А.П. Беликов

Рим и эллинизм. Войны, дипломатия, экономика, культура

© Беликов А.П… 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

Предисловие автора

Издательство «Вече» предложило «как есть» переиздать мою книгу, вышедшую в свет в 2003 году. Если переписать её заново, используя всю новую литературу, появившуюся с тех пор, то это была бы уже во многом другая книга.

Поэтому пересмотренный и несколько расширенный текст монографии содержит исправления опечаток, некоторых неточностей и формулировок, ныне представляющихся мне не очень удачными.

Содержание и суть книги практически не изменились. Тем более что некоторые высказанные в ней идеи, которые тогда вызывали резкую критику, сейчас уже являются почти общепринятыми как в отечественной, так и в зарубежной историографии. Это и мнение о том, что македонский царь Филипп V совсем не собирался воевать в Италии за интересы Карфагена, а преследовал собственные цели на Балканах, что римская экспансия отнюдь не «направлялась» руками италийского купечества и совершенно не была борьбой за «рынки сбыта», а римский филэллинизм представлял собой не политический, а почти исключительно культурный феномен. К этому следует добавить вывод о том, что греки и римляне испытывали по отношению друг к другу явную неприязнь, а эллины никогда не переставали считать гордых квиритов варварами. И т. д. и т. п.

И напротив, некоторые мнения, высказанные в книге, так и остались дискуссионными или мало разработанными и по сей день. За прошедшие годы на русском языке появилось не так много работ по данной теме, поэтому представляется, что актуальность самой монографии сохранилась, тем более что тираж первого издания был весьма незначительным и практически распродан.

Выражаю глубокую благодарность издательству «Вече» за возможность переиздания книги.

5 февраля 2023 года.

А.П. Беликов

P.S. На книгу была опубликована доброжелательная, написанная в лучших академических традициях, рецензия М.В. Белкина: (Белкин М.В. Рим и эллинизм: попытка решения проблемы // Мнемон. Вып. 2. СПб., 2003. С. 348–355). Не со всем в ней могу согласиться, но искренне благодарен автору за высказанные замечания.

Разумеется, монография, как и любой другой труд, не свободна от недостатков – пусть читатели судят об этом сами.

Введение

Восточная политика Римской республики – сложная дискуссионная тема. И хотя главными объектами этой политики были греки и эллинистические государства, само её начало связано совсем с другим этносом (карфагенянами), а её развитие столкнуло римлян с в разной степени эллинизированными жителями Малой Азии, а позже с евреями, армянами, парфянами. Но определяющими всё-таки были контакты с миром эллинизма: политические, военные, экономические, культурные. Во всём богатстве и многообразии этих контактов и произошло становление римской цивилизации, поэтому дихотомия Рим – эллинизм является принципиально важной – на стыке двух миров рождался новый, похоронивший эллинизм, чтобы расцвести на его обломках. Всегда интересны моменты кризисные, даже «гибельные», поскольку они очень ярко показывают: ничто не гибнет бесследно, ничто и не рождается на пустом месте. Проблема преемственности между эллинизмом и Римом остаётся принципиально важной, поскольку фундамент будущей европейской и даже мировой цивилизации составили именно эти две составляющие: греческая и римская культуры.

Посему взаимоотношения римлян с другими народами мы будем рассматривать вскользь и именно в их связи с главной нашей темой. В некоторых случаях мы даём собственную реконструкцию событий, существенно отличающуюся от общепринятой. Но это будет не описание событий, а их анализ. Работа строится не по хронологическому или территориальному, а по проблемному принципу. Нельзя объять необъятное. Мы будем ставить и пытаться решать проблемы, которые представляются нам наиболее важными, особо дискуссионными или слабее всего изученными.

Всегда особую важность имеют первые шаги, во многом определяющие всё последующее развитие событий. А конец III и начало II в. до н. э. имели исключительное значение для Рима и всемирной истории. II Пуническая война решила судьбу Западного Средиземноморья, Рим стал мировой державой. Борьба с пунийцами влияла на всю политику Рима, и рассматривать какие бы то ни было акции сената последней трети III в. до н. э. в отрыве от неё было бы ошибкой. Данный период знаменателен и другими «судьбоносными» событиями: Иллирийскими войнами, I Македонской войной, ставшими самым началом проникновения Рима в Восточное Средиземноморье. Они не избалованы чрезмерным вниманием исследователей, в чьих глазах грандиозность II Пунической войны несколько затмила эти, как казалось, менее драматические страницы истории.

Наконец, в отечественной историографии до сих пор отсутствует единая обобщающая работа по всему периоду восточной политики Республики – от I Иллирийской войны до аннексии Египта в 30 г. до н. э., хотя существует немало работ по отдельным её аспектам. Наш труд и представляет собой попытку восполнить этот пробел и дать дополнительный импульс к изучению поставленных проблем.

Любопытная закономерность: многие книги имеют заголовок «Эллинизм и Рим…», но почти нет работ «Рим и эллинизм…», поэтому мы попытаемся взглянуть на проблемы их взаимоотношений «с римской стороны», не теряя при этом объективности.

Цели и задачи: проанализировать генезис глобальной римской внешней политики, её становление и развитие, вычленить основные этапы и показать их специфику, проследить связь между внешней политикой и внутренней, политикой и экономикой, выявить особенности «этнического менталитета» квиритов и показать, как он влиял на саму политику. Тема даёт материал для обобщений, выход на важнейшие вопросы: как и почему изменялась политика, как войны меняли Рим? Рассматривается и более широкий круг проблем: агрессия и гегемония, этническая нетерпимость и этноцентризм, взаимодействие народов и возможность «честной политики», принципы устроения государства, которые позволили полиэтническому Риму просуществовать рекордно долгое для империй время.

При работе мы столкнулись со многими трудностями, вроде недоступности некоторых книг и журналов, вообще отсутствующих на территории России. И одной проблемой: многие теории, которые мы пытались доказывать ещё 20 лет назад в студенческих курсовых и дипломной работе и которые тогда воспринимались скептически (связь Пунических войн с Балканскими, нежелание Филиппа V воевать в Италии на стороне Ганнибала, отсутствие филэллинизма в политике…), сейчас в зарубежной историографии считаются уже бесспорно доказанными и очевидными. Посему сноски на эти работы будут, но отдельно будет и авторский текст.

Тема достаточно хорошо обеспечена источниками, хотя и не по всем её периодам и проблемам. Источники можно разделить на три группы.

1. Нарративные. Они являются наиболее информативными и полными. Наибольшую значимость имеет Полибий: 1) очевидец и участник многих описываемых событий; 2) следующий Фукидиду в принципах глубокого исследования явлений. Правда, он не всегда бывает объективен, особенно по отношению к врагам Ахайи этолийцам. Следует учитывать обстоятельства его биографии и тот факт, что он писал не только для греков, но и для римлян, поэтому ему приходилось соблюдать «политкорректность». Однако, несмотря на некоторые недостатки, это по-настоящему научный труд, основанный не только на личном опыте, но и на работе в архивах и обработке воспоминаний «ветеранов». Качество его работы не вызывало сомнений уже у его современников. Давно доказано, что даже «сугубый патриот» Ливий часто использовал его, предпочитая даже анналистам[1]. По оценке самого Ливия, Полибий – «автор, заслуживающий большого уважения» (Liv. XXX.45). Ещё в древности он пользовался огромным авторитетом.

Тит Ливий, пожалуй, самый информативный и обстоятельный источник для огромного периода римской политики. Если бы сохранились все 142 книги его труда, неясных и спорных вопросов осталось бы намного меньше. Очень подробно излагаются сами события, ценно, что автор представляет чисто римский взгляд на них, помогая нам глубже понять саму римскую ментальность и поведенческие модели взаимоотношений. Его труд написан для прославления Рима, он использовал чрезвычайно тенденциозных анналистов, критика источников у него почти отсутствует, поэтому пользоваться им следует осторожно, сверяя со свидетельствами других авторов. Ливий стремится быть объективным, не опускается до явных фальсификаций, но он замалчивает или смягчает то, что могло бы бросить тень на величие Рима. Его зависимость от анналистов снижает качество его сочинения и степень достоверности, особенно в том, что касается «победных реляций»: численность убитых и пленённых врагов, потери римлян, роль союзников в сражениях.

Важен труд галла Помпея Трога в 44 книгах, опиравшегося на утраченные сочинения врагов Рима, представлявших совсем другой взгляд на события, и сохранившийся лишь в сокращённом изложении Юстина. Правда, Юстин сокращал его произвольно и заметно исказил первоначальный текст[2], очевидно, выбрасывая и сглаживая то, что не вписывалось в русло проримского историописания. Однако текст иногда сохраняет антиримскую традицию с её резкой оценкой римской политики.

Грек из Александрии Аппиан, несмотря на ошибки и неточности, часто даёт информацию, которой нет в других источниках[3]. Очевидно, он также использовал не дошедшую до нас эллинистическую традицию, представляющую альтернативную версию событий, не расположенную к римлянам[4]. Он родоначальник принципиально нового построения исторического труда – территориально-этнического, посвящённого событиям, связанным с отдельными странами или народами. Несмотря на некоторые недостатки, «в целом это серьёзный и интересный автор»[5].

Плутарх часто пишет о том, чему другие авторы уделяют мало внимания: о характере героев, их привычках, мелких бытовых деталях, которые позволяют так много узнать о человеке. Информативность его биографий (особенно Марка Антония и Красса) чрезвычайно высока, иногда ему удаётся воссоздать психологически объёмную характеристику личности. Главная трудность при работе с ним: далеко не всегда можно чётко установить, где он приводит исторический факт, а где пересказывает «анекдоты», которые античные люди любили не меньше наших современников. Классический пример – жемчужина, растворённая в уксусе, который Клеопатра выпила без малейшего ущерба для своего здоровья…

Павсаний, написавший большую работу «Описание Эллады», строго говоря, не был географом – он даёт информацию и по историческим событиям, хотя для него это и не являлось главной задачей. Во многом благодаря только ему мы имеем хоть какие-то сведения о Греции после 146 г. до н. э.

Страбон, автор «Географии» в 17 книгах, лично объездил почти всё Средиземноморье, поэтому его труд имеет особое значение. Данные, приводимые им, обычно заслуживают доверия, тем более что он старался использовать авторов, происходящих из описываемых им регионов. Чисто географические сведения его труда много дают для понимания экономики и этнопсихологии стран и народов. Остаётся лишь сожалеть, что вторая его большая работа – продолжение истории Полибия, погибла безвозвратно.

Дион Кассий Коккейан, от труда которого, к сожалению, сохранились лишь фрагменты. Достоинства его работы бесспорны. Он один из последних авторов, решившихся на написание объёмистого исторического сочинения в 80 книгах, что во время его жизни (II–III вв. н. э.) было уже немодным и не пользовалось читательским спросом. Почтенный возраст, в каком он начал свой труд, огромный политический опыт, приобщённость к тайнам правления, явно хорошее образование и несомненные аналитические способности позволили Диону Кассию создать настоящее исследование. Даже немногие полностью сохранившиеся книги (XXXVI–CIV – о событиях 68–10 гг. до н. э.) показывают мастерство грека. Действительно, он «не нуждается в апологии»[6]. У него была возможность использовать не только латинских, но и греческих авторов, многие из которых до нас не дошли. При всей лояльности к римской власти он иногда приводит сведения, отличающиеся от «типично квиритской» точки зрения.

Луций Анней Флор – яркий представитель новой генерации историков-эпитоматоров, вызванных к жизни изменившимися потребностями читателей. К концу Республики «всё пространно изложенное, хотя и продолжало вызывать уважение бездной затраченного времени, уже порождало зевоту»[7]. Составленная Флором краткая история римских войн в двух книгах может быть охарактеризована как «тематический конспект». Труд его официозен, сомнения и размышления ему не свойственны, повторяя предшественников, он пишет: пленённый любовью к Клеопатре, Антоний забыл родину… (XXXI.IV.11.1–3).

Веллей Патеркул оставил краткую историю Рима в двух книгах. Изложение конспективное, что не мешает автору приводить мелкие любопытные подробности и заниматься морализаторством.

Для истории поздней Республики огромное значение имеют сочинения Саллюстия. Современник и участник многих драматических событий, он знал о них не понаслышке. Благодаря общему настрою его трудов (осуждение нравственной порчи римлян) мы много узнаём о глубине морального кризиса, поразившего Республику в последний век её существования.

Гай Светоний Транквилл, живший в императорскую эпоху, проявлял свойственный этому периоду интерес уже не столько к героям, сколько к правителям. Традиционно считается, что как биографа его затмил Плутарх, и сравнение с ним не в пользу Светония[8]. Однако, как нам кажется, его биографии Цезаря и Октавиана выгодно отличаются от описаний Плутарха прежде всего своей документальностью, иногда автор приводит даже тексты документов. Серьёзный недостаток его главного труда – «Жизнь двенадцати цезарей» – заключается в хронологических сбоях, когда он нарушает последовательность событий ради каких-то любопытных подробностей.

Цицерон, как современник описываемых им событий, один из важнейших источников, несмотря на его предвзятость и эмоциональность, впрочем, вполне понятные. Особую ценность имеют его речи и письма, являющиеся великолепным памятником эпохи и дающие большое количество разнородной, но интереснейшей информации. Они дают «непосредственный, живой отголосок событий»[9]. В них тоже заметно стремление оратора показать себя с самой лучшей стороны, но сама специфика эпистолярного жанра вынуждала его кратко и точно излагать события. Мы всецело присоединяемся к лестной характеристике, данной Корнелием Непотом: «Кто прочтёт письма Цицерона к Аттику, тому не понадобится историческое повествование о тех временах. В них так подробно описаны политические страсти вождей, развращённость военачальников и перемены, происходившие в государстве, что всё становится ясным» (XXV.15).

Евтропий, хотя и поздний автор (IV в. н. э.), но стилем очень близкий к анналистам. Он даёт лишь перечень событий, не всегда умея выделить в них главное, изложение неглубокое. Так, уничтожение Коринфа он объясняет «обидами», нанесёнными римским послам (IV.III); обвиняет Антония в том, что тот под влиянием Клеопатры желал царствовать в Риме и затеял междоусобную войну (VII.IV).

Диодор Сицилийский, «великий компилятор», иногда не замечающий противоречий между частями своего текста, заимствованными у разных авторов, отличается многословием и велеречивостью. Главное его достоинство – оно сохранил для нас фрагменты многих утраченных историков предыдущего периода.

Корнелий Непот, пожалуй, самый скучный и сухой автор, хотя и сложно согласиться, что он – «второстепенный историк»[10]. Присущие ему недостатки – неточности и даже фактические ошибки, необоснованные утверждения, поверхностные суждения. Он свято верит, что «римляне доблестью превзошли все народы» (XXIII,1), явно преувеличивает степень влияния Ганнибала на Филиппа V, Антиоха III и вифинского царя Прусия. В то же время он упоминает мелкие подробности событий, ускользнувшие от внимания других историков, а ряд его высказываний показывает, что он пытался проникнуть в психологию человеческих поступков («Нрав человека определяет его судьбу» – XXVI.19), что вызывает уважение. Именно Непот придумал жанр сравнительных биографий, что подтверждает его интерес к личности.

Зонара. Автор поздний и неоригинальный, но иногда он сохраняет следы утраченной античной традиции.

Менее значительные авторы позволяют уточнять сведения наших основных источников. Источники дополняют друг друга, им можно устроить «перекрёстный допрос» и таким образом, выявив расхождения, попытаться установить истину.

2. Эпиграфические источники, несмотря на свою краткость и порой фрагментарность, имеют особую ценность, как свидетельства документальные. Для нашей темы очень полезны оказались сенатусконсульты о правах отдельных греческих городов, свод делосских надписей и эпиграфический материал из Пергама, позволивший уточнить информацию письменных источников и подвергнуть критической проверке некоторые выводы историографии.

3. Археологические и нумизматические источники, при всей сложности их интерпретации, являются той материальной основой, без которой просто невозможно исследовать вопросы экономики и торговли. Они неоспоримо доказывают: утверждения о гибели родосской торговли после 168 г. до н. э. являются, мягко говоря, преувеличением. Анализ находок римских денариев на востоке свидетельствует о слабой роли римской монеты в торговом обороте вплоть до конца I в. до н. э., что отнюдь не может быть случайностью.

Зарубежная историография богаче отечественной, т. к. начала развиваться раньше и всегда обладала большими материальными и «контактными» возможностями. Западное антиковедение полицентрично, представлено большим разнообразием научных школ и направлений, оно тоже не свободно от идеологизаторства, но никогда (за исключением периода германского и итальянского фашизма) не подвергалось давлению со стороны государства. В то же время мы далеки от того, чтобы относиться к зарубежным работам с пиететом, и прекрасно видим как их достоинства, так и недостатки.

Представляется, что развитие зарубежного антиковедения можно разделить на четыре этапа, с довольно условными хронологическими границами, но со специфическими чертами, присущими каждому из них.

1. Период становления: до 1860 г. Недостатки: некритическое отношение к источникам, напыщенность и многословие, тенденция к созданию громоздких общих курсов истории Рима, малое количество специальных работ, посвящённых конкретным вопросам, пересказ фактов и почти полное отсутствие проблематики исследования. Первые труды европейских учёных являлись простым пересказом античных авторов[11]. Правда, это был необходимый этап развития, нужно было накопить материал, реконструировать сам ход событий и их хронологию.

Из наиболее значимых имён выделим Ш. Монтескьё[12], заслуги которого в изучении Античности до сих пор недостаточно оценены. Его философская работа основана на источниках и сопровождается структурным анализом, качество которого неизмеримо превосходит присущие XVIII в. общие размышления. Характер войн и военной организации Рима автор выводит из его социально-политического устройства, трезво оценивает римскую политику, критически излагает материал источников. Автор убедительно объясняет порчу нравов и общую деградацию римлян ролью богатства, успешными завоеваниями и неравенством в распределении земли. На наш взгляд, им верно оценена деятельность Филиппа V, вынужденного подчиняться Риму, и отмечена тяга царя к мелким захватам. «Исторические знания Монтескьё огромны, историческое чутьё изумительно», – нам нечего добавить к этой характеристике А.Г. Вульфиуса[13]. Работа и сейчас не утратила значения, и во многом Ш. Монтескьё опередил науку своего времени, например многотомный труд Ш. Роллена[14], излишне доверявшего источникам. В то же время Ш. Роллен в другом своём многотомнике одним из первых указал на различные варианты договора Филиппа V с Ганнибалом у Полибия и Ливия[15]. Касаясь этого договора, А. Фергюсон пришёл к парадоксальному выводу, что он был заключён в пользу Деметрия Фаросского[16]. Отсюда идёт очень живучая традиция чрезмерно преувеличивать влияние Деметрия на царя.

Заметно выпадает из своей эпохи и книга Герена[17]: объективные оценки событий, римская политика характеризуется без малейшей идеализации, которая была так свойственна всему XIX в. Неслучайно и вполне оправданно «долгое время эта работа считалась одним из лучших руководств по древней истории»[18].

Следующий этап – первые тома «Истории Рима» Т. Моммзена[19], ставшие важной вехой в развитии романистики. Находясь на рубеже выделенных нами 1-го и 2-го периодов, они одновременно стали и шагом вперёд, и шагом назад. По методам исследования они принадлежат уже к новой эпохе: научная критика источников, проблемный характер изложения, анализ событий, оригинальные выводы, много новых идей. Правда, далеко не все выводы бесспорны; так, нельзя падение Македонии объяснять лишь особенностями характера Персея[20]. Вместе с тем, а это и есть шаг назад, автор своим авторитетом надолго закрепил в науке главный недостаток первого периода: идеализацию римлян и их политики. Сам несомненный талант немецкого учёного, соединённый с его полемической страстностью и язвительностью по отношению к оппонентам, явился причиной того, что в историографии стал чуть ли не аксиомой постулат: сенат был не агрессором, а миротворцем. Т. Моммзену принадлежит идея «защитного империализма», оказавшая колоссальное влияние на историографию.

2. Период зрелости: до 1930 г. Однако примерно тогда же появились работы, полемизирующие с таким подходом, а также свойственными Т. Моммзену модернизаторскими тенденциями. Они более академичны, изложение взвешенное, авторы стараются быть предельно объективными и не допускать в научные построения личные симпатии и антипатии, чем так грешили труды Т. Моммзена. Это и есть один из критериев (более зрелые работы, избавившиеся от детской восторженности и юношеской пылкости), позволивших нам начать второй период примерно с 1860 гг. Например, характерен восьмитомник В. Ине, осуждавшего жестокость и коварство римлян, указывавшего на тенденциозность источников и необходимость критического к ним отношения. Его труд создан в противовес Моммзену, к которому автор высказывает антипатию, для него нет героев, и он осуждает жестокость римского характера[21]. На наш взгляд, В. Ине впадает в другую крайность, априори постулируя эту пресловутую жестокость как неотъемлемую черту ментальности квиритов. Ф. Шлоссер и Г. Вебер издали обширные всемирные истории[22], написанные без идеализации Рима, с позиций трезвого академического скептицизма. Реалистическими взглядами отличается и обстоятельная работа Г. Герцберга, сомневающегося в намерении Филиппа V начать решительную войну с Римом и отмечавшего, что величайшая заслуга римлян – это создание единой «национальной державы»[23].

Интересен труд К. Нича[24], выражавшего сомнение в желании Филиппа V воевать в Италии, но не развившего эту мысль. Автор обращался к вопросу, почему сенат так долго отказывался от приобретения провинций. По его мнению, это шло от желания сохранить крестьянское хозяйство и не отвлекать граждан на гарнизонную службу. Эта позиция стала общим местом в историографии, хотя, на наш взгляд, она даёт очень неполное объяснение столь сложной проблемы (см. главу 3). В этой связи нельзя не упомянуть семитомный труд В. Дюрюи. Важен его тезис о том, что сенат, завоевав мир, не знал, как им управлять[25]. Вероятно, именно В. Дюрюи является родоначальником популярной и сейчас теории, объясняющей длительность перехода к провинциям косностью политического мышления римлян. Кроме пресловутой косности, он не касается ни конкретно-политических, ни социально-экономических аспектов, поэтому его концепция по меньшей мере неубедительна.

Ценным вкладом в историографию стала работа «историка-психолога»[26] Г. Ферреро[27]. Она наиболее полно воплотила в жизнь второй принцип, по которому мы выделили период «зрелости» – интерес к психологическому миру творцов истории, стремление вскрыть самые глубинные мотивы поступков человека. Это позволило итальянскому учёному дать прекрасный анализ внутриполитической жизни Рима, показать роль завоеваний в падении нравов квиритов.

Отношениям Рима с Грецией специально посвящена монография Г. Колена. Причиной агрессии на Балканы автор считает самих греков, вызвавших её своими раздорами, настаивает на мягком характере политики сената, cенаторов довольно произвольно делит на либералов, жёстких либералов и сторонников подавления[28]. Большим минусом книги является то, что Г. Колен обошёл концептуальный вопрос, была ли Греция свободной после 146 г. до н. э.[29] Вероятно, именно потому, что ответ на такой вопрос разрушил бы все его построения о благостной роли Рима на Балканах. Это и есть главный недостаток второго периода – в нём господствовала идея «защитного империализма». Развивая её, М. Олло создал теорию превентивных войн[30]. Согласно Т. Франку, во всех войнах Рим защищал себя и свободу союзников[31]. Неудивительно, что американский исследователь внешнюю политику Рима считал «идеалистической», изменение курса связывал всего лишь с возросшим практицизмом, а медлительность перехода к провинциальному устройству объяснял затянувшимися экспериментами с протекторатом[32]. Самый конец периода отмечен становлением новых тенденций: отрицая наличие обдуманного империализма в Риме, М. Ростовцев в то же время отмечает несентиментальный характер римской политики[33], что стало явным шагом вперёд. Это подготовило почву для начавшегося примерно с 1930 гг. третьего периода.

3. Аналитический период: до 1980 г. Для него характерны: 1) возросший интерес к социально-экономическим вопросам, что мы отчасти склонны объяснять желанием западных историков «дать отпор» социологизаторским схемам советских античников; 2) критический пересмотр концепций предшествующего периода; 3) более высокая степень аналитичности; 4) обобщение накопленного материала, создание академических многотомных историй Античности.

Для понимания специфики римской экономики огромное значение имеют 1-й и 4-й тома капитального труда под общей редакцией Т. Франка[34] и ряд специальных монографий авторитетных зарубежных учёных. Монументальную работу об экономике и торговле эллинизма издал М. Ростовцев[35].

Следует остановиться на работе Р. Сайма, применившего новый тогда просопографический метод[36]. Его конечный вывод: политическая борьба в Риме определялась не спором партий или политических программ, а столкновением интересов самых влиятельных фамилий, вокруг которых группировались приверженцы, связанные с ними чисто личными отношениями. И во многом это верно. Дальнейшее развитие метода связано с именами Ф. Мюнцера, Д. Брискоу и других учёных. Просопография интересна и полезна, позволяет получить новые частные факты и уточнить уже установленные, но, на наш взгляд, она является вспомогательным методом и не должна претендовать на глобальные выводы и слишком широкие обобщения. Игнорируя всю сложность переплетения личных мотивов лидеров с конкретной исторической ситуацией, сторонники метода всю социально-политическую борьбу зачастую сводят к столкновениям внутри нобилитета, преувеличивая роль вождей. Это так же неубедительно, как и позиция В. Тарна, среди факторов, определяющих исторический процесс, решающую роль отводящего идеологическому[37].

Важным событием стало издание книги Э. Бэдиана[38]. Ему принадлежит выработка концепции иностранной клиентелы. Осознание её неэффективности привело к прямому управлению завоёванными территориями, но главным фактором Э. Бэдиан считает лишь малую эффективность прежней системы. Важен вывод автора об отсутствии у сената заранее обдуманного плана завоевания Средиземноморья. Признавая наличие римских интересов на Востоке, он в то же время верит и в миролюбие сената.

Для своего времени заметным явлением стало издание многотомной «Кембриджской древней истории». Однако она впитала в себя не только достижения, но и недостатки периода, в частности – концепцию «оборонительного империализма». В итоге она довольно быстро морально устарела, что и привело к новому изданию, которому, похоже, суждена долгая жизнь, т. к. оно избавилось от многих минусов предыдущего. Совместными усилиями западных антиковедов издаётся фундаментальный труд «Подъём и упадок римского мира», первый том которого едва ли устареет, поскольку написан с академической сдержанностью в оценках[39].

Отметим интересную книгу Б. Форте[40], на наш взгляд, незаслуженно раскритикованную М. Кроуфордом за «банальное заключение»[41] о том, что греки не любили римлян, помыкавших ими. Свой вклад в биографический жанр внёс Г. Бенгтсон, но, подобно многим предшественникам, он искусно обошёл дискуссионный вопрос об италийских амбициях Филиппа V[42], якобы действительно имевших место в планах македонского царя.

Длительную дискуссию вызвала неординарная работа У. Харриса, детально исследовавшего римский империализм периода Республики[43]. Книга богата фактическим материалом, содержит новые мысли, опровергает многие устоявшиеся представления. Однако автор почти всё сводит только к жажде славы и добычи, преувеличивает агрессивность римского народа, не затрагивает причин перехода к провинциям, не даёт чёткого решения проблемы аннексии. В проблеме римского империализма учёные разделились на «романистов» и «эллинистов», первые (М. Олло) настаивали на неагрессвности Рима, вторые (Ф. Уолбэнк) проводили мысль об оборонительной позиции эллинистических государств[44]. Оба мнения, на наш взгляд, являются крайностями. И хотя восточной агрессии Рима уделили внимание столь авторитетные учёные, как «патриарх антиковедения» А. Тойнби, Э. Бэдиан, П. Бенеке, В. Эренберг, Н. Хэммонд, Г. Делл и многие другие, некоторые их выводы представляются нам недостаточно обоснованными. Тема римской политики остаётся одной из актуальнейших, можно согласиться с Ю.Е. Журавлёвым, «не только потому, что во многом объясняет дальнейшую судьбу Средиземноморья, но и тем, что оказывается созвучной острым современным международным проблемам»[45].

Из важнейших работ последнего десятилетия периода отметим две. Р. Эррингтон[46] кроме сложнейшей проблемы датировки вступления Этолии в 1-ю Македонскую войну затронул некоторые другие острые аспекты, которых обычно избегают более осторожные исследователи. И. Гарлан одним из немногих указал, что причиной Иллирийских войн были не коммерческие, а стратегические интересы Рима, что отношение сената к этолийцам определялось прежде всего той ролью, которую они играли или пытались играть в жизни Греции[47].

4. Современный период: с 1980 г. Начало периода определено нами довольно условно. Критерии: 1. Нарастающее влияние современной жизни на внутреннее восприятие и оценки далёкого прошлого (не модернизация!). 2. Развитие контактов благодаря электронной почте. Улучшение доступа к информации благодаря Интернету. 3. Увеличение роли ранее «периферийных» центров антиковедения. Растущий международный авторитет финских, испанских, нидерландских, чешских, польских, хорватских античников, в меньшей степени – отечественных. 4. «Примирение» отечественного антиковедения с западным. Нам всегда претило определение «буржуазная наука», ибо наука едина, и делить её таким образом… Уничижительные оценки зарубежной историографии – пережиток «холодной войны» и «противостояния двух миров». Критиковать нужно конкретные построения автора, а не его государственную принадлежность или приверженность другой идеологии.

На рубеже 3-го и 4-го периодов в решении некоторых частных вопросов англоязычная историография превосходила отечественную (оценка политики Филиппа V, соотношение национального и социального в антиримской борьбе греков, роль Рима в восточных событиях, «торговый империализм»). Проблемы борьбы Рима за Балканы наиболее полно освещены в современной англоязычной историографии. Но в постановке общетеоретических проблем наша наука опережала Запад, т. к. опиралась на материалистическое понимание истории и традиционно лучше владела теорией (следствие «насильственного» изучения философии в наших вузах). Сейчас наблюдается выравнивание: мы приняли многие их выводы, вместо общих работ стали чаще писать узкоконкретные; они создают обобщающие монографии, где масштаб и глубина теоретизирования стали на порядок выше (Э. Грюен). Общая черта: чаще проявляется комплексный подход, Античность берут во взаимосвязи социальных и политических аспектов, экономики, культуры, ментальности, этно- и социопсихологии. Новые поколения, более прагматичные, более искушённые в политике и познавшие истинную цену широковещательным заявлениям официальной пропаганды, более критично, трезво и реалистически оценивают характер римской «свободы эллинов», филэллинизма, роль классовых и «национальных» факторов во внешней политике.

Правда, наметилась другая тревожная тенденция: восприятие западной историографии как истины в последней инстанции и неоправданный пиетет по отношению к ней. Ещё на одно прискорбное обстоятельство обратил внимание С.С. Казаров – пренебрежительное отношение к старой литературе. Основанная на блестящем знании классических языков, отличающаяся глубочайшим источниковедческим анализом, она не утратила и долго ещё не утратит своего значения[48]. Добавим, «старая» – отнюдь не всегда «устаревшая», по основательности и глубине проникновения в суть проблем она порой превосходит довольно поверхностные исследования, главное достоинство которых заключается в том, что они – «новейшие». Нельзя отсекать себя от достижений предшественников, нарушая принципы научной преемственности и элементарные нормы этики научного исследования. Многие идеи, выдаваемые за «новации», были сформулированы ещё в XIX в., однако ссылки на их настоящих творцов иногда отсутствуют – автор либо их не знает, либо хочет показать значимость «собственных» выводов. Если одну и ту же мысль излагают учёные прошлого и авторы сегодняшних дней, стало дурной традицией давать сноску лишь на современную историографию, демонстрируя свою «продвинутость» и неуважение к «замшелым авторам». Знание истории становления идей, принципов развития мировой историографии является обязательным условием для серьёзного исследования, и это свойственно лучшим работам современности.

Из принципиально важных отметим работу Ф. Уолбэнка[49], одного из самых глубоких антиковедов мира. Дав общий очерк покорения Римом Востока, он достаточно подробно описал традиционную для эллинистических правителей политику «освобождения» подданных своих врагов, в результате которого «освобождённые» лишь меняли хозяев. Большое количество высококлассных исследований по самой широкой тематике опубликовал плодовитый учёный Э. Грюэн. Он очень много сделал для изучения этнопсихологических аспектов отношений Рима с соседями, мы будем часто ссылаться на его работы. Наиболее важный его труд – «Эллинистический мир и подъём Рима» – является поистине вершиной антиковедческих исследований. Однако общая установка автора, последовательно отрицающего использование сенатом италийского опыта на Востоке[50], систему иностранной клиентелы в Греции[51], наличие неравноправных договоров[52] и римского арбитража[53] является ошибочной. Его теоретические построения не всегда выдерживают проверки фактами, и порой он противоречит сам себе, приводя конкретные примеры из источников[54].

Новейшая литература дала не так много интересных работ по нашей теме. Исследование эволюции эллинистического мира и его взаимоотношений с Римом написал П. Грин. Его оценки взвешенны, а выводы по-настоящему современны, хотя порой он допускает бездоказательные утверждения. Констатируя, что римляне с удовольствием проявляли ксенофобию по отношению к грекам, он полагает, что саму ксенофобию квириты у них же и позаимствовали. А его оценка римско-иудейского договора 161 г. до н. э. представляется нам просто ошибочной[55]. Положению Греции между Македонией и Римом посвятил основательную монографию П. Олива[56]. Испанская историография, долгое время не особо заметная в мире, отметилась основательным исследованием Л. Баллестерос Пастора о Митридате Евпаторе[57]. Очень обстоятельную работу по истории Греции издал Д. Мусти, и хотя из 914 страниц текста интересующему нас периоду отведено меньше ста страниц, в них содержится немало интересных мыслей[58]. Отметим книгу М. фон Альбрехта, по-новому взглянувшего на старый спор о том, кто был выше: Гомер или Вергилий, и «защитившего» римлянина. Выступая против традиционных нападок на римскую культуру, автор отмечает, что Рим был не только посредником греческого влияния, но и создал свой собственный мир образов, практическую жизненную философию, право и систему государственного устройства, ставшую основой большинства европейских государств[59].

На волне гендерной истории очень современную и необычайно психологичную книгу о Клеопатре издала И. Фрэн[60]. Глубиной анализа её работа, пожалуй, превосходит всё до сих пор написанное о знаменитой царице. Финский исследователь А. Лямпела подвёл итог изучению римско-египетских отношений в очень добротной монографии, действительно представляющей собой последнее слово науки[61]. Подкупают краткость и чёткость изложения, самостоятельность автора и его критическое отношение к авторитетам, даже таким, как Э. Грюен. А. Лямпела использовал практически всю важнейшую литературу по своей теме, включая и работы на русском языке, что пока мало характерно для наших западных коллег. К сожалению, работа обрывается 80 г. I в. до н. э., оставив без внимания самые драматичные страницы римско-египетских отношений.

Даже краткий перечень новейших работ показывает неослабевающий интерес к римско-эллинистическим отношениям. Сейчас к таким исследованиям подключились представители стран, ранее не являвшихся признанными центрами антиковедения, – Чехии, Испании, Финляндии. Тем более не следует оставаться в стороне отечественной науке.

Объективно обстоятельства сложились так, что отечественное антиковедение развивалось под сильным влиянием немецкой научной школы. Германское антиковедение с XVIII века занимало лидирующие позиции в мировой науке[62], лишь в середине XIX века оно было потеснено французским, а с начала XX века – английским, вернее англоязычным, ныне доминирующим. Формирующаяся ранняя русская романистика унаследовала как положительные качества немецкой науки (методичность, основательность, опора на источники), так и отрицательные (пересказ источников, многословие, стремление к чрезмерной порой фундаментальности). При этом, в силу особенностей нашей ментальности, работы XVIII – первой половины XIX веков отнюдь не отличались немецкой педантичностью и скрупулёзностью, допускали неточности и даже фактические ошибки, были не свободны от налёта некоторой наивности и даже полёта фантазии в трактовке событий.

Дореволюционная российская историография уделяла основное внимание Элладе, в меньшей степени – царскому и императорскому Риму. Проблематика Римской республики разрабатывалась достаточно слабо – в условиях непрерывно усиливающейся монархии и монархической идеи само обращение к реалиям республиканского устройства общества имело почти крамольный характер и не то чтобы преследовалось, но, скажем так, не приветствовалось. Наконец, чисто психологически историкам были ближе и понятнее монархические эпохи римской государственности.

В развитии нашей темы следует выделить несколько существенно отличающихся друг от друга этапов.

1. Начальный: до 1870 г. В этот период труды русских историков имели преимущественно общий характер и сводились к пересказу источников и выводов немецких авторов[63]. Многие работы были написаны либо дилетантами, увлеченными античной историей, либо «всеобщими историками неопределенного профиля»[64], удовлетворяющими потребность общества в отечественных учебниках и книгах по истории Рима. Качество таких работ было недостаточно высоким, особо оригинальных мыслей они не содержали.

Так, Н. Тимаев, дав весьма поверхностную характеристику Атталу III, обвинял римлян в стремлении к «всемирному владычеству», одновременно утверждая, что они «щадили самолюбие греков»[65]. И. Кайданов идеализировал личность Филиппа V[66]. Н. Зуев в учебнике, написанном в трезвом академическом стиле, вслед за современной ему тенденцией преувеличивал влияние «бесстыжей» Клеопатры на Цезаря и Антония, неверно оценивал их поступки[67]. Этот же недостаток свойствен и очень серьёзному исследованию Н.М. Благовещенского[68]. Краткий очерк римско-греческих отношений дал В.Г. Васильевский[69].

Специальных работ по интересующей нас теме в первый период не создано. Можно отметить лишь небольшую, в 20 страниц, книжку «студента словесных наук» И.А. Решетникова[70], первого, кто на русском языке написал о культурной преемственности между греками и римлянами и попытался, хотя и слишком дилетантски, рассмотреть эту проблему. Вместе с тем отметим два очень важных суждения автора, которые на много лет опередили не только отечественную, но и мировую науку – римляне заимствовали то, «что сходно было с образом мнения их и правления»[71], и «ученики скоро ничем не уступали учителям»[72]. На фоне господствующих в историографии XIX в. уничижительных оценок римской культуры по сравнению её с греческой это высказывание студента Решетникова многого стоит! Очень бегло коснулся этой проблемы в своей общей статье и М.М. Лунин, напыщенно и несколько категорично отметивший, что Рим – вместилище и проводник древних цивилизаций[73]. Ту же мысль в своих «кандидатских рассуждениях», довольно глубоких для того времени, проводит Г.Л. Комаровский: вероятно, он первым в нашей литературе отметил великую роль войны в слаборазвитой римской экономике, проанализировал структуру импорта и экспорта, осудил безудержный грабёж провинций[74].

2. Прогресс и расцвет: 1870–1917 гг. В пореформенной России на основе экономического и культурного подъёма, развития университетского образования появилось больше возможностей для профессиональных занятий римской историей. Развивалась сеть библиотек, пополнялись их фонды, доступнее стала иностранная и переводная литература по Античности. Магистры за счёт государства проходили специализацию в крупнейших зарубежных университетах, получили доступ в библиотеки и музеи европейских столиц. В стране появились специалисты по римской истории. Русское антиковедение развивалось в самой тесной связи с европейской наукой и концентрировалось главным образом в университетах[75]. При этом Санкт-Петербург стал преимущественно центром изучения новых источников, полиса, культуры Античности, а Москва – больше социально-экономической истории[76], что во многом определило последующее развитие антиковедения в нашей стране.

Ряд работ периода имеет косвенное отношение к нашей теме, например трёхтомник И.В. Нетушила о римских государственных древностях[77]. Недостатком книги является отрыв самих государственных древностей от социальных отношений. Фундаментальное исследование М.И. Ростовцева[78] важно для понимания экономической жизни провинций и отношения провинциалов к Риму. Работа В.И. Герье интересна выводами о негативных для Рима последствиях завоеваний[79]. Заметным явлением стали «Очерки истории Римской империи», много внимания уделившие внутриполитической борьбе позднереспубликанского Рима и, в общих чертах, необходимости преобразований[80]. С.А. Жебелёв много сделал для уточнения нескольких конкретных моментов балканской политики Рима[81]. Пожалуй, это единственные специальные работы периода, посвящённые непосредственно интересующей нас теме.

3. Упадок: 1917–1957 гг. После Октябрьского переворота антиковедение, как и всё в стране, оказалось в упадке. По точному определению Э.Д. Фролова, катастрофический обрыв 1917 г. стал трагедией для нашей античной науки[82]. Часть крупных учёных эмигрировали (Ф.Ф. Зелинский, М.И. Ростовцев и другие), некоторые погибли, другие были отстранены от преподавания или вынуждены в своей работе следовать идеологическим установкам партии и правительства. Организованной травле подверглись Жебелёв и Бузескул, из-за тяжёлых условий жизни преждевременно умерли Латышев и Никитский[83]. Нарушилась преемственность поколений в науке. Подготовке специалистов был нанесён огромный ущерб, историки лишились возможности широко контактировать с зарубежными коллегами. В истории утвердился схематизм и социологизаторство. Когда в 1934 г. было восстановлено преподавание гражданской истории в вузах, потребовались специалисты, и пришлось восстанавливать их подготовку. Для развития науки это был сложный период, но следует отметить и некоторые положительные моменты: материалистическое понимание исторических процессов, внимание к социально-экономическим аспектам.

Уже первый советский учебник по истории Рима подробно рассматривал внутреннюю жизнь Республики[84]. В разработке некоторых частных вопросов много сделали С.А. Жебелёв, А.И. Тюменев. Двухтомник В.С. Сергеева осветил многие недостаточно разработанные или спорные вопросы. В частности, важен вывод, что всадническое сословие окончательно сложилось не ранее конца II в. до н. э., интересны исследования юридического положения провинциалов[85]. Краткий, но ёмкий обзор римской политики дал А.Г. Бокщанин[86], правда, не со всеми его выводами мы можем согласиться, особенно – с категорическим утверждением о желании Филиппа V воевать в Италии. Традиционно, вслед за Тюменевым, в нашей науке преувеличивались политическая роль и значение всадников, что заметно и в кандидатской диссертации С.И. Немировского[87].

Интересом к социально-экономическим проблемам отмечен ученик Н.А. Машкина[88]. Труд С.И. Ковалёва, лучший из появившихся до сих пор отечественных учебников по Риму, кратко осветил многие сложнейшие вопросы, в том числе – восточную политику Республики[89]. А.Б. Ранович показал римскую агрессию с точки зрения эллинистических государств[90]. Это первый в отечественной историографии труд, достаточно подробно рассматривающий восточную экспансию Рима, однако общие выводы автора устарели, и далеко не со всеми его утверждениями можно согласиться.

1940–1950 гг. прошли под знаком изучения прежде всего экономических и социально-экономических отношений[91]. На наш взгляд, в какой-то степени этому способствовало и то обстоятельство, что после перемещения столицы в Москву и ослабления качества филологической подготовки античников «питерская школа», опирающаяся на скрупулёзную работу с источниками, несколько уступила свои позиции традиционным направлениям «московской школы», больше ориентированной именно на социально-экономические штудии, что к тому же соответствовало идеологическим установкам эпохи. К сожалению, развитию историографии препятствовали идеологические мотивы, диктат сверху, отсутствие свободы дискуссий, чрезмерное абсолютизирование материальных, социальных факторов[92] и классовой борьбы[93], нападки на «романоцентризм»[94]. Всё это в значительной степени обедняло нашу науку. Некоторые пережитки этого периода не изжиты до сих пор, сказываясь даже в новейших работах.

4. Возрождение: 1957–1991 гг. После смерти И.В. Сталина (1953 г.) должно было пройти какое-то время в научной атмосфере и самом мышлении учёных, с конца 1950‑х, особенно, с начала 1960‑х гг. появились более благоприятные условия для научного творчества, выше стало качество работ, освободившихся от некоторых идеологических догм, но тема Римской республики не пользовалась популярностью. Римско-селевкидские отношения очень подробно изложены в монографии А.Г. Бокщанина[95]. Нам представляется ошибочным мнение автора, что Македонию и Вифинию вступить в союз с Римом вынудила агрессивность Антиоха[96]. Проблему Иллирийских войн затронул известный львовский исследователь римско-карфагенских отношений И.И. Вейцковский[97]. Докторская диссертация Л.Д. Саникидзе[98] едва ли внесла что-то принципиально новое и не стала заметным вкладом в историографию. Важны для темы труды С.Л. Утченко, касающиеся проблемы взаимного влияния внутренней и внешней политики[99]. Двухтомник А.С. Шофмана очень подробно проанализировал римско-македонские отношения и вскользь – взаимодействие Рима с другими странами Восточного Средиземноморья[100]. Статья Е.М. Штаерман «Эволюция идеи свободы в Древнем Риме» позволила с новой стороны взглянуть на проблему филэллинизма и его понимания самими римлянами[101].

В этот период появилось несколько интересных кандидатских диссертаций. Очень спорными являются некоторые положения А.М. Малеванного, впервые в советской историографии специально исследовавшего взаимоотношения Рима и Иллирии[102]. Выходы на внешнюю политику имеет работа О.И. Ханкевич о внутренней политике Республики[103]. Н.Н. Трухина опровергла некоторые устоявшиеся положения просопографических штудий, дала глубокий анализ политической жизни Рима[104]. Мы будем часто обращаться к её работам, сочетающим немецкую скрупулёзность с английским «глобализмом» и французским изяществом изложения. Жаль, что Наталья Николаевна публикуется так редко. Возможно, единственное, с чем трудно согласиться в её выводах, – это признание Катона главной силой, приведшей к падению Сципиона. В.В. Юрьева исследовала последний этап римско-египетских отношений[105]. Международную политику эпохи раннего эллинизма глубоко исследовал В.Д. Жигунин[106]. Интересны диссертации и статьи Ю.Е. Журавлёва[107] и В.И. Перовой[108], хотя далеко не все их выводы бесспорны.

Следует отметить прекрасную главу В.М. Смирина в «Истории Европы»[109] и достаточно спорную, с неточностями и устаревшими взглядами главу А.И. Павловской там же[110]. На конец периода приходится начало научного творчества целого ряда очень интересных исследователей, наиболее полно раскрывшихся уже в 1990‑е гг. Пергаму, Малой Азии и Риму посвящены аналитические статьи О.Ю. Климова[111]. С начала 1980‑х гг. очень плодотворно над историей и историографией римско-эллинистических отношений работает В.И. Кащеев, проанализировавший некоторые сложные конкретные вопросы, редко затрагиваемые нашими исследоваателями[112]. Г.С. Самохина издала несколько интересных статей, имеющих непосредственное отношение к рассматриваемой теме[113].

5. Современный период: 1992–2003 гг. Характерной чертой современного периода стало появление новых центров антиковедения (Саратов, Казань, Нижний Новгород), что обогащает нашу науку. А так же более широкие контакты учёных с западными коллегами, весьма плодотворные, наше антиковедение вновь стало частью мировой науки. Ушли в прошлое нападки на «буржуазную историографию», но появилась другая крайность: явный пиетет к «зарубежным» исследованиям. Отметим и чисто бытовые и материальные сложности «постперестроечного» периода для отечественных историков.

Продолжая исследовать римско-греческие отношения, Г.С. Самохина сконцентрировала своё внимание на изучении личности и творчества Полибия[114].

Для уточнения характера и сути восстания Аристоника много сделал О.Ю. Климов[115], после издания его монографии[116] и защиты докторской диссертации[117] тему Пергамского царства можно считать надолго «закрытой», хотя его позиция по поводу завещания Аттала III нам представляется небесспорной. В.И. Кащеев основательно исследовал проблему римского империализма и взаимоотношений Рима с эллинистическим миром[118]. Работа очень интересная, но, к сожалению, автор заканчивает римско-эллинистические отношения 146 г. до н. э., даже без попытки дать хотя бы общий очерк последующих событий.

После издания монографий Е.А. Молева[119] и С.Ю. Сапрыкина[120] историю взаимоотношений Рима с Понтийским царством в целом можно считать изученной более чем основательно, дальнейшее изучение способно лишь уточнять какие-то частные моменты. В этом плане интересно работают К.Л. Гуленков[121] и Е.В. Смыков[122].

Внешняя политика Антиоха III была подробно рассмотрена С.И. Митиной[123], но ряд её положений следует признать ошибочными – например, тезис о том, что оппозиция Птолемеям со стороны Антигонидов и Селевкидов вызвана господством Египта «на морских путях всего Восточного Средиземноморья»[124], и мнение, что Македония и Селевкиды не соединились против Рима, т. к. ошибочно оценили его присутствие на Востоке «как временное»[125]. Такие взгляды являются несомненным упрощением. Недавняя диссертация А.С. Бурова содержит устаревшие и неверные оценки торговых интересов Рима как причины Иллирийских войн[126]. Общий вывод автора – «серия Римско-иллирийских войн нейтрализовала столь актуальную для Македонии иллирийскую опасность»[127] – нам представляется неприемлемым. Автору следовало задуматься, почему тогда появление римлян в Иллирии сделало македонян злейшими врагами Рима.

Несколько полезных работ опубликовала Т.А. Бобровникова, однако в её интереснейшей монографии о Сципионе Африканском[128] содержится явная идеализация римской политики.

Интересны работы молодого казанского учёного О.Л. Габелко, практически исчерпавшего тему Вифинского царства[129]. Книга А.В. Постернак полезна анализом греко-римской культуры и рассмотрением уровня романизации провинций[130], чему обычно уделялось не так много внимания в нашей литературе. Одну из причин слабой романизации Греции автор справедливо видит в том, что греки плохо поддавались римскому влиянию и относились к римлянам враждебно[131]. Однако мы категорически не приемлем другой вывод, для новейшей работы являющийся явным анахронизмом, – уничижительную оценку римской культуры[132]. Из новейших диссертаций отметим лишь очень глубокую, просто блестящую работу В.О. Никишина, исследовавшего практически не изученный в нашей литературе вопрос о римском «шовинизме» и подробно остановившегося на проблеме взаимного восприятия греков и римлян[133]. Ему же принадлежит ряд интереснейших статей[134], опубликованных в последние годы.

Сложно дать исчерпывающе полный анализ перечисленных работ или отметить все без исключения публикации, посвящённые нашей теме, поэтому мы ограничились самыми важными, на наш взгляд, исследованиями. В целом можно сказать, что, несмотря на обилие литературы, многие вопросы разработаны недостаточно или остаются спорными. Хорошо изучены римско-балканские отношения, взаимоотношения Рима с Пергамом и Понтом. Хуже – контакты Рима с Селевкидами и Птолемеями. Недостаточно исследованы в нашей литературе проблемы дипломатических и военных отношений Рима с Иудеей, совсем плохо – роль экономических и этнопсихологических факторов в восточной политике Республики. Не уделено достаточного внимания важным, на наш взгляд, эпирским событиям 167 г. до н. э., отчётливо показывающим перерождение римской идеологии. До сих пор в нашей науке отсутствуют обобщающие работы по всему периоду 229—30 гг. до н. э., т. е. от первых шагов Рима на Востоке (Иллирийские войны) и до аннексии Египта Октавианом, что знаменовало окончание эпохи эллинизма.

Подводя итог, следует заключить, что тема римского проникновения на Восток остаётся одной из наиболее интересных, актуальных и перспективных тем современного антиковедения. Она никогда не будет исчерпана и ждёт новых исследователей и новых работ.

Глава I

Первый этап завоевания Римом восточного Средиземноморья: Балканы

В I Пунической войне Рим ещё только выходил на широкую политическую арену[135]. Сенат имел ограниченные цели (захват Сицилии), что являлось прямым продолжением южноиталийской агрессии. Роль дипломатии в войне была ничтожна, военные действия велись на небольшой территории. Война стала, в сущности, схваткой из-за Сицилии (Polyb. I.13.2; Liv. XXI.41). Вероятно, тогда же зарождается идея о непобедимости и избранности римлян. Но простой люд от победы почти ничего не получил, раздел земли на «Галльском поле» был каплей в море. Нужны были новые земли, следовательно – новые войны.

В этом кроются истоки римского «империализма». Кроме земельного дефицита, сказывалась бедность Римского государства, при слаборазвитой аграрной экономике реально пополнять казну можно лишь за счёт добычи и контрибуций. Войны консолидировали общину. Они порождались осознанием собственной силы, многовековой психологической привычкой к войне как средству общения с соседями. Римская агрессивность не была в чём-то особой или патологической. Она типична для аграрного полиса. Экспансия, однако, не была «результатом разложения полиса»[136], напротив – она стала его причиной. Римский «империализм» хорошо объясним, поэтому мнение У. Харриса о его тёмных и иррациональных корнях[137], как и утверждения о врождённой воинственности и кровожадности римлян[138], отдают мистикой и не могут быть признаны научными.

Когда после I Пунической войны Карфаген, охваченный восстанием наёмников, был близок к гибели (Polyb. I.6), сенат не воспользовался этим. Восставшим на Сардинии наёмникам было отказано в помощи, как и просившейся в римское подданство Утике (Polyb. I.83). Возможно, сыграла свою роль традиционная римская честность. Кроме того, пунийцы должны были ещё десять лет выплачивать контрибуцию, и незачем было губить их государство. Видимо, главными причинами были именно ещё недостаточная агрессивность Рима, отсутствие установки на уничтожение Карфагена. В 240 г. до н. э. сенат не «поддержал восставших»[139], напротив, помог карфагенянам: запретил италикам торговать с восставшими, вернул пленных, разрешил закупать хлеб и вербовать воинов в Италии (App. Sicil. II.3). Ф. Уолбэнк, на наш взгляд, справедливо подверг сомнению последнее утверждение Аппиана[140]. Фраза автора, что римляне даже отправили послов в Африку, пытаясь прекратить войну (ibid.), и вовсе фантастична – римские посольства обычно вмешивались только в тех случаях, когда хотя бы одна из воюющих сторон была в союзе с Римом.

Когда восстание было подавлено, одолела старая ненависть, и в 238 г. до н. э.[141] Рим «вопреки праву» (Polyb. III.28) занял Сардинию, «желая иметь Тирренское море под своим контролем»[142]. В ответ на возмущение карфагенских послов сенат объявил войну. Воевать Карфаген не мог, поэтому купил мир отказом от острова и выплатой 1200 талантов (Polyb. I.88.12). Одновременно римляне захватили и Корсику, хотя она не была упомянута в договоре[143]. Тем самым Рим получил господство в западном море[144], и он действовал с позиций грубой силы.

С целью пополнения оскудевшей казны Карфагена и подготовки новой войны Баркиды в 237 г. до н. э. начали завoевание Испании. Римские политики оказались не настолько предусмотрительны, чтобы помешать этому. Ближе, на севере Италии, появилась более очевидная угроза: готовился поход галлов на Рим. Решительное вмешательство в испанские дела могло привести к войне, но, несомненно, она протекала бы для римлян более успешно, чем это случилось впоследствии. Только после разгрома галлов в 231 г. до н. э. в Испанию прибыло римское посольство, но не с целью остановить завоевания, а всего лишь с требованием дать разъяснения[145]. Ответ Гамилькара, что цель войны – добыть денег для контрибуции, как ни странно, удовлетворил послов. Когда большая часть Испании была уже покорена, сенат всерьёз встревожился. «Отцы» поняли, что их беспечность позволила врагу усилиться, и пытались поправить ситуацию (Polyb. II.13.3). Новое посольство 226 г. до н. э. заключило договор, что границей Карфагена в Испании будет Ибер. Такая уступчивость объясняется тем, что близилась очередная война с галлами, раздражать пунийцев было неразумно – они быстро усиливались, теперь с ними приходилось считаться. Стало очевидно: новая война неизбежна и её начало – лишь вопрос времени (Polyb. II.36).

С тревогой наблюдая за успехами врага, сенат деятельно укреплял государство. Он уже не мог проводить политику, не учитывая ситуацию на востоке, севере и западе[146]. Как отмечает Полибий, частые войны с италийскими галлами ранее сковывали инициативу по отношению к Карфагену (II.13.5; II.22.9), и могли помешать в будущем. Именно необходимость расправиться с ними до начала ожидаемой войны и привела к широкомасштабным военным операциям на севере Италии. Эту связь отмечает и Полибий, сообщив об установлении границы по Иберу, он тут же добавляет: немедленно после этого была начата война с галлами (II.13.7). Покорив их в 222 г. до н. э. и выведя колонии в долину По, Рим, как казалось, обезопасил себя с севера, присоединением Сицилии – с юга, Корсики и Сардинии – с запада. Обеспечить тыл на востоке ещё раньше и должна была I Иллирийская война.

Причины войны источники трактуют неоднозначно. Все авторы видят их в пиратстве иллирийцев, но Ливий (Per. 20) и Полибий (II.18.12), Аппиан (Illyr. II.7) и Евтропий (III.I) добавляют убийство посла; Флор, выражая крайне тенденциозную римскую версию, «убивает» обоих послов (XXI.II)[147]. Полибий полагает, что другой причиной было усиление пиратского государства (II.2.4), что нам представляется не столь существенным. Дион Кассий указывает на союзные обязательства перед Иссой (fr. 49), что может быть верным лишь отчасти, поскольку римляне осуществляли исполнение своих обязательств только в том случае, если это было выгодно исключительно им самим. Это вообще один из главных принципов римской дипломатии[148]. Более существенно другое наблюдение Диона Кассия и следующего за ним Зонары: римляне хотели наказать ардиэев, которые мешали их плаванию из Брундизи (Dio Cass. fr. 49.2; Zon. VIII.19). Некоторые исследователи, ссылаясь на Аппиана, пишут, что сенат главным образом тревожило расширение пиратского царства[149], однако это утверждение, приписываемое ими Аппиану, не находит подтверждения в тексте самого автора. По версии, приводимой только Аппианом, в состав римского посольства к Тевте входил представитель Иссы Клеемпор (Illyr. II.7). В 230 г. до н. э. иллирийские пираты осадили Иссу, которая недавно стала союзницей Рима (App. Illyr. VIII)[150], после чего к Тевте и прибыли римские послы.

Общепринятая версия Полибия – Ливия о результатах этого посольства слишком драматична, чтобы быть достоверной. Из неё следует, что причиной войны были «бестактность»[151] Луция Корункания и надменность Тевты[152], спровоцировавшей войну[153]; нам такой подход представляется довольно наивным. Полибий, очевидно, использовал тенденциозного Фабия Пиктора, чем и объясняется не свойственная ахейцу излишняя драматичность изложения. Фабий считал, что эту войну (как, впрочем, и все другие! – А.Б.) римляне начали, не имея корыстных целей и не вмешиваясь в чужие дела[154].

Существенно отличается вариант Аппиана, основанный на источниках, «которые мы не можем идентифицировать»[155], но можно предположить, что они были скорее греческими, чем римскими. По просьбе Иссы римляне отправили посольство к Агрону[156], чтобы узнать его требования к Иссе[157]. Ещё до прибытия к царю послы подверглись случайному нападению пиратов, убивших Луция и Клеемпора, за это римляне начали войну (App. Illyr. II.7). Текст Аппиана изобилует фактическими ошибками: Агрон уже умер, Корунканиев было двое (Polyb. II.4.6), иллирийцы хотели захватить Иссу, и не было смысла узнавать их «требования». Далее Аппиан пишет, что ещё в 229 г. до н. э. римляне подозревали Деметрия Фаросского в неверности, II Иллирийскуцю войну относит к 220 г. до н. э., утверждает, что римляне убили Деметрия (Illyr. II.8). Наконец, вопреки тексту Аппиана, римляне не знали практики совместных посольств.

С другой стороны, рассказ Ливия об убийстве посла имеет более фантастические детали, чем у Аппиана[158], следовательно, едва ли заслуживает доверия, как исходящий от анналистов. Аппиан явно сохранил следы традиции, не отражённой в анналах, очевидно – эллинской. Для реконструкции событий, несомненно, нужно использовать обе версии. Основанием для посольства было ограбление италийских торговцев в Фенике (Polyb. II.8.2), участившиеся жалобы на разбой (Polyb. II.8.3) и просьбы Иссы о помощи (App. Illyr. II.7). Посольство было чисто римским, иссии его лишь сопровождали. Луций погиб ещё до прибытия в Иллирию, вины Тевты в этом нет, следовательно, отпадает одно из обоснований войны. Обычай обязывал отправить послов с требованием возместить убытки, но они получали строгие инструкции[159] и не могли допускать никакой отсебятины. Поведение посольства показывает, что Рим не желал сохранения мира, очевидно, вопрос о войне уже был решён.

Тевта едва ли хотела войны, её ответ, что она не может запретить пиратство, не был «наглостью», как пишет Полибий (II.8.13). Напротив, он был максимально мягким[160]. Она действительно не могла контролировать «неофициальное» пиратство[161], которое являлось естественным порождением социально-экономических отношений того времени[162] и было лишь одним из многих занятий иллирийцев[163]. Внутренняя непрочность государства видна и из восстания части племён против Тевты (Polyb. II.6.4; II.8.5). Правда, сильного отпора от ослабевшей Греции пираты не получали. Ближайшими соседями иллирийцев были дарданы, старые враги македонян. Вражда дарданов и иллирийцев сближала последних с Македонией, Агрон стал союзником Деметрия II, который не собирался защищать враждебные полисы от союзных иллирийцев. Напротив, каждый раз, когда Македонии грозила опасность с севера, побуждал их нападать на Грецию, чтобы отвлечь греков[164], и использовал иллирийцев против Этолии. Мнение А.М. Малеванного о традиционной иллирийско-македонской вражде[165] не подтверждается источниками. Некоторые вожди Иллирии позже активно помогали Македонии в её борьбе с Римом (См.: Liv. XL.42).

Тевта, правившая после смерти Агрона (Polyb. II.4.6), повела ещё более широкую экспансию. «Велико было смущение и страх, наведённые иллирийцами на прибрежных греков» (Polyb. II.6.7). Эпир и Акарнания вынуждены были заключить союз с Тевтой (Polyb. II.6.9). Осаждённой пиратами Коркире пытались помочь Ахайя и Этолия, но их небольшой флот был разбит (Polyb. II.6.8). До Агрона пиратство имело целью добыть пропитание[166], при нём – превратилось в «государственную индустрию»[167]. Но существовало ещё и «частное пиратство»[168], не подвластное Тевте. Более того, её усилия запретить пиратство могли стоить ей короны[169].

Весной 229 г. до н. э. римский флот с двумя консулами подошёл к Коркире, захваченной пиратами (Polyb. II.11.3). Сам факт, что были задействованы оба консула, показывает, насколько серьёзно сенат относился к этой войне. Наместник царицы Деметрий Фаросский сдался, уже занятому острову консулы «предложили» отдаться под покровительство. Поставленные перед фактом и надеясь на защиту от пиратов, греки не упрямились (Polyb. II.11.5). Война закончилась быстро. Царица выпросила мир, обязуясь платить дань и прекратить пиратство (государственное! – А.Б..), ей оставили часть бывших владений (Polyb. II.12.3). Тевта просила прощения за убийство посла, произошедшее не при ней (App. Illyr.II.7). Война, однако, не была «лёгкой прогулкой»[170], ардиэи оказали упорное сопротивление (Polyb. II.11.13), вероятно, происходили и партизанские действия против римлян[171]. В результате войны ардиэйское государство фактически было уничтожено.

В историографии доминирует мнение, что причиной войны было пиратство[172]. Упоминаются ещё нападения пиратов на Рим и его союзников[173]. Пиратство беспокоило южноиталийские города[174], главная причина войны – ущерб, причиняемый италийской торговле[175], в частности торговле Брундизия[176]. Мнение Р. Эррингтона, что дополнительная причина войны – подозрительность сената к сильным соседям и его желание делать сильных соседей слабее[177], нам представляется не совсем обоснованным, это наблюдение было бы справедливым не для 20-х гг. III в. до н. э., а для событий, последовавших 30 лет спустя. Особняком стоят две группы мнений: 1) угроза морским коммуникациям в Адриатике[178]; 2) Рим уничтожил пиратство, чтобы приобрести в этом регионе влияние[179] и получить контроль над обеими берегами Адриатики[180].

Медлительность, с какой Рим вступил в войну, породила миф о нежелании воевать вообще, о долготерпении римлян, втянутых в войну против воли и не стремящихся к захватам на Балканах[181], единственной их целью было искоренить пиратство[182]. Но в таком случае почему, подавив пиратов, Рим закрепился на Балканах? А.М. Малеванный, напротив, усматривает причину войны исключительно в агрессивности Рима, ардиэи, как он полагает, занимались не разбоем, а возглавили борьбу с римской агрессией[183]. В таком случае придётся признать, что они начали эту «борьбу» задолго до того, как проявились агрессивные поползновения сената по отношению к Иллирии. Обобщая, он приходит к выводу, что завоевание Балкан Римом вызывалась опасностью со стороны Эпира (?! – А.Б.), желанием обезопасить север Италии от вторжений альпийских и варварских племён (?), стремлением (с середины II в. до н. э.) получить связь со своими провинциями Македонией и Грецией, коммерческой деятельностью италийских купцов на Адриатике[184].

Неубедительны мнения, что причины войны – захват пиратами Коркиры, «важного пункта на морском пути из Италии на восток»[185], имеющего стратегическое значение[186], иллирийская экспансия столкнулась с римскими интересами[187], а главная причина – подозрительность сената к сильному соседу[188]. Сила Иллирии здесь явно преувеличивается, в Коркире Рим не был заинтересован, её падение никак не влияло на сенат или торговлю. Двигавшийся к Коркире римский флот ещё даже не знал о её захвате (Polyb. II.11.2).

Такие оценки причин войны неубедительны. Официальные мотивы: месть за разбой и убийство посла – только благовидный предлог. Причины появления римлян на Балканах более сложны и нуждаются в комплексном рассмотрении. Римские интересы рост «пиратского» царства никак не затрагивал. На жалобы ограбленных купцов не реагировали, они, как и италийская торговля, сенат не заботили. Разумеется, правительство не могло начисто игнорировать их интересы, но они отнюдь не имели приоритета. Сенат не видел оснований проливать кровь римлян ради каких-то торговцев, «многие из которых принадлежали к покорённым Римом народам»[189].

«В прежние времена римляне оставляли без внимания жалобы на иллирийцев» (Polyb. II.8.3). Эта фраза чрезвычайно важна для правильного понимания дальнейших событий. Если теперь сенат снизошёл к жалобам, значит, появилось какое-то важное обстоятельство, отсутствующее раньше. Им было, несомненно, близившееся столкновение с Карфагеном. Война с ним планировалась как связанная с крупными морскими операциями – переправкой войск в Испанию, Сицилию, Африку[190]. Роль морских коммуникаций для переброски и снабжения войск неизмеримо возрастала. Интерес сената к Адриатическому морю начал проявляться ещё раньше, не случайно ещё в 246 г. до н. э. на его побережье была основана латинская колония Брундизий, вскоре ставшая главным восточным портом Италии. Брундизий, безусловно, был основан, «чтобы закрыть Адриатику для карфагенского плавания»[191]. Кроме того, важно было обеспечить тыл со стороны Иллирии и устранить помехи морской торговле, значение которой в военное время всегда возрастает.

Усиление пиратства, принявшего более организованный характер, мешало контактам с соседями через Адриатику, что особенно недопустимо накануне решающей схватки с Карфагеном, которая и стала главной причиной иллирийской экспедиции. Это вытекает из общей установки Полибия: «Антиохова война зародилась из Филипповой, Филиппова – из Ганнибаловой, Ганнибалова – из Сицилийской…» (III.32). В эту преемственность вписывается и Иллирийская война, которую нельзя рассматривать изолированно – «история по частям даёт очень мало для точного уразумения целого» (I.4.10). Достичь его можно лишь соединением всех частей (I.4.11; VII.4.9—11), обращая внимание на предыдущие события (III.31.11).

Исследователи, считающие главной причиной пиратство, игнорируют важный факт: как ранее, так и впоследствии сенат не обращал никакого внимания ни на потребности купечества, ни на морское пиратство, мешавшее торговле. Как справедливо отметил Т. Франк, Рим настолько пренебрегал торговыми интересами, что, заключая договоры с Набисом (197 г. до н. э.) и критянами (189 г. до н. э.), разбойничающими на морях, даже не пытался очистить от них море[192]. Имено поэтому позже пиратство расцвело настолько, что сенат вынужден был вмешаться только тогда, когда оно блокировало поставки хлеба в Рим (особые полномочия Помпея).

Нет оснований говорить и об альтруистическом желании римлян помочь грекам. Скорее Рим заботился о возвышении своего престижа в Элладе. Наконец Риму нужны были хорошие морские базы в Адриатике, которых не было в Италии, что признаёт, кстати, и сам Т. Моммзен[193].

Нельзя было оставить без помощи Иссу. Первому союзнику на Балканах[194] надо было показать, что он не ошибся в выборе покровителя. Только так можно было сохранить прежних союзников и получить новых, что было особенно важно на Балканах, где Рим делал первые шаги. Римляне хотели оказать услугу Иссе, чтобы показать свою дружбу (Dio Cass. fr. 49). Войны научили сенат ценить союзы, а лучшее средство сохранить союзников – это помогать тем из них, кто попал в беду (Liv. XXI.52). Возможно, до 230 г. до н. э. Исса действительно не была в союзе с Римом, но самим фактом обращения за помощью перешла под его покровительство.

Захват Сицилии стимулировал торговую деятельность и интерес к морским границам, Рим начал обращать внимание на обеспечение своего восточного побережья[195]. Серия акций Рима (захват Сардинии и Корсики, разгром галлов, Истрийская война 222–221 гг. до н. э.[196]) имела целью установить господство в италийских морях. Иллирия имела важное стратегическое значение[197], и после 229 г. до н. э. Рим стал хозяином Адриатики[198].

Осторожность и неспешность римлян вполне понятны, вторжение на территорию македонского союзника могло вызвать ненужную сейчас войну с Антигонидами. Вся сложность заключалась не в сопротивлении иллирийцев, а в возможных международных осложнениях[199]. Поэтому для удара выбрали единственно возможный момент – Деметрий II умер, его сын Филипп был ещё мал, и страна оказалась в сложном положении (Just. XXVIII.3.14)[200]. Рим не оккупировал Иллирию – это могло насторожить греков. Была установлена узкая полоса протектората, почти соприкоснувшегося с территорией Македонии[201]. Часть земель отдали Деметрию Фаросскому, ожидая найти в нём верного союзника. Римляне закрепились в городах на побережье, получив базу для дальнейших действий.

Эти города, формально dediticii[202], имели тот же статус, что и взятые штурмом[203], что обрекало их на полное бесправие. Фактически они остались автономными, «свободными» (App. Illyr. II.8) от Рима, но только во внутренних делах[204]. Полибий называет их подданными римлян (III.16.3), так же рассматривали их сами римляне (App. Illyr. II.7). Города поставляли вспомогательные войска (Polyb. II.12.2), их положение соответствовало римским союзникам, но правильнее определить его как протекторат. Греки не могли защититься от пиратов. Поэтому протекторат не ощущался болезненным ограничением независимости[205]. Римских «наместников»[206] в городах не было. Имелись лишь постоянные коменданты гарнизонов Иссы, Коркиры[207] и, возможно, Эпидамна[208]. Иллирийские племена были обложены данью (Liv. XXII.33). Рим стал патроном слабых, зависимых государств-клиентов, его обязанности могли трактоваться очень гибко[209]. Обычно римляне вели себя на завоеванных территориях куда жёстче, но сейчас неопределённость их положения на Балканах вынуждало быть дипломатичнее.

Римские посольства, прибыв в Этолию и Ахайю, объяснив причины появления римлян на полуострове, зачитали условия мира с Тевтой (Polyb. II.12.4), обезопасившего море, что вызвало искренний восторг греков. Это был тонкий дипломатический ход, Рим появился в Греции не агрессором, а освободителем. Уже после I Пунической войны часть греческого мира знала Рим как сильную державу, способную защитить друзей[210], а сейчас его авторитет резко возрос. Нельзя согласиться, что всё закончилось лишь «обменом любезностями»[211]. Были заложены основы дружеских, хотя и недолгих, греко-римских отношений, имеющих основанием «общую неприязнь к Македонии»[212]. Коринфяне даже допустили римлян к Истмийским играм (Polyb. II.12.7), тем самым признав их членами эллинского мира[213], правда, чисто формально. Исополития, дарованная римлянам Афинами, упоминается только Зонарой (VIII.19) и отрицается большинством учёных[214].

Сенат не случайно направил первые посольства именно в Этолию и Ахайю, самые сильные союзы, враждебные Македонии. Он рассчитывал найти в них опору против македонян. Союзы, в свою очередь, могли надеяться с помощью Рима вытеснить царя из Греции, что отвечало и римским интересам. Вопреки мнению Ф. Уолбэнка[215] посольства имели ярко выраженный антимакедонский характер[216]. Последующие посольства в Афины, только в 229 г. до н. э. освободившиеся от власти Антигонидов, и в Коринф – метрополию Аполлонии и Эпидамна имели ту же цель: заручиться возможной поддержкой греков, противостоящих Македонии.

Греция к III в. до н. э. ослабела, походы Александра, переселения на Восток, усобицы, нашествие галлов 280 г. до н. э. привели к убыли населения. Беды усугублялись вторжениями македонян, пиратством, неурожаями, снижением уровня жизни и политической нестабильностью. Наряду с кризисом полиса усилилась автаркия. Прежние центры пришли в упадок, поднялись бывшие окраины, за века накопившие сил. Федерализм не имел перспектив в Греции, поскольку носил узкорегиональный характер. Эллада оказалась в тупике, из которого сама не могла выбраться. Ни один союз не имел достаточно сил, чтобы объединить всю Грецию, да никогда и не ставил перед собой таких целей, учитывая традиционный эллинский автаркизм. Р. Фласерьер явно переоценивает мощь Этолии, полагая, что она не уступала Македонии[217], как показали последующие события, этолийцы не могли на равных тягаться с Антигонидами. Упорно борясь с Македонией, Этолия, однако, влияния в Греции не имела. Её войны разоряли страну, непрерывно грабившие Элладу этолийцы (Polyb. IV.16.4) только после одного похода в Лаконику увели в рабство 50 000 человек (Plut. Cleom. 18.7). Ахейский союз враждовал с Этолией, что мешало им успешно бороться с македонянами.

Завоевания Александра меньше всего дали самой Македонии. Часто подвергаясь набегам варваров, она теряла позиции на Балканах, когда появились римляне – опасные конкуренты. Слишком многие греки, враждебные царям, готовы были поддержать против них кого угодно. Так был завязан узел римско-македонской вражды[218]. Яблоком раздора стала не только Иллирия, но и влияние в Греции: римляне, быстро сориентировавшись, стремились установить дружбу с эллинами. Мнение ряда учёных, что появление римлян не угрожало Македонии[219] и не тревожило царей[220], никогда не владевших Иллирией[221] и не имеющих там интересов[222], глубоко ошибочны. По их мнению, Антигон Досон не был враждебен Риму[223]. Парадоксальны выводы Х. Делла: Рим не сделал Иллирию провинцией, значит, не имел экспансионистских намерений, а ослабевшую Македонию римляне не считали угрозой своему протекторату[224]. Римское вмешательство прекратило агрессию иллирийцев и установило порядок на Адриатике, что было полезно Антигонидам[225]. Римский протекторат обеспечил безопасность Македонии от иллирийцев[226], Антигониды не имели притязаний на Иллирию и были согласны с присутствием римлян, усмиряющих варваров[227]. Некритично усвоив его взгляды, А.С. Буров пишет: «Серия Римско-иллирийских войн нейтрализовала столь актуальную для Македонии иллирийскую опасность»[228].

Безусловно, правы те исследователи, кто отмечает враждебность Македонии к Риму[229], вторгшемуся в сферу её влияния[230]. Западные границы имели для Македонии огромное значение, Рим отрезал её от моря, без войны с ним дальнейшая экспансия Антигонидов в Иллирии была невозможна[231]. I Иллирийская война встревожила Македонию и создала антагонизм между нею и Римом[232]. Характерно, что в Македонию римские послы не прибыли[233], как и в полисы, наиболее страдавшие от пиратства. Римляне хотели добиться расположения только возможных союзников[234]. То, что Рим отправил послов не к ближайшим соседям – Эпиру и Македонии, а к их врагам – Этолии и Ахайе показывает, что он не был заинтересован в установлении мирных отношений[235].

Антигон Досон был враждебен Риму, но слишком занят другими делами[236] и, как отмечает пересмотревший свои взгляды Х. Делл, не имел сил выступить против римлян[237]. Филипп унаследовал «идею-фикс»: очистить Иллирию от римлян[238]. Неверно, однако, что обращение царя на Запад – резкий поворот политики, вызванный характером Филиппа, и в союз с Ганнибалом он вступил, чтобы дать выход «наследственной ненависти»[239]. Македония, кровно заинтересованная в хороших отношениях с Иллирией, проявляла здесь активность. Агрон стал союзником Деметрия II (Polyb. II.2.5), Деметрий Фаросский – Антигона Досона (Polyb. II.65), затем – Филиппа, Скердилаид был в союзе с Филиппом (Polyb. IV.2.9). М. Олло подчёркивает, что зимой 220 г. до н. э. Филипп лично прибыл в Иллирию встретиться со Скердилаидом[240]. Всё это показывает полную преемственность македонской политики в Иллирии.

После 228 г. до н. э. внимание римлян было отвлечено от Балкан. Антигон отбросил фракийцев и занялся греками, спеша укрепить свои позиции в Элладе. В этом ему помогла война ахейцев со Спартой, потерпев поражение, Арат обратился к Македонии за помощью (Polyb. II.50). Он подчинился Досону, чтобы не подчиняться Клеомену, никто другой не смог бы помочь союзу. Разбив Спарту, царь, опираясь на ставшую зависимой Ахайю, в значительной степени восстановил македонское господство в Греции[241]. Досон стал гегемоном нового Эллинского союза, однако туда не вошли многие полисы. Деметрий Фаросский, заключив союз с Досоном, участвовал в Клеоменовой войне (Polyb. III.16.3). Мнение, что иллирийцы в битве при Селассии были наёмниками[242], ошибочно[243], Полибий перечисляет их среди союзников, отдельно от наёмников (II.65.4). Деметрий действительно не входил в Панэллинский союз[244], но он был личным союзником царя. Рим, занятый галлами, не пресёк эти союзные отношения. Тогда римляне часто, обращая внимание на одно, совершенно упускали из виду другое – у них ещё не выработалось в полной мере умение мыслить универсально.

Став неподконтрольным Риму, Деметрий превратился в иллирийского династа и «больше не был римской куклой»[245]. Почувствовав себя самостоятельным, он отложился и вывел в море пиратов; Ганнибал уже занял Сагунт – война с ним становилась неизбежной (Polyb. III.20.2), следовало обеспечить себя со стороны Иллирии (III.16.1). II Иллирийская война произошла непосредственно перед II Пунической, поэтому их связь более заметна, чем менее очевидная, на первый взгляд, связь между I Иллирийской войной и римско-карфагенским соперничеством. Правда, Д. Свэйн причину II Иллирийской войны довольно поверхностно усматривает всего лишь в возобновлении пиратства[246], и вызывает удивление утверждение столь авторитетного учёного, как Р. Эррингтон: мы никогда не узнаем, почему сенат решил устранить Деметрия именно в этот момент[247]. Непонятно, на чём основывается утверждение, что война началась «по инициативе» Деметрия Фаросского[248]. Традиционно отмечается, что Рим хотел развязать руки для предстоящей войны и боялся потерять господство в Адриатике[249]. Филипп, правивший с 221 г. до н. э., воевал в Этолии и не мог помочь союзнику[250], да и не успел бы.

Когда в 219 г. до н. э. римляне взяли Дималу (Polyb. III.18.5), остальные города просили принять их под покровительство, причём консул принимал каждый город «на соответствующих условиях» (Polyb. III.18.7). Несомненно, на их выбор повлияло положение Аполлонии и других городов, мягкое отношение к которым давало и им надежду на подобное. Деметрию удалось бежать в Македонию (Polyb. III.19.8). Характерно, что сейчас Рим не стал рассылать послов по Греции – это было подавление восстания в собственно римских владениях, его не надо было никому объяснять[251].

Поражение Македонии во II Македонской войне почти окончательно отрезало её от Иллирии. Филипп старался закрепиться во Фракии, поскольку путь на Запад ему закрыли римляне. Но контакты с иллирийцами не прекращались В начале III Македонской войны Персей совершил поход в Иллирию, надеясь перетянуть местные племена на свою сторону. Ему удалось занять несколько городов и оставить в них свои гарнизоны. Вождь лабеатов Гентий обещал царю помощь, но просил денег. Скупой по натуре Персей (см.: Liv. XLII.67.5; XLIV.26.1; Polyb. XXVIII.9; Plut. Aem. Paul.12–13) не желал даже говорить о деньгах, «хотя только ими одними мог быть склонён к войне неимущий варвар» (Liv. XLIII.20.3). Очевидно, Гентий не был убеждённым врагом Рима, а просто решил использовать благоприятную ситуацию, чтобы вытянуть у царя крупную сумму денег. Помощь Гентия могла быть очень существенной, но Персей «не мог заставить себя потратиться даже ради этого дела величайшей важности» (Liv. XLIII.23.8). Только когда римляне уже стояли на подступах к Македонии, царь купил союз с Гентием за 300 талантов серебра (Liv. XLIV.23.2), но из них вождь получил на руки лишь 10 (Liv. XLIV. 27.8—12)!

Часть иллирийцев сражались на стороне Рима, как и ополчения из греческих полисов Иллирии (см.: Liv. XLIV.30.10). Римляне покорили владения Гентия за 30 дней, сам вождь попал в плен и вместе с Персеем был проведён по улицам Рима во время триумфа Эмилия Павла. Иллирию разделили на три самостоятельных области (см.: Liv. XLV.26.12–12).

Но покорение Иллирии на этом далеко не закончилось, её северо-запад фактически оставался независимым. Ещё накануне II Иллирийской войны римляне воевали с истрами (221–220 гг. до н. э.). По мнению Х. Делла, причины войны – пиратство истров и, возможно, их союзные отношения с Деметрием Фаросским[252]. С первым можно согласиться, но союз истров с Деметрием весьма гипотетичен, если даже он и существовал, то едва ли мог стать причиной похода. Да и пиратство – далеко не главное, скорее следует говорить о стремлении Рима поставить под свой контроль весь бассейн Адриатического моря, сделать его своим «внутренним морем». Стратегическое значение Адриатики как связующего звена между Италией и Балканами было огромным. Более мелкий и более частный фактор – истры, как и все иллирийцы, пиратствовали во многом «ради хлеба», дефицитного в их гористой стране со слаборазвитым земледелием, а римляне просто провоцировали их на разбой, вывозя морем из плодороднейшей Цизальпинской Галлии транспорты с зерном[253]. С начала 20 гг. III в. до н. э. возникает претензия Рима на контроль над бассейном Адриатики, поскольку началась экономическая эксплуатация Северной Италии, она требовала свободных морских путей со стороны восточного побережья[254]. Война с истрами началась из-за того, что они грабили римские корабли с хлебом (Eutrop. III.II), – правительство вынуждено было позаботиться об их безопасности. Конечно, и пиратство было бы намного легче искоренить, прочно контролируя всю акваторию Адриатики и хотя бы прибрежные части Иллирии. Однако достичь этого никак не удавалось: Риму пришлось ещё несколько раз воевать с истрами (181–176, 171, 129 гг. до н. э.) – похоже, что он полностью не контролировал даже Истрию[255]. Здесь римляне завязли на несколько десятилетий – как и в Испании. В 157 г. до н. э. сенат начал войну на крайнем севере-западе Балкан – в Далматии, к 155 г. до н. э. её покорили. Можно предположить желание установить сухопутный мост между Италией и Балканами вокруг Адриатики.

Если посмотреть на более отдалённую перспективу, то последние Иллирийские войны периода Римской республики – это походы Октавиана 35–33 гг. до н. э. Но они были вызваны не столько внешнеполитическими соображениями, сколько внутренними проблемами Римского государства. Опасность отпадения Иллирии и зависимость безопасности Италии от сопредельных иллирийских территорий, о чём пишет А.М. Малеванный[256], нам представляется объяснениями надуманными. Римскому господству в Иллирии реально ничто не угрожало, не говоря уже о том, что местные племена не собирались вторгаться в Италию или предоставлять свою территорию для прохождения туда потенциальным врагам Рима. Тем более что к северу и северо-востоку от Адриатики просто не было сил, которые на тот момент могли бы представлять собой угрозу Риму.

Несомненно, правы исследователи, которые главной целью походов Октавиана считают его желание укрепить свой личный авторитет[257], с чем в конечном счёте соглашается и А.М. Малеванный[258]. Парфянский поход Антония в 36 г. до н. э. был попыткой создать подавляющий перевес над Октавианом[259], предпринявшим в ответ пропагандистскую контракцию в Иллирии. На фоне неудачи Антония в Парфии чрезмерно раздутые самим Октавианом его довольно скромные достижения в Иллирии[260] должны были продемонстрировать сенату и народу римскому – кто из них достойнее власти. Необходимость чем-то занять армию и попутно добыть денег на её содержание (App. BC. V.127; 128; Dio Cass. 49.36.1), равно как и желание отомстить далматам за разгром римских легионов зимой 48/47 г. до н. э.[261] – это тоже факторы внутриполитические. По римским понятиям, кровь квиритов не должна оставаться неотомщённой. Прекрасно владеющий всеми методами политической пропаганды и искусством саморекламы, Октавиан демонстративно поместил в портик Октавии отбитые у далматов знамёна Габиния (App. Illyr. 28; Dio Cass. 49.43.8).

Важен конкретный итог войны 35–33 гг. до н. э. Настоящего завоевания иллирийских племён не произошло, поэтому походы Октавиана были скорее карательными экспедициями[262]. Значительная часть племён фактически не находились под римской властью[263].

Таким образом, длительные почти двухсотлетние контакты римлян с иллирийцами вплоть до конца Республики не привели к прочному овладению всем восточным побережьем Адриатического моря. Это оказалось задачей на будущую перспективу. Сам термин «Иллирия» – это понятие чисто географическое, единого государства здесь никогда не было, как не было и зрелой государственности. Союзы племён, максимум – рыхлые протогосударственные образования типа «царства» Тевты, лишённые внутренних цементирующих связей. Только интегрировавшись в Римскую державу, иллирийцы получили единую организацию, хотя это и была всего лишь римская провинция. Но самое примечательное при этом – достаточно быстрая романизация Иллирии, географически, экономически и даже культурно всегда более близкой к Греции, чем к Риму. Более тяготевшей к греко-македонскому, а не римскому влиянию. Это одна из немногих примыкавших непосредственно к Греции территорий, столь быстро ушедших из ареала эллинского воздействия, даже несмотря на большое количество греческих полисов в Иллирии. Ко времени издания эдикта Каракаллы о даровании гражданских прав всему свободному населению империи в 212 г. н. э. иллирийцы фактически уже стали римлянами. Это одна из наиболее привлекательных черт римской государственности – умение превращать вчерашних врагов в нынешних сограждан. Чужих – в своих. Цивилизаторская миссия Рима[264] в Иллирии несомненно присутствовала, даже на уровне смягчения нравов аборигенов, включённых в орбиту римской цивилизации. Правда, произойти это могло лишь в рамках единой Римской империи, отказавшейся от полисной замкнутости Республики. При аккультурации две различные культуры вступают в контакт и каждая заимствует культурные черты другой, но обычно это имеет асимметричный характер. Более слабая группа усваивает черты более многочисленной, богатой и мощной группы, что заканчивается ассимиляцией, и более слабая культура «адсорбируется» другой, утрачивая своё своеобразие, – таков общий смысл книги итальянского этнолога А. Миланаччо[265]. Разумеется, римская культура была выше, но в любом случае феномен столь быстрого «оримливания» варваров-иллирийцев ещё ждёт своего объяснения.

Важность II Иллирийской войны заключается и в её последствиях: отношения Рима с Македонией испортились окончательно[266], тем более что римляне потребовали выдачи Деметрия (Liv. XXII.33) – по эллинистическим понятиям, такое требование можно предъявить только зависимому или заведомо слабому государству! Филипп не мог простить Риму такого унижения. Царь энергично давил на Грецию, добиваясь подчинения, Рим мог стать существенной помехой. Теперь сама Македония не могла чувствовать себя в безопасности. Филипп понимал, что рано или поздно Рим начнёт с ним войну[267]. Царь был недоволен утверждением римлян в Иллирии и желал вытеснить их оттуда[268]. Нельзя согласиться, что «сохранить мир с Македонией не составило бы труда»[269]. Вторгшись в сферу её интересов, Рим стал врагом, и ничто не могло помешать царю начать войну в удобный момент. Сильного и опасного соседа надо было сбросить в море. Одному Филиппу это было непосильно, он ждал подходящего случая.

Разумеется, хорошие отношения с Македонией, которых в действительности Рим не имел, не были «принесены в жертву из-за ничтожной прибыли»[270]. Такая уничижительная оценка Иллирийских войн недопустима. Римляне закрепились на Балканах, завязали отношения с греками, укрепили, как казалось, восточный тыл перед решающей схваткой с Карфагеном[271]. «Желающие верно понять нашу задачу и выяснить себе постепенный рост римского могущества, должны со вниманием остановиться на этом событии» (Polyb. II.2.2). Именно Иллирийские войны следует признать началом восточной политики Рима.

Римляне имели целью ближайшие конкретные задачи. Быстро меняющаяся политическая ситуация позволяла планировать лишь на обозримое будущее (покорение галлов, запоздалая попытка остановить Баркидов в Испании, Иллирия). Сенат не всегда понимал, какие последствия могут вызвать его действия. Он, конечно, не мог предвидеть, что Филипп станет союзником Ганнибала, как и предположить, что пунийцу удастся ворваться в Италию.

Оба удара в Иллирии были нанесены в единственно возможный момент – когда Македония не могла помешать. Это не может быть случайным совпадением, очевидно, сенат был хорошо информирован о положении на Балканах. Полибий упоминает италийских «соглядатаев» в Греции (V.105.5). Позже в этолийском стане находился специальный римский уполномоченный проконсул Сульпиций (App. Mac. III.I), свежую информацию могли поставлять греческие купцы Юга Италии. Сам факт информированности подтверждает интерес к полуострову[272]. Трудно согласиться, что Рим «не имел заинтересованности»[273] в Балканах. Проявляя безразличие к Малой Азии или Селевкидам, сенат тогда и не стремился собирать о них сведения.

После покорения Италии возможность расширять свои территории была исчерпана, правительство могло поневоле заинтересоваться ближайшими заморскими землями (Сицилия, Балканы). В перспективе они могли стать объектом агрессии. Во время Иллирийских войн сенат проявлял интерес к Западным Балканам, стремился захватить здесь стратегические позиции[274]. Вслед за Ю.Е. Журавлёвым мы полагаем: Иллирийские и две Македонские войны – это последовательные этапы развития восточной политики, направленной на укрепление и расширение римских позиций на Балканах и установление союзных отношений с греческими государствами[275]. По внутренней логике развития событий это стало первым этапом всей восточной политики Республики.

В начале правления популярность Филиппа V в Греции была велика (Polyb. IV.77), его господство держалось не только силой оружия, но и личным обаянием царя (Polyb. VI.12). Хотя трудно согласиться, что у него были «серьёзные шансы объединить Грецию»[276], так как существовала коалиция врагов Македонии.

Уже во время Союзнической войны Филипп, возможно, имел план изгнания римлян из Иллирии[277]. Можно точно утверждать, что он внимательно наблюдал за римлянами и был хорошо осведомлён об их делах[278]. Известия о неудачах Рима должны были усилить его решимость. Начать войну убеждал его и Деметрий Фаросский (Polyb. V.101.7—10; Justin. XXIX.2.7). Однако сомнительно, что Деметрий «усилил его враждебность к Риму»[279], – у царя и без него были основания недолюбливать римлян. Неверно, что с началом II Пунической войны Филипп «колебался, кому желать победу» (Liv. XXIII.33), выбора не было, враг Рима мог стать другом. Царь уже готов был принять сторону Ганнибала[280]. Он закончил Союзническую войну именно с целью развязать себе руки. На переговорах этолиец Агелай, призывая к миру, указал на Запад, где сцепились два хищника, и предостерёг, что победитель не удовлетворится властью над Италией (Polyb. V.104.3; Justin. XXIX.2.8–9). Ещё тогда некоторые дальновидные греки понимали смысл борьбы сверхдержав и страшились её последствий. Если только Агелай не спекулировал «опасностью с Запада» для получения более мягких условий мира для Этолии.

Впрочем, в любом случае было ясно, победитель станет слишком силён и опасен. Филипп мог призвать греков к единству под эгидой Македонии и представить борьбу за Иллирию общеэллинским делом, но тогда он ещё не был опытным политиком. Мнение И.Г. Дройзена, что сознательной целью мира в Навпакте было желание соединиться на великую борьбу с Римом[281] глубоко ошибочно.

Многие вслед за Полибием (VI,14) преувеличивают влияние на царя Деметрия Фаросского[282], внушившего Филиппу мечты о мировом господстве (Polyb. V.102.1; V.108.5). Молодой монарх вёл себя подчёркнуто независимо и вообще был маловнушаем. Он никогда не был игрушкой в руках Деметрия или Арата, как уверяет Полибий[283]. Утверждения Полибия, что род Антигонидов всегда мечтал о мировом господстве (V.102.1), голословно. Во времена Филиппа мировое господство ещё мыслилось только в рамках державы Александра[284]. В своей произвольной конструкции Полибий игнорирует существование Селевкидов и Карфагена, с которыми Македония не могла соревноваться на равных, они не допустили бы её усиления, и, очевидно, царь это прекрасно понимал. Высказывания автора об амбициях Филиппа риторически приукрашены[285]. Интересы царя никогда не распространялись за пределы Балкан и Эгеиды. Воспитанный на политике баланса сил, он не знал войны на уничтожение, что так рано познал Рим, вообще не склонный к компромиссам и идущий на них только вынужденно.

Нет смысла преуменьшать агрессивность Филиппа. В его политике постоянным и наиболее важным элементом была война. 42 года его правления дали всего восемь лет мира: 221, 196, 194–192, 188, 185, 182 гг. до н. э.[286] Однако в предстоящем столкновении с римлянами цели царя были весьма скромными – отнять Иллирию, воспользовавшись их затруднениями, что было вполне в духе эллинистической политики. Вытеснить римлян из Иллирии стало для него буквально вопросом жизни[287]. К большему он не стремился, что и подтвердили дальнейшие события.

Мир, заключённый в Греции летом 217 г. до н. э. на условиях сохранения статус-кво (Polyb. V.103.7), позволил Филиппу начать войну со Скердилаидом, совершившим набег на Македонию (Polyb. V.108.2). К весне 216 г. до н. э. было построено 100 лемб, «чтобы переправить на них войска в Италию» (Justin. XXIX.4.1)[288], но Полибий пишет лишь, что Филиппу для его «замыслов» нужны были суда (V.109.1). Будь это десант в Италию, автор не преминул бы об этом сообщить. Даже Ливий нигде не говорит, что уже в это время царь хотел высадиться в Италии. Лембы – малые суда с одним рядом вёсел и без тарана[289] – вмещали 50 человек (см.: Polyb. II.3.1).

Типологически лембы близки камарам, на которых пиратствовали в Понте жители Западного Кавказа. Небольшая лёгкая камара несла 25–30 человек[290]. Если продолжить типологический ряд, то от лембы через камару мы придём к ладье князя Олега и казачьей чайке запорожцев. Все эти судёнышки были небольшими и беспалубными. Максимальное число воинов, которое могли принять 100 лемб, – 6000 человек[291].

С такими силами царь никогда бы не рискнул на вторжение в Италию: союз Ганнибалом ещё не был заключён, к тому же пуниец находился далеко от побережья, в любом случае до его подхода отряд был бы уничтожен. А если бы в открытом море эта лёгкая флотилия встретила несколько римских трирем – они без труда потопили бы всю сотню лемб. На пути к Аполлонии Филипп узнал, что римский флот стоит в Сицилии (Polyb. V. 109.5). Море было свободно, но царь двинулся не в Италию, где мог без помех высадиться, а к Иллирии. Ещё раньше Филипп захватил Закинф (Polyb. V.102.10) – прекрасную морскую базу южнее Акарнании, откуда без труда мог достичь Италии. Наконец, обогнув Пелопоннес с востока (этим путём он и шёл в 216 г. до н. э.), царь всегда мог беспрепятственно плыть к италийскому побережью.

Следовательно, в 216 г. до н. э. Филипп даже и не думал ударить по Италии – его спор с римлянами мог быть решён только в Иллирии и нигде больше. Лембы нужны были для переброски войск к Аполлонии и осады с моря. Римляне, извещённые Скердилаидом, послали 10 кораблей, царь, решив, что на него идёт весь флот, бежал. Полибию страх Филиппа кажется неоправданным (V.110.7), но это только доказывает, что его суда были слишком малы и не годились для морского сражения.

После катастрофического поражения римлян в битве при Каннах царь решил заключить союз с Ганнибалом и продолжить операции в Иллирии. Летом 215 г. до н. э. возвращающееся домой македонское посольство попало в руки римлян, успевших принять меры (Liv. XXIII.38). Первый раз послов задержали ещё по пути к Ганнибалу, но тогда им удалось уйти, заявив, что они плывут заключать союз с Римом (Liv. XXIII.33). Отсюда идут два недоразумения: Г. Бенгтсон, опираясь на Юстина (XXIX.4.3–4), полагает, что послов отпустили из великодушия, и неизвестно, узнали ли римляне о целях посольства[292]; а К. Нич считал: послы должны были заключить союз сначала с Римом, потом – с Карфагеном[293]. Источники однозначно гласят, что целью посольства был союз с Ганнибалом против Рима. Филипп потерял время, и ему пришлось отправить к пунийцу второе посольство (Liv. XXIII.39).

Царь торопился, ему казалось, что война в Италии близится к концу – любое эллинистическое государство после сокрушительного поражения в генеральном сражении просило мира. Он спешил быть включённым в мирный договор, что давало гарантии на будущее. Однако Филипп слишком плохо знал римлян. По римской ментальности – чем хуже обстояли дела, тем твёрже нужно держаться. Они и не думали капитулировать. Помог им и богатый опыт войн в Италии. Как справедливо отмечает Э. Брэдфорд, римляне глубоко усвоили, что отдельная битва ещё не обеспечивает завоевания страны[294]. Им случалось проигрывать сражения, но одно – завершающее – они всегда выигрывали.

Инициатором союза был царь, противоположные мнения[295] ошибочны. Утверждение Корнелия Непота «Филиппа он (Ганнибал. – Примеч. А.Б..) заочно втянул во вражду с Римом» (XXIII.2) неверно вдвойне: 1) враждебность к римлянам царь испытывал уже давно; 2) именно Филипп прислал послов к Ганнибалу, но не наоборот! Аппиан неубедительно объясняет союз жаждой Филиппа расширить свою власть, утверждая, что ранее царь не испытал от римлян никаких обид (Mac. IX.1). Старая историография полагала, что Антигонид вмешался в войну, верно оценив опасность Рима для восточных государств[296]. Здесь явно преувеличивается широта политического кругозора царя: он думал только о себе, судьбы Востока его ничуть не занимали. Справедливее мнение, что Филипп стал союзником Ганнибала, понимая опасность появления Рима на Балканах[297]. Он надеялся разделить с Баркидом плоды победы[298], видя благоприятные условия для изгнания римлян из Иллирии, царь и вступил в союз с ним[299]. Безусловно, главной его целью было вытеснение римлян из Иллирии[300]. Причина войны – утверждение римлян на Балканах[301], но отнюдь не «экспансия Филиппа к Адриатике и союз с Ганнибалом»[302], «амбиции царя»[303] или его желание «играть мировую роль»[304].

Поведение царя во II Пунической войне объясняется одинаковым страхом перед Римом и Карфагеном[305]. Канны могли стать началом карфагенского господства, чему Филипп не желал помогать, он имел целью сохранить свободу Греции от Карфагена[306]. Путём союза он добился невмешательства Ганнибала в Грецию, которая признавалась сферой интересов только Македонии[307]. Очевидно, это и было главной причиной союза. Воспользовавшись войной, царь мог вытеснить римлян с Балкан, опираясь на помощь Карфагена, но сам ему никакой помощи оказывать не собирался! После победы Ганнибала владения Филиппа были бы защищены званием карфагенского союзника, в договоре на этом сделан особый акцент – «мы не будем злоумышлять друг против друга…» (Polyb. VII.9.8). В целом это обычная формулирова для эллинской дипломатии, но для Филиппа V она была реально очень важна. После победы Карфагена царь, даже независимо от результатов своей войны с квиритами в Иллирии и даже своих собственных усилий в ней, добивался ухода римлян с Балкан, так как по договору это было условием мира союзников с Римом.

Нет оснований считать, что Италия «определялась сферой интересов Карфагена, куда царь вмешиваться не будет»[308], – в тексте договора ничего об этом нет. Филипп не имел интересов в Италии, ему хватало забот на Балканах. Он беспокоился только об удержании Греции[309].

Следующий сложный вопрос – определение агрессора в I Македонской войне[310]. Многие отводят эту роль Филиппу. Агрессивность проявила Македония, пытавшаяся отнять у Рима Иллирию, в которой он был заинтересован[311], политика Рима была оборонительной. Внешне всё так и выглядит: Филипп напал, римляне защищались, но такая оценка довольно поверхностна. С другой стороны, Дж. Файн полагает, что оборонительной была политика Македонии[312]. К.А. Ревяко называет агрессором только Рим и отрицает агрессивность царя[313].

В действительности агрессорами являются обе стороны. Македония была заинтересована в Иллирии не менее, чем Рим. Для Рима Иллирийские войны были превентивными, вызванными его агрессивной борьбой с Карфагеном. Для царя война за изгнание римлян была такой же, обусловленной агрессией в Греции и нежеланием иметь здесь конкурента. «Оборонительный империализм» продемонстрировали обе стороны, их столкнули агрессия Рима против Карфагена (в перспективе – и против Балкан), и Македонии – против Греции. Появление Рима на Балканах было опасно для македонской гегемонии, но эта опасность не имела ярко выраженного характера и не так бросалась в глаза. Вторжение Филиппа в римские владения представляло непосредственную угрозу римским интересам, поэтому из двух агрессоров таковым порой признаётся только Филипп.

Другой спорный вопрос – это готовность царя воевать в Италия. Господствует имение, что царь мечтал об этом[314], только немногие подвергают это сомнению[315]. Д. Мэй признаёт, что попытки Филиппа вытеснить римлян из Иллирии были объективно более полезны для него, чем поход через Адриатику[316]. Вообще уверенность, что Филипп желал воевать в Италии, основывается всего лишь только на трёх указаниях источников, другие свидетельства вторичны и опираются на них:

1. Амбиции Филиппа и его мечты о мировом господстве (Pol. V.108.5). Это утверждение Полибия бездоказательно и не заслуживает доверия. 2. Для переправы в Италию царь считал нужным покончить с делами в Иллирии (Pol. V.108.4). Ему не удалось захватить Иллирию, но не это было причиной того, что он так и не появился в Италии. После овладения Иллирией ему было просто незачем воевать в Италии. Оба предыдущих пассажа Полибия полностью опровергаются приведённым самим же автором текстом договора с Ганнибалом. 3. Царь обязался переправиться в Италию и участвовать в войне, после победы Италия и добыча остаются Ганнибалу. Затем обе армии отправляются на Восток и воюют, с кем укажет Филипп (Liv. XXIII.33). Причём Балканы остаются Филиппу (Liv. Ibid.). Почти теми же словами излагают договор Евтропий – «по искоренении римлян переправляются в Грецию» (III.VII), Аппиан (Маc. I) и Зонара (IX.3). Небывалые условия! «In has ferme leges…» – «на таких примерно условиях…» (Liv. XXIII. 34.1) был заключён договор царя с пунийцем. Отсюда следует, что самого документа Ливий не видел и излагает тенденциозных анналистов. Предполагалось, что царь сможет выставить 200 кораблей (Liv. XXIII.33), – это доказывает фальсификацию, так как у Филиппа практически не было флота (о чём могли не знать анналисты).

Вариант Ливия имеет сторонников в основном в старой литературе[317]. Положение царя в Греции было достаточно прочным[318], ему незачем было принимать на себя такие тяжёлые обязательства (анналисты плохо знали ситуацию в Греции!). Едва ли он желал вмешательства пунийцев в греческие дела[319]. Логичнее было самому вытеснить римлян из Иллирии. «Условия невероятны, даже нелепы, что доказывает и документ, приведённый Полибием»[320]. По мнению М. Олло, упоминаемый Ливием договор поддельный, сфабрикован анналистами и не заслуживает внимания[321]. Текст Ливия ошибочен[322].

Полибий, несомненно, приводит подлинный текст договора[323]. Римляне захватили македонских послов с текстом соглашения (Liv. XXIII. 34; App. Mac. I) – очевидно, автору позволили снять копию в архиве, он даёт буквальный перевод с финикийского. Если версия Полибия расходится с вариантом Ливия, то в данном случае доверять следует именно и только Полибию. По Полибию (VII. 9), союзники обязались воевать до победы, затем Рим очищал Балканы и не должен был туда вмешиваться. Это выражено предельно конкретно и чётко (см.: Polyb. VII.9.13–14), меж тем как обязательства союзников изложены очень неопределённо. Стороны согласились на взаимную помощь, но в тексте договора нет ни слова об обязанности царя высадиться в Италии.

Не предусматривалось и «уничтожение» (Liv. XXI.30) Рима – в текст договора введён пункт, что союзники помогут друг другу в случае будущих войн с Римом. Соглашение – скорее договор дружбы, чем военный наступательный союз. Стороны вели себя не очень честно: Филипп не собирался оказывать реальную помощь, а для Ганнибала союз имел форму берита[324], личного договора – что не налагало на карфагенское правительство абсолютно никаких обязательств.

Филиппа напрасно обвиняют в вялости и «нерешительности»[325] – Полибий отмечает присутствие духа, энергию царя, способность действовать и смелость на войне (IV.77). Скорее у него был даже избыток энергии[326]. Нельзя объяснить его бездействие «отсутствием флота»[327] или тем, что римские корабли «помешали»[328] ему высадиться в Италии. У Филиппа было некоторое количество ахейских, вифинских и карфагенских кораблей, позже он даже думал дать бой римскому флоту, господствовавшему в Ионическом море (Liv. XXVII.30.15–16), но для крупного десанта в Италию их было явно недостаточно. Только в 208 г. до н. э. царь начал строительство 100 военных кораблей (Liv. XXVIII.8.14), но в это время высадка в Италии была уже совершенно бесперспективна. Очевидно, уже тогда у Филиппа появились планы агрессии в Эгеиде, для чего и предназначался будущий флот. Уже в 201 г. до н. э. македонские суда на равных сражались с родосско-пергамским флотом: у Филиппа было 53 крупных корабля и 150 мелких (Polyb. XVI.29) – имея такие силы в 212 г. до н. э., царь легко смял бы римскую заградительную эскадру. Но он восемь лет после Канн не предпринимал ничего для создания флота, способного десантировать крупные силы через Адриатику. Страх, что царь появится в Италии, был абсолютно не обоснован[329].

Филипп планировал «обеспечить за собой часть Италии»[330]. Но из договора никак не следует, что замышлялся такой раздел. Т. Франк полагает, что Карфаген не хотел делиться, царь не вторгся в Италию лишь потому, что этого не желал сам Ганнибал, опасающийся конкурента. От Филиппа откупились, дав ему свободу действий в Иллирии, чем он был разочарован[331]. На самом же деле Иллирия была единственной его целью! Ганнибал, испытывая недостаток войск, умолял свое правительство о резервах. Вероятно, он побуждал царя к переправе, но тщетно. Д. Мэй уверен, что карфагенские эскадры, позже прорывавшиеся в Адриатику в 209 и 208 гг. до н. э., шли установить контакт с Филиппом[332]. Возможно, это была последняя попытка Ганнибала убедить царя высадиться в Италии, для пунийца это было крайне желательно, но для самого Филиппа V в такой авантюре не было ни малейшего смысла.

Летом 214 г. до н. э. Филипп осадил Аполлонию. Мнение Т. Моммзена, что царь плыл в Италию, но, нарушив обещание Ганнибалу, повернул к Аполлонии[333], ни на чём не основано и ошибочно. Разбитый римлянами на суше, он сжёг свои суда и бежал (Liv. XXIV.40). Римляне оставили в Орике флот и могли наблюдать за обеими сторонами пролива (Polyb. VIII.1; Liv. Ibid.). Безопасностью протектората они временно пожертвовали ради защиты Италии, вторжения царя на Апеннины они явно не боялись и не желали зря дробить силы[334]. Поэтому Филипп к 212 г. до н. э. легко захватил Парфинию и Атинтанию, и тогда сенат заключил союз с Этолией, чтобы не дать ему развить успех в Иллирии. Именно в Иллирии едва ли сенат верил в его «италийские планы», а к этому времени римляне имели подробную информацию о состоянии дел в Элладе и возможностях Македонии.

Почти общепринятое мнение, что высадиться в Италии царю помешала вовремя устроенная сенатом Этолийская война[335] (см. 2-ю главу), не имеет никаких оснований. Невозможно согласиться, что «римляне не допустили появления македонских войск в Италии»[336]: на самом деле Филипп никогда не планировал вторжения туда. Уже в 214 г. до н. э. Ганнибал контролировал Юго-Восток Италии, он очень хотел захватить Тарент (Liv. XXV.8) и ждал Филиппа. Осенью 213 г. до н. э. царь взял Лисс (Polyb. VIII.16), получив прямой и близкий выход к морю на Балканах, а зимой 213/212 г. до н. э. пуниец занял в Италии Тарент (Polyb. VIII.36), обеспечив тем самым вероятную возможность быстрой переправы туда македонских войск. Между захватом Лисса в 213 г. до н. э. и выступлением этолийцев в 211 г. до н. э.[337] (Liv. XXVI.24; Justin. XXIX.4) лежит слишком много времени. Нельзя объяснить, почему Филипп, якобы страстно мечтавший воевать в Италии, не воспользовался им. Почти вся Иллирия была захвачена царём без труда, а в Италии он мог получить только тяжёлые бои – и ничего взамен. Филипп ограничил свои действия Иллирией, даже не пытаясь помочь пунийцу[338].

Эфемерный союз[339] Филиппа с Ганнибалом был опасен только внешне[340] и ничего не дал ни одной стороне[341]. Царь рассчитывал использовать затруднения пунийцев, нуждающихся в союзниках, для достижения собственных целей[342]. Он лишь на время мог быть союзником Ганнибала, в перспективе же в случае победы над Римом Филипп мог стать врагом Карфагена. После того как Этолия в 206 г. до н. э. заключила сепаратный мир с Филиппом, I Македонская война далее шла очень вяло – поражение Карфагена стало очевидным, и для царя она утратила смысл. Он ещё мог заключить приемлемый мир и «очень желал его» (Liv. XXIX.12). Рим стремился освободиться для удара в Африке (ibid.) и был готов на уступки, царь хотел урвать хоть что-то. По миру 205 г. до н. э. Атинтания отошла Филиппу (ibid.). Уступки шли в основном от царя – он очистил большую часть завоёванных территорий. Рим уступил ему «свою» Атинтанию и «чужой» Лисс, принадлежащий Скердилаиду[343]. Утверждения, что Рим сохранил все свои владения[344] и получил контрибуцию[345], ошибочны. Стороны обязались не обижать союзников друг друга.

Компромиссный мир[346] не разрешил противоречий. Стороны не считали его ни надёжным, ни заключённым по доброй воле (App. Mac.III.2). Эта оценка Аппиана является ключевой для правильного понимания последующих событий. Он мог только прервать борьбу, искреннего примирения не было[347]. В сложившейся ситуации мир был выгоден обеим сторонам. Однако он не был «триумфом Филиппа»[348], другая крайность – «Рим был единственным, кто извлёк выгоду из мира»[349], не принёсшего никакой пользы Македонии[350]. Условия мира были благоприятны для Филиппа[351]. Утверждение Н.Ф. Мурыгиной, что война окончилась поражением царя[352], не имеет оснований, как и мнение Э. Фримана о том, что поражение потерпел Рим[353]. Главная задача – укрепиться на Балканах – была достигнута. Важен результат. Несмотря на уступки Филиппу, мирный договор усиливал позиции Рима в Греции[354].

Многие исследователи полагали, что появление Рима на Востоке было роковой необходимостью, вызванной заботой о собственной безопасности[355]. На самом деле Рим вёл защитные войны, только будучи ещё малым городом. Тогда он действительно сражался за существование. Затем, окрепнув, боролся за гегемонию в Италии, потом – уже за покорение Италии[356]. Теперь же Рим воевал не с теми, кто угрожал его существованию или хотел отнять у него свободу, – он враждовал с теми, кто хотел отнять у него власть над какой-то территорией. Или стоял у него поперёк дороги на его пути к такой власти. Разница с былыми войнами огромная!

Римско-пуническая борьба, агрессивная по сути, вела к так называемым превентивным войнам. Однако превентивная война – «любимое дитя любого империализма»[357]. Чтобы обеспечить успешную агрессию в одном месте, приходится вести «оборонительную» войну в другом. Логика развития любой агрессии требует «превентивных мер», растущая экспансия и превентивные войны тесно связаны друг с другом[358]. Эти войны часто ведут к завоеваниям[359].

Агрессивность Рима понимали и современники. Саллюстий приводит письмо Митридата[360]: «У римлян есть лишь одно основание для войн – желание владычества и богатства» (Hist. V.6). Юстин, явно отражая не дошедшую до нас антиримскую традицию, приводит слова Деметрия, характеризующие римлян: «которые, не довольствующиеся пределами Италии, а охваченные бесстыдной надеждой овладеть всем миром, ведут войны против всех царей» (XXIX.2). Полибий ставил своей целью показать, как все известные земли попали под власть Рима за 53 года (I.1.5), он рассматривал римскую историю как последовательное осуществление плана покорения мира. Разумеется, такого плана не было, да и сама идея мирового господства пришла в Рим намного позже[361], но были действия, подготовившие эту идею. Очевидно, до 201 г. до н. э. Рим не имел определённой восточной политики[362] и долгосрочной программы[363].

Есть мнение, что война была великой целью существования римлян[364]. На это прекрасно ответил Полибий: «Ни один здравомыслящий человек не ведёт войны только ради того, чтобы одолеть в борьбе… Всё делается ради выгод…» (III.4.9—11). В свете этих выгод и следует рассматривать генезис восточной политики римлян. Они скоро поняли, что их интересы не ограничиваются только Италией[365]. Сначала их политика была крайне гибкой и осторожной, приходилось учитывать существование сильных противников – Карфагена и Македонии.

Против последней Рим пытался создать общегреческую коалицию. Для этого нужно было привлечь к себе греков, используя противоречия эллинского мира, сенат натравливал их друг на друга. Его политика состояла в образовании возможно большего числа враждебных между собой государств[366]. Ганнибал, только однажды разбитый римлянами, отмечал, что могущество Рима состоит не в его военной мощи, а в способности разъединять противников[367]. Эллинистический же Восток был настолько разобщён, что неминуемо должен был стать легкой добычей Рима[368].

После II Пунической войны Рим активизировался на Востоке. Эта война, помимо всего прочего, имела для Рима ещё одно важное значение. Она заставила мыслить международными категориями[369]. Мышление Рима стало шире. В значительной степени – благодаря тем урокам, которые он получил на Балканах. Победа над Ганнибалом обеспечила Риму господство на Западе[370]. Политические задачи в этом регионе были выполнены, чтобы закрепить успех, оставалось покорить Испанию и покарать цизальпинских галлов. Для обеспечения гегемонии на Западе уже не приходилось затрачивать серьёзных политических усилий. На Испанию ушло много времени, но теперь всё сводилось именно к военным усилиям. Западная политика перестала быть глобальной после устранения Карфагена, дипломатическая активность переместилась на Восток. Сенат стал понимать, что события вне Италии влияют на её судьбу, таким образом, причина обращения на Восток кроется и в изменении политической установки.

Рим смог активнее заняться Востоком не только дипломатически, но и прямым военным вмешательством. Г. Скаллард считает, что сначала следовало покорить Запад[371], однако ситуация, сложившаяся на Востоке, требовала немедленного вмешательства[372]. Опоздав, Рим мог много потерять. Натиск на Восток был предпочтительнее и легче. Против иберов и галлов не на кого было опереться, а на Востоке можно было использовать противоречия многих существующих там государств. I Македонская война показала, что таким путём можно сберечь собственные ресурсы, и римляне предполагали следовать этому и впредь[373]. Если на Западе угрозы римскому владычеству не стало, то на Востоке сильная Македония беспокоила сенат. Помня о своей медлительности, позволившей Ганнибалу перенести войну в Италию, правительство было готово «действовать на опережение» и ударить первым. Теперь в поле зрения старались держать весь известный мир, иметь о нём полную информацию и не дать подняться возможному конкуренту. II Македонская война логично вытекала из II Пунической. И, став на путь агрессии, Рим уже не мог остановиться, пока существовали другие сильные державы.

Филипп V желал компенсировать неудачу в Иллирии захватом египетских владений в Эгеиде. Одновременно Антиох III пытался отнять у Египта Келесирию и малоазийские владения. Источники очень туманно говорят о союзе царей с целью раздела Египта (Poyb. XV.20.4; Liv. XXXI.14.5; App. Mac. IV), ссылаясь на сообщения родоссцев (App. Ibid.) и египтян (Just. XXX.2.8). Очень многие исследователи верят этим слухам[374] и даже приводят нелепые подробности: «Египет и Кипр – Антиоху, Киклады, Ионию и Кирену (??!! – А.Б.) – Филиппу»[375]. Другие, как Х. Браунерт, полагают, что цель договора царей заключалась не в отторжении территории самого Египта, а в разделе его заморских владений и уничтожении египетской гегемонии[376]. Заметим: для этого времени говорить о гегемонии Египта уже едва ли оправданно. Лишь немногие историки не верят таким слухам[377] – очевидно, они более правы.

Новейшие исследования опровергают устоявшиеся мнения о союзе Филиппа и Антиоха для совместных действий против Египта[378]. Однако нам это представляется несущественным, как и приведённые В.И. Кащеевым мнения о том, насколько факт наличия такого договора стал причиной II Македонской войны[379]. В любом случае, существовал договор или нет, агрессия царей, пусть несогласованная, выглядела так, словно они действуют заодно. Невозможно поверить, что Рим «вообще не знал ничего»[380] об этом гипотетическом договоре. Просившие помощи послы Родоса, Египта, Пергама, Этолии и Афин не только должны были информировать сенат о захватах, но и пугать римлян в своих целях союзом царей, явным или мнимым. Вероятно, слухи о договоре распустили родоссцы и пергамцы, они были в опасности и нуждались в помощи Рима[381]. М. Грант явно не прав, полагая, что римляне поддались влиянию своей «партии войны», считавшей, что коалиция царей может быть направлена и против Рима[382].

Ослабевший Египет пришёл в упадок и перестал пользоваться уважением[383]. Для его раздела не нужно было сотрудничать, да цари и не стремились к этому[384]. Можно согласиться с А.Б. Рановичем, что договор (если он был. – А.Б.) – лишь дипломатическая игра, за которой скрывались соперничество и взаимное недоверие[385]. Падение могущества Египта сопровождалось растущей политической изоляцией[386], в поисках опоры он сближается с Римом. В 204 г. до н. э. опека над малолетним Птолемеем V – следовательно, над страной, передана Риму. Опека, пусть формальная, показывает, насколько вырос авторитет Рима.

В 202 г. до н. э. Антиох вторгся в Келесирию, Филипп кроме египетских стал захватывать и вольные города Эгеиды и Босфора. Политика Антигонида отнюдь не была «самоубийственной»[387], и он не «делал всё, чтобы восстановить против себя всех греков»[388]. Ни один из атакованных им городов не был союзником Пергама или Родоса[389], но утверждение царя в проливах встревожило родоссцев, так как угрожало их торговле. Обеспокоились и Афины, зависимые от подвоза хлеба из Причерноморья. Захватив Лисимахию и Перинф, Филипп ухудшил отношения с Этолией и Византием[390]. Жестокость царя оттолкнула малые полисы, а его агрессия напугала Пергам.

Так сложился антимакедонский союз: Родос, Пергам, Византий, Хиос, в 202 г. до н. э. объявивший Филиппу войну. Ему было выгоднее иметь дело с беззащитными полисами. Видимо, он совсем не хотел этой войны. Но повёл её очень энергично. Коалиция, прекрасно понимая свою слабость, желала привлечь к союзу сильную державу. Зная вражду Рима к царю, союзники надеялись на помощь. Сенат успешно проводил политику разделения своих противников и всегда готов был «поддержать слабого против сильного»[391]. Мир 205 г. до н. э. для римлян был вынужденным, они и не трактовали его как мир – только перемирие. Неслучайно Ливий пишет, что они «excitaverunt ad renovandum» (XXXI.1.10) войну с Филиппом. Война, приостановленная в 205 г. до н. э., возобновилась в 200 г. до н. э.[392] По римским понятиям, окончательный мир может быть заключён только с побеждённым врагом, всё остальное – перерыв в военных действиях, не более. Это можно подтвердить терминологически: pax от pacare (покорять). Такая политика была традиционной для Рима в Италийских войнах. Только продиктовав свою волю побеждённым врагам, сенат заключал «настоящий» мир (см.: Liv. I.38; II.41; V.27; VII.12; VIII.15; VIII.19; VIII.25). Поэтому заключение мира предполагало поражение противника и его подчинённое положение.

Рим не мог простить Филиппу вмешательства во II Пуническую войну. Затем к этому добавились слухи, распространяемые греческими союзниками римлян, что царь якобы послал в Африку 4000 воинов на помощь Ганнибалу (Liv. XXX.26.3). Автор утверждает, что этот отряд сражался у Замы (XXX.33). Следует учитывать, что эта информация исходит от врагов Антигонида, а римляне охотно верили во всё, что могло доказать нарушение мира со стороны Македонии, и стремились использовать это в своих пропагандистских целях. Аппиан (Lib.VII.40) и Полибий, по словам самого Ливия, «автор, заслуживающий большого уважения» (Liv. XXX.45), македонян в битве при Заме не упоминают (см.: Polyb. XV.11). Следовательно, Ливий даёт неверную информацию. Ряд учёных верят Ливию[393], другие его опровергают[394]. Более верной представляется средняя позиция: у Замы могло быть некоторое количество македонских наёмников[395], но они не были отправлены туда Филиппом[396]. Мнение о том, что царь помог Ганнибалу, – плод антимакедонской пропаганды[397], возможно, эти наёмники даже не участвовали в битве[398]. В это время Филипп уже был слишком занят войной на Востоке, чтобы распылять свои силы.

В 202 г. до н. э. царь совершил тактическую ошибку, отправив в Рим посольство с просьбой вернуть пленённых при Заме македонских наёмников. Сенаторы упрекали послов в помощи врагу и «обидах римским союзникам» (Liv. XXX.42). Практически война была решена уже тогда[399]. Македонские послы были отпущены с суровым ответом: царь ищет войны и скоро найдёт её (ibid.). Утверждение Э. Бэдиана, что сенат хотел мира с Филиппом[400], опровергается свидетельствами источников.

При избрании консулов на 201 г. до н. э. «отцы» решили не делить между ними провинции, пока не будут выслушаны послы Филиппа и карфагенян, – «предвидели конец одной войны и начало другой» (Liv. XXX.40). По прибытии послов сначала слушали македонских (Liv. XXX.42), дело с Карфагеном уже решено, отношения с Македонией теперь важнее. Послы царя пытались оправдаться, очевидно, Филипп не хотел войны на два фронта, она мешала бы ему развить успех на Востоке. Можно согласиться, что он заключил мир с надеждой избегать вражды с Римом, римляне же не отказались от мысли «смирить опасного врага»[401]. Царь мог надеяться, что Рим, окончив одну войну, не рискнёт сразу же начать другую, нарушив мирный договор. Наконец, он мог полагать, что управится с захватами быстро, – едва ли он понимал, что вторгся в область римских интересов, охватывающих уже всё Средиземноморье. Сыграла роль и неуёмная энергия царя, его постоянное стремление выхватывать куски из владений соседей.

Осенью того же 202 г. до н. э. в Рим прибыли этолийцы, прося защиты от македонян. Этолия пыталась восстановить дружбу[402]. Сенат, заявив, что союза больше нет (Liv. XXXI.29), в помощи отказал. Об «измене» хорошо помнили и желали, чтоб Этолия сполна вкусила её плодов. Как любая агрессивная политика, римская была злопамятной и мстительной. Это отметил даже лояльный к Риму Полибий: «Римляне и вида не подали, что продолжают злобствовать за прошлое…» (Polyb., fr. 112). М. Олло считает, что мир, заключённый в Фенике, отметил конец римских интересов на Востоке, поэтому Рим и не помог этолийцам, но с этим не согласен и сам Э. Бэдиан, цитирующий М. Олло[403]. Кроме вражды к Этолии сказались занятость в Африке и Испании, почему Рим на время и отошёл от восточных дел.

В 201 г. до н. э. с просьбой о помощи обратились Родос и Пергам (Liv. XXX.2). Они встретили совсем другой приём. Рим искал повода к войне[404], и, хотя просьбы родоссцев и пергамцев не могли быть основанием, так как они первыми начали войну с царём[405], сенат обещал помочь им. Одновременно римляне отправили послов в Египет, «прося сохранить расположение, если обиды вынудят начать войну против Филиппа» (Liv. XXXI.2). Это доказывает, что война была уже окончательно решена. В преддверии неё прибегли к обычной практике – посещению союзников с целью заручиться их поддержкой. Это предшествовало любой войне.

В 200 г. до н. э. в Элладу отбыла особая миссия сената для ознакомления с ситуацией и привлечения новых союзников. В Италии уже были готовы войска и корабли для их переброски на Балканы[406]. Прибыв в Афины, хору которых разорял македонский стратег Никанор, римские послы заставили его уйти из Аттики (Polyb. XVI.27). Стратег разорял хору в ответ на объявление афинянами войны Македонии[407], т. е. с точки зрения эллинистической политики это были обоснованные и общепринятые действия. Афины не были союзником Рима – доказано, что они внесены в число подписавших мир в Фенике анналистами и Ливием задним числом[408], таким образом, римляне не имели формального права вмешиваться в этот инцидент. Утверждение, что вторжение Филиппа в «союзную» Аттику дало повод к войне[409], вообще не имеет никаких оснований.

Затем римские послы посетили Эпир, Этолию, Ахайю, ведя антимакедонскую пропаганду и рекламируя требование к Филиппу не воевать с греками. Одной из целей миссии было удержание Эпира и Ахайи от помощи царю. Одновременно Аттала известили, что Рим с готовностью пойдёт войной на Филиппа (Polyb. XVI.26.2). Вскоре царю предъявили ультиматум: не воевать с греками, не посягать на Египет, ответить перед третейским судом за обиды Родосу. Эти требования никак не могли опираться на условия мира в Фенике[410] и показывают новые цели Рима – сделать Македонию зависимым государством[411]. Показательно, что Филипп пытался оправдаться, объясняя, что родоссцы первыми напали на него, но был грубо и бесцеремонно прерван римским послом (Polyb. XVI.34.5). Возмущенный Антигонид с царственным достоинством заявил, что желает мира, но если римляне начнут войну, то получат отпор (Polyb. XVI.43.7; Liv. XXXI.18). По Аппиану, Филипп сказал, что римлянам стоит держаться тех условий, которые они с ним заключили (Mac. IX), т. е. не вмешиваться не в свои дела. «Так был нарушен заключённый договор…», – добавляет Аппиан, считая виновным царя (ibid).

Инициатором и виновником войны был Рим, но в то же время и Филипп отнюдь не безвинная жертва. Проявляя агрессивность, он планировал создать державу в Эгеиде, поскольку Рим положил конец его мечтам править всей Грецией[412]. На переговорах в Никее у Филиппа потребовали вернуть те земли в Иллирии, которые он «post pacem in Epiro factam ocupasset» (Liv. XXXII.33.3). Здесь Ливий даёт дословный перевод Полибия (см.: Polyb. XVIII.1.14). С. Оуст вслед за М. Олло и П. Бэлсдоном даёт перевод не «после мира в Эпире», а «в соответствии с миром»[413]. Однако, как отмечают Дж. Ларсен и Д. Брискоу, такой перевод невозможен[414]. Он противоречит грамматике и логике. Приведённое там же требование вернуть Египту земли, «quas post Philipatorem Ptolomaei mortem occupavisset» (Liv. XXXII.33.4), нельзя перевести – «которые в соответствии со смертью Птолемея Филопатора захватил». Наконец, Полибий в таком случае должен был употребить греческое слово «kata», но не «meta». Поэтому единственно возможный перевод: «после мира… после смерти…».

Отсюда следует, что Филипп после Феники действительно захватил какие-то земли в Иллирии. Можно, однако, определённо утверждать, что они не входили в римский протекторат, – Филипп был заинтересован в сохранении мира с Римом и не стал бы так рисковать. С другой стороны, и римляне восприняли бы его вторжение в протекторат как немедленное возобновление войны. Очевидно, царь напал на «ничейные» нейтральные иллирийские земли, надеясь, что Рим занят Карфагеном и не обратит на это внимания. Но даже эту ошибку Антигонида трудно считать «обидами римским союзникам» и тем более основанием для войны. Не желая войны, Филипп, очевидно, по требованию сената очистил бы эти территории, а требования «restituenda» (Liv. XXXII.33.3) их Риму выглядит излишне категоричным, поскольку они и не были частью римского протектората.

Даже непризнания прав сената вмешиваться в восточные дела было достаточно для войны, но причины её кроются глубже. Приведённое Ливием обоснование войны – за нарушение мира с этолийцами и другими союзниками, отправление войск Ганнибалу, просьба Афин, обиженных Филиппом (XXXI.1), – несостоятельно. Обращением Этолии сенат пренебрёг, обиды союзникам весьма проблематичны, войск в Африку царь не посылал, а Афины вообще не были союзником Рима.

В историографии указываются четыре частных момента, ставших причиной войны.

1. Наиболее распространенное мнение – месть Филиппу за союз с Ганнибалом[415]. Это, безусловно, верно, но это не главное.

2. Союз Филиппа с Антиохом, опасение чрезмерного усиления Македонии и совместного похода царей на Рим[416]. Нам такой страх представляется сильно преувеличенным. Филипп, несомненно, казался далеко не таким страшным, как Ганнибал[417]. Сильной Македонии сенат не хотел – но и это не главное. В возможность объединённого похода царей едва ли кто верил.

3. Одна из причин войны – возрождение морского могущества Македонии[418]. Полностью отбрасывать это мнение нельзя, но флот царя был не настолько силён, чтобы представлять угрозу Риму. Это могло быть лишь третьестепенной причиной.

4. Защита союзников и слабых государств Востока[419]. Рим начал войну по просьбе Родоса и Пергама и «под сильным их давлением»[420]. Такая позиция не соответствует действительности.

5. Причина войны – борьба нобильских родов за славу. Войны желала антисципионовская группа, завидуя его славе и желая уравняться с ним во влиянии[421]. Её спровоцировала группа Сульпиция Гальбы[422] или Клавдия[423]. По этой же причине Сципион был против войны[424], и отказ комиций утвердить её подстроен Сципионом[425]. С другой стороны, напротив, утверждается, что войну начал Сципион[426]. Сами исключающие одно другого определения «авторов» войны показывают несостоятельность такого подхода.

Мнение промарксистски настроенной[427] М. Уэйзон отличается от всех предыдущих. Она полагает, что империалистическая агрессия не была причиной вмешательства Рима, сенат боялся контакта революционной Греции с недовольным населением Италии, а поскольку Филипп не мог контролировать Грецию, то римлянам пришлось действовать самим, чтобы усмирить Балканы и не допустить революции на Апеннинах[428]. Именно слабость царя вынудила Рим к интервенции, контроль над Грецией был установлен в интересах правящего класса, римляне вошли в союз с греческими олигархами[429]. Эта установка перекликается с позицией ряда советских учёных[430], но является устаревшей и безусловно ошибочной.

В.И. Кащеев справедливо предостерегает: нельзя ограничиваться только причинами единичными, частными[431]. Все причины имеют основой одну – растущую агрессивность Рима. Именно отсюда желание не дать царю усилиться за счёт слабых соседей. Грецию, самую слабую часть эллинистического мира, Рим сам хотел прибрать к рукам. Македония могла помешать – её следовало разгромить[432]. Причины войны лежат не столько в Македонии, сколько в Греции и Иллирии. После 206 г. до н. э. вопрос остался нерешённым: Филипп не смог вытеснить римлян из Иллирии, но и им не удалось сохранить все свои иллирийские владения. Царь примирился с таким исходом, римляне – нет! Цели сената узкоагрессивны: вернуть Атинтанию и устранить влияние Македонии в Греции. Цель Рима – не «завоевать Грецию»[433], на тот момент никто не ставил перед сенатом таких задач, а ослабить Филиппа и ограничить его власть Македонией[434]. Главным здесь был не страх перед усилением вероятных противников, а соперничество Рима и Македонии на адриатическом побережье[435]. Г. Бенгтсон, не веря в страх сената, признаёт римскую политику агрессивной[436]. У Рима не было легальных оснований для войны[437]. Лозунг защиты греческой свободы давал формальные основания для нарушения мира[438].

В 200 г. до н. э. консул сделал в сенате доклад о войне с Македонией. Уже после обязательных перед войной жертвоприношений, «кстати для возбуждения умов к войне» (Liv. XXXI.5), пришли письма послов об угрозе, которую якобы представляет армия Филиппа для Италии, и прибыли афиняне просить помощи. Появился благовидный предлог – им ответили: после раздела провинций царь получит войну (ibid.).

Однако народ, уставший от войн, отказался её утвердить (Liv. XXXI.6). Это устоявшееся общее объяснение, но оно становится понятнее, если добавить к нему сухие цифры. Ценз 233 г. до н. э. показал 270 713 граждан (Liv. Ep. 20), 208 г. до н. э. – 137 108 человек (Liv. Ep. 27). Следовательно, только за 10 лет II Пунической войны Рим потерял более 133 000 квиритов, не считая союзников! Неудивительно, что народ хотел хотя бы мирной передышки. Лишь прибегнув к обману, что царь готов высадиться в Италии, консул убедил граждан. Эта ловкая политическая манипуляция показывает, насколько римские политики были правдивы даже с собственным народом! Дабы не раздражать квиритов, набрали только два легиона неслужилой молодёжи плюс добровольцев-ветеранов. Зато союзные контингенты были увеличены, после II Пунической войны их набирали почти вдвое больше[439]. Одной из мер наказания нелояльных италиков стал более тяжёлый «налог кровью».

Вдобавок сенат надеялся на помощь греков, чему способствовала официальная мотивировка войны: за обиды, причинённые союзникам Рима (ibid.). В Греции Рим желал появиться не агрессором, а мстителем за обиженных и освободителем от ига Македонии. Агрессивны были обе стороны, но римляне повели дело так, что виновником войны выглядел царь[440].

Крупные силы пришлось держать в Италии: на севере восстали галлы, много племён опорочили себя помощью пунийцам и были раздражены против Рима (Liv. XXXI.8). На Балканы послали армию всего в 30 000 человек, однако от помощи, предложенной Египтом, отказались. Сенату важно было показать, что, несмотря на тяжёлые потери, он может справиться с любым врагом, а помощь союзникам – это дело только самого Рима (Liv. XXXI.9).

Дипломатическое обеспечение войны продолжалось. У Масиниссы просят конницу, обещая взамен «поддержать и увеличить» его царство. (Liv. XXXI.11). Карфаген добровольно помог хлебом. Особо важная миссия была возложена на посольство к Антиоху – добиться его нейтралитета. Это легко удалось: цари относились друг к другу без доверия, а неудачи одного не трогали другого. Как отмечает Т. Моммзен, Антиох был не настолько дальновиден, чтобы помешать появлению Рима на Востоке, хотя трудно поверить, что он даже желал поражения Македонии, лишь бы «не делиться» египетскими владениями[441]. Скорее всего, царю не было дела ни до Рима, ни до Филиппа, ведь в данный момент он воевал с Египтом.

Ещё в 204 г. до н. э. египетские послы умоляли сенат защитить их страну от Селевкида (Just. XXX.2.8). Но вплоть до конца II Македонской войны Египет был предоставлен своей судьбе, и лишь потом, обострив отношения с Антиохом, Рим заявил о своей готовности защищать и египтян тоже. Г.В. Штолль утверждает, что Рим не мог равнодушно смотреть на обиды дружественному Египту[442], однако сенат несколько лет преспокойно взирал на эти обиды, пока ситуация не изменилась и не стало выгодно вмешаться. Необходимо анализировать римскую политику без малейшей идеализации, опираясь только на факты.

Осенью 200 г. до н. э. консул высадился на Балканах. Горячего приёма он не встретил, греки выжидали. Македонию не любили, но опасались и «варваров-римлян», их появления многие не одобряли. Сначала только Родос, Пергам и Афины сражались за римлян, а на стороне Филиппа – Эпир и Беотия. Рим сразу стал важнейшим фактором международных отношений Востока[443] и главной силой в войне. Он использовал противоречия эллинистических правителей, но Македонские войны отнюдь не были «внутренними для эллинистических держав»[444], и Рим не стал «только членом антимакедонской коалиции»[445]. Нельзя согласиться, что его роль в войне была «незначительной»[446], это противоречит фактам. Ахейцам, пытающимся помирить родоссцев с Филиппом, римляне жёстко и однозначно заявили, что Родос не может заключить мир без согласия Рима (Polyb. XV.35). Из этого отчётливо видно, кто был главной и решающей силой в коалиции врагов Македонии.

Военные действия шли вяло, предстояла главная борьба – за союзников. Филиппу, испортившему отношения с Ахайей, не удалось вовлечь её в войну. На собрании этолийцев послы Филиппа удерживали их от нарушения мира, римляне склоняли к войне (Liv. XXXI.29). В словесном состязании победа осталась за Римом, и не потому, что римский легат оказался красноречивее, скорее сыграла свою роль явная угроза, которой он закончил свою речь – вы или погибнете с Филиппом, или победите с Римом (Liv. XXXI.31). Иного выбора не оставалось.

Вскоре, узнав о мелких победах Рима и нападении на Македонию дарданов и иллирийцев (Liv. XXXI.40), Этолия вступила в войну. Римляне долго не могли добиться успеха – Сульпиций и сменивший его Виллий были слабыми полководцами. Италики не желали гибнуть за Рим, новобранцы не имели боевого опыта, а ветераны, наскуча войной, не дающей добычи, устроили бунт, утверждая, что их набрали насильно и требуя отставки. Учитывая, в каких условиях началась война, нельзя поверить, что ветераны шли на неё «большей частью поневоле»[447]. Ливий ясно пишет: брали добровольцев (XXXI.14.2).

В Риме росло недовольство, на 198 г. до н. э. консулом избрали энергичного Тита Квинция Фламинина, известного филэллина. Сенат надеялся, что он привлечёт к Риму симпатии греков. Положение оставалось сложным. Филипп отбил удары дарданов (Liv. XXXI.43) и этолийцев (Liv. XXXI.42). Антиох занял несколько пергамских городов, и Эвмен просил помощи Рима (Liv. XXXII.18). Сенат обещал помирить его с Селевкидом, добрые отношения с которым римляне в это время всячески подчёркивали. Само столкновение они представили конфликтом двух союзных Риму царей (ibid.). «Дружбу» с Антиохом надо было сохранить до победы, но Пергам был нужен, и римлянам удалось убедить Селевкида увести войска (Liv. XXXII.27). Дружба сената к Антиоху вызывалась соображениями дипломатическими (Liv. XXXII.20). Раньше «римляне и царь с большим подозрением относились друг к другу» (App. Syr. 2). Римляне считали, что он может нарушить нейтралитет, Антиох опасался, что они помешают ему переправиться в Европу. «Но вообще у них не было явных причин для враждебных отношений» (ibid.).

Чтобы выиграть время, Фламинин начал переговоры, Филипп охотно пошёл на них, он желал ухода римлян из Греции и даже готов был очистить занятые города. Консул потребовал освободить Фессалию, что или ослабляло Македонию, или, при отказе, прекращало переговоры. Царь, разумеется, отказался (Liv. XXXII.10). Тем временем Фламинин привлёк значительную часть эпиротов на свою сторону (Liv. XXXII.14) и оказал сильное давление на Ахайю, дав понять, что остаться в стороне ей не удастся. Опасаясь стать врагами Рима, ахейцы стали врагами Македонии. Большинство ахейцев были недружелюбны к римлянам (App. Mac. VII), но утверждение А.И. Павловской, что знать союза примкнула к Риму, надеясь, что он будет охранять её классовые интересы[448], является безусловным упрощением.

Лестью или силой консул получил помощь от греков[449], его дипломатическая победа изменила соотношение сил. Эти успехи побудили сенат продлить его полномочия ещё на год (Liv. XXXII.28). Встревоженный Филипп возобновил переговоры (XXXII.32). Очевидно, он уже не верил в победу и готов был купить мир крупными уступками[450]. Рим предъявил ещё более тяжёлые и «обидные»[451] условия, явно не желая ещё одного «незрелого» мира. Сенат хотел заставить царя признать римское политическое верховенство[452]. Растеряв союзников, Филипп обратился к спартиату Набису, тот, верно оценив ситуацию, перешёл на сторону Рима (Liv. XXXII.39). Продолжая политику изоляции Македонии, Фламинин заключил союз с Беотией (Liv. XXXIII.2). Только теперь, ослабив царя и обеспечив тыл, он дал генеральное сражение. В 197 г. до н. э. при Киноскефалах македонская армия была разгромлена, исход битвы во многом решила этолийская конница[453]. Царь запросил мира.

Война окончилась, и сразу изменилось отношение к союзникам, особенно этолийцам. Раньше Фламинин всё прощал им, теперь же начал всячески принижать (Liv. XXXIII.11). Сделав много для победы, Этолия претендовала на гегемонию в Греции, но Рим сам хотел править (App. Mac. IX). Римляне воевали не для того, чтобы место одного гегемона занял другой. Укрепляясь на Балканах и не прибегая к территориальным захватам, Рим поддерживал баланс сил, никому не давая усилиться. Только так можно было сохранить своё господство над всеми. Поэтому сенат отверг требование Этолии об уничтожении Македонии. Были и соображения частного порядка: разгром Македонии облегчал бы варварам, сдерживаемым ею, набеги на Грецию, которую уже считали своей подопечной. Довод о набегах был рассчитан на греков, не могли же объяснить им, что предпочитают сохранить ослабленную Македонию как пугало для Греции и обоснование своего вмешательства в греческие дела.

С заключением мира следовало поспешить: дошли слухи, что Антиох движется в Европу (Polyb. XVIII.39.3; Liv. XXXIII.13), по пути «перезахватывая» города, ранее взятые Филиппом. Мнение А.Л. Каца, что Антиох, в суматохе II Македонской войны захвативший некоторые территории, тем самым нарушил договор, заключённый с Римом[454], абсолютно беспочвенно. Продвижение селевкидских войск и было главной причиной быстрого заключения мягкого мира (ibid.). Следует учитывать, что Филипп был не настолько ослаблен, чтобы подчиниться любым условиям[455]. В известной мере и этот мир стал для Рима вынужденным, война не была доведена до логического конца – Македония не стала полностью зависимой.

Одна цель была достигнута – Греция оказалась во власти Рима. Этой властью надлежало распорядиться наилучшим образом (см. 3-ю главу).

После 197 г. до н. э. римляне «посоветовали» Филиппу заключить союз с Римом, чтобы не казалось, что он ждёт Антиоха, желая примкнуть к нему (Pol. XVIII.48.4). Царю пришлось подчиниться. В 195 г. до н. э. сенат велел Фламинину начать войну с Набисом, отказавшимся очистить Аргос (Liv.34.22). Главной причиной войны были опасения, что он примкнёт к Антиоху (Just. XXXIII.44), а не его «революционность». Римляне разбили Набиса, чтобы не воевать на два фронта (Liv. XXXI.1.6). Созвав общегреческое собрание, консуляр представил войну делом всех греков. Имея приказ о её начале, он лицемерно спрашивал, не угодно ли грекам освободить Аргос, поскольку это только их дело, а римляне не имеют к этому никакого отношения (Liv. XXXIV.22). Возникает резонный вопрос: почему тогда сенат решил войну без предварительных консультаций с греками? Это показывает, насколько всерьёз воспринимали «свободу» эллинов. Рим никогда не считался с мнением греков, даже в делах, касающихся Греции.

На Набиса двинули большие силы, даже Филипп прислал отряд (Liv.XXXIV.26), уклонились только этолийцы. Отнятый у разбитого Набиса Аргос объявили свободным – и отдали ахейцам! (Liv. XXXIV.41). Во внутренние дела Спарты сенат вмешиваться не стал, это опровергает тезис, что он искоренял в Греции демократию, опираясь на олигархов. Спарту не уничтожили, чтобы сохранить баланс сил.

В 194 г. до н. э. сенат увёл войска из Греции: оставить армию означало внушать грекам сомнения в подлинности их освобождения. Перед отъездом Фламинин отменил в городах все распоряжения сторонников Филиппа, которые могли бы усилить позиции промакедонских сил (Liv. XXXIX.48). В Греции положение оставалось сложным, ценой «свободы» была разруха и раздробленность страны[456]. В 193 г. до н. э. обиженные на римлян этолийцы пытались поднять против Рима Спарту и Македонию. Филипп отказался, но и не известил сенат об этих переговорах и планах Этолию. Одновременно Этолия агитировала Антиоха, обещая ему помощь Филиппа и от себя большое войско (App. Syr. 12). Селевкид не торопился. Возмутить удалось только Набиса, напавшего на Ахайю, но его разбили так быстро, что сенат не успел вмешаться, и Спарта была включена в Ахейский союз (Liv. XXXV.37).

Отсутствие единства эллинистических царей позволило столкнуть Антиоха с Филиппом. Антигониду ещё до войны вернули сына, находившегося в заложниках в Италии, обещали простить недоплаченную контрибуцию и оставить ему все владения, которые он сумеет отнять у Этолии и её союзников (Liv. XXXVI.10; App. Syr.16). И он, вынужденный союзник, помог Риму, не из любви к нему, а из ненависти к Антиоху[457]. Царь, конечно, ненавидел Рим намного больше, чем Антиоха, но у него уже не было другого выхода. Сыграли роль жажда мести этолийцам, стремление прибрать к рукам хоть что-нибудь, желание мелких сиюминутных выгод. Его возмутило, что Антиох имел своего претендента на македонский трон, – это была большая ошибка Селевкида[458].

Но не это было главным: теперь Филипп желал «мирного сосуществования» с могучим Римом. Он понимал, что война с ним закончится крахом Македонии, а оказав помощь, мог надеяться на благодарность. Притом, заключив foedus с Римом, Филипп не мог остаться даже нейтральным[459]. Не осмеливаясь думать о свержении ярма, он думал лишь о том, чтобы смягчить его тяжесть[460]. Союзный договор предусматривал общих врагов. Такие договоры заключались после войны и «регулировали отношения Рима с побеждённым, но ещё не покорённым врагом»[461].

Филипп стал фактически зависимым монархом[462]. Сохранился любопытный фрагмент Полибия: «Важнее всего было отвращать войну от Македонии…» (fr. 108). Кто, кроме царя, мог это делать? Эта фраза может быть подтверждением того, что Филипп не собирался затевать новую войну с Римом. Фрагмент мог находиться в книге о Сирийской или, что не менее вероятно, о III Македонской войне, обе эти книги дошли не полностью. Ещё до начала войны послы Антигонида в Риме обещают вспомогательные войска, хлеб и деньги (Liv. XXXVI.4). Невозможно, однако, поверить, что на это его толкнуло захоронение Антиохом непогребённых костей павших при Киноскефалах македонян, а раньше он хотел соотнести своё решение с военным счастьем (Liv. XXXVI.8; App. Syr.16).

В 192 г. до н. э. Антиох вторгся в Элладу с небольшим войском, но уже в следующем году был разбит римлянами в битве при Фермопилах и бежал в Азию. Греки его не поддержали, и не потому, что у власти стояли «знатные и благонамеренные»[463], – именно они позже втянули Грецию в войну против Рима на стороне Митридата! Просто неприязнь к Риму ещё не достигла того накала, к которому пришла веком позже. Греки прекрасно понимали, что Антиох пришёл освобождать их «для себя», и пока у них не возникла острая потребность в смене хозяина. Война римлян с отчаянно сопротивлявшимися этолийцами окончилась в 189 г. до н. э. – они сопротивлялись на год больше, чем огромное Селевкидское царство! Они вынуждены были признать верховенство и власть народа римского, обязались иметь общих с ним врагов и помогать Риму в войне (Polyb. ХХI.32.2–4). Территорию Этолии сильно сократили, взяли большую контрибуцию. Этолия получила foedus iniquum и стала полностью зависимым[464] государством-клиентом[465]. Такие договоры были традиционны для Рима в Италии, и он перенёс свой италийский опыт на греческую почву. Покончив с Антиохом, Рим ужесточил политику на Балканах. Теперь римляне считали, что их протекторат над греками сменился полной римской гегемонией. Нужда в помощи союзников исчезла. Особое внимание сенат уделял Македонии, пытаясь превратить её в полностью зависимое государство. Давление на страну нарастало, её всячески старались ослабить (App. Mac. IX.6).

Филиппу изменило чувство меры, и он занял не только этолийские города, но и несколько фессалийских. Не случись этого, сенат, возможно, дольше помнил бы о ценной помощи Филиппа в войне, к тому же, присоединившись к Антиоху, он мог очень навредить Риму (ibid.). Только благодаря Филиппу римская армия без потерь прошла через Фракию в Азию. На обратном пути, когда царь уже не обеспечивал безопасность дороги, фракийцы отбили часть трофеев, а консул с потрёпанным войском сумел спастись, лишь уйдя в Македонию (App. Syr. 43).

Тем не менее после войны сенат заявил Филиппу, что щедрые обещания, данные ему накануне войны, это всего лишь обещания посла, и Рим не может их выполнить! Правда, ему оставили земли, занятые в Сирийскую войну, но позже потребовали очистить города Перребии и Эн с Маронеей (Polyb. XXII.15.3–4). Разгневанный царь устроил резню в Маронее, просившей сенат о свободе от Македонии. Римские послы установили, что резня – дело рук Филиппа и он «враждебен к Риму» (Polyb. XXII.18.6). Царь, однако, не шёл дальше беспомощной ненависти и не совершал враждебных по отношению к Риму действий. Он понимал, что дело идёт к уничтожению страны[466], и готовился к защите: утвердился во Фракии, упрочил дружбу с иллирийцами и заключил союз с бастарнами. Полибий, однако, напрасно видит причину III Македонской войны в Филиппе (XXII.8.10), а В.С. Сергеев, слишком буквально понявший эту фразу автора, даже пишет, что войну начал «всё тот же неугомонный Филипп»[467]. Заметим, что царь умер за восемь лет до её начала! Это показывает, насколько глубоко укоренилась необоснованная вера в реваншизм Филиппа. Царь больше не помышлял о мести Риму[468] и готовился не к нападению, а к защите: имея намерение напасть первым, он мог осуществить его в Сирийскую войну, но при всей ненависти к Риму не рискнул это сделать даже в союзе в Антиохом и Этолией, когда шансы на успех были заметно весомей. Неправомерны утверждения, что царь хотел организовать вторжение северобалканских племён в Италию[469], отвлечь римлян нападением кельтов, чтобы вновь захватить гегемонию в Греции[470]. Р. Эррингтон совершенно справедливо считает их не только фальшивыми, но даже и фантастическими[471].

Разумеется, Филипп не стал пацифистом, но степень агрессивности прямо зависит от силы и политической ситуации, ни то ни другое не давало ему ни малейшего шанса на победу. Невероятно, чтобы царь, «с умением и величайший рассудительностью приспособившийся к своему новому положению» (Ро1. ХУШ.33.7), не понимал этого. Приписываемое ему желание начать войну[472] и даже высадиться в Италии должно остаться на совести анналистов.

Ливий пишет, что, если бы Персей, по примеру отца, ежедневно дважды перечитывал договор с римлянами, он не стал бы портить с ними отношений (XLIV,16). На эту фразу обычно не обращают внимания. Видимо, чтение договора, ущемившего Македонию, напоминало царю о мощи врага, что позволяло укрощать гнев и сохранять осторожность. Несмотря на то что римляне крайне раздражали его своей назойливой опекой[473], он не терял самообладания и не позволял спровоцировать конфликт.

Война с Римом не была целью Филиппа, он готовился к борьбе, если бы римляне пожелали лишить Македонию независимости[474]. Утверждение Полибия, что царь готовил войну мести, ошибочно: он хотел видеть свою страну снова сильной, и ему это удалось[475]. Филипп до самой смерти поддерживал хорошие (? – А.Б.) отношения с Римом[476]. В 179 г. до н. э. он умер, оставив Персею заметно окрепшее царство.

Проблема III Македонской войны тесно связана с оценкой личности и деятельности Персея. В источниках он получает очень негативную характеристику. Отмечаются его скупость (Plut. Aem. Paul. VIII.XII), малодушие (Polyb. XXIX.17.5; Арр. Мас. ХV; Plut. Aem. Paul. IX), непорядочность (Plut. Aem. Paul.VIII; Just., XXII.3.1), излишняя доверчивость и нерешительность и в то же время – дерзость и неумение владеть собой (Liv. XLII.43.25). Традиция утверждает, что Персей ненавидел римлян (Plut. Aem. Paul. VIII), желал войны с ними (Liv. XLII.15) и склонял все племена к военному союзу против Рима (Just. XXII. 4.1). Луций Ампелий пишет, что причина войны – нарушение царём условий мира, заключённых с его отцом, и приводит совершенно абсурдное утверждение, очевидно, исходящее от анналистов, что Персей с огромным войском «совершил нападение на Грецию, но был разбит» (Ampelius. 16.4). Однако общая установка авторов – царь хотел войны – опровергается фактами, которые они же сами и приводят. Версия Ливия, что Персей убеждал Антиоха, Египет (?) и даже Пергам (?!) восстать против Рима (XLII.26), не имеет никакой опоры в источниках и просто абсурдна. Информация о посольстве македонян в Карфаген исходит от Масиниссы (Liv. XIJI. 22) и выглядит сомнительной. Ливий обвиняет Антигонида в покушении на Эвмена и приводит совершенно фантастические слухи о желании царя отравить римских послов (XLII.17).

Аппиан, напротив, сообщает о трудолюбии и трезвом образе жизни молодого царя, снискавших ему всеобщую любовь, о его разумности и милосердии (Мас. XI.13), проницательности, смелости в бою (Мас. XVI). Все эти качества покинули его только после поражения, когда он был сломлен судьбой (ibid.). Этот образ столь же далёк от реального, как и созданный римской пропагандой. Любопытен вариант Мемнона Гераклейского: царь, «по молодости» нарушил договор с римлянами и вынужден был воевать с ними (XXV.4). Даже на нейтрального Мемнона ощутимо повлияла римская традиция! Но он, по крайней мере, не говорит о желании царя воевать. Хотя отметим, что к началу войны Персею было 40 лет… Не понимая, чем объяснить странное «нарушение мира» царём, автор вынужден был ссылаться на его «молодость»…

Отрицательное отношение к Персею господствует и в историографии, особенно старой[477]. Но и в новых работах он получает весьма нелестную характеристику – «ничтожный македонский царь Персей»[478]. Единственно верную оценку сторонам можно дать, лишь исходя из тех целей, которые они перед собой ставили, и из тех факторов, которые стали причиной войны. Некоторые учёные полагают, что царь желал войны, но и боялся её[479]. Другие верят, что он готовил наступательную войну с Римом[480] и, чтобы получить в ней поддержку греков, провёл ряд демагогических мер: обещал кассацию долгов, амнистию всем заключённым[481], но его безудержная демагогия многих оттолкнула[482].

На самом же деле царь никогда не был демагогом. Взойдя на трон, он издал указ о прощении должников и осуждённых за преступления против царской власти, одновременно он призвал изгнанников вернуться на родину (см.: Polyb. XXV.3.1.; Syll. 3 636). Как убедительно показал Д. Мендельс, такие действия диктовались старым македонским обычаем и были традиционны при восшествии на престол нового царя, а указ касался исключительно македонян[483]. Персей главное внимание уделял стабилизации внутреннего положения страны[484]. Д. Мендельс пишет, что социально-политические меры царя в Македонии сделали его популярным во всей Греции; Рим выглядел защитником существующего статус-кво, поэтому массы ждали изменений от Персея. Испытывая экономические трудности, они возлагали на Персея надежды, которые он не мог или не хотел осуществить. А обвинения в том, что царь разжигал революционность масс в Греции, безосновательны, они – плод римской пропаганды[485].

В Греции росла враждебность к Риму, даже Т. Моммзен признаёт, что «освободителям иногда случалось совершать несправедливость»[486]. В Персее греки видели единственную силу, способную сбросить с них цепи зависимости. Этим, а не личными качествами царя, объясняется его популярность. Персей отнюдь не был выдающимся полководцем, как утверждает С.Г. Лозинский, и не он создал антиримскую коалицию, в которую «был вовлечён даже далёкий Карфаген»[487]. Никакой коалиции не существовало. Карфаген вовсе не демонстрировал свою «антиримскую направленность»[488], а, напротив, был покорен Риму. Унаследовав ненависть отца к римлянам, Персей продолжал и его политику подготовки к оборонительной войне, но делал это без должной скрытности. Он старался приобрести как можно больше союзников, чтобы укрепить обороноспособность страны и ослабить её зависимость. В то же время, отойдя от разумной осторожности Филиппа, он пытался усилить своё влияние в Греции. Мирный поход в Дельфы, предпринятый «с пропагандистскими целями»[489], был ошибкой царя, но сама по себе она не может служить обоснованием войны против него[490]. Персей не предпринял ничего, что позволило бы считать его инициатором войны.

Мнения о причинах войны можно систематизировать по четырём группам. 1. Персей вынудил Рим принять ответные меры, т. к. действия царя могли быть угрозой римским интересам[491], для Рима война была превентивной[492]. «Опасные действия» царя дали Риму повод для решения македонской проблемы, война была «спровоцирована» Персеем именно тем, что он усилил своё царство, не желал терпеть римский диктат, требовал уважения к своей независимости[493], его амбициозная политика, усилившая Македонию, сыграла на руку Риму и привела к войне[494]. 2. Виновник войны – только Рим, а действия царя имели чисто оборонительный характер[495]. Персей не нарушил ни одного пункта мирного договора[496], он не хотел войны, её спровоцировал Рим[497]. 3. Причиной войны было обращение к сенату Эвмена[498] (это мнение совершенно неубедительно, так как Атталид никак не мог определять внешнюю политику Рима). 4. Ответственность за войну лежит на доминировавшей в Риме агрессивной партии Фульвиев: именно она развязала войну[499]. Заметим, что мнение о господстве Фульвиев выглядит явным преувеличением, к тому же Римская республика не вела войн в угоду отдельным нобильским родам. Соперничающие между собой группировки знати во внешней политике руководствовались пользой государства, как они её понимали, а не своими личными амбициями.

Ближе всего к истине вторая позиция. Отметим, однако, что «демонстрация силы» в Дельфах действительно превысила разумные пределы оборонительной политики, вызвав раздражение римлян. Мы считаем, что характеристика Персея в источниках явно тенденциозна, его внутренняя политика очень разумна, а главная цель – укрепить страну и избежать войны. Но при этом личные качества царя малосимпатичны, во внешней политике ему не хватало гибкости, а в критический момент – и решительности. Он не хотел столкновения и не был авантюристом, идущим на заведомо проигрышную войну; Македония мешала римлянам самим фактом своего существования, и, демонстрируя её силу, он ускорил события. Перед Персеем было только два варианта: подчиниться Риму или подняться на решительную войну – он не смог остановиться ни на одном из них, а ошибки и нерешительность в кризисной ситуации 172/1 г. до н. э. не позволяют считать его трезвым политиком, совершающим оптимальные действия.

Цели Рима оставались теми же, что и при Филиппе. Используя традиции италийской политики, заключающиеся в постепенности и поэтапности подчинения, сенат пытался добиться полной зависимости Македонии, но достичь этого не удавалось, равно как и ослабления царства. Утверждения А.С. Шофмана об экономическом упадке, мощной проримской партии, партийной борьбе и симпатиях македонской знати к Риму[500] противоречат данным источников. Подлинной причиной войны была попытка Македонии восстановить свою силу и самостоятельность, а также её хорошие отношения с греками[501]. Авторитет Рима на Балканах падал, а влияние царя росло, это и привело к войне[502]. Рим желал доминировать, но при наличии сильного македонского царства это было невозможно, и сенат начал войну с твёрдым решением устранить Македонию[503]. Посольство 172 г. до н. э. потребовало у Персея уступок, которые реально означали потерю свободы[504], а потому были неприемлемы. Очевидно, сенат решил, что над страной надо установить контроль, более прямой и эффективный, нежели клиентела[505].

Рим стал предъявлять Персею всякие обвинения и готовить общественное мнение Греции к войне с Македонией[506]. Римляне объявили, что царь пошёл с войском против храма Аполлона[507], что должно было настроить против него греков. Решив начать войну, Рим использовал всё, чтобы заранее оправдать себя, – этим и объясняется очернение Персея проримской пропагандой[508]. Инициатива войны исходила от римлян, но агрессорами можно признать обе стороны, поскольку речь шла не только о независимости Македонии, но и о влиянии в Греции. Для Македонии война стала последней[509], вынужденной попыткой освободиться и восстановить свои позиции на Балканах. Одновременно III Македонская война приобрела уже некоторый оттенок восстания[510], так как политическое положение и силы сторон были неравными.

Рим искал предлога к войне, в 172 г. до н. э. Эвмен, уловив момент, доставил в сенат длинный список «преступлений» царя. Обвинения эти были клеветническими, сенат же, не желая иметь сильного соседа, решил воевать с Персеем; послов Персея и родоссцев, желавших возразить Эвмену в лицо, приняли только после его отъезда (Арр. Мас. XI.1–3). Очевидно, сенат понимал, что они легко могли уличить его в клевете. Послы, негодуя на всё, говорили более резко, чем следовало (ibid.), но фразы, приписываемой им Ливием, «царь не хочет войны, но, если она начнётся, будет вынужден храбро защищаться» (XLII.14.3) нет ни у Полибия, ни у Аппиана, лучше информированных и более объективных. Вероятно, автор «красоты ради» вложил в уста послов слова, произнесённые Филиппом накануне II Македонской войны, но совершенно неуместные в данных условиях, так как главной целью посольства было отвести от Персея ложные обвинения и не допустить войны.

Оправдания и просьбы македонских послов были отвергнуты, поскольку сенат уже пришёл к определённому решению (Liv. XLII.15). Правильно оценив ситуацию, глава посольства Гарпал, вернувшись домой, сообщил царю, что война неизбежна (ibid.), но тот оставался пассивным. Вскоре Персея обвинили в покушении на Эвмена. Римляне выставляли и другие причины войны, как будто она ещё не была решена, но особенно их раздражала дружба царя с греками (Арр. Мас. IX.1.4). Решение о войне было окончательным, о нём только не объявляли (Liv. XLII.19). Римляне разослали послов к союзникам (Polyb. XXVII.3.1) – началась обычная дипломатическая подготовка войны – и заняли приморские города Иллирии, обезопасив переправку войск на Балканы. Macedonicum Bellum in annum dilatum est – «македонская война была отложена на год» (Liv. XLII.18.6). После этого довольно странно выглядит утверждение Т.А. Бобровниковой, что «для Рима III Македонская война началась неожиданно»[511].

По обычаю в том же 172 г. до н. э. римское посольство потребовало у царя удовлетворения, его обвинили в смутах в Фессалии и Этолии, потребовали восстановить власть изгнанного им фракийского вождя Абруполиса (Diod. XXIX.36), упрекали в нарушении мира (Liv. XLII.25). По Ливию (ibid.), царь пришёл в ярость, кричал о высокомерии римлян, заявил, что считает прежний договор недействительным и хочет заключить с Римом равный союз, а когда послы объявили ему о разрыве отношений, что было равносильно объявлению войны, велел им покинуть Македонию. Весь рассказ выглядит невероятным, явно исходит от анналистов и совсем не вписывается в дальнейшее изложение самого Ливия. Ни у Аппиана, ни у Полибия нет ничего, хотя бы отдалённо напоминающего этот эпизод.

Второе посольство царя, спешно отправленное им в Рим, передало его удивление появлением римских войск на Балканах[512] и обещало дать любое удовлетворение, если войска уведут (Liv. XLII.35). Персей напоминал сенату, что является «другом римского народа», и просил, если к нему есть упрёки, решить их во взаимной беседе (Арр. Мас. XI.4). Но послов с грубым ответом выслали из Италии (Liv. XLII.36). Все римские посольства, объезжающие Элладу и призывающие греков к войне с царём, получили от него письма с вопросом, зачем легионы появились в Греции (Liv. XLII.37.5–6), но ответа он не дождался. Ему следовало перехватить инициативу и повести наступательную войну, но он медлил, явно боясь её и «желая компромисса»[513], который был невозможен. Мнение о том, что Персей был готов на любые уступки, потому что оказался в изоляции[514], неубедительно: он шёл на них ещё до того, как стало известно, что его почти никто не поддержит.

Римский посол Марций подал царю «ложную надежду на мир» (Liv. XLII.47.1) и заключил перемирие. Антигонид до конца верил в возможность мирного исхода, но Рим лишь выигрывал время[515]. И хотя некоторые сенаторы, приверженные отмирающей римской честности, осуждали авторов обмана, это не мешало тем похваляться своей «находчивостью» (Liv. XLII.47). В нарушение перемирия римляне заняли часть Фессалии (ibid.) и Халкиду (Polyb. XXVII.2.11). Римский посол Лентул, используя беотийские отряды, осадил беотийский же город Галиарт, верный Персею. Царь же, «ослеплённый пустой надеждой на мир» (Liv. XLII.43.3), отказал в гарнизонах союзным городам Беотии (Polyb. XXVII.5), и им пришлось присоединиться к Риму. Жители трёх городов, оставшихся верными Персею, были проданы в рабство (Liv. XLIII.4).

Царь отправил послов на Родос, заранее прося посредничества, если римляне, вопреки договору, нападут на него (Polyb. XXVII.4.4–5). Это свидетельствует о том, что войны он явно не хотел и боялся её: ещё до начала военных действий Персей искал посредников, способных погасить конфликт и умиротворить римлян. Позже он искал посредничества Антиоха, Вифинии, Пергама, Египта (Polyb. XXIII.1).

Посольство в Рим, ради которого Персей пошёл на перемирие, легко отвело от него все обвинения. Царь изгнал Абруполиса за набеги на Македонию, он сам сообщил об этом сенату, и тогда сенаторы сочли его действия справедливыми, как не порицали они его и за союз с Этолией (Арр. Мас. XI.6–7). «Царь ни в чём не виноват и готов ответить на любое обвинение» (Арр. Мас. XI.8). Сенату нечего было возразить на эти справедливые слова, и он… велел послам немедленно покинуть город – «у римлян давно решено было воевать» (Polyb. XXVII.6,3; Liv. XLII.48; Арр. Mac. XI.9).

С началом боевых действий Персей решил затянуть войну. После первого же выигранного им сражения, отказавшись от возможности добить деморализованного врага, велел отступать (Liv. XLII.59). А.С. Шофман полагает, что царь не стал развивать наступление, поскольку не доверял своим наёмникам и «боялся их измены»[516]. Скорее пассивность Персея объясняется тем, что он до конца верил в возможность примирения и боялся собственных военных успехов, которые, как он полагал, могли вызвать большую жесткость римлян по отношению к нему.

Царь вновь и вновь просит мира, обещая дать ту же контрибуцию, что и отец, очистить те же территории. Римляне, твёрдо решив довести войну до логического конца, требовали только одного – капитуляции. Персей делал всё, чтобы получить мир, но жертвовать своей самостоятельностью не хотел[517]. От отчаяния он несколько раз даже пытался подкупить консула (Polyb. XXVII.8.13). Персею удалось затянуть войну, придать ей позиционный характер, он даже сумел вовлечь в неё Гентия, но римляне быстро разгромили иллирийцев.

Однако справиться с самим Персеем долго не могли. Как утверждает Веллей Патеркул, военные успехи царя даже повлияли на Родос и Пергама: родоссцы «заколебались в своей верности» Риму, а Эвмен занял в этой войне «промежуточную позицию» (I.IX.2). Автор явно преувеличивает влияние незначительных побед Персея, но, несомненно, они стали позором для Рима. В 168 г. до н. э. для окончания войны, подрывающей престиж державы, был послан один из лучших полководцев Республики – Эмилий Павел. Жёсткими мерами восстановив дисциплину в разложившейся армии, он двинулся на Персея. Перед решающим сражением царь отказался воспользоваться помощью 20 тысяч наёмных бастарнов, не сойдясь с ними в цене. Скупость Персея, проявленная в столь критический момент, имела роковые последствия для Македонии. В битве при Пидне македоняне потерпели сокрушительное поражение. Царь, упав духом и утратив самообладание, бежал с поля боя в самом начале сражения (Polyb. XXIX.17). Конец войны означал конец македонского государства.

Сенат добился поставленной цели. Была устранена последняя реальная сила, которая могла стать центром притяжения всех антиримских элементов на Востоке, более ничто не могло помешать установлению римской гегемонии в рамках всего Средиземноморья. Важность свершившегося прекрасно понимали и современники. Неслучайно Полибий считал падение Македонии тем рубежом, после которого мир попал под власть Рима (Polyb. I. 1.5, 10; III. 4. 2–3).

Вернёмся к проблеме вины сторон. Первая версия: вина за развязывание войны лежит на Персее. Версия совершенно необоснованная и опровергается данными источников. Запущенная анналистами, она должна была подкрепить главный тезис официальной римской пропаганды: Рим не ведёт иных войн, кроме справедливых. Версия вторая: в войне виноваты римляне, но Персей своими непродуманными действиями позволил им найти повод к ней. Отметим, что при желании, а у римлян оно присутствовало, найти повод к войне можно всегда. Ни один конкретный поступок царя не давал законных оснований к войне против него. Но его действия – в совокупности – делали Македонию сильнее. Если смотреть на события глазами римлян, то именно в этом и заключалась его главная вина перед ними. Македония в любом случае была обречена, единственное, в чём здесь можно упрекнуть царя, – он всего лишь несколько ускорил развязку, активно укрепляя своё царство. Но мы не должны судить с римских позиций, поэтому не можем поставить в вину царю то, что он был хорошим правителем. Версия третья: ответственность за войну лежит на римлянах. Думается, что она и является единственно возможной. Следует добавить, что при разумной внутренней политике Персей в решительный момент полностью провалился во внешней. Он не понял главного принципа: в критических ситуациях внешняя политика не терпит полумер и бездействия. Сама неспособность царя понять это, страх, парализовавший его, лучше всего доказывают: он никогда не предполагал вести наступательную войну против Рима, морально был не готов к ней.

После разгрома Македонии сенат произвёл на Балканах переустройство, отвечающее интересам Рима. Ахейская война поставила точку в покорении Греции. Вплоть до Митридатовых войн Балканы не играли никакой роли в римской политике.

Восточная политика Рима взяла паузу, т. к. поставленные задачи были решены. Селевкиды выпали из большой политики, зависимые Лагиды самостоятельной внешней политики не имели, в Малой Азии сенат осуществлял «вялый арбитраж». Главной причиной успехов Митридата стало именно недостаточное внимание сената к Малой Азии и вовлечённость римлян в свои внутренние проблемы, иначе он просто не смог бы подняться и его задавили бы сразу же. Митридатовы войны изучены достаточно хорошо, после работ Сапрыкина и Молева добавить что-то новое сложно, поэтому мы ограничимся лишь некоторыми наиболее спорными вопросами (см. 5-ю главу). Войны с Митридатом укрепили римское господство в Малой Азии, дали новые провинции на этом полуострове и позволили Риму серьёзно продвинуться на Восток и привели к контактам с Арменией и Парфией.

Дальнейшее развитие восточной политики Рима связано с тремя именами: Помпей, Цезарь, Антоний. Победа Октавиана в 30 г. до н. э. чрезвычайно важный рубеж: присоединение Египта завершило создание восточных границ римской державы, которые впредь почти не изменялись. Конец эллинизма совпал с концом республики и по сути – с концом восточной политики Рима. Мирное урегулирование отношений с Парфией стало одним из крупнейших достижений Августа. Впредь восточная граница – это просто войны, дипломатические усилия и политические успехи Рима здесь далее были малозаметны или кратковременны.

Подведём итоги. Агрессия Рима на Восток отнюдь не была вынужденной, однако она не была и планомерно продуманной. На каждом конкретном этапе сенат ставил перед собой конкретную задачу. Сам ход событий подсказывал последовательность действий. Сенат чутко улавливал требования политического момента. Только гибкая политика, какой Рим придерживался на первых порах, могла принести успех. На Востоке Рим появился как союзник многих государств. Это и определяло его политику: приходилось лавировать, рядиться в одежды защитника того или иного государства, эллинов в целом.

Ни о каком завоевании Балкан в период 200–168 гг. до н. э. не может быть речи, Рим стремился не к захватам, а к гегемонии. Посему нам кажется неоправданной теория В. Дюрюи, что римляне не знали, что делать с завоёванными странами[518]. Дело было в отсутствии установки на аннексию. Опасность Филиппа и Персея для Рима, безусловно, преувеличена. Объясняется это обаянием и даже невоспринимаемым влиянием римской историографии, которая может быть тенденциозной не только в освещении фактов, но ив самом построении и подборке их. На самом деле, Македония угрожала не самому Риму, а его господству на Балканах, а Филипп никогда не планировал вторжения в Италию.

После 146 г. до н. э. Греция фактически стала римской провинцией[519]. Эллада, однако, отнюдь не легко примирилась с римским владычеством, которое якобы «было благом»[520]. В.И. Перова утверждает, что объединительные тенденции во время римской экспансии продолжали существовать[521]. Под ними она понимает процессы консолидации Ахайи и других союзов, но это региональная консолидация, не более. Идея политического единства была чужда политическому партикуляризму греков[522]. Сама Греция не могла выйти из тупика. Разумеется, она пала не вследствие «истощения моральных и материальных сил»[523]. Без вмешательства Рима она могла бы существовать и далее, но её существование имело смутные перспективы.

Расширение ойкумены в эпоху эллинизма отодвинуло кризис греческого общества, но устранить его не могло. На обломках старых государств подымались новые. Можно согласиться с Ф. Энгельсом: происходило лишь перемещение центра, весь процесс повторялся на более высоком уровне[524]. Поэтому объединение всего Средиземноморья под властью Рима – это и есть самый высокий уровень…

Трудно поверить, что политическая жизнь Греции умерла «естественным образом», а завоевание «лишь сократило время политической агонии»[525]. Греки активно участвовали в восточной политике. С появлением римлян эта активность даже возросла, и не умерла сама – её убил Рим, его вмешательство лишило греков возможности самостоятельно определять свою судьбу. Само завоевание, кровавое и жестокое, не могло быть благом для греков, но в исторической перспективе оно явило свою положительную сторону. Эллинистическая культура, воспринятая и трансформированная Римом, стала основой грядущей европейской. В этом смысле поглощение эллинистического Востока Римом выглядит предпочтительнее, чем захват его Парфией. Последняя ориентировалась на возрождение паниранских традиций, между тем как Рим стал преемником традиций эллинизма[526].

С началом проникновения Рима на восток от Италии первой задачей было ослабить сильных противников, опираясь на союзников. Первый этап (229–200 гг. до н. э.) – проникновение с использованием протектората. Задача – не «сохранение статус-кво»[527], как полагал М.А. Машкин, а изменение его в свою пользу. Второй этап (200–171 гг. до н. э.) – борьба за гегемонию в Восточном Средиземноморье. Уже не столько ослабление, сколько политическое подчинение сильных, метод – война и арбитраж. III Македонская война стала коротким переходным периодом – гегемония сменилась абсолютным доминированием (168–146 гг. до н. э.). Гегемон (ведущий) стал доминантом (подавляющим), но ещё не господином в полном смысле слова – не владельцем. Затем, когда серьёзные противники были уничтожены или поставлены в совершенно ничтожное положение, сенат стал устранять союзников. После разгрома Ахейского союза и образования провинции Македония (146 г. до н. э.) наступил период полного господства. Римляне стали юридическими и фактическими владельцами, хозяевами Балкан. Не только грубая сила, но и неспешность, последовательность, гибкость, умение использовать обстоятельства в конечном счёте и сделали римлян господами Греции. А затем – и всего Средиземноморья.

Мы не случайно так подробно остановились на балканских событиях – именно они долго были определяющими в восточной политике Республики, влияя на все акции сената (как раньше – отношения с Карфагеном). Всё остальное следует рассматривать в увязке с Балканами. Поэтому по общей периодизации проникновения Рима в Восточное Средиземноморье мы выделяем три больших территориально-хронологических этапа:

1. Балканский период (229–146 гг. до н. э.). Только окончательно решив «балканский вопрос», Рим смог полностью развязать себе руки для последующих действий.

2. Главное направление – Малая Азия и территории к востоку от неё (146—27 гг. до н. э.): «укрощение малоазийских династов», в этом же русле – «усмирение» Митридата и вынужденный для Рима выход на контакты с Арменией и Парфией. А также традиционно продолжающаяся для сената политика по всемерному ослаблению ставшего уже не опасным селевкидского царства, вплоть до его исчезновения с политической карты. Тупиковые отношения с Парфией на время были разрешены Августом. В период империи последовало дальнейшее их развитие.

3. «Египетский период»: 273—30 гг. до н. э. Его специфика, заключающаяся в официально дружеских отношениях с Птолемеями, их длительной непрерывности и периодических «затуханиях», явного римского доминирования и временных ухудшениях отношений. Наконец, важны особый статус Египта как опекаемой страны и та особая роль, которую сыграли в римско-египетских отношениях Цезарь и Антоний. Всё это вынуждает ломать стройную схему хронологической последовательности периодизации и выделить отдельный «параллельный период».

В целом получается территориально-проблемная периодизация, хронологические рамки позволяют придать ей большую завершённость и логическую стройность.

Без успешного решения «балканского вопроса» было бы невозможно перейти к покорению Малой Азии и Сирии, а также к завершению очень протяжённого во времени «египетского вопроса».

Глава II

Методы римской дипломатии: сенат против Македонии, Пергама, Селевкидского царства

Впечатляющие успехи римской внешней политики во многом объясняются искусной дипломатией сената. Римляне умело моделировали то, что лучше всего определить как «двойная дипломатия», т. е. это такие действия, когда противника ставили в такую ситуацию, что любое его действие или даже бездействие шло на пользу Риму и только Риму. Кроме того, сенат был непревзойдён в умении использовать союзников и их силы в своих интересах. При этом часто использовались различные действия, которые с некоторой натяжкой можно назвать недипломатическим словом «махинации». Mahinatio в переводе означает не просто «обман», а явно направленный на получение каких-то односторонних выгод и преимуществ. Именно в этом плане мы и рассмотрим некоторые конкретные проявления римской дипломатии.

Посольства, разосланные сенатом по Греции после окончания I Иллирийской войны – это самый первый пример римских тщательно продуманных мер в новом для Рима политическом регионе к востоку от Италии: они должны были замаскировать истинные цели появления римлян на Балканах и завоевать симпатии греков. Нужно признать, что это удалось сделать. Следующая блестяще проведённая акция римского правительства – это римско-этолийский союз во время I Македонской войны. Совсем недавно закончилась война Этолии с Македонией, по сути выигранная Филиппом. Сенат хорошо изучил ситуацию на Балканах и очень грамотно сыграл на том, что этолийцы жаждали реванша. Прибыв на специально назначенное собрание Этолийского союза, консул Валерий Левин в речи, представляющей собой блестящий образец политического красноречия, склонял этолийцев к войне против Филиппа (см.: Liv. XXVI.24). Он обещал союзу всяческие блага, в частности – вернуть ему утраченную Акарнанию. Стратеги вслед за ним говорили о могуществе Рима и сумели убедить народ в необходимости новой войны. Обычно малоэмоциональный Ливий в данном случае не без язвительного ехидства заявляет: «Больше всего действовала надежда завладеть Акарнанией» (ibid.). В результате был заключён первый римский союзный договор на Балканах.

Дата его заключения спорна, но имеет большое значение ещё и потому, что сама по себе она опровергает устойчивое мнение, будто именно римско-этолийский союз предотвратил высадку Филиппа в Италии. Договор относят к осени 212 г. до н. э.[528] или к концу 211 г. до н. э.[529] Однако имеющейся в нашем распоряжении информации достаточно, чтобы максимально уточнить время его заключения. 1. Упоминаемые Ливием вожди этолийцев – Доримах и Скопас. Доримах был стратегом 211/210 г. до н. э.[530]. Скопаса избрали стратегом на cледующий 210 г. до н. э.[531] 2. Захват Капуи и Сиракуз, о чём говорил Левин, чтобы продемонстрировать силу Рима и вдохновить этолийцев на войну на его стороне, произошёл в 211 г. до н. э.[532]. Притом консул упоминает о захвате этих городов как о факте, хорошо известном и, очевидно, случившемся не только что.

Следовательно, договор никак не мог быть заключён в 212 г. до н. э. Наиболее вероятная дата – самый конец 211 г. до н. э., или даже, что менее вероятно, начало 210 г. до н. э. Сразу же после его заключения Этолия не могла немедленно начать войну – к ней следовало подготовиться и собрать силы. В любом случае этолийцы начали сражаться против Филиппа никак не раньше 210 г. до н. э.

Этолийцы начали войну, а Рим обещал помогать на море силами не менее 25 пентер (Liv. XXVI.24). Завоёванные земли отходили Этолии, добыча и рабы – Риму, союзники обязались не заключать сепаратного мира. Договор основан на хищнических стремлениях[533] союзников и позорен для обеих сторон[534] – с такой жёсткой оценкой трудно спорить. Римляне стремились сохранить позиции на Балканах, к территориальным захватам они пока не склонялись[535]. Сенат хотел ослабить Филиппа[536] или по крайней мере – отвлечь его от своих владений в Иллирии. Рим не отказывался от мысли о господстве на Востоке, но сейчас он был слишком занят Ганнибалом[537]. Договор с Этолией – крупная дмпломатическая победа Рима, позволившая ему почти устраниться из войны с Филиппом. Половину флота из Иллирии римляне вообще увели, вся тяжесть войны легла на Этолию. В умении использовать чужую кровь, даже не дорогих наёмников, а бесплатных союзников, Рим не знал равных. В этом одна из причин быстрого роста его могущества.

Подстрекаемые Римом и вдохновлённые примером Этолии, против Македонии выступили элейцы, мессенцы, спартиаты, дарданы. Вместо того чтобы закрепиться в Иллирии, Филиппу пришлось со всех сторон отражать врагов. За него сражались ахейцы, беотийцы, фессалийцы, эпироты, акарнийцы, эвбейцы и локры[538], но его положение оставалось сложным. Война приняла почти общегреческий характер. После вступления в войну Аттала римско-пергамский флот господствовал на море.

Однако Этолия с трудом несла бремя войны, римляне передали ей несколько городов, предварительно ограбленных дочиста, но не оказали никакой реальной помощи. Они поголовно продали в рабство жителей Акраганта (Liv. XXVI.40), Антикиры (Liv. XXVI.26; Polyb. IX.39.3), Дималы (Liv. XXVII.22), разграбили и поработили Эгину (Polyb. IX.42.5–8), опустошили всю местность между Сикионом и Коринфом (Liv. XXVII.31). Такая жестокость сделала войну непопулярной среди греков[539]. Этолийцы, несомненно, почувствовали, что их престиж борцов против македонского гнёта неуклонно падает, да и сражаться против Филиппа практически в одиночку было слишком трудно.

Уже в 209 г. до н. э. Этолия начала сепаратные переговоры с Филиппом. Римский представитель в этолийском правительстве проконсул Сульпиций пытался сорвать их, но потерпел неудачу. Тогда он спешно известил сенат о ходе переговоров, добавив: в интересах Рима, чтобы этолийцы продолжали воевать с Филиппом (App. Mac. III.1). Для сената это и так было очевидным, он прислал этолийцам военную помощь, но вскоре отозвал её. Этолийцы склонялись к миру. На очередном союзном собрании Филиппа и вождей упрекали в том, что они своими распрями толкают Элладу в рабство. Сульпиций пытался возражать, но его не стали даже слушать (ibid.), это весьма существенный факт: очевидно, общественное мнение этолийцев уже явно было направлено против римлян.

В 208 г. до н. э. Аттал вынужден был увести свои войска из Греции для защиты Пергама от вторгшихся вифинцев[540]. В 207 г. до н. э. римляне напрягли все силы, чтобы не дать Гасдрубалу соединиться с братом в Италии. Из Греции увели даже весь флот. Предоставленным самим себе этолийцам прошлось возобновить переговоры с царём. Посредники с Родоса убеждали стороны не ослаблять страну, готовя ей порабощение и гибель (Polyb. XI.5). Осенью 206 г. до н. э., вопреки условиям договора с Римом, Этолия заключила сепаратный мир с Филиппом, потеряв почти треть своей территории. Попытка римлян весной 205 г. до н. э. побудить этолийцев возобновить войну полностью провалилась.

Следующий коварный ход римской дипломатии – это введение в заблуждение этолийцев во время II Македонской войны: им просто не сообщили, что договор 211 г. до н. э., дающий им право на захваченные территории, больше не существует (см. 1-ю главу). Крайнее негодование обманутых позже привело их к войне против своих недавних союзников-римлян.

Само «освобождение» Греции, торжественно провозглашённое Римом в 196 г. до н. э., было проведено таким образом, что эллины далеко не сразу поняли, что они просто поменяли над собой одного гегемона на другого (см. 5-ю главу).

Затем отдельного разбора требует тонкая интрига, проведённая сенатом с Деметрием, сыном Филиппа V, которая показывает, что римляне ради достижения своих целей были готовы на всё, даже на поступки, совершенно несовместимые с традиционной квиритской честностью.

После Сирийской войны сенат взял курс на подавление Македонии. Используя как предлог резню, устроенную Филиппом в Маронее, ранее просившей сенат о свободе от власти Македонии, римские послы упрекали царя во враждебности к Риму (см.: Polyb. XXII.18.6). Угроза новой войны стала слишком очевидной, боясь её и не желая обострять отношения с сенатом, Филипп поставил во главе посольства в Рим своего младшего сына Деметрия. Царевич несколько лет провёл в Риме заложником, имел там знакомства и связи, Антигонид надеялся, что он сумеет смягчить гнев сената.

Деметрий зачитал в курии письмо отца, в котором по каждому пункту обвинений было чётко отмечено, что уже сделано и что будет сделано, хотя решение сената и несправедливо. Последнее замечание было добавлено ко многим пунктам (App. Mac. IX.6). Царь тщетно пытался апеллировать к совести сената, но заявлял о готовности подчиниться даже явно несправедливому решению. Сохраняя возможное достоинство, он старался не доводить до разрыва.

Сенат объявил, что прощает царя только ради сына (ibid.), уже одно это было сильнейшим унижением для гордого и самолюбивого Филиппа. Царевича окружили вниманием, намекая, что будущим царём Македонии хотят видеть именно его. Фламинин приглашал Деметрия на «тайные совещания», убеждая, что ему помогут стать царём (Polyb. XXXII.3.8). Антиримские настроения законного наследника престола Персея, старшего сына царя, сенату были хорошо известны, поэтому он не устраивал римское правительство в качестве будущего правителя Македонии[541]. Управлять Деметрием было бы намного легче. Роль Фламинина в этой интриге весьма неприглядна[542], но это была не его частная инициатива, а политика сената[543], действующего исключительно из соображений политической выгоды[544]. Посадив на трон слабого и тщеславного царевича, сенат получил бы покорную Македонию[545].

Поведение Деметрия было «очень близко к измене»[546]. Действительно, он ничего не сообщил отцу о предложении сената – и в этом действительно виноват, но нет никаких оснований утверждать, что царевич «возглавил проримскую группировку»[547] в Македонии. Само наличие подобной группировки в Македонии представляется совершенно невероятным, учитывая две предыдущие войны и тот факт, что Рим лишил македонян власти над Грецией. Разумеется, друзья Деметрия и его личная свита предпочли бы видеть царём его, а не Персея, но это не даёт ни малейших оснований считать их «проримской группировкой». Нет и никаких сведений в источниках, что они злоумышляли против самого Персея.

Тем более невозможно согласиться с мнением Д. Боудер, что Деметрий «проводил проримскую политику вопреки империалистическим тенденциям отца и брата»[548]. Нам вообще ничего не известно о каких бы то ни было политических действиях царевича в пользу Рима. Персей перед лицом отца лживо обвинял своего младшего брата в том, что он замыслил убить законного наследника и самому занять его место. Ливий утверждает, что Деметрий, встревоженный клеветой Персея и видя недоброжелательность отца, даже замышлял бегство в Рим (Liv. XL.23.2), хотя в это сложно поверить.

Закончилось всё трагически: Персей предъявил отцу фальшивые письма, якобы подтверждавшие измену Деметрия, и Филипп велел убить своего младшего сына (Liv. XL.24), ставшего жертвой римских интриг. Ливий пишет о раскаянии царя, слишком поздно понявшего, что его обманули. Трагедия царя и горе отца привели к тому, что вскоре Филипп умер «сломленным стариком»[549], в возрасте всего лишь 59 лет.

Следующий по хронологии дипломатический успех римлян – это переговоры Марция с Персеем накануне III Македонской войны (см. 1-ю главу), когда царю успешно внушили, что Рим не будет воевать против него.

И наконец, одна из самых блестяще проведённых дипломатических акций сената – присоединение Пергама. Пергамский царь Аттал Ш Филометор Эвергет, умерший весной 133 г. до н. э., завещал своё царство Риму. По проблеме этого завещания существует обширная историография. Подробное изложение фактической стороны дела и анализ проблемы (с которым мы далеко не всегда можем согласиться) дал Э. Грюен[550]. Главные и наиболее дискуссионные вопросы: почему и, собственно говоря, что именно завещал Аттал Риму? Плюс к этому: причины его столь ранней и довольно странной смерти – последний аспект проблемы в историографии практически не затронут. Сообщения источников очень скудны, поэтому в исследованиях и нет единого мнения по этим вопросам.

Страбон (XIII.4.2) передаёт содержание завещания самыми общими словами. Упоминает его Плиний Старший (NH. XXXIII.148). Тит Ливий (Per. 58) – царь, умирая, оставил своё наследство римскому народу. Плутарх (Tib. Gracch. 14.1) и Юстин (XXXVI. 4.5) говорят практически одинаковыми словами: «в завещании назначил своим наследником римский народ». Более конкретен Веллей Патеркул (II.IV.1): «Аттал умер, завещав царство Риму». Запутывает ситуацию сообщение Флора: римский народ – наследник всего царского имущества (XXXV. II.20.2), близка версия Сенеки (Controv. II). Ни один источник не раскрывает мотивов его завещания[551].

Предварительная проблема – а было ли само завещание, или его сфальсифицировали римляне? Саллюстий пишет: Митридат VI Евпатор обвинял римлян в том, что они подменили завещание, чтобы завладеть Пергамом (Hist. 4.69.9). Очевидно, в устах Митридата, если он и говорил так, эти слова были скорее средством ведения пропагандистской войны против Рима, нежели констатацией реального факта. Правда, А.И. Немировский пишет о неясности: сам Аттал завещал своё царство, или завещание было подделано[552]? Г.Е. Кавтария категорически говорит о «ложности завещания»[553]. Г. Штоль утверждал, что завещание было сфабриковано римлянами[554], однако у нас нет достаточных оснований согласиться с ними.

Эпиграфические источники дают чёткую конкретную информацию, которую нельзя толковать двояко. Декрет народного собрания из города Пергама, принятый в 133 г до н. э., однозначно подтверждает факт существования текста завещания: «утвердить завещание у римлян» (OGIS. 338 = IGRR. IV.289). Сам декрет был принят ещё до появления здесь римских войск, и его невозможно объяснить давлением Рима. О том же свидетельствует Senatus consultum июля 133 до н. э.[555] Римские авторы, при всей их тенденциозности, не стали бы выдумывать завещание, с фактической стороной они обращались достаточно корректно. Можно согласиться с П. Сэндсом, что подлинность завещания не вызывает сомнений[556], это бесспорный факт[557]. Таким образом, предварительно проблему можно считать решённой и закрытой.

Завещание действительно существовало, в чём не сомневался и сам Митридат, оспаривавший лишь его подлинность. Своим наследником Аттал назначил Римское государство – это всё бесспорно.

Более сложный вопрос: что именно завещал Аттал Риму: только царскую казну, вместе с царскими землями, или всё-таки – всё царство? В своей монографии О.Ю. Климов соглашается с К.М. Колобовой, Э. Хансеном и А.Н. Шервин-Уайт, что Риму были завещаны лишь царские владения, а города остались свободными[558]. Э. Грюен полагает, что завещание фактически настаивало на свободе города Пергама[559]. В доказательство обычно приводятся слова из пергамского декрета 133 г. до н. э.: царь «оставил отечество наше свободным» (OGIS. 338, с. 5). Однако далее О.Ю. Климов уточняет, что, возможно, эта свобода означала всего лишь освобождение от контроля центральной власти и налогов, а во время восстания Аристоника города не поддержали его, видимо, опасаясь лишиться предоставленных им по завещанию льгот[560].

Так о чём же шла речь в завещании: о свободе или всего лишь о льготах? На наш взгляд, чтобы найти ответ на вопрос, надо посмотреть на него с трёх разных сторон. Взгляд первый – терминологический. В декретах эллинистических правителей термин «элефтерия»/свобода, в общем, никогда не означал политической независимости, а всегда был конкретен – как освобождение от налогов, постоя или набора войск, как внутренняя автономия и т. п.

Взгляд второй – дипломатический: чем была свобода в дипломатической практике эллинистического мира? Термин этот использовался для успокоения и привлечения на свою сторону населения тех территорий, над которыми предполагалось установить свою власть[561]. Именно в этом смысле диадохи обещали «свободу» для земель, которые они оспаривали друг у друга. Они не заявляли, что завоюют эту землю у противника – говорили, что они освободят её от врага. Антиох III обещал освободить Грецию от римского владычества, для того чтобы установить в ней своё собственное господство. Такое эллинистическое понимание свободы использовали в своих целях и римляне. Объявив об освобождении Греции в 196 г. до н. э., они прекрасно понимали, что освобожденная Эллада не будет избавлена от своих освободителей.

Взгляд третий – юридический. Речь идёт о завещании не частного лица, а царя. Частное лицо завещает нажитое личное имущество. Завещание царя – это не только правовой, но и политический документ, решающий не судьбу имущества, а судьбы государства.

На пересечении этих трёх взглядов неизбежно напрашивается вывод: Аттал, несомненно, завещал Риму всё царство. Действительно, передал его римскому народу[562]. Так же должны были понимать это и римляне, исходя из их установки «провинции – это поместья римского народа». Как справедливо отмечено Д. Мэйджи, наследство включало не только личное богатство царя, но и его домен, а также города, которые были прямо подчинены монархии и сейчас стали подданными Рима[563]. Далее Д. Мэйджи пишет, что завещание не распространялось на храмовые земли и сам город Пергам[564]. Х. Ласт полагает: из текста завещания следует, что город Пергам должен был оставаться свободным[565]. Выше мы уже показали, что термин «свобода» в период эллинизма не имел реального наполнения. Воля царя должна была быть ратифицирована Римом[566] – выполнение завещания зависело лишь от воли сената, и он мог поступать так, как считал нужным. Как отметил Д. Браунд, менее эллинизированные и более удалённые окраины Пергама сенат отдал его соседям, оставив себе то, что было легче защищать и лучше эксплуатировать[567]. В 129 г. до н. э. прекратило своё существование царство Пергам и на его месте появилась римская провинция Азия.

А свобода, как внутренняя автономия, была объявлена (вернее – обещана) в завещании городам с конкретной целью. Именно – для того чтобы успокоить их жителей и предотвратить возмущение пергамцев против самого завещания. Это можно рассматривать как отступное городам. Города действительно не выступили против Рима. Обещание свободы было тонко продумано, но едва ли самим Атталом. Скорее здесь чувствуется рука римского сената, поднаторевшего в использовании лозунга свободы в своих политических целях.

И наконец, самая главная проблема: почему царь пошёл на такой неординарный поступок, как завещание своего царства Риму?

В историографии можно выделить несколько позиций по этому вопросу. 1. Отечественная историография 1930–1980 гг. сводит всё к внутриполитическому кризису. Рабовладельцы в условиях усиливающейся народной борьбы не могли сохранить своё классовое господство, и в лице Аттала пошли на предательство национальных интересов, отдав царство Риму, чтобы он задушил в нём надвигающуюся революцию[568].

Как это ни странно, в зарубежной историографии высказываются близкие мнения: мятежи эксплуатируемых масс и политический кризис[569]; возможно, цель завещания – предотвратить социальную революцию[570]. Сразу отметим, что источники не дают никаких оснований для таких выводов. Репрессии Аттала были направлены не против народа или рабов, а против представителей аристократии. В его действиях можно увидеть лишь попытки укрепить центральную власть или подавить придворную смуту, но никак не борьбу с революцией. Мнение о революционном кризисе в Пергаме представляется нам, мягко говоря, сильно преувеличенным. Предположение О.Н. Юлкиной, что народные выступления начались ещё в правлении Аттала[571], ничем не подкреплено, не подтверждается источниками и является абсолютно произвольным допущением. Текст декрета, на который она ссылается, «остаётся дискуссионным»[572], но при всех неясностях он не содержит никаких указаний на восстание. Все имеющиеся источники показывают, что восстание началось после смерти Аттала[573].

А.Б. Ранович, сделав совершенно произвольное допущение, что такое массовое движение просто не могло обойтись без программы общественного переустройства, «логично» делает вывод: Аристоник мечтал построить государство, основанное на свободе, равенстве и на сильном влиянии утопического романа Ямбула[574]. До сих пор никем не доказано, что Аристоник читал этот роман или хотя бы даже знал о нём! Как убедительно показал О.Ю. Климов, восстание Аристоника своим побудительным мотивом имело отнюдь не социальные мотивы, а желание претендента утвердиться на пергамском троне[575]. Участие в нём свободной бедноты и рабов невозможно объяснить их невыносимой жизнью в правление Аттала. Единственно возможное объяснение заключается в умелой демагогической политике Аристоника. Как справедливо отметил И. Хопп, только после тяжёлого поражения при Кимах претендент в качестве крайней меры обратился к рабам и малоимущим[576] – очевидно, именно и только для того, чтобы пополнить ими поредевшие ряды своего войска. Нельзя переносить острую ситуацию 133–130 гг. до н. э. на предыдущие годы, для этого у нас просто нет никаких оснований. Благодаря участию низов восстание, даже независимо от целей претендента, обрело социальную окраску. Устремления вождя и характер восстания не обязательно совпадают. Но это отнюдь не означает, что социальный вопрос остро стоял в Пергаме ещё до смерти Аттала. Считать выступление Аристоника «классовой войной»[577] просто невозможно, сложно поверить и в приписываемое ему желание построить настоящий утопический «Город Солнца» в Пергаме.

Таким образом, данную позицию в историографии (передача царства Риму, чтобы подавить в Пергаме революцию), порождённую сугубо классовым подходом, следует признать ошибочной и исключить из дальнейшего обсуждения.

2. Аттал был последним законным представителем царского рода, и у него просто не было наследников[578]. Поэтому он и завещал своё царство Риму. Однако все источники (Страбон, Ливий, Флор, Диодор, Юстин, Евтропий, Орозий), за исключением Плутарха (Flam. XXI) и Веллея Патеркула (II.IV.I)[579] признают царское происхождение Аристоника. Как подчёркивают У. Вилькен и И. Хопп[580], он действительно был единокровным братом Аттала, сыном царя Эвмена II, хотя и от наложницы.

В период эллинизма такое происхождение не являлось препятствием для восхождения на трон, чему можно привести множество примеров. Самый яркий – это царь Македонии Персей, рождённый наложницей Филиппа V. Аристократы и армия признали его законным наследником и никаких сомнений в легитимности его власти не высказали. Наконец, Аттал мог официально усыновить Аристоника, и сенат не стал бы возражать против этого, поскольку это соответствовало и римским обычаям[581].

Следовательно, эту версию как необоснованную также следует исключить из дальнейшего обсуждения проблемы.

3. Аттал не был расположен к своему наследнику, и из нелюбви к нему передал царство Риму[582]. Утверждение совершенно бездоказательное, т. к. источники не содержат вообще никакой информации о взаимоотношениях братьев. Да и выглядит это объяснение слишком уж прямолинейным и упрощённым: в мировой истории вообще нет примеров передачи государства соседу из-за неприязни к собственному наследнику. Только нелюбовь к брату, даже если допустить её существование, не может объяснить завещания Аттала. Несомненно, здесь были задействованы другие, более существенные факторы.

Получается, что и третью позицию не стоит рассматривать всерьёз.

4. Четвёртый блок мнений – понимая, что Рим доминирует, полагая, что прямое римское правление будет полезнее для Пергама, и не желая противиться неизбежному[583], Аттал хотел избавить свою страну от раздоров после своей смерти и от притязаний соседних царей[584]. Мотивы завещания объяснить сложно, но по характеру царь был психологически неустойчив, он видел происходящие в мире перемены и справедливо ожидал проблем и неприятностей для Пергама[585].

Такой подход представляется вполне обоснованным, но он нуждается в развитии, т. к. выглядит неполным и несколько односторонним. Пергам процветал, и у пергамцев не было оснований опасаться будущего. Как отметил А. Шервин-Уайт, эта версия была бы убедительнее, если бы Аттал жил двадцатью годами позже[586].

5. К предыдущей близка позиция Р. Макшейна. Вслед за Дж. Свэйном[587] он полагает: Аттал ожидал, что Рим будет покровительствовать грекам, защитит их от давления враждебного им Востока и на много веков установит верховенство эллинской культуры на Ближнем Востоке[588]. Не особо веря в римский альтруизм, царь внёс в завещание пункт об автономии города Пергама[589].

Объяснение довольно наивное: римлянам не было никакого дела до распространения греческой культуры на Восток, да и едва ли Аттал вообще думал об этом.

6. Завещание объясняется традиционной проримской политикой Пергама, а также тем, что пергамцы были обязаны Риму за его победу над галатами. Да и присоединение царства было неизбежно как центра для контроля над Малой Азией[590]. Версия неубедительна. Если бы Аттал завещал царство Аристонику, тот тоже вынужден был бы проводить такую же проримскую политику.

7. Особняком стоит версия Р. Виппера: возможно, царь задолжал римским «капиталистам» и вынужден был отдать им свой залог – всю свою страну[591]. Оставим её без комментариев.

8. Д. Боудер вслед за Т. Моммзеном допускает, что причина завещания – злоба Аттала против своих подданных[592]. Без комментариев.

9. Весьма любопытную версию – к сожалению, без указания имени её автора – мы встретили в Интернете: Аттал завещал царство Риму, возможно, с целью улучшить положение своих подданных и избавить их от бессмысленного кровопролития[593]. Да, нельзя исключить, что Аттал III понимал неизбежность поглощения его страны римлянами, даже помимо его воли и с большим кровопролитием. Но точно так же он должен был понимать, что господство чужого и чуждого пергамцам народа никак не сможет улучшить их положение.

10. Аттал завещал царство Риму добровольно и без давления со стороны Рима[594]. Однако имеются и противоположные мнения. Ещё более ста лет назад Г. Дюкудре полагал, что Рим заставил признать себя наследником Аттала III[595]. Завещание, вероятно, следует приписать энергичным усилиям ловкой и вероломной римской дипломатии[596]. Завещание было составлено не добровольно, оно – особая форма римской «мирной» экспансии[597]. Последнее предположение представляется нам обоснованным, но оно нуждается в дополнительной аргументации.

Заканчивая обзор историографического аспекта проблемы, мы вынуждены констатировать некий историографический тупик. Во-первых, многие объяснения в историографии выглядят неубедительно. Во-вторых, Диана Боудер пишет: «Мотивы завещания неясны»[598]. Джозеф Свэйн: «Мы не знаем ни времени, ни обстоятельств, при которых он написал завещание, и не можем объяснить его мотивы»[599]. Ф. Старк: «Мотив этой щедрости царя никогда не будет установлен»[600]. О.Ю. Климов констатирует «неутешительный вывод о том, что загадка последнего царя Пергама до сих пор так и не решена»[601], и соглашается с А. Шервин-Уайт, что затянувшаяся в науке дискуссия по завещанию Аттала не в состоянии добавить что-либо существенное[602]. Видимо, к такому неутешительному выводу пришли многие современные учёные, т. к. 1930–1960‑е гг. дали много публикаций по интересующей нас теме, но затем наступило явное затухание интереса к ней и дискуссии о завещании Аттала.

С этим трудно смириться. И мы рискнём, никоим образом не претендуя на истину в последней инстанции, попытаться добавить всё-таки что-нибудь существенное.

Для этого необходимо затронуть прежде всего дипломатический аспект проблемы, обращая внимание на то, что ускользнуло от внимания исследователей. Достоверно известно пять случаев царских завещаний в пользу Рима. 1. В 155 г. до н. э. Птолемей Эвергет завещал Киренское царство Риму, если умрёт бездетным[603]. Смысл завещания состоял в том, чтобы сделать для Птолемея IV Филометора, правителя Египта, бесполезным убийство своего брата Эвергета, ведь в случае его смерти Кирена досталась бы не Египту, а Риму. Сенат одобрил это завещание, т. к. не хотел, чтобы Кирена была присоединена к Египту. Не исключено, что сами римляне подсказали Эвергету такой ход, чтобы оградить его от притязаний Египта, дать ему гарантии личной безопасности, стать гарантом выполнения последней воли царя, а при удачном стечении обстоятельств (бездетность царя) получить Кирену.

2. Завещание Аттала в 133 г. до н. э.

3. Завещание Птолемея Апиона в 96 г. до н. э. По нему Кирена действительно перешла в руки римлян.

4. Завещание Птолемея Х Александра I в 88 г. до н. э.[604] Впоследствии оно использовалось римской дипломатией для давления на египетское правительство и обоснования законности присоединения Египта к Римской державе.

5. Завещание Никомеда IV Филопатора в 74 г. до н. э., по которому Рим мирным путём, без войны, прибрал к рукам Вифинию.

Проблема царских завещаний в пользу Рима – настолько сложная и важная тема, что она настоятельно требует специальной отдельной работы. Ограничимся кратким выводом. Поскольку завещание Аттала – лишь одно из пяти, то здесь уже нельзя говорить о случайности. Скорее – речь идет о тенденции. Обкатав саму идею на завещании киренского царя в 155 г. до н. э., римляне успешно применили её к Пергаму в 133 г. до н. э. и ещё трижды использовали в дальнейшем.

Всё это не может быть просто случайным совпадением. Можно утверждать, что среди богатого арсенала дипломатических средств и приёмов, с помощью которых римляне завоевали полмира, есть место и для завещаний вассальных царей, которые использовались римским сенатом для увеличения территории Римского государства. Это позволяет под новым углом взглянуть на основные принципы римской внешней политики. Не приходится сомневаться, что завещания были инициированы самим Римом и их появлению предшествовала кропотливая работа сената по их подготовке. В том числе – соответствующая «психологическая обработка» царей.

В своё время ещё Э.Д. Гримм обратил внимание на обстоятельство, почему-то проигнорированное последующими поколениями учёных, – на реформы Тиберия Гракха нужны были деньги, которых в казне просто не было. И тут очень кстати подошло завещание Аттала, чему сенат был рад, т. к. казна пуста, а богатый Пергам – выгодное поле деятельности для римских откупщиков и торговцев[605]. Но Тиберий хотел показать сенату, что нельзя бороться с всемогущим представителем народа, и потребовал, чтобы пергамские деньги пошли только на его реформу, отчего нобили пришли в бешенство[606]. Это требование Гракха было выдвинуто без предварительных консультаций с сенатом[607]. Завещание было нужно и выгодно как сенату, так и Гракху, на тот момент ставшему одним из влиятельнейших лиц Республики. Любопытная деталь: посольство, доставившее из Пергама текст завещания, обратилось не в сенат, а к Тиберию. Это невозможно объяснить только «наследственными узами гостеприимства»[608], связывающими Гракхов с Атталидами. Скорее, причина в том, что влиятельный Тиберий много сделал для появления самого завещания, действуя согласованно с сенатом. Этим и объясняется гнев сенаторов: плоды совместно проведённой акции Тиберий решил использовать исключительно для собственных целей.

Невозможно согласиться с Хабихтом, утверждающим, что для римлян завещание стало сюрпризом[609]. К тому же его никак нельзя рассматривать изолированно, вне тех событий, которые происходили в Восточном Средиземноморье в 60–30 гг. II в. до н. э. Каков же был дипломатический фон событий, обычно игнорируемый историографией? Устранив своих главных конкурентов, Македонию и селевкидское царство, Рим стал намного жёстче к недавним союзникам. Теперь ему были нужны не союзники, а подданные, и сенат стал на путь прямой аннексии. Этот переход произошёл вскоре после разгрома Македонии, в 168 г. до н. э.

Именно тогда римляне ослабили и унизили Родос, очень жёстко повели себя с Пергамом, недвусмысленно дали понять Ахейскому союзу, кто теперь хозяин Греции. В 146 г. до н. э. Греция фактически стала римской провинцией. Было очевидно, что очередь за Пергамом.

Естественно, что Аттал понимал это и мог предположить, в каком направлении развивается общая тенденция. Посольства из Рима периодически посещали вассальные царства для ознакомления с ситуацией в них и утверждения проримской политики их правителей. Очевидно, они и подготовили Аттала к мысли о неизбежности поглощения его царства Римом – ещё в первый период его правления, пока он ещё сохранял физическое и психическое здоровье.

Общий вывод: в завещании соединились инициатива Рима и мудрость (или напротив – психическое заболевание, о чём пойдёт речь далее) Аттала. Вспомним древнее изречение: разумный человек не спорит с неизбежным. Для царя это был вынужденный шаг. Для римского сената – продуманный и просчитанный. Сенат владел всей полнотой информации о ситуации в зависимых государствах и мог влиять на неё не только через своих послов. Хорошо известно, что во всех зависимых от Рима государствах были «агенты влияния» римского сената. Была и настоящая действующая агентура, что хорошо видно на примерах из римской политики на Балканах (Калликрат в Ахейском союзе – послушный проводник воли сената). Вообще царские завещания в пользу Рима – средство изощрённой римской дипломатии. Последний вывод представляется нам бесспорным.

Прошло не больше 13 лет с момента разгрома римлянами Ахейского союза и уничтожения Коринфа. Понимая, что в покое Пергам всё равно не оставят и могут покорить так же жестоко и кроваво, как и Ахейский союз, он, видимо, и решил отдать царство Риму добровольно. Чтобы неизбежное поглощение произошло хотя бы бескровно. Не исключено, что такую же мысль внушали ему и римские дипломаты, а к их словам разумные люди уже давно вынуждены были прислушиваться. Царь Аттал, вне всяких сомнений, в начале своего правления был разумным человеком.

И он показал себя не только проницательным правителем, способным предвидеть будущее, но и настоящим гуманистом. Он хотел спасти Пергам от кровопролития. И тем самым продемонстрировал высокий уровень государственного и политического мышления.

Не вина Аттала, что кровь всё же пролилась. Аристоник, исходя из своих корыстных побуждений, обманул народ. И простой люд, в очередной раз проявив свой низкий уровень политического сознания и понимания ситуации, ввязался ради красивых лозунгов в бессмысленную авантюру, пытаясь вместо «чужого» Рима посадить себе на шею «своего» царя. Чем это закончилось для пергамцев, хорошо известно.

Всё вышеизложенное – это наша первая версия: царь завещал Пергам Риму, будучи в трезвом уме и здравой памяти, чтобы спасти государство от подчинения Риму грубой военной силой. Однако нам представляется, что гораздно ближе к истине вторая наша версия – «медицинская».

Любопытен чисто медицинский аспект – обстоятельства и причины болезни и смерти Аттала. Прежде всего необходимо разобраться с датой рождения Атталида, поскольку разброс мнений здесь очень велик и не установлено точно, в каком же возрасте настигла его преждевременная смерть. Страбон утверждает, что в 138 г. до н. э. Атталу был 21 год (XIII.624). Умер в 36 лет[610], в 29 лет[611], около 30 лет[612], 35–36 лет[613]. Между тем имеющиеся сообщения источников позволяют предельно достоверно установить год его рождения и не оставляют возможности для других вариантов. На самом деле всё предельно просто: Эвмен посетил Рим в консульство Гая Попилия и Публия Элия (Liv. XLII.10.9), т. е. в 172 г. до н. э.[614] На обратном пути на него совершили покушение, в результате которого он едва не погиб, его брат Аттал, решив, что царя уже нет в живых, поспешно посватался к его жене (Liv. XLII.16.8–9). Примерно в это же время в Рим вернулась миссия, отправленная в Македонию для проверки деятельности Персея, и сенат решил отложить войну с ним «до новых консулов» (Liv. XLII.18.1–2). Из этого следует, что Эвмен был в Риме не в самом начале правления консулов 172 г. до н. э., добавим время на поездку в Дельфы – получается, что плод «сватовства» Аттала к Стратонике никак не мог появиться на свет раньше 171 г. до н. э. Вероятно, это единственно возможная дата рождения будущего Аттала III.

Юстин (XXXVI, 4, 5) сообщает, что царь получил солнечный удар и на седьмой день умер. Отметим, что царь был в поре мужской зрелости – не старше 38 лет. Медицине практически неизвестны случаи смерти от солнечного удара человека цветущего возраста. В принципе, можно предположить инсульт и попытаться проверить это предположение, но при этом следует установить клинику предыдущих заболеваний.

И наконец, обстоятельство, на которое до сих пор, похоже, никто просто не обратил внимания. Умер Аттал весной 133-го или, по другой версии, осенью 134 г. до н. э. Вторая версия – несомненно ошибочная, поскольку пергамский декрет датируется 133 г., а июлем того же года – решение сената о принятии наследства. Очевидно, что Аттал скончался никак не позже весны 133 г. до н. э. В любом случае это не то время, когда в Малой Азии солнечная активность опасна для здоровья, а тем более – для жизни взрослого человека. К тому же от солнечного удара редко умирают на седьмой день. Причина смерти царя явно кроется в чём-то другом. В историографии обычно либо просто констатируется факт смерти Аттала, без всяких комментариев, либо только отмечается, что это была странная смерть.

В своё время К.М. Колобова предположила, что Аттал стал жертвой римской политики[615]. В своём крайнем проявлении эта версия присутствует в Интернете: римляне «стремились устранить неугодного им царя, мешавшего их проникновению в Азию и захвату его царства[616]. Если воспользоваться римской же формулой – «qui bono?», то, казалось бы, это убедительное объяснение: текст завещания уже был составлен, и царь стал больше не нужен Риму. Однако это слишком простое объяснение, и его легко можно опровергнуть, доказав, что Атталид умер естественной смертью.

Аттал III умер в возрасте около 38 лет. Напомним, что все его родственники жили долго даже по современным меркам: Аттал I – 72 года, Аттал II – даже 82; Филитер правил 20 лет, Эвмен II – 21 год (жил 68 лет), Эвмен I правил 22 года.

Суммируем: скончался довольно молодым, обстоятельства смерти непонятны и даже странны, особенно в связи с не менее странным завещанием. Однако симптомы болезни мало похожи на результат отравления. Казалось бы, всё загадочно, и разгадать эту загадку мы не сможем никогда. Но если просто посмотреть хотя бы справочную медицинскую литературу или проконсультироваться с практикующим врачом, то можно попытаться дать ответ на эту проблему. На стыке двух наук (психологии и медицины) можно получить весьма любопытные результаты и дать научное объяснение причинам смерти царя.

Итак, какие проявления и симптомы болезни нам известны? Казнил аристократов, необоснованно (?) обвинив их в убийстве своих матери и невесты. Проявив такую жестокость, «он оделся в рубище, отпустил бороду, отрастил волосы… не появлялся в обществе… проявлял все признаки безумия… Затем, перестав заниматься делами правления, он стал вскапывать грядки… Оставив это дело, он занялся ремеслом медников… Потом решил своими руками построить надгробный памятник матери…» (Justin. XXXVI.4.1–5). За этим занятием его и настигла смерть.

Этиология (происхождение) болезни и её anamnes morbi (развитие) предположительно могут быть восстановлены. Основной закон психосоматики гласит: нарушения функционирования психики, вызванные внешними или внутренними причинами, ведут к изменениям биохимии организма и заболеваниям внутренних органов. Психосоматика – направление психологии, исследующее влияние психических факторов на возникновение различных соматических заболеваний[617]. Тон организма определяется системными чувствами, это vigor vitalis (всё, что происходит в теле), и то, что в психической жизни называется душевным настроением[618]. Одновременно существуют взаимосвязанные между собой психические и функциональные нейросоматические расстройства, обусловленные единым патологическим процессом в мозге, вне зависимости от понимания его этиологии[619]. Anamnes vitae (сведения о жизни) больного даёт достаточную информацию. Чем могли быть вызваны эти симптомы?

1. С самого раннего детства будущий царь, очевидно, жил в стрессовой ситуации, т. к. не было достоверно известно, кто его настоящий отец – Эвмен II или Аттал II[620]. Поверив в смерть своего брата Эвмена в результате покушения в Дельфах, Аттал II поспешно принял в свои руки как царство, так и царицу Стратонику (см.: Liv. XLII.16.8–9). Брак Эвмена 16 лет оставался бездетным, но после этого эпизода и родился будущий Аттал III, которого Эвмен долго отказывался признать своим законным сыном (Liv. XLV.19.11). Ещё в 168 г. до н. э. Атталу II прямым текстом говорили, что его брат Эвмен II «дряхл и бездетен» (ibid.), и единственным законным наследником является только он, а не непонятно чей сын Аттал – будущий Аттал III.

Едва ли царь Эвмен II любил своего «нежданного сына», и вряд ли Аттал II смел демонстрировать свои родственные чувства к «племяннику». Констатируем явный дефицит положительных эмоций, отчуждение родственников. Один из основных постулатов психологии гласит: когда человеку отказывают в любви, он заболевает. В такой ситуации психическая травма была фатально неизбежна. Начало психического заболевания часто тяжело определить, если нет явно бросающихся в глаза симптомов. Сами психические больные и их родственники часто скрывают заболевание, будучи смущены и расстроены наличием болезни[621]. Ущемления как соматического, так и духовного или социального здоровья ведут к неврозам. До 50 % пациентов среднего возраста имеют в клинической картине психосоматические компоненты[622]. Очевидно, уже в молодые годы царевич страдал неврозом.

После смерти Эвмена II в 160 г. до н. э. трон узурпировал назначенный опекуном царевича Аттал II (его фактический отец). Официально женившись на вдове своего брата, Аттал II царствовал 22 года, удерживая власть и после достижения Атталом-младшим совершеннолетия. Косвенно это также подтверждает, что именно он был настоящим отцом царевича и главным претендентом на трон. Одиннадцатилетний Аттал 22 года ждал свой трон, воцарившись в возрасте 33 лет. Столь долгое ожидание не могло благотворно сказаться на его психике. Психологические факторы и конфликты ведут к ипохондрии и истерическому неврозу, в результате развиваются припадки, паралич или мышечная слабость[623]. Видимо, здоровье царя уже было серьёзно подорвано.

И, наконец, убийство матери царя Стратоники и его невесты Береники. Учитывая всю предыдущую жизнь Аттала III, мать, видимо, была единственным родным и близким для него человеком. Неслучайно царь получил прозвище Филометор – «любящий мать». Он должен был очень любить её – это подтверждается всеми последующими событиями. Без преувеличения можно сказать, что для Аттала гибель родных стала настоящим психологическим шоком. Э. Грюен пишет, что после этого у царя развились патологическая подозрительность и паранойя[624], что вполне укладывается в русло нашей теории. Возможно, мать и невеста царя имели на него сильное влияние, и можно предположить, что именно поэтому придворные «убрали» их, чтобы подчинить Аттала своему влиянию, – это чистой воды предположение, хотя и вполне логичное. По крайней мере, сам царь считал виновниками их гибели своих придворных, но, не имея фактов, мы не можем знать, насколько обоснованно. Юстин утверждает, что обвинение аристократов в убийстве матери и невесты царя было ложным (XXXV.4.1).

Шок вызвал сначала взрыв ярости и казни придворных, затем – депрессию. При депрессии с выраженным психовегетативным синдромом отмечаются мягкие шизофренические изменения с характерными расстройствами логики суждений[625]. Раньше он был хорошим правителем, теперь же, по словам Юстина, оставил «дела правления» и вёл себя как мизантроп (XXXVI.4.2–3). Это ещё не глубокая патология, но уже проявление пограничного состояния – так ведут себя шизоиды, для которых характерны уход от контактов, замкнутость, скрытность, лёгкая ранимость, отсутствие эмпатии, угловатость движений[626]. Шизоидность – промежуточный этап на пути к шизофрении.

Налицо явные признаки обострившегося психического заболевания. Психиатрия определяет это как психопатологические синдромы – совокупность отдельных симптомов нарушения психической деятельности[627]. После гибели близких Аттал и сам должен был ощущать постоянную угрозу собственной жизни. «Жизнь в условиях террористической угрозы причиняет ущерб физическому здоровью»[628]. Нервное потрясение и отрицательные эмоции – наиболее сильные факторы, ускоряющие старение[629] и, добавим, приближающие болезни. «Каждый соматический больной есть в то же время больной психический»[630], и соответственно наоборот. Большинству соматических заболеваний сопутствуют разной степени выраженности психические расстройства, проявляющиеся в повышенной раздражительности, тревожности, обидчивости, неуравновешенности, конфликтности, уязвимости[631].

В это время царь уже был серьёзно болен. Этим объясняется его агрессивность как «тенденция проецировать переработку окружающей действительности в агрессивную плоскость», жестокость и упрямство[632]. Аттал не был злодеем или кровожадным тираном, он был глубоко несчастным – и серьёзно психически больным человеком! Второй (после невроза) этап его болезни под воздействием внешних факторов стал агрессивно-маниакальным. Затем как следствие психических травм наступила «депрессия истощения»[633] и начался третий, завершающий этап заболевания – маниакально-депрессивный, в форме невротической депрессии и полной отстранённости от окружающего мира.

2. Оставив государственные дела, Аттал продолжил свои опыты в ботанике и селекции растений. Видимо, он занимался этим и раньше, но теперь ушёл «с головой». Известно, что он вывел два новых сорта растений и изобрёл лечебную мазь – либо ещё до обострения болезни, либо у него были периоды просветления. Но его опыты распространялись и на ядовитые растения (см.: Justin. ibid.), при работе с ними неизбежно инфильтрировавшие в его организм какое-то количество отравляющих веществ. При хронических интоксикациях ядами наряду с соматическими изменениями происходят психотические расстройства, а иногда и затяжные психозы, приводящие к стойким изменениям личности[634].

Запущенная душа, запущенное тело, лишённое надлежащего ухода – и плюс к этому ядовитые испарения в лёгкие и яды, впитываемые через поры кожи. Ослабление организма сопровождается биохимическими нарушениями. По подсчётам Н.Ф. Гамалеи, из 1682 известных науке болезней 940 вызываются нарушением обмена веществ и есть результат ненормально текущих в человеческом теле биохимических процессов[635].

3. Помимо ботаники, царь занялся и бронзолитейным делом. Очевидно, невроз, возникший «при длительном воздействии психотравмирующей ситуации»[636], перерос после гибели близких в шизофрению. Один из главных симптомов шизофрении – появление не свойственных ранее человеку интересов и уход в занятия и дела, в которых он не имеет достаточных знаний и подготовки[637]. Царь всегда имел склонность к наукам и искусству, но столь резкий переход…

Неизбежные отравления организма свинцом и ртутью, используемыми для выплавки бронзы, негативно сказались и на психике, и на соматике царя.

Дополнительный аргумент, не позволяющий принять версию об отравлении царя: интоксикация микродозами свинца и ртути, ядовитыми растениями, с одной стороны, разрушала его печень и почки, но, с другой, давала ему иммунитет против любого яда минерального или растительного происхождения. Приученный к яду организм либо нейтрализовал бы отраву (вспомним Митридата Евпатора), либо мог бы сопротивляться ей очень долго без летального исхода. «Болезнь Аттала была неожиданной, а смерть – скоропостижной»[638], но, вопреки утверждению К.М. Колобовой, констатирующей этот факт, он-то как раз и доказывает, что Атталид скончался не от яда.

4. Аттал решил собственноручно соорудить надгробный памятник своей матери ко дню её поминовения. Ослабленный организм и тяжёлая физическая работа по сооружению памятника, испорченные ядами печень и почки, повышенное давление – «при интенсивной работе руками кровоснабжение мозга ухудшается», а в итоге то, что Юстин назвал солнечным ударом (XXXVI.4.5).

Таким образом, чисто теоретически этиологию болезни можно считать установленной: психическое заболевание – интоксикация ядами – соматические нарушения. Остаётся вопрос: от какого соматического заболевания умер царь?

Психические заболевания тесно связаны с инсультом – «в начальном периоде инсульты выражаются преимущественно разнообразными синдромами нарушенного сознания»[639]. Из 11 факторов риска, способствующих возникновению инсульта[640], у Аттала явно присутствовали три: 1) недостаточная физическая активность (затем резко сменившаяся чрезмерными физическими нагрузками); 2) пикническая конституция организма, неправильный режим жизни и питания; 3) повторные стрессы и длительное нервно-психическое перенапряжение. Предположительно – ещё не менее двух факторов: 1) артериальная гипертензия у больных шизофренией встречается настолько часто, что обычно расценивается как сочетание двух заболеваний[641], гипертония часто сочетается с атеросклерозом[642] и приводит к кровоизлиянию в мозг[643]; 2) гипергликемия, часто появляющаяся после психологического шока. При сочетании трёх и более неблагоприятных факторов предрасположенность к инсульту увеличивается[644], а у Аттала их было не меньше пяти!

В этиологии инсульта важную роль играют артериальная гипертензия, обусловленная заболеваниями почек, сахарный диабет, интоксикации[645], поражающие опять-таки прежде всего печень и почки. При маскированной депрессии характерны гипертония, неврозы, вегетодистония, атеросклероз, раздражительность, вспыльчивость[646]. При патогенезе инсульта происходит нарушение нервной регуляции сосудов, приводящее к возникновению стойкого спазма, пареза или паралича внутримозговых артерий[647]. Клинические проявления болезни позволяют сделать вывод, что это был именно геморрагический инсульт. Ишемический инсульт может произойти в любое время суток, иногда он развивается постепенно – сначала немеет рука, затем – половина щеки, а в дальнейшем нарушается речь[648].

Известно, что долго зревшая болезнь свалила царя мгновенно. Геморрагическая форма инсульта возникает, как правило, внезапно, бурно, днём, обычно после волнения или резкого переутомления[649]. При усиленной работе руками уменьшается приток крови к мозгу[650], геморрагический инсульт развивается в результате разрыва сосуда, что приводит к возникновению очага кровоизлияния в мозг. Сопоставление скудных сообщений источников с цитатами из медицинской литературы, на наш взгляд, даёт потрясающие «по прозрачности» результаты. Аттал «проявлял все признаки безумия, вообще вёл себя так, что казалось, будто его карают маны убитых им людей» (Justin. XXXVI.4.2). Хотя у большинства больных инсульт возникает внезапно, нередко ему предшествуют так называемые предвестники. Например, при гипертонической болезни и атеросклерозе усиливаются шум и тяжесть в голове, головная боль и головокружение[651].

Геморрагический инсульт чаще происходит днём. У больного наступает паралич рук и ног, обычно с одной стороны (например, правые рука и нога при кровоизлиянии в левое полушарие головного мозга), нарушается речь. Многие больные не реагируют на окружающее; в первые часы бывают нарушение дыхания, судороги и рвота[652]. Начальные симптомы: внезапная головная боль, рвота, расстройство сознания…[653]

Внешне всё это может быть похоже на солнечный удар или отравление ядом, но последующая клиника болезни имеет проявления, отличающиеся от двух вышеперечисленных причин. После инсульта глубина нарушения сознания бывает разной, но неизбежны либо кома, либо сопор (нарастающее по мере углубления расстройство сознания), либо оглушение[654]. Аттал сразу после инсульта впал в кому, и пошло прогрессирующее течение болезни с нарастающими симптомами, прогрессирующим параличом и летальным исходом[655]. Геморрагический инсульт обычно быстро приводит в коматозное состояние[656]. Чаще всего кома сохраняется несколько суток[657], у Аттала она продолжалась 6 дней. Причём раннее развитие комы – плохой диагноз. При том уровне развития медицины у царя не было никаких шансов выжить. Заметим, что в лучших современных клиниках послеоперационная летальность после приступа геморрагического инсульта снижена до 1–1,5 %[658] – сейчас Аттала вполне могли бы вылечить!

Таким образом, можно считать, что предварительный диагноз болезни и причин смерти Аттала теоретически установлен: атеросклероз – ухудшение снабжения сосудов головного мозга кровью – инсульт. Чисто теоретически это можно считать вполне доказанным. В медицине окончательный диагноз возможен лишь после всестороннего обследования и обработки результатов медицинских анализов. К сожалению, у нас нет и не может быть медицинского документа – «истории болезни пациента Аттала III Филометора».

Опережая возможную критику, подчеркнём, что это именно предварительный и предположительный, теоретически возможный диагноз, не вызвавший возражений практикующих врачей, а не истина в последней инстанции. Но даже это лучше, чем ничего, или утверждения о солнечном ударе либо отравлении царя. Кто сможет – пусть представит более убедительное и бесспорное объяснение ранней смерти царя.

Почему нам представляется столь важным подробно остановиться на ходе заболевания царя и попытаться воссоздать «историю болезни» Аттала?

1. Его правление можно разделить на два периода. В первом болезнь ещё не прогрессировала, и он успел проявить себя хорошим правителем. После гибели матери и невесты психологический шок ускорил разрушительные процессы в психике и соматике царя.

2. Психологический аспект проблемы заключается в оценке личности и деятельности Аттала в источниках и историографии. Каким и почему его изображают источники, насколько психологически точно они передают черты его характера? Забота о подданных, занятия наукой – и массовые казни, мизантропия – почему и как всё это сочеталось в одном человеке? Отношение Юстина явно недоброжелательное: «Аттал запятнал себя убийствами друзей и казнями родичей» (XXXVI.4.1). Диодор Сицилийский пишет, что, придя к власти, царь уничтожил приближённых своего предшественника, влиятельные люди были приглашены во дворец и убиты наёмниками (см.: XXXIV–XXXV). В сочинениях Юстина, Страбона и Диодора царь предстаёт перед нами безумным и жестоким убийцей, «и, как считают современные исследователи, это полностью соответствует истине»[659]. Отметим, что как раз современные учёные так не считают, однако укоренившиеся в историографии стереотипные штампы до сих пор многими воспринимаются как нечто само собой разумеющееся.

Очернённый источниками Аттал в начале своего правления был отнюдь не самодуром, а учёным, предпочитающим умственные занятия. Как убедительно показали К.М. Колобова и О.Ю. Климов[660], он не был плохим правителем и реально заботился о благе государства. Само прозвище Эвергет (Благодетель) подтверждает это. Вопреки утверждениям Х. Хабихта и А. Шервин-Уайта[661], подданные относились к нему хорошо – об этом однозначно свидетельствуют сохранившиеся эпиграфические источники[662], разительно отличающиеся от сообщений источников нарративных[663], поскольку они рисуют совсем другой образ царя – заботливого, внимательного к нуждам подданных. Это невозможно объяснить официозным характером надписей – они перечисляют его конкретные дела. Много сделавший для изучения эллинистического Пергама О.Ю. Климов доказал, что традиционно власть царя там была огромной[664]. Отметим, что Аттал успешно справлялся со своими обязанностями – его правление «ничем не отличалось от правления предшественников»[665]. Он был явно неглупым человеком и при этом не хотел зла Пергаму; совершенно очевидно, что ему было присуще чувство ответственности за благо государства, повторимся: именно в первый период его правления. Негативные оценки царя явно необъективны.

Самые мягкие из них – крайне чудаковатый государь… чуть не помешанный на странностях[666], загадочная личность[667], странная и мрачная фигура[668], эксцентричный царь[669], сатрап Рима[670], жестокий самодур, создавший восточную деспотию[671], жестокий и замкнутый мизантроп[672]. Эксцентричный, если не сказать хуже, правитель, непонятно, то ли сумасшедший, то ли здоровый, преследовавший людей или сам подвергающийся преследованиям[673].

Г. Хафнер, комментируя изображение Аттала на гемме, приведённой в его книге, безапелляционно заявляет: «Выражение лица на гемме подтверждает оценку, данную Атталу III античными авторами (полусумасшедший чудак)»[674]. Любые оценочные суждения сугубо субъективны, на нас, например, портрет царя производит совсем другое впечатление: тонкое, красивое, умное, мечтательное и болезненное лицо рефлексирующего интеллектуала с явно ослабленным здоровьем.

Выражая ещё совсем недавно господствовавшее в науке отношение к царю, Г. Бенгтсон пишет: Аттал III – личность, недостойная восседать на троне[675]. На некорректность столь уничижительной характеристики Аттала указал Э.Д. Фролов: автор книги видит в царе «совершенно никчёмное существо, не допуская мысли об искажении образа этого правителя тенденциозной римской историографией»[676].

Выше мы уже отмечали, что казни придворных – это, очевидно, проявления не характера, а болезни царя. Тревога и беспокойство при постоянной аффективной напряжённости заметно ослабевает или даже исчезает лишь при возможности причинить страдания другим[677]. А контролировать себя в полной мере так много перенёсший царь уже не мог: любая боль, физическая или психическая, «сопровождается той или иной психической реакцией»[678]. В состоянии аффекта Аттал казнил приближённых, возможно, его последующая депрессия была вызвана именно сожалением и раскаянием. Люди, аффективно заряженные идеями, реализуют их в определённых условиях, а поскольку для них характерны подозрительность и восприятие внешней среды как враждебной, то у них затруднена правильная оценка ситуации, т. к. она легко меняется под влиянием аффекта, – при повышенной раздражительности это часто приводит к убийству[679]. Неприятные ощущения в теле и психике могут привести к мании преследования и бредовым идеям физического воздействия на окружающих[680]. Скорее всего, люди, казнённые Атталом, действительно были невиновны.

Последние годы жизни царь вёл себя явно «нестандартно» и совсем не так, как прежде. Латентная (скрытая) форма неврозоподобной шизофрении выражается в небольшом аффективном снижении, чудаковатости и не всегда легко обнаруживаемой резонёрской разноплановости мышления[681]. Очевидно было, что царь сильно изменился, но подданные едва ли могли понимать скрытые причины таких изменений. Даже психиатры не всегда могут распознать маскированную депрессию[682]. Депрессивные состояния в развитом обществе признаются болезнью, в отсталом – считаются проявлением характера или наваждения от злых духов, потусторонних сил[683]. Античные авторы видели в Аттале тирана, перенося на всё его правление те проявления болезни, которые имели место лишь в конце его жизни.

Но не только этим объясняется их общая недоброжелательность к Атталу. Любой новой власти свойственно очернять предыдущую власть, чтобы подчеркнуть, насколько она была хуже нынешней. Римским авторам был выгоден образ безумного самодура Аттала, ни за что ни про что истребляющего своих подданных, работая на контрасте, после этого легко было показать, что римское правление стало благом для Пергама. «Римлянам было необходимо убедить всех, что захват ими Пергама стал очередным “благодеянием” Рима»[684].

3. Всё вышесказанное опровергает версию об отравлении Аттала. И снимает такое обвинение с римлян, якобы совершивших это преступление.

4. Всё это позволяет лучше понять обстоятельства появления «странного завещания». Очевидно, римские политики воспользовались болезнью царя и сумели склонить его к написанию такого завещания. Отойдя от государственных дел, страдая и физически, и психически, царь должен был потерять интерес ко всему на свете и легко пойти на такой шаг. Возможно, он уже не мог полностью контролировать свои поступки, ведь вся его предыдущая политическая деятельность заботливого правителя, пекущегося о благе своих подданных, вступает в резкое противоречие с поступком, переводящим сограждан в бесправное положение римских провинциалов.

5. Всё вышеизложенное – это дополнительный штрих к характеристике римской дипломатии, стремящейся использовать всё возможное в своих интересах, выжать максимум возможного из любой ситуации. Даже из болезни зависимого монарха. Видимо, это была прекрасно спланированная и блестяще проведённая акция давления на измученного семейной трагедией и болезнью человека. А это показывает, какими методами и средствами римские политики добивались своих целей.

6. Время составления завещания приходится, очевидно, на вторую половину его правления. Римляне просто воспользовались его болезнью. Иначе он едва ли подписал бы такой документ. Когда человек полностью погружается в искусственный мир своих галлюцинаций и бредовых построений, у механизмов левого полушария, ответственных за вероятностный прогноз, уже просто не остаётся потенциалов и валентностей для адекватной оценки реальности, и поэтому вероятностный прогноз и использование прошлого опыта страдают при «позитивных» синдромах. При такой постановке вопроса снимается противоречие между повышенной активностью левого полушария и его функциональной недостаточностью: просто гиперактивность ориентированна на ирреальный мир, а функциональная недостаточность относится к миру реальному, оба же мира находятся в состоянии конкуренции[685].

Сколько времени продолжалась активная фаза его болезни, когда он забросил государственные дела? Судя по всему, не более 2–3 последних лет его правления. Известно, что царь был автором трудов по виноградарству и оливководству, исследовал лекарственные и ядовитые растения, птиц, рыб, насекомых, изобрёл пластырь для ран и язв кожи[686] – на всё это должно было уйти много времени, даже если у него были периоды просветления во втором этапе болезни, то он и физически, и интеллектуально не мог бы успеть всё это сделать.

Следовательно, сама акция по созданию завещания была проведена достаточно быстро – между началом психического заболевания царя и его впадением в кому. После этого подписать текст завещания он уже физически не мог: «При развитии комы сознание утрачено, реакция на раздражения отсутствует, глаза закрыты, рот полуоткрыт, лицо гиперемировано, цианоз губ»[687].

7. С правовой точки зрения завещание Аттала не имеет законной силы, поскольку составлено психически больным, следовательно – недееспособным человеком. Не мог Аттал, будучи в здравом уме и трезвой памяти, составить завещание, которое более двух тысяч лет признаётся «странным». Как по современному, точно также же и по римскому праву, завещание больного царя не могло иметь правовых последствий. Не случайно «точные в праве римляне ничего толком не говорят о завещании»[688], очевидно, они сами понимали, что правовые основания для принятия наследства более чем сомнительные.

Следовательно, если исходить из формально-юридических принципов, то можно полагать, что оккупация Пергама римлянами была осуществлена незаконно.

В нарушение хронологической последовательности рассмотрим отношения Рима с Селевкидами, поскольку здесь всё – одна большая и пролонгированная акция, направленная на ослабление селевкидского царства, начавшаяся задолго до поглощения Пергама и закончившаяся уже после возникновения провинции Азия. Отправной точкой антиселевкидской политики сената стал «фракийский вопрос».

Древняя Фракия была плодородной и густонаселённой страной, по её южному побережью располагались богатые греческие колонии. Занимая подступ к сухопутному мосту из Европы в Азию, она являлась ключом к проливам, плацдармом для тех, кто планировал бы военный переход через проливы, т. е. стратегически важной территорией. Поэтому Фракия издревле была вовлечена в международные отношения, но в качестве не столько самостоятельной силы, сколько объекта территориальных притязаний со стороны амбициозных соседей.

Неслучайно персы накануне Греко-персидских войн и Александр Македонский перед походом в Азию затратили много усилий для подчинения фракийцев. Позже Птолемеи и Селевкиды долго соперничали за господство над фракийским югом – греческие полисы здесь страдали от натиска местных племён, и сильной державе было выгодно появиться перед ними в роли спасителя и «освободителя» от варваров.

У Македонии были традиционно сложные отношения с Фракией. После поражения Филиппа V во II Македонской войне его царство выглядело ослабленным, и этим решил воспользоваться Антиох III, вторгшийся в сферу жизненных интересов Македонии с целью установить свое господство над Фракией. Хотя ранее Антиох официально признавал право Филиппа на владение западными фракийскими землями[689]. Продвижение Антиоха в Европу стало одной из причин заключения Римом мира с Филиппом на относительно мягких условиях (Polyb. XVIII,39; Liv. XXXIII,13). Несомненна также связь между появлением Антиоха во Фракии и «освобождением» Греции римлянами в 196 г. до н. э.[690]

Предвидя возможность войны с селевкидским царством, римляне не хотели оставлять у себя в тылу враждебно настроенную по отношению к ним Грецию. Поэтому невозможно согласиться с утверждением Дж. Грэйнджера, что римлян не тревожили завоевания Антиоха во Фракии[691]. Его действия явно влияли на дипломатические контрмеры римского сената. Добавим, что в 195 г. до н. э. селевкидский царь имел во Фракии армию в 35 000 человек – это примерно столько же войск, сколько находилось в Греции под командованием Фламинина. Римский сенат не мог благодушно наблюдать за такой концентрацией воинских сил царя в непосредственной близости от сферы римских интересов.

С той же целью (обезопасить тылы) сенат вынудил Филиппа заключить союз с Римом, чтобы не казалось, будто он ждёт Антиоха, желая примкнуть к нему (Polyb. XVIII, 48, 4). Аппиан полагает, что Филипп мог бы очень навредить Риму, если бы присоединился к Селевкиду (Mac. IX, 6). Как отмечают Юстин (XXXIII, 44) и Ливий (XXXI, 1, 6), Фламинин начал войну против спартанского тирана Набиса по прямому приказу сената, опасавшегося, что Спарта станет союзницей Антиоха.

Т.о., притязания Антиоха III на Фракию существенно повлияли на политику Рима на Балканах. И не только Рима – Филипп V теперь был вынужден учитывать новую ситуацию, когда он уже не мог выступать как самостоятельная сила, и ему оставалось только присоединиться к одной из двух противоборствующих сил.

И здесь римский сенат сделал очень тонкий ход. Филиппу вернули сына, находившегося в заложниках в Риме, обещали простить недоплаченную контрибуцию и признать за ним все территории, которые он сумеет отнять у Этолии и её союзников во время ожидаемой войны с селевкидским царством (Liv. XXXVI, 10; App. Syr. 16). И царь, ставший, по меткому определению Г. Вебера, «вынужденным союзником», помог Риму не из любви к нему, а из ненависти к Антиоху[692]. С последним утверждением мы позволим себе не согласиться. Филипп, конечно же, ненавидел Рим несравненно сильнее, чем Антиоха, но у него просто не было другого выбора. Сыграли свою роль и мелкие частные мотивы: желание мести этолийцам, стремление прибрать к рукам хоть что-нибудь, желание мелких сиюминутных выгод.

Как справедливо отмечает С. Уст, Филиппа возмутило, что Селевкид на всякий случай держал при себе своего собственного претендента на трон Македонии – это действительно было большой ошибкой Антиоха[693]. Отсутствие единства эллинистических царей позволило столкнуть Антиоха с Филиппом[694].

Но самым главным для Филиппа было желание «мирного сосуществования» с могучим Римом. Он прекрасно понимал, что новая война с Римом окончится полным крахом Македонии, а оказав помощь римлянам, мог надеяться на их благодарность. Притом, заключив foedus c Римом, царь не мог остаться даже нейтральным[695]. Союзный договор предусматривал общих врагов. Соглашения такого типа регулировали отношения Рима с побеждённым, но ещё не покорённым противником.

Можно согласиться с оценкой М. Ростовцева: Филипп стал фактически зависимым монархом[696]. Не осмеливаясь думать об уничтожении зависимости, он думал лишь о том, как смягчить её суровость[697]. Ещё до начала войны послы Антигонида в Риме обещают дать вспомогательные войска, хлеб и деньги (Liv. XXXVI, 4). Невозможно, однако, верить утверждениям Ливия (XXXVI, 8), Аппиана (Syr.16) и некритически следующего за ними Ф. Уолбэнка, что на это его толкнуло демонстративное захоронение Антиохом костей павших при Киноскефалах македонян, оставленных их царём без погребения[698], а до того Филипп якобы хотел соотнести своё решение с военным счастьем сторон. На самом же деле у царя просто не было другого выхода, кроме как помогать Риму и тем самым избежать уничтожения Македонии.

Суммируя, можно признать, что во Фракии тесно переплелись интересы Селевкидов, Рима и Македонии. Птолемеи ещё в III в. до н. э. выбыли из числа возможных претендентов на обладание этой территорией, но добавилось ещё несколько новых, хотя и слабых: Этолия имела влияние в нескольких городах на фракийском побережье, к ним проявляла интерес Вифиния, большую активность в регионе проявлял Пергам.

При этом, если смотреть на вещи реально, у Антиоха уже не было никаких шансов завоевать Фракию: 1) теперь она входила в сферу интересов Рима, не потерпевшего бы конкурента на Балканах; 2) в противостоянии Антиоху римляне опирались почти на всю Грецию, Эгеиду, Македонию и Пергам, опасавшийся чрезмерного усиления Селевкидов и готовый сражаться против них на стороне Рима; 3) встретив упорное сопротивление фракийцев и явно враждебную позицию Рима, Антиох мог рассчитывать лишь на помощь Этолии, как позже выяснилось – ничтожную, и Вифинии, однако римляне угрозами и давлением добились её нейтралитета (См.: Polyb. XXI, 10–11; App. Syr. 23).

Антиох III, действительно, не сумел учесть реального соотношения сил своего государства и Рима[699]. Царь пришёл во Фракию всерьёз и надолго. К 194 г. до н. э. после нескольких кампаний он завоевал большую её часть. Многие греческие города здесь стали его союзниками, и он чувствовал себя достаточно уверенно. Иначе Антиох не стал бы восстанавливать и обустраивать разрушенную Лисимахию, т. е. он вёл себя уже как заботливый хозяин этого города. Осознавая свою силу, Рим, тем не менее, не форсировал события и затягивал переговоры с Антиохом.

Царь настаивал на том, что появился в Европе овладеть землями своих предков. Римляне упрекали его в том, что он пользуется плодами их побед. Как полагает Аппиан, стороны обменивались посольствами больше для того, чтобы выяснить намерения друг друга (Syr. 6; 9). Антиох не исключал войны с Римом, но сначала предложил дружбу и равный союз без взаимных требований и условий. Это хитрое предложение законсервировало бы ситуацию с сохранением status quo. Предложенный царём договор основывался на признании его суверенитета над Фракией и Азией[700]. Однако это противоречило самим принципам римской внешней политики. Как отмечал М. Таубе, для римлян foedera aequa (равный союз) – только неприятная вынужденная остановка перед foedera non aequa (союз с подчиненным положением одной из сторон)[701].

Аппиан передаёт недовольство Антиоха римским вмешательством в дела Малой Азии и его высокомерные слова – «я же не вмешиваюсь в дела Италии» (Syr., 3). Трудно согласиться с оценкой Л. Омо, считавшего, что Антиох был реалистом[702]. Скорее, прав Р. Эррингтон – царь не понял, что должен отказаться от притязаний на Европу, если хотел сохранить своё господство в Малой Азии[703]. Вмешательство римлян в пользу городов Малой Азии было всего лишь дипломатическим манёвром[704].

По удачному определению Э. Бэдиана, переговорный процесс превратился в состояние «холодной войны»[705]. Римско-селевкидские отношения приобрели характер дипломатической борьбы, и Рим осуществлял «дипломатическое наступление» на Антиоха[706]. Стороны делали вид, что предпринимают усилия для мирного разрешения конфликта, но в принципе война была предрешена[707], и внутренне они были к ней готовы. (См.: App. Syr. 2; 5; 15; Justin. XXXI, 4. 10).

Последнее посольство Антиоха в Рим имело главной целью «испытать настроения сената» (App. Syr. 6), т. е. направлялось не с миротворческой миссией, а для сбора разведданных. Мнения, что Антиох «всеми силами старался избежать войны»[708] и «война с Римом не входила в его планы»[709], следует признать ошибочными.

В 192 г. до н. э. Антиох, поняв, что переговоры ни к чему не приведут, вторгся в Грецию. Однако был стремительно разбит, а позже битва при Магнезии в 190 г. до н. э. и Апамейский мир 188 г. до н. э. низвели селевкидское царство до положения второстепенного государства и знаменовали собой установление римской гегемонии во всем Средиземноморье. Антиох «умолял о мире и легко шёл на уступки» (Flor., XXIV, II, 18).

Так именно фракийский конфликт с Римом стал отправной точкой падения селевкидской державы.

Характерно, что по пути в Азию римское войско только благодаря помощи Филиппа V прошло Фракию без потерь. На обратном пути, когда царь уже не обеспечивал безопасность дороги, фракийцы отбили у победоносной римской армии даже часть трофеев, а консул с потрёпанным войском спасся, только уйдя на территорию Македонии (App. Syr. 43). Это показало римлянам, что завоевание Фракии – непростая задача, и они отложили её на потом, ведь главная цель – устранить возможных претендентов на обладание ею – уже была достигнута. А так как для римской дипломатии вообще характерны неспешность и поэтапность действий, то этим она пока и ограничилась.

Конкретные события в маленькой Фракии имеют огромную теоретическую важность. В них, как в капле воды, отражено то переплетение и противоборство интересов держав, которое было так характерно для всего Восточного Средиземноморья. И они в концентрированном виде показывают цели, методы и средства римской дипломатии, долго и успешно применявшиеся ею против эллинистических государств. Поэтому фракийский кризис развивает и углубляет наши представления о сути восточной политики Римской республики.

Точно так же, как и история становления контактов сената с евреями, которые представляли собой значительную и достаточно влиятельную часть эллинистического мира. В силу многих причин изученность римско-еврейских взаимоотношений оставляет желать лучшего. А между тем проблема этих взаимных контактов, взаимовосприятия, положения иудеев в Римском государстве является интересной и важной, так же как и степень влияния евреев на религию, культуру, экономику Рима. В историографии практически нет работ, свободных от этнической, религиозной или идеологической предвзятости. Несомненно, проблемы эти нуждаются в объективном и беспристрастном изучении, притом – последовательном, с самых первых контактов двух этносов. Остановимся на этом аспекте кратко, преимущественно именно в разрезе восточной политики Рима, направленной на ослабление эллинистических государств и поиски возможных для этого союзников.

Очень долго эти два народа совершенно нигде не пересекались и практически ничего друг о друге не знали. Римляне медленно, но неуклонно и успешно расширяли пределы своего государства, поглощая всё новые страны и народы. Рим находился на подъёме. Евреи, напротив, переживали далеко не лучшие времена своей истории. В 935 г. до н. э. после смерти царя Соломона единое Иудейское царство распалось на два отдельных государства – Иудею и Израиль. В 722 г. до н. э. Израиль был завоёван Ассирией, в 586 г. до н. э. Иудею вместе с Израилем покорило Нововавилонское царство. Еврейский народ одновременно утратил и свою государственность, и национальную независимость.

После этого иудеи последовательно был подданными Ахеменидов, Александра Македонского, Птолемеевского Египта. Несмотря на это, они сохранили свою этническую и религиозную самобытность. Птолемеи не покушались на их «национальные» устои и старались не ущемлять их этническое и религиозное самосознание, поэтому евреи терпимо и лояльно относились к их власти[710].

Однако в 195 г. до н. э. Антиох III отвоевал Палестину у Птолемеев, и положение здесь резко изменилось. Селевкиды усилили налоговое бремя на евреев и, самое главное, пытались провести их насильственную эллинизацию. Ответная реакция[711] была соответствующей – евреи стали врагами государства, в котором проживали. В них проснулась мечта о независимости, которая, собственно говоря, никогда и не угасала.

За века иноземного господства сохраниться как этносу евреям помогала идея богоизбранности их народа. И они свято верили, что Бог не оставит свой «излюбленный народ». Такие настроения хорошо заметны в Ветхом Завете: «Близко время его, и не замедлят дни его, ибо помилует Господь и снова возлюбит Израиль… и дом Израиля усвоит себе иноземцев на земле Господней рабами и рабынями, и возьмёт в плен пленивших его и будет господствовать над угнетателями своими» (Кн. Исайи, 14, 1–3). – «И Господь устранит тебя от скорби твоей и от страха, и от тяжкого рабства, которому ты порабощён был» (Кн. Исайи, 14, 5). – «Ибо так говорит Господь – за ничто были вы проданы, и без серебра будете выкуплены» (Кн. Исайи, 52, 3). Неразумная политика Селевкидов привела к тому, что на почве оскорблённого национального достоинства евреев в Палестине началось освободительное движение.

Таким образом, накануне первого римско-еврейского контакта мироощущение и самооценка этих народов были очень разными. Римляне были преисполнены гордым осознанием величия и победоносной «успешности» своего этноса, при этом они совершенно не были расположены считаться с интересами других народов. Евреи же, при высокой самооценке, ощущали себя униженными и оскорблёнными, но достойными лучшей участи, и потому они особенно болезненно воспринимали всё, что не соответствовало их интересам. Следует помнить об этом морально-психологическом аспекте, иначе мы не сможем правильно понять последующие события.

Подчинив себе Балканский полуостров, римляне в своей экспансии на Восток соприкоснулись с Селевкидским царством. Победив Антиоха III в Сирийской войне 192–188 гг. до н. э., Рим продиктовал ему тщательно продуманные условия мира, которые ослабили некогда могучее царство и низвели его до положения малозначащего государства. Но и после этого римский сенат не оставил в покое поверженного врага. Традиции римской внешней политики в это время уже строились на принципах максимально возможного ослабления даже потенциально опасных соседей.

Следовательно, единственное, что могло объединять Рим и Иудею – это общая вражда к Селевкидам[712]. Но цели у них были прямо противоположными: евреи стремились к независимости, а римляне в перспективе хотели бы установить свою власть над территорией всего Селевкидского царства, включая все народы, проживающие на этой земле, в том числе – и евреев.

Как справедливо отмечал В.С. Сергеев, попытки Антиоха III восстановить величие Селевкидского царства вызвали усиление «национальной реакции» против эллинизма на всём Востоке[713]. Наиболее активным сопротивление эллинизму было в трёх регионах: Египте, Персии и Иудее[714]. Антиэллинистические настроения особенно окрепли при Антиохе IV, который вёл себя с восточными народами особо бесцеремонно и чрезмерно грубо. Селевкиды вообще относились к евреям менее терпимо, чем Птолемеи, а Антиоха чрезвычайно раздражал небольшой народ Иудеи, упорно державшийся своей собственной культуры и религии[715].

Царь разграбил Иерусалим и продал в рабство всё его население (1 Масс. 1. 29–32; 2 Масс. 5. 24). В 167 г. до н. э. он издал указ, фактически уничтожающий иудейскую религию (См.: 1 Масс. 1. 44). В храме Яхве стали поклоняться Зевсу Олимпийскому, за отправление иудейских религиозных обрядов, за соблюдение субботы и совершение обрезания полагалась смертная казнь. На иудеев начались гонения. Прямым следствием столь неразумной политики царя и стало мощное восстание Иехуды Маккавея.

В 161 г. до н. э. Маккавей заключил официальный договор с Римом (Ios. Flav. Bell. Iud. 1.4). Инициатива исходила со стороны иудеев[716], но не приходится сомневаться, что римский сенат встретил её очень доброжелательно. Не исключено, что римляне сами намекнули Маккавею на готовность заключить такой договор.

Условия договора не предусматривали оказание взаимной военной помощи. Однако сам факт наличия соглашения Маккавея с Римом имел огромное политическое значение – вопреки утверждению Э. Бьювэна[717] римляне тем самым и де-факто, и де-юре признали независимость Иудеи. Никакой реальной помощи римляне ей не оказали, но восстание иудеев против Селевкидов получило хотя бы моральную поддержку[718]. Тем не менее договор был направлен не столько на пользу Иудеи, сколько во вред Селевкидам – и исключительно на пользу самого Рима.

Самое главное в содержании договора, его суть – это обязательство не оказывать никакой помощи (военной, оружием, продовольствием, деньгами) тому, кто будет воевать с Римом либо Иудеей. В историографии этот договор иногда определяют как «договор добрососедства» или «дружественного нейтралитета». С такими определениями трудно согласиться. Во-первых, сами понятия «нейтралитет» и «добрососедство» не были известны античному миру. Во-вторых, римско-иудейский договор не был договором равных сторон, древняя дипломатия чётко различала статус, ранг и силу участников переговорного процесса.

В-третьих, и это самое главное, договор приносил явную пользу только Риму и даёт прекрасный образец действий римской дипломатии, направленных на получение исключительно односторонней выгоды.

Римский сенат понимал, что евреи, как подданные Селевкидов, будут обязаны участвовать в возможной войне своих царей против Рима и могут оказать римскому врагу очень существенную помощь. Теперь же в случае войны иудеи обязались не помогать Селевкидам (именно они подразумевались в тексте договора), облегчая римлянам достижение военной победы.

А сами римляне в любом случае не собирались помогать Иудее. Сенат явно не собирался сражаться за евреев[719]. Не принимая на себя никаких обязательств, Рим получал одностороннюю выгоду: исключал евреев из числа своих возможных врагов и ничего не давал взамен. Естественно, римляне и без того не стали бы помогать ни одному Селевкиду подавлять восставших против него иудеев. На обязательство Иудеи не помогать своему сюзерену Рим ответил обещанием не помогать своему врагу! Это не равный и вообще не честный обмен обязательствами.

Маккавеи вступили в союз с Римом, чтобы обезопасить свою страну,[720] но ничего не получили[721] от лукавого союзника. Вопреки обычной дипломатической практике, сенат после заключения договора даже не отправил послов в Селевкидское царство с требованием прекратить войну против иудеев[722] и равнодушно воспринимал военные поражения Маккавеев. Уже в 160 г. до н. э. Деметрий I покорил Иудею[723].

Римом всегда двигало холодное осознание собственных интересов[724], поэтому он абсолютно ничем не помог восставшим. Иудея обрела независимость исключительно собственными усилиями. Утверждение, что династия Маккавеев оказалась под покровительством Рима[725], отнюдь не соответствует действительности. Довольно скоро евреи поняли, что римская дипломатия просто использовала их для достижения собственных целей, и почувствовали себя обманутыми. Таким образом, итогом первого контакта для римлян стала уверенность, что они «переиграли» евреев и смогут делать это и впредь, а для иудеев – разочарование и обида, позже переросшие в недоверие и страх. Всё это омрачило последующие отношения.

Сначала евреи с уважением относились к римлянам, военная мощь которых была хорошо известна всему Средиземноморью. Иудея возлагала определённые надежды на союз, равное сотрудничество с Римом и его поддержку. Римляне же первое время не видели никаких отличий между иудеями и другими восточными народами, относясь к ним ко всем одинаково и довольно высокомерно. Если римляне свысока смотрели на греков, которым они были обязаны столь многими культурными заимствованиями, то ко всем прочим народам они тем более не испытывали, как правило, ничего, кроме презрения[726]. Иудеев квириты просто никак не выделяли из общей массы «варваров». Учитывая высокоразвитое чувство этнического самосознания и самоидентификации, евреи, безусловно, воспринимали такое отношение с обидой.

Затем Рим надолго потерял интерес к Палестине – т. к. он не мог больше получить от нее никакой пользы, то она стала ему просто не нужна[727]. Но за время, предшествующее более активным римско-еврейским отношениям, стороны лучше узнали друг друга, и это взаимное узнавание окончательно отвратило их друг от друга. По нашему глубокому убеждению, в межэтнических отношениях нельзя всё сводить лишь к социально-экономическим и политическим мотивам. Огромное значение имеют факторы чисто бытового плана, которые во многом и определяют аспекты взаимного восприятия. В период ранней империи один из 14 районов Рима был почти сплошь еврейским[728], на бытовом уровне контакты, безусловно, были. Конечно, они ограничивались во многом случайным общением, квирит не мог глубоко знать обычаев и нравов евреев, но какие-то чисто внешние впечатления для формирования своего отношения он имел.

С имперской политикой римлян был тесно связан и их «культурный национализм», утверждавший исключительность и превосходство римских обычаев, нравов и установлений над культурными достижениями всех прочих народов[729]. Евреев, вне всякого сомнения, должно было больно ранить римское высокомерие, на которое жаловались и другие народы Восточного Средиземноморья. Квириты же, активные и деятельные по натуре, с изумлением восприняли еврейское соблюдение субботы. С возмущением – обрезание, которое, по античным понятиям, было равносильно нанесению увечья[730] и надругательству над личностью мужчины и его человеческим достоинством. «Бедный! Обрезан он был» (Martial. Epigr. VII.82 – «verpus erat»). Религия иудеев казалась римлянам странной[731], Цицерон считал её варварским суеверием. Восприятие её римлянами чётко сформулировал Флор: «Иудеи – нечестивый народ» (XL. 5.30). Здесь, несомненно, он высказывает мнение, оформившееся задолго до его времени. Неслучайно Цицерон подчёркивал, что евреи и их религия чужды и враждебны традиционной римской системе ценностей (Flac. 69). Еврейскую общину города Рима он характеризует как suspiciosa ac maledica (Ibid. 68) – «недоверчивую и злоречивую»[732]. Есть все основания говорить именно об этнически-ментальном взаимном неприятии этих двух народов.

Сенека, Тацит, Квинтилиан занимали по отношению к иудаизму явно враждебную позицию; Гораций, впрочем, без желчи, иронизировал над легковерием евреев и их упорным стремлением обратить всякого в свою религию[733]. Не мог обойти их вниманием великий насмешник Ювенал: «…торгуют евреи бреднями всякого рода за самую низкую плату» (Satur. VI.546–547).

При этом римляне всё-таки недостаточно хорошо знали как самих евреев, так и их религию, хорошо понимая, впрочем, что она сильно отличается от собственно римских религиозных представлений. Неслучайно позже «принадлежность к еврейству определялась Римским государством не этнически, а религиозно»[734]. Следует добавить, что «всех шокировала обособленность евреев»[735]– но только благодаря ей еврейский этнос в условиях чужеземного господства и диаспоры мог сохранить свою самобытность. Для любой диаспоры вообще характерно внутреннее отчуждение от места проживания, оно усиливается от дискриминации и приниженного статуса, культурных барьеров[736], а здесь ещё добавились религиозная несовместимость и идея богоизбранной исключительности евреев. Однако римский менталитет, открытый миру и знакомый с эллинистическими идеями космополитизма, обособленность евреев воспринимал подозрительно – как проявление враждебного недоверия римскому образу жизни. Поэтому чисто психологически отношение к евреям определялось сентенцией: кто не с нами – тот против нас.

Наконец, идея богоизбранности евреев вызывала возмущение и насмешки, ведь для квиритов давно уже было ясно, какой именно народ является любимцем богов. Взаимное восприятие стало негативным задолго до того момента, как римляне и евреи впервые пролили кровь друг друга.

Всё это во многом объясняет те жестокости, которые позже, уже во время Иудейской войны, чинились Римом в Иудее[737].

Суммируя, можно сделать вывод: ментальная несовместимость в этнических отношениях имеет огромное значение. Накопление обид, как в межличностных, так и в межэтнических отношениях, неизбежно завершается взаимным отчуждением и нарастанием проблем в общении. Зачастую это заканчивается взаимной ненавистью и нескрываемой враждой. И тогда это очень надолго.

Глава III

Проблема «торгового империализма». Нелёгкий путь к провинциальному устройству Республики

Концепция «торгового империализма», возникшая в XIX в. и очень заметно повлиявшая на последующую историографию, не изжита до сих пор. Даже в новейших работах заметно её влияние, поэтому необходимо уделить ей особое внимание. Эта теория возникла в Новое время, когда политика ведущих держав была тесно связана с борьбой за рынки сбыта и конкуренцией национальной буржуазии. В Риме такой связи не было и не могло быть, как и расширенного производства, стимулирующего международную торговую конкуренцию. Разумеется, отсутствовал в древности и «класс капиталистов», занимающий столь важное место в теориях А.И. Тюменева[738] и модернизаторских построениях зарубежной историографии недавнего прошлого.

Устоявшееся мнение, что ослабление Родоса и уничтожение Коринфа – дело рук римских купцов[739], не соответствует действительности. Оценка римской политики глазами XIX века неизбежно ведёт к модернизации и искажению действительной подоплёки событий. Коринфяне больше всего подстрекали к войне (Vell. Paterc. I.XII.1), город уничтожили за обиду послам (Liv. Ep. LII; Eutrop.IV.III) и восстание (Just. XXXIV.2). Мотив мести[740], конечно, имел место. Неслучайно Г. Ферреро полагал, что Коринф уничтожили «гордость и жестокость Рима»[741].

Некоторые наши историки, пытаясь везде найти экономическую подоплёку, доводят значимость экономических вопросов до абсурда. Ахейское восстание объясняется тем, что римские купцы и ростовщики подрывали экономику союза[742]. Н.Н. Залесский саму агрессивность Рима обуславливает «торговой экспансией», вслед за другими исследователями видит «направляющую руку», согласующую «экспансию торгово-ростовщического капитала и политику Римского государства»[743]. Так же считают А.Л. Кац и Л.Д. Саникидзе[744]. Проникшие в восточные государства «римские торговцы и ростовщики подчиняли внешнюю и внутреннюю политику этих государств интересам Рима»[745].

Нельзя согласиться, что конкуренция не имела «никакой роли в Античности»[746], но не менее опасно и переоценивать её значение. Она существовала, но никогда не была сильной[747]. В древности особенно велика была роль посреднической торговли, но Рим никогда не являлся посредником в международной торговле. Родос, занимающийся в основном транзитной торговлей, не мог быть конкурентом Риму ни по ассортименту товаров[748], ни по географическим направлениям торговли[749]. Он был центром торговли зерном и важнейшим «банковским центром» эллинистического мира[750]. С III в. до н. э. торговая гегемония переходит к Родосу, а роль Египта падает[751], но Александрия остаётся важнейшим торговым центром[752]. Крупнейшими торговыми центрами были Афины, Милет, Самос, Коринф, Византий, а также Сидон, Тир, Газа, Бейрут, Селевкия[753]. Тирийские торговцы уже во II в. до н. э. осуществляли значительный экспорт в Рим[754].

В этот период италийская торговля с Востоком была достаточно скромной[755], конкуренции просто не было. Если допустить, что она действительно имела место, то в этом случае Риму следовало вместе с Родосом устранить Александрию, Афины, Финикию и другие центры, иначе ослабление родосских торговцев ничего не давало бы италийским. Центрами активной экономической жизни были многие острова: Андрос, Наксос, Парос, Самос[756]. Наибольшие доходы от транзитной торговли получали Родос, Афины, Делос, Александрия, Антиохия[757].

Если Родос и Делос были «двумя цветущими коммерческими центрами»[758], то и уничтожить следовало оба. Мнение В. Лэйдлоу, что на решение в пользу Делоса повлияли обосновавшиеся там италики[759], лишено основания, так как даже в середине II в. до н. э. их число здесь было незначительно. Именно восточным центрам могло быть выгодно уничтожение родосской торговли, которого в действительности, однако, не произошло. Коммерческое процветание острова не «было разрушено[760], и Делос отнюдь не «захватил всю родосскую торговлю»[761]. На Делос переместились караваны товаров и торговля рабами[762], но родосская коммерция не погибла, хотя и была ослаблена[763].

Все репрессивные меры сената были направлены не против родосской торговли, а против родосского государства, торговля не цель, а средство. Лишение Родоса его владений в Малой Азии – Карии и Ликии, объявление Делоса свободным портом ослабили родосский полис, а не торговлю. Именно государство понесло огромный ущерб, когда портовые сборы упали за год с 1 000 000 драхм до 150 000 (Polyb. XXXI.7.12). Общая стоимость товаров, проходивших через порт, упала с 50 000 000 драхм до 7 500 000 драхм[764]. Огромны были потери и от утраты материковых владений[765] в Малой Азии.

Римские санкции подрывали процветание и политическую важность государства[766], экономическое ослабление Родоса было вызвано политическими причинами[767]. Обедневший остров не смог иметь сильный флот, в результате расцвело пиратство, ставшее помехой торговле[768], Рим желал уменьшить политическое значение острова и подорвал его талассократию, так как больше в ней не нуждался. В итоге Родос «потерял свою репутацию защитника свободы и торговли Эгеиды»[769].

Нет оснований полагать, что уничтожение родосской архэ было выгодно италийским торговцам – они от этого ничего не получили и отнюдь не «захватили родосскую торговлю»[770]. Родос был лишь потеснён в торговле, а от перемещения торгового центра выиграли только восточные торговцы и Делос[771]. В результате раскопок Делоса накоплен большой эпиграфический материал (около 3000 надписей), в котором до конца II в., до н. э. италийские имена встречаются крайне редко[772], что не может быть случайностью. В надписях чаще всего упоминаются Тир, Сидон, Бейрут, Александрия[773]. После 166 г. до н. э. важнейшими ассоциациями торговцев на Делосе были гераклеиты Тира и посейдониты Бейрута[774]. Посейдониты утратили своё первостепенное значение только к концу I в. до н. э.[775]

Основываясь на декрете посейдонитов в честь римского ростовщика Минация, Н.Н. Залесский полагал, что определяющее значение на Делосе имели римские дельцы[776]. Однако упоминание среди «благодетелей» союза римского претора само по себе ни о чём не говорит, как и ссылка на существовавший у бейрутцев культ Dea Roma[777]. Сам Н.Н. Залесский отмечает, что реконструкция «клуба бейрутцев для помещения в него статуи Dea Roma произошла в 110/9 г. до н. э.»[778]. Египетские же культы появились здесь ещё после 166 г. до н. э., а храм тирийцев – в 153 г. до н. э.[779] Н.Н. Залесский полагает, что «теперь, в связи с открытием данного декрета, наличие сильного влияния римского ростовщичества отодвигается вглубь II в. до н. э.»,[780] но датировка надписи не сохранилась, а по содержанию её можно датировать не ранее чем самым концом II в. до н. э. В другой статье автор сам пишет, что хозяевами острова италики стали фактически только к 115 г. до н. э.[781] Наконец, он сам соглашается, что некоторые ограничения, возложенные на Минация, показывают, что влияние римлян в момент создания надписи не было всесильным[782].

Большая часть надписей Делоса II в. до н. э. принадлежит греко-восточным торговцам[783]. Римляне сделали его свободным портом для всех, в надписях упоминается даже массалиот[784], группы торговцев, стекающихся сюда со всего Средиземноморья, имели космополитический характер[785].

Коринф торговал собственными ремесленными изделиями, которые славились во всем античном мире и не могли быть объектом конкуренции со стороны италиков[786]. Выгодное географическое расположение сделало его торговым посредником между Европой и Азией (Liv. ХХХП.32). Богатство города зиждилось именно на развитом ремесле и посреднической торговле. Греческие торговцы вообще импортировали в основном сырьё, а экспортировали ремесленные изделия[787]. Спрос на них в Италии был огромен, его не могли удовлетворить только италийские купцы, конкуренции сбыта не было. В Античности спрос на товары превышал предложение[788].

Античная экономика не могла привести к перепроизводству и жёсткой торговой конкуренции. В Греции влияние городов на экономику было больше, но экономика Рима, а тем более провинций, в своей глубокой основе была натуральной[789]. Конкуренция Коринфа италикам ни в одной области не находит подтверждения. Мастера Греции работали на экспорт[790] – уничтожением Коринфа Рим только обеднил свой рынок. От ввоза иностранных товаров в Рим прибыль получали и римские торговцы – какой им был смысл лишать самих себя части этой прибыли?

Утверждение Т. Моммзена, что для римских купцов в Элладе новым центром стал Аргос[791], бездоказательно. В Аргосе и островах Эгеиды они появились лишь к концу II в. до н. э.[792] Наследником коринфской торговли в значительной степени стал Делос[793], но Рим ничего от этого не выиграл. Даже земли Коринфа, ставшие ager publicus, большей частью были переданы Сикиону[794]. Л.А. Ленцман отрицает значительность делосской торговли до 146 г. до н. э.[795], но ведь остров процветал уже и в III в. до н. э., в этом плане I67 и 146 гг. до н. э. дали лишь дополнительный импульс его процветанию, которое достигло пика после образовании провинции Азия.

От разрушения Коринфа выиграл Восток[796], италики, лишившись удобного торгового центра, перебрались на Делос. Южных италиков здесь стало относительно много, но вот самих квиритов не было до времени Гракхов[797]. «Римляне» греческих надписей сами в латинских надписях используют слово «италики»[798] (Sic! – А.Б.) Нет данных, свидетельствующих о преимуществах италиков на Делосе. Они никогда не держали в руках всю делосскую торговлю. Она была очень изобильной и разнообразной, едва ли «основным товаром на Делосе были рабы»[799].

Роль купцов и их влияние на римскую политику чрезмерно преувеличивается. Сильного и независимого купечества в Риме не было. Тем не менее мы допускаем, что в какой-то степени оно могло воздействовать на правительство. Однако экономическая жизнь Античности ставила во главу угла не столько ремесла и торговлю, сколько земледелие и землевладение[800]. В Риме торговля считалась занятием презренным, сенаторам она была запрещена законом. Консерватизм был очень силён[801], но многие сенаторы через подставных лиц, чаще всего либертинов, участвовали в морской торговле[802]. Либертины могли излагать патрону и свои торговые просьбы, но никаких политических мер сената, способствующих торговле, обнаружить не удаётся.

Италийские города были заинтересованы в связях с Востоком, если не у самих римлян, то у италиков появились там коммерческие интересы[803]. Италики получали выгоду от престижа Рима и распространяли свою активность как на Запад, так и на Восток. Определённый интерес к Востоку можно предположить, но его нельзя преувеличивать; он смог реализоваться в полной мере лишь к концу II в. до н. э. В сложной картине римской экспансии есть место и италийской торговле, но более чем скромное. Даже для экономически более развитого эллинизма «имеющиеся в настоящее время источники не подтверждают столь тесной зависимости внешней политики эллинистических стран от их экономических потребностей»[804].

В организации средиземноморской торговли после 146 г. до н. э. важно отметить, что торговый баланс Рима всегда был пассивным, ввоз в Италию преобладал над вывозом[805]. Рим стал центром не производства, а потребления[806] и зависел от снабжения из провинций[807]. Поэтому он никак не мог бороться за рынки сбыта. Италийские купцы не доминировали даже в Италии, не говоря уже о Востоке. Ремесло Италии находилось ниже среднего уровня развития ремесла в античном мире. А дальнейшему его развитию мешали наличие дешёвой рабочей силы и конкуренция более изящных и прочных изделий, получаемых с Востока[808]. Италийский рынок стал самым прибыльным рынком Средиземноморья. Большая часть товаров доставлялась восточными торговцами, им же доставалась и прибыль[809]. В важнейшей гавани, Путеолах, находились фактории купцов и государств, стояло множество иностранных судов. Характернейшая деталь: из 300 известных по надписям ранней Империи имён владельцев кораблей в Остии лишь 4 принадлежат определённо италийцам[810]. Даже если допустить, что часть остальных были просто подставные лица, на которых были оформлены корабли пусть даже сенаторов – сама по себе цифра очень многозначительна.

Денарий проникал на Восток медленно и победил здесь только к концу I в. до н. э.[811], долгое время основным платёжным средством оставались монеты восточной чеканки. Вообще эта зона товарооборота была занята способными греко-сирийскими торговцами, которые знали язык, прихоти и нужды Востока лучше Рима[812]. Рим не стал торгово-промышленным городом, торговый капитал не финансировал и не организовывал производство, фактически эксплуатируя его[813]. Рим не развивал производство на экспорт – напротив, желал жить за счёт производства покорённых стран, он никогда не воевал за рынки сбыта[814].

Средиземноморская торговля при Империи изменилась несущественно. Импорт в Рим был огромен, между тем как товаров, доcтойных экспорта, не было[815]. Наметилась и растущая конкуренция между провинциями и Италией[816], но фактов государственного протекционизма или свидетельств высокого экономического сознания римлян у нас нет. В 187 г. до н. э. сенат выговорил для римлян и их союзников освобождение от уплаты портовой пошлины в амбракийской гавани (Liv. XXXVIII.44) – это практически единственный известный случай, исключение, а не правило. Единственными, кто извлёк выгоду из этого договора, стали италики[817]. В мирных договорах с Карфагеном, Филиппом, Антиохом нет ни одной торговой статьи, что тоже подтверждает отсутствие приоритета или даже сильной заинтересованности Рима в развитии собственной торговли или подавлении торговых конкурентов.

Карфагенская доктрина «закрытого моря» не стала римской. В огромной империи возникла система почти совершенно свободного товарообмена[818]. Римляне не знали, что пошлины могут быть средством защиты от конкуренции[819], им был неизвестен монопольный принцип[820], у них мало исследований по экономике, а в их праве мало говорится о торговле и ремёслах. Римляне не имели связной экономической теории[821]. Об этом свидетельствует и ограбление провинций, процветавшее вплоть до падения Республики. Оно мешало торговым отношениям – торговля между провинциями, возможно, даже сократилась. Наконец, существование между провинциями внутренних таможен[822] отнюдь не способствовало развитию торговли.

По уровню производства ремесленных изделий Рим стоял ниже Востока, а впоследствии и некоторых западных провинций, и довольно скоро был оттеснён провинциалами и в производстве сельхозпродукции, попадая во всё большую и большую экономическую зависимость от провинций. Констатируя этот факт, Е.М. Штаерман сделала вывод, похоже, не замеченный многими нашими историками: «Следовательно, результаты империалистических захватов в Античности и капиталистическом мире были прямо противоположны; иными были и их главные цели»[823].

Дискуссия о роли экономических мотивов в римском империализме представляется бесперспективной. Одни отрицают эти мотивы[824] или считают их побочными[825], другие доводят до абсолюта. Оба мнения – крайности. Величайшей иллюзией является мнение, что войны всегда ведутся ради иллюзий[826]. В любой политической акции присутствовал экономический компонент[827]. Война всегда имеет основанием экономические побуждения, пусть не всегда ярко выраженные. Победа давала немедленный экономический эффект. Одним из главных стимулов была добыча, завоевательная война – не только политическое дело, но и коммерческое предприятие, обогащавшее участников[828]. По подсчётам Т. Франка, скрупулёзно исследовавшего все доступные источники, контрибуция и военная добыча (включая доход от испанских рудников до 178 г. до н. э.) только лишь с 200 по 157 гг. до н. э. дали Риму колоссальную сумму в 261 600 000 денариев[829], одна только сводка по источникам, перечисляющим всё это, заняла 12 страниц его книги[830]. И это не считая денежных подарков воинам и их личной добычи, которую вообще невозможно сосчитать! Денарий весом в 3,9 грамма серебра – крупная монета, на которую можно было купить много, учитывая дороговизну денег той эпохи. Для Рима, слаборазвитого в экономическом отношении, контрибуции, провинциальная десятина и военная добыча стали главными источниками пополнения казны, составляя почти 2/3 государственного бюджета. При недостаточно развитом товарном производстве война была важным элементом экономики Рима, как и большинства архаических обществ, но нобили мыслили больше о грабеже и захватах, чем о производстве[831].

Наш окончательный вывод: 1) торговой конкуренции Риму со стороны уничтоженных им городов не было; 2) торговцев этих городов сменили не римляне, им эта гибель не только не была выгодна; 3) римская политика не определялась «торговой экспансией»; 4) влияние римских купцов на политику было ничтожным; 5) торгового меркантилизма в Риме не было; сами меры сената по обустройству покорённых земель показывают, насколько мало он считался с интересами «торгового сословия», и даже препятствовал осуществлению этих интересов; 6) дореволюционная российская историография понимала это намного лучше, чем советская, а пережитки последней сказываются до сих пор.

Причины перехода к провинциальной системе Римской державы – сложная и малоизученная проблема. После окончания III Македонской войны к консулу прибыли 10 представителей сената для Македонии и 5 для Иллирии, «согласно с советами которых» (Liv. XLIV.17) следовало навести порядок. Основные принципы будущего устройства выработал сенат, частные вопросы решались на месте.

Македония не стала провинцией. А.С. Шофман полагает, что Рим оставил страну свободной, «чтобы смягчить впечатление от тяжёлого разгрома»[832]. В. Харрис одну из причин видит в непопулярности гарнизонной службы[833]. Такие объяснения неудовлетворительны. Несмотря на падение Сципиона, традиции его внешней политики были ещё сильны. Брать на себя обязанности защищать Македонию римляне не хотели[834]. Полисная структура не была приспособлена к управлению провинциями. Создавать новых магистратов и делить с ними власть сенат не желал[835].

Война велась не для аннексии Македонии, а с целью её устранения с политической арены как сильного и независимого государства. Поскольку для римской политики характерны последовательность и поэтапность, то этим пока и ограничились. Не столь важно, в какой форме будет существовать зависимое государство. Падение Македонии сделало Рим единоличным хозяином Греции, войска увели, но было ясно, что греческие государства потеряли свободу[836]. Сенат объявил, что оставляет македонян свободными: пусть все видят, что римское оружие приносит не порабощение свободным, а, напротив, свободу порабощённым (Liv. XLIX.18). Здесь подразумевается освобождение от монархии, являющейся, по римскому мнению, неправильной формой власти. Беда в том, что македоняне всегда воспринимали монархию совсем иначе, как покровительство царя своим подданным и его заботу об их благополучии. Отмечая лицемерие римского заявления, Ф. Шлоссер подчёркивает жёсткую политику Рима к побеждённым[837].

Утверждения, что римские войска разграбили Македонию[838], не соответствуют действительности и вообще непонятно на чём основываются. Страну расчленили на четыре отдельные области (Liv. XLV.29). Заключение браков, владение недвижимостью и торговля между ними запрещались, что следует признать явным ущемлением прав македонян, «освобождённых» сенатом от царской власти. Каждая область имела народное собрание, выборных магистратов, прежние законы. Население стало платить Риму подать – правда, вполовину меньше той, что выплачивало своим царям.

Золотые и серебряные рудники Македонии сенат решил не отдавать публиканам, так как контролировать их без римского правителя было трудно[839]. Сенаторы опасались злоупотреблений и великих обид новым «союзникам», что могло дестабилизировать обстановку. Нельзя было оставить их и македонянам: хозяева могли стать слишком богатыми, следовательно – слишком влиятельными[840], а потому и опасными. Проблему решили просто: рудники закрыли, но уже в 158 г. до н. э. они достались откупщикам, что свидетельствует об усилении «партии агрессии». До 146 г. до н. э. Македония чеканила свою монету[841], но стране запретили вывозить лес и ввозить соль, что наносило большой ущерб и тормозило экономическое развитие[842]. Неверно, однако, что эти меры «были направлены против Родоса»[843]. Утверждение A.M. Павловской, что Рим получил монопольное право разрабатывать рудники, вывозить лес и ввозить соль[844], требует большей аргументации и проверки.

Решение о разделе Македонии выглядит компромиссом между сторонниками клиентелы и набирающим силу движением аннексии. Поступление подати из Македонии и Иллирии было началом превращения покровительствуемых государств в настоящих подданных Рима[845]. Можно согласиться, что это устройство было временным и «должно было служить переходом к обращению страны в провинцию»[846]. С той же целью, дабы никто не стал слишком влиятельным, в Италию вывезли всю знать, якобы для того чтобы приучить народ к республиканскому правлению. Территорию Македонии урезали, население было обезоружено, крепости срыли. Только одной области оставили ополчение для охраны северной границы от варваров (Liv. XLV.29). Оставив стране призрак независимости[847], ей перерезали жилы и нервы[848]. Иллирию так же разделили на три области. Гегемония сменилась абсолютным доминированием.

Причины перехода к провинциальному устройству Римской республики остаются наименее изученными и наиболее дискуссионными. Во многом – из-за неправильных установок исследователей, пытающихся решить эту проблему, концентрируясь на каком-то одном аспекте: военном, политическом, социальном. Внешняя политика – продолжение внутренней[849], это утверждение наиболее верно для древних государств. Поэтому просто невозможно рассматривать их внешнюю политику в отрыве от внутренней: оторванная от неё, она «повисает в воздухе», порождая непонимание её сути и неверные толкования.

Особенно это заметно в проблеме причин перелома середины II в. до н. э. и перехода к провинциальному устройству Республики. Македония стала провинцией в 147 г. до н. э. Почему не раньше? Возможность, как кажется, была. Отсюда идут теории – римляне не знали, что делать с завоёванными странами, и римское мышление отставало от действий[850]. И.П. Вейнберг пытался объяснить отказ от территориальных захватов антивоенными настроениями народа и слабостью римских позиций на Востоке[851].

Такие объяснения вызывают возражения. Менталитет римлян, как и любого этноса, живущего в условиях традиционного общества, характеризуется некоторой ригидностью, но это не мешало квиритам чётко понимать категории пользы и выгоды – как для себя лично, так и для государства. Поэтому они легко и быстро перенимали у соседей то, что представлялось им полезным. «Пацифизм» римлян – утверждение, не выдерживающее никакой критики: война приносила немедленную материальную отдачу в виде трофеев, земель, контрибуций и обычно принималась народом с воодушевлением. Нет оснований говорить о «слабости» римских позиций на Востоке, скорее – о недостаточно эффективном контроле над зависимыми территориями.

Ряд конкретных частных моментов: после II Македонской войны обратить страну в провинцию было невозможно – назревала война с Антиохом. III Македонская война имела целью не захват Македонии, а её политическое устранение. Наконец, долгие войны в Испании требовали сконцентрировать усилия именно там.

Но это частности. Истинные мотивы кроются глубже – в принципах и целях внешней политики, а они, в свою очередь, обусловлены исторически.

Первая форма господства, к которой Рим привык в Италии, – политическая клиентела. Эту систему римляне перенесли в политику из своей социальной жизни. Важность патроната в римском обществе стала общим местом современной историографии[852]. Покорённые племена становились зависимыми союзниками, клиентами Республики. В их внутренние дела особо не вмешивались, при условии покорности и своевременной поставки войск они получали вполне сносное существование. С их помощью покорили всю Италию. Основной принцип управления – требования сената и подчинённость зависимых народов[853]. Система себя вполне оправдывала, потому её и перенесли за пределы Италии.

Побеждённых дальних соседей надо было вовлечь в структуру Римского государства. Сделали это единственно привычным путём – через внешнюю клиентелу[854]. Однако расстояния, этническая разница, культурные различия, более сложная политическая ситуация и сильное сопротивление сделали систему неэффективной. Принципы федерации, привычные для римлян, за пределами Италии не срабатывали[855]. Стабильности не достигалось. Новые «союзники» часто выходили из повиновения[856]. Контроль же над ними был затруднён из-за больших расстояний, отсутствия гарнизонов и римских магистратов на их территории.

Требовались какие-то новые формы контроля. К осознанию этого пришли не сразу – карлик слишком быстро стал гигантом. Сознание не сразу оторвалось от пределов Италии, нужно было время для накопления опыта и его осмысления. В римском обществе традиционного типа мышления[857] знать правила при помощи традиционного же эмпиризма[858]. Римский сенат в целом успешно справлялся с руководством внешнеполитическими делами, после II Пунической войны практически не допуская серьёзных провалов. Коллегиальный принцип выработки решений плюс личный опыт каждого из «отцов» позволял избегать грубых ошибок. С другой стороны, прав Р.Ю. Виппер: в сенате царил средний ум, который опирался на коллективный опыт[859]; ярких нестандартных личностей и реформаторов было мало. Поэтому особенно трудно было решать вопросы, по которым опыт не накоплен в достаточно большом количестве. Довольно долго всё, противное традиции, воспринималось настороженно, формализм, эмпиризм, суеверие казались высшими формами мудрости[860].

Бытие определяет сознание, но сознание всегда несколько отстаёт от бытия, это психологически неизбежно. При желании это можно назвать и «заторможенностью мышления», но на самом деле это было этапами исторического развития.

Любое крупное государство древности начинало агрессию с «примитивных войн». Некоторые италийские войны Рима имели характер грабительских экспедиций[861], представляя собой походы с целью грабежа или отмщения за ограбление[862]. Это вполне первобытные войны. Такие походы имели характер хотя и организованного, но всё же грабительского набега. Такого рода экспансия, не ставившая целью планомерную эксплуатацию побеждённых, характерна скорее для догосударственных или раннегосударственных образований, нежели для сложившихся зрелых государств[863].

Обычно выделяют три главных этапа исторического развития агрессии: 1) набеги с целью захвата добычи; 2) установление зависимости с уплатой дани; 3) прямое завоевание чужой территории[864]. Представляется, что на самом деле этапов было больше: набеги – зависимость без обязанности выплачивать дань – обложение данью – полузависимый вассалитет – затем управление через своих ставленников-марионеток – и лишь потом полное поглощение (так поступали Египет, Ассирия). При этом протекторат был инструментом гегемонии[865], промежуточным этапом на пути установления господства, и совершенно не годился для создания единой военно-территориальной державы.

На первых этапах – просто ограбление. Поглощение – и опять грабёж. И лишь потом, осознав, что грабят, по сути, сами себя, переходили к правильно организованной эксплуатации. Для этого нужно было привыкнуть, что «чужое» стало «своим», осознать его включение в своё государство. Наконец, даже самое сильное государство не могло сразу «проглотить и переварить» соседей. Нужны были поэтапность и последовательность, неспешность. К этому подводила сама логика агрессии.

Примитивной организации общества соответствует примитивная война. Как чётко сформулировал вышедший из моды классик, «всякая война нераздельно связана с тем политическим строем, из которого она вытекает»[866]. По мере развития государства происходит переход к более «правильной» и более зрелой войне. Даже война с целью обложить данью уже не столь примитивна, она – «знак цивилизованного грабежа»[867].

Можно провести любопытную параллель между Римом и Ассирийской державой IX в. до н. э. Перед Ассирией встал вопрос, как предпочтительнее получать прибавочный продукт из соседних стран. Ограблением, за что ратовала военно-бюрократическая знать, либо путём правильной эксплуатации в условиях «имперского мира», способствующего нормальным экономическим связям, – этого хотела верхушка горожан и жречества[868]. Ситуация, во многом аналогичная римской.

Ассирия последовательно прошла все этапы развития агрессии. Но любая экспансия неизбежно вступает в фазу затухания, когда необходимо приступать к организации завоёванных территорий. Без этого возникает не единый организм, а механизм, состоящий из кусков, соединённых между собой лишь внешней военной силой. Конгломерат племён и народов надо органично включить в структуру государства, установить внутренние связи победителей с побеждёнными – административные, экономические, культурные. Если этого удавалось достичь, то появлялись более жизнеспособные и «долгоживущие» державы, чья внутренняя структура качественно выше и экономически оправданнее.

Закономерно, что Рим в своём развитии повторил все те же самые этапы агрессии, т. к. он начал свой триумфальный путь к власти несколькими веками позже Ассирии. В такой же внутренней борьбе сословий Рим прокладывал путь к осознанию необходимости единой державы. Логика развития античного общества привела к альтернативе – оставаться ли ему полисным, или переходить на более высокий уровень интеграции. Римская держава, объединившая в своих границах античный мир и его периферию[869], стала единственно возможным ответом на запрос времени.

Этот путь Рим прошёл быстрее Ассирии и намного превзошёл своих предшественников: «Ни одна восточная деспотия, ни одно античное государство не давало примера столь методически проводившихся, дипломатически подготовленных и постепенно нараставших захватнических войн»[870]. И если ассирийцы безудержным грабежом провинций добились лишь того, что они были опустошены, не давая доходов, требовали лишь расходов на их содержание[871], то римляне создали единое мощное государство, просуществовавшее очень долго и ставшее фундаментом современной цивилизации.

Но это будет потом, а пока, до середины II в до н. э., знать, как и в Ассирии, стояла за старую систему ограбления, более примитивную, но экономически и политически более для них выгодную. Вопрос о тех отношениях, в какие ставились зависимые области к Риму, в сущности, определял способ их эксплуатации[872]. Нобильская элита фактически монополизировала власть[873] – попытки опровергнуть это утверждение не увенчались успехом[874]. Власть давала славу, почести, возможность обогащаться. Патроны зависимых государств приобретали огромное влияние в политической жизни. Желая приобрести популярность у будущих клиентов, консулы не выдвигали чрезмерно суровых условий мира побеждённым, хотя и делали всё, чтобы впредь они не представляли собой опасности Риму. Поддерживая клиентские отношения, нобили выступали в сенате в защиту их интересов, в благодарность получая не только дары, но и признательность разной степени искренности. Показательны похороны Эмилия Павла – испанцы, лигуры и македоняне скорбели о потере благодетеля, который «всегда делал им добро и заботился о них как о родственниках» (Plut. Aem. Paul. 41). Разумеется, здесь очевидна явная доля «комплиментарности», но можно предположить, что иногда патроны осуществляли свои «благодеяния» даже в ущерб не самым существенным интересам государства, укрепляя собственные позиции и личные «профиты» в провинциях.

Напрасно Т. Франк считает такую политику «идеалистической»[875]. Некоторые провинции, покорённые римским народом, фактически стали вотчинами немногих аристократов. Цари и города превратились в клиентов нобилей[876], хотя официально считалось, что они находятся «in fide populi Romani» (Liv. XLV.13.7). Клиентела часто сочеталась с «гостеприимством», когда приезжавшие из провинций местные аристократы поселялись в домах своих патронов и просьбы или нужды своих земляков излагали им прежде, чем сенату, что укрепляло связи провинциалов с патроном[877]. Иногда такой патронат становился наследственным[878]. Как с некоторой долей преувеличения более ста лет назад констатировал И. Тэн, «государство стало достоянием нескольких знатных лиц»[879]. Магистратуры, в сущности, стали наследственными[880].

Особенно влиятелен был Сципион, патрон Испании, Карфагена, Селевкидов. Естественно, он, принцепс сената, хотя и был «империалистом»[881], принципиально выступал против создания провинций[882], так как они переходили непосредственно под юрисдикцию государства. Внешнеполитическая линия Сципиона и его группы была направлена на окружение Рима государствами, зависящими лично от них. Ослабленные, такие страны казались неопасными, в них не нужно было держать гарнизоны, отрывая италийских крестьян от земли, но последний аргумент был рассчитан на общественное мнение: спорно, о крестьянстве или о сохранении своего исключительного положения больше заботилась политическая элита.

Принципы полисной организации плохо приспособлены к управлению провинциями. Зависимость соседей в значительной степени осуществлялась посредством личных связей. Потому и роль немногих нобилей, монополизировавших внешнюю политику и управление, была исключительно высока. Новая знать, складывающееся сословие всадников и менее удачливые старые роды оттеснялись от управления и сопряжённых с ним доходов. Всякое территориальное расширение непременно вызывало внутреннюю рознь, ибо сделать сразу всех получателями новых доходов невозможно[883]. Антагонизм монархического по сути элемента (чрезмерная роль немногих лиц) и республиканских принципов не мог существовать долго. Противоречия усиливались. Именно во внутренних событиях кроются причины изменения внешней политики. Важную попытку проанализировать их предпринял А.М. Тюменев[884]. Однако он преувеличил роль всадников, тогда они ещё не обладали реальной силой. Никакой «партии» всадники не имели, «капиталистического класса» собой не представляли[885]. От большой политики они были отстранены и даже как сословие окончательно сформировались лишь к концу II в. до н. э. Даже в 130 г. до н. э. численность всадников не превышала 2400 человек[886], и хотя влияние сословия далеко не всегда эквивалентно его количеству, но приведённая незначительная цифра заставляет задуматься. Не было и единства внутри самого всадничества[887]. Только в послегракханский период значительная часть доходов от провинций перешла в руки всадников[888] и вырос их вес в обществе. Но и тогда их помощью активно пользовались одни сенатские группировки против других[889] – не всегда всадники выступали единой самостоятельной силой.

Состав оппозиции был пёстр и неоднороден, говорить о каких-либо партиях не приходится. Была оппозиция разных мелких группировок, сконцентрированных вокруг наиболее ярких вождей, и даже хаотичная оппозиция отдельных лиц. Мотивы – самые разные: недовольство засильем немногих, стремление к власти, личная вражда и элементарная зависть, неодобрение внешней политики, жажда самим наживаться на бесправных провинциалах и даже борьба за идеалы республиканского строя. Считать такую оппозицию «демократической» более чем наивно. Как и впоследствии, при Цезаре, люди, рядившиеся в одежды демократов, на самом деле были сплочены «одним только стремлением поживиться за счёт старого общества»[890]. Даже внутри нобилитета существовали раздоры, зависть и проявления жёсткой конкуренции[891]. Не следует переоценивать сплочённость нобилей – фамильно-родовые традиции часто могли перевешивать общесословные цели[892]. С другой стороны, даже в сенате имелись социальные различия, часто внутрисенатские конфликты провоцировали именно они, а не клановые интересы, как принято считать[893]. Говорить об оппозиции политически слабых «торгово-ростовщических элементов»[894] нет оснований. А вообще ни одна группировка целиком не отражала интересов отдельных сословий. Состав их был нестабилен, отношения внутри и между группами – достаточно сложными. Роль личности в такой борьбе была велика, но лишь как носителя идеологии и выразителя стремлений своей «личной» группы. Лидерство их во многом основывалось на авторитете и личном обаянии, родственных и дружеских связях, а не только «политической программе». Попытки выяснить, кто в какие группировки входил, и сгруппировать их по именам только запутывают дело[895].

Напрасно всю сложность политической борьбы зачастую сводят к противоборству Катона и Сципиона: за каждым из них стояли определённые силы. Сципион был крайне возмущён действиями Катона в Испании, направленными на создание провинции (см.: Nep. Cat. 2.2.). Однако сенат не согласился отменить ни одного распоряжения Цензора, несмотря на всё давление со стороны принцепса (см.: Plut. Cat. Mai. 11). И при этом личные отношения между Катоном и Сципионом были даже дружескими[896] – правда, это утверждение вызывает у нас серьёзные сомнения: об их ссорах и злословии Цензора в адрес Луция см.: Liv. XXXVIII. 54; Plut. Cat. Mai. XXXII; Nep. Cat. I.3.

Отдельный человек – это неразрешимая загадка, зато в совокупности люди представляют собой некое почти математическое единство и подчинены определённым законам. Это была борьба за ограничение политической и экономической исключительности немногочисленной верхушки нобильского сословия, в конечном счёте спор шёл о будущем устройстве государства и методах управления.

Старый аристократический метод не соответствовал новым условиям и не давал ходу энергичным новым людям, рвущимся к власти, сопряжёнными с ней бонусами и стоящим за более современные методы. Преимущества провинций перед внешней клиентелой убедительно доказал Катон в Испании: государство стало получать доход от рудников, на них же наживались публиканы. Государственные рудники Испании только с 178 по 157 г. до н. э. принесли казне около 50 000 000 денариев[897]! Появилась возможность приобретать земли в Испании, выводить колонии, началась романизация. Выгоды получали многие, а не только элита. Богатело государство, которое готово было делиться с народом. Десятина с провинций только с 200 по 157 г. до н. э. составила 130 000 000 денариев[898]! Экономическая выгодность провинций становилась очевидной для всех. Это могло стать решающим фактором. Плебс требовал установления хотя бы относительного экономического равенства[899]. На пути к желанным выгодам стояла немногочисленная верхушка нобилей, они были сильны, но против них – почти весь народ. Следовательно, они должны были уступить.

Значительную роль в их поражении сыграл институт народных трибунов. Честолюбивая молодёжь не могла пробиться высоко, трибунат часто становился высшим достижением – его и сделали своим орудием против властьимущих. Права трибуна были довольно велики: только он мог привлечь к суду действующего магистрата, использовать интерцессию, защищать интересы Республики против магистратов и частных лиц[900]. Ранее этим почти не пользовались в ущерб властям, теперь же на волне всеобщего недовольства поднялись люди, использующие эти права для дискредитации политических противников. Оппозиция имела важное политическое средство – народные собрания по трибам, руководимые трибунами. Их роль возросла, они выражали требования народа[901].

По инициативе трибунов[902] прошёл ряд нашумевших политических процессов против Сципиона и его группы. Он был обвинён в присвоении денег – «больше на основании подозрений, чем опираясь на доказательства» (Liv. XXXVIII.51). И по обычаю, и по закону консул мог свободно распоряжаться военной добычей[903]. И даже не мог быть привлечён к суду за присвоение части её[904]. Но для трибунов сущность обвинений не важна, главное – очернить Сципиона и тем самым дискредитировать его политику. Чтобы свалить политика, его надо было очернить как человека[905]. Процесс имел ярко выраженный политический характер. Идейным обоснованием суда стало то, что вождь «слишком возвысился над всеми» (Liv. XXXVIII.50). Ситуация, равная остракизму: власть и деятельность вождя были признаны опасными для государства. Смысл же обвинений виден из речи трибуна Племиния – Сципион своим влиянием пытается подменить постановления сената и повеления народа (Liv. XXXVIII.31). Суд над ним – отрицание иностранной клиентелы и власти немногих. Рядом судебных процессов 90 гг. II в. до н. э. было осуществлено унижение аристократии[906].

Падение Сципиона стало падением его политики. Однако «свалил» его не Катон, как полагает Х. Скаллард[907], и даже не «союз сената с Катоном»[908], а объединение сената и трибуната против произвола магистратов[909], поддержанное «обойдёнными удачей» нобилями и рвущимися эксплуатировать провинции всадниками. Новое восторжествовало не сразу – политические судебные процессы продолжались до середины II в. до н. э. Сенат, чья власть после устранения Сципиона усилилась[910], частично состоял из его сторонников. Как всегда после падения крупного политического лидера, образовался политический вакуум, который не мог быть сразу заполнен.

Борьба долго продолжалась в более глухих формах. К началу III Македонской войны некоторый перевес уже был на стороне «новаторов». Старая знать не была отстранена, лишь потеснена. Анализ списков консулов 201–121 гг. до н. э.[911] даёт новые имена, но их не так много – с 200 по 146 г. до н. э. из 108 консулов лишь 8 представляли фамилии, впервые пробившиеся к консулату[912]. C 200 г. до н. э. вплоть до Мария не более 29 консулов представляли новые фамилии[913]. Однако всего в 367–133 гг. до н. э. на 242 патрицианских пришлось 234 плебейских консульства[914]. В консулы стали прорываться и «выскочки», для упрочения своего положения и личного обогащения нуждающиеся в войнах и серьёзных внешнеполитических успехах. В значительной степени этим и объясняется возросшая агрессивность Рима – «новые люди» жаждали триумфов, славы, богатства, политического капитала, им надо было «отметиться» и запомниться. Сама внешняя политика, лишившись аристократического лоска и расчётливой «снисходительности», стала более жёсткой и даже грубой[915]. Этому способствовало и осознание возросшей мощи Рима. Представители «нового течения» не чуждались лжи, прямого обмана (переговоры Марция с Персеем[916]), что было мало свойственно политике предыдущего периода.

Не имея опыта, консулы не смогли успешно завершить III Македонскую войну. Это вызвало ответную реакцию старых родов и избрание консулом опытного Эмилия Павла. Позиции нобилей несколько усилились. Тем не менее процесс не пошёл вспять. Нельзя согласиться, что консулат Эмилия «вернул руководящую роль сципионовской группе»[917]. Возможно, успел измениться состав сената, приказ о разгроме Эпира косвенным образом подтверждает это, и, парадокс, македоняне считали себя клиентами Эмилия.

Выступление армии против предоставления триумфа Эмилию, видимо, отчасти объясняется и отголосками внутриполитической борьбы. Армия (т. е. народ) тоже могла воспринять его консульство как попытку нобилей вернуть себе прежнее влияние. Среди тех, кто подстрекал армию против консула, был и один претор, что свидетельствует о личной или «партийной» вражде.

В целом период 80–50 гг. II в. до н. э. можно назвать переходным. В переходный период социальное движение не обходится без зигзагов, неодолимость нового – лишь общий итог развития[918].

Всемогущество нобилитета было несколько ослаблено, младшая знать получила доступ к власти. Делиться со всадниками особо не желали, их по-прежнему оттесняли от «государственной кормушки». То, что они не смогли добиться большего, свидетельствует о преувеличении их значения и об отсутствии единства внутри движения, ограничившего старую нобильскую «аристократию». Это был долгий процесс. За старыми, обветшалыми политическими формами стояли определённые социальные группы со своими узкими интересами, но от этого не менее яростно ими защищавшимися[919]. Уже после смерти Сципиона его зять Назика резко возражал против разрушения Карфагена, т. к. считал себя его патроном и п.ч. понимал: это станет переломом в римской политике и началом провинциальной эры[920].

На закате жизни Катон изменил свою позицию и выступал против создания «лишних провинций»[921]. Тому были две главные причины. Первая: его основная цель – ограничение нобильского всевластия – была во многом достигнута. Вторую чётко сформулировал М.И. Ростовцев: Цензор был ярым противником чуждого (особенно греческого) влияния на римское общество и сторонником патриархальности. А разлагающее влияние на Рим из провинций должно было оказаться несравненно сильнее, нежели из зависимых стран, контакты с которыми для большинства квиритов были ограничены[922].

Со смертью политиков типа Сципиона, Эмилия или Катона пришли люди новой формации. Выросшие в новых условиях, они легко взяли курс на аннексию. Провинция – дело более хлопотливое[923], чем зависимое государство: надо ставить гарнизоны, охранять границы, контролировать магистратов, чиновников, откупщиков. Но провинция давала больше гарантий спокойствия в ней. На определённом этапе развития вообще и развития агрессии в частности должен наступить период осмысления достигнутых результатов. Должны появиться тяга к стабильности и возможности гарантированно пожинать плоды побед. События 149–146 гг. до н. э. можно считать переломными – Рим перешёл к прямой аннексии, и теперь каждая успешная война сопровождалась захватом новой территории[924].

Первые две провинции, Сицилия и Корсика с Сардинией – были образованы в 227 г. до н. э. Только через 30 лет, в 197 г. до н. э., к ним добавились ещё две в Испании: Бетика и Тарраконская Испания. После этого 50 лет (!!!) не предпринималось ни одной попытки создать новую провинцию! Все вышеописанные перипетии внутриполитической борьбы происходили на фоне существования всего лишь четырёх провинций, две из которых были очень маленькие, а две другие находились довольно далеко от Италии. При всей их важности степень их влияния на экономику и внутреннюю жизнь Рима была достаточно скромной. Сороковые годы II в. до н. э. стали переломными: 147 г. – провинция Македония, 146-й – Африка, 133-й – Азия, 120-й – Нарбоннская Галлия… В 146 г. до н. э. было всего 6 провинций, при Сулле – 10, после восточных побед Помпея – 14[925]. Утверждения, что сенат был против экспансии[926] и до I в. до н. э. не спешил с аннексиями[927], являются глубоко ошибочными.

Проблема управления покорёнными народами сочеталась с проблемой необходимости снижения напряжённости между бедными и богатыми квиритами[928]. Не менее четверти граждан выигрывали от войн и расширения державы: воины получали часть добычи и землю, квириты были освобождены от налогов, получали хлебные раздачи, участвовали в откупах[929]. По мнению Полибия, в Риме было так много публиканов и их компаньонов, что, казалось, в откупах участвуют все (см.: Polyb. VI.17). Даже сенаторы не могли устоять перед искушением участвовать в кредитных операциях[930]. C завоёванными странами обращались как с частной собственностью, по отношению к ним применялось jus utendi et abutendi, они действительно превратились в поместья римского народа. И если раньше они были почти собственностью немногих, то теперь «у римлян, как у древних народов вообще, частная собственность в целом проявляет себя по отношению к толпе в качестве общественной собственности: либо в виде затрат на поддержание внешнего блеска республики, либо в виде учреждений, имеющих характер роскоши и служащих всеобщему благу (бань и т. д.)»[931]. Однако должно было пройти какое-то время, чтобы Сенека смог чётко сформулировать мысль, выражающую уже устоявшееся новое восприятие вещей: каждый человек имеет право на долю общего блага, из которого каждому даётся его часть (De clem. II, 6). Лозунг, пусть во многом декларативный, salus populi – suprema lex, всё-таки до какой-то степени давил на политиков, вынужденных демонстрировать заботу о народе. Несовершенство римской полисной системы замедляло переход к провинциям, но он был неизбежен.

Следует отметить несколько пунктов, расположенных в порядке значимости. Притом более действенными были внутренние причины: 1) дискредитация и падение политики иностранной клиентелы; 2) социальная борьба за получение равных прибылей от эксплуатации покорённых; 3) чисто финансовая заинтересованность государства и народа в провинциях: налоги, земли, откупа; 4) соответствие провинциального устройства интересам почти всех квиритов; 5) осознание необходимости и психологическая привычка к провинции как новому типу отношений с побеждёнными; 6) желание надёжно укрепиться; 7) стратегическая необходимость, создание опорных пунктов для дальнейшей экспансии.

Короче, сложный комплекс, который пробил себе путь в долгой борьбе. Такое мнение имеет не меньше прав на существование, чем теории, объясняющие медлительность перехода к провинциям исключительно инертностью мышления римлян. Попытка решить столь сложную проблему с позиций только идеологических, идейных, не касаясь таких важных факторов, как этнопсихология, особенности ментальности квиритов, специфика политической, социально-экономической жизни Рима, своеобразие его государственного устройства, выглядит неубедительно.

Вышеперечисленные семь пунктов и сам процесс исторического развития подвели к необходимости принять провинциальную систему. Более развитое общество отличается более сложной структурой, и без изменения самой структуры невозможно дальнейшее развитие[932]. Надо было создать единую государственную, экономическую, военную систему, привязать покорённых к Риму. Система государств-клиентов не отвечала интересам формирующейся военно-административной державы. Оставался один путь – включение. Оно не означало немедленного органичного слияния. Предпосылки к нему появились, но провинции ещё долго оставались лишь объектами грабежа, жестокой эксплуатации[933], а не развития и создания прибыльной хозяйственно-экономической системы. Идеологического, культурного и этнического единства державы долго не было.

Сказывались пережитки полисной системы, которую пытались обходить, нарушать, изменять. А нужна была коренная ломка, не приспособление. Для ведения успешных войн и управления завоёванными территориями требовались чёткая централизация, единоначалие, невозможные при полисной структуре.

Несоответствие сильной державы с её примитивной организацией новым условиям и привело в конечном счёте к переходу к империи. Не случайно лишь в ранней Империи удалось достичь внутреннего единства державы, но уже на имперских принципах.

Монархия – республика – империя. Таков был путь исторического развития Древнего Рима. Рим вёл войны, войны вели к развитию Рима, усложняя его внутренние проблемы и стимулируя политическую активность всё более и более широких слоёв населения.

Однако в провинциях к римским гражданам относились крайне негативно. Города Малой Азии принимали беглых и с нетерпением ожидали прихода парфян (см.: Cic. Fam. XV.4.10). Показательна фраза из другого письма Цицерона: жители восточных провинций «вследствие свирепости и несправедливости нашего владычества» либо настолько слабы, что не могут помочь нам против парфян, либо «настолько враждебны нам», что на них нельзя полагаться (Fam. XV.1.5). О том же ярко свидетельствует «Эфесская резня» 88 г. до н. э., по определению М. Гранта – «шокирующая демонстрация непопулярности Рима»[934]. Дополнительный интересный аспект – вопрос об этнической принадлежности её жертв. Тема эта практически не разработана.

Вкратце предыстория и фактическая сторона интересующего нас события заключается в следующем. В 130 г. до н. э. Пергамское царство стало римской провинцией Азия. Началось более активное проникновение римских откупщиков и негоциантов на Восток, прежде всего – в Малую Азию. Мы считаем, что нельзя преувеличивать масштабы такого проникновения, однако признаём, что деятельность римских дельцов к востоку от Эгеиды стала заметной.

Одновременно усилилось «политическое присутствие» римского сената: наместник провинции старался контролировать политическую ситуацию на всем протяжении полуострова. Римские комиссии стали чаще посещать вассальные царства Малой Азии. Используя методы политического арбитража для укрепления своего господства, они вмешивались во внутренние дела мелких государств, регулировали взаимоотношения межу ними. Римский сенат являлся «верховным арбитром» при разрешении династических споров и пограничных конфликтов местных подвластных монархов, вынужденных обращаться в Рим за защитой своих интересов.

Придерживаясь стратегии «политического равновесия» сил соседних государств, римское правительство не позволяло усилиться ни одному династу Малой Азии. Растущие амбиции царей Понтийского царства и их попытки расширить пределы Понта не раз пресекались римлянами, притом достаточно грубо и бесцеремонно. Это, в свою очередь, вызывало сильнейшую ненависть понтийцев к Риму (См.: Justin. V.3—10; VI.1–2; Sallust. Hist. VI.6, VI.10–12), до поры до времени тщательно скрываемую. Когда в Риме начались внутренние смуты, контроль над Малой Азией существенно ослаб. В этих условиях Митридат VI Евпатор решил, что наступил благоприятный момент для реализации затаённой ненависти к римлянам и установления своей гегемонии на Востоке. Так началась I Митридатова война (89–85 гг. до н. э.)[935].

Используя временную слабость Рима, царь быстро захватил обширные владения на Востоке. В 88 г. до н. э. в Эфесе Митридат издал приказ об истреблении всех римлян и италиков на оккупированных им территориях. Начался погром, который Г. Бенгтсон назвал «Эфесской вечерней»[936], а Ф. Инар – «Азиатской вечерней»[937]. Трупы убитых запрещалось хоронить, а их имущество делилось между убийцами и царём – половина конфискованного добра поступала в царскую казну. Это позволило «решить проблему» частных и общественных долгов, а Митридату – существенно пополнить свою казну[938], что было совсем не лишним накануне больших сражений с Римом.

Отсюда возникают три важных предварительных вопроса.

1. Зачем царь осуществил эту жестокую акцию? Мнения, объясняющие всё лишь патологической кровожадностью Митридата VI и его маниакальной ненавистью к Риму, воспринимать всерьёз мы не будем. При всей жестокости Евпатора, отрицать которую нет необходимости, он был слишком умён и расчётлив, чтобы просто идти на поводу у своих эмоций. Уничтожение огромного количества «гражданского населения» – акт, тщательно продуманный и имеющий несомненные политические цели.

Безусловно, правы те исследователи, которые считают, что Митридат пролил столько крови безвинных жертв, для того чтобы сделать невозможным своё примирение с Римом. Несомненно, тем самым он хотел продемонстрировать серьёзность своих намерений и заставить Рим считаться с собой, как с серьёзным и опасным противником. Кроме того, он стремился привязать к себе и навсегда оторвать от Рима жителей городов, принявших участие в резне италиков. Ему была крайне необходима поддержка малоазийцев для удержания покорённых территорий[939], поэтому он и решил «повязать их кровью» и вынудить их соединить свою судьбу с военными успехами царя. Теперь малоазийцы должны были драться с Митридатом против римлян до конца, поскольку все понимали, что римское правительство никогда не простит убийства своих граждан и будет стремиться покарать виновных. Злопамятность и мстительность римского сената на Востоке знали очень хорошо, по множеству примеров: требование выдачи Ганнибала, унижение Эвмена II, казнь Югурты, Андриска, Аристоника…

Таким образом, участие в «Эфесской резне» отрезало населению Малой Азии пути к возможному примирению с римлянами и вынуждало его отныне делать ставку на сотрудничество с Митридатом.

2. Почему эллины и восточные народы охотно выполнили жестокий приказ царя? В это время Рим рассматривал покорённые земли лишь как объект безудержного грабежа, не предпринимая реальных попыток органично включить их в экономическую систему державы. За годы римского владычества произвол римских наместников, злоупотребления чиновников, хищничество публиканов и ростовщиков вызвали сильнейшую ненависть населения провинции Азия и соседних зависимых царств. Для эллинов Митридат стал освободителем от тирании римлян, они действительно воспринимали его как лидера движения «против владычества римлян за всеобщую свободу»[940]. Это объясняется не столько успехами пропаганды царя, сколько реально существовавшей ненавистью к римлянам.

Ф. Инар пишет об убийстве «безобидных торговцев маслом и вином, часто сильно интегрированных в местную жизнь»[941]. Однако степень интегрированности римлян в восточную жизнь он явно преувеличивает, они предпочитали держаться обособленно и даже высокомерно. Что же касается «безобидности» убитых – на это у греков и малоазийцев был совсем другой взгляд: из текста Аппиана (Mithr. 22–23) следует, что они воспринимали погром как наказание римлян за их алчность. Людей, пытавшихся спастись в храмах, отрывали от статуй богов и убивали на месте. Только великая ненависть могла толкнуть убийц на такое кощунство! Как отмечает Аппиан, делали это не столько из-за страха перед Митридатом, сколько «вследствие ненависти к римлянам» (App. Mithr. 23). Жители Коса приняли Митридата с радостью (ibid.). Неслучайно М. Бёрд и М. Кроуфорд подчёркивают, что в Восточном Средиземноморье одинаково не любили как римлян, так и италиков, поскольку рассматривали их как партнёров в проведении «империалистической» политики Рима и в эксплуатации Востока[942].

Митридат разумно использовал эллинистический принцип «освобождения» подданных своего врага от его власти – чтобы поставить под свою власть. Для этой цели он всячески демонстрировал своё «филэллинство» и одновременно подчёркивал свои восточные корни. Такая политика позволила ему привлечь на свою сторону не только эллинов и эллинизированные народы, но и племена, противостоящие эллинизации. Он сумел стать «своим» для всех! Немалую роль в этом сыграли и лингвистические способности царя. Известно, что он свободно владел 22 языками и мог общаться почти со всеми своими подданными на их родном наречии.

Был задействован и «материальный фактор» – имущество жертв делилось поровну между их убийцами и царём. У многих людей, измученных долгами и бессовестно высокими процентами на долг, появилась «прекрасная возможность» избавиться сразу и от долга, и от кредитора, к тому же – поживившись его имуществом. Психологический расчёт царя на задействование низменных чувств и устремлений толпы оправдал себя полностью – в убийцах не было недостатка.

И, наконец, за неисполнение приказа Евпатор грозил суровым наказанием. Прекрасно зная крутой характер царя, все понимали, что он не бросает слов на ветер, а италики в любом случае обречены, и лучше не рисковать собственной безопасностью.

3. Количество жертв так называемого Эфесского декрета. Вопрос этот имеет особую важность, так как ответ на него поможет реально оценить степень «римского засилья» на Востоке и его воздействия на экономическую, социальную и этническую ситуацию здесь к началу 80‑х гг. I в. до н. э.

Подавляющее большинство сохранившихся античных источников приводят цифру в 80 000 погибших, включая жён, детей, рабов и вольноотпущенников вырезанных «римлян» (Memnon. XV.XXXI.3; App. Mithr. 22–23; Val. Max. IX.2.3). Особняком стоит сообщение Плутарха о 150 000 убитых (Sulla. XXIV). Мы согласны с Г. Бенгтсоном, что это – тенденциозное преувеличение[943]. Л. Баллестерос Пастор, отмечая явное преувеличение числа погибших Плутархом, настаивает на цифре, «которая общепринята»[944]. Однако исследователи даже не пытаются выяснить причину, по которой версия Плутарха так отличается от остальных.

Устроив «перекрёстный допрос» источников и сверив их данные, мы можем констатировать, что в данном случае Плутарх в одиночку противостоит всей сохранившейся античной традиции. Чем это можно объяснить, и насколько заслуживает доверия именно его версия?

Исходя из всего, что нам известно об этом авторе, можно заключить, что его расхождение с данными других источников объясняется несколькими факторами:

1. Сильно выраженные морализаторские тенденции Плутарха. Его стремление к ярким преувеличениям при осуждении жестокости и насилия как таковых. Свойственное ему философское неприятие «силовых методов» при решении проблем.

2. Личная неприязнь автора к жестокости и коварству Митридата, «рассорившего» греков с Римом и спровоцировавшего римлян покарать греческие города, принявшие участие в резне. Всё, дополнительно очерняющее царя, надлежало использовать. Учитывая общее стремление Плутарха примирить побеждённых греков с победителями-римлянами, он должен был особенно болезненно воспринимать наказание римлянами греков, перешедших на сторону «обманувшего их» царя. Сюда же следует добавить достаточно заметный «эллинский патриотизм» нашего автора.

3. Присущая многим античным историографам «любовь к впечатляюще большим цифрам», способным поразить воображение читателя.

4. Хорошо владея греческими и римскими источниками, наш автор едва ли мог широко привлекать «греко-варварских» авторов из Малой Азии, в данном случае – наиболее достоверных. Они сообщали в основном о местных событиях и давали меньше информации о том, что больше всего привлекало Плутарха (биографии великих личностей). Следовательно, представляли для него меньше интереса.

Исходя из вышеперечисленных соображений, мы вынуждены отклонить вариант Плутарха и принять общее количество жертв в 80 000 человек. Не исключено, впрочем, что и эта цифра несколько преувеличена.

Авторитет Плутарха всегда оказывал давление на исследователей, поэтому в историографии вопроса наблюдается разнобой в оценке численности жертв «Эфесской резни». Правда, большинство учёных всё-таки принимают цифру в 80 000 человек[945], однако некоторые придерживаются версии Плутарха. В ряде работ авторы вообще избегают каких бы то ни было цифр, не желая ввязываться в этот дискуссионный вопрос, и ограничиваются осторожной констатацией: «было перебито много тысяч римлян и италиков»[946]. Либо: «погибло от 80 до 150 тысяч свободных и рабов независимо от возраста и пола»[947].

Главный вопрос, который нас интересует, – какова была этническая принадлежность жертв? Выяснив это, мы сможем совершенно по-новому взглянуть на некоторые устоявшиеся в историографии мнения и выводы.

Наши источники не акцентируют на этом внимание, сообщая лишь, что убитые – римляне и италийцы. По приказу царя Митридата «все римляне, находившиеся в Азии, перебиты в один день» (Liv. Per. 78). Римляне и италийцы были уничтожены вместе с семьями и вольноотпущенниками (Cic. De Imp. Gn. Pomp. 7).

Почему римские авторы ограничиваются лишь столь общими указаниями? Означает ли это, что все жертвы были родом с Апеннинского полуострова? Отнюдь нет! Объяснение следует искать в специфике чисто римского восприятия. Для римлянина государство всегда стояло выше личности. Поэтому в республиканском Риме государственная, или гражданская принадлежность человека была намного важнее его «национального происхождения». После получения римского гражданства (что давало привилегированное положение в державе, где граждане составляли меньшинство населения) уроженец любого племени официально считался римлянином. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. То есть термин этот имел не столько «национальное», сколько «государственное» значение. Римлянин – это надэтническое, даже субэтническое понятие, фиксирующее состояние римского гражданства. Более узкое значение имело определение «квирит» – это уже «коренной» римлянин, в жилах которого текла чистая римская кровь.

При этом «новые римляне» внешне быстро вливались в римскую гражданскую общину, меняли свои одежды и имена, принимали римские обычаи и образ жизни и, естественно, прочнее осваивали латинский язык, которым, видимо, пользовались не только на улице, но и дома, в семье. В результате уже второе-третье поколение новых граждан ощущали себя настоящими римлянами, да по сути они и были таковыми. В Италии, разумеется, этот процесс протекал быстрее. В провинциях – медленнее, поскольку окружение новых граждан оставалось прежним и этническая среда не менялась.

Можно провести любопытную параллель с восприятием «национальной» и «культурной» принадлежности человека греческим оратором Исократом. Исократ, как предтеча эллинистической идеологии, ещё в 380 г. до н. э. писал: «…Благодаря эллинской культуре имя “эллин” означает уже не происхождение, а духовный склад. Эллинами теперь называют уже не людей, связанных кровным родством, а приобщившихся к нашему просвещению» (Paneg. 50). Для Исократа и общественного мнения последующей эпохи эллинизма «культурное» было выше этнического. Любой человек, если он говорил по-гречески и был приобщён к греческой культуре, считался эллином. Разница лишь в том, что в период Римской республики только римское гражданство делало любого человека «римлянином», то есть определяющим был не культурный, а именно государственный (гражданский) аспект. Поэтому «римлянином» официально считался и вчерашний раб-иллириец, ставший отпущенником квирита, и ликиец, которому сенат даровал римское гражданство. Правда, на бытовом «неофициальном» уровне всё было не так просто – квирит не мог видеть в либертине ровню себе. Существовали и официальные ограничения политической карьеры «новых граждан», долго – даже законодательный запрет на их браки со свободнорождёнными. Но при этом государство декларировало их равенство и своё покровительство.

Что касается термина «италики» или, вернее, «италийцы», то он имел очень широкое значение и обозначал всех жителей Италии, не являющихся римскими гражданами, безотносительно к их языковой или этнической принадлежности.

Отсюда первый важный вывод: уничтоженные Митридатом «римляне» и «италики» – это обозначение не этнической, а всего лишь государственной (римляне) и географической (италики) принадлежности. Из этих сообщений римских авторов мы просто ничего не сможем узнать об этнической принадлежности жертв.

Пожалуй, единственный источник, который способен нам помочь, – это текст Афинея, почему-то обычно игнорируемый исследователями. Повествуя о последствиях Эфесского декрета Митридата, Афиней, используя информацию Посидония, передаёт, что афинянин Афинион, бывший послом к Митридату в это время, по возвращении домой агитировал земляков присоединиться к царю. И говорил, что римские войска разгромлены, а «из остальных римских граждан одни лежат, простёршись у алтарей богов, а другие, сменив римские одежды на родные квадратные плащи, снова называют себя по исконным родинам» (V, 50 – перевод Н.Т. Голинкевича)[948]. Перевод текста Афинея всегда сложен, а в данном случае ещё неточен и неуклюж. Представляется, что более точным и литературным будет перевод: «…а другие, поменяв римские одежды на гиматий, вновь начинали именовать себя по своему действительному отечеству» (Poseid., fr. 36J ap. Athen.V.213b).

Краткая, но чрезвычайно ценная информация. Если эти люди, надев греческий гиматий, стали именовать себя «по прежнему отечеству», то это может означать только одно: вместо «римлянин Аристарх Минуций» они опять стали называть себя, к примеру, «Аристарх-эпирот из Амантии». Или вместо «римлянин Ксилл Корнелий» – «Ксилл-лидиец из Сард». Т. е. были не «настоящими» римлянами, а вольноотпущенниками.

Ф. Инар, неправильно поняв этот текст Афинея, пишет: «некоторым удалось выбраться: тем, кто вовремя сменил тогу на какую-нибудь местную одежду»[949]. Афиней совершенно определённо сообщает не только о «перемене одежд», но и, что намного важнее, о возвращении «римлян» к их прежним этническим самоназваниям!

Почему же из всех авторов один только Афиней чётко указывает на неримское происхождение «римлян»? Попытаемся «вступить в диалог» с нашим автором, чтобы понять это. Та немногая информация, которой мы о нём располагаем, позволяет установить следующее:

1. По своему происхождению Афиней был эллином, проживавшим в Египте, в греческом городе Навкратис. Не будучи римлянином, он не мог воспринимать события «по-римски». Для римских авторов «римляне» – это гражданство Рима, объединяющее понятие, не предполагающее дробления по каким-то другим, в том числе этническим, показателям. Просто римляне – и всё, здесь этническое поглощено государственным.

Афиней, очевидно, выражал чисто греческое восприятие: эллины – тоже объединяющее понятие, но не государственное, так как единого общеэллинского государства никогда не существовало, а этническое. Поэтому для грека всегда было необходимо уточнение-дробление: эллин из Афин, Пергама, Александрии… Здесь и в этом ярко проявляется типично эллинское «партикулярное» мышление.

Отсюда: Афинею легче было обратить внимание на то, чего римские и позднегреческие авторы периода Римской империи, видимо, просто не замечали, не считая важным, – «национальность» упомянутых «римлян».

2. Афиней жил в Навкратисе, окружённом сельским египетским населением. В Египте, начиная с периода эллинизма, несмотря на общий дух космополитизма, «национальности» человека придавали особенно большое значение. Во-первых, при этнической пестроте и довольно непростых межэтнических отношениях[950] необходимо было чётко самоидентифицироваться: кто ты? Это означало: с кем ты? Для этнических диаспор это вообще очень характерно[951]. Во-вторых, при Птолемеях и в последующую римскую эпоху в Египте этническая принадлежность человека определяла его социальный статус, как в Римской республике – государственная (не «национальная»!) принадлежность. И если «римляне» – господствующий слой населения в республиканском Риме, то для Египта, вплоть до византийской эпохи, эллины – представители господствующего этноса, хотя при Лагидах формально они были такими же гражданами Египта, как и представители любого другого этноса.

Поэтому для Афинея так же естественно отметить «национальность» погибших «римлян», как для римских авторов – её не отмечать.

3. Время жизни Афинея – II–III вв. н. э. Хронологически он далёк от описываемых событий. Однако общеизвестно, что он использовал текст философа, историка, географа и астронома Посидония, жившего в 135—51 гг. до н. э. Посидоний из Апамеи в Сирии и территориально был близок к описываемым событиям, и, что особенно важно, являлся их современником! Поэтому сведения, приводимые Афинеем, имеют особую ценность и несомненный приоритет по сравнению с информацией, исходящей от Плутарха.

По сравнению с Афинеем, Посидоний жил в ещё более многонациональной Сирии. Но оставался довольно типичным эллином и, очевидно, также выражал «эллинский взгляд» на проблему соотношения значимости этнической и государственной принадлежности личности. Следовательно, всё вышесказанное в пункте 2 об Афинее ещё в большей степени применимо к Посидонию.

4. Оба автора, и Посидоний, и Афиней, были не просто эллинами, а эллинами с Востока, не из Балканской Греции. Проживая в инонациональных и многонациональных государствах, они совершенно естественно должны были интересоваться этнической принадлежностью других людей, перенося свой интерес и в свои описания исторических событий.

У нас нет никаких оснований не доверять процитированной фразе Афинея. Следовательно, предположение Л.С. Ильинской о том, что накануне Митридатовых войн на Востоке было много азиатов, получивших римское гражданство[952], является верным и подтверждается данными источника.

Важный промежуточный вывод: очевидно, значительная часть погибших – это не римляне и даже не италики, а именно азиаты с римским гражданством. Кроме того, безусловно, большинство убитых – рабы и вольноотпущенники, погибшие вместе со своими хозяевами. То есть настоящих римлян в Малой Азии было совсем не много. Мнение Т. Франка, вслед за Аппианом (App. Mithr. 28) утверждавшего, что убитые в основном были италиками[953], нуждается в проверке и уточнении.

Примем в расчет, что при каждом «римлянине» или «италике» находились хотя бы по 2–3 раба и либертина. Очевидно, на самом деле их должно было бы быть намного больше, так как рабы в это время стоили очень дёшево, хотя и являлись «престижным имуществом», подчёркивающим высокий имущественный и социальный статус своего владельца. Наконец, чиновникам, должностным лицам, торговцам и просто знатным и состоятельным людям (а реально только они могли получить римское гражданство) необходим был целый штат прислуги, писарей, секретарей, доверенных лиц из рабов.

Следовательно, есть все основания попытаться распределить погибших на несколько групп по степени убывания их численности:

1. Рабы и вольноотпущенники. Только вольноотпущенники римских граждан получали римское гражданство. Либертины италиков гражданского статуса не получали и переходили в социальный статус своего патрона. Здесь, несомненно, спектр этнической принадлежности был самый пёстрый и включал представителей практически всех племен Средиземноморья.

Эта категория жертв Митридата и была самой многочисленной. Как минимум – три к одному по отношению ко всем остальным.

2. Италики – уроженцы и коренные жители Апеннинского полуострова, прибывшие на Восток по своим торговым, служебным или личным делам. Известно, что они проявляли большую деловую активность во всех провинциях, в меньшей степени – в зависимых царствах. Это чиновники, купцы, мелкие торговцы, торговые агенты и резиденты крупных деловых кругов Италии и Рима. Как минимум – несколько тысяч человек.

3. Эллины и азиаты, получившие римское гражданство. До окончания Союзнической войны 91–88 гг. до н. э. римский сенат раздавал гражданство очень скупо. Едва ли количество «новых граждан» в Малой Азии могло быть значительным. Гражданство давало и чисто экономические преимущества, в том числе – другие налоги по сравнению с провинциалами. Безусловно, коммерсанты рвались к получению столь выгодного статуса. Используя свои деловые связи с квиритами и италийцами, за спиной которых зачастую стояли сенаторы, связанные с ними денежными отношениями, они могли «педалировать» этот вопрос в Риме. Как видно из писем Цицерона, экономические контакты нобилей с нелюбимыми ими всадниками и италийскими коммерсантами были обычным делом. Из этих же писем ясно, что даже наместнику провинции иногда приходилось выполнять какие-то просьбы этих людей.

С другой стороны, римское правительство нуждалось в дополнительной опоре на Востоке. Лояльный состоятельный «азиат», имеющий рекомендации от представителей италийских деловых кругов и всадников – имел шанс пробиться в граждане. За 40 лет, прошедших после образования провинции Азия, каким бы трудным ни было получение римского гражданства, какое-то количество людей здесь могли его добиться. Семьи Востока традиционно были многодетными. Скорее всего, численность этой группы несколько уступала числу погибших италиков. Но ориентировочно – тоже несколько тысяч, едва ли больше, т. к. какая-то часть из них смогла спастись.

4. Римляне. Имеются в виду свободнорождённые «чистые» квириты, настоящие римляне по крови и происхождению. Можно смело предположить, что их было никак не больше 3–5 % от общего числа жертв – от 2 до 4 тысяч человек вместе с жёнами и детьми. Разумеется, это довольно произвольная цифра, и она вполне может колебаться в пределах от 1 до 10 тысяч человек. Если учесть, что общее количество погибших явно преувеличено, то максимум для этой группы едва ли мог быть больше 5000 человек. Разумеется, это очень приблизительная цифра, но она, очевидно, довольно точно отражает соотношение римлян среди погибших.

Мы продолжаем настаивать на том, что большее количество римлян просто никак и не могло оказаться в Малой Азии к 88 г. до н. э. Безусловно, в процентном отношении они составляли абсолютное меньшинство погибших. Сейчас это представляется нам вполне доказанным.

Это можно подтвердить с цифрами в руках. По цензовой переписи 114 г. до н. э. зафиксировано 394 336 римских граждан (Liv. Per. 63). По сравнению с переписью 128 г. до н. э. (390 736 чел. – Liv.Per. 60), за 14 лет гражданское сообщество увеличилось менее чем на 4000 человек. Войны и смуты после 114 г. до н. э. едва ли способствовали заметному росту численности граждан. По подсчётам П. Сорокина, с 200 по 100 гг. до н. э. Рим потерял в войнах 83 000 человек[954]. Даже если принять количество граждан к 88 г. до н. э. в 400 000 человек, и в этом случае невозможно поверить, что почти четверть из них оказались в Малой Азии! Не вызывает сомнений, что лишь небольшая часть римлян могли находиться так далеко к востоку от Италии.

Суммируем и попытаемся примерно определить процентное соотношение и численность убитых из каждой группы. Для 2—4-й групп – вместе с жёнами и детьми. Рабы, составлявшие большинство в 1-й группе, семей не имели, видимо, как и часть вольноотпущенников.

1. Рабы и вольноотпущенники: 75 % – примерно 60 000 убитых.

2. Италийцы: около 12 % – приблизительно 10 000 погибших.

3. «Новые граждане»: 8 % – 6000 человек.

4. Квириты: не более 5 % – 4000 человек (скорее даже меньше).

Для 4-й группы количество убитых составляло менее 1 % от общей численности граждан на тот момент. Из погибших квиритов только менее 1000 человек могли быть взрослыми мужчинами, ¾ – их жёны и дети. Прекрасно понимая всю приблизительность вышеприведённых подсчётов, мы полагаем, что они довольно точно отражают общую картину присутствия именно римлян на Востоке.

В результате мы получаем несколько принципиально важных окончательных выводов, позволяющих серьёзно пересмотреть широкораспространённые и устоявшиеся в историографии мнения:

1. Почему Сулла в 85 г. до н. э. заключил относительно мягкий мир с Митридатом? Ведь царь сохранил свой домен, влияние в Малой Азии и потенциальную опасность для Рима[955]. Обычно это объясняют тем, что Сулле необходимо было развязать руки на Востоке, чтобы повести легионы на Рим и завершить гражданскую войну в Италии. Безусловно, это верно. Поэтому он и «предпочёл поспешный триумф истинному» (Flor. XL.III.5.11). Но при этом и источники, и учёные упрекают Суллу в том, что ради своих личных целей он закрыл глаза на преступления Митридата против Рима и не отомстил за кровь беспощадно уничтоженных римлян (См.: Plut. Sulla. XXIV).

И это тоже, отчасти, верно. Римляне уважали и ценили себя, пользовались защитой всей военной мощи своей державы. Обижать римских граждан было опасно – в этом могли убедиться многие соседи Рима. Югурта, перебивший «римлян» в нумидийской столице Цирте, в конце концов был казнён в Риме вместе со своими двумя сыновьями (Liv. Per. 67). Правда, жёсткая защита граждан в конце Республики была уже менее возможна из-за внутренних смут и общей разлаженности государственного механизма.

Можно предположить, что на Суллу не очень сильно давил гнёт морального долга и обязанность до конца мстить Митридату. Именно по той причине, что Сулла должен был знать: римляне действительно составляли ничтожно малый процент жертв «Эфесской резни». Затягивать войну себе в ущерб ради мщения за кровь рабов, либертинов, азиатов и пусть даже италиков аристократ Луций Корнелий Сулла считал ниже своего достоинства. Да и многие римляне, погибшие в Азии, скорей всего, принадлежали к сословию всадников, не особо любимого Суллой. Как и любой успешный политик, он был циничен и расчётлив.

Вместе с тем он должен был учитывать силу и давление общественного мнения. Суровые обвинения, брошенные Суллой в лицо Митридату за пролитую римскую кровь (Plut. Sulla. XXIII), – это не более чем патетическая риторика, долженствующая внушить царю чувство вины и страха. Многохитрый Сулла Феликс таким образом хотел сломить волю Евпатора и заставить его срочно принять условия мира.

Можно ли вообще обвинять Суллу в пренебрежении к жизням квиритов? В какой-то мере – да, ведь в ходе гражданской войны и последовавших за ней проскрипциях он сам уничтожил десятки тысяч римлян. Но и здесь опять-таки следует учитывать специфику римского менталитета. Одно дело – если римляне убивают друг друга, и совсем другое – когда это делают варвары! В последнем случае мстить полагалось обязательно, ибо этого требовало «величие римского народа». Полностью игнорировать это обстоятельство не мог даже Сулла.

В то же время современники понимали, что дарданский мир сам по себе уже достаточно сильное наказание для Митридата, и кровь немногих убитых римлян пока можно считать почти отомщённой. К тому же Сулла хорошо сыграл на общественное мнение: лично отчитал царя за его преступление (Plut. Sulla. XXIV). И оставил за собой возможность отомстить в будущем, поскольку, что очень важно, не дал царю на руки текст мирного договора[956]. Тем самым дарданское соглашение в глазах римлян не могло иметь статуса официального мира и считалось не более чем перемирием. Сулла предусмотрительно оставил за сенатом и народом римским законную возможность отомстить царю и покарать его при более благоприятных обстоятельствах. Можно согласиться с С.И. Ковалёвым, что в иных условиях Сулла непременно уничтожил бы Митридата[957].

Можно абсолютно категорично утверждать – если бы Митридат действительно уничтожил 80 000 «настоящих» римлян, то в этом случае ни Сулла, ни любой другой римский политик никогда не пошёл бы на переговоры с ним, и война продолжалась бы только до полной победы и окончательного уничтожения столь виновного перед Римом царя.

2. Тезис о значительном личном присутствии римлян на Востоке в 80‑е гг. до н. э., их сильнейшем давлении на экономику зависимых восточных стран представляется нам явным преувеличением. Всестороннего и всепроникающего засилья римлян не было, несколько тысяч квиритов не могли бы его обеспечить. Конечно, они могли участвовать в экономических отношениях Востока через своих клиентов и представителей, в том числе – из местных народов. Цицерон в своих письмах часто отмечает, что римлян и италиков в Малой Азии было очень много (См.: Att. V.15. 3; 16. 1; 21. 4; Fam. VIII. 7.1).

Однако нельзя переносить ситуацию, зафиксированную Цицероном во время его проконсульства в Киликии на начало 80‑х гг. до н. э. Накануне Митридатовых войн римских граждан могло быть достаточно много лишь на территории бывшего Пергамского царства – в первой восточной провинции Рима Азия. Именно сокрушение державы Митридата позже и обеспечило римлянам благоприятные условия для активного освоения всей Малой Азии.

В 83 г. до н. э. в Азии было уже 100 000 римлян, но многие римляне, не выезжая в Азию, помещали там свои капиталы[958]. Сомнительно, чтобы всего лишь через пять лет после такой резни в Азии опять могло появиться такое количество римлян. Даже если принять эту цифру А.Б. Рановича, то возникает вопрос: 100 000 – это много или мало? Население одной только провинции Азия насчитывало 4 600 000 человек, Вифинии – 1 500 000, Фригии – 1 200 000, Понта – 1 000 000 человек, остальных областей Малой Азии в совокупности – почти 4 000 000[959]. На фоне 12 300 000 малоазийцев даже 100 000 римлян – это менее 1 %! В принципе, они должны были затеряться в таком людском море и не быть особо заметными.

Настоящего засилья публиканов в предыдущие десятилетия здесь уж тем более просто не могло быть. К тому же по-настоящему они могли развернуться лишь в римских провинциях с помощью наместников, но едва ли в вассальных царствах[960].

3. Вопрос о социальной опоре Рима на Востоке получает дополнительное освещение. Учитывая некоторое количество азиатов, получивших римское гражданство, можно смело утверждать, что они, получая от своего нового статуса льготы и привилегии, служили надёжной опорой римского влияния. В этом случае бывшие соплеменники должен были считать их предателями вдвойне: так как они отказались от имён и обычаев своего этноса; поскольку они выслуживались перед «согражданами» – римлянами. Это во многом объясняет, почему приказ Митридата так охотно, и с такой дикой жестокостью[961] был выполнен почти повсеместно, за очень небольшим исключением.

Сама резня была не столько геноцидом или «этнической чисткой», сколько «чисткой политической» – Митридат хотел уничтожить не только римлян, но и их опору на Востоке в лице проримских элементов. Ещё с начала II в. до н. э. в Восточном Средиземноморье стали проявляться проримские настроения[962] – царь желал выкорчевать их с корнем! Очевидно, все пострадавшие в ходе погрома воспринимались местным населением именно как римляне[963].

Суммируя, можно констатировать, что столь частный и, казалось бы, мелкий вопрос, как выяснение этнической принадлежности жертв 88 г. до н. э., имеет не только познавательное значение. Выводы, полученные благодаря попытке решения этого вопроса, позволяют совершенно по-новому взглянуть на события, которые считались хорошо изученными. И даже пересмотреть некоторые устоявшиеся в науке штампы и стереотипы.

Митридатовы войны показали сильнейшую ненависть к Риму на Востоке. Тому было три причины: 1. Общая установка сената, рассматривающего провинции только как объект экономического ограбления и «доноров» Республики. Действия Суллы, Помпея и Антония, выбивающих из восточных территорий огромные суммы денег, – наглядное тому подтверждение. 2. Фактор внеэкономический, чисто психологического плана – высокомерное и презрительное отношение к «грекулам» и азиатам как со стороны официальных, так и частных лиц. Видимо, они даже не считали нужным скрывать такое отношение. Судя по тому, что италийцев ненавидели так же сильно, как и римлян, они в этом мало отличались от квиритов. 3. Конкретная деятельность откупщиков на Востоке.

Несколько слов о последнем пункте. Откупная система стала порождением неразвитости структуры государственного управления поздней Республики. Жестокость, с которой откупщики выколачивали из провинций налоги, продавая в рабство несостоятельных налогоплательщиков, объясняется не только их алчностью. Дело в системе. При существующей практике ежегодной продажи откупов на торгах никто не мог быть гарантирован, что сможет несколько лет подряд собирать налоги с одной и той же провинции. Поэтому публиканы вели себя как временщики, как захватчики на оккупированной всего на год территории, стремясь выжать из неё максимум возможного. Они не могли думать о перспективе, о планомерной стабильной эксплуатации, поэтому проводили разовое хищническое ограбление. Сама незрелость полисной структуры Рима, не приспособленной к управлению большими территориями, вынуждала их к этому.

У нас не так много информации о методах сбора налогов. Однако можно провести параллель с откупной системой средневековой Франции, о чём известно больше. Судя по сообщениям французских источников, произвол и насилие откупщиков доходили до ужасающих размеров. Теми же недостатками системы объясняется корыстность наместников провинции, часто действующих заодно с публиканами. В Республике ни магистратам, ни наместникам жалования не платили. Это отнюдь не означало, что они не могут извлекать деньги из своих должностей: служение государству было одновременно почётным и выгодным[964]. Не получая жалования, зная, что провинция оказалась в его руках всего лишь на год, проконсул понимал: это его шанс на обогащение, который нельзя упускать. Не случайно наши источники подчёркивают удивительную умеренность и воздержанность Катона в испанской провинции. Позже Цицерон в письмах кичился тем, что со своей провинции брал только то, «что положенно». Даже официально «положенного» было немало: провинция обязана содержать наместника и его штат, предоставлять бесплатно топливо, транспорт, проживание, услуги, не говоря уже об обязательных «подарках» при вступлении проконсула в должность и его отбытии из провинции.

Какими средствами и как мог распоряжаться наместник, хорошо иллюстрирует письмо Цицерона: он хвалится Аттику, что из установленных для него годичных издержек решил вернуть 1 млн сестерциев. Любопытна и весьма показательна реакция его друзей и подчинённых: узнав об этом, «вся моя свита застонала, считая, что всё это следует раздать ей, в т. ч. во мне видели большего друга казначейств фригийцев и киликийцев, нежели нашего» (Att. VII.1.6). Отсюда следует, что «сэкономленные» немалые деньги легко могли раздать своему сопровождению, бюрократическому аппарату, помогающему наместнику управлять провинцией. Свита получала деньги, а бывший магистрат – преданных лично ему людей.

В руках наместника находились рычаги политического управления и экономического давления на провинциалов. И самое главное – он знал: с него не спросят за экономическое состояние вверенной ему провинции и перспективы её развития. Он тоже был временщиком. Так было, до тех пор пока не сломали полисную систему. В условиях «имперского мира», когда часть провинций контролировалась сенатом, а часть – непосредственно принцепсом, появилось осознание единого государства, состоящего из провинций. Властная элита Рима осознала необходимость и потребность в развитии и процветании провинций. Получается, что гибель Республики и установление Империи оказались исторически неизбежными и полезными не только для Рима, но и для провинций. Поэтому не случайно именно I в. до н. э. стал переломным моментом, отметившим изменение отношения к римлянам в восточных провинциях. Сказался и ещё один дополнительный момент, сыгравший свою роль уже в I в. н. э. Большинство сенаторских фамилий эпохи Республики вымерли в период правления Юлиев – Клавдиев. Они были замещены италиками и всё увеличивающимся числом провинциалов: сначала главным образом из западных провинций, а после 69 г. н. э. – из восточных[965]. Только после этого можно говорить о формировании единого государства, т. к. началось слияние правящих элит из различных частей державы. До того – нобили совершенно не считались с интересами провинциальной аристократии, это столкновение интересов обострялось всё больше и больше, став одной из причин перехода от Республики к Империи[966].

Но в поздней Республике сенат на злоупотребления наместников смотрел сквозь пальцы. И понятно, почему: «patres» сами проходили через всё это в бытность проконсулами. По меткому определению М. Якчиновской, в общем сенаторы считали наместничество средством приобретения в короткий срок большого состояния, причём различия между легальными и нелегальными способами обогащения в провинции были весьма неопределёнными[967]. Это объясняет, почему жалобы провинциалов в сенат на злоупотребления наместников оставались без последствий. Судебный процесс над Верресом объясняется только тем, что он элементарно «зарвался» в своих вымогательствах в Сицилии. Плюс к этому – усилия всадников, стремящихся ослабить нобилитет и добиться больших прав в эксплуатации провинций.

Судя по письмам Цицерона, отношение нобилей к всадничеству и откупщикам было неоднозначным. Презирая их, одновременно с ними сотрудничали, в чём-то даже зависели от них. Даже письма в Италию оратор часто переправлял, пользуясь услугами публиканов.

Отсюда возникает вопрос о пределах влияния сословия всадников в поздней Римской республике. После выхода в свет монографии Николе, казалось бы, положение сословия всадников получило почти исчерпывающее освещение. Однако осталась проблема – насколько реально всадники влияли на внутреннюю и внешнюю политику Рима? Разнобой мнений в историографии очень широк: от абсолютизации их власти до полного отрицания их влияния на политическую жизнь Республики.

В позднереспубликанский период численность сословия всадников, действительно, была невелика, порядка 5000 человек. Означает ли это, что пропорционально малым было и их влияние на общество? Очевидно, нет. Целый ряд обстоятельств свидетельствует об этом.

1. Корпоративность и солидарность всадников. Корпорации публиканов, торговые товарищества позволяли осуществлять координирование усилий. Очень часто они выступали единым фронтом, добиваясь значительных успехов. Свидетельством тому служат единая позиция всадников во время выступления Гракхов, отстранение Лукулла от командования войсками благодаря проискам публиканов и другие засвидетельствованные источниками факты.

2. Богатство всадников и их заметная роль в экономике. Мнение об исключительно торгово-ростовщическом капитале всадников следует признать ошибочным. Их богатство основывалось не только на торговле и ростовщических операциях. Огромную прибыль приносило участие в откупе налогов, аренде рудников и земель. Многие всадники имели в собственности латифундии, средние и мелкие поместья, мастерские, торговые склады в Остии, доходные дома-инсулы в Риме и других городах.

Республиканский Рим жил в условиях достаточно развитой рыночной экономики. Люди, имеющие в руках деньги, притом – большие деньги, обладали и разнообразными рычагами воздействия на общество и общественное сознание.

3. Деловые связи всадников с сенаторами и нобилями. Закон 217 г. до н. э. запретил сенаторам владеть крупными морскими кораблями. Фактически это был запрет на участие во внешней торговле. Хорошо известно, что сенаторы, тем не менее, вкладывали свои денежные средства в торговые сделки и различные спекулятивные операции. Деловая активность Катона Старшего является характерным примером такого рода деятельности высших слоёв римского общества.

Действовали они через доверенных лиц из числа своих клиентов или вольноотпущенников. Но не только. Переписка Цицерона наглядно показывает, сколь широки были деловые связи нобилей и со всадниками, выступающими в роли их контрагентов, компаньонов, кредиторов. Важно отметить, что Цицерон советовал не ссориться с публиканами и сам, хотя явно их недолюбливал, старался не портить с ними отношений. Кстати, это позволяло ему не только пользоваться услугами всадников при пересылке писем в Рим, но и помогло существенно округлить свои капиталы.

4. Клиентские связи всадников, очевидно, были ещё масштабнее. Наши источники, в силу своей специфики, уделяют мало внимания подобным «низким сюжетам». Активное вовлечение в коммерцию требовало большого количества помощников: доверенных лиц, торговых представителей, писарей. Они поставлялись не только вольноотпущенниками, но и свободнорождёнными гражданами. Сфера влияния всадников распространялась весьма широко.

5. Значительная роль всадников в администрации провинций. Управленческий аппарат наместника во многом состоял из тех же всадников или их клиентов. Заметным было и личное присутствие публиканов на Востоке, что хорошо видно из писем Цицерона.

6. Важная роль всадников в эксплуатации провинций. Корпорации публиканов создавались всадниками. Они давили на правительство через своё «лобби» в сенате для более широкого распространения системы откупа налогов в провинциях. Сенат серьёзно относился к той угрозе стабильности в провинциях, которую несли своей алчностью всадники. Именно поэтому после III Македонской войны рудники в побеждённой Македонии закрыли, чтобы они не достались публиканам. Часто цитируемая фраза Ливия «всюду, куда проникают публиканы, нет более общественного права, нет более ни для кого свободы» (XLV, 18) – очевидно, демонстрирует восприятие откупщиков сенаторами.

Можно констатировать, что в экономике сенат считался с силой и интересами всадников, и даже сотрудничал с ними. Но в политике, особенно внешней, правительство ограничивало их амбиции и не позволяло им развернуться во всю силу.

Вышеперечисленные шесть пунктов плюс судебные полномочия всадников – все это подтверждает их значительный политический вес. В его основе – их экономическое могущество. Поэтому их экономическое влияние было очень сильным. Во внутренней политике роль всадников была достаточно сильной. Во внешней – намного слабее.

Конечный вывод: политическое влияние всадничества не соответствовало его экономическому влиянию, существенно уступая последнему. Нобили положили предел дальнейшему усилению политических позиций всадников. Вероятно, это и стало главной причиной их активного участия в гражданских войнах: всадническое сословие хотело привести своё политическое значение в соответствии со своим экономическим значением.

Глава IV

Римские нобили и «неримские» аристократы: проблема взаимного восприятия

Вопрос о взаимоотношениях римской и эллинистической знати, а также о тех силах, на которые опирался сенат в Элладе и вообще на Востоке, является одним из наиболее сложных и дискуссионных. Господствующий в советской историографии классовый подход приводил к упрощениям и даже искажениям конкретных ситуаций, разбираемых нашими учёными, в конечном счёте – к неверным оценкам и выводам. Даже антиспартанский союз Ахайи и Македонии объясняли «классовыми интересами»[968] Арата и его страхом перед «социальными реформами Клеомена»[969], хотя очевидно, что причиной альянса были именно политические успехи Спарты[970]. Пережитки такого подхода существуют и поныне, поэтому им следует уделить особое внимание.

Рим с первых своих шагов на Востоке опирался не на социальные, а на политические структуры – не на слои или классы, а на государства. Конечно, ему приходилось иметь дело с правящей верхушкой, но он много делал и для обработки общественного мнения населения соседних стран, чтобы расположить его в свою пользу. Сенату, однако, было всё равно, какие государства: демократические, олигархические, монархии. Определяющим был политический момент, а любой союзник являлся ценностью сам по себе. Так же по отношению к любой личности, главное – не социальное происхождение, а политическая позиция человека, проще говоря – он за Рим или против. Это хорошо видно на конкретных примерах и фактах.

После III Македонской войны, чтобы окончательно укрепиться в Греции, сенат решил наказать нелояльных союзников и устранить недовольных. Риму помогло то, что Персей бежал, не уничтожив архив. Письма, найденные там, скомпрометировали вождей многих народов (Liv. XLIV.31). Были казнены многие сторонники царя и наказаны города, помогавшие ему (ibid.). Сенат вообще повёл более жёсткую политику, желая и друзей и врагов поставить в одинаково смиренную зависимость[971].

Полибий выделяет три категории правителей, вызвавших подозрения Рима: 1) недовольных этой войной, но нейтральных; 2) желающих победы Персею, но бессильных ему помочь; 3) союзных царю (XXX.5.5–8). Наказанию подверглись все три категории! Ликиск, римский ставленник в Этолии, с помощью претора Бебия вырезал 550 руководителей Этолийского союза, считавшихся врагами Рима (Liv. XLV.28). Любопытно расследование этой резни «филэллином» Эмилием – всё внимание обращалось на то, кто стоял за Рим, кто был против. «Убийцы освобождены от наказания; для отправленных в изгнание оно признано настолько же справедливым, как и смерть для убитых» (Liv. XLV.31.1).

Это внушило чувство безнаказанности «друзьям» Рима. Отовсюду к консулу прибывали с доносами. Лица, названные в них, вызывались из Эпира, Этолии и других мест и отправлялись в Рим для расследования (Liv. XLV.31). Это было изгнание, а не «попытка предотвратить инциденты, подобные этолийскому»[972]. Греция лишилась сотен лучших людей, к власти приходили ловкие беспринципные интриганы, что отнюдь не оздоровляло обстановку. Декларировать свою приверженность Риму стало выгодно во всех отношениях. Senatus consultum De Thisbensibus, приведённый Р. Шерком, повелевал, чтобы в Фисбах 10 лет все магистратуры занимали только друзья Рима[973]. Заметим: Фисбы – один из трёх беотийских городов, оставшихся верными Персею, естественно, сенат не доверял его жителям и желал передать всю власть в городе проримской группировке. Очевидно, такой же практики римляне придерживались и по отношению к другим полисам.

На Родосе сторонников Персея было много (Polyb. XXX.7.9; Liv. XLII.26; Vell. Pat. I.9.2). Перед войной правительству острова пришлось уговаривать народ поддержать римлян (Polyb. XXVII.3.1). Послы царя, просящие посредничества в мире, были выслушаны с сочувствием (Polyb. XXVII.4.8—10), но победило «благоразумие» (ibid.) и родоссцы решили воздержаться от посредничества.

Симпатии островитян к Риму упали после 178 г. до н. э., когда в споре Родоса с Ликией сенат принял сторону последней, что трудно объяснить «состраданием к угнетённым», как полагает Т. Моммзен[974]. Скорее, это было наказанием родоссцам за то, что их флот сопровождал в Македонию селевкидскую принцессу – невесту Персея. Возможно, таким образом Родосу хотели напомнить, кому он всем обязан, и предостеречь его от любых действий, не согласованным с Римом. В распрях родоссцев с Эвменом сенат опять-таки поддержал не их, а царя (Liv. XLII.12).

Не имея возможности досадить Риму, родоссцы отомстили Эвмену, считавшемуся виновником Персеевой войны. Его послов демонстративно не пустили на Родос в праздник Гелиоса (App. Mac. XI.3). В таких условиях, естественно, активизировались антиримские силы, понимающие, что союзники победоносным римлянам уже не нужны, и в перспективе – только приниженное положение их полиса или даже его поглощение. Они пытались рассорить Родос с Римом и втянуть полис в союз с Персеем (Polyb. XXVII.7.11), что привело к борьбе группировок на острове (Polyb. XXVII.2). Родоссцы вели с царём тайные переговоры (Liv. XLIV.15), известили Персея, что готовы к войне с Римом (Liv. XLIV.23). Ливий здесь явно путает антиримскую «партию» с родосским правительством. Оно действовало вполне легально, отправляя послов и в римский лагерь, и к царю, разведывая, нельзя ли положить конец войне. Торговые убытки из-за затянувшейся войны раздражали, к тому же мир мог поставить врагов в «равновесие, полезное для всех меньших государств»[975], в том числе и Родоса.

Консул Марций просил послов примирить Антиоха с Египтом (Polyb. XXVII.17.4), сам Рим сейчас не хотел портить отношения с Селевкидом. Аппиан ошибочно считает, что консул действительно просил помирить Рим с Персеем (Mac. XVII). Полибий подозревает, что он просто хотел использовать родоссцев посредниками в этом деле, чтобы получить повод для наказания Родоса (XXVIII.17.6). Коварство Марция было хорошо известно. Но это мнение Полибия маловероятно и могло идти от личной неприязни автора к Марцию, здесь мы согласны с Т. Франком[976]. На Родосе слухи, что он просил посредничества в мире, восприняли как свидетельство слабости Рима (Polyb. XXVII.17.14). Сторонники царя подняли голову, это хорошо видно из фразы Полибия: «На Родосе распри всё усиливались» (XXVIII.16.1). В народном собрании, решившем отправить в Рим послов просить прекращения войны, явный перевес был уже у друзей Персея (Polyb. XXIX.10.3) или искренних сторонников мира. Возможно, часть народа решила, что появилась возможность оказать услугу и Риму, и Персею, если уж обе стороны хотели мира. Очевидно, к власти пришли враги Рима, т. к. Полибий определённо пишет, что виноваты были не все родоссцы, а только их «тогдашние заправилы» (XXIX.19.2). Даже учитывая стремление Полибия примирить римлян с греками, невозможно допустить, что все родоссцы в одночасье стали врагами Рима, несомненно, он даёт объективную информацию об изменениях во властных структурах острова. Родоссцы даже известили Персея, что своим влиянием прекратят войну (Liv. XLV.29). Однако Ливий явно преувеличивает их решимость, более информированный и более объективный Полибий всего лишь пишет: они сообщили царю, что постараются о мире (XXIX.11.5). Как всегда, когда версии этих двух авторов расходятся, предпочтение следует отдать эллину.

Сенат, превыше всего ставивший интересы Рима, возмутился попыткой островитян вмешаться в его политику. Чужие убытки «отцов» не трогали, напоминания о заслугах раздражали, а неуклюжая попытка припугнуть их тем, что Родос может примкнуть к царю, разгневала. В ответ сенат объявил об освобождении Карии и Ликии от власти Родоса (Liv. XLIV.15). И здесь римская «свобода» выступает в качестве наказания хозяев освобождённых. Правда, Ливий излишне драматизирует события, само «освобождение» произошло несколько позже (см.: Polyb. XXX.5). Важно другое: послам заявили, что после победы каждому государству воздадут по заслугам.

Весть о поражении Персея застала послов в Риме (Liv. XLIV.15). Мнение П. Бенеке, что посольство прибыло, когда известия о Пидне уже были получены[977], ошибочно. Поздравив с победой, послы отбыли. Родос охватила паника: уничтожение города было вполне реально. Страх велел немедленно осудить на смерть всех известных врагов Рима (Liv. XLIV.19). Новое посольство униженно просило прощения за «измену» (Diod. XXXI.I) и умоляло пощадить полис (Liv. XLIV.20).

Многие в Риме требовали разрушить богатый Родос, желая его разграбления (Aul. Gel. VII.3). Два трибуна спасли его, наложив вето на войну (Liv. XLV.21.3). Приписывать спасение острова Катону и утверждать, что эти трибуны были «связаны с ним»[978], у нас нет достаточных оснований. Катон мог полагать, что наказание превысит «преступление», трибуны, не исключено, были просто подкуплены родоссцами. В любом случае главное не это – сенат решил сохранить союзника «на всякий случай», но сделать всё, чтобы максимально ослабить его и впредь лишить возможности мешать римским интересам. В предыдущий период одной из причин процветания острова была его разумная внешняя политика[979], но теперь ошибочная дипломатия родосской верхушки привела к подрыву его экономики.

Родос потерял владения на материке, Делос объявили свободным портом, торговые пути переместились, и остров понёс колоссальные убытки. Родос покарали не за то, что он «предпочёл свои торговые интересы выгодам Рима»[980], не за «неудачную попытку посредничества»[981], и уж, разумеется, причиной не могла быть «надменность родосских послов»[982]. Подобные объяснения неудовлетворительны. Рим действительно болезненно воспринимал арбитраж третьих сил в своих войнах. Попытка А. Экстейна опровергнуть этот тезис А. Скафуро неубедительна. Приведённые им примеры арбитража и посредничества, к которым Рим «относился хорошо»[983], все были не в ущерб римлянам, а даже выгодны им, иногда они сами же их и вызывали. А. Экстейн признаёт, что сенат был в гневе на родоссцев за их посредничество[984], но в римской политике нет места эмоциям. Меры, приведшие к упадку Родоса, были трезво и расчётливо продуманы[985]. Эти меры, как и желание ослабить Пергам, – звенья одной цепи: сильные союзники стали не нужны, поэтому их стали целенаправленно подавлять. Попытка Родоса вести самостоятельную политику – это не причина, а повод, чтобы ослабить ставшего ненужным союзника. Против Родоса и Пергама были приняты ограничительные меры[986], сенат желал нанести урон ещё оставшимся на Востоке центрам силы[987].

После многочисленных унизительных просьб сенат в 165 г. до н. э. заключил с Родосом новый союзный договор. Э. Бэдиан, безусловно, неправ, полагая, что этот договор знаменовал собой конец родосской независимости[988]. Фактически она была утрачена ещё раньше, но сейчас сенат безжалостно растоптал даже её призрак.

Ахейский союз не скомпрометировал себя в войне, но репрессий не избежал. Союз стал слишком силён и мог претендовать на ведущую роль в Греции, но сама величина федерации стала бедой, поскольку сенат искусно поддерживал раздоры её многочисленных членов. Неверно, однако, что Рим «начал отбирать» у союза «один город за другим»[989]. Он действовал тоньше и коварнее.

Договор, заключённый с Ахайей около 196 г. до н. э.[990], был foedus aequum[991], однако Фламинин отнял у союза Закинф, без обиняков заявив, что Рим воевал не ради ахейцев, а ради собственной пользы, и «посоветовал» ахейцам не выступать из пределов Пелопоннеса (Liv. XXXVI.31). В 188 г. до н. э. ахейцы разгромили Спарту, пытавшуюся отпасть, но вмешался сенат, и они поняли, что Рим больше за спартиатов, чем за них (Liv. XXXIX.36). Вожди понимали неравноправие сторон, но держались с достоинством и уступали только после долгих препирательств. Рим возмущало, что ахейцы не желают обращаться в сенат, «преисполнены высокомерия и все дела хотят решать сами» (Pоlyb. XXII.9.8). C римской точки зрения это было просто недопустимо.

Когда отложилась Мессения, ахейцы, в соответствии с договором (Polyb. ХХIII.9.12), обратились к Риму, но сенат, вопреки договору, отказался помочь. Более того, римляне ответили, что это их не касается, даже если отпадут и другие федераты (Polyb. XХIII.9.13). Такое заявление было очень похоже на приглашение и остальным последовать примеру мессенцев. Ахейский союз имел известный авторитет за пределами Греции. В 188 г. до н. э. ахейские послы посетили Египет для упрочения дружбы (Polyb. XXIII.3). Поэтому Рим не упускал ни одной возможности нанести союзу ущерб[992]. В 168 г. до н. э. он не позволил послать ахейский отряд на помощь Египту против Антиоха (Polyb. XXIX.34).

Филопемен считал, что надо подчиняться Риму, но учитывая свои законы и гордо, ибо всякой силе присуще угнетать покорных (Polyb. XXIII.14.6). Насколько это уже не похоже на восторг от «освобождения»! Теперь появились люди типа Калликрата, считавшего, что покоряться нужно безоговорочно и Рим выше законов. Будучи послом в Риме в 179 г. до н. э., Калликрат изменой сделал карьеру. Сообщив сенату о настроении вождей, он советует для покорности греков ужесточить политику (Polyb. XXIV.10). Сенат оценил совет: он стал стратегом, помогая римлянам подавлять недовольных и возвышать заискивающих. Таким образом, заключает Полибий, «у сената набралось много льстецов, но истинных друзей он имел мало» (XXIV.12.5). Раньше ахейцы сносились с Римом «на положении почти равных» (ibid.), но теперь зависимость усилилась.

С началом III Македонской войны ахейцы решили не давать повода для клеветы (Polyb. XXVIII.67) и послали консулу отряд (Polyb. XXVIII.12), но сенат использовал «чистку» в Греции для удара и по союзу. С помощью Калликрата римляне составили список 1000 виднейших ахейцев. Их обвинили в антиримской деятельности, а оправдываться предстояло перед сенатом, под этим предлогом их всех вывезли в Италию. Ахайя была обезглавлена, лишившись почти всей своей аристократии.

В плане взаимоотношений римлян с «вражеской» аристократией и социальной опоры Рима на Востоке очень важен разгром Эпира. Эпирские события 167 г. до н. э., на наш взгляд, очень важные и отчётливо показывающие перерождение римской идеологии, ещё не были темой специального исследования. По крайней мере, ни одна из работ не уделяет им сколь бы то ни было серьёзного внимания. В лучшем случае упоминается сам факт погрома, и очень редко ему пытаются дать какое-то объяснение. Историография вопроса крайне скудна, лишь несколько слишком беглых замечаний у Г. Герцберга и С.И. Уста[993]. Даже в очень обстоятельной работе А.В. Игнатенко этому сюжету не нашлось места[994].

Скудны и сообщения источников. Соответствующие разделы Полибия до нас не дошли. Сохранился лишь очень краткий пересказ их Страбоном (VII. 322 = Роlyb. XXXI.16). Некоторая информация содержится у Аппиана (III. 9) – здесь он ошибочно пишет об Иллирии, и Помпея Трога (Prol. 33). Утверждение Евтропия, что уничтоженные эпирские города «взбунтовались» (IV.I), абсолютно не соответствует истине. Наиболее полное описание дают Ливий (XLV. 34. 1–9) и Плутарх (Aem. Paul. 29). Но их варианты различаются очень мало. Очевидно, они использовали один источник – Полибия.

Итак, через год после окончания III Македонской войны, в 167 г. до н. э., сенат велел Эмилию Павлу разграбить Эпир. Полководец осуществил это с чисто римской методичностью. Во все города были посланы войска с подробными инструкциями. Жителям приказали снести в одно место золото и серебро, и затем по условному сигналу везде одновременно начался погром (Liv. ibid). Римляне разрушили 70 городов, 150 тыс. человек продали в рабство[995], была захвачена огромная добыча. Цифра 150 тыс. не кажется нам преувеличением. В 177 г. до н. э. при покорении только внутренней части Сардинии были убиты и пленены 80 тыс. человек (Liv. XLI. 28). Население всего лишь двух истрийских городов, проданное римлянами в рабство, составило 5630 человек (Liv. XLI.11). Намного позже, в 1941 г., население всего Эпира было 500 000 человек[996]. Во II в. до н. э. оно не превышало 300 000 человек[997]. С. Уст и Ф. Уолбэнк считают разграбленные города «деревнями»[998]. Однако Н. Хэммонд приводит список раскопанных эпирских городов – их 112[999]. Из них 11 – с окружностью стен более 2 километров[1000] и доходящих до 3 километров[1001]. Источники обозначают их как civitatem, или «полейс». Ни один из грекоязычных источников не называет уничтоженные населённые пункты «комай» (деревни). Ни один латинский автор не употребляет слово vicus, только civitatem. Нет оснований преуменьшать масштабы трагедии, постигшей Эпир, – разрушены были именно города, а не какие-то мелкие селения. В один день Эпир потерял минимум половину своего населения[1002]!

Между тем акция, грандиозная даже на фоне репрессий 168 г. до н. э., не была вызвана какой-либо необходимостью. Удивляет сама формулировка приказа: «Отдать на разграбление воинам, участвовавшим в войне, эпирские города» (Plut. Aem. Paul. 29). Удивляет беспрецедентность события: ещё никогда целую страну не отдавали войску на поток и разграбление. Целые города уничтожались и раньше, но, как правило, после измены, долгой осады или особо упорного сопротивления. Однако Эпир не был старым союзником, на чью измену реагировали бы особенно болезненно. К тому же на стороне Персея была лишь часть эпиротов. Притом истинным виновником того, что они стали союзниками царя, был римский ставленник Хароп. Он оклеветал перед Римом многих честных людей, чтобы спастись, они и заключили союз с Персеем (Polyb. XXVII.15) и в 170 г. до н. э. подняли почти всех, кроме феспротов. Даже после этого часть молоссов закрыла дорогу царю в Эпир, и ему пришлось пробиваться силой (Polyb. XXVII.16.3).

Вся вина Эпира могла заключаться лишь в том, что он стал независимым, хотя участия в войне практически не принимал. Более того, в 169 г. до н. э. Эпир помог консулу Марцию хлебом – с условием, что деньги за него получат эпирские послы в Риме (Liv. XLIV.16). Послы эти деньги получили. Следовательно, Эпир поддерживал отношения с сенатом.

Нет речи и об упорном сопротивлении. В 168 г. до н. э. страна сдалась без боя, не считая кратковременной осады нескольких городов (Liv. XLV. 26). Если «виновные» и были, то их покарали ещё тогда: одних казнили, других, против кого было хоть малейшее подозрение, отправили в Рим (Polyb. XXXII. 20.6). То есть «виновных» просто не осталось. Вина Эпира была не больше, чем многих других областей.

В 167 г. до н. э. «наказали» всё население, и даже тех молоссов, которые оставались верными Риму. Если «наказывать» его было не за что, то какова же цель акции? Источники не дают объяснений столь жестокому решению сената. Э. Бэдиан решительно заявляет: мы не знаем точно, почему Эпир был разорён[1003]. Имеющиеся в скудной историографии вопроса объяснения выглядят неубедительно. Нельзя объяснять погром только желанием запугать Грецию[1004]. После жестоких репрессий 168 г. до н. э. в этом уже не было необходимости.

Попытка обосновать погром местью за поход Пирра[1005] наивна. Отмщение могло быть идейным обоснованием, одной из причин, но далеко не главной. Это обоснование могло появиться намного позже. Наши главные источники – Ливий и Плутарх (следовательно, и Полибий) об этом мотиве даже не упоминают. Нельзя объяснять разгром Эпира «наказанием за измену»[1006], активную помощь Персею[1007], гневом сената[1008] и тем, что отпавшие эпироты перерезали военные коммуникации между Римом и Грецией[1009]. Неубедительно и мнение Г. Финли, что цель погрома – «обеспечить покорность Эпира»[1010]. Он был покорён годом раньше, и сейчас не было смысла эту покорность «обеспечивать».

Г. Скаллард полагает, что вся вина лежит на римском ставленнике Харопе. Он, возможно, был хаоном, а хаоны и молоссы старые враги, решив истребить молоссов и тем укрепить свою власть, он мог повлиять на сенат. Возможно, он посетил Рим и убедил сенат провести эту акцию[1011]. Однако здесь слишком много произвольных допущений, не опирающихся на источники. Источники ничего не сообщают о его визите в Рим. Влияние Харопа явно преувеличивается, его, как и Ликиска, в Риме презирали. Репрессиям подверглись не только молоссы. Едва ли Хароп хотел уничтожить собственную страну, и невозможно поверить, что сенат настолько желал «доставить удовольствие» своему ставленнику[1012]. Утверждение, что эта акция характерна для римской политики, направленной на сокращение населения в захваченных странах с целью обеспечения их покорности[1013], является глубоко ошибочным. М. Кэри, говоря о незначительности помощи, полученной Персеем от Эпира, отмечает именно крайность, нехарактерность принятых мер[1014]. Погром начался утром, многие, кто работал в полях, бежали; если бы римляне хотели уничтожить всё население, они бы начали ночью или на рассвете[1015].

Однако в любом случае «наказание намного превосходило преступление»[1016]. Нельзя объяснить его «желанием запугать Грецию»[1017] – она и так уже была запуганной. Остаётся, однако, вопрос, почему вообще была предпринята эта чудовищная акция, после которой Эпир стал малозаселённой, глухой частью Греции. Вполне логично вслед за Г. Герцбергом предположить, что это было сделано «для удовлетворения ненасытной алчности италийских солдат»[1018]. Видимо, это была своеобразная «подачка» победоносной армии.[1019] Большая территория Эпира давала надежду на значительную добычу, которую было бы трудно собрать, разграбив какую-нибудь более бедную федерацию.

Со II Пунической войны в Риме появляется тип профессионального воина. Непрерывные войны, разорение оставленного хозяйства вынуждали таких людей жить на доходы от службы. Чувствуя себя ветеранами, они не испытывали излишнего почтения к дисциплине. Мятеж ветеранов во II Македонской войне служит тому примером. Воин стал любить войну ради добычи и превратился по ту сторону моря в необузданного ландскнехта[1020]. Дисциплина армии, доставшейся Эмилию, была плачевна, он застал её разложившейся. Консулы-демагоги, добиваясь популярности, совершенно распустили воинов, многим разрешали необоснованные отпуска (Liv. XLIII.14). С трудом наведя порядок, новый консул двинулся на Персея, одним сражением закончив войну.

В эту войну в войсках было особенно много ветеранов. Видя богатыми тех, кто воевал на Востоке (Liv. XLII.32), и надеясь на наживу, они добровольно отправились на Балканы. Однако три года война тянулась, не принося ни славы, ни желанной добычи. Воины не могли не роптать и не требовать солидной награды за долгую кампанию и блестящую победу, тем более что им не разрешили воспользоваться её плодами – разграбить Македонию. Вероятно, именно поэтому сенат и отдал им Эпир. В любом случае это – попытка ублаготворить воинов, потрудившихся для государства. Произошла любопытная эволюция сознания сената и армии. Если раньше армия существовала для государства, была нерегулярной и отдельный воин ничего не требовал от отечества за службу ему, то теперь его психология изменилась. Сейчас «солдаты считали себя прежде всего солдатами, а не гражданами»[1021]. С переносом войн за пределы Италии произошло известное расхождение интересов рядового римлянина с интересами государства. Раньше он сражался, защищая родину либо завоёвывая для себя новые земли, теперь победы ему почти ничего не давали. Рушился основополагающий принцип «значимости и изначального единства гражданской общины при неразрывной связи блага отдельной личности с благом всего коллектива»[1022]. Это привело к падению популярности воинской службы. Ещё в начале II в. до н. э. консулы испытывали трудности с набором войск. Как отмечает А. Игнатенко, с разорением состоятельного крестьянства исчезали элементы населения, из которых в течение веков комплектовалась римская армия и которые считались наиболее патриотичными[1023].

Известно, что и на III Македонскую войну молодёжь отправлялась крайне неохотно. Участились случаи неявки на призыв (Liv. XLIII.14). И если государство (т. е. правительство) нуждалось в армии для продолжения внеиталийской агрессии, то для армии (т. е. народа) потребность в такой агрессии была не столь уж велика. В этих условиях резко возросло значение ветеранов, из бедности или алчности добровольно служивших кампанию за кампанией. Фактически они стали профессионалами. Из всех категорий, годных к службе, правительство могло уверенно рассчитывать, пожалуй, только на них. Поэтому важно было привлекать их в армию и удерживать там подольше, поскольку со сменными контингентами были проблемы. Осознавая свою особую ценность для государства, ветеран должен был претендовать и на более реальное вознаграждение. Он уже считает, что армия – для государства, государство – для армии, требует большего жалованья, ослабления дисциплины. Став полностью профессиональной, армия окончательно отделит себя от государства, оно станет для неё только источником дохода.

В результате воин будет стремиться использовать своё привилегированное положение и ослабление государственного контроля для максимума личных выгод. Это уже третья стадия: не армия – для государства, а государство – для армии. Когда гвардия преторианцев будет диктовать сенату свою волю, бунтовать, убивать неугодных командиров и даже возводить на трон своих ставленников. И тогда правительству приходится не раздражать армию и всячески с ней заигрывать.

Вполне вероятно, первый случай, когда армия требовала, а сенат уступил, – это и есть погром Эпира. Это самое первое проявление того, что в будущем, императорском Риме, армия будет властвовать над государством. Следующие непосредственно за погромом события косвенным образом подтверждают это: «Вся добыча была распродана, а вырученные деньги распределены между воинами» (Liv. XLV.34). Каждому досталось по 200 денариев (ibid.). Сумма весьма значительная[1024]. В это время ужин и ночлег в гостинице строили всего пол-асса (Роlyb. II.15). 200 денариев – это 3200 ассов. Тем не менее неудовлетворённые воины с вожделением взирали на царские сокровища – захваченную казну Персея, считая, что получили меньше, чем заслуживают. Ожидали, что Эмилий выделит им и часть царской казны. Однако он внёс в казну 200 000 000 сестерциев «и победил величиною этой суммы всех предшественников» (Vell. Paterc. I.IX.5). Обманувшись в надеждах и припомнив ужесточение дисциплины, воины единодушно проголосовали против предоставления их полководцу триумфа. Опять совершенно исключительный случай – впервые армия выступила как самостоятельная политическая сила. На сенаторов это произвело сильнейшее впечатление. Они призывали друг друга пресечь наглость воинов, «которые не остановятся перед злобным беззаконием или насилием, если никто не помешает им лишить Эмилия заслуженных почестей (Plut. Aem. Paul. 31). Неприятная ситуация дала основание для грустных размышлений: «И теперь уже слишком часто делаются ошибки вследствие заискивания перед народом; что же будет, если воины станут господами своих полководцев?» (Liv. XLV.36).

«Отцы» испугались того, что сами же вызвали к жизни, разрешив разграбление Эпира. Армия впервые почувствовала себя самостоятельной силой, пытающейся диктовать свою волю государству[1025]. Такую гипотезу можно оспаривать, одно бесспорно: агрессивная политика и войны повысили роль армии. Грабёж, приток лёгких денег, нежелание трудиться, возможность паразитировать за счёт государства развратили общество, породив в нём необратимые изменения. За успешные завоевания платили слишком дорогой ценой – падением морали, что отразилось и на армии, которая «есть продукт своего народа и носит на себе плоды современной цивилизации и культуры»[1026]. Война развращала армию, армия как часть общества передавала ему свои пороки, больное общество пополняло армию «заражёнными» новобранцами. Армия пока сохраняла свои боевые качества, но её мораль уже претерпела существенные изменения. Складывались новые отношения командиров с подчинёнными. Чтобы не нажить врагов, консулы при наборе исключали многих, особенно богатых, офицеры не смели наказывать солдат: те могли отомстить при голосованиях в комициях[1027], ослабляли дисциплину[1028]. Всё это доказывало необходимость перехода к постоянной профессиональной армии.

Разграбление Эпира – лишь один из первых симптомов профессионализации римской армии, начало процесса. Впрочем, то войско, которое принял Эмилий, имело много признаков даже наемного. Сенатор Сервилий заявил: консул действительно великий полководец, если с таким разнузданным воинством сумел победить. Воинов его он охарактеризовал так: «неблагодарные мерзавцы, которым больше по душе, чтобы военачальник умел льстить и заискивать, нежели командовать» (Plut. Aem. Paul. 31).

Интересна роль Эмилия. Ливий пишет, что консул «совсем не удовлетворил, как он надеялся, воинов, которые негодовали на то, что не получили части из царской добычи, как будто бы они вовсе и не воевали в Македонии» (Liv. XLV.15). Эта фраза («как он надеялся») даёт основание предполагать, что именно Эмилий и обратился к сенату с просьбой вознаградить недовольных воинов другой территорией для грабежа, раз уж по политическим соображениям Македонию решили оставить нетронутой. Видимо, даже таких людей, как Эмилий, затронули новые веяния.

Профессиональная армия по сути своей гораздо более дисциплинированна, нежели ополчение. Как это ни парадоксально, конфликт армии с консулом объясняется именно недостаточной и юридически не оформленной профессионализацией. Воины не имели узаконенного статуса профессионалов и не могли быть уверены в твёрдом постоянном доходе, что порождало особую алчность и жажду грабежей – только таким путём воины могли обеспечить свою старость.

Что касается бесчинств армии в позднем Риме, то, вероятно, это объясняется разложением государственной системы, которая была уже не в состоянии осуществлять контроль над армией.

Нет оснований считать, что профессиональные воины появились в Риме только после реформы Мария, а до неё существовало лишь народное ополчение на основе обязательной воинской повинности. Добровольцы из воинов ветеранов, из алчности или бедности служившие во многих войнах, уже во II до н. э. стали заметной частью армии.

Такое положение наблюдается со II в. до н. э.: чем сильнее становилось государство, тем ниже падала мораль его гражданской общины. В самом величии Рима таились истоки его гибели. Первые признаки морального упадка, аполитичности, возвышения личного над общественным, отмирания традиционных римских «доблестей» появились именно тогда, когда Рим был в зените могущества. Об этом достаточно красноречиво свидетельствуют и эпирские события 167 г. до н. э.

Однако, несмотря на заметные проявления упадка римского духа, сила Рима была ещё очень велика, поэтому предложенный Л.Д. Саникидзе термин «панримский кризис»[1029] представляется нам крайне неудачным.

После III Македонской войны в Греции у власти везде стояли проримские элементы. Полуостров сотрясали смуты и усобицы, но римские послы, регулярно бывающие здесь, ничего не делали для оздоровления обстановки. Попытки примирить враждующих только обостряли смуту[1030]. Слишком велики были противоречия, скрытая ненависть к Риму и его ставленникам. Для стабилизации обстановки можно было убрать хотя бы самых одиозных из них, но сенат на это не шёл, напротив, поддерживал режимы с ярко выраженным характером тирании.

Cостав оппозиции был пёстр и неоднороден, включая представителей всех слоёв общества. В целом многие имущие были более лояльны, для них потребность в покое становилась сильнее, чем стремление к свободе[1031]. Политическая борьба переплеталась с социальной, но вызывает возражения тезис о том, что Римское государство, аристократическое по природе, закономерно поддерживало греческих рабовладельцев[1032], проводя классовую политику[1033]. Утверждения о том, что последние Балканские войны имели «прежде всего социальный характер»[1034], и греческие рабовладельцы для подавления революционного движения пошли на потерю независимости страны[1035], не соответствуют действительности. У. Карштедт, преувеличивая силу социальной борьбы, приходит к выводу, что Рим очистил Балканы от революционных сил[1036].

Более верным представляется мнение Д. Брискоу и Э. Грюэна, специально исследовавших этот вопрос и полагающих, что Рим никогда не проводил сознательной поддержки греческих олигархов, а его политика определялась только его собственными интересами. После 146 г. до н. э. римляне устранили в греческих городах демократию и установили форму правления на основе имущественного ценза (Paus. VII.16), но здесь речь идёт только о тех городах, которые участвовали в войне против Рима. Сенату была безразлична форма правления, главное – лояльность к римской власти. Насаждение тиранов объясняется тем, что одного легче контролировать и при необходимости сместить. Лишённые опоры, тираны могли поддерживаться только извне и становились послушными проводниками воли сената. Появление Рима в разобщённом эллинистическом мире лишь усугубило социально-политическую борьбу. Смуты сенату были только выгодны. Т. Франк полагает, что греки просто не умели жить самостоятельно[1037], но при этом совершенно не учитывает то обстоятельство, что именно римляне, пользуясь своим верховным контролем, вместо того чтобы гасить межполисные противоречия, раздували их. Нет оснований полагать, что Рим в тот момент принёс в Грецию социальный мир.

Раздробив Македонию, сенат не оказывал ей помощи в обороне от набегов варваров. Даже Т. Моммзен признаёт: римское владычество одновременно лишило народы благ свободы и порядка[1038]. Несмотря на репрессии, а может, благодаря им, врагов Рима оставалось много. Удивление, которое греки испытывали перед римлянами, сменилось ненавистью[1039]. Многие готовы были против них выступить, и такую возможность им предоставило восстание Андриска. Характерно, что, до тех пор пока Андриск не вёл антиримской пропаганды, он не пользовался в Македонии успехом[1040]. Первыми его права на македонскую корону признали фракийцы, и это не было «чудом», как считает Т. Моммзен[1041], поскольку самозванец явился во Фракию с большой суммой денег. Македоняне поддержали его, только после того как он выступил не просто претендентом на трон, а освободителем от власти Рима, с их помощью Лжефилипп «оружием или по желанию граждан» (Liv. Ep. XLIX) занял страну.

Возможно, он действительно был всего лишь авантюристом[1042], но независимо от его целей для македонян это была национально-освободительная война. «Властолюбивые интересы претендента сплелись со стремлением Македонии к объединению»[1043]. Нельзя согласиться, что народ поддержал его только потому, что был силён монархизм и «очень хотелось царя»[1044]. Так же необоснованно утверждение У. Вилькена о том, что македоняне участвовали в восстании «против воли»[1045]. Именно стремление народа к свободе стало причиной войны, появление Андриска дало лишь повод. Привлекая всех, тяготившихся властью Рима (Diod. XXXII.15; Zon. IX.28), он собрал большую армию. Движущей силой восстания и его базой были македоняне, фракийцы сыграли свою роль лишь на начальном этапе. Их роль, как и приписываемые им «антиримские настроения»[1046] явно преувеличены, очевидно, они были не более чем наёмниками.

Главным достижением восстания было воссоздание единого македонского государства. Вероятно, именно этим и объясняется популярность Андриска, о которой сообщают Полибий (XXXVII.13) и Диодор (XXXII.9). Нам ничего не известно о поддержке Андриска аристократами, но это легко объяснимо: после III Македонской войны и раздела страны римляне вывезли в Италию местную знать под благовидным предлогом приучения народа к республиканскому правлению. Нет данных, свидетельствующих о возвращении депортированных на родину. О внутренней политике Лжефилиппа источники сведений почти не дают. Он изгонял богатых (Diod. XXXII.15) – нужда в деньгах могла толкнуть его на конфискации, а часть олигархов, сжившихся с римским правлением, должна была встретить его без восторга. Возможно, эти меры имели просто демагогический характер и были рассчитаны на то, чтобы привлечь к себе симпатии народа, который нигде и никогда не любит богатых. О серьёзности намерений претендента свидетельствуют его попытки вступить в контакт с Карфагеном (см.: Polyb. XXXVII.2). Очевидно, убедившись в притягательности антиримских лозунгов, он планировал «эксплуатировать» их для создания антиримской коалиции.

В 148 г. до н. э. войска самозванца были разгромлены (Vell. Pater. I.XI.2), при этом погибли 25 000 восставших (Eutrop. IV.III). Любовь античных авторов к преувеличению численности убитых врагов общеизвестна, но эта цифра, даже если сомневаться в ней, показывает, какой широкой поддержкой македонян пользовался Андриск. Бежавший во Фракию Лжефилипп был выдан фракийцами Риму (Zon. IX.28), что плохо согласуется с их якобы антиримскими настроениями, и казнён. Этническую пестроту восставших, неоднородность социальной базы и сопротивление имущих[1047] трудно признать причиной поражения. Главной причиной была прежде всего сила Рима, как отмечает в другой своей работе сама же Н.Ф. Мурыгина[1048]. В 148 г. до н. э. Македония стала римской провинцией[1049]. Территорию её увеличили, но это было уже не единое государство, а всего лишь единая провинция. Македоняне долго не могли смириться с римским господством – в 142 г. до н. э. произошло новое восстание (Eutrop. IV.IV), ему предшествовало выступление ещё одного самозванца (Zon. IX.28). Сообщения о них скудные, возможно, речь идёт об одном и том же восстании.

Первая балканская провинция стала базой для дальнейших операций на полуострове и Востоке[1050]. Обращение страны в провинцию имело огромное значение как для Рима, так и для Греции, оно стало решающим шагом на пути к провинциальной системе. Над Грецией был установлен непосредственный контроль, все преимущества более надёжной провинциальной системы ярко выявились в ходе последовавшей затем Ахейской войны 146 г. до н. э.

В историографии этой войны особенно выпукло проявились неправильные оценки роли социального, политического и этнического. Главная проблема при изучении истории Ахейской войны – это её характер. В том, что для Рима она была агрессивной и захватнической, нет никаких сомнений, и в современной историографии по этому поводу практически нет разногласий. Наиболее дискуссионной проблемой остаётся вопрос о том, чем была эта война для Ахейского союза: революционным выступлением масс, социальной смутой, политическим переворотом или национально-освободительным движением за независимость от Рима.

Ахейский союз представлял собой реальную военную силу, но ослаблялся изнутри сложной политической борьбой. Внутренняя прочность федерации подрывалась противостоянием трёх группировок: антиримской, проримской и спартанской, добивавшейся независимости от союза и ради этого готовой к сотрудничеству с Римом. Подробный анализ непростых отношений между этими тремя «партиями» содержится в статье В.И. Перовой[1051]. Кроме жителей самой Ахайи, в союз теперь входили представители многих других территорий, едва ли считавшие себя ахейцами. Сверх того ситуация усугублялась борьбой за власть между отдельными лидерами союза и социальной напряжённостью, происходящей от обеднения основной массы населения. В таких условиях война с заведомо более сильным противником была явно не нужна союзу, тем не менее он на неё пошёл. Почему?

Тема неплохо обеспечена источниками, однако они не дают однозначного ответа на этот вопрос. Достаточно подробно ход войны излагается Полибием (XXXVIII.9—18; XXXIX.1–6), его свидетельства имеют особую ценность, поскольку он был современником событий. Вместе с тем как исторический источник труд Полибия имеет ряд особенностей, которые следует признать недостатками: 1) аристократ Полибий недружелюбно относился к ахейскому народу; 2) явно враждебное отношение автора к лидерам союза, которые подняли народ на войну против Рима; 3) общий настрой труда Полибия – примирить греков и римлян.

Эти обстоятельства осложняют работу над проблемой. Но, к счастью, имеются и другие источники. Сухо и немногословно, но беспристрастно рассказывает об Ахейской войне Павсаний (VII.11–16). Краткие упоминания содержатся у Тита Ливия (Epit. L–LII), Страбона (VIII. 6), Юстина (XXXIV.1–2), Диодора (XXXII.26). Восстановить сам ход событий несложно. Трудности начинаются, когда речь заходит о характере самой войны. Источники на этом аспекте практически не останавливаются, а Полибий даёт понять, что важную роль в её развязывании сыграли личные властные амбиции лидера Ахейского союза Критолая. По мнению автора, Критолай, ради укрепления власти демагогическими действиями подтолкнул беспокойную ахейскую чернь к бессмысленной войне с Римом.

Отсюда и вытекает главная проблема – характер Ахейской войны и та роль, которая в ней принадлежала народу.

В советской историографии долго господствовало мнение, что последние Балканские войны греков против Рима «имели прежде всего социальный характер»[1052]. Напуганные «размахом революционного движения», греческие рабовладельцы для его подавления пошли на сотрудничество с Римом и ради своих классовых интересов пожертвовали независимостью[1053]. Политическая борьба, безусловно, переплеталась с социальной, но вызывает возражение тезис о том, что Римское государство, как аристократическое по своей природе, закономерно «поддерживало греческих рабовладельцев»[1054]. Такие мнения, сводящие всё к формуле: бедные были против римлян, богатые – за римлян, представляются нам явно упрощёнными и ошибочными.

Тем не менее они заметны и в зарубежной историографии, особенно старой. Симпатизирующая марксизму М. Уэйзон утверждает, что римский сенат проводил на Балканах «явно классовую политику»[1055]. Даже само появление римлян здесь она объясняет не их агрессивными замыслами, а страхом перед революционным движением, которое, по её мнению, могло перекинуться и на Италию[1056]. Чтобы не допустить этого, римляне и совершили интервенцию на Балканы, вступили в союз с греческими олигархами и, сообща задавив «революцию», установили над Грецией свой контроль, который полностью соответствовал интересам правящего класса[1057]. По крайности своей позиции, такая оценка стоит совершенно особняком в зарубежном антиковедении. Несколько сближается с ней только подход находившегося под некоторым влиянием нацизма У. Карштедта, преувеличивавшего саму силу социальной борьбы в Греции и пришедшего к выводу, что Рим, в конечном счёте, очистил Балканы от революционных сил[1058].

Пережитки подобного упрощённого подхода чувствуются и в новейшей литературе. По мнению известного отечественного антиковеда Г.А. Кошеленко, «война явно имела свои черты социального конфликта, в котором происходило достаточно чёткое размежевание сил: основная масса богачей была на стороне Рима, низы поддерживали ахейцев»[1059].

Более верным нам представляется мнение Д. Брискоу и Э. Грюэна, специально исследовавших этот вопрос и доказывающих, что Рим никогда не проводил сознательной поддержки греческих олигархов, а его политика определялась только его собственными интересами[1060]. Они полагают, на наш взгляд, совершенно обоснованно, что Ахейская война имела исключительно национально-освободительный характер. Как в своё время справедливо отмечал ещё С.А. Жебелёв, в состав антиримской оппозиции входили и влиятельные люди[1061].

Наконец, и мы считаем это самым главным, конкретные действия римлян не позволяют нам согласиться с тем, что в своей политике они учитывали социальный статус или классовую принадлежность греков. Главным для них была лояльность местного населения по отношению к их власти. Так, например, в 167 г. до н. э. римская армия в ходе массового погрома в Эпире за один день уничтожила 70 населённых пунктов и продала в рабство 150 000 человек (Liv. XLV, 34, 1–9; Plut. Aem. Paul. 29). Среди тех, кто превратился в рабов, вне всякого сомнения, оказалось множество бывших рабовладельцев и аристократов. Сторонники концепции классового характера римской внешней политики напрасно игнорируют этот факт.

Вообще расхождение мнений в историографии проблемы довольно значительно. Даже такие авторитетные исследователи, как Г. Колен и М. Ростовцев, видят в Ахейской войне социальную революцию[1062]. Н.Д. Фюстель де Куланж, Б. Низе, Т. Моммзен и В. Тарн находят в ней лишь некоторые социальные черты[1063]. Вместе с тем одной из причин войны Н.Д. Фюстель де Куланж считает движение низов Ахейского союза[1064]. Г. Колен, Б. Низе, Т. Моммзен и Дж. Ларсен вслед за Полибием полагают, что войну спровоцировали ахейские лидеры – Критолай и Диэй[1065]. И. Брискоу отмечает важную, по его мнению, роль соперничества антиримской и проримской группировок[1066]. Т. Швертфегер полагает, что война вызвана римским империализмом и особой вины ахейцев в ней нет[1067]. Э. Билль, один из немногих, уделяет особое внимание фактору морально-психологическому – нарастанию резко отрицательного отношения греков к Риму и его политике[1068].

А. Фукс отрицает классовые или социальные мотивы войны[1069]. Э. Грюэн утверждает, что Рим не испытывал явной вражды к ахейцам (с этим можно согласиться), а сама война – во многом результат обоюдных ошибок (здесь авторитетный учёный явно ошибается), но при этом признаёт, что римлян не устраивала непокорность Ахейского союза[1070].

Из последних публикаций отметим интересную статью В.И. Перовой. Пересмотрев свои взгляды, она теперь не настаивает на классовой солидарности римских и греческих рабовладельцев, признаёт национально-освободительный характер войны, однако трудно согласиться с её мнением, что война велась за преобладание на Балканах[1071]: к таким целям Ахейский союз просто уже не мог стремиться, он сражался за свою честь и независимость. Вызывает возражения и тезис о том, что Диэй и Критолай лишь эксплуатировали идею национальной борьбы с Римом ради «упрочения своих позиций»[1072]. На наш взгляд, последующие события убедительно свидетельствуют, что идея независимости была не средством, а целью их политической деятельности. Негативная оценка этих лидеров, далеко не всегда справедливая, во многом объясняется влиянием враждебно настроенного по отношению к ним Полибия.

Таким образом, проблема Ахейской войны по сей день далека от своего разрешения и нуждается в дальнейшем изучении. Учитывая сложную внутриполитическую ситуацию в Греции, нельзя полностью отрицать её социальные аспекты. Но не меньшей ошибкой было бы чрезмерное их абсолютизирование. Без обращения к историческим источникам и анализа конкретных событий невозможно дать правильную оценку характеру этой войны. Итак, опираясь на сведения античных источников, попытаемся реконструировать события и дать им собственную оценку.

Разгромив в 168 г. до н. э. Македонию, римляне устранили последнюю серьёзную силу, которая могла оказать им сопротивление, и фактически стали хозяевами всего Балканского полуострова. Слабые греческие полисы и союзы (за исключением Ахейского) римский сенат всерьёз не воспринимал, они вели себя лояльно и, похоже, примирились с римским господством. В Греции оставалось много людей, недовольных владычеством Рима, но, зная мощь его оружия, они не осмеливались на открытое выступление.

Нельзя сбрасывать со счетов фактор морально-психологический: гордыня победителей и горечь побеждённых, усиленные разностью менталитета двух народов, стали важными предпосылками будущей войны.

Ситуация на Балканах усугублялась экономическим упадком и ростом социальной напряжённости. Междоусобицы, а затем и римское завоевание полуострова, кровавое и жестокое, имели конечным результатом разорение значительной части Греции. Усилилась имущественная и социальная поляризация общества на фоне продолжающегося кризиса полиса. И всё это происходило в условиях иноземного господства, хотя римляне на первых порах и делали вид, что считаются с греками и их интересами.

Таким образом, возник сложный клубок противоречий: имущественных, социальных, политических, этнических (греки против римлян). В таких непростых условиях и произошла Ахейская война, поэтому в оценке её характера и сути в скудной историографии вопроса существуют столь различные мнения, в том числе диаметрально противоположные.

Следует учитывать, что во время III Македонской войны многие греческие союзники Рима скомпрометировали себя в его глазах недостаточной лояльностью или сочувственным отношением к македонскому царю Персею. После разгрома Македонии Рим перестал нуждаться в помощи греков, исходя из политической ситуации, союзники просто стали не нужны. Этими двумя моментами и объясняется общее ужесточение политики римлян на Балканах. Теперь союзников стремились ослабить и превратить в бесправных подданных. Ахейский союз вёл себя подчёркнуто лояльно, но и он не избежал репрессий.

Однако даже и после этого Ахейский союз оставался единственной реальной силой на Балканах. В 156 г. до н. э. он вступился за разграбленный Афинами Ороп (Paus. VII, II, 4), продолжались его дружеские связи с Египтом. В 153 г. до н. э. воюющие между собой Родос и Крит оба просили у союза военной помощи, но Калликрат заявил, что без разрешения Рима ахейцы уже не имеют права вести войну (Polyb. XXXIII.16.7). Все понимали, что ахейский суверенитет стал пустой формальностью, но копившееся раздражение в любой момент могло прорваться.

Калликрат снискал всеобщую ненависть и презрение (Polyb. XXX.23). Депортированные в Италию ахейцы, оказавшиеся там в положении заложников, приобрели в союзе ореол мучеников. Руководство союза неоднократно обращалось в Рим с просьбами о них, чтобы они не пропадали на чужбине без суда и следствия, предлагало судить их в самой Ахайе, но неизменно получало ничем не мотивированный отказ (Polyb. XXXI.8). Согласно Полибию, в Риме побывало не менее шести посольств с просьбой вернуть высланных (см.: Polyb. 8; XXX1, 7, 14–17; XXXIII, 1,3; XXXIII, 3; XXXIII, 14), но П. Бенеке почему-то насчитывает всего четыре[1073], а П. Дироу – пять с 165 по 150 г. до н. э.[1074] Только в 151 г. до н. э., сочтя их слишком старыми, чтобы они могли навредить Риму, 300 выживших отпустили. Остальные умерли или были казнены за попытки побега (Paus. VII, 10). Их возвращение вызвало новый всплеск антиримских настроений в Ахайе, многие из них заняли высокие посты в союзе.

Греки осудили начало III Пунической войны (Polyb. XXXVII.1), понимая, что римляне «открыли новый способ действий» (Polyb. XXXVII.2.7), значительно более жёсткий: видя жестокость Рима по отношению к Карфагену, греки начинали бояться и за своё будущее. Рим воевал одновременно в Африке, Испании, Македонии, в таких условиях ахейцы могли надеяться на свержение его владычества. Федерация не была «одним из наиболее антиримских государств»[1075], но её двусмысленное положение и диктат римлян становились невыносимыми. Это и стало главной причиной войны, в которой очень важным был именно моральный фактор. Характерная фраза Критолая «дольше я терпеть не намерен!» (Polyb. XXXVIII.11.2) показывает раздражение не только его, но и многих ахейцев. Стратег желал видеть в римлянах друзей, а не господ (Polyb. XXXVIII.10.8), однако они хотели быть и теми, и другими; альтернативой была война[1076]. Как и IV Македонская, Ахейская война была не войной двух независимых держав, а фактически восстанием против устоявшейся власти Рима[1077]. Очевидно, так воспринимали её и сами римляне, не случайно Веллей Патеркул пишет, что ахейцы начали «мятеж» (I.XI.2).

Вспышка произошла во время очередного инцидента со Спартой: «римляне выискивали повода к войне» (Just. XXXIV.1.3) – жалобы спартиатов на ахейцев пришлись кстати. Ахейцы были сильны тем, что держались друг за друга (Just. XXXIV.1.1) – сенат решил расколоть союз. В 147 г. до н. э. римские послы потребовали отделения от союза Спарты, Коринфа, Орхомена, Аргоса, Гераклеи, что фактически означало роспуск федерации. Характерно, что из перечисленных городов отделиться желала фактически только Спарта и, возможно, Гераклея[1078]. Римское вмешательство приняло форму поддержки сепаратистски настроенных[1079] членов союза против центрального правительства[1080]. Послы имели приказ сделать города независимыми, «чтобы легче было»[1081] привести их «к покорности» (Just. XXXIV, 1,5). Ни одно греческое государство не могло отказать римскому арбитражу[1082], и послы не ожидали сопротивления. Впрочем, следуя римской «двойной дипломатии», выгода в любом случае была очевидна: или союз распускался, или при отказе его громили.

Требование раскола союза вызвало «вспышку патриотизма», чаша терпения переполнилась, и ахейцы возмутились. Новым стратегом союза стал Критолай, убеждённый враг Рима. Попытка сената выиграть время не удалась, смягчение тона (Polyb. XXXVIII.8.5) ахейцы поняли как желание расправиться с ними после освобождения римских войск в других местах (Polyb. XXXVIII. 8.10). Решение союза воевать с Римом стало «военным и политическим самоубийством»[1083], но иного варианта для Ахайи уже не было – кроме негодования на сенат сыграл свою роль страх перед будущей расправой над союзом, в чём, похоже, ахейцы не сомневались. Критолай агитировал города против римлян (Polyb. XXXVIII.9.7–9), запретил взыскивать долги и отсрочил до конца войны взимание недоимков (Polyb. XXXVIII.9.10). Но эти меры не были «социально-революционными», как полагает Ф. Хайхельхайм[1084], они имели целью сплотить ахейцев и расширить социальную базу движения. Только вступив в конфликт с Римом, руководители союза стали искать опоры в массах[1085], прежде они не проявляли столь трогательной заботы о народе. Очевидно, стратег лишь спекулировал проблемой задолженности, но «народ поверил ему и пошёл за ним» (Polyb. XXXVIII. 9.11).

В этом нельзя видеть борьбу против знати, Диэй и Критолай сами были аристократами, социальные меры вызывались чисто политической соображениями.

Если подвести итоги, то для Ахейского союза причинами войны следует признать: 1) морально-психологический момент – взаимную неприязнь греков и римлян, усилившуюся к 146 г. до н. э.; 2) обиды союзу от римлян; 3) оскорблённое чувство «национального» достоинства ахейцев; 4) желание сохранить территориальную целостность союза; 5) желание добиться независимости от Рима или, по крайней мере, стремление заставить римлян видеть в ахейцах равноправных союзников, но не бесправных подданных.

В историографии проблемы первые три момента не освещены должным образом и не получили детальной разработки, особенно первый из них. Между тем нам они представляются чрезвычайно важными, и они объясняют, почему Ахейский союз поднялся на борьбу с могучим Римом.

В 146 г. до н. э. стратег объявил войну Спарте, фактически – Риму, который стоял за спиной спартиатов[1086]. Часть знати и просто осторожные люди протестовали (Polyb. XXXVI.11.1), но «чернь» была за войну (Polyb. XXXVIII, 10, 6). На наш взгляд, это свидетельствует не о большем патриотизме народа и не о том, что бедные ненавидели римлян больше, чем богатые. Причина такого поведения «низов» кроется именно в социальной демагогии Критолая: война была выгодна народу, т. к. отмена долгов и отсрочка недоимков были заявлены только до конца войны, поэтому бедноте она была просто необходима, хотя бы на какое-то время.

Таким ловким ходом стратег привязал народ к себе, но и сам оказался заложником собственной хитроумной политики: в ходе военных действий «простолюдины» надеялись вырвать для себя ряд новых уступок, поскольку они составляли абсолютное большинство ахейского войска и их ценность для союза во время войны многократно возрастала. Значительная часть патриотически настроенной аристократии и богачей тоже была за войну. Но немало было и тех, кто резко возражал против неё, и не потому, что они любили римлян, – из описания Полибием предыдущих событий видно, что проримски настроенных элементов в союзе было крайне мало. В отличие от малоимущих, состоятельным людям было что терять, они желали стабильности и не хотели резкого усиления влияния народа, неизбежного во время войны.

Наконец, «верхи» были лучше образованны и лучше информированы, а потому и более осторожны, они понимали, как трудно устоять против римской военной машины, и старались подавлять эмоции и не поддаваться чувству справедливого гнева на коварных римлян. Впрочем, среди простого народа тоже были осторожные люди, но победил общий эмоциональный настрой на войну. Ахейское общество, и без того далеко не однородное, в этом вопросе оказалось расколотым на два лагеря. К этому добавились и другие противоречия, существовавшие всегда и накопившиеся ранее. Как всегда в социально раздираемых полисах, война с внешним врагом приобрела оттенок гражданской. Массы выдвинули и социальные требования, Критолай отнюдь не был «демократом», но опора на народ вынуждала уступать, поскольку единства ахейцев достичь не удалось. Социальная радикальность руководителей союза представляется именно вынужденной.

Римский наместник Македонии Метелл, внимательно наблюдавший за развитием событий, не дожидаясь консула, совершил быстрый марш и разбил ахейское войско в Локриде[1087]. Стратег погиб, его преемник Диэй провёл всеобщую мобилизацию, пошёл на экстраординарные меры: взял в армию 12 000 освобождённых рабов, богатых заставил помочь деньгами. Оппозиция, оживившаяся после проигранного сражения, была жёстко подавлена (Polyb. XXXIX.11). Недолгое правление Диэя имело характер военной диктатуры, что объясняется не его властолюбием, а необходимостью консолидации перед угрозой уничтожения. Очевидно, с той же целью Критолай ранее провёл предложение «о неограниченной власти стратега» (Polyb. XXXVIII.11.7).

Союз мог выставить 40 000 воинов (Polyb. XXIX.24), но Диэй даже вместе с освобожденными рабами собрал всего лишь 15000 (Paus. VII.15.7–8), что нельзя объяснить даже большими потерями в Локриде. На это обстоятельство обычно не обращают внимания, а ведь оно очень многозначительно и, на наш взгляд, начисто опровергает тезис о всеобщей поддержке народа, социальном характере войны и измене олигархов. Именно народ, составляющий армию, на последнем этапе войны в решающий момент уклонился от участия в битве. Возможно, до некоторой степени это объясняется тем, что поражение союза стало очевидным и утратила смысл возможность вымогать у руководителей федерации новые социальные уступки.

Характерно, что до конца сражались лишь ахейские патриоты, предводители союза, болезненно переживающие зависимость от Рима и поднявшие союз на войну за свободу. Руководящей силой войны были именно патриотически настроенные аристократы, типа Диэя и Критолая.

В 146 г. до н. э. ахейцев окончательно разгромили на Истме (Paus. VII.16.2–3). После этого все греческие союзы были распущены, греки обезоружены, Фивы и Халкида лишились своих стен (Polyb. XXXIX.2; Zon. IX.31). Ахейцы и их союзники стали данниками Рима. Столица Ахейского союза город Коринф был отдан на разграбление римским воинам, уцелевших жителей продали в рабство (Liv. Epit. Lll; Veil. Pat. 1.13). Город был разрушен до основания, и на его месте запрещено селиться. Тем самым сенат наглядно показал, что будет с теми, кто осмелится пойти против Рима[1088].

Павсаний сообщает, что после 146 г. до н. э. римляне устранили в греческих городах демократию и установили форму правления на основе имущественного ценза (Paus. VII.16), но здесь речь идёт только о тех городах, которые участвовали в войне против Рима. Это объясняется не принципиальной антидемократичностью сената, а соображениями целесообразности. Теперь, когда вся Греция однозначно перешла в руки римлян, фактически стала их провинцией, они уже не были заинтересованы в смутах и усобицах на её территории, напротив, стремились к стабильности обстановки. Вполне логично, что сейчас они делали ставку на имущих, которым было что терять, которые поняли, что вооружённая борьба с могучим Римом бесперспективна, и потому искренне желали того же самого – стабильности и покоя. В целом имущие были более лояльны, для них потребность в покое становилась сильнее, чем стремление к свободе[1089]. Однако такая ситуация сложилась лишь после Ахейской войны, к последней трети II в. до н. э., и проецировать её на предыдущие события едва ли оправданно.

Из всего вышесказанного можно сделать вывод о том, что характер Ахейской войны следует определять, лишь исходя из тех целей и задач, которые ставило перед собой руководство союза, начиная её. Главной целью войны было добиться независимости от Рима, ради этого она и велась. Всё остальное: социальная демагогия лидеров, послабления народу, заигрывания с толпой, военная диктатура Диэя, экспроприация у богатых денег на войну, репрессии против оппозиции – является вторичным либо вынужденным, вносит дополнительные штрихи, но не меняет и не определяет её сути.

Конечный вывод: это была прежде всего и именно национально-освободительная война, хотя и осложнённая различными внутренними факторами: экономическими, социальными, политическими.

С Ахейским союзом неразрывно связаны жизнь и деятельность одного из лидеров Ахайи – Полибия. На его примере хорошо видно, насколько неоднозначными и противоречивыми были греко-римские отношения. И насколько непростым было взаимовосприятие сторон.

По устоявшемуся в мировой науке и абсолютно справедливому мнению, Полибий является одним из величайших историков древности. Пожалуй, лишь Фукидида и Тацита можно поставить вровень с ним по широте замысла, глубине освещения, объективности и подлинной научности исследования. Поэтому не случаен тот интерес, который вызывает у учёных личность и творчество ахейского историка. За несколько веков сложилась огромная исследовательская литература, настоящая «полибиана», насчитывающая сотни томов[1090].

Казалось бы, всё, или практически всё, уже изучено, однако это не так – даже даты рождения и смерти Полибия остаются дискуссионными[1091].

Нельзя считать, что не осталось незатронутых тем, что нечего добавить к накопленному материалу и полученным обобщениям. Один из аспектов, не получивших почти никакого освещения, – проблема политической и даже морально-этической оценки взаимоотношений Полибия с римлянами во время покорения ими Греции. В 167 г. до н. э. наш автор вместе с тысячей предводителей Ахейского союза был интернирован в Рим (Polyb. XXX. 13. 9; Liv. XLV. 31. 9; Paus. VII. 10. 7). Формально – лидеры союза должны были пройти через римский суд, чтобы доказать свою лояльность Риму и непричастность к контактам с царём Македонии Персеем во время III Македонской войны. Фактически римский сенат воспользовался победой над Персеем для «чистки» Греции от всех подозрительных элементов, опасных римскому владычеству на Балканах. А заодно – чтобы обезглавить строптивый Ахейский союз, вывезя в Италию всё его руководство. Поэтому все ахейцы оказались на положении заложников, размещённых в маленьких италийских городках.

Участь ссыльных была печальной. За попытки бегства их приговаривали к смертной казни. Неоднократные посольства из Ахайи с просьбой возвратить их на родину оказались безрезультатными. Через семнадцать лет лишь 300 уцелевших изгнанников сумели вернуться домой по разрешению сената. Все остальные умерли на чужбине от болезней и тоски по близким либо поплатились жизнью за неудачные попытки бежать из Италии (Paus. VII. 10. 12).

Совсем иначе сложилась судьба Полибия, который являлся гиппархом – вторым по значимости должностным лицом в структуре управления Ахейского союза. Благодаря своим образованности, военному опыту, личным качествам он сумел стать наставником и другом Сципиона Младшего. Очевидно, для молодого римского нобиля умный грек стал просто жизненно необходим. Такой вывод следует из слов Павсания о том, что когда Эмилиан слушал советы Полибия, то дела у него шли удачно, если же не внимал им, то совершал ошибки (VIII. 30. 4).

Благодаря Сципиону Полибий сблизился со многими представителями римской знати. Он входил в так называемый кружок Сципиона (Cic. De rep. I.15; 34) – неформальное объединение римских аристократов, размышляющих о необходимости перемен в римском обществе. Сведения о пребывании Полибия в Риме свидетельствуют, что он пользовался в кружке Сципиона авторитетом в основном как специалист по военным проблемам[1092]. Справедливости ради заметим, что Полибий был компетентен также в политических и научных вопросах. Скорее, он действительно был «военным и политическим экспертом при кружке Сципиона»[1093].

Вероятно, тогда же у него зародился замысел написания всеобщей истории, главной целью которой было показать, почему и как столь значительная часть ойкумены оказалась под властью Рима (Polyb. VI. 12. 3). Используя свои связи в среде римской верхушки, Полибий получил возможность работать в римских архивах и знакомиться с постановлениями сената. С помощью Сципиона он даже совершил морское путешествие вдоль северо-западного побережья Африки (Polyb. XXXIV. 15. 7). Притом эта экспедиция была предпринята исключительно с научными целями[1094] – для удовлетворения научного любопытства Полибия, а не для военной разведки, как можно было бы ожидать. В 151 г. до н. э., сопровождая Сципиона Эмилиана, служившего легатом под командованием Лукулла, он побывал в Испании. На обратном пути посетил Южную Галлию и пересёк Альпы.

Более того – Полибий сопровождал Сципиона во время военных действий в Испании, присутствовал в римском лагере при осаде Карфагена и даже давал своему младшему другу дельные советы при штурме города. Наконец, он участвовал в работе миссии десяти сенаторов, отправленных в Грецию для обустройства дел после завершения Ахейской войны.

Получается, что будущий историк не только дружил, но и активно сотрудничал с римлянами, завоевавшими как Ахайю, так и всю остальную Грецию. Считали ли сами греки его предателем? Пользу или вред Элладе принесло его сотрудничество с Римом? Оценка историка как политика далеко не всегда уместна, поэтому преимущественно мы будем говорить не о творчестве, а о деятельности Полибия.

В доступной нам литературе мы встретили несколько достаточно жёстких обвинений в его адрес. Так, Т. Моммзен полагал, греки чувствовали, что Полибий «не был им лоялен»[1095]. А. Момильяно пошёл ещё дальше, считая его «блестящим секретным агентом» Рима[1096]. А.Г. Бокщанин писал о том, что дружба историка с домом Эмилия Павла, возникшая на базе «общих классовых интересов», постепенно превратила Полибия «в убеждённого сторонника проримской ориентации греческой политики»[1097]. «По существу Полибий, – развивал свою мысль А.Г. Бокщанин, – выступал как ставленник и агент римских завоевателей Греции, и можно сильно сомневаться в искренности греческого населения, воздвигшего в его честь статуи в ряде городов Пелопоннеса»[1098]. Полибий идейно обосновывал необходимость подчинения власти Рима[1099]. В работе Т.В. Блаватской содержится фраза о ложном положении греческого историка, «перешедшего на сторону завоевателей его родины»[1100]. Наконец, приведём ещё одно негативное высказывание в адрес Полибия, который пытался «приспособить свои философские теории к потребностям римского нобилитета»[1101]. Как отмечал А.Я. Тыжов, сторонникам Диэя и Критолая было выгодно выставлять Полибия как предателя национальных интересов ради дружбы с римлянами, и, возможно, эти обвинения, хотя бы отчасти, достигали своей цели и вселяли в сердца части ахейцев недоверие к сыну Ликорта[1102].

Однако даже самые недоверчивые сограждане впоследствии изменили своё отношение к мегалопольцу. Для отечественных исследователей такое восприятие Полибия объясняется доведённым до абсурда «классовым подходом» – аристократ должен был на почве «классовой близости» стать сторонником римлян, «подавляющих революционные движения в Греции». Сложнее объяснить позицию Т. Моммзена и А. Момильяно. Возможно, здесь сказалась искушённость обоих выдающихся историков в политической жизни современной им эпохи. В любом случае такое восприятие Полибия представляется нам совершенно неоправданным.

С формальной точки зрения, казалось бы, мы действительно можем обвинить Полибия в «сотрудничестве» с римскими оккупантами Греции. Однако слишком многие факты и аргументы не позволяют прийти к такому выводу.

Полибий, вне всякого сомнения, был патриотом Эллады. Однако, как один из лидеров Ахейского союза, как действующий и опытный политик, он хорошо знал реалии своего времени и должен был понимать, что Греция оказалась в политическом тупике. Федеративное движение в Греции существовало, некоторые исследователи даже полагают, что оно могло привести к объединению греков. Тем не менее очень многие историки категорически возражают против такого утверждения[1103], и, очевидно, они правы. Для Греции время полисов «окончательно миновало»[1104]. По мнению Аристотеля, эллинство могло бы править миром, если бы добилось единого государственного устройства (Pol. IV. 6). Но беда заключается в том, что греческий федерализм имел исключительно узкорегиональный характер: существовали Этолийский, Ахейский, Беотийский и другие союзы, но ни один из них не стремился объединить всю Грецию и даже не ставил перед собой такой цели. Для столь далеко идущих планов мелкие федерации просто не располагали необходимыми силами. Более того, своими непрерывными раздорами они лишь разоряли Грецию и ослабляли её ещё больше. Ведь после только одного своего похода в Лаконику угнали в рабство 50 000 человек (Plut. Cleom. 18. 7).

Греция находилась в глубоком упадке – политическом, экономическом, даже демографическом (Polyb. XXXVII. 9). Македония претендовала на господство над Элладой, хотя и не очень успешно. Но в любом случае это было бы не объединение, а подчинение. Подавляющее большинство греческих полисов отвергало такой путь консолидации. К концу III в. до н. э. Ахейский союз оказался в зависимости от Македонии, и лидеры союза воспринимали это довольно болезненно.

Можно согласиться с мнением Т.В. Блаватской – катастрофическое положение федеративной Греции, которую опустошали армии различных неприятелей, со всей остротой поставило вопрос о самом существовании эллинского народа[1105]. Наиболее губительным было физическое уничтожение населения страны на протяжении почти двух веков, т. е. времени жизни шести-семи поколений[1106]. Очевидно, что сама Греция собственными силами не смогла бы добиться объединения и политической стабильности.

Воочию убедившись в военной силе Рима, Полибий отмечал и другое: по его мнению, стандарты личной честности намного выше у римлян, чем у его греческих современников (VI. 51; XVIII. 34–35). Безусловно, он уважал римлян, отмечая, что «для них нет ничего постыднее, как поддаться подкупу или обогащаться непристойными средствами» (VI. 56. 2). Богобоязненность у римлян составляет основу государства (VI. 56. 7). «Если у других народов редки честные люди, для которых общественное достояние неприкосновенно, то у римлян, наоборот, редки случаи изобличения в хищении» (VI. 56. 15). Он отмечает мудрость, справедливость и скромность римлян (VI. 10. 10–13; VI. 14. 7–9; IX. 10. 1.), их неподкупность и верность долгу (XVIII. 35. 1–2). Мы бы не стали говорить о «восторженном отношении самого Полибия к Риму»[1107], хотя его восхищение римским порядком, дисциплиной, разумным государственным устройством Республики совершенно искренне. И это неудивительно – по сравнению с тем хаосом и анархией, которые царили в Греции, действительно, «Рим предстает в описании Полибия государством с идеальной формой правления»[1108]. В римском характере проявляются громадная целеустремлённость, дисциплинированность, организационные способности; в Риме была чёткая организация и иерархия, которой не было у греков[1109], – всё это Полибий должен был заметить и оценить. Естественно, такие качества могли его только восхищать. Одобрял автор и главную цель римского воспитания, направленную на развитие гражданской и воинской доблести, система наказаний и поощрений вызывает полное одобрение Полибия, являвшегося противником всякого уравнительного принципа[1110]. Конечно, надо учитывать, что Полибий писал и для римлян тоже, да и положение его было достаточно двусмысленным. Какая-то доля пристрастности или комплиментарности, безусловно, здесь присутствует. Критическое отношение к словам самого автора необходимо, но ведь он отмечал и то, что ему в квиритах не нравилось (см. ниже), и у нас нет оснований сомневаться в уважении автора к римлянам или упрекать его в неискренности. Кто был «морально чище», – греки или римляне, – это отдельная проблема, и мы её здесь касаться не будем, но отметим лишь, что, по мнению Полибия, это были римляне. Они были достойны владычества над Грецией. Если уж быть зависимыми, то лучше подчиняться сильному, который прекратит непрерывные смуты и усобицы на Балканах. Полибий пишет не столько для римлян, сколько для греков[1111], он «стремится доказать греческому читателю, что Рим – наилучшее из государств и что поэтому римское завоевание – благо»[1112].

Отсюда чисто научный интерес Полибия к римлянам: почему именно они смогли покорить так много народов? Цель его труда – показать, как мир попал в руки римлян. Чтобы ответить на этот вопрос, требовалось личное общение с самими римлянами. Кроме того, такое общение было нужно Полибию не только «в научных целях». Образованный грек лишился привычного круга общения, и его влекло к мыслящим представителям нобилитета – необходимо было заполнить духовный вакуум, и не вина ахейца, что другого общения, кроме как с римлянами, он получить не мог. Зато в Риме ему было с кем поговорить, и дело он себе придумал – писать историю, чем и заслужил уважение образованных римлян и снял с себя всевозможные подозрения: если занялся наукой, значит, с политикой покончил навсегда.

Общался Полибий, очевидно, со многими, но дружил – с лучшими представителями римской аристократии, образованными и благородными («интеллигентными») людьми. Они сумели разглядеть в изгнаннике личность, оценили образованность и незаурядные личные качества Полибия. Сам историк сообщает, что его знакомство со Сципионом Младшим началось с передачи ему нескольких книг и беседе о них (XXXII. 9). Так впервые встретились два умных человека, и на почве взаимного уважения зародилась их долгая дружба. Это – типичный пример тесных отношений между «интеллектуалом» и римлянином, готовым у него учиться[1113].

Их дружба была крепкой (XXV. 9. 3–4), и Полибий явно гордился ею. По его словам, дружба с ним «была Сципиону дороже всего» (XXXII. 9. 12), историк сравнивает её с дружбой между отцом и сыном (XXXII.11.1). Здесь не было расчётливости, чувствуется, что ахеец глубоко уважал и ценил своего молодого друга, несколько страниц его труда – это настоящий панегирик Сципиону (XXXII. 8—16; XXV. 4; 5; XXXVI. 8. 1–5). Отнюдь не склонный к восторженности Полибий о Сципионе отзывается восторженно[1114].

К началу III Македонской войны Ахейский союз официально находился в дружеских отношениях с Римом. До своей ссылки Полибий действовал как союзник римлян и уж никак не может считаться римским приспешником. Более того, он сделал всё возможное, чтобы ахейцы не участвовали в этой войне ни на чьей стороне. От имени и по поручению союза он предложил военную помощь римлянам, когда война уже была ими выиграна.

Учитывая партикуляризм сознания древних греков, Полибий был прежде всего ахейским патриотом, а потом уже эллинским. Поэтому для него, одного из руководителей союза, важно было обезопасить прежде всего Ахайю. Военные меры римлян против Этолийского союза – злейшего врага ахейцев – он должен был воспринимать только положительно. То, что римляне сломили военную мощь Македонии, открывало, казалось бы, перспективы усиления влияния Ахейского союза, а это вполне устраивало Полибия.

С другой стороны, невозможно упрекнуть ахейца в том, что он помогал Сципиону советами при осаде Карфагена. Во-первых, пунийцы были такими же врагами греков, как и римлян. Помогая победить Карфаген, наш автор исходил из многовековой вражды эллинов к пунийцам. Во-вторых, он оказался в лагере Сципиона в качестве его личного друга, а принцип морального долга по отношению к ведущему войну другу требовал оказания в таком случае поддержки ему самому и его войску. Здесь римское и греческое понятие морального долга были абсолютно адекватны. Взаимопомощь считалась одной из важнейших сторон дружбы[1115]. Было бы крайне нелепо из-за этого считать Полибия «приспешником римлян». Они использовали личные связи для воздействия на население покорённых областей, Полибий выполнил ряд поручений, связанных с внеиталийскими интересами Сципионов[1116], но ведь и он использовал свои римские связи – и не для себя лично, а для облегчения участи соплеменников!

Следует учитывать прагматизм Полибия. Вероятно, он прекрасно понимал, что сохранить независимость Эллады не удастся. Поэтому лучше избежать ненужных и излишних жертв. Подобно большинству своих просвещённых современников, он «поддавался обаянию сипы и склонен был признавать не только неизбежность, но и справедливость совершившегося факта»[1117]. Надо было вживаться в новые условия, которые уже не зависели от воли одного человека, и надо было думать о будущем. Полибий – один из тех, кто подготавливал будущий симбиоз греков и римлян. В таком случае любого грека, который пытался примирить римлян с эллинами, можно отнести к предателям. В том числе Плутарха, который во времена Антонинов учил своих соплеменников вести себя осторожно и не раздражать римлян. Однако никто не сомневается в «беотийском» патриотизме херонейца Плутарха. Итак, Полибий, будучи широкомыслящим политиком, не замкнулся в ненависти к завоевателям Греции.

Считал ли Полибий римлян варварами? Вне всяких сомнений – да. Здесь мы не согласны с Ф. Уолбэнком, полагавшим, что мегалополец в своём труде фиксировал восприятие римлян греками, но сам его не разделял[1118]. Спорно мнение и о том, что Полибий занимал в этом вопросе компромиссную позицию, не относя римлян, строго говоря, ни к эллинам, ни к варварам[1119]. Такое едва ли возможно, поскольку для любого эллина мир жёстко делился на две части: «мы» и «они», и каждый, кто не являлся эллином, мог быть только варваром.

Даже выдающемуся человеку трудно подняться над современными ему стереотипами этнического восприятия. Этнический феномен вообще характеризуется двумя основными чертами – «универсальностью и устойчивостью»[1120]. Центральное место среди этносоциальных представлений занимают образы собственной и других этнических групп. Именно они составляют главное содержание этнической идентичности как когнитивно-мотивационного ядра этнического самосознания[1121]. Этнические стереотипы имеют эмоционально-оценочный характер[1122], кроются в подсознании и не всегда поддаются логическому объяснению. Хорошо зная все недостатки своих соплеменников, Полибий в то же время был убеждён, что эллины «превосходят все прочие народы» (V. 90. 8). Как и любому порядочному человеку, ему было присуще чувство долга, притом с некоторым «этническим оттенком». Неслучайно он пишет: «Долг эллина – оказывать в трудных обстоятельствах всяческое содействие эллинам, то защищая их или прикрывая их слабости, то смиряя гнев властителей; все это мы исполняли добросовестно на деле, когда требовалось» (XXXVIII. 6. 7). И это – не просто красивые слова, это – жизненное кредо Полибия.

Рассказывая о лакедемоняне Ксантиппе, во время I Пунической войны наголову разбившем в Африке армию консула Регула, Полибий «где-то в глубине души гордился победой эллинского ума»[1123]. Полагаю, здесь у него, помимо его желания, проявились эллинский патриотизм и чувство гордости своим этносом.

Очевидно, что в глубине души Полибий считал римлян варварами, хотя, разумеется, и не афишировал своё восприятие. Однако, когда он с горечью и болью пишет о легионерах, в разграбленном Коринфе играющих в кости на брошенных в грязь бесценных картинах греческих мастеров (XXXIX. 13. 2), в этом сквозит не только осуждение грубости и неотёсанности воинов. Явным подтекстом звучит (позволим себе сформулировать ощущения ахейского патриота и культурного человека): на такое способны лишь варвары.

Достаточно долго находясь в Риме, Полибий, конечно же, встречал там не только культурных и приятных в общении людей. Все эти годы Полибий «старался понять римлян, прощая им их грубость, которую он объяснял необразованностью»[1124].

Полибий прекрасно понимал, что у самих римлян есть чему поучиться и что среди них встречаются по-настоящему культурные люди, близкие по духу эллинам и достойные дружбы и уважения, с которыми можно быть на равных. Но ведь и Тацит, восхищаясь нравами германцев, тем не менее, не переставал считать их варварами. Общение и дружба Полибия с римлянами – осознанный и объективный выбор, но отнюдь не желание выжить во вражеской среде ценой предательства или низкопоклонства. По верному замечанию Т.В. Блаватской, полисной интеллигенции был совершенно не свойственен дух сервилизма, заметный в творчестве придворных творцов эллинстических царей[1125]. Полибий, безусловно, был человеком интеллигентным, и он сумел поставить себя так, что его уважали римские «собратья по классу». Но совсем не за классовую принадлежность, а за мудрость и высокие человеческие качества. Превращать своих врагов в настоящих друзей – это дар, доступный лишь мудрецу.

Полибий прекрасно видел недостатки как самих римлян, так и их внешней политики, и открыто осуждал их за это. По сравнению с вышеприведёнными обвинениями Полибия в расчётливом сотрудничестве с римлянами Т.А. Бобровникова впадает в другую крайность: «околдован, очарован, влюблён. Пишет о Риме с гордостью и нежностью, как влюблённый – о предмете своей пылкой страсти»[1126]. По словам Цицерона (De Rep. IV. 33), историк упрекал римлян в недостаточном внимании к постановке обучения подрастающего поколения. Он осуждал римлян за вывоз культурных ценностей из Греции (Polyb. IX. 10–13), критиковал сенат, возвышающий в Греции льстецов (XXIV. 11. 1–9; 12. 3–5; 11–12). Эта критика как-то не вяжется с образом «римского угодника».

Полибий демонстративно отошёл от политики и не вредил Риму, хотя, прекрасно зная планы и настроения сената, мог бы это делать. Но для него, как порядочного человека, это было неприемлемо, он не мог использовать полученную информацию во вред своим информаторам. Вместе с тем можно отметить как минимум четыре конкретных случая, когда его действия и их конечный результат не соответствовали римским интересам и даже противоречили им.

1. Полибий помог Локрам Эпизефирским освободиться от обязанности поставлять Риму войска (Polyb. XXXI. 2. 11–15; ср.: Liv. Epit. XLVI; App. Syr. 46–47; Just. XXXIV. 3), за что и получил от города «знаки почёта и человеколюбия» (Polyb. XII. 5. 1–3). Обычно около половины полевой армии римлян составляли контингенты союзных войск – римляне берегли себя и недопоставки вспомогательных войск воспринимали очень болезненно.

2. Неоднократные просьбы Ахейского союза вернуть на родину депортированных ахейцев ни к чему не привели. Если бы не вмешательство Полибия, они так и умерли бы на чужбине. Историк подключил к этому делу своего покровителя, и в 150 г. до н. э. Сципион, «ради Полибия» (Polyb. XXXV. 6. 1.), попросил Катона отпустить заложников. Вопрос был решён положительно только благодаря поддержке Катона. Но Полибий на этом не остановился и хотел, чтобы ахейцам вернули их «знаки отличия, которые они имели раньше», не побоявшись лично обратиться с такой просьбой к суровому Катону. Ответ, содержащий скрытую угрозу (не надо уподобляться Одиссею, вернувшемуся в пещеру Циклопа за забытыми поясом и шапкой – XXXV. 6. 3–4) заставил историка отступиться, но нам не в чем его упрекнуть, он сделал всё возможное для своих соотечественников.

Риму было бы выгоднее удерживать заложников и дальше, возможно, тогда не началась бы Ахейская война. Как отмечал Т. Франк, заложники «только усилили антиримскую партию в Ахайе»[1127]. У. Харрис полагал, что сенат не опасался возможных беспорядков в Ахайе[1128], но в любом случае римлянам было бы спокойнее, останься заложники в Италии.

3. Полибий организовал побег из Рима наследника селевкидского трона Деметрия, которого сенат с 175 г. до н. э. держал в столице в качестве заложника (Polyb. XXXI. 12). После смерти его отца Селевка IV трон захватил дядя Деметрия Антиох Эпифан. В 164 г. до н. э. Деметрий просил сенат отпустить его на родину, чтобы осуществить своё законное право на власть и занять престол предков вместо умершего Эпифана. Сенат, однако, предпочёл видеть царём малолетнего ребёнка – Антиоха Евпатора (App. Syr. 46), поскольку главной целью римского правительства было всемерное ослабление Селевкидского царства[1129]. Поэтому все последующие просьбы царевича не возымели успеха. Полный сил двадцатичетырёхлетний Деметрий незаконно и несправедливо, «без всяких оснований» (Polyb. XXXI. 19. 7) был лишён прав царствования в угоду римской политике.

Полибий не имел никаких интересов в селевкидском царстве или в личности Деметрия. Тем не менее он прямым текстом посоветовал царевичу бежать из Рима на родину. Столкнувшись со столь жёсткой позицией сената, тот внял совету (Polyb. XXXI. 20). Более того, именно Полибий организовал успешный побег Деметрия, а самому себе обеспечил алиби, сказавшись больным. Мы не согласны с мнением А.Я. Тыжова о том, что невозможно понять, была ли болезнь истинной или мнимой[1130], – историк отличался завидным здоровьем, легко переносил тяготы дальних путешествий, и если бы не несчастный случай уже в старости (падение с лошади), мог бы прожить ещё долго. Излишне категоричным является и суждение Т.А. Бобровниковой о том, что тяжелобольной Полибий, лёжа в доме Сципиона, «оттуда ткал интригу, которая должна была нарушить планы римлян в Сирии»[1131]. Автор отнюдь не занимался подрывной деятельностью против Рима, в данном случае он меньше всего думал о политических планах искушённого в интригах сената. Возьмём на себя смелость утверждать, что он помог юноше, исходя всего из двух соображений: 1) присущее Полибию чувство справедливости; 2) желание помочь несправедливо страдающему соотечественнику-греку, вспомним: «долг эллина – оказывать в трудных обстоятельствах всяческое содействие эллинам…» (XXXVIII. 6. 7). Для мегалопольца организация побега Деметрия – дело не политическое, а этическое, и даже – «этническое».

Есть мнение, что Полибий не стал бы действовать на свой страх и риск без санкции на то дома Сципионов[1132], и за его спиной стояли какие-то политические силы. Однако мы и с этим мнением не согласны. В среде нобилитета могли быть разногласия по внешнеполитическому курсу, но пользу для Рима они понимали однозначно, и никакая политическая группа не захотела бы вместо слабого ребёнка видеть селевкидским царём зрелого и энергичного Деметрия. Сенат действовал в общих интересах[1133], и в политической сфере для нобилей правильным и справедливым было то, что соответствовало только и именно римским интересам[1134], поэтому даже «филэллин» Сципион не дал бы санкции на бегство потенциально опасного для Рима царя.

В пользу нашей точки зрения свидетельствует и то единодушие, с каким сенат затем пытался устранить уже воцарившегося Деметрия. Заняв трон в 162 г., до н. э. он всячески старался приобрести расположение сената, послал в Рим роскошный золотой венок (App. Syr.47), обещал «исполнить во всем волю римлян и этим достиг того, что его признали царём» (Polyb. XXXII.4.2). Однако сенаторы продолжали смотреть на него как на врага. С их помощью состоялось соглашение Египта и Пергама, в результате которого в 150 г. до н. э. Деметрий пал[1135]. После его смерти череда непрерывных усобиц фактически уничтожила единство Селевкидской империи[1136]. И ещё одно обстоятельство, на которое, похоже, никто не обратил внимания: Полибий заканчивал свой труд уже после смерти Деметрия, дело было прошлое, и post factum уже можно было не скрывать своего участия в побеге.

4. После окончания Ахейской войны сенат пригласил Полибия в качестве «политконсультанта» для послевоенного переустройства Эллады. Невозможно согласиться с тем, что, «защищая римские интересы»[1137], Полибий в то же время попутно старался выговорить максимально мягкие условия для побеждённых греков. В советах и своей практической деятельности он руководствовался отнюдь не интересами Рима, а пользой для греков, и сумел существенно облегчить участь многих полисов[1138]. Только вернувшись на родину, он смог в полной мере поставить свои талант и политическое влияние на службу Элладе. В условиях всеобщего уныния и страха он выступал за смягчение жёсткой оккупационной политики Рима. Сам Полибий наивысшей своей заслугой считал, что ему удалось примирить греков с «новым устройством и законами» (XXXIX. 16. 2; 6). Он даже пишет, что эллины «полюбили дарованное устройство» (XXXIX. 16. 3) – здесь он, конечно же, выдает желаемое за действительное, но это объясняется исключительно его желанием успокоить обе стороны. Примирение греков и римлян по Полибию – в добре и взаимном прощении с забвением взаимных обид.

Во всех перечисленных выше четырёх случаях действия Полибия были продиктованы его гуманизмом. Это были не политические акции, а житейские поступки, объясняющиеся присущим историку чувством справедливости.

Современников и соплеменников обмануть трудно. Калликрата и Андронида, ставших римскими «агентами влияния» в Ахейском союзе, греки ненавидели и откровенно презирали. Ярость и ненависть к ним были столь велики, что «даже дети не стеснялись на улице обзывать их в лицо предателями» (Polyb. XXX. 23. 7). Римские ставленники, такие, как Хароп в Эпире[1139] или Ликиск в Этолии, с помощью римлян уничтоживший 550 предводителей Этолийского союза (Liv. XLV.28), вызывали всеобщее презрение[1140].

С таким же чувством к ним относились и римляне, использующие их в своих целях. Полибия же в Риме воспринимали совсем иначе, в противном случае ему был бы закрыт доступ «в лучшие дома» столицы Республики. Нобили никогда не использовали его в своих политических интересах, да им и мысль такая просто не могла прийти в голову по той простой причине, что они с ним дружили и получали от него дельные советы друга. Их отношения были основаны не на политике, а на чувствах личной симпатии.

Полибий использовал свои связи в Риме не для личных выгод – когда ему предложили взять себе из конфискованного имущества Диэя всё, что пожелает, он не только сам отказался, но и попросил своих друзей не покупать ничего из вещей, продаваемых квестором (XXXIX. 15. 1–2.).

Он сумел облегчить участь ахейцев, многим помог, возможно, даже спас. Он спас от уничтожения римлянами статуи Филопемена, добился возвращения в Ахайю уже вывезенных оттуда статуй Ахея, Арата, Филопемена (XXXIX. 14. 3—10).

«Ахейский народ в благодарность за эту услугу соорудил мраморное изображение Полибия» (Polyb. XXXIX. 14. 11). Это пишет он сам о себе, но вот что сообщает беспристрастный Павсаний: упоминая статую историка в Мегалополе, он приводит надпись на её основании, гласящую о том, что Полибий стал союзником римлян «и ему удалось успокоить их гнев на Элладу» (Paus. VII. 16.8). Те эллинские города, которые входили в Ахейский союз, получили от римлян разрешение, чтобы Полибий устроил их государственное правление и написал для них законы (VII. 16. 9) – это проявление доверия как с римской, так и с греческой стороны. Известно, что его статуи стояли в пяти городах Пелопоннеса (Paus. VIII. 9. 1; 30. 8; 37; 43. 5; 48. 8). Даже за пределами Ахейского союза, в Олимпии, находилась статуя Полибия с посвящением от элейцев (Ditt. Syll. № 685). Само наличие такого посвящения в Олимпии говорит о всеэллинском признании заслуг историка[1141]. Невозможно усомниться в искренности эллинов, воздавших таким образом дать уважения своему великому земляку.

В труде Полибия есть любопытная фраза: за оказанные ахейцам услуги они всеми способами выказывали ему благоволение, и в отдельных городах воздавали высшие почести – «как при жизни, так и после смерти» (Polyb. XXXIX. 16.4). Нет никаких оснований сомневаться, что это интерполяция, внесённая в текст кем-то из поздних переписчиков. Она хорошо показывает, каким на самом деле было отношение эллинов к Полибию и считали ли они его изменником.

В результате его деятельности даже те ахейцы, которые ранее были склонны считать его изменником, неизбежно должны были отдать должное его заслугам. Для современников Полибий – прежде всего заступник Эллады[1142]. Следовательно, в памяти не только современников, но и последующих поколений эллинов Полибий остался порядочным человеком – историком и политиком, которым можно гордиться и который много сделал для своей родины.

Используя доверие и расположение к нему римлян, Полибий в качестве посредника между Римом и Грецией много сделал для смягчения их взаимоотношений. «Деятельность Полибия в щекотливой роли друга Рима и защитника интересов Эллады была успешной»[1143], он служил «национальным интересам» греков[1144]. Полибий добивался от римлян более гуманного отношения к побеждённым. В его руках находились нити спокойствия и умиротворения соотечественников и их постепенной адаптации к новым политическим условиям[1145].

Ещё одно важное обстоятельство, на которое, похоже, до сих пор никто не обратил внимания: римляне стали для Полибия не совсем чужими. Семнадцать лет тесно общаясь с ними, он узнал этот народ, понял и принял его. Как справедливо отмечает Б. Вальденфельс, «обычно делание недоступного доступным означает уменьшение “чужести”, которое в экстремальных условиях доходит до уничтожения “чужести”»[1146].

Особая значимость политической (да и человеческой) деятельности Полибия заключается в том, что он одним из первых попытался проложить мост между греками и римлянами, сыграть роль связующего звена между ними. Вот почему его жизненная позиция и его дела заслуживают только уважения.

Проблема взаимоотношений римских нобилей с эллинистическими аристократами имеет ещё одну интересную грань: взаимоотношения римлян с италийской аристократией. Здесь тоже всё было далеко не просто. Даже спустя десятилетия после покорения Италии скрытая ненависть к Риму тлела среди по крайней мере некоторых представителей италийской знати, что хорошо видно на примере Блоссия из Кум. Тем сложнее предполагать хорошее отношение к Риму со стороны совсем недавно покорённых аристократов эллинистического Востока.

Традиционная точка зрения на философа Блоссия из Кум рисует его человеком демократических взглядов. Он был соратником и советником Тиберия Гракха, его личным другом, помогал ему в проведении реформ. После разгрома гракханского движения Блоссий перебрался в Малую Азию, где бушевало антиримское восстание Аристоника. Здесь он стал политическим консультантом претендента на пергамский престол.

Считается, что именно этот философ, сочувствуя их правому делу, дал восставшим политическую и религиозную программу, способную привлечь массы сторонников и усилить восстание. Речь идёт об идеологии гелиополитов – граждан солнца, мечтающих о построении государства всеобщей справедливости, основанного на братстве, равенстве и взаимном уважении.

Отсюда восприятие Блоссия как человека, думающего лишь о благе угнетённых и задыхающегося в душной атмосфере рабовладельческого Рима. Такой подход особенно был характерен для отечественной науки, изображающей философа чуть ли не революционером, и даже идеологом революционного движения рабов[1147]. Впрочем, в зарубежной историографии такие тенденции тоже заметны, даже столь глубокий исследователь Античности, как А. Тойнби считал Блоссия «эллинским прототипом Маркса»[1148]. Даже в новейшей литературе можно встретить высказывания об этом «идеологе социальных реформ»: «мысль вдохновлять Тиберия на великие деяния, быть может, переустройство вселенной (!!!! – А.Б.), волновала его дух. Блоссий перед Тиберием излагал свои прекрасные социальные проекты. Хотел использовать Тиберия как своё орудие, но – очаровался им и действовал как живой автомат»[1149].

Однако есть очень серьёзные основания посмотреть на всё это совсем под другим углом зрения. Существует несколько достаточно важных обстоятельств, которые, как нам представляется, позволяют поставить под сомнение образ прекраснодушного борца за права человека.

Первое. Происхождение Блоссия, судьба его предков, его воспитание. Родился он в Кампании, в городе Кумы, принадлежал к влиятельному сабелльскому роду. Отсюда первая посылка: в результате римского завоевания Кампании предки Блоссия лишились власти (и сопряжённых с ней доходов!). Логично было бы предположить, что они не могли испытывать особых симпатий к Риму. К тому же в сильно эллинизированной Кампании римлян должны были воспринимать «по-эллински», то есть – как варваров.

Очевидно, всё это должен был унаследовать будущий философ, с молоком матери впитавший восприятие Рима как завоевателя. Сомнительно, чтобы он считал себя римлянином. Ещё меньше оснований полагать, что он мог быть патриотом того государства, которое поработило его малую родину.

Второе. Во время II Пунической войны предок нашего философа – Марий Блоссий, кампанский претор и представитель знатного кампанского рода – изменил Риму и ратовал за союз с Ганнибалом (Liv. XXIII.7.8–9). И не только Марий Блоссий – фактически вся Кампания перешла на сторону Ганнибала. Более того, кампанцы уничтожили префектов союзных войск и всех римских граждан, кого сумели захватить (Liv. XXIII. 7.3.). Вина за это преступление косвенным образом падает и на Марка.

В 210 г. до н. э. 170 кампанцев во главе с несколькими братьями Блоссиями намеревался поджечь временный римский лагерь у Капуи (Liv. XXVII. 3. 4–5). Он состоял из жилищ, сооружённых из досок, тростника и соломы (Liv. XXVII. 3.2–3) – в случае успешного поджога жертвы были бы очень многочисленными.

Следовательно, предки Блоссия не ограничивались лишь неприятием римской власти, но готовы были активно сражаться против неё с оружием в руках. Даже нисколько не считаясь с возможным количеством жертв. Неслучайно М. Грант характеризует Блоссия как представителя «известной антиримской фамилии из Кум»[1150].

Третье. О заговоре Блоссиев донесли их собственные рабы. Властям удалось предотвратить нападение. Заговорщики были схвачены и казнены. (Liv. XXVII. 3. 5). Почитание предков – одна из важнейших черт бытия античного общества. За гибель предков, тем более последовавшую не на поле боя, а от рук палача – полагалось мстить потомкам, это было их моральным долгом.

С другой стороны, память о бесчестных поступках предков (бесчестных – с римской точки зрения) передавалась из поколения в поколение (вспомним типологически близкое, хотя и греческое, проклятие Алкмеонидов). По римским понятиям, Блоссий нёс на себе пятно представителя рода изменников. Можно предположить, что он чувствовал такое к себе отношение, и едва ли это добавляло ему симпатий к римлянам.

Четвёртое. Блоссий дважды оказывался в тех местах, где происходили смуты и вообще события, способные доставить Риму массу неприятностей. Причём оба раза – в качестве одного из руководителей таковых смут. Это не может быть случайностью, скорее, говорит об осознанном и целенаправленном выборе философа.

Он подстрекал Тиберия Гракха к более радикальным действиям (Cм.: Plut. Tib. XVII). Появившись в Малой Азии после разгрома гракханского движения, он стал «политконсультантом» Аристоника и дал ему ценный совет, ожививший уже фактически угасавшее восстание – привлечь под свои знамёна рабов и бедноту[1151]. В этом и был смысл Гелиополиса – не построение Города Солнца, а агитация наивных, которых можно было бросить на мечи римских легионов.

Пятое. Все вышеизложенное, как проявление крайнего политического экстремизма, мало вяжется с учением стоицизма, к которому, принадлежал Блоссий. Ведь в целом стоицизм проповедовал терпение, выдержку, и отрицал насилие[1152]. Самоубийство Блоссия после поражения восстания Аристоника также является поступком, едва ли несовместимым с образом философа-стоика. Скорее, это жест отчаяния, свойственный фанатичному борцу за идею, понявшему, что провести её в жизнь невозможно.

Почему Блоссий вёл себя именно так, а не иначе? Кем же он всё-таки был и чего хотел?

Кроме приведённых пассажей из Тита Ливия, источники сохранили немного достаточно беглых упоминаний о жизни и деятельности куманца (Plut. Tib. XVII; XX; Val. Max. IV, 7.1; Cic. Lael. 37). По мнению Цицерона – неприемлема вся деятельность Блоссия, но особое внимание он заостряет на том обстоятельстве, что философ перешёл на сторону врагов Рима, вкладывая эти слова в уста Лелия (ibid.). Валерий Максим полагал, что Тиберий cum scelerata factione (III.2.17) – «со своей злодейской шайкой» был врагом родины (IV.7.1.). Видимо, таким образом он характеризует именно радикальное крыло гракханского движения.

Саллюстий пишет, что цели Гракхов были хороши, но средства – дурными (Sall. Bell. Iug. 42.1–4; 31.6–8). Авторы, которых никак нельзя заподозрить в симпатиях к латифундистам, тем не менее очень резко отзываются о деятельности Гракхов (См.: Flor. II.3.13–15; Quintil. II.16.5; Plin. NH. XIII.6.3; XXXIII.8.3), очевидно – исходя не из своих «классовых позиций», а из-за осуждения экстремизма, допущенного Гракхами под влиянием радикалов.

Видимо, первым, кто попытался конкретнее разобраться в мотивах, которыми руководствовался Блоссий, был Д. Дадли[1153], поскольку обычно имя философа упоминалось лишь в связи с Тиберием Гракхом и Аристоником или в общих трудах об их движениях. Попыток увязать его деятельность с его родословной, насколько нам известно, ранее не предпринималось.

Вывод Д. Дадли: Блоссий унаследовал от своих предков демократические взгляды и негативное отношение к римскому нобилитету, поэтому в стоицизме он придерживался радикального течения[1154]. Сразу же возникают некоторые возражения.

Демократизм Блоссия нам представляется весьма сомнительным, как и демократические взгляды его аристократических предков. Очевидно, и реформы Гракха, и восстание Аристоника привлекали его не своей демократической направленностью, в случае с Аристоником тоже более чем сомнительной. До появления Блоссия выступление Аристоника не носило никакого социального характера, а было элементарным мятежом с целью захвата царского престола Пергама! Социальный характер ему придал мудрый совет самого философа о привлечении к восстанию низов общества. Но при этом он заботился не о народе, главной целью было оживить почти угасшее восстание. И надо признать, что ему это удалось.

Тогда что же влекло его в Малую Азию? На наш взгляд – возможность причинить вред Риму. Расквитаться с ним за казнь своих предков. Речь идёт не о «негативном отношении» к нобилям, а скорее о явно враждебном отношении философа к римскому государству! Блоссий, не исключено, должен был воспринимать его как оккупанта своей «малой родины». Едва ли он чувствовал себя римлянином. Скорее наоборот – воспринимал себя как человека, находящегося в тылу врага. Радикализм в стоицизме – это тоже весьма спорно. Стоицизм не предполагал экстремистских действий, тем более – связанных с массовой гибелью людей. Очевидно, кровь не пугала выходца из Кум, скорее он даже стремился к ней и провоцировал кровопролитие.

С другой стороны, Д. Дадли сам же отмечает, что борьба Блоссия против Рима идёт не от его философии, а от политического положения Кампании[1155]. С этим можно согласиться, поскольку римляне очень скупо раздавали право гражданства, что вызывало сильнейшее недовольство во всей Италии. Ущемлённость кампанцев в гражданских правах могла быть одной из причин экстремизма Блоссия. Но – только одной.

Блоссий не был ни «демократом», ни даже «диссидентом». Диссидент – инакомыслящий человек, не согласный с господствующей идеологией, с господствующим мировоззрением, с существующим строем[1156]. Было бы крайне наивно полагать, что философ был убеждённым противником рабовладения, монархии, и сторонником братства народов. Если подбирать предельно точные дефиниции, то скорее он был инсургентом, т. е. – повстанцем, участником восстания[1157].

Затем, отдалённая большим промежутком времени от работы Д. Дадли, появилась статья Г.Е. Кавтария, которую можно считать дальнейшим развитием темы[1158]. Автор отмечает, что представители семьи Блоссия исторически непримиримо относились к Риму, и во время II Пунической войны они ещё надеялись избежать римского господства[1159]. Правда, особого развития темы статья не дала, поскольку она не содержит в себе каких-то принципиально новых подходов. О мотивах, которые управляли поведением Блоссия, практически ничего нет.

Кроме того, ряд утверждений автора выглядят спорными или бездоказательными. «По источникам, жестоко наказанными выглядят сподвижники Тиберия неримского происхождения»[1160]. Как свидетельствует Плутарх, среди казнённых был некий Гай Биллий (Plut. Tib. XX), о нём совершенно ничего не известно, но судя по его преномену и номену – он явно римлянин.

Находясь в Риме рядом с Тиберием, Блоссий боролся с антиримским восстанием в Пергаме[1161]. Совершенно непонятно, на чём основывается это утверждение автора – источники не дают никаких оснований для подобных выводов. Как Блоссий мог «бороться» с восставшими, находясь в Риме? Зачем ему это было нужно? И вообще это было не в его стиле – бороться с врагами Рима.

Г.Е. Кавтария, ссылаясь на Цицерона, пишет: «Кроме связи с Тиберием, Блоссий был виновен и в другом преступлении, это и вынудило его покинуть Рим[1162]. Однако в оригинале цитируемого места говорится, что, оправдывая свои действия дружбой с Тиберием, Блоссий на самом деле не повиновался Гракху «в его безрассудствах», а руководил им не как пособник, но как зачинщик. «В страхе перед новым судебным следствием» (Cic. Lael. 37) он и бежал в Азию. Здесь нет и намёка на какое-то другое преступление, он боялся продолжения судебного следствия и не без оснований опасался, что ссылки на его дружескую помощь Тиберию суд не сочтёт смягчающими обстоятельствами, учитывая явно экстремистскую роль Блоссия в последних событиях. Автор сам пишет, заявив на допросе в сенате, что по приказу Гракха он бы даже сжёг Капитолий, Блоссий после этого уже не мог оставаться в Италии и вынужден был бежать в Азию.

Блоссий прибыл в Пергам, когда восстание уже началось. Его вмешательство в восстание следует считать явлением случайным[1163]. С этим невозможно согласиться. Пергам – единственное место, где в тот момент велась широкомасштабная вооружённая борьба против Рима. И совершенно не случайно появление философа именно здесь.

Наконец, важным этапом для рассматриваемой нами проблемы стало появление статьи Ю.Г. Чернышова «Блоссий из Кум, политический консультант»[1164]. Автор отмечает наличие радикального течения в движении Тиберия, указывает, что источники подчёркивают подстрекательский характер советов, которые давали Гракху Блоссий и Диофан[1165].

Откровенно популистскую фразеологию публичных выступлений Тиберия Ю.Г. Чернышов, на наш взгляд, совершенно справедливо объясняет влиянием советов Блоссия[1166]. Философ психологически грамотно будил тщеславие Тиберия, воодушевлял его на более решительные действия в условиях, когда политические страсти и так были накалены до предела, хотя и предвидел возможность трагического исхода[1167].

Принципиально важны выводы статьи. Блоссий не был советником-слугой, он сознательно подталкивал Тиберия ко всё более опасной борьбе с теми, кого считал своими противниками. Последовавшее бегство Блоссия в Пергам стало вполне логичным следствием его позиции[1168]. Здесь его богатый опыт «работы с массами» помог привлечь на сторону Аристоника новых повстанцев[1169] и способствовал радикализации движения[1170]. Оба патрона Блоссия (Тиберий и Аристоник) погибли в неравной борьбе, а он сам, не желая попасть в руки римлян, покончил жизнь самоубийством. Он крайне враждебно относился к правившему в Риме нобилитету, и его поездка в Пергам была поездкой в тогдашний центр антиримской борьбы в Средиземноморье. Обоих своих патронов он пытался использовать «для достижения целей, которые были близки ему самому»[1171].

Работа Ю.Г. Чернышова существенно продвигает вперёд наши представления о мотивах поступков Блоссия.

Вместе с тем автор так и не даёт чёткого ответа: для каких именно конкретных целей, близких философу, пытался тот использовать Тиберия с Аристоником? Вслед за Д. Дадли автор говорит о вражде куманца к нобилям. Касаясь философии Блоссия, он предполагает, что в стоицизме того привлекала идея изначального равенства людей, а также связанная с ней идея «согласия», которое должно царить в обществе[1172].

Однако здесь Юрий Георгиевич противоречит сам себе, поскольку всё последующее содержание его статьи убедительнейшим образом показывает: идея «согласия» в обществе была совершенно не свойственна (и даже чужда!) Блоссию, пытавшемуся довести до крайности любую экстремальную ситуацию, лишь бы это было во вред Риму.

Вызывает возражения и другой вывод – философ мог исходить из сложившихся у него представлений о необходимости более справедливого (близкого к уравнительному) распределения земли, если он и был утопистом, то не коммунистического (как утверждали многие), а скорее эгалитаристского толка[1173]. С отсутствием коммунистической идеологии в мировоззрении Блоссия трудно не согласиться. Но был ли он сторонником равенства и идеи о перераспределении земли? Думается – нет. Скорее, для него это было лишь удобным благовидным предлогом для вмешательства в политическую деятельность. А вот цели его, вероятно, были совсем другими.

Т.о. выводы интереснейшей и глубокой статьи Ю.Г. Чернышова нуждаются в дальнейшем развитии. И конечный вывод, как нам представляется, может быть намного более жёстким.

1. Блоссий, конечно же, был философом. Но вот был ли он истинным стоиком? Судя по его поступкам – нет! Хрисипп и Зенон подчёркивали: всё происходит по велению судьбы, поэтому следует руководствоваться знанием, а не страстью. Добродетель – это умеренность и благоразумие, зло – неумеренность, неразумие и трусость[1174]. Блоссий не обладал ни одной из перечисленных добродетелей, а вот черты «зла» ему были присущи, в том числе такой неприятный недостаток, как трусость.

Лелий, входивший в состав совета при консулах 132 г. до н. э. Ленате и Рупилии, рассказывает, что философ пришёл к нему с целью получить прощение (Cic. Lael. 37). В то время как видных гракханцев разыскивали и хватали по всей Италии и они пытались укрыться у друзей, он сам добровольно предстал перед комиссией, расследовавшей «преступления» Тиберия Гракха и его ближайших сподвижников, надеясь вымолить прощение. Правда, Плутарх сообщает, что Блоссия «привели к консулам» (Tib. XX), но нет сомнений, что в данном случае переданное Цицероном свидетельство Лелия, современника и участника тех событий, вызывают больше доверия. Многие друзья Тиберия были убиты или казнены, в том числе Диофан и Гай Биллий (Plut. Tib. XX). Почему пощадили Блоссия? Он оправдывался тем, что «слепо выполнял все приказы Тиберия» (ibid.), ссылаясь на свою великую дружбу с народным трибуном (Cic. Lael. 37). Лицемерие философа сначала не обмануло сенаторов, понимавших, что он скорее зачинщик, чем исполнитель (ibid.).

И тогда Блоссий предал память своего погибшего «друга», заявив, что выполнил бы любой приказ Тиберия, даже если бы тот велел ему поджечь Капитолий (См.: Plut. Tib. XX; Cic. Lael. 37). Тиберий ничего не приказывал и не мог приказать Блоссию – не такие были между ними отношения! Утверждения философа, что такой приказ трибуна мог бы быть полезен народу, – чистой воды лукавство, поскольку до римского народа и его блага Блоссию не было никакого дела. Очевидно, Тиберий, даже подстрекаемый радикальными советниками, никогда не отдал бы такого приказа. В речи, приводимой Плутархом, Тиберий говорит, что для блага народа трибун может даже разрушить Капитолий и сжечь корабельные верфи (Plut. Tib. XV). Это можно считать «риторическими фигурами», призванными украсить речь, но едва ли внутренним убеждением Тиберия. Возможно, эту речь для трибуна готовил Блоссий, подвизающийся ещё и в качестве «спичрайтера» при Гракхе[1175].

Признав в сенате, что Тиберий мог бы отдать такой преступный приказ, философ элементарно подставил своего «друга», лишь бы выкрутиться самому! В уме нашему «герою» не откажешь – сенаторы поверили в его лицемерную «великую дружбу», как можно понять из фразы Цицерона: «нет извинения поступку, совершённому ради друга» (Cic. Lael. 37). «Будь он в самом деле столь совершенным другом Гракха, как утверждают историки, ему всё же незачем было раздражать консулов своим смелым признанием; ему не следовало, кроме того, отступаться от своей уверенности в невозможности подобного приказания со стороны Гракха»[1176]. Впрочем, даже мудрый М. Монтень, как сын своего наивного века, поверил в искренность этой «дружбы», иначе никогда не написал бы следующих строк: «…воля Гракха была его волей, он знал её и мог располагать ею. Они были больше друзьями, чем гражданами, больше друзьями, чем друзьями или недругами своей страны»[1177].

Возможно, оправданию действительно небезгрешного философа содействовал и Лелий. Ведь Блоссий пришёл к нему с просьбой помочь, а по римским понятиям, к просящему о пощаде надо относиться снисходительно. К тому же философ был связан узами гостеприимства с родом Сцеволы, а hospitium – это обязанность всемерно помогать своему гостю, как, впрочем, и гостеприимцу. Правда, угроза повторного судебного разбирательства была велика, поэтому Блоссий решил не искушать судьбу и перебраться в Азию, где мог и дальше вредить Риму.

2. Предки Блоссия могли надеяться на освобождение от владычества Рима, он же, как человек несомненно умный, должен был понимать, что это невозможно. При его энергии и уме, как есть основания подозревать, он выбрал единственно возможный путь – втихую вредить именно римскому государству, мстить ему за казнённых предков и утрату свободы Кампании. Потому он и стал «другом» Тиберия и советником Аристоника. Тиберия использовал для внесения смуты вовнутрь Римского государства. Аристоника – чтобы отколоть от Рима Пергам, завещанный Атталом III для обогащения и благополучия римского народа. И если освободить Кампанию от римлян было нереально, то какой-то шанс унизить Рим потерей Пергама всё-таки существовал. А это должно было весьма польстить самолюбию Блоссия, силой своего ума оторвавшего от Рима изрядный кусок его владений!

Он умел воздействовать на сознание людей, даже управлять ими и использовать в своих целях.

3. Философское образование Блоссия. Он был хорошим философом. Неслучайно его учитель Антипатр даже посвятил ему некоторые свои философские трактаты[1178], признавая тем самым способности своего ученика. Но, повторимся, настоящим стоиком он всё же никогда не был. Учитывая всё вышеизложенное, можно предположить, что он стремился получить хорошее философское образование с определённой целью. Чтобы отточить свой ум, овладеть могуществом риторики, уметь воздействовать на умы и души людей. К тому же философы имели определённый статус и влияние в обществе, им был облегчён путь в политику.

Философия была нужна ему для достижения большего влияния. Она предоставляла бoльше возможностей для достижения его целей. Тот риск, которому он сознательно себя подвергал, его напористость и целеустремлённость позволяют предположить: Блоссий осознанно готовил себя к будущей осознанной деятельности против Рима. Видимо, это единственно возможное объяснение всем его поступкам, в том числе – его участия в качестве одного из руководителей антиримского восстания в Малой Азии.

Блоссий происходил из знатной семьи и был довольно состоятельным человеком. Какое ему было дело до безземельных крестьян Италии или скверного положения рабов Малой Азии? Он мог бы жить спокойной интеллектуальной жизнью. Но философом явно двигала какая-то идея, мало совместимая только с соцерцанием и постижением окружающей действительности. Вполне возможно, что это была именно идея мести Риму.

И получается, что всю свою жизнь он посвятил беззаветному служению этой идее.

Отсюда очевидно, что проблему социальной опоры Рима в Элладе, на Востоке (о чём просто мало информации), и даже в самой Италии – нельзя решать в плоскости классового подхода. Сенат никогда не проводил «классовую политику» в своей восточной экспансии. Он опирался не на какие-то определённые социальные страты, а на своих сторонников, которые существовали в любой общественной группе, как и противники Рима. Ситуация изменилась лишь после инкорпорирования восточных провинций в состав римской державы. После этого главной опорой стали представители местной аристократии, особенно после того как их допустили в сенат, и торгово-ремесленная верхушка, больше всех выигравшая от создания единого государства. Эти тенденции оформились не ранее конца I в. до н. э. – начала I в. н. э. Переносить ситуацию, сложившуюся к этому времени, на более ранние периоды было бы непростительной ошибкой.

Глава V

Парфия, филэллинизм, греко-римские отношения и проблема преемственности культур

На восточном направлении римской политики самыми главными и определяющими были контакты с эллинами. К ним же можно отнести и жителей Малой Азии, сильно эллинизированных. Кроме того, были достаточно периодические отношения с евреями (см. 2-ю главу) и армянами, но они не имели большого значения. Единственный, кроме греков, народ на Востоке, военные и политические (но не культурные!) контакты с которым имели чрезвычайную важность, – это парфяне. Взаимодействие с ними настолько тесно связано с восточной политикой Рима, с разными оттенками римско-греческих отношений, что совсем обойти их просто невозможно. К тому же римско-парфянский дуализм ярко иллюстрирует некоторые основные принципы римской дипломатии, и, что ещё важнее – элементы её явной деградации в I в. до н. э. Противостояние с ними хорошо изучено, поэтому кратко обратим внимание лишь на две проблемы, далёких пока от своего разрешения и важных для нашей темы: 1) явную необязательность взаимной вражды, по крайней мере – для I в. до н. э.; отсюда – степень вины сторон за установление враждебных отношений. 2) проблема взаимного восприятия, а вернее – полного неприятия друг друга этими этносами.

1. Противостояние с Парфией долгое время оставалось главной проблемой восточной политики Рима. Причины вражды усматривают в политических, экономических, даже «торговых»[1179] мотивах. При этом, как нам представляется, мало учитываются факторы другого порядка, и прежде всего – психологические и этнические.

Строго говоря, парфяне не были варварами: зрелая государственность, развитая культура, духовные традиции, унаследованные от ахеменидской Персии. Однако римляне первое время никак не выделяли их из массы других восточных народов, а вообще всегда воспринимали парфян именно как варваров. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Всё в этом мире взаимосвязано. Ослабляя в своих интересах селевкидское царство, Рим тем самым подготовил почву для усиления Парфии и обретения независимости Арменией. Значительная часть восточных земель Селевкидов вошла в состав Парфянского царства. Однако в 30-х гг. II в. до н. э. Парфия подверглась натиску кочевых племён, в борьбе с которыми погибли два царя, в ослабевшем государстве начались смуты и усобицы.

Сложившуюся ситуацию максимально выгодно для себя использовала Армения. Благодаря хронической слабости Селевкидов и временному упадку Парфии она стала расширять свои границы на юг и восток. Территориально Тигран II стал самым сильным монархом на Востоке. Он установил дружеские отношения с Митридатом Евпатором, что ещё больше укрепило его позиции. Экспансия Армении заставляла парфян искать союзников на Западе. Они вошли в контакт с Римом, чтобы ослабить мощь Армении. Отнюдь не потому, что испытывали какие-то симпатии к римлянам, – для парфян это был вынужденный шаг.

Вести о том, что Сулла нанёс несколько тяжёлых поражений союзнику армян Митридату, несомненно, дошли до Парфии. Безусловно, парфяне знали о военной силе Рима. Исходя из постулата «враг моего врага – мой потенциальный друг», они должны были с интересом воспринять информацию о римских успехах на Востоке. К тому же эти успехи могли привести к соприкосновению римлян с западной границей Парфии. Учитывая силу Рима, Парфия была кровно заинтересована в том, чтобы новый сосед стал как минимум нейтральным – врагов парфянам и без того хватало.

Таким образом, реальной стала перспектива римско-парфянского сближения, и если не союза, то по крайней мере добрососедских отношений. Парфия была в этом весьма заинтересована, и Риму это могло пойти только на пользу. Исторический шанс был упущен, и вина за это целиком ложится только на Рим.

Сулла изгнал из Каппадокии Гордия, ставленника Армении и Понта, перебив при этом множество каппадокийцев и ещё больше прибывших к ним на помощь армян (Plut. Sulla. V). В очередной раз от рук римлян потерпели поражение враги Парфии. В таких, казалось бы, благоприятных условиях и произошёл первый официальный контакт двух народов, ставших вскоре злейшими врагами. К несчастью для обоих народов[1180], эта вражда стала хронической, уничтожая людские ресурсы и ослабляя обе стороны.

Летом 92 г. до н. э. в лагерь Суллы у Евфрата прибыло посольство от Арсака III во главе с аристократом высокого ранга Оробазом. Целью посольства была «просьба о союзе и дружбе» (Plut. Sulla.V.8). Инициатива встречи исходила от парфян, прибывших «ut amicitiam populi Romani peteret» (Liv. Ep. 70; Vel. Paterc. II.24.3; Ampelius. XXXI; Fest. Brev. XV).

Как принял Сулла представителя народа, ищущего дружбы Рима? Во-первых, он даже не удостоил представителя суверенного царя аудиенции, приняв его в присутствии Ариобарзана, восстановленного римским оружием на троне Каппадокии. Во-вторых – занял центральное кресло, усадив Оробаза и Ариобарзана по правую и левую руку от себя (Plut. Sulla.V). Тем самым представитель Арсака III оказался на равных с римской марионеткой Ариобарзаном. Арсак был низведён до уровня зависимого царя, к нему отнеслись как к клиенту Рима. Сулла недвусмысленно дал понять, кто является доминирующей стороной в переговорах. Было это его личным решением или отражало официальную позицию римского правительства?

Трудно видеть в случившемся лишь высокомерие Суллы. Причины значительно глубже. Он стал всего лишь выразителем тенденций, характерных для римской политики этого периода. Любопытна реакция римлян на грубые действия Суллы, одни хвалили его за унижение ваврваров, другие порицали за наглость и тщеславие (Plut. Sulla.V). Очевидно, первых было намного больше, чем вторых. Гордый осознанием своей силы, после Ганнибала и Филиппа V не встречавший достойных противников, Рим повёл более жёсткую и более грубую политику, утратив предусмотрительность и гибкость, свойственные ему ещё в первой половине II в. до н. э. За что в I в. до н. э. дважды и был наказан – сначала Митридатом, а потом и парфянами.

К Сулле парфяне прибыли как просители, он знал об их проблемах, потому и повёл себя столь грубо. Учитывая нараставший в Риме «великодержавный шовинизм», парфяне и не могли встретить другой приём. Восток – дело тонкое. Здесь ничего не забывают и ничего не прощают. Нельзя игнорировать психологические факторы, они порой не менее важны, чем социально-политические. Но Восток умеет быть терпеливым. За принятие умаляющих достоинство страны обстоятельств переговоров царь казнил главу посольства Оробаза (Plut. Sulla.V). Обратить свой гнев на римлян он не мог, Парфия по-прежнему нуждалась в их дружбе. Сенат в её дружбе – нет.

Итоги посольства являются дискуссионными: был ли заключён формальный договор в форме summacia (союз равных) или amicitia (дружба с клиентом Рима), либо всё закончилось устным соглашением «о взаимопонимании». Источники прямо не говорят о существовании формального договора с Парфией. Очевидно, парфяне достигли лишь устного соглашения с Суллой о признании границ по Евфрату. Когда послы Фраата III упрекали Красса в том, что своим вторжением в Парфию он «сum Pompeio foederum Sullaque meminisset» (Flor. I.46.4), под foederum они подразумевали именно устные договорённости.

Слова о нарушении Крассом ранее достигнутых договорённостей римские авторы всегда вкладывают в уста парфян. Так поступает и Орозий, приводящий возмущённый вопрос парфянских послов Крассу: «Cum contra foedus Lucull et Pompei avaritia inductus Euphraten transieret?» (Oros. VI.13.2). И здесь foedus следует понимать только как устный договор.

Второе дипломатическое соприкосновение с Римом было столь же мало результативным и весьма обидным для Парфии. Зимой 69/68 г. до н. э. разбитые и теснимые Лукуллом Митридат IV и Тигран II предлагают Парфии заключить союз. Парфяне, верно оценив ситуацию, не прекращая переговоров с ними, сами отправили к Лукуллу посольство с предложением дружбы и союза (Plut. Lucul. XXX). Лукулл прислал ответное посольство, узнавшее, что парфянский царь одновременно ведёт тайные переговоры с Тиграном, прося в обмен за союз с ним Месопотамию (Plut. Ibid.). Римский полководец прервал переговоры, расценив поведение парфян как предательство.

Однако у него не было ни малейших оснований считать парфянского царя «двурушником» – тот действовал в интересах своего государства, проводя независимую внешнюю политику. Невозможно поверить, что Парфия готова была воевать против римлян на стороне своего врага, Армении. Очевидно, парфяне просто вели дипломатическую игру, пытаясь использовать в своих интересах затруднения Тиграна и получить Междуречье, не оказав армянам никакой реальной помощи. Это было вполне в духе как эллинистической, так и восточной политики.

Тем не менее Лукулл счёл, что это даёт ему прекрасный предлог обвинить Парфию в лицемерии и решил оставить в покое Митридата с Тиграном и… воевать с Парфией! Плутарх поясняет: Лукулл желал развязать войну с парфянами, «чтобы померяться с ними силами» (Plut. Ibid.). Далее следует потрясающая фраза: ему казалось заманчивым одолеть трёх царей (ibid.). Так прихоть консула могла закончиться большой бедой для парфян. Это показывает, насколько всерьёз римляне видели в Парфии равноправного участника дипломатических отношений. И насколько уважали достигнутые договорённости. В данном случае амбиции Рима сочетались с личными амбициями полководца, ради удовлетворения собственного тщеславия готового воевать с потенциальным союзником.

От неспровоцированной войны Парфию спасла только усталость легионеров, отказавшихся двигаться за Евфрат. Не сумев убедить воинов, Лукулл вынужден был отказаться от похода на Парфию и летом 68 г. до н. э. отправился «добивать» Тиграна (Plut. Lucul. XXXI). Нет сомнений, что парфяне узнали о замыслах Лукулла, и едва ли это добавило им симпатий к римлянам.

Пока Лукулл громил войска Тиграна, парфяне добились серьёзного дипломатического успеха: сумели привлечь на свою сторону наследника армянского престола – Тиграна Младшего – и побудили его поднять восстание против собственного отца. Появилась реальная возможность посадить на трон Армении своего протеже, но римляне разрушили эти надежды, уничтожив плоды длительных усилий парфянской дипломатии. Сменивший Лукулла Помпей заставил Тиграна II признать себя вассалом Рима и помириться с сыном, оговорив для младшего Тиграна управление Софеной. Однако царевич, рассчитывавший на большее, счёл себя обделённым и надерзил Помпею[1181]. Тот приказал заковать дерзкого в цепи и предназначил ему судьбу стать украшением своего триумфа. Это показывает, насколько римляне уже считались даже с царевичами!

Встревоженный потерей союзника Фраат потребовал выдать ему царевича, ссылаясь на их родство (младший Тигран приходился ему зятем). Помпей прекрасно понял подоплёку этого требования и, не желая давать в руки парфянского царя такой козырь, как наследник армянского трона, ответил довольно грубым отказом. Естественно, это нанесло сильный удар как по самолюбию Фраата, так и по интересам Парфии. По второй просьбе (считать Евфрат границей между Парфией и Римом) Помпей дал очень неопределённый ответ – граница будет установлена по справедливости (Plut. Pomp. XXXIII). Таким образом, и третий контакт с Римом закончился для Парфии очередным унижением.

Вопрос о границе остался неурегулированным, и парфяне оккупировали принадлежащую Армении Гордиену. Ранее Фраат напал на Армению (Dio Cass. XXXVI.45) в качестве римского союзника, и хотя значительной помощи Помпею в войне против Тиграна не оказал, вправе был рассчитывать на благодарность проконсула. Однако римлянам не впервой было использовать «друзей и союзников», ничего не давая им взамен.

В том же 65 г. до н. э. Помпей отправил в Гордиену войска, изгнавшие и долго преследовавшие парфян (Plut. Pomp. XXXVI). По сообщению Диона Кассия, легионы по приказу Помпея помогли армянам вытеснить парфян с территорий, ранее признаваемых парфянскими (XXXVII.56). Так произошло самое первое вооружённое столкновение римлян с парфянами. Фактически первая война произошла в 65 г. до н. э., когда парфяне ещё продолжали считались союзниками Рима.

Царя Парфии в полном соответствии с римскими внешнеполитическими традициями использовали для достижения собственных целей. Затем, следуя тем же традициям, жёстко указали ему место, которое он должен занимать, не претендуя на благодарность, не совершая несанкционированных захватов и радуясь хотя бы тому, что его оставили в покое.

Пытаясь уладить конфликт, Фраат прислал Помнею письмо (Plut. Pomp. XXXVIII). В ответном послании римлянин даже не назвал его принятым у парфян титулом «царь царей». Парфия получила очередную пощёчину от Рима. Можно было бы только удивляться долготерпению парфянских царей, но в тот момент у них просто не было возможности вести себя иначе. Слабый не может позволить себе роскошь быть гордым. Впрочем, после отъезда Помпея парфяне вновь «втихую» заняли Гордиену (Dio Cass. XXXVII.56). В 64 г. до н. э. послы Тиграна II и Фраата III прибыли к Помпею в Сирию с просьбой решить судьбу спорной территории, тем самым признавая не только их арбитраж, но и верховенство.

Парфянские правители продолжали демонстрировать выдержку и вели себя если не смиренно, то по крайней мере спокойно. Но обиды копились. Последней каплей, переполнившей чашу терпения, стал неспровоцированный поход Красса. Количество обид переросло критическую массу, и произошёл самый настоящий взрыв ненависти к Риму, римлянам и всему римскому.

О причинах поражения Красса написано довольно много. Но ещё никто не указал на дополнительную, чисто психологическую причину – саккумулированная неприязнь вылилась в парфянскую жестокость и парфянское вероломство по отношению к римлянам. Поэтому так легко и так быстро в огне этой ненависти сгорела почти вся сорокатрёхтысячная армия Красса. Пружина, сжатая до отказа, ударила со страшной силой. Парфянские всадники знали, с кем и за что сражаются, и, внутренне ликуя, с холодной жестокостью они расстреливали из луков несчастных легионеров Красса, скученных на небольшом пространстве и даже не имеющих возможности защищаться (см.: Plut. Crass. XXIV).

Через 27 лет после первой встречи римляне впервые пролили парфянскую кровь. Через 40 лет после первой встречи, которая могла закончиться дружбой, парфяне пролили столько римской крови…

Стороны стали злейшими врагами. После поражений Красса и Антония идея реванша прочно завладела умами в Риме. Общественное мнение требовало у Августа отомстить за позор. Характерны жалобы Горация, что значки римских легионов укращают собой парфянские храмы (Epist. I.18.56–57; Od. IV.15.6–8). Однако императору достало ума решить дело с парфянами миром. Путём переговоров он вернул знамёна и пленных. Сам он пишет об этом как о факте величайшей важности и своём огромном достижении (RGDA. 29.2). Но это стало возможно только потому, что он вёл дела с Парфией уважительно и как с равным партнёром. Если бы римляне с самого начала вели себя так…

Правда, в ходе переговоров сверхрассудительный Август добавил демонстрацию силы, что тоже способствовало достижению поставленной цели. Демонстративные передвижения войск вдоль границы в условиях обострения внутриполитической борьбы в Парфии стали дополнительным аргументом для парфян в пользу мира[1182].

При преемниках Августа притихшая было вражда вспыхнула с новой силой. Рим так никогда и не смог решить парфянскую (затем сасанидскую) проблему. Наряду с германской она стала самой болезненной внешнеполитической проблемой на всю оставшуюся историю Римского государства.

Выводы. Сулла унизил парфян. Лукулл хотел с ними воевать. Помпей первым скрестил с ними оружие. Красс погиб, пытаясь ограбить Парфию. Цезарь и Антоний планировали отомстить ей за легионеров Красса. Все эти политики были очень разными и абсолютно не похожими друг на друга. Но политику по отношению к Парфии они проводили удивительно похожую – неуважительную. Здесь наблюдается полная преемственность. Следовательно, объясняется это не их личными качествами, а традициями и тенденциями, выразителями которых все они и являлись. Они считали парфян варварами, во всех отношениях стоящими ниже квиритов, что не отличалось от неуважения и к другим варварам. Тем более что Парфия была ослаблена, а римляне уважали только сильных.

Позже парфянам не могли простить именно того, что они стали слишком сильными и слишком опасными для Рима. С первых контактов римляне пытались навязать Парфии статус государства-клиента, но она сумела отстоять свой суверенитет, что раздражало квиритов, привыкших к низкопоклонству восточных династов. Парфян, в свою очередь, оскорбляли попытки римлян представить их страну второстепенным царством.

Фактор ущемлённой «национальной гордости» парфян совершенно не учитывается европейской историографией, просто не понимающей, что это значит на Востоке. Парфяне претерпели от Рима слишком много унижений. А на Востоке потерять лицо – это очень болезненное ощущение: тот не мужчина, кто не смыл оскорбление кровью обидчика. Обязанность мстить давила на сознание парфянских царей, дожидавшихся своего часа. После постыдных поражений Красса и Антония пострадало этническое самосознание уже римлян. И после каждого очередного столкновения список взаимных обид рос, и довлеющим стало чувство мести. Получался замкнутый круг ненависти, из которого невозможно было вырваться. Воистину: вражда – путь к самоуничтожению.

Сыграла свою роль и ментальная несовместимость. Влиянием эллинизма парфяне были затронуты очень слабо, они всегда ориентировались на возрождение паниранских традиций ахеменизма. Завоеватели-эллины были для них враждебным и чуждым элементом. Как и греческий полис, совершенно не вписывающийся в структуру восточной жизни. Между парфянами и жителями греческих городов существовала неприкрытая вражда (Dio Cass. XL.13).

При всех различиях между римлянами и греками, при всём том, что их разъединяло, был и мощный объединяющий вектор: их политические цели на Востоке совпадали, и в мире не было народа, который был бы ближе и понятнее грекам по своей государственной структуре. В покорённых греческих землян римляне третировали эллинов так же, как и парфяне. Но к культуре эллинов они относились совсем не так, как иранцы. Поэтому с конца II в. до н. э. эллины Востока воспринимали квиритов как единственную надежду и опору против надвигавшейся из Азии «антиэллинизации». Лукулл и Помпей покровительствовали греческим полисам Востока (Strabo. XI.15.15) не только потому, что нуждались в их поддержке против местных народов. При всех, повторим, различиях греки были несравненно ближе Риму как носители «западной идеологии», нежели сирийцы либо арабы. Поэтому парфяне своё неприятие греков перенесли и на близких к ним (по парфянским представлениям) римлян – столь же чуждых, но более дерзких и более опасных.

Слишком уж разными – во всём – были римляне и парфяне. По большому счёту, речь идёт о противостоянии двух мировоззрений и двух моделей развития – Запада и Востока.

Конечно, сказывалось и политическое соперничество, жажда территориальных захватов, алчность правителей и их мечты о славе победоносных полководцев. Кроме глобальных и конкретных нельзя сбрасывать со счетов факторы ментальные или чисто психологические. Не учитывая их, мы просто не сможем правильно понять всю глубину и суть затянувшегося римско-парфянского противостояния.

2. Римско-парфянская несовместимость проявилась и в военно-техническом аспекте. За всю историю Римской республики римляне всего несколько раз терпели сокрушительные военные поражения, как правило – сопровождавшиеся очень неприятными для них последствиями: политическими, морально-психологическими. Любопытно, что проигранные битвы всегда происходили в двух случаях: 1) когда легионеры сталкивались с новым, неизвестным доселе врагом (битва с галлами при Аллии в 390 г. до н. э. или 387 г. до н. э. – датировка спорная, разгром при Гераклее в 280 г. до н. э. и Аускуле в 279 г. до н. э.); 2) когда противник применял новую тактику, непривычную для римлян (самниты в Кавдинском ущелье в 321 г. до н. э., Ганнибал у Тразименского озера и 217 г. до н. э. и при Каннах в 216 г. до н. э., и опять-таки – Гераклея и Аускул).

Римляне умели учиться и всегда делали правильные выводы из полученных жестоких уроков. Именно поэтому они в конечном счете побили и галлов, и самнитов, и Пирра с Ганнибалом. Однако есть веские основания говорить о некоторой ригидности римского мышления, теряющегося каждый раз при встрече с нестандартным, не отвечающим ожиданиям поведением врага. В этом ярко проявился сугубый традиционализм, столь свойственный консервативной крестьянской общине республиканского Рима. Поэтому должен был пройти определённый, иногда довольно большой, промежуток времени между свершившимся фактом, его осмыслением и созревшей правильной реакцией на него.

Всё вышеперечисленное в полной мере применимо к парфянскому походу Красса и страшному разгрому его войск при Каррах в 53 г. до н. э. Это было первое серьёзное столкновение римлян с парфянами. Парфяне навязали им свою (восточную) тактику ведения боя, к которой римляне оказались совершенно не готовы ни морально, ни тактически, ни военно-технически. Последствия поражения оказались более чем серьёзными, а адекватная реакция на его причины – появление в римской армии тяжёлой кавалерии – произошла очень нескоро. Тяжеловооружённая конница появилась лишь при Веспасиане[1183], а первые настоящие катафрактарии – только при Александре Севере[1184], т. е. спустя почти 300 лет!

О причинах провала парфянского похода Красса в историографии нет однозначного мнения, хотя основные ошибки Красса, отмеченные ещё античными авторами, указываются почти всеми исследователями. О битве при Каррах очень подробно рассказывают Дион Кассий (ХL.12–30) и Плутарх (Сrass, ХХII – ХХХ). Многие старые работы ограничиваются описанием самого сражения, почти не анализируя его причин и по сути только пересказывая источники[1185].

Наполеон III полагал, что армия погибла из-за надменного и неискушённого вождя[1186]. В конце XIX века Дж. Веллес пришёл к выводу, что поход был серией ошибок, и расположил эти ошибки в следующей последовательности: 1) отказ Красса от союза с Арменией, которая могла дать легковооружённых воинов; 2) консул завёл свою армию в пустыню; 3) он доверился арабским проводникам, которые привели его под удар парфян; 4) окружённый врагом, слишком тесно построил войско; 5) согласился на переговоры с парфянами, во время которых и был убит[1187]. А.Г. Бокщанин выделяет три причины поражения: 1) стремление восточных народов освободиться от господства западных греко-римских завоевателей; 2) незнание римлянами местных условий; 3) слепая самоуверенность Красса[1188]. С.Л. Утченко называет две ошибки: отвод войск на зимние квартиры и то, что Красс дал заманить себя вглубь страны[1189].

Можно согласиться, что ошибок было много, но, на наш взгляд, отмечены далеко не все и не выделены главные. Ошибкой сам по себе был весь поход против парфян. Касаясь причин его поражения, необходимо рассмотреть целый комплекс ошибок, сделавший неизбежным катастрофический финал экспедиции Красса, и проанализировать целый ряд аспектов в их логической последовательности.

1. Дипломатический аспект. Парфия была заинтересована в сохранении мирных отношений с Римом[1190], что полностью соответствовало бы и римским интересам. Ещё Фраат III пытался установить добрые отношения с Римом, чтобы ослабить мощь Армении[1191]. Парфия действительно была нейтральной по отношению к римлянам[1192]. Трудно согласиться, что «период мирного сосуществования был грубо прерван безумной авантюрой Красса»[1193], но она окончательно сделала невозможным мирное соседство.

В результате Рим потерял потенциального союзника и приобрёл непримиримого врага – сильного и упорного. Затем эта вражда перетекла в серию хронических войн с Сасанидским Ираном. В итоге восточная граница Рима наряду с германской стала самой опасной на протяжении всего существования Римского государства.

2. Моральный аспект. Поход имел явно несправедливый агрессивный характер. Это отмечают даже античные авторы, вообще не склонные подчёркивать неправедный характер римских войн. Флор пишет, что алчущий царских богатств Красс не позаботился даже о видимости законности похода (III, 5). Общественное мнение Рима поход не одобряло, и противники войны даже пытались помешать Крассу отправиться в Парфию (Аррiаn. Веllа Сivilia. II. 18; Dio Cassius. XXXIX. 39; Vе1. Раt. II. 46.3). Народный трибун Антей хотел препятствовать походу Красса, и многие к нему присоединились, считая недопустимым, чтобы кто-то шёл войной против людей, ни в чём не провинившихся, да притом ещё связанных с Римом договором (Рlut. Crass. XVI). Крассу с трудом удалось вырваться из столицы. В историографии также господствует мнение, что поход Красса – неспровоцированная агрессия[1194].

Важность морального аспекта заключается в том, что воины не ощущали необходимости похода для Рима и его полезности для государства. Не мог быть задействован патриотический фактор – римляне прекрасно осознавали, что идут воевать с людьми, не причинившими никакого зла Римскому государству. Поэтому и не могло быть того патриотического воодушевления, которое всегда помогало римлянам выстоять в самых тяжёлых войнах и самых, казалось бы, безнадёжных битвах. Римляне шли на Восток просто грабить Парфию. Когда выяснилось, что ограбить её не удастся, у них неизбежно должна была появиться мысль: а зачем тогда мы здесь? Красс же не сделал ничего, чтобы подвести хоть какую-то идеологическую базу под свой явно необоснованный, откровенно грабительский, более того – совершенно не нужный и даже вредный для римских интересов поход. Поэтому «человеческий фактор» не был и не мог быть задействован в полную силу.

Наполеон неслучайно утверждал, что главным орудием полководца был и всегда будет человек. Оружие, отдельно от человека, есть бесполезное железо[1195].

3. Причины и цели похода. В Риме поздней Республики, при усилении роли отдельных политиков, большое значение приобрёл личностный фактор. Сильные и мудрые личности, как Юлий Цезарь, думали не только о своих собственных интересах, но и о благе государства. При этом личное и государственное не только переплетались, но и соединялись, следуя старой римской формуле: «благо для Рима есть благо для каждого римлянина». Если политик не был способной личностью, то он не мог или не хотел заботиться о благе государства, концентрируясь исключительно на собственной выгоде. А Красс, по меткому определению Г. Ферреро, был «слишком эгоист»[1196].

Парфянский поход имел две причины. Первая: Красc испытывал давнюю зависть к Помпею и огорчался, что Помпея и Цезаря считали выше него (Plut. Сrаss. VI). Наименее влиятельный и одарённый из триумвиров, он был, по оценке Т. Моммзена, «лишним коллегой»[1197]. Он имел меньше всего заслуг перед государством и военных успехов, столь ценимых в милитаризованном римском обществе. Ему было уже 60 лет, и он хотел наконец отличиться на войне[1198]. Всё равно, против кого и где. Причина – ущемлённое самолюбие. Цель – поднять свой политический вес.

Вторая причина – элементарная алчность Красса, одного из богатейших людей Рима. Цель – он хотел стать ещё богаче. Он видел, как обогатился Помпей, победитель Востока. Помпей раздал своим воинам 384 000 000 сестерциев, а казна получила ещё больше[1199]. Красс так спешил к манящему его богатству, что даже отплыл из Италии зимой, в неспокойное море, и потерял много кораблей (Рlut. Crass. XVII). Он жаждал парфянского золота (Flоr. III.11). Неслучайно позже отрубленной голове Красса парфяне влили в рот расплавленное золото (Flоr. III. 10).

4. Субъективный фактор поражения. Личные качества самого Красса не соответствовали масштабности задач похода. Он был ушлым «бизнесменом», превосходно умел «делать деньги»[1200] и благодаря своей продуманной щедрости нравился людям. Методы его обогащения вызывали осуждение римской верхушки, поскольку больше соответствовали торгашу, нежели государственному мужу (см.: Р1ut. Crass. II). «Богатство его было нажито постыдным путём» (Р1ut. Crass. XXXIV).

В Сирии, на зимних квартирах, он не занимался снабжением армии, техническим оснащением войск, и даже не тренировал воинов (Р1ut. Crass. XVII). Он занимался тем, к чему привык, – «делал деньги». Притом весьма оригинальным способом – требуя от сирийских городов поставки войск, он за деньги освобождал их от выполнения своего же требования (Orosius. II.13.1; VI.13). После того как он ограбил Иерусалимский храм, иудеи стали враждебны Риму и охотно информировали парфян о всех передвижениях римских войск[1201].

А ведь если бы он собрал побольше сирийской конницы и легковооружённой пехоты, исход похода мог стать и другим. Природа скупа, раздавая таланты. Хороший делец Красс был никудышным полководцем. Г. Ферреро утверждает, что Красс был умён[1202]. Представляется, что ближе к истине жёсткая оценка М. Ростовцева: Красс был уже стар и никогда особыми талантами не отличался[1203].

5. Психологический фактор. Красс, вдохновлённый победами Помпея, явно переоценил себя и свои способности. Он стал жертвой мании величия[1204]. Однако Помпей сражался с восточными династами в привычных римлянам условиях и по римским канонам боя. А в рукопашной схватке легионеры не имели себе равных ни на Западе, ни на Востоке.

Парфяне были не так просты и слабы, как сирийцы. Красс их явно недооценил. Он ничего толком не знал ни о них самих, ни об их тактике, вооружении. Он мечтал дойти до Индии (Plut. Crass.XVI), повторив достижения Александра Македонского, и поход представлялся ему и его воинам лёгкой прогулкой. Тем горше оказалось разочарование.

6. Сыграл свою роль и климатический фактор. Судя по всему, в армии Красса было мало уроженцев Востока, а основной контингент составляли италики. Климат пустынь и степей, в которые так неразумно углубился Красс, для них непривычен и дискомфортен. Летом в Междуречье жара достигает 38 градусов[1205]. На марше при недостатке воды и на поле боя в металлических доспехах (а вес кольчуги доходил до 10 килограммов)[1206] воины изнурялись и быстро теряли как физические, так и психологические силы. Неправедный поход, страшная жара, неуловимый враг, которого нельзя было достать мечом, – моральный дух армии непрерывно падал. Вес полного походного снаряжения, навьюченного на легионера, мог достигать 64 килограммов[1207]. Даже в прохладном климате с таким грузом идти было нелегко. К тому же римляне столкнулись с непривычным, что всегда их выбивало из колеи. Моральная угнетённость переросла в уныние, а затем и в панику.

7. Качество армии соответствовало качеству её предводителя. Средний командный состав был хорош, это были «офицеры» с богатым боевым опытом. Некоторые из них, несомненно, были одарённее Красса. Например, Гай Кассий Лонгин, предлагавший Крассу не спешить и двигаться к Селевкии вдоль реки (Plut. Crass. XX). Командиры просили консула стать лагерем и разведать силы врага (Plut. Crass. XXIII). Он проигнорировал все эти разумные советы.

Однако личный состав войска просто не мог отличаться высокими боевыми качествами. Лучшие легионы находились в руках Помпея и Цезаря, а они отнюдь не собирались делиться ими с менее значительным триумвиром[1208]. Правда, Цезарь прислал из Галлии тысячу легковооружённых всадников во главе с сыном Красса Публием, но против катафрактариев они оказались совершенно беспомощными. А другой конницы у Красса было мало. Стрелков из лука тоже недоставало. Красс не позаботился снабдить войска полевыми метательными машинами, которые в своё время Александр Македонский очень успешно применял против скифов.

Основную массу армии составляли неискушённые новобранцы, привлечённые перспективой богатой восточной добычи. У Красса, в отличие от двух других триумвиров, не было опытных ветеранов, прошедших со своим удачливым полководцем несколько успешных кампаний. Такие ветераны, лично преданные, дисциплинированные, умелые, составляли золотой фонд войск Помпея и Цезаря. По первому зову такие бойцы готовы были стать под знамёна своего «императора». За спиной у Красса не было блестящих побед, он явно не котировался в глазах солдатской массы. Поэтому у него не могло быть много испытанных в боях и лишениях ветеранов. Слабость рядового состава армии, несомненно, тоже сыграла свою роковую роль.

8. Фактор плохо поставленной разведки. Вообще римская разведка всегда была на высоте. О предполагаемом противнике стремились иметь самые исчерпывающие сведения. Широко использовались агентурная разведка, сбор разведданных через торговцев, союзников, вождей соседних с врагом племён. Всем этим прекрасно владел Юлий Цезарь[1209].

На Востоке были не только враги, но и греки, и эллинизированное население. На них можно было опереться. Провальная постановка разведывательного дела свидетельствует не только о беспечности Красса. Она – прямое подтверждение его несостоятельности как полководца. Бросив войска вглубь вражеской страны, он не позаботился обеспечить их безопасность, тем самым нарушив главный долг командира.

9. Незнание местности. Имея плохую разведку и не зная условий местности, Красс выбирал не лучший путь (т. е. самый безопасный и удобный), а кратчайший, что совсем не одно и то же. Ещё В. Вегнер отмечал, что Красс предпочёл путь ближайший, хотя и малоизвестный[1210].

43 000 человек, растянувшиеся в марше по степи, были слишком уязвимы для наскоков конницы. Не ориентируясь на местности, Красс не мог выбрать удобное для сражения место.

10. Чрезмерное доверие проводникам. Это было грубейшей ошибкой Красса. Но она была фатально запрограммирована заранее. Не позаботившись о разведке, не зная дорог, он просто вынужден был довериться проводникам. И тем самым вверил судьбу экспедиции в ненадёжные руки. Красс, очевидно, вообще плохо знал Восток и наивно полагал, что проводники не могут быть подосланы или подкуплены врагом. Он доверился сирийцу, притворившемуся перебежчиком (Flor. Ill. 6). Житель Карр Андромах, будучи проводником римлян, осведомлял парфян о каждом их шаге (Plut. Crass. XXIX). Николай Дамасский передаёт, что Красс делился с ним планами, а тот передавал их парфянам (Frg. 114.88). Арабам-проводникам парфяне были ближе, чем римляне. Неслучайно после битвы при Каррах именно арабы довершили разгром римлян, убивая их или захватывая в плен (см.: Plut. Crass. XXXI). Можно согласиться с М.М. Дьяконовым, что римский проводник, арабский вождь Абгар, желал поражения римлян[1211]. При чрезмерном доверии Красса один-единственный проводник мог существенно повлиять на успех всей кампании, поставив одну сторону в заведомо проигрышное положение, что в конечном счёте и случилось.

11. Стратегические просчёты Красса. Первый из них – после успешной кампании он отвёл войска на зимние квартиры в Сирию. Источники единодушно осуждают его за этo (Dio Cassius. XL.13; Plut. Crass. XVII). Г. Ферреро пытается оправдать его тем, что он не хотел углубляться в Парфию и думал выманить парфянскую армию ближе к Евфрату[1212]. Однако это не соответствует действительности, т. к. Красс планировал войну как наступательную. Отступление Красса является именно стратегической ошибкой. Он не стал развивать успех и потерял время. Парфяне поняли, что это не набег, а начало серьёзной войны[1213]. Они успели подготовиться, завладели путями сообщения[1214] и перехватили инициативу. Тем самым Красс нарушил одно из правил, впоследствии сформулированных Наполеоном: «Максимальное напряжение всех сил в начале военных действий и в одном месте».

Царь Армении Артабаз, лично прибыв в ставку Красса, предложил ему двигаться с армией через Армению. В этом случае к римлянам присоединились бы 10 000 армянских конных латников и 3000 пехотинцев (Plut. Crass. XIX). Кроме безопасного пути царь обещал ещё и снабжение для римских войск. Само по себе это было огромным плюсом. И стратегически это был оптимальный путь: через союзную страну в самое сердце парфянских владений. Имея надёжный тыл, можно было приступить к осаде Ктесифона. Путь через Армению избавлял от риска сражений на открытой местности, где только и могли проявиться в полной мере блестящие боевые качества парфянских катафрактариев. Отказу Красса нет оправданий!

Последний стратегический просчёт Красса – он бросил на произвол судьбы своего союзника Артабаза. Парфяне грамотно воспользовались этой ошибкой: их пехота вторглась в Армению и стала разорять страну, чтобы связать руки Артабазу, а всю конницу бросили против римлян. Силы союзников были разобщены, и парфяне сломили их поодиночке.

Более того, Красс обвинил армянского царя, просившего у него помощи, в измене (Plut. Crass. XXII). И даже пообещал покарать его. Тем самым он не просто оттолкнул союзника, а вынудил его пойти на сближение с Парфией. Красс бездарно превратил римского союзника во врага Рима!

12. Тактические ошибки Красса. Серьёзные стратегические ошибки были усугублены мелкими тактическими. Он вздумал пешим войском догнать кавалерию парфян! Он гнал воинов без передышки вперёд. В войске появились слухи о непробиваемых панцирях парфян, мужество воинов таяло (Plut. Crass. XVIII) – он не сделал ничего, чтобы приободрить их. К Каррам его армия подошла изнурённой, голодной и томимой жаждой[1215]. По сути, она уже была небоеспособной.

Почти не имея конницы, Красс завёл свою армию в степи, что сразу же дало все тактические преимущества парфянской кавалерии. Поэтому мобильность и оперативность парфян была несравненно выше.

Ошибочным было решение бросить в атаку на катафрактариев лёгкую пехоту, которую парфяне без труда отогнали стрелами (Plut. Crass. XXIV). Ошибкой, и даже жестом отчаяния, был приказ Красса атаковать парфян лёгкой галльской конницей. Вопреки утверждению Н. Дибвойза[1216], галлы оказались совершенно не эффективными против катафрактариев. В самом начале атаки многие из них потеряли под парфянскими копьями своих не защищённых бронёй коней (Plut. Crass. XXV). П. Вилкокс абсолютно прав, что против неуязвимых для дротиков и стрел катафрактариев не мог устоять никакой другой вид кавалерии[1217]. Вместе с молодым Крассом погибла лучшая часть римской конницы и стали невозможны отступление и даже активная оборона.

Окружённый врагом, Красс построил легионеров на холме (что было правильно), но слишком плотными рядами (что было глупо). Нерассредоточенные скучившиеся воины стали прекрасной мишенью, и ни одна вражеская стрела не миновала цели. Расстреливаемые римляне были бессильны «уравнять условия боя» (Plut. Crass. XXIV).

После гибели сына Красс на время впал в прострацию, полностью устранившись от функций командира. Предоставленные самим себе воины впали в полное отчаяние. Даже сейчас не всё было потеряно – парфяне не сражались по ночам, можно было выстоять до заката солнца и уйти от преследования в холмах. Но деморализованные воины заставили своего командира согласиться, вопреки всем римским традициям, на переговоры с победившим врагом. В чрезвычайных обстоятельствах власть полководца должна быть беспрекословной. Последними тактическими ошибками Красса стали уступка воинам и согласие на переговоры.

Т. Моммзен и Г. Дельбрюк полагают, что переговоры сорвались из-за взаимного недоверия и недоразумений[1218]. Однако Плутарх определённо пишет, что для парфян переговоры были только хитростью (Plut. Crass. XXX). Очевидно, они опасались, что ночью римляне уйдут, и не хотели допустить этого. Красс был коварно убит, легионеры частью сдались в плен, частью были уничтожены (Plut. Crass. XXXI).

13. Военно-технический аспект. Все перечисленные предыдущие пункты важны сами по себе. Они подготовили поражение Красса. Но если бы даже после всех этих ошибок легионеры вступили в «правильное» сражение с парфянами, римляне разгромили бы их. И тогда нам пришлось бы объяснять причины победы римлян.

При всех ошибках Красса исход похода решался в битве при Каррах. Как справедливо отмечает В. Тарн, в любом случае римляне рано или поздно оказались бы на открытом пространстве, где их неизбежно атаковали бы катафрактарии[1219]. Конечной (и главной!) причиной поражения стал именно военно-технический аспект. Он проявил бы себя в любом случае. Поэтому его нужно разобрать подробнее. Под Каррами столкнулись не просто две армии. Сошлись Запад и Восток, две принципиально разные тактики ведения боя и технического оснащения войск. Земледельческий Запад сразился с кочевым Востоком на его территории. И проиграл. Почему?

Ответ на этот вопрос кроется в принципах вооружения воинов и, исходя из оружия, методов ведения боя. А всё это, в свою очередь, определялось условиями жизни, экономикой и природными условиями.

Излюбленным оружием римлян всегда был меч. В меньшей степени – копьё. В земледельческих цивилизациях они всегда были главным наступательным оружием. Исходя из римского менталитета, vir bonus побеждает врага в честном единоборстве: меч на меч, сила на силу. Любой бой распадается на серию единоборств, побеждает достойнейший. Не обязательно самый сильный, а более искусный во владении мечом, более опытный. Поэтому легионеры до изнурения отрабатывали технику владения гладиусом. Римский способ ведения боя – это рукопашный бой на близкой дистанции.

Защитное вооружение легионера было идеально приспособлено для ближнего боя. Шлем, кольчуга или панцирь. В рукопашной схватке обученный легионер легко отбивал удары в не защищённые доспехами части тела щитом или мечом. Щит защищал и от одинокого лучника. Но если лучников было много, щит ничем помочь не мог. Воины Красса поражались стрелами в основном в незащищённые руки и ноги (Plut. Crass. XXV). Даже одной стрелы в руку или ногу было достаточно, для того чтобы легионер стал полностью небоеспособен. Раненых было очень много (см.: Plut. Crass. XXVIII). Для дистанционного боя защитное вооружение легионера было совершенно не приспособлено.

Конница всегда была слабым местом римской армии и по количеству, и по качеству. Комплектовалась она из сословия «всадников» и поэтому не могла быть очень многочисленной. Как и у любого земледельческого народа. Римляне – прирождённые пешие бойцы, и, видимо, на коне чувствовали себя не очень уверенно. Тем более что стремян они не знали. Можно предположить, что выучка кавалеристов оставляла желать лучшего. Сталкиваясь с численно превосходящей конницей, римляне часто терпели поражение. Вооружение всадника было «полутяжёлым», а своей лёгкой конницы у римлян практически не было. Поэтому широко привлекалась кавалерия союзников: нумидийцев, галлов, пергамцев, фессалийцев.

Оружие дистанционного действия было представлено прежде всего пилумом. Современные испытания показывают, что с пяти шагов пилум пробивает сосновую доску толщиной в 30 мм[1220]. Но если противник находился дальше 30–40 м, то пилум становился неэффективен. Легковооружённые воины с помощью специального метательного ремня бросали дротики на 60–65 м[1221], но легионеры дротиков не имели.

Пращой римляне пользовались лишь в период ранней Республики. Позже она применялась только легковооружёнными римскими союзниками (балеарцами и другими). Лук со стрелами никогда не был римским оружием – его использование противоречило римским понятиям о честном бое. Отряды лучников поставлялись только союзниками. При этом западный лук был менее дальнобоен, чем восточный.

Метательные машины были известны римлянам (Veget. Epitoma rei mil., II.25; IV.22.29), но использовались в основном при осаде городов[1222]. Источники практически не сообщают об их применении в полевых условиях. Против галлов или эллинистических армий, тактика боя которых мало отличалась от римской, они и не были особо нужны. Но если бы Красе позаботился снабдить свою армию несколькими десятками таких машин, он лишил бы парфян их преимущества, т. е. возможности безнаказанно расстреливать римлян на расстоянии. Убойность и дальнобойность даже лёгкого полевого онагра намного превосходила мощь восточного лука.

Суммируя, следует признать, что римское вооружение было типично для земледельческого народа. Отличаясь высоким качеством, оно полностью соответствовало целям и задачам сражений с такими же земледельческими народами.

Все эти военно-технические моменты и обусловили тактику боя римлян. Сходясь с врагом, легионеры забрасывали его градом пилумов, выбивая передние ряды или лишая их щитов, в которых застревал тяжёлый пилум. Затем с ускорением набрасывались на ошеломлённых врагов массой всего боевого строя. Как правило, это приносило успех. Конница служила лишь для прикрытия флангов пехоты и преследования разбитого бегущего врага, реже – для лобового удара. Для фланговых ударов или заходов в тыл почти не применялась.

Как только в привычную и обкатанную методику боя вторгались нестандартные действия врага (слоны Пирра, конница Ганнибала, катафрактарии парфян или германские засады), римляне оказывались в сложном положении.

Вооружение и тактика парфян были типичны для кочевого народа. К тому же они унаследовали традиции и боевой опыт соседей[1223]. Наступательное вооружение состояло из длинного тяжёлого копья и длинного меча. Ударную силу копья усиливали скорость коня и разгонная масса коня со всадником. Парфянские копья часто с одного удара пробивали двух человек (Plut. Crass. XXVII). Ударом меча сверху можно было разрубить всадника до седла или до подбородка раскроить пехотинцу голову вместе со шлемом.

Защитное вооружение катафрактария состояло из шлема, доспеха, закрывающего и руки ниже запястий, панцирных штанов. Чешуйчатый панцирь, слишком тяжёлый для пехотинца, надёжно защищал конника от ударов. Конь до бабок копыт, позже – только ниже живота был покрыт кольчугой. Катафрактарии казались с ног до головы покрытыми железом (Аrr. Parth. fg. 20). Юстин (XLI. 2.10) пишет о чешуйчатых панцирях, закрывающих тела коней и парфян. Плутарх (Crass. XXIV) сообщает о стальных шлемах и латах всадников, медных и железных латах лошадей.

Такой бронированный «танк» был практически неуязвим. Лёгкую конницу катафрактарии ломали своей массой. Успешно противостоять им могла только бронированная же конница. Пехотный строй, ощетинившийся копьями, остановить их мог[1224]. Но одолеть – нет. Чтобы пробить броню, одной мускульной силы копейщика не хватало, к ней нужно было добавить скорость коня и вес тяжёлого вооружения.

Конница на Востоке составляла основу вооружённых сил. Кочевая жизнь, большие пространства, мобильность и скорость, палящая жара делали её единственно подходящим родом войск. Лёгкой конницы было больше, но особенно ценилась именно тяжёлая. К тому же она формировалась из аристократов[1225]. Пехота у парфян была слабым местом: плохо вооружённая и плохо обученная, oна могла лишь поддерживать усилия конницы. Сталкиваясь с пешим ополчением земледельческих народов, катафрактарии получали колоссальное преимущество.

Метательное оружие было представлено тяжёлым луком. Стрелами забрасывали врага на дальнем расстоянии. Разведка парфян явно превосходила римскую, которая на Востоке была плохой[1226]. К тому же они были у себя дома. Снабжение войск было тщательно продумано. Напрасно Г. Дельбрюк не верит сообщению Плутарха о верблюдах, гружённых связками стрел[1227], у нас нет оснований сомневаться в возможности парфян обстреливать врага сколь угодно долго.

Отсюда полевая тактика парфян: уничтожить или отогнать вражескую конницу, забросать пехоту стрелами, разметать её конным строем, преследовать и рубить бегущих (это было задачей лёгкой конницы). Осуществлялось чёткое взаимодействие разных родов войск. Если первый удар не приносил успеха, пехоту врага блокировали, сгоняли её в неповоротливую массу, и вся кавалерия на безопасном расстоянии расстреливала её из луков. Перемещаться сдавленному строю было сложно, уйти от всадников почти невозможно.

Так у обложенных со всех сторон легионеров появилось чувство безысходности, сломившее их боевой дух. Именно поэтому так много римлян попали в плен (четверть войска Красса), а две трети погибли.

Главная причина катастрофы под Каррами – парфяне навязали Крассу место боя. И максимально использовали все свои сильные стороны, обусловленные военно-технической и тактической спецификой катафрактариев. Катафрактарии здесь в полной мере раскрыли свои преимущества[1228].

Римляне же не смогли реализовать ни одну из своих сильных сторон. Вернее, парфяне не позволили им это сделать. Поэтому в полной мере проявились все слабые места римской армии, просто не приспособленной для сражений со всадниками: недостаток конницы, оружия дистанционного действия, полевых метательных машин, ригидность пешего строя.

Карры имели ещё одно важное значение: они заставили римлян пересмотреть свою тактику и сам принцип комплектования состава войск. Так появилась бронированная западная конница, доминировавшая в Европе на протяжении всего Средневековья.

Римское отношение к парфянам не вызывает сомнений: их ненавидели и презирали, одновременно откровенно побаиваясь их. Но проявленная в контактах с ними грубость и бесцеремонность к этому времени стало обычной для некогда тонкой римской дипломатии – и это хорошо заметно во всей из политике на Востоке, в том числе и по отношению к эллинам. Сложнее определить квиритское восприятие греков, поскольку здесь переплелось много различных аспектов, в том числе – фактор филэллинизма, явно переоцениваемый в историографии.

Самый важный поступок римской дипломатии, традиционно приписываемый филэллинизму «сентиментальными учёными»[1229], – это «освобождение Греции» в 196 г. до н. э. Однако этот поступок нельзя правильно понять, рассматривая его вне политической ситуации на Востоке и не учитывая особенностей римской ментальности. После поражения Македонии сенат, следуя обычной своей практике, прислал на помощь Фламинину 10 послов. Они должны были обеспечить отвечающее римским интересам обустройство Греции и «распределить всё, что было приобретено в этой войне» (App. Mac. IX.3). Здесь Аппиан, несомненно, выражает римский взгляд. Очевидно, что сенат уже считал Элладу своим «приобретением». Фламинин обещал сделать всё, чтобы Филипп не мог затеять новой войны (Liv. XXXIII.12), – это было главным принципом, регулирующим римские отношения с побеждённым врагом.

Царь признал свободу всех греков, что было равносильно отказу от интересов в Греции, вывел оттуда гарнизоны, потерял часть собственно македонских земель, выдал пленных, перебежчиков и почти весь флот. Обязательство не вести войн без разрешения Рима лишало его независимой внешней политики. Наконец, Филипп дал заложников, в том числе своего сына Деметрия, заплатил 500 талантов контрибуции и 500 должен был выплатить в 10 лет. Македонская армия сокращалась до 5000 человек (Liv. XXXIII.30).

Условия мира ослабляли страну, однако, в отличие от Африки, на Балканах не удалось создать мощный противовес Македонии. Этолия для этого не годилась, она слишком занеслась и даже победу над царём приписала одной себе. Этолийцев поставили на место – они получили только то, что потеряли в I Македонскую войну.

Гневу их не было предела, причиной возмущения стала не их пресловутая алчность, как полагает Полибий (XVIII.34.1) и некритично следующая за ним А.И. Павловская[1230]. Этолийцы считали, что их вступление в войну автоматически возобновляет договор 211 г. до н. э.[1231], дающий им права на все захваченные территории, а Риму – лишь на добычу (Polyb. XVIII.38.7). Пока шла война, их не разубеждали, но и не восстановили договор официально. Эта дипломатическая тонкость позволила после войны объявить договор несуществующим, поскольку этолийцы сами нарушили его (Polyb. XVIII.38.8; Liv. XXXIII.12), хотя по форме это был именно постоянный договор[1232]. Возмущённые таким коварством, этолийцы резко сменили политическую ориентацию. Вероятно, главная причина, вскоре приведшая их к открытому столкновению с Римом, – это их недовольство римским диктатом[1233]. Психологически это легко объяснимо: Этолия привыкла жить, никому не подчиняясь. Она сумела отстоять свою независимость от Македонии и сейчас особенно болезненно должна была воспринимать римское давление и римскую неблагодарность. Очевидно, именно поэтому этолийцы первыми в Греции поняли, что один гегемон сменился другим, более жёстким, и притом, что самое обидное, при активной помощи самих греков, в т. ч. и этолийцев. Поэтому они предприняли запоздалую попытку исправить свою ошибку.

С Ахейским союзом сенат обошёлся лучше, не потому, конечно, что он был самым «достойным уважения греческим государством», как достаточно наивно полагает Т. Моммзен[1234]. Ахейцев, врагов Этолии, хотели сделать своей опорой на Балканах и противовесом как Этолии, так и Македонии. Само «освобождение» Греции во многом обусловлено этолийской пропагандой и является «контрпропагандистской мерой».

В историографии проблемы можно выделить шесть основных положений: 1) искреннее желание Рима освободить греков, вызванное филэллинизмом знати[1235]. Оно – результат любви Фламинина к грекам и умеренности сената[1236]; 2) по мнению Г. Штира, причина – в римском политическом идеализме, а политической целью было честное равновесие в мире[1237]. Однако греки не умели пользоваться свободой, их раздоры вынудили Рим навести порядок[1238], и в результате страна утратила дарованную свободу[1239]; 3) освобождение было вынужденным шагом, вызванным слабостью Рима для аннексии, непрочностью его позиций на Балканах и селевкидской угрозой[1240]. Переход к территориальным захватам был невозможен ввиду ослабленности Рима и значительной роли греческих союзников[1241]; 4) объявление независимости со стороны римлян не было искренним[1242]. Лицемерная политика Рима создала новый вид рабства для «освобождённых»[1243]. Истмийская декларация является всего лишь политическим манёвром, свобода – пустой обман[1244]; 5) «освобождение» нельзя признать ни всецело альтруистичным, ни целиком циничным, оно – форма оборонительного империализма и способ установления над Грецией римского протектората, выгодного для обеих сторон[1245]; 6) «освобождение» рассматривается как этап борьбы с Антиохом и обуславливается преимущественно этим[1246]. Менее категорична и более оправдана позиция Э. Бэдиана – Грецию «освободили», чтобы «освобождённые» полисы не могли попасть в руки новых господ[1247].

Каждое из этих мнений имеет свои недостатки: первые два в корне неверны, остальные являются безусловным упрощением. Для уяснения действительных причин необходимо обратиться к конкретной исторической ситуации. Фламинин старался завоевать симпатии греков. По просьбе беотийцев, надеясь приобрести их расположение (Liv. XXXIII.27), он даже освободил их пленных сограждан. Один из освобождённых, Брахилл, враг Рима, стал беотархом, римские сторонники, ожидая мести после ухода легионов, убили его с согласия Фламинина. Беотийцы, зная, что здесь не обошлось без консула, стали истреблять одиночных легионеров и малые отряды. Погибли более 500 человек (Liv. XXXIII.29), видимо, в Беотии началась настоящая партизанская война против римлян.

Фламинин потребовал выдачи виновных и 500 талантов за убитых, но ему ответили только извинениями. Он решил разорить Беотию, удержало его лишь заступничество ахейцев, решивших вместе с римлянами воевать против беотийцев, но только в том случае, если все их попытки примирить врагов окончатся неудачей (Liv. Ibid.). С.А. Жебелёв, дав неправильный перевод автора[1248], решил, что ахейцы грозили римлянам войной, если не добьются мира для беотийцев. Эту ошибку отметил и раскритиковал Ф.Ф. Соколов[1249]. Авторитетные комментаторы Ливия, В. Вайсенборн и Д. Брискоу, отмечают: simul gerere бесспорно означает, что ахейцы решили воевать на стороне римлян против беотийцев[1250]. Правильный перевод должен звучать так: «Больший вес имели просьбы ахейцев, так как они постановили вместе с римлянами вести войну против беотийцев, если не выпросят для них мира». Римляне настояли на выдаче убийц и 30 талантов (Liv. Ibid.).

Инцидент, едва не закончившийся уничтожением Беотии, напугал греков. Варвары стали хозяевами Греции, никто не знал, чего ожидать, общественное мнение было явно против Рима. Этим воспользовались этолийцы и повели агитацию, доказывая, что одно иго сменилось другим, более тяжким. Их пропаганда имела успех, сея вражду и недоверие к римлянам. Учёт сил и настроений греческих государств показывает, что Рим оказался в политической изоляции[1251].

Это тревожило Фламинина, поскольку для предполагаемой войны с Антиохом был нужен надёжный тыл. Требовалось срочно любой ценой вернуть симпатии греков, обезвредить пропаганду этолийцев, «сочетая римские методы с уроками греческой истории»[1252]. Проконсул убеждал комиссию десяти освободить всю Грецию, «если они хотят связать языки этолийцам, внушить любовь к римскому имени, уверить, что они переплыли море для освобождения Греции, а не для того, чтобы отнять власть у Филиппа и взять себе» (Liv. XXXIII.31; Polyb. XVIII.45.8). В то же время Рим не хотел освобождённые царём территории отдавать претендующим на них союзникам[1253].

Греки напряжённо ожидали решения своей судьбы, не веря в бескорыстие римлян. По эллинистическим понятиям победитель имел право на всё, что получил силой[1254], никто не думал, что римляне оставят Грецию[1255]. Одни считали, что Рим овладеет всей Грецией, другие – только главными городами. Происходили ожесточённые споры, народ был в неведении (Polyb. XVIII.46.4). Очевидно, Полибий психологически точно передаёт атмосферу растерянности и неуверенности в будущем, овладевших Элладой.

На Истмийских играх 196 г. до н. э. Фламинин объявил свободу Греции, свободу всем грекам вообще и тем в частности, которые были переданы Филиппом Риму. «Большинство присутствующих не верили ушам своим – до того велика была неожиданность события» (Polyb. XVIII.46.7). Рим сделал даже больше, чем можно было желать! Тем сильнее было ликование греков (см.: Polyb. XVIII.46.9—11; Liv. XXXIII.32; Plut. Flam. IX; App. Mac. IX.4).

В условиях мира с Филиппом специально было оговорено, что он должен передать Риму всех своих греческих подданных до начала Истмийских игр (Pol. XVIII.44; Liv. XXXIII.30; Plut. Flam. IX.6). Театральный эффект истмийской декларации был трезво продуман и тщательно подготовлен. Нельзя верить, что радовались только «олигархи», в чьих интересаах и была провозглашена свобода[1256], означавшая лишь «свободу от социальной смуты и наступления угнетённых»[1257]. Радость охватила всех греков, поверивших, что они будут свободны от чужеземного владычества. Энтуазизм в Греции был огромный, тем горше оказалось последующее разочарование[1258].

Освободив Грецию, Рим ничего не терял. Добыча Фламинина превысила 6 000 000 денариев – это показывает, во что обошлась «война освобождения» грекам и македонянам[1259]. Военные издержки оплатил Филипп, сейчас же был приобретён и огромный политический капитал. Даже убеждённые враги римлян должны были признать их действия похвальными. Усилия этолийцев были сведены на нет.

Таким образом, «освобождение» Греции – это исключительно дипломатическая акция, представлявшая собой блестящий выход из создавшегося положения. Эта акция означала, что римляне не хотели аннексировать страну[1260]. Присоединить Грецию не было возможности, более того, не было и установки на это. Истмийская декларация разрешила сразу несколько проблем: успокоила греков, привязала их к Риму, обезвредила пропаганду этолийцев, обеспечила тыл для войны с Антиохом. Объяснять её желанием отблагодарить греков за помощь в войне невозможно. В Греции, как и в любом другом месте, эгоистическая римская политика определялась только его интересами[1261]. Для сената «освобождение» было определённым этапом его восточной политики[1262].

Нельзя, однако, считать, как полагал А.Б. Ранович, что римское заявление имело только «лицемерный характер»[1263]. Элемент искренности, конечно, был. Греция действительно стала свободной от налогов, дани, гарнизонов. Эта, экономическая, свобода была реальной, а не той свободой-автономией, означавшей не платить налоги или не содержать войска, которой пользовались некоторые города эллинистического Востока. Но лишь потому, что благо для греков было выгодно и римлянам, греки получили его. Для римлянина нравственное отождествляется с полезным[1264]. Римская политика и национальные устремления греков сошлись в одной точке – обе стороны хотели утверждения традиционного сепаратизма[1265]. Сенат понимал, что свободная и раздробленная Греция будет бессильной.

Много спорят, что же Рим понимал под свободой. Прежде всего – свободу от Македонии[1266]. Фламинин освободил греков, «поскольку они находились под господством македонян»[1267]. По внутренним римским понятиям свобода означает отсутствие царской власти или доминирующего господства[1268]. В этом плане libertas не является точным синонимом греческого понятия «элеферия». Заметим, что сами греки для обозначения политической независимости использовали совсем другое слово – «аутономия». И в этом смысле (освобождение греков от царской власти) римляне были предельно искренни. Но они же чётко понимали, что греки никогда не будут свободны от римского доминирования. Рим воевал за влияние в Греции, которое теперь неизмеримо возросло. Освобождение от Македонии римляне осуществили в своих интересах[1269]. Оно логично вытекало из официальной мотивировки войны. Смысл «освобождения» Греции был политическим и пропагандистским, но отнюдь не морально-этическим. В данном случае важнее оказывается даже не смысл акции, а её перспектива. «Свобода», временный этап римской политики, оказалась впоследствии фикцией[1270]. Обладание ею целиком зависело от воли Рима, который присвоил себе верховный протекторат над Грецией[1271]. Иллюзорная свобода – метод регулирования статуса «сдавшихся» государств[1272]. Нельзя согласиться с И.В. Нетушилом, считавшим «свободу» равнозначной независимости[1273].

Целью римлян была не «свобода Греции», как довольно наивно полагал Т. Моммзен[1274], а ослабление хозяина освобождённых. Рим добился разложения македоно-эллинской монархии путём освобождения эллинских городов[1275]. Политика под лозунгом «свободы» выполняла две основные функции: 1) средства борьбы с врагами, претендующими на территории, входящие в сферу римских интересов; 2) пресечения экспансионистских устремлений союзников[1276].

Нельзя, однако, сводить всё лишь к этим двум задачам. Начиная с 228 г. до н. э. поведение Рима часто определялось желанием понравиться грекам[1277]. Успешнее всего этого можно было достичь, выступив борцом за общегреческое дело[1278]. Такая политика могла привлечь к Риму не только балканских греков, но и подданных Антиоха, что было особенно важно, учитывая возможное столкновение с ним.

Сенат прекрасно владел методами политической пропаганды, то есть «искусством идейно-психологического воздействия на ум и чувства людей»[1279]. Он умел творчески перерабатывать чужой опыт, используя и собственный. Очевидно, традиции эллинистических царей были ему хорошо известны. Коринфская лига Филиппа II также представляла собой освобождение-подчинение: разбитые полисы оставались свободными, но вошли в лигу под гегемонией Македонии. Таким образом, Филипп II «освободил» их… от себя самого! Здесь «свобода» была средством создания союза, формой непрямого господства. Внутренняя автономия сочеталась с ориентацией внешней политики в интересах гегемона[1280]. Такую же политику проводил и Антигон Гонат. И Полисперхонт обещал установить свободу городов, то есть вернуть им автономию, если они встанут на его сторону[1281].

Затем и другие враждующие полководцы начали объявлять греческие города свободными[1282]. Птолемей использовал это против Антигона Гоната (Polyb. XV.24; Diod. XVIII.55, XIX.61), Филипп V – против Этолии[1283], на роль освободителя претендовал Пирр (Plut. Pyr. XXVI.7). Эллинистические монархи с «монотонной регулярностью»[1284] освобождали греческие города друг от друга[1285]. Преимущества получал тот, кто давал полисам ряд привилегий[1286], но осуществлял над ними полный контроль[1287], акцентируя внимание на своих «благодеяниях». Македонские цари, наложившие руку на Грецию, с неменьшим фарисейством считали, что они освободили греков от олигархии или крайне демократических эксцессов[1288].

Сказались и опыт Иллирийских войн, и память о политике Ганнибала, лозунгом освобождения от Рима привлекшего к себе галлов и италиков. После самих римлян, Антиоха, Персея такую политику успешно проводил Митридат. «Освобождения» ради освобождения не было никогда, разные силы лишь использовали его в своих целях.

Для самого римлянина понятие свободы было неразрывно связано с исполнением долга[1289]. Libertas – это не безграничная свобода до анархии, а единство прав и обязанностей. В её основе лежала консервативно-аристократическая дисциплина[1290]. Свобода не абсолютна, а всегда относительна, она обязательно соотносится с общественными интересами[1291], а римская libertas вообще не является точным эквивалентом современного слова «свобода»[1292]. Рим считал, что имеет моральное право требовать от греков помощи в войне и подчинения. Нельзя упрекать римлян в лицемерии, они могли искренне верить, что несут грекам именно такую «свободу». Рим автоматически стал патроном Греции, что было обычным и «правильным» в социальной жизни римской общины. Полисы получили свободу государств-клиентов. Они были свободны вести дела так, как желал Рим, а сама «свобода» являлась замаскированным вассалитетом[1293].

Попытки приписать заслугу освобождения Греции одному Фламинину, называя побудительным мотивом его филэллинство[1294], просто наивны. Поклонение консула всему греческому весьма проблематично. «Под всей этой утончённостью и изысканностью таились железная натура римлянина, хитрость, безжалостность, жестокость»[1295]. Римский ум, облечённый ли в иностранные одежды или нет, всегда был сконцентрирован на своём государстве и народе[1296]. Жёсткая политика Фламинина к «врагам» не даёт оснований считать его сентиментальным. Неслучайно Ахайя, претендующая на независимость, – объект «постоянных дипломатических диверсий» проконсула[1297]. Он демонстрировал филэллинизм, потому что был убеждён: это соответствует римским интересам[1298].

Фламинин настаивал на освобождении, исходя из соображений политического момента. При всём его честолюбии невероятно, чтобы он «заботился о славе больше, чем об отечестве»[1299]. Исследователи, считающие главным филэллинизм, просто упрощают и обедняют ситуацию, замалчивая сложное положение в Греции, беотийский кризис, недружелюбие греков, продвижение Антиоха… Нельзя вырывать событие из контекста явлений! Если консул и желал добра эллинам, то лишь лояльным и в тех пределах, в каких это было не в ущерб Риму. Напоминая грекам, что их свобода добыта римским оружием, он рекомендовал пользоваться ею «умеренно» (Liv. XXXIV.49.8). Возможно, в какой-то степени им двигало и честолюбие – лестно объявить свободу целому народу, но такое желание не могло быть основанием для комиссии десяти, а один Фламинин ничего не решал. Для сената главным аргументом была польза отечества. Любовь к грекам у него была менее сильна, чем стремление к власти над соседями[1300]. Ни проконсул, ни сенат никогда не думали приносить римские интересы в жертву абстрактному филэллинизму[1301].

Так называемый филэллинизм меньше всего можно переводить буквально как «любовь к грекам», это скорее любовь к эллинской культуре. Г. Колен справедливо считает, что данному течению вообще трудно дать характеристику[1302]. Не существовало и единой группировки филэллинов. Более того, под определение филэллинов попадают противопоставляемые им «экстремисты», т. е. сторонники аннексии. Например, Квинт Фабий Лабеон принёс щедрые дары делосскому храму, Гней Манлий Вульсон воевал с галатами под лозунгом обеспечения безопасности малоазийских греков, есть данные о дружбе семей «экстремистов» и эллинофилов[1303]. Среди филэллинов были не только яркие личности, но и пустые модники, по вине которых именитые римляне «стали враждебно относиться к увлечению эллинством» (Polyb. XXXIX.12).

Вообще эллинская образованность уживалась с гордым осознанием своего римского превосходства. Лучшая часть нобилитета воспитывала детей в правилах дедовской чести, некоторые семьи считались образцами как древней порядочности, так и нового образования[1304]. При этом не следует забывать: «вся система римского воспитания была направлена на развитие обострённого чувства патриотизма»[1305].

Необходимо учитывать социальную и «национальную» психологию человека древности, для которого деление на «своих» и «чужих» всегда очень чётко. Цезарь неоднократно употребляет nostri (De bell. gall. I.II.15.6, 24.5, 25.6…) вместо других, даже более уместных определений. Чужой – это любой, кто не является членом «нашего» полиса, civitas, племени. Чужой – всегда враг. Неслучайно в древнейшем латинском языке слово hostis означало и иностранца, и врага[1306].

Приходится говорить не просто о сдержанном отношении, но о преступлениях филэллинов против эллинов. Любопытно сравнить оценки историографии с фактами, приводимыми источниками. Разница между ними столь ошеломляющая, что возникает мысль: а читал ли историк сами источники?! Сципион, друг греческой культуры[1307], вёл в Сицилии эллинский образ жизни (Liv. XXIX.19), в то время как его же армия грабила и притесняла греков (Liv. XXIX.20). Он ничего не сделал для пресечения насилий своего легата в Локрах (Liv. XXIX.9) и «всё простил ему» (Liv. XXIX.16). Консул не принял прибывших с жалобами локров (Liv. XXIX.19), на их обиды «мало обратил внимания» (Liv. XXIX.21). Нет оснований думать, что он допускал сентиментальные соображения в свою внешнюю политику[1308]. И если так вёл себя действительно деликатный и хорошо воспитанный Сципион, то уж другие нобили…

Фламинин, человек греческой воспитанности, идеализировавший греков[1309] и восторженно относящийся к их культуре[1310], разграбил Эретрию (Liv. XXXII.16; Paus. VII.8.1) и Элатею (Liv. XXXII.24). Греколюбивый[1311] и гуманный римлянин[1312] хотел уничтожить всю Беотию (Liv. XXXIII.29) и до вмешательства ахейцев успел-таки совершить карательный поход на Коронею (Polyb. XX.7.3). Его действия не отличаются от поступков его предшественников, он охотно использовал террор, а его политику нельзя назвать новой или мягкой[1313].

В 188 г. до н. э. ту же политику сочетания «милости» и насилия проводил к этолийцам и ахейцам филэллин Нобилиор[1314]. Эмилий Павел, глубоко порядочный человек и филэллин, отдал Пидну на разграбление воинам (Liv. XLIV.45). Утверждение Д. Боудер, что он был не согласен с жёсткой политикой сената, разграблением Эпира и высылкой греков в Рим[1315], едва ли имеет основание. Ещё до эпирского погрома, предпринятого по приказу сената, он по собственной инициативе разграбил несколько греческих городов (Liv. XLV.27). Они «провинились» перед Римом и подлежали экзекуции, филэллинство Эмилия этому совершенно не мешало, он исполнил свой «долг» – так, как он его понимал. Это факты, которые нельзя отрицать. Они не подтверждают наличия сентиментальной филэллинской политики, играющей видную роль в концепциях Т. Моммзена, Т. Франка, Р. Хейвуда и многих других авторитетных исследователей.

В 212 г. до н. э. Марцелл, хотя и не филэллин, но «человеколюбивый от природы» (Plut. Marcel. X), учинил в захваченных Сиракузах страшные бесчинства (см.: Polyb. VIII.5–9) и вывез из города большую часть его украшений, чтобы показать их в триумфе и украсить ими Рим (Plut. Marcel. XXI; Liv. XXV.40).

Сама любовь римлян к греческому искусству стала бедой для греков. Фульвий вывез из храмов Амбракии всё ценное и даже статуи богов (Polyb. XXI.30.9; Liv. XXXVIII.43). Чего же было ожидать от других полководцев, типа грубого Муммия, не бывшего филэллином, зато отличавшегося приверженностью к традиционному мышлению? Разгромив в 146 г. до н. э. ахейцев, консул Муммий, «новый человек», не затронутый филэллинством, обрушил на Грецию репрессии, даже Т. Моммзен признаёт: «имели место позорные жестокости»[1316]. Легат Апустий в начале II Македонской войны уничтожил город Антипатрейю, в котором «omni militibus concessa» (Liv. XXXI.27.4). Впрочем, в сенате в любом случае большинство принадлежало представителям старой школы – реформаторов, как и филэллинов, было мало[1317].

Если все злодеяния филэллинов против эллинов всегда связаны с политикой, то их благодеяния обычно к ней отношения не имеют, являясь их личной и частной инициативой, будь то жертвы Фламинина храмам или «культурно-ознакомительное» турне Эмилия по Греции. Мнение Цицерона, что главная добродетель – безукоризненное исполнение обязанностей перед государством (De off. I.15) – отнюдь не пустая сентенция. Гражданин принадлежал не себе, а общине[1318]. Пока не началось падение нравов, традиционализм строго диктовал, каким быть «идеальному квириту».

В личной же жизни человек мог делать что угодно, если это не вредило государству и не шло вразрез общепринятой морали. Эта двойственность личного и общественного давала сочетание твёрдых обязательных норм с полной свободой личных убеждений[1319]. В этом плане Рим просто уникален – такого состояния личной внутренней свободы не было даже в Греции, считающейся образцом демократии! И если в демократичнейших Афинах Сократа приговорили к казни за «нестандартное поведение» и наличие «собственного даймона», то в Риме никому даже не пришло бы в голову обращать внимание на подобные вещи, ибо они находились в закрытой для всех сфере внутреннего мира квирита. И этим Рим намного лучше и выше Эллады! Человек, скрупулёзно выполняющий обязанности жреческой должности, мог быть атеистом, но нёс свои обязанности, потому что они нужны общине. Неверие в богов – его личное дело, никак не сказывавшееся на исполнении долга. Римский магистрат, служа республике, мог быть приверженцем иного государственного строя[1320]. Здесь нет ни тени лицемерия или двойных стандартов, это принцип жизни: выполняя свой долг перед отечеством, квирит и подумать не мог, что оно сочтёт нужным лезть в его душу, сердце или разум. Следы именно такого внутреннего восприятия отношений «личность – государство» в какой-то мере сохранились даже в ранней Империи. Как напыщенно и несколько категорично сформулировал А.Н. Маркин, благодаря открытому и независимому образу мысли аристократ мог создать для себя самого и своих товарищей ограниченное, но, без сомнения, действительное пространство свободы[1321].

Внутренне гражданин был свободен, но без всякого контроля сверху всегда однозначно ориентировался на благо республики. Римляне всегда разделяли свою личную и государственную деятельность, личность могла млеть от греческой культуры, но решения сената основывались только на интересах государства[1322].

Когда для политики это было всё равно, филэллинизм проявлялся. Свидетельствует это больше об интересе к греческой культуре, а не к самим грекам, которые почти ничего не получали от этих его проявлений. Там же, где эти «благодеяния» связаны с политикой («освобождение», отдельные льготы), они всегда вызывались именно политической необходимостью. Фламинин в таких случаях выступал не как частное лицо, а как магистрат, действующий в интересах государства. Представляясь другом греков, он, «искусно льстя их национальному тщеславию, пользовался их слабостями»[1323].

Суммируя, мы должны признать, что в реальной политике филэллинизм никак не проявлялся. Римляне не позволяли филэллинизму быть фактором их политики[1324]. Это конечный вывод Э. Грюэна, посвятившего целую главу[1325] данному аспекту. Тем более нет никаких оснований считать, что Греция своим «освобождением» обязана филэллинизму как политическому течению. Жёстко, но справедливо сформулировала Э. Роусон: «Старая идея, что филэллинизм влиял на политику Фламинина или Сципионов, неправдоподобна»[1326]. Дело не в симпатиях нобилей, а в конкретной политической ситуации и принципах римской политики.

Сразу же после «освобождения» римляне занялись «устроением» Греции, произвольно перекраивая границы. Фессалии передали Фтиотидскую Ахайю (Polyb. XVIII.47.7), ранее объявленную свободной (Polyb. XVIII.46.5). «Свободные» Фокида и Локрида были возвращены Этолии (Polyb. XVIII.47.9). Эгину оставили Пергаму. Сенат ничуть не смутило, что греки Эгины оказались вне дарованной всем свободы. Более того – комиссия десяти присудила Орей и Эретрию Эвмену, но Фламинин с трудом убедил их не компрометировать политику «освобождения» столь явно (Polyb. XVIII.46.16). После Сирийской войны в Малой Азии реальную свободу получили лишь те города, которые помогали Риму против Антиоха. Вскоре даже самые наивные греки утратили иллюзии, связанные с «освобождением» и альтруизмом римлян. «Истмийская истерия» довольно скоро стала угасать[1327]. Квириты же должны были считать греков неблагодарными, поскольку освободили их от господства Филиппа V и посему, с точки зрения сената, вправе были рассчитывать на их лояльность. Это существенно испортило взаимовосприятие друг друга эллинами и гордыми «сынами Марса». Отсюда следует проблема их взаимного восприятия.

Но сначала – несколько слов о проблеме «квирит как homo ethnicus».

Сам по себе вопрос настолько насыщенный, сложный и многогранный, что это скорее постановка проблемы, чем попытка её решения.

В необъятном море историографии есть темы, не удостоенные, на наш взгляд, детальной разработки. Изучение внешней политики сводится зачастую лишь к дипломатии, войнам, сражениям и экономической подоплёке событий. Роль этнопсихологических факторов во всем этом обычно игнорируется. Мало исследований об этническом самосознании древних римлян, восприятии ими других народов, значимости «национальных» признаков для римской аристократии. Не разработана проблема «этнической динамики» Рима даже в плане её наличия или отсутствия.

1. Этническое самосознание римлян имело довольно специфический оттенок. Для них гражданство и «национальность» совпадали. Римлянин – гражданин Римского государства. При этом гражданская принадлежность имела приоритет над этнической. Корни такого восприятия, видимо, лежат в глубокой древности, когда произошло слияние римско-латинской и сабинской общин. Для римлянина государство превыше всего, оно и являлось определяющим детерминативом.

Легенда об объявлении Рима священным убежищем, очевидно, отражает реальный процесс стекания в город «инонациональных элементов». Чужаки вливались в гражданскую общину и становились своими. Неслучайно даже в нобильских родах есть этрусские, сабинские и прочие «фамилии».

С другой стороны, латины, одной крови и одного языка с римлянами, таковыми никогда не считались. Только получив гражданство, латинянин легко становился римлянином. Можно предположить, что после завоевания Италии дарование гражданства сильно сократилось: исчезла необходимость «стимулировать» союзников и пополнять редеющее в войнах число граждан. Гражданская община «замкнулась», что и стало главной причиной Союзнической войны.

2. Пожалуй, римляне – единственный в мире этнос, который так значительно пополнялся бывшими рабами. Либертин квирита автоматически становился гражданином. Другое дело – второсортным, фактически и даже официально ограниченным в правах. Однако уже третье поколение либертинов считалось «чистыми римлянами» и ничем не отличалось от свободнорождённых.

Пополнение римского этноса чужой кровью происходило непрерывно и в больших масштабах. Два факта: Сципион бросил толпе на форуме упрёк в том, что многих из них он привёз в Италию в цепях; позже – обсуждение в сенате, должны ли либертины внешне отличаться от квиритов, и решение: нет, нельзя, чтобы они увидели, как их много!

«Этническая динамика», несомненно, имела место. Отсюда две проблемы: 1. Равнозначны ли понятия «квирит» и «гражданин»? Рискнём предположить, что нет. Римскими авторами поздней Республики «cives» употребляется чаще. Не означает ли это, что интеллектуальная элита осознавала, насколько римляне стали уже больше гражданами, чем квиритами? 2. Как эта динамика повлияла на этнос? Раскритикованные в отечественной науке мнения, что раболепие сенаторов перед императором во многом объясняется их рабским прошлым, что римляне Империи и Республики – генетически разные этносы, представляются нам не столь уж абсурдными. Рабская кровь в виде рабской психологии генетически и психологически может сказываться на протяжении нескольких поколений.

Столь большая порция рабской крови, впрыснутая в вены трудолюбивого квирита, могла ли пройти бесследно? Думается, нет. Это плюс гибель многих нобильских родов, сгоревших в пламени гражданских войн и проскрипций, должно было изменить саму генную структуру этноса, что сопоставимо лишь с «генетической катастрофой» советского народа в 1930—1950-е гг.

3. Обычно отмечают, что к одним народам римляне относились лучше, к другим – хуже. Правда здесь лишь в том, что лучше – к отдалённым народам, с которыми почти не контактировали и совсем не воевали (эфиопы, индийцы). Ко всем остальным – примерно одинаково, с некоторым высокомерием. Нет оснований утверждать, будто к грекам относились лучше, чем к иберам, а к галлам, например, – хуже, чем к египтянам. Правда, на бытовом уровне можно констатировать негативное восприятие пунийцев (понятно, почему) и евреев (слишком замкнутый и необычный этнос, который римляне к тому же довольно плохо знали).

Представляется, что во внешней политике этнический фактор почти не действовал. Определяющим было сочетание гражданского и юридического момента: есть «nostri» и «alieni», а по римскому праву имущество hostes является бесхозным и принадлежит первому римлянину, который его захватил. Важным показателем было, сколько римской крови пролил тот или иной этнос (пунийцы, парфяне, германцы), – войны против них были более жестокими. Но любой «лояльный» этнос воспринимался высокомерно-нейтрально. Главное отличие римского «шовинизма» от греческого, отмеченное В.О. Никишиным: римляне никогда не проводили между собой и чужими народами той резкой и непреодолимой черты, которая всегда существовала между греками и варварами[1328].

4. На государственном уровне политику определяли нобили. Для них лояльность и «безвредность» этноса также были главным, т. е. довлели опять-таки государственные интересы. Так называемый филэллинизм существовал лишь на бытовом уровне, никак не влияя на политику. Вспомним резкий ответ Суллы афинским послам: «Я пришёл сюда покарать изменников, а не брать уроки истории!»

На межличностном уровне отношения определялись целым комплексом факторов: степень дружественности к Риму, знатность происхождения, образованность, воспитанность, личные качества. И если для рядового римлянина все неквириты были почти одинаковы, то для нобиля греческий аристократ Полибий был ближе, чем собственный гражданин незнатного происхождения.

«Этническое» в Риме, конечно, было и сильно влияло на всё, особенно на бытовом уровне. В отношении к иностранцам сказывалось «величие римского народа». Во внешней политике этнические мотивы почти не проявлялись. В Италии квирит был homo ethnicus, но за её пределами он действовал скорее как homo politicus.

Вообще на формирование отношения к иностранцам повлияли несколько факторов, создающих специфику именно римского восприятия «чужих»: 1) патриотизм, постоянно подпитываемый четырьмя последующими пунктами; 2) пережитки родового строя; 3) нобили даже в развитом Риме были приверженцами гентильного образа мышления, важности принадлежности к знаменитому роду, узаконивавшей их привилегированное положение, посему в их сознании закрепилось вполне первобытное родовое отчуждённое восприятие «чужаков»; 4) дипломатические и военные победы давали стойкое ощущение превосходства квиритов над всеми народами; 5) сравнивая свою мораль и нравы соседей, римляне не могли не заметить, что и в этом они выгодно отличаются от многих народов, либо молодых и слишком «диких», либо «одряхлевших» и слишком испорченных. Отсюда – традиционный «плач по утраченным добродетелям» квиритов, свойственный авторам поздней Республики, объясняющим моральный упадок сограждан отсутствием после гибели Карфагена цементирующей нравы постоянной военной угрозы и разлагающим влиянием Востока вообще и греков в частности.

Отсюда плавно перейдём к самой проблеме взаимовосприятия. По мнению Б. Форте, первые контакты между греками и римлянами относятся к VI–V вв. до н. э.[1329] Однако мы уверены, что утверждения о ранних и насыщенных контактах римлян с греками – миф, порождённый римской амбициозностью и греческой угодливостью. Здесь мы абсолютно согласны с С.С. Казаровым[1330]. Вообще первые серьёзные отношения между ними можно отнести лишь к III в. до н. э. (или самому концу IV в. до н. э.), всё, что было раньше, – спорадически и несерьёзно, и крайне мало давало для взаимного узнавания. Если римляне когда и имели восторженное отношение к эллинам, то именно в предыдущий период. Только с момента завоевания Южной Италии можно говорить о тесном соприкосновении двух этносов, достигшем своего апогея в первой половине II в. до н. э. В психологии межличностных отношений люди с несхожими характерами, чем лучше друг друга узнают, тем хуже друг к другу относятся. Это вполне применимо и к межэтническим отношениям.

В период становления взаимного восприятия (III в. до н. э.) для римлян, по точному определению В.С. Лунина, высшими ценностями были «мужество, служение родному городу, отечеству, преклонение перед традицией, т. е. всё то, что было тогда для греков уже вчерашним днём»[1331]. Молодой земледельческий народ соприкоснулся со старым торговым. Поэтому неудивительно, что, чем больше становилось контактов, тем хуже стали относиться они друг к другу.

В античном мире три обстоятельства автоматически определяли варвара: этническое, этическое (наличие пайдейи) и филологическое (знание греческого и латинского языка)[1332]. Римляне, считавшие всех негреков и неримлян варварами, по двум из этих трёх показателей сами являлись варварами для эллинов! В глазах грека квирит мог быть только варваром. Римляне об этом прекрасно знали (см.: Plaut. Miles glor. 211–214). Катон оскорблённо констатирует, что греки, «nos quoque dictutant “barbaros”», даже не видят особой разницы между римлянами и осками (Plin. NH. XXIX. 7. 14) – это свидетельство эпохи, одна эта коротенькая фраза перевешивает многостраничные рассуждения историков о том, почему греки не воспринимали римлян варварами. Поэтому мы решительно не можем принять один тезис из изумительной по точности определений статьи И.Е. Сурикова: «Вплоть до полного подчинения Риму греки спорили и колебались, считать или нет римлян варварами»[1333]. Источники доказывают: и «до», и «во время», и «после» – считали варварами! Здесь мы абсолютно согласны с Дж. Бэлсдоном[1334], хотя заметим, что к этому выводу мы пришли самостоятельно и задолго до того, как смогли ознакомиться с его книгой. Даже македонян, родственных им по языку и крови, эллины не признавали настоящими греками[1335], что уж говорить о римлянах. В.О. Никишин отмечает преимущественно антиримскую направленность греческой историографии III–I вв. до н. э., Тимаген, Помпей Трог однозначно считали римлян варварами[1336] и даже особо не скрывали этого. Нельзя согласиться с утверждением Е. Габба, что идея о варварстве римлян была реанимирована в период Митридатовых войн[1337]: её не нужно было реанимировать, поскольку она просто не умирала в условиях римского господства.

Только по прошествии значительного времени греки смогли оценить то, что действительно принёс с собой Рим: прекращение усобиц, имперский мир, подъём экономики единой державы, демонстративный культурный (не политический!) филэллинизм некоторых римских императоров, всё-таки особый статус Балканской Греции и эллинистических центров в образовании и структуре империи. Но произошло это никак не ранее I в. н. э. По мнению Дж. Бэлдсона – только в конце I в. н.э[1338]. До того присутствовал сильнейший элемент этнополитической и культурной враждебности к римлянам, вершиной которого стало почти массовое участие греков в войнах против Рима на стороне Митридата Евпатора. После его разгрома нет свидетельств вооружённых антиримских выступлений греков. Эллины сначала смирились с римским господством, а потом оценили то, что от него получили. Смысл жизни под римским господством греческие интеллектуалы увидели в сотрудничестве с римской элитой и создании новой билингвистической культуры[1339]. Этнополитическая враждебность исчезла. Живя в одном общем государстве, во всех восточных провинциях греки наряду с римлянами стали господствующим этносом, разделяя с ними привилегии господствующего положения, что особенно заметно в Египте, Киренаике и Сирии. Но культурная враждебность всего-навсего эволюционировала в чётко оформленную мысль о безусловном культурном превосходстве над римлянами. Под римским господством выжил греческий патриотизм, а вместе с ним – и ревностное греческое чувство превосходства[1340]. Греки долго помнили о своём культурном превосходстве[1341], а римляне гордились своими военными победами над ними. По очень точному определению А.В. Махлаюка, для греков римское превосходство в военном деле было столь же очевидным и неоспоримым, как для римлян греческий приоритет в сфере теоретических дисциплин и изящных искусств[1342]. Добавим лишь: внутреннее признание греком военного превосходства римлян окончательно могло оформиться только тогда, когда психологически сгладилась горечь поражений. Опять-таки – не раньше I в. н. э. Можно полагать, что именно это время стало во многом рубежом, отметившим некоторое смягчение взаимного восприятия. В целом же между греками и римлянами всегда существовали очень непростые отношения, отмеченные взаимной неприязнью даже и в последующие эпохи[1343]. Д. ОʼФлинн настаивает на традиционной враждебности между Востоком и Западом, между грекоговорящими и латиноговорящими даже в V в. н. э.[1344], хотя, возможно, он несколько сгущает краски.

Признав римское господство, греки, тем не менее, «даже по истечении столетий про себя считали римлян варварами»[1345]. Страбон, выражая взгляд образованного грека, очевидно, достаточно общий для его времени, «хотя и мирится с римской властью и даже до известной степени признает её полезность, никогда не согласится, что римляне превосходят эллинов в государственной мудрости»[1346]. К владычеству римлян он относится лояльно, но достаточно сдержанно[1347]. Авл Гелий, автор II в. н. э., долго живший в Афинах и, надо полагать, хорошо знавший греков и их отношение к «повелителям вселенной», повествует об одном знаменательном случае: на пирушке греки стали издеваться над присутствующим римлянином и римской культурой, на что квирит ответил, что греки могут считаться корифеями в легкомыслии и коррупции, но недопустимо, чтобы они порочили Лаций (I. 4; XIX. 9).

Это документально-бытовое свидетельство эпохи способно убедить любого: даже во II в. н. э. эллины продолжали считать римлян варварами, а их культуру – варварской! Надо ли говорить, как обижало это гордых квиритов, которые сами не делали различий между евреями, киликийцами и «прочими варварами». Греки считали римлян варварами и относились к ним соответственно[1348]– у нас нет ни малейших оснований пересматривать этот постулат. Греки видели в римлянах жестоких и невежественных варваров, не умеющих по-настоящему жить и мыслить[1349]. В Риме, в свою очередь, несомненно, существовало сильное «антигреческое предубеждение»[1350].

Более того, понятие «жить по-настоящему», на наш взгляд, было у них диаметрально противоположным. Для римлянина настолько же естественным было прийти на пир с женой, насколько ненормальным это показалось бы греку. Для Рима, где domina царствовала в атриуме, само существование гинекея в греческом доме должно было выглядеть противоестественным. Большая «открытость» римлян внешнему миру натыкалась на некую «закрытость», характерную для греков с их автаркией. Более прагматичный римский ум, сложившийся в эпоху рационально-крестьянской жизни, имел не так много точек соприкосновения с несколько «фантазийным» складом ума греков. Проявлялось это не только в контактах и бытовой жизни, но и в особенностях науки и искусства римлян. «Философия, которая их привлекала, была практической философией, философией человеческого поведения»[1351]. Отсюда общепризнанный приоритет римлян в прикладных науках: агрономия, строительное дело, военное дело, право, наука управления рабами – всё, что «пригодится в хозяйстве», что практически нужно в повседневной жизни. Насколько можно судить по источникам, неконкретные абстрактные рассуждения вызывали у квиритов сильнейшее раздражение! Нелюбовь римлян к отвлечённому грекам, поднаторевшим в изящной словесности и умении излагать красиво, считавшихся обязательными для образованного культурного человека, должна была казаться примитивностью мышления. Квириты же говорливость греков воспринимали как легковесную несерьёзность.

Между двумя народами было много общего, обусловленного наличием феномена полиса, не существовавшего больше нигде в мире. Но различий было ещё больше, они сами прекрасно это понимали; не учитывая их «разности», в том числе – ментальной, мы не сможем понять специфику их взаимного восприятия. То, что может показаться мелочами, на самом деле имеет колоссальное значение в этнопсихологии, поскольку формирует сначала модель восприятия, затем – стереотип отношения, и отсюда – линию поведения по отношению ко всем представителям другого этноса. Именно отсюда идут этнические стереотипы восприятия типа: галлы – ленивые, каппадокийцы – тупые, а греки – болтливые и трусливые.

Развивая мысль Д. Бауэрсока[1352], И.Е. Суриков пишет, что римляне не считали варварами этрусков и карфагенян[1353]. Однако и с этим трудно согласиться. Более убедителен вывод В.О. Никишина: «В период принципата римляне называли “варварами” все те народы, которые находились вне культурного пространства греко-римской цивилизации»[1354]. Если для греков варвары все, кроме эллинов, то для римлян – все, кроме эллинов и римлян. Видимо, в восприятии квиритов существовало не менее двух категорий варваров: совсем диких и не совсем, к которым и относили представителей развитых городских цивилизаций[1355]. Одно можно утверждать определённо: пунийцев не любили ещё больше, чем эллинов.

Само филэллинство было скорее средством выделиться из массы «необразованных», осознать свою принадлежность к избранной элите. Римляне могли восхищаться эллинской культурой, презирая самих греков. Современные «грекулы» были в глазах римлянина жалкими наследниками своих великих предков. Такое отношение держалось очень долго. Катон называл эллинов грекулами (см.: Plut. Cato. IX). Спустя 300 лет знаток и ценитель эллинской культуры Светоний употребляет именно это унизительное словечко – graeculus (Tib. XI.3). Очевидно, показывая этим не столько своё отношение, сколько господствующее и в его время общественное мнение. Общепризнанный филэллин Цицерон отзывается о греках и даже их философии довольно пренебрежительно (см.: Cic. De rep. I.2.2, I.6.11). Ювенал терпеть не мог вездесущих греков[1356], его резкие высказывания объясняются отнюдь не только присущей ему язвительностью.

В целом можно говорить о намечающемся культурном сближении римлян и греков, но до симбиоза было ещё далеко, отношения омрачались взаимным недоверием. В Рим порой прибывали далеко не самые лучшие представители эллинов: плуты, авантюристы, невежественные врачи, надеясь поживиться у «недалеких варваров», каковыми они считали римлян. Катон язвительно утверждал, что они сговорились погубить римлян своим врачеванием (Pliny NH.XXIX,7). Напрасно Р. Смит считает эти его слова проявлением «римской паранойи в отношении греков и их культуры»[1357], очевидно, далеко не все греческие медики были высокопрофессиональны. Усилилось культурное влияние Эллады, но, с другой стороны, проявилась и ответная реакция на «завоевание завоевателей». Отдельные политики резко выступали против «эллинизации» Рима, тем более что «экспортировалась» в Рим не только философия, но и некоторые вещи, совершенно неприемлемые для традиционного римского уклада жизни. Так, в 176 г. до н. э. из Рима были изгнаны два эпикурейца. Любопытно обоснование их депортации Элианом: «за то, что знакомили юношей со многими неподобающими наслаждениями» (IX, 12). Уровень морали и нравственности в Риме в тот период был неизмеримо выше, чем в «одряхлевшей Греции», и это порождало взаимное непонимание и даже неприятие, тем более что римляне прекрасно осознавали не только своё военное, но и нравственное превосходство над греками, что приводило к высокомерию по отношению к последним.

Можно согласиться с Б. Нибуром, что римляне продолжали смотреть на греков как на врагов и обращались с ними с величайшей жестокостью.[1358] В свою очередь, в Греции к римлянам тоже относились без особого восторга, воспринимая их как грубых невежественных варваров[1359]. Как отмечает А. Тойнби, эллины рано узнали «тёмные стороны римского национального характера», которые не могли им понравиться, в том числе – жестокость к врагам[1360].

Мало что изменилось и в период Империи. Рим изначально был полиэтничным городом. Уже в ранней Империи Италия полностью утратила свою моноэтничность: могильные надписи дают 75 % имён неиталийского происхождения, в Медиолане, Павии, Беневенте их более 50 %, даже в маленьких городках – около 40 %; из 1854 имён римских ремесленников лишь 65 – определённо италийцы[1361]. Конечно, значительная, если не большая часть «чужих» – это либертины и их потомки, но и переселенцев было много. Означает ли это, что, живя в многонациональной среде, римляне хорошо (или лучше, чем раньше) относились к представителям других этносов, в том числе – грекам? Отнюдь нет.

Размышляя о различиях между греками и римлянами, Б.И. Кононенко неслучайно приводит ключевую, на наш взгляд, фразу Юлия Фронтина о римских акведуках: «Нельзя сравнивать их каменные громады с бесполезными пирамидами Египта или с самыми прославленными, но праздными сооружениями греков»[1362]. Блестящая иллюстрация к тому, как римляне воспринимали греческую культуру, в то же время прекрасно понимая, что она более развита.

Старший современник Фронтина Плиний Старший (23–79 гг. н. э.) относился к грекам более терпимо. Причину хорошо объяснила Т.А. Бобровникова: в отличие от республиканских авторов, для Плиния Рим – не поработитель, а миротворец, соединивший народы. Видимо, автор выражал идеи своих покровителей Флавиев, стремящихся соединить верхи провинций и Рима в единую аристократию[1363]. Тогда получается, что они смотрели в будущее, считая уже неважным устойчиво негативное взаимовосприятие греков и римлян.

Существует одна проблема, о которой в мировой историографии до сих пор не сказано ни одного слова: по нашим наблюдениям, некоторые античники являются грекофилами (соответственно – романофобами) и романофилами (соответственно – грекофобами). И это понятно: то, чем человек увлечён, становится близким его сердцу и не может не затрагивать эмоций, выливаясь в какие-то оценочные категории. Это не афишируется, зачастую оставаясь на уровне шутливых пикировок в перерывах конференций: «У нас, греков, культура была выше». На что обычно следует ответ: «А мы, римляне, вас победили». Конечно, всё это несерьёзно и с оттенком иронии, но иногда выходит за рамки личного общения, «на полном серьёзе» выплёскиваясь на страницы книг.

Например, творческая деятельность римлян «принесла незначительные плоды»[1364]. Только предвзятая необъективность способна вылиться в столь необоснованный вывод и не видеть всё идейное богатство и разнообразие римской культуры. Более того, своим идейным содержанием она даже превосходила греческую. Хотя бы потому, что была более открытой (именно в силу более скромных стартовых условий) и менее высокомерной по отношению к достижениям других культур, охотно перенимая опыт не только эллинов, но и галлов, карфагенян, египтян. Динамизм и традиционализм римской культуры[1365] являются явным её преимуществом. Сами греки, строившие свою культуру под явным влиянием более развитого тогда Востока, уже с VI–V вв. до н. э. замкнулись на себя, тем самым обедняя свой культурный потенциал.

Сравнивать культуры можно и даже нужно – это позволяет выявить специфику и ментальные отличия этносов. Но едва ли существуют научные критерии, позволяющие безапелляционно заявить, чья лучше. Просто они – разные, тем и хороши. При желании и Шекспира можно объявить «слабым подражателем» Плавта, но вот нужно ли это делать?! Всё это необъективно, а посему и ненаучно. Личное эмоциональное восприятие учёных не должно подменять научного анализа причин и сути явлений.

Наконец, это просто нечестные сравнения, п.ч. сравнивают обычно греков и римлян высшей точки их взаимодействия – II в. до н. э., когда за плечами у эллинов было девять веков развития культуры, а у квиритов – шесть веков непрерывных войн. Римская культура тогда никак и не могла быть выше, странно не понимать таких элементарных, казалось бы, вещей. Сравнения античной культуры IV в. н. э. с эллинской II в. до н. э. сторонники «убогости» римлян тщательно избегают. И понятно, почему…

Римляне и сами прекрасно понимали, что греческая культура более развита. И делали правильные выводы. Многие нобили достаточно быстро поняли, что нельзя занять подобающее место в мире, будучи господами в политической и варварами в духовной жизни[1366]. Поэтому уже со II в. до н. э. они усиленно отправляли сыновей учиться в Афины и другие культурные центры эллинистического мира. Многие образованные люди уже единой греко-римской цивилизации и во II в. н. э. продолжали считать латынь «варварским» языком, видимо, поэтому, в частности, Марк Аврелий и Клавдий Элиан писали по-гречески[1367]. Более того, римляне испытывали своеобразное чувство ревности к культурным достижениям греков и, вероятно, тщательно скрываемый даже от самих себя некий «комплекс неполноценности» в связи с этим. Чисто психологически это одна из причин резких высказываний римских авторов в адрес греков – как проявление компенсаторного механизма мышления: подчеркнуть своё превосходство в других сферах.

Многовековая крестьянская жизнь римской общины давала меньше возможностей для развития культуры по сравнению с ремесленно-торговыми городами Греции. Да и не все римляне, как и греки, были одинаковыми. Одни греки одобряли римлян, другие их презирали[1368]. Был интеллектуал Сципион Младший, и были гонители Сократа, ставшие символами воинствующего бескультурья. Вспомним грубого Муммия, разрушителя Коринфа, чьё имя стало синонимом невежества. Отправляя в Рим трофейные статуи и картины, созданные величайшими мастерами прошлого, консул заявил сопровождающим, что если они не довезут трофеи в целости и сохранности, то он заставит их самих изготовить точно такие же (Vel. Patercul. I. 13. 4.). Римляне на своих соседей производили впечатление этноса простоватого. В середине II в. до н. э. римское общество во многом ещё оставалось чисто крестьянской общиной со всеми присущими ей недостатками и достоинствами[1369]. Правда, крестьянский уклад жизни делал их не только «проще» греков, но и морально неискушённее. И Полибий явно это чувствовал, что сквозит в его работе, ведь в его время, как справедливо отмечал ещё Г. Финлей, в Греции «честность и добродетель считались второстепенными качествами»[1370]. Тонкий и глубокий исследователь Античности Ю.В. Андреев, будучи убеждённым грекофилом[1371] и «романофобом»[1372], при этом объективно отмечал плутовскую хитрость греков. «Греки всегда ценили в людях такие качества, как хитроумие, ловкость, умение одурачить другого. Во всём этом они видели проявление особой одарённости или даже своего рода артистизма человеческой натуры»[1373]. Неслучайно соседи отзывались о них как о «достойной всяческого презрения породе профессиональных торгашей и мошенников»[1374]. Конечно, это всего лишь оценки историков. Но негативное восприятие эллинов хорошо заметно и в современном событиям римском историописании.

Учитывая традиционную честность квиритов, легко догадаться, что они воспринимали плутовство греков с явным негодованием и презрением. Прекрасно осознавая всю уязвимость подобного заявления, всё же рискнём утверждать: римляне, по крайней мере до середины II в. до н. э., были нравственнее и, если угодно, «моральнее» греков. Иначе и не могло быть – традиционная крестьянская община имеет более здоровую мораль, нежели старые «торговые сообщества». Любопытная деталь: то, что в Средние Века называли «французской болезнью», римляне обозначали как «греческая болезнь». Касаясь проблемы нравственных стандартов этноса, придётся затронуть тему, обычно избегаемую нашими исследователями, – гомосексуализм. В эллинском мире этот порок был настолько распространён, что считался обычным и нормальным явлением[1375]. Педерастия в архаику считалась высшим проявлением любви-дружбы[1376]. Римляне, как минимум до конца II в. до н. э., воспринимали это иначе, следуя принципу «естественно и нормально то, что сообразно природе, несообразное – неестественно и ненормально».

Римские авторы обвиняли греков и вообще Восток в развращении Рима. Syria prima nos victa corrupit (Flor. I.47.7) – «Первой нас совратила побеждённая нами Сирия». Плиний констатирует: мы побеждены нашей победой – vincendoque victim sumus (HN.XXIV.5). Римские источники называют гомосексуализм греческим обычаем (mos Graecorum, mos Graeciae) или греческой любовью (amore Graecorum). Они единодушно утверждают, что он был занесён в чистый Рим как инфекция из Греции[1377]. Или, как язвительно добавляет Дж. Бэлсдон, «Цицерон предпочитал думать так»[1378]. Педерастия отождествлялась с греками и всем греческим[1379], вплоть до поздней Республики квириты испытывали к ней идиосинкразию, как и к самим грекам[1380]. Только эллинизация римского общества во II и I вв. до н. э. ослабила традиционную враждебность к гомосексуальным связям[1381]. В латыни различные слова, относящиеся к гомосексуальности, – греческого происхождения[1382].

Однако проблема заключается в том, что ряд исследователей отрицают греческие корни гомосексуализма в Риме и утверждают, что он существовал у римлян ещё до контактов с греками[1383]. Ева Кантарелла пишет, что Цицерон осуждал не сам гомосексуализм, а педерастию, и добавляет: «это миф, что римская мужественность означала строгую гетеросексуальность»[1384].

Решение создавшейся проблемы видится в следующем. Первый зафиксированный в письменных источниках инцидент относится ещё к 321 г. до н. э.: Валерий Максим сообщает о домогательствах хозяина к мальчику-рабу (VI.1.9). Гомосексуализм действительно существовал в Риме «ещё до греков». Почему римским авторам не хотелось признавать столь очевидный факт и они пытались «свалить всё на греков», совершенно понятно. Однако обратим внимание на четыре важных обстоятельства, совершенно не отражённых в доступной нам литературе или упоминаемых вскользь. 1. Чума эта не имела столь широкого распространения, практикуясь почти исключительно по отношению к рабам, а распространилась именно под греческим влиянием. 2. Даже в поздней Республике и ранней Империи гомосексуальные связи, несмотря на их распространённость в верхушке общества (обычно более склонного к восприятию чужих пороков), продолжали воспринимать как нечто постыдное и порочащее человека, – в отличие от эллинского восприятия. Неслучайны насмешки и распространение порочащих слухов о Цезаре, Августе… Ещё позже лишь люди с явными отклонениями психики типа Нерона не только не скрывали и не стыдились, даже публично выставляли свои пороки – но это уже явная патология, объясняемая дефектами психики Нерона, а не качествами римского характера. 3. Видимо – главное отличие. В Риме гомосексуализм всегда воспринимался не как любовь-дружба между равными партнёрами (Греция), а как осуществление сексуального и личностного господства одного человека над другим. Как символ угнетённой приниженности одной стороны и возвеличивания другой. Возможно, это и есть одна из причин, почему нобили его практиковали. 4. В Риме на государственном уровне законодательно пытались бороться с этим поветрием, что в целом совершенно не свойственно греческому законодательству. Римское отношение выразилось принятием Lex Scantinia против гомосексуализма[1385].

Общий вывод ко всему разделу: римская культура имела ярко выраженный «маскулинный характер». Греческая – видимо, несколько «феминизированный»: многословие, абстрактность, лукавство, большая гибкость и вариабельность, большая степень эмоциональности и сентиментальности, меньшая психологическая устойчивость… Это отнюдь не о том, кто был лучше. Речь идёт об особенностях «национального характера», формируемого природно-климатическими условиями, особенностями экономической жизни этноса, его историческим опытом и всем его историческим прошлым.

Просто римляне и греки были разными. Даже более разными, чем принято считать. По оценке И.Е. Сурикова, греческий полис – глиняный сосуд, замкнутый и цикличный, римский – мегалит[1386]. Продолжив ряд столь неожиданных сравнений, мы можем сказать, что по знаку зодиака римский характер близок к Тельцу, греческий – больше к Близнецу. Знаки эти ментально несовместимы…

Но вместе с тем всё обстоит далеко не так просто. При всей ментальной несовместимости присутствовала совместимость культурная, поскольку римляне умели перенимать то, что им подходило. Действительно, отношение к грекам было двойственным и противоречивым. Неприятия не было, ибо оно подразумевает отталкивание, а здесь даже сложно подобрать слово, характеризующее отношение к грекам. Возможно, притяжение-отталкивание. Это наша версия. Дж. Бэлсдон подобрал другое определение – трудно переводимое на русский язык сочетание «love-hate» отношения[1387]. Правда, нам оно кажется не вполне удачным, поскольку «hate» хватало, а вот c «love» – весьма проблематично.

Римский антиэллинизм, хотя и казался непримиримо враждебным всему греческому, на самом деле далеко не был таким в полной мере. Катон Старший усердно изучал ту самую греческую литературу, которую публично рьяно порицал и клеймил: «странный» антиэллинизм Катона питало «национальное чувство», инстинктивно отвергавшее чересчур сильное чужеземное влияние[1388]. В связи с этим В.О. Никишин выражает сомнение: был ли Катон убеждённым греконенавистником?[1389] Однозначно – был! Просто римляне всегда отделяли своё отношение к эллинской культуре от самих эллинов – в этом и заключаются исторический парадокс и главная сложность в постижении римско-греческих отношений. К. Ван Сайкл несколько категорично пишет о сочетании «грубого презрения к грекам с безграничным восхищением греческой цивилизацией»[1390]. В первом он абсолютно прав, но безграничность восхищения вызывает у нас самые серьёзные сомнения.

Катона призывал в качестве превентивной меры изгнать из Италии всех греков (Pliny HN.113) и отзывался о них как о «nequissimum et indocile genus» (HN.29.14). В то же время, как справедливо отметил Э. Грюэн, его нельзя считать эксцентричным консерватором[1391]. Он подходил к греческой культуре не как враг Греции, но как защитник Рима[1392]. Мы считаем, что он пытался уберечь квиритов не от всей эллинской культуры, а лишь от того, что, по его мнению, не сочеталось с римской ментальностью. Как подчеркнул в другой своей работе Э. Грюэн, «принятие Римом культуры Греции имело свои пределы»[1393].

Греция делилась на древнюю и современную, а греки – на хороших и плохих[1394]: таково было стандартное восприятие квиритов. Очевидно, уважение вызывала лишь Древняя Греция, с её высокими культурными достижениями, её творцы и были «хорошими греками», а из современных квириту эллинов – только лояльные и не назойливо-болтливые. В то же время, по справедливому замечанию В.О. Никишина, очень уместно приведшего цитату из Марциала – nec tecum possum vivere, nec sine te[1395], даже порицая «эллинизм» на словах и демонстративно от него отрекаясь в угоду «национальному» чувству, римская интеллектуальная элита не могла без него обойтись и была не в силах отказаться на деле от греческого искусства и литературы[1396].

Рим нанёс Греции колоссальный культурный ущерб, вывозя в Италию трофейные произведения искусства. Но освоение и осмысление этих трофеев лежит в основе создания будущей совместной культуры. Преемство культур бесспорно. Но римляне не стали эпигонами чужих достижений. Они были слишком разными с греками, чтобы просто воспринять их культуру – они пропустили её через собственное, присущее только им восприятие мира. Поэтому они не только сохранили и развили её, квириты её обогатили, именно благодаря ментальной несовместимости римлян и греков их единая общая античная культура, впитав их разность, стала столь богатой, гибкой и своеобразной и, благодаря творческому продуктивному симбиозу, превзошла эллинскую культуру.

Экономические контакты долго сводились лишь к ограблению эллинистического мира и получению от него товаров, недостающих в Риме. Культурные контакты длительное время ограничивались восторженно-настороженным впитыванием высокой эллинской культуры. Важен результат. Этап впитывания (того же ограбления достижений культуры эллинов) перешёл на более высокий уровень – осмысления. Должно было пройти время. Осмыслив, римляне перешли к созиданию. Нет смысла отрицать, что в культуре римляне были учениками греков. Но экономика и культура, созданные квиритами, став общесредиземноморскими, качественно превосходили и экономику эллинизма, и его культуру.

Вот это и стало главным положительным итоговым результатом двухвековых контактов двух цивилизаций. Разных цивилизаций, ставших единой.

Глава VI

Рим и Египет. Антоний и Клеопатра

Чтобы правильно понять специфику последнего этапа римско-египетских отношений, необходимо хотя бы вкратце остановиться на генезисе и развитии этих отношений, начиная с первого официального контакта сторон. Отношения двух стран до 168 г. до н. э. очень подробно изложены в работе Х. Хайнена[1397], поэтому мы предельно кратко коснёмся лишь тех аспектов, в которых мы расходимся с немецким учёным или которым он уделил недостаточно внимания.

Первый официальный контакт между Римской республикой и Египетским царством Птолемеев состоялся в 273 г. до н. э. при Птолемее II Филадельфе[1398]. Он завершился «договором о дружбе и сотрудничестве».

Рим и Египет находились достаточно далеко друг от друга и на тот момент не имели никаких общих интересов. Это была попытка установления дружеских отношений, направленных «на перспективу». Что же являлось побудительным мотивом для обеих сторон?

Чтобы понять это, необходимо проанализировать международную обстановку, сложившуюся в бассейне Средиземноморья к последней трети III в. до н. э. Египетская гегемония на востоке Средиземноморья клонилась к закату, селевкидское царство всегда было достойным противником Птолемеев, а Македония вместе с Селевкидами могла угрожать египетским владениям в Эгеиде. Заметно ослабело египетское влияние в Малой Азии. Отношения с Карфагеном не сложилась, к тому же он не представлял для Птолемеев никакого интереса, кроме чисто торгового. Фактически Египет оказался в дипломатическом вакууме, у него не было сильных и влиятельных друзей.

Египет перестал пользоваться уважением соседей. Безусловно, прав М. Ростовцев, констатирующий растущую политическую изоляцию страны[1399]. В эллинизме сложилась триполярная система (Селевкиды, Египет, Македония)[1400], но из этой троицы наименее перспективным выглядело будущее именно Египта. Очевидно, Птолемеи понимали это, осознавая опасность возможного сотрудничества или хотя бы согласованных действий Селевкидов с Македонией против Египта. Ситуация явно перерастала в биполярную (Македония и селевкидское царство)[1401], и в ней для Египта уже не находилось достойного места.

Не только союзные, но и просто дружественные отношения с Селевкидами были невозможны из-за постоянных конфликтов по поводу пограничной Келесирии. Македония стремилась уничтожить египетское влияние на Балканах и в Эгеиде и тоже никак не могла быть другом.

В то же время Египет был хорошо информирован о том, что на Западе быстро усиливается новое действующее лицо средиземноморской политики – Римская республика. Римляне уже завоевали почти всю Италию и сумели выстоять против первоклассной армии эпирского царя Пирра. П. Элгуд подчёркивает тот факт, что Египет отказал Пирру в помощи против Рима, и более того – поздравил римлян с победой над царём[1402]. После отступления Пирра из Италии, что должно было восприниматься как сенсация во всех монаршеских дворах Средиземноморья, было очевидно, что для Рима окончательное подчинение Апеннинского полуострова – всего лишь вопрос времени, притом совсем не отдалённого.

Можно было предположить, что после этого римские владения соприкоснутся с карфагенскими в Сицилии, и едва ли их отношения будут дружескими. Карфаген не был врагом Египта, но точно так же он никогда не был его другом, и Птолемеи не имели перед ним никаких обязательств. Поэтому вероятный противник карфагенян легко мог стать дружественным для Птолемеев. Стране на Ниле нужен был прорыв международной изоляции. Возможно, здесь присутствовали и торговые интересы, хотя в наших источниках они не зафиксированы. Да и вообще преувеличивать их значение для Античности нет оснований. В любом случае невозможно согласиться с Х.И. Беллом, что это был лишь «коммерческий договор»[1403]: соглашение явно предполагало именно дипломатическое сотрудничество.

Для Рима же, только входящего в большую средиземноморскую политику, установление дипломатических отношений с Птолемеями было очень престижно. Оно демонстрировало признание за Римской республикой статуса великой державы, что должно было льстить самолюбию сената. Союз мог обеспечить опору и политическую поддержку на востоке Средиземноморья.

Кроме того, не исключено, что сенаторы могли предвидеть возможность будущих конфликтов с Карфагеном. В этом случае, следуя традиционной римской политике в Италии, рядом с потенциальным врагом всегда нужно иметь друзей и союзников. Египет вполне подходил на роль такого друга «на всякий случай».

Так сложились предпосылки для установления дружбы. Следует отметить, что это был союз абсолютно равных партнёров. Более того, первое время он приносил пользу только Риму, но не Египту. «Коммерческая и политическая выгода» Птолемеев от союза, о которой говорит П. Элгуд[1404], представляется очень сомнительной, особенно для рассматриваемого нами отрезка времени от 273 до 200 г. до н. э.

А вот выгоды для Рима проявились почти сразу же – с началом I Пунической войны в 264 г. до н. э. Когда крайне нуждающийся в средствах для продолжения войны Карфаген попросил у Птолемея Филадельфа временный заём в 3000 талантов, царь отказал, сославшись на то, что Рим «первым заключил с ним союз»[1405]. Совершенно очевидно, что Египет мог бы очень сильно навредить Риму, если бы дал пунийцам такие большие деньги! Нельзя исключить, что в этом случае война затянулась бы ещё надолго, а возможно, и итоги её были бы далеко не так благоприятны для римлян. На это чрезвычайно важное обстоятельство в историографии почему-то не обратили внимания даже самые дотошные исследователи. Здесь непосредственно проявилась конкретная польза от союза, но только для Рима.

Отношения равенства между Египтом и Римом просуществовали лишь до 204 г. до н. э.[1406] Слабое государство и сейчас не может быть равным другом сильному, а в древности – тем более. Как справедливо отмечает И.С. Свенцицкая, когда речь шла о крупных державах, «дружба» могла означать «реальное подчинение»[1407].

С правления бездарного Птолемея IV Филопатора (222–205 гг. до н. э.) начинается катастрофический упадок Египта[1408]. С такой оценкой, высказанной в своё время Х.И. Беллом, сейчас согласны практически все исследователи данного периода. Попытка пересмотреть её, предпринятая Э. Тёрнером, выглядит неубедительно. Э. Тёрнер, на наш взгляд, совершенно необоснованно утверждает, что «банкротство» Египта началось ещё при Птолемее II Филадельфе[1409]. Однако до «политического банкротства» было ещё далеко, а что касается банкротства финансового, то, по подсчётам Т. Валек-Чернецки, несмотря на дорогостоящие войны, при Филадельфе в государственной казне находилось 740 000 талантов[1410]. Сумма впечатляюще огромная! При таком богатстве страна ещё долго оставалась жизнеспособной. Можно согласиться, что «глупым управлением и внутренними интригами Птолемеи довели себя до унизительных отношений с Римом»[1411]. Правда, справедливости ради следует уточнить, что к внутренней слабости Египта добавился другой решающий фактор – резкое ухудшение для него международной обстановки. После смерти Филопатора Македония и селевкидское царство готовы были воспользоваться слабостью Египта и разделить между собой его внешние владения. Дискуссии о том, существовал ли между Филиппом и Антиохом союзный договор о согласованных совместных действиях против Египта, уже можно считать законченными, очевидно, что такого договора не было[1412]. Но действия царей выглядели согласованными и в любом случае представляли серьёзную угрозу для Египта.

Поэтому для него оставалась только одна возможность уберечь себя от агрессивных устремлений сильных царей – в 204 г. до н. э. опека над малолетним Птолемеем V официально была передана Риму, в надежде, что он защитит страну. Следовательно, не только Птолемей, но и весь Египет оказался под опекой Рима[1413]. Бессилие Птолемеев в борьбе против Селевкидов неизбежно ставило страну в зависимое положение при контактах с могучим Римом, в помощи которого она нуждалась.

Установление римской опеки над египетским царём стало важным рубежом, в корне изменившим сам характер римско-египетских отношений. Воспользовавшись внутренними и внешними затруднениями своего друга и союзника, римляне превратили Египет не просто в опекаемую, а в зависимую страну. Римскому сенату это было нужно, выгодно, и это было совершенно в духе римской ментальности, для которой отношения между патроном и клиентом всегда трактовались как состояние господства. В 201 г. до н. э., после окончания II Пунической войны, в Александрию прибыли римские послы, чтобы сообщить о победе над Карфагеном и поблагодарить за дружбу Египта в этой войне (Liv. XXX.2). Кроме того, они должны были ознакомиться с делами в стране и дать об этом отчёт сенату. Ответное посольство в Рим «всецело вручило Египет в руки сената» (Liv. XXX.2). Возможно, на Ниле воспринимали тогда римскую опеку как нечто чисто формальное, но римляне относились к ней совсем не так, и вскоре в Александрии поняли, что с этим придётся смириться. Рим по-прежнему был нужен Птолемеям для защиты от Селевкидов, и ни международная обстановка, ни внутренняя слабость Египта уже не позволили ему восстановить прежние равные отношения с римским сенатом.

«Римской провинцией», как полагал С. Шарп[1414], Египет после этого не стал, но реальную независимость фактически утратил. Римляне добились этого исключительно мирным путём, причём не сделав (в этот период) абсолютно ничего в пользу Египта. Сенат выжал из создавшейся благоприятной ситуации всё максимально возможное для себя. Так закончились равные отношения pавных партнёров, начавшиеся в 273 г. до н. э.

Рим, как до 204 г. до н. э., так и после того, учитывал лишь свои интересы и не защищал Египет от врагов, если это шло вразрез в римскими целями. Когда в 200 г. до н. э. Антиох III отнял у Птолемея V Палестину[1415], римляне не предприняли ничего, чтобы изгнать его оттуда. Чтобы не обострять отношений с селевкидским царством, они вплоть до окончания II Македонской войны не требовали у Антиоха III вернуть Египту отвоёванные у него территории. В конечном счёте Антиох сам вернул Египту Келесирию, чтобы обеспечить себе египетский нейтралитет в близившейся войне с Римом.

Таким образом, подчинив себе страну, римляне в то же время не выполняли принятых на себя обязательств по её защите. Египетские интересы фигурировали во внешней политике Рима лишь тогда, когда это было выгодно ему и только ему. Именно благодаря такой «двойной дипломатии» римляне и сумели стать хозяевами всего Средиземноморья, используя не только меч, но и тонкую, гибкую, изощрённую – по сути коварную – дипломатию.

Ярко проявилось это и в последний год III Македонской войны. Египет, фактически разгромленный Антиохом IV, умолял Рим о помощи. Сенат молчаливо выжидал. Перспективы близкого окончания войны с Персеем выглядели весьма туманными. В таких условиях Рим никак не мог пойти на обострение отношений с селевкидским царством. Отправленные к Антиоху римские послы «застряли» в Эгеиде, собирая информацию и выжидая. Попытки римских авторов оправдать их медлительность непогодой и бурным морем настолько несерьёзны, что комментировать их мы не будем. Малоубедительна и версия О. Моркхольма, полагающего, что римские послы не могли прибыть в Египет раньше, т. к. боялись македонских кораблей в Эгеиде[1416]. Римский флот господствовал на море, а кораблей у Персея было так немного, что бояться было просто нечего.

Только получив вести о победе над Персеем, римское посольство отправилось к Антиоху, готовящемуся занять побеждённый им Египет. Глава посольства, Попилий Ленат, не ответив на приветствие царя и даже не пожав протянутую ему для приветствия руку, палкой очертил вокруг царя круг, сунул ему в руки письмо от сената и заявил, что Антиох не выйдет из этого круга, пока не даст ответа. Послание сената содержало в себе всего одну фразу: «Немедленно прекратить войну с Египтом».

Заметим – ни приветствия, ни официального обращения с использованием титула царя! Но теперь, после окончательного решения «македонского вопроса», сенат мог себе позволить столь наглое и неуважительное отношение к селевкидскому царю, что вообще стало характерной чертой римской дипломатии после 167 г. до н. э.

Антиох IV, в юности бывший заложником в Риме и хорошо знавший квиритов, не посмел ослушаться[1417]. Так уже после 167 г. до н. э. сложилась ситуация, когда одной фразы сената оказывалось достаточно, чтобы спасти целую страну. Разумеется, сенат при этом думал о своих интересах, а не о благе Египта. После 146 г. до н. э. Рим оставил Египет один на один с его проблемами[1418], по образному выражению А. Лямпелы, протеже остался без протектора[1419].

Римско-египетские отношения первой половины I в. до н. э. не получили богатой историографии. Сложно объяснить, почему, но многие специальные работы останавливаются на рубеже II–I вв. до н. э. До конца правления Птолемея Авлета эти отношения специально исследованы в кандидатской диссертации В.В. Юрьевой. Можно согласиться с её выводом, что после падения могущества Селевкидов Рим изменил свою политику по отношению к Птолемеям и со «дня Элевсин» взял курс на ослабление Египта[1420]. Однако нельзя согласиться с её утверждением, что на протяжении первой половины I в. до н. э. «Рим неоднократно пытался установить свою власть в Египте»[1421]. Попыток превратить страну в римскую провинцию в это время не было.

В начале I в. до н. э. в Египте произошла династическая война, в результате которой страна разделилась на три части: Киренаику, Кипр и собственно Египет. Сенат не только не пытался поддержать территориальную целостность опекаемого государства, но делал всё, для того чтобы закрепить раскол. В 96 г. до н. э. царь Киренаики Птолемей Апион оставил завещание в пользу Рима, которое сенат принял только в 75 г. до н. э. Между правящим в Египте Птолемеем X Александром I и царём Кипра Птолемеем Сотером II продолжалась борьба за власть. Сенат поддержал первого из них, но в 89 г. до н. э. Сотер победил брата и объединил оба царства. Поэтому последующие отношения были далеки от дружеских, а проблемы с Митридатом Евпатором не позволяли Риму активнее воздействовать на ситуацию в Египте. После смерти Сотера Сулла помог утвердиться на троне сыну Птолемея Александра I, настроенному проримски[1422].

Птолемей Александр II правил всего 19 дней – его убили восставшие александрийцы. Неприязнь населения вызывал не он сам по себе, а тот факт, что его воспринимали как римского ставленника, последней каплей, переполнившей чашу терпения и ставшей поводом к восстанию, стало убийство им жены. Очевидно, после почти 200 лет «дружбы» отношение в Египте к римлянам было более чем недружелюбное. Добавили масла в огонь слухи о завещании в пользу Рима. Здесь много неясного, до сих пор идут дискуссии, кто именно составил это завещание – Птолемей Александр I или его сын. Судя по имеющейся в нашем распоряжении скудной информации, автором завещания был всё-таки отец.

Сенат не принял завещание. Главной причиной стали разногласия среди сенаторов и их нежелание укреплять влияние того политика, который стал бы завоевателем Египта. Но отнюдь не опасения перед ожидаемым сопротивлением египтян, как полагает В.В. Юрьева[1423]. В 80 г. до н. э. воцарился побочный сын Сотера, Птолемей XII, вошедший в историю под кличкой Авлет (Флейтист). Шаткость позиций царя в Египте заставляла его сблизиться с Римом. «Дружба», казалось бы, возродилась.

Однако Авлет и в Риме не пользовался никаким авторитетом. Сторонники аннексии богатой страны на Ниле продолжали спекулировать темой царского завещания. Время от времени в правительстве возобновлялись дискуссии: не пора ли воспользоваться последней волей Птолемея Александра I? В 63 г. до н. э. Публий Сервилий Рулл внёс законопроект о продаже земель в Египте, который оставался суверенным государством. Такая вот была дружба.

Далее последовали три обстоятельства, окончательно испортившие имидж римлян в общественном сознании Египта: 1. В 58 г. до н. э. Рим аннексировал Кипр, где правил сводный брат Авлета. 2. Самого Авлета, изгнанного из страны очередным восстанием, вернули в столицу римские легионы. Притом – за огромные деньги. 3. Один из кредиторов царя, Рабирий Постум, был назначен главой финансового ведомства страны, что вызвало крайнее неудовольствие населения. Фактически царство оказалось под явным «внешним управлением».

Птолемей Авлет перед смертью совершил последнюю глупость в своей жизни – завещал царство сыну и дочери, чтобы они правили совместно. Более того, просил сенат принять опеку над юными правителями. Так на политической арене появились Птолемей XIII (очень ненадолго) и Клеопатра VII – до утраты Египтом независимости.

Римлян в Египте не любили, как, впрочем, и во всём Средиземноморье. Традиционное восприятие римско-египетских отношений как дружеских и союзных довольно далеко от реальности. За 243 года после установления первого контакта имели место как минимум три периода не просто охлаждения, а даже явной взаимной враждебности. Само развитие событий можно уместить в рамки трёх циклов, которые дают информацию к размышлению о причинах подобной цикличности.

1. 273—96 гг. до н. э. Цикл начался с дружбы и равноправия. Уже к концу III в. до н. э. бессилие Птолемеев в борьбе против Селевкидов поставило Египет в зависимое от Рима положение. После ослабления селевкидского царства сенат установил над Египтом непрямую форму контроля.

Когда Египет при явном попустительстве сената, желающего его ослабления, распался на три царства – антиримские настроения в стране резко усилились. Открытой враждебности они достигли после завещания Птолемея Апиона, крайне негативно воспринятого как в Египте, так и на Кипре.

2. 80–51 гг. до н. э. Официальная дружба возродилась с начала правления Авлета, слишком зависимого от сената, чтобы портить с ним отношения. Аннексия Римом Кипра в 58 г. до н. э. вызвала взрыв возмущения в Александрии. Мы полагаем, что именно это и стало главной причиной восстания против Авлета, а не его личные качества, как принято считать. Цикл закончился явной враждебностью к Риму, который, пожалуй, имел в Египте лишь одного друга – самого царя Авлета.

3. От смерти Авлета до аннексии Египта (51–30 гг. до н. э.). И Клеопатра VII, и Птолемей XIII желали дружеского расположения Рима, а египтяне были довольны его невмешательством. Период начался почти что с дружбы. Но с началом гражданских войн в Риме противоборствующие стороны пытались привлечь Египет на свою сторону, использовать его людские и материальные ресурсы. Египтяне боялись быть втянутыми в римские усобицы, а захвативший власть Птолемей XIII опасался, что сенат заставит его, согласно завещанию Авлета, признать сестру соправительницей. Взаимное недоверие привело к убийству в Египте в 48 г. до н. э. Помпея – царь и его приближённые рассчитывали его смертью купить расположение его противника Цезаря. Кроме того, видимо, Птолемей опасался, что Помпей прибыл с целью поддержать Клеопатру.

Нагнетание взаимной враждебности вылилось в вооружённый конфликт (Александрийская война), закончившийся гибелью Птолемея XIII и воцаренинем Клеопатры в 47 г. до н. э. После этого в рамках третьего же цикла ускоренным порядком прошёл мини-цикл: дружба Египта (Клеопатра) и Рима (Цезарь, Антоний); вражда между Египтом (Клеопатра и Антоний) и Римом (Октавиан); война. Октавиан сумел представить эту войну борьбой против Египта, претендующего на римские владения на Востоке. Аннексия Египта стала закономерным и неизбежным завершением римско-египетских отношений.

То есть, отношения не были поворотом от дружбы к аннексии. Они развивались циклически, несколько раз прокручиваясь по кругу дружба – напряжённость – враждебность. Начало каждого нового цикла отмечалось усилением зависимости Египта. Творцом циклов был Рим как более сильная сторона, а сама цикличность определялась степенью агрессивности сената по отношению к Египту. Агрессивность, в свою очередь, прямо зависела от внешнеполитической обстановки и внутриполитической ситуации в Риме. Сами циклы ускорялись и укорачивались по мере усиления аннексионистских настроений сената и создания условий для захвата Египта.

В последний период римско-египетских отношений очень много завязано на личностях Цезаря, Антония и Клеопатры, Октавиана. Вместе с тем мы уверены, что роль их личных качеств в последующих событиях безмерно преувеличивают. За каждым из них стояли определённые силы, интересы и, что намного важнее, определённые тенденции, носителем и выразителем которых и являлся каждый из них. Дело не в людях, а в системах, частью которых являлось каждое действующее лицо. Если мы этого не поймём, то возможно только поверхностное понимание сути судьбоносных для Египта событий второй половины I в. до н. э. Клеопатра была представительницей старой и уже нежизнеспособной идеи традиционной эллинистической автаркии. Марк Антоний – типичный представитель периода смут, в которых он чувствовал себя как рыба в воде; носитель уже ненужного и вредного Римскому государству принципа «равной силы нескольких влиятельных лиц». По большому счёту, оба они были «вчерашним днём истории» и не могли иметь исторической перспективы в новых условиях.

Успешность Цезаря и Октавиана, помимо прочих обстоятельств, объясняется ещё и тем, что оба правильно уловили общую тенденцию эпохи: исторически созревшую потребность общества и государства в переменах, в установлении стабильного «имперского мира» в рамках единой державы и, вопреки римским традициям, – в условиях единоначалия. Цезарь понял это благодаря своей гениальности, Октавиан – именно исходя из особенностей своего характера (холодно-рассудочного и бездушного). Поэтому над ними не довлел груз традиций прошлого, оба сумели подняться над этим. Без этого реформатор, скованный путами «что можно и чего нельзя», не может состояться. Они могли, и именно поэтому оба они были обречены на успех! Октавиан, отнюдь не гений, достижениями превзошёл Цезаря, поскольку мог учитывать уже свершённые ошибки Юлия, свойственные любому колеблющемуся гению, открытому сомнениям и неспособному воспринимать мир упрощённо-схематически. Сам же Гай, похоже, был настолько «не человек» в своей ледяной расчётливости, что ему просто было не дано ошибаться. Его личные качества совпали с потребностями эпохи и подходили ей – и он оказался востребован эпохой.

Исходя из всего вышесказанного, мы не приемлем известного высказывания Блеза Паскаля, что, будь нос Клеопатры чуть длиннее или чуть короче, вся мировая история пошла бы другим путём. Дж. Лайвли посвятил специальную статью разбору этой «концепции» и связанной с ней «теорией хаоса» в историческом процессе. Его конечный вывод – это всё только так кажется[1424] – нам представляется единственно возможным. Пример поверхностного понимания сути проблемы – если бы Антоний не влюбился в Клеопатру, его «единоборство с Октавием закончилось бы победой Антония»[1425].

Вместе с тем отдельные проблемы, касающиеся личности, нам представляются очень важными, и не только потому, что, лишённая человека, история превращается в голый схематизм. Люди позволяют глубже понять эпоху, побудительные мотивы её героев и неудачников, внести новые оттенки в объяснение событий. Поэтому нам кажется совершенно научной постановка проблемы: Марк Антоний и Клеопатра: горячая любовь или холодный расчёт?

«На год, на месяц, на один час желала бы я совершенно забыть политику, народ, пышность моего трона и быть просто любящей женщиной!»

(Р. Хаггард «Клеопатра».)

Отношения Марка Антония и Клеопатры, столь красочно описанные в источниках, уже больше двух тысяч лет никого не могут оставить равнодушным: сильные личности, яркие страсти, роковые судьбы. Традиция полного доверия к источнику, долго господствовавшая в антиковедении, и некоторая наивность исследователей предыдущих эпох привели к тому, что никто не сомневался, что именно так всё и было: великая любовь, которая стала буквально нарицательной. Лишь более рациональный и несколько циничный XX век осмелился подвергнуть это сомнению. Коррозия скептицизма начала разъедать миф[1426]. Некоторые исследователи пессимистично замечают, что мы никогда не будем знать наверняка, для себя самой или же для достижения власти использовала царица своё «сексуальное очарование»[1427]. Историография проблемы огромна, почти каждый год появляются новые книги, посвящённые ей. И главный вопрос последних десятилетий: а была ли любовь? Если да, то взаимная ли?

Попытаемся ответить на этот вопрос через призму психологии межличностных отношений, принципов, определяющих любовные отношения вообще. Больше внимания уделяется Клеопатре, трагедии царицы и трагедии женщины. Сразу отметим: отрицательное отношение к ней, господствующее в источниках, объясняется тем, что она «чужая». И не просто чужая, а ещё и царица чужого государства, с которым Рим вёл войну, следовательно – подлежащая дегуманизации в пропагандистской войне представительница экзотического и испорченного Востока. К тому же – женщина. Более того, пытавшаяся управлять мужчиной и римлянином, что по римской ментальности считалось недопустимым. Зная о зависимости и внушаемости Антония, Октавиан распространял слухи о том, что тот стал рабом царицы, и мог говорить в сенате о глупости и даже безумии противника[1428], ибо по римским понятиям только безумец мог находиться в подчинении у женщины. Прекрасно поставленная пропаганда против Антония твердила, что он потерял разум из-за вина и женщин[1429].

Крайняя враждебность к царице видна в творчестве выдающихся римских поэтов – Горация, Вергилия, Проперция[1430]. Великий Гораций подобрал для неё весьма оскорбительное определение – fatale monstrum (Hor. Od. I.37). Можно согласиться, что неприязнь античных авторов к Клеопатре – проявление сексизма[1431].

Парадоксально, но мы ничего не знаем об интимной жизни той самой Клеопатры, которая является для нас олицетворением любви[1432]. У нас нет ни малейших оснований считать Клеопатру развратной женщиной. Знаменитый пассаж Секста Аврелия – «она была так развратна, что часто проституировала, и обладала такой красотой, что многие мужчины своей смертью платили за обладание ею в течение одной ночи» (LXXXVI.2) – имеет совершенно сказочный характер и не может восприниматься всерьёз. Секст Аврелий, автор поздний и плохо информированный, очевидно, он исходил не только из анекдотических слухов, но и из реалий своего времени, однако Клеопатра – не Мессалина. Само упоминание им необычайной красоты царицы, что противоречит всем свидетельствам изобразительных источников, показывает, чего стоят его слова. Любвеобильность царицы – миф[1433], он потому и оказался столь живучим, что люди любят мифотворчество. Утверждения об аморальности Клеопатры – это в значительной степени результат воздействия поздней пропаганды[1434]. Возможно, в её жизни действительно было всего лишь два сексуальных партнёра[1435]. Подобно другим эллинистическим царицам, она была пассионарна, но, в отличие от них, никогда не отличалась неразборчивостью[1436]. С её обаянием и её царским саном она могла бы утопить Египет в разврате, но даже враги никогда не обвиняли её в этом. Единственный, кроме Цезаря и Антония, любовник, которого ей, и то без полной уверенности, приписывали современники, был Гней Помпей Младший[1437]. Амбициозная женщина стала добросовестной правительницей, сконцентрированной на делах и начисто лишённой чувственности, она жила «крайне целомудренной жизнью»[1438], и очень подолгу обходилась без мужчины. Увлечённый ею Антоний часто и легко изменял ей, она же, не любя его, похоже, не изменила ему ни разу. Не будучи любвеобильной женщиной, она не желала рисковать приобретённым, ею владела мысль о политической выгоде, а не стремление к наслаждению или уязвлённое женское самолюбие[1439].

Царица применяла типичные, даже классические женские уловки, чтобы завоевать и удержать Антония (см.: Plut. Ant. XXVI–XXVII; LIII). Все те приёмы и уловки, которые пускает в ход женщина, если мужчина ей интересен или нужен. Она воздействовала на него через общих знакомых и своих приближённых, отвращая его от Октавии (см.: Plut. Ant. LXXII). Но при этом к Антонию она относилась несколько иронично (см.: Plut. Ant. XXIX).

Она была хорошим политиком и умелым дипломатом. Царица нравилась египтянам, что удавалось очень немногим Птолемеям. Она даже выучила египетский язык, чтобы стать ближе своим подданным, и реально заботилась о благе государства. Правда, для неё забота о державе одновременно была заботой о себе.

Клеопатра всегда уважала силу и авторитет. Жизнь в условиях интриг и борьбы за власть сделала её жестокой и бескомпромиссной правительницей. Она рано поняла, что проигравший правитель теряет всё, в том числе – жизнь. Поэтому для неё борьба за власть была равнозначна борьбе за жизнь: жёсткой и бескомпромиссной, где нет места сантиментам, – это стало одной из довлеющих черт её характера. Легко и без раздумий она обрекла на смерть родную сестру Арсиною, которая пыталась отобрать у неё власть. Бесчеловечно вела себя с родным братом-соправителем, второго брата сумела поставить в совершенно ничтожное положение. Нельзя исключить, что второй брат-соправитель действительно был отравлен по её приказу. Ради власти Клеопатра была готова на всё. Тем более – после того как у неё родился ребёнок от Цезаря: она хотела сберечь для наследника своё царство, доставшееся ей в нелёгкой борьбе с братом. Царица просто не могла позволить себе быть слабой женщиной и лишала себя того, что было доступно любой простолюдинке: любить беззаветно и безоглядно. Возможно, она действительно «никогда никого не любила»[1440].

Не приходится сомневаться, что Клеопатра была нестандартной и сильной женщиной. Сильной и умной женщине очень трудно найти равного себе и достойного её мужчину. Ей трудно полюбить, поскольку интеллект и аналитичность мешают ей смотреть на мужчину через розовые очки. Однако главная слабость любой женщины, даже самой умной, заключается в том, что она всегда остаётся женщиной. Потребность в любви, по крайней мере быть любимой, присуща и сильным женщинам. Как и потребность в стабильности и надёжности, сильном плече рядом и, что для женщины очень важно, чувстве защищённости, которое даёт ей только её мужчина. В силу некоторых психологических особенностей представительницы прекрасного пола переносят одиночество намного тяжелее, чем мужчины. К тому же общественное мнение любую женщину, не имеющую мужа или хотя бы любовника, воспринимает как «невостребованную», не реализовавшую свою женскую сущность, что больно ранит её самолюбие.

Зрелая «состоявшаяся» женщина, избавившаяся от девичьих грёз, прекрасно понимает: идеальных мужчин не бывает. Именно поэтому она зачастую терпит рядом с собой партнёра, весьма далёкого от её представлений об идеале. При этом нет ни одной женщины, которая в глубине души не надеялась бы перевоспитать своего избранника и сделать его лучше, по принципу: материал хороший, но требует большой работы. Очевидно, Клеопатра воспринимала гордого римлянина именно так. Прекрасно видя его недостатки и слабые стороны, она пыталась направлять его действия, иногда делая это достаточно настойчиво и прямо.

Если мужчина сумеет стать для женщины одновременно любовником, другом, опекуном – она как минимум будет испытывать к нему чувство благодарности. Естественным развитием этого чувства станут привязанность, доверие и даже привычка к нему. Это, конечно, не любовь, но у нормальной женщины появляется желание в свою очередь заботиться о нём. Тем более что, делая это, она заботится о нём «для себя». В этом и заключается главное отличие: когда любят, то любят не для себя, а «для него».

Антоний, пусть во многом вынужденно, под давлением обстоятельств, стал для Клеопатры как раз таким мужчиной: любовником, другом, опорой. Она возложила на него все свои надежды. Представляется, что на самом деле она его не любила.

Характерная деталь: Клеопатра обманула Антония, отправив к нему слуг сообщить, что она уже мертва. Это трудно объяснить лишь её страхом перед его «гневом и отчаянием» (Plut. Ant. LXXVI), скорее, она уже внутренне отошла от него и думала только о себе. По мнению Плутарха, царица всегда лишь притворялась без памяти влюблённой в триумвира (Ibid. LIII). Такая оценка в старой историографии являлась доминирующей, и, к сожалению, она близка к истине.

В случае с Антонием ситуация кажется яснее, старая историография не подвергает сомнению его великую любовь к царице[1441], новая констатирует, что чувства сочетались с расчётом[1442] и любовь соединилась с политикой[1443]. Но даже некоторые современные историки верят, что это была взаимная любовь[1444], или констатируют, что триумвир действительно «был очарован красотой Клеопатры»[1445]. Другие исследователи чувства отрицают начисто, сводя всё исключительно к политической необходимости[1446]. Биограф Марка Антония Дж. Линдсэй полагал, что Антоний влюбился в царицу, став трагически зависим от неё, только после того как потерял всё[1447].

Такой разнобой оценок легко объясним: любой исследователь вносит в свой труд присущие только ему взгляды, вкусы, симпатии, жизненный опыт, характер – всё то, что формируется генетически, воспитанием, окружающей средой и массой других привходящих обстоятельств. Воистину прав Цви Яветц, меланхолично заметивший: «В истории только хронология и география объективны, дух времени, оценка и выбор фактов в высшей степени субъективны»[1448].

Попытаемся предельно объективно оценить друга, любовника и мужа Клеопатры. Антоний был красив, щедр, гуляка, весьма женолюбив и пользовался успехом у женщин (Plut. Ant. II; IV, IX). Но при этом Плутарх отмечает его хвастливость, высокомерие, большое самомнением, огромное честолюбие (Ibid. IV), и даже утверждает, что он был простак и тяжелодум (Ibid. XXIV). Возможно, эти оценки не вполне объективны, но недостатки у Антония, разумеется, были. Традиционное восприятие его старой историографией – «даровитый, хотя и легкомысленный человек»[1449]. Все сохранившиеся изображения Клеопатры показывают: она была далеко не красавица. Однако она обладала шармом, умением подать себя и, как пишет Дион Кассий, «восхитительным голосом» (XLII.34). Считается, что на мужчину нежный чарующий женский голос почему-то действует гипнотически. Римляне, видевшие её, знали, что красотой и молодостью она уступала Октавии (Plut. Ant. LVII). Антония, падкого на пышность и внешний блеск, она покорила броским эффектом своего хорошо продуманного появления в Тарсе.

Тарс действительно стал триумфом Клеопатры[1450]. Проведя с триумвиром зиму 41–40 гг. до н. э. в Александрии, она ослепила его окончательно. На монетах Антоний изображался как преемник Цезаря и глава всей «цезарианской партии»[1451], ему было вдвойне лестно покорить царицу и в этом тоже стать преемником Цезаря, унаследовав не только его ауру, но и его женщину.

В мотивации поступков Антония важно отметить вынужденность практически всех его действий на Востоке. Отрезав себя от Италии и Запада, он вынужден был всё глубже погружаться в Восток, пока не завяз в нём окончательно. Можно согласиться с мнением В.Н. Парфёнова: «Антоний должен был действовать по сценарию, соавторами которого были Октавиан и Клеопатра»[1452].

Антоний нуждался в деньгах, войсках, флоте – всё это он мог бы взять в Египте силой, но осложнил бы себе последующую жизнь[1453]. А царица могла дать ему всё это без войны, и сверх того – свои ласки. Заметим, что при длительных разлуках он не тосковал и не скучал по ней. Возможно, даже и не вспоминал.

Запад был для него потерян – оставался Восток. С его помощью он надеялся вернуть Запад и объединить их под своей властью. Возможно, сначала Восток мыслился ему только средством для достижения поставленных целей[1454]. Из Италии его вытеснили не только умелая политика Октавиана, но и собственные ошибки и недочёты Антония. Для него Восток был предпочтительнее Запада: в Италии жили ветераны Цезаря, которые контролировали триумвиров и при необходимости одёргивали их, а в Египте или Азии авторитарный Антоний чувствовал себя намного свободнее[1455], что больше подходило его натуре. Монархические устремления Антония[1456] здесь ни при чём, почтение, проявляемое к нему как к римскому триумвиру, он в силу некоторой наивности воспринимал как знаки уважения к себе лично. Импульсивный, увлекающийся и внушаемый, он был покорён тем, что его принимали как полубога, но – как и любого другого римского полководца[1457], за которым стояла мощь Римской державы.

Восток был богаче Запада, деньги, собранные Антонием в восточных провинциях, он никогда бы не смог выбить из Италии[1458]. Однако, сделав ставку на материальное, он проиграл морально: римляне не могли допустить, чтобы триумвир победил квиритов, опираясь на восточные полчища. Главная причина поражения Антония – не его «любовь к царице»[1459], а то, что он утратил связи с коренными римскими землями[1460], являвшимися основой и становым хребтом римского господства над миром. Октавиан, опирающийся на Италию, мог набирать в ней сколько угодно опытных испытанных воинов, у Антония отныне не было такой возможности[1461]. Восток без римских легионов был колоссом на глиняных ногах, а перед Италией был поставлен выбор: или рабство у Клеопатры, которая сделала своим рабом Антония, или приоритет интересов квиритов, защитником которых умело выставлял себя Октавиан[1462].

Неизбежность войны с Октавианом привела Антония к окончательному разрыву с Западом, впредь все свои надежды он должен был связывать с Востоком. Поэтому развод с Октавией – чисто политическая акция, а не показатель его отношения к законной супруге. Попытка ранее примириться с Октавианом посредством брака с его сестрой не удалась, посему с позиций политической рациональности сам этот брак стал не нужен. Получив от Октавиана письмо, после которого война с ним стала неизбежной, Антоний и развёлся с его сестрой. Следуя восточным традициям, следовало оформить «династический брак» с царицей. Однако развод с благородной римлянкой окончательно отвратил от Антония симпатии квиритов[1463], ведь он променял Октавию на «варварскую царицу». Наконец, по римскому праву брак римского гражданина с иностранкой не считался законным.

По своим личностным характеристикам он был слишком управляем. Пока он следовал чётким указаниям Цезаря, его карьера складывалась наилучшим образом. А сам он оставался в тени великого Юлия. Фульвия, первая жена Антония, была сильной и властной женщиной. Закономерно, что для серьёзных отношений триумвира тянуло именно к таким дамам. Видимо, по принципу: в партнёрше ищут то, чего самому не хватает. Сильный физически отважный воин и «блестящий офицер», Антоний не был сильной личностью. Неслучайно Плутарх пишет: Фульвия замечательно выучила его повиноваться женской воле, Клеопатра получила из её рук мужчину уже совсем смирным и привыкшим слушаться женщин (Ant. X). Плутарх полагал, что Клеопатра должна была быть благодарна бывшей жене триумвира, которая так хорошо «выдрессировала» его. Характерная деталь: Плутарх с момента, когда Антоний становится любовником царицы, описывая его состояние, применяет почти исключительно пассивные конструкции[1464]. Это филологическое подчёркивание его зависимости заметно и у других авторов: к природным слабостям Антония добавилась любовь к Клеопатре (Vell. Paterс. II.LXXXII.4), он отдался этой любви (Sext. Aurel. LXXXV.5) и запутался в сетях царицы (Plut. Ant. XXV).

Вслед за источниками многие учёные полагают, что «Антоний полностью попал под контроль Клеопатры»[1465]. Крайним выражением такой позиции является мнение Ч. Меривэйла: «Клеопатра хотела отучить Антония от его национальных идей и сделать его иностранцем и египтянином подобно себе, чтобы ему было невозможно вернуться в Рим»[1466]. Ещё дальше пошёл Дж. Линдсэй: Клеопатра совратила Антония, подчинив себе «эту выдающуюся личность», она решительно хотела диктовать свою волю всему греко-римскому миру, а власть над Антонием была для неё первым шагом к мировому господству[1467]. Едва ли это так, а амбиции царицы учёный несомненно преувеличивает. Общественное мнение Рима шокировало, что Антоний раздаривал римские провинции Клеопатре и её детям[1468], это стало мощным аргументом пропаганды Октавиана, внушавшей квиритам, что его противник всецело подпал под власть египтянки. Но если принять точку зрения самого Антония, то ничего антипатриотичного он действительно не совершил: свои провинции он раздавал своей жене и своим детям от неё. И не потому, что покорно выполнял волю царицы. Конечно, за помощь Египта Антонию следовало платить. Но главное совсем не это: после победы он надеялся объединить под своей властью и Египет с дарованными ему землями, и весь Восток, и западные территории Римской державы. Клеопатра находилась в его власти и могла обеспечить мирное инкорпорирование Египта в Римское государство[1469]. Впрочем, сама Клеопатра могла воспринимать всё это несколько иначе: как объединение двух стран под властью её мужа, который сможет гарантировать переход власти по наследству к её детям.

Однако в любом случае влияние царицы на Антония и его любовь к ней явно преувеличены[1470]. Одно латинское словечко (ineo), применённое им для характеристики своих отношений с Клеопатрой в письме к Октавиану[1471], позволяет очень серьёзно усомниться в том, что к царице он относился трепетно. Так не пишут о любимой женщине. Она стала его любовницей, но, возможно, так и не смогла реально покорить его сердце[1472]. Правда, следует отметить, что по своему характеру Антоний был не креатором, а всего лишь исполнителем. Эту функцию он осуществлял и при Цезаре, и при Фульвии, привыкнув исполнять чужую волю. Поэтому он был хорош лишь на вторых ролях, под хорошим руководством, собственной инициативы и аналитичности ему явно не хватало. Грамотный тактик, Антоний был слабым стратегом и просто не соответствовал тем задачам, которые возложили на него судьба и Клеопатра. Он всегда нуждался в сильном руководителе, притом таком, кому он мог бы всецело доверять и с которым его связывали бы общие цели. Клеопатра идеально подходила для такой роли. Движущей силой в этом союзе была она[1473]. В этой связке Антоний был не ведущим, а ведомым. Он мог оставаться прекрасным военачальником «при Цезаре», но не мог стать единоличным повелителем Римской державы.

В характеристике Антония важно отметить, что мужественный воин обладал двумя чисто «женскими качествами»: непостоянством и легкомыслием. Он был привязан к той женщине, рядом с которой находился в данный момент. Оказавшись вдали от неё, он легко переходил под влияние другой. Клеопатра, очевидно, хорошо это понимала. Именно этим, видимо, объясняется её назойливое стремление постоянно, всегда и везде быть рядом с ним, не выпускать его из-под своего контроля. Потому она и увязалась за ним в поход против Октавиана, где её присутствие было абсолютно излишним. И тем самым ускорила поражение Антония и своё собственное.

Почему в битве у Акция Клеопатра бежала сама и увела свой флот, мы не узнаем никогда. Существуют различные версии, в том числе прорыв блокады[1474], заранее продуманный стратегический план и т. п., но все они представляются нам абсолютно неубедительными. Никто не будет планировать собственное поражение! Факт есть факт: бегство египетского флота и последовавшего за ним Антония привели к победе Октавиана и гибели всех надежд Клеопатры. Видимо, это был просто страх женщины, впервые увидевшей горящие корабли и массы гибнущих людей. Почему Антоний в разгар битвы бросил флот и последовал за ней? Из страха потерять любимую женщину (Plut. Ant. LXVI), но, возможно, это больше был страх, что Октавиан захватит царицу, и тогда Египет будет потерян для Антония навсегда. А вместе с ним – и любая возможность вести войну или хотя бы «торговаться» с Октавианом. Кроме того, Клеопатра сумела привязать Антония к себе, стать для него необходимой не только в постели, но и в жизни, став его ближайшим другом, устраивая для него развлечения и праздники, без которых триумвиру было скучно жить. Яркую и весёлую женщину, если с ней хорошо и интересно, трудно забыть, и от неё очень сложно отказаться. Антоний, несмотря на некоторое легкомыслие, очевидно, в глубине души был привязчивым человеком. Наконец, в царице сосредоточились все его надежды на будущее.

В Египте после Акция Антоний на время впал в апатию, ходил унылый. Уважение к нему царицы, уважающей только сильных, должно было пошатнуться. Сама её мысль бежать из Египта (см.: Plut. Ant. LXIX) – проявление неверия в силы Антония. Царица поняла: всё потеряно. Думается, П. Декс прав: «Конечно, за спиной Антония Клеопатра пыталась договориться с Октавианом»[1475]. Если женщина перестаёт доверять мужчине и надеяться на него, считать его необходимым для себя, он ей больше не нужен. Царице – тем более. Традиционно считается, что в любви зрелая женщина намного расчётливее мужчины, психологически это вполне объяснимо: ей приходится просчитывать, каким мужем и отцом он будет, сможет ли обеспечить её и её детей, «что он может ей дать».

Почему Антоний покончил с собой? Не потому, что, как ему сказали, Клеопатра умерла. Честь дороже жизни – таковы были римские принципы. Нам их не понять. Для триумвира всё погибло, будущего у него уже не было. В перспективе – только казнь. По римским понятиям, недостойно нобилю погибнуть от руки палача. А легкомысленный Марк был всё-таки «настоящим квиритом». Римляне уважали силу и победителей – «горе побеждённым»! А проигрывать нужно достойно. Ему могло стать стыдно, что женщина с достоинством ушла из жизни, а он, мужчина и римлянин, продолжает цепляться за проигранную жизнь.

В завещании, составленном ещё до начала войны с Октавианом, Антоний распорядился похоронить себя в Александрии, рядом с Клеопатрой (Plut. Ant. LVIII.8; Dio Cass. L.3.5.). Перед лицом смерти не лгут, завещание не предназначалось для посторонних глаз и действительно представляло собой последнюю волю человека. И если даже после смерти триумвир хотел находиться рядом с этой женщиной, то что-то в этом есть. Пусть даже не любовь, а страсть и привязанность, соединённые с уважением и дружеским расположением к царице Египта. И всё это было обильно сдобрено «наркотиком секса»[1476]. В своих чувствах к Клеопатре Антоний был открытее и беззащитнее её, как и любой мужчина, привязавшийся к женщине, которая его не любит…

Видимо, действительно, для него сначала важны были политические цели, а потом он уже всерьёз увлёкся царицей, но у неё на первом плане всегда были соображения государственной пользы[1477]. Клеопатра покончила с собой не от утраченной любви и не потому, что сама жизнь без Антония была для неё невыносимой. Главное – она не хотела украсить собой триумф Октавиана. Гордая царица не могла в цепях войти в Рим, который она при Цезаре покорила своим великолепием.

Обидно развенчивать красивую легенду. Любви, глубокой и всепоглощающей, не было. Любви, в которой растворяются без остатка и любят не для себя, а для другого, забывая о себе. Такой любви, когда можно отдать всё и получать от этого только чувство радости. Но отношения этих двух неординарных личностей, тем не менее, вызывают уважение. Это было партнёрство, честное и взаимовыгодное, основанное на взаимной симпатии и уважении, дружбе и общих целях.

Пока дела шли успешно и они могли многое дать друг другу, всё было прекрасно. После битвы при Акции ценность Антония как политического партнёра резко упала. А поскольку любви не было, то, как перспективный партнёр и как человек, которому можно простить всё, он резко упал в глазах Клеопатры. Для Антония всё начиналось с трезвого расчёта, но затем он всерьёз увлёкся царицей, как натура привязчивая и слабая, легко подчиняющаяся чужой воле. Это не было любовью, вернее определить такое чувство как увлечение-подчинение с сильной степенью психологической зависимости. Для Клеопатры же всё как началось с необходимости, так ею и закончилось. Триумвир был нужен ей и её государству. К тому же у неё уже был опыт подобных отношений с Юлием Цезарем, которого она, несомненно, уважала больше, чем Антония. Она была намного сильнее триумвира и рядом с ним не смогла стать слабой женщиной, а вынуждена была оставаться царицей. К Марку Антонию она до какой-то степени привязалась, но никогда не любила его по-настоящему – согласимся с оценкой, данной Клеопатре другой женщиной[1478]. Если б она встретила действительно сильного мужчину, возможно, она и смогла бы познать радость любви…

Следующий любопытный аспект – харизматические начала личной власти Марка Антония.

Марк Антоний, несмотря на свои недостатки, был одной из наиболее влиятельных, неординарных и ярких личностей в римской истории. Судьба щедро дала ему всё: удачу, смелость, красоту, умение нравиться людям и пользоваться успехом у женщин. А сверх того – авантюризм, который очень долго приносил ему только победы. Правда, лишь до определённого времени.

После убийства Цезаря Антоний совершенно естественным образом стал одним из ведущих политиков Рима. Он был ближайшим соратником Цезаря, даже его другом. Авторитет погибшего диктатора почти автоматически создал «ауру авторитетности» вокруг людей, тесно связанных с ним при его жизни.

Вот здесь и кроется первый «подводный камень», ставший впоследствии «миной замедленного действия». Антоний был хорош на вторых ролях, как исполнитель безупречно продуманных планов великого Юлия. Сам же он, по своей натуре, не был «креатором», чего не было заметно, пока он находился «в тени» Цезаря. Получив в свои руки огромную власть, но, лишившись чёткого руководства сверху, Марк Антоний стал совершать хаотичные непоследовательные действия.

Вторая опора его власти – армия. Здесь он так же унаследовал командование войсками. И только со временем выявился серьёзный второй недостаток Антония: будучи хорошим тактиком, он оказался никудышным стратегом.

Третья основа его властных полномочий была вполне легитимной: консульство, статус наместника обеих Галлий, власть триумвира. Однако при разделе провинций он нажил себе врага в лице Децима Брута, своим пренебрежением к Октавиану навсегда испортил с ним отношения и, самое главное, так и не понял, что Октавиан не умеет прощать. Поэтому следующее «слабое звено» в цепи причин его поражения – это раздел «сфер влияния» с Октавианом. И если Цезарь не умел останавливаться на полдороге и любил всё доводить до конца, то Антоний просто упустил время, когда устранение Октавиана было бы ещё возможно.

Можно добавить ещё два важных обстоятельства, которые сильно поколебали его власть и предопределили его поражение. Первое – демонстративная связь с Клеопатрой, углублённость в восточные дела и забвение дел Запада, что позволило Октавиану обвинить Антония, якобы ставшего «рабом царицы», в измене римским интересам. Отсюда второе – Антоний провально проиграл «пропагандистскую войну» с Октавианом, не сумев ничего противопоставить грамотно организованной тем пропагандистской кампании. Личные качества Октавиана, такие как расчётливость, холодный цинизм, хитрость и коварство, позволили ему переиграть Антония. Последний был менее хитёр, не обладал холодной рассудочностью и несгибаемой целеустремленностью жёсткого политика. Антоний был «слишком живой» для человека, претендующего на верховную власть в государстве. Короче говоря, ему элементарно не хватало именно коварства.

Личная власть Антония во многом держалась на его личной харизме, он был ярче, даже талантливее своего противника. Но в лице Октавиана победил новый путь, при римской рациональности едва ли могло быть иначе. Характерно, что многие лидеры поздней Республики (Сулла, Помпей, Цезарь) были харизмоносителями, но, начиная с Октавиана, практически все последующие правители Римской империи были начисто лишены даже признаков харизмы.

Суммируя, мы должны признать, что Антония погубило именно то, что привело его к власти. Он оказался «политиком вчерашнего дня», не соответствующим новым условиям. Наступившая эпоха, сама по себе более сложная и требующая решения более сложных задач, предполагала и совершенно другую модель управления: сочетающую личность властителя с разветвлённым бюрократическим аппаратом. Роль личности, естественно, понижалась, поэтому востребованным оказался именно Август, не блистающий талантами, но в силу своего мышления действующий как хорошо отлаженный безэмоциональный механизм, – только такой человек и мог построить столь же хорошо отлаженную машину государственного управления.

Эпоха личностей ушла. Пришло время организаторов, состоящих при аппарате управления. Если император не соответствовал такой роли, система его отвергала: вспомним судьбы Нерона, Калигулы, Коммода…

Трагедия Марка Антония заключается в том, что он не понимал несоответствия между своей личностью и требованиями эпохи. Для своего времени он уже был «человеком из прошлого». Он был бы замечательным вождём какого-нибудь варварского племени, но реально у него не было ни малейшего шанса стать господином Рима.

Заключение

Борьба за власть почти всегда кровава и преступна. Важно не то, как взята власть, а – кем взята. И – для какой цели. Как поведут себя захватившие власть победители? Станут ли они рачительными хозяевами завоёванной страны или, словно незваные ночные гости, будут торопливо и жадно обирать и разорять землю, не мысля о грядущем? И воздаяние приходит по делам и заслугам властителя, а не по тому, что было совершено им в споре за власть. Хозяину – простится. Незваному гостю – никогда.

Д. Балашов. Великий стол

Отправной точкой восточной политики Римской республики следует признать римско-карфагенское противостояние. Оно вынуждало сенат обеспечивать свои стратегические интересы в других местах – в долине реки По, морях к западу от Италии, Адриатике. Проявляя неприкрытую агрессию по отношению к пунийцам, Рим вынужден был маскировать свои агрессивные цели на Востоке – и ему это неплохо удалось. Сенат не стремился к аннексиям на Востоке, первое время ему нужно было спокойствие в этом регионе, отвечающее его интересам. Сначала он действовал здесь только в амплуа союзника, что требовало большой гибкости и осмотрительности.

Затем ситуация и личные усилия Рима позволили ему стать гегемоном Востока. Привыкнув к этой роли, он стал целенаправленно переводить свой статус на более высокий, добиваясь уже абсолютного доминирования. И хотя прямых захватов на Востоке долго не было, это не должно вводить нас в заблуждение относительно характера той политики, которую проводил сенат.

Агрессия Рима на Восток отнюдь не была вынужденной, однако не была она и планомерно продуманной. На каждом конкретном этапе сенат ставил перед собой конкретную задачу. Сам ход событий подсказывал последовательность действий. Сенат чутко улавливал требования политического момента. Только гибкая политика, какой он придерживался на первых порах, могла принести успех.

К концу III в. до н. э. в Средиземноморье не было силы, равной Риму или Карфагену. Однако мозаика межгосударственных отношений была так сложна и так запутана, а самих государств было так много, что даже самая сильная держава ничего не добилась бы, сделав ставку лишь на грубую силу. Македония была враждебна Риму и безразлична к Карфагену, вступить в контакт с которым её вынудила именно римская угроза. Селевкидам не было никакого дела до Западного Средиземноморья, они решали свои проблемы на Востоке и завязли во вражде с Египтом. Последнее обстоятельство создавало перспективы римско-египетского сближения, т. к. сенат из своих Италийских войн вынес умение заводить союзников, поддерживая более слабых против более сильных. Птолемей Филадельф ещё в 273 г. до н. э. установил дружбу с сенатом (Eutrop. 2.15). После союза Филиппа с Ганнибалом Египет помог Риму хлебом. Для Птолемеев решающее значение имела мощь Рима, ахейско-македонский альянс и разгром им Спарты лишили их союзников в Греции, способных отвлечь Македонию от покушений на заморские египетские владения, – нужен был новый «друг». Пергам боялся соседей[1479] и охотно приобрёл бы покровителя. Династы Малой Азии вынуждены были лавировать между Селевкидами, Птолемеями и Антигонидами, приобретя в этом немалый опыт. Греки не любили Македонию как наиболее близкую и наиболее опасную силу, нависшую над всей Элладой. Греческие полисы не имели серьёзных внутренних проблем, но между собой они раздирались усобицами. Ахайя желала ослабления Этолии, та, ненавидя македонян и ахейцев, мечтала о реванше. Иллирийцы и фракийцы готовы были грабить Балканы в любой удобный момент, их «участие в политике» сводилось преимущественно к этому. Греция мечтала о независимости и стабильности, но, понимая, что это мало реально, готова была принять формальное верховенство любой из противоборствующих сил, но с условием сохранения максимальной автономии. Внутренняя готовность к этому прослеживается со времён Исократа. Как и готовность к лавированию, свойственная очень многим слабым государствам восточного Средиземноморья.

Так сложилась уникальная ситуация, когда начали переплетаться судьбы народов и стало невозможно изучать их историю раздельно. II Пуническая война стала первой «мировой войной» в истории человечества – по театру военных действий, числу вовлеченных, значению и последствиям. Борьба двух сильнейших народов привлекла внимание всех царей и племён (Liv. XXIII.33). Теперь греки считались не только с отношениями в Элладе, но смотрели и на Италию, вскоре такое же положение наступило для Азии (Polyb. V.105.5–7).

Отсюда следуют четыре принципиально важных вывода.

1. Устоявшееся представление о балансе сил между Египтом, Селевкидами и Македонией – построение искусственное и не соответствующее реальности[1480]. С конца III в. Египет уже не представлял собой силы и демонстрировал скорее «баланс бессилия». Силового противоборства-противостояния между Антигонидами и Селевкидами не было. При отсутствии пересечения интересов (что изменилось лишь после II Македонской войны) они решали свои собственные задачи, впрочем, не испытывая друг к другу ни доверия, ни симпатии, ни тем более готовности к сотрудничеству.

Точно так же неудачен термин «политическое равновесие», по крайней мере – с конца III в. до н. э. Ещё до появления римлян на Востоке такое «равновесие» исчезло. Крупнейшие эллинистические державы просто не имели сил поглотить друг друга, так что скорее это было вынужденное состояние «стабильной нестабильности». Наконец, что важно, цари никогда не имели цели установить «равновесие», и в тех случаях, когда ситуация позволяла – стремились захватить соседнюю страну, нимало не беспокоясь, что тем самым нарушат равновесие, устранив из него одного из участников. Только вмешательство Рима не позволило Антиоху IV аннексировать Египет. В античном мире не было термина «политическое равновесие», но это не означает, что не было соответствующего понятия[1481]. Заметим: понятие, возможно, и было, но не было действий, направленных на сознательное создание и поддерживание такого равновесия. Напротив, цари изо всех сил старались переломить нестабильность в свою пользу! Думается, здесь более прав Т. Моммзен – Древний мир не знал политического равновесия: или покорять (эллинизм), или нейтрализовать (Рим), но всё это вело в конечном счёте к завоеваниям[1482].

2. В сложном клубке межгосударственных отношений не было места симпатиям, всё определялось интересами. Поскольку ситуация и интересы менялись, это и приводило к хронической нестабильности во всём Восточном Средиземноморье. Пресловутый «баланс сил» здесь абсолютно ни при чём.

3. Переплетение непримиримых интересов и нестабильность, сопровождаемые частыми войнами, мешали нормальному развитию экономики, торговли, социальной жизни, даже культуры. Довлели не созидательные, а разрушительные тенденции. Именно поэтому в политике господствовала стратегия лавирования, как неосознанное выражение исторической потребности в стабильности. Потребность в установлении более тесных экономических связей, о которой пишет А.И. Павловская[1483], нам представляется несущественной: такие связи существовали и без того, их значимость она явно переоценивает.

4. Многие страны созрели для того, чтобы пожертвовать частью своих интересов ради желанной стабильности. Чтобы переориентировать своё вечное лавирование на ставку на одну-единственную силу, способную законсервировать и сохранить в неизменном виде сложившуюся систему политической раздробленности. К большему – развитию ситуации и политическому, экономическому объединению – они не стремились. Рим верно понял эту общую тенденцию эллинизма! И избрал единственно возможную стратегию, внушая «друзьям», что захватов не будет, а будет заботливая гегемония. И в этом он был предельно искренен, и говорил правду. Такая политика соответствовала интересам сената, не имеющего пока планов аннексии и заинтересованного в раздробленности и ослаблении Востока, поскольку на первых порах Риму нужно было только доминирование. К большему он и не стремился вплоть до перелома 40-х гг. II в. до н. э.! Интересы Рима, соединившись с интересами слабых, но многочисленных стран, и сделали его гегемоном Средиземноморья. Это и есть главная причина его успеха! Ситуативный обман заключается в том, что логика исторического развития в будущем неизбежно привела и сам Рим к потребности в стабильности, которой теперь можно было достичь лишь аннексией чрезмерно размножившихся «друзей и союзников».

Однако ни о каком завоевании Балкан в период 200–168 гг. до н. э. не может быть и речи, Рим стремился не к захватам, а к гегемонии, и он прекрасно знал, что делает. Посему нам кажется неоправданной теория В. Дюрюи, что римляне не знали, что делать с завоёванными странами[1484]. Дело было в отсутствии установки на территориальную экспансию.

Опасность Филиппа V и Персея для Рима, безусловно, преувеличена. Объясняется это не обаянием и даже не воспринимаемым влиянием римской историографии, которая, может быть, тенденциозна не только в освещении фактов, но и в самом построении и подборке их. На самом деле Македония угрожала не собственно Риму, а его господству. Филипп никогда не планировал вторжения в Италию!

После 168 г. до н. э. в восточной политике Рима отчётливо прослеживается стремление подмять ослабленные государства и ослабить другие, ещё сохранившие силу. Эта политика была откровенно агрессивной. Х. Хилл полагает, что её целью было не допустить усиления стран, способных угрожать Риму. «Такая политика не была империалистической; напротив, она может быть названа антиимпериалистической». Автор тут же добавляет, что её лучше обозначить как оборонительную[1485], тем самым развивая явно устаревший тезис об «оборонительном империализме», оказавшийся на редкость живучим. Факты непреложно свидетельствуют: эта политика была наступательной и агрессивной, поскольку агрессия – это не только стремление к прямым захватам, но и дипломатическое давление, гегемония, подчинительные союзы, верховная власть. Для Рима отсутствие аннексии в действительности никогда не означало отсутствия интервенции[1486] или империализма[1487]. Он использовал все виды экспансии, завершая их прямым вооружённым вторжением[1488].

Сомнительно и мнение о «тяжеловесности»[1489] римской политической мысли. Анализ восточной политики сената не подтверждает этой тезы. Скорее говорит об обратном – быстрой реакции на изменение политической ситуации. «Римская политика часто была элементом импровизации»[1490]. Неслучайно Аппиан считал, что Рим поднялся «благодаря благоразумию и умению учитывать обстоятельства» (Rom.I.11).

Он выделился не только грубой силой, но и изощрённой дипломатией, умением использовать ситуацию и союзников. Они дали повод для вмешательства, помогли сломить основных соперников. Утвердившись на Востоке, Рим стал превращать союзные государства в зависимые. Сенат бесцеремонно вмешивался в политику малых государств, требуя, чтобы ни одно серьёзное решение не принималось без его согласия[1491].

Первая половина II в. до н. э. ознаменовалась становлением глобальной римской политики. Огромное значение для неё имели II Пуническая и I Македонская война. Главный вывод, вынесённый из них, – стремление максимально использовать союзников, граничащих с врагом, и в связи с этим – необходимость полной информации о событиях во всём Средиземноморье, интересах и противоречиях всех государств, как больших, так и малых.

Для этой же цели использовались дискредитация врага, пропаганда своих войн, как ведущихся за правое дело. Именно эта пропаганда привела к тому, что в историографии укрепилось мнение об «оборонительности» римских войн. Большое значение имели хорошо поставленная разведка, дипломатическая подготовка войны, обязательное посещение соседей потенциального врага и своих союзников, обработка общественного мнения. После изоляции противника оружие лишь довершало то, что было искусно подготовлено политикой[1492]. После 200 г. до н. э. нет ни одной войны, к которой Рим не был бы великолепно подготовлен.

Промедление в Испании многому научило римлян, впредь они стремились не допускать усиления даже дальних соседей, и если где возникала малейшая угроза их гегемонии, немедленно наносили тщательно подготовленный удар (III Македонская война).

Такая же участь постигала тех, кто пытался нарушить политическое равновесие в отдельных регионах[1493]. В таких случаях сенат применял различные действия, которые Э. Бэдиан очень удачно назвал «римские игры ослабления клиентов»[1494].

Навязанные сенатом грамотно продуманные условия мира разоряли и обессиливали противника, часто приводя его или к отчаянному восстанию, или к полному порабощению[1495]. Для этой политики были характерны холодное лицемерие и коварный цинизм, стремление вызвать внутренние смуты, под видом арбитража навязать свою волю.

Римская внешняя политика многое заимствовала из эллинистической, но Рим превзошёл своих учителей. Однако вторая половина II в. до н. э. отмечена явной деградацией римской дипломатии. С устранением главных противников отпала необходимость вести тонкую и сложную политическую игру, учитывать многообразные интересы многих союзников. Политика стала грубее и примитивнее, теперь она чаще опиралась лишь на грубую силу и банальное давление. До какой-то степени на это повлиял приток в неё «новых людей» из усиливающейся «партии аннексии». Но главной причиной стало другое: переход к более простым задачам – не создание сети зависимых государств, а их поглощение и превращение в провинции. Упрощение цели привело и к упрощению политики. Немалое значение имела теперь и военная мощь Рима, но он никогда не достиг бы её, не проводя на первых этапах тонкой политики, которая и сделала его сильным. Не только грубая сила, но и неспешность, последовательность, гибкость, умение использовать обстоятельства в конечном счёте и сделали римлян «повелителями мира».

Войны Рима имели агрессивный характер, т. к. они велись за то, кто будет править и угнетать. Применение к ним понятий «оборонительная война» или «защита отечества» было бы исторической фальшью[1496].

Развитие федеративных идей в Греции не могло привести к объединению даже перед лицом общего врага; тем более нет речи о создании единого греко-македонского государства – такую цель не ставили перед собой ни те ни другие; греко-македонские союзы не могли быть долговременными, цари видели в них лишь орудие своего господства в Греции, т. к. не имели сил для полного её покорения[1497].

Трудно согласиться, что политическая жизнь Греции умерла «естественной смертью», а завоевание лишь «сократило время политической агонии»[1498]. Греки активно участвовали не только в восточной, но и в «мировой» политике. С появлением римлян эта активность даже возросла, и не умерла сама – её осмысленно убил Рим. Его вмешательство лишило греков возможности самостоятельно определять свою судьбу, и это не может быть признано «благом». По подсчётам М. Гранта, в результате военных опустошений первой половины II в. до н. э. Греция потеряла четверть своего населения[1499].

Анализ конкретики не позволяет согласиться, что отношение римлян к грекам отличалось от политики к варварам. Филэллинизм затронул почти всю верхушку, но на политике «греколюбие» никак не отражалось[1500]. Простой же квирит вообще не знал эллинской культуры. В разрушенном Коринфе легионеры играли в кости на бесценных картинах, брошенных на землю (Polyb. XXXIX.13.2) – они, как и их недалёкий командир Муммий, не понимали культурной ценности этих шедевров. Со временем сложилась определённая культурная близость двух народов, но проецировать её на II и даже I век до н. э. невозможно. Само завоевание, кровавое и жестокое, не могло быть благом, но в исторической перспективе оно – акт достаточно положительный, хотя и проявившийся намного позже.

Расширение ойкумены в эпоху эллинизма отодвинуло кризис греческого общества, но устранить его не могло. Мы не считаем, что это был социально-экономический кризис. Экономика в целом процветала, особых социальных потрясений не было. Вопреки мнению Ф. Энгельса[1501], это не был и формационный кризис, имеющий своей основой рабовладение. Римская держава, основанная на таком же, но более развитом рабстве, успешно просуществовала ещё почти тысячу лет.

Главная причина кризиса эллинского мира заключается в том, что он нёс в себе неистребимую тенденцию к политической раздробленности. Это хорошо видно как в маленькой Греции, так и в огромном эллинистическом мире. Рим изначально, с Италийских войн, нёс в себе стремление к собиранию земель, эллины – к автаркии полисной, государственной, даже державной. Именно в этом заключается самая важная причина победы Рима, и этим он намного выше греков. Если бы преемники Александра Македонского смогли сохранить в целости его державу, вся мировая история пошла бы другим путём. Это не «футуризм, обращённый в прошлое», а элементарное просчитывание на основе исторического моделирования. Сохранить не смогли, не сумели, более того: грекам это даже и не было нужно!

Всё это могло быть терпимым до какого-то времени. Но когда на Востоке поднялись парфяне, стало ясно, что эллины не смогут их остановить, как в своё время они остановили персов. Осуществляя свою политику в своих собственных «шкурных» интересах, Рим даже не подозревал, что он сражается на передовых рубежах защиты будущей ещё не родившейся Европы. В этом плане поглощение Греческого Востока Римом предстаёт предпочтительнее, чем захват его Парфией. Последняя ориентировалась на возрождение паниранских традиций Ахеменидов, между тем как Рим стал преемником традиций эллинизма[1502]. Греческая культура, воспринятая и трансформированная Римом, стала основой грядущей европейской.

В глобальном противостоянии Запада и Востока, возникшем отнюдь не вчера, можно выделить два судьбоносных момента: Греко-персидские войны и объединение античного мира под эгидой Рима. Оба они решили судьбу западной цивилизации. Риму, (благодаря его агрессии!) выпала великая историческая миссия объединения и спасения античного мира и античного пути в истории.

Из стереотипов, заметных даже в научной литературе, отметим следующий: железные римские легионы своей дисциплиной и массой задавили всё Средиземноморье. На самом деле нет ничего более далёкого от истины, нежели подобные представления. Не умаляя высочайших боевых качеств легионеров, отметим: как правило, они просто завершали то, что уже было заранее тщательно подготовлено римской дипломатией. Именно она сыграла ключевую роль в победах Рима, а вовсе не грубая военная сила. Как справедливо отметил Л. Омо, сенат для достижения своих целей проявлял дипломатическую проницательность и политическое предвидение, каких человечество не знало раньше или после[1503].

Просто перечислим некоторые нестандартные, нетривиальные методы, успешно применяемые римским сенатом. Часть из них вошли в арсенал современных средств дипломатического воздействия, но созданы были именно коллективным гением сената.

1. Большим преимуществом римской политики было широкое использование союзников: в победе при Киноскефалах велика заслуга этолийцев, битва при Магнезии была выиграна во многом благодаря коннице Аттала (см.: App. Syr.34). Сделав своё дело, «друзья» стали ненадобны и были устранены поодиночке. Как минимум 50 % действующей армии составляли не римляне, а подданные плюс союзники из полузависимых либо вассальных государств. Поскольку римляне себя уважали и берегли, то путь к мировому господству они прокладывали чужой кровью. Степень лояльности союзников и друзей определялась степенью их готовности по первому же требованию сената поставлять войска, флот, деньги, продовольствие. Тем же, кто не проявлял должного рвения, всегда можно было испортить жизнь, продемонстрировав, что угождать Риму хорошо, почётно и выгодно, а не угождать – очень опасно. Очевидно, «друзья» и сами это понимали, по собственной инициативе предлагая сенату войска, хлеб, деньги (Нумидия) накануне больших войн.

2. Союзники оказали неоценимую помощь в установлении римской гегемонии: не только военную, но дипломатическую, финансовую, продовольственную, разведывательную.

Если условия не позволяли активно и «военно» влиять на развитие ситуации, сенат умел выждать. Поскольку слово Рима должно быть весомо и подкреплено силой, правительство старалось впустую «не сотрясать воздух», когда не имело реальных рычагов воздействия. В этом случае «отцы» выбирали один из трёх путей, принимаемых исследователями за пассивность и «временное отстранение от дел Востока»:

– Молча выжидали, когда можно будет действенно вмешаться.

– Своим молчанием негласно как бы давали добро на действия, которым просто не могли помешать (война Антиоха IV c Египтом). Но потом обязательно пресекали эти действия, если они шли вразрез с интересами Рима (грубый ультиматум сената Антиоху устами Попилия Лената).

– Натравливали на государства, которые себя вели «неправильно», их соседей (например Вифинию и Каппадокию на Понт). Рим выигрывал время и мог подготовить собственное эффективное вмешательство. Отсюда римский принцип всегда иметь под боком у потенциального врага своих союзников. И установка вообще на максимально большее, предельно возможное количество союзников.

Сделав своё дело, союзники становились не нужны. Когда сильные враги были уничтожены или поставлены в зависимое положение, союзников самих стали целенаправленно подавлять и ослаблять. А затем нивелировали одинаково всех в статус своих подданных.

3. В древности не было постоянных дипломатических представительств в других государствах. Отношения поддерживались визитами послов и перепиской между правительствами. Это было общепринято, но именно римляне создали практику регулярного, чуть ли не ежегодного отправления посольств во все значимые страны. Это поддерживало дипломатические отношения на необходимом уровне, и, самое главное, давало нужную информацию, поскольку в задачи любого посольства входил сбор всесторонних «разведданных». Благодаря этому сенат всегда держал руку на пульсе политических событий всего Средиземноморья.

В этом же плане Рим поощрял жалобы соседей друг на друга, получая дополнительную информацию и дополнительную возможность вмешиваться не только во внешнеполитические, но и во внутриполитические дела даже суверенных государств. Сенат осуществлял верховный арбитраж в межгосударственных спорах, и его благоволение могло дать очень много, а его неприязнь – привести к катастрофическим последствиям для неугодных правителей или стран. Помимо арбитража, Рим присваивал себе роль опекуна династий и государств, что переводило их под непосредственную власть сената. При этом не было споров, в которые Рим не мог бы вмешаться: союзных государств было так много, что любая независимая держава рано или поздно нарывалась на проблемы во взаимоотношениях с каким-нибудь из них. Прикрываясь заботой о союзниках, сенат контролировал внешнеполитическое пространство всего Средиземноморья, а если ему был нужен военный конфликт, кроме своих легионов всегда использовал войска обиженного союзника. Главным принципом римской дипломатии было правило «разделяй и властвуй», и в осуществлении этого принципа Рим до сих пор не имеет себе равных.

4. Состав и цели римских посольств. Кроме официальных посольств, часто осуществлялись частные визиты римских политиков в зависимые или дружественные страны. Как правило, визитёр был личным другом местного царя, часто – связанный с ним патронатом и обычаем гостеприимства. Иногда это была дружба с детства, поскольку многие царевичи проводили в Риме несколько лет в качестве заложников – воспитывались и росли вместе с отпрысками знатнейших римских фамилий. Будущий царь формировался в римском окружении и в проримском духе. Параллель можно провести, пожалуй, только с политикой Древнего Египта периода Нового царства.

Выросший вдали от родины правитель иногда на всю жизнь оставался чужим для своего народа и держался у власти только благодаря римской поддержке. Тем не менее контролировали и его – именно в этом и заключалась подлинная цель дружеского визита.

Кроме контроля и сбора информации, вообще любое посольство обязано было осуществлять широкое неформальное общение с людьми: посещать театральные представления, праздники и частные пиры, приглашать на ответный пир представителей знати. Всему этому способствовала и развлекательно-культурная программа, обеспечиваемая принимающей стороной, в том числе царские охоты и дворцовые празднества. Главная цель – установление личных неформальных отношений с людьми, которые могли оказаться полезными Риму. Сведения о них передавали последующим посольствам, и те могли адресно обращаться к нужному человеку.

Отсюда – 5. Во всех зависимых странах правители были римскими ставленниками, в древности это было обычным делом, но, пожалуй, только римляне, кроме правителей-марионеток, создавали ещё и разветвлённую сеть своих «агентов влияния». Можно предположить, что это были не только политики, но и торговцы, деятели культуры, жрецы, городская и ремесленная верхушка. Они были проводниками римского влияния, защитниками его интересов, средством воздействия на общественное сознание и подготовки необходимой Риму психологической атмосферы в подконтрольных странах.

Эта агентура работала не только за воздаяние – материальное или политическое, очевидно, значительная её часть служила Риму бескорыстно: за какое-то разовое благодеяние, будучи недовольной порядками в своей стране, в силу дружбы и симпатии к конкретному римскому политику, либо восхищаясь Римом и искренне веря в благостность и справедливость римского господства. Такие люди есть всегда и в любой стране. Заслуга сената заключается в том, что он находил, создавал и выращивал этих людей, помогая им приобретать вес и влияние. Так, например, Калликрату, доказавшему свою преданность Риму доносами на ахейскую верхушку, помогли стать главой Ахейского союза, тем самым получив возможность абсолютного контроля над всей политической жизнью Ахейской федерации.

Отсюда – 6. Сенат стал главным органом внешнеполитической разведки. Чем симпатичны римляне? Они умели учиться и всегда делали правильные выводы из своих ошибок. Во время II Пунической войны они не успели упредить вторжение Ганнибала в Италию, т. к. не имели достаточной информации о его целях и планах. Поэтому впредь сенат стремился иметь самую исчерпывающую информацию в рамках всего Средиземноморья, и если где-то усиливался потенциальный враг Рима, заранее принимал превентивные меры по его ослаблению либо просто наносил упреждающий удар. Кроме посольств, зависимых царей, агентов влияния, такую информацию поставляли италийские купцы, посещавшие практически все страны, и, наконец, на важнейших или опаснейших направлениях иногда учреждались даже постоянные римские дипломатические представительства, так, в Этолии во время I Македонской войны постоянно находился легат Сульпиций, осуществлявший оперативную связь со своим правительством через гонцов или италийских торговцев.

7. Создание новых и разжигание старых внутридинастических распрей. В общем, здесь нет ничего нового, но то, как делали это римляне и каких результатов порой добивались, впечатляет. Зависимые династы считали своим долгом хотя бы раз в жизни лично посетить Рим и засвидетельствовать сенату своё уважение к Римской державе – если они этого не делали, то теряли доверие сената и могли потерять свой трон. Негласное правило требовало, чтобы царь представил сенату своего наследника; если он этого не делал, Рим мог просто не признать прав наследования или обеспечить новому царю столько неприятностей, что он сам стремительно нёсся в Италию получить благословение от повелителей мира.

Македонский царь Филипп V, явный враг Рима, должен был оставить царство своему старшему сыну Персею. Сенат больше устраивал младший – Деметрий, он несколько лет провёл в Риме в качестве заложника и был настроен благожелательно к римлянам. Братья люто ненавидели друг друга, и римляне тонко сыграли на этом, внушая Деметрию, что Персей просто убьёт его, едва взойдя на трон, и обещая юноше сделать царём его самого. Одновременно, используя все вышеперечисленные средства, обрабатывали общественное мнение в Македонии, внушая, как выгодно македонянам иметь царём угодного Риму властителя и как опасно – неугодного. Интрига была проведена блестяще и явно вела к искомому результату. Однако здесь коварство сената наткнулась на встречное коварство Персея – он подкинул отцу сфабрикованные письма, из которых следовало, что Деметрий замышляет измену, и разъярённый Филипп V без суда и следствия казнил младшего сына.

Не всегда римские интриги проходили. Когда пергамский царь Эвмен отправил послом в Рим своего родного брата Аттала, сенат решил раздробить чрезмерно усилившийся Пергам и заявил послу, что его брат в опале, а вот самого Аттала римляне очень любят и он может просить раздела царства. Искус был велик, но при долгом размышлении Аттал не стал вредить брату, поскольку тот был стар и болен, и в любом случае власть должна была достаться ему. Но римляне ему этого так и не простили, уже после воцарения Аттала создавая ему проблемы с соседями и поддерживая его врагов.

Однако сенат умел извлекать выгоду даже из неудавшихся интриг. Узнав, что убил невиновного сына, сильный и опасный враг Рима Филипп V умер от горя, а на Персея легло клеймо братоубийцы, что облегчило Риму последующее покорение Македонии. Аттал II всю оставшуюся жизнь провёл в страхе перед мстительностью римлян, до какой-то степени это повлияло на то, что его наследник Аттал III завещал Пергамское царство Риму.

Отсюда – 8. То, для чего мы предлагаем специальный термин «двойная дипломатия», – это такие действия римского сената, когда любое ответное действие и даже бездействие оппонента шло на пользу одному только Риму. Например, у селевкидского царства потребовали уничтожить всех боевых слонов и сжечь военный флот. В любом случае выгода Рима была очевидна – либо царство существенно ослаблялось, либо, при отказе, возникало законное основание для войны со строптивым соседом, игнорирующим римскую волю. Добавим, что ослушаться не посмели – на глазах у рыдающих толп народа в гавани сгорел селевкидский флот, из казарм вывели несколько десятков прекрасно обученных слонов и публично демонстративно их уничтожили.

9. Царские завещания в пользу Рима – когда зависимый правитель объявлял своим наследником сенат и народ римский, и держава без всякой войны существенно увеличивала свою территорию. Таких завещаний было пять! Все они предварительно были тщательно подготовлены усилиями блестящей римской дипломатии. В мировой истории просто нет аналогов столь восхитительным мирным достижениям политики.

Перечень можно было бы продолжить, но достаточно и этого. Иногда даже в научной литературе ставится вопрос: кто был умнее – греки или римляне? Вопрос этот некорректен и даже ненаучен. Одно можно утверждать совершенно определённо: несмотря на культурное превосходство греков, римляне начисто переиграли их в дипломатической сфере, как раньше и позже они переиграли карфагенян, галлов, евреев, армян, парфян…

Из всего вышесказанного: несколько общетеоретических «концептуальных», даже «глобальных» выводов.

1. В историографии часто употребляется термин «римский империализм». Чисто терминологически это неверно и является порождением модернизма. Но типологически термин оправдан. Империализм – это не обязательно прямая форма господства, если признать, что это стремление к доминированию и гегемонии, что это образ мышления и способ действия, то римляне были явными «империалистами».

2. Вопрос о причинах успешности или неуспешности отдельных наций и государств в мировой политике. Индекс внешнеполитической и дипломатической успешности Рима был невероятно высок. Почему? Потому, что он обладал мощной армией, успехи которой предварялись дипломатическими усилиями. А ещё и потому, что римское правительство думало об интересах только своего народа и только своего государства. Высшая цель – благо Рима. Нравственно то, что полезно Риму! Высокопорядочные в самом Риме периода Республики сенаторы вершили непорядочные поступки в отношении соседей – и не только врагов.

Зачастую это оборачивалось жестокостью и даже подлостью к другим народам и другим государствам. В этом и заключается проблема моральной оценки внешнеполитических действий.

Отсюда – 3. Насколько совместима внешнеполитическая успешность с моралью и нравственностью? Ответ: к сожалению, ни насколько. Это реальность бытия, которую следует принять как факт. Здесь весьма уместен афоризм Ж.-Ж. Руссо: «Если полагать цель жизни в успехе, то гораздо естественнее быть подлецом, чем порядочным человеком».

Только государство, превыше всего ставящее свои интересы, без оглядки на то, что это принесёт другим, способно чего-то добиваться в жёстком до жестокости мире дипломатических противостояний. Так было, так есть и так будет. До тех пор пока существуют государства и нации. Забвение собственных интересов всегда карается снижением реальной успешности страны и даже качества жизни её населения.

И тогда такой стране остаются лишь беззубые рассуждения о приоритете гуманитарных ценностей, которые сильными государствами применяются для сокрытия истинных мотивов своих поступков, а слабыми – для оправдания своей беспомощности и неспособности (или нежелания) защищать свои национальные интересы, являющиеся подлинными пружинами мировой политики. И неукоснительное следование которым является единственным способом достижения дипломатической успешности. В этом мире уважают лишь сильные и способные отстоять свои интересы страны, и считаются только с ними. Уступчивость – признак слабости.

4. Можно предположить, что есть только два способа кардинального и окончательного решения межэтнических проблем: 1) ассимиляция; 2) резервация. Римляне пошли по первому пути – именно поэтому Римская держава просуществовала более тысячи лет. В период Республики покорённые племена не получали гражданства, они становились не гражданами, а подданными римского государства. Отношения с ними строились не столько на внутриполитических, сколько на дипломатических основах – они были чужими в этом государстве. И они видели, насколько лучше их живут граждане. Чтобы стать гражданином, нужно было, во-первых, это заслужить, а во-вторых – овладеть латинским языком. Был стимул и к служению, и к овладению языком, но не было насилия – не хочешь – твоё дело. Именно поэтому запад быстро ассимилировался – статус гражданина был выгоден и давал преимущества. На востоке ассимиляция не пошла, он остался грекоязычным – эллинская культура была древнее, выше и устойчивее, но запад очень быстро стал латиноязычным. Языковая ассимиляция сопровождалась культурной и ментальной – племена, покорённые римским оружием, через несколько поколений стали римлянами по самоощущению. Император Каракалла, в 212 г. н. э. даровавший римское гражданство всему свободному населению империи, просто юридически закрепил то, что давно уже существовало фактически – все стали римлянами, даже (в меньшей степени) не перешедшие на латынь жители эллинизированного востока.

Перенеся в свою внутреннюю жизнь навыки дипломатического опыта, римляне добились того, чему в мировой истории, опять-таки, нет аналогов – бывшие враги Рима стали настоящими римлянами, утратив своё былое «национальное» самосознание. История не знает примеров столь успешного решения этнических проблем.

Общепризнанно – ничто так не развивает мышление, как изучение истории. Добавим – особенно римской истории. И ничто не наводит на более грустные размышления.

Список сокращений

АМА – Античный мир и археология.

ВДИ – Вестник древней истории.

ВИДМСВ – Вопросы истории древнего мира и Средних веков.

ВМУ – Вестник Московского Университета.

ЖМНП – Журнал Министерства Народного Просвещения.

ИСКНЦВШ – Известия Северо-Кавказского Научного центра Высшей Школы.

КСИА – Краткие сообщения института археологии РАН.

НИЖ – Научный исторический журнал.

УЗ ЛГУ – Учёные Записки Ленинградского Государственного Университета.

AHR – The American Historical Review.

AJP – American Journal of Philology.

ANRW – Aufstieg und Niedergang der Romischen Welt.

AS – Ancient Society.

CAH – Cambridge Ancient History.

CHJ – The Cambridge Historical Journal.

CPh – Classical Philology.

CQ – Classical Quarterly.

Ditt. Syll. – Dittenberger G. Sylloge Inscriptionum Graecarum. 3 Aufl. 4 Vol. Leipzig, 1915–1924.

ESAR – An Economic Survey of Ancient Rome.

GR – Greece and Rome.

HSCP – Harvard Studies in classical Philology.

HT – History today.

IvP – Frankel M. Die Inschriften von Pergamon. Bd. 1–2. Berlin, 1890–1895.

JEBH – Journal of economic and Busines History.

JRS – Journal of the Roman Studies. London.

OGIS – Dittenberger W. Orientes Graeci Inscriptiones Selectae. Vol. 1–2. Leipzig, 1903–1905.

RC – Welles C.B. Royal Correspondemce in the Hellenistic Period. New Haven, 1934.

RE – Real Encyclopedie der classischen Altertumswissenschaft. RM – Rheinische Museum.

RSI – Rivista Storia Italiana.

SEHHW – The Social and Economic History of the Hellenistic World.

Римская республика в III—I вв. до н.э.

Курия Юлия – здание Сената на Римском форуме

Римские сенаторы. Рельеф Алтаря Мира. 9 г. до н.э.

Монета Филиппа V Македонского. 187—177 гг. до н.э.

Сражение македонской фаланги против римского легиона.

Битва при Пидне. Книжная иллюстрация

Монета Персея – последнего царя Македонии

Сражение при Пидне, 168 г. до н.э. Рельефы монумента Эмилия Павла, сооруженного в Дельфах в 167 г. до н.э.

Римский денарий 62 г. до н.э., на котором изображена капитуляция царя Персея

Триумф Эмилия Павла.

Художник К. Верне. Фрагмент. 1789 г.

Антиох III Великий. I в. до н.э.

Сципион Азиатский (предполагаемый портрет). II в. до н.э.

Битва при Магнезии, 190—189 гг. до н.э.

Прорисовка эллинистического рельефа из Пергама

Родосский акрополь

Ликия. Руины театра в Мирах Ликийских

Эллинистические воины. Деталь мозаики. Около 100 г. до н.э.

Руины античного Пергама

Аттал I. II в. до н.э.

Эвмен II. Античный бюст

Аттал III. II в. до н.э.

Аристоник (Эвмен III). II в. до н.э.

Митридат VI Евпатор. I в. н.э.

Луций Лициний Лукулл.

Античный бюст

Гней Помпей Великий.

Античный бюст

Монета Тиграна II. I в. до н.э.

Монета Фраата III. I в. до н.э.

Монета Орода II. I в. до н.э.

Скульптурная голова парфянского солдата, носящего шлем в эллинистическом стиле

Суренна – парфянский полководец, победивший римлян в битве при Карах в 53 г. до н.э.

Парфянский конный лучник

Римские воины. Рельеф алтаря Гнея Агенобарба. 100 г. до н.э.

Римский военный корабль. Рельеф II в. до н.э.

Монета Птолемея VIII Эвергета. 139—138 гг. до н.э.

Птолемей Апион. I в. до н.э.

Птолемей X Александр I. I в. до н.э.

Марк Антоний. 42—31 гг. до н.э.

Клеопатра VII. I в. до н.э.

Битва при мысе Акции 31 г. до н.э. Римский рельеф I в. н.э.

Статуя Октавиана Августа из Прима Порта.

I в. н.э. (деталь)

Примечания

1

См.: Пирогов В. Исследования по римской истории, преимущественно в области третьей декады Ливия. СПб., 1878. С. 9.

2

Зельин К.К. Основные черты исторической концепции Помпея Трога // ВДИ. 1948. № 4. С. 209.

3

Краткий, но блестящий и не устаревший до сих пор обзор источников дал Б. Нибур. Английский перевод его книги: Niebuhr B.G. Lectures on the history of Rome. London, 1903. P. 4—50.

4

Об источниках Помпея Трога и Аппиана см.: Walbank F.W. Sources for the period // CAH. 2nd ed. Vol. VII. Part 1. The Hellenistic world. Cambridge, 1984. P. 6–8.

5

Бокщанин А.Г. Источниковедение Древнего Рима. М., 1981. С. 36.

6

Millar F. A Study of Cassius Dio. Oxford, 1964. P. 72.

7

Немировский А.И. Предисловие // Малые римские историки. В. Патеркул. Римская история. А. Флор. Две книги римских войн. Луций Ампелий. Памятная книжица. М., 1996. С. 6.

8

Подробнее см.: Гаспаров М.Л. Светоний и его книга // Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. М., 1988. С. 341–342.

9

Ардашев П. Переписка Цицерона как источник для Юлия Цезаря от начала столкновения последнего с сенатом до его смерти. М., 1890. С. 19.

10

Бокщанин А.Г. Указ. соч. С. 59.

11

Например – Ralegh W. The history of the world. London, 1960 (last ed.: London, 1971).

12

Montesquieu C. Considerations sur la causes de la grandeur de Romains et leur decadence. Paris, 1734.

13

Вульфиус А.Г. Монтескьё историк и политик // Из далёкого и близкого прошлого. Сб. этюдов по всеобщей истории. М., 1923. С. 144.

14

Рус. перевод: Роллен Ш. Римская история от основания города до битвы при Акциуме. Т. 16. СПб., 1739–1749.

15

Рус. перевод: Роллен Ш. Древняя история об египтянах, о карфагенянах и других народах. Т. 8. СПб., 1761. С. 68.

16

Ferguson A. The history of the progress and termination of the Roman Republic. Vol. 1. London, 1783. P. 139.

17

Рус. перевод: Герен. Руководство к познанию древней политической истории. М., 1836.

18

Шофман А.С. Изучение античной истории в Казанском университете. Казань, 1956. С. 7.

19

Mommsen T. Romische Geschichte. 2 Bd. Berlin, 1854–1855.

20

См.: Raditsa L. Bella Macedonica // ANRW. Bd. 1. Berlin, New York, 1972. P. 579.

21

См.: Историография античной истории / Ред. В.И.Кузищин. М., 1980. С. 107.

22

Рус. перевод: Шлоссер Ф. Всемирная история. Т. 3. СПб., 1862; Вебер Г. Всеобщая история. Т. 3. М., 1892.

23

Рус. перевод: Герцберг Г. История Рима. СПб., 1881. С. 324, 379.

24

Nitzsch K. Geschichte der Romischen Republic. 2 Bd. Leipzig, 1884–1885.

25

См.: Историография античной истории. С. 115.

26

Сергеев В.С. Рабовладельческие общества. Л., 1924. С. 27.

27

Ferrero G. Grandezza e Decadenza di Roma. Vol. 1. Rome, 1904.

28

Colin G. Rome et la Greec de 200 a 146 au J.C. Paris, 1905. P. 665.

29

Opus cit. P. 642.

30

Holleaux M. Rome, et la Grece et les monarchies hellenistiques. Paris, 1920.

31

Frank T. Roman imperialism. 2nd ed. New York, 1929. (Первое издание вышло ещё в 1914 г.).

32

Frank T. A history of Rome. New York, 1928. P. 148, 164.

33

Rostovtzeff M. A history of the ancient world. Vol. 2. Oxford, 1927. P. 70, 72.

34

ESAR. Vol. 1. Baltimore, 1933; Vol. 4. Baltimore, 1938.

35

Rostovtzeff N. SEHHW. Vol. 3. Oxford, 1941.

36

Syme R. Roman revolution. Oxford, 1933.

37

Рус. перевод: Тарн В. Эллинистическая цивилизация. М.: Иностр. лит., 1949.

38

Badian E. Foreign clientella. Oxford, 1958.

39

Aufstieg und Niedergang der Romischen Welt. Erster Band. Berlin, New York, 1972.

40

Forte B. Rome and Romans as Greeks saw them. Roma, 1972.

41

См. его рецензию: JRS. 1975. Vol. 65. P. 194.

42

См. рус. перевод: Бенгтсон Г. Правители эпохи эллинизма. М., 1982. С. 264.

43

Harris W. War and imperialism in republican Rome. 327—70 B.C. Oxford, 1979.

44

Жигунин В.Д. Международные отношения эллинистических государств в 280–220 гг. до н. э. Казань, 1980. С. 9.

45

Журавлёв Ю.Е. Некоторые аспекты восточной политики Римской республики начала II в. до н. э. и западная историография // ИСКНЦВШ. 1975. № 3. С. 73.

46

Errington R.M. The dawn of Empire. Rome`s Rise to World Power. Ithaca, New York, 1973.

47

Garlan I. War in the Ancient World. A Social history. London, 1975. P. 34–35.

48

Казаров С.С. Царь Пирр: античная историческая традиция и современная историография. Ростов-на-Дону, 2002. С. 5–6.

49

Walbank F.W. The Hellenistic World. New Jersey, 1981.

50

Gruen E.S. The Hellenistic World and the Coming of Rome. Berkeley, 1984. Vol. 1. P. 52, 157.

51

Gruen E.S. Op. cit. Vol. 1. P. 54, 76, 159, 162, 168, 184, 185, 199. Vol. 2. P. 722.

52

Op. cit. Vol. 1. P. 52.

53

Ibid. P. 99, 119.

54

См.: Ibid. P. 14, 17, 158, 164–165, 169, 172, 191.

55

Green P. Alexander to Actium. The historical evolution of the Hellenistic age. Berkeley; Los Angelos, 1993. P. 319, 441.

56

Oliva P. Recko mezi Makedonii a Rimem. Praha, 1995.

57

Ballesteros Pastor L. Mitridates Eupator, rey del Ponto. Granada, 1996.

58

Musti D. Storia greca. Linee di sviluppo dall`eta micenea all`eta romana. Roma; Bari, 1997.

59

Albrecht M. von. Rom: Spiegel Europas: Texte und Themen. Heidelberg, 1998. S. 653–654.

60

Французское издание 1998 г., перевод на русский язык Т.А.Баскаковой: Фрэн И. Клеопатра, или Неподражаемая. М., 2001.

61

Lampela A. Rome and the Ptolemies of Egypt. The Developments of their Political Relations 273—80 B.C. Helsinki, 1998.

62

См.: Возникновение германского антиковедения, XVIII – первая половина XIX в. / Ред. В.Д. Жигунин. Казань, 1991.

63

Гераков Г. Краткая всеобщая история до Р.Х. СПб., 1806; Дьячков С. История Римской республики. М., 1827; Богоявленский М. История Рима. СПб., 1855; Разумов М. Общая история рода человеческого. М., 1861. (С грубыми фактическими ошибками!); Иловайский Д. Руководство ко всеобщей истории. Ч. 1. М., 1869.

64

Фролов Э.Д. Русская наука об Античности (историографические очерки). СПб., 1999. С. 143.

65

Тимаев Н. Всемирная история. Книга для чтения русскому юношеству. Ч. 1. История Древнего мира. СПб., 1860. С. 266, 363, 369.

66

Кайданов И. Руководство к познанию всеобщей политической истории. Ч. 1. Древняя история. СПб., 1837. С. 102.

67

Зуев Н. Руководство к познанию всеобщей истории. Древняя история. СПб., 1848. С. 147, 243…

68

Благовещенский Н.М. Гораций и его время. СПб., 1864.

69

Васильевский В.Г. Политическая реформа и социальное движение в Древней Греции в период её упадка. СПб., 1869.

70

Решетников И.А. Опыт рассуждения о том, что именно римляне переняли от греков и этрусков и каким образом заимствования от сих народов обратили в свою пользу. М., 1817.

71

Указ. соч. С. 9.

72

Указ. соч. С. 14, 17.

73

Лунин М.М. Несколько слов о римской истории // Московитянин. 1841. Ч. V. № 10. С. 405–424.

74

Комаровский Г.Л. Очерки Рима в финансовом и экономическом отношениях. М., 1969. С. 7, 52, 79—109, 138.

75

Историография античной истории / Ред. В.И. Кузищин. М., 1980. С. 172.

76

См.: Летяев В.А. Российская историография об античном Риме (2 половина XIX – начало XX вв.). Автореф. дис… канд. ист. наук. Казань, 1989. С. 10.

77

Нетушил И.В. Очерк римских государственных древностей. Т. 3. Харьков, 1894–1902.

78

Ростовцев М.И. История государственного откупа в Римской империи (от Августа до Диоклетиана). СПб., 1899.

79

Герье В.И. Основы римской истории. М., 1903.

80

Виппер Р.Ю. Очерки истории Римской империи. М., 1908.

81

Жебелёв С.А. Первый год 2-й Македонской войны // ЖМНП. 1894. Ноябрь. С. 104–125; Он же. Из истории Афин. 229—31 гг. до Р.Х. СПб., 1898.

82

Фролов Э.Д. Указ. соч. С. 3–4.

83

Фролов Э.Д. Русское антиковедение в Новейшее время: главные вехи развития – оценка настоящего состояния – взгляд в будущее // Исторические записки / Ред. Б.В.Ананьич. Т. 3 (121). М., 2000. С. 10.

84

Сергеев В.С. История Древнего Рима. М.—Л., 1925.

85

Сергеев В.С. Очерки по истории Древнего Рима. Т. 1. М… 1938. С. 130, 123.

86

Бокщанин А.Г. История международных отношений в Древнем мире. М., 1948.

87

Немировский С.И. Всадническое сословие в период кризиса и падения Римской республики. Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 1950. С. 4–7.

88

Машкин Н.А. История Древнего Рима. М., 1947.

89

Ковалёв С.И. История Рима. Л., 1948.

90

Ранович А.Б. Эллинизм и его историческая роль. М.—Л., 1950.

91

Самохина Г.С. Советская историография эллинизма (основные этапы развития) // Изучение и преподавание истории в высшей школе. Петрозаводск, 1985. С. 44.

92

См.: Мурыгина Н.Ф. Сопротивление фракийских племён римской агрессии и восстание Андриска // ВДИ. 1957. № 2. С. 70, 77, 84.

93

См.: Мишулин А.В. Античная история Греции и Рима. М., 1944; Он же. История Древнего Рима. М., 1946.

94

См.: Тарков П.Н. Рец. на книгу: Уолбэнк Ф. Филипп V Македонский // ВДИ. 1947. № 4. С. 100–101; Он же. Греко-эллинский мир и Рим на рубеже III–II вв. до н. э. Дис… докт. ист. наук. М., 1947: Он же. К истории международных отношений в античном мире // ВДИ. 1950. № 2. С. 35: См.: также безымянную рец. на доктор. дис. П.Н.Таркова: ВДИ. 1947. № 4. С. 136.

95

Бокщанин А.Г. Парфия и Рим. Т. 1. М., 1960.

96

Указ. соч. С. 214.

97

Вейцкiвський I. I. Зовнiшня полiтiка крайiн Захiдного Середземномор’я в 264–219 рр. до н.е. Львiв, 1959; Он же. Западное Средиземноморье в III столетии до н. э. Автореф. дис… докт. ист. наук. Львов, 1960.

98

Саникидзе Л.Д. Восточный вопрос в истории Римской республики (200—60 гг. до н. э.). Автореф. дис… докт. ист. наук. Тбилиси, 1965.

99

Утченко С.Л. Кризис и падение Римской республики. М., 1965; Он же. Цицерон и его время. М., 1975; Он же. Юлий Цезарь. М., 1975.

100

Шофман А.С. История античной Македонии. Т. 1. Казань, 1960; Т. 2. Казань, 1963.

101

Штаерман Е.М. Эволюция идеи свободы в Древнем Риме // ВДИ. 1972. № 2. С. 41–59.

102

Малеванный А.М. Иллирийцы и их борьба против экспансии рабовладельческих государств. Автореф. дис… канд. ист. наук. Воронеж, 1969.

103

Ханкевич О.И. Роль народных трибунов и собраний плебса в общественно-политической жизни Римской республики II в. до н. э. (до Гракхов). Автореф. дис… канд. ист. наук. Минск, 1978;

104

Трухина Н.Н. Борьба внутри римского нобилитета в конце III – начале II в. до н. э. Автореф. дисс… канд. ист. наук. М., 1974; Она же. Политика и политики «золотого века» Римской республики. М., 1986.

105

Юрьева В.В. Взаимоотношения Рима и Египта в первой половине I в. до н. э. Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 1975.

106

Жигунин В.Д. Международные отношения эллинистических государств в 280–220 гг. до н. э. Казань, 1980; Он же. Международная политика эллинистических государств (280–220 гг. до н. э.). Автореф. дис… докт. ист. наук. М., 1989.

107

Журавлёв Ю.Е. Лозунг борьбы за свободу греков в римской политике 99 г. II в. до н. э. // Проблемы всемирной истории. М… 1974; Он же. Некоторые аспекты восточной политики Римской республики начала II в. до н. э. и западная историография // ИСКНЦВШ. 1975. № 3.; Он же. Взаимоотношения Рима с державой Селевкидов (200–160 гг. до н. э.) Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 1982.

108

Перова В.И. Социально-политическая борьба в Греции в период экспансии Рима (210–146 гг. до н. э.). Автореф. дис… канд. ист. наук. Л., 1983.

109

Смирин В.М. Римская республика III–I вв. до н. э. // История Европы. Т. 1. М., 1988. С. 446–492.

110

Павловская А.И. Греция и Македония в эпоху эллинизма // История Европы. Т. 1. С. 389–445.

111

Климов О.Ю. 1) О роли Пергамского царства в Сирийской войне (192–188 гг. до н. э.) // Античная гражданская община. М., 1986.; 2) Сирийская война 192–188 гг. до н. э. в античной исторической традиции // Проблемы истории и историографии. Античность. Средние века. Уфа, 1990; 3) Мирный договор между Римом и Сирийским царством 188 г. до н. э. в античной исторической традиции // Проблемы археологии Урала и историографии Античности: Тезисы научной конференции. Уфа, 1990.

112

Кащеев В.И. 1) Некоторые концепции «римского империализма» в англо-американской историографии Новейшего времени // Вопросы отечественной, зарубежной историографии, литературоведения и языкознания. Казань, 1981; 2) Первая Римско-македонская война в интерпретации английских и американских антиковедов // Античный мир и археология. Саратов, 1986. Вып. 6; 3) Лозунг освобождения греков в межгосударственных отношениях Восточного Средиземноморья (III–II вв. до н. э.) // Античный мир и археология. Саратов, 1990. Вып. 7; 4) Договор Филиппа V и Антиоха III в интерпретации античных и современных авторов // Античный мир и археология. Саратов, 1990. Вып. 8; 5) Полибий и внешняя политика Рима в конце III – первой половине II вв. до н. э. // Из истории социально-этических и политико-правовых идей. Саратов, 1990; 6) Посредничество и арбитраж во взаимоотношениях эллинистических государств и Рима // Из истории античного общества. Нижний Новгород, 1991.

113

Самохина Г.С. Причины Второй Македонской войны (к историографии вопроса) // проблемы историографии всеобщей истории. Петрозаводск, 1991; Она же. Иллирийские войны (о принципах римской политики на Балканах в конце III в. до н. э.) // Античность и Средние века: Полис, империя, этнос. Нижний Новгород, 1991.

114

Самохина Г.С. Полибий: эпоха, судьба, труд. СПб., 1995. В 1997 г. она защитила в Москве докторскую диссертацию по той же теме.

115

54 Климов О.Ю. К оценке восстания Аристоника в Пергаме // Античный мир: проблемы истории и культуры. СПБ., 1998.

116

55 Климов О.Ю. Царство Пергам: очерк социально-политической истории. Мурманск, 1998.

117

56 Климов О.Ю. Пергамское царство: проблемы истории и государственного устройства. СПб., 2001.

118

57 Кащеев В.И. Эллинистический мир и Рим: война, мир и дипломатия в 220–146 годах до н. э. М., 1993; Он же. Из истории межгосударственных отношений в эпоху эллинизма: Два очерка. М., 1997; Он же. Эллинистический мир и Рим: война, дипломатия и международное право в 220–146 годах до н. э. Автореф. дис… докт. ист. наук. Саратов, 1997.

119

Молев Е.А. Властитель Понта. Нижний Новгород, 1995. Здесь же следует упомянуть и другую книгу того же автора, хотя она и была издана в предыдущий период: Молев Е.А. Митридат Евпатор. Создание Черноморской державы. Саратов, 1976.

120

Сапрыкин С.Ю. Понтийское царство. Автореф. дис… докт. ист. наук. М., 1992; Он же. Понтийское царство. М., 1996. Отметим также диссертацию Е.В. Смыкова, специально рассмотревшего широкий круг проблем римско-понтийских взаимоотношений: Смыков Е.В. Рим и Митридат Евпатор: война, политика, идеология. Автореф. дис… канд. ист. наук. Саратов, 1996.

121

Гуленков К.Л. Митридатовы войны в освещении Аппиана // Античность: эпоха и люди. Казань, 2000. 69–76; Гуленков К.Л., Короленков А.В. Союз Митридата и Сертория // Античность: общество и идеи. Казань, 2001. С. 63–70; Гуленков К.Л. Ориенталистическое и эллинистическое в семье Митридата Евпатора // Там же. С. 71–83; Он же. Вторая Митридатова война и её последствия // Studia historica. М., 2001. С. 73–93.

122

Смыков Е.В. Парфянский поход Марка Антония // Проблемы отечественной и всеобщей истории. Саратов, 1987. С. 111–120; Он же. Рим и Митридат Евпатор: война, политика, идеология. Автореф. дис… канд. ист. наук. Саратов, 1996; Он же. Рим и Парфия: первые контакты (К вопросу о договорах Суллы и Лукулла с парфянами) // Международные отношения и дипломатия в Античности. Ч. 1. Казань, 2000. С. 317–332; Он же. Рим и Парфия: путь к договору (Гней Помпей и парфяне) // Античность: общество и идеи. Казань, 2001. С. 118–129.

123

Митина С.И. Внешняя политика Антиоха III. Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 1994.

124

Указ. соч. С. 9.

125

Митина С.И. Внешняя политика Антиоха III. Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 1994. С. 15.

126

Буров А.С. Вооружённые силы и военная политика Македонии (70–20 гг. III в. до н. э.). Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 1996. С. 21.

127

Там же.

128

Бобровникова Т.А. Сципион Африканский. М., 1998.

129

Габелко О.Л. Мемнон об истории Вифинского царства // Античный вестник. Вып. 2. Омск, 1995; Он же. История Вифинского царства в зеркале историографии // Античный мир и его судьбы в последующие века. М… 1996; Он же. Вифинское царство в системе эллинистических государств. Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 1998. Он же. Последствия Апамейского мира: Рим и Первая Вифинская война // Межгосударственные отношения и дипломатия в Античности. Казань, 2000.

130

Постернак А.В. История Древней Греции и Древнего Рима. В конспективном изложении. М., 1999.

131

Указ. соч. С. 154.

132

Указ. соч. С. 94.

133

67 Никишин В.О. Чужеземцы в произведениях Цицерона, Цезаря и Саллюстия (К вопросу о сущности римского «шовинизма в I в. до н. э.). Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 2000.

134

Никишин В.О. 1) «Национальный вопрос» в произведениях Тацита // Древний Восток и античный мир. Труды кафедры истории Древнего мира исторического факультета МГУ. Вып. 4. М., 2001; 2) Эллины, римляне и варвары: эволюция понятий в эпоху римского владычества // Ставропольский альманах общества интеллектуальной истории. Вып. 2. Ставрополь, 2002; 3) Варвары и варварство в трудах Тацита: германцы, галлы и британцы // Древний Восток и античный мир. Труды кафедры истории Древнего мира исторического факультета МГУ. Вып. 5. М., 2002; 4) Эволюция противопоставления эллинства и варварства в эпоху эллинизма // Труды I межвузовской конференции молодых учёных памяти профессора В.Ф. Семёнова 13 апреля 2002 г. (история Древнего мира). М., 2002.

135

Егоров А.Б. Рим на грани эпох. Л., 1985. С. 25.

136

Машкин Н.А. Основные проблемы истории Древнего Рима. М., 1947. С. 10.

137

Harris W. War and imperialism in republican Rome. 327—70 B.C. Oxford, 1979. P. 53.

138

Павлович В.А. История Греции и Рима. СПб., 1873. С. 171; Кеннингем В. Западная цивилизация с экономической точки зрения. М., 1902. С. 142; Андреев Н. Древний Рим. Пг., 1921. С. 101–102.

139

Вейцковский И.И. Западное Средиземноморье в III столетии до н. э. Автореф. дис…докт. ист. наук. Львов, 1960. С. 28,

140

Walbank F.W. A historical Commentary on Polybius. Vol. 1. Oxford, 1957. P. 146.

141

Или в 237 г. до н. э. – см.: Walbank F.W. Opus cit. P. 150.

142

Grimal P. Hellenism and the Rise of Rome. London, 1968. P. 150.

143

Frank T. Rome after the conquest of Sicily // CAH. Vol. VII. Cambridge, 1928. P. 804.

144

Штолль Г.В. Герои Рима в войне и мире. СПб., 1896. С. 218;

145

Ковалёв С.И. История Рима. Л., 1988. С. 204.

146

Kramer F.R. Massilian Diplomace before the Second Punic War // AJPh. 1948. Vol. LXIX. № 1. P. 16.

147

Вслед за ним Ева Санфорд «убивает» двух римских послов и видит в этом «двойном убийстве» главную причину войны: Sanford E.M. The Mediterranian World in Ancient times. New York, 1938. P. 340.

148

В связи с этим неубедительными выглядят выводы Х.Вендера, что и II Пуническую войну Рим начал, чтобы отомстить за уничтожение союзного Сагунта – Wender H. The rise and fall of the Ancient Worlds. New York. 1976. P. 181.

149

Вейцкiвськiй I.I. Зовнiшня полiтiка крайiн Захiдного Середземномор’я 264–219 рр. до н.е. Львiв, 1959. С. 34; Малеванный А.М. Иллирийцы и их борьба против экспансии рабовладельческих государств. Автореф. дис… канд. ист. наук. Воронеж, 1969. С. 16: Он же. Из истории борьбы народностей Балканского полуострова против Рима // Норция. Вып. 1. Воронеж, 1971. С. 43.

150

Сомнительно, что Исса тогда уже была в союзе с Римом: См.: Низе Б. Указ. соч. С. 121. Прим. 2; Walbank F.W. A historical commentary… P. 159.

151

Oost S.I. Roman policy in Epirus and Acarnania. Dallas, 1954. P. 11.

152

Holleaux M. The Romana in Illyria // CAH. Vol. VII. Oxford, 1928. P. 833.

153

Holleaux M. Rome and Macedon: the romans against Philip // CAH. Vol. VIII. Camdridge, 1930. P. 239.

154

См.: Малеванный А.М. Иллирийцы… С. 4.

155

Errington R.M. Rome and Greece to 205 B.C. // CAH. 2nd ed. Vol. VIII. Rome and the Mediterranean to 133 B.C. Cambridge, 1989. P. 87.

156

Т. Моммзен пишет, что послов принял Агрон (Моммзен Т. История Рима. Т. 1. М., 1936. С. 519), но он умер ещё в 232 г. (Polyb. II.4.6) или даже в 231 г. (См.: Дройзен И.Г. История эллинизма. Т. 3. М., 1893. С. 249; Ковалёв С.И. Указ. соч. С. 209).

157

Мнение, что Исса не была невинной жертвой и царь имел основания для законных требований к ней (Вейцкiвськiй I.I. Зовнiшня полiтiка… С. 35), абсолютно беспочвенно.

158

Walbank F.W. A historical Commentary… P. 159.

159

Бокщанин А.Г. История международных отношений и дипломатии в древнем мире. М., 1948. С. 51.

160

Badian E. Notes on Roman Policy in Illyria // Badian E. Studies in Greek and Roman history. Oxford, 1964. P. 4;. Errington R.M. The dawn of Empire. Rome’s Rise to World Power. Ithaca; New-York, 1973. P. 37.

161

Walbank F.W. A historical Commentary… P. 37. См. также: Трофимова М.К. Пиратство в Восточном Средиземноморье в III в. до н. э. (к изучению источников форм зависимости в эллинистический период) // Зельин К.К., Трофимова М.К. Формы зависимости в Восточном Средиземноморье в эллинистический период. М., 1969. С. 231.

162

Трофимова М.К. Формы международных экономических связей в раннеэллинистический период. Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 1964. С. 20.

163

См.: Трофимова М.К. Формы международных… С. 22–26; Малеванный А.М. Иллирийцы… С. 13; Он же. Из истории борьбы… С. 38–41; Holleaux M. The Romans in Illyria. P. 826; Dell H.D. The Origin and Nature of Illyrian Piracy // Historia. 1967. Bd. XVI. H. 3. P. 358.

164

Дройзен И.Г. Указ. соч. С. 258.

165

Малёванный А.М. Иллирийцы… С. 13, 16.

166

Dell H.J. The Origin and Nature… P. 357.

167

Cary M. A history of Rome. London, 1960. P. 196.

168

Pajakowski W. Ilirowie. Poznan, 1981. S. 289.

169

Holleaux M. The Romans in Illyria. P. 832.

170

Opus cit. P. 834.

171

Малеванный А.М. Иллирийцы… С. 16.

172

Роллен Ш. Древняя история. Т. 7. СПб., 1760. С. 315; Дьячков С. История Римской республики. М., 1827. С. 50; Василевский В.Г. Политическая реформа и социальное движение в Греции в период её упадка. СПб., 1869. С. 203; Дройзен И.Г. Указ. соч. С. 250; Вегнер В. Рим. Т. 1. СПб., 1902. С. 336; Нич К. История Римской республики. М., 1908. С. 167; Павловская А.И. Греция и Македония в эпоху эллинизма // История Европы. Т. 1. М., 1988. С. 425; Буров А.С. Вооружённые силы и военная политика Македонии (70—20-гг. III в. до н. э.). Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 1996. С. 21; Ferguson A. The history of the progress and termination of the Roman Republic. Vol. 1. London, 1783. P. 139; Smith P. History of the Ancient World. Vol. 2. London, 1873. P. 419; Niebuhr B.G. Lectures on the history of Rome. London, 1903. P. 361; Havell H.L. Republican Rome. London, 1914. P. 189; Ormerod H.A. Piracy in the Ancient World. Liverpool, 1924. P. 169; Homo L. Primitive Italy. London, 1926. P. 254; Frank T. The Roman imperialism. New York, 1929. P. 116; Engers M. Die Worgeschichte der makedonischen Kriege Roms // Mnemosyne. 1938. Vol. 6. S. 122; Holleaux M. Romans in Illyria. P. 824; Toynbee A.J. Hannibal’s Legacy. Vol. 2. London, 1965. P.364; Dell H.J. Antigonus III and Rome // CPh. 1967. Vol. XLII. № 2. P. 94; Walbank F.W. The Hellenistic World. New Jersey, 1981. P. 230; Grant M. The Ancient Mediterranean. New York, 1988. P. 262.

173

Boak A.E.R., Sinnigen W.G. A History of Rome to A.D. 565. New York, 1965. P. 127; Badian E. Notes on Roman Policy in Illyria. P. 2.

174

Starr C.G. A History of Ancient World. Oxford, 1965. P. 482.

175

Ковалёв С.И. Указ. соч. С. 210; Gruen E.S. The Hellenistic World and the Coming of Rome. Vol. 1. Berceley, 1984. P. 309.

176

Charlesworth M.P. Trade-routes and commerce of the Roman Empire. Cambridge, 1926. P. 114.

177

Errington R.M. Rome and Greece to 205 B.C. // CAH. Vol. VIII. Cambridge, 1989. P. 88.

178

Grimal P. Opus cit. P. 338; Charlesworth M.P. Opus cit. P. 114; Ранович А.Б. Эллинизм и его историческая роль. М.—Л., 1950. С. 127.

179

Stobart J.C. The Grandeur that was Rome. New York, 1962. P. 44.

180

Walbank F.W. Philip V of Macedon. Cambridge, 1940. P. 12.

181

Моммзен Т. Указ. соч. С. 210.

182

Frank T. Roman imperialism. P. 116.

183

Малеванный А.М. Иллирийцы… С. 6.

184

Малеванный А.М. Иллирийцы… С. 16. Таким образом получается, что сначала у римлян появились провинции на Балканах, а потом возникла необходимость завоевания Балкан! – А.Б.

185

История Древнего Рима / Ред. А.Г. Бокщанин. М., 1971. С. 106.

186

Снисаренко А.Б. Властелины античных морей. М., 1986. С. 136.

187

Dell H.J. The Origin and Nature… P. 358.

188

Errington R.M. The dawn of Empire. P. 34.

189

Swain J.W. The Ancient World. New York, 1950. P. 131.

190

Salmon E.T. The strategy of the Second Punic War // Greece and Rome. 1960. Vol. VII. № 2. P. 141–142.

191

Grant M. History of Rome. London, 1978. P. 113–114.

192

Frank T. Rome and the Italy of the republic // ESAR / Ed. T. Frank. Vol. 1. Baltimore, 1933. P. 202.

193

Моммзен Т. Указ. соч. С. 521.

194

Вейцковский И.И. Внешняя политика… С. 99.

195

Егоров А.Б. Указ. соч. С. 26.

196

Упоминается: Liv. XXI,16; Eutrop. III,7,1; Oros. IV, 13; Zon, VIII,20. Ряд исследователей отрицали её достоверность, но их мнение убедительно опровергнуто Х. Деллом (Dell H.J. Demetrios of Pharos and the Istrian War // Historia. 1970. Bd. XIX. H. 1. P. 30–38).

197

Hammond N.G.L. Illyris, Rome and Macedon in 229–205 B.C. // JHS. 1968. Vol. LVIII. Pt. I–II. P. 20.

198

Holleaux M. The Romans in Illyria. P. 837.

199

Homo L. Opus cit. P. 251.

200

См.: Fine J.V.A. The Background of the Social War of 220–217 B.C. // AJPh. 1940. Vol. XLI. № 2. P. 130.

201

См.: Tarn W.W. The Greek Leagues and Macedon // CAH. Vol. VII. P. 763.

202

Larsen J.A.O. Was Greece free between 196 and 146 B.C.? // CPh. 1935. Vol. XXX. № 3. P. 198; Walbank F.W. A Historical Commentary… P. 161.

203

Oost S.I. Opus cit. P. 13.

204

Ibid.

205

Toynbee A. Hannibal’s Legacy. Vol. 1. P. 441.

206

Степанов С.Л. Лекции по римской истории. СПб., 1892. С. 384.

207

Герцберг Г.Ф. История Рима. М., 1881. С. 207.

208

Household H.W. Roman Republic and Empire. Vol. 1. London, 1936. P. 119; Ср.: Liv. XXIV,40.

209

Boak A.E.R., Sinnigen W.G. Opus cit. P. 110.

210

Forte B. Rome and the Romans as the Greeks saw them. Rome, 1972. P. 12.

211

Cary M. Opus cit. P. 196.

212

Вебер Г. Всеобщая история. Т. 3. М., 1892. С. 448.

213

Scullard H.H. A history of the Roman world. London, 1961. P. 175.

214

См.: Toynbee A.J. Hannibal’s Legacy. Vol. 2. P. 439.

215

См.: Walbank F.W. A historical Commentary… P. 166.

216

Здесь мы совершенно согласны с В. Пайаковским – см.: Pajakowski W. Opus cit. S. 199.

217

Flaceliere R. Les aitoliens a Delphies. Paris, 1937. P. 256.

218

Соколов Ф.Ф. Третье столетие до Р.Х. // Труды Ф.Ф. Соколова. СПб., 1910. С. 256.

219

Gruen E.S. The Hellenistic World… Vol. 2. P. 367.

220

Dell H.J. Antigonus III… P. 102; Павловская И.Е. Указ. соч. С. 425.

221

Dell H.J. Antigonus III… P. 99.

222

Walbank F.W. Philip V of Macedon. P. 13; Самохина Г.С. Панэллинская идея в политике Македонии конца III в. до н. э. // Социальная структура и политическая организация античного общества. Л., 1982. С. 106–107.

223

Dell H.J. Antigonus III… P. 100; Walbank F.W. Macedon and the Greek leagues // CAH. 2nd ed. Vol. VII. Cambridge, 1984. P. 469.

224

Dell H.J. Antigonus III… P. 96.

225

Opus cit. P. 99.

226

Ibid. P. 100.

227

Ibid. P. 102.

228

Буров А.С. Указ. соч. С. 21.

229

Ранович А.Б. Эллинизм и его историческая роль. М.—Л., 1950. С. 253; Вейцковский И.И. Внешняя политика… С. 100; Шофман А.С. История античной Македонии. Т. 2. Казань, 1963. С. 197; Малеванный А.М. Иллирийцы… С. 17; Ihne W. The history of Rome. London, 1871. P. 277; Heitland W.E. The Roman republic. Vol. 1. Cambridge, 1909. P. 219, 267; Hallward B.X. The Roman defensive // CAH. Vol. VIII. P. 61; Griffith E.T. An Early Motive of Roman imperialism (201 B.C.) // CHJ. 1935. Vol. V. № 1. P. 6; Jackzynowska M. Historia starozytnego Rzymu. Warszawa, 1982. S. 101.

230

Fine J.V.A. Macedon, Illyria and Rome, 220–219 B.C. // JRS. 1936. Vol. XXVI. Pt. 1. P. 24.

231

Holleaux M. The Romans in Illyria. P. 839; Fine J.V.A. Macedon, Illyria… P. 31; Starr C.G. Opus cit. P. 482; Pajakowski W. Opus cit. S. 199; Dell H.J. The Western Frontier of the Macedon Monarchy // Ancient Macedonica. Thessaloniki, 1970. P. 115–121.

232

Holleaux M. The Romans in Illyria. P. 840; Hammond N.G.L. Illyris, Rome… P. 9.

233

Grimal P. Opus cit. P. 338.

234

Oost S.I. Opus cit. P. 23.

235

Hammond N.G.L. Illyris, Rome… P. 20.

236

Holleaux M. The Romans in Illyria. P. 840; Walbank F.W. Philip V of Macedon. P. 12.

237

Dell H.J. The Western Frontiers… P. 124.

238

Holleaux M. The Romans in Illyria. P. 853.

239

История человечества / Ред. Г. Гельмольт. Т. 4. СПб., 1896. С. 137; Walbank F.W. Macedon and the Greek leagues. P. 481; Dell H.J. Antigonus III… P. 102.

240

Holleaux M. The Romans in Illyria. P. 848.

241

В посвятительной надписи по случаю победы упоминаются «царь и союзники» (Ditt. Syll^3. № 518), которые не поименованы, что, на наш взгляд, однозначно показывает их подчинённое положение.

242

Бергер А. Социальные движения в Древней Спарте. М., 1936. С. 96; Самохина Г.С. Панэллинская идея… С. 110; Dell H.J. Demetrios of Pharos… P. 37; Idem. Antigonus III… P. 101.

243

См.: Hammond N.G.L., Walbank F.W. A history of Macedonia. Vol. III. 336–167 B.C. Oxford, 1988. P. 354; Hammond N.G.L. The Macedonian state. The Origins, Institutions and History. Oxford, New York, 1992. P. 327.

244

Самохина Г.С. Панэллинская идея… С. 110.

245

Dell H.J. Demetrius of Pharоs and the Istrian War // Historia. 1970. Bd. XIX. Hft. 1. P. 37.

246

См.: Swain J.W. Opus cit. P. 131.

247

Errington R.M. Rome and Greece. P. 93.

248

Самохина Г.С. Иллирийские войны (о принципах римской политики на Балканах в конце III в. до н. э.) // Античность и Средние века: Полис, империя, этнос. Нижний Новгород, 1991. С. 51.

249

См.: Holleaux M. The Romans in Illyria. P. 849; Grimal P. Opus cit. P. 339; Walbank F.W. The Hellenistic World. P. 230; Errington R.M. The dawn of Empire. P. 108; П. Олива добавляет к этому: римляне не хотели терпеть независимые акции иллирийцев, которых считали своими клиентами: Oliva P. Recko mezi Makedonii a Rimem. Praha, 1995. S. 177; Ковалёв С.И. Указ. соч. С. 212.

250

Frank T. Roman imperialism. P. 117. Д. Файн, впрочем, полагает – не захотел, выжидая более благоприятной обстановки (Fine J.V.A. Macedon, Illyria… P. 36), но мы с этим не согласны: в любом случае он не успел бы, всё произошло очень быстро.

251

Oost S.I. Opus cit. P. 23.

252

Dell H.J. Demetrius of Pharos… P. 30.

253

Opus cit. P. 36–37.

254

Трухина Н.Н. Указ. соч. С. 68.

255

Opus cit. P. 37.

256

Малеванный А.М. Иллирийские походы Октавиана (35–33 гг. до н. э.) // ВДИ. 1977. № 2. С. 130.

257

См.: Gardthausen V. Agustus und seine Zeit. Teil I. Bd. I. Leipzig, 1891. S. 317; Машкин Н.А. Принципат Августа. М.—Л., 1949. С. 270; Парфёнов В.Н. Социально-политическая роль римиской армии (44–31 гг. до н. э.). Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 1983. С. 14.

258

Малеванный А.М. Иллирийские походы… С. 141.

259

Парфёнов В.Н. Указ. соч. С. 14.

260

Малеванный А.М. Иллирийские походы… С. 141.

261

Указ. соч. С. 130.

262

Schmitthenner W. Octavians militarische Unternehmungen in den Jahren 35–33 v. Chr. // Historia. Bd. II. Hft. 2. 1958. S.217, 221.

263

Syme R. Augustus and the South Slav Lands // Revue int. d’Etudes Balk. 1937. № 3. P. 33–46; Alfoldy G. Bevolkerung und Gesellschaft der romoschen Provinz Dalmatien. Budapest, 1965. S. 26.

264

См.: Уколова В. О Рим мой! Мы в твоей тени… // Знание – сила. 1996. № 10. С. 104–106.

265

Milamaccio A. Etnocentrismo: Una lettura evoluzionistica. Torino, 1999.

266

Сведений о «дипломатической полемике» Филиппа с Римом по поводу 2-й Иллирийской войны (См.: Бокщанин А.Г. Парфия и Рим. Т. 1. М., 1960. С. 211) в источниках, однако, нет.

267

Hammond N.G.L. Illyria, Rome… P. 21.

268

Grant M. Opus. cit. P. 264.

269

Моммзен Т. Указ. соч. С. 544.

270

Моммзен Т. Указ. соч. С. 544.

271

Обе стороны решали свои пограничные и стратегические проблемы: Карфаген – в Испании, Рим – в Цизальпинской Галлии и Иллирии.

272

См.: Dell H.J. Macedon and Rome: the Illyrian question in the second century B.C. //Ancient Macedoniсa II. Thessaloniki, 1977. P. 306.

273

Моммзен Т. Указ. соч. С. 659.

274

Журавлёв Ю.Е. Взаимоотношения Рима с державой Селевкидов (220–160 гг. до н. э.). Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 1982. С. 13.

275

Там же.

276

Тарн В. Эллинистическая цивилизация. М.—Л., 1949. С. 38.

277

Fine J.V.A. Macedon, Illyria… P. 38–39.

278

Это хорошо видно из его письма жителям города Лариса (Ditt. Syll., № 543).

279

Sanford E. Opus cit. P. 341.

280

Robinson C.E. A History of Rome from 753 B.C. to A.D. 410. London, 1935. P. 53.

281

Дройзен И.Г. Указ. соч. С. 313.

282

Беккер К.Ф. Всемирная история. Т. 3. СПб., 1843. С. 383; Grimal P. Opus cit. P. 339; Ormerod H.A. Opus cit. P. 175; Chroust A.-H. International Treaties in Antiquity. The diplomatic negotiations between Hannibal and Philip of Macedon // Classica and Mediaevalia. Vol. XV. Fasc. 1–2. P. 104; Errington R.M. The dawn of Empire. P. 110; Swain J.W. Op. cit. P. 132.

283

Тарасенко В.С. Ахейские политические деятели в освещении Полибия // Вопросы всеобщей истории. Ученые записки. Т. 62. Калинин, 1971. С. 107.

284

Ранович А.Б. Указ. соч. С. 254.

285

Oost S.I. Opus cit. P. 28; Gruen E.S. The Hellenistic World… Vol. 2. P. 374.

286

Walbank F.W. Philip V of Macedon. P. 259.

287

Niese B. Geschichte der griechischen und macedonischen Staaten. Bd. 2. Gotha, 1899. S. 465; Низе Б. Очерк римской истории… С. 135.

288

Так же думает Н.С. Голицын (Голицын Н.С. Всеобщая военная история древних времен. Ч. 3. СПб., 1874. С. 121). Юстин утверждает, что суда были построены после битвы при Каннах (ibid.), в действительности – в 216 г. до н. э. (Polyb. V.109.4). Здесь Юстин путает хронологию и соединяет два похода Филиппа в один.

289

Casson L. The Ancient Mariners. New York, 1959. P. 167; Torr C. Ancient Ships. Chicago, 1964. P. 115.

290

Гайдукевич В.Ф. Боспорское царство. М.—Л., 1949. С. 300.

291

Hammond N.G.L. Epirus. Oxford, 1967. P. 609. Note 1.

292

Бенгтсон Г. Указ. соч. С. 237.

293

Нич К. Указ. соч. С. 192.

294

Bradford E. Hannibal. Basingstoke, 1981. P.121.

295

Шлоссер Ф. Всемирная история. Т. 3. СПб., 1862. С. 403; Вегнер В. Указ. соч. С. 434.

296

Пёльман Р. Очерк греческой истории и источниковедения. СПб., 1910. С. 362; Мишулин А.В. История Древней Греции. М., 1946. С. 148.

297

Хвостов М. История Греции. М., 1924. С. 248.

298

Cary M., Haarhof T.J. Life and Thought in the Greek and Roman World. L., 1959. P. 65.

299

Swain J.W. Opus cit. P. 144.

300

Пастуховъ И. Българска история. Т. 1. София, 1947. С. 102; Трухина Н.Н. Борьба внутри римского нобилитета в конце III – начале II вв. до н. э. Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 1974. С. 10; Gast J. The history of Greece. Vol. 2. Basil, 1747. P. 38; Klaffenbach G. Der romische-atolische Bundnisvertrag. Berlin, 1954. S. 159; Oost S.I. Opus cit. P. 30; Fine J.V.A. Macedon, Illyria… P. 39; Toynbee A.J. Hellenism. L., 1959. P. 159; Starr C.G. Opus cit. P. 486; idem. The ancient romans. 5th ed. New York, 1975. P. 33.

301

Jaczynowska M. Opus cit. S. 101.

302

Walbank F.W. Polybius and Macedonia // Ancient Macedonia. P. 295.

303

Griffith E.T. An Early Motive… P. 6; Chroust AQ.-H. Opus cit. P. 102; Walbank F.W. The Hellenistic World. P. 98.

304

Errington R.M. Philip V, Aratus, and the «Conspiracy of Apelles» // Historia. 1967. Bd. XVI. Hft.1. P. 19, 36.

305

Нич К. Указ. соч. С. 215. (Нам представляется, что страх царя перед пунийцами сильно преувеличен. – А.Б.).

306

Указ. соч. С. 193.

307

Бокщанин А.Г. История международных отношений… С. 54.

308

Там же.

309

Модестов В. Древняя история. СПб., 1850. С. 69.

310

Holleaux M. Rome and Macedon: Philip against the Romans // CAH. Vol. VIII. P. 116; Hammond N.G.L. Illyris, Rome… P. 21; Balsdon J.P.V.D. Rome and Macedon, 205–200 B.C. // JRS. 1954. Vol. XLIV. P. 31–32.

311

Holleaux M. Rome, et la Grece et les monarchies hellenistiques. Paris, 1920. P. 142.

312

Fine J.V.A. Macedon, Illyria… P. 36.

313

Ревяко К.А. Пунические войны. Минск, 1988. С. 180;

314

Будзишвили Т.Г. Восточный вопрос в истории Римского государства в конце III – первой половине II в. до н. э. Автореф. дис… канд. ист. наук. Тбилиси, 1988. С. 11; Holleaux M. Rome and Мacedon… P.118; May J.M.F. Macedonia and Illyria (217–167 В.С.) // JRS. 1946. Vol. XXXVI. P. 511; Griffith E.T. An Early Motive… P. 6; Gruen E.S. The Hellenistic World… Vol. 2. P. 375.

315

Фриман Э. Методы изучения истории. М., 1893. С. 230; Жебелёв С. Из истории Афин. 229—31 гг. до Р.Х. СПб., 1898. С. 78; Ранович А.Б. Указ. соч. С. 254; Niebuhr B.G. Opus cit. P. 421; Smith P. Opus cit. P. 481; Grimal P. Opus cit. P. 351–355; Hammond N.G.L. Epirus. Oxford, 1967. P. 607.

316

May J.M.F. Macedonia and Illyria… P. 51.

317

Герцберг Г.Ф. Указ. соч. С. 254; Вегнер В. Указ. соч. С. 434; Бибиков П. Очерк международного права в Древней Греции. М., 1852. С. 107; Лапин Н. Ганнибал. М., 1939. С. 46; Бокщанин А.Г. История международных отношений… С. 54; Шофман А.С. Указ. соч. С. 200; Ferguson A. Opus cit. P. 139; Robinson С.E. Opus cit. P. 65; Grimal Р. Орus cit. P. 349.

318

Шифман И.Ш. Ганнибал. 2-е изд. М., I981. С. 154.

319

Бенгтсон Г. Правители эпохи эллинизма. М., 1982. С. 252.

320

Соколов Ф.Ф. История Рима. Ч. I. Б.м. Б.д. С. 417.

321

Holleaux M. Rome and Macedon… P. 119. Note 1.

322

Chroust A.-H. Opus cit. P. 96.

323

Соколов Ф.Ф. Третье столетие… С. 258; Heitland W.E. Opus cit. P. 267; Hallward B.L. Opus cit. P. 62; Chroust A.-H. Opus cit. P. 75.

324

О берите см.: Bickerman E.I. Opus cit. P. 8—12; Chroust A.-H. Opus cit. P. 79, 82–83.

325

Моммзен Т. Указ. соч. С. 589.

326

Жебелёв С. Из истории Афин. С. 96.

327

Adcock F.E. The Roman Art of the War under the Republic. Cambridge, 1940. P. 35; Roebuck C. The world of ancient times. New York, 1966. P. 467.

328

Cary M. Opus cit. P. 167; Cary M., Haarhoff T.J. Opus cit. P. 65; Oost S.I. Opus cit. P. 32.

329

Havell H.L. Opus cit. P. 269.

330

Frank T. Roman imperialism. P. 143.

331

Frank T. Roman imperialism. P. 143.

332

May J.M.F. Macedonia and Illyria. P. 51.

333

Моммзен Т. Указ. соч. С. 589.

334

Oost S.I. Opus cit. P. 32.

335

Кончаловский Д.П. Аннибал. Пб., 1923. С. 106; Лапин Н. Указ. соч. С. 49; Мишулин А.В. История Древнего Рима. М., 1946. С. 36; Бокщанин А.Г. История международных отношений… С. 54; Стоилов С. Анибал. София, 1966. С. 92; История Древнего Рима / Ред. А.Г. Бокщанин. М., 1971. С. 100; Ferguson A. Opus cit. P. 141, 175; Pelham H.F. Outlines of Roman History. London, 1893. P. 116; Havell H.L. Opus cit. P. 269; Holleaux M. Rome and Macedon. P. 213; Homo L. Opus cit. P. 253; Thiel J.H. Studies on the history of Roman Sea-Power in republican times. Amsterdam, 1946. P. 100; Swain J.W. Opus cit. P. 151; Klaffenbach G. Opus cit. S. 4; Engers M. Opus cit. S. 138; Hansen E.V. The Attalids of Pergamon. 2nd ed. Ithaca; London, 1971. P. 47.

336

Трухина Н.Н. Комментарии // Корнелий Непот. О знаменитых иноземных полководцах. М., 1992. С. 96. Прим. 2.

337

Или даже в 210 г. до н. э., как это аргументировано доказал Р. Эррингтон: Errington R.M. The dawn of Empire. P. 114.

338

Jaczinovska M. Opus cit. S. 102.

339

Шифман И.Ш. Указ. соч. С. 157.

340

Нич К. Указ. соч. С. 193.

341

Ковалёв С.И. Указ. соч. С. 239; Ковалёв С.И., Штаерман Е.М. Очерки истории Древнего Рима. М., 1956. С. 86.

342

Шифман И.Ш. Указ. соч. С. 154.

343

May J.M.F. Macedonia and Illyria… P. 49.

344

Мишулин А.В. Античная история Греции и Рима. М., 1944. С. 117.

345

Стоилов С. Указ. соч. С. 93.

346

Pelham H.P. Opus cit. P. 127; Ehrenberg V. Man, State and Deity. London, 1974. P. 72; Dieter H., Gunter R. Romische Geschichte bis 476. Berlin, 1979. S. 80.

347

Жебелёв С. Из истории Афин. С. 96; Мишулин А.В. Античная история… С. 139; Трухина Н.Н. Политика Рима в Восточном Средиземноморье во второй половине III в. до н. э. (229–205 гг.) // ВМУ. Сер. История. № 2. С. 72; Heitland W.E. Opus cit. Vol. 1. P. 316; Balsdon J.P. Rome and Macedon. P. 31.

348

Walbank F.W. Philip V of Macedon. P. 140.

349

Бенгтсон Г. Указ. соч. С. 260.

350

Пастухов И. Указ. соч. С. 102.

351

Ранович А.Б. Указ. соч. С. 257.

352

История Древнего мира / Ред. А.Г. Бокщанин. Т. 2. М., 1982. С. 253.

353

Фриман Э. Указ. соч. С. 232.

354

Смирин В.М. Римская республика III–I вв. до н. э. // История Европы. Т. 1. С. 451.

355

Пирогов В.Н. Исследования по римской истории, преимущественно в области третьей декады Ливия. СПб., 1878. С. 269. Так же считали Т. Моммзен, Т. Франк, Х. Скаллард и многие другие.

356

Интересно, что это было первым, малым кругом агрессии. Потом всё (гегемония – доминирование – покорение) повторилось уже в рамках всего Восточного Средиземноморья. Италийский опыт, несомненно, пригодился!

357

Homo L. Opus cit. P. 259.

358

Утченко С.Л. Политические учения Древнего Рима. М., 1977. С. 46.

359

Raditsa L. Bella Macedonica // ANRW. Bd. 1. Berlin; New York, 1972. P. 569.

360

Сомнительно, что это письмо является подлинным.

361

Подробнее см.: Carcopino J. Les etapes de l’imperialisme romain. Paris, 1961. P. 533; Werner R. Das Problem Des Imperialismus und die romische Ostpolitik im 2 Jahrhundert v. Chr. // ANRW. Bd. 1. S. 501–563.

362

Boak A.E.R., Sinnigen W.G. Opus cit. P. 127.

363

Машкин Н.Ф. Основные проблемы… С. 13; Homo L. Opus cit. P. 255; Adcock F.W. Roman Political Ideas and Practice. Ann Arbor, 1959; idem. The Roman Art of War… P. 92; Starr C.G. Opus cit. P. 477.

364

Финлей Г. Греция под римским владычеством. М., 1876. С. 17.

365

Scullard H.H. A history of the Roman World from 753 to 146 B.C. London, 1961. P. 228.

366

Ферреро Г. Величие и падение Рима. Т. 1. М., 1915. С. 24; Сергеев В.С. История Древнего Рима. М.—Л., 1925. С. 15.

367

Сергеев В.С. Дипломатия древнего Рима // История дипломатии. 2-е изд. Т. 1. М., 1959. С. 69.

368

Жебелёв С.А. Древний Рим. Ч. 1. М., 1924. С. 72.

369

Scullard H.H. A history… P. 315.

370

Лозинский С.Г. История Древнего мира. Греция и Рим. Пг., 1923. С. 110.

371

Scullard H.H. Roman politics 220–150 B.C. Oxford, 1951. P. 90.

372

Gast J. The history of Greece. Vol. 2. Basil, 1747. P. 71.

373

Adcock F.E. The Roman Art of War… P. 87.

374

Моммзен Т. История Рима. Т. 1. С. 656; Вегнер В. Рим. Т. 1. СПб., 1902. С. 481; Ранович А.Б. Эллинизм… С. 258; Шофман А.С. История античной Македонии. Т. 2. Казань, 1963. С. 212; Горемыкина В.И. История Древнего Рима. Минск, 1980. С. 27; Gast J. Opus cit. P. 64; Mahaffy J.P. Greek life and thought. London, 1896. P. 467; Niebuhr B.G. Lectures… P. 424; Homo L. Opus cit. P. 258; Holleaux M. Rome and Macedon… P. 150; Bickerman E.J. Bellum Amtiochicum // Hermes. 1932. Bd. 67. Hft. 1. S. 47; McDonald A.H., Walbank F.W. The origins of the Second Macedonian War // JRS. 1937. Vol. XXVII. Pt. 2. P. 182; Lafforque G. L’Orient et la Grece jusqu’a la concuete romaine. Paris, 1977. P. 253; Grant M. Op. cit. P. 115; Levi P. Atlas of the Greek World. Oxford, 1988. P. 194; Bowder D. Outline History 776—30 B.C. // Who was Who in the Greek World / Ed. By D.Bowder. Ithaca; New York, 1982. P.44.

375

Шелдаров Н., Лилчик В. Кралевите на античка Македониjа и нивните монети во республика Македониjа. Скопjе 1994. С. 98.

376

Braunert H. Hegemoniale Bestrebungen der hellenistischen Grossmachte in Politik und Wirtschaft // Histotia. 1964. Bd. 13. S. 92.

377

Magie D. The “Agreement” between Philip V and Antiochus III for the Partition of the Egiptian Empire // JRS. 1939. Vol. XXIX. P. 32–44; Balsdon J.P.V.D. Rome and Macedon… P. 37: Badian E. Rome and Antiohus the Great: A study in Cold War // Badian E. Studies in Greec and Roman history. Oxford, 1964. P. 135. Note 3.

378

Кащеев В.И. Борьба Рима за господство на Балканах в англо-американской историографии новейшего времени. Автореф. дис… канд. ист. наук. Казань, 1983. С. 19.

379

Там же.

380

Там же.

381

Magie D. Opus cit. P. 42, 44.

382

Grant M. Opus cit. P. 266.

383

Низе Б. Очерк римской истории и источниковедения. СПб., 1908. С. 170.

384

Magie D. Opus cit. P. 42.

385

Ранович А.Б. Указ. соч. С. 123.

386

Rostovtzeff M. The Social and Economic History of the Helenistic World (SEHHW). Vol. 2. Oxford, 1941. P. 603.

387

Thiel J.H. Opus cit. P. 201.

388

Opus cit. P. 204.

389

McShane R.B. The foreign policy of the Attalids of Pergamum. Urbana, 1964. P. 119.

390

Герцберг Г. История Рима. М., 1881. С. 197.

391

Gast J. Opus cit. P. 49, 110.

392

Bickerman E.J. Bellum Philippicum // CPh. 1945. Vol. XL. № 3. P. 144; Toynbee A.J. Hellenism. London, 1959. P. 159.

393

Иегер О. История Рима. Ч. 1. СПб., 1876. С. 145; Вегнер В. Указ. соч. С. 474; Нич К. Указ. соч. С. 202; Ревяко К.А. Пунические войны. Минск, 1988. С. 207.

394

Моммзен Т. Указ. соч. С. 658; Низе Б. Указ. соч. С. 177.

395

Bickerman E.J. Bellum Philippicum. P. 143; Balsdon J.P.V.D. Rome and Macedon. P. 34; Dorey T.A. Macedonian Troops at the Battle of Zama // AJP. 1957. Vol. LXXVIII. № 2. P. 187; Briscoe J. A Commenrary on Livy. Books XXXI–XXXIII. Oxford, 1973. P. 55.

396

Briscoe J. Opus cit. P. 55.

397

Dorey T.A. Macedonian Troops… P. 186–187; Briscoe J. A Commentary on Livy. Books XXXIV–XXXVII. Oxford, 1981. P. 85.

398

Balsdon J.P. V.D. Rome and Macedon… P. 34.

399

Жебелёв С.А. Первый год 2-й Македонской войны // ЖМНП. 1894. Ноябрь. С. 107.

400

Badian E. Foreign clientelae 264—70 D.C. Oxford, 1958. P. 63.

401

Штолль Г.В. Герои Рима в войне и мире. СПб., 1896. С. 322.

402

Holleaux M. Rome and Macedon: the Romans against Philip. P. 152.

403

Badian E. Foreign clientelae. P. 62.

404

Жебёлёв С.А. Первый год 2-й Македонской войны. С. 106.

405

Герцберг Г. Указ. соч. С. 298.

406

Balsdon J.P.V.D. Rome and Macedon… P. 41; Magie D. Opus cit. P. 44.

407

McDonald A.H., Walbank F.W. Opus cit. P. 192.

408

Larsen J.A.O. The Peace of Phoenice and the Outbreak of the Second Macedonian War // CPh. 1937. Vol. XXXII. № 1. P. 18; McDonald A.H., Walbank F.W. Opus cit. P. 180; McShane R.B. Opus cit. P. 125.

409

История человечества / Ред. Г. Гельмольт. СПб., 1896. С. 186.

410

Larsen J.A.O. The Peace of Phoenice… P. 30; Balsdon J.P.V.D. Rome and Macedon… P. 41; Holleaux M. Rome and Macedon: the Romans against Philip. P. 160.

411

Cary M. A history of Rome. London, 1960. P. 199.

412

Magie D. Roman Rule in Asia Minor to the end of the third century after Christ. Vol. 1. Princeton, 1950. P. 13.

413

Oost S.I. Philip V and Illyria, 205–200 B.C. // CPh. 1959. Vol. LIV. № 3. 160–163.

414

Larsen J.A.O. The treaty of peace at the conclusion of the Second Macedonian War // CPh. 1936. Vol. XXXI. № 4. P. 344; Briscoe J. A Commentary on Livy. Books XXXI–XXXIII. P. 54.

415

Богоявленский М. История Рима. СПб., 1855. С. 66; Лозинский С.Г. Указ. соч. С. 96; Лапин Н. Ганнибал. М., 1939.С. 58; Бокщанин А.Г. История международных отношений и дипломатии в Древнем мире. М., 1945; Frank T. Roman imperialism. 2nd ed. New York, 1929. P. 149; Holleaux M. Rome and Macedon: the romans against Philip. P. 158; Bickerman T.J. Bellum Philippicum. P. 145; Chroust A.-H. International treaties in Antiquity // Classica et Mediaevalia. 1954. Vol. XV. Fasc. 1–2. P. 102; Badian E. Foreign clientelae. P. 64; Raditsa L. Bella Macedonica // ANRW. Bd. 1. Berlin; New York, 1972. P. 572; Starr C.G. The romans. P. 37; Gruen E.S. The Hellenistic World and the Coming of Rome. Vol. 2. Berceley, 1984. P. 385.

416

Сергеев В.С. История Древнего Рима. М.—Л., 1925. С. 15; Мишулин А.В. Античная история Греции и Рима. С. 179; Он же. История Древнего Рима. С. 39; Ковалёв С.И., Штаерман Е.М. Указ. соч. С. 92; Pelham H.P. Opus cit. P. 128; Holleaux M. Rome, la Grece, et les monarchies… P. 315; Adcock F.E. The Roman Art of War… P. 87; Starr C.G. The emergence of Rome. Ithaca; New York, 1953. P.39.

417

Жебелёв С.А. Первый год 2-й Македонской войны. С. 105.

418

Adcock F.E. The Roman Art of War… P. 36, 88; Thiel J.H. Opus cit. P. 203; McDonald A.H., Walbank F.W. Opus cit. P. 206.

419

Моммзен Т. Указ. соч. С. 660; Charleswotrh M.P. Trade-routes and commerce of the Roman Empure. 2nd ed. Cambridge, 1926. P. 3; Scullard H.H. Roman Politics. P. 89; Balsdon J.P.V.D. Rome and Macedon… P. 30.

420

Holleaux M. Rome and Antiochus // CAN. Vol. VIII. P. 240; Rostovtzeff M. SEHHW. Vol. 1. P. 52; Walbank W.F. Polybius and Rome’s eastern Polity // JRS. Vol. LIII. P. 7; Starr C.G. A History of the Ancient World. Oxford, 1965. P. 489; Briscoe J. A Commentary on Livy. Books XXXI–XXXIII. P. 41.

421

Dorey T.A. Contributory Causes of the Second Macedonian War // AJP. 1959. Vol. LXXX. № 3. P. 290; Briscoe J. A Commentary on Livy. Books XXXI–XXXIII. P. 46.

422

Briscoe J. A Commentary on Livy. Books XXXIV–XXXVII. P. 30. Note 1.

423

Dorey T.A. Contributory Causes… P. 291.

424

Briscoe J. A Commentary on Livy. Books XXXIV–XXXVII. P. 30.

425

Scullard H.H. Roman Politics. P. 86–87.

426

Carcopino J. Les etapes de l’imperialisme romain. Paris, 1961. P. 10, 67; Briscoe J. Flamininus and Roman Politics, 200–189 B.C. // Latomus. 1972. T. XXXI. Fasc. 1. P. 40.

427

См.: Wason M.O. Class Struggles in Ancient Greece. London, 1947. P. 9.

428

Opus cit. P. 225–226.

429

Ibid. P. 228, 232.

430

См.: Тарков П.Н. К истории международных отношений в Античности // ВДИ. 1950. № 2. С. 35; Шофман А.С. Указ. соч. С. 238.

431

Кащеев В.И. Указ. соч. С. 13.

432

См.: Всемирная история. Т. 2. С. 314.

433

Homo L. Opus cit. P. 295.

434

Holleaux M. Rome and Macedon: the romans against Philip. P. 158.

435

Трухина Н.Н. Борьба внутри римского нобилитета в конце III – начале II в. до н. э. Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 1974. С. 10.

436

Bengtson H. Griechische Geschichte. Munchen, 1950. S. 449.

437

Ранович А.Б. Указ. соч. С. 259.

438

Holleaux M. Rome and Macedon: the romans against Philip. P. 158.

439

См.: Нетушил И.В. Очерк римских государственных древностей. Т. 3. Харьков, 1902. С. 446.

440

Бокщанин А.Г. История международных отношений… С. 54.

441

Моммзен Т. Указ. соч. С. 682.

442

Штолль Г.В. Указ. соч. С. 323.

443

Ранович А.Б. Указ. соч. С. 259.

444

Тачева-Хитова М. Древняя Фракия и юго-восток Европы. София, 1976. С. 48.

445

Wood F.M. The Military and Diplomatic Campaign of T. Quinctius Flamininus in 198 B.C. // AJP. 1941. Vol. LXII. № 3. P. 277.

446

Тарков П.Н. Рец. на книгу Ф. Уолбэнка «Филипп V Македонский» // ВДИ. 1947. № 4. С. 100–101; Вейнберг И.П. Образование провинции Азия. Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 1954. С. 4; Wood F.M. Opus cit. P. 277; McShane R.B. Opus cit. P. 147.

447

Моммзен Т. Указ. соч. С. 663; Шофман А.С. Указ. соч. С. 229.

448

Павловская А.И. Греция и Македония в эпоху эллинизма // История Европы. Т. 1. М., 1988. С. 428.

449

Starr C.G. A History of the Ancient World. P. 491.

450

Иегер О. Указ. соч. С. 153.

451

Ранович А.Б. Указ. соч. С. 259.

452

Eckstein A.M. T. Quinctius Flamininus and the Campaign against Philip in 198 B.C. // Phoenix. 1976. Vol. XXX. № 2. P. 131.

453

Подробнее см.: Polyb. XVIII.34.2; Liv. XXXIII.7.

454

Кац А.Л. Древний Рим. Фрунзе, 1959. С. 53.

455

Штолль Г.В. Указ. соч. С. 327.

456

Holleaux M. Rome and Macedon: the romans against Philip. P. 194.

457

Вебер Г. Указ. соч. С. 538; Стельмашенко М.А. История Рима. Киев, 1906. С. 44.

458

Oost S.I. Aminander, Athamania a and Rome // CPh. 1957. Vol. LII. № 1. P. 9.

459

См.: Matthaei L.E. On the Сlassifications of Roman allies // CQ. 1907. Vol. 1. № 2–3. P. 191, 194.

460

Монтескьё Ш. Рассуждения о причинах величия и падения Рима // Избранные произведения. М., 1955. С. 71.

461

Александренко В.Н. Международное право Рима // ЖМНП. 1895. Февраль. С. 305; Мишулин А.В. Объявление войны… С. 106.

462

Rostovtzeff M. SEHHW. Vol. 1. P. 53.

463

Павловская А.И. Указ. соч. С. 429.

464

Sherwin-White A.N. Opus cit. P. 115; Briscoe J. Flamininus… P. 50.

465

Errington R.M. The dawn of Empire. P. 186.

466

Walbank F. W. Philippos tragoidymenos // JRS. 1938. Vol. LVIII. Pt. 1. P. 66.

467

Сергеев В.С. Очерки по истории Древнего Рима. Т. 1. М., 1938. С. 127.

468

Всемирная история / Ред. А.А.Каспари. М., 1902. С. 309.

469

Мурыгина Н.Ф. Фракия и Рим. Борьба фракийских племён против римской агрессии во П-I вв. до н. э. Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 1951. С. 7.

470

Низе Б. Очерк римской истории и источниковедения. СПб., 1908. С. 160.

471

Errington R.M. Opus cit. P. 203.

472

Голицын К.С. Всеобщая военная история древних времён. Т. 3. СПб., 1873. С. 253; Штолль Г.В. Указ. соч… С. 334; Нич К. Указ. соч. С. 255; Шофман А.С. Указ. соч. С. 246; Homo L. Opus cit. Р. 305, 308; Toynbee A.J. Hannibal’s legacy. Vol. 2. P. 469.

473

Герцберг Г. История Рима. М., 1881, С. 322.

474

Benecke P.V.M. The fall of the Macedonian Monarchy // САН. Vol. VIII. Cambridge, 1930. P. 246; Rostortzeff M. A History of Ancient World. Vol. 2. Oxford, 1927. P. 71; Walbank F.W. A historical Commentary on Polybius. Vol. III. Oxford, 1979. P. 199.

475

Бенгтсон Г. Правители эпохи эллинизма. М., 1982. С. 271.

476

Нетушил И.В. Обзор римской истории. 2-е изд. Харьков, 1916. С. 115.

477

См. Гадзяцкий П. Всеобщая история. Аккерман, 1887. С. 190: Ткачевский А. Учебник древней истории. 3-е изд. СПб., 1901. С. 206; Мабли Г.Б. Размышления о греческой истории. М.—Л., 1941. С. 323; Тарн К. Эллинистическая цивилизация. М.—Л., 1949. С. 47; Niebuhr В.G. Lectures… P. 458. С другой стороны, О. Иегер объективно считал Персея гордым и способным правителем, одновременно отмечая его нерешительность и скупость (см.: Иегер О. История Рима. М., 1886. С. 174–175).

478

Немировский А.И. Три малых римских историка // Малые римские историки. В. Патеркул. Римская история; А. Флор. Две книги римских войн; Луций Ампелий. Памятная книжица. М., 1996. С. 223.

479

345 Шлоссер Ф. Всемирная история. Т. 3. СПб., 1862 С. 422; Вебер Г. Всеобщая история. Т. 3. М., 1892. С. 549; Герцберг Г. Указ. соч. С. 324. 330: Нич К. Указ. соч. С. 256.

480

Moммзен Т. Указ. соч. С. 714; Бокщанин Л. Г. История международных отношений… С. 57; Ревяко К. А. Пунические войны. Минск, 1988. С. 221.

481

Мишулин Л. И. Античная история Греции и Рима. С. 180; он же. История Древнего Рима. С. 40; Шофман А.С. Указ. соч. С. 63: История Древнего мира / Под ред. А.Г. Бокщанина. Т. 2. М., 1982. С. 259.

482

Ковалев С. И. История Рима. С. 275.

483

Mendels D. Perseus and the Socio-economic Question in Greece (179–172/1 B.C.) // AS. 1978. № 9. P. 57.

484

Павловская Л. И. Греция и Македония в эпоху эллинизма… С. 429.

485

См.: Mendels D. Opus cit. P. 69–72; 73; 62.

486

Моммзен Т. Указ. соч. С. 717.

487

Лозинский С.Г. История Древнего мира. Греция и Рим. Пг., 1923. С. 111.

488

Шофман А.С. Указ. соч. С. 253.

489

Моммзен Т. Указ. соч. С. 718; Meloni Р. Opus. cit. P. 134–135.

490

Эти действия царя невозможно считать нарушением условий мирного договора. Errington R.M. Opus. cit. P. 204.

491

Scullard H.H. A History of the Roman World… P. 265; Starr C.G. A History of the Ancient World. P. 493.

492

Lafforque G. Opus cit. P. 256.

493

Моммзен Т. Указ. соч. С. 714; Pelman H.F. Outlines of Roman History. P. 135; Heitlland W.E. The Roman Republic. V. 1. Cambridge., 1909. P. 88–89; Meloni P. Opus cit. P. 148–149, 158–159, 444–451; Stobart J.C. The Grandeur that was Rome. N.Y., 1962. P. 551; McShane R.B. The Foreign Policy… P. 164; Badian E. Roman Imperialism in the Late Republic. Oxford, 1968. P. 3; Raditsa L. Bella Macedonica // ANRW. Bd. 1. B.-N.Y., 1972. P. 578, 579, 585; Gruen E. The Hellenistic World and the Coming of Rome. V. 2. Berkeley, 1984. P. 417.

494

Bowder D. Op. cit. P. 23.

495

Benecke P.V.M. Op. cit. P. 256; Curv M., Haarhoff T.J. Life and Thought in the Greek and Roman World. London, 1959. P. 60.

496

Jaczyiiowska M. Istoria starozytnego Rzymu. Warsawa, 1982. S. 106.

497

Кац А.Л. Древний Рим. Фрунзе. 1954. С. 5; Thiel J.H. Studies on the History of Roman Sea-power in Republican Times. Amsterdam, 1946. P. 372.

498

Frank Т. Roman Imperialism. 2nd ed. New York, 1929. P. 221; Ehrenberg V. Man, State and Deity. London, 1974. P. 73.

499

Briscoe J. Eastern Policy and Senatorial Politics 168–146 B.C. // Historia. 1969. Vol. XVIII. P. 60. Близок подход М. Гранта – «сильная империалистическая группа настояла на войне против Персея» (Grant M. Opus cit. P. 270).

500

Шофман А.С. Указ. соч. С. 247 слл.

501

Моммзен Т. Указ. соч. С. 719; Гордеев В.И. История Древнего мира. Л., 1970. С. 134; Walhank F.W. The Hellenistic World. New Jersey. 1981. P. 338.

502

Герцберг Г. Указ. соч. С. 324.

503

Walbank F.W. The Hellenistic World. P. 338; Boak A., Sinnigen W. A History of Rome to A.D. 565. New York, 1965. P. 133; Errington R.M. Op. cit. P. 213.

504

Boak A., Sinnigen W. Opus cit. P. 133.

505

Errington R.M. Opus cit. P. 213.

506

Ранович А. Б. Эллинизм и его историческая роль. С. 265.

507

Никитский А. Римляне о царе Персее // ЖМНП. 1906. Март. С. 192; Sherk R.K. Roman Documents from the Greek East. Baltimore. 1969. P. 234.

508

Edson C. F. Opus. cit. P. 202; Mendels D. Opus. cit. P. 55.

509

Егоров А.Б. Рим на грани эпох. С. 27.

510

Raditsa L. Opus. cit. P. 584.

511

Бобровникова Т.А. Повседневная жизнь римского патриция в эпоху разрушения Карфагена. М., 2001. С. 14.

512

Если бы Персей действительно заявил об отмене договора с Римом и выслал римских послов, он не стал бы этому удивляться!

513

Meloni P. Opus cit. P. 185.

514

Шофман А. С. Указ. соч. С. 254.

515

Низе Б. Указ. соч. С. 187; Briscoe J.Q. Marcus Philippus and Nova Sapientia // JRS. 1964. Vol. LIV. P. 68.

516

Шофман А.С. Указ. соч. С. 257.

517

Низе Б. Указ. соч. С. 187; Rostovtzeff M. A History… V. 2. Р. 77.

518

Цит. по: Историография античной истории / Ред. В.И. Кузищин. М., 1980. С. 115.

519

Подробнее см.: Ранович А.Б. Восточные провинции Римской империи в I–II вв. М.—Л., 1949.

520

Финлей Г. Указ. соч. С. 18.

521

Перова В.И. Социально-политическая борьба в Греции в период экспансии Рима (210–146 гг. до н. э.). Дис… канд. ист. наук. Л., 1983. С. 160.

522

См.: Кареев Н.И. Введение в курс истории Древнего мира. СПб., 1886. С. 27.

523

Соловьёв С.М. Наблюдения над исторической жизнью народов // Сочинения. СПб., 1882. С. 407.

524

Энгельс Ф. Материалы к Анти-Дюрингу // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 20. С. 643.

525

Тюменев А.И. Очерки экономической и социальной истории Древней Греции. Т. 3. Пг., 1922. С. 182–183.

526

Фролов Э.Д. История эллинизма в биографиях его творцов // Бенгтсон Г. Правители эпохи эллинизма. М., 1982. С. 12.

527

Машкин М.А. История Древнего Рима. 2-е изд. М., 1950. С. 196.

528

Низе Б. Очерк римской истории и источниковедения. СПб., 1908. С. 140; Holleaux M. Rome and Macedon: Philip against the romans // CAH. Vol. VIII. Cambridge, 1930. P. 124; Flacerie R. Les aitoliens a Delphes. Paris, 1937. P. 298; Klaffenbach G. Der romische-atolische Bundnisvertrag. Berlin, 1954. S. 4; Griffith E.T. An Early Motive of Roman Imperialism (201 B.C.) // CHJ. 1935. Vol. V. № 1. P. 7.

529

Мищенко Ф.Г. Федеративная Эллада и Полибий // Полибий. Всеобщая история. Т. 1. М., 1890. С. CXLVI.; Жебелёв С. Из истории Афин. 229—31 гг. до Р.Х. СПб., 1898. С. 79; Нич К. История Римской республики. М., 1908. С. 200; Balsdon J.P.V.D. Rome and Macedon, 205–200 B.C. // JRS. 1954. Vol. XLIV. P. 31; Toynbee A.J. Hellenism. London, 1959. P. 159; Walbank F.W. Polybius and Macedonia //Ancient Macedonia. Thessaloniki, 1971. P. 295; Pajakowski W. Illirowie. Poznan, 1981. S. 214.

530

Walbank F.W. A Historical Commentary on Polybius. Vol. 2. Oxford, 1967. P. 301.

531

Errington R.M. The dawn of Empire. Rome`s Rise to World Power. Ithaca; New York, 1973. P. 114.

532

Errington R.M. The dawn of Empire. Rome`s Rise to World Power. Ithaca; New York, 1973. P. 114.

533

Василевский В.Г. Политическая реформа и социальное движение в Греции в период её упадка. СПб., 1869. С. 326.

534

Holleaux M. Rome and Macedon. P. 125

535

Ранович А.Б. Эллинизм и его историческая роль. М.—Л., 1950. С. 255.

536

Кудрявцев О.В. Эллинистические провинции Балканского полуострова во втором веке нашей эры. М., 1954. С. 45.

537

Жебелёв С. Из истории Афин. С. 96.

538

См.: Петер К. Хронологические таблицы греческой истории. М., 1893. С. 159.

539

Ранович А.Б. Указ. cоч. С. 256.

540

Hansen E.V. The Attalids of Pergamon. 2nd ed. Ithaca; New York, 1971. P. 48–49; Allen R.E. The Attalid Kingdom. Oxford, 1983. P. 69.

541

Meloni P. Perseo e la fine della monarchia macedone. Rome, 1953. P. 43; Errington R.M. The dawn of Empire. P. 202.

542

См.: Edson C.F. Perseus and Demetrius // HSCP. 1935. Vol. XLVI. P. 200; Briscoe J. Flamininus and Roman Politics, 200–189 B.C. // Latomus. 1972. T. XXXI. Fasc. 1. P. 25.

543

См.: Edson C.F. Opus cit. P. 193–194, 198, 200.

544

Walbank F.W. Philip V of Macedon. Cambridge, 1940. P. 239.

545

Gast J. The history of Greece. Vol. 2. Basil, 1747. P. 170.

546

См.: Edson C.F. Opus cit. P. 194, 198, 200–201.

547

Шифман А.С. История античной Македонии. Т. 2. Казань, 1963. С. 247.

548

Bowder D. Outline History 776—30 B.C. // Who was Who in the Greek World / Ed. by D.Bowder. Ithaca; New York, 1982. P. 157.

549

Swain J.W. The Ancient World. Vol. 2. The World Empires: Alexander and the Romans after 334 B.C. New York, 1950. P. 163.

550

Gruen E.S. The Hellenistic World and the Coming of Rome. Vol. II. Berkeley; Los Angelos; London, 1984. P. 592–608.

551

Sherwin-White A.N. Roman foreign policy in the East. 168 B.C. to A.D. 1. Duckworth, 1984. P. 80.

552

См.: Малые римские историки. В. Патеркул. Римская история; Ф. Флор. Две книги римских войн; Луций Ампелий. Памятная книжица. М., 1996. С. 319. Прим. 16.

553

Кавтария Г.Е. Тиберий Гракх и Блоссий Куманский // Известия АН ГССР. Серия «Истории, археологии, этнографии и истории искусства». Тбилиси. 1988. № 1. С. 139.

554

Штоль Г. Боги и гиганты. М., 1971. С. 121.

555

Датировка не вызывает сомнений. См.: Vogt J. Pergamon und Aristinicos // Atti del terzo congresso internationale d’epigraphia greca e latina. Roma, 1959. S. 45; Hopp J. Untersuchungen zur Geschichte der letzten Attaliden. Munchen, 1977. S.133. Текст завещания прибыл в Рим в начале лета 133 г. до н. э. – см.: Toynbee A. Hannibal’s legacy. Vol. 2. London, 1965. P. 54, Note 3.

556

См.: Sands P.C. The client princes of the Roman Empire. Under the Republic. Cambridge, 1908. P. 146.

557

Broughton T.R.S. Roman Asia Minor // An Economic Survey of Ancient Rome. Vol. IV. Africa, Syria, Greece, Asia Minor. Baltimore, 1938. P. 505; Ferguson J. Utopias of the classical world. London, 1975. P. 141.

558

Климов О.Ю. Царство Пергам: очерк социально-политической истории. Мурманск, 1998. С. 47.

559

Gruen E.S. The Hellenistic World and the Coming of Rome. Vol. II. P. 594.

560

Климов О.Ю. Царство Пергам. С. 47.

561

См.: Кащеев В.И. Эллинистический мир и Рим. Война, мир и дипломатия в 220–146 гг. до н. э. М., 1993. С. 267–287.

562

Именно так и было и во всех других завещаниях царей, принятых Римом.

563

Magie D. Roman Rule in Asia Minor to the end of the third century after Christ. Vol. 1. Princeton, New Jersey, 1950. P. 32.

564

Op. cit. P. 33.

565

Last H. The wars of the age of Marius // CAH. Vol. IX. Cambridge, 1932. P. 102.

566

Magie D. Op. cit. P. 33.

567

Braund D. Rome and the Friendly King. The character of the client kingship. New York; London, 1984. P. 7. Речь идёт о территориальных дарах царям, участвовавшим в подавлении восстания Аристоника.

568

Юлкина О.Н. Пергамский декрет 133 г. до н. э. // ВДИ. 1947. № 2. С. 164; Вейнберг В.П. Образование провинции Азии. Автореф. дис… канд. ист. наук. Л., 1954. С. 3, 7,10; Ковалёв С.И. История Рима. 2-е изд. Л., 1986. С. 330–331; Квезерели-Копадзе Н.Н. Восстание гелиополитов. Автореф. дис… канд. ист. наук. Тбилиси, 1955. С. 8—10; Ильинская Л.С. Римская экспансия в Малой Азии в конце республиканского периода (I в. до н. э.). Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 1966. С. 11–12, 16; Ломоури Н.Ю. Грузино-римские отношения. Ч. 1. Тбилиси, 1981. С. 32. К сожалению, такие устаревшие взгляды встречаются даже в новейшей литературе, например, см.: История Востока. Т. 1. Восток в древности / ред. В.А. Якобсон. М., 1997. С. 529; Всемирная история. Т. 4. Эллинистический период / Ред. А.Н. Бадак и др. Минск, 1997. С. 467.

569

Rostovtzeff M. SEHHW. Vol. 2. Oxford, 1941. P. 807; Great Events from History. Ancient and Medieval Series. Vol. 1. 4000—1 B.C. / Ed. by F.N. Magill. New Jersey, 1972. P. 487.

570

Stark F. Rome on the Euphrates. London, 1966. P. 36; Grant M. From Alexander to Cleopatra. The Hellenistic World. New York, 1982. P. 15, 70.

571

Юлкина О.Н. Указ. соч. С. 166–168. Это же утверждение некритично повторено в «Истории Востока». Т. 1. С. 529.

572

Drew-Bear T. Three Senatus Consulta concerning the Province of Asia // Historia. 1972. Bd. XXI. Hft. 1. P. 75.

573

Kim K-H. On the Nature of Aristonicus’s Movement // Forms of Control and subordination in Antiquity. Leiden, 1988. P. 159. Сравн.: Toynbee A. Op. cit. P. 602.

574

Ранович А.Б. Эллинизм и его историческая роль. М.—Л., 1950. С. 342.

575

Климов О.Ю. К оценке характера восстания Аристоника в Пергаме // Античный мир. Проблемы истории и культуры. Сб. научных статей к 65-летию со дня рождения проф. Э.Д.Фролова. СПб., 1998. С. 227–235; Он же. Царство Пергам. С. 48–52. О том же: Habicht C. The Seleucids and their rivals // CAH. Vol. VIII. Cambridge, 1989. P. 379.

576

Hopp J. Untersuchungen zur Geschichte der letzten Attaliden. Munchen, 1977. S. 149.

577

Eddy S.K. The king is dead. Studies in the Near Eastern Resistance to Hellenism 334—31 B.C. Lincoln, 1961. P. 167; Stark F. Op. cit. P. 36; Ломоури Н.Ю. К истории Понтийского царства. Ч. 1. Тбилиси, 1979. С. 63.

578

Long G. The decline of the Roman Republic. Vol. 1. London, 1864. P. 190; Gilman A. Rome. From the earliest times to the end of the republic. London, 1885. P. 166; Marsh F.B. A History of the Roman world from 146 to 30 B.C. London, 1934. P. 41; Robinson C.E. A History of the Rome from 753 B.C. to A.D. 410. London, 1935. P. 97; Jonkers E.J. Social and economic commentary on Cicero’s De imperio Cn. Pompei. Leiden, 1959. P. 1.

579

«Аристоник, выдумавший себе царское происхождение…»

580

Wilken U. Aristonicos // RE. 1896. Bd. 2. Sp. 962–964; Hopp J. Op. cit. S. 122. Not. 8.

581

Sherwin-White A.N. Op. cit. P. 80; Idem. Roman Involvement in Anatolia 167—88 B.C. // JRS. 1977. Vol. LXVII. 67.

582

Burn A.R., Edwards J.M.B. Grece and Rome 750 B.C. – 565 A.D. Glenview, 1970. P. 106; Bowder D. Op. cit. P. 66.

583

Boak A.E.R. A history of Rome to 565 AD. New York, 1945. P. 138; Heuss A. Ronische Geschichte. Braunschweig, 1960. S. 116; Swiderek A. Hellada krolow. Warszawa, 1967. S. 363; Hansen E.V. The Attalids of Pergamon. 2nd ed. Ithaca, London, 1971. P. 148; Хафнер Г. Выдающиеся портреты Античности. 337 портретов в слове и образе. М., 1984. С. 78

584

Rostovtzeff M. Pergamum // CAH. Vol. VIII. Cambridge, 1930. P. 618; Habicht C. Op. cit. P. 377; Magie D. Op. cit. P. 33. М. Ростовцев говорит о благостных для Пергама последствиях превращения его в римскую провинцию: Pergamum. P. 618; Idem. SEHRE. Oxford, 1926. P. 8. Ранее такой же тезис постулировал П.Уссинг (см.: Ussing P. Pergamos, seine Geschichte und Monumente. Berlin, 1899. S. 55–56). Однако положительные последствия для Пергама проявились далеко не сразу, см.: Д. Мэйджи. Пергам стал провинцией под игом римских публиканов (Op. cit. P. 33). В другой своей работе (написанной ранее!) М.И. Ростовцев пишет, что царь решил передать страну Риму, опасаясь, что сам не сможет защитить её от всевозрастающей анархии, охватившей Малую Азию, и признаёт, что римляне мало заботились о процветании своих новых владений (Общество и хозяйство в Римской империи. Т. 1. СПб., 2000. С. 26). С последним утверждением спорить невозможно, но тезис об анархии на полуострове выглядит бездоказательным. Да и сил у Пергама было достаточно, чтобы противостоять соседям, – в этом могли убедиться его традиционные враги галаты и вифинцы.

585

Gruen E.S. The Hellenistic World and the Coming of Rome. Vol. II. P. 596, 604.

586

Sherwin-White A.N. Roman Involvement in Anatolia… P. 66.

587

Swain J.W. The Ancient World. Vol. 2. P. 234.

588

McShane R.B. The foreign policy of the Attalids of Pergamon. Urbana, 1964. P. 194, 198. Ранее подобную мысль высказал Л. Педроли – союз Атталидов с Римом спасал эллинизм Малой Азии (Pedroli L. Il regno Pergamo. Torino, 1896. P. 4. Позже – см.: Great Events from History. Ancient and Medieval Series. Vol. 1. P. 487).

589

McShane R.B. Op. cit. P. 194.

590

Last H. Op. cit. P. 102.

591

Виппер Р. Очерки истории Римской империи. М., 1908. С. 38.

592

Bowder D. Op. cit. P. 66.

593

Атталиды // http://www.krugosvet.ru/articles/05/1000569/1000569al.htm

594

Badian E. Roman imperialism in the late republic. Ithaca, New York, 1981. P. 21.

595

Дюкудре Г. Краткая история цивилизации. Т. 1. Древний мир. СПб., 1895. С. 246.

596

Манандян Я.А. Тигран II и Рим. В новом освещении по первоисточникам. Ереван, 1943. С. 13.

597

Колобова К.М. Аттал III и его завещание // Древний мир. Сб. статей. М., 1962. С. 545.

598

Bowder D. Op. cit. P. 66. Теми же словами ранее – А. Джоунс (Jones A.H.M. The cities of the Eastern Roman Provinces. Oxford, 1937. P. 57.) и – Great Events from History. Ancient and Medieval Series. Vol. 1. P. 487.

599

Swain J.W. Op. cit. P. 234. О том же – Rawson E. The Expansion of Rome // The Oxford History of the Classical World / Ed. by J. Boardman. Oxford, 1986. P. 419.

600

Stark F. Op. cit. P. 36.

601

Климов О.Ю. Царство Пергам. С. 47.

602

Sherwin-White A.N. Foreign Policy… P. 82. Notе 11; Климов О.Ю. Царство Пергам. С. 47.

603

Подробнее см.: De Sanctis G. Il primo testamento regio a favore dei romani // Rivista di filologia e d’istruzione classica (nuova serie. 1932. № 10. P. 59–67; Wilken U. Das Testament des Ptolemaios von Kyrene vom Jahre 155 v. Chr. // Sitzungsberichte der preussischen Akademie der Wissenschaft. Philosophisch-historische Klasse. 1932. № 14. S. 317–336; Жебелёв С.А. Манифест Птолемея Киренского // Известия АН СССР. VII серия. Отдел общественных наук. № 6–7. Л., 1933. С. 391–405.

604

Подробнее см.: Badian E. The Testament of Ptolemy Alexander // RM. 1967. Hft. 2. P. 178–192.

605

Гримм Э.Д. Гракхи. Их жизнь и общественная деятельность. СПб., 1894. С. 57.

606

Там же. Ср.: Сергеев В.С. Реформы братьев Гракхов. Горький, 1935. С. 12.

607

Badian E. Op. cit. P. 21.

608

Opus cit. P. 21, 47.

609

Habicht C. Op. cit. P. 378; Так же полагает Greenidge A.H.J. A history of Rome during the later republic early principate. Vol. I. London, 1904. P. 129.

610

Sherwin-White A.N. Foreign Policy… P. 80; Idem. Roman Involvement… P. 66.

611

Колобова К.М. Указ. соч. С. 547. Так же – см.: http://www.megakm.ru/bes_98/enciclop.asp?TopicNumber=4504

612

Hansen E. Op. cit. P. 429; Hopp J. Op. cit. P. 25.

613

Allen R. The Attalid Kingdom: A Constitutional History. Oxford, 1983. P. 193–194.

614

См.: Бикерман Э. Хронология Древнего мира. М., 1975. С. 218, 267.

615

Колобова К.М. Указ. соч. С. 554; Штоль Г. Указ. соч. С. 120.

616

Соловьёва С.С. Аттал III Филометор // [электронная публикация]: Универсальная энциклопедия // http://www.megakm.ru/bes_98/enciclop.asp?TopicNumber=4504. У нас нет никаких оснований считать царя неугодным Риму или мешающим каким-то римским планам относительно Малой Азии.

617

См.: Гиляровский В.А. Предисловие // Соматопсихические расстройства. М., 1946. С. 3; Ануфриев А.К. Предисловие // Психосоматические расстройства при циклотимных и циклотимоподобных состояниях. М., 1979. С. 5–7; Словарь практического психолога. Минск, 1997. С. 543.

618

Сеченов И.М. Физиология нервных центров. М., 1952. С. 32.

619

Ануфриев А.К. Указ. соч. С. 5.

620

По официальной версии, его отцом был Эвмен II (см. OGIS. 246, 248, 332, 329), но официальная версия и не могла быть иной. В действительности его отец – Аттал II (см. Koepp F. De Attale III patre // RM. 1893. Bd. XLVIII. S. 154–157; Wilcken U. Attalos II // RE. 1896. Bd. 2. Sp. 2170; Idem. Attalos III // Ibid. Sp. 2175; Pedroli U. Il regno di Pergamo. Torino, 1896. P. 59; Dittenberger W. OGIS. Vol. 1. P. 656–658.). Другие версии см.: Климов О.Ю. Царство Пергам. С. 44–45.

621

Вульф Э. Эпидемиология психических расстройств // Психиатрия, психосоматика, психотерапия / Ред. К.П. Кискер и др. М., 1999. С. 31 (далее – ППП).

622

Указ. соч. С. 34, 32.

623

Роде-Дахсер Х. Клиника неврозов // ППП. С. 101.

624

Gruen E.S. The Hellenistic World and the Coming of Rome. Vol. II. P. 593.

625

Остроглазов В.Г., Лавров Д.Ф. Клинико-нозологическая и электрофизиологическая картина состояний, диагносцирумых как неврозы сердечно-сосудистой системы // Психосоматические расстройства при циклотимных… С. 41.

626

См.: Словарь практического психолога. С. 538.

627

См.: Психологический словарь. М., 1996. С. 354–355.

628

Клескер К.П. Переработка и следствие экстремальных ситуаций // ППП. С. 41.

629

Виленчик М.М. Биологические основы старения и долголетия. М… 1976. С. 124.

630

Лебедев Б.А., Дунаевский В.В. Психические расстройства и уход за больными. Л., 1981. С. 6.

631

См.: Лебедев Б.А., Дунаевский В.В. Указ. соч. С. 66; Маклейд В. Психические расстройства при эпилепсии – эпилепсия как психическое расстройство // ППП. С. 279—280-

632

Роде-Дахсер Х. Клиника личностных расстройств // ППП. С. 112.

633

Маклейд В. Указ. соч. С. 280.

634

Лебедев Б.А., Дунаевский В.В. Указ. соч. С. 56.

635

См.: Фёдоров Л.Ю. О ядах, противоядиях, лекарствах и учёных. М., 1986. С. 128.

636

Лебедев Б.А., Дунаевский В.В. Указ. соч. С. 97.

637

Лебедев Б.А., Дунаевский В.В. Указ. соч. С..82. См. также: Дмитриев А.С., Клименко Т.В. Судебная психиатрия. М., 1996. С. 50–51; Чудновский В.С., Чистяков Н.Ф. Основы психиатрии. Ростов-на-Дону, 1997. С. 287–302.

638

Колобова К.М. Указ. соч. С. 350.

639

Инсульт // Большая медицинская энциклопедия / Гл. ред. Б.В. Пиотровский. Т. 9. М., 1978. С. 275 (далее – БМЭ).

640

См.: БМЭ. С. 267.

641

Чудина Э.Х. Артериальная гипертензия при одном из вариантов шизофрении // Психосоматические расстройства… С. 139.

642

Лебедев Б.А., Дунаевский В.В. Указ. соч. С. 69.

643

Тополянский В.Д., Струковская М.В. Психосоматические расстройства. М., 1986. С. 130–131.

644

БМЭ. С. 267.

645

Там же.

646

Каргопольцев В.В. Особенности клиники и диагностики маскированной депрессии в период инволюции // Психосоматические расстройства при циклотимных… С. 82, 85.

647

БМЭ. С. 267..

648

См.: Инсульт // Популярная медицинская энциклопедия / Гл. ред. Б.В. Пиотровский. М., 1981. С. 703 (далее – ПМЭ).

649

БМЭ. С. 272, 276.

650

БМЭ. С. 269. – А.Б.: Царь надорвался, работая над надгробным памятником своей матери, ухудшение кровоснабжения мозга и привело к инсульту.

651

ПМЭ. С. 267.

652

ПМЭ. С. 267.

653

БМЭ. С. 272.

654

БМЭ. С. 272.

655

БМЭ. С. 276.

656

Справочник врача общей практики / Ред. Н.Р. Палеев. Т. 2. М., 2002. С. 682.

657

БМЭ. С. 277.

658

БМЭ. С. 282.

659

Гуленков К.Л. Аристоник // Древний мир. Личности // http://ancient.holm.ru/topics/persons/001—050/person038.htm

660

Колобова К.М. Указ. соч. С. 545, 548–550; Климов О.Ю. Царство Пергам. С. 45–46.

661

См.: Habicht C. Op. cit. P. 377; Sherwin-White A.N. Foreign Policy… P. 81 – «подданные его ненавидели».

662

См.: RС. 66, 67, 68, 69. О победе Аттала в какой-то войне и присоединении новых земель к Пергаму см.: IvP. 246, OGIS. 332. В Пергаме существовал развитый культ царей (см.: Allen R. Op. cit. P. 145–158), но только этим нельзя объяснить доброе отношение подданных к Атталу, которое, очевидно, ничем не отличалось от отношения к его предшественникам.

663

Первым, насколько нам известно, на это обстоятельство обратили внимание ещё У. Вилькен и П. Фукар – см.: Wilken U. Attalos III // RE. Bd. 2. 1896. Sp. 2176; Foucart P. La formation de la province Romaine d’Asie // Memoires de l’Academie des Inscriptions et Belles-Lettres. 1904. T. 37. P. 297–339, а отнюдь не Г. Кардинали, как полагала К.М. Колобова (Указ. соч. С. 548). Но Г. Кардинали действительно много сделал для более объективной оценки последнего Атталида – см.: Cardinali G. La morte de Attalo III la rivolto di Aristonico // Saggi di Storia Antica e di Archeolofia off. a. g. Beloch. Roma, 1910. P. 269–320.

664

См. его работы: Экономическая политика Атталидов Пергама // Тезисы докладов IX Всесоюзной авторско-читательской конференции журнала «Вестник древней истории». М., 1984. С. 35; Престолонаследие в эллинистическом Пергаме // Античное общество и государство. Л., 1988. С. 116–126; Царская власть в эллинистическом Пергаме // Политика и идеология в Древнем мире. М., 1993. С. 55–69; Центральная власть в эллинистическом Пергаме // Социальные и естественные науки в педагогическом вузе: Сборник тезисов научно-практической конференции. Мурманск, 1996. С. 5; Царство Пергам. С. 53–62; Центральная власть в эллинистическом Пергаме // Изучение и преподавание всеобщей истории в вузе. Мурманск, 1998. С. 19–32; Пергамское царство: проблемы истории и государственного устройства. Автореф. дис… докт. ист. наук. СПб., 2001. С. 15–16.

665

Колобова К.М. Указ. соч. С. 549.

666

Вебер Г. Курс всеобщей истории. Т. 1. История древности. М., 1860. С. 500, 518.

667

Habicht C. Op. cit. P. 377.

668

История Востока. Т. 1. С. 529.

669

Grant M. Op. cit. P. 70.

670

Fontane M. Rome. Paris, 1891. P. 303.

671

Ковалёв С.И. Указ. соч. С. 330.

672

http://www.megakm.ru/bes_98/enciclop.asp?TopicNumber=4504

673

Gruen E.S. The Hellenistic World and the Coming of Rome. Vol. II. P. 592–593.

674

Хафнер Г. Указ. соч. С. 75–76 = Аттад III Филометор Эвергет // Портреты Античности // http://portreta.narod.ru.a003.htm

675

Бенгтсон Г. Правители эпохи эллинизма. М., 1982. С. 285.

676

Фролов Э.Д. История эллинизма в биографиях его творцов // Бенгтсон Г. Указ. соч. С. 24–25.

677

Тополянский В.Д., Струковская М.В. Указ. соч. С. 134, 55.

678

Ануфриев А.К. Патология общего чувства и аффективные расстройства с эквивалентами // Психосоматические расстройства… С. 10.

679

См.: Антонян Ю.М., Еникеев М.И., Эминов В.Е. Психология преступника и расследований преступлений. М., 1996. С. 38–39.

680

Гиляровский В.А. Указ. соч. С. 3.

681

Кельмишкейт Э.Г. Астеновегетативный синдром при вяло протекающей перемежающе-поступательной шизофрении // Психосоматические расстройства… С. 116.

682

Каргопольцев В.В. Указ. соч. С. 89.

683

Ануфриев А.К. Патология общего чувства… С. 15.

684

Колобова К.М. Указ. соч. С. 550.

685

См.: Ротенберг В. Образ я // http://lib.ru/PSIHO/ROTTENBERG/obrazya.txt

686

См.: Колобова К.М. Ук. соч. С. 549.

687

Инсульт // БМЭ. Т. 9. М., 1978. С. 272.

688

Штоль Г. Боги и гиганты. М., 1971. С. 120.

689

Кабакчиев Ю. Фракия и закат крупных эллинистических монархий // Bulgarien Historical Review. 1992. № 1–2. С. 4.

690

Журавлёв Ю.Е. Взаимоотношения Рима с державой Селевкидов (200–160 гг. до н. э.). Автореф. дисс… канд. ист. наук. М., 1982. С. 12.

691

Grainger J.D. Antiochus III in Thrace // Historia. 1996. Bd. XLV. Hft. 3. P. 341.

692

Вебер Г. Всеобщая история. Т. 3. М., 1892. С. 538.

693

Oost S.I. Aminander, Athamania and Rome // Classical Philology. 1957. Vol. LII. № 1. P. 9.

694

См.: Bicerman E. Bellum Antiochicum // Hermes. 1932. Bd. 67. Hft. 1. S. 70.

695

См.: Бенгтсон Г. Правители эпохи эллинизма. М., 1982. С. 267.

696

Rostovtzeff M. The social and economic history of the Hellenistic world. Vol. 1. Oxford. 1941. Р. 53.

697

Монтескьё Ш. Рассуждения о причинах величия и падения Рима // Избранные произведения. М., 1955. С. 71.

698

Walbank F.W. Philip V of Macedon. Cambridge, 1940. P. 200.

699

Бокщанин А.Г. Рим и Парфия. Т. 1. М., 1960. С. 211.

700

Holleaux M. Rome and Antiochus // Cambridge Ancient History. Vol. VIII. Cambridge, 1930. P. 200.

701

См.: Таубе М. История зарождения международного права. СПб., 1894. С. 44.

702

Homo L. Primitive Italy and the beginning of Roman Imperialism. London, 1926. P. 304.

703

Errington R.M. Rome against Philipp and Antiochus // Cambridge Ancient History. Vol. VIII. Cambridge, 1989. P. 278.

704

Holleaux M. Opus cit. P. 200.

705

Badian E. The unification of the Mediterranean. Part I: Cold War in the ancient world // HT. 1958. № 2. P. 87; Ibid. Rome and Antiochus the Great: A study in Cold War // Badian E. Studies in Greek and Roman history. Oxford, 1964. P. 112.

706

Holleaux M. Rome and Macedon: the romans against Philip // Cambridge Ancient History. Vol. VIII. Cambridge, 1930. P. 184.

707

См.: Трухина Н.Н. Борьба внутри римского нобилитета в конце III – начале II в. до н. э. Автореф. дисс… канд. ист. наук. М., 1971. С. 11; Harris W.V. War and imperialism in republican Rome 327 – 70 B.C. Oxford, 1979. P. 220.

708

Rostovtzeff M. Opus cit. P. 55.

709

Holleaux M. Rome and Antiochus… P. 201, 206.

710

См.: Гольцман О. Падение иудейского государства. М., 1899. С. 7; Египетские иудеи. Б.а. Б.м. Б.д. С. 3–4.

711

См.: Millar F. The Problem of Hellenistic Syria // Hellenism in the east. The interaction of Greek and non-Greek civilizations from Syria to Central Asia after Alexander. Berkeley, Los Angeles, 1987. P. 110, 124.

712

См.: Starr Ch. G. A History of the Ancient World. Oxford. 1965. P. 493; Журавлёв Ю.Е. Взаимоотношения Рима с державой Селевкидов (200–160 гг. до н. э.). Автореф. дисс… канд. ист. наук. М., 1982. С. 22.

713

Сергеев В.С. Очерки по истории Древнего Рима. Ч. 1. М., 1938. С. 114.

714

Price S. The History of the Hellenistic Period // The Oxford History of the Classical world. Oxford; New York, 1986. P. 324.

715

См.: Евреи. По страницам истории / Сост. С. Асиновский, Э. Иоффе. Минск, 1997. С. 61–62.

716

См.: Евреи. По страницам истории. С. 61–62.

717

См.: Bevan E.R. Syrie and the Jews // Cambridge Ancient History. Vol. VIII. Cambridge, 1930. P. 519.

718

Downey G. A history of Antioh in Syria from Seleucus to Arab Conquest. Princeton, 1961. P. 108.

719

Gruen E.S. The Hellenistic World and the Coming of Rome. Vol. I. P. 45.

720

Shuckburgh E.S. A history of Rome. London, 1894. P. 516.

721

Bevan E.R. Opus cit. P. 530.

722

Sherwin-White A.N. Roman forein policy in the East 168 B.C. to A.D. 1. London, 1984. P. 71.

723

См.: Bellinger A.R. The end of the Seleucids. New Haven, 1949. P. 55.

724

Household H.W. Rome Republic and Empire. Vol. I. London, 1936. P. 181.

725

Cary M., Haarhoff T. Life and Thought in the Greek and Roman World. London, 1959. P. 67.

726

Никишин В.О. Чужеземцы в произведениях Цицерона, Цезаря и Саллюстия. (К вопросу о сущности римского «шовинизма» в I в. до н. э.). Диссер… канд. ист. наук. М., 1999. С. 82.

727

См.: Гольцман О. Указ. соч. С. 134, 137.

728

См.: Кнабе Г.С. Материалы к лекциям по общей теории культуры и культуре античного Рима. М., 1993. С. 240.

729

Никишин В.О. «Национальный вопрос» в произведениях Тацита // Древний Восток и античный мир. Труды кафедры истории Древнего мира исторического факультета МГУ. № IV. М., 2001. С. 103.

730

См.: Келлер В. Библия как история. М., 1998. С. 372.

731

См.: Ремезов М.Н. Иудея и Рим. М., 1896. С. 74; Schafer P. Judeophobia. Attitudes toward the Jews in the Ancient World. Cambridge, 1998. P. 185, 192–193, 195.

732

Об отношении Цицерона к евреям см.: Никишин В.О. Чужеземцы в произведениях Цицерона, Цезаря… С. 145–146.

733

См.: Греческие и римские авторы об евреях и иудаизме / Ред. Н.В. Брагинский. Т. 1. М., Иерусалим, 1997. С. 193, 511.

734

Левинская И. Еврейская самоизоляция и налог на евреев // Вестник еврейского университета в Москве. № 1. М., Иерусалим, 1977. С. 5.

735

Левек П. Эллинистический мир. М., 1989. С. 45.

736

Тишков В.А. Исторический феномен диаспоры // Исторические записки / Ред. Б.В. Ананьич. Т. 3 (121). М., 2000. С. 215–216.

737

Bewan E.R. The Jews // Cambridge Ancient History. Vol. IX. Cambridge, 1932. P. 403.

738

Тюменев А.И. История античных рабовладельческих обществ. М.—Л., 1935. С. 165.

739

Герцберг Г. История Рима. С. 362; Нич К. История римской республики. М., 1908. С. 267, 269; Пёльман Р. Очерк греческой истории и источниковедения. М., 1910. С. 371; Моммзен Т. История Рима. Т. 2. М., 1937. С. 27, 52, 371; Осокин Н.А. Римская история. Казань, 1886. С. 207; Левитский В.Ф. История политической экономии в связи с историей хозяйственного быта. Харьков, 1914. С. 68, 89; Мишулин А.В. Античная история Греции и Рима. М., 1944. С. 179, 181; Он же. История Древнего Рима. М., 1946. С. 41; Ковалёв С.И. История Рима. 2-е изд. Л., 1986. С. 283; Гольденберг В.А. История Древней Греции и Рима. Харьков, 1952. С. 47; Бокщанин А.Г. Парфия и Рим. Т. 1. М… 1960. С. 215; Саникидзе Л.Д. Восточный вопрос в истории Римской республики (200—60 гг. до н. э.). Автореф. дисс… докт. ист. наук. Тбилиси, 1965. С. 25;

740

См.: Гордеев В.Н. История Древнего мира. Л., 1970. С. 134;

741

Ферреро Г. Величие и падение Рима. Т. 1. М., 1915. С. 44.

742

История Древней Греции // Ред. В.И. Авдиев и Н.Н. Пикус. М., 1962. С. 161.

743

Залесский Н.Н. Римляне на острове Делос // УЗ ЛГУ. 1948. Сер. ист. наук. Вып. 15. С. 145.

744

Кац А.Л. Древний Рим. Фрунзе, 1959. С. 52; Саникидзе Л.Д. Указ. соч. С. 7.

745

Павловская А.И. Греция и Македония в эпоху эллинизма // История Европы. Т. 1. С. 431.

746

Сальвиоли Г. Капитализм в античном мире. Харьков, 1923. С. 126.

747

Трофимова М.К. Формы международных экономических связей враннеэллинистический период. Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 1964. С. II.

748

См.: Rostovtzeff M. SEHHW. Vol. 1. Oxford, 1941. Р. 236; Heichelheim F.M. An ancient economic history. Vol. 3. Leyden, 1970. P. 53, 62.

749

См, Крушкол Ю.С. Основные пункты и направления торговли Северного Причерноморья с Родосом в эллинистическую эпоху // ВДИ. 1947. № 4. С. 110–112; Береговская Н.Б. Торговые и политические взаимоотношения государств Северного Причерноморья… Автореф. дисс… канд. ист. наук. М., 1955. С, 9; Брашинский И. Б. Методы исследования античной торговли, М., 1984. С. 165–167; Casson L. The Ancient Mariners. New York, 1959. P. 180; Toutain J. The Economic life of the Ancient World. New York, 1951. P. 151.

750

Mahaffy J.P. Greek life and thought. London, 1896. P. 669; Rostovtzeff M. Rhodes, Delos and Hellenistic Commerce // САН, Vol. VIII. P. 630.

751

Rostovtzeff M. Foreign Commerce of Ptolemaic Egypt // JEBH.1932. Vol. IV. № 4. P. 749–750.

752

Бэр А. История всемирной торговли. Т. 2. M., 1876. С. 63; Toutain J. Opus cit. P. 155.

753

См.: Энгельман И. История торговли и всемирных сношений. М., 1870. С. 51; Casson L. Opus cit. P. 182.

754

Loan H.J. Industry and commerce of the city of Rome (50B.C. – 200 A.D.). Baltimore, 1938. P. 25.

755

Frank T. Rome and Italy of the republic // ESAR / Ed. T.Frank. Vol. 1. Baltimore, 1933. P. 201.

756

Любоевич Н.Н. История Греции. Ростов-на-Дону, 1916. С. 192; Ранович А.Б. Указ. соч. С. 283.

757

Day J. An economic history of Athens under Roman domination. New York, 1942. P. 19.

758

Day J. Opus cit. P. 41.

759

Laidlaw W.A. A History of Delos. Oxford, 1933. P. 132.

760

Pelham H.F. Outlines of Roman History. London, 1893. P. 139.

761

Ковалёв С.И. Указ. соч. С. 319.

762

Casson L. Opus cit. P. 183.

763

См.: Roussel P. Delos colonie athenienne. Paris, 1916. P. 72–96; Laidlaw W.A. Opus cit. P. 142; Rostovtzeff M. Rhodes, Delos… P. 629, 631; Heichelheim P.M. Opus cit. P. 53–54.

764

Day J. Opus cit. P. 61.

765

См.: Rostovtzeff M. SEHHW. Vol. 2. P. 684.

766

Rostovtzeff M. SEHHW. Vol. 2. Р. 777.

767

Hatzfeld J. Les Trafiquants Italians dans 1’Orient Hellenique. Paris, 1919. P. 369, 372–373; Fraser P.M., Bean G.E. The Rodian Peraea and island. London, 1954. P. 171; Heichelheim P.M. Opus cit. P. 12; Finley M.I. The ancient economy. Berkeley; Los Angelos, 1973. P. 155–156.

768

Frank Т. Rome and Italy… P. 274,

769

Rostovtzeff M. SEHHW. Vol. 2. P. 738.

770

Нич К. Указ. соч. С. 277.

771

См.: Лопухова О.Б. Греческий полис Делос в эллинистическую эпоху, Автореф. дисс… канд. ист. наук. М., 1986. С. II; Hatzfeld J. Opus cit. P. 374; Frank T. 1. Mercantilism and Rome’s. Foreign Policy // AIIR. 1913. Vol. XVIII. № 2. P. 241; 2. Italy // САН. Vol. VIII. P. 348; 3. Rome and Italy… P. 274.

772

См.: Hatzfeld J. Opus cit. P. 238–239; Frank Т. 1. An economic history of Rome. Baltimore, 1927. P. 118; 2. Rome and Italy… P. 202.

773

Rouseel P. Opus cit. P. 89.

774

Opus cit. P. 89–92.

775

Heichelheim F.M. Opus cit. P. 83.

776

Залесский Н.Н. Вновь опубликованное постановление делосскогосоюза беритских «посейдонистов» // ВДИ. 1940. № 2. С. 124.

777

Указ. соч. С. 124.

778

Там же. С. 125.

779

Laidlow W.A. Opus cit. P. 161, 217.

780

Залесский Н.Н. Вновь опубликованное… С. 125.

781

Залесский Н.Н. Делосские надписи // ВДИ. 1946. № 3. С. 138.

782

Залесский Н.Н. Вновь опубликованное… С. 126.

783

Frank Т. 1. An economic history… P. 117; 2. Rome and Italy… P. 275.

784

См.: Залесский Н.Н. Делосские надписи. С. 136.

785

Larsen J.A.O. Roman Greece // ESAR / Ed. T. Frank. Vol. 4. Baltimore, 1938. P. 336, 354.

786

См.: Кулишер И.М. Очерки экономической истории Древней Греции. Л., 1925. С. 135.

787

Gary M., Haarhoff M.J. Life and Thought in the Greek and Roman World. London, 1959. P. 121.

788

Сальвиоли Г. Указ. соч. С. 140.

789

Полянский Ф.Я. Экономическая мысль Древнего Рима. Курс лекций. М., 1978. С. 357.

790

Ehrenberg V. Society and civilization in Greece and Rome. Cambridge, 1964. P. 88.

791

Моммзен Т. Указ. соч. С. 370.

792

Frank Т. Rome and Italy… P. 277.

793

Моммзен Т. Указ. соч. С. 52.

794

Hill H. Roman revenues from Greece after 146 B.С. // Classical Philology. 1946. Vol. XLI. № 1. P. 42.

795

Ленцман Я.А. 1. О хлебной торговле Делоса в III–II вв. до н. э. // ВДИ. 1946. № 2. С. 91. 2. Рынок рабов на Делосе // ВДИ. I960. № 1. С. 59.

796

Day J. Opus cit. Р. 78; Frank T. Italy. P. 349.

797

См.: Frank T. An economic history… P. 118.

798

Frank T. Rome and Italy… P. 275.

799

Ленцман Я.А. О хлебной торговле Делоса… С. 96.

800

Фельсберг Э.Г. История римского аграрного строя. Дерпт, 1909. С. 26; Ростовцев М. Рождение Римской империи. Пг., 1918. С. 7.

801

См.: Кнабе Г.С. Категория престижности в жизни Древнего Рима // Быт и история в Античности / Ред. Г.С. Кнабе. М., 1988. С. 16.

802

D’Arras J.H. Commerce and Social standing in Ancient Rome. Cambridge, 1981. P. 46–47.

803

Машкин Н.А. Основные проблемы истории Древнего Рима. М., 1947. С. 14.

804

Кащеев В.И. «Политическое равновесие» в эллинистическом мире как историографическая проблема // Историк и историография. Саратов, 1999. С. 153.

805

Кулишер И.М. Эволюция прибыли с капитала в связи с развитием промышленности и торговли в Западной Европе. Т. I. СПб., 1906. С. 117, 120; Нейрат О. История античного хозяйства. Николаев, 1924. С. 62.

806

Егоров А.Б. Рим на грани эпох. Л., 1985. С. 33.

807

См.: Garnsey P., Gallant Т., Rathbone D. Thessaly and the grain supply of Rome // JRS. 1984. Vol. LXXIV. P. 44; Garnsey P., Rathbone D. The background to the grain law of Gaius Gracchus // JRS. 1985. Vol. LXXV. P. 20–25.

808

Алексеева М.Н. Социально-политическая борьба в Древнем Риме в конце 60–50 гг. до н. э. Автореф. дисс… канд. ист. наук. М., 1954. С. 16.

809

См.: Knight M.M. Economic history of Europe to the end of the Middle Age. New York, 1926. P. 51

810

Кнабе Г.С. Материалы к лекциям по общей теории культуры и культуре античного Рима. М., 1993. С. 240.

811

Момзен Т. Указ. соч. С. 376; Heichelheim P.M. Opus cit. P. 10.

812

Frank T. An economic history… P. 114.

813

Смирин В.М. Римская республика в III–II вв. до н. э. // История Европы. Т. 1. М., 1988. С. 460.

814

Ростовцев М.И. Капитализм и народное хозяйство в Древнем мире // Русская мысль. 1900. № 3. С. 211, 215; Штаерман Е.М. Расцвет рабовладельческих отношений в Римской республике. М., 1964. С. 37; Heichelheim F.M. Op. cit. P. 11; Frederiksen M.W. Theory, evidence and the ancient economy // JRS. 1975. Vol. XLV. P. 164.

815

Frank T. An economic history… P. 112; Toutain J. Op. cit. P. 242.

816

Луццато Д. Экономическая история Италии. М., 1954. С. 112.

817

Frank T. Rome and Italy of the republic // ESAR / Ed. T. Frank. Vol. 1. Baltimore, 1933. P. 202.

818

Луццато Д. Указ. соч. С. 83.

819

Летурно Ш. Эволюция торговли. СПб., 1898. С. 156.

820

Хвостов М. Развитие форм промышленности в Древнем мире. Казань, 1916. С. 10.

821

Федорович Л.В. История политической экономии. Одесса, 1900. С. III.

822

См.: Летурно Ш. Эволюция торговли у различных человеческих рас. СПб., 1898. С. 158.

823

Штаерман Е.М. Античное общество. Модернизация истории и исторические аналогии // Проблемы истории докапиталистических обществ. Кн. 1. М., 1968. С. 641.

824

Hasebroek J. Trade and politics in Ancient Greece. London, 1933. P. 135; Altheim F. Niedergang der Alten Welt. Frankfurt am Main, 1952. S. 29; Scullard H.H. A history of the Roman world from 753 to 146 B.C. London, 1961. P. 312; Badian B. Roman imperialism in the late republic. Oxford, 1968; Gruen E.S. Opus cit. Vol. 1. P. 297, 309, 315.

825

Homo L. Opus cit. P. 262; Harris W. Opus cit. P. 54; North J.A. The Development of Roman imperialism // JRS. 1981. Vol. LXXI. P. 3.

826

Andreski S. Military organization and Society. Berkeley; Los Angelos, 1968. P. 11.

827

Finley M.I. Opus cit. P. 156; Gerlan I. War in the Ancient World. A Social history. London, 1975. P. 181

828

Ростовцев М.И. Рождение римской империи. С. II.

829

См.: Frank T. Rome and Italy of the republic. P. 141.

830

См.: Op. cit. P. 127–138.

831

Смирин В.М. Римская республика в III–II вв. до н. э. // История Европы. Т. 1. М., 1988. С. 446, 453.

832

Шофман А.С. История античной Македонии. Т. 2. Казань, 1963. С. 271.

833

Harris W. War and imperialism in republican Rome 327—70 B.C. Oxford, 1979. P. 49.

834

Scullard H.H. Roman politics 220–150 B.C. Oxford, 1951. P. 212.

835

Scullard Н.H. A history of the Roman world. P. 317.

836

Frank T. A history of Rome. New York, 1928. P. 157.

837

Шлоссер Ф. Указ. соч. С. 427.

838

Шофман А.С. Крушение древнемакедонского государства // Итоговая научная конференция Казанского государственного университета… Казань, 1962. С. 27.

839

Hill H. The Roman Middle class in the Republican Period. Oxford, 1952. P. 59.

840

Opus cit. P. 59.

841

Larsen J.A.O. Roman Greece // ESAR / Ed. T. Frank. Vol. 4. Baltimore, 1938. P. 302; Badian E. Publicans and sinners. Dunedin, 1972. P. 44.

842

Шофман А.С. Крушение древнемакедонского государства. С. 27; История Древнего Рима / Ред. А.Г. Бокщанин. М., 1971. С. 99.

843

Моммзен Т. Указ. соч. С. 732.

844

Павловская А.И. Указ. соч. С. 430.

845

Моммзен Т. Указ. соч. С. 736.

846

Шлоссер Ф. Указ. соч. С. 428.

847

Ковалёв С.И. Указ. соч. С. 285.

848

Моммзен Т. Указ. соч. С. 729.

849

Бокщанин А.Г. История международных отношений и дипломатии в Древнем мире. М., 1948. С. 54.

850

См.: Историография античной истории / Ред. В.И. Кузищин. М., 1980. С. 115.

851

Вейнберг И.П. Образование провинции Азия. Автореф. дисс… канд. ист. наук. М., 1954. С. 5.

852

Lintott A. Imperium Romanum. Politics and administration. London; New York, 1993. P. 168.

853

См.: Habicht C. The Seleucids and their rivals // CAH. 2nd ed. Vol. VIII. Cambridge, 1989. P. 345.

854

Badian E. Foreign clientelae (264—70 B.C.). Oxford, 1984. P. 286.

855

См.: Герье В.И. Римская история. М., 1900. С. 244.

856

А при неудачах Рима изменяли не только дальние, но и италийские союзники (II Пуническая война).

857

Миронов Б.Н. Историк и социология. Л., 1984. С. 135.

858

Ферреро Г. Величие и падение Рима. Т. 1. М., 1915. С. 36.

859

Виппер Р.Ю. Очерки истории Римской империи. 2-е изд. Берлин, 1923. С. 36.

860

Ферреро Г. Указ. соч. С. 17.

861

Harris W. War and imperialism in republican Rome 327—70 B.C. Oxford, 1979. P. 59.

862

Кулаковский Ю.А. Армия в Римском государстве // Университетские известия. Киев, 1881. № 10. С. 373.

863

См.: Златковская Т.Д. Возникновение государства у фракийцев. М., 1971. С. 251; Война и мир в ранней истории человечества. Т. 1. Ч. 1. Шнирельман В.А. У истоков войны и мира. М., 1994. С. 9—162; Т. 2. Ч. 2. Семёнов Ю.И. Война и мир в земледельческих предклассовых и ранних классовых обществах. С. 5—127; Т. 2. Ч. 3. Першиц А.И. Война и мир на пороге цивилизации: кочевые скотоводы. С. 115.

864

Неронова В.Д. Введение в историю Древнего мира. Пермь, 1973. С. 275.

865

Homo L. Primitive Italy. London, 1926. P. 340.

866

Ленин В.И. Война и революция // Полное собрание сочинений. Т. 24. С. 364.

867

Turney-High H. Primitive war. Columbia, 1949. P. 177.

868

См.: Якобсон В.А. Новоассирийская держава // История Древнего мира. Т. 2. М., 1983. С. 28–29.

869

См.: Сухов А.Д. Прогресс и история. М., 1983. С. 106–107.

870

Мишулин А.В. Объявление войны и заключение мира у древних римлян // Исторический журнал. 1944. № 10–11. С. 112.

871

См.: Якобсон В.А. Указ. соч. С. 30.

872

Тюменев А.И. История античных рабовладельческих обществ. М.; Л… 1935. С. 164.

873

См.: Sands P.C. The client princes of the Roman Empire Under the Republic. Cambridge, 1908. P. 3, 11, 71, 151; Syme R. The Roman revolution. Oxford, 1939. P. 10–12; Earl D. The Moral and Political tradition of Rome. 2nd ed. Ithaca; New York, 1976. P.12–15.

874

См.: Burckhard L.A. The Political Elite of the Roman Republic: Comments on Recent Discussion of the Concepts Nobilitas and Homo Novus // Historia. 1990. Bd. XXXIX. № 1. P. 99.

875

Frank T. A history of Rome. New York, 1928. P. 164.

876

См.: Chapot V. La province romaine proconsulare D’Asie. Paris, 1904. P. 134–135; Rawson E. The Eastern Clientelae of Clodius and Claudii // Historia. 1973. Bd. XXII. Hft. 3. P. 219–239; Walbank F.W. Monarchies and monarchies ideas // CAH. 2nd ed. Vol. VII. Cambridge, 1984. P. 100.

877

См.: Badian E. Op. cit. P. 154–155.

878

См.: Зедергольм К. О жизни и сочинениях Катона Старшего. М., 1857. С. 36.

879

Тэн И. Тит Ливий. М., 1900. С. 192.

880

Ханкевич О.И. Деятельность народных трибунов в Римской республике во II в. до н. э. (до гракханского движения) // ВИДМСВ. Минск, 1974. С. 76.

881

Scullard H.H. Scipio Africanus in the Second Punic War. Cambridge, 1930. P. 284.

882

Помимо всего прочего, нобили не хотели увеличивать количество магистратов, что было бы неизбежно при увеличении количества провинций – Sherwin-White A.N. Roman foreign policy in the East. 168 B.C. to A.D. 1. Duckworth, 1984. P. 7.

883

Блох Л. Сословная и социальная история Римской республики. СПб., 1904. С. 14.

884

См.: Тюменев А.И. Указ. соч. С. 164–172.

885

См.: Hill H. The Roman Middle Class in the Republican Period. Oxford, 1952. P. 94.

886

Nicolet C. L’ordre equestre a l’epoque Republicaine (312—43 av. J.C.). Paris, 1956. P. 457.

887

См.: Op. cit. P. 629.

888

Brunt P.A. Sulla and the Asian Publicans // Latomus. 1956. T. XV. Fasc. 1. P. 18–21; Badian E. Publicans and sinners. Dunedin. 1972. P. 77.

889

См.: Gruen E.S. Political Prosecutions in the 90’s B.C. // Historia. 1966. Bd. XV, Hft. 1. P. 64.

890

Фролов Э.Д. Римская история в трудах Гастона Буасье // Буасье Г. Собрание соч. в 10 т. Т. 1. Цицерон и его друзья. СПб., 1993. С. 23.

891

См.: Epstein D.F. Personal Enmity in Roman Politics 218—43 B.C. London; New York, 1989. P. 41, 68–89; Карасёва А.В. Стилизация как элемент политической борьбы // Античное общество-IV. Власть и общество в Античности. Материалы конференции. СПб., 2001. С. 112–113.

892

См.: Игнатенко А.В. Древний Рим: от военной демократии к военной диктатуре. Свердловск, 1988. С. 83; Зберовский А.В. Фамильные традиции в политической жизни раннереспубликанского Рима // Семья в Античности и в Средние века. Красноярск, 1999. С. 50.

893

Чеканова Н.В. Система триумвирата в политической жизни Рима при переходе от республики к империи. Дисс… канд. ист. наук. Л., 1988. С. 38.

894

Тюменев А.И. Ук. соч. С. 169.

895

См.: Фролов Э.Д. Немецкая буржуазная историография Античности новейшего времени // АМА. Вып. 4. Саратов, 1979. С. 136.

896

См.: Aston A.E. Scipio Africanus and Cato Censorius // Latomus. 1956. N. XV. Fasc. 2. P. 180.

897

Frank T. Rome and Italy of the republic. P. 139.

898

Op. cit. P. 141.

899

Штаерман Е.М. Эволюция идеи свободы в Древнем Риме // ВДИ. 1972. № 2. С. 47.

900

См.: Ханкевич О.И. Роль народных трибунов и собраний плебса в общественно-политической жизни Римской республики. Автореф. дисс… канд. ист. наук. Минск, 1978. С. 3, 13–17.

901

См.: Ханкевич О.И. Роль народных трибунов в общественно-политической жизни Римской республики II в. до н. э. // ВБГУ. 1977. Сер. 3. № 1. С. 22.

902

Ханкевич О.И. Деятельность народных трибунов в Римской республике во II в. до н. э. // ВИДМСР. Минск, 1977. С. 79.

903

Shatzman I. The Roman General’s Authority over Booty // Historia. 1972. Bd. XXI. Hft. 2. P. 177.

904

Op. cit. P. 204.

905

Утченко С.Л. Ещё раз о римской системе ценностей // ВДИ. 1973. № 4. С. 44.

906

Трухина Н.Н. Политика и политики «Золотого века» Римской республики (II в. до н. э.). М., 1986. С. 112.

907

Scullard H.H. Roman Politics 220–150 B.C. Oxford, 1951. P. 302.

908

Frank T. Rome. P. 367, 371; McDonald A.H. Scipio Africanus and Roman Politics in the Second Century B.C. // JRS. 1938. Vol. XXVIII. Pt. 2. P. 164. Можно согласиться с Н.Н. Трухиной, что Катон мог твёрдо опираться лишь на менее авторитетных сенаторов – Трухина Н.Н. Политика и политики… С. 114.

909

Ростовцев М.И. Лекции по истории Рима. СПб., 1902. С. 162; Трухина Н.Н. Борьба внутри римского нобилитета в конце III – начале II вв. до н. э. Автореф. дисс… канд. ист. наук. М., 1974. С. 16.

910

Arnold W.T. The Roman system of provincial administration. Oxford, 1906. P. 45; Adcock F.E. Roman Political ideas and practice. Ann Arbor, 1959. P. 36–51; Gruen E.S. Roman Politics and the Criminal courts 149—78 B.C. Cambridge, 1968. P. 5.

911

См.: Бикерман Э. Хронология Древнего мира. М., 1975. С. 217–219.

912

Frank T. Rome // CAH. Vol. VIII. Cambridge, 1930. P. 365. Сравн.: Заборовский Я.Ю. Некоторые стороны политической борьбы в Римском сенате (40–20 гг. II в. до н. э.) // ВДИ. 1977. № 3. С. 182.

913

Earl D. Op. cit. P. 13.

914

Егоров А.Б. Республиканская знать и становление системы принципата // Проблемы истории государства и идеологии Античности и раннего Средневековья. Барнаул, 1988. С. 30.

915

Впрочем, сенат и раньше часто изменял условия мира, утверждённые консулами, в более жёсткую сторону. Пример «новой грубости» – оскорбительное поведение Попилия при вручении ультиматума Антиоху IV.

916

См.: Frank T. The Diplomacy of Q. Marcius in 169 B.C. // CPh. 1910. Vol. V. № 3. P. 358–361; Meloni P. Perseo e la fine della monarchia Macedone. Roma, 1953. P. 185; Briscoe J.Q. Marcus Philippus and nova sapientia // JRS. 1964. Vol. LIV. P. 66–77; Idem. Eastern Policy and Senatorial Politics 168–146 B.C. // Historia. 1969. Bd. XVIII. Hft. 1/ P. 60.

917

Нич К. История Римской республики. М., 1908. С. 258.

918

Сухов А.Д. Указ. соч. С. 12.

919

Утченко С.Л. Римское рабовладельческое общество в середине II в. до н. э. // ВДИ. 1953. № 4. С. 162.

920

См.: Бобровникова Т.А. Письма Сципиона Старшего как историко-правовой источник // Древнее право. Ius antiquum. 2000. № 2 (7). С. 92–93.

921

См.: Трухина Н.Н. Политика и политики… С. 102.

922

Rostovtzeff M. A History oif the Ancient world. Vol. II. Rome. Oxford, 1927. P. 78.

923

См.: Stevenson G.H. The Provinces and their government // CAH. Vol. IX. Cambridge, 1932. P. 439–440; Astin A.E. Cato the Censor. Oxford, 1978. P. 122.

924

Егоров А.Б. Рим на грани эпох. Проблемы рождения и формирования принципата. Л., 1985. С. 29.

925

Stevenson G.H. Op. cit. P. 443.

926

Badian E. Roman imperialism in the late republic. 2nd ed. Ithaca; New York, 1981. P. 29–43.

927

Brunt P.A. Laus Imperii // Imperialism in the Ancient world / Ed. by P.D.A. Garnsey and C.R. Whittaker. Cambridge, 1978. P. 172.

928

См.: Wender H. The rise and fall of the Ancient world. New York, 1976. P. 187.

929

Hopkins K. Conquerers and slaves. Cambridge, 1978. P. 183.

930

См.: Ростовцев М.И. Общество и хозяйство в Римской империи. Т. 1. СПб., 2000. С. 33.

931

Маркс К. К критике гегелевской философии права // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 1. С. 348.

932

Спенсер Г. Развитие политических учреждений. СПб., 1882. С. 38.

933

Это была примитивная «политика эксплуатации» – Barrow R.H. The Romans. London, 1949. P. 58. К чему она приводила, хорошо показал Цицерон: «Мы прибыли в погубленную провинцию, внести подати люди не могут, всё, что можно продать, – уже продано, всюду стоны и плач, им вообще в тягость жизнь» (Att. V.16.2). Сравн.: «Замечательно, что все дела римляне старались решать в пользу слабых и обиженных». – Бобровникова Т.А. Сципион Африканский. Кн. 1. Война. Воронеж, 1996. С. 116. Бобровникова Т.А. Сципион Африканский. М., 1998. С. 259.

934

Grant M. History of Rome. London, 1978. P. 158.

935

Фактическую сторону дела кратко, но очень чётко изложил Э. Ольсхаузен. См.: Olshausen E. Mithridates VI und Rom // ANRW. Erster Band. Berlin, New York, 1972. S. 806–815.

936

Бенгтсон Г. Правители эпохи эллинизма. М., 1982. С. 300.

937

Инар Ф. Сулла. Ростов-на-Дону, 1997. С. 78.

938

McGing B. The Foreign Policy of Mithridates VI Eupator, King of Pontus. Leiden, 1986. P. 111.

939

Сапрыкин С.Ю. Понтийское царство: государство греков и варваров в Причерноморье. М., 1996. С. 201.

940

См.: Молев Е.А. Властитель Понта. Нижний Новгород, 1995. С. 67.

941

Инар Ф. Указ. соч. С. 79.

942

Beard M., Crawford M. Rome in the late Republic. London, 1985. P. 80.

943

Бенгтсон Г. Указ. соч. С. 300.

944

Ballesteros Pastor L. Eupator, rey del Ponto. Granada, 1996. P. 106.

945

См.: Miquel P. L’antiquite Rome. Paris, 1984. Vol. 2. P. 127.

946

Ковалёв С.И. История Рима. Л., 1986. С. 384.

947

Фёдоров В.В. Историческая география античного мира. М., 1996. С. 156.

948

См.: Афиней. Пир мудрецов. М., 2003. С. 271.

949

Инар Ф. Указ. соч. С. 79.

950

См.: Schafer P. Judeophobia. Attitudes toward the Jews in the Ancient World. Cambridge, 1998. P. 169.

951

См.: Солдатова Г.У. Психология межэтнической напряженности. М., 1998. С. 50; Левин З.И. Менталитет диаспоры // Национальные диаспоры в России и за рубежом в XIX–XX вв. М., 2001. С. 45; Avi-Yonah M. Hellenism and the East. Contacts and interlations from Alexander to the Roman Conquest. Jeruzalem,1978. P. 136; Lloid A.B. Nationalist Propaganda in Ptolemaic Egypt// Historia. 1982. Bd. XXXI. Hft. 1. P. 36, 55.

952

Ильинская Л.С. Литературное наследие Цицерона как источник для изучения положения малоазийских провинций Рима в конце Республики // ВДИ. 1966. № 3. С. 162.

953

Frank T. Rome and the Italy of the republic // ESAR / Ed. T. Frank. Vol. 1. Baltimore, 1933. P. 278.

954

Сорокин П. Социальная и культурная динамика. СПб., 2000. С. 632.

955

Ballesteros Pastor L. Op. cit. P. 210.

956

Бенгтсон Г. Указ. соч. С. 300, 310.

957

Ковалёв С.И. Указ. соч. С. 389.

958

Ранович А.Б. Восточные провинции Римской империи в I–III вв. н. э. М.—Л., 1949. С. 35.

959

См.: Broughton T.R.S. Roman Asia // ESAR. Vol. IV. Baltimore, 1938. P. 815.

960

См.: Ростовцев М.И. История государственного откупа в Римской империи (от Августа до Диоклетиана). СПб., 1899. С. 41.

961

См.: Инар Ф. Указ. соч. С. 78–79.

962

Ранович А.Б. Эллинизм и его историческая роль. М.—Л., 1950. С. 31–32.

963

Beard M., Crawford M. Opus cit. P. 80.

964

Marsh F.B. Modern problems in the Ancient World. Austin, 1943. P. 104.

965

Talbert R. The Senate of Imperial Rome. Princeton, 1984. P. 37.

966

См.: Jakzynowska M. Dochody arystokracje senatorskiej z prowincji a jej zroznicowanie spoleczno-ekonomiczne na schylku republiki // Kwartalnik historyczny. 1960. Rocznik LXVII. № 2. S. 326.

967

Op. cit. S. 296.

968

Ранович А.Б. Эллинизм и его историческая роль. М.—Л., 1950. С. 249.

969

Тюменев А. Очерки социальной и экономической истории Древней Греции. Т. 3. Пг., 1922. С. 124; Жигунин В.Д. Международная политика эллинистических государств (280–220 гг. до н. э.). Автореф. дисс… докт. ист. наук. М… 1989. С. 27.

970

Shimron B. The Spartan Polity after the Defeat of Cleomenes III // CQ. 1964. Vol. XIV. № 2. P. 232–239; Самохина Г.С. Панэллинская идея в политике Македонии конца III в. до н. э. // Социальная структура и политическая организация античного общества. Л., 1982. С. 106–107.

971

Моммзен Т. История Рима. Т. 1. М., 1936. С. 729.

972

Моммзен Т. Указ. соч. С. 734.

973

См.: Sherk R.K. Roman Documents from the Greek East. Baltimore, 1969. P. 27. № 1. 20 sqq.

974

Моммзен Т. Указ. соч. С. 731.

975

Беккер К.Ф. Всемирная история. Отделение 1: Древняя история. Ч. 3. СПб., 1843. С. 32.

976

См.: Frank T. The Diplomacy of Q. Marcius in 169 B.C. // CPh. 1910. Vol. V. № 3. P. 359–360.

977

Benecke P.V.M. Rome and the Hellenistic states // CAH. Vol. VIII. Cambridge, 1930. P. 288; Briscoe J. Eastern Policy and Senatorial Politics 1680146 B.C. // Historia. 1969. Bd. XVIII. Hft. 1. P. 57.

978

Briscoe J. Eastern Policy… P. 62.

979

Горлов Ю.В. Эллинистический Родос. Автореф. дисс… канд. ист. наук. М., 1990. С. 1.

980

Шлоссер Ф. Всемирная история. Т. 3. СПб., 1862. С. 554.

981

Homo L. Primitive Italy. London, 1926. P. 307; Briscoe J. Eastern Policy… P. 57; Gruen E.S. The Hellenistic World and the Coming of Rome. Vol. 1. Berkeley, 1984. P. 39; Scafuro A.C. Prusias II of Bithynia and Third Party Arbitration // Historia. 1987. Bd. XXXVI. № 1. P. 37.

982

Scafuro A.C. Op. cit. P. 37.

983

Ekstein A.M. Rome, the War with Perseus, and Third Party Mediation // Historia. 1988. Bd. XXXVII. № 4. P. 419.

984

Op. cit. P. 433.

985

Roussel P. Delos colonie athenienne. Paris, 1916. P. 8.

986

Ekstein A.M. Op. cit. P. 432.

987

Егоров А.Б. Рим на грани эпох: проблемы рождения и формирования принципата. Л., 1985. С. 28.

988

Badian E. Foreign clientelae 264—70 B.C. Oxford, 1958. P. 101.

989

Павловская А.И. Греция и Македония в эпоху эллинизма // История Европы. Т. 1. М., 1988. С. 430.

990

Larsen J.A.O. Was Greece free between 196 and 146 B.C. // CPh. 1935. Vol. XXX. № 3. P. 214.

991

Gruen E.S. Op. cit. Vol. 1. P. 34.

992

Badian E. Foreign clientelae. P. 92.

993

Герцберг Г. История Рима. М., 1887; Oost S.I. Roman Policy in Epirus and Acarnania in the Age of the Roman conquest of Greece. Dallas, 1954.

994

Игнатенко А.В. Армия в государственном механизме рабовладельческого Рима эпохи Республики. Свердловск, 1976.

995

Г. Финли почему-то пишет только о 50 тыс. (см.: Финли Г. Греция под римским владычеством. М., 1876. С. 48).

996

Hammond N.G.L. Epirus. Oxford, 1967. P. 23.

997

Opus cit. P. 658.

998

Oost S.I. Opus cit. P. 3, 84; Walbank F.W. A Historical Commentary on Polybius. Vol. 3. P. 438.

999

Hammond N.G.L. Opus cit. P. 659–661.

1000

Opus cit. P. 659.

1001

Ibid. P. 84.

1002

Сторонникам мнения, что Рим поддерживал знатных и богатых: Среди тех, кто стал рабами, были и аристократы с олигархами!

1003

Badian E. Foreign clientelae. P. 98.

1004

Oost S.I. Op. cit. P. 90.

1005

Герцберг Г. Указ. соч. С. 337; Niebuhr B.G. Lectures on the history of Rome. London, 1903. P. 463.

1006

Беккер К.Ф. Всемирная история. Отделение 1: Древняя история. Ч. 3. СПб., 1843. С. 37; Штолль Г.В. Герои Рима в войне и мире. СПб., 1896. С. 343; Rostovtzeff M. SEHHW. Vol. 2. Oxford, 1941. P. 739; Oost S.I. Opus cit. P. 84; Larsen J.A.O. Greek federal States. Oxford, 1968. P. 481. P. 481–482.

1007

Jakzynowska M. Historia starozytnego Rzymu. Warszawa, 1982. S. 107.

1008

Bickerman E.J. Bellum Philippicum // CPh. 1945. Vol. XL. № 3. P. 148.

1009

Larsen J.A.O. Greek federal States. P. 481–482.

1010

Финли Г. Указ. соч. С. 48.

1011

Scullard H.H. Charops and Roman Policy in Epirus // JRS. 1945. Vol. XXXV. Pt. I–II. P. 61–62.

1012

Larsen J.A.O. Greek federal States. P. 481.

1013

Малеваный А.М. Иллирийцы и их борьба против экспансии рабовладельческих государств. Автореф. дисс… канд. ист. наук. Воронеж, 1969. С. 19.

1014

Cary M. A history of Rome. London, 1960. P. 208.

1015

Hammond N.G.L. Epirus. Р. 642.

1016

Oost S.I. Op. cit. P. 86.

1017

Ibid. P. 90.

1018

Герцберг Г. История Рима. СПб., 1881. С. 337.

1019

Соколов Ф.Ф. История Рима. Ч. 2. Б.м. Б.г. С. 41; Oost S.I. Op. cit. P. 84; Toynbee A.J. Op. cit. P. 478; Larsen J.A.O. Greek federal States. P. 480; Walbank F.W. A Historical Commentary on Polybius. Vol. 3. P. 438; Errington R.M. The dawn of Empire. Rome`s Rise to World Power. Ithaca; New York, 1973. P. 225.

1020

Нич К. История Римской республики. М., 1908. С. 246.

1021

Егоров А.Б. Указ. соч. С. 35.

1022

Культура Древнего Рима. Т. 1. М., 1985. С. 8.

1023

Игнатенко А.В. Указ. соч. С. 109.

1024

Однако Плутарх утверждает, что каждый воин получил 11 драхм (Pint. Aem. Paul. 29). 11 драхм = 110 ассам – чуть меньше 7 денариев. На это противоречие двух источников обычно не обращают внимания. А между тем оно весьма интересно и характеризует Плутарха с новой и необычной стороны. Возможно, он сознательно преуменьшил сумму добычи, что может быть объяснено общей морализаторской тенденцией его творчества. Очевидно, автор хотел показать, что достояние целой страны принесло каждому грабителю жалкую добычу – всего лишь в несколько граммов серебра. В таком случае здесь можно увидеть не только свойственное Плутарху порицание алчности и насилия, но и скрытое осуждение политики Рима и жестокостей, чинимых его соплеменникам-грекам.

1025

Любопытно, что Сульпиций Гальба, служивший под началом Эмилия Павла военным трибуном, вопреки своему «служебному долгу», не только не успокаивал воинов, но, напротив, всячески подстрекал их против Эмилия (Liv. XLV.35.8–9), исходя из личной, или «партийной», вражды к нему. Здесь (видимо, также впервые) проявилась очень опасная тенденция использовать настроение армии в своих узкокорыстных политических целях.

1026

Михневич Н.П. История военного искусства. СПб., 1895. С. 55.

1027

Несомненно, такие опасения были вынесены из уроков эпирских событий.

1028

Ферреро Г. Величие и падение Рима. М., 1915. Т. 1. С. 42.

1029

Саникидзе Л.Д. Восточный вопрос в истории Римской республики (200—60 гг. до н. э.). Автореф. дисс… докт. ист. наук. Тбилиси, 1965. С. 3.

1030

Моммзен Т. История Рима. Т. 2. М., 1937. С. 24.

1031

Cornelius T. Geschichte der Altertums. Stuttgart, Koln, 1950. S. 52.

1032

Перова В.И. Социально-политическая борьба в Греции в период экспансии Рима (210–146 гг. до н. э.). Дисс… канд. ист. наук. Л., 1983. С. 166.

1033

Wason M.O. Class Struggles in Ancient Greece. London, 1947. P. 241.

1034

Лозинский С.Г. История Древнего мира. Греция и Рим. Пг., 1923. С. 96; Ранович А.Б. Эллинизм и его историческая роль. М.—Л., 1950. С. 267; Мурыгына Н.Ф. Фракия и Рим. Автореф. дисс… канд. ист. наук. М., 1951. С. 8; Она же. Сопротивление фракийских племён римской агрессии и восстание Андриска // ВДИ. 1957. № 2. С. 70; Кудрявцев О.В. Эллинистические провинции Балканского полуострова во II в. до н. э. М., 1954. С. 46.

1035

Мишулин А.В. Античная история Греции и Рима. М., 1944. С. 142; Тарков П.Н. К истории международных отношений в Древнем мире // ВДИ. 1950. № 2. С. 35; Ранович А.Б. Указ. соч. С. 275.

1036

См.: Фролов Э.Д. Немецкая буржуазная историография Античности новейшего времени (1917–1975 гг.) // АМА. Саратов, 1979. Вып. 4. С. 139.

1037

Frank T. A history of Rome. New York, 1928. P. 163.

1038

Моммзен Т. Указ. соч. С. 25.

1039

Ферреро Г. Указ. соч. С. 84.

1040

См.: Перова В.И. Указ. соч. С. 136.

1041

Моммзен Т. Указ. соч. С. 43.

1042

См.: Hertzberg G.F. Geschichte Griechenlands unter der Herrschaft der Romer. Bd. 1. Berlin, 1866. S. 249; Wilcken U. Andriscos // RE. Bd. 1. Leipzig, 1894. S. 2142–2143.

1043

Перова В.И. Указ. соч. С. 137.

1044

Моммзен Т. Указ. соч. С. 43.

1045

Wilcken U. Op. cit. S. 2142.

1046

Мурыгина Н.Ф. Фракия и Рим. С. 7; Она же. Сопротивление фракийских племён… С. 75–76, 78.

1047

Мурыгина Н.Ф. Фракия и Рим. С. 8.

1048

Мурыгина Н.Ф. Сопротивление фракийских племён… С. 84.

1049

М. Морган доказывает, что в 147 г. до н. э., но аргументация недостаточно убедительна: Morgan M.G. Metellus Macedonicus and the Province Macedonia // Historia. 1969. Bd. XVIII. # 4. P. 430, 446.

1050

A History of the Macedonian people. Scopje, 1979. P. 20.

1051

Перова В.И. Ахейская война (147–146 гг. до н. э.) // Политическая история и историография (от Античности до современности). Сб. научных статей. Петрозаводск, 1994. С. 19–25.

1052

Лозинский С.Г. История Древнего мира. Греция и Рим. Пг., 1923. С. 96; Ранович А.Б. Эллинизм и его историческая роль. М.—Л., 1950. С. 267; Мурыгина Н.Ф. Фракия и Рим. Автореф. дисс… канд. ист. наук. М., 1951. С. 8; Мурыгина Н.Ф. Сопротивление фракийских племён римской агрессии и восстание Андриска // ВДИ. 1957. № 2. С. 70, 84; Кудрявцев О.В. Эллинистические провинции Балканского полуострова во II в. нашей эры. М., 1954. С. 46.

1053

Мишулин А. В. Античная история Греции и Рима. М., 1944. С. 142; Тарков П.Н. К истории международных отношений в Древнем мире // ВДИ. 1950. № 2. С. 35; Ранович А.Б. Указ. соч. С. 275; Шофман А.С. История античной Македонии. Т. 2. Казань, 1963. С. 238.

1054

Перова В.И. Социально-политическая борьба… Л., 1983. С. 166.

1055

Wason Т.О. Op. cit. P. 241.

1056

Opus. cit. P. 225–226.

1057

Ibid. P. 228, 232.

1058

Анализ его взглядов см.: Фролов Э.Д. Немецкая буржуазная историография Античности… С. 139: См. также: Fuks A. The Bellum Achaicum and Its social aspect // JHS. 1970. N90. P. 78.

1059

Кошеленко Г.А. Греция в эллинистическую эпоху // Эллинизм: экономика, политика, культура / Ред. Е.С. Голубцова. М., 1990. С. 160.

1060

Briscoe I. Rome and the Class Struggle in the Greek states 200–146 B.C. // Past and Present. 1967. № 36. P. 3—20: Gruen E. The Origins of the Achaean War // JHS. 1967. № 96. P. 46–69. См. также: Кошеленко Г.А. Англо-американская историография Античности // Историография античной истории / Ред. В.И. Кузищин. М., 1980. С. 266.

1061

Жебелёв С.А. Древняя Греция. Эллинизм. Пг., 1922. С. 72.

1062

Colin G. Rome et la Grece de 200 a 146 av. J.C. Paris, 1905. P. 622: Rostofzeff M. SEHHW. Oxford. 1941. Vol. 2. P. 739.

1063

Fustel de Coulanges N.-D. Questions Historique. Paris, 1893. P. 202. Mommsen T. Romisch geschichte. Bd. II. Berlin, 1903. S. 43; Niese B. Geschichte der Griechischen und Makedonischen Staaten. Bd. III. Gotha, 1903. S. 337; Tarn F. Hellenistic Civilisation. London, 1925. P. 34.

1064

Fustel de Coulanges N.-D. Op. cit.P. 121–122.

1065

Colin G. Opus cit. P. 619–625; Niese B. Opus cit. S. 338–344; Mommsen T. Opus cit. S. 42–45; Larsen J.A.O. Greeck Federal States. Oxford, 1968. P. 489–490.

1066

Briscoe J. Opus cit. P. 15–19.

1067

Schwertfeger T. Der achaiische Bund von 146 bis 27 v. Chr. Munich, 1974. S.10–12, 16–17.

1068

Will E. Histoire politique du monde Hellenistique (323—30Av. J.C.). Vol. 2. Nancy, 1968. P. 300–334.

1069

Fuks A. Opus cit. P. 89.

1070

Gruen E. Opus cit. P. 69.

1071

Перова В.И. Ахейская война… С. 19.

1072

Перова В.И. Ахейская война… С. 23.

1073

Benecke P.V.M. Pome and the Hellenistic states // САН. Vol. 8. Cambridge, 1930. P. 302.

1074

Derow P. Rome, the fall of Macedon and the sack of Corinth // CAH. 2nd ed. Part 1. Cambridge, 1984. P. 319.

1075

BoakA.E., Sinnigen W.D. A history of Rome to A.D. 565. New York. 1965. P. 139.

1076

Benecke P.V.M. Opus cit. P. 302.

1077

Oost S.I. Roman policy in Epirus and Acarnania. Dallas, 1954. P. 88.

1078

Harris W. War and imperialism in republican Rome 327—70 B.C. Oxford, 1979. P. 241.

1079

Frank T. Rome and the Italy of the republic // ESAR / Ed. T. Frank. Vol. 1. Baltimore, 1933.

1080

Larsen I.A.O. Was Greece free between 196 and 146 B.C.// CPh. 1935. Vol. XXX. N 3. P. 208.

1081

Homo L. Primitive Italy. London, 1926. P. 310.

1082

Errington R.M. The Dawn of Empire. P. 238.

1083

Cartledge P., Spauforth A. Hellenistic and Roman Sparta. London, New York, 1989. P. 90.

1084

Heichelheim F.M. An ancient economic history. Vol. 3. Leyden, 1970. P. 39.

1085

Ранович А.Б. Указ. соч. С. 268.

1086

А.Л. Кац ошибочно пишет об объявлении войны непосредственно Риму. См.: Кац А.Л. Древний Рим. Фрунзе, 1959. С. 56.

1087

Утверждение А.И. Павловской, что сенат расценил отказ подчиниться требованию о расколе союза воспринял как объявление войны и направил в Грецию войска (Павловская А.И. Указ. соч. С. 430), не соответствует действительности.

1088

Will E. Opus cit. P. 333.

1089

Cornelius Y. Geschichte der Altertums. Koln, 1950. S. 52.

1090

Перечислим лишь наиболее важные и значимые работы: Werner H.M. De Polybii vita et itineribus questiones chronologicae. L., 1877; Scala R. von. Die Studien des Polybios. Stuttgart, 1890; Cunz O. Polybios und sein Werk. Leipzig, 1902; Buttner-Wobst Th. De vita Polybii // Polybii Historiae. Lipsiae, 1905; Laquer R. Polybios. Leipzig; Berlin, 1913; Sihler E.G. Polybius of Megalopolis // AJPh. 1927. Vol. VIII. № 189; Glober T.R. Polybius // CAH. Vol. VIII. 1930; Fritz K. von. The Theory of the Mixed Constitution in Antiquity. A Critical Analysis of Polybius’s Political Ideas. New York, 1954; Pedech P. La methode historique de Polybe. Paris, 1964; Walbank F.W. Polybius. Berkeley, 1972; Idem. A historical Commentary on Polybius. Vol. I–III. Oxf., 1957–1979; Ekstein A.M. Moral Vision in the Histories of Polybius. Berkeley; Los Angeles, 1995; Williams M.F. Polybius on Weals, Bribery, and the Downfall of Constitutions // AHB. 2001. № 14; Мищенко Ф.Г. Федеративная Эллада и Полибий // Полибий. Всеобщая история. Т. 1. М., 1890; Мирзоев С.Б. Полибий. М., 1986; Тыжов А.Я. Полибий и его «Всеобщая история» // Полибий. Всеобщая история. Т. 1. СПб., 1994; Самохина Г.С. Полибий: эпоха, судьба, труд. СПб., 1995; Она же. Полибий: судьба греческого политика и историка в условиях римской экспансии (электронный вариант этой работы см. на сайте: //http://petrsu.karelia.ru/psu/Chairs/GenHist/polybius4.html).

1091

Тыжов А.Я. Полибий в Риме // Античная гражданская община. Проблемы социально-политического развития и идеологии. Л., 1986. С. 95. Прим. 8.

1092

Самохина Г.С. К вопросу о ранних произведениях Полибия // Античность, Средние века и Новое время. Социально-политические и этнокультурные процессы. Нижний Новгород, 1997. С. 47.

1093

Она же. Полибий: эпоха, судьба… С. 42.

1094

Томпсон Дж. История древней географии. М., 1953. С. 267; Циркин Ю.Б. Путешествие Полибия вдоль атлантических берегов Африки // ВДИ. 1975. № 4. С. 111; Eichell M.N. A Note on Polybius Voyage to Africa in 146 B.C. // CPh. 1976. Vol. LXXI. № 3. P. 237.

1095

Mommsen Th. Romische Geschichte. Bd. II. Berlin, 1903. S. 451.

1096

Momigliano A. The Historian’s Skin // Momigliano A. Essays in Ancient and Modern Historiography. Oxford, 1977. P. 68.

1097

Бокщанин А.Г. Парфия и Рим. Т. 1. М., 1960. С. 35.

1098

Там же.

1099

Чистякова Н.А., Вулих Н.В. История античной литературы. М., 1972. С. 234.

1100

Блаватская Т.В. Из истории греческой интеллигенции эллинистического времени. М., 1983. С. 46.

1101

Чистякова Н.А., Вулих Н.В. Ук. соч. С. 303.

1102

Тыжов А.Я. Политическая миссия Полибия в Элладе // Город и государство в древних обществах. Л., 1989. С. 113.

1103

Larsen J.A.O. Greek Federal States. Their Institutions and History. Oxford, 1968; Buck R.I. The Hellenistic Boiotian League // AHB. 1993. № 7. 100–106; Сизов С.Е. Федеративное государство Греции: Этолийский союз. Нижний Новгород, 1990; Oн же. Ахейский союз. М., 1990; см. также рецензию Г.С. Самохиной на эту книгу: ВДИ. 1992. № 4. С. 167–171.

1104

Bengtson H. Griechishe Geschichte. München, 1960. S. 442.

1105

Блаватская Т.В. Указ. соч. С. 28.

1106

Там же. С. 31.

1107

Ср.: Куманецкий К. История культуры Древней Греции и Рима. М., 1990. С. 213.

1108

Тыжов А.Я. Черты политической теории… С. 82.

1109

Ср.: Шкуратов В.А. Историческая психология. М., 1997. С. 270 сл.

1110

См. Тыжов. А.Я. Черты политической теории… С. 83.

1111

Walbank F.W. Polybius. P. 3, 6.

1112

Тыжов А.Я. Полибий и его «Всеобщая история». С. 31; Он же. Черты политической теории… С. 83.

1113

Macmullen R. Hellenizing the Romans (2nd Century B.C.) // Historia. Bd. XL. 1991. Hft. 4. P. 423.

1114

Бобровникова Т.А. Повседневная жизнь римского патриция в эпоху разрушения Карфагена. М., 2001. С. 8.

1115

Свенцицкая И.С. Эллины античного мира в кругу друзей // Человек в мире чувств. Очерки по истории частной жизни в Европе и некоторых странах Азии до начала Нового времени. М., 2000. С. 151.

1116

Там же. С. 181.

1117

Мищенко. Указ. соч. С. CCIII.

1118

Walbank F.W. Polybius and Rome’s Eastern Poliсy // JRS. 1963. Vol. LIII. P. 8—11.

1119

См.: Никишин В.О. Чужеземцы в произведениях Цицерона, Цезаря и Саллюстия (к вопросу о сущности римского «шовинизма» в I в. до н. э.). Дисс… канд. ист. наук. М., 1999. С. 79; Он же. Эллины, римляне и варвары: эволюция понятий в эпоху римского владычества // Ставропольский альманах общества интеллектуальной истории. Вып. 2. Ставрополь, 2002. С. 150.

1120

Milanaccio A. Etnocentrismo: una lettura evoluzionistica. Torino, 1999. P. 5.

1121

Солдатова Г.У. Психология межэтнической напряжённости. М., 1998. С. 50.

1122

Стефаненко Т.Г. Этнопсихология. М., 1999. С. 242.

1123

Блаватская Т.В. Указ. соч. С. 46.

1124

Немировский А.И. Древний мир: культура и власть. М., 1999. С. 133.

1125

Блаватская Т.В. Указ. соч. С. 20.

1126

Бобровникова Т.А. Повседневная жизнь… С. 31.

1127

Frank T. Op. cit. P. 163.

1128

Harris W.V. War and Imperialism in Republican Rome 327—70 B.C. Oxford, 1979. P. 242.

1129

См.: Badian E. Foreign Clientelae (264—70 B.C.). Oxford, 1958. P. 107–108; Briscoe J. Eastern Policy and Senatorial Politics 168–146 B.C. // Historia. 1969. Bd. XVIII/1. P. 52.

1130

Тыжов А.Я. Полибий в Риме. С. 98.

1131

Бобровникова Т.А. Повседневная жизнь… С. 214.

1132

Pais E. Histoire romaine. Vol. I. P., 1926. P. 579; Volkmann H. Demetrios I Soter // Der Kleine Pauly. 1976. Bd. I. Sp. 1465; Тыжов А.Я. Полибий в Риме. С. 98.

1133

Broughton T.R.S. Senate and Senators of the Roman Republic: The Prosopographical Approach // ANRW. Bd. 1. Berlin; New York, 1972. P. 250–265; Finley M.I. Politics in the Ancient World. Cambridge, 1984. P. 5, 141.

1134

См.: Adcock F.E. Roman Political Ideas and Practic. Ann. Arbor, 1959; Clarke M.L. The Roman Mind. Studies in the History of Thought from Cicero to Marcus Aurelius. Cambridge, 1960; Crook J.A. Law and Life of Rome. L., 1967; Astin A.E. Politics and Polities in the Roman Republic. Belfast, 1968; Gelzer M. The Roman Nobility. New York, 1969; Earl D. The Moral and Political Tradition of Rome. New York, 1976; Маркин А.Н. Менталитет римской имперской аристократии. М., 1997.

1135

Низе Б. Очерк римской истории и источниковедения. СПб., 1908. С. 167.

1136

Bellinger A.R. The End of the Seleucids. New Haven, 1949. P. 55–56.

1137

Источниковедение Древней Греции (эпоха эллинизма). М., 1982. С. 74.

1138

Подробнее см.: Тыжов А.Я. Политическая миссия Полибия в Элладе… С. 107–115.

1139

Cм: Scullard H.H. Charops and Roman Policy in Epirus // JRS. 1945. Vol. XXXV. P. 58–64.

1140

Экстремизм таких одиозных личностей добавил к числу римских врагов людей, которые «желали держаться среднего курса» (Forte B. Op. cit. P. 56.). Любопытна оценка Полибия – после смерти Ликиска, «человека беспокойного и мятежного, в Этолии немедленно воцарился мир и согласие, хотя не стало всего одного человека» (XXXII. 19. 1) Точно так же – и в Беотии со смертью Мнасиппа, и в Акарнании, когда она «освободилась от Хремата» (Polyb. XXXII.20.2). Все перечисленные имена принадлежали тем, кто слыл «римскими друзьями» (Polyb. XXX.13.2–5). Отношение Полибия к этим изменникам Греции однозначно показывает, что сам он таким не был.

1141

Тыжов А.Я. Политическая миссия Полибия… С. 112.

1142

Тыжов А.Я. Политическая миссия Полибия… С. 114.

1143

Нерсесянц В.С. Политические учения Древней Греции. М., 1979. С. 244.

1144

См.: Бузескул В.П. Введение в историю Греции. Харьков, 1903. С. 228; Walbank F. A Historical Commentary on Polybius. Vol. I. Oxford, 1957. P. 3.

1145

Тыжов А.Я. Политическая миссия Полибия… С. 111.

1146

Вальденфельс Б. Своя культура и чужая культура. Парадокс науки о «чужом» // Логос. Философско-литературный журнал. 1994. № 6. С. 84.

1147

Напр. см.: Мишулин А. Спартаковское восстание. М., 1936. С. 65: «Вожди италийского крестьянства Тиберий и Блоссий были связаны с Аристоником».

1148

Toynbee A.J. A Study of History. Vol. 4. London, 1939. P. 180.

1149

Бобровникова Т.А. Повседневная жизнь… С. 365–366.

1150

Grant M. History of Rome. London, 1978. P. 372.

1151

См.: Ferguson J. Utopias of the classical world. London, 1975. P. 144.

1152

О сути стоицизма см.: Нерсесянц В.С. Политические учения Древней Греции. М.,1979. С. 231–242; Сапов В.В. О стоиках и стоицизме // Римские стоики: Сенека, Эпиктет, Марк Аврелий. М., 1995. С. 5—12.

1153

Dudley D.R. Blossius of Cumae // JRS. Vol. 31. 1941. P. 94–99.

1154

Op. cit. P. 96.

1155

Op. cit. Р. 95.

1156

Современный словарь иностранных слов. СПб., 1994. С. 207.

1157

Указ. соч. С. 239.

1158

Кавтария Г.Е. Тиберий Гракх и Блоссий Куманский // Известия АН Грузинской ССР. Серия истории, археологии, этнографии и истории искусства. Тбилиси, 1988. № 1. С. 121–128.

1159

Указ. соч. С. 135.

1160

Указ. соч. С. 135.

1161

Там же.

1162

Там же.

1163

Указ. соч. С. 135.

1164

Статья оказалась доступна нам только в электронном варианте: Чернышов Ю.Г. «Блоссий из Кум, политический консультант» // http://rome.webzone.ru/public/tchernyc/tcher01.htm С. 1–9.

1165

Указ. соч. С. 2.

1166

Указ. соч. С. 3.

1167

Указ. соч. С. 4.

1168

Там же. Ср.: Кавтария Г.Е. Указ. соч. С. 137.

1169

Чернышов Ю.Г. Указ. соч. С. 6.

1170

Указ. соч. С. 7.

1171

Указ. соч. С. 5.

1172

Указ. соч. С. 2.

1173

Указ. соч. С. 7.

1174

См.: Нерсесянц В.С. Указ. соч. С. 232–233.

1175

См.: Чернышов Ю.Г. Указ. соч. С. 3.

1176

См.: Монтень М. Опыты // http://kiev.philoaophy.ru/li…/ amitie.html

1177

Там же.

1178

См.: Чернышов Ю.Г. Указ. соч. С. 2.

1179

Гамкрелидзе А. Проблемы торговли в римско-парфянских взаимоотношениях // Известия АН Грузинской ССР. Серия истории, археологии, этнографии и истории искусства. 1985. № 4. С. 85.

1180

Colledge M.A.R. The Parthians. New York; Washington, 1967. P. 36.

1181

Подробнее, с тремя разными версиями источников см.: Смыков Е.В. Рим и Парфия: путь к договору (Гней Помпей и парфяне) // Античность: общество и идеи. Казань, 2001. С. 125.

1182

См.: Хачикян А.Е. Восточная политика Рима в период становления принципата (Август – Клавдий) и Армения. Автореф. дисс… канд. ист. наук. Ереван, 1988. С. 10.

1183

Никоноров В.П. Развитие конского защитного вооружение античной эпохи // КСИА. 1985. № 184. С. 32.

1184

Couissin P. Les armes romaines. Paris, 1926. Р. 513.

1185

См.: Smith Р. Diе Sсhlacht bei Сarrhае // Historische Zeitschrift. Bd. CXV. 1916. S. 248–258; Dеrоuaux W. La guerre de marche de Crassus et le jour de la batailie de Carrhe // Les etudes classiques. Vol. XI. 1942. Р. 157–167.

1186

Наполеон Л. История Юлия Цезаря. Т. 1. СПб., 1865. С. 475.

1187

Welles J. Short History of Rome to the Death of Augustus. London, 1896. Р. 260.

1188

Бокщанин А.Г. Битва при Каррах // ВДИ. 1949. № 4. С 50.

1189

Утченко С.Л. Юлий Цезарь. М., 1976. С. 151.

1190

Sanford E. The Mediterranean World in Ancient Times. New York, 1938. Р. 413.

1191

См.: Пигулевская Н. Города Ирака в раннее Средневековье. М.—Л., 1956. С. 61.

1192

См.: Дьяконов М.М Очерк истории Древнего Ирана. М., 1931. С. 206–208.

1193

Keaveney A. Roman Treaties with Parthia circa 95 – circa 64 B.С. // AJPh. 1981. Vol. 102. № 2. Р. 212.

1194

Ковалёв С.И. История Рима. 2-е изд. Л., 1986. С. 431; Меrivale С. Тhе Roman Triumvirates. London, 1976. Р. 92; Sanford E. Op. cit. Р. 413.

1195

Цит. по: Штюрмер Л.Л. Рим до и во время Юлия Цезаря. СПб., 1876. С. 8.

1196

Ферреро Г. Величие и падение Рима Т. 2. М., 1916. С. 101.

1197

Моммзен Т. История Рима. Т. 3. Ростов-на-Дону, 1997. С. 310.

1198

Stark F. Rome on the Euphrates. London, 1966. Р. 113.

1199

Miguel P. LʼAntuquite Rome. Раris, 1984. Р. 131.

1200

Подробнее см.: Adcock F.E. Marcus Crassus, Millionaire. Cambridge, 1966.

1201

Бокщанин А.Г. Битва при Каррах. С. 45–46.

1202

Ферреро Г. Указ. соч. С. 98.

1203

Ростовцев М. Рождение Римской империи. Пг., 1918. С. 64.

1204

Ферреро Г. Указ. соч. С. 91.

1205

Бокщанин А.Г. Парфия и Рим. Т. 2. М., 1966. С. 56, прим. 69.

1206

См. Колобов А.В. Римские легионеры вне полей сражений. Пермь, 1999. С. 75.

1207

См.: Мишенёв С. История фехтования. СПб., 1999. С. 52.

1208

Дьяконов М.М. Указ. соч. С. 210.

1209

См.: Утченко С.Л. Указ. соч. С. 145, 166, 172.

1210

Вегнер В. Рим. Т. 2. СПб., 1865. С. 246.

1211

Дьяконов М.М. Указ. соч. С. 212.

1212

Ферреро Г. Указ. соч. С. 91.

1213

Дьяконов М. М. Указ. соч. С. 210.

1214

Моммзен Т. Указ. соч. С. 314.

1215

Tarn W. Parthia // САН. Vol. IX. Cambridge, 1932. Р. 609.

1216

Debevoise N.С. A Political History of Parthia. Chicago, 1938. P. 82.

1217

Wilcox P. Rome’s Enemies: Parthians and Sasanid Persian. London, 1992. P. 9.

1218

Моммзен Т. Указ. соч. С. 317; Дельбрюк Г. История военного искусства. Т. I. СПб., 1994. С. 320.

1219

Tarn W.W. Op. cit. P. 608.

1220

Bishop M.С., Coulston С.N. Roman Military Equipment from the Punic Wars to the Fall of Rome. London, 1933. P. 48.

1221

Мишинёв С. Указ. соч. С. 49.

1222

См.: Marsden Е.W. Greek and Roman Artillery. Vol. 2. Technical Treatises. Oxford, 1971.

1223

См.: Литвинский В.А., Пьянков И.В. Военное дело у народов Средней Азии в VI–IV вв. до н. э. // ВДИ. 1966. № 3. С. 36–52.

1224

Хазанов А.М. Катафрактарии и их роль в истории военного искусства // ВДИ. 1966. № 1. C. 184–185.

1225

Wilcox P. Op. cit. P. 9.

1226

Debevoise N. Op. cit. P. 82.

1227

Cм.: Дельбрюк Г. Указ. соч. С. 320.

1228

Хазанов М.М. Указ. соч. С. 188.

1229

Homo L. Primitive Italy and the Beginning of Roman Imperialism. London, 1926. P. 254.

1230

«Против Рима открыто выступили этолийцы, обделённые римлянами при разделе владений Филиппа». – Павловская А.И. Греция и Македония в эпоху эллинизма // История Европы. Т. 1. М., 1988. С. 429.

1231

Трухина Н.Н. Политика Рима в Восточном Средиземноморье во второй половине III в. до н. э. (229–205) // ВМУ. Сер. История. № 2. С. 72; Holleaux M. Rome and Macedon: the romans against Philip // CAH. Vol. VIII. P. 176.

1232

Laraen J.A.O. Was Greece free between 196 and 146 B.C. // CPh. 1935. Vol. XXX. № 3. P. 212.

1233

См.: Власюков С.Ю. Этолийский союз эллинистического времени (социально-экономические отношения и политическая организация). Автореф. дисс… канд. ист. наук. М., 1991. С. 16.

1234

Моммзен Т. История Рима. Т. 1. С. 677.

1235

Моммзен Т. Указ. соч. С. 680; Heitland W.E. The Roman republic. Vol. 2. Cambridge, 1909. P. 12; Colin G. Rome et la Greec de 200 a 146 au J.C. Paris, 1905. P. 620; Holleaux M. Rome, la Grece et les monarchies hellenistiques. Paris, 1921. P. 307; McDonald A.H. Scipio Africanus and Roman Politics in the Second Century B.C. // JRS. 1938. Vol. XXVIII. Pt. 2. P. 155.

1236

Иегер О. История Рима. Ч. 1. СПб., 1876. С. 155; Wood F.M. The Military and Diplomatic Campaign of T. Quinctius Flamininus in 198 B.C. // AJP. 1941. Vol. LXII. № 3. P. 277–288. P. 288.

1237

Stier H.E. Roms Aufstieg zur Weltmacht und die Griechische Welt. Koln, 1957. S. 148.

1238

Badian E. Roman imperialism in the late republic. Oxford, 1968. P. 2.

1239

Вебер Г. Всемирная история. Т. 3. М., 1892. С. 532.

1240

Ковалёв С.И. История Рима. 2-е изд. Л., 1986. С. 261.

1241

Егоров А.Б. Рим на грани эпох. Л., 1985. С. 27.

1242

Шлоссер Ф. Всемирная история. Т. 3. СПб., 1862. С. 418.

1243

Лозинский С.Г. История Древнего мира. Греция и Рим. Пг., 1923. С. 110.

1244

Ранович А.Б. Эллинизм и его историческая роль. М.—Л., 1950. С. 52.

1245

Grant M. From Alexander to Cleopatra. The Hellenistic World. New York, 1982. P. 267.

1246

Журавлёв Ю.С. Взаимоотношения Рима с державой Селевкидов (200–160 гг. до н. э.). Автореф. дисс… канд. ист. наук. М., 1982. С. 12.

1247

Badian E. Foreign clientelae (264—70 B.C.). Oxford, 1958. P. 72.

1248

Plus auctoritatis Achaei habuerunt, quia, ni impetrassent pacem Boeotis, bellum simul gerere decreverant (Liv. XXXIII.29.11).

1249

См.: Соколов Ф.Ф. По поводу книги С.А.Жебелёва «Из истории Афин 229—31 гг. до Р.Х.» // Труды Ф.Ф. Соколова. СПб., 1910. С. 607.

1250

См.: Titi Livi. Ab urbe condita. Bd.7. Berlin, 1860. S. 222; Briscoe J. A Commentary on Livy. Books XXXI–XXXIII. Oxford, 1973. P. 304.

1251

Трухина Н.Н. Борьба внутри римского нобилитета в конце III – начале II в. до н. э… Автореф. дисс… канд. ист. наук. М., 1974. С. 10.

1252

Badian E. Roman imperialism in the late republic. Oxford, 1968. P. 2.

1253

Ранович А.Б. Указ. соч. С. 261.

1254

Бибиков П. Очерк международного права в Греции. М., 1852. С. 115.

1255

См.: Осокин С.А. Римская история. Казань, 1886. С. 292.

1256

Тюменев А.И. Очерки экономической и социальной истории Древней Греции. Т. 3. Пб., 1922. С. 171; Журавлёв Ю.Е. Лозунг борьбы за свободу греков в римской политике 90 гг. II в. до н. э. // Проблемы всемирной истории. М., 1974. С. 229.

1257

Wason M.O. Class Struggles in Ancient Greece. London, 1947. P. 232.

1258

Тарн В. Эллинистическая цивилизация. М.—Л., 1949. С. 41.

1259

См.: Rostovtzeff M. SEHHW. Vol. 2. Oxford, 1941. P. 617.

1260

Benecke P.V.M. The fall of Macedonian Monarchy // CAH. Vol. VIII. Cambridge, 1930. P. 273–274.

1261

Иванов Н. Характеристика международных отношений и международного права в историческом развитии. Казань, 1874. С. 72; Homo L. Primitive Italy… P. 299; Adcock F.E. The Roman Art of War under the Republic. Cambridge, 1940. P. 7.

1262

Ковалёв С.И. Указ. соч. С. 261.

1263

Ранович А.Б. Указ. соч. С. 52.

1264

См.: Каррьер М. Искусство в связи с общим развитием культуры и идеалы человечества. Т. 2. М., 1871. С. 333.

1265

Homo L. Op. cit. P. 300.

1266

Павлович Б.А. История Греции и Рима. СПб., 1873. С. 121; Sherwin-White A.N. The Roman citizenship. Oxford, 1939. P. 139; Cary M., Haarhoff T.J. Life and Thought in the Grweek and Roman World. London, 1959. P. 60; De Martino F. Storia della constuzione romana. Vol. 3. Napoli, 1961. P. 120; Hammond N.G.L. Epirus. Oxford, 1967. P. 620; Jaczynowska M. Historia starozytnego Rzymu. Warszawa, 1982. S. 103.

1267

Бенгтсон Г. Правители эпохи эллинизма. М… 1982. С. 237.

1268

См.: Wirszybsky C. Libertas as a political idea at Romeduring the late republic and early Principate. Cambridge, 1952. P. 111; Forte B. Rome and the Romans as the Greeks saw them. Roma, 1972. P. 26.

1269

См.: Корф Н.А. История Востока, Греции и Рима. СПб., 1878. С. 114; Toynbee A.J. Hannibal`s legacy. Vol. 2. London, 1965. P. 451.

1270

Dieter H., Gunter R. Romische Geschichte. Berlin, 1979. S. 86.

1271

Laraen J.A.O. Was Greece free… P. 197, 201.

1272

Sherwin-White A.N. Op. cit. P. 155; Errington R.M. The dawn of Empire. Rome`s Rise to World Power. Ithaca; New York, 1973. P. 153.

1273

Нетушил И.В. Обзор римской истории. 2-е изд. Харьков, 1916. С. 112.

1274

Моммзен Т. История Рима. Т. 1. С. 736.

1275

Ростовцев М. Эллинистическая Азия в эпоху Селевкидов // Научный исторический журнал. 1913. № 1. С. 58.

1276

См.: Журавлёв Ю.Е. Взаимоотношения Рима… С. 14.

1277

Harris W. War and imperialism in republican Rome 327—70 B.C. Oxford, 1979. P. 161.

1278

Журавлёв Ю.Е. Лозунг борьбы за свободу… С. 287.

1279

Алексин Э. Искусство пропаганды в Древнем мире // Вопросы истории. 1969. № 12. С. 89.

1280

Larsen J.A.O. Was Greece free… P. 205.

1281

Walbank F.W. The Hellenistic World. New Jersey, 1981. P. 93.

1282

Jones A.H.M. The Greek city from Alexander to Justinian. Oxford, 1967. P. 67.

1283

Подробнее см.: Jones A.H.M. Op. cit. P. 98.

1284

Gruen E.S. The Hellenistic World and the Coming of Rome. Vol. 1. Berkeley, 1984. P. 138.

1285

Badian E. Rome and Antiochus the Great: A Study in Cold War // Studies in Greek and Roman history. Oxford, 1964. P. 123.

1286

Самохина Г.С. Панэллинская идея в политике Македонии конца III в. до н. э. // Социальная структура и политическая организация античного общества. Л., 1982. С. 104.

1287

Самохина Г.С. Антигон и греческие города Малой Азии // Проблемы отечественной и всеобщей истории. Вып. 3. Л., 1976. С. 156, 158.

1288

De Martino F. Storia della constituzione romana. Vol. 3. Napoli, 1961. P. 120.

1289

См.: Штаерман Е.М. Эволюция идеи свободы в Древнем Риме // ВДИ. 1972. № 2. С. 44.

1290

Протасова С.И. Борьба общественных идеалов в Риме в эпоху Гракхов // Из далёкого и близкого прошлого. Сб. этюдов по всеобщей истории. М., 1923. С. 37.

1291

См.: Bidney D. The varieties of Roman Freedom // The concept of freedom in anthropology / Ed. D. Bidney. The Hague, 1963. P. 21.

1292

Starr C.G. The Roman Place in History // ANRW. Bd. 1. Berlin; New York, 1972. P. 8.

1293

Larsen J.A.O. Was Greece free… P. 208; Rostovtzeff M. SEHHW. Vol. 1. P. 56.

1294

Шлоссер Ф. Указ. соч. С. 407; Frank T. A History of Rome. New York, 1928. P. 139.

1295

Havell H. Republican Rome. London, 1914. P. 286.

1296

Ehrenberg V. Society and civilization in Greece and Rome. Cambridge, 1964. P. 90.

1297

Трухина Н.Н. Борьба внутри римского нобилитета… С. 12.

1298

Toynbee A.J. Hannibal`s legacy. Vol. 2. P. 452; Briscoe J. Flamininus and Roman Politics, 200–189 B.C. // Latomus, 1972. T. XXXI. Fasc. 1. P.33; Idem. A Commentary… Books XXXI–XXXIII. P. 28; Errington R.M. The dawn of Empire. P. 145.

1299

Штолль Г.В. Герои Рима в войне и мире. СПб., 1896. С. 323.

1300

Вебер Г. Указ. соч. С. 532.

1301

Cary M. A hisrory of Rome. 2nd ed. London, 1960. P. 203.

1302

Colin G. Rome et la Grece de 200 a 146 av. J.C. Paris, 1905. P. 665.

1303

См.: Трухина Н.Н. Борьба внутри римского нобилитета… С. 13.

1304

Трухина Н.Н. Политика и политики «золотого века» Римской республики. М., 1986. С. 10.

1305

См.: Истомин А. О воспитании у римлян // Сборник статей по классической древности. Вып. 1. Киев, 1884. С. 23; Алексин Э. Указ. соч. С. 100; Утченко С.Л. Ещё раз о римской системе ценностей // ВДИ. 1973. № 4. С. 44–46.

1306

См.: Иванов Н. Указ. соч. С. 72; Таубе М. История зарождения международного права. Т. 1. СПб., 1894. С. 10; Базинер О.Ф. Война и мир в классической древности. Варшава, 1903. С. 13.

1307

Robinson C.E. A history of Greece. New York, 1929. P. 424.

1308

Cary M. Op. cit. P. 211. Not. 8.

1309

Степанов С.Л. Лекции по римской истории. СПб., 1892. С. 407.

1310

Штолль Г.В. Указ. соч. С. 323.

1311

Heitland W.E. Op. cit. P.30.

1312

Gast J. The history of Greece. Vol. 2. Basil, 1747. P. 168.

1313

Eckstein A.M. T. Quinctius Flamininus and the Campaign against Philip in 198 B.C. // Phoenics. 1976. Vol. XXX. № 2. P. 135, 141–142.

1314

См.: Трухина Н.Н. Борьба внутри римского нобилитета… С. 13.

1315

Bowder D. Outline History 776—30 B.C. // Who was Who in the Greek World / Ed. by D. Bowder. Ithaca; New York, 1982. P. 154.

1316

Моммзен Т. Указ. соч. С. 49.

1317

Heitland W. Op. cit. P. 125.

1318

Кареев Н. Введение в курс истории Древнего мира. СПб., 1886. С. 55.

1319

Штаерман Е.М. Указ. соч. С. 44.

1320

Там же.

1321

Маркин А.Н. Менталитет римской имперской аристократии в изображении Корнелия Тацита и Плиния Младшего (некоторые аспекты). Автореф. дисс… канд. ист. наук. М., 1997. С. 23.

1322

Gruen E.S. The Hellenistic World… Vol. 1. P. 272.

1323

Шлоссер Ф. Указ. соч. С. 407.

1324

Holleaux M. Rome and Macedon: the romans against Philip. P. 159; Gruen E.S. The Hellenistic World… Vol. 1. P. 268, 270–271.

1325

См.: Gruen E.S. The Hellenistic World… Vol. 1. P. 132–157.

1326

Rawson E. Roman tradition and the Greek World // CAH. 2nd ed. Vol. VIII. P. 439.

1327

Cartledge P., Spauforth A. Hellenistic and Roman Sparta. A tale of two cities. London, New York, 1989. P. 74.

1328

Никишин В.О. Чужеземцы в произведениях Цицерона, Цезаря и Саллюстия. (К вопросу о сущности римского «шовинизма» в I в. до н. э.). Дисс… канд. ист. наук. М., 1999. С. 1.

1329

Forte B. Rome and the Romans as the Greeks Saw Them. Rome, 1972. P. 14.

1330

См.: Казаров С.С. Эллинистический мир и Рим: начало контактов // Учёные записки МГПИ. Исторические науки: Сб. научных статей. Вып. 3. Мурманск, 2002. С. 26–31.

1331

Мозеров В.Д., Лунин В.С., Кутергин В.Ф. Античная культура. Саранск, 2000. С. 233.

1332

См.: Буданова В.П. Взаимоотношения варварского мира с цивилизациями Запада и Востока // Сравнительное изучение цивилизаций мира (междисциплинарный подход). М., 2000. С. 197.

1333

Суриков И.Е. Камень и глина: к сравнительной характеристике некоторых ментальных парадигм древнегреческой и римской цивилизаций // Сравнительное изучение цивилизаций мира (междисциплинарный подход). М., 2000. С. 278.

1334

Balsdon J.P.V.D. Romans and Aliens. L., 1979. P. 30–34.

1335

См.: Badian E. Greeks and Macedonians // Macedonia and Greece in Late Classical and Hellenistic Times / Ed. B. Barr-Shar and E.N. Borza. Washington, 1982. P. 33–51.

1336

Никишин В.О. Чужеземцы в произведениях Цицерона, Цезаря и Саллюстия. С. 78–79.

1337

Gabba E. Storiografia greca e imperialismo romano (III–I sec. A.C.) // RSI. 1974. № 86. P. 625.

1338

Balsdon J.P.V.D. Romans and Aliens. P. 53.

1339

Momigliano A. Alien Wisdom. The Limits of Hellenization. Cambr., 1975. P. 1.

1340

Forte B. Op. cit. P. 95.

1341

См: Лапина Т.А. «География» Страбона и Плиния (некоторые аспекты сравнительной характеристики) // Проблемы античной истории и Средних веков / Ред. Ю.М. Сапрыкин. М., 1983. С. 4.

1342

Махлаюк А.В. Военная организация Рима в оценке греческих авторов и вопрос о своеобразии римской цивилизации // Сравнительное изучение цивилизаций мира (междисциплинарный подход). М., 2000. С. 260.

1343

Этой теме посвящена обширная литература; см., например: Westermann W. The Story of the Ancient Nations. N. Y., 1912; Kroll W. Romer und Griehen // Kroll W. Studien zum Verstandnis der Romischen Literatur. Stuttgart, 1924; Fuchs H. Der geistige Widerstand gegen Rom. B., 1938; Haarhoff T.J. The Stranger at the Gate. Aspects of exclusiveness and cooperation in ancient Greece and Rome, with some reference to modern times. Oxford, 1948; Cary M., Haarhoff T.J. Life and Thought in the Greek and Roman World. L., 1959; Burn A.R., Edwards J.M.B. Greece and Rome 750 B.C. – 565 A.D. Glenview, 1970; Forte B. Op. cit.; Walbank F.W. Nationality as a Factor in Roman History // Harvard Studies in Classical Philology. 1972. № 76; Bengtson H. Das Imperium Romanum in griechischer Sight // Bengtson H. Kleine Schriften zur alten Geschichte. München, 1974; Idem. Hellenen und Barbaren // Ibid.; Petrohilos N.K. Roman Attitudes to the Greeks. Athenes, 1974; Momigliano A. Op. cit.; Crawford M.H. Greek Intellectuals and the Roman Aristocracy in the First Century B.C. // Imperialism in the Ancient World. Cambr., 1978; Balsdon J.P.V.D. Romans and Aliens. L., 1979; Dubuisson M. Some aspects of Graeco-Roman relations. The attitude of Roman administration toward language use. Xenofobia and disparaging words in Greek and Latin // Prudentia. 1983 XV. P. 35–47; Errington R.M. Rom and Greece to 205 B.C. // CAH. 2nd ed. 1989. Vol. VIII; Rawson E. Roman Tradition and the Greek World // Ibid.; Bowersock G.W. Hellenism in Late Antiquity. Cambr., 1990; Gruen E.S. Culture and National Identity in Republican Rome. Ithaca – New York, 1992; Idem. Studies in Greek Culture and Roman Policy. Berkeley – Los Angeles – London, 1996; Нахов И.М. Цицерон и греческая культура // Цицерон. 2000 лет со дня смерти. М., 1959; Штаерман Е.М. Проблема римской цивилизации // Цивилизации. Вып. 1. М., 1992; Чужое: опыты преодоления. Очерки из истории и культуры Средиземноморья. М., 1999 и др.

1344

OʼFlynn J.M. A Greek on the Roman Throne: The Fate of Anthemius // Historia. 1991. Bd. XL. Hft. 1. P. 122.

1345

Штаерман Е.М. Эллинизм в Риме // ВДИ. 1994. № 3. С. 12.

1346

Лапина Т.А. «География» Страбона и Плиния (некоторые аспекты сравнительной характеристики) // Проблемы истории Античности и Средних веков. М., 1983. С. 44.

1347

Там же. С. 47

1348

Ешевский С.В. Центр римского мира и его провинции // Сочинения С.В. Ешевского. Ч. 1. М., 1870. С. 207.

1349

Мозеров В.Д., Лунин В.С., Кутергин В.Ф. Указ. соч. С. 37.

1350

Gruen E.S. The Hellenistic World and the Coming of Rome. Vol. 1. Berkeley; Los Angeles; London, 1984. P. 261.

1351

Рожанский И.Д. История естевствознания в эпоху эллинизма и Римской империи. М., 1988. С. 341.

1352

См.: Bowersock G.W. A Post-Imperialist Perspective on the Roman Empire // ВДИ. 1997. № 4. С. 89.

1353

Суриков И.Е. Указ. соч. С. 279.

1354

Никишин В.О. Чужеземцы в произведениях Цицерона, Цезаря и Саллюстия. С. 83.

1355

Ср.: Никишин В.О. Указ. соч. С. 104, 221.

1356

См.: Balsdon J.P.V.D. Romans and Aliens. P. 37; Греческие и римские авторы об евреях и иудаизме / Ред. Н.В. Брагинский. Т. 2. М., Иерусалим, 1997. С. 92.

1357

К сожалению, работа оказалась нам недоступна. Цит. по: Никишин В.О. Чужеземцы в произведениях Цицерона, Цезаря… С. 80.

1358

Niebuhr B. Lectures on the history of the Rome. London, 1903. P. 460.

1359

См.: Forte B. Rome and the romans as the greeks saw them. Roma, 1972. P. 3—734.

1360

Toynbee A.J. Hannibal’s Legacy. The Hannibalic War’s Effects on Roman Life. Vol. 2. Rome and her Neighbours after Hannibal’s Exit. L., 1965. P. 435.

1361

См.: Кнабе Г.С. Материалы к лекциям по общей теории культуры и культуре античного Рима. М., 1993. С. 240.

1362

См.: Кононенко Б.И. Культура и цивилизация. М., 1997. С. 39.

1363

Бобровникова Т.А. Географические книги Плиния Старшего как исторический источник. Автореф. дисс… канд. ист. наук. М., 1986. С. 7.

1364

Постернак А.В. История Древней Греции и Древнего Рима. В конспективном изложении. М., 1999. С. 94.

1365

Смирин В.М. Римская республика в III–II вв. до н. э. // История Европы. Т. 1. М., 1988. С. 481.

1366

Мозеров В.Д., Лунин В.С., Кутергин В.Ф. Указ. соч. С. 37.

1367

См.: Kroll W. Studien zum Verstandnis der Romischen Literatur. Stuttgart, 1924. S. 9.

1368

См.: Gruen E.S. The Hellenistic World and the Coming of Rome. Vol. 1. P. 356.

1369

Характерные признаки крестьянской цивилизации – аграрная экономика, ручной труд, минимальное потребление и простой быт; см.: Шкуратов. Указ. соч. С. 200.

1370

Финлей Г. Греция под римским владычеством. М., 1877. С. 12.

1371

См.: Андреев Ю.В. Цена свободы и гармонии. Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации. СПб., 1998. С. 387.

1372

Характерна одна фраза глубокоуважаемого мной Юрия Викторовича, сказанная при личном общении: «И сами римляне, и вся их культура имели сугубо маргинальный характер».

1373

Указ. соч. С. 46.

1374

Там же.

1375

См.: Тэннэхилл Р. Секс в истории. М., 1995. С. 78–85; Аккерман Д. Любовь в истории // Любовь в истории. Секс в Библии. М., 1995. С. 27–29; Лихт Г. Сексуальная жизнь в Древней Греции. М., 1995. С. 276–335; Картленд Б. Таинство любви сквозь призму истории. Отношения мужчины и женщины с библейских времён до наших дней. М., 2001. С. 28–31; Dover K.J. Greek Homosexuality. London, 1978; Lilja S. Homosecuality in Republican and Augustan Rome. Helsinki, 1983 (обзор литературы и очень полную библиографию см.: С. 5–8, 141–148); Vrissimtzis N.A. Love, Sex and Marriage in Ancient Greece. Athens, 1995.

1376

Свенцицкая И.С. Эллины античного мира в кругу друзей // Человек в мире чувств. Очерки по истории частной жизни в Европе и некоторых странах Азии до начала Нового времени. М., 2000. С. 153.

1377

См.: Balsdon J.P.V.D. Romans and Aliens. P. 225; Hallet J.P. Female Homoeroticism and the Denial of Roman Reality in Latin Literature // Yale Journal of Criticism. 1989. № 3. P. 223; Edwards C. The Politics of Immorality in Ancient Rome. Cambridge, 1993. P. 94.

1378

Balsdon J.P.V.D. Romans and Aliens. P. 225

1379

Dalla D. Ubi Venus mutatur: omosessualita e diritto nel mondo romano. Milan, 1987. P. 10; Hallet J.P. Roman Attitudes toward Sex // Civilisation of the Ancient Mediterranean. New York, 1988. Vol. II. P. 1274.

1380

Wilkinson J. Classical Attitudes to Modern Issues. London, 1978. P. 136.

1381

Verstaete B.C. Slavery and the Social Dynamics of Male Homosexual Relations in Ancient Rome // Journal of Homosexuality. 1980. № 5. P. 227.

1382

Adams J.N. The Latin Sexual Vocabulary. Baltimore, 1982. P. 228; MacMullen R. Roman Attitudes to Greek Love // Historia. 1982. № 31. P. 486.

1383

Williams C.A. Greak love at Rome // CQ. 1995. Vol. XLV. № 2. P. 537.

1384

Cantarella E. Bisexuality in the Ancient World. New Haven, 1992. P. 97.

1385

См.: Balsdon J.P.V.D. Romans and Aliens. P. 227.

1386

Суриков И.Е. Указ. соч. С. 284.

1387

Balsdon J.P.V.D. Romans and Aliens. P. 30.

1388

Никишин В.О. Чужеземцы в произведениях Цицерона… С. 80.

1389

Там же.

1390

Van Sickle C.E. A Political and Cultural History of Ancient World. From Prehistoric Times to the Dissolution of the Roman Empire in the West. Westport, 1970. P. 339.

1391

Gruen E.S. Culture and Natoinal Identity in Republican Rome. Ithaca; New York, 1992. P. 3.

1392

Op. cit. P. 80. Подробнее см. главу «Катон и эллинизм» в указанной книге. С. 52–83.

1393

Gruen E.S. Studies in Greek culture and Roman policy. Berkeley; Los Angelos; London, 1996. P. 33.

1394

См.: Balsdon J.P.V.D. Romans and Aliens. P. 38–40.

1395

«Ни с тобой жить невозможно, ни без тебя».

1396

Никишин В.О. Чужеземцы в произведениях Цицерона… С. 81.

1397

Heinen H. Die politischen Beriahungen zwischen Rom und dem Ptolemaerreich von ihren Anfangen bis zum Tag von Eleusis (273–168 v. Chr.) // ANRW. Erster Band. Berlin, New York, 1972. S. 633–659. См. также: Peremans W., van’t Dack E. Sur les rapports de Rome avec les Lagides // Idem. P. 660–667.

1398

Подробнее. см.: Lampela A. Rome and the Ptolemies of Egypt. The Developments of their Political Relations 273—80 B.C. Helsinki, 1998. P. 33–49.

1399

Rostovtzeff M. SEHHW. Oxford, 1941. Vol. 2. P. 603.

1400

Жигунин В.Д. Международные отношения эллинистических государств в 280–220 гг. до н. э. Казань, 1980. С. 165.

1401

Указ. соч. С. 166.

1402

Elgood P.G. The Ptolemies of Egypt. London, 1938. P. 62.

1403

Bell H.I. Egypt from Alexander the Great to the arab conquest. Oxford, 1948. P. 58.

1404

Elgood P.G. Opus cit. P. 104.

1405

См.: Opus cit. P. 63.

1406

Sands P.C. The client princes of the Roman Empire Under the Republic. Cambridge, 1908. P. 5.

1407

Свенцицкая И.С. Восприятие царя и царской власти в эллинистических полисах (по данным эпиграфики) // Государство, политика и идеология в античном мире / Под ред. Э.Д. Фролова. Л, 1980. С. 103.

1408

Bell H.I. Opus cit. P. 57.

1409

Turner E. Ptolemaic Egypt // CAH. Cambridge, 1984. Vol. VII. Part I. P. 159.

1410

Walek-Czernecki T. Historia gospodarcza swiata starozytnego. Warszawa, 1948. Vol. 2. S. 142.

1411

Египетские иудеи. Б.м. Б.д. С. 6.

1412

См.: Кащеев В.И. Борьба Рима за господство на Балканах в англо-американской историографии Новейшего времени. Автореф. дисс… канд. ист. наук. Казань, 1983. С. 19.

1413

Нич К. История Римской республики. М., 1908. С. 203.

1414

Sharpe S. The history of Egypt under the Ptolemies. London, 1838. P. 128.

1415

См.: Swain J.W. The Ancient World. New York, 1950. Vol. 2. P. 199.

1416

Morkholm O. Antiochus IV of Syria. Copenhagen, 1966. P. 94.

1417

Подробнее об «Элевсинском ультиматуме» см.: Morgan M.G. The perils of Schematism: Polybius, Antiochus Epifanes and the «Day of Eleusis» // Historia. 1990. Bd. XXXIX. № 1. P. 37—76

1418

Lampela A. Op. cit. P. 244.

1419

Op. cit. 196.

1420

Юрьева В.В. Взаимоотношения Рима и Египта в первой половине I в. до н. э. Автореф. дисс… канд. ист. наук. М., 1975. С. 2.

1421

Указ. соч. С. 4.

1422

См.: Юрьева В.В. Указ. соч. С. 9—10.

1423

Юрьева В.В. Указ. соч. С. 10.

1424

Liveley G. Cleopatra`s Nose, Naso and Science of Chaos // GR. Second series. April 2002. Vol. 42. № 1. P. 43.

1425

Остерман Л. Римская история в лицах. М., 1997. С. 373.

1426

Фрэн И. Клеопатра, или Неподражаемая. М., 2001. С. 33.

1427

Green P. Alexander to Actium. The historical evolution of the Hellenistic age. Berkeley; Los Angelos, 1993. P. 661–662.

1428

См.: Budge E.A.W. A History of Egypt. Vol. VIII. Egypt under the Ptolemies and Cleopatra VII. London, 1902. P. 103.

1429

См.: Starr C.G. A History of the Ancient World. Oxford, 1965. P. 550; Krawczuk A. Kleopatra. Wroclaw, 1975. S. 30.

1430

См.: Griffin J. Propertius and Antony // JRS. 1977. Vol. LXVII. P. 17.

1431

Хьюз-Хэллет Л. Клеопатра: правда, легенда, ложь. М., 1999. С. 72–74.

1432

Декс П. Клеопатра. Ростов-на-Дону, 1998. С. 30.

1433

Томашевич О. Пояснения к иллюстрациям вместо послесловия // Фрэн И. Указ. соч. С. 469.

1434

Weigall A. The life and times of Marc Antony. London, 1931. P. 292.

1435

Хьюз-Хэллет Л. Указ. соч. С. 30.

1436

Green P. Op. cit. P. 662.

1437

Декс П. Указ. соч. С. 31.

1438

Lindsay J. Marc Antony. His World and his Contemporaries. London, 1936. P. 226.

1439

См.: Декс П. Указ. соч. С. 192.

1440

Tarn W.W., Charlesworth M.P. The triumvirs // CAH. Vol. X. Cambridge, 1934. P. 35.

1441

Нич К.В. История Римской республики. М., 1908. С. 519; Tarn W.W., Charlesworth M.P. The war of the East against the West // CAH. Vol. X. Cambridge, 1934. P. 66 – Антоний потерял полмира за любовь.

1442

Ковалёв С.И. История Рима. 2-е изд. Л., 1986. С. 460; Егоров А.Б. Рим на грани эпох. Проблемы рождения и формирования принципата. Л., 1985. С. 83; Межерицкий Я.Ю. «Республиканская монархия»: метаморфозы идеологии и политики императора Августа. Калуга, 1994. С. 155; Bowman A.K. Egypt after the Pharaohs. 332 B.C. – A.D. 642. California, 1986. P. 34.

1443

Бенгтсон Г. Правители эпохи эллинизма. М., 1982. С. 349.

1444

Остерман Л. Указ. соч. С. 373–374. В своё время так же полагал и Ф.Ф. Зелинский – см.: Зелинский Ф.Ф. Римская империя. СПб., 1999. С. 55, 49.

1445

Хафнер Г. Выдающиеся портреты Античности. 337 портретов в слове и образе. М., 1984. С. 55; Лубченков Ю, Романов В. Любовь и власть. Исторические миниатюры. Т. 1. Вильнюс, 1991. С. 51; Борухович В.Г. Квинт Гораций Флакк. Саратов, 1993. С. 120; Фрэн И. Указ. соч. С. 395.

1446

Парфёнов В.Н. Рим от Цезаря до Августа. Очерки социально-политической истории. Саратов, 1987. С. 109–110; Декс П. Указ. соч. С. 259, 277; Swane J.W. The Ancient World. Vol. 2. The World Empires: Alexander and the Romans after 334 B.C. New York, 1950. P. 357, 361; Weigall A. Op. cit. P. 301; Green P. Op. cit. P. 672.

1447

Lindsay J. Op. cit. P. 274.

1448

Yavetz Z. Augustus. The Victory of Moderation. Tel-Aviv, 1988. P. 194.

1449

Вейссер Л. Картинный атлас всемирной истории. Т. 1. История Древнего мира. СПб.; М., 1866. С. 266.

1450

Elgood P.G. The Ptolemies of Egypt. London, 1938. P. 211.

1451

Morawiecki L. Political Propaganda in the coinage of the Late Roman Republic (44–43 B.C.). Wroclaw, 1983. P. 54.

1452

Парфёнов В.Н. Указ. соч. С. 117.

1453

Ростовцев М.И. Рождение Римской империи. Общий очерк. Пг., 1918. С. 94; Rostovtzeff M. A History of the Ancient World. Vol. 2. Rome. Oxford, 1924. P. 154; Marsh F.B. A History of the Roman world from 146 to 30 B.C. London, 1934. P. 295–296;

1454

Межерицкий Я.Ю. Указ. соч. С. 154.

1455

Парфёнов В.Н. Указ. соч. С. 108.

1456

Машкин Н.А. Принципат Августа. М.—Л., 1949. С. 215.

1457

Межерицкий Я.Ю. Указ. соч. С. 154.

1458

См.: Ильинская Л.С. Роль восточных провинций Рима в период гражданских войн конца Республики // Древний Восток и античный мир. М., 1972. С. 223–224.

1459

Остерман Л. Указ. соч. С. 373.

1460

См.: Ermatinger J. The end of the Second triumvirate // Historia. 1993. Bd. XLII. Hft. 1. P. 110.

1461

Keppie L. Army and Society in the Late Republic and Early Empire // War as a Cultural and Social Force. Essays on Warfare in Antiquity / Ed. by T. Bekker-Nielsen and L. Hannestad. Kobenhavn, 2001. P. 131.

1462

См.: Ростовцев М.И. Рождение Римской империи. С. 92–95; Он же. Общество и хозяйство в Римской империи. СПб., 2000. С. 44–45.

1463

Tarn W.W., Charlesworth M.P. The War of the East against the West. P. 97.

1464

Фрэн И. Указ. соч. С. 319.

1465

Вебер Г. Курс всеобщей истории. Т. 1. История древности. М., 1860. С. 611; Шлоссер Ф. Всемирная история. Т. 4. История Древнего мира. СПб., 1862. С. 117; Корф Н.А. История Востока, Греции и Рима для самообразования. СПб., 1878. С. 151; Дюкудре Г. Краткая история цивилизации. Т. 1. Древний мир. СПб., 1895. С. 260; Бенгтсон Г. Указ. соч. С. 343; Cambridge introduction to the history of mankind. Book 2. The Romans and their empire. Cambridge, 1970. P. 36; Grant M. Cleopatra. New York, 1972. P. 115, 117, 162;

1466

Merivale C. The Roman triumvirates. London, 1976. P. 212.

1467

Lindsay J. Op. cit. P. 274.

1468

Mahaffy J.P. A History of Egypt under the Ptolemaic Dynasty. London, 1899. P. 248.

1469

Boak A.E.R. A history of Rome to 565 AD. New York, 1945. P. 249.

1470

Хьюз-Хэллет Л. Указ. соч. С. 74.

1471

Подробнее см.: Декс П. Указ. соч. С. 153.

1472

Scullard H.H. From the Gracchi to Nero. A History of Rome from 133 B.C. to A.D. 68. London, 1964. P. 171.

1473

Бенгтсон Г. Указ. соч. С. 344.

1474

Фрэн И. Указ. соч. С. 410.

1475

Декс П. Указ. соч. С. 297.

1476

См.: Фрэн И. Указ. соч. С. 319.

1477

Машкин Н.А. Указ. соч. С. 217–218.

1478

См.: Фрэн И. Указ. соч. С. 340.

1479

См.: McShane R.B. The foreign policy of Attalids of Pergamum. Urbana, 1964. P. 95–99.

1480

Cр.: Heinen H. The Syrian-Egyptian Wars and the new kingdoms of Asia Minor // CAH. 2nd ed. Vol. VII. Part 1. The Hellenistic world. Cambridge, 1984. P. 445.

1481

Кащеев В.И. «Политическое равновесие» в эллинистическом мире как историографическая проблема // Историк и историография. Саратов, 1999. С. 155.

1482

Моммзен Т. История Рима. Т.1. М., 1936. С. 737.

1483

Павловская А.И. Греция и Македония в эпоху эллинизма // История Европы. Т. 1. М., 1988. С. 431.

1484

См.: Историография античной истории / Ред. В.И. Кузищин. М., 1980. С. 115.

1485

Hill H. The Roman Middle class in the Republican Period. Oxford, 1952. P. 95.

1486

Badian E. Roman imperialism in the late republic. Oxford, 1968. P. 4.

1487

Larsen J.a.O. the Peace of Phoenice and the Outbreak of the Second Macedonian War // CPh. 1937. Vol. XXXII. № 1. P. 31.

1488

Шофман А.С. Крушение древнемакедонского государства // Итоговая научная конференция Казанского государственного университета. Казань, 1962. С. 31.

1489

Никольсон Н. Дипломатия. М., 1941. С. 23.

1490

Adcock F.E. The Roman Art of War Under the Republic. Cambridge, 1940. P. 92–93.

1491

Ковалёв С.И. История Рима. Л., 1988. С. 270.

1492

Голицын Н.С. Всеобщая военная история древних времён. Ч. 3. СПб., 1874. С. 243.

1493

Ростовцев М.И. Эллинистическая Азия в эпоху Селевкидов // НИЖ. 1913. № 1. С. 57.

1494

Badian E. Foreign clientelae 264—70 B.C. Oxford, 1958. P. 289.

1495

Штюрмер Л.Л. Рим до и во время Юлия Цезаря. СПб., 1876. С. 97.

1496

Ленин В.И. Социализм и война // Полн. собр. соч. Т. 26. С. 311.

1497

Сивкина Н.Ю. Греко-македонские союзы IV–III вв. до н. э. Автореф. дисс… канд. ист. наук. Нижний Новгород, 1998. С. 21–22.

1498

Тюменев А.И. Очерки экономической и социальной истории Древней Греции. Т. 3. Пг., 1922. С. 182–183.

1499

Grant M. History of Rome. London, 1978. P. 122.

1500

См.: Wardman A. Rome`s Debt to Greece. London, 1976. P. 13, 35.

1501

См.: Энгельс Ф. Материалы к Анти-Дюрингу // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 20. С. 643.

1502

Фролов Э.Д. История эллинизма в биографиях его творцов // Бенгтсон Г. Правители эпохи эллинизма. М., 1982. С. 12.

1503

Homo L. Primitive Italy. London, 1926. P. 254.

Content

А.П. Беликов
Рим и эллинизм. Войны, дипломатия, экономика, культура

Предисловие автора

Введение

Глава I Первый этап завоевания Римом восточного Средиземноморья: Балканы

Глава II Методы римской дипломатии: сенат против Македонии, Пергама, Селевкидского царства

Глава III Проблема «торгового империализма». Нелёгкий путь к провинциальному устройству Республики

Глава IV Римские нобили и «неримские» аристократы: проблема взаимного восприятия

Глава V Парфия, филэллинизм, греко-римские отношения и проблема преемственности культур

Глава VI Рим и Египет. Антоний и Клеопатра

Заключение

Примечания