловича царём требовали. А солдатики думали, что жену его зовут Конституция… Неловко было сразу уходить. Да и весело как-то… Слава богу, голубушку свою отослал. А потом – пушки, картечь… Побежали все. Я тоже… побежал… Знаете, о чём вчера на допросе спросили? О стихах вольнодумных. А я не сознался, что их выучил.

Бошняк вспомнил, как говорил членам Южного общества Лихареву и Давыдову, что вольнодумие никогда не станет основой мятежа, что ничего не выйдет, если не разозлить солдат. Все бунты на Руси питались злостью и пустыми надеждами. А носителем злости всегда был мужик. И если Пестель полагал себя будущим диктатором, он просто обязан был настроить против государя солдат, разозлить их, пообещать им всё, что они только пожелают. Обещать не значит исполнить. Обещания забываются быстро.

Мысль, что в каземате сразу начинаешь думать как бунтовщик, показалась Бошняку забавной.

– Умолкни, ропот малодушный, – принялся декламировать Фабер, —

Гордись и радуйся, поэт:

Ты не поник главой послушной

Перед позором наших лет…

– Это Пушкин. Читали? – строго спросил он.

Бошняк лёг на нары. Читать стихи в казематах представилось ему ещё большей чушью, чем собственные мысли.

– Сколько вам годков, Илья Алексеич? – спросил.

– Осьмнадцать.

– Покаялись?

Фабер ответил не сразу. Слишком прямой и неловкий был вопрос.

– Да… Думал, отпустят. Государь милостив… Он же милостив?.. Ан – не отпустили… А Аглая Андреевна, чистая душа, ждёт… И никто не ведает, что нам за эту вольность присудят. Простят или голову с плеч… Вы как думаете?

Бошняку стал неприятен этот разговор. Он представил, что день за днём будет слышать голос этого беспомощного человека, который ему уже всё о себе рассказал.

– Дождётся вас ваша Аглая Андреевна, – сказал. – Всего-то несколько лет каторги. Потом поселение. Сибирь – место, природой богатое, неизведанное. Ваша жизнь станет полнее и интереснее.

За стеной послышались всхлипы.

Каролина всё ещё сидела в спальне Бошняка – боялась выйти на улицу. Приход фельдъегеря и солдат испугал её. Она думала, что приехали за ней, и всё ещё не могла унять дрожь. Чтобы привести себя в чувство, Каролина поднесла к лицу свой пахнущий лавандой рукав. Оглядела спальню. Тонкое, словно солдатское, одеяло, стены под потолком темны от сырости. Имеет небольшое, но состояние, а снимает квартиру ничем не лучше каземата.

Саша… Таких легко приручить и легко оставить. Каролина понимала, почему тогда в Одессе позволила себя поцеловать. Несмотря на всю чудаковатость, Бошняк был талантлив, начитан. Познания его простирались дальше «Философского словаря» Вольтера и «Методической энциклопедии» Шарля-Жозефа Панкука[3].

Граф Витт был отличной партией, но не умел даже читать.

Саша был внимателен.

– Вам не следует надевать синее платье на бал к графине Воронцовой, – первое, что сказал он во время их знакомства в Одессе, когда Каролина обсуждала свой наряд с графом Виттом.

– Отчего же? – с иронией спросила она.

Поначалу этот совет показался ей дурным тоном.

Граф Витт усмехнулся. Он давно знал о талантах Бошняка всё подмечать.

– На балу будет Раевский, – сказал Бошняк. – Когда он приходит, графиня всегда надевает синее.

– Стало быть, у графини новый роман? – улыбнулась Каролина.

Бошняк нахмурился, только сообразив, что вышла сплетня. Это выглядело очень мило. И Каролина вдруг подумала, что он может быть предан и пойдёт за ней в огонь и воду. Эта мысль была нужна и приятна.

И конечно же, тогда Каролина надела на приём синее.

Взгляд скользил по светлеющему городу, по домам, улицам, постепенно наполнявшимся людьми и повозками. Плечи ощущали изменившееся пространство комнаты. Фролка уже третий раз осведомлялся, «не угодно ли чего-с», но она словно не слышала.

Каролина любила глядеть на колонны, на львов, орлов, фигуры на крышах. Некоторые здания Петербурга так походили на одесские, что Каролине казалось, будто приморский город по самые крыши занесло снегом. Появление в Одессе иностранки с аристократическим воспитанием, её слишком свободные отношения с графом Виттом сделали Каролину объектом всеобщего внимания и осуждения. В Одессе она чувствовала себя раздетой.

В северной столице можно было хотя бы на время затеряться в пёстрой толпе. Сделать вид, что ты одна из многих. Но вскоре Каролина обнаружила, что одесские призраки вместе с ненавязчивым, как тень, присутствием графа Витта переселились в Петербург.

Оставив Фролку наедине с растерянностью, она легко сбежала по лестнице и распахнула дверь.

Солнце на миг раздвинуло снежные облака, заиграло в стёклах зданий. Каролина взяла извозчика, назвала адрес. Пора было вернуться на Вторую линию Васильевского острова. Она была рада, что перед разговором с Виттом у неё будет немного дороги, чтобы окончательно прийти в себя.

Словно следуя её желанию, извозчик оказался пьян. Он долго петлял, прежде чем нашёл верный путь и подкатил к парадному дома купца Вахрамеева.

Дом стоял в плотно заселённом центре Васильевского острова. Город рос быстро. Большие, недавно отстроенные каменные дома, захватившие южный берег, тянулись к северной стороне, давили деревянные лачуги. Между косыми хибарами, укрытыми заборами и чахлыми зимними деревьями, белели пятна пустырей, за которыми начинались болота.

Просторная квартира в пять комнат, где Каролина жила вместе с Иваном Осиповичем Виттом, располагалась на третьем этаже. Стряхивая на ступеньки снег, она поднялась по широкой, застеленной ковром лестнице, дёрнула колокольчик. Осторожно повернулся ключ, высунулся и отступил лакей.

– Что граф? – спросила Каролина.

Лакей склонил голову с редкими волосами.

– Почивать изволят.

Каролина, не раздеваясь, прошла в комнаты. Шторы здесь всегда были опущены. Повсюду царил бордовый полумрак. Каролина не любила свет. Мсье Лаваль, один из лучших врачей северной столицы, сказал, что солнце старит кожу и крадёт у женщин красоту.

Миновав анфиладу парадных комнат, она оказалась в кабинете, где была устроена и спальня. На заваленном бумагами столе стояли пузатая бутыль вина и тарелка с недоеденной курицей. В камине трещали свежие поленья. Граф спал на спине, вытянув руки вдоль тела. Сквозь небольшую щель между портьерами на его лицо падала полоска света.

Граф был смугл. Небольшие усики, бакенбарды, по-юношески густая шевелюра… Он выглядел моложе, чем был, будто умел манипулировать не только людьми, но и временем.

Каролина громко кашлянула, но Витт не пошевелился.

– Граф, проснитесь! – она сняла и бросила перчатки на заваленный бумагами стол.

Витт не реагировал – только зрачки неприятно заходили под веками.

– Граф! – Каролина возвысила голос. – Александра Карловича только что арестовали.

– Уже? – не открывая глаз, отозвался Витт. – А вы как успели узнать?

Каролина поняла, что легко и неосмотрительно выдала себя.

– Вы даже не удивлены, – с досадой проговорила она.

Витт легко спрыгнул с кровати – низкорослый, сухопарый, насмешливый.

– Он ваш подчинённый, и ваш долг вызволить его, – сказала Каролина.

Витт на всю комнату зевнул, подошёл к окну, нарочно отодвинул штору.

– А ведь действительно весна, – задумчиво произнёс он.

– Напишите письмо государю, – сказала Каролина.

Витт усмехнулся.

– Значит, вы всё-таки любите его? – он расправил плечи, хотел потянуться, но передумал. – Пусть сидит.

– Для вас это прекрасная возможность завоевать доверие нового императора, – сказала Каролина.

Граф продолжал смотреть в окно.

– Сделайте это для меня, Иван Осипыч, – тихо и твёрдо произнесла Каролина.

Не оборачиваясь, Витт услышал её удаляющиеся шаги. Хлопнула дверь, и он остался в тишине. С застывшей улыбкой смотрел в окно. У парадного подъезда мужик в сером армяке сгребал с дороги выпавший снег.

Витт ждал. Он боялся, что вот-вот Каролина выпорхнет на улицу и навсегда покинет их дом. И тогда уже ничего не исправить. Но никто не выходил. Мужик всё так же скрёб снег, дышал на замёрзшие красные руки. Открылась и закрылась дверь в квартире. Чуть слышные шаги раздались со стороны передней. Витт почувствовал, что Каролина стоит у него за спиной, но не обернулся. Ему нужно было выстоять в этом поединке. Он смотрел, как валит снег, слушал шёпот ветра в неплотной раме окна.

Руки Каролины мягко легли ему на плечи.

По проснувшимся улицам гулко стучали повозки, бабы тащили с реки полные вёдра. Из подворотен тянулись нищие. Тренькали колокола. Озябшие псы поднимали морды к небу. Им слышался запах свежего мяса. Немец Херман Хиппель в каморке над своим магазином фейерверков не спал всю ночь. Изобретал новый состав, чтобы расцветить скучное петербургское небо молниями и масонскими знаками. Их сути он не понимал, но этого и не требовалось. Знаки всё равно несли в себе свет тайного слова, чей смысл ускользал вместе со вспышкой. Хиппелю уже давно было сказано, что весенний маскарад из-за продолжения траура по усопшему государю обойдётся без фейерверков. А он всё равно трудился не покладая рук. Потому что больше ничего не умел.

Дома вдоль реки стояли угрюмо – словно не хотели просыпаться, но их силой выставили в утро и бросили как есть. За плотно закрытыми окнами в бледных от снежного света спальнях дотлевали огарки, оседала на ковры копоть бессонницы. Никто не хотел открывать ставни, чтобы вдохнуть синий от холода город.

В это утро только одно окно было распахнуто настежь. Стучало выломанным ставнем о стену. В коридоре старого, выстроенного на шведский манер особняка близ набережной седой, похожий на Пана слуга приложил ухо к двери тёмного дуба. Прислушался.

– Прохор Ильич!

Ответа не последовало. Из-под двери дуло и летел снег. Слуга вошёл в спальню.

Постель подполковника Черемисова была заправлена, одеяло отогнуто аккуратным углом, сверху брошен расписанный листьями и райскими птицами халат. У дышащего ветром окна на плечиках, выпятив грудь с орденами, висел мундир. Из-за него казалось, что подполковник Черемисов исчез не весь. Снежинки плясали на эполетах.

– Господи… – пробормотал слуга.

Он подошёл к окну, глянул вниз. По свежему сугробу от окна к набережной петляла цепочка глубоких следов.

Посреди Невы квартальный надзиратель грыз семечки.

Дыша весенним перегаром, следственный пристав Лавр Петрович Переходов, недавно прибывший из Москвы, смотрел на мёртвое тело Черемисова. Лавр Петрович был розов и гладко выбрит. Застёгнутая шинель сидела на нём, как кожа на барабане. Взгляд выпуклых глаз был властен и суров.

Оставив привычную, пахнущую калачами и печным дымом Москву, Лавр Петрович чувствовал себя как бык на живодёрне. Переходов туда. Переходов сюда. Начальство неизвестно где, и все чего-то хотят. Бесконечные циркуляры и грозные окрики. С Лавром Петровичем были двое агентов наружного сыска – не слишком опрятные и почти одинаковые. Одутловатые лица их горели от мороза.

У проруби, на коленях, в ночной рубахе стоял подполковник Черемисов. Голова его была опущена в воду. Стеклянная корка сдавила хлипкую шею. Подо льдом парил конус ночного колпака.

– Будто увидал чего, – сказал первый ищейка, глядя на труп.

– И обмывать не надо, – второй принялся ковырять в носу. – Мне мужики в трактире сказывали: солдатики, которые после мятежу-то потопли, теперича по всей Неве выныривают. Хвать человека – и на дно.

Первый усмехнулся.

– Врёшь ты всё, лапоть, – сказал. – Больше по кабакам шастай.

– Куда ж больше? – ответил второй и, с опаской поглядывая на Лавра Петровича, прошептал. – Мы с ним сопьёмся совсем.

Лавр Петрович заглянул в прорубь.

– Щёки розовые, – заметил удовлетворённо. Как будто розовые щёки прибавляли радости тому, что случилось с подполковником.

– Даже колпак не слетел, – поддакнул первый ищейка.

Лавр Петрович глядел, как художник смотрит на ещё не завершённую картину:

– Видать, убивец его на колени поставил да головой макнул.

Второй ищейка почесал рот.

К проруби и от неё тянулись следы.

– Один человек к проруби шёл. След глубокий, – продолжал Лавр Петрович. – А рядом с прорубью ещё босые ноги появились. Упирался босой-то. И от проруби один след. И не такой глубокий… Убивец прямо от постели этого горемыку на себе приволок. Большой силы человек. Или злой аки черт…

Лавр Петрович, кряхтя, опустился возле трупа на корточки. И тут же заметил зажатую в руке покойника бумажку. Разогнул Черемисову пальцы. Достал записку. Стаявший снег размыл чернила, но два слова можно было разобрать.

– «…и дерзости ничтожной», – прочёл Лавр Петрович. – Хм… Буковки уж больно неровные… Будто ребёнком писаны…

Он зыркнул на ищеек:

– Чего встали? Тащите.

Ищейки выволокли согнутый в подкову труп, повалили на бок.

Уходящий от проруби след, наполнялся снегом, взбирался на парапет, терялся на лестнице.

– Пряжников! А там что? – Лавр Петрович кивнул на набережную.

Первый ищейка развернул утопленника на спину, наступил ногой ему на грудь.

– Не могу знать, – вытер о себя мокрые руки. – Путаный город… Когда ж домой, в Москву, а, Лавр Петрович?

Второй, крякнув, с трудом вытянул покойнику ноги.

– Уф, – сказал. – Эка ж его скрючило.

Лавр Петрович повернулся к квартальному надзирателю:

– Здесь стой, а мы поглядим, куда убивец пошёл.

– Так я же того, без валенок-с, – сказал квартальный надзиратель.

– Да хоть без портов, – ответил, уходя, Лавр Петрович.

Он поднялся по лестнице, но наверху, на набережной, след оборвался. Послышался барабанный бой. Глухо разлился над Невой колокольный звон.

Лавр Петрович опустился на четвереньки, понюхал снег. Мимо, едва не налетев на него, торопливо прошла баба с двумя тяжёлыми, укрытыми рогожей корзинами.

– Ишь, раскорячился! – сказала по-хозяйски добро и до подбородка высунула язык.

Ноздри Лавра Петровича пришли в движение. Кроме пирогов с визигой[4] дохнуло овчиной бабьего тулупа, репой и чем-то ещё. Так пахла мазь, которой мать в детстве растирала ему ушибленное колено. Лавр Петрович вспомнил тёмную комнату их дома в Кривоколенном переулке, запах воска, окно с заснеженной рябиной, горячие и сухие материнские руки.

Первый ищейка наклонился ко второму:

– Нюхает… Что твоя собака…

– Собака что? Дура, – отозвался второй. – А этот своего не упустит.

Лавр Петрович продвинулся ещё на пару шагов, как вдруг перед глазами его пролетело колесо экипажа. Деревянные спицы крутанулись перед ним, так что он даже смог бы их сосчитать. Запоздало оглушил крик мальчишки-форейтора:

– Поди-и-и!

Лавр Петрович поднялся, отряхнул колени, поглядел в сторону уносящемуся экипажу, покачал головой:

– Петербурх…

Он перебрался на другую сторону набережной. Ищейки держались следом.

– И фалеторы у нас звончей кричат, – сказал второй ищейка.

– Кричи не кричи, всё одно людишек давят, – заметил первый.

Лавр Петрович нырнул в арку, углубился в переулки. Ищейки старались не отставать. Второй сказал, дуя на пальцы:

– Рукам холодно… Да и коленки тож замочил.

– А ты ногами шибче двигай, чтобы пар пошёл, – сказал первый ищейка, наблюдая, как его слова замерзают в воздухе. – Вот и будет тебе тепло.

– Дома-то глянь какие… – сказал второй.

– Как будто кто-то сверху стенами какал, – отозвался первый.

Лавр Петрович бодро шагал через дворы, поглядывая по сторонам. Из углов китайскими криками приветствовали его мартовские коты, из редких окон смотрели коричневые старухи с длинными вязальными спицами. Вокруг Лавра Петровича и ищеек постепенно сжималось кольцо облезлых крыш, звуки улицы перестали быть настоящими.

Лавр Петрович остановился перевести дух. Посреди двора было почти темно. Лавр Петрович посмотрел себе под ноги, на заледеневшие помои.

– Оборвался след, – сказал. – Будто по воздуху полетел.

Преследователи пошли налево, затем направо. Снега здесь почти не было. Словно природа пожалела его для этих мест.

– Здесь мы уже были, – сказал первый ищейка. – Кружит он нас.

– Кто? – спросил второй.

– Дед Пихто, – Лавр Петрович стёр с носа замёрзшие капли.

Лавр Петрович не любил терять чуйку. Тогда он впадал в хандру, пил, потом пел и из гулящих выбирал самую страшную бабу. Потом ходил к Селивёрстову, которого в Москве никто за лекаря не держал, пользовал какие-то горькие настойки, от которых если и болело в паху, то не так сильно, как в печени. Где теперь эта Москва? Может, её вообще нет.

Послышался протяжный скрип. В пристройке с прогнившей крышей открылась игрушечная дверь, и вышел старик. У него была только тряпка на бёдрах. На тряпке при каждом его движении звенели ключи. Их было так много, будто старик носил с собой ключи от всех дверей Петербурга. Рёбра его выпирали сквозь кожу, птичью шею тянула верига[5] с тёмным крестом.

Старик подошёл к Лавру Петровичу.

– Табачком не богат, Лаврушка? – спросил.

– Пряжников, – сказал Лавр Петрович. – Дай ему табаку.

Первый ищейка с опаской подошёл, щёлкнул крышкой табакерки. Старик ухватил костлявыми пальцами щепоть, подмигнул ищейке, с наслаждением втянул табак в заросшую конским волосом ноздрю.

– Ты кто? – спросил Лавр Петрович.

– Я? Мудилок – на пупке узелок.

– Откуда имя моё знаешь, Мудилок?

– Тебя весь Петербург знает, – без улыбки ответил старик.

Ищейки слушали, как Лавр Петрович говорит с пустотой.

Первый ищейка растерянно замер с открытой табакеркой в руке.

– Чего это он? – шёпотом спросил второй.

– Забыл, сколько он вчера выпил? – прошептал первый. – Вот и мерещится всякое.

– Мы тоже вчера того-с. Отчего же нам не видать?

Лавр Петрович растёр схваченные морозом щеки:

– Может, ты и аспида нашего встречал?

– А чего ж – проходил он тут, – старик потянулся к табакерке.

Лавр Петрович отвёл его руку:

– С лица каков?

– Не было у него лица, – сказал старик. – Можа и головы не было.

Лавр Петрович посмотрел строго.

– Как это не было?

Старик ощерил беззубый рот и успел-таки цапнуть новую щепотку из раскрытой табакерки.

Лавр Петрович начал терять терпение:

– Сказывай, куда аспид упорхнул?

Старик жадно втянул табак, закашлял:

– А кто тебе сказал, что упорхнул? Здесь он. Вона – за тобой смотрит.

Лавр Петрович огляделся.

– Только всё одно упустишь, – продолжал старик. – Нюх у тебя щенячий и хватка не та. Настоящие-то псы следом придут.

Старик смотрел, не мигая, в темноту арки.

У правой стены темнота казалось плотнее, будто кто-то стоял, привалившись к сырым кирпичам.

Лавр Петрович выхватил пистолет и пальнул наудачу. Темнота отозвалась выбитым камнем. Ищейки испуганно хлопнули глазами.

Лавр Петрович зашагал под арку. Она спускалась вниз, не имея конца. Эхо шагов множилось, дробилось, словно впереди шёл человек.

– Тут и с огнём хоть глаза выколи, – сказал первый ищейка.

Сквозь арку потянул ветер. Кто-то рядом вздохнул.

– Слышали? – спросил Лавр Петрович.

– Это я, – прохрипел второй ищейка. – Кажись, на речке продуло.

Темнота стала редеть. Сыщики вышли в проулок, который оказался таким тесным, что Лавр Петрович принуждён был двигаться боком. Сосульки с навеса целились в темя.

– Зря мы сюда вперились, – сказал первый ищейка.

– Как старик сказывал, так и идём, – при свете Лавру Петровичу стало не по себе.

Ищейки с удивлением переглянулись.

– Старик – оно канешно… – на всякий случай поддакнул первый.

С крыши метнулась тень.

Рядом с первым ищейкой упала сосулька и, как нож, вошла в мёрзлую землю. Стая чёрных птиц поднялась в небо. Рядом упала вторая сосулька. Третья… Первым побежал Лавр Петрович.

В конце проулка оказалась дыра в стене, возле которой были навалены разломанные кирпичи.

– Все целы? – спросил Лавр Петрович.

– Рукавчик-то мой, – посетовал второй ищейка.

Падающая сосулька распорола ему шинель.

– А чтоб тебя… – Лавр Петрович полез в дыру.

Выбрались на улицу.

– Понастроили, бл… – Лавр Петрович перевёл дух, тщательно отряхнул шинель, проверил, целы ли царские пуговицы с византийским гербом, которые он каждое утро начищал тряпицей.

За Невой полыхнула адмиралтейская игла. С реки доносились весёлые крики и смех. Неподалёку был расчищен каток. Цвиркали о лёд коньки барышень и кавалеров.

Следы обрывались там, где начинался голый лёд катка. Было весело. Слышался поросячий визг. Юноши догоняли барышень, а те тоже куда-то ехали и кружились. Только лица у всех цветом напоминали кирпич. Кому-то не хватало глаз. Кому-то – ноздрей. Прогоняя наваждение, Лавр Петрович протёр глаза и схватил за шиворот летевшего мимо гимназиста. Рожа у гимназиста тоже была не из портретных, белёсые свиные глазки его растерянно хлопали ресницами. Но гимназист дышал тёплым паром, и Лавр Петрович успокоился.

– Давно вы здесь? – спросил он.

Гимназист испуганно смотрел, не понимая, чего от него хотят.

– Катаетесь давно? – нахмурился Лавр Петрович.

Гимназист кивнул:

– Третью зиму. Я уже и бедуинский прыжок разучил.

– Сего дня давно?

– А… – разочарованно протянул гимназист. Но весёлость быстро вернулась. – Да уж второй час.

– Человек тут не проходил? Большой, высокий…

– Был! – гимназист попытался вывернуться из крепких объятий Лавра Петровича и беспомощно завозил коньками по льду. – Проходил минут пятнадцать как.

– И что он? – спросил Лавр Петрович.

– Мужик. Тулуп. Шапка.

– А лицо?

Подоспели двое ищеек, стали с интересом слушать.

– Не разглядел, – сказал гимназист. – Тень на него упала.

– От чего ж тень?

– От неба.

Гимназист кивнул в сторону Невских ворот:

– А шёл туда. Но точнее не могу знать-с. Меня Елизавета Алексеевна отвлекли, – он с нежностью взглянул на мелькнувшую в толпе кривоногую девушку с усами.

– Благодарствуйте, – сказал Лавр Петрович и, чтобы не привыкать к лицу, отпустил мальчика восвояси.

Знакомые следы тянулись от катка к Невским воротам Петропавловской крепости.

Здесь толпились лоточники, солдаты, посетители. Под забранным решёткой окном пели нищие – просили у арестанта хлеб. Двое мужиков чистили дорогу. Лавр Петрович поглядел под ноги, туда, где скребок оборвал ещё не потухший след. Мужик хмуро зыркнул на частного пристава и снова принялся за работу.

Лавр Петрович, сняв меховой картуз, пригладил взмокшие волосы. Пар высоко поднимался от его головы.

– Ежели картуз снял, – сказал первый ищейка, – значит, совсем со следу слетел.

– Всех не обнюхаешь… – второй оглядел крепость. – Стало быть, здесь бунтовщики моются?

– Маются, – поправил первый.

Над потемневшими стенами вился дым. Предчувствуя весну, Петропавловская крепость блестела мокрыми крышами.

Комната Каролины, что примыкала к покоям графа Витта, была обставлена по её желанию. Простой тёмного дерева шкап, стол, узкая даже для одного человека кровать. Всё здесь напоминало имение её матери – место, откуда легко было уехать и не вернуться.

Каролина в синем домашнем платье сидела перед зеркалом. В руках у неё был номер «Санкт-Петербургских ведомостей». Граф Витт в пёстром халате расположился в кресле. Служанка с деревянным лицом убирала хозяйке волосы.

Каролина водила пальцем по газетным строчкам:

– В рубрике происшествий пишут о двух смертях. «Прошлой ночью ударом кинжала в спину убит капитан Нелетов, – по слогам прочитала она. – В проруби найден утопленник, оказавшийся подполковником Черемисовым».

Витт покрутил ус.

– Странное совпадение, не правда ли? – не сразу проговорил он. – Два таких человека убиты один за другим.

Палец Каролины придавил к бумаге одну из букв.

– В чём же совпадение? – спросила она, глядя на Витта в зеркало.

Граф улыбнулся.

– Я заметил у вас одно свойство, – сказал он. – Когда вы знаете ответ, но волнуетесь, то всегда переспрашиваете.

Витт закрутил пальцем ус:

– Обе жертвы – преданные слуги государя. Они, как и мы, донесли на бунтовщиков и помогали следствию по мере сил. Думаю, что мне следует поостеречься.

Эта мысль пришлась Витту по душе.

– У меня есть основания полагать, – продолжал граф, – что за мною следят. Четвёртого дня я видел в окно человека, который наблюдал за домом. Сначала я грешил на свою излишнюю подозрительность, но вчера вечером он появился снова.

– Разглядели его?

Витт пожал плечами.

– Ростом велик. В остальном ничего примечательного, – сказал он. – Впрочем, было темно.

Каролина задумалась.

– Хотите уехать? – она старалась говорить легко, как о само собой разумеющихся пустяках.

– А что это изменит? – спросил Витт. – Да и невозможно. Аудиенции жду у молодого императора… А вот вам уехать не помешает.

– Я подумаю, – сказала Каролина.

– О чём же? Вы прекрасно понимаете, что ехать следует.

Каролина скребла ногтем букву.

– Я подумаю, – повторила она.

Он пришёл вечером. Скрипнула дверь. Послышалось неловкое покашливание лакея и глухие, словно произнесённые через подушку, слова:

– К вам жид.

Без затей отодвинув лакея, в комнату Каролины тяжело ступил Аарон Швейцер. Руки с толстыми пальцами были ему малы и еле сходились на животе. Спутанная в баранью волну борода росла прямо из шляпы. Лица словно не было, но глаза, живые и цепкие, как два рыболовных крючка, с усмешкой смотрели из-под круглых железных очков.

– Вы за мной посылали, – не то спросил, не то утвердил он и без приглашения сел.

– В Петербурге произошли некоторые убийства… – начала Каролина.

– Вас не это интересует, – прервал её Аарон Швейцер.

Ещё в Одессе об этом жиде Каролине рассказал Пушкин. Впрочем, такой соврёт – недорого возьмёт. Но и в Петербурге она слышала о Швейцере много странного. Ходили слухи, что он питается одним фосфором и уже трижды выкупал душу у дьявола, что он знал и помнил всё. Графиня Зубова подозревала, что это тот самый Вечный жид и имена его – Агасфер и Картафил.

Каролина села напротив, не торопясь расправила складки платья:

– Что же меня интересует?

Швейцер откинулся на спинку кресла:

– Откройте шторы. Мне неприятен полумрак.

За занавесками тянулись к небу снежные камни Петербурга.

Снежинки заглядывали в чёрные стекла – и отлетали в пустоту.

Свеча освещала стол в кабинете полковника Свиридова. На столе лежало два пистолета немецкой системы – под правую и левую руку. Полковник выколотил горку табачного пепла из трубки, придвинул кинжал с инкрустированной серебром рукоятью. Задул свечу.

Он знал об убийствах доносчиков, знал, что рискует, но всё же рассказал следственной комиссии о том, что полагал важным. Ещё за полгода до восстания тень заговора витала в салонных беседах, в военном клубе, лежала печатью на светлых лицах. Да что там – сам император Александр Павлович в своё время собирал членов тайных обществ и прилюдно стыдил их. Государь и сам не сторонился перемен. Но стоило начаться им, как в обществе возникло острое желание результата. Появились недовольные тем, что они до сих пор не живут в новом мире. Им не хватало терпения ждать и ежедневным трудом зарабатывать каждый шаг к нему.

Считал ли Свиридов себя правым? Допрос дался ему трудно. Казалось, что лишь Татищев понял сдержанное смущение его. Для остальных это была уже давно наскучившая процедура.

За дверью в полоске света проползла тень. Недовольно загудел рояль, что остался от покойной жены. Кто-то открыл его крышку. Тишину разорвал нервный звон лопнувшей струны.

– Василич, – неуверенно позвал полковник. – Ты?

Медленно заскрипела ручка, повернулась на петлях, поползла в кабинет тяжёлая дубовая дверь. Лампа в коридоре коптила. На пороге стояла неясная фигура. Она шагнула в кабинет, направилась к полковнику, заслонила от него тусклый дверной проём.

Полковник потянулся к пистолетам. Он никак не мог нащупать их рукоять. Казалось, перед ним был не стол, а гладкая надгробная плита. Свиридов нащупал пальцами две буквы «С» и «В».

Существо раскинуло пахнущие мокрой шинелью крылья. Что-то врезалось в шею, горло стало большим и ватным. Свиридов увидел тёмный рукав. Из горла текло на грудь, живот, колени. Он ухватился за шершавую, сжимающую шею струну и удивился, что она, натянутая и звонкая, скользит внутрь него к костям шеи. Глаз Свиридова вывернулся, как у испуганной лошади. Ночь, кабинет, стол, пистолеты закружились, опрокинулись, погасли.

Коляска подкатила к парадному крыльцу двухэтажного особняка графини Зубовой близ Сенатской площади. Вышедшей из коляски Каролине сурово улыбнулись заснеженные львы. В высоких окнах горели люстры – журфикс[6] у графини был в полном разгаре.

На лестнице слышались неуверенные ноты фортепьяно, обрывки смеха. Лакей помог Каролине снять шубку и тёплые ботинки, что были надеты поверх атласных бальных туфелек. Прежде чем подняться, Каролина помедлила. Перевела дух. Поймала взглядом узор ковра. Он казался ей бессмысленным – чёрные кони, скачущие друг за другом под зелёными солнцами.

Она быстро поднялась по лестнице и вошла в гостиную. Перед ней предстали уже знакомые бледно-зелёные стены, увешанные строго симметрично расположенными портретами прошлых людей. Жар свечей положил Каролине на лоб восковую лапу. Гости сидели, стояли, двигались, говорили. Розовая от кончика носа до туфелек девица за пианино пыталась сыграть романс, а пожилая дама в кресле сердито разговаривала с левреткой.

При появлении Каролины гул голосов и шорох движений на мгновение замерли. Она привыкла к этим оценивающим, прилипающим к коже взглядам.

Независимо от восстаний и смут, светское общество жило легко и раскованно, будто прежние границы дозволенного стали не так значимы. Наверное, это было эхом торжества победы над Наполеоном. Возникло вдруг больше возможностей проявить свои чувства, которые в иное время привычнее было прятать. Интимное становилось поводом для мемуаров и салонных бесед. Но жить на содержании считалось занятием недостойным.

В центре гостиной с прямой спиной, как примерный подросток, сидел капитан Кислицын.

В углу в потёртом кресле развалился граф Зубов – бодрый молодящийся старик. Его дочь, Наталья Николаевна, наклонилась к отцу, коснулась его плеча пухлой ручкой и прошептала:

– Папенька, капитан Кислицын собирается Пушкина читать.

Граф не сразу понял.

– И что же? – сказал он. – Константин Борисович, конечно, читает прескверно…

– В соседней комнате генерал Бенкендорф, – прошептала Наталья Николаевна.

Глаза графа Зубова округлились:

– Уведите, уведите капитана немедля…

Наталья Николаевна подплыла к ёрзающему на стуле Кислицыну. Раскрыла перед ним альбом:

– Константин Борисыч. Vous connaissez tant de poèmes… pourriez-vous m’en écrire un dans l’album[7]?

– С превеликим удовольствием, – с готовностью ответил капитан. – Где перо-с?

– Идёмте, идёмте…

Каролина вошла в просторный дверной проём, за которым открылась следующая освещённая тяжёлой бронзовой люстрой комната.

С генералом Бенкендорфом беседовала графиня Зубова. От прежней красоты, по меткому выражению княгини Мусатовой, у графини осталось только платье. Но лицо её всё ещё отражало натуру светской львицы, чьё участие в жизни общества простирается дальше её особняка. Страсть к интригам, распространение слухов или участие в судьбе какого-нибудь прапорщика, которого срочно надо вернуть из Оренбурга в объятия возлюбленной… Таких в свете называли путаниками.

Графиня Зубова и Бенкендорф расположились на диване. Генерал слушал, терпеливо склонив голову.

– В салонах что ни разговор, то про следствие над заговорщиками, – графиня обмахивалась веером с такой энергией, будто хотела отогнать от себя не только духоту, но и гостей. – Секретность… Тайна… Газеты молчат… А все всё знают.

Бенкендорф улыбнулся.

– Я вот ничего не знаю, – сказал он.

Помолчав, с лёгким нажимом добавил:

– Государю не угодно, чтобы в салонах беседовали о подобных делах.

Графиня Зубова смутилась и понимающе кивнула. Это смущение в людях нравилось Бенкендорфу больше всего. Их желание соответствовать неписаным правилам было наивно и невыполнимо. Но до чего приятно было создавать и менять эти правила по сто раз на дню! Одним лишь словом, намёком можно было обрести над собеседником незримую власть, как глину мять его мысли и чувства.

Каролина шагнула в комнату и с давно усвоенной улыбкой оказалась перед графиней. В каждом салоне были свои улыбки:

– Ах… Аh… Elizabeth Vassilievna… C’est une soirée merveilleuse[8]…

Графиня Зубова улыбнулась в ответ.

– Et je suis ravie de vous voir, ma chère. Est-ce que le comte Witt sera des nôtres[9]?

Это был лёгкий намёк на истинное положение Каролины в обществе.

– Malheureusement, il n'a pas pu venir, – живо ответила Каролина. – Affaires d’Etat. Mais il regrette de ne pas être parmi nous aujourd’hui pour s’enquérir de votre santé[10].

Ответная колкость удалась. Графиня Зубова никак не могла убрать с лица застывшую улыбку. В разговоре с Каролиной ей никогда не удавалось взять нужный тон. Слишком энергична и непосредственна была её собеседница.

Бенкендорф встал, поцеловал Каролине руку.

– Позвольте, я на минуту украду у вас генерала, – сказала Зубовой Каролина и, не дожидаясь ответа, пошла из залы.

– Прошу простить, – улыбнулся графине Бенкендорф.

Графиня проводила их настороженным взглядом и облегчённо вздохнула.

Каролина отворила дверь графской библиотеки. Здесь царил тихий полумрак, пахнущий лаком, пергаментом, деревом и старой телячьей кожей. Библиотека всегда была свободна от гостей.

Бенкендорф притворил дверь. Каролина замерла у окна. Она встала так нарочно, чтобы тень скрывала её лицо. Шаль как бы невзначай сползла, оголив плечо. Подойдя, генерал поцеловал ей руку.

– J’ai repensé à vous l’autre jour[11], – сказал он.

– Et bien! A propos du passé…[12] – Каролина протянула Бенкендорфу небольшую стопку писем, перевязанную красной шёлковой лентой. – Вот. Возвращаю письма ваши.

Разглядывая стопку писем, Бенкендорф мягко заметил:

– Делать это было вовсе не обязательно. Хотя решение ваше мне приятно.

– Чему же вы улыбаетесь, Александр Христофорович? – спросила Каролина.

Бенкендорф погрозил ей пачкой:

– Здесь и половины не наберётся.

Каролина улыбнулась его словам, как редкому комплименту.

– Наслышана, Александр Христофорович, что вы уже не такой сердцеед, – сказала она.

– Мне ли быть сердцеедом, Каролина Адамовна, при красавице жене и дочках?

– Скромник. А я помню мадемуазель Жорж, которую вы похитили из объятий Наполеона.

– Вы меня нарочно искали? – перебил Бенкендорф.

Он не любил долгих разговоров с прежними любовницами. Да и откровенничать в присутствии Каролины было опасно. Эта женщина с лёгкостью впитывала всё дурное, как сухая земля дождь.

– Мне нужно спешно передать письмо государю.

Бенкендорф удивлённо поднял бровь:

– Письмо к государю… В вашем положении…

– Это очень важное письмо, – Каролина ждала согласия. – Ну же, генерал. Вам это ничего не будет стоить.

– А вам?

Бенкендорф приблизил к ней лицо.

– Всего один поцелуй, и репутация семьянина не пострадает.

Ему было всё равно – целовать Каролину или не целовать. Но всё как-то выходило само собой.

Бенкендорф поцеловал Каролину в плечо:

– Я буду вынужден прочесть ваше письмо.

– Непременно прочтите.

Бенкендорф поцеловал её в шею, привлёк к себе. Она отвернулась, чтобы не смотреть ему в глаза.

Сырой ветер носил над Петербургом крики ворон. Лавр Петрович стоял посреди кабинета полковника Свиридова, угрюмо осматривал место преступления. На столе лежали нетронутыми два пистолета и кинжал с инкрустированной серебром ручкой.

В кабинете было тесно. Посреди топтались двое ищеек. У двери, по обыкновению, лузгал семечки и сплёвывал шелуху себе под ноги квартальный надзиратель.

По полу были рассыпаны бумаги.

Сам полковник Свиридов сидел в кресле, обращённом к окну. Высокая спинка скрывала его. Были видны лишь восковые пальцы на подлокотнике.

– Убили его за столом, – сказал Лавр Петрович. – Вон там кровищи сколько. А потом уж креслице передвинули.

Первый ищейка наклонился над телом, протянул руку:

– На чём у него голова-то держится?

– Не трожь, – сказал Лавр Петрович.

Голова полковника с глухим стуком упала на ковёр, покатилась под стол.

– Ты ё… – отпрянул первый ищейка.

От такого поворота квартальный надзиратель поперхнулся шелухой.

Второй ищейка схватился за портьеру и вернул миру два утренних пирога с рыбой.

– Улики мне испортишь, дурак, – беззлобно проговорил Лавр Петрович.

Второй ищейка сполз на пол.

– Ох… – выдохнул он. – Что-то мне… того-с…

Лавр Петрович посмотрел на отпечатки сапог на полу.

– Недолго был… – его глаза пробежали по следам к креслу. – Грязи с ног мало натекло… Сапог крупный. Наш…

– Тут ещё один след, – первый ищейка стоял у стены, что напротив окна. – Поменьше. Каблук с внутренней стороны стёрт. Должно, косолапый…

Лавр Петрович привычно встал на колени, заглянул под стол. Там он встретился взглядом с головой Свиридова. Рот полковника был скошен, вывернутый глаз брезгливо смотрел на скомканный клочок бумаги. Лавр Петрович протянул руку, кряхтя, ухватил клочок. Развернул. Неуверенной детской рукой на нём было написано: «Над равнодушною толпою…»

– Да-с… – пробормотал Лавр Петрович.

Поднявшись, он шагнул ко второму ищейке, который так и сидел в углу, ухватил шнур от занавески и ловко обмотал вокруг его шеи.

– Из рояля в гостиной выдрал, – проговорил Лавр Петрович. – Ловко накинул… На спинке кресла следы от струны остались.

Лавр Петрович натянул шнур, глаза второго ищейки округлились.

– А когда дёрнул, силу не усмирял, чтоб голову начисто сковырнуть.

Лавр Петрович ослабил петлю, посмотрел на свои ладони с красными следами от шнурка:

– И сам порезаться должен был знатно. Что ж он, боли не чувствует?

– А может, и вовсе не человек это? – второй ищейка снова зажал рот руками.

– Ну вот, давайте теперь все блевать будем и глупости говорить! – возвысил голос Лавр Петрович. – А ну пошли вон!

От громких властных слов его все заторопились к выходу. Даже тело безголового полковника Свиридова, казалось, собралось в путь.

Бошняк уже две недели сидел в крепости, и его ещё не вызывали на допрос. В заключении он увлёкся изучением плесени. Он не знал трудов, ей посвящённых. Разве что Аристотель мимоходом записал где-то, что есть грибы, а есть плесень, и не очень понятно, чем они различаются. Тюремная плесень быстро росла не только на казённой каше, но и легко разрушала камень. Чтобы определить свойства распространения плесени при разной температуре и влажности, Бошняк расширил щель в окне и выстудил камеру. Но за стенкой стал кашлять Фабер. Бошняк не верил в его кашель. Тот кашлял слишком показно и натужно. Стоило только Бошняку закрыть щель, как Фабер в то же мгновение кашлять перестал.

Со времени закладки крепости и появления в ней плесени прошло уже более ста двадцати лет. Изучая глубину поражения камней, Бошняк рассчитал, что плесень, если не противостоять ей, может уничтожить стену за каких-нибудь две с половиной тысячи лет. Бошняк знал, что любой вид стремится к доминированию. Чем проще организм, тем легче ему размножиться в природе – достичь своего рода власти. Возможно, и человек, упрощая свою жизнь, избавляясь от сомнений, следуя за своими рефлексами, пытается достичь власти над себе подобными, над природой и в конце концов убить её и себя. Бошняк подумал, что все историки от Геродота, Фукидида[13], Клитарха[14] до Татищева[15] и Карамзина были неправы, описывая лишь отвлечённую цепь событий. Её же следовало описывать как преступление. Как цепь явных и скрытых мотивов, всеобъемлющий план уничтожения ближнего и дальнего своего. Эти мысли вдруг оказались чрезвычайно приятны здесь, в каземате, когда лежишь, укрывшись шинелью, и слушаешь гудение ветра.

За стеной беспечно, не соблюдая порядок и смысл строф, декламировал Фабер:

Куда, куда завлёк меня враждебный гений?

Рождённый для любви, для мирных искушений…

– Илья Алексеич, вы только одно стихотворение у Пушкина выучили? – спросил Бошняк.

– Да-с… – отозвался прапорщик. – Аглаю Андреевну хотел побаловать. Но так и не успел… Оно про одного француза – Андре Шенье, который пошёл на плаху из-за своих убеждений.

Зачем я покидал безвестной жизни тень,

Свободу, и друзей, и сладостную лень?

Судьба лелеяла мою златую младость;

Беспечною рукой меня венчала радость,

И муза чистая делила мой досуг.

Фабер представлялся Бошняку нескладным, высоким, похожим на драную цаплю юнцом. Бошняк так ни разу и не заглянул к нему в каземат. Ему было приятнее думать, что в соседней камере вообще никого нет.

В красной от вечернего солнца двери тюремной камеры аккуратно лязгнул замок.

Фабер смолк.

В камеру Бошняка, стараясь не шуметь, проскользнул надзиратель.

Приход надзирателя Бошняк воспринимал как должное, вроде появления полового в трактире. Они все казались ему на одно лицо. Рождённые низкорослыми, чтобы не разбить голову о дверную притолоку. Плотно упакованные в мундир, с торчащими над воротником прозрачными пустыми глазами.

– Ваше благородие, вам записку передать велено. – Надзиратель протянул скомканную в ладони бумажку. – Не извольте беспокоиться. Плочено.

Бошняк взял записку.

Надзиратель, неслышно ступая, удалился, притворил дверь. Тихо провернулся ключ.

– Все записки плац-майор Аникеев самолично читает, – сквозь дыру в стене зашептал Фабер.

– С чего вы так решили?

– А он мне сам сказал-с. Вот, говорит, приду в свой кабинет после трудного дня, открою шкап, достану папку с вашими записками к Аглае Андреевне – и аж слеза берёт, как хороши.

– Стало быть, не все записки до адресата доходят?

– Те, в которых о бунте хоть самая малость, не доходят. Так что о бунте не пишите-с.

Бошняк разгладил на колене листок:

«Sasha, faites attention. Je crois qu’ils veulent vous tuer. Le Comte Witt est également en danger, mais il a, contrairement à vous, la possibilité de se défendre. С.S.»[16]

Записка Бошняку не понравилась. Она больше напоминала донесение. Ни тебе «мой милый», никаких ахов и расползшихся от слёз букв. Бошняк улыбнулся, отложил листок, прошёлся по камере. Было странно, что она ещё не уехала. Она должна была уехать.

За решёткой висели чёрные деревья. Бошняк хрустнул пальцами и принялся делать гимнастику. Угроза несправедливого следствия с одной стороны и быстрая расправа с другой позабавили его.

Бошняк очистил оловянную миску от присохшей каши, согнул её, разогнул. «В конце концов это даже интригует, – подумал он. – Да и стоит ли верить её словам?»

Бошняк выломал острый край, положил на пол, выпрямил ударом каблука и спрятал в карман.

В круглом отверстии от сучка блеснул глаз Фабера.

– Александр Карлович, отчего вы сюртук не носите?

– Повода нет.

Бошняк лёг на нары, отвернулся от перегородки. Влажный глаз Фабера застыл над его кроватью.

– Говорят, недавно один заключённый разбил голову о стену, – сказал Фабер. – А другой стекло проглотил. Думаю, если вскоре не выберусь отсюда, то тоже непременно сойду с ума.

Бошняк, не мигая, смотрел на колеблющийся огонёк лампы. Воздух тяжелел от сырости и сгоревшего масла. Огонёк плясал, менял цвет. Он становился зелёным, красным, белым, фиолетовым. Сегодня с утра Бошняк долго выплёвывал и высмаркивал копоть. Его почему-то рассмешила мысль, что злодею придётся убивать растрёпанного, чёрного, как арап, человека.

– Слышали? – раздался далёкий, как эхо, шёпот Фабера.

Бошняк открыл глаза. Было совсем темно.

– Что? – спросил он.

– Ходит кто-то, – шепнул Фабер.

Под дверью тускло мерцал свет, но шагов слышно не было.

– Надзиратель, – Бошняк удивился спокойствию, с каким произнёс это. – Ему ходить положено.

– Нет… Не надзиратель, – прошептал Фабер. – Я их шаги выучил. А этот вроде как босой ходит. Стука каблуков не слыхать.

Бошняку показалось, что он слышит чьё-то тяжёлое дыхание. Свет под дверью пропал.

– Говорят, – прошептал Фабер, – что это духи декабрьских мятежников ходят.

– Никого же не казнили ещё, – почему-то тоже шёпотом ответил Бошняк.

– В том-то и дело, – сказал Фабер.

Только теперь Бошняк заметил, что вместо самодельного оловянного ножа сжимает в руках разломанную тарелку.

– Спите, Илья Алексеич, – сказал. – Пустяки.

Вдали хлопнула дверь. Воцарилась звонкая тишина.

Перед Бошняком выросла огромная тень. Бошняк выставил вперёд нож и открыл глаза. Было уже утро.

Лязгнул замок. В камеру, заполнив собой каземат, вошёл плац-майор Аникеев. Правый ус его был жёлт от трубки. В руке плац-майор комкал кусок ткани в цветочек.

– Подымайтесь, ваше благородие, – сказал. – Есть ли у вас платок, глаза завязать? Казённый-то мой табаком пахнет.

Бошняк протянул плац-майору платок:

– На допрос?

Плац-майор кивнул.

Бошняк взял с края стола сложенный сюртук, неспешно надел, огладил рукава.

– Сюртук-то у вас будто от портного только, – сказал плац-майор. – А ведь уже порядком гостите… Соблаговолите поворотиться.

Бошняк повернулся. Аникеев бережно завязал ему глаза.

Бошняк почувствовал головокружение. Плац-майор взял его под руку, вывел в коридор, с грохотом закрыл дверь каземата.

Они пошли под тесными сводами. Эхо множило шаги. Далеко раздавались голоса. Где-то капала вода. За дверью одного из казематов звякнули кандалы. Бошняк остановился. Аникеев потянул его за руку:

– Что осторожничаете? Я вас веду… Ступенька-с.

– Скажите, господин плац-майор, а вы действительно арестантские записки читаете? – Бошняк хотел убедиться, что голос его твёрд.

– По-французски плохо понимаю, пришлось подучить, – плац-майор вздохнул, как лошадь в стойле. – У каждого свой долг, милостивый государь.

Вдалеке хлопнула дверь, кто-то шёл навстречу. Вскоре идущий оказался рядом.

Плац-майор сжал локоть Бошняка.

– К стене-с…

Мимо медленно проследовал кто-то грузный – Бошняку почему-то представился медведь в начищенных сапогах и зелёном мундире с золотыми царскими пуговицами. Левый сапог похрюкивал, как поросёнок. Глухо перекатывались ключи. Шаги долго раздавались в коридоре, затем лязгнула дверь и стало тихо. Бошняк услышал, как где-то далеко стучит дятел. И не сразу понял, что это сердце плац-майора.

– Почему стоим?! – неожиданно громко спросил он.

– Не бойтесь, Александр Карлович. – Плац-майор привычно взял его за локоть, повёл по коридору. – Никто вас не тронет. Здесь вам ничто, кроме правосудия, не угрожает.

Улица дохнула холодом. Совсем близко послышался лошадиный храп, треск расколотого полена. Запахло дымом и снегом.

Бошняк попытался унять дрожь в коленях.

Рядом под чьими-то торопливыми шагами заскрипел снег. Бошняк сжал в кармане кусок оловянной тарелки.

Кто-то остановился совсем близко. Короткое взволнованное дыхание. Сладковатый запах клевера.

– Нет, няня, не он, – голос был почти детский.

– Пойдём, голубушка Аглая Андревна. Пойдём…

Шаги стали удаляться.

– Ваше благородие? – позвал плац-майор.

Он принял Бошняка под руку, усадил в сани. До Комендантского дома полагалось ехать в санях. По снегу заскрипели полозья. Ветер мешал шаги, звуки, голоса. От холода онемели пальцы.

Сани замерли. Тяжёлые шаги. Они хрустели снегом так основательно и размеренно, будто к саням подходил гигант.

Бошняк подтянул ноги, чтобы с силой выпрямить их, если на него навалится тело.

– Да не вихляйся, не вихляйся, – громко сказал кто-то. – Это тебе не девка красная, а бревно.

– Почто вдвоём понесли? – отозвался другой. – Того и гляди пупок от натуги развяжется.

Тяжело охнула дверь, вошли в приёмную. Жар лизнул лицо. Шипел углями самовар. Пахло сырыми жилами, перьями и вытекшей желчью, нож стучал по доске – баба разделывала курицу, а совсем рядом шуршала бархотка, несло прогорклым топлёным жиром, которым обыкновенно натирают сапоги. Тявкнула собачонка.

Бошняка провели дальше, и он услышал скрип перьев – будто множество насекомых шелестели крыльями.

Плац-майор надавил Бошняку на плечо, усадил на скамью, приоткрыл дверь и доложил:

– Господин Бошняк в приёмной.

Дверь захлопнулась.

Кто-то прикоснулся к плечу. Бошняк вздрогнул.

– Александр Карлович! Вы?! – услышал он звонкий взволнованный голос.

– Лихарев? – Бошняк узнал сидевшего рядом. – Раньше от вас карамелью пахло.

– Вы не представляете, как я вам рад, – Лихарев запинался от волнения. – Мне повиниться надобно… Александр Карлович, вы должны ненавидеть меня. Это же я вас предал. Имя ваше назвал.

– Как ваша маменька поживает? – невпопад спросил Бошняк.

– В Петербург приехала. У сестры гостит.

Лихарев сконфужено замолчал.

– Я вот всё думаю, – продолжил не сразу. – Что, если бы ваши мысли мы с должным усердием до полковника Пестеля донесли? Всё бы иначе могло быть.

Открылась дверь, послышались чеканные шаги и сопение плац-майора. Бошняк почувствовал его мягкую, словно извиняющуюся хватку на локте.

– Идёмте, ваше благородие.

Бошняк услышал, как перед ним распахнулась дверь, и почувствовал, что воздух сгустился от устремлённых на него глаз. Ему стала в тягость его наведённая слепота. Словно повинуясь его настроению, рука плац-майора сняла повязку. Перед Бошняком предстала допросная комната, уставшая от духоты свечей и чёткости формулировок.

За длинным, крытым зелёным сукном столом расположилась следственная комиссия. Присутствующие смотрели равнодушно и устало. Гудела изразцовая печь.

Глава комиссии Татищев рылся в бумагах. Он поднял на Бошняка страдальческий взгляд и произнёс:

– Коллежский советник, предводитель дворянства Александр Карлов сын Бошняк. Служил в управлении военных поселений на юге России под началом графа Витта. У кого дело?

– У меня, – подал голос генерал Бенкендорф.

– Приступим.

Бенкендорф напомнил Бошняку императора Николая Павловича. Осанка, неторопливая речь, выставленный вперёд подбородок, умный и ироничный взгляд… Желание походить на государя было очевидным. Но император не внушал такого чувства скрытой опасности и катастрофы.

– Александр Карлович, – сложив пальцы вместе, благожелательно проговорил Бенкендорф. – Согласно имеющимся у нас показаниям, вы обвиняетесь как участник заговора, целью которого было введение республиканского правления, истребление государя и всей императорской фамилии. Для осуществления сих преступных планов вы вступили в сговор с членами Южного общества подпоручиком Лихаревым и полковником в отставке Давыдовым и предлагали им способствовать бунту всех южных военных поселений против законной монархии нашей… Для подкрепления обвинения приведу лишь одну запись из дневника Лихарева.

Бенкендорф перевернул страницу, ещё одну. Прочитал:

– «Сегодня за обедом Александр Карлович высказал прелюбопытную мысль. “Народ прост, – сказал он. – Если вы хотите, чтобы он пошёл за вами, то следует обратиться к его инстинктам. Один из них – вера. Скажите любому, что его путь отмечен Богом, и он пойдёт не за Богом, а за вами, в какую бы темень вы его ни позвали”. Я попытался объяснить суть благих намерений наших. Но А.Б. лишь слушал внимательно и никак не выразил своего отношения к моим словам».

Бенкендорф закрыл дело, покачал головой:

– Умно. – И, обратив свой взор на Бошняка, спросил:

– Готовы ли вы повиниться в делах ваших?

В повисшей тишине потрескивали свечи.

– Нет, ваше превосходительство, – ответил Бошняк. – Не готов.

Члены комиссии удивлённо переглянулись, поднялся лёгкий ропот. И только Бенкендорф, казалось, предвидел такой ответ.

– Мне необходимо свидетельство графа Витта, под чьим началом я служу, – закончил Бошняк.

Генерал-адъютант Чернышёв, ревностный приверженец холодного оружия и рукопашного боя, сидящий ближе всех к Бошняку, усмехнулся:

– Удивительно, господа, сколь велико среди заговорщиков желание иметь заступника.

Бенкендорф мягко взглянул на Бошняка.

– Для тех, кто не винится, наказание строже, – он будто произносил написанные для пьесы слова, которые успел выучить во время долгих и скучных допросов.

Бошняк молчал.

Бенкендорф кивнул плац-майору:

– Увести.

Плац-майор вытащил платок и, подойдя к Бошняку, принялся завязывать ему глаза. Допросная комната исчезла.

Затем снова были сырость улицы, скрип снега, серый свет, пробивающийся сквозь ткань повязки, и родной лязг запора.

Оставшись один, Бошняк вынул руку из кармана. От острой кромки оловянного ножа на ладони выступила кровь.

Лавр Петрович постучал в дверь покосившейся от старости избы. Дверь приоткрылась, из темноты выглянула засохшая старуха в чепце, с подозрением оглядела ищеек.

– Следственный пристав Переходов, – отрекомендовался Лавр Петрович. – Родительница покойного капитана Нелетова здесь проживает?

– Преставилась Пелагея Никитишна, – беззубо прошамкала старуха. – Не вынесла. Сыночек-от единственный был у ней, так она и того…

– Мне надобно мундир капитана осмотреть, – сказал Лавр Петрович. – В коем он смерть принял.

Старуха удивлённо захлопала глазами:

– Мундир-то всё одно худой. В спине дырка на дырке. Вот мы сжечь и того…

– Сожгли?!

Старуха растерялась:

– Акимыч вот только на задний двор снёс…

Лавр Петрович отстранил бабку, вошёл в избу, затопал по длинному коридору. Ищейки заспешили следом.

В избе пахло щами, деревом, лампадным маслом. Из каждого угла смотрели иконы. Свет с трудом пробивался через мутные окна, очерчивая контуры сруба, торчащие меж брёвен клочья мха. В одной из комнат на кровати лежали мужик с бабой. Мужик был низенький. Высокие сапоги капитана Нелетова были ему выше колен. Голый зад белел в полутьме. Из-за плеча мужика выглянула баба с распущенными космами. Увидев Лавра Петровича, натянула на мужика и на себя овчину.

– А ну вон пошли! – крикнул Лавр Петрович.

Мужик упал с кровати, направился на четвереньках к окну.

– Понаползли, нехристи! – Лавр Петрович пнул сунувшуюся под ноги курицу.

– Что ж, капитан дом с курями делил? – спросил пустоту первый ищейка.

– Цыц! – Лавр Петрович толкнул хлипкую дверь и вышел вместе с ищейками на задний двор. В лицо ударил жар пылающего костра. Трое слуг мутно посмотрели на пришельцев. Один из них, в заплатанном армяке на голое тело и подпоясанный капитанской саблей, пытался спрятать за пазухой полуштоф. Другой собирал и бросал в огонь раскиданные на снегу книги. Рядом с книгами лежал мундир с бордовыми пятнами на спине.

– Вот же отродье.

Лавр Петрович шагнул к огню.

Слуги испуганно расступились.

Лавр Петрович поднял мундир, вывернул карманы. Вышло, как он и предполагал: на землю выпал клочок бумаги. Лавр Петрович бросил мундир на снег, развернул записку.

– «Ты пел Маратовым жрецам…» – прочитал он. – Хм… Да что ж за горячка такая?

Солнце заливало Невский проспект. Сверкали стёклами экипажи, дорогие рысаки дробно били копытом. С храпом вылетал из их ноздрей светлый пар. Пушились шубы, горели лорнеты, ладони прикрывали розовые от весеннего мороза лица. Был третий час пополудни – излюбленное время прогулок, когда петербургский свет фланировал по левой стороне Невского проспекта от Мойки до Фонтанки.

В гуляющей толпе шли Каролина и граф Витт.

– Вам не кажется несколько безрассудным гулять в такой толпе, когда убийца может напасть на вас в любой момент? – спросила Каролина. – Можно было пойти хотя бы на Английскую набережную.

– Вы же хотели на Невский. Тем более, если не уехали, то следует быть на виду. Не дай бог, кто-то подумает, что вы прячетесь или чего-то боитесь.

Витт поклонился даме с собачкой на руках. На собачке были капор и лисья шубка.

Каролина держалась прямо. Лёгкой улыбкой встречала косые и восхищённые взгляды.

– Можно было снарядить охрану, – заметила она.

Витт посмотрел на неё с улыбкой.

– Неужели вы полагаете, что какие-то мужики справятся со злодеем лучше меня? – спросил он. – Да и с чего вы взяли, что убийца сейчас непременно появится? Я заметил, что он для своих дел предпочитает уединённые места, – не задерживая разговор, Витт поклонился графине Зубовой с дочерью. – Вечер. Ночь. Раннее утро…

В толпе гуляющих навстречу шёл юный кавалер с двумя зрелыми дамами под руку. Первая дама сказала:

– Regardez, comte Witt[17].

Кавалер ответил:

– Sous le défunt empereur Alexandre, il vivait librement et ne déplaisait encore au souverain actuel[18]. – Кавалер смерил взглядом Каролину. – А она хороша.

– Вот он ею и хвастает, – высказалась вторая дама.

– Где же ему ещё хвастать? – подхватила первая. – На балы граф её не водит, понимает, что здесь не Одесса. Ici, l’usage n’est pas de s’afficher avec une maitresse polonaise dans le monde[19].

– Вчера я наконец удостоился аудиенции у государя, – сказал Витт.

– Что же сразу не сказали? – спросила Каролина.

– Странный разговор вышел. Он говорил о письме, в котором вы ходатайствуете о Бошняке.

У Каролины дрогнули пальцы. Витт крепче сжал её руку.

– Не стоит идти против меня, Каролина, – сказал он. – Я ваша защита. И слишком многое прощаю вам… И неизвестно, кого Александру Карловичу следует опасаться больше – мифического злодея, меня или ваших тайн.

За окном следственного кабинета командир муштровал взвод солдат. Сквозь закрытые окна слабо слышалось:

– На пле-е-чо! К но-о-ге! На пле-е-чо! К но-о-ге! Елисеев! Чего растопырился?! На пле-е-чо!

Перед Лавром Петровичем на полу лежал здоровенный мужик. Он мелко дрожал, глаза превратились в щёлки, губы – в красное месиво. В углу комнаты первый ищейка вытирал тряпицей тяжёлые от труда руки. Мужик тихо стонал, бормотал невнятицу.

Лавр Петрович взглянул на первого ищейку:

– Ну и кого это ты мне устроил?

– Соседи на него донесли, – ответил ищейка. – Сказали, что по всему убивец выходит.

Склонившись над мужиком, Лавр Петрович взял его за волосы, повернул к себе.

– Ладони представь. Да не дрожи ты.

Мужик протянул руки с раздробленными пальцами.

– Значит, всех порешил? – ласково проговорил Лавр Петрович.

Мужик тяжело дышал. Лавр Петрович взмахнул перед его лицом кинжалом. Мужик дёрнулся.

– Узнаёшь?

– Чаво?

– Кинжал-то, – сказал Лавр Петрович. – Твой?

Мужик не понимал.

– А мы сейчас его тебе по самую кромку в зад определим, – сказал Лавр Петрович.

– Не пытай меня больше, барин, – прохрипел мужик. – Всё скажу.

Лавр Петрович принялся неспешно расхаживать вокруг мужика, держа кинжал за лезвие и похлопывая ручкой по ладони.

– Ты им капитана Нелетова тыкал?

– Я, барин… Отчего же не тыкать? Вижу, идёт, значит, этот Налетов. Ну я и тыкнул. Запамятовал просто. А сейчас вспомнил. Вона, обмочился даже на радостях…

– Ничего, подотрём, – проговорил, усаживаясь за стол, Лавр Петрович. – Ну раз ты, голуба, всех порешил, то скажи мне тогда, что значит… – он взял наудачу одну из бумажек со стола, – «Ты пел Маратовым жрецам»?

– А-а-а!!! Ба-а-рин!!! – завыл мужик. – Помилосердствуй! Никаким мордатым я не пел!!!

Лавр Петрович просто глянул на первого ищейку:

– Вдарь ему ещё разок по сопатке и гони.

– Так повинился же, – сказал первый ищейка.

– Ви-но-о-ва-а-ат! – заголосил мужик.

Первый ищейка двинул мужику сапогом в живот. Тот охнул и затих.

Лавр Петрович потёр пальцами переносицу.

– Лапы у него чистые, – устало проговорил он. – Если б полковника Свиридова душил, то на ладонях порезы от струны остались бы.

За окном послышался крик форейтора:

– Посторони-и-ись!

К подъезду, еле уместившись во дворе полицейского участка, лихо подкатила запряжённая тройкой карета. Командир, солдат с оттопыренными ушами и метлой, взвод с интересом наблюдали за экипажем. Дверь кареты распахнулась. Выглянула Каролина, обратилась в пустоту:

– Любезный, кто здесь частным приставом?

Из подъезда уже летел частный пристав Охолопков, на ходу силясь застегнуть верхнюю пуговицу мундира:

– Частный пристав Охолопков… Денис… Николаевич.

Охолопков вытер руку о штаны, подал Каролине. Она не торопясь спустилась.

– В Москве-то мы завсегда так делали, – сказал первый ищейка. – Вешали на кого сподручней… Мужик вона какой крупный. Ему эти безобразия очень даже к лицу.

– Здесь тебе не Москва, – строго сказал Лавр Петрович. – Мне за ваши художества там отвечать!

Он многозначительно ткнул пальцем в засиженный мухами потолок и вздохнул:

– Дело с вывертом.

Лавр Петрович бережно выдвинул верхний ящик стола. Там оказалась полная до краёв стопка водки и кусок копчёного леща. Лавр Петрович взял стопку:

– Не зря их порешили всех.

Он поднёс стопку к губам, и в эту минуту послышался голос Охолопкова за дверью:

– Извольте-с… Извольте-с…

Дверь распахнулась.

– Лавр Петрович Переходов, из Москвы-с, – торопился Охолопков. – Лично этими убивствами занимается.

В кабинет вошла Каролина. Вслед просунулась гладкая голова Охолопкова:

– Лавр Петрович…

Глаза Охлопкова остановились на бесчувственном мужике.

– К вам гостья-с…

Лавр Петрович поставил стопку на место, задвинул ящик. Каролина протянула Охолопкову раскрытую ладонь с тёмным следом на лайковой перчатке:

– Пошлите человека, господин частный пристав, ручки дверные протереть.

Охолопкова не стало в кабинете. Каролина приподняла юбки, перешагнула через лежащего мужика, села на стул.

– Сударыня… – начал Лавр Петрович.

Каролина подняла руку:

– Я знаю, на кого будет совершено следующее покушение, – сказала она.

– Сударыня, вы о последних деяниях звериных? – учтиво осведомился Лавр Петрович. – Но позвольте-с, произошло всего три убийства, и делать какие-либо выводы преждевременно…

– Убийства связаны с декабрьским заговором, – прервала Каролина. – Убивец намерен покарать всех, кто заговорщиков следствию выдал. Стоило только капитану Нелетову дать показания, как этой же ночью его и убили. Подполковник Черемисов давал показания днём, а вечером в кровать лечь не успел. Полковник Свиридов после допроса до утра не дожил. Из этого следует, что убивец ваш не только в Петропавловской крепости обитает, но чуть ли не в допросной комнате за столом сидит.

Лавр Петрович с восхищением посмотрел на своих ищеек. Учитесь мол, выкидыши.

– Кто же в таком случае следующий? – спросил он.

– Думаю, в списке убийцы осталось не так уж много фамилий: полковник Дидерих, коллежский советник Бошняк и граф Витт. Двое в силу своего положения в состоянии себя защитить, в то время как… Александр Карлович Бошняк заключен в Петропавловскую крепость…

Каролина говорила, глядя в переносицу Лавра Петровича. Она знала, что мужчины не любят такой взгляд. Но сейчас он был необходим, чтобы полностью владеть разговором.

– Господина Бошняка обвиняют в заговоре, но на днях его отпустят. И убийца одним из первых об этом узнает.

– Что же такого Александр Карлович натворил? – спросил Лавр Петрович.

– А вот об этом вам знать не следует, – ответила Каролина.

Лавр Петрович в размышлении почмокал губами.

– Сударыня, дозвольте спросить, откуда у вас все эти сведения? – он изо всех сил пытался не попасть под очарование столь приятной ему особы.

– Женщина, живущая с лицом государственным, против воли своей оказывается посвящена в самые неожиданные тайны, – ответила Каролина.

– И всё-таки согласитесь, что покамест это лишь предположения…

Каролина поднялась:

– Как только Бошняка освободят, вслед за ним пойдёт убийца и вы сможете схватить его, – чеканя каждое слово, произнесла она. – Положение ваше упрочится беспримерно. Полицмейстер Санкт-Петербурга. Что вам ещё нужно?

Лавр Петрович задумчиво ковырнул в носу.

Мужик на полу пришёл в себя, лежал тихо, старался не дышать.

В доме Вяхиревых царила суета. Аглая Андреевна собиралась на маскарад.

Она была девушкой больше милой, чем красивой. Деятельные руки, крупный подбородок придавали Аглае Андреевне несвойственную её характеру решимость. Она ходила из комнаты в комнату с костюмом Домино. За ней неотступно следовал мужчина лет пятидесяти в халате и с газетой. Это был Андрей Поликарпович, её отец. За ним как тень маячил старый лакей Митрофан. В военную кампанию 1812 года он был верным денщиком Андрея Поликарповича. Французская пуля оторвала ему язык, что сильно облегчило жизнь всем домочадцам.

– Я за Илюшенькой и в Сибирь, и на каторгу… – говорила Аглая Андреевна. – Ой, мамочки… И на эшафот!

– А на маскарад-то зачем? – спросил Андрей Поликарпович.

– Там государь будет!

– Побойтесь Бога, доченька! – возразил отец. – А ежели не будет?

– Будет! Мне графиня Желторотова сказали. Я ему прошение подам! Он Илюшеньку помилует!

Андрей Поликарпович с досады плеснул газетой:

– Где это слыхано, чтоб на маскараде прошения государю подавать? Он осерчает только! И всё ещё хуже пойдёт… Илюшенька! – передразнил он. – А набезобразил, как Стенька Разин какой.

Аглая Андреевна в сердцах топнула ножкой:

– Вы сами в нём души не чаяли!

– Я дурак старый!!! – сорвался на фальцет Андрей Поликарпович. – А он зелен без меры! Была бы жива ваша маменька… Она бы… Она бы, видит Бог!..

Аглая Андреевна проскользнула мимо отца.

– Вы собирайтесь, папенька! – бросила она. – Мне с государем без вас разговаривать несподручно!

С улицы раздался звон. Андрей Поликарпович растерянно поглядел в окно. На заднем дворе сенная девка выбивала палкой костюм шута. От каждого удара на землю осыпалась пыль и бубенцы.

Андрей Поликарпович со страданием посмотрел на дочь:

– Это что же, я, отставной полковник, буду государю прошение скоморохом подавать?! Может, мне ещё вприсядку перед ним запустить?!

– Другого наряда у нас нет! – отрезала Аглая Андреевна.

Андрей Поликарпович открыл было рот, но Митрофан строго принял его под локоть и увёл умываться.

Бошняк сидел за тюремным столом. Перед ним стояли тарелка с выломанным краем, чернильница на дощечке. Аккуратно сложенный сюртук лежал на нарах. Скрипело перо. Язык сальной свечки подрагивал от сквозняка. Бошняк почесал покрытую щетиной щёку, задумался.

«Ma chère Caroline. Je suis encore en vie, en bonne santé et j’attends de vous donner cette lettre…»[20]

Что писать дальше, он не знал. Можно было рассказать про допрос. Но письмо о допросе вряд ли бы пропустил плац-майор. Или про синицу, которая, требуя подачки, каждое утро стучала клювом в окно.

Он так и не ответил на ту единственную записку, что получил от неё. Да и она больше не писала ему.

Из-за стенки послышался голос Фабера:

– А мне Аглая Андреевна гостинцев передала. Пряники. Хотите?

Из дыры в стене, роняя крошки, показался обломок пряника. У Фабера были обкусанные ногти с чёрной каймой по краям. Пряник пах патокой и печью.

– А вам гостинцы посылают? – спросил Фабер и, не дождавшись ответа, не переставая жевать, по своему обыкновению принялся декламировать:

На шумных вечерах друзей любимый друг,

Я сладко оглашал и смехом и стихами

Сень, охранённую домашними богами.

Когда ж, вакхической тревогой утомясь

И новым пламенем незапно воспалясь,

Я утром наконец являлся к милой деве

И находил её в смятении и гневе;

Когда с угрозами, и слёзы на глазах,

Мой проклиная век, утраченный в пирах,

Она меня гнала, бранила и прощала:

Как сладко жизнь моя лилась и утекала!

Лязгнул засов.

Бошняк торопливо сунул пряник в рот.

Вошёл Аникеев с чистой, выглаженной повязкой.

– Идёмте, ваше благородие, – сказал он.

Бошняк поднялся, надел сюртук, дал завязать себе глаза.

В Комендантском доме было так же сильно натоплено. За столом сидели Татищев и Бенкендорф.

Татищев оторвался от бумаг, с любопытством оглядел ухоженный вид заключённого.

– Почему вы сразу не раскрыли комиссии выгодных для себя обстоятельств? – спросил он.

– Мне, по занятиям моим, молчать следует, ваше сиятельство, – ответил Бошняк.

Татищев с уважением кивнул.

– Ваше слово, Александр Христофорыч.

Бенкендорф повернулся к Бошняку.

– Милостивый государь Александр Карлович, – сказал он. – В вашем деле появились новые бумаги, любезно предоставленные графом Виттом. Среди них ваш донос на заговорщиков Лихарева и Давыдова, в котором вы предупреждали об опасности задолго до декабрьского мятежа. Комиссия также принимает во внимание, что по поручению графа Витта вы, как он изволил выразиться, «вошли во мрак, скрывающий злодеев, дабы изобличить преступные замыслы их». Следственная комиссия подтверждает верность показаний ваших и снимает обвинение участия в заговоре.

Бенкендорф захлопнул дело:

– Вам предписано немедленно предстать перед государем нашим Николаем Павловичем, – закончил он.

Татищев без всякого сочувствия взглянул на Бошняка:

– Мой вам совет – хорошенько подготовьтесь к аудиенции.

Бошняк сидел в Комендантском доме в кадке с горячей мыльной водой. Слуги суетились вокруг с бритвой, ножницами, мочалкой и полотенцем. В воздухе клубился душистый пар. Надзиратель набил трубку, бережно опустил в чашечку уголёк, подал. Бошняк вдохнул дым. Сквозь прикрытые веки он следил за движением теней в тумане.

Лихарев всегда был рад его приезду. Имение оживало. Суетились слуги – накрывали стол к чаю. Из-за большого окна в гостиной солнца внутри было столько же, сколько и снаружи. Тонкий фарфор чашек звенел от его лучей.

– Нельзя одновременно стремиться к диктатуре и желать республики, – говорил Бошняк. – Выберите что-то одно, господа. Желать всего значит ничего не получить.

В комнату, где стояла кадка с водой, вошёл плац-майор Аникеев:

– Пора, Александр Карлыч.

– Ногти! – сказал Бошняк. – Постригите мне ногти.

Плац-майор с пониманием кивнул, вышел и, чтобы не студить комнату, плотно закрыл за собою дверь.

Казённый экипаж ждал. Солдат нёс к Комендантскому дому дрова. Пунцовые от холода руки. Весёлый глаз. Небо, подобранное под цвет солдатских рук, роняло отблески на рыхлый лёд Невы.

Изо рта летел густой пар. Бошняк сел в карету. Сторожа открыли воротные створы, соскребая железом намёрзший лёд. Кучер прикрикнул на лошадей.

Прогремев по мосту, экипаж покатился вдоль набережной. Дома стыли. Проплывающие над головой стёкла окон не пропускали свет.

На небольшом отдалении за каретой двигались сани, запряжённые простой кобылой.

Санями правил второй ищейка. Первый вместе с Лавром Петровичем сидел на скамье, укрывшись овчиной. Выпуклые глаза Лавра Петровича, казалось, блуждали без цели.

– Если права полячка, – сказал он, – и все убиенные на тайные общества доносили, то сей час объявится наш аспид…

– А если не объявится? – спросил первый ищейка.

– Наше дело проверить, – ответил Лавр Петрович.

– Как же мы его узнаем? – встрял в разговор второй ищейка.

– Дубок ты, братец, – ответил Лавр Петрович. – Экипаж глядеть надо, который за нашим доносчиком увяжется.

Кричали форейторы. Навстречу пронеслось несколько экипажей с публикой в маскарадных костюмах. Домино, коломбины, весёлые монахи…

– Чего это они? – спросил первый ищейка.

– Маскарад сегодня, – отозвался Лавр Петрович и поглядел на усиливающийся снег. – Весенний.

Повернули на Невский, поехали не спеша, не теряя из виду экипаж Бошняка. В окнах вспыхнул закат. Ударили городские часы.

Казённая карета повернула на Сенатскую площадь. Здесь было людно и светло. Херман Хиппель, вопреки распоряжению, запалил фейерверк и теперь ждал наказания. В бледных сумерках отсветы искр играли на медном Петре, оседлавшем кургузого коня. Взгляд царя ничего хорошего немцу не обещал.

Второй ищейка ткнул кнутом перед собой:

– Это вот тута вот карбонарии стояли.

– Догадались уже, – отозвался первый. – Давеча только в людей из пушек стреляли, а теперь поди ж ты – фейерверк… Семь генералов к ним посылали. Те уговаривали: не шалите, мол, братцы. А братцы возьми да и поруби их всех, что твою капусту. Сказывают, это всё в Библии прописано, аккурат перед концом света.

– В Библии про капусту? – удивился второй.

Первый ищейка покачал головой и отвечать не стал.

Лавр Петрович задремал. Перед ним из снега рос Зимний дворец.

Карета Бошняка остановилась у парадного подъезда.

– Тпру-у! – второй ищейка натянул поводья.

Лавр Петрович открыл глаза, поглядел осоловело, вытер набежавшую на подбородок слюну.

Бошняк вылез из экипажа. К нему вышли два офицера.

– Божиею поспешествующею милостию, Николай Первый, император и самодержец Всероссийский, – привычно проговорил один из них, – готов принять вас.

Второй отворил перед Бошняком тяжёлую дверь.

Александр Карлович никогда раньше не бывал в Зимнем. Остановившись у подножия Посольской лестницы, он поглядел наверх и встретился взглядом со слепыми глазами Фемиды. От треска свечей в огромных подвесных канделябрах плавился воздух. После крепости эти простор и высота потолков казались чрезмерны.

Он начал подниматься. Офицеры покорно шли за ним, словно это он вёл их к императору.

На втором этаже Бошняк миновал бесконечный коридор с портретами императорской фамилии, зеркалами в золочёных рамах и оказался в просторной светлой приёмной государя.

– Ожидайте-с, – произнёс офицер.

Бошняк остался один.

Окна выходили на Петропавловскую крепость. Вечернее небо стало густого фиолетового цвета с клочьями угольно-чёрных облаков. Петропавловский собор был словно из расплавленного железа. На него было больно смотреть. Казалось, что какой-то художник раскрасил пейзаж для одного человека, и стоит лишь выйти из дворца, весь облик Петербурга изменится и приобретёт свой обычный тяжёлый, как строевой смотр, вид.

На большом столе государя царил препятствующий делам военный порядок – посередине лежал лист с искусно нарисованным солдатом, рядом – чернильный прибор, идеально ровная стопка бумаг с краю. Над столом нависла бронзовая люстра в сто двадцать свечей. Мерно стучали напольные часы. В такт их ходу в коридоре раздались звучные шаги. В кабинет вошёл император Николай Павлович.

Он был крепкого сложения, высок, усат, с умными холодными глазами и с крепкими, как у кавалергарда, ногами.

Бошняк вспомнил о своём желании написать трактат, в котором собирался сопоставить реформы с фигурой правителя. Всё-таки у пузатых и низеньких выходило нечто иное, нежели у высоких и стройных.

Некоторое время государь внимательно разглядывал посетителя.

– Чем вы пахнете? – спросил наконец.

– Тюрьмой, ваше величество, – ответил Бошняк.

Глаза государя блеснули.

– Вправду ли вы ботаник? – поинтересовался он.

Бошняк кивнул.

– Отчего же?

Бошняк задумался.

Государь терпеливо ждал. Как-то он сказал Бенкендорфу, что ожидание порой интереснее ответа.

– В детстве, ваше величество, я сказал матушке, что решил стать государем. Но у меня ничего не вышло, – ответил Бошняк.

Николай Павлович улыбнулся, подошёл к столу, поднёс к глазам остро заточенный карандаш:

– Один миллион двести тридцать пять тысяч шестьсот сорок семь минус шестьсот двадцать одна тысяча девятьсот двадцать девять, – сказал.

– Шестьсот тринадцать тысяч семьсот восемнадцать, – ответил Бошняк.

Государь не вспомнил ответ. Листок с примером остался на диване – там, где он его придумал и записал. Николай кивнул и быстро вышел.

Бошняк снова остался один. Он направился было к выходу, но в кабинет вошёл Бенкендорф.

– Государь наслышан о деяниях и терпении вашем, – заговорил он. – Ему нужны те, кому он всецело довериться сможет.

Они миновали коридор, их шаги застучали по мрамору лестницы.

– В скором времени, Александр Карлыч, вы понадобитесь отечеству по делам, требующим непреклонности в осуществлении гражданского долга вашего, – сказал Бенкендорф.

– Каков же долг? – поинтересовался Бошняк.

Бенкендорф поднял подбородок. Так он делал всегда, когда собирался заговорить о важном:

– Могу сказать лишь, что нам с вами предстоит сделать шаг в деле окончательного искоренения заговора декабрьского. Дабы последующим поколениям неповадно вольнодумствовать было.

Они вышли под снег. Лакей распахнул перед Бенкендорфом дверцу кареты.

– В ближайшие месяцы ожидается указ о создании Третьего отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии[21], – Бенкендорф смерил Бошняка взглядом. – В ожидании воли монаршей вам не следует покидать Петербург.

Наблюдая за Бенкендорфом и Бошняком, Лавр Петрович, как всегда в минуты душевного волнения, принялся ковырять в носу.

– Кто это с ним? – спросил первый ищейка.

– Генерал-лейтенант Бенкендорф, – ответил Лавр Петрович. – Ещё лет пять тому он первый по собственному почину доносил на тайные общества. Покойный император его не послушал. А нынешний – смотри-ка.

Бенкендорф замер у распахнутой двери экипажа.

– Отчего же вы сразу не сказали следственной комиссии о поручении графа Витта по выявлению заговорщиков? – спросил.

– Граф Витт по соображениям своим мог не подтвердить моих слов. И тогда бы я прослыл лжецом.

– Человек либо лжёт, либо предпочитает, чтобы за него лгали другие, – Бенкендорф не позволил себе понимающей улыбки. – Что связывает вас с Каролиной Собаньской?

– К подобным откровениям не привык, ваше превосходительство, – ответил Бошняк.

Бенкендорф забрался в карету.

– Интересно, кто её надоумил попросить за вас? Письмо государю – смелый поступок для полячки и содержанки. Её заступничество привлекло внимание монарха и вынудило графа Витта подтвердить ваши заслуги перед отечеством, – Бенкендорф взялся за ручку дверцы. – Но полячкам всё одно не верьте.

Карета укатила в снег. Бошняк глубоко вдохнул морозный воздух, вынул из кармана оловянное лезвие, зашвырнул в сугроб.

Сани Бошняка повернули на Вознесенский проспект. Вьюга билась между домами. Спина извозчика закрывала вид. Бошняк плотнее закутался в шинель, поднял ворот и принялся разглядывать проплывающие фасады, дрожащее пламя в закопчённых колбах фонарей. Маски в экипажах мешались с обычными людьми. Плыли дамы в собольих шубах, их кавалеры с белыми от мороза лицами.

Экипаж Лавра Петровича держался на расстоянии. Прямо перед ним из переулка выехали сани, запряжённые тройкой серых в яблоках лошадей. На козлах сидел широкоплечий возница в овчинном тулупе и надвинутой на глаза шапке.

– Куды ж ты… – сказал второй ищейка, натягивая поводья.

Сани вывернули на проспект, побежали по плотному снегу.

– Вот же дубьё, – сказал второй ищейка, подстёгивая кобылу. – А лошади хороши.

– Чего? – спросил Лавр Петрович, отвлекаясь от своих мыслей.

– Лошади, – сказал второй ищейка. – Вона идут… В яблок. Редкой красоты масть.

Лавр Петрович привстал, глянул.

– Дурак, – сказал. – Это наш аспид и есть. Сани копеешные, а лошади – состояние целое. За ним держи.

По правую руку проплыл оплетённый лесами Исаакиевский собор. В черноту недостроенного купола спиралями втягивался снег. Возница вдруг пропал из виду. Лавр Петрович прищурился, но увидел только плечи, воротники, отблески фонарного огня в стёклах карет.

– Где он? – сказал Лавр Петрович.

Впереди хлопнуло, вспыхнуло, высоко взвился фонтан красных искр. Вскрикнула дама. Вспышка озарила карету Бошняка, сани, широкую спину, шапку-ушанку. Возница обернулся на звук разорвавшейся шутихи, и Лавр Петрович на мгновение встретился с ним взглядом.

Карета Бошняка ушла вперёд. Возница натянул вожжи – сани с проспекта свернули на тесную улицу.

Улица снова провалилась в серую мглу.

– А ну за ним! – Лавр Петрович хлопнул второго ищейку по спине.

Толпа прохожих редела. Оборвалась цепь фонарей, и сразу посветлело, как будто фонари питались светом сумерек вместо масла. В цокольных этажах распивочных бормотали гитары. Серые в яблоках кони бежали ровной рысью, плавно тянули сани. Второй ищейка хлестнул вожжами уставшую кобылу.

– Эй, любезный! – крикнул Лавр Петрович вознице. – Придержи-ка коников!

Возница не повернул головы.

– Стой, кому сказано! – Лавр Петрович приподнялся со скамьи, ухватился за край саней и попробовал перелезть к вознице.

Перед глазами сверкнула плеть. Лицо словно огонь лизнул. Лавр Петрович пошатнулся, стал заваливаться в сани. Первый ищейка подхватил его за шиворот, с трудом удержал.

– Вот же… – Лавр Петрович с удивлением отнял от лица окровавленную руку. Из глаза бежали слёзы.

Возница хлестнул лошадей. Его сани легко пошли вперёд. Из-за метели и засыпанной снегом дороги преследование напоминало скорее гуляние хмурых в подпитии мужиков, которые не уместились на одной подводе.

– Щас я его, – сказал первый ищейка.

Спрыгнув с саней, он припустил бегом за подводой. Догнав, вцепился рукой в копыл, споткнулся. Сани, набирая ход, потащили его за собой.

– Ногами-то елозь… Ногами! – закричал второй ищейка.

Первый ищейка задёргал ногами, отпустил руку, мешком осел снег, неуклюже поднялся навстречу саням Лавра Петровича. Второй ищейка натянул поводья:

– Лезь давай, ворона!

Первый ищейка неуклюже завалился в сани.

– Уф… – выдохнул. – Не мой фарт…

– Гони! – прикрикнул Лавр Петрович. – Уйдёт!

Сани побежали. Возница не спешил скрываться – скоро во мгле проступила его широкая спина. Лавр Петрович утёр рукавом кровь, вынул пистолет, прицелился в облепленную снегом фигуру. Но стрелять не стал.

– Чего ж не пальнули, Лавр Петрович? – спросил первый ищейка.

– Живой он нам нужнее. Вдруг всё ж таки не один злодействовал.

Лавр Петрович двинул кулаком по спине второго ищейки:

– Кто такую дохлую клячу выбрал?!

– Так ведь резвые того-с… В цене, – задышал второй ищейка. – А вы нам как всё равно на чай дали…

Возница свернул в переулок. Преследователи, зацепив снежную обочину, вписались за ним.

– Уйдёт… – тихо сказал Лавр Петрович. – Вот теперь точно уйдёт…

Щурясь от снега, он снова поднял пистолет. Тщательно прицелился в широкое пятно в белом тумане, взвёл курок. Лошади дёрнули, выстрел утонул в пурге, послышался звон вываливающегося из рамы стекла. Дырявое окно с клубящейся в нём вьюгой уплыло назад.

С крыш ухнул сугроб, смешался с погоней и ветром.

Сани Лавра Петровича шли всё тяжелее. Хрипела уставшая лошадь.

Из темноты, как сломанное колесо, выкатился одноногий нищий в сырых лохмотьях. Стуча деревяшкой, он резво припустил за санями, догнал, побежал рядом.

– Туда!!! – закричал, разевая беззубую пасть. – Туда свернул!!! Не упусти, батюшка! Ай-ай!!!

Нищий споткнулся, рухнул, заелозил костылём по снегу.

Из переулка сыщиков вынесло на широкую улицу.

Наперерез саням Лавра Петровича вылетела из переулка тяжёлая, запряжённая четвериком карета. Из окна кареты смотрела Смерть – белый череп на чёрной маске. От неожиданности ищейка с силой потянул вожжи, кобыла взвилась на дыбы.

– А-а-а! – закричал второй ищейка.

Сани резанули боком фонарный столб. Полоз с треском отлетел, подвода накренилась, завалилась набок. Преследователей выбросило в сугроб. И стало тихо.

Лавр Петрович поднял голову, выплюнул снег:

– Фу-у ты, Господи… – только и сказал.

Просторное фойе Большого каменного театра ярко освещали плошки и жирандоли. Маслянистый блеск дрожал в подвешенных к потолку огранённых стёклышках, крепко связанных между собою тонкой железною проволокой. Пёстрой рекой, в которую будто набросали рваной цветной бумаги, из залы в залу, мимо картин и гобеленов, уныло текли маски. На стульях у стены покорно сидела лошадь. Некто с пёсьей головой пытался распутать ей пришитые к животу ноги.

Сквозь толпу пьеро, монахов и восточных принцев в костюме Домино спешила Аглая Андреевна. За ней, едва поспевая, тащился, позвякивая бубенцами, хмурый шут – Андрей Поликарпович.

– Где же он? – сказала Аглая Андреевна. – Как разобраться, папенька?

– Вразумись, Аглаюшка, – звякнул Андрей Поликарпович. – Нету его тут. А дома пирог с визигой. Здешний буфет супротив нашего пирога не выстоит. Танцев не будет. По императору Александру траур. Поехали домой, доченька.

– Негоже вам, герою войны, в такие мгновения о пирогах помышлять, – не оборачиваясь, сказала Аглая Андреевна.

Гул голосов смолк. Публика расступилась.

Сквозь толпу шла Смерть с зазубренной косой, в длинном чёрном плаще. Она ступала прямо, величественно, никого не замечая вокруг себя. Старичок в маске Панталоне, увидев её, покачнулся, схватился за сердце. К нему подбежали двое слуг, подхватили и понесли из зала. Две печальные монахини, казалось, узнали того, кто скрывается под маской, и почтительно склонили головы. Аглая Андреевна подошла к одной из них.

– Скажите, не государь ли это наш? – шёпотом спросила она.

– Это маскарад, сударыня, – мужским фальцетом ответила монахиня. – Каждый имеет право быть тем, кем пожелает.

У стены за шествием Смерти наблюдали Чёрный Рыцарь и Белая Дама – граф Витт и Каролина.

Мимо, наряженная пажом, прошла графиня Зубова. Ноги её в обтянутых чулках напоминали вывалянные в муке куриные окорочка.

Каролина проводила её надменно-насмешливым взглядом:

– Скучно-то как, – сказала.

– Давайте я вас развлеку, – Витт наклонился к уху Каролины. – Видите Коломбину? Это княжна Горчакова. Её жених сейчас под следствием. Бедняжка обивает пороги, и всё зря. Говорят, он отрёкся от товарищей, всё рассказал, но не помогло. Это никому не помогло. А Арлекин, что увивается вокруг неё, – Чернышёв. Член следственного комитета. У него не то что прощения – снега зимой не выпросишь. Они не узнают друг друга. Смешно?

– Ему идёт маска слуги, – сказала Каролина.

– Хочет прикарманить поместье своего двоюродного брата, который сидит вон в том кресле.

Мимо них прошёл гусар в маске.

– А это капитан Кислицын, – сказал Витт. – Гусар в форме… Гусара. Он потребовал арестовать себя как заговорщика. Вообразите – его не взяли. Всех взяли, а его нет… А вон там, у колонны…

В эту минуту Кислицын подошёл к Арлекину и сорвал с него маску. Узнав Чернышёва, Коломбина гордо удалилась. А Гусар и Арлекин принялись о чём-то нервно говорить друг с другом.

– Интересно, не правда ли? – сказал Витт. – Стоит только снять маску, и неприятности тут как тут.

Граф отстранился:

– A propos[22], ботаника вашего освободили. Я дал ему наилучшие рекомендации.

– Когда освободили? Вы же говорили, что завтра.

– Часа три уже… Или четыре.

Каролина быстро пошла из зала. Маски вокруг, глядя на Витта, шушукались, улыбались. Он повернулся. Маски под его взглядом опустили глаза.

Домино преградила путь Смерти и произнесла шёпотом:

– Ваше величество, это вы?

– Что тебе нужно, дитя моё? – строго осведомилась Смерть.

Аглая Андреевна потупилась.

– За мужа хлопочу. За прапорщика Фабера.

Она протянула письмо. Смерть приняла конверт.

– Не виновен он… – быстро заговорила Аглая Андреевна. – Я при нём тогда была, на Сенатской, и всё видела…

Звеня бубенцами, подошёл шут и взял Аглаю Андреевну за руку.

– Аглаюшка, полно, – зашептал он. – Мы же не знаем, кто перед нами.

Он поклонился Смерти:

– Простите великодушно… ваше величество.

Аглая Андреевна проговорила, обращаясь к Смерти:

– По молодости нашей, по неразумию вышло…

Под взглядом Смерти Аглая Андреевна опустила глаза.

– Ступай и надейся, – сказала Смерть и пошла дальше сквозь толпу.

Сани скользили по переулку. Бошняк дремал. Ему снилось, что сани везут его домой по заснеженному городу.

Извозчик натянул поводья. Лошади стали. Бошняк протёр глаза.

Впереди, перегородив узкую, накатанную повозками колею, сцепились подводы. Рядом, по раскисшему снегу, молотя друг друга и покряхтывая от ударов, катались два мужика. Извозчик поднял ворот тулупа, приготовился ждать:

– Сурьёзно взялись.

Над ухом вздохнула лошадь. Бошняк оглянулся. Его повозку подперли сани, запряжённые тройкой хороших коней. Поводья держал лохматый и огромный, как медведь, возница.

– Скоро там?! – крикнул.

– Мы щас! – в ответ крикнул первый мужик и наградил товарища ударом в бок.

– Мы вот! Душу… ещё… не… отвели… – кричал второй, лягая обидчика в ответ.

Бошняк сунул извозчику монету:

– Быстрее дойду, братец.

Выбрался из саней и зашагал по снегу в переулок. Болела голова, хотелось спать.

Переулок был глух. Сюда не проникали иллюминация и звуки с проспекта, живущего праздником. Казалось, что здесь вообще никогда не было людей. В одном из окон шевельнулась штора и кто-то невидимый стал смотреть на поднимающуюся луну.

Впереди в фонаре трепыхался язычок огня. Снег был залит помоями. Бошняк вдруг понял, что заблудился. Ему пришла мысль, что за то время, что он живёт здесь, можно было бы основательнее узнать Петербург.

Он собрался было повернуть назад, чтобы спросить дорогу, но тут услыхал, как за спиной чавкает снег под чьими-то большими подошвами. Переулок кончался глухой стеной. Дверь чёрного хода была заперта. Из открытого тёмного окна на втором этаже валил пар, но оно было слишком высоко. На глаза попалась прислонённая к стене метла с надломленным древком. Бошняк схватил её, отшиб болтающийся веник. Из снежного тумана выступила фигура возницы в овчинном тулупе. Бошняк разглядел чёрную повязку на лбу, тяжёлый взгляд. В руке блестело широкое лезвие.

– Позвольте, сударь, я вам глаза вырежу, – сказал возница.

Бошняк выставил вперёд руку с острой и длинной щепой.

Возница присвистнул:

– Шпажка-то у тебя с гнильцой.

Он взялся за древко и отломил половину. Крепкая рука сгребла Бошняка за ворот, швырнула о стену. Зазвенели упавшие с крыши сосульки. Повязка на лбу возницы задралась, обнажив чёрную метину пулевой раны. Вдавив Бошняка в стену, возница приблизил к нему тёмное лицо. Запахло больницей.

– Иуда, – просто сказал он, будто нашёл в лесу гриб.

Холодное лезвие вошло Бошняку под рёбра.

Бошняк ударил нападавшего оставшейся в руке короткой щепкой. Возница отпустил его, захрипел, отшатнулся, зажав горло широкой ладонью. Кровь меж пальцев потекла в снег. Возница выронил нож. Боль в рёбрах заставила Бошняка пошатнуться. Над ним сомкнулись стены. Бошняк увидел летящее к нему сквозь снег светлое лицо.

Возница с удивлением посмотрел на бегущую Каролину. Маскарадный костюм под шубкой обвис и сбился, атласный подол мешал идти. Каролина запуталась, поскользнулась, упала в снег. Поднялась, подбежала к Бошняку, который стоял, прислонясь к стене. Каролина обняла его, закрыла собой. Возница, зажав рану, наклонился, поднял нож. Медленно подошёл к Каролине, вгляделся. Тяжело, по-животному выдохнул. Повернулся, неуверенно пошёл прочь.

Бошняк чувствовал тепло её дыхания.

– Саша, Саша, – шептала Каролина и вдруг тяжело, по-бабьи охнула, увидев расползающееся по его груди тёмное пятно.

– Бадан толстолистный, тысячелистник обыкновенный, – зашептал Бошняк. – Сбор травяной… кровь остановить…

Ноги его подкосились. Он рухнул в снег.

Будочник, клевавший носом у заставы на подъезде к Петербургу, был разбужен скрипом колёс. Снег горстями летел в лицо, и будочник, поёжившись, поднял ворот шинели.

По тракту сквозь метель приближалась длинная вереница тёмных карет. Породистые жеребцы тяжело крошили копытами лёд. Мигали звёзды дорожных фонарей.

Лейб-кучер, крепкий бородатый мужик с толстыми бровями, сидящий на козлах в авангарде, надменно поглядел на будочника. Из пурги к караульному пункту, спотыкаясь, бежал офицер.

– Открывай! – кричал он. – Открывай, чёрт!

Опомнившись, будочник кинулся поднимать шлагбаум. Тёмные кареты поплыли мимо. В неверном свете масляного фонаря у караульной будки он разглядел огромный стеклянный катафалк. Внутри угадывались очертания гроба.

– Что за гости, ваше благородие? – спросил будочник у офицера.

– Прах его величества Александра Павловича, в Таганроге почившего, прибыл, – ответил тот.

Почти всю зиму кортеж провёл в пути. Позади остались Харьков, Орёл, Тула, Серпухов, Москва… Остановки делались в городах или сёлах, чтобы гроб государев не ночевал вне церкви. В местах, где имелась артиллерия, в честь покойного императора палили из пушек.

В Москве гроб был поставлен в Архангельском соборе Кремля, а после трёхдневного прощания и снаряжения новой процессии, отправился дальше – через Тверь и Великий Новгород к месту погребения в Петропавловском соборе.

Граф Орлов-Денисов, волею императрицы Елизаветы Алексеевны поставленный распорядителем печального шествия, позаботился, чтобы в гробу проделали отверстие для наблюдения за состоянием тела. В оттепель под гроб клали ящики со льдом, нашатырным спиртом и солью.

А в Петербурге уже шли разговоры, что голова Александра Павловича во время путешествия к месту упокоения почернела, и что теперь его нельзя узнать… Что он был отравлен или принял схиму, чтобы замолить участие в убийстве своего отца Павла Первого. Любое событие на Руси обрастает столькими домыслами, что легче написать новую историю, нежели продолжать эту.

июль 1826

В распахнутое окно кабинета государя Николая Павловича в Зимнем дворце лилось летнее солнце, доносились команды смены караула.

Государь в новом тёмно-зелёном мундире, розовый, свежий, сидел за своим большим строгим столом, изучал длинный список заговорщиков. За его спиною, по правую и левую руку, стояли военный министр Татищев и генерал Бенкендорф.

Указательный палец с ухоженными ногтями и огромным яшмовым перстнем легко скользил по фамилиям: Пестель, Муравьёв-Апостол, Бестужев-Рюмин, Каховский…

– Отчеркните, ваше величество, – подсказал Татищев.

Николай Павлович сложил ладони вместе:

– В России давно не казнили.

– В России давно не казнили, ваше величество, – согласно кивнул Татищев, – потому что казнили вовремя. Мне двенадцать лет было, когда матушка Екатерина Великая Пугачёва четвертовала. И полвека тихо.

Николай опустил глаза в список, палец снова заскользил по фамилиям.

– Что же теперь? – спросил Татищева государь.

– Зачинщиков четвертовать. Остальных повесить.

На лице старика на миг возникла сострадательная гримаса – пришла пора облегчиться.

– Генерал, – Николай обратился к Бенкендорфу. – Не кажется ли вам, что кровопролитие сие – дикость?

В кабинете повисла тишина. Стучали напольные часы. Было слышно, как в дальней комнате смеются и играют дети.

С утра Бенкендорф размышлял о казни как назидании для общества. И пришёл к странному выводу, что никакого назидания не выйдет. Казнь заговорщиков – это не наказание и не венец мученика. Это знак, что власть заметит деяние тех, кто придёт следом. А те, кто придёт следом, всегда хуже тех, кто были до. Они лишь повторят чужой путь по низвержению закона. А власть снова будет карать. И эта взаимность власти и общества приведёт лишь к тому, что живой процесс построения государственности заменит безликая, лишённая мысли, диалога и рефлексий процедура. Она овладеет человеком, приведёт к вырождению, и тогда миром будут править самые низменные и недостойные существа. Народная волна может вынести на поверхность лишь мусор.

Бенкендорфу предстояло выбрать: поделиться своими мыслями или промолчать.

– Дикость, ваше величество, – лицо Бенкендорфа выражало лишь согласие с неизбежным.

Николай Павлович занёс перо над списком:

Известно мне: погибель ждёт

Того, кто первый восстаёт

На утеснителей народа…

Бенкендорф и Татищев недоумённо переглянулись.

Государь продолжал:

Судьба меня уж обрекла,

Но где, скажи, когда была

Без жертв искуплена свобода?

– Ну? – Николай Павлович посмотрел на присутствующих, как гувернёр на детей, не желавших усвоить урок. – Своих поэтов надобно знать, господа. Кондратием Рылеевым писано.

Скрывая общую неловкость, Николай подчеркнул фамилию.

Возле восточной стены земляного вала кронверка Петропавловской крепости мужики устанавливали в яму свежеструганый белый столб. Другой такой же был врыт поодаль.

– Нава-лись! – слышался крик. – Взяли! И-и раз! И-и раз!

Мастер с планом виселицы в руках поднял голову, посмотрел сквозь солнечный свет на криво стоящий столб и, обратившись к придурковатому подмастерью, произнёс с немецким акцентом:

– Надо было яму на пол-локтя глубже…

Тот понимающе затряс нечёсаной головой.

– Ровняй! – махнул мастер мужикам.

Четверо выпрямили столб, двое засыпали в яму битый кирпич и принялись заливать из ведёрка гашёную известь. В вырубленные на столбах пазы вогнали мощную суковатую перекладину, на которой было закреплено пять верёвок с петлями. Весело застучали молотки, приколачивая перекладину к столбам блестящими коваными гвоздями.

Внизу мужики возились с досками помоста – подгоняли и укладывали их на подготовленный каркас. Голые спины лоснились на солнце, покрывались укусами слепней, но работа спорилась. Словно при строительстве нового дома, хорошо пахло свежим деревом, смолой и железом.

Принесли новый ящик с гвоздями. Мужики принялись приколачивать доски к основанию помоста. Центральная его часть была подвижной и удерживалась вставленным в гнездо бревном. Мастер-немец подошёл, взял конец крепящейся к бревну верёвки, намотал на жилистую руку.

– Zerstreuest[23], – сказал негромко.

Мужики не поняли, но отошли подальше. Мастер потянул веревку на себя. Бревно, подпирающее помост, вывалилось из гнезда. Помост рухнул. Верёвочные петли качались над пустотой.

Мастер удовлетворённо кивнул:

– Gut[24]! – утёр со лба пот. – Всем на водку!

июнь 1826

Летние облака плыли в синеве. Над погостом гудели колокола. Двое могильщиков в рваных, пахнущих землёй рубахах раскапывали ещё не осевший холм. Лавр Петрович и двое ищеек наблюдали за их работой. Погост был большим и бестолковым, могилы тесно лепились одна к другой.

– Народу в этом году больше преставилось, чем в прошлом, – сказал первый могильщик.

– Говорят, сейчас смерть по домам ходит, – сказал второй, вгоняя штык в сухую землю. – Как из Таганрога тело государя нашего Александра Павловича привезли. Так она и ходит. Видали её и на Невском, и у Адмиралтейства. Кости белые, а коса мужицкая, в зазубринах. Мало ей императора, значит.

– Типун тебе на язык, Егорша… – отозвался первый могильщик.

– Что, и по кладбищу ходит? – с интересом спросил второй ищейка.

– Кладбище-то ей на что? – первый могильщик высморкался в песок. – Тут и так все мордой в бузину.

Смолкли колокола; в остывающем от звона воздухе глухо кричали вороны. Второй могильщик перестал копать, опёрся на лопату, вязко сплюнул, утёр рот.

– Ежели посередь покойников прятаться, то она тебя, может, и вовсе не сыщет, – сказал. – Здесь никто второй раз не умирает.

– Кидай давай! – Лавру Петровичу надоело ждать.

Могильщики принялись за работу. Вскоре земля была раскидана, в неглубокой могиле показалась тёмная крышка гроба. Могильщики ухватили его с обеих сторон и, покряхтывая, выволокли из ямы на песок.

Лавр Петрович зыркнул на ищеек:

– Ну?

Ищейки вытащили из-за поясов топоры и принялись выковыривать гвозди. Гвозди были забиты в сырое дерево, вынимались с трудом. Первый ищейка, пытаясь вытянуть гвоздь за шляпку, поранил руку, испачкал гроб кровью.

– Ты ё… – сунул он палец в рот. – Хорошо хоть гроб тёмный. Кровь не так видна.

Лавра Петровича удивили эти слова. Их никак не удавалось привинтить ко всему остальному, что говорил ищейка в своей жизни. Смысла в них всё одно не было никакого. Но всё же оставалось внутри странное чувство, будто посреди чистого поля на мгновение выглянул и пропал суслик.

Справившись с гвоздями, ищейки ухватились за тяжёлую крышку, сдвинули в сторону.

В гробу лежала та девушка, которую генерал Бенкендорф видел среди жертв мятежа на Сенатской площади. Чистое лицо всё ещё светилось изнутри и казалось живым. Первый ищейка наклонился над телом.

– Будто спит, – сказал.

Лавр Петрович тяжело глянул на могильщиков:

– Третья могила! И что?!

– Наше дело зарыть, – развёл руками первый могильщик. – А уж всех упомнить мы не могём. Затишья-то на покойничков не бывает – несут и несут…

– Здеся он был, вот те крест, – сказал второй могильщик. – Здоровенный такой. И дыра в горле.

– Опять же, народец пришлый дощечки с нумерами на костры таскает, – первый могильщик махнул рукой в дальний предел кладбища. – Должно, там прикопали…

– Должно… – передразнил Лавр Петрович. – Веди давай.

И сам первым зашагал вдоль свежих без крестов могил. Первый ищейка отправился за ним.

Второй ищейка склонился над выкопанным гробом, вгляделся в лицо девушки.

– Эту барышню в декабре спрятали, – сказал ему второй могильщик. – Весна поздняя. Лето стылое. Песок в яме сухой. Она год такая проспит. А ежели просушить…

Первый могильщик, уже успевший уйти вперёд за Лавром Петровичем и первым ищейкой, окликнул его:

– Егорша!!! Нам всех обратно ещё!..

Второй могильщик пошёл догонять остальных. Ищейка задержался у гроба, протянул руку к лицу девушки, но, не коснувшись, замер. Налёг на крышку и, задвинув её, поспешил за всеми.

Дошли до конца кладбища. Первый могильщик огляделся по сторонам, и вдруг лицо его просияло. Он воткнул заступ в свежий могильный холм возле облупившейся ограды.

– Вот же ж!

Лавр Петрович недоверчиво на него посмотрел.

– Почему знаешь?

Могильщик подошёл к ограде и снял с пики серебряный крестик на толстой цепочке:

– Мой. Думал, пропил.

Поцеловав крест, он надел его и взялся за лопату.

– Слышь, – спросил второй ищейка у первого. – А этот… На которого напали… Бошняк… Здесь похоронен?

– Кто ж его разберёт? – ответил первый ищейка.

Бошняк глубоко вдохнул, открыл глаза. У окна в светлом домашнем платье сидела Каролина.

– Фролка! – вскрикнула она. – Ожил! Ожил!!!

Бошняку казалось, что они ещё в переулке. Он чувствовал спиной сырость стены. И всё ещё плясал где-то на краю зрения тусклый огонёк фонаря. Каролина бросилась к нему. Он слабо обнял её, вдохнул незнакомый домашний запах.

Фролка заметался на радостях по коридору, опрокидывая вещи.

– Саша… Сашенька мой, – шептала Каролина.

Под тяжестью Каролины Бошняку было трудно дышать. Она же не замечала этого и ещё долго не отпускала его. Наконец легко отстранилась, поправила одеяло. Бошняк хотел что-то сказать, но она приложила палец к его губам:

– Вам пока не следует волноваться.

– Отчего же? – голос Бошняк был слаб. Словам не хватало воздуха.

– Оттого, что вы умерли, – ответила Каролина. – Через газету объявлено.

– Кто же в газету такое объявление дал?

– Я… Вдруг убийца ваш ещё жив?

Каролина улыбнулась:

– Удивительно, как газеты бывают глупы.

Бошняк оглядел крохотную уютную комнату. Кремовые обои с листьями. На стене, ближе к окну, висел неудачный портрет покойного императора Павла – глаза вышли, как у калмыка. Бошняку даже показалось, что очнулся он в совершенно ином государстве, где взяли верх кочевые народы. У окна поместился круглый стол с резными ножками, на нём зеркало, сухой цветок в вазе, оплывшая свеча. Тяжёлые шторы были раздвинуты, в светлом луче стояла пыль.

– Где я? – спросил Бошняк.

Улыбка путала лицо Каролины. Она вдруг превратилась в другую женщину – доверчивую и простодушную.

– Я перевезла вас к себе, – сказала она.

– А граф?

– Я съехала от него. У меня он почти не бывает.

– Давно я… так? – спросил Бошняк.

– Больше двух месяцев вы были в опасной горячке, – рассказала Каролина. – На Пасху только глаза открывали. Лекарь три дня вам на жизнь давал. А Фролка травами выходил.

– А месяц какой?

– Июнь.

В спальню с подносом вошёл Фролка. Принёс гранёную бутыль с мутно-зелёной настойкой и стакан.

– У семи нянек, как говорится, здоровый дух, – улыбнулся он. – Еле отпоил!

Фролка вынул из бутылочного горла бумажку, наполнил стакан до краёв:

– Вот-с, пожалуйте, лекарствие…

Бошняк с подозрением поглядел на стакан:

– Ты какими травами меня потчевал?..

– Какие были. Все запасы на вас ушли, – ответил Фролка. – А Каролина Адамовна за вами как за малым дитём…

– Бульону дай, – сказал Бошняк. – Куриного – Он с улыбкой посмотрел на Каролину, – Есть хочу.

Фролка недовольно склонил голову и удалился. Сквозь стёкла слабо проникали звуки летнего Петербурга.

– Штору не задёрнули, – сказал Бошняк. – Вы же солнце не любите.

– Я не люблю, а вам польза.

– Откройте окошко, – попросил он.

– Воздух плохой нынче, – отозвалась Каролина. – Пыль, жара.

– Откройте. Давно пылью не дышал.

В комнату влетел стук копыт, грохот складываемых досок, голоса.

«Точно кочевье», – подумал Бошняк.

Фролка принёс бульон. Каролина подложила Бошняку подушку под спину, усадила, бережно приняла у Фролки чашку.

Суп был горяч, пахуч. Янтарный жир. Петушиный гребень. Змеями вилась лапша.

Каролина провела дном полной ложки по краю чашки, чтобы капля не упала Бошняку на подбородок. Легко подула, коснулась губой – не горячо ли – и уж только потом поднесла ложку Бошняку.

– Я сам, – сказал Бошняк.

– Нет уж. Извольте слушаться, – Каролина замерла в ожидании, когда Бошняк откроет рот. Улыбнулась. – Ну же, Саша.

Бошняк заметил, что щеки её побелели, стали полны, что грудь отяжелела, что кожа на руках покраснела и покрылась трещинками, что сквозь лоб проступила морщинка. Перед ним была совсем иная женщина – хозяйка, увязшая в хлопотах по дому и в уходе за больным мужем. Ему вдруг показалось, что это уставшее бледное лицо со свечой у глаз он видел в окне тем утром, когда тюремная карета везла его в крепость.

– Генерал Бенкендорф справлялся о вашем здоровье, – нарушила молчание Каролина.

– Что нападавший? – спросил Бошняк.

– Неведомо… – она улыбнулась. – Но, полагаю, вы убили его. На доносчиков больше никто не покушался.

– Считаете меня доносчиком? – спросил Бошняк.

Каролина ловко отправила ложку ему в рот:

– Dénoncer, c’est aussi servir la patrie, mon cher[25].

По улице сквозь ночь бежал плац-майор Аникеев. Седые усы дрожали от тяжёлого шага. В тесном проулке плац-майор остановился, чтобы перевести дух, прислонился к зелёной от луны стене. Выхватил табакерку, стиснул в кулаке. Осторожно выглянул на тёмную улицу. Было тихо – только бухали по железу капли вчерашнего дождя.

Хрустнуло. Плац-майор замер. Зашуршали шаги, на стене выросли тени, надвинулись, обступили. Аникеев нерешительно занёс руку с табакеркой.

– У меня денег нет, господа, – громко сказал он.

Из темноты в лунный свет выплыло лицо Лавра Петровича. Сейчас он больше походил на древнюю скульптуру степной скифской бабы, чем на человека. За ним показались не менее диковинные существа – ищейки и квартальный надзиратель. Плац-майор уловил чуть слышный дух вина.

– Позвольте табачку-с, – негромко проговорил Лавр Петрович.

Аникеев раскрыл табакерку. Лавр Петрович ухватил щепотку, потянул носом, закрыл глаза.

– Однако табак так себе-с… – сказал Лавр Петрович, не открывая глаз. – Плац-майор Аникеев, куда это вы торопились?

– Так… от вас и торопился, – ответил плац-майор.

Лавр Петрович открыл один глаз.

– Бошняка Александра Карловича вы на допрос водили?

– Я многих водил.

Лавр Петрович открыл второй глаз.

– Многие и померли, – заметил он.

Плац-майор дёрнулся, но Лавр Петрович прижал его своим огромным животом к стене.

– У вас канцелярия исправно работает, – сказал. – Тех благонадёжных, кто потом смерть принял, вы на допрос препровождали. А покойник один по вашей указке этих людишек казнил разнообразно… Может, сами и казнили-с? А?! – заорал вдруг.

Зазвенело распахнутое в лето окно.

– А ну, пьянь! Щас как стрельну! – крикнула из него белая фигура в ночном колпаке.

Плац-майор вытаращил глаза и надвинулся на Лавра Петровича.

– Ты что, свиное рыло, несёшь?!

Второй ищейка и квартальный надзиратель схватили Аникеева под руки и потащили по переулку.

– Рыло свиное!!! – не унимался плац-майор.

Лавр Петрович повернулся к первому ищейке:

– Не он это.

– А кричит так, как будто он, – сказал первый ищейка.

Лавр Петрович поморщился:

– Он не испуган. Он зол. Дай-ка хлебнуть.

– А если старик голый опять того-с? – спросил ищейка.

– Когда он бегает или, к примеру, ссытся, так и Бог бы с ним, – ответил Лавр Петрович. – А вот когда умничать начинает…

– Так, может, не надо пока?

– Цыц! Я теперь меру знаю! – Лавр Петрович залез ищейке за пазуху, вытащил полуштоф. – Развратник ты, Пряжников, и искуситель.

Лавр Петрович по-царски восседал в трактире во главе заставленного до краёв стола и хмуро жевал. Ищейки были здесь и тоже жевали. Середину стола занимал похожий на голого Лавра Петровича жареный поросёнок с печёным яблоком во рту. Поросёнок обречённо смотрел на посетителей и старался о них не думать. Свет, льющийся сквозь пыльные оконца, пронизывал тугой табачный дым. Трактирщик с зализанными назад волосами и жирным красным лицом гремел деревянными счётами.

– А за что нас в это Третье отделение перевели? – спросил второй ищейка, наклонившись к первому.

– И почему третье, а не самое первое? – спросил тишину первый.

– Два дня уже назначение празднуем… – сказал второй. – Может, поспим?

Лавр Петрович стукнул кулаком по столу:

– Сидеть! Раз аспид исчез, то и наказывать некого. А когда наказывать некого, то приходится награждать. Вот нас и того… Повысили до небесных высот.

– Скольких же наш убивец порешить не успел? – спросил первый ищейка.

Лавр Петрович поставил в ряд три пустых полуштофа.

– Если верить генералу Бенкендорфу, – проговорил он, – то… полковника Дидериха, графа Витта и господина Бошняка… Покойника нашего в отставке.

– Жив курилка? – сказал второй ищейка.

– А ты думаешь, кого Каролина Адамовна у себя дома выхаживает? – спросил Лавр Петрович.

– Вот так баба, – покачал головой первый ищейка. – Гром и мечты.

Из-за соседнего стола на компанию с подозрением поглядывали булочники-немцы. В драных пестрядинных халатах и бумажных колпаках. Они уже пропили в этом кабаке гору украденного теста и патоки. И теперь не знали, куда идти. Немцев в Петербурге было много. Лавру Петровичу стало казаться, что он пропустил какую-то неподалёку случившуюся с Пруссией войну.

– Мил человек! – окликнул Лавр Петрович трактирщика. – Немцам чего от меня налей. А то праздник портят.

И он показал немцам козью морду. Те в ответ покачали запущенными головами. Лавр Петрович наполнил лафитник, поднял, грозно глянул на первого ищейку:

– Мы жизнию ежечасно рискуем, и всё ради отечества нашего, прости Господи, бескрайнего и сильного, но требующего опеки и любви сыновней… И жертв… Да, особенно жертв, которых не счесть, да и кому их счесть? Когда все заняты великим делом и посылом сыновним. Да и… да и… – Лавр Петрович не знал, что именно «да и», но всё равно решил, что в мнении своём твёрд и неколебим, хотя к чему он клонил и куда послали сына, так и осталось для всех загадкой.

Лавр Петрович опрокинул лафитник, поморщился, хрустнул солёным огурцом:

– Вот так! – сказал. – А то в Москву… В Москву. – Грустно окинул взглядом трактир. – Хрен вам, а не Москва.

Второй ищейка подавился, зашёлся в кашле. Первый в сердцах ударил его по спине. Второй ищейка тут же, как сорвавшаяся с пружины шарманка, запел:

Где ж ты, милая моя…

Лавр Петрович и первый ищейка подхватили:

Твой платок цветастый где…

Двери трактира распахнулись. На пороге возник квартальный. Пошёл на песню, наклонился, стал шептать. Лавр Петрович слушал и всё ещё пытался петь:

Улетел тот голу…

…нас хра…

Уле…

Встрепенулся:

– Кто?

– Полковник Дидерих, ваше благородие, – повторил квартальный.

– Где?

– Аккурат в двух кварталах отселева. Пешочком можно-с.

Лавр Петрович взбрыкнул ногами. Под столом покатились пустые бутылки. Пузатые, вытянутые, кривые, белого, зелёного, коричневого стекла.

Лавр Петрович грузно поднялся, дал подзатыльник второму ищейке, который без пригляда уже положил голову на руки, собираясь вздремнуть:

– А ну.

Все четверо вышли на улицу.

– Идти куда? – повернулся Лавр Петрович к квартальному.

– Так ведь вона, – квартальный указал на противоположную сторону улицы, где часть крыш скрывалась в остывающей дымке.

– Вот и о нас аспид подумал, – сказал Лавр Петрович. – Под боком накуролесил. Чтоб, стало быть, зря не гонять, – Лавр Петрович выпрямил спину второму ищейке, – эту пьяную сволочь.

Навстречу не торопясь проехала подвода с пустыми бочками. Лица у пожарных были будто загажены мухами. Один из них обнимал покрытую копотью гитару.

Лавр Петрович, ищейки и квартальный перешли улицу и вяло зашагали дворами. Квартальный показывал дорогу, однако Лавр Петрович всё равно шёл впереди.

– По Москве-то всё больше степенно да с калачами ходили, – посетовал второй ищейка первому.

Первый ищейка встрепенулся, окликнул Лавра Петровича:

– Куда бежим, ваше благородие?

– К печали, – бросил тот через плечо.

– А сразу чего не позвал? – обратился к квартальному.

– Так ведь искал-с… – сказал тот. – А вы, оказывается, под рукой были-с.

Запах гари разъедал ноздри. Прошли последнюю арку и оказались в задымлённом дворе. Перед глазами раскинулось пепелище, вокруг которого бродили фигуры с чёрными лицами. Мужики и бабы вытаскивали из головешек оплавленные серебряные оклады. Дом был большой и выгорел до основания. Мокрые головни струили густой вонючий дым. Беззубый мальчик кричал тонким голосом:

– Кыс-кыс-кыс…

Квартальный указал Лавру Петровичу на перемазанную сажей бабу, которая сидела среди пепелища.

– Вон… – сказал он. – Сенная…[26]

Закрывая лицо платком, Лавр Петрович заковылял к бабе по чёрным брёвнам. Баба вертела в руках колун с обгоревшей ручкой.

– Видела чего? – спросил Лавр Петрович.

– Кто таков? – не глядя, спросила баба.

– Отвечай, не егози, – спокойно проговорил Лавр Петрович.

Первый и второй ищейки подошли, привычно взяли бабу под руки. Она усмехнулась щербато, уронила колун на ногу первому. Тот охнул.

– На улице бельё вешала, – спокойно сказала баба. – А он как раз и вышел из дома-то.

– Барин? – спросил Лавр Петрович.

– Зачем барин? Барин теперя у порога… дымится.

Лавр Петрович кивнул первому ищейке. Тот захромал мимо пожарища к тому месту, где раньше было парадное крыльцо. Возле ступеней враскоряк лежал тёмный от копоти труп. Одежды на нём не было. От опалённых волос на груди и голове шёл дым.

Первый ищейка пригляделся, присел над телом. Взял труп за подбородок, надавил. Рот раскрылся. Блеснула золотая цепочка. Ищейка запустил пальцы в рот покойника и вытянул из глотки золотые Breguet[27]. Щёлкнул крышкой – заиграла музыка. Лицо ищейки растянулось в улыбке. Под крышкой лежала записка.

Баба между тем отвечала на вопросы Лавра Петровича:

– Вышел такой… в обносках. Здоровый, что твой… – она поискала сравнение. – Картуз… А тут и дом занялся.

– Разглядела?

– На лбу у него эта… – баба ткнула себя в лоб.

– Что? – хмуро спросил Лавр Петрович.

Второй ищейка ухватил бабу за руку, но та дёрнула руку, так что тот чуть не упал:

– За свою бабу держись.

Ищейка сконфуженно отодвинулся.

– Повязка чёрная, – закончила баба.

– Лавр Петрович! – позвал первый ищейка.

Лавр Петрович неуклюже зашагал к парадному. Подойдя, принял записку, но читать не торопился. Оглядел чёрный труп. Повернулся к бабе.

– Хм… – сказал. – Голым вытаскивали?

– Барин голым сроду не хаживал, – заметила баба. – Его как-то собака за дружка цапнула.

– Шея, как у курёнка, свёрнута… – добавил первый ищейка.

Лавр Петрович развернул бумажку. На клочке было написано: «И власти древнюю гордыню…»

Лавр Петрович схватил первого ищейку за горло.

– Где?!

Толстые пальцы Лавра Петровича были сильны настолько, что казалось, будто разжать их не под силу даже ему самому.

– Уди-ви-тельны мне сло-ва ва-ши, – задыхаясь, выдавил первый ищейка.

– Нашёл где?

– Во рту…

– Может, в жопе? Может, туда нос твой сунуть, чтобы ты, поганец, глянул, какая там благодать?

Первый ищейка захрипел, закатил глаза. Лавр Петрович оттолкнул его. Ищейка рухнул в чёрную от копоти лужу.

– За дурака меня держишь?! – сказал Лавр Петрович. – Записка-то чистёхонька! Где была?

– Колун для вразумления дать? – усмехнулась баба.

Первый ищейка поспешно вынул из порток часы.

– Прикарманить хотел, пёс? – Лавр Петрович занёс над ищейкой кулак. – А ну дай сюда!

Отобрал часы, повернулся к бабе:

– Хозяйские?

Та покачала головой.

– Не любил он часов. В цифрах всё время путался, с тех пор как дружка потерял.

Лавр Петрович сунул часы в карман, пошёл со двора:

– Вот и допраздновались, ядрёна вошь.

Лазарет доктора Пермякова на шестьдесят коек располагался во флигеле старого особняка. В основном корпусе помещался жёлтый дом. Через ветхую деревянную перегородку доносились крики сумасшедших, управлявших миром. Эти кричали особенно громко перед обедом и затихали только после водных процедур. В короткие минуты отдыха доктор Пермяков любил слушать их крики. И чем больше слушал, тем чаще находил созвучные для себя мысли.

Лазарет слыл одним из лучших в северной столице и мог соперничать с Мариинской больницей, учреждённой императрицей Марией Фёдоровной. Кухни в заведении Пермякова не было, но имелись баня, собственная аптека, новые железные кровати и вентиляция. Здесь можно было найти все европейские медикаменты, за исключением разве что обезболивающих.

Сам доктор был невысок, коренаст. В нём ощущалась огромная физическая сила. Высокий лоб, глубокая складка поверх переносицы говорили скорее об упрямстве, чем об уме. Серые глаза смотрели жёстко и честно.

Пациент Пермякова был под стать доктору. Старый капитанский мундир сидел на нём свободно – видно, раньше этот человек был ещё крупнее и шире.

– Вытяните руки, – Пермяков взял с салфетки иглу.

Пациент поднял перед собой тяжёлые руки. Его пальцы дрожали. На лбу виднелась метина от пули, на горле – широкий, ещё свежий шрам.

Доктор Пермяков взял пациента за левое запястье, уколол иглой. Реакции на боль не было.

– Почему не лечились? – спросил Пермяков.

Пациент пошевелил губами, указал на горло, потом на лоб.

– Горло – это пустяки, – сказал доктор. – А вытаскивать пулю из черепа опасно. Полагаю, скоро вас парализует. Но если я полезу в ваш череп, то вы можете сразу умереть от кровоизлияния либо от последующей лихорадки.

Пациент согласно кивнул. Он хотел операцию.

Доктор прошёлся по кабинету.

– Хорошо, – сказал Пермяков. – Приведите дела в порядок и день воздержитесь от пищи.

На коленях покоилась доска с недорисованным цветком тысячелистника. На одеяле валялись цветные карандаши. Бошняк полулежал в постели. Дремал.

Он всё ещё был слаб. Много спал. Много и с удовольствием ел. Из всего лечения к вечеру принимал по стопке водочные настойки, которые только и остались в его травяной аптечке.

В дневной дрёме промелькнул заносчивый взгляд Витта, лица Каролины, Лихарева, пустая допросная комната. В открытые окна её ломился снег, вырывал свечам их пламенные языки.

Вежливое и настойчивое покашливание отвлекло от сна.

Возле кровати сидел незнакомый пухлый человек и с интересом разглядывал Бошняка.

– Ну вот, – произнёс гость. – А все говорят: помер, помер. Вы ведь, Александр Карлович, теперь, как раскроется всё, будете герой… Для тех, кто следствию над мятежниками бескорыстно содействовал. Можно сказать, какого аспида порешили-с, – гость наклонился к Бошняку, будто хотел закончить анекдот, – а тот возьми и убеги. – Улыбнулся несвеже, – На то он и аспид.

– С кем… имею честь? – спросил Бошняк.

– Следственный пристав Переходов, Лавр Петрович, – гость выдержал паузу, будто царя в зале объявил. – Вопросы у меня к вам, Александр Карлович. Злодей-то ваш до сих пор людишек убивает. – И без всякой вины добавил, – Иначе не осмелился бы тревожить-с.

В открытое окно с Невы тянуло ржавчиной. Бошняк подумал, что не сможет полюбить этот построенный на топях город. Хотя ему даже нравилось, что всё здесь помпезно и поддельно – люди, львы, мосты, небо. Даже смерть и ту местное племя пыталось превратить в балаган.

– Разглядели, каков наш аспид? – на слове «наш» Лавр Петрович сделал ударение. Намекая, что независимо от разности в чинах дело у них с Бошняком одно. Хотя этот лежащий в кровати рисовальщик кустов сразу пришёлся ему не по душе.

– Одет мужиком, – сказал Бошняк.

Лавр Петрович кивнул: мол, и это ему ведомо.

– Но шаг строевой, – продолжал Бошняк. – Голос командный. Чистый. Запах свечей и лекарств. Кинжал кавказский. Шрам от пули на лбу. Офицер. В отставке. С Кавказа по ранению прибыл. Семьи нет. Живёт в темноте, и комнатка невелика.

– Откуда ж вы про комнатку и темноту-с? – спросил Лавр Петрович.

– Говорю же… От него так лампадным маслом и свечами пахло, будто он ими питался.

– А можете портретик нападавшего изобразить?

Бошняк положил на колени доску для рисования.

– Фролка! Бумагу!..

Он зашёлся в кашле.

– Похвально ваше желание помощь следствию оказать, – проговорил Лавр Петрович. – В списке-то, кого убийца посетить может, не так уж много фамилий, но и их спасти следует.

Эти похвала и назидание от низшего чина не понравились Бошняку.

Вошёл Фролка со стопкой чистых листов, подоткнул больному под спину ещё одну подушку, неодобрительно поглядел на Лавра Петровича.

Бошняк положил на доску чистый лист, взял карандаш:

– Спрашивайте. Пока рисую – у вас время.

Лавр Петрович ласково улыбнулся. Он не торопился спрашивать. Его власть над лежащим перед ним человеком была в вопросах, на которые тот вряд ли сможет ответить.

– Тогда о главном, – сказал Лавр Петрович. – Можете ли вы объяснить, как госпожа Собаньская узнала, что убивать вас будут именно в том переулке? Как такое возможно? Петербург – город немаленький.

Бошняк перестал рисовать. Это действительно было странно. Он сам спрашивал себя об этом. И не мог найти возможной причины. Он собирался узнать у Каролины, но почему-то откладывал, будто опасался ответа.

– Конечно, она не знала, где меня будут убивать, – услышал он свой голос. – Но, не застав дома, решила поехать навстречу. Неподалёку увидела, как, перегородив подводами дорогу, дерутся мужики. Эта драка была очень похожа на инсценировку. Увидела пустую коляску и пустые сани, запряжённые отменными рысками. Драка, пустая коляска, рысаки, которых человек в здравом уме на дороге бы не оставил… Всё это показалось ей подозрительным. И она стала искать меня, – Бошняк легко набросал овал лица. – Ей просто повезло.

Лавр Петрович покивал:

– Госпожа Собаньская – женщина многих талантов.

Бошняк строго глянул на Лавра Петровича, но на этот раз тот говорил искренне.

– Но почему убийца ушёл? – спросил Лавр Петрович. – Если он выжил, значит, у него хватило сил добраться до лекаря. Почему он в таком случае всё-таки не вырезал вам глаза?

– Это хороший вопрос, – сказал Бошняк. – Скоро закончу рисунок.

Теперь похвала не понравилась Лавру Петровичу.

– Тогда возьму на себя смелость, – сказал он, – учинить допрос госпоже Собаньской. Кстати, где она?

– Не лезьте в это дело, Лавр Петрович.

Бошняк подумал, что где-то уже читал эту фразу.

Лавр Петрович попытался найти в сказанном шутку. Но шутки не было. Бошняк продолжал рисовать.

Лавр Петрович расправил плечи, отчего живот его стал ещё более кругл:

– Угроза должностному лицу при исполнении-с.

– Помилуйте, Лавр Петрович. Какая же это угроза?

Сквозь открытое окно долетел престранный звон. Так звенели ключи на тряпке юродивого, который явился Лавру Петровичу после утопления подполковника Черемисова.

Лавр Петрович подошёл к окну, навалился животом на подоконник.

На мостовой лежали упавшие с телеги доски. Два мужика ставили на место слетевшее колесо. Мальчишка, упираясь изо всех сил, держал под уздцы расстроенную лошадь.

– Твою ж Богу душу, – Лавр Петрович обернулся в комнату.

Он вдруг повеселел. Он всегда веселел, когда хоть что-то понимал. Его не испугали слова Бошняка. Сказанное не расстроило. Наоборот – стало ясно, что Каролину Собаньскую из виду выпускать не следует.

Приходя в себя, Лавр Петрович потёр руки.

– Что ж, – сказал он. – У меня ещё один вопросец остался. Записку убивец никакую вам не вручал?

Бошняк нарисовал тяжёлые брови, провёл от них линию носа. Вопрос действительно оказался интересным. Бошняк ждал и боялся спугнуть ответ.

– Он всем убиенным престранные эпитафии составлял, – Лавр Петрович достал лист с приклеенными на него бумажками и положил на рисунок перед Бошняком.

– Ты пел Маратовым жрецам… Безумной ревности и дерзости ничтожной… Над равнодушною толпою… И власти древнюю гордыню… – прочитал Бошняк. – Хм… Руки у него дрожат. Четыре записки – четыре убийства?

– Да-с, – кивнул Лавр Петрович. – Я их уж как не складывал. Не выходит смысла.

– Ты пел Маратовым… – Бошняк осёкся. Грифель замер над белым зрачком незнакомца. – Зарезан?

– Каролина Адамовна сказали? – спросил Лавр Петрович.

– Она ничего не говорила, – Бошняк глядел на неровные строчки. – Полагаю, что знаю ту записку, которая мне адресована была.

Бошняк продолжил набрасывать портрет – под карандашом проступили широкие скулы, волевой строгий взгляд.

– Богиня чистая, нет, не виновна ты, – словно про себя выговорил он.

– Простите-с? – не расслышал Лавр Петрович.

Бошняк протянул ему готовый рисунок.

Раздетый, намыленный Бошняк нетвёрдо стоял в большом тазу посреди комнаты. Каролина, улыбающаяся, с комьями пены на волосах и закатанными рукавами, растирала ему губкой бёдра. Бошняк опёрся рукой о стену.

– Все послания убийцы – строчки из одного стихотворения Пушкина, – говорить стоя было гораздо сложнее. – Оно о молодом французском поэте Андре Шенье, которого казнили за вольнодумство.

– Отдельные строчки совершенно непонятны, – Каролина откинула прядь со лба, мыльная пена побежала по шее.

– Да, но на самом деле каждая записка – это фрагмент двустишия, а то и строфы, где одна из строк связана с убийством. Вот послушайте, – Бошняк прикрыл глаза. – Первая записка: «Ты пел Маратовым жрецам…», а за ней в стихотворении следует: «Кинжал и деву-эвмениду!» Кинжал и богиня, которая в подземном царстве за грехи пытала души умерших. Вместо этой строчки убийца оставляет нам капитана Нелетова с кинжалом в спине.

– Не знала, что вы помните наизусть стихи, – сказала Каролина.

– Не люблю стихи.

– Отчего же?

– Мысль в них всегда очень проста. Напиши такое в прозе, и никто даже читать не будет. А мысль ведь главное? Да?

Бошняк нечаянно увидел глаза Каролины. Они смотрели на него с тем тайным восхищением, о котором мужчине лучше не знать.

– А вот двустишие для подполковника Свиридова, – продолжил Бошняк. – Записка: «Над равнодушною толпою…» А перед этой строчкой в стихотворении: «Палач мою главу поднимет за власы». И подполковнику отсекают голову.

Каролина прижалась щекой к руке Бошняка:

– Я знала подполковника Свиридова по Одессе. Милейший был человек.

Бошняк покачнулся.

– Обопритесь на меня, – сказала Каролина.

Он взял её за плечи:

– О чём бишь я… Полковник Черемисов. Утоплен в Неве. Сохранилась только часть записки: «…и дерзости ничтожной». Полностью двустишие звучит так: «И что ж оставлю я? Забытые следы безумной ревности и дерзости ничтожной». Может быть, следы на месте убийства? Надо бы у Переходова спросить.

Каролина отстранилась от Бошняка и снова принялась тереть его намыленной губкой:

– А полковник Дидерих?

– «И власти древнюю гордыню развеял пеплом и стыдом», – произнёс Бошняк. – Пожар и полковник в срамном виде.

– Как вы сейчас, – улыбнулась Каролина.

Несмотря на важность того, что проясняло рисунок покушений, мысли её были просты и теплы, как вода в тазу: «Колени. Губка. Стекающая пена. Впалый живот». Кто бы мог подумать?

– Убийца помещает предателей в стихотворение о свободе, полагая, что большей мести и придумать нельзя, – сказал Бошняк. – Мне же он хотел вырезать глаза. Стало быть: «Богиня чистая, нет, не виновна ты, в порывах буйной слепоты, в презренном бешенстве народа, сокрылась ты от нас…»

«Худые руки, держащие меня за плечи. Старый шрам. Кажется, он остался после перелома. Странно, я забыла, откуда у него шрам. Странно. Странно».

Каролина, поднялась. От долгого сидения у неё затекли ноги, закружилась голова. Она бы упала, если бы острые пальцы Бошняка не схватили её за локоть.

– Что с вами?

– Просто усталость, Саша.

Каролина бережно повела Бошняка к кровати:

– Powoli… Powolutku. Pan zbyt sie spieszy[28].

Бошняк осторожно ступал по холодному полу, оставляя за собой мокрые следы:

– Стихотворение определённо не могло быть издано в таком виде. Цензура. Стало быть, его переписывали. Иначе откуда бы его знать Фаберу?

Каролина надела на него чистую ночную рубашку, уложила на подушку.

– Нужно проследить, кто его переписывал, – сказал Бошняк. – Даст Бог, убийцу найдём раньше, чем…

– Чем он вас?

– Или графа. В нашей с графом дуэли человек вместо пули…

Оказавшись под пушистым лёгким одеялом, Бошняк облегчённо вздохнул. Он устал. Он слишком много говорил и торопился с вопросами.

– Но я числюсь мёртвым, а граф… Пожалуй, следует уравнять шансы и дать в газету объявление, что я жив.

Каролина ладонью стёрла со лба пот.

– Не делайте глупостей, Саша. Оставим судьбе решать.

июль 1826

В просторной приёмной следственной комиссии сидящий за одним из длинных столов Лавр Петрович казался маленькой обожравшейся мышью. С задумчиво-строгой миной он разглядывал лежащий перед ним портрет убийцы, нарисованный Бошняком.

Напротив него сидел Павел Пестель с завязанными платком глазами. На нём был потемневший от тюрьмы мундир, застёгнутый на все пуговицы. Руки в кандалах лежали на коленях.

Рядом с Пестелем, пожёвывая кончик прокуренного уса, ждал распоряжений плац-майор Аникеев.

– Полковник Пестель? – обратился Лавр Петрович к плац-майору.

Тот кивнул.

Пестель улыбнулся, обнажив длинные зубы.

– Позвольте с него платок, – сказал Лавр Петрович.

Аникеев снял с арестованного повязку.

– Отчего улыбнулись, когда я вашу фамилию назвал? – поинтересовался Лавр Петрович.

– Ну согласитесь же, смешно, – ответил Пестель, – не знаю вашего имени отчества…

– Лавр Петрович.

Будто не заметив сказанного, Пестель не торопясь продолжал:

– …тебя который месяц держат в камере. Допрашивают. Но каждый раз, приведя к допросу, спрашивают: «Полковник Пестель?» – Он перестал улыбаться. – А я ведь вашим диктатором мог стать.

Робея перед взглядом усталых глаз, Лавр Петрович придвинул полковнику рисунок Бошняка:

– Известен вам сей человек?

Пестель мельком взглянул на рисунок. Лавр Петрович замер в ожидании ответа, но Пестель молчал.

– Высокий, сильный, с пулевой отметиной… – Лавр Петрович ткнул себя в середину лба. – Здесь.

Пестель молчал.

– Может, нарисовали непохоже-с? – спросил Лавр Петрович. – Художник видел его мельком…

– Но суть уловил… – сказал Пестель. – Это Ушаков. Капитан Ушаков, Дмитрий Кузьмич… Силён и грозен без меры. Как-то при мне он заговорил об отмене крепостного права и по ломберному столику ладонью стукнул. В щепы…

Лавр Петрович вынул табакерку, щёлкнул крышкой, протянул Пестелю. Тот взглянул на коричневый порошок. При всём тюремном воздержании его ещё волновал вопрос, хорош ли табак, что предлагают ему. Лавр Петрович всё держал табакерку перед пленником.

Звякнув цепями, Пестель поднял из-под стола закованные руки, потянулся к табаку, взял на понюшку. Лавр Петрович удовлетворённо кивнул, тоже выудил щепотку, быстро и шумно вдохнул.

– Добрый табак, – сказал. – В «Тен Кате»[29] покупаю, им туда прямо из Голландии доставляют. Эх, кабы у нас в Москве такой магазин был… – Лавр Петрович вмиг перестал улыбаться. – Что же вы следствию не поведали о сём заговорщике?

– Какой из Дмитрия Кузьмича заговорщик, – Пестель сощурил глаз. – Странен. Неловок. Временами беспомощен. Дмитрий Кузьмич инвалид. Как живой остался после ранения такого, никому не ведомо.

– Друзья у него имелись?

Пестель пожал плечами.

– Где сейчас может скрываться означенный субъект?

Пестель покачал головой и заметил со злой иронией:

– Ну если он ещё на свободе, то мятеж в самом разгаре.

Лавр Петрович покивал, махнул Аникееву:

– Уведите.

Плац-майор подхватил Пестеля под руки, мягко заставил встать.

– Действительно, хороший табак, – сказал Пестель.

Плац-майор вывел арестанта из приёмной, дверь захлопнулась, и Лавр Петрович остался один на один с тишиной. Ему не нравились местные интерьеры – в Москве было куда проще, без всей этой ненужной мишуры. Да и само уголовное дело начинало представляться ему излишне помпезным, как и весь обвешанный медью Петербург.

По аллее Екатерининского парка вдоль канала прогуливались генерал Бенкендорф и государь Николай Павлович. День был ясный, свет блуждал в листьях клёнов, играл на гранитном песке дорожек. По обе стороны аллеи стояли каменные скамьи, тянулся уходящий в бесконечность идеально ровный зелёный куб кустарника.

– Сегодня в «Санкт-Петербургских ведомостях» напечатали прелюбопытное объявление, – сказал Бенкендорф. – «Сим сообщаем, что коллежский советник, предводитель дворянства Александр Карлов сын Бошняк оказался в здравии. Весть о смерти его была преждевременной».

Николай, подражая Бенкендорфу, поднял подбородок:

– Что же он – сам такое объявление дал?

– Сам ещё слаб, – сказал Бенкендорф. – Слугу отрядил.

Государь глядел на игру теней под ногами.

– Мне нравится ваша осведомлённость, – наконец проговорил он.

– Поведение господина Бошняка уважение внушает, – сказал Бенкендорф. – И я не удивлён, что мятежники прониклись к нему столь высоким доверием.

Впереди канал соединялся с огромным прудом. Государь привычно расправил плечи.

– Слова… – проговорил он.

Они медленно подходили к воде, в которой отражались деревья и чистое небо. В пруду плавали утки.

– Однажды мы гуляли тут с детьми, – сказал Николай Павлович. – Олли[30] было два года, и она всё не говорила. Приглашали врачей – без толку. Так вот, подходим мы к пруду, и Олли, которая была на руках у Александры Фёдоровны, видит уток, протягивает ручку и отчётливо так говорит: «Утки». Не «папенька», не «маменька», а «утки»… При ней и слова-то такого никто не произносил. Удивительно… Правда?

– А моё первое слово было «хрясь», – сказал Бенкендорф.

Николай Павлович усмехнулся:

– Это вы сейчас придумали.

Бенкендорф улыбнулся и кивнул.

– Слова вместе с прошлым так и норовят выскользнуть из-под опеки, – проговорил государь. – И невесть чего натворить.

Впереди из кустов на дорожку выбралась собака, подбежала к пруду и, наслаждаясь эхом, принялась лаять на воду. Утки закрякали, взлетели. Бенкендорф с Николаем Павловичем наблюдали, как они, тихо свистя крыльями, пролетают над ними.

– Если уткам подрезать крылья, они всегда на виду будут, – заметил Бенкендорф.

– Они и так прилетают к нам в сад каждую весну, – сказал Николай и посмотрел на него своими холодными глазами. – Я распорядился, чтобы их кормили.

В полуподвальной комнате за придвинутым к кровати столом сидел капитан Ушаков.

Подвал был разделён деревянными перегородками на несколько комнат. Дышалось тяжело из-за наглухо закрытых окон. Если бы не запах вина и табака, тесную и тёмную каморку можно было бы принять за каземат.

На столе пред Ушаковым были в беспорядке разложены листы с неровными строчками и рисунками на полях.

Послышалась возня. Из темноты показались узловатые с крупными суставами пальцы. Они поставили на листы тарелку с похлёбкой, положили рядом ломоть хлеба.

– Страшное дело ты задумал, Дмитрий Кузьмич, – спокойно сказала темнота.

Наступило молчание. За перегородкой скрипнули пружины.

– Мы и так с тобой черти, – снова послышался шёпот. – Чёрт для того и есть, чтобы Бога боялись. Но такое деяние, что ты задумал, нам и в аду не замолить.

Ушаков с трудом поднёс ко рту ложку и не почувствовал вкуса похлёбки.

– Вот что я тебе скажу, Дмитрий Кузьмич, – продолжал голос. – Денег у тебя уже нет. Коников – и тех проел. Коли лекарь тебя не прирежет, уезжай из Петербурга на благие дела. И задумку эту свою брось… Откажись. Добром прошу.

Ушаков отложил ложку.

– Что, невкусно? Кухарка у меня, конечно, дрянь. Может, вольную ей дать?

Руки приняли со стола тарелку и хлеб.

– В крепость человек наведывается, разнюхивает… Лавр Петрович Переходов… Толстый, пронырливый… Глаз, как у крысы, умный, – тарелка стукнула о подоконник. – Ну да ничего. Разгребу как-нибудь.

Каролине снилось, что кто-то настойчиво дёргает дверной колокольчик, а она не хочет открывать, делает вид, будто её нет дома, но вскоре понимает, что пришедший знает, что она здесь, что ей негде спрятаться и некуда бежать.

Звон ещё раздавался в ушах, когда, сбросив одеяло, Каролина встала, подошла к окну, пользуясь пасмурным утром, раздвинула шторы, открыла створку. Незаметный ветерок коснулся её щёк. Утро разлило над Невой сизо-молочный свет. Чайки летели к горизонту – туда, где начинался залив. Квадратная баба с ведром влезла на постамент возле моста, принялась угрюмо тереть ветошью светлую морду льва.

Зазвонил дверной колокольчик. Каролина вздрогнула, прислушалась к происходящему в передней. Лакей открыл дверь. Каролина услышала голос графа Витта.

Его бодрый вид и надменно закрученные усы не могли обмануть её. Перед ней был растерянный и нерешительный человек. Он оглядел Каролину, которая стояла перед ним с распущенными волосами, в домашнем халате, наброшенном поверх ночной сорочки, скользнул глазами по комнате.

– А где же Александр Карлович? – с деланым удивлением спросил он. – Я, собственно, к нему по делу.

– Съехал, – ответила Каролина. – Не желает подвергать меня опасности.

Витт вытянул губы, с уважением покивал.

– Что ж, это благородно. Очень благородно.

Он подошёл к окну, выглянул. Оса упрямо билась в стекло совсем рядом с открытой створкой. Никак не могла вылететь.

– Вы беременны от него? – спросил Витт.

Каролина закусила губу:

– Сегодня же уволю служанку.

– Помните, – продолжал Витт, – что на сносях нельзя пить много вина, фехтовать, скакать верхом.

Проглянуло солнце и заиграло тенями на лице Каролины.

– А он знает? – спросил Витт.

– Прикройте шторы, – сказала Каролина.

– Значит, не знает, – Витт попытался задёрнуть штору, но у него почему-то не вышло. – Вчера от Лавра Петровича донесение доставили, – сказал. – У нашей с Александром Карловичем пули теперь фамилия есть: Ушаков. Вы могли встречать его у полковника Пестеля.

– Никогда его до покушения не видела, – произнесла Каролина.

– В этой истории вы с Александром Карловичем рассказываете разное. Вам следует договориться с ним о деталях.

В словах Витта было скорее предостережение, чем угроза.

– Всё это очень грустно, Каролина, – сказал он. – Знаете, каждое утро я просыпаюсь и думаю… Всё… это… очень… грустно…

Витт беспомощно качнул руками, направился к двери.

– Иван Осипович!

Витт остановился.

– Не убивайте его, – сказала Каролина.

Витт пожал плечами:

– Это уж как Бог даст.

Свет лился сквозь пыльные стёкла кабинета Лавра Петровича в следственной управе. В чернильнице плавали табачные крошки.

Второй ищейка, приложив к стеклу нарисованный Бошняком портрет убийцы, накрыл его чистым листом бумаги. Свет, проходящий через грифельное лицо, менял его черты. Казалось, что Ушаков теперь был весел и счастлив тем, что на него наконец обратили внимание.

Взяв карандаш и надув от усердия щёки, второй ищейка принялся переводить портрет. Лист соскальзывал. Первый ищейка стоял за спиной у рисующего, чесал затылок.

– В адресной экспедиции искали, в военном ведомстве спрашивали… Как в воду канул этот Ушаков… А я теперь рисуй…

Второй ищейка поправил сползший лист, постарался продолжить съехавшую линию, но левый глаз Ушакова переехал на шапку и недовольно глядел из свалявшегося меха.

На подоконнике уже лежало несколько копий, одна страшнее другой.

– Тебе бы Исакий расписывать, – подал голос первый ищейка. – Там, где муки адские.

– А давай сам рисуй! – обиделся второй.

Нижняя губа на портрете свесилась ниже подбородка.

– Отметину на лбу не забудь, – посоветовал первый.

Второй ищейка намалевал точку в центре шапки:

– О… – показал первому ищейке последний рисунок. – А этот хорошо получился.

Распахнулась дверь, вошёл опухший от всего Лавр Петрович.

– Сколько ждать можно? Уже прибыли! – Лавр Петрович забрал рисунок. – Тут его и мать родная не узнает. Ладно. Идём.

Второй ищейка собрал портреты с подоконника в стопку. Трое сыщиков вышли из кабинета и, миновав узкий полутёмный коридор, оказались на заднем дворе управы, где на брёвнах у забора сидела толпа оборванцев. Увидев следователя с ищейками, бродяги прекратили разговор и уставились на них, как на ярмарочных циркачей. Было их пятнадцать человек, чуть живых с похмелья, босых, в растерзанных засаленных лохмотьях. Глаза блестели тускло, как вода в глубоком колодце.

Второй ищейка подошёл к бродягам, раздал копии.

– Глянешь – другому передавай, – объяснил он.

Копии пошли по рукам. Лавр Петрович ходил среди оборванцев, заложив руки за спину.

– Сколько ж их тут? – удивлённо сказал кто-то из нищих.

– Один, – с нажимом сказал Лавр Петрович. – Здоровенный, аки… аки… – Лавр Петрович не нашёл сравнения. – Даже больше. С метиной от пули на лбу. Не мужик, но рядится. Петрушка тряпичный. Среди народа прятаться может.

– Так и мы того… среди народу, – подал голос один из оборванцев. Разодранный тулуп с чужого плеча качался колоколом на его костях. Он опирался на костыль. В бороде блестела рыбная чешуя.

Лавр Петрович подошёл к оборванцу, подумал дать в морду, но просто с силой надвинул ему на глаза картуз.

– Как звать? – спросил.

– Босяткой, – оборванец ткнул чёрным пальцем в рисунок и кивнул в сторону бродяги со сбитым к скуле носом. – На Стёпку нашего похож.

Тот, кого назвали Стёпкой, поглядел на рисунок у себя в руках, и ему стало обидно.

– Однако урод, – сказал он.

Нищие засмеялись, разинув чёрные расколотые рты.

Ушаков отворил дверь флигеля, где располагался лазарет доктора Пермякова. В ноздри ударил острый медицинский запах. За стеной слышалось бормотание:

– Две головы – мука, три головы – венец… Две головы – мука, три головы – венец… Две головы – мука, три головы – венец… Покайтесь, дьяволы…

Следом раздался глухой тоскливый крик – для душевнобольных настало время вечерних процедур. Ушаков осторожно поднялся по ступеням, словно боялся, что они проломятся под ним.

Доктор Пермяков ждал его в кабинете. Ушаков тяжело опустился на стул. Рядом на столе, на чистой тряпице были разложены инструменты: зонд, пила, свёрла, пинцет с острыми, как шило, лопатками.

Пермяков взял с полки бутыль с мутной смесью, встряхнул, поглядел на свет.

– Водка, карболка, отвар ромашки, – доктор вылил смесь в неровную оловянную миску, принялся опускать в неё хирургические инструменты. – Надеюсь, этот состав убережёт вас от гнойного осложнения. Раздевайтесь.

Ушаков принялся неловко стягивать с себя мундир, свежую рубаху. Сегодня утром он вымылся в тазу с холодной водой, и его до сих пор бил озноб.

Пермяков указал на большой из толстых досок лежак, стоявший посреди кабинета. В изголовье были прикручены две скобы с широкими деревянными пластинами на толстом винте. По бокам и в изножье крепились ремни толстой свиной кожи.

– Прошу, – сказал доктор.

Ушаков лёг. Доктор затянул на его груди широкий ремень, прикрутил руки и ноги.

Голову Ушакова поместил между скобами:

– Вот так держите.

Доктор принялся вращать ручку винта; две деревянные пластины со скрипом пришли в движение. Тиски сдавили голову.

– Не слишком? – спросил Пермяков.

Ушаков опустил веки.

Пермяков ещё раз с усилием повернул винт.

Пациент спокойно глядел в потолок.

Доктор снял с крючка и надел чёрный в ржавых подтёках кожаный фартук. Подойдя к столу, вынул из миски инструмент со сверлом, похожий на коловорот. Ушаков беззвучно зашлёпал губами.

– Пулю? – Пермяков наклонился над Ушаковым. – Помню я про вашу пулю. Рот откройте.

Ушаков открыл рот. Доктор вложил ему между зубов деревянный покусанный брусок.

– Сожмите что есть сил. Оглушать вас из-за вашей раны опасно.

Доктор снял повязку с головы пациента, приставил к его лбу сверло:

– Глаза закройте.

Пациент продолжал смотреть перед собой.

– Закройте глаза, я сказал! – повысил голос Пермяков. – Вы мне мешаете…

Ушаков закрыл глаза.

Доктор покрепче взялся за ручку коловорота и принялся вращать его, надавливая на лоб. Пациент стиснул зубы. Разодрав кожу, сверло с мягким шелестом вошло в лобную кость. Ушаков сжал кулаки. Ремни натянулись. Ручеёк крови побежал по переносице.

– Не дёргайтесь! – предупредил доктор Пермяков. – Если сверло повредит мозг, вам конец.

У Ушакова потекла слюна. Он замычал. Пермяков продолжал вращать сверло. Деревянный брусок выпал изо рта. Мычание переросло в рёв. Кожаный ремень, державший руку пациента, лопнул. Доктор почувствовал, как огромная рука сдавила ему горло. Он выронил инструмент. Кабинет перед ним потемнел, сжался и разгорелся как уголёк. Пермяков хрипел, шарил рукой по столу, пытаясь нащупать анестетический молоток. Он уже думал надавить на сверло, которое торчало из черепа Ушакова, и разом прекратить этот балаган, когда немеющие пальцы нащупали наконец деревянную ручку. Пермяков ударил Ушакова молотком по голове. Хватка ослабла. Высвободившись, Пермяков ударил ещё раз. Схватился за шею, ловя воздух. Поднял молоток для нового удара, но Ушаков не двигался.

Качаясь, Пермяков подошёл к лохани с водой. Умылся.

– Quае ferrum non sanat[31]… – пробормотал.

Приложил ещё мокрые пальцы к шее Ушакова. И снова надавил на сверло, принялся неспешно крутить. Сверло легко вошло внутрь черепа.

Пермяков перестал вращать ручку и бережно вытащил инструмент. Слипшаяся в крови костяная крупа навязла в стальной спирали. Во лбу Ушакова зияло ровное круглое отверстие. Доктор взял смоченную в составе тряпицу, приложил к ране.

Веки пациента дрогнули.

Доктор зажёг лампу, вывернул фитиль до конца. Окровавленное, измождённое лицо Ушакова озарилось светом.

Доктор взял пинцет с острыми лопатками и наклонился к просверленной дыре. Отнял тряпку и осторожно ввёл пинцет в череп. Ушаков застонал.

– Ты ещё жив, братец, – сказал доктор.

Пермяков погрузил пинцет глубже, стараясь нащупать пулю. Кончик пинцета царапнул по металлу. Кровь пошла сильнее. Наконец Пермяков ухватил и извлёк из раны неровный от удара комок свинца.

Пермяков вытер Ушакову лицо, обработал и забинтовал рану. Ушаков открыл глаза и заморгал, глядя в потолок. Пермяков наклонился к нему:

– Слышите меня? Видите? Руки-ноги чувствуете?

Ушаков замычал.

Доктор легко подхватил длинным пинцетом красный комок.

– Держите.

Ушаков взял пулю, с трудом зажал в кулаке.

– Ей-богу, легче медведю зубы драть, – Пермяков ослабил винт и высвободил голову Ушакова из тисков. Отстегнул руку. – Голова болит?

Ушаков опустил и поднял веки.

– Врать не стану, – сказал доктор. – Характер и глубина раны лишь подтверждают скорый паралич.

Ушаков попытался встать.

– Лежите. Всё равно не сможете, – остановил его Пермяков. – Сейчас санитаров позову. Они вас на койку отнесут.

Ушаков с усилием встал. Запустил руку в карман висящего на стуле мундира, вытащил мятые ассигнации. Доктор принял деньги, не считая, положил на стол рядом с инструментами.

Руки Ушакова слушались плохо.

Доктору пришлось помочь ему одеться и застегнуть пуговицы.

Извозчик катил Ушакова по битой мостовой, но тот не чувствовал тряски. Он будто летел над дорогой, не ощущая тела. Лишь пуля тянула карман, не давала подняться в небо.

Странный гул исходил из недостроенного купола Исаакия – то ли ветер, то ли голос. Казалось, всё вокруг ждёт условного сигнала: и запряжённые тройками щегольские экипажи, и люди в лакейских, глядящие в спины своим хозяевам, и театры, и полиция, и Нева.

Ушакову пришло на ум, что они с Исаакием как братья. У обоих купол дыряв. Потом он подумал о Каролине. Было бы совсем некстати, если бы она появилась, когда Ушаков уже вырезал Бошняку глаза. Вышло бы неловко. И всё равно он был рад её приходу и совершенно неуместному маскарадному костюму. «Ботаника спасла Белая дама». Чем не заголовок для статьи? Раньше он искал в газетах описания своих деяний. Но об оставленных им строчках Пушкина в них не было ни слова. А ведь они были очень важны. Они были важны и теперь, когда простые, уложенные в рифму мысли могли наконец овладеть обществом и исцелить государство. А времени на исцеление становилось всё меньше. Со временем всегда так.

Стало темнеть – Ушаков подъезжал к месту своего обитания. Для себя он называл его изнанкой человеческого мира, чтобы хоть как-то оправдать его существование. Даже если Ушаков возвращался домой днём, вокруг становилось темно. Он видел тусклый свет в окнах. Солнце продолжало гореть на чёрном небе фиолетовым глазом. И снова выползали скользкие, похожие на людей твари. Доктор Пермяков утверждал, что это последствие ранения и душевное настроение. Но Ушаков был уверен, что некоторые улицы Санкт-Петербурга живым существам не дано разглядеть.

Бошняка удивила такая плотная темнота. С Невы тянуло холодом. Петербург пытался проснуться к ночной жизни, но у него ничего не вышло.

Послышался нетерпеливый стук в дверь.

Фролка лязгнул замком.

В комнату вбежала раскрасневшаяся Каролина. Шляпка у неё съехала набок. На левой руке не хватало перчатки.

Следом перекошенный от натуги Фролка втащил небольшой дорожный чемодан.

– Разве можно барыне такие тяжести? – кряхтя, сказал он.

– Поди, поди… – не отрывая глаз от Бошняка, ответила Каролина.

Фролка бережно прикрыл за собой дверь.

Каролина стала раздеваться, но пальцы не слушались. Ленты и шнурки не поддавались.

Бошняк подошёл к ней, прижал к стене так сильно, что ткань обоев отпечаталась у неё на щеке. Её волосы щекотали ему лицо. Он поцеловал её родинки за ухом, вдохнул запах лаванды и мыла.

Бошняк любил то мгновение, когда шнурок корсажа ослабевал и женщина из плотно упакованного свёртка становилась тёплой и мягкой. Горячий рот, острые зубы, крепкие, как раковины моллюска, ногти, впившиеся ему в лопатки… Она задышала отрывисто и часто. А он не мог разглядеть лица Каролины и даже не знал, удастся ли его вспомнить.

Почему Витт был одержим этой женщиной? Почему до сих пор сходит по ней с ума? Может быть, эта чужая одержимость тогда, после бала, заставила Бошняка поцеловать Каролину?

На небольшом круглом столе – пистолет, шомпол, пороховница, несколько пуль. Он плохо стрелял и как раз собирался поупражняться, выцеливая окна замерших за каналом домов. На полу валялся ещё не разобранный чемодан, из которого глядело воздушное кружево.

Каролина поцеловала Бошняка в грудь, туда, где белел шрам:

– А вы поправляетесь, Саша. Я счастлива… Я сегодня счастлива.

– Зря вы приехали. Со мной опасно, – сказал Бошняк.

– У меня тоже есть пистолет! – Каролина вскочила и принялась разбрасывать свои вещи. – Я буду охранять вас всю ночь.

Каролина продолжала рыться в вещах.

– Он должен быть где-то здесь, – говорила она. – В ридикюле. Он очень маленький.

Каролина нашла ридикюль на полу.

– Вот! – вытащила она изящный дамский пистолет с рисунком на рукоятке. – Американский. «Дерринджер». Иван Осипович в Одессе подарил. Точный и смертоносный. Если хотите знать, я отличный стрелок.

– Выбросьте его, – сказал Бошняк.

Каролина попыталась понять: шутит он или говорит серьёзно?

Перестала улыбаться, подошла к окну, выбросила пистолет на улицу.

Послушно легла рядом.

Смутно горели масляные лампы. Из-за тёмно-зелёных обоев и плотно закрытых ставень казалось, что в доме плац-майора Аникеева никогда не было ни света, ни воздуха. На стене висели резной мушкет, несколько пистолетов новой системы, сабля и деревянные кандалы. На письменном столе ни пылинки. С портрета сурово глядел пожилой человек в мундире. Если бы плац-майор ещё пожил, то непременно стал бы таким.

– А кто вам, Лавр Петрович, про Аникеева сказал? – спросил первый ищейка.

– Вчера он на службе не объявился. Мне и доложили, – Лавр Петрович почесал живот. – А ведь не отпустили б – был бы живёхонек.

Плац-майор сидел, привалившись к стене, в толстой луже загустевшей крови. Спокойный взгляд его словно висел вдали от затянутого бурой коркой лица, усы от крови заскорузли, торчали иголками. На руках, шее, груди – глубокие рубленые раны.

Правая рука плац-майора была прибита гвоздём к стене. Палец указывал в потолок.

Лавр Петрович и ищейка задрали головы. На потолке виднелось мокрое пятно.

– Жалуется, что крыша течёт, – сказал второй ищейка. – Вот какие дела человека после смерти беспокоят.

– А ежели он выше целит? – спросил Лавр Петрович. – И Божью кару сулит?

– Кому?

– Нам, кому же ещё.

Лавр Петрович, аккуратно переступил через кровь, прошёл в спальню. Первый ищейка последовал за ним.

В спальне висели чистые занавески. На кровати, раскинув руки, лицом вниз лежала женщина.

– Жена… – тихо сказал первый ищейка.

Чепец на голове хозяйки и подушка, в которую уткнулось лицо убитой, пропитались кровью.

– Чего шепчешь? Тут будить некого, – Лавр Петрович расстегнул вросшую в шею пуговицу мундира. – Натоплено, твою мать. Мочи нет, как душно. Кто ж летом топит? Ну чего стоишь? Ставни открой!

Первый ищейка налёг на ставень:

– Заперто.

Прошёл в соседнюю комнату:

– И здесь на замке!

– Боялся кого? – Лавр Петрович заглянул под кровать. Кровь просочилась сквозь матрац, натекла на пол и уже успела засохнуть.

– Лавр Петрович! – послышался из кухни голос второго ищейки.

На кухне лицом к стене скорчилась девушка. Лицо её было разрублено; платье, пол, обои забрызганы мозгом.

– Тошнит? – спросил Лавр Петрович второго ищейку.

Тот кивнул.

– И мне что-то не по себе, – отозвался первый.

– Да, знатная вышла размахайка, – голос Лавра Петровича отдавался в его голове эхом. – Не похоже на аспида.

– Доносчиком-то Аникеев не был, – сказал первый ищейка. – Чую, не Ушакова это дело.

– В задние ворота свою чуйку запихни, – Лавр Петрович наклонился к девке, провёл пальцем по краю глубокой раны, тянущейся от темени до подбородка. Покачал головой.

– Записку нашли?

– Только Библию, – у второго ищейки на лбу блестели крупные капли пота.

– Всё здесь не так, – Лавр Петрович вынул из кармана золотые часы, найденные во рту Дидериха.

Часы бодро отбивали нотки, а стрелки показывали в землю, как ни поверни.

– Однако незадача, – Лавр Петрович посмотрел сквозь первого ищейку. – Да-с… Их не вчера убили, а позапрошлым вечером. Кровь уже высохла, да и трупы лежалые. А потом убивец здесь был. Мёрзнул, что ли? Печь топил. Все вещи вроде на своих местах, но так хозяева их бы не держали. Мебель сдвинута. Искал что-то. А нынешним утром уже не торопился, даже поел, – Лавр Петрович повёл ноздрями. – Яичницей пахнет.

Лавр Петрович тяжело прошёл в коридор. На досках отпечатался кровавый след подошвы.

– И след поменьше, чем у убивца нашего, – язык у Лавра Петровича ворочался с трудом, будто во рту вдруг стало тесно. – Сапог. Размер невелик. Каблук с внутренней стороны стёрт. Косолапый.

– Такой след у безголового полковника в кабинете имелся, – заметил первый ищейка.

Голове стало тяжело и сонно. Лавр Петрович потёр глаза, вылупился на отпечаток.

– Бумагу мне, – приказал второму. – Да водой спрысни!

Второй еле вернулся – принёс сбрызнутый водой лист.

Лавр Петрович накрыл им след. Бережно провёл сверху ладонью.

– Я вот всё думаю, как же он по городу-то пойдёт, – сказал второй ищейка. – Он же весь в крови должон быть.

След напомнил Лавру Петровичу карту Петербурга, которая висела у него в кабинете. По карте бодрые коники тянули повозки и телеги.

– Здесь всё осмотрим – и в крепость. Кабинет майора обыщем.

– А что искать будем? – спросил второй ищейка.

Лавр Петрович пожал плечами:

– Раз убийца искал, то и нам поискать следует.

– Гляньте, Лавр Петрович, – первый ищейка осел рядом на пол, протянул топор. – У печи нашёл.

На лезвии запеклась кровь.

– И чего мне на него глядеть?

Лавр Петрович встал и опёрся на стену – вокруг плыло.

На кухне погасла одна из ламп. За ней другая. Лампы гасли в спальне, в кабинете плац-майора, в коридоре. У второго ищейки закатились глаза. Он сполз по стене рядом с первым.

Наступила тьма. Лёгкие лучи редко пробивались сквозь ставни.

– На улицу. Быстро, – Лавр Петрович не услышал своего голоса. – Это он хорошо придумал, чтобы и нас всех одним разом. Печь растопил… Заслонку закры-ы-ы-ы-л…

Лавр Петрович налёг всем телом на входную дверь, но она не поддалась.

Лавр Петрович рубанул по доскам. Топор выпал из рук.

Звон ключей заставил его повернуться.

Посреди коридора в лёгком свете стоял голый старик-юродивый. Ключи на тряпке звонили по Лавру Петровичу всё сильнее.

Старик поднял палец и указал в небо:

– Лети, Лаврушка-Петрушка.

– В небеса? – удивился Лавр Петрович. – А как же муки адские?

Старик усмехнулся:

– И на небе каждому сваво не достанет.

Лавр Петрович ощутил необычайную лёгкость, поднялся над полом и лишь успел подумать: «Господитыбоженечаянныйдружокмой отчегожевсётакпростоиглупопочемуменяскверногочеловеканельзябылонапутьприжизнинаставить отчегосейчастакбольноиодинокодушемоейиниктонепровожаетменяокромямоеготяжкогопохмельного бредагдебоггдеонпустьпридётпустьспроситинакажетирасскажетмнекакнадобнобыложить».

– Повезло тебе, дурилка. Сам сваво счастья не понимаешь, – сказал старик. – Смерть от угарного газа по сравнению со смертью от топора – не что иное, как благодать Господня.

Квартальные надзиратели в Санкт-Петербурге были грязны и расхлябанны. Оттого Лавр Петрович не любил звать их на место преступленья. Но звать приходилось. Того требовали правила, которые Лавр Петрович неукоснительно соблюдал. Он был по натуре своей буквоед, хотя иногда казалось, что и буквы-то он знает не все, а только самые важные.

На этот раз квартальный запоздал, зайдя на рынок, чтобы выпить по своему обыкновению у одной из торговок стакан молока. Денег с него никто не брал. Квартальный думал, что всё это справедливо и происходит лишь по следствию его душевной доброты и сердечности к людям, от которой они тоже становятся ласковы и спокойны. В мирском гуле рынка ему трудно было услышать сказанные вдогонку нежные слова: «Чтобы ты сдох, сволочь гладкомордая».

От молока на верхней губе надзирателя выросли белые усы. В таком виде он и обнаружил припёртую широкой доской дверь в дом плац-майора Аникеева.

За дверью покоились Лавр Петрович и ищейки. Квартальный сразу сообразил, что к чему и, придержав дыхание, стал вытаскивать полуживые тела на улицу, приговаривая на воздухе:

– Москвичи, едрёна мать. Куда ни придут – везде кабак.

– Пряники с патокой!!! Отведай перед каторгой!!! – тонким голосом кричал разносчик у ворот Петропавловской крепости. Ему вторила летняя пустота дорог. Дома смотрели так, словно в них остались только старики, обнимавшие портреты царей.

К воротам подкатила двуколка, запряжённая парой вороных. В новом сюртуке, в мягкой шляпе, с тростью вышел из неё Александр Карлович Бошняк. Он старался ступать легко, но пока выходило плохо. Даже трость, на которую он опирался, своей тяжестью мешала ему.

– Братец, постой-ка, – крикнул разносчику.

Тот подковылял, шумно хлюпнул носом. Бошняк сунул под мышку трость, выгреб из кармана несколько медяков:

– Пару дай.

Разносчик завернул два пряника в старый газетный лист.

– Спасибо, братец.

Бошняк зашагал к воротам.

Комендант Сукин пробежал глазами протянутую Бошняком бумагу.

– Третье отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии… – поднял он брови. – Не слышал о таком-с… Да и вас в целости увидеть более не рассчитывал. Впрочем… – сдержанно поклонился, кивнул солдату. – Проводи.

Знакомыми коридорами дошли до каземата. Щёлкнув ключом, солдат снял запор.

Фабер лежал, поджав длинные ноги. Увидев Бошняка, вскочил.

Только теперь Бошняк разглядел этого высокого нескладного мальчика с телячьими глазами и пушком над верхней губой.

– Александр Карлыч! – Фабер крепко обнял Бошняка. – Вы живы! А тут ещё слух глупый про вас… Но я не поверил… Ни капли, ни капли не поверил…

Не разжимая объятий, Фабер продолжал:

– Я здесь совсем один. Ваша камера так и не занята. Кончились карбонарии.

Бошняк, поморщившись от боли, бережно отстранился, присел на нары. На лбу выступила испарина.

Фабер посмотрел на него с тревогой.

– Позвольте, вы ранены?

– Пустяки, – сказал Бошняк. – Как поживаете?

Фабер присел рядом.

– Тоска, – сказал он. – Тоска и страх. Скоро приговор. И Аглаю Андреевну ко мне не пускают… Ну, а вы? Какими судьбами?

– Я к вам по делу, – сказал Бошняк. – Но сначала…

Он вынул пряники и протянул Фаберу.

– Вот… И ещё…

Бошняк вытащил несколько ассигнаций.

Фабер взял деньги, посмотрел на Бошняка собачьими глазами, откусил от пряника, принялся с удовольствием жевать.

– Свежий… – сказал с набитым ртом.

С надкусанным пряником в руках Фабер производил впечатление довольного жизнью человека.

– Помните, как элегию мне читали? – спросил Бошняк.

Фабер по-детски улыбнулся.

– Как же-с, – сказал он. – Вы ещё в стену сапогом-с…

– Должно быть, это новое стихотворение, – сказал Бошняк. – Нигде боле не встречал.

– До восстания его в полном виде всего несколько человек имели, – произнёс Фабер, наслаждаясь пряником. – А теперь и подавно не сыскать. У Аглаи Андреевны из альбома его никто переписать не успел… Но вы не беспокойтесь, я передал, чтобы она сожгла.

– А вы у кого элегию взяли? – легко спросил Бошняк.

Фабер перестал жевать, медленно отложил недоеденный пряник:

– Этого я вам сказать не могу.

– Отчего же?

Фабер молчал.

– Так это правда, что вы на товарищей своих по Южному обществу донесли? – наконец выговорил он.

Фабер принялся стряхивать с колен крошки.

– Уходите, – сказал.

– Некто капитан Ушаков, – спокойно заговорил Бошняк, – эту элегию переписал и людей по ней убивает.

– Не знаю такого, – сказал Фабер.

Бошняк встал, прошёлся по камере:

– Смешной вы человек, Илья Алексеич. Вы ж офицер. Не мятежник. Просто с Аглаей Андреевной мимо Сенатской пройти изволили. Откуда же в вас взялось столько презрения к делам государственным?

– Хотели за пряник меня купить? – спросил Фабер.

– А сколько вы стоите? – спросил Бошняк.

Вопрос вышел обидным. Но Бошняк не хотел обидеть Илью Алексеевича, просто ему вдруг показалось, что тот вот так сразу назовёт истинную свою цену, что Фаберу здесь вдруг открылась истинная цена.

Крошек на коленях Фабера уже не было, но он всё стряхивал их. Не мог остановиться.

– Воля ваша, – сказал Бошняк. – Можете не отвечать. Аглаю Андреевну расспрошу.

Фабер покачал головой:

– Нельзя так со слабым человеком. Я сейчас слаб. А вы большую подлость делаете.

– Может, вы и правы, – не сразу сказал Бошняк. – А что, если этот Ушаков ещё кого-нибудь убьёт? Что будет хуже – подлость моя или деяние его?

– А по мне так это и не выбор вовсе. Это оправдание, – Фабер неловко зажал широкие ладони между колен. – Дьявол всегда предлагает выбор между плохим и ещё более скверным. Чтобы человек по доброй воле плохое выбрал.

– И что же вам выбрать тогда, Илья Алексеич? – спросил Бошняк.

Фабер не знал, что ответить. Он и так сказал больше, чем понимал. Может быть, он повторил давно сказанную матерью или отцом фразу, за которую теперь спрятался.

За решёткой на приступке в ожидании крошек чистыми глазами смотрели синицы.

Бошняк поднялся:

– Ешьте пряники, Илья Алексеич. Свежие.

Кабинет плац-майора был устроен в самой тесной камере, которую заполняли стол и небольшой шкап. Всё ещё бледный и недомогающий после покушения, Лавр Петрович вяло рылся в бумагах.

Ищейки привидениями колыхались в коридоре.

– Что ж он здесь ищет?

Второй ищейка спросил первого не для того, чтобы услышать ответ. Просто хотел проверить, умеет ли ещё говорить.

– А что найдёт, – вяло ответил первый и подумал: интересно, кто же из троих первым заснёт и сбрыкнется на пол?

Лавр Петрович рассматривал всё обстоятельно, не торопясь. Приказы, распоряжения, платок… Им Лавр Петрович вытер себе лоб и поморщился от запаха. Потом долго изучал сдохшего от делопроизводства мотылька.

Из-за мотылька он не сразу заметил, что первый, а за ним и второй ищейка вдруг стали натужно покашливать. Лавр Петрович решил, что они кончаются, и с интересом поднял глаза.

В дверях стоял Бошняк.

– Александр Карлыч! – слабым голосом отозвался Лавр Петрович. – Уже здоровы-с?

– И я наслышан о приключениях ваших, – сказал Бошняк.

Рот Лавра Петровича открылся для ответа.

– Не там ищете, – Бошняк указал тростью на шкап. – Он их там хранил.

Лавр Петрович не знал, чему больше удивляться – догадкам Бошняка или его приказному тону.

– Все надзиратели за небольшую плату записки от заключённых передавали, – продолжал Бошняк. – Но думаю, что не все послания до адресатов доходили. Те, что восстания касались, в кабинете у плац-майора оседали. Сдаётся мне, убийца эти записки в его доме искал. Дело это эпистолярное – чем больше прочтём, тем больше узнаем…

Лавр Петрович усмехнулся:

– Говорите вы гладко, Александр Карлыч. А по какому такому праву я вас слушать обязан?

– Указом его превосходительства генерала Бенкендорфа дело Ушакова находится в моём ведении. И вы с сегодняшнего дня под моим началом. Вечером жду вас с докладом.

Бошняк и сам не очень был доволен этим известием. Чем больше людей, тем больше спешки, суеты и глупости. А в ней тоже приходилось искать свой смысл. Именно от такого знания было скорбно Экклезиасту.

Он притронулся к шляпе, не торопясь прошёл мимо двух ищеек, по слабости задев первого плечом, и, постукивая тростью, удалился.

– Всё, – сказал первый. – Кажись, охомутали нас, Лавр Петрович.

Лавр Петрович посмотрел хмуро.

Первый ищейка вспомнил, в какие ворота следует себе засовывать чуйку.

Частный дом, где проживала Аглая Андреевна Фабер, стоял на тихой окраинной улице. Двухэтажный каменный особняк был пожалован покойным императором Александром её отцу Андрею Поликарповичу за заслуги перед отечеством.

Когда-то за домом рос пышный сад, где Аглая Андреевна играла ребёнком, но, овдовев, Андрей Поликарпович забросил хозяйство. Сад стоял запущенный, резные скамейки сгнили, ограда покосилась, деревья зачахли из-за буйной, в рост человека, крапивы.

Поднявшись по ступеням крыльца, Бошняк постучал. Лакей Митрофан выглянул в приоткрытую дверь.

– Александр Карлович Бошняк. Мне желательно видеть Аглаю Андреевну.

Митрофан то ли закивал, то ли не своей охотой затряс головой, развернулся и поковылял докладывать. Он с трудом поднимался по лестнице, и Бошняк приготовился ждать долго.

На подоконнике в беспорядке были раскиданы сухие цветы и не до конца составленный зимний букет. Деревянный пол ещё хранил следы мокрой тряпки.

Вскоре послышались торопливые шаги. По ступенькам сбежала Аглая Андреевна и замерла, с удивлением разглядывая Бошняка.

Аглая Андреевна утратила ту свежесть, которая была ей свойственна ещё несколько месяцев назад. Щёки были бледны. Вокруг глаз сгущались тени. Но речь её была лёгкой, как эхо с дальнего берега реки.

– Я вас помню, – протянула для поцелуя прозрачную руку. – Это вас тогда вели на допрос. А я подумала, что вы Илюша.

– И я вас помню, – сказал Бошняк. – От вас тогда тоже клевером пахло.

Аглая Андреевна, казалось, не услышала его слов. Она думала обо всём сразу.

– Люди с платком на глазах так похожи. Прошу…

Не переставая говорить, Аглая Андреевна подобрала юбки и заспешила сквозь комнаты.

– Илюша писал о вас очень хорошо. Его тоже скоро освободят. Жду домой со дня на день. Надо бы убраться в его кабинете. Папенька зачем-то нанёс туда птичьих клеток. Я ему говорю: «Папенька, как можно-с?» А он возьми и заплачь. Представляете? Чисто дитя неразумное. Хотя он настолько добр ко мне, что доброта его простирается на всё рядом живущее. Вы нашу крапиву видели? Крапиве не надо объяснять, кто к ней добр. Я же с зимы учусь вязать и уже почти закончила варежку для Илюши. Боюсь, к освобождению второй не успею. Но представьте, как замечательно: он вернётся, а тут варежка.

Гостиная была небольшой и светлой, с обоями небесного цвета и золотыми райскими птицами в облаках. На комоде, на подоконнике сидели и лежали куклы.

– К нам теперь мало кто заходит. Оттого такой беспорядок, – Аглая Андреевна повернулась к Бошняку и запнулась. – Ну же? Что вы молчите? – с трудом произнесла она. – Вы его видели?

– Да-с, – сказал Бошняк.

– Он записку написал? – Аглая Андреевна робела всё больше.

– Не имел возможности. Но могу вас заверить, что скоро судьба его облегчится и он вернётся.

– Отчего же вернётся? – совсем без надежды спросила Аглая Андреевна.

Приглашая Бошняка сесть, она указала на стул, где лежала кукла, у которой были настоящие волосы и стеклянные глаза.

Бошняк передал куклу Аглае Андреевне, сел.

– Это Эвридика, – сказала Аглая Андреевна. – Я шью ей платье. Кукла должна быть красива. У всего красивого есть душа. Как вы считаете?

– Непременно есть, – Бошняк заметил на столе альбом в сафьяновом переплёте. – Ваш альбом?

– В него давно никто не пишет, – сказала Аглая Андреевна.

– Вы позволите? – Бошняк придвинул альбом к себе.

Аглая Андреевна села напротив, чтобы внимательно разглядеть его лицо:

– Это она вас прислала?

– О чём вы?

– Я перед самой Смертью на маскараде за Илью Алексеевича хлопотала. Вот она вас и прислала.

– Зачем же ей меня к вам присылать?

– Оттого что весной, в день освобождения из крепости, вас убили. Я в газете читала. Кого же ещё смерть может послать, как не мертвеца?

Совсем некстати Бошняк вспомнил глупый ночной рассказ Фабера о разгуливающих по крепости душах мятежников, которых ещё не казнили, вспомнил странный взгляд Сукина. Должно быть, тот подумал, что Третье отделение использует усопших для своих тайных дел. От всех этих мыслей Бошняку стало не по себе. Он был ипохондриком. Но сомнения относительно своего здоровья простирались у него гораздо дальше известных миру болезней. И с тех пор как он вышел из забытья, Бошняк не чувствовал себя полностью живым.

Он раскрыл альбом.

Это был обычный альбом девицы – с отеческими наставлениями на титульном листе, с плохими стихами по-французски и выгоревшими прядками волос.

– Мне не хочется, чтоб из-за этих стихов вышло что-нибудь дурное, – сказала Аглая Андреевна. – И я не буду называть того, кто для меня элегию переписал.

– Настаивать не смею, – сказал Бошняк. – Но я не переписчика ищу, а убийцу своего.

Эти слова выскочили совсем некстати, будто в подтверждение мыслей путавшейся от горя женщины.

– На следующей странице, – сказала Аглая Андреевна.

Теперь ей казалось, что всё наконец встало на свои места. А значит, вовсе нет повода для беспокойства. Ей даже нравился этот бледный, нерешительный, чувствовавший свою неловкость человек. Его непременно надо было угостить чаем с чудными плюшками, что испекла поутру нянечка.

А Бошняк подумал, что не всякий вымысел вреден, если он служит поводом для простой и задушевной беседы.

По листу тянулись ровные без помарок строки.

– Думаете, это ваш убийца писал? – спросила Аглая Андреевна.

– Нет, – ответил Бошняк. – Не его почерк.

– С месяц тому Илья Алексеевич сообщил, что элегию эту сжечь следует, что за альбомом придут и спросят, от кого она. А мне жалко стихи эти жечь. И альбом нарочно на вид положила. Всё ждала, когда в нём надобность появится, чтобы всё объяснить.

– Отчего же такое мужу непослушание? – спросил Бошняк.

– Ещё ж одна мольба, – сказала Аглая Андреевна. – Вы слушали стократ…

Бошняк не сразу понял, что Аглая Андреевна читает «Андрея Шенье»:

…Стихи, летучих дум небрежные созданья,

Разнообразные, заветные преданья

Всей младости моей. Надежды, и мечты,

И слёзы, и любовь, друзья, сии листы

Всю жизнь мою хранят.

– Неужели вы не понимаете, – продолжила Аглая Андреевна, – что это стихотворение не призыв к восстанию? Оно про умирающий талант, про невыраженные мысли, про то, что всё сейчас закончится, ещё не начавшись. Тираны, народ – всё это так… сбоку припёка… В этой главной строфе о них и полслова нет. Они – как гроза и лужи на светлой дороге. Вы же не будете считать лужу смыслом своей жизни? Конечно, перед смертью каждый начнёт искать смысл в содеянном. Но… – Аглая Андреевна вдруг осеклась, перевела дух. – Пообещайте, что Илюшу спасёте. Хотите, свечу поставлю за упокой души вашей или так молиться буду, что все грехи от вас отойдут? У Илюши же нет ни стихов, ни мыслей, ни поступков. Он ничего после себя не оставит, кроме меня.

От ветра по оконному стеклу зашелестела крапива. Этот звук оборвал мысли Аглаи Андреевны, и она замолчала.

– Поставьте свечу, – не зная, куда девать руки, Бошняк поднялся, крепко сжал трость. – А для Ильи Алексеевича, надеюсь, всё очень скоро добром кончится.

Аглая Андреевна сморщила усталое лицо, пытаясь представить, как всё, что случилось с Илюшей, может кончиться добром.

– Что же ваш убийца? – спросила Аглая Андреевна. – Как вы его найдёте теперь?

– Может, ваш переписчик его знал, – ответил Бошняк. – Впрочем, это только догадки. Найти его есть много способов.

Бошняк уже открыл дверь и собирался выйти, когда болезненно звонкий голос Аглаи Андреевны остановил его:

– Мой переписчик живёт в Гостином дворе. В доме генеральши Меркуловой. Зовут его капитан Кислицын. Найдите убийцу своего. И пусть душа ваша успокоится.

Капитана Кислицына дома не оказалось. Квартирная хозяйка с разбухшими ногами и в скверно пахнувшем чепце сказала, что он уже как три дня гуляет в заведении на Литейном.

Кабаков на Литейном было столько, сколько в остальном Петербурге не насчитать. Здесь собиралась «Вшивая биржа»[32], на которой свой труд предлагали достигшие крайней степени нищеты подёнщики, не имевшие особых навыков в каком-либо деле. Неподалёку двадцать лет полнилась умирающими Мариинская больница. Но это лишь означало, что повод пить никак не зависел от здоровья и денежного достатка.

Бошняк искал заведение побогаче. Но они все были на один фасад. Как в этот разгуляй занесло капитана Кислицына, было загадкой. Выручил дворник. Получив на водку, он засуетился и нашёл-таки место, где «баре жировали».

Бошняк спустился в подвал. Тусклый свет был наполнен густым дыханием. Оно висело над столами так плотно, что его можно было принять за тучи. Перед трактирщиком на стойке высились неровные столбики тёмных монет. Он был занят счётом и не поднял глаз на вошедшего.

Компания Кислицына расположилась в дальнем углу за ширмой. Капитан был в расстёгнутой на груди рубахе. Мундир валялся на полу. Сегодня Кислицыну не давалось пить. Не хватало удали и безумия. Отчего он пребывал в мрачном раздражении. Рядом сидели трое молодых офицеров. На столе торчал графин водки. К нему жались две тарелки с тощей закуской.

– Кто тут капитан Кислицын? – спросил Бошняк.

Кислицын вскинул глаз:

– Мил человек… Гость… Присаживайся, выпей с нами.

Потянулся к графину.

– Я к вам по делу, – сказал Бошняк. – Не угодно ли переговорить на чистом воздухе? Я не отниму у вас много времени.

– О чём… переговорить? – спросил Кислицын.

– О поэзии.

Кислицын уставился перед собой, как будто считал до десяти, затем решительно поднялся.

– Господа! – обратился к товарищам. – Прошу простить, но разговоры о поэзии не терпят решительно никакого отлагательства.

Капитан помахал перед собой пальцем, выбрался из-за стола, подобрал мундир и на удивление твёрдой походкой направился к выходу.

На улице Кислицын глубоко вдохнул.

– Всё равно душно, – сказал. – Что угодно?

– В прошлом году вы изволили стихотворение в альбом Аглаи Андреевны написать, – сказал Бошняк.

– «Андрей Шенье», – Кислицын усмехнулся. – Было дело.

– Откуда вы его взяли? – спросил Бошняк.

– Вы что же, решили, если я перед следственной комиссией стоял, так и сейчас вам всё выложу? – спросил Кислицын. – Я и им ничего не сказал, и вам ничего не скажу.

– Я ваше дело видел, – ответил Бошняк. – Во время мятежа вы у маменьки в имении спали.

– А это стыдно-с, – Кислицин вдруг оказался трезв.

С друзьями быть не только пьяну,

Но и в кануны общих бед.

Усмехнулся:

– Стихи мои собственные. Так себе стихи. «Шенье»-то вам каким боком?

– Любитель, – сказал Бошняк.

– Ну так идите, любитель, Ивана Баркова читать, – невежливо ответил Кислицын.

– А у вас, стало быть, идеалы? – спросил Бошняк. – Всё ещё сесть хотите? А в крепости тараканы, сырость, одиночество и такое чувство, что тебя сожрали, но ещё не переварили.

– А вы сидели, что ли? – с усмешкой спросил Кислицын.

Бошняк прислонился спиной к стене рядом с Кислицыным, но отвечать не стал.

– Нет, – не сразу ответил Кислицын. – Не идеалы. Но только косо всё, куда ни кинь.

Кислицын принялся застёгивать пуговицы мундира.

– Дело не в том, что я на Сенатскую не пришёл, а в том, что разговоры и мысли здесь никому не нужны. Дела ещё замечают. Любое глупое дело замечают. А что – если мысли замечать, то и глупостей меньше б стало? Вот стихи ещё кто-то учит. Таких, может быть, в Петербурге человек сто наберётся. А остальные что ж?

Кислицын застегнул мундир, пригладил непослушные вихры.

– А если скажу, у кого я элегию переписал, посадите? – спросил Кислицын.

– Нет, – ответил Бошняк.

– Жаль, – сказал Кислицын. – Тот бы ещё вышел кабак.

Дочь Зубовых графиня Наталья Николаевна сверкала молодостью, как юный прапорщик начищенным сапогом. Она расположилась в кресле напротив Бошняка, который не торопясь листал её девичий альбом. Сидела, вытянув пухлую шейку, положив руки на колени. Врач мсье Лаваль как-то сказал ей, что осанка и вытягивание шеи способствуют похуданию.

– А правду поговаривают, что после воскрешения своего вы ходите по Санкт-Петербургу и всех пугаете? – спросила вдруг.

– Полноте, Наталья Николаевна, – в тон ей ответил Бошняк. – Так пугаю. Без всякого воскрешения, – он раскрыл альбом там, где было вырвано два листа. – А вот, кстати, и причина визита моего.

Наталья Николаевна и смотреть не стала, просто начала улыбаться и строить испуганные глазки.

– А я не помню, как вырвала и что на меня нашло, – быстро проговорила. – Даже стихов не помню.

Когда Наталья Николаевна лгала, то непременно пылала щеками.

– Промчалась перед ним, – Бошняк будто читал исчезнувшую страницу. —

Красавиц томны очи,

И песни, и пиры, и пламенные ночи,

Всё вместе ожило; и сердце понеслось…

– Да, там про любовь и смерть, – отозвалась Наталья Николаевна. – А вы откуда знаете?

Бошняк машинально продолжал листать альбом.

– Папенька очень зол был, когда я сей стих военному министру Татищеву показала, – Наталья Николаевна прыснула в ладошку. – У них у всех были такие глаза!

Она всё говорила и плескала ручками. Но Бошняк уже не слушал её. На последней странице он увидел стихотворение, написанное знакомым неровным, почти детским почерком. Над строчками в альбоме стояло посвящение:

К.С.

Среди тумана над Невой

Глядит в окно мне лев угрюмый,

Главу склоняет тяжесть думы.

Я пленник. Тихий пленник твой.

Я там, где плещется вино,

Где говор женщин суетливых,

Живых, но не таких счастливых,

Забывших о себе давно.

Моя судьба предрешена.

Твоя – оставлена на воле.

И для меня нет легче доли —

Знать, кем начертана она.

Под стихотворением была подпись: «Д.У».

– Позвольте, – сказал Бошняк. – А вот это Дмитрия Кузьмича Ушакова стихи?

Наталья Николаевна взглянула на Бошняка.

– Вы знакомы?

– Думаю, Дмитрий Кузьмич хороший поэт, – сказал Бошняк. – Но уместнее было бы посвятить эти стихи вам… Кто же эта К.С.?

– Не знаю, – ответила Наталья Николаевна. – Он очень милый и очень больной человек… Теперь ещё и голос потерял.

– Часто захаживает?

– Последнее время только один раз и был. На днях… Мундир себе зачем-то заказал… И зачем ему новый мундир? Он же в отставке… Инвалид.

– Кажется, он съехал с прежней квартиры, – сказал Бошняк.

– Давно съехал.

– И где же он теперь?

Наталья Николаевна смутилась.

– О боже… Я и не спросила.

В камере Пестеля было тесно, душно. Пахло давлеными клопами. Лавр Петрович теперь не выносил духоты. Струйка пота побежала по шее.

Пестель, бледный и похудевший, сидел на нарах возле грубо сколоченного стола. На столе не было ничего, кроме оплывшего до основания сального огарка.

Лавр Петрович грузно опустился посреди камеры на приготовленный стул.

– Павел Иванович, – начал он. – После нашего с вами разговора обращался ли к вам плац-майор Аникеев с какими-нибудь вопросами?

Пестель ответил не сразу.

– Откуда узнали?

– Плац-майор тоже к делу об убийствах касательство имел, – сказал Лавр Петрович. – Видать, вместо меня пожелал злодея найти… Спрашивал ли он про Ушакова? Про его знакомства в Петербурге?

– Его интересовало, не узнал ли я кого из офицеров крепостной охраны, знакомых Ушакову.

– И что же?

– Не узнал.

– Знала ли капитана Ушакова госпожа Собаньская?

– А при чём тут Каролина Адамовна?

Лавр Петрович от удовольствия чмокнул губами.

– Если бы она была ни при чём, то вы так же просто ответили бы на мой вопрос, – сказал он. – Вы поведали следствию обо всех членах и делах Южного общества?

– Да.

Теперь Пестель старался говорить кратко и равнодушно. Ему было неприятно это притворство и сам Лавр Петрович с его следственной хитростью. В ожидании приговора всё это было неуместно.

Лавр Петрович вынул из кармана скомканный листок.

– Плац-майор Аникеев, – сказал он, – имел привычку сохранять некоторые записки арестантов, которые попадали ему в руки. Вот одна из ваших…

Лавр Петрович развернул бумажку.

– «Я не буду упоминать и К.С. среди имён заговорщиков, – прочитал он. – Соглашусь с вами, что шаги по сокрытию дела сего должны быть предприняты».

Лавр Петрович поднял глаза на Пестеля:

– К.С. – это Каролина Собаньская?

Пестель молчал.

– Кому записка? – возвысил голос Лавр Петрович.

– Кого ещё найти желаете? – мягко спросил Пестель. – Думаете, словите ещё каких заговорщиков, и кровь русская успокоится?

– Кого желаем, того и найдём, – заметил Лавр Петрович. – И завсегда против вас правы будем.

– А я не желаю быть правым, – сказал Пестель. – Я хочу быть услышанным.

Заметив заинтересованный взгляд Лавра Петровича, Пестель продолжил:

– Я действительно рассказал на следствии о многих, кого уважал и любил. В истории должны остаться их имена. Но, когда гляжу на вас, мне приятно осознавать, что пусть даже самую малость, не сказанную мной, скроют от вас пуля или петля…

Лавр Петрович откинулся на спинку стула:

– Стало быть, говорить не будете?

– Сами думайте, если умеете. А я уж оттуда, – Пестель ткнул пальцем в пол, – посмеюсь.

Жид Аарон Швейцер обитал в Серых Ключах – худшем месте, которое мог представить себе квартальный надзиратель. Поговаривали, что многие пробовали его убить, но у них отсохли ноги. В Мариинской больнице была целая палата обезноженных с пустыми и злыми глазами людей.

Дом Швейцера был сложен из корабельных сосен. Чтобы построить его, потребовались мачты целой флотилии. В комнате не было ничего, кроме дневного света и письменного стола. На миноре горели семь свечей. Аарон Швейцер любил свет и не жалел на него воска.

Бошняк выложил на стол монеты.

– Вы ещё не сказали о деле, а уже предлагаете пять целковых? – Швейцер поднял лохматые брови. – Думаете, они так необходимы старику?

Он говорил с чуть заметным и непонятым Бошняку акцентом.

– А может, вам нужны деньги? – спросил Аарон Швейцер. – Хотите, дам просто так?

– Мне деньги не надобны, – ответил Бошняк.

– Знаю, – сказал Швейцер. – Иначе бы не предложил.

– Мне необходимо узнать расположение скульптур львов, которые есть в городе, а также адреса всех публичных домов Петербурга.

Аарон Швейцер посмотрел с усмешкой:

– Это желание здорового человека, на которого вы не похожи, – протянул руку. – Дайте-ка стихотворение.

Бошняк справился с замешательством:

– Откуда вам ведомо?

– Что известно Петербургу, известно мне. Самое ценное в этом мире – удовлетворение собственного любопытства.

Бошняк достал из сюртука вырванную из альбома страницу.

Швейцер надел очки, зашевелил губами…

Среди тумана над Невой

Глядит в окно мне лев угрюмый…

– Так… – бежал взглядом по неровным строчкам. – Так…

Я там, где плещется вино,

Где говор женщин суетливых,

Живых, но не таких счастливых…

Швейцер отложил очки:

– Не вам следовало это стихотворение найти. Не для вас оно писано.

– Стихи для всех писаны, – ответил Бошняк.

Швейцер с любопытством посмотрел на него:

– Для кого это написано, вы и сами знаете.

– Она приходила к вам? – спросил Бошняк.

– Когда вас заключили в каземат. Я предложил ей написать письмо государю, – Швейцер изучал лицо Бошняка, как карту известных ему земель. – Она была очень напугана. А потом я указал ей место, где убийца вырежет вам глаза. И она решилась.

– Каким образом вы могли узнать это место?

– Просто расчёт. Карта Петербурга. Дороги. Варианты следования экипажей, – Швейцер взял два листа бумаги и два тонко отточенных гусиных пера, придвинул к себе две чернильницы. – Давайте-ка составим ваши списки.

Правой рукой он писал адреса публичных домов, левой – места, где стояли гранитные, мраморные и бронзовые львы.

– Не пытайтесь понять стихи, иначе сами умрёте или убьёте кого-нибудь, – не отрываясь от письма, сказал Швейцер. – Мы всегда стремимся раскрасить то, что не понимаем, в чёрный или белый цвет. Человек так устроен. Он полагает мир точным и понятным. Даже если случилось что-то, чему нет разумного объяснения, он обязательно впихнёт логику между причиной и следствием, и они пудовыми гирями на цепях потянутся за ним и даже лягут в основу истории, которой не было.

– Что же, любой текст таков? – спросил Бошняк.

– Любая жизнь, – сказал Швейцер. – Назовите.

– Что?

– Текст, легенду, историческую хронику.

– Легенда о Вечном жиде.

Швейцер усмехнулся:

– Вам не откажешь в остроумии. Что ж, извольте, – левая рука Швейцера писала медленнее, чем правая. – Принято считать, что Агасфер ударил Христа, когда тот нёс крест на Голгофу. Но зачем ему бить того, кто несёт свой крест? В его сердце не было сострадания? А может, наоборот? И вдруг нате вам – появляется Вечный жид. Кто-то считает, что этот человек был сапожником, кто-то – что привратником у Понтия Пилата. Кто-то говорит, что он в унижении и непрощении ожидает второго пришествия Христа. Кто-то – что он живёт в покаянии. Что мы об этом знаем наверняка? Мы просто делаем выводы из того, что сами придумали. А Христос? Что Христос? Может, он просто прошёл мимо?

Швейцер макнул перья в чернильницы.

– Важнее задавать вопросы, чем делать выводы. Это отличает мыслящего человека от толпы и историю от её толкования. Вопрос отражает суть происшедшего гораздо точнее.

– Какой же вопрос отражает суть легенды? – спросил Бошняк.

– Почему этот никому не нужный жид вдруг получил бессмертие без креста, без стигмат и раньше Бога?

Аарон Швейцер одновременно закончил списки, отложил перья, придвинул Бошняку два плотно исписанных листа:

– Интересно, почему в стихотворении нет адреса? Названия петербуржских улиц весьма поэтичны. Вот вам ещё один вопрос.

Судя по спискам, львов в Петербурге было меньше, чем публичных домов.

– С вас пять целковых, – сказал Швейцер.

Весь день Бошняк бродил по городу. Ноги всё хуже слушались его. Трость была тяжела и только мешала. К вечеру он настолько ослаб, что задремал на скамейке в каком-то парке. Мальчишка попытался вытащить у него пистолет, что был спрятан на поясе под лёгким летним сюртуком, но получил тростью по лбу и убежал.

Бошняк достал списки Швейцера и карандаш. Некоторые адреса были вычеркнуты, другие подведены.

Палец зажал строчку: «Заведение коллежской регистраторши Майоровой, Сенной переулок 27, въ подвале». Бошняк вымарал запись. Других адресов рядом не было. Пора домой. Но извозчиков рядом не оказалось.

Бошняк пошёл дворами. Со времени покушения он старался не посещать трущоб. Сырые складки стен всё теснее обступали его. Деревянные дома становились старше, мешались с каменными. Время здесь старалось течь вместе с нечистотами – медленно и нехотя. Свет исчезал.

На здешних домах не было жестяных табличек с названием улиц.

На втором этаже скрипнуло окно. Послышалось пьяное сопение. В окне появилось заросшее бакенбардами лицо. Оно плюнуло на улицу тяжёлой, потянувшейся с губы слюной.

– Милостивый государь! – позвал Бошняк.

Бакенбарды выпучили глаза.

– Укажите, в каком направлении… – Бошняк задумался, чтобы назвать ориентир. – Зимний дворец?

– Зимний чего? – пьяно переспросили бакенбарды. – Ты куда припёрся-то, барин?

Бакенбарды захохотали. Сзади их оплели тонкие, словно ремни, женские руки и утянули в глубину комнаты.

Петербург расползался по земле, как чернильное пятно. Над неровными крышами мигнули звёзды. В небе горели две Северные звезды. Бошняк никак не мог понять, какая из них настоящая. Сказывалась усталость.

– Барин, – услышал он тонкий ласковый голос.

Возникшее в темноте существо напоминало ребёнка. Росту в нём было не более двух локтей.

– Барин, – голос стал жалостлив. – Найди денежку.

– И где же её искать? – спросил Бошняк.

В пятно света со скрипом въехало грустное, в клочках щетины, лицо.

Существо с трудом двигалось на тележке, привязав к ней верёвкой палочки бесполезных ног. В руках оно держало ветки, которыми отталкивалось от земли. На одной ещё зеленели листья.

– А в кармашке, – отозвалось существо.

Бошняк долго шарил пальцами в кармане.

– Тебя как звать? – спросил.

– Имени не имею, а кличут михрюткой. Из-за незначительности положения моего.

Бошняк нашёл монету, протянул михрютке.

Михрютка подался вперёд. В темноте блеснуло.

Бошняк еле успел убрать руку от скользнувшего мимо лезвия.

Человечек на тележке проворно оттолкнулся и поехал на Бошняка, но тот сделал шаг в сторону, и убогий опять промазал.

– Ах ты ж божечки, божечки, – залепетал михрютка.

Правую опорку из-за ножика он потерял, а от левой, пусть даже и с листьями, было мало толку.

– Что ж с ножом-то? – Бошняку стало вдруг смешно.

– Ты маленькую денежку нашёл. Жадный ты. А тому, кто от судьбы пострадал, все должны.

– Судьбу твою, часом, не Аарон Швейцер зовут?

Глаза михрютки блеснули.

– Не изволю знать, – михрютка принялся разворачивать тележку. – Да и кто ж свою судьбу жидовским именем называть станет?

Дорога шла под уклон. Михрютка наконец поставил тележку так, что стоило ему перестать упираться в землю палкой, как тележка сама бы покатила на Бошняка.

– Тут и без жидов чертей навалом, – сказал он.

Бошняк поднял к лицу золотую монету. Михрютка замолчал.

– Скажи, есть ли поблизости дом с девками? – сказал Бошняк. – И монета твоя.

– Только про Зимний дворец спрашивал, а теперь про девок.

– Давно за мной шёл?

– Не шёл, а ехал.

Бошняк опустил монету.

– Через два дома вон, если к каналу идтить, – Михрютка указал ножом за спину Бошняка.

Пользуясь тем, что Бошняк обернулся, михрютка как следует оттолкнулся от земли и тележка его понеслась под уклон.

Бошняк отступил. Михрютка взмахнул ножом и снова пролетел мимо.

Его несло по камням вниз – туда, где виднелась тусклая лента канала.

– Монетку-то кида-а-а-ай! – закричал михрютка.

От крика его зашевелились дома.

Заведение мадам Сидориной было огорожено коваными прутьями. Не было слышно музыки, пьяных криков, топота, смеха. Толстые стены прятали их от соглядатаев. В окнах дрожали огоньки, будто из комнаты в комнату лениво перелетали крохотные светлячки. Казалось, что дом видит сны.

Под ногами хрустел речной песок. Улица становилась шире. На противоположной стороне стоял ещё один каменный дом. Казалось, он был построен с надеждой, что когда-то и здесь будут жить иные люди. Над окнами первого этажа из стены глядели львы. Может быть, днём в этих барельефах и можно было увидеть какую-то угрюмость, но при свете двух Северных звёзд их лица были растерянны.

Бошняк с трудом отстегнул и заткнул за пояс пистолет и вспомнил, что забыл зарядить его. Вломиться с пистолетом наперевес и со всей крепостью полномочий в публичный дом – что может быть нелепее? Впрочем, это было бы естественным продолжением всего, что случилось с ним в последнее время.

Бошняк прошёл сквозь старые разрушенные ворота и оказался перед толстой дубовой дверью; за ней еле дребезжали гитарные аккорды. Хриплый женский голос тянул:

Кто на свете неженатый,

Тот счастливый человек.

Кто любовью незанятый,

Тот без горя век живет.

Бошняк толкнул дверь и вошёл. Навстречу ему из полутьмы, словно отражение, выплыла мадам Сидорина. Распущенные седые пряди делали её похожей на ведьму. Под мышкой мадам Сидорина несла счёты.

– Здравствуй, сокол, – щёлкнула деревянными кругляками. – Радости ищешь?

И разглядев Бошняка, добавила.

– Да ты красавчик.

С трудом она развернулась в узком коридоре, махнула пухлой, как нога, рукой, позвала за собой в залу:

– Видать, наше заведение попадёт скоро в высокий разряд.

Фальшивый гитарный перебор пробежал по стенам.

Войдя в залу, мадам Сидорина строго прикрикнула дремлющим на диванах девицам:

– Ну-ка!

При виде Бошняка они оживились, попытались принять соблазнительные позы, стараясь, как возможно, прикрыть обвисшие груди, дыры на нижнем белье, синяки, прыщи, язвы. Таких не по деревням собирают, а по канавам.

Бошняк прошёлся вдоль диванов. Фальшивые с выбитыми зубами улыбки гасли за его спиной.

– Тебя как зовут? – Бошняк остановился подле рыхлой простушки с чахоточным румянцем на круглых, как у снежной бабы, щеках.

Девица с тревогой посмотрела на мадам Сидорину.

– Лучше Джульетту возьми, – посоветовала хозяйка.

Девица с гитарой расправила гладкие плечи. Она была похожа на женщину настолько, что выглядела здесь чужой.

– Как зовут? – повторил свой вопрос Бошняк.

– Жозефина, – пролепетала девица.

– Ну Жозефина так Жозефина, – сказала мадам Сидорина и, проводив взглядом уходящую пару, добавила:

– С барышей-то можно.

На лестнице горели масляные плошки – словно нищий поджёг свои сырые лохмотья.

Спускаясь по лестнице в цокольный этаж, Жозефина ожила.

– Ничего, миленький, сейчас ты меня лучше разглядишь, – сказала, прикрывая от своего дыхания свечу. – Такой красоты ты ещё не видывал.

Глаза её радовались, будто она действительно желала этой близости.

– А почто ты меня выбрал?

– Ты самая красивая.

– А и правда, – на чахоточных щеках Жозефины появились ямочки. – Мне маменька так всегда говорила. Я и верила.

Вошли в комнату. Жозефина поставила свечу на стол.

– Зажги ещё свечей, – сказал Бошняк.

– Воск нынче дорог, – сказала Жозефина.

– Заплачу. И на тебя посмотрю.

Жозефина принесла и зажгла ещё три свечи.

Бошняк разглядел девичий шкап, сваленное в углу на стирку бельё. Одна из стен была сшита из досок.

Жозефина сидела на кровати, смотрела весело, сдвигала и раздвигала ноги.

– Бельё на тебе дорогое, – сказал Бошняк. – Такого здесь ни одной девушке не купить.

– А мне купить, – сказала Жозефина. – Мня-мня-мня…

В соседней комнате, склонившись над столом, сидел капитан Ушаков. На гвозде посреди стены висел новый мундир Измайловского полка. Свеча освещала лежащий на столе пистолет.

Ушаков обкатывал пулю меж двух дощечек. На белой повязке, стягивающей лоб, алело пятнышко крови. Левая рука висела на перевязи. Он поднёс к глазам проржавевший от крови шарик, опустил его в дуло пистолета.

– Я даже знаю, кто его тебе купил, – Бошняк положил на стол ассигнацию.

Лицо Жозефины стало серьёзным и разочарованным. Теперь она походила на девочку, которой в обман пообещали леденец.

– Ты что же, сыщик?

С улицы можно было легко разглядеть склонившегося над Жозефиной Бошняка. И сидящего за столом в соседней комнате капитана Ушакова.

Стоящий у ограды человек вытащил пистолеты. Узловатые, с крупными суставами пальцы взвели курки.

– Так, может, шумнём для разгону, красавчик? – неожиданно звонко сказал Жозефина. – А потом уж я тебе расскажу, кто бельё мне купил. Кто…

Бошняк зажал ей рот.

– Стало быть, он сейчас за стеной? – прошептал.

Ушаков прислушался, поднял голову.

В испуганных глазах Жозефины качнулись языки пламени.

Прогремел выстрел. За стеной послышался звон разбитого стекла.

– Бегитя-а-а-а, Дмитрий Кузьми-и-ич! – сорвался на визг дурной крик Жозефины.

Хлопнула дверь рядом.

Бошняк смёл со стола свечи, бросился к окну, встал в простенке, зачем-то вытащил пистолет. Ещё выстрел. Осколки брызнули в комнату.

Выглянув в окно, Бошняк увидел, как в свете луны в подворотне исчезла тень. По коридору разнёсся дробью топот босых ног.

Жозефина бросилась Бошняку в ноги, обхватила его, почувствовала под пальцами дуло пистолета, заголосила:

– Не губи, барин! Не убивай убогого! Грех!!! Гре-е-ех-то ка-а-а-ко-о-ой!

В комнату вбежали и замерли в испуге полуголые бабы. Бошняк с трудом растолкал их и оказался в коридоре.

Дверь соседней комнаты была распахнута. Бошняк вошёл. Чиркнул спичкой. Пламя сорвало сквозняком. Дом надрывался скрипом половиц. Перекрикивались испуганные голоса. Под ногами хрустело стекло, в беззубом окне висела над вымершим городом луна. В её свете на Бошняка сквозь кованую ограду смотрела львиная морда.

Бошняк нашёл на столе огарок. Огонь осветил пустую комнату. Гвоздь в стене. Шкап открыт. Одеяло сброшено на пол.

Бошняк опустился со свечой на четвереньки, заглянул под кровать. У стены что-то белело. Выбравшись, Бошняк раскрыл ладонь, поднёс свечу.

На ладони лежал белый, ещё свежий цветочный лепесток.

июль 1825 – июль 1826

Свет засверкал на шпиле Петропавловского собора. Ожили тёмные стены кронверка. На влажной от росы траве сидели пять человек. Они были закованы в кандалы, на груди у каждого висел квадрат чёрной кожи с фамилией. Поодаль стояла пахнущая свежим деревом виселица, пять пустых петель покачивались над помостом. Где-то прокричал петух, залаяла собака. Пастуший рожок звал коров из хлева. Коровы мычали, шелестели копытами.

Низкорослый полицмейстер Чихачёв поднялся на помост, развернул бумагу. Кашлянул в утреннем воздухе.

– Полтавского пехотного полка подпоручика Михайла Бестужева-Рюмина, – от волнения хрипло начал полицмейстер, – за то, что, по собственному его признанию, имел умысел на цареубийство… Изыскивал к тому средства… Сам вызывался на убийство блаженныя памяти государя и ныне царствующего государя императора…

Пестель сидел на траве среди осуждённых и не слушал. Поёживаясь от утренней прохлады, смотрел, как сквозь решётку ворот блестит в проливе вода.

Зрителей на казни было не так много. Они подходили не торопясь, зная, что всё случится ровно в означенный час. Пестель вспомнил, как один из его солдат не смог повеситься только потому, что в сарай, где он приладил веревку, заглянула галка. Глаза у неё были пусты и глупы, шаг от пуза, как у Кутузова на строевом смотре. Наблюдая за публикой, за дамами и кавалерами, за их короткими косыми взглядами в сторону приговорённых, Пестель вдруг понял, о чём хотел сказать солдат, почему он был так растерян в пересказе своём. Публика должна быть достойна зрелища смерти. Галочье непонимание её оскорбительно и не-до-пус-ти-мо. Вот так, нараспев, он и подумал, а потом увидел Каролину. Её трудно было не заметить. На ней было красное платье. Настолько яркое, что всё остальное вокруг – лица, фигуры, деревья – потеряло цвет.

Каролина кивнула Пестелю и расправила плечи. Пестель кивнул в ответ. Чёрт его знает, как надо вести себя теперь, подумал он. Пестель всегда казался себе неловким, когда надо было выбирать манеру поведения – с дамой, с начальством, с солдатом, с товарищем. От этого всегда был сдержан и молчалив.

Совершенно некстати он вспоминал бал у генерал-губернатора Новороссии, что случился год тому назад в Одессе. Он и Каролина Собаньская кружили в вальсе. Каролина была особенно хороша.

– Мы не питаем друг к другу симпатий, госпожа Собаньская, – говорил он. – У нас разные идеи. Цель одна. Освобождение России и Польши.

– Освобождайте Россию, – ответила Каролина. – Мне довольно Польши.

– Но граф Витт… – сказал Пестель. – Он не потерпит предательства.

Витт у колонны беседовал с молодым подполковником фон Пеленом и подполковником Свиридовым. Наблюдал за танцующими.

– Предатель тот, кто выбирает место себе в угоду, – сказала Каролина. – У меня выбора нет.

– Вам страшно? – спросил Пестель.

Каролина взглядом своим заставила Пестеля смутиться:

– Разве могут пугать слабую женщину каторга или эшафот?

– И мне страшно, – сказал Пестель.

Они сделали несколько кругов.

– О деле вашем будут знать только я и подполковник фон Пелен, – снова заговорил Пестель. – Мне кажется, он ваш тайный воздыхатель.

При слове «воздыхатель» Каролина вежливо улыбнулась. А Пестель подумал: не слишком ли она сдержанна? Но после решил, что она и должна быть такой. Что сдержанность для этой женщины – как ничего не значащая упаковка для бисквита в кондитерской Крахмальникова на Малой Арнаутской. Она лишь говорит: «Нет, вы не понимаете, что внутри меня. И что бы я ни сказала, что бы ни сделала, вы всё равно этого не поймёте».

Фон Пелен, статный лёгкий офицер тридцати лет, не прерывая разговора с Виттом, кивнул Каролине.

– После того как всё случится, мне следует уехать? – спросила она.

Как же легко было кружить и ожидать того, что, может быть, и вовсе не произойдёт!

Пестель наклонился к её уху и прошептал:

– В Англию. В Париж. Надолго. Навсегда.

– Нет, – сказала Каролина. – Вы не эшафота боитесь. Вы опасаетесь, что все устремления ваши пойдут прахом.

Музыка набирала силу.

– Хотите ещё тайну? – спросил Пестель. – Завтра я посватаюсь к падчерице графа Витта мадемуазель Валевской.

Каролина удивлённо подняла бровь. Все женщины удивляются, когда узнают о чужой помолвке.

– Изи? – спросила Каролина. – Это ещё зачем?

– Влюблён, – глупо улыбнулся Пестель. Он впервые забыл о том, что следует сдерживать свои чувства.

Что-то щекотало руку. По пальцу ползла божья коровка. Пестель поднял палец. С густым жужжаньем божья коровка поднялась в небо.

Полицмейстер Чихачёв только что закончил зачитывать приговор Кондратию Рылееву. Тому не понравился текст. Он был слишком пафосным и написан человеком, который совершенно не представлял, о чём пишет.

Виселицу окружили солдаты. За оцеплением на лошади восседал новый генерал-губернатор Голенищев-Кутузов. Свита генерал-губернатора, следуя его примеру, не спешивалась.

– Черниговского пехотного полка подполковника Сергея Муравьёва-Апостола, – раздалось с помоста, – за то, что требовал убиения цесаревича… освобождал колодников… возбуждал офицеров и солдат к бунту… взят с оружием в руках…

Каролина заметила Лавра Петровича, который, не опуская внимательных глаз, почтительно ей поклонился.

– Отставного поручика Петра Каховского, – возвысил голос Чихачёв, – за то, что умышлял на цареубийство и истребление всей императорской фамилии… Сам нанёс смертельный удар графу Милорадовичу и полковнику Стюрлеру, ранил свитского офицера…

По лицу Каховского потекли слёзы. Над ним щебетали птицы, солнце поднималось всё выше, согревало землю.

– Вятского пехотного полка полковника Павла Пестеля за то, что имел умысел на цареубийство… С неограниченной властию управлял Южным тайным обществом, имевшим целию бунт и введение республиканского правления…

В воздухе на миг повисла тишина – чтобы солнце могло подняться выше и в мире стало больше места.

– За такие злодеяния повесить! – закончил Чихачёв чтение приговора и опустил руку с бумагой.

Караульные велели осуждённым встать. Поднявшись, Пестель поправил мундир.

Повели к виселице.

У помоста стоял высокий тучный священник, который давал осуждённым целовать большое медное распятие и осенял крестом. Приняв последнее напутствие, осуждённые поднимались на эшафот. Первыми взошли Рылеев и Муравьёв-Апостол. За ними поднялся Бестужев-Рюмин.

Каховский приложился к распятию, крепко обнял священника и долго не разжимал объятий. Священнику стало неловко, но потом он тоже обнял Каховского и пробормотал:

– Ничего-с, ничего-с. Бог милостив.

Каховский отстранился, вдохнул полной грудью, стал подниматься по нескрипучим ступеням. Ему вдруг захотелось, чтобы ступени скрипели, но виселица была сделана на совесть.

Подошёл Пестель. Медь креста была холодна и не обещала прощения. На миг стало жаль этой жизни. Священник с недоверием смотрел на него. Пестель склонил голову и закрыл глаза. Священник перекрестил.

Чихачёв с помоста негромко произнёс:

– Господин Пестель…

Пестель поднялся.

Осуждённые уже стояли под петлями. И только одна свободная покачивалась, ждала. Под молчание толпы Пестель зашагал по чистым белым доскам, занял своё место. Запах свежего дерева плохо вязался с тем, что должно вскоре последовать. От этого хотелось плакать. Не потому что впереди ждала смертная тьма, а потому что запах был хорош, наивен, предельно прост.

Палачи надели на каждого светлый, закрывающий лицо колпак, сверху накинули петлю. Когда один из них подошёл к Пестелю, тот поднял руку. Ему хотелось сказать что-то, но никак не выходило. Он просто тонул в странном, заливающем мир свете. Он поглядел на зрителей, на своих товарищей и тихо, с расстановкой, произнёс:

– Что посеял, то и взойти должно, и взойдёт впоследствии непременно.

«Неудачно. Как по книжке», – подумал. А потом уверил себя, что главным была не фраза, а спокойствие, с которым он её произнёс.

Палач надел на него колпак. Каролине показалось, что Пестель улыбается ей сквозь скрывающую лицо ткань.

Не оглядываясь, она пошла прочь.

Один из палачей махнул рукой, двое других потянули за верёвки. Удерживающее помост бревно с глухим стуком выскочило из гнезда, доски обрушились. Эхо поднялось, затрепетало в светлых листьях, улетело к Неве. Лошади под сановными всадниками дёрнулись, принялись испуганно кружить.

На вуаль Каролины села божья коровка.

июль 1826

– Я же говорил вам: не ходите на казнь.

Бошняк только поднялся после бессонной ночи. Босым ногам было зябко на холодных досках пола. А Каролина всё в том же красном платье и шляпке с опущенной вуалью ходила по спальне от окна к двери. Как будто боролась с желанием немедленно выбраться наружу.

– Уедем, Саша, уедем тот же час, – сказала она. – Чтобы никаких интриг. Чтобы вы не шлялись по ночам в поисках правды. Всё кончится скверно. Всё кончится смертью. Нам надо бежать немедля. Отправимся к вам в имение. Или в Польшу. Там у меня большие связи. А ещё лучше в Париж. Да. Непременно в Париж. У меня скоплен небольшой капитал. А вы не знали? Да и у вас есть сбережения. Нам хватит на жизнь. Послушайте только, Саша, как замечательно звучит: хватит на жизнь.

Он заметил её испуг. В ней прежней не было испуга.

Бошняк встал, не торопясь принялся одеваться.

– Езжайте, – сказал. – Я-то вам зачем?

Она подошла, положила голову ему на плечо.

Её шляпная булавка больно колола ухо.

– Собирайтесь. На днях я закончу дело и мы уедем в Париж, – сказал он.

Она не отстранилась. Горячее дыхание напомнило дыхание щенка.

– Вы оставались до конца казни? – спросил Бошняк.

– Нет, – Каролина шмыгнула носом. – Но, уходя, я отчётливо слышала, как хрустнула чья-то шея.

От лязга засова Фабер вздрогнул, испуганно посмотрел на дверь. В камеру вошёл надзиратель:

– Пора, ваше благородие.

– Куда? Я никуда не хочу! – тревожно проговорил Фабер.

– Домой, ваше благородие, – сказал надзиратель. – Прошение о помиловании самим государем подписано.

Фабер поглядел на него растерянно:

– Как же это, голубчик? Как же?

Надзиратель подошёл, снял со спинки мундир. Фабер с трудом попал в рукава.

– Поговаривают, что другой наш прошлый сиделец, господин Бошняк, – сказал надзиратель, застёгивая Фаберу пуговицу, – слово за вас перед его превосходительством господином Бенкендорфом замолвили.

Фабер то хмурился, то улыбался. Он не знал, что чувствовать.

Наконец он был готов. Вынул из-под матраца отсыревшие ассигнации, что передал ему Бошняк. Поморщившись, сунул в карман. Прихватив узелок, оглядел каземат, словно не верил, что прощается с этим местом, и шагнул в коридор. Надзиратель проводил его к выходу, распахнул дверь.

Движение воздуха оглушило Фабера. Покачиваясь, направился он к воротам и вскоре выбрался к Неве.

С реки неслись звуки вальса, по широкой сверкающей воде двигались лодки с дамами и кавалерами. Хлопали пробки, пенилось в бокалах шампанское. Слышались весёлые крики, смех. Фабер ступал по свободе, как по тонкому льду.

Перейдя мост, он повернул и побрёл по Кронверкской набережной. Он следил за полётом чаек. Из окна своей новой камеры он тоже видел чаек, но теперь они летали как-то совершенно иначе. Густые краски Петербурга. Упругий, словно каучук, воздух. Спешащая публика толкала его, и от каждого толчка Фабер улыбался, кивал обгонявшим его спинам. Мимо, чуть задев его, прошла девушка лет восемнадцати в светлой шляпке. Фабер вдохнул её запах. Девушка обернулась.

На углу Фабер заметил извозчика. Тот дремал на козлах, намотав на руку вожжи.

– Братец, – сказал Фабер, – отвези на Чёрную речку!

Извозчик встрепенулся.

– Далече, барин, – сказал с неверием, что у нового седока есть деньги.

– Вези! – весело крикнул Фабер и, как платком, взмахнул ассигнацией.

Он забрался в повозку, откинулся на скамье. Извозчик хлестнул лошадей, и повозка побежала по светлому, широкому пространству. Фабер улыбался навстречу ветру. Брызги фонтанов летели ему в лицо. Откуда фонтаны? – кружилось у него в голове. – Здесь никогда не было фонтанов.

Петербург успел измениться и напоминал яркий говорливый сон. Дома выросли на три этажа. Они стояли надёжные, оплетённые лесами, пахнущие свежей краской. От разноцветных башмаков с узкими лентами, шумных платьев, бликов Невы болели глаза.

Экипаж подкатил к дому Аглаи Андреевны. Фабер выбрался, бросился к крыльцу.

– Барин, – крикнул извозчик.

Фабер остановился, хлопнул себя по лбу, сунул извозчику ассигнацию. Тот от удивления надул щёки:

– Так ведь… сдачи-то нету.

– Ничего-то у тебя нету! – уже взбегая на крыльцо, крикнул Фабер.

Постучал. Вскоре послышалось знакомое шарканье, дверь медленно отворилась, и высунулась голова Митрофана. Увидев Фабера, лакей разинул безъязычный свой рот, радостно на одной ноте заскулил. Фабер с улыбкой приложил палец к губам, проскользнул внутрь и стал подниматься по лестнице.

Дверь в комнату Аглаи Андреевны была открыта. Аглая Андреевна, сидя возле окна, вязала варежку. Фабер кашлянул. Аглая Андреевна, вздрогнув, обернулась. Медленно поднялась, уронила вязанье.

– Няня! Нянечка!!! – громко закричала Аглая Андреевна, не двигаясь с места.

Потом сказала Фаберу:

– А мы скоро ужинать будем.

На лестнице затопали, и в комнату заглянула испуганная няня. За её спиной маячила лохматая голова Андрея Поликарповича.

– Ещё один прибор поставьте! – сказала Аглая Андреевна, не отрывая от Фабера растерянного взгляда.

– Ну же, Илья Алексеевич, – произнесла шёпотом. – Скажите что-нибудь!

Фабер тихо и сбивчиво проговорил:

Умолкни, ропот малодушный!

Гордись и радуйся, поэт:

Ты не поник главой послушной

Перед позором наших лет…

Аглая Андреевна кинулась к нему, обняла.

– Илюша… Илюша… Илюша… – шептала она. – Какой же вы у меня дурак!

Лавр Петрович вошёл в комнату Ушакова. Понюхал воздух. Угрюмо оглядел стол с опрокинутой свечой, торчащий из стены гвоздь. Кровать была аккуратно застелена. Жозефина в распахнутом мужском халате сметала в кучу осколки. Увидев Лавра Петровича, сказала:

– Заходьте. Я уж скоро закончу.

Лавр Петрович шагнул мимо неё к окну. С улицы на него глянули львиная морда и первый ищейка.

– Пыжи[33] ищи! – крикнул ему Лавр Петрович и тише добавил. – Сдаётся мне, что гладкоствольные пистолетики были-с.

Скрипнула дверь, в проёме показался испуганный глаз второго ищейки.

– А почто нас сюда Бошняк направил? – спросил он.

– Чтобы мы увидели то, чего он в темноте не разглядел, – ответил Лавр Петрович.

Ему не нравилось, что кто-то в деле идёт впереди него.

Жозефина поставила веник в угол, уселась на кровать, закачала ножкой. Второй ищейка следил за её движениями, как кот за бумажным бантиком.

Лавр Петрович повернулся к Жозефине.

– Значит, комнатку сдаёшь? – для начала разговора спросил он.

– С одной красоты не разжиреешь, – ответила Жозефина.

Лавр Петрович снова пошевелил ноздрями:

– Однако гнилой кровью пахнет.

– Он всё лицом вниз лежал, – сказала Жозефина. – Чтобы кровь, значит, лишняя и гной выходили.

Лавр Петрович посмотрел на ржавые разводы на потолке.

– Кто ж его кормил, ежели он лежал? – спросил он.

– Товарищ захаживал, – ответила Жозефина, наматывая локон на палец. – Кашу приносил, раков. Иногда я кормила.

– Видела товарища?

– Со спины.

– Каков же он со спины?

Жозефина пожала плечами:

– Ухоженный. Жопка такая, ничего. А глаз злой.

– На жопке? – покосился на неё Лавр Петрович.

– Ой, не лови ты меня на слове, папашка, – хихикнула Жозефина и глянула на второго ищейку. – Я и так на всё готовая.

И ещё сильнее закачала ножкой.

Лавр Петрович потянул вбитый в стену гвоздь. Тот сидел крепко. На гвозде была натёрта блестящая металлическая плешь. На полу валялась вешалка.

– Что на гвозде висело? – обернулся к Жозефине Лавр Петрович.

– Мундир новёхонький, ни разу не надёванный, – ответила та. – Все деньги, что с продажи коников остались, на него и спустил…

В стене свистела сквозняком дыра от пули.

– Стрелок, конечно, так себе, – заглянув в дыру, сказал Лавр Петрович. – С десяти шагов мазанул. Жозефина, может, это твой знакомый с глазом на жопе по окнам палил?

– Почем же я знаю? Я на работе была.

В комнату вошёл первый ищейка. Подойдя к Лавру Петровичу, протянул обгоревшие скрученные бумажки.

– А вот и пыжики… – Лавр Петрович, взял один, развернул. Пыжи были не газетные, а из писчей бумаги, с аккуратными каллиграфическими буковками с обеих сторон.

– …ын Тро… – прочитал Лавр Петрович.

Второй ищейка с пониманием кивнул.

– Ну что ты киваешь?

– Так вы сказали «ынтро» – я и кивнул.

– В лавку ступай, – повысил голос Лавр Петрович. – Купи мне раков!

Первый ищейка пошёл вон из комнаты.

– Да чтоб не таких комаров, как в прошлый раз! – крикнул вдогонку Лавр Петрович.

Лавр Петрович посмотрел пыж на свет:

– …ын Тро… Может быть, «сын Трофимов»? Бумага дорогая. Не просто писарь на ней писал. Среди писарей следственной комиссии поискать надобно…

– Их же там табун, – сказал первый ищейка.

Лавр Петрович отвечать не стал. Ему было приятно, что загадка оказалась не столь для него сложна.

– А вот скажи мне, Жозефина…

– Маня я…

– Скажи, Маня, каков твой постоялец был?

Маня перестала махать ножкой, взгляд её погрустнел:

– Я и не знала, что такие добрые бывают.

август 1826

Бошняк без труда нашёл флигель, где помещался лазарет доктора Пермякова. На лестнице было почти тихо – сумасшедшие уже не спали, но шумел за стенами пока лишь один. Вскинув руку к потолку, он декламировал, вселяя в собратьев своих беспокойство:

Раты ратым тара па пара

Басым парыма тарапа!

Бошняк поднялся и ступил в широкий, залитый утренним светом коридор, пошёл на звон инструментов. Дверь в операционную была приоткрыта. В просторной комнате, невзирая на солнце, горели яркие масляные лампы, сияли стальные зеркальные пластины.

На столе без сознания лежал пациент с распухшей, почерневшей от гангрены ногой. На полу валялась грязная, в пятнах крови штанина.

Доктор с закрытым тканью лицом склонился над пациентом. Рядом стоял санитар с большой деревянной колотушкой.

– Доктор Пермяков? – спросил Бошняк.

– Говорите быстро, – отозвался Пермяков. – Мне некогда.

Бошняк подошёл. Доктор сделал надрез над коленом пациента. Кровь и гной попали Бошняку на сапог.

– Оперировали вы некоего Ушакова? – спросил Бошняк.

– Не помню, – ответил доктор. – Что с ним?

– Пуля во лбу, – сказал Бошняк. – Я у главы лечебницы справился. На такие операции вы один решаетесь.

Пермяков отложил нож, опустил руки в загноившуюся рану.

– Не помер ещё? – спросил.

– Бегает, – сказал Бошняк.

– На перевязку не пришёл. Я думал, помер.

Доктор взял пилу и посмотрел на Бошняка.

– Если после операции выжил, то обездвиживание его в ближайшее время неизбежно. Омертвение мозга прогрессирует. Наукой процессы сии мало изучены. Я ему порекомендовал дела свои в порядок привести. Так он дал понять, что у него всего одно дело осталось. Я ещё подивился, что дело только одно.

– Вы уверены, что дело одно? – спросил Бошняк.

– Любой врач точность любит.

Пермяков приставил пилу к ноге пациента, надавил. Пила легко вошла в ногу. Кровь потекла по столу.

Бошняк пошёл вон из кабинета.

– Окажите любезность, – крикнул ему вслед доктор. – Если отловите, попросите его завещать тело своё нашей лечебнице.

Пациент, не приходя в сознание, завозился, застонал.

– Успокой, – кивнул Пермяков санитару.

Тот ударил больного колотушкой по голове.

Выйдя из флигеля, Бошняк остановился, несколько раз глубоко вдохнул, взял извозчика:

– На Вознесенский. Да гони – не спи!

Чумной с похмелья извозчик испуганно стегнул лошадь. Глядя на залитые солнцем фасады домов, Бошняк почувствовал, что дурнота отступила. Всё-таки изучать «Анатомию человеческого тела в 105 таблицах, изображённых с натуры» Говерта Бидлоо[34] было гораздо проще.

Угрюмый, будто только снятый с виселицы лакей проводил Бошняка в приёмную. Бошняк опустился в кресло, вытянул ноги и принялся рассматривать потолок, на котором раскинулся праздником «Страшный суд». Святой Варфоломей с ножом в одной руке и содранной кожей в другой был обстоятелен и ироничен.

За дверью послышались мягкие шаги. В комнату, запахивая халат, вошёл Бенкендорф. Бошняк всё ещё смотрел на потолок.

– Любезнейший Александр Карлович, – позвал Бенкендорф. – Надеюсь, вас привели безотлагательные дела?

Бошняк поспешно встал:

– Ушакова упустил.

– Вот тебе, бабка, и Юрьев день, – произнёс Бенкендорф. – Инвалида поймать не можем.

– Есть ещё одно, – сказал Бошняк.

Он достал из жилетного кармана бумажку, развернул. В бумажке лежал потрёпанный серый лепесток.

– У него в комнате под кроватью нашёл.

– Что это?

– Лепесток розы, – Бошняк бережно расправил лепесток пальцем. – Завял немного.

Бенкендорф поглядел с недоумением.

– Сейчас лето, – сказал он. – Этих лепестков по всему Петербургу набросано.

– Посудите сами, ваше превосходительство. На последние деньги, по словам Натальи Николаевны Зубовой, Ушаков заказывает для себя новый мундир. Врач Пермяков только что сообщил, что Ушаков торопится и, боясь в скором времени умереть, собрался осуществить какое-то единственное важное для него дело. А этот лепесток говорит, что за цель Ушаков для себя выбрал.

– Что же за цель, Александр Карлович?

– Государь, ваше превосходительство.

Бенкендорф сел в кресло, не торопясь положил руки на позолоченные подлокотники.

– Как же вы из лепестка такой вывод сделали? – наконец спросил он.

– Это лепесток розы Альба, – сказал Бошняк. – Жену государя её величество императрицу Александру Фёдоровну в семье при Прусском дворе именуют Белой розой. Это её цветок. Альбу высаживают исключительно в Петергофе и в садах Царского Села.

Бенкендорф в задумчивости постучал пальцами:

– Вот тебе и стишки. Ямбы-блямбы…

Он встал и пошёл из комнаты:

– Буду готов через минуту.

По дальней дорожке Царскосельского парка строем бежал взвод солдат. Через каждые пять метров один из них останавливался и, вытянувшись, замирал.

Государь Николай Павлович и генерал Бенкендорф прогуливались по аллее. Бошняк держался в двух шагах позади.

– Новый мундир, лепесток розы, стихи… – произнёс государь. – Вам не кажется, что всё это… довольно легкомысленно?

Император обернулся к Бошняку:

– Какую же строчку он для меня приготовил?

– …воспрянет наконец. Отечества рыданье… – не сразу ответил Бошняк.

Николай с пониманием кивнул:

И час придёт… и он уж недалёк:

Падёшь, тиран! Негодованье…

Воспрянет наконец. Отечества рыданье

Разбудит утомлённый рок.

– Ваше величество, – Бенкендорф прервал его задумчивость. – Пока вам следует меньше бывать на людях.

– Государю бояться смерти не пристало, Александр Христофорович, – произнёс Николай. – Впрочем… Монархи российские потихоньку отвыкают помирать своей смертью. Печален пример отца моего императора Павла.

– Брат ваш старший Александр Павлович сей участи избежал, – заметил Бенкендорф.

Николай с сомнением покачал головой:

– «Всю жизнь свою провёл в дороге, простыл и умер в Таганроге». Тоже Пушкиным писано. Мало ему ссылки… Но ещё, – государь не торопясь подбирал слова, – мне было доставлено письмо, намекающее на отравление Александра Павловича.

– Письмо, конечно, было без подписи? – спросил Бенкендорф.

Государь кивнул.

– Правда, Яков Васильевич Виллие, личный медик его, предположение об отравлении не подтвердил. Но ответил весьма туманно – про какую-то жидкость в мозгу…

– Отчего же, ваше величество, не сделали подозрения свои достоянием следственной комиссии? – спросил Бенкендорф.

– Не желаю оглашения подобных традиций в нашей семье, – проговорил государь. – Лишь безмерное доверие к вам позволило мне высказаться.

Бенкендорф был в курсе всех перипетий, связанных с убийством отца Николая и Александра – Павла Первого. Участники его не скрывались. Многие продолжали служить при дворе. Они не выступали публично. Но разговоры, намёки, тайные мемуарные записки… Табакерка у виска императора. Шарф на его шее. Бенкендорфа же всегда интересовало не само убийство, а тот последний ужин Павла. За ужином он сидел рядом со своим престолонаследником Александром Павловичем и мило, по словам очевидцев, о чём-то с ним беседовал. Александр Павлович часто смеялся, да и Павел был рад беседе и сыну. Слухи о возможном заточении Александра в Шлиссельбург оставались просто слухами, которые настоятельно распространяли заговорщики, но именно в этот момент за ужином Александр Павлович выбирал: стать ли возможной жертвой или убить отца. А поутру попы во дворе Михайловского замка спешно приводили расставленных в шпалеры солдат к присяге новому императору. Убийство государя всегда требует честного слова солдата.

Бенкендорф, казалось, с неприязнью глянул на Бошняка, ставшего невольным свидетелем разговора:

– Где же письмо, что вы получили? – спросил государя.

– Уничтожил.

– Осмелюсь узнать: осведомлён ли о нём ещё кто-нибудь?

– Жена.

Бенкендорф подстроился под шаг государя. Он всегда делал так, когда ему надо было получить от него утвердительный ответ.

– Считаю своим долгом указать на необходимость расследования упомянутых вами обстоятельств, – сказал Бенкендорф. – Для начала следует поговорить с камердинером вашего брата. Как же его зовут…

Фамилию камердинера никто не вспомнил. Все его издавна звали Егорычем.

Император обернулся к Бошняку:

– Александр Карлыч, зная вашу благонадёжность, смею надеяться, что вы не откажетесь навестить старика. И… Не следует проявлять рвения в этом вопросе. Пусть всё разрешится тайно и само собой.

На дороге в Санкт-Петербург уже стояли посты. Кареты, коляски и даже телеги досматривали. На обочине без всякого толку суетились прапорщики и унтер-офицеры. Чтобы не было промашки, у каждого из них при себе был рисунок, на котором Бошняк изобразил лик Ушакова. Рисунок перерисовывали все кому не лень. Без опознания по рисунку не пропускали. Тех, кто не нравился постовым, включая дам, разворачивали в Петербург.

Никто не знал, кого ловят, но все запасы жареных семечек, которыми торговали на обочине от Петербурга до Царского Села, были распроданы уже к обеду. В общем беспокойстве родилось любопытство, и тракт заполнился повозками и каретами высматривающих тайну петербуржцев. Прошёл слух, что где-то здесь видели покойного императора Александра Павловича, который Христа ради просил подаяния. Петербург в своих фантазиях всегда доходил до предела и не упускал случая презреть границы разумного. Казалось, что по обочинам тракта идёт оживлённая и бестолковая торговля.

К коляске Бошняка метнулся и поднял руку молодой прапорщик.

– Вам велено досматривать тех, кто едет из Петербурга, – сказал Бошняк.

– А вам откуда ведомо? – прапорщик захлопал белёсыми ресницами.

– Я же еду в Петербург, – терпеливо продолжил Бошняк.

– А где Петербург? – упавшим голосом спросил прапорщик.

– Рыбин! – крикнул стоящий на обочине с широкой запылённой грудью капитан. – Ну куда же вы?

Прапорщик понуро заспешил на обочину.

«А ведь прибьют же его, бедолагу. Как пить дать прибьют», – подумал о государе Бошняк и велел трогать.

– Вам бы, Рыбин, в кавалерии служить, – сказал капитан, провожая взглядом отъезжающую повозку. – Там хотя бы лошади думают.

«Уехать, уехать, уехать», – в такт дорожной тряске всплывало одно и то же слово. А и правда – уехать. Бошняк представил себя и Каролину в своём имении. Там, где время, должно быть, вовсе застыло. Любовь к женщине не терпит суеты, в ней необходимы размеренность, рутина, домашние хлопоты, привычные вечерние ритуалы, общие, самые пустяковые дела. Бошняк вдруг понял, что почти не знает книг о любви. Всё, о чём пишется в романах и стихах, – это не любовь, а не имеющая продолжения страсть. Это пожар в лесу, после которого остаются лишь обугленные стволы и до черноты закопчённые лисьи тушки.

Огромный и запущенный дом камердинера стоял на Крестовском острове. Пройдя по тёмной дорожке под густыми ветвями клёнов, Бошняк увидел покосившееся резное крыльцо, молоток на двери. Поднявшись по рассохшимся ступеням, постучал.

Открыл сам хозяин, худощавый человек лет шестидесяти с редкими кудрями на лысеющей голове. Казалось, он сделан из того же дерева, что и дом.

– Ты Егорыч? – спросил Бошняк.

Егорыч посторонился, дал пройти. Настороженные глаза его будто думали вместо хозяина.

– Je me souviens de toi encore enfant. Tu étais dans le corps des pages sous l'empereur Paul[35].

– Отчего же ты меня запомнил? – спросил Бошняк.

Егорыч улыбнулся:

– В то время пажам было предписано косицы свои на проволоку крутить. Так вот, у всей ребятни они как велено закручены были, а ты свои всегда рожками ставил.

Тонкий луч падал из оконца. В углу, под чёрным Спасом, мерцала лампада. На бревенчатой стене колыхалась от сквозняка карта Санкт-Петербурга.

– Пажи императора Павла любили, – не приглашая Бошняка сесть, Егорыч прошёл к столу. – Он вас сладостями, как птичек, с рук кормил. Жаль, что больше никто его не любил.

Егорыч сел за стол на промятую, набитую соломой подушку, что лежала на скамье, скрестил на груди руки.

На столе остывал самовар. Стояли на треть пустой штоф, стопка. Рядом лежал кирпич, скатерть была покрыта мелко раскрошенной скорлупой орехов.

Бошняк сел напротив, провёл ладонью по столу.

– Поминаешь? – спросил. – Сколько ж поминать должно?

– Я при Александре Павловиче всю жизнь камердинером, – ответил Егорыч. – Стало быть, всю жизнь и поминать.

– Всё один поминаешь? – спросил Бошняк. – Может, заезжал кто в последнее время?

– Кому я теперь надобен? – подобрался Егорыч.

– Сидишь ты всегда на одном месте, – сказал Бошняк. – Орехи колешь. От них с твоей стороны стол рябой, а с моей – гладкий. Значит, здесь ты не сидишь.

– И что с того? – усмехнулся Егорыч.

– А то, что след тут свежий от второй стопки.

Бошняк провёл пальцем перед собой по круглому засохшему отпечатку:

– Смотри.

– Был у нас слуга Макарка, – не проявив интереса, сказал Егорыч. – До чего ж расторопный! Ему, бывало, крикнешь: «Макарка!», а он уж всё исполнил. Одна беда – болтал да вопросы спрашивал.

Егорыч взял кирпич и, не рассчитав, разбил орех в пыль.

– Вот он как-то возьми да гречневой кашей и подавись.

Бошняк покачал головой:

– Ты сейчас мне угрожаешь или за свою жизнь опасаешься?

Следующий орех Егорыч раздавил пальцами, отделил похожее на мозг ядрышко от разбитой скорлупы:

– Я каши не ем.

– Долго ли перед смертью Александр Павлович болел?

Егорыч жевал орех.

Бошняк ждал.

– Эти вопросы уже полгода как задать следовало, – наконец сказал Егорыч.

– Хорошо, – сказал Бошняк. – Я передам это государю. Что ещё?

Вроде просто сказал с участием, но Егорыч понял, что говорить следует немедля. У каждого лакея есть чувство хозяина. Оно проявляется, когда лакей видит перед собой человека сильнее его.

– Болел недели три, – сказал Егорыч. – Сроду не болел. А тут вдруг как будто все болячки про него вспомнили.

Егорыч вздохнул, повозил пальцем посреди ореховой скорлупы.

– Когда по Крыму на конике гарцевал, продуло. Шинельку-то надо было сразу мехом подбить. А он… Императоры – они же все как дети балованные. Выпусти такого к нормальным людя́м – не посмотрят, что… всея Руси, и так накостыляют, что ни одна корона потом не налезет.

– Что за недуги государь испытывал?

– Ну как… – Егорыч пожал плечами. – Болело у него то в одном боку, то в другом… то живот. Опять же, тошнило… Сердце то стучит, то колотится. И тоже болело.

Егорыч говорил, а глаза думали.

– Что ж у него – всё болело? – спросил Бошняк.

– Выходит, что так… – согласился Егорыч. – Дышал, опять же, тяжело. Дней за десять до смерти казалось, что на поправку пошёл. Посетителей стал принимать. А потом – опять…

Егорыч взял кирпич и снова разбил орех в труху.

– Да что ж такое… – он смахнул ореховую пыль со стола. – Особливо граф Витт его расстроил. Он к государю со своей содержанкой госпожой Собаньской приходил.

Егорыч возвысил голос, строго постучал пальцем по столу.

– А при дворе такого не любят-с! – покачал головою. – Аккурат после них Александр Павлович окончательно слёг.

– О чём же граф Витт говорил с императором?

Егорыч будто не заметил вопроса, наполнил стопку, выпил, занюхал ореховой скорлупой.

– Мне нужен список всех, кто посещал государя во время болезни, – сказал Бошняк.

– В канцелярии список имеется, – ответил Егорыч.

– Свой напиши, а я сравню, – Бошняк поднялся. – Не каждый посетитель через канцелярию действовал. И если список полный будет, то и разобраться легче.

– Напишу, – Егорыч кивнул на штоф. – Допью и через два дни напишу.

Бошняк не торопился уходить, без стеснения разглядывал Егорыча.

Тот смутился.

– Может, орехов желаете? – спросил вдруг.

Он пришёл к Каролине уже за полночь. По пути он считал окна. Вышло девятьсот девяносто семь. Он счёл это добрым знаком. Такие числа назывались простыми. Их нельзя было разделить ни на какое другое, кроме как на самоё себя и единицы. Бошняка всегда восхищала эта математическая цельность. Ты либо число, либо один.

Он зажёг лампу, поднёс к её лицу.

Каролина прикрылась от света ладонью.

– Саша, – сказала. – Я знаю, что это вы.

Бошняк улыбнулся, поставил лампу на столик:

– Как же вы узнали меня?

– Только вы бываете столь бесцеремонны.

– Вот я и пришёл – незваный, непрошеный.

Каролина крепко взяла его за лацканы расстёгнутого сюртука, потянула к себе.

– Званый и прошеный.

Не защищённое корсетом тело. Мягкая и тёплая грудь.

Только сейчас при свете лампы он разглядел еле заметный пушок над её верхней губой.

– Говорят, если спящей женщине осветить лицо, – Бошняк наклонился над Каролиной, – то можно узнать все её тайны.

Каролина на мгновение стала серьёзной.

– C'est une blague, ma chère. Je voulais juste vous voir[36], – прошептал он.

Фролка ждал Бошняка на улице. Растирал озябшие от утра руки.

– Вона кто в гости-то к нам, Александр Карлович… – сказал. – Может, пистолеты зарядить?

Он заспешил за Бошняком по лестнице.

– Или сразу в Херсонскую губернию?.. Коников я покормил.

Посреди гостиной, в кресле, обтянутом красным потёртым атласом, сидел граф Витт, рассматривал неухоженную шпагу Бошняка.

– Тренируетесь, Александр Карлович? – спросил. – Разумно. Если не ошибаюсь, вы с Наполеоном повоевать не успели, а над такими бравыми вояками-заговорщиками нынче верх взяли. Герои все как один… Хотите урок?

Витт бросил шпагу Бошняку. Тот не успел поймать, шпага со звоном упала на ковёр. Бошняк поднял её:

– У меня мало времени для уроков.

Ещё одна шпага стояла в каминной подставке для кочерги. Витт взял её, осмотрел с усмешкой.

– М-да… – отсалютовал, встал в позицию. – И тем не менее урок я вам дам.

Витт наступал легко. Схватка со слабым соперником не доставляла ему удовольствия.

– Спокойнее, Александр Карлыч, – сказал он. – En escrime, ce n'est pas la vitesse qui importe, mais le choix de la cible[37]…

Витт сделал выпад. Бошняк уклонился.

– Есть у меня человек один, – сказал Витт. – Он известие принёс, которое меня весьма обеспокоило. Я о записке полковника Пестеля, что в бумагах покойного плац-майора Аникеева найдена была.

– Что за записка? – спросил Бошняк.

Витт перестал фехтовать, пошёл вокруг Бошняка.

– Так они её вам не показали? – удивился он. – Лавр Петрович? Бенкендорф? Не доверяют доносчику-то… Не доверяют.

Бошняк пошёл в атаку.

– Что за записка? – повторил.

Витт легко отразил его выпад.

– В записке Пестеля как заговорщик упоминается некая К.С., – сказал Витт.

– Кому записка писана?

– Если б знать… Ne tendez pas votre bras jusqu'au bout. Cela nuit à la précision de l'attaque[38]. Боюсь, теперь про тайные дела Каролины Адамовны не только наш Лавр Петрович узнает… – граф увеличил натиск. – Да ещё Егорыч ваш… После встречи с вами он незамедлительно в Царское Село помчался. А вот с кем говорил – неведомо.

У Бошняка сбилось дыхание. На лбу выступил пот.

Витт ослабил напор:

– Pour une fente correcte, vous ne devez pas incliner le corps[39]. Возможно, вы хороший следователь, Александр Карлович. Но царедворец из вас никакой. Царедворцу, в отличие от следователя, необходимо умение не задавать нужных вопросов. Теперь для ареста Каролины Адамовны достаточно ещё одного свидетеля, который имя её назовёт.

– Тут и ваша голова закачается? – спросил Бошняк.

Точным ударом Витт выбил у Бошняка шпагу, подставил клинок к его горлу.

– Нет, Александр Карлович, из-за себя я бы к вам не пришёл, – сказал он. – В колодки. На каторгу. Но не к вам.

Витт убрал шпагу.

– Так что мой урок дорогого стоит.

Бошняк поднял шпагу. Витт сделал резкий выпад:

– Vous êtes imprudent[40].

На рубашке Бошняка появился тонкий, не тронувший кожу надрез.

Витт отступил на шаг, позволив Бошняку встать в позицию, принялся неторопливо фехтовать.

– Этот роман ваш до эшафота её доведёт. Каролина должна уехать. А вам остаться следует и все доказательства против неё уничтожить. Отчего же вы не спрашиваете, в чём её вина? Она же вам тоже не доверяет.

Бошняк сделал удачный выпад, рассёк рубашку и кожу на плече Витта.

– О… – проговорил Витт. – Урок прошёл не зря.

И ударил Бошняка кулаком в лицо. Бошняк опрокинулся на пол.

– Против правил, знаю, – Витт встал над Бошняком. – А знаете, почему она до сих пор с вами? Жид этот, Швейцер (ох уж эти мне жиды), сказал ей, что только вы защитить её сможете. А для этого она вас защищать должна, сколько возможно.

Витт усмехнулся.

– Я было тоже поверил. Уж больно ловко всё как-то совпало. А теперь вижу, – покачал он головой, – выдумки это балаганные.

– С чего же вы взяли, что я теперь помогать ей буду? – спросил Бошняк.

– А куда вы денетесь? – Витт отсалютовал, отбросил шпагу, вышел.

Лёжа на ковре, Бошняк вытер с подбородка кровь.

За окном кабинета Лавра Петровича скучно маршировал взвод солдат. Голос командира отрывисто, глухо слышался сквозь закрытое окно:

– На пле-е-чо! К но-о-ге! На пле-е-чо! К но-о-ге! Обухов, ёксель-моксель! К ноге, Обухов!

Лавр Петрович сидел за письменным столом, первый ищейка расположился на скамье и ковырял в носу. Второй был послан в лавку за копчёным лещом.

Вынув табакерку, Лавр Петрович щёлкнул крышкой, ухватил пальцами щепоть табаку. В эту минуту распахнулась дверь и в кабинет вошёл Бошняк.

Взгляд у него был прозрачный, и это Лавра Петровича насторожило.

– Где записка? – голос Бошняка был по-утреннему спокоен.

Лавр Петрович замер с табаком на пальце, разглядывая потолок.

– Я, как начальник ваш, всё знать должен, – сказал Бошняк.

Бошняк подошёл к окну, стёр ладонью пыль со стекла, принялся смотреть на улицу.

– Я же, ваше благородие… Я же…

Лавр Петрович прошёл к печке, зачем-то заглянул за неё. Вытащил из простенка стопку папок, принялся не торопясь открывать. В одной нашлась записка. Он подал её Бошняку.

– Какие действия по ней предприняты? – спросил тот.

– Без вашего разрешения – как можно-с? – с деланым подобострастием произнёс Лавр Петрович.

Бошняк аккуратно сложил записку, спрятал в карман:

– Неправильно мы начали наше совместное дело, Лавр Петрович.

Лакей в ливрее с чужого плеча открыл тяжёлую дверь в ресторацию «Палкинъ». Бошняк пригласил Лавра Петровича войти первым. Ресторасьон «Палкинъ» был лучшим заведением на Невском, да и во всём Санкт-Петербурге. Здесь подавали блюда не французской, а русской кухни, но приготовленные так тщательно и с таким озорством, что доедали, как любил говаривать хозяин заведения, даже тарелки.

Отдавая строгому лакею картуз, Лавр Петрович стушевался от своего неопрятного вида.

– Мы с Лавром Петровичем в делах и одеты по-походному, – сказал Бошняк, хотя на нём был сюртук отличного качества, в котором впору явиться на приём к государю.

Взгляд лакея потух.

Бошняк подхватил Лавра Петровича под локоть – повёл в зал.

– В «Палкине» приветливо и покойно, – сказал. – Мы с Каролиной Адамовной здесь часто бываем.

– Что весьма неосмотрительно с вашей стороны, – заметил Лавр Петрович и, отвечая на недоумённый взгляд Бошняка, добавил простодушно. – Репутация дамы. Как же-с?

Бошняка смутили эти слова. Он не готов был услышать их от Лавра Петровича и принять его правоту.

– Уха ершовая с расстегаями, борщок-с с дьяблями[41], тюрбо[42] отварное, филе соль фрит[43], – ласково, словно уговаривал девку, бубнил невесть откуда взявшийся официант в красной рубахе, с прилизанными маслом волосами.

Лавр Петрович чувствовал себя не в своей тарелке, оттого задирал подбородок и лишь кивал на любое предложение.

– Ризотто куриныя печёнки, брошет[44] из корюшки метр д'отель, мясо холодное с дичью, – это «с дичью» официант произнёс так, будто обещал Лавру Петровичу не окорочок застреленной под Петербургом утки, а разгул никому не ведомого свойства с битьём окон и пожаром.

Бошняку пришлось самому сделать заказ. Особое место, к удивлению Лавра Петровича, он уделил сладостям. Бошняк подробно выспрашивал о каждом десерте, будто вёл следствие о его благонадёжности. Наконец были выбраны фломбиер[45] ананасное с маседуаном[46], плом-пуддинг[47] и шиколат[48] с кофием. Но первым делом к столу был доставлен большой пузатый, покрытый туманной влагой графин лучшей водки.

Лавр Петрович всё ждал, что Бошняк начнёт говорить о делах, но тот пустился в объяснение гастрономических изысков и тонкости травяных приправ, в которых оказался большим знатоком. Ботаник как-никак.

Опустевший графин вскоре сменился полным.

Лавру Петровичу уже стало нравиться это место и этот человек. Бошняк ничего не просил, не пытался о чём-то договориться, не требовал субординации. Он больше слушал и подливал водки. А та была чистейшим образцом желания.

Лавр Петрович уже рассказал о матушке Софье Гуровне и о сестре её Алевтине, о любимом своём брате Петруше Петровиче, у которого с детства не было трёх пальцев на правой руке. Пальцы почему-то особенно заинтересовали Бошняка, и Лавр Петрович даже специально показал, как они у Петруши росли. Петруша очень любил гитару и принуждён был учиться играть вовсе без пальцев. За зиму он почти разучил одну песню:

Где ж ты, милая моя?

Твой платок цветастый где…

Лавр Петрович непременно хотел пропеть всю песню до конца, но вдруг услышал знакомый звон. Оглядев залу, он увидел у входа старика-юродивого. Тот был в том же виде, что и в первую их встречу – в одной прикрывающей срам тряпке с ключами, с тяжёлым тёмным крестом на шее. Старик терпеливо объяснял что-то лакею, а тот слушал, так низко склонив голову, будто высматривал на полу таракана. Старик показался Лавру Петровичу задумчивым, даже печальным. Тот увидел Лавра Петровича и направился к нему. А лакей всё стоял, послушно склонив голову.

Звон ключей заполнял залу. Отгоняя морок, Лавр Петрович потряс головой. Но старик уже сел за стол и посмотрел добро.

Лавр Петрович нахмурился.

– Чего приуныл, Лаврушка? – старик взял из рук оробевшего Лавра Петровича стопку.

– Ты чего здесь? – спросил Лавр Петрович.

– Дурак, – старик зачерпнул стопкой из графина. – Это не я к тебе пришёл, а ты ко мне пожаловал.

Старик дохнул землёй. Позолота на стенах потемнела и потеряла цвет. Померкла огромная люстра. Стерлядь с объеденным боком медленно повернула голову к Лавру Петровичу и, показав в улыбке жёлтые зубы, сиганула в пол. По стенам волнами побежали тени. Лавр Петрович огляделся, пытаясь понять, откуда они, но увидел лишь, как у посетителей на щеках проступают шерсть и чешуя, как редеют их волосы и вытягиваются пальцы.

Бошняк с любопытством смотрел на Лавра Петровича.

– С кем вы сейчас говорили? – спросил.

– Ни с кем, – соврал Лавр Петрович.

Бошняк налил ему полную стопку.

– Что-то смутно мне, – Лавр Петрович послушно выпил. Но тут же увидел, что не было ни водки во рту, ни стопки в руке.

Бошняк налил опять.

– Он тебя нарочно до чертей поит, – сказал старик.

Лавр Петрович с сомнением посмотрел на Бошняка. Тот, казалось, следил за его со стариком беседой, но в его взгляде не было ни сочувствия, ни интереса. Теперь он казался частью обстановки, продолжением люстры или окна. А за окном то ли ангелы, то ли побирушки чистыми голосами выводили:

– Не выбра-а-ац-ца-а-а…

– Он что же, убить меня хочет? – шёпотом спросил старика Лавр Петрович. Он решил, что если с невидимым гостем говорить шёпотом, то и слов слышно не будет.

– Может, и так, – покладисто согласился старик.

– А скажи мне, дедушка, – Лавр Петрович прямо поглядел на Бошняка. – Что он за человек? Хорош или плох?

Чёрные глаза старика стали большими, как луна:

– Так плох, что и в аду ему места нет.

Лавр Петрович расстроился. Его всегда приводило в печаль известие, что человек, которого он полагал другом, которому готов был последнюю рубаху отдать, вдруг оказывался плох. Вот так сидит с тобой душа в душу, ты перед ним себя наизнанку вывернешь… Он же схватит со стола какой-нибудь чайник – и ну бежать. А потом ещё, вместо того чтобы повиниться, будет тебе рогатки строить.

Лавр Петрович почему-то вспомнил жену Лушу, которую схоронил пять лет тому назад. Тем серым утром холодный дождь со снегом бил по лицу, а он шёл по слякоти за гробом. Яма за ночь обвалилась, могильщики вычёрпывали из неё светло-коричневую жижу. Потом он стоял в опустевшем своём доме и смотрел, как по стёклам бежит дождь.

По стенам потекла вода.

– Вы же её не любите-с, Александр Карлович. Каролину-то Адамовну…. – сказал вдруг Лавр Петрович.

Он понимал, что в приличных местах такие разговоры не ведут, что они больше подходят для кабаков, но остановиться не мог.

– И всё время будто доказать пытаетесь, что любите.

– Вам-то откуда знать? – спросил Бошняк.

– Помилуйте, я вижу, как вы говорите о ней. И даже слова мои о допросе восприняли спокойно, без аффектации. Оно, конечно, угрожали, но нестрашно. Надо было что-то ответить строгое – вот вы и нашлись.

Старика уже не было. Только вода текла по полу, заливая ковры.

Лавр Петрович наклонился к Бошняку через стол:

– А вот сказали бы мне в простоте, что любите её без меры, что жизнь за неё готовы положить, так я бы сразу про все доказательства против неё позабыл. И про записку эту, и про все вопросы свои. А знаете почему? Потому что это редкость неимоверная. Это всё равно что с улицы императором стать.

Бошняк молчал.

– А давайте так, – в глазах Лавра Петровича проявилась жалость. – Вы соврите. И я вам поверю, что бы вы мне ни сказали. Но если промолчите, пеняйте на себя.

Лавр Петрович откинулся на спинку стула:

– Человек!

К нему, раздвигая по пути тараканьи морды, подошёл молодец в красной рубахе.

– Принеси-ка нам, братец, свежий графин.

Босятка, опираясь на костыль, ковылял по тесному проходу между покосившимися бараками. За ним в поношенном рваном сюртуке шёл Ушаков.

Под ногами валялось тряпьё, бутылки, рыбьи кости. Вонь стояла крепкая. Развейся она – и бараки рухнут. Мухи лезли в лицо. Из стен и крыш торчали трубы самодельных печек. На земле сидела чумазая девочка лет пяти и разглядывала дохлого шмеля.

Босятка суетился – то забегал вперёд, то возвращался.

– Пришли почти, – шепелявил он. – Сколько у тебя денег-то? Рупь дашь?

Ушаков кивнул.

– Вот и хорошо, – сказал Босятка. – Полежишь. Отдохнёшь. У меня на нарах сено свежее.

Из-под левой руки Ушакова выпал свёрток с мундиром. Из свёртка вылетели письма, выглянула рукоять пистолета. Левая рука Ушакова висела без жизни.

– Ну? – спросил Босятка. – Идёшь? Нет?

Ушаков здоровой рукой запихнул письма на место, поднял свёрток.

В конце прохода два ряда бараков упирались в кирпичную стену, возле которой была навалена куча угля. Из окна сверху глядела одноглазая баба.

– А вот и фатера, – Босятка толкнул тонкую дверь барака. – Покорно просим.

Ушаков, наклонившись, протиснулся в проём. Справа и слева тянулись в два яруса нары. С потолка свисала чёрная от копоти лампа. Слышался глухой кашель, пьяное бормотание. Сквозь щели в стенах проникал свет. На нарах лежали и сидели словно собранные со всего мира калеки. На протянутой между нарами верёвке сушились порты. Пахло перегаром и по́том. Из полутьмы на вошедшего устремились жившие отдельно от человека глаза.

Пробравшись в дальний угол барака, Ушаков оказался возле Босяткиных нар. Наверху лежал худой мужик, укрытый шинелью, и вроде как не дышал. Острая борода смотрела в потолок, к лицу прилипло сено.

– Здеся как всё равно в норе будешь, – прошептал Босятка.

Ушаков запустил руку в карман и сунул ему монету.

– Благодарствуйте, – ощерился Босятка. – Не угодно ли…

Ушаков медленно поднял руку, указал на дверь. Босятка закивал, попятился, подобострастно зыркнул на Ушакова, растворился.

Ушаков сел на нары. Положил рядом свёрток, снял сапоги, лёг. Глубоко вдохнул запах прелого сена, закрыл глаза.

Странным образом его радовало всё, что он наблюдал. Смрад этого места, закопчённые до черноты окна, девочка, отрывающая крылья дохлому шмелю. Любая деталь и мука казались ему сейчас ценнейшим и любопытнейшим свойством.

Лавр Петрович открыл глаза. Он лежал в своём кабинете на протоколах, возле печи.

Над ним замер первый ищейка.

Он приподнял голову Лавра Петровича, приложил стакан с водой к его губам.

Лавр Петрович пил жадно. По подбородку, по жирной шее текли струйки.

– Дня три минуло? – спросил, когда отдышался.

– С чего три? – удивился первый ищейка. – Полтора. Как обычно. Александр Карлович вас собственноручно в кабинет доставили. Потом водой напоили, чтоб стошнило. Иначе, сказали, Богу душу отдадите.

– Сволочь, – сказал Лавр Петрович. – Силу свою надо мной решил показать.

– Будь моя воля, – сказал первый ищейка, – я бы ему зубы-то проредил. Чистый больно и настырный. Что твой херувим с яйцами.

Лавр Петрович крепко задумался про херувима с яйцами, который сидел на подоконнике и, как Жозефина, качал толстенькой ножкой.

Развернув перед часовым бумагу, Бошняк прошёл в ворота Петропавловской крепости. В каптёрке по его распоряжению уже ждал надзиратель, вызванный для допроса. Он стоял перед пустым начальственным местом, сцепив перед собой большие бледные руки. Бошняк бросил перчатки на стол.

– Сядь, братец, – сказал.

Надзиратель не торопясь сел напротив. Как бы оттягивая разговор, стал смотреть в потолок.

– Помню, – сказал Бошняк, – ты записку мне передавал, когда я в крепости сидел…

– Один раз на копейку позарился, – равнодушно ответил надзиратель. – Деток кормить надобно.

– Сколько деток?

– Семеро.

– А жена что?

– Повесилась.

– Отчего же повесилась?

– Знамо отчего. Дура, – надзиратель почесал глаза. – Щи кислые состряпала. А я не захотел. Потом Егорка малой прибегает: «Мама висит». Генерал-адъютант Сукин собственноручно распорядился, чтобы мне денег на гроб выдали. Гробы-то нынче кусаются.

Всё это надзиратель проговорил всё так же равнодушно, будто всё это никоим образом его не касалось.

Бошняк побарабанил пальцами по столу:

– От полковника Пестеля записки носил?

Надзиратель усмехнулся. Видно, понял, что признание его про жену будет сегодня не последним и станет в ряд с записками и прочей требухой, которую он уже давно забыл.

Бошняк вынул из кармана смятую полоску бумаги, положил на стол:

– Вот сейчас о детках подумай.

– Был грех, – не взглянув на бумагу, сказал надзиратель.

– Кому передать следовало?

– Подполковнику фон Пелену. В соседнем крыле сидел. Поближе к вам.

И добавил, как полагалось.

– Вы уж меня не губите, ваше благородие.

Бошняк подумал, что пугать этого малого – всё равно что рассказывать глухому про геенну огненную.

– А что фон Пелен? Каков человек?

Надзиратель скорчил рожу. Бошняк не сразу понял, что это была улыбка.

– Затейник, – сказал надзиратель. – Бывало, спросишь его: «Ну что, ваше благородие? Какие нынче новости?» А он укажет на стену казематную: «Смотри, братец, в седьмом ряду кирпичи неровно как легли, стало быть, каменщик пьян был». А стене той сто лет в обед и ни конца ей, ни края.

– В какой камере фон Пелен?

– По этапу в Сибирь отправлен…

– Когда?

– С час тому.

Каролина крепко держала Бошняка под руку. Неожиданная поездка обрадовала её.

Фролка глядел с радостным удивлением. Экипаж легко бежал по сонной петербургской пыли. Сквозь кованые решётки мелькала ярко-синяя вода, пролетали безлюдные мосты, ленивые, полупустые дома. За темнотою арок маячили солнечные стены дворов-колодцев, а возле ворот в обнимку с мётлами дремали дворники. Осень ещё не наступила, но уже кружила в воздухе редким сухим листом.

Дома закончились, потянулись стены из тёмно-красного кирпича. Трубы мануфактур пускали чёрный дым, а издали уже тянуло свежестью, лесом. Впереди показался полосатый шлагбаум заставы. Будочник поднял деревянную перекладину, прижал алебарду к груди. Экипаж выехал на широкий, разбитый телегами тракт. Фролка весело всплеснул вожжами, и двуколка полетела.

Сразу после заставы начался молодой сосняк. В ноздри ударило свежей смолой и хвоей. Копыта весело месили летнюю грязь. Бошняк щурился от мелькающего между стволами света.

– Эх, Александр Карлович, Каролина Адамовна, – проговорил Фролка. – Хорошо-с!.. Вот бы сейчас в Одессу… А? Повернём?

Каролина вяла Бошняка за руку.

– Почему вы хмуритесь, Саша? – улыбнулась она. – Всё почти уже позади. Теперь всё хорошо будет. Вот мы едем с вами, и я понимаю, что всё будет хорошо… А далеко до Одессы? – спросила у Фролки.

– Одной ногой, как говорится, уже в ней, – ответил тот.

Каролина с улыбкой взглянула на Бошняка.

– Может, и правда повернём?

Лес закончился, и воздух над трактом наполнился странным звоном, будто где-то далеко впереди из ящика в ящик пересыпали тяжёлые гвозди.

Каролина перестала улыбаться. Звон нарастал.

Впереди тянулся неровный строй каторжан, слышались окрики конвойных. Фролка недоумённо поглядел на Бошняка. Тот кивнул в сторону этапа:

– К ним держи.

Бошняк повернулся к Каролине. От его взгляда ей стало неловко.

– Вы знали подполковника фон Пелена? – спросил Бошняк.

Каролина высвободила руку.

– Как же? Фон Пелен. С Пестелем дружен был, – продолжил Бошняк. – На Кавказе с капитаном Ушаковым воевал. В свите государя Александра Павловича до самой его кончины состоял.

– Не помню! – сказала Каролина.

– Очень хочется, чтобы и он вас не вспомнил, – заметил Бошняк.

Скрипели рессоры. Вокруг, перекрывая кандальный звон, оглушительно стрекотали кузнечики.

– Отпустите меня, Саша, – посоветовала Каролина. – Отпустите меня сейчас. Это нехорошо – обманом везти.

Измождённые, покрытые щетиной колодники волочились по тракту, гремя цепями. Они шли всего лишь пару часов, но дорога уже съела их мысли и надежды.

Бошняк поднял руку.

Охранники дали этапу приказ остановиться. Подбежал рябой охранник с густыми рыжими, похожими на щётку усами. Бошняк развернул перед ним бумагу с печатью.

– Фон Пелен в твоей партии, братец? – спросил.

Охранник повернулся к каторжникам, стал высматривать.

– Пелен! – крикнул. – Подь!

Из толпы выделился щуплый человек с узким лицом и взлохмаченными светлыми волосами. Гремя кандалами, он неловко подошёл к повозке, взглянул на Бошняка.

– Присаживайтесь, Михаил Дмитриевич, – проговорил Бошняк. – Отдохните.

Фон Пелен посмотрел на охранника. Тот кивнул.

Звеня цепями, фон Пелен забрался в экипаж, поклонился Каролине.

– Позвольте представиться, – сказал Бошняк. – Бошняк Александр Карлович. Мы могли встречаться с вами в Одессе.

– У вас не найдётся тряпицы? – спросил фон Пелен. – Кандалы ноги трут.

Каролина взглянула на сочащиеся кровью щиколотки, не стесняясь, задрала подол платья и оторвала от нижней юбки два лоскута.

– Ну что вы, Каролина Адамовна, – сказал фон Пелен. – Право, не стоит.

Он принял тряпьё и стал неумело подтыкать его под железные скобы.

– Нам подвод не подогнали, – сказал, морщась от боли. – Говорят, на следующем постоялом дворе… подводы. Вот и идём.

– Позвольте мне, – опустившись на колено, Каролина принялась бережно обматывать лоскуты вокруг ног фон Пелена.

Каторжники, как гуси, вытягивали шеи и смотрели на преклонившую колени даму.

– Вы ещё похорошели, – сказал фон Пелен. – Казалось бы, невозможно боле…

– У меня будет ребёнок, – сказала Каролина, продолжая обматывать ему ноги. – От графа Витта.

– Прекрасная новость, – сдержанно проговорил фон Пелен. – Передайте ему… Впрочем, что ему можно передать?

Он с любопытством поглядел на помрачневшего Бошняка.

– О чём спросить собирались?

Бошняк не ответил.

– Александр Карлыч… – окликнул фон Пелен.

Бошняк поднял глаза.

– Что можете сказать о капитане Ушакове? – не сразу спросил он.

– Дмитрий Кузьмич – герой Кавказа, – сказал фон Пелен. – Недюжинной смелости человек. Воевал лихо. На зачистках хорош был. Анну на шею получил.

– Были в приятельских отношениях?

– Нет, – сказал фон Пелен. – Он и до ранения товарищей не держал.

– Как он пулю получил? – спросил Бошняк.

– Унтер-офицера из-под огня вынес.

– Фамилию унтер-офицера помните?

Фон Пелен покачал головой:

– Не при мне было. Но он его уже мёртвого вынес. Без головы. Говорю вам – чудной человек.

– Довелось ли вам общаться с Ушаковым после ареста вашего?

Фон Пелен с улыбкой посмотрел на него.

– Я в тюрьме пребывал, – проговорил он. – Да и сейчас занят.

Каролина закончила перевязку и села.

– Виделись вы с Каролиной Адамовной в Таганроге в последние дни государя Александра Павловича? – спросил Бошняк.

Стало заметно, что фон Пелен удивлён вопросом. Было неловко говорить о даме, да ещё в подобном тоне и в её присутствии.

– Я был отправлен в Москву с поручением за три недели до кончины государя, – наконец сказал он.

– В вашей тюремной переписке с Пестелем, – сказал Бошняк, – упоминается некая К.С. и какое-то дело.

Но фон Пелен уже пришёл в себя.

– Всё это эхо мятежное, Александр Карлович, – легко проговорил он. – Где кровью откликнется, где слухом… – фон Пелен кивнул на каторжников, – а где – звоном. И катится себе… Нешто эхо поймать можно? К.С. – это просто инициалы. Просто человек, которого мы знали с Павлом Ивановичем в лучшие времена.

Фон Пелен поднялся.

– Премного благодарен за перевязку, Каролина Адамовна, – сказал он. – Прощайте-с.

Фон Пелен осторожно спустился на землю.

– Следствие закончено, Александр Карлович, – в лице фон Пелена было спокойствие и ожидание тяжкого пути. – Одно могу пообещать, – фон Пелен посмотрел на Каролину ясными глазами, – что все тайны свои, вольные или невольные, унесу с собой в могилу.

Фон Пелен хотел увидеть в Каролине любой самый незначительный знак понимания его слов. Но она смотрела поверх его головы – туда, где сидели каторжники.

– Достойный ответ, Михаил Дмитриевич, – нарушил молчание Бошняк. – Большего мне от вас и не требуется.

Фон Пелен опустил глаза, согласно кивнул.

Бошняк наблюдал, как он ковыляет в поднимающийся с земли строй.

– Шагу! – крикнул конвойный.

Кандалы зазвенели в такт, этап двинулся и вскоре пропал, оставив Каролину и Бошняка на пустом тракте.

– Поворачивай! – сказал Фролке Бошняк.

Тот угрюмо оглядел поле, натянул вожжи, развернул двуколку, хлестнул лошадей. Экипаж, скрипя промазанными дёгтем осями, побежал.

– Давно беременны? – спросил Бошняк.

– Это вас совершенно не касается, – ответила Каролина.

До заставы молчали. Когда проехали сосняк и за полем показался полосатый шлагбаум, Фролка тихо проговорил:

– Ну слава тебе господи, добрались.

– Вас было трое, – сказал Бошняк. – Трое, кто должен был отравить государя Александра Павловича во время его пребывания Таганроге. Вы. Фон Пелен.

– Отчего же фон Пелен? – спросила Каролина.

– Пестель не стал бы писать записку непосвящённому. А посвящены, уверен, были только исполнители. В таких делах нельзя доверяться многим. Но был ещё третий, имя которого я не знаю. В записке к фон Пелену Пестель написал: «Я не буду упоминать и К.С., – Бошняк сделал ударение на «и», – среди имён заговорщиков…» Следовательно, им был известен ещё один участник дела. Три исполнителя. Видимо, каждый должен был действовать независимо, на свой страх и риск.

Будочник открыл шлагбаум и, выпрямившись в струну, замер.

– Вы правы, – спокойно сказала Каролина. – Ни я, ни фон Пелен не знали имени третьего. И фон Пелен действительно не мог отравить Александра Павловича.

Набежавший ветер смял поля соломенной, похожей на чепец, шляпки Каролины. Она придержала их, чтобы подробнее разглядеть лицо Бошняка.

– Во время аудиенции пузырёк с ядом был у меня в рукаве. До сих пор помню утомлённый болезнью благосклонный взгляд государя, – Каролина усмехнулась. – К нему на приём никогда не приводили содержанок. Граф Витт видел, как я взяла со столика чашку с отваром, чтобы передать её Александру Павловичу. Государь же смотрел больше на меня. Но в этот момент вытащить пузырёк не было никакой возможности, – глаза Каролины сверкнули. За этот тщательно скрываемый взгляд её и прозвали Демоном. – Может быть, кто-то упрекнёт меня в малодушии, но это был лишь твёрдый расчёт и понимание: если обнаружат меня, то остальные заговорщики уже не смогут подступиться к Александру.

Каролина говорила размеренно и спокойно, как о делах обычных.

– Я ни о чём не жалею и ни в чём не раскаиваюсь. Не знаю, отравил его тот неизвестный мне третий или он умер от постигшей его болезни. Но он умер. Говорю вам это, чтобы вы знали, какой вы молодец.

– Вам придётся немедля уехать, – сказал Бошняк. – Скоро следствие доберётся до фон Пелена и всё из него вытрясет. Не думаю, что он ради вас преждевременно покинет этот мир.

– А вы? – легко спросила Каролина. – На что вы готовы ради меня?

У неё вконец испортилось настроение.

– И каков должен быть мой ответ? – спросил Бошняк.

– Что вы любите меня, что готовы на всё, что сто тысяч фон пеленов разом не сравнятся с вами… Чёрт побери, – Каролина прятала за иронией свою злость. – Как же это всё глупо звучит.

Ветер перестал, но Каролина всё придерживала края шляпки:

– Вы правы. Мне пора ехать. Завтра же. А вы… Вы пожалеете. Но будет поздно. Вы уже жалеете.

Каролина легко соскочила с повозки и нечаянно выбила из рук Бошняка трость. Та упала в дорожную пыль. Фролка натянул поводья. Каролина подняла трость, отдала Бошняку:

– Говорят, некоторые жёны заговорщиков изъявили желание отправиться за мужьями своими на каторгу. Глупо, не правда ли?

Придерживая юбки, пошла в город.

– Трогай, – сказал Бошняк.

– Может, охолонёт? – спросил Фролка.

– Трогай.

По полу следственного кабинета были разбросаны бумаги. По листу с надписью «Протоколъ» полз рак. Возле печи на расстеленной шинели храпел Лавр Петрович; из расстёгнутой рубахи выглядывала розовая волосатая грудь.

Лавр Петрович, как и полагал Бошняк, пил четвёртый день. Расследование не двигалось с места.

У противоположной стены на стульях, вытянув ноги, развалились ищейки. Второй ищейка кивнул на разбросанные листы.

– Соберём? – шёпотом спросил он.

– Опять раскидает, – тоже шёпотом ответил первый ищейка.

– Чего это он? – спросил второй.

– Свободы хочет, – сказал первый. – И любит, чтоб вера ему была.

Второй ищейка покосился на Лавра Петровича:

– Так он же у нас врун первостатейный.

– Оттого и любит.

– Я всё слышу, – пробормотал во сне Лавр Петрович.

За окном кабинета кто-то с надрывом крикнул:

– Толстого мне надоть! Пузатого самого! Уй! Фамилия? Ать! Какая, на хрен, фамилия?!

Лавр Петрович поднял мятую голову. Перевёл мутный взгляд на ищеек. Утёр рот, кряхтя, поднялся.

Подойдя к окну, толкнул створки. Во дворе двое служивых, приняв под руки Босятку, тащили его на улицу. Тот по-кошачьи щерил гнилые зубы и дрыгал ногами.

– Почто праздник? – крикнул Лавр Петрович.

– В участок пройти желал, – объяснил один из служивых.

– Оставь! – сказал Лавр Петрович.

Босятка отряхнулся, расправил плечи, гоголем подошёл к окну.

– Видал я его, – сказал и для солидности чиркнул костылём. – В нашенском бараке квартирует… Здоровенный. Молчит… И дырка в башке – вот как тут прям. Про всё не скажу, но дырка точно его.

Во рту у Лавра Петровича было сухо, как бывает сухо только во рту у Лавра Петровича.

– А не врёшь? – Лавр Петрович икнул.

Босятка перекрестился:

– Вот те всё!

– Со мной поедешь. Коли правду сказал, с меня целковый, – Лавр Петрович повернулся к ищейкам. – Пряжников. Солдат сколько у нас?

На улицах было малолюдно – Петербург после служения возвращался домой. В доме по левую руку была открыта дверь на балкон, занавески колыхались. Слышались звуки скрипки и фортепьяно. Дама пела романс.

Размазываясь, тянулись река, мост, львы.

Экипаж въехал в тесный переулок. Стук копыт задрожал в кривых стенах. Лавр Петрович заглядывал в ползущие мимо окна. Везде отражалось его злое похмелье и спящий рядом Босятка. Он всё время пытался пристроиться на плече Лавра Петровича, пока тот не двинул его локтем в бок.

В одном из окон занавеска была отодвинута; в полутёмной комнате мылась в тазу старуха. Держа за ручку большой железный чайник, лила себе на голову. Вода бежала по жидким волосам, по отвислой сухой груди. От тела шёл пар. Лавр Петрович встретился с ней взглядом. Старуха улыбнулась ему негнущимся ртом. Лавр Петрович подумал, что он вовсе разучился видеть стыд. И виной тому его жалкое существование.

Из-за угла выплыла кривая вывеска винной лавки.

Лавр Петрович отвернулся. Пора было прийти в себя.

До бараков добрались за полчаса. Лавр Петрович, Босятка и двое ищеек не торопясь спустились на землю.

Подвода с солдатами остановилась рядом.

– Кто главный? – спросил Лавр Петрович.

– Я, ваше благородие, – отозвался коренастый прапорщик Вахрамеев. Был Вахрамеев сед и толст, как и Лавр Петрович.

– Почему я тебя раньше не заметил? – спросил Лавр Петрович.

– А я незаметный, – ответил Вахрамеев.

– Всё тут оцепить, чтоб вошь не проползла, – сказал Лавр Петрович.

– Стройсь, – негромко скомандовал Вахрамеев.

Солдаты стали вылезать из подводы, выстраиваться в шеренгу.

Лавр Петрович поискал глазами Босятку:

– Веди, давай.

Волоча непослушную ногу, Босятка пополз в проход между бараками. Лавр Петрович зашагал рядом. Темнело, от земли тянуло сыростью. Возле входов в бараки сидели нищие с тяжёлыми от вшей головами.

– Я как увидал, сразу понял: он, – шепелявил Босятка. – Весь как на бумажке.

Из кривых окошек слышались пьяные голоса. Лавр Петрович наступил в лужу, чуть не упал.

– Вот же ж… – выругался он.

Ищейки держались сзади. Второй шёл неестественно прямо, придерживая рукой живот.

– И вот чего ему всё неймётся, – шёпотом сказал он первому ищейке. – Солдат-то нагнали. Пущай бы они и арестовывали.

– Сам хочет, – шёпотом ответил первый ищейка. – Чтобы, значит, господину Бошняку нос утереть.

– А вот ежели, к примеру, мы его спымаем, – сказал второй ищейка, – нам тоже дадут?

– Чего ж дадут? – не понял первый.

– Тыщу рублёв.

– Держи карман, не порви кафтан, – усмехнулся первый.

За стеной пьяный голос фальшиво затянул:

Я пойду возьму кистень

И наделаю делов…

Лавр Петрович с Босяткой остановились на углу. Босятка указал на дальний барак, что стоял у глухого забора. Дверь была открыта. На верёвке, протянутой меж крышами, висел фонарь, огонёк едва теплился за чёрными от копоти стёклами.

– Вон, где дверца, – сказал Босятка. – Там сейчас.

– Ничего не напутал? – поглядел на него Лавр Петрович.

– Вы с опаской к нему… – сказал Босятка. – У него это… Ручища и пистолет заряженный… А целковый когда?

Лавр Петрович покосился недобро:

– Ты, морда, отечество за целковый купить хочешь?!

Босятка поглядел растерянно.

– Как же-с… – пробормотал он. – А обещано было…

– Давай я тебе в уплату… ноздри порву? – предложил Лавр Петрович.

Босятка попятился.

– Ноздри – это много, – сказал. – Это я вам ещё должен останусь.

Босятка уронил костыль и вприпрыжку припустил в сгущающуюся темноту.

Лавр Петрович достал пистолеты, глянул на ищеек:

– Пистолеты у всех готовы? Порох не сырой?

Первый ищейка усмехнулся и вынул свой пистолет из рукавицы. Второй вытянул из-за пазухи старую длинную саблю.

– А пистулина где? – спросил Лавр Петрович.

Второй ищейка хмуро подышал на ржавый клинок.

– Как ты ей махать собрался? – спросил первый ищейка. – В бараке?

– Пуля – она раз, и нет, – сказал второй ищейка. – А сабелькой махай и махай – хоть в бараке, хоть в буераке.

Лавр Петрович покачал головой:

– Пошли.

Грязь чавкала под ногами. За стенами ничего, кроме неба, видно не было.

Дойдя до дверного проёма Лавр Петрович осторожно заглянул в барак. Из темноты в ноздри ударил тяжёлый запах.

– Ну и вонь, – прошептал.

Лавр Петрович толкнул второго ищейку:

– У входа стой. Выскочит на тебя – руби.

– Как? – прошептал второй ищейка, блеснув в темноте глазами.

– Пополам.

Лавр Петрович, кивнул первому:

– Пошли.

Второй ищейка взял саблю в обе руки.

Лавр Петрович и первый ищейка вошли в барак.

Из-за угла высунулась кривая морда Босятки:

– Ну раз так, барин, собирай малину.

Вложив два пальца в рот, Босятка с оттяжкой свистнул. Гул голосов в бараке стих. Второй ищейка с поднятой над головой саблей вертанулся, но никого не увидел. За стеной послышались возня и нарастающий гул, будто просыпался гигантский потревоженный улей. В следующую минуту из проёма, крича, выскочила толстая голая баба с распущенными волосами. Она сшибла второго ищейку с ног, и он откатился в грязь. Сабля со звоном улетела в темноту. Следом за бабой вывалилась толпа мужиков с фонарями, палками и тряпьём. Из бараков попёр народ. Нищие рванули по улице, опрокинули солдат.

– Всем ста-а-ять! – крикнул было прапорщик Вахрамеев, но голос его оборвался и упал вместе с ним ниже земли.

Голые серые зады, спины, руки мелькали во тьме.

Толпа исчезла.

Из барака, пряча пистолеты, вышли Лавр Петрович и первый ищейка. Лавр Петрович нёс несколько конвертов.

Второй ищейка ползал по земле, пытаясь найти саблю.

На земле сидели и лежали солдаты с разбитыми мордами. Слышались стоны. Унтер-офицер зажимал вытекший глаз. Прапорщик Вахрамеев пересчитывал на ладони выбитые зубы:

– Винофат, вафе блавововие, – прошепелявил. – Упуфтили… Уфол…

– Сам ты ушёл, ворона, – Лавр Петрович побрёл по улице, на ходу вскрывая один из конвертов. Следом шёл первый ищейка, за ним второй волочил по земле саблю.

Лавр Петрович остановился. Попытался прочитать найденное им письмо. Ищейки заглянули ему через плечо. На хорошей бумаге ровным летящим почерком было написано: «Ma chère Caroline. Ici, tout n’est que froid et boue. Cette fin d’automne est…»

– Почерк не его, – покачиваясь, нахмурился Лавр Петрович. – Ровный… По-французски писано… Ма схере Каролине. Иси тоут нест куи фроид, ёксель-моксель.

Лавр Петрович поднял глаза на ищеек.

– Был он здесь. Вот она, – положил ладонь на бумагу и произнес чётко, по слогам. – Э-пи-сто-лярия…

Первый ищейка шмыгнул носом.

– Вот ведь люди, – сказал. – Не думая, пишут всякую похабель.

«Ma chère Caroline.

Ici, tout n’est que froid et boue. Cette fin d’automne est ce qu’il y a de plus long, de plus triste. Oh, je pourrais accepter l’exil, fût-ce à Mikhailovsky, si seulement vous étiez à mes côtés»[49].

– А что же платья? – спросила служанка с ворохом платьев в руках.

– Брось, – Каролина спешила через комнаты.

Вслед за ней шёл Витт:

– Не Одесса. Не Польша, – сказал он привычно мягко. – Чем дальше от России, тем лучше.

Он чувствовал себя лишним, но кроме него никто не мог сейчас поддержать её.

– Да… Да… – Каролина остановилась около кресла, махнула рукой, пошла дальше.

Накопилось слишком много всего, что хотелось взять с собой. Но Каролина умела оставлять всё позади.

«Vous me parlez des petites rides autour de vos yeux, mais pour moi, vous êtes toujours aussi jolie qu’à Odessa. Vous rappelez-vous ce jour de navigation sur la mer noire? Ou encore le jour de mon baptême, quand vos doigts imprégnés d’eau bénite ont touché mon front? Ce contact m’a converti au catholicisme»[50].

Скоро последний сундук был уложен и закрыт. Кучер Кирьяк выволок его на крыльцо и уложил в экипаж. Обошёл карету. Упёрся в неё ногой. Потянул за один из ремней, стягивая поклажу.

Кирьяк был любимым кучером Витта. Граф подарил ему как-то зрительную трубу. Кучер всегда носил её с собой, хотя и не знал, для чего она нужна.

«Je brûle de vous revoir. Sans vous, il n’y a que le froid, la boue et le néant. Je vous envoie cette lettre par un intermédiaire étrange – Dmitry Kuzmich Ouchakov. Son domaine n'est pas loin du mien, et il a hâte de vous rencontrer. C’est une histoire bien triste pour moi, mais je vous la raconterai plus tard»[51].

– Можно ехать, – сказал Кирьяк.

На крыльцо следом за Каролиной вышел Витт, осторожно прикрыл за собою дверь.

Каролина подумала, что граф рискует ради неё репутацией, отдавая для бегства своих кучера и карету.

– Я устрою здесь всё и последую за вами, – сказал Витт.

– Оставьте, Иван Осипович. Всё между нами кончено.

Каролина поднялась в карету, закрыла за собой хлипкую дверцу, откинулась на спинку, чтобы не видеть его.

Кирьяк плеснул вожжами. Карета вздрогнула и пошла.

«Je ne sais pas où vous êtes maintenant. Je ne sais pas si Dmitry kuzmich livrera cette lettre. Mais enfin venez à Mikhailovsky! Combien de temps pourrais-je vous attendre? Que faire? je vais écrire encore.

Votre Alexandre Pouchkine»[52].

Закончив читать, Бошняк положил письмо на ворох разбросанных по столу бумаг. Они были собраны с пола и лежали на столе сырой кучей.

Лавр Петрович с любопытством следил за Бошняком.

– Так, – сказал Бошняк. – Ушаков прибыл в Санкт-Петербург в январе, через месяц после декабрьского мятежа. А это значит, что до мятежа он с Каролиной Адамовной знаком не был. Поскольку письмо он ей не передал, то знакомство это и вовсе не состоялось. Стало быть, Каролина Адамовна правду сказала.

Лавр Петрович принялся раскладывать бумажки, как пасьянс:

– Ложь в том и состоит, Александр Карлович, чтобы вовремя сказать правду.

– Она уехала, – Бошняк принялся раскладывать бумаги со своей стороны.

– А вот об этом вам говорить не следовало, – сказал Лавр Петрович. – Я всё-таки при исполнении. А ну как в погоню сорвусь?

У Лавра Петровича собралось несколько стопок бумаг и протоколов. У Бошняка бумаги лежали веером, как игральные карты на столе.

– Может, в «Палкинъ»? А, Лавр Петрович? – спросил Бошняк.

– А вот не сдержитесь и упо́ите насмерть, – усмехнулся Лавр Петрович.

– Упоил бы. Да повода теперь нет, – ответил Бошняк.

– Не расстраивайтесь вы так, Александр Карлыч.

– Я и не расстраиваюсь. С чего бы мне?

– Пока человек живёт, вокруг него много чудес происходит, – сказал Лавр Петрович.

– Кстати, о чудесах, – Бошняк откинулся на спинку стула. – А что, если унтер-офицер, которого Ушаков из боя вынес, всё-таки жив остался?

– Это который с оторванной башкой? – спросил Лавр Петрович.

– Такого человека, как Дмитрий Кузьмич, нельзя по дружбе терпеть. Только из благодарности. Ранение у него быть должно. – Бошняк принялся рыться в неразобранных бумагах. – Где-то здесь список служивых из Петропавловской был.

Найденный список был мят, будто его совали в сапог для сохранения тепла.

– Писарей из следственной канцелярии всех проверили? – спросил Бошняк.

– Всех.

– Где отпечаток подошвы?

Лавр Петрович вытянул из стопки ещё один мятый лист.

Бошняк аккуратно поднёс лист к глазам, так чтобы свет на него падал из окна косо, под малым углом.

– Дрянь, а не отпечаток, – скомкал и бросил в угол. – Давайте-ка в морг прокатимся.

Морг стоял на окраине, в жидком сосновом бору. Это был наскоро сложенный сруб с одним глядящим на дорогу окошком. Рядом из земли торчали останки брошенных изб. Морг среди них казался единственным местом, где можно было уютно жить.

В низких тёмных сенях обдало холодом – под полом был сооружён ледник.

По-зимнему румяный санитар зажёг лампу. Три голых трупа лежали в ряд на деревянных нарах. Плац-майор Аникеев, его жена, прислуга.

Лавр Петрович по привычке зажимал нос платком, но запаха гниения не было. Наоборот, казалось, что сейчас раздадутся радостные крики и где-то рядом гимназист, моргая свиными глазками, покатит на коньках по замёрзшей Неве.

– Вот-с, ваше превосходительство, – санитар с уважением коснулся синюшной руки разрубленной девушки. – Специально для вас разложили-с.

– Света больше, – сказал Бошняк.

Санитар засуетился, вынул из карманов два сальных огарка. Покойницкая посветлела углами.

У стен, на полках в беспорядке лежали трупы. Двое сидели, вытянув в проход ноги. При свечах казалось, что трупы двигаются, но движения их были робки и еле заметны. Лавру Петровичу почудилось, что и движение Бошняка так же сдержанно и отражает лишь неверное пламя свечи.

Бошняк склонился над девушкой. На разрубленной голове её было теперь два лица. А рана была так легка, будто она всегда жила с двумя лицами.

– И мы воскликнули: блаженство! – к удивлению Лавра Петровича сказал Бошняк.

…О горе! о безумный сон!

Где вольность и закон? Над нами

Единый властвует топор.

– Не кажется ли вам, Лавр Петрович, что в строчках об Андре Шенье появилась вдруг ирония, которую автор в них не закладывал? – Бошняк распрямился, помял затёкшую поясницу. – Рубанул с одного раза. Чтоб так рубить, писарской сноровки мало. Этот человек к топору приучен.

Бошняк прошёлся вдоль нар.

– А вас он газом угарным намеревался уморить… Печь очень толково растопил…

– Истопник? – спросил Лавр Петрович.

– Истопники в следственную комиссию заходили, как к себе домой, – продолжал Бошняк, будто давно знал ответ. – Истопников в следственной комиссии двое.

– Обоих берём?

Лавр Петрович и Бошняк пошли к выходу.

– Первый, – сказал Бошняк, – Сиро́та Гавриил Анисимович. Вольную получил в тысяча восемьсот тринадцатом, а вот второй – Смолянинов Захар Сергеевич. Подпрапорщик в отставке. На всех допросах присутствовать мог. На Кавказе служил, но не с Ушаковым, а ранее. И ранения даже лёгкого не имел.

– Ранение, должно, скрыл, – сказал Лавр Петрович. – С ранением его в истопники бы не взяли. А время службы писаря напутать могли-с.

На улице случилось лето. После темноты морга Лавр Петрович прикрыл глаза. От Бошняка осталась только тень, и он ступал за ней так же решительно, как и за человеком.

– Стой, – приказала Каролина.

Кирьяк натянул вожжи.

– Что, барыня?

– За нами никто не едет?

Кирьяк оглянулся.

– Зря беспокоитесь, – сказал. – Пуста дороженька.

Каролина выглянула из окна, посмотрела назад.

Тракт был чист.

Каролина выбралась из кареты.

– Давай постоим, – сказала.

– Никак укачало? – спросил Кирьяк. – Так я гнать не буду.

Каролина присела на придорожный холм, который больше походил на застывшую, покрытую травой волну. Она подумала, что если сосчитает до двадцати, то непременно увидит вдали коляску Саши, размахивающего кнутом Фролку.

Лошади хрипло дышали пыльными травами. За городскими заставами начинались те покой и беспамятство, которые ждали своего часа, чтобы поглотить и Каролину, и лошадей, и повозку, и Петербург с его шпилями, мостами, тяжёлыми, опускающимися в болото домами. Разве что насчёт Кирьяка ничего наверняка сказать было невозможно. Его трудно было выветрить из этого мира, как траву или дорожную пыль.

На Тучковом мосту кричали разносчики. Ветер с Невы рвал и уносил их слова. Из открытых окон доходных домов на Васильевском тянуло скукой, чайки клевали зелёные корки, бабы, облокотившись на бочки, торговали соленьями. Рядом, привалившись рыхлыми щеками к чугунным перилам, спал не то мужик, не то девка.

– Больше народу надо было, Лавр Петрович, – сказал первый ищейка. – Что ж мы вчетвером-то?

– Сиди давай, – ответил Лавр Петрович. Он, хотя и любил правила, был вовсе не против ухарства.

Бошняк увидел густой дым над куполом церкви святой Екатерины и понял, что опоздал. По Кадетской линии бежали люди, слышались крики: «Пожар!» Мимо проехала телега с насосом, водоливными трубами и складной лестницей. Один из пожарных часто стучал колотушкой в железную доску. Другой всё так же прижимал к груди гитару. Оглушительно трещали погремушки на лошадиной сбруе. Следом за телегой проехали ещё две, гружённые бочками с водой.

– Ишь ты, со всех кварталов пожарных отрядили, – удивился второй ищейка. – Должно, знатно горит.

– Тут деревянных домов много, – ответил первый. – Полыхнёт, что твоя Москва.

– И куда нам в такой дымине? – спросил второй ищейка.

– За бочками держи, – сказал Бошняк. – Не ошибёшься.

Ищейка свернул в переулок вслед за подводами и толпой. В дыму темнели контуры домов, силуэты людей, лошадей, повозок.

– Расступись! – послышался крик брандмайора[53].

Пробежала баба с вытаращенными слезящимися от дыма глазами и с сундуком в руках. Углы его были обиты медью. В щели сундука забилась земля.

– Видал?! – крикнул Бошняк первому ищейке. – Быстро, а то уйдёт!

Первый ищейка спрыгнул с повозки, исчез в дыму.

Экипаж выехал к охваченному пламенем деревянному дому.

Огонь рвался из окон, лизал стрехи. Двое пожарных направили на дом водоливные трубы, другие налегали на насосы. Толстые струи били в горящие окна. Огонь принялся за крышу. Четверо пожарных тащили новую бочку воды.

– Ушёл, – сказал Бошняк.

– А ежели он там? – кивнул на пожар Лавр Петрович.

– Ушёл, – повторил Бошняк.

– Эдак, пока мы всех спымаем, пол-Питера сгорит! – сказал второй ищейка.

– Место происшествия осмотреть не желаете? – с издёвкой спросил Бошняка Лавр Петрович.

В эту минуту крыша рухнула.

Бошняк прижал платок ко рту.

– Милейший! – позвал он брандмайора.

К Бошняку подошёл человек с закопчённым лицом и белыми морщинками возле глаз.

– Вещи какие спасли?

– Какие тут вещи? – с охотою заговорил бранд-майор. – В один момент полыхнуло. Со всех сторон.

– Вот она, вашскобродь[54], – раздался хриплый от дыма голос первого ищейки. – Еле догнал. Пёрла, как лошадь.

Одной рукой он держал за загривок упирающуюся бабу, другой волок сундук.

– Куда ж ты, милая, спешила? – спросил Бошняк.

– Так по делам, – не оставляя попыток освободиться, ответила баба.

– Ну, раз по делам, садись. Подвезём, – Бошняк кивнул первому ищейке.

Тот забросил бабу в коляску, затащил сундук.

Баба крякнула, хотела было вывернуться и закричать, но Лавр Петрович прижал сапогом её голову к доскам:

– Потерпи, милая.

Сундук был закрыт на замок.

– Что в сундуке? – спросил Бошняк.

– Нажитое непосильным трудом, – ответила баба.

– Ты своим трудом и на сундук такой бы не заработала, – сказал Лавр Петрович.

Бошняк вынул пистолет, сбил рукояткой хлипкую дужку замка, откинул крышку.

– Чего там? – заёрзала на дне повозки баба.

Бошняк кивнул на горящий дом:

– Он сундук закопал?

– Он, – баба закусила край платка. – Прошлой ночью. А я подглядела.

– Гони её, – сказал Бошняк.

Первый ищейка принял бабу с повозки и для скорости дал ей пинка.

В сундуке, испачканный бурой кровью, лежал походный унтер-офицерский мундир. Грудь его была разорвана в тряпки.

– Эка ж его, – удивлённо присвистнул второй ищейка.

– Твою же мать, ещё один инвалид, – сказал Лавр Петрович.

Новый капитанский мундир был покрыт пыльцой луговых цветов.

По тропинке через поле шёл Ушаков.

Левая рука его покоилась в висевшем на шее широком чёрном платке.

Посреди поля Ушаков остановился, размял немеющие пальцы правой руки, вытащил из платка пистолет.

Снова положил пистолет в платок и снова вытащил. Прицелился в василёк.

Дуло пистолета дрожало, тянуло слабеющую руку к земле.

Под ногами цепочкой ползли муравьи.

Царское Село было совсем близко. Ушаков вошёл в лес, что примыкал к Екатерининскому парку. Запах смолы, щебет птиц, шум ветра, словно тиски доктора Пермякова, давили голову. Он старался идти быстрее, но мешали нога и тело, которое стало ему велико.

Лес редел. Меж деревьями проступили аллеи с кустами белых роз.

Ушаков нашёл давно выбранную скамейку. Тяжело опустился на неё. Скамейка была не видна с аллеи, но с неё хорошо просматривался парк.

Прошла компания смеющихся дам с зонтиками. По дорожке на той стороне пруда маршировали солдаты. В чёрной воде плавали утки.

Каждое движение глаз отдавалось болью. Ушаков положил руку на рукоять пистолета, закрыл глаза. Он слышал смех, лёгкий плеск воды – кто-то бросал в пруд камешки. Под ногами шевелилась земля.

Ушаков задремал. Он видел стрельбу, слышал пороховой дым, чувствовал свет красного фонаря на глухой улице. В ожидании застыл лев. Его разбудили шаги и голоса.

Ушаков поёжился от сырости. Парк опустел. По аллее в тёмно-зелёном мундире, белых перчатках, с орденом Андрея Первозванного на груди шёл государь Николай Павлович. Он держал за руку девочку лет четырёх, которая в розовом платье с корсетом и в шляпке с лентами смотрелась как маленькая копия своей матери. Девочка гордо держала перед собой маковый кренделёк. За спиной Ушакова из парка прилетел тихий шёпот. Он обернулся, но увидел лишь обыкновенные сумерки и деревья.

– Papa, où sont les soldats[55]? – звонко спросила девочка.

– Quels soldats, Ollie[56]? – спросил Николай.

– Которые деревья охраняли.

– Это кто же тебе про деревья сказал?

– Маменька.

Николай улыбнулся:

– Деревья и без солдат растут. Что же ты кренделёк свой не ешь?

Олли строго посмотрела на отца:

– Вот когда захочу изо всех сил, тогда и съем.

Бросив руку отца, она побежала по аллее.

– Олли! – закричал ей вслед Николай. – Проказница, вот я тебя!

Олли вдруг заметила странного человека в пыльном мундире, остановилась. Плохо зажившая рана на горле, чёрный платок вокруг головы…

Олли робко шагнула к Ушакову, протянула кренделёк. Он растерялся и взял.

Подошёл Николай. Ушаков поднялся перед государем.

Николай настороженно оглядел его.

– Олли, зачем же ты кренделёк отдала? – спросил.

– Мне Марья Васильевна сказывала: Господь с убогими велел делиться, – ответила та.

Николай взглянул на перевязь, в которой висела рука Ушакова, на выглядывающую из серого платка рукоять пистолета.

– Ольга Николаевна, – сказал строго, – это не убогий, а человек, за отечество пострадавший. Немедленно извинись.

Девочка послушно сделала книксен:

– Простите великодушно.

– Ступай, побегай, – сказал Николай. – А я за тобой погляжу.

Олли побежала по аллее, подняв над головой розовую ленту.

– Капитан Ушаков, – Николай смотрел дочери вслед. – Я вас уже и не ждал.

Чтобы унять дрожь в пальцах, он сомкнул руки за спиной.

– Не всякому дано на государя руку поднять.

С ветки взлетела птица. Николай вздрогнул.

– Расправьте плечи, господин капитан, – эта фраза показалась Ушакову скорее просьбой, чем приказом.

Ушаков расправил плечи, спрятал крендель в повязку, достал пистолет.

Пистолет казался непомерно тяжёлым. Ушаков спокойно смотрел на государя, и вдруг сама мысль об убийстве этого человека, дававшая ему силы к жизни, показалась несущественной. Сейчас он поднимет руку и нажмёт на спусковой крючок. У государя расколется череп. Заплачет и закричит его дочь. А он, Ушаков, поднимется в глазах толпы до мстителя, направившего историю по новому руслу. Но всё это теперь почему-то стало ненужным. Не потому что было жаль государя или его дочь. Все те сомнения в обществе, которые призваны были поколебать сами принципы государственного устройства России, вдруг показались мелкими и вовсе не стоящими его внимания. Само общество было не готово к таким сомнениям, за которые можно было бы заплатить чьей-либо смертью. Хоть императора. Хоть Бога. Ушаков вдруг увидел плешивого, в возрасте, помещика с волосами на ушах и мятыми губами. Узнав о смерти Бога, он лишь подумает, с каким вареньем пить теперь чай – с малинишным или бруснишным. А потом сядет у окна и будет смотреть на сад, который ничуть не изменился. Наверное, боги мрут гораздо чаще, чем кажется. А может быть, всё из-за этого кренделька, пропади он пропадом?

– Олли, – голос Николая сорвался на фальцет.

Олли подбежала к отцу:

– А мне, папенька, уже надоело бегать.

– Ну так пойдём, милая! – всё так же не глядя на Ушакова, сказал государь.

Взяв дочь за руку, он осторожно зашагал по аллее. Ушаков видел, как император с дочерью обошли пруд и пропали в глубине парка. Ещё какое-то время слышался звонкий голос Олли.

В сумерках Ушаков остался один. Покачиваясь, он направился к пруду, спустился к воде, глянул в отражённое небо.

В небе плескала мелкая рыбёшка.

Ушаков приставил ствол к виску. Рука против его желания опустилась, пистолет выпал. С трудом держась на ногах, Ушаков шагнул в воду. Пруд был неглубок. Ушаков зашёл по щиколотку, когда ноги перестали слушаться. Он опрокинулся в пахнущую гнилью воду. Испуганные утки взлетели. Ушаков слышал шум их крыльев. Он лежал в воде и не мог пошевелиться. Вода упрямо плескала под затылком, мир продолжал существовать.

Бенкендорф и Бошняк шли через залы Александровского дворца. Их шаги глухо отдавались в высоких стенах, терялись среди колонн. Свечи в покоях горели через одну. Испуганные слуги не хотели лишний раз выходить из своих комнат. Им везде мерещился призрак с пистолетом и перечёркнутым повязкой лицом.

Из библиотеки навстречу с воплями выбежали дети. Олли бежала за пухлым восьмилетним мальчиком в гусарском кивере и с деревянною саблей.

– Стой, Мурфыч! Так нечестно! – кричала она. – Я тебя первая убила!

Мурфычем за его беспечный и непоседливый нрав звали старшего сына Николая Сашу. Через пятьдесят пять лет в Александра II метнёт бомбу народоволец Гриневицкий[57]. Мурфычу оторвёт ноги, и он умрёт, истекая кровью.

Мурфыч скорчил Олли рожицу и, неуклюже виляя попой, пропал за следующей дверью. Топот и крики рассеялись в анфиладе.

Бенкендорф с Бошняком ступили на длинный, в лунах, драконах и синих цветах ковёр, ведущий в приёмную государя. Оттуда в коридор падал яркий свет. Двое солдат у дверей отдали честь, расступились.

В приёмной было жарко. Государь сидел за рабочим столом, на котором царил неизменный военный порядок. За его спиной чернело окно. Перед Николаем Павловичем стояло блюдо со спелыми грушами – такое огромное, что император рядом с ним выглядел ребёнком. Государь жевал седьмую.

– Груш вдруг захотелось, господа, – голос у него был тих и слаб. – Бере Жиффар. Отличный сорт. Угощайтесь.

– Батальон охраны прочёсывает сад, ваше величество, – доложил Бенкендорф.

– Быстро вы прознали, Александр Христофорович, – заметил государь.

– Не так быстро, как следовало, – возразил Бенкендорф.

Николай Павлович сделал над собой усилие и отложил надкусанную грушу:

– Вот вам, Александр Христофорович, и французский роман со стишками…

Государь покивал собственным словам, снова взял грушу, откусил. По подбородку побежал блестящий сок.

– Чушь, – покачал головой. – Чушь какая.

Следовало сказать что-то важное. Что-то кроме груш и французских романов. Унять свистопляску внутри, дрожь в руках, которая никак не проходила. Они заметили? Они, наверное, заметили её. И теперь думают, что он перед лицом смерти не так спокоен, как те пятеро повешенных. Он чувствовал их присутствие – сейчас, в этой комнате. Они стояли с накрытыми саваном лицами и ждали его. У них были вопросы, на которые Николай не в силах был ответить. Он был просто мальчиком, который сейчас убегает от своей сестры по комнатам Александровского дворца. Спроси его: почему бежишь? Поди разбери.

Николай сжал губы, вытер салфеткой рот.

– В свете недавних обстоятельств считаю целесообразным провести следствие по делу ссыльного Пушкина, – он нарочно не сказал «поэта Пушкина». – Не спешите с арестом, но я хочу знать, что за люди его окружают, о чём они говорят. Я хочу знать, виновен ли он в истоках бунта, и если да, то какова тяжесть его проступка. Но уж если виновен…

Где-то далеко в комнатах топали и смеялись дети.

Плеск воды превращался в бред, убаюкивал, движения воздуха принесли ночь. Ушаков всё ещё видел перед собой кренделёк, словно это был ключ к его исчезнувшей жизни. Ему было тесно на мелководье, хотелось заползти подальше и надышаться водой.

С аллеи послышались голоса. По парковой дорожке шли двое солдат.

– Дай-кось табачку, братец, – сказал один.

Его товарищ достал табакерку, щёлкнул крышкой. Первый ухватил понюшку, шумно потянул носом.

– Ох и заборист, – похвалил он.

Товарищ тоже вдохнул. По-поросячьи чихнул.

С дальнего конца аллеи эхом отдалась команда офицера:

– Правее забирай, Чимохин!

– Да я ж там был!

– Всё, – сказал первый. – Ушёл.

– Однако ловок, – проговорил второй, с удовольствием потирая нос.

– Говорят, кавказец, – сказал первый.

– Их и не такому учат, – сказал второй. – Им всё одно – что государя прищёлкнуть, что гусеницу.

Солдаты умолкли, с сомнением посмотрели в сгущавшийся вокруг них сумрак.

– Айда назад, – тихо сказал первый. – Нету здесь никого.

Солдаты пошли в сторону голосов. Шаги их стихли.

Чьи-то руки подхватили Ушакова, потянули из воды.

– Еле нашёл вас, Дмитрий Кузьмич, – услышал он шёпот. – Ходил-ходил вокруг места вашего, а потом слышу – дышит…

Ушаков узнал голос Захара Смолянинова.

Первый раз Ушаков увидел его на Кавказе во время штурма Хосреха. Узкие улицы села, на которых свинца было больше воздуха. От огня четырнадцати орудий дома лопались, как орехи. Но горцы Сурхай-хана защищали даже лежащие на дороге камни. У Смолянинова была разворочена грудь, частоколом торчали рёбра. Но он был жив. У него дрожали ноги. Ушаков не помнил, как вынес его из села, как в лоб прилетела пуля. Потом у каждого была своя жизнь. В Петербурге они встретились случайно – снежной весной, после декабрьского бунта. Ушаков собирался освободить Пестеля и надёжно укрыть его для новых дел. Но Смолянинов сказал, что Пестель не таков, чтобы прятаться. Ушаков согласился – чести и достоинству скрываться незачем.

Потом случилось то, что случилось. Между ними завязалась странная дружба. Как будто двух искалеченных войной людей сложили в одного.

Третье отделение, несмотря на деньги, которые были вложены в его обустройство, выглядело, как давно обжитое, потерянное во времени чиновничье гнездо. Старые, кочующие из кабинета в кабинет столы, шкафы для бумаг, чернильницы, в которых плавали дохлые жуки-древоточцы… Стены Третьего отделения уже хранили шёпот взаимных наветов и тени согнутых спин.

Бенкендорф не любил свой кабинет. Он отличался от остальных показной роскошью, но для того чтобы попасть в него, надобно было пройти мимо писарских комнат, серых мышиных взглядов и пыльных дверей. Здесь генерал Бенкендорф предпочитал бывать только по самым важным и неотложным делам. Сегодня посреди кабинета стоял Бошняк. Тяжёлая железная люстра нависала над его головой. С портрета в человеческий рост взирал государь Николай Павлович. Теперь с любого портрета государь смотрел на Бошняка с тайным испугом. Бошняк поймал себя на мысли, что начинает уставать от этого усатого лица с выпуклыми холодными глазами. Генерал Бенкендорф, покуривая длинную изогнутую трубку, глядел в окно.

– До чего ж унылая пора – лето в Петербурге, – сказал он. – Вы не находите? Мне даже иногда думается, что летом здесь прекращаются заговоры и преступления.

Бенкендорф выпустил тонкую струйку дыма:

– Рад, Александр Карлыч, что вы сами вызвались осуществить эту неблагодарную с точки зрения обывателя миссию. Да и граф Витт вас настоятельно рекомендовал.

– Я непременно должен арестовать его? – спросил Бошняк.

– Слишком много совпадений, – уклончиво ответил Бенкендорф. – Стихи его посреди бунта. Ушаков, чьё имение находится рядом с Михайловским… А ещё жаркая переписка с известной вам госпожой Собаньской… Да, Александр Карлович, мне и это известно.

Бенкендорф сел за стол, пододвинул к себе папку, достал исписанную гербовую бумагу:

– Если умысел в делах его обнаружите, тотчас в кандалы… Губерния Псковская странными слухами полнится. И ваше появление вызовет любопытство. Но цели поездки не сообщайте. Отбываете послезавтра утром. Сопровождать вас будет фельдъегерь Блинков. Он и документы сохранит надлежащим образом, и дело исполнит. Имя арестанта будущего и устремления наши ему неведомы…

Бенкендорф подвинул к Бошняку исписанный лист.

«Открытое предписание за номером 1273. Предъявитель сего отправлен по Высочайшему повелению государя императора для взятия и доставления по назначению одного чиновника, в Псковской губернии находящегося, о коем имеет объявить при самом его арестовании».

– Фамилию узника впишете в предписание после решения об аресте, – сказал Бенкендоф. – После покушения доверие государя к вам возросло безмерно. Но… Помните, что при излишнем шуме не только ваша репутация пострадать может.

– А что же Ушаков, истопник, дело об отравлении Александра Павловича?

– Всему своё время, Александр Карлович, – ответил Бенкендорф.

Бошняк коротко поклонился, направился к двери.

– Александр Карлович! – Бенкендорф сделал вид, что перекладывает бумаги на столе. – По моим сведениям, госпожа Собаньская так и не пересекла границу Российской империи.

Бенкендорф строго поглядел на Бошняка:

– Полагаю, судьба её предрешена. Циркуляр о её задержании скоро будет разослан.

ноябрь 1825

В Таганроге сыпал мелкий дождь. На набережной среди пустых шатров сидела на скамейке Каролина Собаньская. Она куталась в мокрую шубку. Рядом в чёрной шинели с поднятым воротом сидел граф Витт.

– Странное совпадение, – сказал он, глядя на море. – Я раскрываю величайший заговор в истории российской, прибываю к государю с донесением. Он узнаёт имена заговорщиков – Пестеля и прочих, возмущён и оскорблён до крайности, готовит распоряжения к арестам и вдруг умирает.

– Он умер? Вы уверены? – Каролина не была удивлена услышанным.

– Я только что посетил его тело, – сказал Витт. – А ведь всегда был отменного здоровья.

– Простуда, – сказала Каролина.

– Но тогда откуда все эти обмороки и приступы жажды? – спросил Витт. – Это не простуда. Это отравление.

– Он чувствовал себя скверно ещё до нашего приезда, – заметила Каролина.

– Кто-то донёс заговорщикам о моей предстоящей аудиенции с государем, – проговорил Витт. – О сути доклада изначально знали двое: господин Бошняк и вы…

Каролина поморщилась. Намокшая шубка неприятно давила на плечи.

– Конечно же, это я донесла.

Витт надул щёки, шумно выдохнул.

Дождь пропал. На песок накатила волна.

– После нашей аудиенции ему стало хуже, – сказал Витт. – Вы передали ему травяной отвар со столика.

– Это ваши домыслы, Иван Осипович, – ответила Каролина. – Подумайте о приятном. Проще было бы отравить не государя, а вас.

Витт грустно улыбнулся шутке:

– Вашу тётку Розалию Любомирскую Робеспьер за меньшее на эшафот отправил.

Пришёл ветер. Серый. Промозглый.

Каролина взяла Витта под руку:

– Мне на днях сон был. Будто я – Розалия Любомирская. Стою на эшафоте с оголённой шеей. Холод мерзкий. Кто-то спрашивает о моём последнем желании. Я прошу отвести меня в тепло. А они не отводят. Они все стоят и смотрят. Я не понимаю, чего они ждут. А потом вдруг моя голова отваливается сама собой. Без гильотины. И катится, катится. И всё вокруг вертится.

– Покушение на государя, дворцовые заговоры… – сказал Витт. – Иногда мне кажется, что нас волнуют какие-то совсем глупые материи.

– Глупые?

– Последнее время я часто думаю о другом: любили ли вы меня хоть когда-нибудь?

Витт провёл рукой по мокрой от дождя шее.

– Хм, – сказал. – А восстание теперь очень даже возможно. Всё произойдёт быстро… И головы полетят. И завертится всё. Монархия или республика… Государь или диктатор… Но те, кто против государя помышлял, любой властью непременно наказаны будут.

– Что же делать? – спросила Каролина.

– Ничего, – ответил Витт. – Всё, даст бог, образуется.

Тело покойного императора Александра Павловича лежало на обеденном столе в доме градоначальника Таганрога Папкова[58]. На веках покойного тускло блестели монеты – серебряный рубль и пятирублёвая золотая, на которой орёл, будто в знак скорби, опустил крылья. Одинаковых у Егорыча под рукой не оказалось.

Сухонький строгий лекарь в круглых очках сделал на груди разрез, ловко отделил кожу от рёбер. Удалив грудину, вынул сердце и поместил в серебряную вазу со спиртом. Затем отложил монеты, разрезал кожу на голове, словно чулок, снял кожу, распилил череп медицинской пилой. Вскрыв его, бережно извлёк мозг, разделил и осмотрел обе доли, сделал несколько надрезов на правой.

– Кровоизлияние, – лекарь опустил части во вторую серебряную вазу.

Капитан, стараясь не смотреть на разъятый мозг императора, закрыл вазы крышками и унёс.

Тело было помещено в дубовый ящик, обшитый изнутри свинцом и закрывающийся выдвижной крышкой. Останки вывезли из Таганрога в двух каретах под охраной кавалергардов.

август 1826

Над Крестовским островом уже неделю стыл туман. Деревья прорастали в него, держали липкими листьями. Дверь в дом бывшего камердинера Александра Павловича была изнутри закрыта на засов. Квартальный надзиратель с трудом выбил её. Окна тоже были закрыты изнутри. Ни звуков, ни сквозняка. Казалось, сама пустота поселилась здесь.

В горнице, на столе, среди ореховых крошек лежали исписанные листы, озаглавленные как «Список личностей, посещавших императора Александра Павловича незадолго до кончины его». Ровный без помарок почерк. Фамилии, имена, время посещения… На побитом орехами столе так не напишешь.

Егорыч исчез.

Николай, которому сообщили о происшедшем, покачал головой, и ему снова захотелось груш.

Донесение об исчезновении Егорыча догнало Бошняка на почтовой станции Вышнего Волочка. До Новоржева было ещё четыреста вёрст.

С самого Петербурга Бошняка не оставляла мысль открытого за ним наблюдения. Блинков по поручению Бенкендорфа, конечно, приглядывал за ним. Но было ещё то, что выбивалось из привычного дорожного ритма. Моложавый барин с орлиным носом, который два раза за три дня проскакал мимо. Карета с тщательно занавешенными окнами. Настороженный взгляд кучера на её козлах. Даже тракт казался слишком пустым.

На безлюдной лесной дороге стояла повозка, запряжённая саврасой кобылой. Капли дождя стучали по потёртому, обтянутому толстой кожей сиденью.

Лавр Петрович сидел под большой елью с надкусанной куриной ногой в лоснящихся от жира пальцах. На промасленной бумаге лежали ещё две жареные курицы, над которыми второй ищейка держал потрёпанный зонт.

С зонта на курицу падали тяжёлые капли.

Лавр Петрович ткнул недоеденным окорочком:

– Ну гляди… Гляди, рожа…

Ещё откусил, подобрел.

– Люблю погони, – с набитым ртом проговорил он. – Особливо загородные.

– Который день в пути, – сказал второй ищейка. – Скоро, не дай бог, в какую-нибудь Польшу пропихнёмся.

– Имение Ушакова близёхонько, – сказал Лавр Петрович.

– Главное, чтоб он нас первым не нашёл, – послышался из кустов голос первого ищейки.

– А если мы его не спымаем, нас обратно в Москву определят? – спросил второй.

Кусты у дороги закачались, натягивая штаны, выбрался первый ищейка.

– Ну и лес, – сказал он. – Ни одного лопуха… Токмо папоротники.

Он, как над умывальником, вытянул руки, подставил ладони под дождь:

– Может, Ушаков в своё имение и не поехал вовсе? А? Лавр Петрович?

– Куда ж ему? – сказал Лавр Петрович. – Когда ехать некуда, завсегда дома оказываешься.

Дождь припустил сильнее. По дороге вдоль леса шла запряжённая в телегу лошадь. Шла сама, словно знала путь. Истопник лишь придерживал вожжи.

В телеге, под сеном, под мешковиной, в потемневшем от воды капитанском мундире лежал Ушаков. Вода стояла в его запавших глазницах.

– И чего человеку надо? – истопник с удовольствием оглядел окружающий мокрый мир. – Вот такой свободы и надо.

Вынув из котомки краюху хлеба, истопник отломил кусок, стал жевать.

– Подъезжаем, Дмитрий Кузьмич. За взгорком, должно быть, и Молохоч, имение твоё, – с набитым ртом проговорил он. – Аккуратно едем. Бумаг и тех никто не спрашивал.

Он приподнял Ушакова, рукавом вытер воду с глаз.

– Ты уж извини, что я в тебя в борделе стрельнул. Ну нельзя было на государя руку поднимать, – вложил в рот Ушакова разжёванный мякиш. – Вижу, что простить не можешь. Ни разу ещё с Царского Села не глянул. А ты погляди. Нет у тебя никого, кроме меня.

Истопник с нажимом погладил Ушакову горло.

– Глотай, глотай…

Ушаков судорожно глотнул.

– Молодца… Вот приедем, соберём по людишкам твоим крепостным деньжат, хлебца… Имение бы продать. Да не успеем.

На лицо Ушакова упал мокрый лист. Деревья недовольно шумели ветром. Дождь превратился в поток. Он стал так плотен, что было чудом дышать в нём.

Дома́ в Молохоче плыли среди бегущих по земле потоков. Над крышами вился жидкий дымок. Среди них белел свежий недостроенный сруб. Два мужика под дождём пилили бревно.

Истопник на ходу взял с повозки кожаный фартук, продел голову и принялся завязывать за спиной лямки.

– Давняя привычка, Дмитрий Кузьмич, – сказал. – Ежели труды или что не так, то в фартуке всё лучше.

Барский дом стоял на краю деревни. Потоки воды бежали с двускатной низкой крыши. У порога лежала в грязи необычайных размеров свинья. Истопник пнул её, забарабанил кулаком в дверь. Из недавно отстроенного, но уже кривого сарая выглянула баба в платке и старой кацавейке. Худая, подвижная, с крепкими руками, она разглядывала истопника, не торопилась подходить.

Дверь открыл мужик с пухлыми серыми щеками – Фетисов. Из-за спины его выглянул семилетний Макарка.

– Чего шумишь? – Фетисов говорил так, словно с трудом понимал собственные слова.

Истопник кивнул на деревню:

– Это Молохоч, дядя?

– Ну. А ты что?.. Кузнец? – оглядев кожаный фартук, спросил Фетисов.

– Может, и так, – легко ответил истопник.

Из-под фартука торчала рукоять пистолета. Фетисов с опаской зыркнул на жену, притянул к себе сына.

– Не боись, – сказал истопник. – Я тебе барина привёз.

– Праздник, – нерешительно ответил Фетисов.

В бане стоял жаркий туман, гудел в печи огонь. Ушаков лежал на скамье. Фетисов охаживал его дубовым веником. Истопник сидел у стены, пил квас, посматривал в мелкое оконце. На дворе Фетисова седлала гнедую кобылу.

– Думаю, какого барина, – говорил Фетисов, с азартом охаживая Ушакова веником. – А это вона наш… – улыбнулся. – Что, Дмитрий Кузьмич, хорошо дома-то?!

Истопник продолжал смотреть в окно.

– Зря стараешься, – сказал. – Не чувствует он.

– Я барина завсегда парил, – сказал Фетисов. – Хотя он мне уже и не барин.

Истопник поглядел на него с удивлением:

– Это как?

– А так, – сказал Фетисов. – Он нам вольную дал… С бумагами. Как положено.

Он наклонился и провёл пальцем перед глазами Ушакова. Тот следил за пальцем.

– И землю, и дом нам свой отписал, – продолжил Фетисов.

Ушаков отвлёкся от пальца, поглядел на Фетисова.

Истопник повернулся к окну. Во дворе Макарка влез на кобылу, ударил голыми пятками в светлые бока. Фетисова концом платка утёрла мокрый лоб. Истопник покачал головой.

– Дмитрий Кузьмич… – с тихой досадой проговорил. – И землю, и дом? С чего вдруг?

– Как бунт в Петербурге пресекли, сказал, что уехать желает… – Фетисов напрягся, вспоминая. – В Америху.

Истопник не торопясь вылил воду из дубовой шайки себе под ноги.

– Где это? – спросил.

– Вот и я не ведаю, – сказал Фетисов и плеснул квасом в огонь. – Люблю, когда квас в огонь… Хлебушком тянет.

Он с наслаждением вдохнул пар, закрыл глаза. Истопник ударил его шайкой по голове. Фетисов тяжело рухнул.

Истопник ухватил Фетисова под руки, взвалил на скамью. Взяв исподнее, обмотал вокруг его шеи, привязал к скамье. Ноги прихватил штанами. Подошёл к окну, осмотрелся.

На опустевшем дворе лужи сливались в одну, пытались стать озером.

– Хляби, хляби… – Истопник прихватил чарку с квасом, сел рядом с Фетисовым. – В детстве я мамку часто спрашивал, когда дождь шёл. Почему это, говорю, воды много, а пить всё равно хочется? А мамка смеялась.

Отпил не торопясь.

– Задал ты мне задачку, Дмитрий Кузьмич.

Квас полился на спокойное лицо Фетисова. Тот дёрнулся, задышал. Глянул мутно.

Истопник вытер с лица банный пот:

– Мальца за урядником послали?

– За… каким урядником? – прохрипел Фетисов. – Развяжи.

Истопник пододвинул скамейку к огню. Фетисову опалило голову.

– А-а-а!!! – заорал он.

Истопник отодвинул скамью.

Фетисов, рыча от страха, замотал дымящейся головой.

– Что-что, а парить я умею, – истопник полил голову Фетисова квасом. – Сейчас хлебушком потянет.

– Послал… – сдался Фетисов. – За урядником… Послал.

– Далече до урядника?

– Пятнадцать вёрст.

– Тогда можно не торопясь, – сказал истопник. – Почто барина продал?

– Урядник сказывал, что наш Дмитрий Кузьмич теперь убивец, – Фетисов выплюнул зуб. – А ещё сказал, что из самого Санкт-Петербурга за ним люди едут. Даже карету деревянную с решётками приготовили, чтоб показно, как Емельку Пугачёва, в столицу отправить и там четвертовать.

– И ты, значит, расстараться решил… На свободе-то.

– Живём, как сподручней.

Истопник глядел приветливо, задумчиво чесал нос.

– Не мог он вам землю и дом оставить, – сказал. – Я бы знал. Продали, небось, землицу-то? На окраине вон дом ставят. Вся деревня враскоряку, а там сруб свежий.

– Торгуем потихоньку, – проговорил Фетисов. – Зачем нам столько?

Истопник наклонился к нему и спросил тихо:

– А деньги – где?

Фетисов отвернулся. Истопник медленно придвинул скамью к печи.

– Стой… – сказал Фетисов.

Истопник потянул скамейку на себя:

– Ну?

– Отпустишь?

– Да, – сказал истопник.

– Христом богом?

Истопник кивнул.

Фетисов облизал губы:

– За иконой Пресвятой Богородицы… В доме. Только не мои это деньги. Обчие. Землицу продали. Всё, что за оврагом и до реки. Да.

Истопник всё смотрел. Ждал.

– И дом мне барин тоже не отписывал, – Фетисов возвысил голос. – Слышь, Дмитрий Кузьмич? Каюсь!

– А что, барин и правда в Америху хотел? – спросил истопник.

– Вот те крест!

Истопник улыбнулся, покачал головой.

– И где ж она?

– Где-нибудь непременно имеется.

Истопник продолжал улыбаться пустыми своими глазами:

– Ну и глупый же у тебя видок, дядя.

Фетисов облегчённо усмехнулся:

– Так я же…

Истопник с силой налёг на скамью, задвинул Фетисова в огонь по самые плечи. Фетисов закричал. Обмочился. Задёргался. Задымил. Вскоре затих. Тело его обмякло.

Ушаков смотрел в потолок. В бане вкусно пахло горелым хлебом и мясом.

Рука истопника лежала на груди Фетисова.

– Ишь ты, – сказал. – Морда, что твоя головешка, а сердце всё стукает.

Дальние от столиц города всегда жили своей особенной жизнью. Откуда-то появлялись люди. Кто-то строил. Кто-то торговал бесполезным или воровал ненужное. Кто-то пил и, случалось, по ночам кричал под окнами так, что горожане думали о начале нового Пугачёвского бунта. Градоначальники же с удивлением взирали на происходящее.

Дом городничего Новоржева был границей его понимания. Каменный, двухэтажный, с колоннами, мезонином, резным балконом. Его окружал чахлый, отяжелевший под дождём яблоневый сад, за которым виднелись низкие домики и кривые дороги городка.

В большой зале стол был сервирован на восемь персон. За столом сидели Бошняк, городничий Пётр Никодимович с женой Данаей Львовной, их дети – семнадцатилетняя Дарья Петровна, десятилетний Митя и Вера, которой недавно исполнилось пять. Полицмейстер Фома Фомич Донников, огненно-рыжий, лет тридцати, с умными, но чересчур круглыми глазами, казалось, силился увидеть в тарелке то, чего глазами увидеть нельзя.

Вера улыбалась Бошняку. Во рту у неё не хватало молочных зубов. Дарья Петровна была тоненькой, лёгкой, с быстрыми, всё время чего-то ищущими руками.

– Жаль, однако же, что я с Каролиной Адамовной разминулся, – сказал Бошняк.

– Долго гостила, – заметил Петр Никодимович.

– Хотела вместе с Дарьюшкой нашей в Тригорское отправиться на маскарад, – подхватила Даная Львовна. – Но после письма из Санкт-Петербурга в одночасье съехала, – Даная Львовна оживилась. – Вся губерния об этом маскараде слухами полна. Говорят, будет что-то необычное.

– А вот Дарьюшке, – сказала Вера, – господин Пушкин письма не прислал. И Дарьюшка плакала.

Дарья Петровна, не зная куда деть глаза, наклонилась над тарелкой. Митя пнул Веру под столом.

– Maman, Митя пинается, – пожаловалась Вера.

Даная Львовна строго поглядела на Митю.

– Александр Сергеевич у нас самый главный карбонарий, – сказал Пётр Никодимович, обращаясь к Бошняку. – Сослан из Петербурга за безобразия всякие.

Даная Львовна наклонилась к мужу.

– Что это ты, Петруша, про карбонариев ни с того ни с сего?

– Кто городничий Новоржева, голубушка? – шёпотом проговорил Пётр Никодимович. – Я или ты?

– Чем же он у вас отличился? – спросил Бошняк.

Городничий кивнул на Донникова:

– Это нашему Фоме Фомичу больше ведомо. Он у нас полицмейстер.

– Ни в чём предосудительном Александр Сергеевич замечен не был, – отозвался Донников чистым как стекло голосом. – Разве что вертихвост.

– Как-то на ярманку Святогорскую заявился в соломенной шляпе и с поясом розовым, – пояснил Пётр Никодимович. – Впрочем, он и без шляпы этой, не к обеду будь сказано, страшней разбойника.

Городничий хохотнул, выронив изо рта кусок жаркого:

– Видели бы вы, когда всё их семейство вместе собирается. Мартышка на мартышке. За Дарьей Петровной приударял.

Дарья Петровна залилась румянцем:

– Папенька! Вовсе наоборот. Это я за ним… Это я… Все любят, а кто не любит – несчастен.

Глаза Петра Никодимовича стали растерянными и глупыми. Даная Львовна положила ладонь на руку Дарьи Петровны.

– Дашенька у нас сущий ангел, – сказала Бошняку и строго взглянула на мужа. – А над амурами смеяться грех!

Если бы генерал Бенкендорф смог в этот миг увидеть Дарью Петровну, то он поразился бы удивительной схожести её с той девушкой, что была убита на Сенатской в день мятежа. Казалось, если подробно расспросить её, то она непременно вспомнила бы события того дня. Как весело кружили снежинки, как жали и всё равно радовали новые сапожки, как вслед ей улыбались и перешёптывались два молодых солдата Московского лейб-гвардии полка.

Закончив обед, все перебрались в гостиную с большим кожаным диваном и тремя глубокими креслами. В простенке стучали часы, за распахнутым в сад окном падал дождь.

Бошняк набрасывал портрет Данаи Львовны. Накрученные букли делали её лицо маленьким и тонким, как у гончей. Из нагромождения причёски и лент, будто из норки, смотрел добрый, робкий зверёк.

Пётр Никодимович и полицмейстер закурили трубки, комната наполнилась дымом крепкого голландского табака.

На коленях Данаи Львовны лежала папка с рисунками Бошняка. На каждом листе было изображено растение.

– Что же это вы, Александр Карлович, все подряд цветы рисуете? – подавляя зевок, спросила она.

Бошняк с улыбкой посмотрел на неё. Его улыбка была долгой; она застыла на его лице, а глаза были внимательны и серьёзны. Даная Львовна смутилась и стала хороша.

– Что вы, – наконец ответил Бошняк. – Только красивые.

От приятной лести Даная Львовна повела плечами, стрельнула глазками и показала рисунок мужу. На нём было усыпанное фиолетовыми цветками растение.

– А вот это у нас в имении растёт, – сказала Даная Львовна.

– Аконит, – Бошняк поправил линию носа. – Ядовитый цветок. Бывает достаточно и одного прикосновения.

Даная Львовна с осторожностью отложила рисунок.

– Когда близ греческого города Аконе Геракл из царства мёртвых трёхглавого пса Цербера вывел, – продолжал Бошняк, – из пасти собаки адской слюна текла. Там где она капала, он и вырастал.

– Страсти какие, – произнесла Даная Львовна.

– Что же, – поддержал разговор Донников, – выходит, Цербер и до наших краёв добрался?

– Выходит, что так, – ответил Бошняк.

Шум дождя перебил стук в дверь.

– Кто таков? – глухо крикнул старик-слуга.

– Фельдъегерь со срочным донесением.

Городничий и Даная Львовна с испугом посмотрели на Бошняка.

Скоро на пороге возник фельдъегерь в тяжёлом от дождя мундире.

– Пакет для господина полицмейстера из Санкт-Петербурга! – громко доложил он, стукнув каблуком.

Даная Львовна вздохнула с облегчением. Пётр Никодимович вытер ладонью покрасневший затылок.

– Прошу простить, господа, – Донников подозвал фельдъегеря, принял конверт.

В соседней комнате Митя и Вера, прижав носы к залитому дождём стеклу, разглядывали тюремную карету, забравшихся в неё Фролку и Блинкова. Дверь кареты была открыта. Фролка подставлял босые ноги под струи дождя.

В гостиной гулял маятник. В воздухе висели тишина и ожидание. Донников, продолжая читать донесение, спросил:

– Alors quoi, Caroline Adamovna est allée chez Pouchkine a Mikhailovsky[59]?

– Elle avait pris des dispositions pour venir[60], – ответила Даная Львовна.

В глазах Петра Никодимовича загорелись масляные огоньки. Даная Львовна строго взглянула на мужа.

– И в Баден на воды, – добавила она.

– Воды-воды-воды… – как эхо отозвался Донников.

Вечер в Новоржеве случился тёплый и сырой. Фролка притащил в гостевую комнату ещё одно одеяло, хотел затопить печь, но Бошняк отказался и велел выезжать завтра пораньше, как только лошади отдохнут.

Он открыл заслонку, поворошил пальцем давно остывшие угли.

Комната была убрана. Ни знакомого запаха, ни оставленной булавки. Разве что плотно зашторенные окна и воздух, которым она дышала, говорили о недавнем её присутствии.

Бошняк раздвинул шторы, распахнул окно.

За окном был сад с тяжёлыми яблоками. С детства Бошняк любил смотреть на ветки деревьев – как они чернеют на фоне серого зимнего неба, как покрываются листвой. Каждый год в природе случалось то самое воскрешение, которое так хотел перенять человек.

Бошняк лёг, накрылся всеми одеялами, которые принёс Фролка, повернулся к стене. На мягких обоях ногтем была выдавлена еле заметная линия. Будто кто-то, может быть, очень давно, не мог здесь заснуть.

Дарья Петровна придвинула к бумаге свечу, обмакнула в чернильницу гусиное перо и продолжила письмо:

«Aujourd'hui, au déjeuner, papa recevait M. Bochniak, qui est arrivé pour arrêter un certain conspirateur. Ce Boshniak est très dangereux. Ne riez pas, Alexandre Sergueiévitch, mais ma première pensée était qu'il fût venu pour vous. Je prie Dieu d'avoir tort. Mais il me semble que vous feriez mieux de brûler vos épigrammes, vos poèmes épris de liberté et de vous éloigner du péché le plus possible… Au moins ici à Pskov. Il y a du monde, un grand marché et un fleuve. Gardez-vous, ne serait-ce que pour un moment, d'exprimer des pensées audacieuses à qui que ce soit ou de rire des souverains. Et rasez enfin ces favoris broussailleux, qui vous donnent l’air d’un franc-maçon»[61].

Коляска Бошняка подпрыгивала на ухабах.

– Прибавь! – крикнул Бошняк Фролке.

– Развалимся, Александр Карлыч!

– Кому сказано!

Фролка щёлкнул кнутом, лошади рванули, повозку подбросило. Колесо сорвалось с оси, поскакало вперёд. Повозка накренилась, ось прочертила по земле глубокую борозду. Коляска встала.

– Говорил же, – Фролка слез с козел. – Должно, шплинт слетел.

– Колесо ищи, – Бошняк спрыгнул на землю.

– Да вон оно. Надеть только мудрёно.

– Я подыму, а ты надевай, – велел Бошняк.

Фролка подкатил колесо. Бошняк схватился за края повозки, застонал, приподнял:

– Ставь…

Лицо его побагровело, жилы вздулись на шее.

Фролка нацелился втулкой на ось, но тут Бошняк опустил руки.

– Зря мы Блинкова с его каретой в Новоржеве оставили, – сказал Фролка. – Ехали бы сейчас за решётками в тепле да в уюте.

Бошняк снова ухватился за край:

– Готов?

Фролка встал с колесом наготове.

Бошняк снова приподнял повозку и снова опустил.

– Не надрывайтесь, Александр Карлович, – сказал Фролка. – Вы же сроду тяжестей не таскали.

Бошняк нашёл тряпицу и, тяжело дыша, принялся вытирать руки, когда послышался отдалённый гул копыт и на пригорке показались четверо всадников. Фролка достал из повозки и поудобнее перехватил молоток.

В первом верховом Бошняк узнал Донникова. С ним были трое солдат-калмыков.

– Приятная встреча, – сказал Фома Фомич. – Вы так быстро отбыли, что не имел возможности продолжить интересное знакомство. Куда путь держите? Позвольте, угадаю. В Михайловское.

Он с любопытством поглядел на грязные руки Бошняка.

– А ну! – скомандовал.

Коренастые коротконогие калмыки, спешились, облепили повозку, дружно её подняли.

– Выше, выше давай, – командовал старший из них, Бадмаев. Так командовать могут только свои, когда стая выше уважения.

Фролке пришлось поднять колесо, чтобы насадить его на ось.

– К чему предприняли столь дальнюю прогулку? – спросил Бошняк. – Да ещё верхом?

– Я люблю верхом, – ответил Фома Фомич. – И тоже, представьте себе, в Михайловское.

Фролка выровнял колесо, загнал в гнездо на оси толстый кривой гвоздь:

– Теперь духом домчим!

– А поедемте вместе? – предложил Донников. – Всё одно по пути. Я вам луга покажу заливные. А болота у нас какие! Красота!

Ищейки с любопытством глядели, как болотная грязь выдыхает пузыри. Рядом стояла пустая повозка.

– Где ж он? – сказал второй ищейка. – Скакнул – и нету… «Молохоч, Молохоч, – передразнил он. – Знаю куда»…

– По короткой дорожке решил, – сказал первый ищейка. – А кобыла его где?

– Так он, – второй ищейка сплюнул в болото, – на ней и сидит…

Из болота шумно вынырнул Лавр Петрович – злой и слепой от ила. Выпустил изо рта струю чёрной грязи.

– Я тебе плюну! – выдохнул он. – Агра-а-а-а!

Подавился болотной жижей, закашлялся.

Второй ищейка кинул Лавру Петровичу вожжи. Тот уцепился за них обеими руками:

– Тяни, сучий потрох. Тяни-и…

Болотная грязь обнимала сюртук Лавра Петровича, словно влюбилась. Выбравшись на берег, он прислонился к берёзе, выдохнул. Посмотрел белыми глазами, как мутная жижа затягивается ряской. Покачал чёрною головой:

– Как её звали?

– Кого? – не понял первый ищейка.

– Кобылу! Кого, – раздражённо проговорил Лавр Петрович.

– Кажись, Ветка, – сказал второй ищейка.

– Её звали Павлик, – возразил первый.

Лавр Петрович сплюнул от досады:

– Вашу ж мать! Сушиться мне!

Фома Фомич держался рядом с экипажем. Солдаты следовали в отдалении. Опускался вечер. Дорога петляла между хмурых холмов.

– Ранило меня в двенадцатом под Бородино, – рассказывал Фома Фомич. – Брат мой в той схватке погиб, мальчишка совсем, изрублен был, а мне вот повезло… Пуля в колено. Ну а вы? Воевали?

– Сегодня вы не в пример разговорчивее, – не сразу ответил Бошняк. – Когда за столом городничего мы говорили о Пушкине, вы всё больше молчали. А ведь в обязанности ваши надзор над ним входит.

– Надзираю, Александр Карлович, – сказал Донников. – И дружен. И все свои записки надзорные по этому поводу к приезду вашему подготовил.

– Что ж не отдали?

– Лежат в столе моём. Вас дожидаются. Вчера передавать не с руки было, да и заглянуть в них ещё раз хотел.

– И что же на ваш взгляд? Имел ли Пушкин сношения с мятежниками?

– Иметь-то имел… И в переписке состоял. Даже в декабре бежать в Петербург пытался, когда о кончине Александра Павловича узнал.

– Серьёзное обвинение.

– Это уж как посмотреть.

– Вы его остановили?

Донников улыбнулся, покачал головой:

– Не я. Заяц. Доехал он до погоста Врева, а там дорогу заяц перебежал. Потом он говорил, что это вовсе и не заяц был, а нянька его Арина Родионовна. А потом, что всё-таки заяц. Да не один раз пробежал, а три. Злая в здешних местах примета.

– Даже зайцы у нас выполняют свой долг, – с иронией заметил Бошняк и, помолчав, добавил. – Я не воевал. Был в ополчении, но упал с лошади. Сломал руку.

Фома Фомич усмехнулся, покачал головой.

– Рад, что позабавил, – сказал Бошняк.

– Простите великодушно, если неверно истолковали улыбку мою, – произнёс Донников. – Я просто подумал: сколько нелепостей вокруг, что судьбу человека определяют.

– В ту пору я плохо держался в седле, – сказал Бошняк. – Нелепость тут ни при чём.

– Александр Сергеевич как-то сказал, что вся Россия нелепостью полнится, – заметил Донников. – А что по мне, так в любой нелепости правило есть.

– Стоит ли искать правило в нелепости? – спросил Бошняк.

– Не знаю, практический это вопрос или философский, – ответил Фома Фомич. – Ну вот, бывало, спрашиваешь на дознании какого-нибудь михрютку: «Что же это ты, братец, соседа своего колуном прибил? А потом ещё и жену его, и дочку малую, которой и четырёх годков не насчитали?.. – Донников повысил голос, будто собирался читать стихи. – Зачем их корове живот вспорол, дорогой ты мой человек?» А михрютка этот глазами лупает: «Чаво, барин. Разве нельзя было?» – Фома Фомич покачал головой. – Нельзя…

Над холмами и туманом быстро поднималась косая луна.

– Тут что мужик, что барин, – продолжал Фома Фомич. – От чина и сословия не зависит. Но ежели такой михрютка наружу из человека полезет – крови не оберёшься. На самом деле мы все на два сословия делимся. Михрюткам нельзя. Но они об этом не знают. А есть ещё те, кому всё можно… Любого к ногтю прижмут. Только долг, что цепь – вольностей не позволяет. Каждый, что ваш Цербер, на михрюток натасканный, на цепи сидит. А за ним – ад кромешный.

Фома Фомич помолчал, усмехнулся.

– Вы бы кем хотели быть, Александр Карлович? – спросил он. – Михрюткой или Цербером? Выбор, изволите видеть, невелик.

– Должны же и другие быть, – возразил Бошняк. – Ну те, которые просто живут, трудом заняты, семьёй.

– В каждом либо Михрютка, либо Цербер, – убеждённо проговорил Донников. – Остальные здесь не держатся.

– А кто же тогда ворует? – спросил Бошняк.

– Воруют все, – ответил Донников.

– Что же Наполеон? – не унимался Бошняк. – Цербер или Михрютка?

– Конечно, Михрютка, – сказал Фома Фомич. – Та ещё плесень.

– Необычные мысли для полицмейстера, – заметил Бошняк.

– Странно, что размышления мои находит необычными тот, кто, если верить слухам, умер, а после воскрес, – ответил Фома Фомич.

Из-за дальних холмов на дорогу выбрался всадник. Зазвенела в тишине сбруя, застучали копыта. Донников привстал на стременах, вглядываясь в бело-лиловые сумерки:

– Никак Капелев, урядник мой.

Всадник осадил коня.

– Здравия желаем, Фома Фомич, – сухо прокашлял он. – А я уж думал, до Новоржева придётся… В Молохоче смертоубийство с вывертом.

Донников с интересом поглядел на Бошняка:

– Господина Ушакова имение. Есть у меня весточка, что Каролина Адамовна прежде к нему направлялась.

Он обернулся к солдатам:

– Бадмаев, за мной! Догоняйте, Александр Карлыч. Тут недалече.

Донников поскакал прочь.

– У нас хоть и не Санкт-Петербург, но крови не меньше! – задорно крикнул он на ходу и пришпорил коня.

Капелев и солдаты на коротконогих лошадях поскакали следом.

Бошняк прибыл в Молохоч за полночь. Правленое колесо жалобно скрипело на выбоинах. Под луной зеленели крыши. Ни в одном доме не горела лучина. Собаки не встречали приезжих лаем. В низком небе бежали чёрные облака.

– Тише езжай, – велел Бошняк.

Барский дом за дорожными фонарями слился с ночью. Бошняк разглядел съеденную сыростью резьбу наличников, трухлявое бревно опоры крыльца. В двух окнах светились лучины, двигались тени.

За плетнём послышался шорох. Лошадь остановилась, захрапела, настороженно замотала головой.

– Пошла, – Фролка плеснул вожжами.

Лошадь попятилась. Бошняк достал пистолет, взвёл курок. Впереди раздался топот копыт. На залитой луной дороге выросла чёрная тень. В свете дорожных фонарей возник громадный конь. Его чёрные крылья поднимали к облакам дорожную грязь. Заслонив крыльями небо, конь пролетел мимо.

– Бес-бес-бес, – закрестился Фролка.

Под ногами хрустнули мелкие камни. Со стороны дома приближалась тёмная фигура. Бошняк поднял пистолет. В неровном лунном свете возникло хмельное, довольное лицо Лавра Петровича с приставшей ко лбу тиной.

– А вы никак, ваше превосходительство, темноты боитесь, – добро сказал он.

Бошняк аккуратно вернул курок на место, сошёл с коляски.

– Вы это видели? – оглядываясь на дорогу, спросил он.

– Что? – спросил Лавр Петрович. – Темнота у нас такая, что её хоть ножом режь и в другие страны обозами отправляй. Неплохой бы вышел товар.

Бошняк убрал пистолет:

– Значит, снова никого не поймали, Лавр Петрович?

Лавр Петрович осклабился.

– Так ведь и государь не вашими, Александр Карлыч, трудами жив. Как любит говаривать мой Пряжников: «Наше отделение – Третье», – зашагал к крыльцу, толкнул дверь. – Идёмте, вас давно ждут-с.

В сенях было тесно от висевшей по стенам упряжи. Вроде и коней нигде видно не было, а упряжь была.

– Была она здесь, – понизив голос, сказал Лавр Петрович.

– Откуда известно? – спросил Бошняк.

– Лавандой пахнет. Ну и старушек поспрашивал, – Лавр Петрович покачал головой. – Знаете, Александр Карлыч, старость наступает, когда тебе начинают улыбаться всякие старушенции.

В горнице в тусклом свете лучин стоял длинный стол. На нём – чугунок с пареной репой, деревянная тарелка с зелёным луком, бочонок с квашеной капустой. Во главе всего – мутная бутыль самогона.

За столом сидели урядник Капелев, двое ищеек и Фома Фомич. Он кивнул Бошняку, как старому товарищу. Урядник Капелев и ищейки с аппетитом налегали на репу. У стены на скамье застыли Фетисова и Макарка.

– Прошу, – Лавр Петрович указал Бошняку место за столом.

Бошняк сел. Лавр Петрович разлил самогон, придвинул ему стакан.

– С дорожки, Александр Карлыч.

Бошняк, помешкав, взял стакан, глотнул, кашлянул, прикрыв рот рукавом.

Удовлетворённо кивнув, Лавр Петрович достал из жилетного кармана часы, открыл крышку. Заиграла музыка. Фетисова поглядела с любопытством.

– Чего смотришь? – спросил Лавр Петрович.

– Барина нашего часы, – заметила та.

– Это, баба, улика, – Лавр Петрович демонстративно спрятал часы в карман жилета, хлопнул по нему, повысил голос. – И весь этот дом – улика! – налил себе стопку самогона, выпил, затолкал в рот щёпоть квашеной капусты. – На чём самогон настаивала?

– Знамо на чём, – ответила та. – На костях.

Лавр Петрович закашлялся.

– На каких ещё… костях?

Фетисова усмехнулась.

– На тех, что из земли, – как неразумному, объяснила она. – От новых дух не тот.

Урядник Капелев с удовольствием выпил. Первый ищейка тихонько отодвинул от себя полную стопку.

– Куда народ из деревни делся? – спросил Бошняк.

– Барина пошли ловить, – ответила Фетисова.

– Что ж, всем миром пошли? – поднял брови Фома Фомич.

– Барин хворый, – ответила хозяйка. – Второй разве что ловкий. Что ж на таких войско собирать?

Бошняк встал из-за стола, пошёл осмотреться.

Комнаты были забиты вещами, которые будто после наводнения вынесла на берег полноводная река. Треснувшие корыта, борона, два ухвата, четыре коромысла, пустые вёдра, ржавая лопата, топоры. На всём лежала печать неуместного крестьянского избытка. Сквозь нанесённый хлам проглядывала позолоченная резьба шкапа, гнутые ножки секретера.

Из горницы за Бошняком текли голоса.

– Солдатики нужны, да побольше, – говорил Лавр Петрович.

– Возьмёте моих, – предлагал Донников.

– Это что же, нас всего шестеро будет? А егеря?

Бошняк поднял выгнутую крышку. Секретер был забит бумагами с печатью. Перебирая их, Бошняк нашёл карту североамериканских штатов, посреди которой была прожжена дыра.

– Капелев! Как рассветёт, отправишься в Новоржев к городничему, пусть роту под начало Лавра Петровича определит.

– Так, может, местные-то мужички сами убивцев того… повяжут? – отозвался Капелев.

– Кто же их на самоуправство назначил? – спросил Донников.

– В предводителях у них Терьяков Лука. В ополчении против французов воевал, – не переставая жевать, ответил Капелев. – Как я прибыл, они уже собрались. Я им… А они ни в какую. Тогда я… А они говорят: не-е-е… Ну чтоб без смертоубийства тогда… А они: вот те крест…

– И где ж они теперь? – спросил Донников.

– Бегунцы, должно, на запад к латышам подались, – пожал плечами Капелев. – Лука сказал, что все враги туда бегут.

Лёгкий треск половиц. За Бошняком шли Фетисова и Макарка.

– Среди латышей их любой углядит, – говорил Лавр Петрович. – Не пойдут они к латышам.

– Куда ж тогда? – спросил Капелев.

– Псков близко. Город большой. И в нём, куда ни плюнь, родные рожи, – Лавр Петрович налил себе настойки на костях. – Идём на Псков.

– Смотри, Капелев, – усмехнулся Донников. – Твой Лука мужичков до Парижа доведёт.

Бошняк вошёл в кабинет. На резном, в полкомнаты, письменном столе лежал труп Фетисова. Он был в новых портах и чистой рубахе. Грязные скошенные ступни смотрели пятками на дверь, обугленная голова – в окно. У изголовья горела толстая сальная свеча, из больших рук торчал образ в медном окладе. Казалось, Фетисов с головы стал превращаться в уродливое чёрное дерево, но превращение вдруг оборвалось. И оставшаяся часть его – живот, руки, короткие ноги – ещё верили во что-то, во что важно было верить человеку.

В дверях, прижимая к себе Макарку, встала Фетисова. В глазах её читалось беспокойство. Сын с любопытством смотрел на чёрную голову отца.

– Что по мужу не плачешь? – спросил Бошняк.

– Дай срок – разойдусь, – ответила Фетисова.

– Сюда барыня на днях приезжала. Чего хотела? – Бошняк оглядывал труп.

– Про Дмитрия Кузьмича спрашивала, – не сразу ответила хозяйка. – Кто таков? Где бывал?

– Ну а ты что ж? – Бошняк взял икону из рук покойника, повертел в руках. – Рассказала?

– Рассказала.

– И всё?

– Всё.

Левая нога Фетисова была чуть согнута. Бошняк надавил на колено. Нога легла прямо.

– След у тебя на пальце от кольца, – сказал Бошняк. – Где ж оно?

Теперь Фетисова крепко держала Макарку за вихры. Закусив губу, сын терпел.

Бошняк подошёл к ступням Фетисова, крепко взялся за штанины.

– Сына отошли, – сказал.

Фетисова послушно толкнула Макарку из дверей:

– Иди…

– Ма…

– Иди, кому сказано!

Бошняк потянул Фетисова за порты.

Уронив икону, тот медленно пополз ногами со стола.

Колени Фетисова оказались над пустотой, ноги медленно согнулись. Из левой штанины выпало кольцо с агатом. Это кольцо Бошняк подарил Каролине ещё в Одессе. Тогда она очень обрадовалась ему и сказала, что всегда будет носить с собой.

Фетисова усмехнулась.

– Что? – заметив её ухмылку, спросил Бошняк.

– Да вот подумала, – сказала Фетисова, – что даже мёртвый муженёк мой никуда не годный.

– За что тебе барыня кольцо дала? – спросил Бошняк.

– Чтоб никому про неё не говорила.

– Небось ты сама настояла и цену назначила?

– Нет, – ответила Фетисова. – Барыня так решила.

– Что ж прятала? – спросил Бошняк.

Фетисова отвечать не стала, только всё усмехалась застывшими губами.

Бошняк положил кольцо Фетисовой на ладонь, сложил её пальцы:

– Владей.

Не успел кучер остановить лошадей, как Дарья Петровна уже выпорхнула из коляски и поспешила к крыльцу усадьбы Осиповых. Розовые ленты развевались на её модной парижской шляпке.

Проскользнув мимо лакея, Дарья Петровна пронеслась по узким коридорам. Солнце из редких окон роняло искорки света.

В гостиной царило необычное оживление. Дети Прасковьи Александровны Осиповой, а у неё их было много, доставали из коробок карнавальные костюмы. Увидев Дарью Петровну, хозяйка вышла навстречу, обняла.

– А вот и милая наша Дашенька! – громко сказала она.

Дарья Петровна осмотрелась, и улыбка погасла на её лице. Пушкина в комнате не было. А она хотела непременно поговорить с ним, повторить то письмо, которое ему написала. В черновике Даная Львовна обнаружила множество ошибок, и исправить это можно было лишь разговором, который покажет ему, что она умна, рассудительна, что ни в грош не ставит правописание и прочие подобные глупости, когда речь идёт о любви.

Анна, старшая дочь хозяйки, которой уже исполнилось двадцать семь, обладала прямым лукавым взглядом и острыми скулами. Она бросила Дарье Петровне костюм огромного пушистого зайца.

– Тебе пойдёт, – сказала, еле сдержав улыбку.

– Что же это? Как надевать? – спросила Дарья Петровна, растерянно разглядывая костюм.

С дивана на неё с интересом смотрел Алексей Вульф. Рядом, положив ногу на ногу, сидел пухлый весельчак и поэт Языков. Ему нравилась предпраздничная суета и многочисленные домочадцы, имён которых он никак не мог запомнить. В углу, опустив на лапы острую морду, дремала борзая Ряшка.

– Сама, голубушка, сама! – подражая матери, сказала Анна. – Мы и сами не знаем, что тут Александр Сергеевич напридумал.

Дарья Петровна приложила к себе наряд и подошла к зеркалу. Губы её дрогнули:

– А много ли соберётся гостей?

Она старалась изо всех сил, чтобы мысли не проявились на лице.

– Столько ещё не бывало, – сказала Анна. – Даже циркачи заказаны.

– Маменька, вы станете Клеопатрой? – спросила шестнадцатилетняя Евпраксия, миниатюрная, с чёрными живыми глазами и бровями, которые не находили себе места.

– Где же здесь Клеопатра? – растерянно спросила Прасковья Александровна, разматывая наряд из парчи. – Поповское облачение какое-то.

– А кем будет господин Вульф? – не унималась Евпраксия.

– Я бы предпочёл остаться собой, – отозвался Вульф.

– Вот ещё, – возразила Прасковья Александровна. – Александр Сергеевич весь маскарад придумал. Всем костюмы роздал. Рисунки. Сюжеты. Зачиталась. И там нет никакого Алёши Вульфа. А есть…

Она направила палец на Вульфа, припоминая:

– Хуалар!

Вульф равнодушно пожал плечами.

– А кем мы нарядим господина Языкова? – спросила Анна.

– Турумбар! – ответила Прасковья Александровна.

– А я с радостью! – отозвался Языков.

– Мне всё велико! – пожаловалась Мария, серьёзная девочка шести лет.

Из-за коробки показалась трёхлетняя Катя.

– Дай! – крикнула она и потянула за край пёстрого наряда, который держала Мария.

– Вы будете капельками или пчёлками, – сказала Прасковья Александровна. – Я вам сошью…

– В любой истории есть капельки и пчёлы, – стараясь быть серьёзным, сказал Языков.

В окне возникло беззубое лицо старика-конюха.

– Барыня! Барыня! – вытаращив глаза, закричал он. – Гнедыш-та убёг!

– Конюшню на ночь не закрыли, нехристи?! – в сердцах крикнула Прасковья Александровна.

– Как не закрыть! – сказал конюх. – На все запоры-с. Но он ещё вчерась убёг. Как мы ему крылья-то для примерки приладили.

– Тогда надо говорить «улетел»! – поправила Мария.

Под общий смех Прасковья Александровна строго махнула на конюха рукой:

– Поди. И чтоб к маскараду сыскали!

Конюх побежал прочь от окна, не разбирая дороги.

– Ох, – Анна вытащила из коробки маску смерти.

Борзая Ряшка, собравшаяся было совсем уснуть, подняла морду и завыла.

– О Господи, – сказал Вульф.

– Ряшка, вот я тебе! – строго сказала Прасковья Александровна.

Собака послушно положила голову на лапы.

– А кто будет Смертью? – спросила Дарья Петровна.

– Я знаю! – сказала Анна.

– И я! – подхватила Евпраксия.

Она забрала у Анны маску Смерти и надела её на себя. Расставив тонкие руки, загудела и двинулась на Марию. Та завизжала и стала продираться между коробками и костюмами. Катя собралась заплакать, но Прасковья Александровна вовремя подхватила её на руки.

Евпраксия, чуть картавя, гробовым, по её мнению, голосом продекламировала:

– И он к устам моим приник, и вырвал грешный мой язык, и празднословный, и лукавый…

– Это его новое стихотворение, – пояснила Анна Дарье Петровне.

Евпраксия схватила Марию за плечи.

– И жало мудрыя змеи в уста замершие мои вложил десницею кровавой, – глаза её весело горели сквозь прорези глазниц.

– Бе-е-е… – Мария показала Евпраксии язык.

– А он что, разве ещё не здесь? – спросила Дарья Петровна.

– Скоро прибудет. Куда ж мы без него? – ответила Прасковья Александровна.

Пели жаворонки.

Стоя по пояс в воде, Бошняк старательно тёр плечи. Голова его была уже намылена так, что в пене видны были только кривые отверстия глаз. Рядом с удовольствием плавал Фома Фомич. Сделав несколько энергичных гребков, он нырнул. На мгновение пятки его задержались над поверхностью, потом пропали.

На берегу у коляски ждал Фролка с чистым бельём и флаконом духов. Поодаль нюхал землю конь Фомы Фомича.

Донников вынырнул и сказал, словно вдруг вспомнил:

– Признаться, и меня поразил сильный магнетизм Каролины Адамовны. Такие женщины могут властвовать над вами, использовать, сводить с ума…

Бошняк исчез под водой. Шипя, расползлось по воде пенное пятно.

Фома Фомич нырнул. Некоторое время по поверхности скользил лишь его голый зад. Потом показалась голова.

– Сразу по приезде вокруг неё возник будто вихрь, – продолжал Донников. – Городничий, все домочадцы души в ней не чаяли, а маленькая Вера – так та с колен её не слезала. Она же, казалось, была расстроена. Во время разговора внезапно замолкала. Или, наоборот, была эмоциональна в каких-то пустяках… – Фома Фомич лёг на спину, блаженно взглянул в небо. – Всё изменилось, когда она заговорила о вас. Она говорила с таким уважением и трепетом, будто в жизни не встречала более достойного человека.

Донников улыбнулся, не обращая внимания на плывущую мимо него пену:

– И, совершенно не зная вас, я вдруг проникся к вам огромной симпатией и доверием.

– Фролка, полотенец! – Бошняк вышел на берег.

Подойдя к коляске, он принял у Фролки полотенце, вытерся, надел штаны, чистую рубаху, свежий сюртук. Сбрызнул голову духами.

Донников, заметно хромая, выбрался следом. На плечах синели давно зажившие шрамы.

– Чёрт побери, я бы влюбился в неё без памяти, если бы уже не был влюблён.

Фома Фомич сунул палец в ухо, склонил голову и принялся подпрыгивать на одной ноге.

Бошняк одёрнул рукава сюртука:

– Вы очень любознательны, Фома Фомич, и для полицмейстера открыты необычайно.

– Любознателен, – произнёс Фома Фомич. – Да-с. Как полицмейстер любознателен…

И добавил серьёзно:

– В любом злодействе связи есть. Просто не все они сразу видны-с.

Вдали за лугом показался синий изгиб лениво текущей Сороти, деревянные ворота усадьбы.

– Глядите-ка, Михайловское, – сказал Фома Фомич. – Вот и добрались.

Они въехали на аллею, усыпанную красным песком. По обе стороны разбрелись ели, старые дубы. Их листья и спрятанные скамейки смотрели насмешливо на непрошеных гостей.

Показался дом с мезонином и башней.

– Стой, – сказал Бошняк.

Фролка натянул поводья. Бошняк выбрался из коляски.

Фома Фомич спешился и привязал коня. Направились к дому. Над дверью старого амбара веснушками темнели следы от пуль.

– Постреливает Александр Сергеевич регулярно, – объяснил Донников.

– Кучно кладёт, – заметил Бошняк.

– С двадцати шагов.

Бошняк кивнул на пулевое отверстие в двери:

– Но один раз рука всё-таки дрогнула.

– Это мой выстрел, – сказал Донников.

Из дома им навстречу вышла Арина Родионовна – полная краснолицая старуха с крупным носом и в чепце, из-под которого выбивались седые пряди.

– А чего вы? – спросила.

– К Александру Сергеевичу, матушка, – ответил Донников.

– Усвистал куда-то, хлопотун… – сказала старуха и пошла в дом.

– Нянька его, – шепнул Фома Фомич.

– Ничего, скоро будет, – на ходу говорила Арина Родионовна. – Вон и батюшка Иона тоже дожидается.

Бошняк и полицмейстер вошли в дом. Миновав полутёмную переднюю и девичью с запахом прялки и рукомойника, они оказались в гостиной с изразцовой печью, книжным шкафом, потрескавшимся кожаным диваном. На диване и на столе в беспорядке валялись книги и исписанные листы. В оконных стёклах жужжали пчёлы. На широком подоконнике цепью растянулись горки табачного пепла.

Навстречу поднялся пузатый, со спутанной бородой и сиреневыми щеками священник.

– Отец Иона, – склонил он плешиво-масляную голову. – В Свято-Успенской обители иеродиакон-с. Наслышан. Наслышан о деяниях и воскрешении вашем.

– И что вы по этому поводу думаете? – спросил Бошняк.

– А что ж думать-то? – ласково отозвался отец Иона. – Когда человек умирает, все знают, каков он. А вот когда воскресает, тут и не понять, кто перед тобой.

– Провинция, Александр Карлович, знает о Санкт-Петербурге гораздо больше, чем может вместить северная столица, – Донников подсел к отцу Ионе. – Слухи, известия, сплетни прилетают сюда вместе с заезжими господами и превращаются в фольклор.

Отец Иона благожелательно закивал. Ему нравилось всё, что складно сказано.

Бошняк, будто невзначай, принялся перекладывать бумаги на столе. Наброски причудливых костюмов и масок. Из дерева, кружев, овечьей шерсти, грубой коровьей кожи… Змея, солнце, дерево, кинжал, цветок… На одном из листов около дерева с мечом было написано: «Хуалар». Около облака с бубном – «Турумбар».

– Вы ведь Александру Сергеевичу друг? – спросил батюшку. – Что можете об образе жизни его сообщить?

– Александр Сергеевич живёт, что девка красная, – сказал отец Иона. – Богоугодные книги читает. Про серафима шестикрылого стих сочинил.

Батюшка возвёл слезящиеся глаза к потолку и проговорил нараспев, как в храме:

– Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился. И шестикрылый серафим на перепутье мне яви-и-и-лся…

– Исповедуется? – перебил Бошняк.

– Да упаси Господь… – сказал батюшка. – То бишь… Наливку грешным делом люблю. Иногда-с… Так он привозит. И ещё огурчиков. Арина Родионовна такие огурчики солит… Ешь их, а они хрусь, хрусь… Будто голыми пяточками по снежку идёшь.

Отец Иона вынул из буфета мутную, в погребной пыли бутыль, три стопки, поставил бутылку на бумаги:

– Не составите компанию, господа?

Внимание Бошняка привлекала стопка свежих рисунков, что лежала за стеклянной дверцей буфета. С них на Бошняка смотрели знакомые раскосые глаза. Каролина стояла посреди парка, чуть придерживая юбку. Сидела на кованой скамейке, на кожаном диване в этой гостиной. Профиль. Грустный взгляд. Поворот шеи. Затылок. Две родинки за ухом. Рука. Плавное движение кисти. В этих рисунках были лёгкость, простота. Бошняку хотелось бы назвать их бездумными, но он знал, что это не так. Может быть, плечи Каролины, губы, глаза не были точной копией, но всё вместе было удивительно хорошо. Так можно узнать человека, который ещё не подошёл к тебе, который ещё очень далеко, но ты уже видишь крохотную фигурку его и радуешься встрече.

На последнем листе Каролина стояла среди масок в раскрытом бутоне цветка. От рук её исходил свет. Под рисунком надпись: «Царица ночи». И ещё были стихи с перечёркнутыми строчками и исправленными словами.

Ты скрыта не среди толпы,

А средь моих фантазий нежных.

Средь ожиданий неизбежных

Подальше от людской молвы.

В шелках волос, с огнём ланит,

Под маской гордости и страсти —

Молчи. Библейские напасти

Молчанье женщины хранит.

В спальню заглянула Арина Родионовна.

– Чего-то у вас вдруг цветами-то пахнет? – спросила.

– А скажи-ка, матушка, – спросил Донников. – Госпожа Собаньская, красивая такая дама, к барину твоему наведывалась?

– У Александра Сергеевича все мы красивые супротив него, – ответила старуха.

Бошняк взял со стола несколько листков со стихами, поднялся.

– Останьтесь, Фома Фомич, найдите письма, – сказал. – Дождитесь хозяина и препроводите его в Новоржев для разговора.

И, не прощаясь с батюшкой Ионой, вышел из спальни.

Донников, чувствуя неловкость, покашлял в кулак, поспешил за Бошняком. Отец Иона растерянно оглянулся:

– А как же наливка?

Оставшись один, он наполнил три стопки, потёр руки и не торопясь выпил одну за другой.

Бошняк толкнул дверь передней, вышел во двор. Донников нагнал его.

– Этот маскарад Александр Сергеевич придумал весь до последней булавки, – заговорил он. – Там он и будет вместе с Каролиной Адамовной. Не могу я здесь остаться.

– Мои полномочия позволяют вам приказать, – не останавливаясь, проговорил Бошняк.

– У меня высочайший приказ об её аресте, – спокойно произнёс Донников. – На обеде у городничего получил.

Бошняк никак не отреагировал на его слова.

– Сегодня арест произведу, – продолжал Фома Фомич. – А уж в Петербурге правда найдётся… Утром поручил Капелеву вызвать Блинкова вашего, чтобы он на маскарад в Тригорское со своей тюрьмой голландской прибыл и с калмыками у мостков нас ждал.

– Фролка! – крикнул Бошняк. – Просыпайся уже!

Фролка встрепенулся, схватился за вожжи.

В костре трещали сырые ветки. Лес дышал сыростью. От стылых сумерек мёрзли кончики пальцев. Бошняк и Донников сидели у костра.

– Что же это мы всё сидим и сидим? Маскарад скоро начнётся, – Донников чувствовал неугодность своего присутствия, оттого стал косноязычен и неловок.

Лес потемнел и приблизился. Огонь слабо освещал лицо Бошняка. Фролка, свесив голову, дремал на козлах.

– Понимаю, – сказал Донников.

Бошняк смотрел в огонь.

– Что же вы понимаете?

– Когда любят, – сказал Донников. – Испытал.

Порыв ветра поднял в воздух мёртвые листья. Костёр вспыхнул. По темноте разбежались искры.

– Отступитесь, Фома Фомич, – проговорил Бошняк. – Скажете, что не застали её на маскараде, что уехала.

Бошняк с трудом подбирал неприятные ему слова:

– У меня связи… К государю вхож… Я вам… Я вас… В Санкт-Петербург. На должность. Хотите?

– Что вы, Александр Карлович? – с участием проговорил Фома Фомич. – Как можно-с?.. Грех.

Бошняк потёр озябшие ладони, протянул руки к огню.

– Лихарев и Давыдов, – сказал.

Фома Фомич глядел, не понимая.

– Те самые заговорщики, на которых я перед бунтом государю донёс, – Бошняк был спокоен, словно в который раз повторял сказанное. – Лихарев и Давыдов – я так грех свой называл. Один к вечному поселению приговорён. Другой – к пожизненной каторге. Когда прошлым летом они говорили, что против государя все поселения южные поднимутся, что род Романовых истребить следует, я слушал как должное и чувствовал, что грех в меня входит.

Спохватившись, Бошняк неловко полез в карман.

– Полковник Давыдов, боевой офицер, всё время смотрел с ожиданием, будто я мог прояснить его мысли или ускорить их дело.

К ногам Бошняка упали сложенные в четверть листки с почерком Пушкина, кружевной платок, на котором были вышиты инициалы «К.С.».

– А у подпоручика Лихарева уши от возбуждения краснели. И это тоже каким-то боком в мой грех определилось.

В руках Бошняка оказался карандаш. Он старательно стряхнул с него табачные крошки.

– Я всё думал, что должно на дуэль их вызвать. При моём-то везении в стрельбе. Смешно, право слово.

Фома Фомич не успел ответить. Бошняк с силой воткнул карандаш ему в горло. Вытащил. Воткнул ещё раз. Фома Фомич схватился за шею. Сквозь пальцы густо потекла кровь. Он с удивлением поглядел на Бошняка круглыми своими глазами, встал, продолжая держаться за горло, хромая, пошёл в темноту. Бошняк пошёл за ним, взял за плечи, уложил на землю. Донников захрипел, продолжая удивлённо глядеть на Бошняка. Он стал похож на ребёнка, который на ночь слушает страшную сказку, с опасением ожидая прихода тяжёлых снов.

Бошняк сцепил руки на горле Фомы Фомича. Скользкая от крови тонкая шея полицмейстера мешала как следует сжать руки. Бошняк схватил с земли сук, ударил Донникова по голове.

Фролка лежал на козлах, грыз травинку.

Бошняк ударил ещё раз. Тяжело дыша, отбросил сук. Не глядя в глаза Фомы Фомича, осмотрелся, вырвал пук травы, вытер им хрипящее горло Донникова, снова стал душить. Фома Фомич почувствовал затылком сырость земли, прошлогодние сосновые иглы. По его лицу потекли слёзы. Он уже не чувствовал своего тела и мыслей, но ему вдруг стало тепло, тёмные деревья над его головой разомкнулись, и Фома Фомич увидел сад в Тригорском солнечным июльским днём. Он шёл по аллее рядом с Анной. Борзая Ряшка, почувствовав свободу, бежала впереди.

– В прошлый приезд мой, в четверг, – услышал Фома Фомич свой голос, – вы мне руку изволили подать для поцелуя.

– Я её всем подаю, – произнесла Анна, с трудом отвлекаясь от собственных мыслей.

– Только мне особо подали, – сказал Фома Фомич. – Ладонью вверх.

– Я нечаянно, Фома Фомич. Говорила с Алёшей, а он…

– И я вас в ладонь поцеловал… Всё время об этом думаю.

Анна непонимающе поглядела на него.

– И что теперь?

– Теперь, Анна Николаевна, сердца вашего прошу, – произнёс Донников.

Анна смутилась.

– Я хром, – торопливо продолжал Фома Фомич. – И должность моя не так велика, но…

– Это был всего лишь флирт, Фома Фомич, – перебила Анна.

– А прошлой осенью вы мне яблоко дали. Помните, как вы мне яблоко…

– Ах, оставьте, – сказала Анна.

Донников хрипел, цеплялся пальцами за лицо Бошняка. Он уже готов был умереть, но не представлял, как это возможно.

Он вспомнил, что в кабинете на подоконнике оставил для Ряшки сахарную кость и что, если сейчас всё кончится, она так и пролежит там всю осень.

Тёмная тень накрыла обоих.

Фролка встал на колени над Фомой Фомичом, крепко прижал к земле его руки.

Такой туман в Тригорском случался под конец лета. Он нёс в себе разом всю российскую печаль и глухую задумчивость. Предвещал далёкое дыхание зимы, камины, сани, ленивые балы в Новоржеве, заезжий театр, пахнущие табаком ночи.

Сквозь сырую вату воздуха пробивались робкие звуки музыки и блеск фонарей.

Из тумана с лаем выскочила борзая Ряшка.

– Ряшка! Ряшка, бестия, ну-ка вернись! – глухой голос Прасковьи Александровны не имел над Ряшкой власти. Собака исчезла в тумане.

По аллее среди толстых вековых лип брели Хуалар и Турумбар. Хуалар легко ударил деревянным мечом в бубен Турумбара. Тот поморщился и переложил бубен в другую руку.

– Костюмы у нас престранные, – сказал Хуалар. – И почему он нас так назвал?

Позади в тумане послышался глухой стук копыт.

– Потому что он про нас забыл, а вспомнил, когда имена и сюжеты кончились, – с усмешкой произнёс Турумбар.

– Но он же нам реплики написал. Где-то она… – Хуалар неуклюже достал из рукава записку.

– Полноте, в них какая-то чушь, – сказал Турумбар. – Я свою сразу выкинул.

Хуалар развернул бумажку, прочитал:

– «Мать честная». Да уж. Не ахти какой монолог.

– Монолог не монолог, но в таком-то виде ни к одной даме не подступишься, – сказал Хуалар.

– Даме… – передразнил Турумбар. – Мне бы по нужде как-нибудь разобраться.

– С другой стороны, – продолжал рассуждать Хуалар, – можно сказать, что мы здесь главные персонажи.

Стук копыт нарастал.

– Отчего же?

– А оттого, что в действии участия мы не принимаем, – Хуалар взмахнул мечом. – Действие – удел людской, а наше безделье сродни высшим силам.

В тумане загорелись два оранжевых круга. Хуалар и Турумбар повернули на звук свои диковинные головы. Копыта стучали, скрипели рессоры, гремело, глухо перекатывалось железо. Свет становился всё ярче. Из тумана разом возникла огромная чёрная карета, налетела, сверкнув стёклами дорожных фонарей. Хуалар и Турумбар еле успели отскочить на обочину. На окнах кареты блестели решётки, за ними мелькнуло серое лицо. Следом неслись чёрные тени всадников.

Хуалар оступился, упал.

– Мать честная, – испуганно пробормотал Турумбар.

Карету подбросило на ухабе. Чтобы не упасть, Бошняк ухватился за прутья решётки.

За тюремным окном кто-то взмахнул бледной рукой, скользнул газовый шарф. Мелькнули маски – белая, потом красная. В прорезях блестели любопытные глаза.

Впереди проявилась пёстрая от фонариков поляна. Маски гуляли по разноцветной траве.

– Стой, – приказал Бошняк.

Блинков загнал повозку в темноту, под деревья. Спешились калмыки, с опаской поглядели на блуждающие вдали фигуры.

На цыпочках меж гостей крался вальс. В дальней беседке дирижёр бережно взмахивал палочкой, будто пытался настроить толпу, расставить всех по местам.

Бошняк спустился на землю. Не успел он сделать и нескольких шагов, как перед ним в призрачном воздухе появились две дамы, одетые райскими птицами. Каждая держала в руке по большому вееру из разноцветных перьев – словно у них на двоих было только два крыла.

Первая птица тихо проговорила, обращаясь ко второй:

– Ах, как чудесно, Оленька, тюрьма.

– Простите великодушно, – сказал Бошняк. – Я ищу…

– Т-с-с… – первая птица приложила палец к губам, заглянула в бумажку.

– По правилу маскарада – только шёпот, – сказала вторая. – Чтобы раньше времени не разбудить её…

– Кого же? – тише спросил Бошняк.

– Царицу ночи, – шепнула первая.

– Так называется цветок, – перебила вторая, – который распустится сегодня и лишь на одну ночь.

– Ой, – фальшиво спохватилась первая птица.

– Что? – недовольно проговорила вторая.

– Он без костюма, – сказала первая. – Мы не должны с ним просто так говорить.

– А ведь правда, – сказала вторая. – Ещё один…

Птицы разом прыснули, оттого что записанные на бумажках реплики снова пришлись кстати. Перья на их плечах задрожали, стряхивая с себя провинциальную скуку.

Вторая птица, заметив непонимающий взгляд Бошняка, с усмешкой проговорила:

– Вы не в маскарадном костюме. Стало быть – злодей.

В глазах первой птицы запрыгали бесенята.

– А знаешь, как расколдовать злодея? – спросила она подругу.

– Тут же написано, – махнула бумажкой вторая.

– Нет, – сказала первая. – Надо для начала его поцеловать.

Птицы с улыбкой поцеловали Бошняка в обе щеки и собрались уже исчезнуть.

– Что же написано? – спросил Бошняк.

– А, – сказала вторая.

– Да, – сказала первая.

Вторая поднесла записку к глазам:

– Pour être délivré de vos fautes, vous devez convaincre de votre droiture celui qui a toujours raison contre nous, accepter la Mort, comprendre son essence et, avant tout, trouver la Reine de la nuit[62].

– C’est tout[63]? – спросил Бошняк.

Птицы разом кивнули и уже собрались улететь.

– И последний вопрос, – остановил их Бошняк. – Почему вы сказали: «Ещё один»?

– О, это очень просто, – сказала первая.

– Всегда найдётся тот, кто пришёл на маскарад без костюма, – перебила вторая.

– Мы всем злодеям это говорим, – добавила первая.

– Но не всех целуем… – закончила вторая.

Подруги захихикали, как, по их мнению, хихикают настоящие однокрылые райские птицы, задрожали перьями и исчезли.

Дирижёр сильнее взмахнул палочкой. Оркестр заиграл громче. Послышался странный нарастающий шорох, на дорогу наползла крылатая тень, пролетела над каретой. Бадмаев вскинул ружьё, но выстрелить не успел. Что-то тяжело рухнуло на границе света в придорожные кусты. Конец оборвавшейся верёвки хлестнул землю. Из кустов, ломая ветки, выбрался человек в костюме ангела, со скомканным от падения крылом.

– Чёрт знает что такое, – выругался он, зажимая подбитый глаз.

Над толпой пронеслось:

– Циркачи!.. Циркачи!..

На краю поляны факир проглотил огонь, схватился за живот, скрылся в кустах.

Крики. Лай. Завывание. Сквозь толпу, размахивая рогатинами и бесцеремонно расталкивая присутствующих, побежали черти. Они кувыркались, ходили на руках, подбрасывали друг друга в небо, пытались зацепиться за облака и падали вниз, без всякого стыда показывая публике свои сделанные из пакли хвосты.

Увидев Бошняка, черти остановились. Один оказался к нему ближе всех. Он тяжело дышал и, казалось, был самым неповоротливым и старым среди своих товарищей. Рогатина чёрта упёрлась Бошняку в горло.

Чёрт придвинулся. От него пахло костром, потом, мокрой овечьей шерстью.

– Неужто тоже спасения ищешь, Александр Карлович? – спросил чёрт и, не дожидаясь ответа, раздвинул рогатиной толпу, исчез.

Маски с любопытством глядели на Бошняка, расступались перед ним. Никто не хотел оказаться у него на пути. Прикрывшая лицо газовым шлейфом русалка со старыми иссохшими грудями. Свинья на тонких человеческих ногах. Безголовый в мундире капитана. В правой руке его был старый, давно не чищенный пистолет, а под мышкой – голова. Её глаза с любопытством следили за Бошняком.

– Злодей… Злодей… – шелестело вслед.

Бошняк почувствовал неуместность своего появления на маскараде. Чиновник, посланный государем для проведения тайного следствия, оказался вдруг в центре внимания ряженой толпы.

Искать Пушкина? Чтобы поверить в его невиновность, вполне хватало слов городничего и собранного Донниковым дела.

В дальнем конце поляны мелькнуло красное, как у Каролины, платье. Бошняк не мог разглядеть лица. Женщина шла не торопясь. Бошняк поспешил за ней, но та пропала из виду.

Маски обтекали Бошняка, как вода камень.

Кто-то дёрнул его за рукав. Перед ним в костюме пчёлки стояла шестилетняя Мария. Она держала за руку грустную младшую сестру Катю, одетую капелькой.

– Хочу быть пчёлкой, – ныла Катенька, но, увидев чужого человека, сконфуженно замолчала.

Мария протянула руку и указала туда, где под сосной, на резной скамье, с графином наливки на подносе сидел отец Иона.

– Вам туда, – пролепетала она, еле живая от стеснения, и поволокла упирающуюся Катю прочь.

– Хочу к негодя-а-а-ю, – упиралась Катя. Ноги её заплетались.

– Не к негодяю, а к злодею, дурочка, – поправила её Мария.

– Сама дурочка, – обиделась Катя.

Увидев Бошняка, отец Иона улыбнулся ему как старому знакомому.

– Что, мил друг? – спросил ласково. – И пришли зря, и уйти неловко?

Бошняк сел рядом:

– А вы, батюшка, гляжу, тоже без маскарадного образа?

– Отчего ж? – возразил отец Иона. – Я попа представляю. Меня Александр Сергеевич попросил. Так что у меня своя роль имеется.

– В чём же она?

– Ну… Со злодеем поговорить, например. Вы злодей?

Бошняк посмотрел на отмытые в ручье руки. Пожалуй, сейчас, чтобы не быть заподозренным в убийстве, ему следовало быть на людях. Сама эта мысль в простой своей логике была отвратительна.

Отец Иона вздохнул. Он давно хотел пригубить наливку, а разговор мешал.

– Вы ещё не злодей, – сказал отец Иона.

Бошняк вырвал пук травы, принялся стирать с сапог пепел от потушенного костра:

– И когда же я им стану?

Отец Иона опрокинул стопку, с наслаждением закрыл глаза:

– Когда покаетесь.

Бошняк удивлённо поднял брови:

– Как же, батюшка? Вера наша грешнику прощение при покаянии обещает.

– Но ежели, к примеру, – сказал отец Иона, – человек предаёт, желая быть понятым, или убивает, ожидая прощения, – кому интересна вера его?

– Как же теперь – грешить или грешить и каяться? – спросил Бошняк.

Отец Иона собирался наполнить стопку Бошняка, но передумал, налил себе, выпил, прислушиваясь к теплу внутри, подержался за грудь.

– Дьявольский выбор предлагаете, Александр Карлович, – сказал. – Между плохим и скверным. Вся хитрость сатаны в том и состоит, что он не предлагает вам душу продать, как в заграничных книжках пишут. Покупателей на душу нынче не сыскать. Слишком дёшево теперь душа сто́ит. Сейчас сатана просто говорит: ты прав, что выбрал плохое, а не самое скверное. А стало быть, ты всегда и во всём прав. И смысла в тебе много, и ума, и любви, и добрейший ты малый, просто времена нынче такие и выбор таков. Так что живи себе, дружочек, по воле и решению своему, а я уж тебя встречу и место тебе определю.

– Выходит, и выбора нет? – спросил Бошняк.

– Кабы знал, я бы всех сию минуту спас. Жизнь бы на это положил, – от выпитого отец Иона подобрел лицом. – Не серчайте на меня, Александр Карлович. Мы с Александром Сергеевичем много про вас говорили. Он вслед за Каролиной Адамовной милейшим человеком вас почитает. А я вам вот что скажу. Садитесь в свою повозку и возвращайтесь в Петербург. Здесь вы бед наживёте. Если уже не нажили.

– Что же, Каролина Адамовна на маскараде? – спросил Бошняк.

– Стало быть, не за прощением вы пришли? – в глазах отца Ионы засверкали искорки ночных фонариков.

Бошняк встал, привычно оправил рукава сюртука:

– А вы уверены, батюшка, что кто-нибудь о нём здесь действительно думает?

Мимо, враскоряку ставя ноги, прошли Хуалар и Турумбар. Они старались держаться вместе. Никто не знал, как с ними разговаривать и с какого бока подходить.

Батюшка не нашёлся, что ответить.

Фонарики над поляной стали гаснуть.

Бошняк испугался, что станет темно, всё закончится и он останется один. Бошняк вдруг понял, что совершенно по-детски расстроен тем, что не верит в чудо. А оно должно было случиться. Он так рассчитывал на него.

Тусклый свет оставшихся огоньков не давал охватить взглядом весь маскарад.

– Ночь, ночь, – зашептали маски.

– Смерть, смерть, – отозвались другие.

Средь толпы Бошняк заметил Пьеро с белым гримом на лице и узнал в нём того моложавого барина с орлиным носом, которого два раза видел по пути в Новоржев. Бошняк направился к нему, но черти накрыли Пьеро чёрной вуалью, бережно приняли его под руки и, нашёптывая в оба уха, потянули за собой.

Бошняк заметил, что некоторые маски оказались в чёрных вуалях, а остальные будто не замечали этой перемены.

Рядом прошёл Человек-карп и на ходу чуть слышно, словно выпустил изо рта пузыри, сказал:

– Тот, кого ищете, позади вас.

Карп смешался с толпою.

Бошняк обернулся и никого не увидел.

– Провинциально, не так ли? – услышал спокойный голос.

Рядом с ним оказался невысокий щуплый человек в чёрном балахоне. Глубокий капюшон скрывал лицо.

– Здесь должно быть больше света, – сказал человек. – Свечей не хватает. И что самое скверное – гости не помнят своих реплик. Как же они живут без реплик? Ходят туда-сюда, флиртуют неуклюже, как козы на лугу. А ведь должна была выйти простая сказка про то, как все ищут редкой красоты цветок, который распускается на одну ночь.

– Прекрасная идея для маскарада, – заметил Бошняк.

– Вы так считаете? – благосклонно спросил человек.

– И очень хочу увидеть Царицу ночи, – сказал Бошняк.

– Хм. Да вы, должно быть, единственный шутник в этой компании.

– Проводите меня к ней.

Бошняк протянул руку и снял с человека капюшон. На него смотрела Смерть. Белый череп на чёрной ткани. Маски тревожно зашептались.

– Осторожно, – произнесла Смерть. – Со смертью шутки плохи.

Насладившись моментом, Смерть неспешно пошла прочь. Бошняк последовал за ней.

Дирижёр взмахнул палочкой. Звуки вальса каплями посыпались в траву. Покорная музыке, публика тут же забыла о Смерти и закружилась в танце.

Бошняк и Смерть оставили поляну, вышли на синюю от ночи дорогу. Дрожали крыльями цикады. Усадьба скрылась за деревьями. Музыка превратилась в шёпот. Идущих окутала темнота. С дороги они свернули к полю с торчащими из тумана тонкими кустами. По полю бродили редкие бессловесные тени.

– Почему на их лица накинута вуаль? – спросил Бошняк.

– Это просто, – ответила Смерть, – если под вуалью, значит, умер. Умершие садятся в лодки и плывут искать Царицу ночи. А кто увидит её – оживёт.

– Как же вы решали, кто будет жить, а кто умрёт? – спросил Бошняк.

– Я же Смерть, – сказала Смерть.

– Ах да, – согласился Бошняк.

Придвинулся лес. Бошняк и Смерть спустились по склону сквозь плотно растущие ели. Запахло водой и болотной ряской.

Бошняк почувствовал под ногами вязкий песок.

– Нам направо… Нет, налево, – сказала Смерть и пошла вдоль берега, руками раздвигая туман.

Под ногами гнулись гнилые ветки.

– Жарко что-то, – Смерть сняла балахон, и он одним концом потянулся за ней по песку.

Туман и темнота скрадывали детали. Бошняку были видны лишь нарисованные на маскарадном костюме кости. Отчего казалось, что он идёт за неудачно сросшимся скелетом.

Бошняк оступился и чуть не упал.

Из тумана проявился тёмный борт привязанной к берегу лодки.

– Малафей… Говорил же ему, – под нос себе пробормотала Смерть. – Лодки надо было ёлочкой ставить, и хотя бы одну лампу, для вида…

Смерть сняла с колышка лодочную петлю.

– Прошу, – сдержанно сказала она.

Бошняк шагнул в лодку. Смерть оттолкнула её от берега и, замочив ноги, запрыгнула сама. Вставив вёсла в уключины, принялась неторопливо грести. С тихим плеском вёсла входили в ночную воду. Лодка медленно скользила сквозь рваный туман.

– Мы плывём на другой берег? – спросил Бошняк.

– Думаете, он есть? – спросила Смерть.

Лодку окутала пустота. Здесь не было ни верха, ни низа, ни звёзд.

Бошняк различил странный шелест, словно кто-то легко тёр друг о друга листы бумаги.

Лодка вплыла в камышовые заросли.

– Чёрт, – сказала Смерть. – Промахнулись немного.

Лодка сдала назад, развернулась, поплыла навстречу слабому течению.

Смерть налегла на вёсла:

– На самом деле я собиралась убить всех. Но лодок и вуалей на всех не хватило. Где же мы, едрёна мать?

Вскрикнула ночная птица. Смерть вздрогнула.

Сложенные вёсла стукнули о борта.

– Всё, я устал, – Смерть сняла с себя маску. – И мы заблудились.

Перед Бошняком сидел некрасивый человек с усталым подвижным лицом. Все мысли и чувства невольно отражались на нём.

– Давайте я на вёсла сяду, Александр Сергеевич, – предложил Бошняк.

– Извольте, – легко согласился Пушкин.

Они неловко поменялись местами.

– Вы меня арестовать приехали? – спросил Пушкин.

– За что же я должен вас арестовать? – спросил Бошняк.

Пушкин пожал плечами:

– Как за что? За стихи. Разве меня нельзя арестовать за стихи? Это же большой труд. Даже в этом простеньком маскараде заложено сорок импровизаций и двадцать три сюжета. Из них ваш – самый простой.

– Отчего же простой?

– Я слишком поздно узнал, что вы будете. С историями всегда так: задумываешь одно, пишешь другое, а выходит третье. Бьёшься, как карась на льду, – Пушкин усмехнулся. – А тут появляетесь вы и говорите, что мои труды недостойны даже такой мелочи, как арест.

И, помолчав, добавил:

– Возьмите вправо.

– Вправо я уже брал, – последний раз Бошняк сидел в лодке, когда пригласил на свидание Любочку Татарскую. Любочке было тринадцать, а Бошняку – девять. И он потерял весло.

– А берег где? – спросил Пушкин.

– Это я у вас должен спросить, – ответил Бошняк.

– Может, покричим? – спросил Пушкин.

– Ну покричите, – пожал плечами Бошняк.

– Нет, один не буду. А давайте попробуем, как в либретто написано, – сказал Пушкин и протянул Бошняку комок ткани.

– Это ещё что? – не переставая грести, спросил Бошняк.

– Вуаль, – ответил Пушкин. – Специально для вас приберёг.

С повисших над водой вёсел срывались капли.

– Вы что, шутите так? – Бошняка не оставляло чувство, что Пушкин непрестанно дурачится, сохраняя при этом серьёзный вид.

– По истории Царицу ночи может увидеть только тот, кто умер, – неуверенно сказал Пушкин. – Вдруг сработает?

– Я влево заберу, – не сразу ответил Бошняк.

Некоторое время плыли молча.

– Дайте сюда вашу вуаль, – сказал Бошняк.

Бошняк накинул вуаль. Мир вокруг него обратился в осколки и огоньки.

Лодка снова вплыла в камыши.

– Ну куда, куда, – вяло возмутился Пушкин.

– Так не видно ж ничего.

– Снимайте. Её всё равно там нет. Каролина Адамовна должна была стать Царицей ночи. Я хотел, чтобы вы нашли её. Но перед самым маскарадом она сказала, что это глупо. И уехала, – Пушкин вздохнул. – Многие думают, что если сказка, то счастливый конец. Подвиги, преданность, любовь и всякая такая мишура… Но потом бац: «Они жили долго и счастливо и умерли в один день». А что это такое – «долго и счастливо»? Как это написать? Я и сам, право, не знаю.

Под ногами захлюпала вода.

– Лодка течёт, – сказал Бошняк.

На горизонте вспыхнул фейерверк Хермана Хиппеля. Странные, неизвестные истории, знаки вспыхнули и замерцали над лесом.

– Ну вот и приплыли, – сказал Пушкин. – Сейчас там по поляне народ бегает, Смерть ищет. А её-то нет. Хм… – было чему улыбнуться.

Воды было уже по щиколотку. Бошняк и Пушкин выбрались из лодки, пошли сквозь камыши.

Берег придвинулся прелым духом осеннего леса.

– Ну я пойду? – на всякий случай спросил Пушкин. – Тогда, – неловко взмахнул руками, – честь имею.

И, чавкая мокрыми сапогами, зашагал в сторону Тригорского – туда, где уже замирала мелодия вальса.

Туман вокруг Бошняка сгустился, стал похож на воду.

Кто-то тяжело вздохнул рядом. Это была крылатая лошадь. Она ткнулась в его грудь, бережно прихватила мягкими волосатыми губами отворот сюртука.

Дарья Петровна, закутанная в одеяло, забралась с ногами в большое кресло посреди комнаты Евпраксии. Глядела на горящие в камине дрова.

– Ох, Евпраксия, и страху я натерпелась, – торопливо рассказывала она. – Сижу одна с лампой в руках, а кругом темно. Даже засыпать стала. Как вдруг – всплеск. Слышу, лодка в песок вошла и кто-то на землю ступил. «Александр Сергеевич, вы?» – спрашиваю. А тот молчит, не отвечает. Я дыхание затаила. Жду. А потом вдруг пальцы такие страшные, с когтями обкусанными, лепестки раздвигают. И я вижу глаз. Он такой пустой был, Евпраксиньюшка, совсем пустой.

– Господи Боже, – Евпраксинья перекрестилась. – И что же?

– Я сил лишилась. Не могу ни рукой пошевелить, ни закричать. А он лепестки-то раздвигает. Лицо в шерсти. На голове – рога. И улыбка такая, как будто он неделю не ел, а теперь еду увидел. А потом вдруг всё… Улыбаться перестал. Будто видом моим разочаровался. Руки убрал. Исчез. И слышу: лодка отчалила.

– Должно быть, один из чертей заблудился, – Евпраксия налила из маленького железного чайника в кружку горячего глинтвейна, протянула Дарье Петровне. – Иногда Александр Сергеевич теряет меру. Впрочем, за это мы его и любим.

Дарья Петровна обхватила кружку холодными пальцами:

– А потом, Евпраксия, душенька, цветок раскрылся, и я оказалась посреди сияния. Все смотрели на меня. Водяной, русалка, кот, какая-то хрюшка. Все! Они будто всегда ждали моего появления в своих незатейливых жизнях. И я явилась им, такая прекрасная, такая удивительная и единственная, какой и должна быть. Я вдруг ощутила в себе силу, которая способна управлять миром. Почувствовала, что любое слово моё, любое желание будет вмиг исполнено. Но я не знала, что должна пожелать, что вымолвить. Но знала, что Александр Сергеевич смотрит на меня и любуется мной.

Дарья Петровна поднесла кружку к губам:

– Что это? Глинтвейн?

Принялась жадно пить.

– Милая, милая, Дашенька, – сказала Евпраксия. – Не было здесь Александра Сергеевича. Говорят, что не было.

– Ты просто живой была, душенька, – ответила Дарья Петровна. – Оттого и не видела.

У кареты стояли Блинков и калмыки. Их глаза горели в темноте, как у нашкодивших котов. Карета раскачивалась, отзывалась возмущёнными голосами.

– Кто там? – спросил Бошняк.

– Пушкина ловили, – почему-то за всех ответил Бадмаев.

– И много наловили?

– Полна коробочка, – придвинулся и сбивчиво зашептал Блинков. – Одного чёрта только не спымали. Уж больно вертляв. Остальные сами сдались.

– Отпускай, – сказал Бошняк.

Бадмаев откинул запор, открыл дверцу.

Темнота внутри кареты на мгновение замерла. Из неё посыпались: Пьеро, чёрный рыцарь, скоморох, мужик без головы, Хуалар… Последним, смяв в лепёшку маскарадный костюм, выпал Турумбар. Его падение напугало остальных, и они, путаясь в травах, побежали по лугу туда, где темнел лес.

Деревья у дороги махали листьями, как барышни ладошками. Было утро. Было свободно и хорошо.

Истопник не торопясь шёл рядом с телегой:

– Вот оно как, Дмитрий Кузьмич… Две райские птицы сказали, что если я первый Царицу ночи найду, то полное отпущение грехов получу. Там ещё условия были, но их я давно выполнил. И смерть принял, и против вас в итоге прав оказался. Ну я сразу Царицу искать. Маскарад-то ещё как следует не разогрелся. Темень. Черти по лесу бегают. А один пьяный лежал. Я с него шкурку-то и снял. Мой костюм. По размеру. А потом гляжу – лодки этак ёлочкой выстроены. Неспроста, думаю, лодки. Сел. Поплыл. А посреди воды островок махонький. А на нём цветок. А в цветке девчушка такая смешная. Лампа в руке дрожит. Глазищи от испуга с кулак. Хошь верь, хошь нет, а руки у меня словно отсохли, и слеза прошибла. Одна. Сроду не плакал, да и тут нечего…

Истопник осклабился, шмыгнул носом.

– Конечно, всё это выдумки маскарадные. Но мне, ей-богу, так легко вдруг стало. Ну их всех, думаю. Поедем сейчас с Дмитрием Кузьмичом во Псков, на кораблик сядем, поплывём, заживём. И будет нам хорошо, – истопник снял фартук, бросил его в кусты, растёр запотевшую от толстой кожи грудь. – И тебя, Дмитрий Кузьмич, вылечим. Сейчас врачи знаешь какие стали? Все болячки им по зубам. Мёртвому в черепуху вставят этакую шестерёнку с пружинкой, а он как давай ско́кать. И не остановишь.

Ему показалось, что Ушаков улыбается.

За пригорком, за лесом блеснули купола Пскова.

Истопник и капитан Екиманов сидели за столом в каюте на корабле «Чехонь». За крошечным оконцем плескала река Великая.

– Стало быть, не поможешь? – спросил истопник.

– Ты знаешь, где Америка-то? – Екиманов смотрел насмешливо.

Он не был похож на капитана и больше напоминал торговца рыбой, которому повезло с лодкой.

Екиманов ткнул большим пальцем себе за спину:

– Там никакой Америки нет.

– А вот мы и проверим.

Истопник вынул из сумы пачку ассигнаций. Отделил от них треть, придвинул капитану.

– Как-то меня Дмитрий Кузьмич из-под огня воинов Сурхай-хана выносил… Смотрю я на себя. Грудь разворочена, сердце своё вижу… – истопник усмехнулся. – Так вот, я его и спрашиваю: «Куда это ты меня? Я же мёртвый». А он ответить не успел. Его как раз пуля в лоб хлопнула. Он уже мёртвый мертвого нёс. Вот тогда я и успокоился.

– Мы по Великой на юг до самого истока пойдём, – сказал Екиманов, глядя на деньги и не трогая их.

– А там что?

– Россия. У нас везде Россия.

Истопник поднялся:

– Скажи своим, чтобы Дмитрия Кузьмича на корабль отнесли. А я тут кренделей куплю. Дмитрий Кузьмич кренделя любит.

Истопник выбрался на палубу, спустился по сходням на берег. Огляделся по сторонам. Мужики по пояс в воде крепили просмолённые опоры для причала. Впереди кипела рыночная площадь. Пахло рыбой, войлоком, яблоками. Далью и морем сверкала в глаза Великая река. Гудел от смоляных ветров деревянный кремль, разбрасывал калёный звон по белым улицам.

Истопник зашагал к торговым рядам. Оставив за спиной горшки с кашей, розовые телячьи ноги, увидал загорелого от печи калачника. Вынув деньги, купил и надел на шею большую связку кренделей.

Зарясь на кренделя, кричали над головой истопника чайки.

Лавр Петрович вместе с ищейками поднялся на борт «Чехони».

– Следственный пристав Переходов, – сказал вышедшему навстречу Екиманову. – Чего везёшь, мил человек?

– Пеньку, – ответил Екиманов.

– Значит, пеньку, – согласился Лавр Петрович. – А такого здорового, почти мёртвого, не везёшь?

– Не везу, – ответил Екиманов.

Лавр Петрович ухватил капитана двумя пальцами за нос так, что у того потекли слюни.

– Ты мне дурку-то не городи, – выкручивая нос, сказал Лавр Петрович. – Народец видел, как морячки его на «Чехонь» твою заносили. Где он?.. Скажешь, нет?

Капитан согласно моргнул. Лавр Петрович отпустил нос.

– Ну?

Капитан кивнул на лестницу, что вела в трюм.

– Стеречь, – сказал Лавр Петрович.

Ищейки приняли капитана под руки.

Лавр Петрович загрохотал сапогами, спустился в каюту. Здесь было тихо, тесно, пахло больным, оставленным всеми человеком. Так пахло от беспалого братца Петруши, который всю зиму пытался вытренькать на гитаре «Где ж ты, милая моя…». И вытренькал, и, криво раскрывая рот, радовался, и пел своим тонким неверным голоском невесть что, не попадая ни в слова, ни в мелодию, ни в такт.

Ушаков лежал на нарах, глядел в потолок. Лавр Петрович подошёл к большому неподвижному телу. Взял руку Ушакова, поднял её, отпустил. Рука безвольно упала мимо лежака.

Ушаков услышал гитарный звон, увидел ставшего за Лавром Петровичем голого старика с ключами на скрученной в пояс дерюге.

– У него только глаза живые, – сказал старику Лавр Петрович. – Нечто глаза арестовать можно?

Старик наклонился так низко, что в дыре рта его Ушаков увидел звёзды и тёмное солнце.

– Может, ему того? Дохтура какого? – спросил Лавр Петрович.

Старик распрямился, громыхнул ключами:

– Где ж ты видел, чтобы мучеников лечили?

– Какой же это мученик? Тыква ты старая.

Лавр Петрович крякнул с досады, присел на нары, вытер со лба пот.

Над пристанью таяло застрявшее в небе облако.

Лавр Петрович спустился на пристань:

– Куда болезного везёшь? – спросил капитана.

– По Великой, а там как Бог даст, – ответил тот.

– Второй где?

– Прогуляться вышел. Теперь, видно, не вернётся.

– Плыви, – сказал Лавр Петрович.

Екиманов удивлённо кивнул на корабль:

– С ним?

– Плыви. И кормить не забывай.

Капитан с сомнением поглядел на матросов, что сидели на корме, крикнул:

– Пошевеливайся, не то…

Матросы кинулись убирать сходни, отвязывать канаты.

Лавр Петрович поманил пальцем ищеек:

– На рынке истопник. Смотрим.

Зашагал в сторону рыночной площади. Ищейки и солдаты не успевали за ним.

– Глядеть в оба, – скомандовал Лавр Петрович.

– А как мы его узнаем? – спросил Бадмаев.

– Фартук на нём кожаный, – ответил Лавр Петрович. – Как на кузнеце.

Егеря рассыпались в цепь.

Пройдя торговые ряды и чуть не споткнувшись о лежащую посреди дороги пьяную бабу, Бадмаев выбрался на задворки рынка. Здесь были навалены короба, разбитые колёсные обода, старые хомуты… На брёвнах сидели мужики, глядели на широкую синюю гладь реки. Среди них был и истопник, ел крендель, смотрел, как «Чехонь» отчаливает от берега, распахивая ветру дерюжий парус.

Бадмаев присел на бревно рядом.

– Почему народу не сидится? – спросил рябого товарища черноволосый с задумчивым лицом мужик. – Всё мельтешит. Плывёт. Торгует.

– Потому что войны нет, – ответил рябой. – Вот случится она – весь народ при деле и душа правды просит.

– В чём же она, правда? – спросил черноволосый.

– А в том, – ответил рябой, – что каждому узнать охота, живой он али уже наоборот?

Порыв ветра поднял в воздух мелкий мусор, разметал первые скупердяйские кучки сухих листьев.

– Я-то, знамо дело, живой, – сказал первый.

– Почём знаешь-то? – второй почесал нос.

– Эй, – вставил слово Бадмаев. – Не видали тут мужика в кожаном фартуке?

Никто Бадмаеву не ответил, лишь истопник протянул ему крендель.

Бадмаев не обиделся и крендель взял.

Кабинет в Третьем отделении подстроился под привычки хозяина. На стене, рядом с портретом государя, висела небольшая миниатюра жены Бенкендорфа Елизаветы Андреевны с собачкой в руках. Жена неотрывно смотрела на него, где бы он ни находился. Бенкендорф усматривал в этом слежении общую для многих иронию семейных отношений. Стопки неподписанных приказов на краю стола были основательно придавлены мраморным пресс-папье. Когда на верхней папке появлялась пыль, Бенкендорф распоряжался, чтобы старые приказы меняли на новые.

День сегодня собирался быть не из лёгких.

Первым для доклада был вызван следственный пристав Лавр Петрович Переходов.

– Наслышан о добросердечии вашем, – строго сказал Бенкендорф.

– Так и есть, ваше превосходительство, – сказал Лавр Петрович. – Размяк.

– А Смолянинов, истопник, что ж?

– Ловим-с.

– Как же вы его ловите?

– Я солдатиков на «Чехонь» к Ушакову за городом подсадил. И егерей для страховки по берегу пустил. Истопник на «Чехонь» явится. Они его и возьмут.

– С чего же ты решил, что Смолянинов на «Чехонь» к Ушакову вернётся? – спросил Бенкендорф.

– Ему идти больше не к кому, – ответил Лавр Петрович.

Фельдъегерь Блинков долго рассказывал Бенкендорфу про лошадей, про то что голландские рессоры супротив наших дорог – дрянь. Старался расправить складки на своём маленьком, спрятанном от мира лице.

– И ещё донести должен, – сказал наконец. – Мы видели её, но приказа к задержанию от господина Бошняка не последовало.

– Госпожу Собаньскую? – спросил Бенкендорф.

Блинков кивнул.

Бенкендорф присел на край стола, посмотрел заинтересованно:

– О чём же господин Бошняк говорил с ней?

– Он с ней не говорил, – ответил Блинков. – Полночи лошадей гнал, а когда вдали карета её появилась, так остановиться велел.

– И всё?

– Да-с.

– Зачем же он лошадей гнал? – спросил Бенкендорф.

– Кто ж его разберёт? – ответил Блинков.

– И где вы её настигли?

– Там поле перепаханное было. А посреди – дорога, – сказал Блинков. – Длинная такая дорога. А в начале её крест. А на кресте – Иисус. Лицо у него такое недовольное было.

– Отчего же недовольное? – спросил Бенкендорф.

Блинков зашевелил пальцами, будто ловил в воздухе подходящие слова:

– Ну-у-у… Должно, не нравится ему, что столько времени на кресте держат.

– Ты, видно, впервые доносишь, братец? – спросил Бенкендорф.

– Так точно-с, ваше превосходительство.

– Ну и как тебе?

Блинков пожал плечами:

– Привыкну…

– Ступай, – сказал Бенкендорф. – И до времени молчи.

Блинков с охотой кивнул.

Бенкендорф подошёл к окну. Свет заставил его опустить веки.

В кабинете напротив стола сидели граф Витт и Бошняк.

Часы пробили пять. Бенкендорф распорядился принести чай. Он приписывал себе открытие этого нехитрого кабинетного приёма. Когда человек пьёт чай со сладостями от «Палкина», он беззащитен и весь как на ладони.

Граф Витт испачкал кремом верхнюю губу.

Бошняк держал чашку над блюдцем и сладости не ел. Бенкендорф не чувствовал его интереса к разговору. Пушкин, Ушаков, Смолянинов, положение в провинции… Казалось, что Бошняк не понимает, что сейчас решается его судьба.

Ещё во время следствия комиссию смутили некоторые высказывания Бошняка по устройству мятежа. Они были не только здравы, но и могли нанести непоправимый урон империи. Бошняк с одинаковым рвением способствовал мятежу и доносил на него. Он не интриговал, не следовал собственной выгоде, не искал чинов и наград, да ещё ухитрился почти умереть и воскреснуть, что в его положении, конечно же, выглядело лишь скверным анекдотом.

Бенкендорф поручил графу Витту разобраться в мотивах его поступков.

Донос на мятежников и ходатайство за Фабера, оправдание Пушкина и убийство Донникова, о котором здесь не было сказано ни единого слова. Роман с госпожой Собаньской и участие в следствии, которое изобличило её. Витт не нашёл ответов, но обнаружил нечто иное, что делало Бошняка опасным для всех и требовало немедленного его устранения.

– Как вы полагаете, господа, – начал Бенкендорф главный разговор этого вечера, – император Александр Павлович был отравлен или умер своей смертью?

Витт стёр с губы крем.

Бошняк аккуратно поставил чашку на блюдце.

Бенкендорф повернулся, сложил руки на груди. Перед ним ещё кружили радужные зайчики.

– Что скажете, Александр Карлович?

Свет из окна не позволял разглядеть лицо Бенкендорфа.

– Я не знаю, ваше превосходительство, – ответил Бошняк.

Граф Витт покашлял в кулак.

– Во время ареста, – начал он, – у полковника Пестеля был изъят пузырёк с опасным ядом, добытым из растения аконит. Такой же пузырёк найден мной в вашем херсонском имении. Вы ботаник, Александр Карлович, и легко могли добыть яд из растения. – Витт выдержал надлежащую паузу. – Вы спасли жизнь государю нашему Николаю Павловичу… Но вы же подозреваетесь в заговоре с целью отравления императора Александра Первого.

За окном ударили колокола. Над Третьим отделением испуганно закружили голуби.

– Может быть, граф Витт пристрастен и оговаривает вас? – поинтересовался Бенкендорф.

– Полагаю, граф говорит правду, – обвинение, казалось, совсем не удивило Бошняка. – Я действительно могу добывать яды из растений. И в моём имении был аконит. Но, ваше превосходительство, мы начали разговор с неточного вопроса.

– Каков же должен быть вопрос? – с несвойственным ему терпением спросил Бенкендорф.

– Кто действительно пытался отравить императора Александра? – начал Бошняк. – Судя по всему, был ещё один заговорщик, имя которого знал лишь полковник Пестель.

Бенкендорф и Витт переглянулись.

– Что же вам про него известно? – спросил Витт.

– Открытая слежка во время поездки по делу Пушкина. Странное исчезновение камердинера, которого я допросил. Пустой, закрытый изнутри дом, – не торопясь говорил Бошняк. – Он как будто загадки загадывает. А ответ на всё один. Я сильнее вас, я умнее вас, я слежу за каждым вашим шагом. И не дай бог вы станете у меня на пути.

Бенкендорф смотрел, как кружат и чаинками оседают на крышу птицы.

– Это всё слова, Александр Карлович, – сказал он.

– Да, слова, – Бошняк достал из кармана сложенный вчетверо листок, протянул Бенкендорфу. – Сегодня утром получил.

Бенкендорф развернул записку.

У него стал такой вид, будто перед ним положили счёты из заведения мадам Сидориной. И он не торопясь двигает туда-сюда отполированные пальцами деревянные кругляши.

– «Донников. Два пузырька. Карета и крест», – прочитал Бенкендорф. – Похоже на предсказание гадалки. Писано аккуратно. И бумага дорогая.

Бенкендорф пытался оттянуть время, чтобы найти этому хоть какое-то объяснение. Кто-то определённо знал всё, и раньше него самого.

– Посмотрите на почерк, господа, – Бошняк потянулся за пирожным, но брать не стал. – Тот же человек составил списки, что были найдены в запертом доме Егорыча.

– Списки тех, кто посещал Александра Павловича перед кончиной? – уточнил Витт.

Бошняк не ответил. Он понимал, что слабость царедворцев – в искусстве не задавать лишних вопросов. Им не интересны были Донников, Каролина, Бошняк, Пушкин… Они думали лишь о себе. О том, что станет с ними. И в этих мыслях своих были беззащитны.

Бошняк поднялся, подошёл к окну и задёрнул шторы, чтобы солнце не светило ему в лицо.

Это не понравилась Бенкендорфу. Он не привык быть на вторых ролях. И своих промахов не прощал никому. Но теперь наказание Бошняка привело бы к обрыву единственной нити, ведущей к заговорщику. А доклад государю об обстоятельствах дела ставил под удар не только карьеру Бенкендорфа, но и саму его жизнь. Если же Бошняк займётся этим делом, то и голова его первой покатится.

Дела Третьего отделения, может, и требовали открытости, но не всегда. Честности? Но не во всём. Бескорыстия? Кто ж его знает?

Граф Витт с пониманием смотрел на генерала.

– Боюсь, это дело вам разбирать придётся, Александр Карлович, – сказал Бенкендорф. – Не проявляйте рвения. Дело само вас найдёт.

– Как же оно меня найдёт, ваше превосходительство?

– Это уж я определю, – ответил Бенкендорф.

Жена Бенкендорфа строго посмотрела на него со стены. «Да, дорогая», – устало подумал он.

За Бошняком и графом Виттом закрылась дверь Третьего отделения.

Бошняку показалось, что при виде его город нахмурился и выдохнул пыль.

– Она уже прибыла в Баден, – сказал Витт и добавил, – Не понимаю, чем вы лучше меня?

Бошняк почувствовал усталость и неловкость, которая не давала ни уйти, ни продолжить разговор.

– Может, вы были хороши в любви? – спросил Витт. – Так и я был недурён.

Он прищурил глаза, будто собирался улыбнуться.

– Когда счастлив, делаешь массу глупостей. А потом всё время думаешь: зачем это сделал, зачем сказал? Неприятное состояние.

– Я был не очень хорош, – ответил Бошняк.

Витт хлопнул по ноге зажатыми в руке перчатками.

– Что ж…

Пошёл к карете, обернулся:

– А если бы вы знали, что к исполнению своего плана Пестель привлёк Каролину?

– Я знал, – ответил Бошняк. – С самого начала.

– Знали и не отговорили? – поднял брови Витт.

Они стояли в пяти шагах друг от друга.

Витт покачал головой:

– А я-то вас, Александр Карлович, извести собирался, – не сразу сказал он. – Вы же, как погляжу, сами неплохо справились.

Порыв ветра сорвал шляпку с проходившей мимо дамы. Её кавалер побежал за ней, расставив руки, будто ловил гуся. О мостовую звенела сабля. Тускло, как два дорожных фонаря, светили эполеты.

– Serge, Serge! – крикнула дама, – Comme vous êtes amusant aujourd’hui[64]!

Ей было весело и легко.

«Молчи. Библейские напасти…» – кружила в голове строчка. Бошняк никак не мог вспомнить строфу целиком. Обрывки двух предложений беспокоили его. Одно – причина, другое – следствие. Но логики между ними не было. Казалось, что от этой паузы зависели и поступки его, и чувства, что вот сейчас он объяснит её, и всё наконец встанет на свои места.

Кавалер поймал шляпку, поднял её над головой. Ленты на ней развевались, словно знамёна завоёванных им государств.

Витт сел в карету. Кучер плеснул вожжами. Рысаки ударили тяжёлыми копытами, натянули ремни, улыбнулись бежавшей навстречу дороге.

сентябрь 1826

Просторный кабинет государя Николая Павловича в московском Кремле наполнял свет. Посреди него в тёмно-синем дорожном сюртуке стоял Пушкин. Он был задумчив, несмел, неровно пострижен, вместо бакенбард на щеках бледнели пятна.

Николай Павлович сидел за столом, сцепив пальцы рук. Перед ним были разложены записки Дмитрия Кузьмича Ушакова.

Государь поднял на Пушкина выпуклые холодные глаза, которые отлично вписывались в белые стены его московского кабинета, да и вообще в Москве смотрелись уместнее.

– Если бы вы были в Петербурге четырнадцатого декабря, – заговорил он, – приняли бы участие в восстании?

Пушкин глядел себе под ноги.

– Мятеж никогда не был мне близок, ваше величество, – сказал он. – И друзьям моим недоставало мыслей гражданина и свободы в моих стихах. Мало кто понимает, что текст может иметь в себе ровно столько свободы, сколько сможет вынести. Но… Я люблю своих друзей и не могу отречься от них. И я бы не отстал от них на Сенатской. Ссылка в Михайловское спасла меня, и я благодарю за это небо.

– Где же ваши известные бакенбарды? – не сразу спросил Николай.

Пушкин покачал головой:

– Утратил, ваше величество.

– Не беда, – сказал государь. – На свободе новые отрастут. Ваша деревенская ссылка окончена.

Николай сложил лежащие пред ним бумаги.

– Нагородили же ваши поклонники, Александр Сергеич, – с лёгкой иронией заметил он.

Пушкин благоразумно промолчал.

– Полагаю, – сказал государь, – российская цензура ещё не доросла до вашей поэзии. Я сам буду вам цензором.

Пушкин склонил стриженую голову, чтобы скрыть чёртиков в своих глазах:

– Сочту за честь, ваше величество.

«Поэты… Как же они путают всё… – подумал государь. – Хотя без них Россия пахла бы иначе».

Выйдя из кабинета, Пушкин поклонился закрывшейся за ним двери, осторожно прошёл по коридору – вдоль вечных колонн, по бесконечным коврам.

Спустился по лестнице, на ходу расстёгивая тесный сюртук.

Спешил.

Бежал.

Летел.

Вымышленная история, основанная на реальных событиях

«…Судя о Витте по его репутации, я считаю его способным на многие вещи, которых не должно бы быть».

Иван Борисович Пестель в письме сыну Павлу Пестелю

Обычно представители той или иной профессии общаются преимущественно с коллегами по ремеслу. Историк хорошо знает приёмы работы со свидетельствами минувшего: постановка проблемы – поиск документальных источников – их сопоставление – общая картина событий – итоговые предположения, и могло ли быть иначе. Как правило, если случается беседовать с неисториком, то выходит род лекции или ответов на вопросы.

Редкая удача, когда случается вдруг обстоятельный разговор с человеком, всматривающимся в прошлое с оптикой и задачами другого рода – не исследовательскими, а художественными. Мне такая удача выпала, когда годы назад Александр Гоноровский предложил мне роль консультанта при работе над сценарием сериала «Цербер».

Получилось, что я не просто отвечала на те или иные вопросы сценариста или указывала на какие-то фактические ошибки. Мне повезло в полном смысле, беседы наши получились долгими, а собеседник не просто спрашивал о том о сём, но объяснял приёмы и логику построения художественного повествования, и это было шансом заглянуть в неведомый мне мир.

Автор художественного текста видит прошлое в оптике других, своих задач, исследует его иными, собственными методами. У него свои приёмы, он должен выйти за рамки строго документированного прошлого, дополнить историческую реальность вымыслом. Теперь, когда Александр Гоноровский уже с соавтором Ильёй Егарминым вместо сценария занялся историческим романом, наши неспешные дискуссии возобновились. Снова речь шла не только о том, могли ли быть усы у господина офицера (у кавалериста – да, причём обязательно, у пехотинца – нет, таковы были требования уставов), но и о принципах архитектуры художественного текста, а главное, снова о том, как совместить историческую достоверность с фантазией, как придумать увлекательный сюжет и живых персонажей, одновременно не погрешив против истины, передать дух и колорит эпохи и сказать о ней нечто важное. Ведь в конце концов для всех нас важно прежде всего осмысление прошлого.

Где баланс между уважением к истории и необходимой художнику фантазией? Как «оживить» персонажа, взятого из реальности исторической, и заставить его действовать, думать, говорить по воле автора, особенно если к персонажу этому и автор, и читатель испытывают глубокий пиетет? С персонажами историческими, но не слишком почитаемыми, не очень прославленными, наверное, легче, тем более если они и в реальности были небезупречны. Ещё проще, когда о прошлых событиях известно совсем немного. Допустим, к событиям и героям исторических повествований Яна про Чингисхана и Батыя у нас мало претензий, ибо всё уже заволокло тьмой веков.

А вот, к примеру, «Три мушкетёра». Дюма увлечённо изучал историю, в его романе на самом деле удивительно много реальных действующих лиц и обстоятельств, даже похищение у Бэкингема алмазных подвесок Анны Австрийской, и три мушкетёра имеют прототипов, не говоря уже о королях, королевах, кардинале. Только похоже, что Дюма изготовил свой роман на манер салата, всё накрошил, перемешал, добавил выдумки, приправил озорством. Получился один из самых популярных в мире исторических романов. Теперь уже «Три мушкетёра» диктуют, заставляя нас запомнить имена Ришелье и Анны Австрийской да удивляться, обнаруживая, сколько там находится кусочков реальных событий. История Франции – это не наша национальная история, с которой мы знакомы получше, так что выходит, что мы её узнаем по Дюма.

Д’Артаньян был, как известно, лицом историческим. Только вот его настоящая биография может разочаровать читателя. Кстати, сведения о своём герое Дюма черпал не столько из исторически достоверных свидетельств, сколько из литературной подделки, фальшивых «Мемуаров мессира д’Артаньяна», сочинённых и изданных в 1700 году предприимчивым литератором Куртилем де Сандра (он же, между прочим, сочинил «Мемуары графа Рошфора»). Дюма их принял за чистую монету. Таким образом, литературный вымысел оказался основан на другом литературном вымысле. Может ли автор исторического романа, повести, новеллы обращаться с историей более бережно и не столь бесцеремонно, как Дюма, не теряя при этом в увлекательности?

Автору наверняка удобней, если реальны второстепенные, фоновые персонажи и общий ход событий большой истории, тогда как главные герои целиком вымышлены. Например, как в «Капитанской дочке», где Александр Пушкин поместил выдуманных (хотя и совершенно соответствующих духу своего времени) Гринёва и Марью Ивановну в исторический контекст. Впрочем, в данном случае между повестью и описываемыми событиями прошло немногим более полувека, для Пушкина это было относительно недавним прошлым, которое можно полнее узнать, ощутить, выразить. Почти такая же дистанция отделяла время создания Львом Толстым «Войны и мира» от эпохи наполеоновских войн. Ещё живы были свидетели событий, и они зачастую ворчали, уличая писателя в отступлении от истины, вольном толковании прошлого. Герои «Войны и мира» преимущественно вымышленные, кроме показанных в самых общих чертах, как бы издали, монархов и полководцев. Как известно, все персонажи имели прототипов среди знакомых Толстого, который описал своих современников, людей довольно обычных, не выдающихся, перенеся их в прошлое и назначив на роли выдуманных героев.

На правах консультанта, живо обсуждавшего с автором «Цербера» разных исторических лиц, их биографии, родственные связи, героические и авантюрные похождения, наблюдавшего, как кто-то из этих деятелей прошлого превращался вдруг в литературного героя, попутно волшебным образом оживая, начинал не только оставлять след в истории, но и прямо мокрые следы от растаявшего снега на ступенях лестницы, расскажу немного о том, кем персонажи этой истории были, так сказать, в первой жизни.

Большинство ключевых персонажей «Цербера» – реальные лица. Вполне исторична и завязка книги, начинающейся со следствия над декабристами и доноса на них, сделанного начальником южных военных поселений графом Виттом и служащим при нём чиновником Бошняком.

Бошняк весной 1825 года сумел добиться дружеского расположения подпоручика Владимира Лихарева, члена Южного общества. Это было тем проще, что Лихарев служил при Витте. Он рассказал Бошняку о существовании тайного общества и познакомил со своим родственником Василием Львовичем Давыдовым. Сам Лихарев, молодой восторженный вольнодумец, серьёзной роли в обществе не играл. Иное дело – Василий Львович. Тот был из ведущих южных декабристов и возглавлял Каменскую управу общества, и названную-то по его имению Каменка Киевской губернии. Управа состояла практически из круга родственников и друзей хозяина. Лихарев летом того же 1825 года женился на племяннице Давыдова Екатерине Бороздиной, в которую прежде того был неудачно влюблён другой молодой заговорщик, Михаил Бестужев-Рюмин.

Василий Давыдов по матери был младшим братом знаменитого героя наполеоновских войн генерала Николая Николаевича Раевского, жившего в своём имении по соседству. Дочери генерала были замужем за декабристами – генералами Михаилом Орловым и князем Сергеем Волконским. Михаил Фёдорович Орлов, племянник екатерининских фаворитов, в прошлом командир 16-й пехотной дивизии в Кишинёве, герой многих войн, подписавший в 1814 году капитуляцию Парижа, один из влиятельных членов Союза Благоденствия, к тому времени от командования дивизией был отстранён за излишний либерализм, а из тайного общества вышел. Однако за ним тянулась прочная репутация либерала и главы «либеральной партии»: непосвящённые ведь не знали, что Орлов порвал с тайным обществом. Партии «либералов», конечно, не существовало, если понимать под этим словом политическую организацию; речь шла о том, что Орлова почитали самым заметным из известных всему свету вольнодумцев на юге империи. Впрочем, не осведомлённые об этих нюансах авторы доносов на декабристов указывали Орлова в числе главнейших заговорщиков.

Князь Сергей Григорьевич Волконский женился на Марии Николаевне Раевской в январе 1825 года. Он был старше её на 17 лет, но женихом считался завидным. Происходивший из древнего аристократического рода, Волконский за Отечественную войну и заграничные походы проделал карьеру от кавалергардского ротмистра до генерал-майора, командовал партизанскими отрядами и был увешан боевыми орденами. Он командовал в Умани пехотной дивизией, был дружен с Пестелем, а принадлежностью к тайному обществу гордился до конца дней, даже после тридцати лет сибирской ссылки.

В Каменке бывало много гостей, особенно пышно праздновали именины родоначальницы, матери Раевского и Давыдовых, среди прочей родни бывал поэт-партизан Денис Давыдов, приходившийся им двоюродным братом. Под шумок вели свои разговоры съезжавшиеся туда же декабристы.

На одном из таких многолюдных праздников был и Пушкин, он ведь во время южной ссылки путешествовал по Крыму и Кавказу с семейством генерала Раевского. Одновременно там оказался декабрист Иван Якушкин, описавший в своих воспоминаниях, как Пушкин заподозрил, что находится среди участников тайного общества, и надеялся, что его туда примут, но декабристы, напротив, свели дело к шуткам. Знакомство с семьёй Раевских и Давыдовых оставило заметный стихотворный след: Пушкин описал в стихах путешествие к Чёрному морю и Кавказские вершины, Василию Давыдову посвятил стихи «Вулкан Неаполя пылал, дымились грозно Пиренеи» (и там, и там тогда были восстания), его брату, гурману и хлебосолу Александру Львовичу – стихотворение гедонистическое, жене последнего, француженке Аглае Антоновне, – несколько в высшей степени фривольных эпиграмм, а их дочке – прелестное «Играй Адель, не знай печали».

Слухи о том, что Каменка – сущее гнездо вольнодумства, циркулировали на юге весьма широко. Приплели и сыновей генерала Раевского, которые были вовсе ни при чём, однако репутация семейного гнезда довлела. Имена братьев Александра и Николая Раевских фигурировали в доносах, они оба были даже арестованы вместе с декабристами и провели некоторое время в Петропавловской крепости, пока не была доказана их невиновность.

Понятно, почему в Каменку постарался проникнуть агент графа Витта Бошняк. Но следует пояснить, кто такие эти двое и почему занимались разведыванием тайных обществ. Ответ на второй вопрос несложен: при Александре I в Российской империи вообще не было всеобъемлющего органа политического сыска. Единственный, надо сказать, такой промежуток в истории нашей страны. Существовавшую до него Тайную канцелярию Александр упразднил, на её месте ничего не создал. Запретил, кстати, пытки подследственных – так что если в романе Лавр Петрович с ищейками позволяют себе нечто в этом роде, то совершенно незаконно. Впрочем, не они одни, даже и под конец царствования Александра Благословенного ревизии нередко находили в полицейских участках запрещённые орудия пыток и колодки: как без них обойтись, никто толком не знал.

Но общегосударственного органа тайного сыска не было, поэтому армейское начальство на местах учреждало свои собственные паллиативы для надзора прежде всего за воинскими чинами, заодно и окрестными помещиками. Ибо местное общество, хотя бы в теории способное иметь политические взгляды, помещиками и ограничивалось. Конечно, армейский вариант тайного надзора сводился к деятельности нескольких секретных агентов, в большинстве случаев, как у нас водится, известных всему свету. Но бывали необоснованные подозрения. Например, в штабе 2-й армии в Тульчине некоторое время агентом Аракчеева считали Павла Пестеля – на том основании, что отец его, сенатор, член Государственного Совета и сибирский генерал-губернатор, лет за пять до того с Аракчеевым сблизился, потом разошёлся. Павел Иванович, любимый адъютант главнокомандующего армией генерала Витгенштейна, недоумевал о причинах настороженного к себе отношения, пока не объяснился на этот счёт с начальником штаба армии генералом Павлом Дмитриевичем Киселёвым, тут-то сплетня и раскрылась. Бошняка декабристы также заподозрили, но несколько поздно.

Начальник южных военных поселений генерал граф Иван Осипович Витт имел свою агентуру. У него, в отличие от многих иных генералов, и навыки соответственные имелись, граф Витт был человек непростой и даже сейчас (в силу скудости сохранившихся документальных источников) в ряде отношений загадочный. Но его, можно сказать, происхождение обязывало. Мать его, София Константиновна Потоцкая, урождённая Маврокордато (по другим сведениям – Глявоне), по первому браку Витт, была знаменитой красавицей и масштабной авантюристкой. Была она гречанкой неясного происхождения. Ходили слухи, что в ранней юности она побывала гаремной наложницей некоего турецкого вельможи, который и вывез её в Европу. Достоверно, что София вышла замуж за поляка, коменданта Каменецкой крепости Юзефа Витта, от него родила сына Ивана Осиповича. Прекрасная гречанка совершала вояжи по европейским столицам, кружила весьма знатные головы, как будто бы даже и коронованные, заодно вроде бы не то плела международные интриги, не то шпионила (впрочем, в ту эпоху одно почти неотделимо от другого), толком неизвестно, против кого и в чью пользу. Среди прочего, стала одной из дам, осчастливленных вниманием светлейшего князя Потёмкина, который утешил её мужа графским титулом и солидной денежной суммой. Затем София настолько очаровала крупнейшего магната и ключевую фигуру в прорусской польской партии графа Станислава-Феликса (Станислава Щенсного) Потоцкого, что он ради неё развёлся с законной женой, урождённой Мнишек. Для возлюбленной граф Потоцкий создал знаменитый пейзажный парк Софиевка под Уманью, сохранившийся до сих пор.

Отношения графа Потоцкого с первой законной женой и узаконенной любовницей были столь запутанны, что авторы разных справочников не сходятся в распределении между этими двумя дамами многочисленных детей Потоцкого (редкий случай, обычно сомнения вызывает отцовство). Но несомненно, что у Софии были две дочери, Софья и Ольга, – также красавицы, окруженные мужским вниманием.

Следует напомнить, что разделы Польши и вхождение бывших польских территорий в состав Российской империи не сильно изменили отношения земельной собственности. Крупнейшими землевладельцами на Правобережной Украине оставались польские магнаты, среди которых встречались баснословно, сказочно богатые. Такими были Потоцкие, хотя стараниями прекрасной Софии состояние их подтаяло. Местечко Тульчин, где находился штаб 2-й армии, принадлежало Потоцким. Сам штаб разместился в их дворце, поскольку больше там просто не было подходящих зданий. Потоцкие уступили дворец штабу, поселившись рядом.

В числе поклонников Софьи и Ольги Потоцких был князь Сергей Волконский. В ноябре 1819 года его приятель генерал Арсений Закревский, дежурный генерал Главного штаба, писал их общему давнему приятелю и товарищу по военным походам Павлу Киселеву (упомянутому выше начальнику тульчинского штаба), что Волконский «очень увивается вокруг гр. Потоцкой», т. е. Софии, матери двух красавиц.

Именно благодаря визиту к ним в Тульчин в начале 1819 года князь Сергей Григорьевич познакомился с Пестелем и вступил в тайное общество. Неизвестно, которая из сестер ему нравилась, но Софья Станиславовна как раз в то время стала невестой Киселева, поженились они в 1821 году и несколько лет жили душа в душу, потом брак разладился. Ольга Станиславовна позднее вышла замуж за Льва Нарышкина. В том же 1819 году высший свет обсуждал громкий скандал между графиней Софией Потоцкой и ее сыном (а может, пасынком) Мечиславом: тот выгнал Софию из тульчинского дворца и присвоил ее драгоценности. Павел Пестель рассказал эту историю в письме к отцу, который откликнулся: «Истории гр[афини] Потоцкой с ее младшим сыном следовало ожидать. Мать – дырявая корзина, уже разорившая столько народа, а сын глупый и скверный во всех отношениях». Граф Иван Осипович Витт приходился Потоцким родней по матери, пасынком Станислава Щенсного и сводным братом его детям. Он унаследовал долю наследства отчима и сделался весьма богат.

В том мире все были знакомы между собой. Сергей Волконский хорошо знал графа Витта по военным походам. Павел Пестель тоже, конечно, знал графа Витта, мало того, одно время, когда Пестель устал от службы в штабе с его бесконечными интригами, Витт предлагал ему перейти к себе в военные поселения и Павел Иванович всерьез об этом думал. И еще того более, Пестель был влюблен в падчерицу Витта Изабеллу и хотел жениться. Это мог бы быть весьма странный союз двух очень разных фамилий. Пестели, обрусевшие лютеране немецкого происхождения (прадед декабриста приехал в Россию при Петре Великом), добропорядочные, исповедовавшие прямолинейно-назидательную добродетель, и семья ловких авантюристов поляков.

Обсуждая с сыном его сердечные дела, отец Иван Борисович беспокоился именно из-за этого несходства принципов: «Полячки известны своим легкомыслием. Сколько среди них разводившихся по несколько раз, даже их закон облегчает эти расставания. Полячка, ежедневно видя дурные примеры, легко к ним привыкает. Воспитанная в такой семье, как у Потоцких, было бы чудом, если бы молодая особа имела настоящие принципы, делающие совместную жизнь счастливой». Неясно, отчего Павел Пестель так и не посватался, может быть, как раз по этим причинам.

Но вернемся к графу Ивану Осиповичу и расскажем о нем, наконец, по порядку. Он родился в 1781 году в Париже, одиннадцати лет поступил корнетом в русский лейб-гвардии Конный полк, при Павле I перешел в кавалергарды, потом в лейб-кирасиры. Был тяжело ранен при Аустерлице, вскоре после заключения Тильзитского мира вышел в отставку, как считалось, из-за неприятностей по службе. А два года спустя вновь поступил на военную службу, но на этот раз… в армию Наполеона. С которой и проделал австрийскую кампанию 1809 года. Формально тогда Россия и Франция были союзниками. Однако современники равно подозревали Витта как в ловкой беспринципности, так и в том, что он был шпионом. Кажется, верно было то и другое. Во всяком случае, спустя непродолжительное время Витт как ни в чем не бывало оказался снова в русской армии. По мнению авторитетного современного специалиста по истории разведок обеих сторон Виктора Михайловича Безотосного, Витт в 1811 году несколько раз ездил в герцогство Варшавское, где выполнял роль русского разведчика, используя родственные связи и знакомства в высшем польском обществе. Не исключено, что одновременно Наполеон считал его своим агентом, но тут ничего достоверно не известно. При этом русское командование не то чтобы сильно Витту доверяло, Барклай де Толли написал тогда Багратиону, что, давая поручения Витту, «надлежит быть против него весьма осторожну, чтоб он ничего не мог узнать о наших распоряжениях, местопребывании войск… не входить с ним в искренние изъяснения и не доверять ему таких дел, обнаружение коих могло б вредить нашим пользам». Совет не входить с Виттом в «искренние изъяснения» был, может быть, излишним для осведомленных о свойствах графа современников; но можно заметить, что персонажи романа «Цербер» следовали ему неукоснительно.

С началом войны 1812 года Витт сформировал на Украине четыре регулярных казачьих полка, во главе которых участвовал в боях, был произведен в чин генерал-майора, в 1813–1814 годах в заграничных походах сражался при Калише, Лютцене, Баутцене, Лейпциге, Лаоне и Краоне, под стенами Парижа. После войны командовал дивизией южных военных поселений, затем корпусом, получил чин генерал-лейтенанта. Витту было поручено устройство южных военных поселений, в связи с чем он стал, с одной стороны, как бы подчиненным графа Аракчеева, возглавившего организацию поселений, но одновременно между ними возникли недоразумения и соперничество. Сергей Григорьевич Волконский считал, что донос на тайные общества Витт сделал потому, что был обвинен в денежных хищениях и ему нужно было срочно выслужиться.

Супругой графа Витта была Йозефа Валевская, урожденная княжна Любомирская. Она происходила из семьи князя Яна Теодора Любомирского, претендовавшего на польский трон после смерти Августа Сильного. Ян Теодор был женат на вдове-ирландке, ее сын и был отцом Йозефы. Сестра Йозефы Мария, тоже известная красавица, была замужем сначала за одним из многочисленных Потоцких, затем за екатерининским фаворитом Валерианом Зубовым и, наконец, за генералом Федором Петровичем Уваровым, командиром Кавалергардского полка, любимцем Александра I, с 1821 года командующим Гвардейским корпусом. Многочисленные браки были особенностью знатных полячек того времени. Вообще-то, по русским законам и по установлениям православной церкви развод позволялся в очень немногих случаях, католическая церковь разводы вовсе запрещала. Но в ту пору образовалась лазейка между российским и польским законодательством: в Польше, отошедшей к Российской империи в результате наполеоновских войн, сохранялся гражданский кодекс Наполеона, а он развод позволял. Полячки-аристократки этим пользовались и делали своеобразные брачные карьеры, выбирая себе мужей один богаче и знатнее другого. Йозефа Любомирская до того, как выйти за графа Витта, была замужем за Адамом Валевским, который, между прочим, приходился родственником законного мужа легендарной Марии Валевской, польской любовницы Наполеона. Адам Валевский и был отцом очаровательной Изабеллы, падчерицы Витта (зачастую историки ошибались, называя ее Изабеллой Осиповной Витт, это неверно). Изабелла Адамовна, фрейлина русского императорского двора, пленила не только Павла Пестеля. Его соперником оказался другой видный декабрист Никита Муравьев. Но Пестель так и не посватался. Муравьев весной 1823 года женился на графине Александре Григорьевне Чернышевой, которая впоследствии поехала за ним в Сибирь, а Изабелла Валевская почти одновременно вышла замуж за графа Сергея Гагарина, советника придворной конюшенной конторы, церемониймейстера, директора императорских театров. Об обеих свадьбах Павел Иванович Пестель узнал из одного и того же письма от своей матери.

К тому времени брак Витта и Йозефы практически распался из-за страсти графа к Каролине Собаньской, еще одной полячке-авантюристке с репутацией шпионки, по-видимому, вполне заслуженной. Йозефа отказывалась дать мужу развод, отношения его с Собаньской таким образом были незаконными и скандальными, поскольку вместо более-менее приличного тайного адюльтера любовники почти открыто жили вместе в Одессе. Связь была долгой и в начале тридцатых годов даже была узаконена. Хотя, разумеется, никакой тихой семейной гавани из этого не вышло.

Каролина Собаньская была урожденной графиней Ржевусской, дочерью киевского губернского предводителя дворянства графа Адама Ржевусского. Еще одна знатная польская фамилия с паутиной непростых связей. Например, тетка Каролины Розалия Любомирская вела фривольную светскую жизнь в Париже и погибла на гильотине во время якобинской диктатуры. Родная сестра Каролины – Эвелина Ганская (по первому мужу), будущая жена Оноре де Бальзака. Ржевусские были магнатами, что не помешало графу Адаму иметь денежные затруднения. Обеих дочерей он выдал замуж за мужчин намного старше их, но зато богатых.

18-летняя Каролина стала женой 40-летнего одесского купца Иеронима Собаньского. В Одессе она завела свой салон на венский манер (в Вене после разделов Польши обосновались многие из польской знати, Каролина подолгу жила там у родственников), собирала у себя всех местных и заезжих знаменитостей, окружала себя поклонниками. Она считалась обворожительной и даже роковой, получила прозвище «Демон». К числу ее обожателей относились Пушкин и Мицкевич, оба посвящали ей стихи.

Наряду с этим в свете не очень сомневались, что госпожа Собаньская авантюристка, вероятно, шпионка и агент правительства (мудрено было не быть всем этим разом, живя с Виттом). Мужа она довольно быстро оставила. Надо полагать, граф Витт был не единственным, кого Каролина осчастливила своим расположением. Впрочем, и он не плошал. К примеру, ему приписывали роман с ветреной женой назначенного в 1823 году генерал-губернатором Новороссии графа Михаила Сменовича Воронцова, Елизаветой Ксаверьевной, урожденной графиней Браницкой (еще одна знатная полька, дочь коронного великого гетмана Речи Посполитой). Графиня была, по мнению пушкинистов, предметом сильной и глубокой страсти поэта, соперником которого оказался его же приятель Александр Раевский, старший сын генерала и родственник графини. Ими, конечно, перечень воздыхателей Елизаветы Ксаверьевны не ограничивался. Один из служивших при Воронцове офицеров вообще утверждал, что из пяти детей Воронцовых только первая, рано умершая дочка была от законного мужа. Графиня терпеть не могла Каролину Собаньскую, а одесская публика потешалась «войной салонов» этих двух дам.

Но в доме Воронцовых Собаньскую принимали ради поддержания служебных отношений начальника военных поселений и генерал-губернатора. В 1825 году Каролине было 30 лет, что тогда считалось уже утраченной молодостью, но совершенно не мешало ей покорять, завлекать, сводить с ума. Относительно ее романа со служащим при Витте чиновником Бошняком история умалчивает.

Александр Карлович Бошняк, помещик Костромской губернии, был на несколько лет старше большинства декабристов (он родился в 1787 году, Сергей Волконский и Михаил Орлов оба были на год младше, а они из числа самых взрослых членов тайных обществ). Еще в младенчестве его было записали в гвардию, как тогда водилось, но вышел указ Павла I, требовавший всем офицерам явиться на действительную службу – именно ради исключения таких малолетних мнимо служащих.

В 1799 году – в тот год родился Пушкин – Бошняк был зачислен юнкером в коллегию иностранных дел и определен в московский архив (тогда это был крупнейший государственный архив, хранивший документы русской истории), став одним из «архивных юношей». Тогда же он поступил учиться в московский университетский пансион. Это был род университетского колледжа для юношей благородного происхождения, потому что сам университет обучал в основном разночинцев и дворяне его не жаловали. Товарищем и приятелем Бошняка по пансиону был поэт Василий Андреевич Жуковский.

Со временем из архива Бошняк перешел в департамент внутренних дел, позже вовсе уволился и поселился в костромском имении. В 1812 году служил в ополчении. Написал и издал под чужим именем нравоучительный роман.

Но преимущественно Александр Бошняк увлекался ботаникой и приобрел на этом поприще некоторую известность, издал двухтомное описание своих ботанических путешествий по западным и южным губерниям, в его честь названо растение «бошнякия».

Цветные рисунки для его книги делали специально им обученные крепостные. Собранные Бошняком гербарии, коллекция насекомых и библиотека после его смерти были переданы в Московское общество испытателей природы, существующее поныне.

Брат его Константин служил в кавалерии, и как раз в его эскадрон под видом «корнета Александрова» поступила знаменитая кавалерист-девица Надежда Дурова. Сын Константина Карловича стал моряком, участвовал в Амурской экспедиции адмирала Невельского, исследовал низовья Амура, берега Сахалина и открыл бухту, где теперь стоит город Советская Гавань.

В 1820 году Александр Карлович унаследовал имение в Херсонской губернии, близ Елизаветграда, и перебрался туда. Там он познакомился с графом Виттом и поступил к нему на службу, именно в качестве секретного агента. Витт позднее, во время следствия над декабристами, объяснял, что имел от императора Александра I специальное поручение вести наблюдение за несколькими губерниями (Киевской, Волынской, Подольской, Херсонской, Екатеринославской, Таврической), а особенно за городами Киевом и Одессой, «причем его величество изволил поручить мне употреблять агентов, которые никому не были бы известны, кроме меня; обо всем же, относящемся до сей части, никому, как самому императорскому величеству, доносить было не позволено». (Замечу, что поскольку на момент, когда Витт писал это объяснение, Александр I уже умер, подтвердить точность его слов было некому.) Таким агентом и сделался Бошняк. По свидетельству Сергея Григорьевича Волконского, он был «человеком умным и ловким» и позаботился создать себе репутацию «передового лица по политическим мнениям».

В разговорах с графом Виттом с глазу на глаз Бошняк был другим. «Одинакие чувства, одинакие мнения час от часу нас сближали, – объяснял потом Бошняк Следственному комитету. – Нередко разговоры наши клонились к изысканию причин глухого ропота и неудовольствия, которых отголосок гремел как в малых, так и в больших обществах. Постепенно соглашались мы, что сей ропот, сии неудовольствия должны быть возбуждаемы, усиливаемы, и не без цели, какими-нибудь злонамеренными людьми».

Наконец, Витт признался новоявленному почти что другу, что имеет поручение тайно надзирать за югом империи, «что ему известно семейство Давыдовых как скопище врагов правительства» и одного только Бошняка «находит он способным рассеять мрак, которым окружают себя злодеи, и что именем правительства требует от меня безусловного повиновения».

О своей реакции Бошняк сообщил следствию не без кокетства: «Пораженный сим препоручением, которого важности не мог я не постигнуть… я должен был необходимо обратить внимание на способности мои и рассмотреть беспристрастно, соответствуют ли оные столь затруднительному предприятию. В кругу родных, друзей и соседей я не мог приобресть навыка в лицемерии, хитростях и пронырствах; однако, при природной твердости, воображая, что я не лишен и тонкости в уме, я польстился успехом. Но другая мысль убивала меня! Я страшился, чтоб общество не причло поступка моего к другим каким-либо видам, кроме истинной любви к государю и отечеству, чтоб не смешали меня с теми низкими душами, которые из мелкой корысти предают и друзей и клевретов своих, наконец, чтоб самая память моя не была очернена столь презираемым именем шпиона! Страшился, но судил, что есть случаи, в которых истинно любящий государя и отечество подданный обязан жертвовать для защиты их и самою доброю славою, – решился – и пожертвовал ею!»

Короче говоря, Бошняк отлично знал, что доносчиков презирают все, включая тех, кто пользуется их услугами, и очень хотел оправдать себя даже перед Высочайше учрежденным следственным комитетом для изыскания о злоумышленных обществах (так он официально именовался). Я привела столь длинную цитату потому, что мы очень мало знаем о том, каким, в сущности, человеком был Александр Карлович Бошняк. Здесь он как-никак о себе рассказал.

Итак, весной 1825 года Бошняк познакомился с Лихаревым, «молодым человеком пылким и неосторожным», сумел втереться в доверие. Лихарев принял его в общество и познакомил с Василием Давыдовым, «который попался также в эту ловушку» (эти обстоятельства поведал в своих мемуарах С.Г. Волконский). Затем Бошняк сделал сильный ход: от имени графа Витта объявил, что тот придерживается сходных убеждений, сам желает вступить в общество, тогда на стороне заговорщиков будут все южные военные поселения; а поскольку Витт, при его-то должности, не может лично войти в связь с тайным обществом, то Бошняк будет посредником. Давыдов известил о предложении Витта Тульчинскую директорию Южного общества, то есть Пестеля и Алексея Петровича Юшневского, генерал-интенданта 2-й армии, человека вдумчивого, осмотрительного, практичного. Юшневский остудил увлекшихся сотоварищей: «Можно ли довериться Витту? Кто не знает этого известного шарлатана? Мне известно, что в настоящую минуту Витт не знает, как отдать отчет в нескольких миллионах рублей, им истраченных, и думает подделаться правительству, продав нас связанными по рукам и ногам, как куропаток». Так Юшневский сказал присланному к нему Пестелем декабристу майору Лореру, служившему под началом Павла Ивановича; а в то время миллион рублей – совсем не то, что сейчас, это была по-настоящему огромная сумма.

Юшневский и Пестель сочли предложение Витта провокацией. Решено было стараться предложение отклонять, но не выказывая Бошняку, из осторожности, явного недоверия, а Витту передать, что пока до каких-либо решительных действий тайного общества далеко, а вот когда время настанет, тогда, «ценя в полной мере предложение Витта, оное принимается с неограниченною признательностью». Волконский не сомневался, что Бошняк с Виттом не приняли этот ответ за чистую монету, и игра продолжилась.

В ходе переговоров Бошняк узнал достаточно, в августе Витт написал о своих разысканиях Александру I, пока вкратце и в самых общих чертах, и попросил аудиенции для личного доклада. Император тем временем отправился в Таганрог, потому что супруга его императрица Елизавета Алексеевна болела, доктора опасались, что она не перенесет еще одной петербургской зимы, и требовали зимовать на юге. Никаких владений в Крыму в то время у царской семьи еще не было, и в Петербурге, рассмотрев карту империи, вздумали выбрать Таганрог, о котором мало кто в столице имел ясное представление. Александр I повез жену туда. Там 18 октября, ровно за месяц до своей смерти, он принял графа Витта и выслушал доклад о том, что удалось выяснить относительно тайных обществ. Витт показал государю полученное им анонимное письмо, где говорилось об угрозе жизни императора и всей царской фамилии; возможно, письмо было составлено Бошняком.

После этого Александр 20 октября отправился в роковую поездку в Крым, вернувшись из которой в Таганрог почувствовал нездоровье и после двух недель болезни, 19 ноября, скончался. Витт, возвратившийся к себе, тоже слег с тяжелой горячкой, следом заболел Бошняк, а потом пришло известие о смерти государя.

Александру I было всего 48 лет, он был здоров и крепок, смерть его стала совершенной неожиданностью. Тем более случилась она вдали от столиц. Немудрено, что сразу же поползли слухи и об отравлении государя, и, наоборот, о том, что он жив, тело его было подменено, а он будто бы не то живет за границей, не то ушел от мира в монастырь. Находили, что привезенное в Петербург тело не очень похоже на Александра – еще бы, его довольно неумело забальзамировали и четыре месяца везли неспешной похоронной процессией через всю огромную страну. Более десяти лет спустя в Сибири объявился старец Федор Кузьмич, о котором сибирские обыватели принялись судачить, что это и есть скрывшийся ото всех император. Версия эта увлекла даже великого князя Николая Михайловича Романова, внука Николая I, известного историка. Но множество веских аргументов неумолимо доказывают, что Федор Кузьмич не имел и не мог иметь никакого отношения к императору Александру. В последние десятилетия современные авторы, причем как историки, так и медики, пытались разобраться, была ли необычной и загадочной смерть Александра, и неизменно приходили к выводу, что государь скончался от инфекционной болезни с септическим вариантом течения. Совсем недавно этот вопрос рассмотрел в своей книге один из ведущих судебно-медицинских экспертов России Юрий Александрович Молин. Он отметил, что смущавшая многих недостаточность акта о вскрытии тела Александра, произведенном в Таганроге сразу же после его смерти, происходит отчасти от того, что тогда не существовало еще четкой формы для такого рода документов, отчасти же потому, что рядом с государем были врачи лечащие, не специализировавшиеся и не имевшие опыта делать посмертное вскрытие. Они сделали, как смогли, так же и с неудачным бальзамированием. Что касается погубившей его болезни, то у государя был жар, боли в животе, тошнота, понос, желтушность лица, под конец судороги. Он не любил лечиться и в первые дни отказывался принимать лекарства; впрочем, тогдашние лекарства ему бы в любом случае толком не помогли. Точно определить его болезнь по сохранившимся описаниям затруднительно, это могли быть инфекционная желтуха, гнойное воспаление желчных путей, острая кишечная инфекция паратифозной группы или сальмонеллез. Один из исследователей высказал предположение о брюшном тифе. Очень вероятна крымская геморрагическая лихорадка. Все это в ту эпоху не умели отчетливо диагностировать и практически не могли лечить.

Версии об отравлении Александра I гораздо менее распространены, нежели версии о том, что он скрылся, инсценировав свою смерть. Во-первых, в то время в России отравительство вообще не так чтобы было сильно распространено, а у государя не было врагов, которые бы желали и могли воспользоваться его смертью. Вспомним о междуцарствии, возникшем от того, что два его младших брата поочередно отказывались от трона. Политическая система была весьма стабильна, сложного соперничества за власть не существовало по причине отсутствия разветвленной многочисленной царствующей фамилии (императрица-мать да три брата, вот и все; ни тебе дядей, ни кузенов, ни побочных ветвей рода). Во-вторых, круг приближенных государя, сопровождавших его в Таганроге, был довольно узок, все это были лица, состоявшие при нем давно, зависевшие от его милостей (далеко не все сохранили столь высокое положение при Николае I), наконец, искренне его любившие.

Могли ли декабристы организовать таким образом покушение? Определенно, нет. Они, это правда, обсуждали возможность убить императора в момент начала восстания. Это казалось им даже необходимым во избежание кровопролитной гражданской войны (нет царя – нет монархической контрреволюционной партии). Остается в принципе неясным, чего на самом деле стоили все их разговоры о будущем восстании, в числе главных заводил которых был Пестель – было ли это серьезным намерением или одними только разговорами. Совершенно точно, что в конце 1825 года южные декабристы никакого восстания не готовили, а коли так, то какой смысл в цареубийстве? И главное. Те планы покушения на Александра, которые они обсуждали, подразумевали покушение более благородного толка, нападение с оружием в руках. Якушкин в 1817 году вызвался убить императора прилюдно и тут же покончить с собой, это был план романтического тираноубийства. Пестель высказал мысль о том, что хорошо бы организовать «отряд обреченных», который нападет на государя с тем, чтобы тайное общество потом от них отказалось и не было запятнано. Впрочем, это было предложение мимолетное, главным образом обсуждали, что раз на 1826 год планируется высочайший смотр 2-й армии, то этим можно воспользоваться, чтобы арестовать императора и поднять восстание.

Декабристы были офицерами, офицерами боевыми, им на ум приходило оружие, но не яд. У них были ясные и твердые моральные принципы, в связи с которыми пестелевский «отряд обреченных» выглядел для них самих весьма сомнительно, да и вообще идея покушения вызывала горячие споры именно нравственного порядка. Сам Пестель в своем конституционном проекте был склонен к дидактичному морализаторству. Вопрос о чести, о нравственности поступков был для декабристов определяющим.

Занятно, кстати, что когда арестованного Пестеля привезли в Петербург, то при обыске у него нашли пузырек с ядом. На допросе он объяснил, что купил яд во время заграничного похода в 1813 году на случай, если будет смертельно ранен, дабы «избавиться от жестоких последних мучений», насмотревшись к тому времени на умиравших на поле боя. Он признался следствию, что яд взял с собой, опасаясь пыток, хоть они были формально запрещены и к декабристам на самом деле не применялись. Как выразился Пестель, «рассуждая, что ежели пыток более не существует, то сей яд никому никакого вреда не сделает».

Когда началось следствие над мятежниками, то довольно быстро стало известно, что покойный государь получил донос о существовании тайного общества от графа Витта и Бошняка. Бошняка вызвали в Петербург для дачи показаний, но не арестовывали. В крепости он не сидел.

Читатель легко сам разберется, кто из упомянутых в романе декабристов лица исторические, а кто возник по воле авторов. Александр Гоноровский и Илья Егармин тонко вплетают свой вымысел в историческую канву, следуя стилю и духу эпохи. Реальные исторические фигуры показаны в «Цербере» такими, какими они были, насколько мы можем их себе представить.

Кто вымышлен, тот вымышлен. Особый случай – капитан Ушаков. Он сам и все его похождения придуманы, но две черты восходят к образу декабриста Александра Ивановича Якубовича. Якубович, храбрый и бесшабашный кавказский офицер, мучился от последствий ранения в голову. Он был сослан на кавказскую войну за дуэль, там прославился, был ранен и в 1825 году приехал в Петербург лечиться у тамошних докторов. Плохо заживавшую рану на лбу он прикрывал черной повязкой. По полицейскому описанию внешности, роста он был высокого (187 см), «лицом смугл, глаза карие, большие, волосы на голове, бровях и бороде черные, бороду бреет, на лбу повыше правой брови имеет рану от пули с повреждением кости, на правой руке безымянный палец и мизинец не сгибаются, на правой руке ниже плеча имеет рану от пули навылет в спину повыше лопатки, на левой ноге в пахе имеет рану от пули навылет с повреждением кости, сухощав, плечист».

14 декабря на Сенатской площади Якубович вел себя двусмысленно. Перед восстанием Рылеев уговаривал его взять на себя покушение на Николая Павловича. Якубович вроде бы обещал и на площади был с двумя заряженными пистолетами. Но вместо покушения подошел к Николаю и предложил выступить парламентером, а подойдя к восставшим, советовал твердо держаться. Чего он добивался на самом деле, осталось загадкой, однако Якубович был арестован, сидел в крепости, был осужден по первому разряду, то есть в числе главнейших заговорщиков, в каторжные работы навечно, два десятилетия спустя умер в ссылке. Рана его на лбу вроде бы благополучно зажила, но накануне смерти дала о себе знать. По свидетельству местного жандарма (относившегося к декабристам вполне доброжелательно), Якубович был «одержим тяжкою болезнью, лишился употребления ног и от раскрытия головной раны нередко бывает в припадке безумия». Умер он от грудной водянки в больнице города Енисейска.

Мстителя капитана Ушакова на свете не было, не было никакого покушения в Царскосельском парке. Между тем Николай I в романе ведет себя так, как мог бы, пожалуй, держаться этот самодержец. Николай Павлович был смелым человеком. 14 декабря он был среди толпы, у всех на виду, показал себя энергичным и твердым, но долго колебался, прежде чем решился на пушечный огонь – начинать царствование с кровопролития очень не хотел. Во время холерного бунта на Сенной площади Николай I проделал такое, на что мало кто из правителей способен. В тот день, узнав о беспорядках, о том, что толпа разгромила госпиталь, выкинув на улицу больных и растерзав докторов, Николай послал за войсками, но сам примчался на Сенную, не дожидаясь их прихода. Он был в коляске в сопровождении одного только адмирала, заехал прямо в гущу бурлящей толпы, встал во весь рост и грозным окриком утихомирил погромщиков и заставил их упасть на колени и разойтись. Несколько раньше, находясь на театре русско-турецкой войны, Николай вынудил немало понервничать отвечавшего за его безопасность Бенкендорфа. Императору нравилось ездить почти без охраны по только что завоеванным землям, среди враждебного населения и в непосредственной близости от неприятеля. Он демонстрировал таким образом доверие к покоренному народу и к хранящей его длани Всевышнего, хотя многоопытный Бенкендорф признавался, что даже годы спустя приходил в ужас от мысли об опасности, в какой находился тогда молодой государь. Так что надо признать, что, если бы капитан Ушаков в действительности явился в Царское Село и столкнулся там с царем, тот бы держался примерно так, как написано в романе. И он в самом деле мог прогуливаться в парке с маленькой дочкой. Николай Павлович очень любил свою семью, жену и детей, любил играть с детьми, превращался из грозного властителя в добродушного отца семейства, от души смеющегося любителя шумной возни. Супруга его Александра Федоровна обожала цветы, особенно розы, и особенно белые розы. В юности в родительской семье ее, дочь короля Пруссии, любимицу отца и братьев, прозвали Белой Розой. Этот цветок стал почти что ее эмблемой, Николай I поместил белую розу на гербе петергофского дворца Коттедж, их любимого семейного гнезда. Говорили, что цветущих роз было не сыскать в обширных петербургских оранжереях: стоило им расцвести, их тотчас отсылали императрице.

Вряд ли читателя затруднит разобраться с большинством подробностей романа, касающихся Александра Пушкина, его жизни в Михайловском, дома Прасковьи Александровны Осиповой, жившей с многочисленным семейством в соседнем Тригорском. Ее дети от двух браков, Осиповы и Вульфы, приятель Алексея Вульфа молодой поэт Николай Языков – все они описаны пушкинистами. Мог ли в реальности состояться тот самый маскарад, оставим судить читателю. Пожалуй, надо только пояснить насчет бакенбардов. Пушкина почитали вольнодумцем, и в псковской глуши о нем ходило много нелепых слухов. В частности, одним из доказательств его вольнодумства для простодушных провинциалов как раз и служили его пышные бакенбарды. Дело в том, что со времен Петра Великого, обрившего боярам бороды, они были категорически запрещены представителям благородного сословия. Их начали носить славянофилы позднее, уже в 30–40-е годы, это выглядело как фронда, но смягчалось тем, что ведь и император Николай I во многих отношениях насаждал национальный стиль. Однако в александровское царствование бороды не были дозволены, а Пушкин отрастил бакенбарды такой величины, что они весьма походили на бороду, только что подбородок был выбрит.

Поэт действительно порывался самовольно уехать из Михайловского незадолго до 14 декабря (о подготовке которого, конечно, не имел понятия), и действительно повернул назад, когда ему перебежал дорогу заяц (во всяком случае, рассказ об этом восходит к нему). И он в самом деле честно сказал потом Николаю I, вызвавшему его из ссылки в Москву, что вышел бы на Сенатскую площадь по дружбе с мятежниками. В то время император находился в Москве для коронации, был разгар торжеств, простить опального поэта было эффектным и дальновидным жестом. Но перед этим Бошняк, доносом на тайное общество доказавший свою пользу в качестве агента, действительно ездил в Псковскую губернию под видом ботанических экскурсий, чтобы разведать о поведении Пушкина.

События 14 декабря и следствия над декабристами вывели на арену большой истории Александра Христофоровича Бенкендорфа, который до того был только бравым боевым генералом, командующим кавалерийской дивизией. Настоящая его большая карьера началась в царствование Николая I, и началась она днем 14 декабря, когда Бенкердорф решительно поддержал Николая Павловича и весь день был с ним рядом.

Вообще-то, близость к царской семье у Бенкендорфа была «врожденная»: его мать с детства дружила с императрицей-матерью Марией Федоровной, урожденной вюртембергской принцессой. Там, в Вюртемберге, поговаривали, что это была больше чем дружба, что Анна Юлиана, баронесса Шиллинг фон Канштадт, в замужестве госпожа Бенкендорф, приходилась Марии Федоровне сводной незаконной сестрой, внебрачной дочерью ее отца. Как бы то ни было, приехав в Россию, великая княгиня по Анне Юлиане очень скучала и при поддержке мужа великого князя Павла Петровича устроила ее брак с приближенным великого князя генералом Бенкендорфом. После довольно ранней смерти любимой подруги Мария Федоровна присматривала за ее детьми. В царствование Александра I Бенкендорф сделал неплохую карьеру, но не из ряда вон выходящую. В первой части своей биографии он прославился многочисленными боевыми подвигами и еще более многочисленными и донельзя разнообразными любовными похождениями.

Императрица Александра Федоровна вспоминала, что прежде чем познакомиться с Бенкендорфом в России, немало слышала о нем еще в Германии, «все превозносили его храбрость и сожалели о его безалаберной жизни, в то же время посмеивались над ней. Меня поразила его степенная наружность, вовсе не соответствовавшая установившейся за ним репутации повесы».

Двадцатилетний Бенкендорф начал с того, что, соскучившись спокойной жизнью столичного гвардейца, попросился в свиту генерала Шпренгтпортена, ехавшего в большую инспекционную поездку по России: Урал, Сибирь, Забайкалье. Самостоятельно, без генерала, Бенкендорф добрался по рекам аж до Якутска. Повсюду «в программу» ознакомления с местностью у него непременно входило самое близкое знакомство с представительницами прекрасного пола, не исключая и якуток. Возвратившись из Сибири, Шпренгтпортен со свитой отправился на юг, посетил Кавказ, где Бенкендорф напросился волонтером в войска и получил боевое крещение. Далее их путь лежал через Турцию на Корфу, где русский экспедиционный корпус оказывал поддержку греческим повстанцам. На Корфу Бенкендорф формировал легион албанских боевиков и не очень удачно затеял роман с англичанкой, оказавшейся шпионкой. Потом воевал с французами в 1806–1807 годах. После заключения Тильзитского мира был в составе русского посольства в Париже. Александр I отправил пару своих флигель-адъютантов к Наполеону как бы в знак почета, таким образом элегантно внедрив военных шпионов. Из них более эффективным оказался Александр Чернышев, который подкупил писаря военного министерства и получал расписание французской армии даже раньше самого Наполеона, одновременно очаровывая императора французов светским лоском. Бенкендорф тоже имел успех в парижском свете, немножко шпионил, заодно влюбился в первую звезду парижской сцены красавицу мадемуазель Жорж, успевшую побывать любовницей Наполеона. В ту эпоху парижские театры славились по всей Европе, считались лучшими, новым словом в искусстве. Наверное, их воздействие на современников и роль в европейском культурном ландшафте можно сравнить с тем, чем в XX веке стал Голливуд. И вот Бенкендорф вскружил голову самой знаменитой парижской актрисе и, обойдя слежку французской полиции, умыкнул мадемуазель Жорж в Россию. (Рискованная аналогия, но представим себе, что советский агент вывез в СССР, допустим, Мэрилин Монро.) Как ни был Бенкендорф влюблен, но на актрисе так и не женился. Она несколько сезонов блистала на петербургской сцене, наконец вышла замуж за коллегу по ремеслу. А неугомонный Александр Христофорович ловко выскользнул из поднадоевшего романа, отбыв в Молдавию на войну с турками. Он был уже полковником.

В 1812 году Бенкендорф командовал летучим партизанским отрядом. Его близким боевым товарищем тогда был князь Сергей Григорьевич Волконский, тоже сражавшийся во главе летучего отряда. После того как французы оставили Москву, Александр Христофорович первым со своим отрядом вошел в город и поначалу исполнял обязанности московского коменданта. Бенкендорф участвовал во множестве сражений, во время заграничных походов командовал отдельным летучим отрядом на землях Германии, затем в Голландии. Там, освободив от французов Утрехт и Амстердам, он по стечению обстоятельств оказался виновником создания независимого голландского государства: амстердамские купцы воспользовались прекращением французской оккупации и объявили о создании самостоятельного государства во главе с принцем Вильгельмом Оранским. Бенкендорф не имел на такое никаких полномочий и мог бы сурово поплатиться, но Александру I сложившаяся комбинация понравилась. В сущности, Александр Христофорович заслужил по меньшей мере памятник в Амстердаме, которого там до сир пор нет.

После войн, которые он окончил в чине генерал-майора, Александр Христофорович командовал кавалерийской дивизией в глухой провинции, в городе Гадяч Полтавской губернии. Там он женился, совершенно в своем стиле, естественно, умно и нетривиально. До того у него уже был вариант женитьбы – боевой товарищ, богатый московский князь, хотел выдать за Бенкендорфа свою молоденькую дочь, девушка была хороша и к нему расположена. Для небогатого Бенкендорфа существенно было и обещанное значительное приданое. Но он подумал, что юная жена будет хотеть танцевать на балах, блистать в свете, а ему это уже прискучило, и отказался от этой мысли. И вот в Харькове на балу Александр Христофорович встретил молодую вдову Елизавету Андреевну Бибикову, потерявшую мужа в 1812 году и оставшуюся с малыми детьми. Бенкендорф влюбился тут же на балу, стремительно женился и неожиданно для всех из известного повесы превратился в образцового примерного семьянина.

В 1819 году Александр I назначил генерала Бенкендорфа начальником штаба Гвардейского корпуса. Он снова отличился во время петербургского наводнения в 1824 году, с несколькими моряками самоотверженно плавал на катере, спасал терпящих бедствие. Генералы в пушкинских строках из «Медного Всадника» – это Бенкендорф и Милорадович:

Царь молвил – из конца в конец,

По ближним улицам и дальным,

В опасный путь средь бурных вод

Его пустились генералы

Спасать и страхом обуялый

И дома тонущий народ.

После 14 декабря и арестов декабристов Бенкендорф стал членом Следственного комитета, взяв на себя значительную часть расследования. Николай Павлович сделал ряд выводов из случившегося, в том числе о настоятельной необходимости иметь орган политического сыска и следить за расположением умов своих подданных. Именным указом от 3 июля 1826 года было учреждено III Отделение Собственной Его Величества канцелярии во главе с Бенкендорфом и по предложенному им плану. Создавая свой вариант политической полиции, Николай I хотел дать понять обществу, что новое учреждение призвано не столько угрожать расправой, сколько, напротив, служить инструментом защиты справедливости. Среди жандармов бытовала красивая легенда, будто бы на вопрос Бенкендорфа об инструкциях Николай I подал ему носовой платок: «Не упускай случаев утирать слезы несчастным и обиженным – вот тебе инструкция». Успех деятельности III Отделения основывался на том, что доклады и отчеты оперативно попадали к императору, а тот полностью доверял Бенкендорфу. Василий Андреевич Жуковский однажды после беседы с государем записал в дневник его мнение, что «Бенкендорф не может обмануться».

В самом деле, у генерала, которого Николай I поставил во главе III Отделения и Отдельного корпуса жандармов, был весьма богатый и не вполне типичный для начальника тайной полиции жизненный опыт. Имелись у него и качества, хорошо известные как императору, так и современникам: он был благородным, добрым, справедливым человеком. Николай I называл его «дорогим другом». В полном смысле друзьями они, конечно, быть не могли ввиду исключительного положения императора, но это было дружбой, насколько возможно для монарха. Николай обращался к Бенкендорфу просто и доверительно, тот никогда не забывал о почтительности.

Однажды Николай I завел шуточный разговор со своим врачом, сыном священника, который дает представление, что царь думал о своем шефе жандармов. Началось с того, что император и доктор принялись петь церковные стихиры, дальше Николай пустился фантазировать: «У меня голос не дурен, и если б я был тоже из духовного звания, то, вероятно, попал бы в придворные певчие. Тут пел бы, покамест не спал с голоса, а потом… Ну, потом выпускают меня по порядку. С офицерским чином хоть бы в почтовое ведомство. Я, разумеется, стараюсь подбиться к почт-директору, и он назначает меня на тепленькое местечко, например, почт-директором в Лугу. На мою беду, у лужского городничего хорошенькая дочка, я по уши в нее влюбляюсь, но отец никак не хочет ее за меня выдать. Отсюда начинаются все мои несчастья. В страсти моей […] я уговариваю девочку бежать со мною и похищаю ее. Об этом доносят моему начальству, которое отнимает у меня любовницу, место, хлеб, и напоследок отдают под суд. Что тут делать без связей и без протекций? – Тут в кабинет вошел Бенкендорф. – Слава Богу, я спасен: нахожу путь к Бенкендорфу, подаю ему просьбу, и он освобождает меня из беды!»

Недурно грозный самодержец со знаменитым свинцовым взглядом, под которым цепенели нерадивые чиновники, судил о собственном начальнике тайной полиции. В любопытном свете предстают здесь они оба. К тому же, как видно, государя, как и нас, живо занимало соотношение вымысла и реальности.

Нет, конечно, надобности предлагать читателю дотошный параллельный текст-комментарий к роману, растягивая пояснения, что из упомянутого в «Цербере» было на самом деле, что родилось по воле авторов. Однако для меня ценно, что, хорошо зная ту эпоху, изучая ее много лет, я теперь узнаю ее на страницах романа. Александр Гоноровский и Илья Егармин подошли к нашей истории аккуратно, бережно, вдумчиво. Их персонажи задышали и зажили своей жизнью, но не обернулись переодетыми в сюртуки и чепцы нашими современниками, а остались людьми своей эпохи. Авторам удалось не только воссоздать атмосферу прошлого, они еще и делятся с читателем своими размышлениями о неявной сути вещей, то есть тем самым, ради чего мы и заглядываем в минувшие века.

Ольга Эдельман,

российский историк-архивист, кандидат исторических наук, главный специалист отдела изучения и публикации документов Государственного архива РФ. Автор работ по истории декабристов, эпохи Александра I и Николая I

Москва, январь, 2024

Об авторах романа «Цербер»

Александр Гоноровский

Родился в 1961 году в городе Раменское Московской области.

Окончил Московский институт стали и сплавов, ВГИК.

Сценарист. Прозаик. Автор сценариев к фильмам «Первые на луне» (в соавторстве), «Железная дорога», «Край», «С пяти до семи» (в соавторстве), «Цой», «Цербер», романа «Книги Хун-Тонга», сборника рассказов «Русский чудесник», повести «Собачий лес».

Рассказ «Счастье суюмчи» – победитель конкурса Дмитрия Горчева, 2016.

Повесть «Собачий лес» – шорт-лист «Большая книга», 2019.

Публикации в журналах «Новый мир», «Новый Берег», «Киносценарии», «Искусство кино», «Новая Юность».

Номинант премий «Золотой глобус», «Ника», «Золотой орел», обладатель главного приза в конкурсной программе «Горизонты» Венецианского кинофестиваля, лауреат национальной премии кинокритиков «Белый слон». Фильм «Край» был выдвинут от России на премию «Оскар».

Ведет сценарную мастерскую с уникальной методикой индивидуального обучения.

Илья Егармин

Родился в 1977 году в Москве.

Окончил Московский педагогический государственный университет им. В.И. Ленина.

Писатель, поэт, член Союза литераторов РФ.

Публикации в журнале «Новый Берег», альманахе «Словесность».

Автор поэтического сборника «Чёрная трава», 2015, один из авторов поэтического сборника «Как угодно», 2021.

Спасибо за выбор книг нашего издательства!

Будем рады вашему отзыву.

Примечания

1

Южное общество декабристов – одна из двух, наряду с Северным обществом, основных тайных организаций декабристов. Создано в марте 1821 года на базе Тульчинской управы Союза благоденствия. Возглавляла общество Директория в составе П.И. Пестеля, А.П. Юшневского и С.И. Муравьёва-Апостола. (Здесь и далее прим. авт.)

2

Согласно Воинскому уставу 1796 года плац-майор являлся помощником коменданта гарнизона города или крепости, окончательные обязанности его были определены «Положением военного губернатора и коменданта» от 14 февраля 1797 года: «Плац-майор имел в своём ведении всех арестантов… Все рекруты также находились в его распоряжении, и он обязан был отправлять их в назначенные полки, затем он обязан был наряжать караулы в театры и на публичные гуляния». Также обязан был присутствовать на вахтпарадах для подачи некоторых строевых команд.

3

Шарль-Жозеф Панкук (1736–1798) – французский писатель и издатель. Он отвечал за многочисленные влиятельные издания своего времени, включая литературный журнал «Меркюр де Франс» и «Методическую энциклопедию», преемницу «Энциклопедии Дени Дидро».

4

Визига (также вязига) – название употребляемой в пищу хорды, добываемой из осетровых рыб.

5

Здесь: цепь.

6

Журфикс (фр. jour fixe – фиксированный день) – в дореволюционной России определённый день недели в каком-либо доме, предназначенный для регулярного приёма гостей.

7

Вы столько стихов знаете… Не могли бы и мне в альбом что-нибудь написать? (фр.)

8

Елизавета Васильевна… У вас замечательный вечер… (фр.)

9

И я рада видеть вас, дорогая. А что, граф Витт будет сегодня? (фр.)

10

К сожалению, он не смог… Государственные дела. Но он сожалеет, что не сможет сегодня встретиться с вами и узнать о здравии вашем (фр.).

11

А я вспоминал о вас на днях (фр.).

12

Кстати, о воспоминаниях… (фр.)

13

Фукидид (ок. 460 – ок. 400 до н. э.) – крупнейший древнегреческий историк, автор «Истории Пелопоннесской войны».

14

Клитарх (IV век до н. э.) – древнегреческий историк; сын Динона из Колофона, автор сочинений по истории Персии и о жизни Александра Македонского.

15

Василий Никитич Татищев (1686–1750, Болдино, Дмитровский уезд, Московская губерния, Российская империя) – российский инженер-артиллерист, историк, географ, экономист и государственный деятель. Автор первого капитального труда по русской истории – «Истории Российской», основатель Ставрополя-на-Волге (ныне – Тольятти), Екатеринбурга и Перми.

16

«Саша, будьте осторожны. Полагаю, вас хотят убить. Граф Витт тоже в опасности, но у него, в отличие от вас, есть возможность за себя постоять. К.С.»

17

Смотрите, граф Витт (фр.).

18

При покойном императоре Александре ему вольготно жилось. Новый государь его пока не жалует (фр.).

19

Здесь не принято содержанок своих польских в свет выставлять (фр.).

20

Моя дорогая Каролина. Я ещё жив, здоров и жду оказии, чтобы передать вам это письмо… (фр.)

21

Третье отделение, созданное летом 1826 года, являлось высшим органом политического сыска в России, осуществлявшим охрану государственного строя, надзор и контроль за деятельностью аппарата управления и всех общественных институтов.

22

Кстати (фр.)

23

Разойдись (нем.).

24

Хорошо (нем.).

25

Донос – это тоже служение отечеству, мой милый (фр.).

26

Дворовая девушка, служанка, находящаяся в услужении у господ; горничная.

27

Breguet (Бреге́) – марка швейцарских часов класса люкс. Название восходит к имени создателя марки Абраама-Луи Бреге (1747–1823), французского часовщика швейцарского происхождения, известного своими усовершенствованиями в часовом механизме.

28

Тихо… Тихонько. Пан слишком торопится (польск.).

29

Табачный магазин голландского купца Корнелиуса тен Кате на Невском проспекте.

30

Ольга Николаевна (1822–1892) – дочь императора Николая I и императрицы Александры Фёдоровны, жена Карла I, короля Вюртембергского.

31

Часть афоризма, принадлежащего древнегреческому целителю и философу Гиппократу: Quae medicamenta non sanat, ferrum sanat; quae ferrum non sanat, ignis sanat; quae ignis non sanat, mors sanat (лат.). – «Что не излечивают лекарства, излечивает железо; что не излечивает железо, излечивает огонь; что не излечивает огонь, излечивает смерть».

32

Так в 20-е годы XIX века назывался перекрёсток Литейного и Невского проспектов, где предлагали свой труд люди, не владеющие какой-то определённой специальностью.

33

Пыж – затычка (пробка), которая отделяет порох от дроби, пули или ядра, а также забивает, предотвращает высыпание и фиксирует заряд.

34

Говерт (Готфрид) Бидлоо (нидерл. Govert Bidloo; 1649–1713) – голландский естествоиспытатель, медик, анатом, хирург и педагог; член Лондонского королевского общества и Амстердамской гильдии хирургов; доктор медицины, ученик Фредерика Рюйша, автор ряда научных трудов. Кроме того, оставил свой след в истории как драматург, поэт, либреттист, композитор и музыкант.

35

Помню тебя ещё мальчишкой. Ты в пажеском корпусе при императоре Павле был (фр.).

36

Это шутка, моя дорогая. Я просто хотел вас видеть (фр.).

37

В фехтовании важна не скорость, а расчёт… (фр.)

38

Не выпрямляйте до конца руку. От этого страдает точность удара (фр.).

39

При правильном выпаде вы не должны наклонять корпус (фр.).

40

Вы неосторожны (фр.).

41

Дьябли («чертовские») – гренки, посыпанные кайенским перцем.

42

Тюрбо, или большой ромб (лат. Scophthalmus maximus), – вид лучепёрых рыб семейства калкановых отряда камбалообразных.

43

Жареное филе камбалы.

44

Брошет – термин французской кухни, обозначающий еду, приготовленную на вертеле.

45

Фламбер (фр. Flamber – «пылать, пламенеть») – способ кулинарной обработки, заключающийся в следующем: готовое блюдо поливают крепкими спиртными напитками и поджигают.

46

Маседуан (фр. Macédoine – «Македония») – преимущественно холодное сладкое блюдо французской кухни, представляет собой разновидность компота из сезонных свежих или слегка отваренных плодов, сервированный в сиропе или желе, часто с мороженым.

47

Рождественский пудинг, плам-пудинг (англ. plum pudding) – традиционный рождественский десерт в Великобритании, Ирландии и других странах Содружества наций.

48

Шоколад (устар.).

49

«Дорогая Каролина.

Здесь слякоть и холод. Здесь поздняя осень, самая поздняя и унылая. Но я мог бы смириться и с самой ссылкой в Михайловском, если бы Вы были рядом» (фр.).

50

«Вы пишете о маленьких морщинках около глаз, но по мне Вы всё так же прекрасны, как тогда в Одессе. Помните день поездки морем или день крещения, когда Ваши пальцы со святой водой коснулись моего лба? Это прикосновение обратило меня в католичество» (фр.).

51

«Я жду Вас всем сердцем. Без Вас в нём холод, слякоть и пустота. Отсылаю это письмо Вам со странной оказией – Дмитрием Кузьмичом Ушаковым. Его имение находится неподалёку от моего, и он жаждет с Вами познакомиться. Это грустная для меня история, о которой напишу Вам позже» (фр.).

52

«Не знаю, где Вы сейчас. Не знаю, доставит ли Дмитрий Кузьмич это моё письмо. Но приезжайте же наконец в Михайловское! Сколько вас можно ждать? Что поделать – напишу ещё.

Ваш Александр Пушкин».

53

Брандмайор (брандмейстер) (нем. brand – «пожар» и meister – букв. «мастер») – должность в пожарной охране в Российской империи, послереволюционном РСФСР и в некоторых странах в настоящее время.

54

Упрощённое в устной речи официальное обращение к офицеру от майора и старше – «Ваше высокоблагородие».

55

Папенька, а где же солдатики? (фр.)

56

Какие солдатики, Олли? (фр.)

57

Игнатий Иоахимович Гриневицкий (1856–1881) – член подпольной революционно-террористической организации «Народная воля». Непосредственный убийца императора Александра II.

58

Пётр Афанасьевич Папков (1772–1853) – генерал-майор русской армии, таганрогский и ростовский градоначальник (1810–1821), санкт-петербургский обер-полицмейстер (1808–1810).

59

Так что же, Каролина Адамовна к Пушкину в Михайловское направилась? (фр.)

60

Планировала заглянуть (фр.).

61

«Сегодня за обедом папенька принимал господина Бошняка, который прибыл с целью ареста некоего заговорщика. Бошняк этот очень опасен. Не смейтесь, Александр Сергеевич, но первая мысль была о том, что приехал он по Вашу душу. Как я молю Бога, чтобы быть неправой! Но мне представляется, что Вам лучше всего будет сжечь эпиграммы, свободолюбивые стихотворения Ваши и уехать от греха как можно дальше… Хотя бы во Псков. Там народ, там ярмарка и река широкая. Остерегитесь, хотя бы на время, высказывать смелые мысли кому ни попадя, смеяться над государями. И непременно сбрейте свои мятежные бакенбарды, которые больше напоминают бороду франкмасона» (фр.).

62

Чтобы получить освобождение от злодеяний своих, вам надлежит убедить в своей правоте того, кто против нас всегда прав, принять Смерть и прежде всех найти Царицу ночи (фр.).

63

Так просто? (фр.)

64

Серж, Серж!.. Вы такой сегодня смешной! (фр.)

Content

Александр Гоноровский, Илья Егармин
Цербер
Найди убийцу, пусть душа твоя успокоится

декабрь 1825 – март 1826

март 1826

июль 1826

июнь 1826

июль 1826

июль 1825 – июль 1826

июль 1826

август 1826

ноябрь 1825

август 1826

сентябрь 1826

Вымышленная история, основанная на реальных событиях

Об авторах романа «Цербер»

Примечания