Занавески

ЗАНАВЕСКИ

Сцены сельской жизни в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

П о с п е л о в  Ф е д о р  К о н с т а н т и н о в и ч.

П о л и н а — его жена.

К у з ь м а  К о в р и г и н.

Н а д я — его дочь.

Е г о р  С н е г о в.

М о т р я.

Г о р ю н о в  П р о к о п.

Г о р ю н о в а  Д а р ь я — его жена.

В и к т о р — их сын.

П е т р  Л у к о м о в.

Л и з а — его жена.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

На сцене полукругом висят пять занавесок. Это дома. Сейчас занавески закрыты. Центр перекрывается одной большой занавеской. По краям авансцены скамейки. Все вместе — это село Рассказиха. За каждой занавеской скрыт стол, детали деревенского быта. На авансцену входит  К у з ь м а  К о в р и г и н. Он чисто, почти празднично одет. Через плечо кнут.

К у з ь м а. Вот я и дома! (Идет к одному из домов.) Егор Макарыч! Принимай гостя!

Открывается занавеска. За столом  Е г о р  С н е г о в.

Е г о р. Здравствуйте, Кузьма Степанович.

К у з ь м а. Пьяненький я маленько.

Е г о р. Ничего, заходите.

Кузьма входит. Видны книги.

К у з ь м а. С района прибыл.

Е г о р. Что вы там делали?

К у з ь м а. Так коней сдал.

Е г о р. Кому?

К у з ь м а. Государству!

Е г о р. Всех?

К у з ь м а. До единого… Жалко, конечно, а что делать? Раз государство нуждается, я всегда готов! Вот пришел узнать: куда их направят?

Е г о р. Кого?

К у з ь м а. Коней! Где сейчас нужда в их?

Е г о р. Даже не знаю…

К у з ь м а. Ну! Ты-то не знаешь? Да ты все знаешь. Вон читаешь сколь!

Е г о р. Может… Да нет. Слушайте, а не на железную ли дорогу?

К у з ь м а. Не! Чего им там делать!

Е г о р. Подождите… Там ведь тайга, непроходимые места, верно?

К у з ь м а. Так-то оно, конечно…

Е г о р. А груз надо везти! Кто повезет?

К у з ь м а. Кони! Видел, что делается? Да… А кони, я тебе доложу, хорошие, справные! Жалко, конечно, а что делать? Видал, куда их!

Е г о р. Действительно…

К у з ь м а. Не зря я их выхаживал, выкармливал! Слухай, а я?

Е г о р. Что вы?

К у з ь м а. Так, можа, и я сгожусь там! Чо кони без меня? А ничо! Видал! Елки-моталки! Так и я теперь на железную дорогу, а?

Е г о р. А колхоз?

К у з ь м а. Так не горит! Потом, чево я тут без коней! Разве я без коней человек? Так, сорная трава! Надька только вот не пустит…

Е г о р. Там и без вас хватит людей.

К у з ь м а. Так-то оно так, да ведь, елки-моталки, не каждый же с конями обращаться может. А я с ими с десяти лет! В школу не ходил, елки-моталки, а за конями доглядывал!

Е г о р. Я думаю, не стоит ехать! А как мы без вас? Мы хоть не кони, а без вас пропадем!

К у з ь м а. Шутишь! Ну ладно, уговорил! (Уходит.)

Занавеска закрывается. Входит  М о т р я в калошах на босу ногу.

Стой, елки-моталки!

М о т р я. Ой, чего это вырядился?

К у з ь м а. Спрашивай! Коней ходил сдавать государству! Слышь, на главную стройку, говорят, взяли коней-то!

М о т р я. Бреши!

К у з ь м а. Цыть! Говорю, взяли! И меня тоже…

М о т р я. Да тебя-то куда?!

К у з ь м а. На железную дорогу! Специалистов по коням — раз, два.

М о т р я. Во! А Надька?

К у з ь м а. Так я отказался… Дите, говорю, имею… Не могу, говорю.

М о т р я. Во! Чегой-то машин понастроили, а коней собирают. Война, что ли?

К у з ь м а. Дура! Тайга там непроходимая!

М о т р я. Ну?

К у з ь м а. Лукошко гну! Машина не пройдет, а кони — вот тебе пожалуйста!

Появляются  П е т р  и  Л и з а. Нарядные.

М о т р я. Ой, поскакали.

К у з ь м а. Чего?

М о т р я. Да вон Лизка с Петром к Горюновым на гулянку.

Подходят Лиза и Петр.

Далеко ли собрались?

Л и з а. Отсюда не видать!

М о т р я. А мне что надо, я увижу!

К у з ь м а. Я коней государству сдал! На железную дорогу!

П е т р. На какую?

К у з ь м а. Газеты читаешь?

П е т р. Некогда.

К у з ь м а. Очень напрасно! Елки-моталки, меня сватали!

Л и з а. Ой, не развалился бы!

К у з ь м а. Я еще куда хошь! Меня ежели помыть, так и съисть можно!

Л и з а. Ох, Кузьма Степаныч! Ты уж тогда женись!

П е т р. Погодь! Так куда тебя звали?

К у з ь м а. На стройку эту!

П е т р. Слыхала?

Л и з а. И чего?

П е т р. Так…

Л и з а. Ладно, некогда мне!

Уходят к скамейкам, Мотря и Кузьма уходят за занавески.

П е т р. Лиза, а может, мотнем?

Л и з а. Тебе чего — тут плохо?

П е т р. Заработки там, говорят, хорошие.

Л и з а. Ой, денег ему мало!

П е т р. Да не в том дело!

Л и з а. А в чем?

П е т р. Не хочешь, не надо… А то бы поехали?

Л и з а. Пойдем. Ждут уж, наверно.

П е т р. Ты бы шла одна…

Л и з а. Как одна? У меня что, мужа нет?

П е т р. А я бы к Макарычу… В шахматишки…

Л и з а. Не наговорился! Успеешь!

П е т р. А! Тебя разве переспоришь. (Уходит за занавески.)

Открывается дом Кузьмы. Стол, на стене хомут, ходики. В доме  К у з ь м а, Н а д я, М о т р я.

К у з ь м а. Я говорю, постой! У меня, говорю, дочка имеется. Куда ее я брошу?

Н а д я. Так?

К у з ь м а. А он мне — и ее, мол, возьмем!

Н а д я. Куда?

К у з ь м а. Не сказал.

М о т р я. Во! Чего надо, то и не сказал!

К у з ь м а. Ну, я и порешил так. Буду, думаю, лучше дома!

М о т р я. Во! А то поеду! Куда ехать-то? (Достает из сумки початую поллитру.)

Н а д я. Как куда? Ой, папа! Я прямо не знаю! Надо было соглашаться! Теперь у тебя коней нет. Что ты будешь делать?

М о т р я. Во! Работы нет! Была бы, девка, шея, а хомут найдется!

К у з ь м а. Так-то оно так…

М о т р я. Это, я помню, стали у нас паспорта давать… (Наливает водку.) Хлебнешь, что ли?

К у з ь м а. Так это… Ежели немного?

Н а д я. Чуть-чуть ему.

М о т р я. Во! Видал хозяйку! Молодец! Да… значит, стали нам паспорта-то давать, а что это за такая хреновина — никто и знать не знает! Зачем, куда? А вдруг посадют! Поди разберись, что у них там на уме. Не берут люди, и все! Силком вручали, милка! Кто, конечно, поумней, схватил да из колхоза ушмыгнул!

Н а д я. А почему?

М о т р я. Тяжело было…

К у з ь м а. Да, хреновато. Одно слово, что при хлебе, да без хлеба! Это тебе сейчас: ешь не хочу! История!

М о т р я. Ну, хлебнули! А то я эту бутылку две недели таскаю… Все случая не было!

Оба выпивают.

Н а д я. И все-таки как ты без коней будешь?

К у з ь м а. Сам не знаю.

Н а д я. Легкомысленный ты человек, папа! Надо было соглашаться!

К у з ь м а. А дом? Огород? А село?

М о т р я. Во! Кто в Рассказихе останется? Одна Мотря? А так — Кузьма и Мотря!

Занавеска закрывается. Открывается следующая. Это дом Поспелова. Стол завален бумагами, настольная лампа. П о с п е л о в  надевает галстук. Входит  П о л и н а.

П о с п е л о в. Явилась? Завяжи галстук.

П о л и н а. Давай. (Завязывает.)

П о с п е л о в. Ну, собирайся.

П о л и н а. Я не пойду, устала.

П о с п е л о в. Я тоже устал!

П о л и н а. У меня еще работа.

П о с п е л о в. Завтра, завтра!

П о л и н а. Завтра у тебя отчет.

П о с п е л о в. Так ты что, не доделала?

П о л и н а. Извини, не успела.

П о с п е л о в. Не годится.

П о л и н а. Я сделаю. Вот ты уйдешь, я сделаю.

П о с п е л о в. Не могу же я каждый раз один по гостям ходить?

П о л и н а. Но ведь ходишь?

П о с п е л о в. Поля, ну? Один разок!

П о л и н а. Я не понимаю, зачем тебе эти Горюновы?

П о с п е л о в. Это нужные люди!

П о л и н а. Они плохие люди!

П о с п е л о в. Чепуха! Сплетни! Горюнов голова! Вот смотри, с орошенных участков мы сняли урожай вдвое больше, так?

П о л и н а. Это естественно.

П о с п е л о в. А Горюнов в плане не показывает эти участки! Они идут как неорошаемые! Вот тебе и перевыполнение плана! Спокойно, не напрягаясь я перевыполняю. Горюнов все точно рассчитал! Денег-то я на орошение не брал у государства, а своими обошелся!

П о л и н а. Эти деньги должны были на школу пойти и детсад…

П о с п е л о в. Потерпят! Вот когда я получу кое-что на грудь, когда это кое-что заблестит, тогда Поспелова голыми руками не бери!

П о л и н а. Да ты что, Федор?!

П о с п е л о в. Ладно, тихо… Ты эту свою принципиальность брось! Сначала выжить надо, а потом и остальное!

П о л и н а. Пока выживешь, Федор, подлецом станешь!

П о с п е л о в. Вот что я тебе скажу… Ты агроном и занимайся своим делом! И не учи меня!

П о л и н а. Оросить эти участки предложила я! И не для того, чтобы ты орден получил…

П о с п е л о в. Хватит! Все ты, ты! И так уже по селу говорят, что ты меня председателем сделала!

П о л и н а. Это смешно.

П о с п е л о в. Тебе! А мне?

П о л и н а. Ты же знаешь, Федор…

П о с п е л о в. Ничего я не знаю! Если я иду к Горюнову, значит, так надо!

П о л и н а. Конечно… Сейчас они тебе фимиам курить станут.

П о с п е л о в. Не порть мне настроение!

П о л и н а. Я даже знаю, зачем они тебя зовут…

П о с п е л о в. Зачем?

П о л и н а. Квартира им нужна. А у них дом. И хороший!

П о с п е л о в. Все равно я Горюнову квартиру дам! Иди поищи еще такого бухгалтера! Он мне фундамент строит! Он для меня старается!

П о л и н а. Федор! Мы же не о том мечтали!

П о с п е л о в. Это ты мечтала! А я жил реальной жизнью! Да! Я к земле близко стою! Могу с людьми выпить и песни спеть. И потом, Полина, живи ты проще! Ну какая ты интеллигенция, а?

П о л и н а. Да! Да, интеллигенция! И ты тоже! Только забыл…

П о с п е л о в. Да мы с тобой вот тут родились! Рассказихинские.

П о л и н а. Разве в Рассказихе не могут рождаться интеллигентные люди?

П о с п е л о в. Наверное, могут. Да тебе-то от этого что?!

П о л и н а. Хорошо, хорошо.

П о с п е л о в. Значит, не идешь?

П о л и н а. Нет.

П о с п е л о в. Не закрывайся тогда. Эх, Поля!

П о л и н а. Я же не держу тебя.

П о с п е л о в. Еще бы!

Занавеска закрывается. Поспелов направляется к Горюновым. Вбегает  К у з ь м а.

К у з ь м а. Федор Константинович!

П о с п е л о в. А, Кузьма… Чего это с кнутом?

К у з ь м а. Верно! Привычка, товарищ председатель.

П о с п е л о в. Ты что, пьян?

К у з ь м а. Есть маленько… Больше с горя, чем с радости. Коней я сдал.

П о с п е л о в. Завтра отчитаешься.

К у з ь м а. Поначалу-то я, конечно, того… А потом этого…

П о с п е л о в. Говори ясней!

К у з ь м а. Узнал, значит, куда коней! Надо прямо сказать, большое мы дело совершили! Помогли государству. А как же, верно? Мы должны всегда быть готовы!

П о с п е л о в. Зарапортовался.

К у з ь м а. Так что, выходит, у меня сегодня праздник!

П о с п е л о в. Раз праздник, гуляй!

К у з ь м а. Слушаюсь!

П о с п е л о в. Чудак ты!

К у з ь м а (встает, достает из-за пазухи квитанции). Все тут… (Читает.) Кобыла Марфа… жеребец Буян, мерин Лемех, все тут! Там все…

П о с п е л о в (забирает бумагу). Ничего, Кузьма, теперь механизатором станешь.

К у з ь м а. Федор Константинович, всех-то не надо бы, а? Кони больно хорошие были…

П о с п е л о в. Колбасы больше будет!

К у з ь м а. Какой такой колбасы?..

П о с п е л о в. Так ты куда коней сдал?

К у з ь м а. Государству…

П о с п е л о в. Верно, а для какой цели?

К у з ь м а. Я так думаю — для стройки.

П о с п е л о в. Значит, ты не знал…

К у з ь м а. Федор Константинович, чего-то ты недоговариваешь?

П о с п е л о в. Завтра договорим.

К у з ь м а. Нет уж! Сделай милость!

П о с п е л о в. На мясокомбинат они пойдут.

К у з ь м а. Кого?!

П о с п е л о в. Ничего, старик, я тебе получше работу найду. (Уходит.)

Кузьма стоит некоторое время неподвижно, потом идет к себе в избу. Гладит хомут.

Открываются занавески в доме Горюновых. За столом сидят гости, за спинами их ковер.

Г о р ю н о в. Жалко, жалко, что Полина Николаевна не пришла.

Г о р ю н о в а. Но уж на новоселье милости просим!

П о с п е л о в. А какие вам нужды в квартире?

Г о р ю н о в. Скажешь?!

Г о р ю н о в а. Что же, как воду носить да печь топить?

Г о р ю н о в. Неужели обидишь, Федор Константинович? Уж я ли не старался?!

Л и з а. Да уж ты старательный!

Г о р ю н о в а. Конечно! Если что надо, он у меня ночь не спит!

Г о р ю н о в. Дарья, говори меньше, а наливай больше!

П о с п е л о в. Ладно, поглядим! Бухгалтер ты у меня, Прокоп, хороший, не жалуюсь.

Г о р ю н о в. Что могу по силе-возможности!

П о с п е л о в. Больше мочь надо!

Г о р ю н о в. Под вашим руководством можно и больше!

Л и з а. Ой, да хватит вам говорить! Пьем, что ли?

П е т р. Успеешь…

Г о р ю н о в. Вы бы, Федор Константинович, словечко сказали. Уж так славно говорить вы умеете…

П о с п е л о в (встает). Я бываю крут, горяч, но кого люблю, того люблю! Если ты мне поможешь, я в сто раз больше сделаю! Прокоп молодец, он это понимает! Для кого я строю Рассказиху? Для вас! Живите, хорошо живите!

Все чокаются, выпивают. Подходит  К у з ь м а  с кнутом.

Л и з а. Ой, жить по-городскому начнем! Нам бы еще артистов каких сюда выписать.

П о с п е л о в. И артисты будут! Главное, чтоб за меня горой все!

Г о р ю н о в. Не сомневайтесь! В огонь и в воду.

П е т р. Куда там…

Г о р ю н о в а. Вот возьми его за рубль двадцать. Что же мы, обманем?

П е т р. Да я чо? Я ничо…

Л и з а. Ничо, так молчи!

К у з ь м а (зовет). Федор Константинович!

П о с п е л о в. Кто там?

Л и з а. А, Кузьма!

П о с п е л о в. Чего надо?

К у з ь м а. Поговорить.

П о с п е л о в. Я тебе что сказал? Завтра!

К у з ь м а. Невмоготу.

П о с п е л о в. Давай, да побыстрее!

К у з ь м а. Колбасы, говоришь, больше будет… (Неожиданно начинает полосовать бичом Поспелова.) От те колбаса! От те от Марфы, от Лемеха! На, жри, сатана!

П о с п е л о в. Уйди! Брось! Посажу!

К у з ь м а (бросает ему бич). Теперь сади…

Вбегает  Н а д я.

Н а д я. Папка! Ты это чего, папка?

П о с п е л о в. Уведи его! Ну, Кузьма, получишь ты у меня квартиру!

К у з ь м а. На хрена мне твоя квартира! Ирод! Надюха, коней-то я на бойню свел!

Н а д я. Да ты что?

К у з ь м а. Откедова же я знал… (Кричит.) Я сорок пять лет за конями ходил! (Опершись о Надю, уходит.)

Поспелов идет за стол.

П о с п е л о в. Вот шпана… Как огнем ошпарил!

Л и з а (хохочет). Ой, и укатал он тебя! А? Это же Кузьма! Мухи не обидел, а тут?

П о с п е л о в. Дура!

П е т р. Осторожнее, председатель…

Г о р ю н о в а. А ты чего это на начальство пофыркиваешь?

П е т р. Чего… я ничего… Я так…

П о с п е л о в. Тебе-то уж лучше молчать!

Л и з а. А чего это так? Или у него рта нет? Кажись, я ему жена!

Г о р ю н о в. Ой, велика важность!

П о с п е л о в. Ну, Кузьма, погоди…

Г о р ю н о в. «Ромашки спрятались, поникли лютики!..»

Гости подхватывают песню, занавеска закрывается. Выходят  Л и з а  и  П о с п е л о в. Садятся на лавочку. Из-за занавески выглядывает  М о т р я.

П о с п е л о в. В квартиру новую переедешь, в ванной мыться будешь. Каждый день!

Л и з а. А у меня работа непыльная! Могу и не мыться!

П о с п е л о в (обнимает Лизу). Ух, зараза, хороша!

Л и з а. Вот Петр-то увидит…

П о с п е л о в. Не увидит. Ему не положено!

Л и з а (хихикая). Бока-то не болят?

П о с п е л о в. Лизка!

Л и з а. Ох, да разве такого борова, как ты, прошибешь? Обухом тебя бы!

П о с п е л о в (отодвигаясь). Что-то не пойму я тебя?

Л и з а. Не ты первый…

П о с п е л о в. Или я мало для тебя сделал? В магазине работаешь! Заведующая! Смотри, лишу вмиг!

Л и з а. А чего лишать-то… Ты думаешь, в магазине рай?

П о с п е л о в. А думаешь, на ферме лучше?

Л и з а. Обрыдло мне все… Да и Петр не слепой!

П о с п е л о в. Ему сама рот закрой!

Входит  П е т р.

П е т р. К учителю пойду схожу.

Л и з а. Тебя только там и не хватало!

П е т р. Да не могу я тут сидеть! Одно начальство…

Л и з а. Так и я начальство!

П е т р. Вот и сиди… (Уходит.)

Открывается занавеска. За столом читает  Е г о р. Входит  П е т р.

П е т р. Можно, нет?

Е г о р. А, Петр! Заходи!

П е т р. Все читаешь?

Е г о р. Читаю.

П е т р. А про что?

Е г о р. Про жизнь. «Былое и думы» Герцена.

П е т р. Не читал. Не знаю. Скажи, Кузьма Поспелова бичом отделал.

Е г о р. За что?

П е т р. За коней своих.

Е г о р. Как за коней?

П е т р. Ну, он же их на бойню свел.

Е г о р. Вот оно что…

П е т р. Обидел старика. Ясное дело, всю жизнь с конями… А я там гулял… С Горюновыми. Не гуляется мне с ними. Думаю, дай зайду!

Е г о р. Как у тебя с Лизой?

П е т р. Все нормально. Люблю я ее, Егор! Вот первую так не любил. Нет! Ее, конечно, и любить не за что было.

Е г о р. А что так?

П е т р. Изменяла. Да бог бы с ней, пусть бы таскалась! Так ведь пить начала. А у нас же дочка! Ну, ясное дело, скандалы, то-се… Я уж и так выкручивался и сяк! Чую, пропадаю! Пить стал… Развинтила она меня в прах! Вот оно и получилось… Перед рейсом выпил, да еще и поругался… Авария… Потащило машину под откос, а я думаю — туда и дорога! Смерти я себе желал. Да, как видишь, жив остался, а машина вдребезги! Посадили… Пока сидел, она раза два замуж выходила… Это ничего, что я рассказываю?

Е г о р. Конечно.

П е т р. Ты человек грамотный. Вот интеллигенция которая, она умеет душу понять. От книг это у вас, что ли?

Е г о р. Наверное.

П е т р. А может, чего врожденное?

Е г о р. Не думаю.

П е т р. Ну да… Бросил я свою первую, уехал. Тут вот Лизу-то и встретил. Чего, десятый год доживаем. Она вон завмаг! Дочка моя выросла. Только писем не пишет, в гости не зовет. А не зовет, значит, не нужен я ей!

Е г о р. Дети нам нужны. Они нам, а не мы им.

П е т р. Закон жизни!

Открывается первая занавеска.

П о с п е л о в. А от того, что я коней сдал, колхоз выигрыш получил! Верно, Прокоп?

Г о р ю н о в. А как же!

П о с п е л о в. Прокоп верную идею мне подал. Во-первых, я по мясу рассчитался, во-вторых, фуражу меньше расходуется!

Г о р ю н о в. Мы теперь с осени мяса сверх плана сдадим! А раз сверх, нам только спасибо скажут!

П о с п е л о в. Не только спасибо! За спасибо наверху не работают! Молодец, Прокоп! Но и тебя покритиковать надо!

Г о р ю н о в а. Ой, да за что?! Уж он так из кожи лезет!

П о с п е л о в. Надо! Вот, например, зачем тебе два холодильника?

Л и з а. Да еще погреб!

Г о р ю н о в. Жизненный достаток, а что?

П о с п е л о в. Мелко, Прокоп.

Г о р ю н о в а. На будущий год машину купим, раз мелко.

П о с п е л о в. Впрочем, обогащайтесь.

Г о р ю н о в а. «Ромашки спрятались, завяли лютики!..»

Дом Снегова.

П е т р. Гуляют.

Е г о р. Уж слишком часто гуляют. Сплошные праздники пошли!

П е т р. Деньги есть. Все есть, только детей нет… И что это с Лизой? Здоровая баба, а рожать не хочет! Мы, говорит, лучше на юг будем ездить! Съездил я раз, а больше не хочу. Чего там делать? Пиво трескать? Разве это жизнь…

Е г о р. А Полина Николаевна там?

П е т р. Не! Она по гулянкам не ходит. Правда, когда я с Лизой сходился, то пришла! Нравится она тебе, да?

Е г о р. Да нет… Я так спросил…

П е т р. Ну-ну… А вот интересно, почему тебя село притянуло? Ты же городской?

Е г о р. Понимаешь, я здесь учитель. Не преподаватель русского и литературы, а учитель. В городе ребята на каникулы уходят, и я их не вижу, а тут мы всегда вместе. Лето в поле… Осенью они садятся за парты. Выгоревшие волосы, руки мозолистые… И мы продолжаем работать дальше… Хорошо! Вместе — ученики и учитель…

П е т р. Может, и моих учить станешь?.. А что? Может… Эти все гуляют, заразы…

Е г о р. Надо что-то делать, а что — не знаю…

Дом Ковригиных.

К у з ь м а. Куда я без коней!

Н а д я. Сторожем пойдешь.

К у з ь м а. Кого караулить? Должность-то собачья.

Н а д я. Зачем же ты меня обманул?

К у з ь м а. Это меня обманули! Скажи он мне правду, разве я бы их свел в район? Я б лучше в Покатаево уехал. Там-то еще нужны кони!

Н а д я. Кто бы тебе их дал?

К у з ь м а. Люди! Все бы село на ноги поднял!

Н а д я. Ладно, успокойся.

К у з ь м а. Душегуб я!

Н а д я. Папа!

К у з ь м а. Останови ты эти часы!

Н а д я. Что они тебе сделали?

К у з ь м а. Действуют!

Надя останавливает ходики.

Н а д я. Лучше?

К у з ь м а. Лучше не будет…

Н а д я. Как же время будем узнавать?

К у з ь м а. На что оно нам… Мы теперь лишние люди!

Н а д я. Вот увидишь, все будет хорошо! Я поступлю в институт, закончу его, и уедем мы с тобой!

К у з ь м а. Радость ты моя… Куда же мы поедем? Некуда нам ехать.

Н а д я. Мне направление дадут.

К у з ь м а. Я-то чего буду делать?

Н а д я. Дома будешь сидеть! А я тебе конфеты буду покупать разные!

К у з ь м а. Будешь, да не мне… Муженьку своему!

Н а д я. Я замуж не пойду…

К у з ь м а. Ой ли? А как же учитель?

Н а д я. Он на меня не смотрит…

К у з ь м а. Н-да… Ему, конечно… Ему городская нужна! Мы чего можем?

Н а д я. А не посадит он тебя?

К у з ь м а. Кто?

Н а д я. Председатель!

К у з ь м а. Скажешь тоже!

Н а д я. А вдруг?

К у з ь м а. Так я же… Ох ты, господи… Ты-то как без меня?

Н а д я. Не во мне дело!

К у з ь м а. Пропади оно все пропадом! Посадит, сяду! Сяду, едри его в корень. Потому как я без коней! А Петр сказывал, что у их в колонии кони были!

Н а д я. Папа, а я?

К у з ь м а. Сиротинушка ты моя горькая… Пойтить, что ли, прощения попросить?

Н а д я. Нет. Только не это… Не унижайся…

К у з ь м а. В жизнь никого не бил, а тут на тебе. Так ведь он, злодей, коней загубил! Я их выходил, вынянчил! Они же мне заместо детей были! А их — на колбасу… Надька! Чтоб я больше колбасы всякой не видывал в доме!

Н а д я. Да мы и так ее мало берем…

К у з ь м а. До чего дожили! Коней жрем! Эдак друг дружку жрать станем! Да как же это я их самовольно… Надюха, я-то государству! Ну, думаю, в другом месте работать будут… А они, выходит, на том свете теперь…

Н а д я. А отдал ты их кому?

К у з ь м а. В контору, едрена корень! Сидит мужик, записывает чего-то. Квитанций написал мне и говорит — гуляй! Я ишо тому мужику-то говорю — напой коней! А он — ага, грит, напою…

Открывается еще одна занавеска. За столом в очках сидит  П о л и н а. Входит  М о т р я.

М о т р я. Все гуляют, одна ты сидишь!

П о л и н а. Ты чего пришла?

М о т р я. Опять чего-то пишешь? Все пишешь… Ох, пропишешь мужика. А он у Горюновых гуляет.

П о л и н а. Что у них за праздник?

М о т р я. Во! Так завтра квартиры давать будут!

П о л и н а. Ну и что?

М о т р я. Во! Так потчуют твоего, чтоб дал!

П о л и н а. Выпить хочешь?

М о т р я. Это когда я отказывалась?

П о л и н а. Садись, выпьем…

М о т р я. И правильно! Чой-то мужикам гулять, а нам нет!

П о л и н а (наливает). Разве это гулянка?

М о т р я. Ой, Полина, не гулянка это. Горе это горькое. Бабье наше горе. А вот у тебя матушка еще строже была! Не приведи господи матюгнуться при ей! Как глянет — ровно кипятком обдаст! Царство ей небесное! (Выпивает.) А Лизка-то эта! Он же ее аж завмагом заделал! Задище что у кобылы! Мужикам того и надо. Так и льнет, так и льнет к ему!

П о л и н а. Хватит тебе!

М о т р я. И еще чего расскажу! Мужика твово Кузьма бичом обиходил!

П о л и н а. Что ты говоришь?!

М о т р я. Во! Так видела! Говорят — за коней это он!

П о л и н а. Кузьма… Вот так подкузьмил…

М о т р я. А твой-то и говорит — посажу!

П о л и н а. Что?

М о т р я. Ага! Они уж там какую-то бумагу пишут! Горюнов пишет! Сам-то говорит, а эти, прости господи, пишут!

Занавес закрывается. Входят  Г о р ю н о в, П о с п е л о в, Л и з а.

П о с п е л о в (кричит). Кузьма!

Входят  К у з ь м а, Н а д я.

Суши сухари! Видал? (Показывает бумагу.)

К у з ь м а. Чтой-то?

Г о р ю н о в. В милицию на тебя написали жалобу! За нанесение телесных оскорблений товарищу председателю! При свидетелях.

К у з ь м а. А кто видел?

Г о р ю н о в. Мы, к примеру!

К у з ь м а. Так что!

П о с п е л о в. А то! В пьяном виде учинил дебош, теперь сядешь!

Н а д я. Федор Константинович, пожалуйста…

П о с п е л о в. Что пожалуйста?!

Н а д я. Простите его…

Г о р ю н о в. Этак всем простить можно? Вы, Федор Константинович, не размягчайтесь!

Н а д я. Пожалуйста!

Л и з а. Да прости ты его!

П о с п е л о в. Гм! Погляжу. Ты у меня теперь вот где!

Н а д я. Он больше не будет! Честное слово!

Г о р ю н о в. Еще бы он посмел! Глазами-то не води! Пред кем стоишь!

Г о р ю н о в а. Если каждый конюх станет власть обижать, что будет? Бунт! Мы вам побунтуем!

К у з ь м а. С горя я… Не желая того, конечно.

П о с п е л о в. «Не желая». У, рожа!

Н а д я. Нельзя так!

П о с п е л о в. Поговори, соплячка!

Л и з а. Ну, пошли, пошли. А то напугал мужика до смерти!

П о с п е л о в. Пусть боится! Воли им надавали…

К у з ь м а. Не ты ее дал! Не тебе ее отнять!

Г о р ю н о в. Видали, Федор Константинович, видали!

Г о р ю н о в а. Что делается-то! Ты это против кого? Против Советской власти?

К у з ь м а. Дура! Советску-то власть я защищал на фронте! У меня шесть орденов имеются где-то!

П о с п е л о в. Так я тебя с орденами вместе! Я тебя!..

Н а д я. Не очень-то! Не испугались!

Л и з а. Да хватит вам!

П о с п е л о в. Меня, Поспелова, бичом?! А в районе узнают…

Подбегает  М о т р я.

М о т р я. Кого бьют?

Л и з а. Вали отсюда!

М о т р я. Не задирай нос. Невелика шишка!

П о с п е л о в (Мотре). А… ты! Я тебя сдам в психбольницу!

М о т р я. Ой ли! Руки коротки!

Г о р ю н о в а. Вот они все какие! Они у нас, Федор Константинович, все переписаны.

П о с п е л о в. Эту Мотрю дважды запиши!

М о т р я. Я в колхозе не состою! Я вольная!

Г о р ю н о в. Самогонщица!

М о т р я. А хошь, покажу, где у тебя аппаратик?

П о с п е л о в. А мы не увидим! (Хохочет.)

Г о р ю н о в а. «Ромашки спрятались, завяли лютики…»

Вся компания уходит.

М о т р я. Да ежели бы не Полина, не сидеть ему на председательском месте! Всю работу на себе волоком прет! А этот водку жрать да под подол к бабам лазить! (Кричит.) Лизку все ублажаешь. А свою загнал! Жеребец!

Н а д я. Не ругайтесь…

М о т р я. Ой, девка, поживи с мое…

К у з ь м а. Посадит…

М о т р я. Не боись! Я Полине-то подскажу, она его вмиг скрутит!

К у з ь м а. Сходи к Поле.

М о т р я. И чой ты такой невезучий, Кузьма?

Н а д я. Он просто не злой.

М о т р я. Ишь защитница! Ладно, завтра схожу!

К у з ь м а. Господи, корову не накормил!

Н а д я. Да накормила я.

К у з ь м а. Пойдем в дом, чо ли?

Подходит  В и к т о р.

В и к т о р. Здравствуйте.

М о т р я. Жених явился! Пошли, Кузьма!

К у з ь м а. Надь, недолго будь…

Мотря и Кузьма уходят.

Закрывается центральная занавеска. Надя и Виктор идут к скамейке.

Н а д я. Ну?

В и к т о р. Чего понукаешь? Не запрягала!

Н а д я. Почему вы, Горюновы, такие?!

В и к т о р. А чо?

Н а д я. А ничо! Злые вы!

В и к т о р. Слышь, я если еще тебя с учителем встречу…

Н а д я. И что?

В и к т о р. И тебе и ему башку отвинчу!

Н а д я. А он тебя одним мизинцем!

В и к т о р. Меня?

Н а д я. Ага.

В и к т о р. Плохо ты меня знаешь! Я тебе честью говорю! Поняла?

Н а д я. Ты бы хоть книжки читал, что ли… С тобой ведь поговорить не о чем!

В и к т о р. Чего со мной говорить… Я не разговоры разговаривать прихожу. Ты пойдешь за меня?

Н а д я. Я ведь тебе, кажется, говорила.

В и к т о р. Квартиру мы получаем! Слышь, честно, королевой будешь!

Н а д я. Иди ты…

В и к т о р. Все равно моей станешь. Крути не крути.

Н а д я. Да я тебя ненавижу! Я вас, Горюновых, всех ненавижу!

В и к т о р (хохочет). Во дает! Ничего! Как прижму, полюбишь!

Н а д я. Пошлый, грубый чурбан!

В и к т о р. Откуда знаешь? А что внутри у меня — видела? Что там ухает — знаешь?! Ты?!

Н а д я. Не тычь, я тебе не Иван Кузьмич.

В и к т о р. А родителей не тронь. Они для меня стараются.

Н а д я. Чересчур только.

В и к т о р. Чего это твой батя председателя отхлестал?

Н а д я. Тебе какое дело?

В и к т о р. Интересные вы, Ковригины.

Н а д я. Интересные!

В и к т о р. Так ты поняла? Чтоб не видел тебя с Макарычем! Дура! Он же старый! Ему лет уже за тридцать!

Н а д я. Я чужих годов не считаю!

В и к т о р. Живет, как последний…

Н а д я. Зато у вас все есть!

В и к т о р. То ли еще будет. Не боись, деньги считать мы умеем!

Н а д я. Деньги умеете!

В и к т о р. Ладно… Скоро сватать буду. Попробуй отказать…

Н а д я. Сразу говорю — откажу!

В и к т о р. По-хорошему не пойдешь, по-другому сделаю… (Уходит.)

Появляется  Е г о р. Виктор отходит чуть в сторону, слушает, о чем говорят Надя и Егор.

Н а д я. Егор Макарович… Мне поговорить с вами надо.

Е г о р. Говорите.

Н а д я. Пойдемте отсюда.

Е г о р. По-моему, и тут неплохо.

Н а д я. Вы сильный?

Е г о р. В каком смысле?

Н а д я. Драться умеете?

Е г о р. Не знаю. Наверное, умею.

Н а д я. А вот если Витька Горюнов к вам пристанет, вы его осилите?

Е г о р. А почему он должен ко мне приставать?

Н а д я. Я к примеру.

Е г о р. Не понимаю.

Н а д я. Значит, вы его слабее?

Е г о р. Я этого не говорил.

Н а д я. Он мне предложение сделал.

Е г о р. Ну и?..

Н а д я. Я отказала.

Е г о р. И правильно! Вам учиться надо!

Н а д я. Он мне проходу теперь не даст!

Е г о р. Разве?

Н а д я. Я его знаю.

Е г о р. Хотите, я с ним переговорю?

Н а д я. Нет, что вы! Я сама…

В и к т о р. Почему сама? Мы с учителем, думаю, договоримся.

Н а д я. Пойдемте, Егор Макарович.

В и к т о р. Постой, Макарыч, а ты иди! Иди, говорю!

Е г о р. Идите, Надя, домой.

Н а д я. Никуда я без вас не пойду!

Е г о р. Я вас прошу. Очень прошу.

Н а д я. Хорошо… Я пойду, а вы зайдите к нам?

Е г о р. Зачем?

Н а д я. Когда поговорите — зайдите.

Е г о р. Хорошо, зайду.

В и к т о р. Ага. Зайдет он!

Н а д я (подходит к Виктору). Попробуй только тронь! (Уходит.)

В и к т о р. Ох, я испугался! Слушай, учитель, я тебе дорогу не переходил, верно?

Е г о р. Допустим.

В и к т о р. И ты мне не переходи! Это моя девка!

Е г о р. Во-первых, она не девка, а во-вторых, не ваша.

В и к т о р. Мне тебя жалко!

Е г о р. Почему вы мне «тыкаете»?

В и к т о р. Умолкни!

Е г о р. По-моему, нам надо разобраться.

В и к т о р. Чего разбираться? Клеится она к тебе!

Е г о р. Что?

В и к т о р. Подкатывается.

Е г о р. Вы уверены?

В и к т о р. Что ты строишь тут девочку?

Е г о р. Интересно… не замечал.

В и к т о р. Не трожь ее! Ищи себе в городе, понял?

Е г о р. Где мне искать, я сам решу. Без вашего участия!

В и к т о р. В морду хошь?

Е г о р. Пошел вон.

В и к т о р. Чего?!

Е г о р. Я сказал — пошел вон! Паршивец!

В и к т о р. За это знаешь что делают?.. Да за это… (Бросается на Егора и получает удар, падает.)

Е г о р. Вы, Горюнов, хам. Вам обязательно надо подумать об этом.

В и к т о р. Ну, сука…

Появляется пьяная компания. Г о р ю н о в ы, Л и з а, П е т р, П о с п е л о в.

Г о р ю н о в а. Витенька? Ой, Егор Макарыч!

П о с п е л о в. Интеллигенция, привет!

Л и з а. Чо вы тут?

П о с п е л о в. Об чем беседа?

В и к т о р. Ни об чем! (Держится за скулу.)

Г о р ю н о в. Орел! Вот, Федор Константинович, какого бугая вырастили! И в кого пошел?

П о с п е л о в. Пристроим! Я тебе, Витька, место дам!

В и к т о р. Мне и на своем не жарко. У меня «Кировец» новенький…

Г о р ю н о в а. Видали его? Тебе добра желают!

П е т р (к Егору). Подпили мы малость…

П о с п е л о в. Чего оправдываешься? Не один пил, а со мной. (К Егору.) Квартиру я тебе решу! Тебе обязательно. Учи детей! Учи их! Ученье — свет!

Л и з а.

Ой, кто-то с горочки спустился.

Наверно, милый мой идет…

Все, кроме Егора и Виктора, подхватывают.

На нем защитна гимнастерка,

Она меня с ума сведет!

П е т р. Пошли, что ли?

Л и з а. Дай людям поговорить! Я хочу знать: почему это Егор Макарыч ни в жизнь не выпьет с нами?

Г о р ю н о в а. Нам вместе держаться надо!

Е г о р. Вот и держитесь! А меня оставьте в покое! На вас люди смотрят, а вы?! Вы пьяные мотаетесь по селу… Это даже не испорченность, это наглость! (Уходит.)

Г о р ю н о в а. Опасный человек!

П о с п е л о в. Да ну! Размазня!

П е т р. Чего он вам сделал! Он непьющий.

П о с п е л о в. Петр, не суйся!

Л и з а. Друг же его!

Г о р ю н о в. Ну?!

Л и з а. Все об жизни толкуют!

П о с п е л о в.

На нем защитна гимнастерка…

Все уходят. Открывается центральная занавеска. Теперь это комната Горюновых.

Г о р ю н о в а. Ох-хо-хо! Сколько поить-то будем этого ирода?

Г о р ю н о в. Терпи, мать! Ничего в жизни даром не дается!

Г о р ю н о в а. Сымут его, проклятого, с должности. Чую, сымут!

Г о р ю н о в. Все одно руководящую должность дадут! Он партийный!

Г о р ю н о в а. Ты тоже партийный, а толку!

Г о р ю н о в. Дура! Разве я руками работаю? То-то и оно! Большого образования нету, а руковожу!

Г о р ю н о в а. Так его сымут, тебя тоже!

Г о р ю н о в. Держи карман! Мы к любому механизму ключик найдем!

Г о р ю н о в а. Витька-то сегодня нехорошо с Поспеловым говорил…

Г о р ю н о в. Проспится, забудет!

Г о р ю н о в а. Кажись, он за Надькой Ковригиной бегает!

Г о р ю н о в. Молодой! Пусть побегает!

Г о р ю н о в а. А как обрюхатит?

Г о р ю н о в. Кого?

Г о р ю н о в а. Надьку!

Г о р ю н о в. Тебе-то чо за печаль?

Г о р ю н о в а. Ну, Прокоп, дурья у тебя голова. Невесткой будет!

Г о р ю н о в. Дарья, мели пореже!

Г о р ю н о в а. Вот потом закудахтаешь!

Г о р ю н о в. Ложись!

Оба раздеваются.

Дверь закрыла?

Г о р ю н о в а. Витьки нету.

Г о р ю н о в. Нашел тоже девку… Нет чтоб к Лизке припариться.

Г о р ю н о в а. Да что ты! Поспелов узнает, он те «припарится»!

Г о р ю н о в. Не узнает! А она, видела, как на Витьку стреляла!

Г о р ю н о в а. Старая она!

Г о р ю н о в. Старая! Тридцать лет! Весь смак в ей!

Г о р ю н о в а. Поганая твоя рожа!

Г о р ю н о в. Ты чего, Дарья?

Г о р ю н о в а. Тоже, поди, заглядываешься?

Г о р ю н о в. С тобой заглянешь… Спи!

Г о р ю н о в а. Тебе дай волю…

Г о р ю н о в. А что, сила у меня еще есть!

Г о р ю н о в а. Ждешь не дождешься смерти моей!

Г о р ю н о в. Мозги у тебя куриные! Да если я даже и крутанулся, то об семье не забыл бы! Я чего про Лизку заговорил? У ей же склад! Она бы Витьке всякого барахла нанесла, а ты?..

Г о р ю н о в а. А ее бы посадили!

Г о р ю н о в. Так ее же, а не Витьку! Ты на Лизку не гляди! У ней загашник будь здоров! Я так думаю — тысячи там!

Г о р ю н о в а. Ну?!

Г о р ю н о в. Точно говорю!

Г о р ю н о в а. А чего же Петр не пользуется?

Г о р ю н о в. Да она за Петра почему пошла, знаешь?

Г о р ю н о в а. Черт их разберет.

Г о р ю н о в. Она думала, денег у того много. Как он приехал, давай деньгами сорить! Сто рублей сюда, сто туда! Вот она его и перехватила!

Г о р ю н о в а. Вот зараза!

Г о р ю н о в. Да… Ошиблась баба!

Г о р ю н о в а. Так ей и надо!

Г о р ю н о в. Да ошибочку-то враз и исправила! Поспелова окрутила! Кем она была-то? Пришей кобыле хвост! А теперь голыми руками не бери!

Г о р ю н о в а. Я вот чего тебе, Прокоп… Снегов, не дай господь, куда напишет…

Г о р ю н о в. Это точно… Я думал, он смирный, тихохонький, а он — видала?

Г о р ю н о в а. Дергается!

Г о р ю н о в. То-то! Если он напишет, это знаешь? Это хана!

Г о р ю н о в а. Я самогонный аппарат спрячу!

Г о р ю н о в. Спрячь пока…

Г о р ю н о в а. Надо бы у Витьки выпытать, чего они там говорили! Витька-то дурачок! Все расскажет!

Г о р ю н о в. Говори! Не знаешь ты его. Он такой, что и нас удавит!

Г о р ю н о в а. Соль тебе на язык!

Г о р ю н о в. Я вижу! Пока мы добытчики, и он тут, а как того — тут тебе хана! Господи, только бы пенсию заработать!

Г о р ю н о в а. Ой, Прокопушка!..

Г о р ю н о в. Не визжи! Сами оплошали… Надо было пуще драть! Чтоб боялся бы, гад!

Г о р ю н о в а. Теперь попробуй… Ишь бык какой!

Г о р ю н о в. Ладно, женим — и с глаз долой!

Г о р ю н о в а. Внучата пойдут, сам прибежит!

Г о р ю н о в. Прибежит! Ну, гаси свет.

Г о р ю н о в а. Может, поись хочешь?

Г о р ю н о в. Не! Изжога замотала!

Г о р ю н о в а. Рассольчику попей.

Г о р ю н о в. Еще хуже будет. А Поспелов-то: «Чего это у тебя два холодильника?» Видала, прицепиться хочет!

Г о р ю н о в а. Ох, сымут его!

Г о р ю н о в. Кузьму-то он посадит…

Г о р ю н о в а. Туда ему и дорога!

Свет гаснет.

На скамеечке появляется  К у з ь м а. Подходит  Н а д я.

Н а д я. Папа, ты почему не спишь?

К у з ь м а. Ты куда ходила?

Н а д я. Егора Макаровича проводила.

К у з ь м а. Еще вчера вот тут боталами позванивали…

Н а д я. Не надо, папа…

К у з ь м а. Да как же это я их, родимых… Надюха! Самолично! Господи! Куда идем! Что это за индустриализация такая?

Н а д я. Индустриализация — это…

К у з ь м а. Да черт с ей! Я говорю: чего это такое?! Ежели животину на цепь и сиди! А ведь она, доченька, не скажет, не пожалится нам с тобой! Она — тварь безъязыкая. Сколько они нам дали добра…

Н а д я. Теперь машины, папа.

К у з ь м а. Что ж, мне с машинами жить?! Да пропади они пропадом, машины эти, коли за них живую душу под топор!

Н а д я. Зачем ты так…

К у з ь м а. Ты вот думаешь, что на фронте только людей убивали? А лошадей сколь? Танками их, танками, родимых, мяли! Я вот с войны пришел, у нас одна кобыленка на весь колхоз. На коровах пахали! Во как было! Она же тебе молока принесет, она же и поле пашет! Только молоко с кровью было… Одним словом, животина. Безответные они! Что хошь, то над ними и делай!

Н а д я. Ну, пошли домой.

К у з ь м а. Доченька, я, это, завтра в район сбегаю!

Н а д я. Зачем?

К у з ь м а. А вдруг еще не убили!

Н а д я. Да кто тебе их отдаст!

К у з ь м а. А я куплю!

Н а д я. Купишь?

К у з ь м а. Ага! На всех денег не хватит, а Марфу куплю. Она у меня самая смирная была… Душа у ей добрая! Куплю я ее, а?

Н а д я. Купи, папа!

К у з ь м а. Тебе денег копил… Думал, замуж пойдешь… То-се…

Н а д я. Я заработаю!

К у з ь м а. Мы ее в сарайчик определим. Пусть себе живет, а? Помрет, так своей смертью… А то как это? Село и без коней? Худо это…

Н а д я. Только вот случай этот…

К у з ь м а. Матрена завтра к Полине сходит.

Н а д я. Я сама схожу! И Егор Макарович говорит, что не тронут тебя!

К у з ь м а. Дай-то бог! Вообще-то я не жалею! Мало я ему всыпал, сукину сыну! Ох, мало!

Занавес закрывается.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

На лавочке сидит  Е г о р. Входит  П о л и н а.

П о л и н а. Добрый вечер, Егор Макарович.

Е г о р (встает). Добрый. С работы?

П о л и н а. Да… (Садится.) Вам каникулы, а у агрономов каникул нет. А что вы в город не едете?

Е г о р. Зачем?

П о л и н а. К друзьям.

Е г о р. Не хочу. У нас мало общего.

П о л и н а. Скучаете вы.

Е г о р. Что делать.

П о л и н а. Вы бы тогда женились, что ли?

Е г о р. Невесты нет.

П о л и н а. У нас?

Е г о р. Нигде.

П о л и н а. А Ковригина?

Е г о р. Надя? Чепуха! Что вы…

П о л и н а. А помните, кружок поначалу вы у нас вели. Драматический…

Е г о р. Вы же первая бросили ходить.

П о л и н а. Тогда мне было некогда.

Е г о р. А сейчас?

П о л и н а. И сейчас некогда, но я бы пошла!

Е г о р. Нет… Чепуха.

П о л и н а. Погубите вы себя так…

Е г о р. Какая-то тяжесть, Полина. Что-то темное, нехорошее.

П о л и н а. И в любви вы мне больше не объясняетесь…

Е г о р. Зачем? Это безнадежно.

П о л и н а. Да… К сожалению.

Е г о р. Поля, Поля…

П о л и н а. Мне не легче, поверьте.

Е г о р. Я верю. Знаю. Уцелеть бы!

П о л и н а. Надо работать. Другого не дано.

Е г о р. Да, работать надо… Я понимаю… А зачем?! Зачем, если я вижу глаза своих бывших учеников пьяными и пустыми! Я пять лет тут… Значит, и я виноват. А эти глаза все еще спрашивают! Спрашивают: что же, мол, произошло, учитель?

П о л и н а. Пять лет… Всю жизнь надо, Егор… Всю жизнь, до последнего…

Е г о р. Я понимаю… Устал… Поля… Вот если бы вы, Поля…

П о л и н а. Не надо… До свидания.

Е г о р. Всего…

Полина уходит. Появляется  Н а д я.

Н а д я. Егор Макарович!

Е г о р. Что случилось?

Н а д я. Мы лошадь купили!

Е г о р. Какую лошадь?

Н а д я. Старую — Марфу. Отец пошел и выкупил ее!

Е г о р. Почему старую? Можно было и молодую.

Н а д я. Не знаю… Так отец захотел… Пойдемте смотреть. А то отец ее в ночное уведет.

Е г о р. Пойдемте.

Н а д я. Можно я вас под руку возьму?

Е г о р. Под руку? Возьмите.

Н а д я. Спасибо! (Берет его под руку.) Глаза у нее, ой, глаза! Вы не поверите, но она все понимает!

Уходят. Открывается занавеска в доме Горюновых.

Г о р ю н о в. Да не купил он ее! Украл!

Г о р ю н о в а. Может!

Г о р ю н о в. Надо Поспелову сказать.

Г о р ю н о в а. А Ковригина…

Входит  В и к т о р.

Я говорю, Надька-то Ковригина — под ручку со Снеговым!

Г о р ю н о в. У них уж дело решенное!

В и к т о р. Чего балаболите?

Г о р ю н о в а. Чо знаем! Не знали бы, не говорили!

В и к т о р. Чего знаете?!

Г о р ю н о в. Не покрикивай! Тебе-то дело какое?

В и к т о р. Такое… Если хочешь знать, Макарыч к Поспеловой подкатывается!

Г о р ю н о в а. Болтай!

Г о р ю н о в. Погоди, погоди… Знаешь, что ли?

В и к т о р. Конечно!

Г о р ю н о в а. Да ты толком расскажи!

В и к т о р. На фига? Чтоб вы по селу болтали?

Г о р ю н о в. Не твоего ума дело! Ну, говори!

В и к т о р. Иди ты…

Г о р ю н о в. Возьми его за рубль двадцать. А еще мотоцикл просит!

В и к т о р. Не покупай! Дешево берешь! (Уходит.)

Г о р ю н о в а. Дыма без огня не бывает…

Г о р ю н о в. Погоди! Тут дело опасное! Меж двух огней попадем…

Г о р ю н о в а. А хорошо бы…

Г о р ю н о в. Как не хорошо! Враз бы от Польки отделались… Ах, зараза!

Г о р ю н о в а. Да чего случилось?

Г о р ю н о в. Улыбнулась нам квартира!

Г о р ю н о в а. Ну?..

Г о р ю н о в. На правлении эта Полька всех на свою сторону! Поспелов один только и голосовал…

Г о р ю н о в а. Господи! Лишили! Ой, люди!

Г о р ю н о в. Погоди! Зацепочку имеем… Теперь уж не сорвется!

Дом Ковригиных. В доме  К у з ь м а, Н а д я, Е г о р.

К у з ь м а. Захожу, значит, я в контору эту! Где, говорю, кони мои? Куда, говорю, дели вы их? А мужик-то этот голову вскинул и не узнает вроде меня! Я не сдаюсь. Он то-се! Повел во двор. Гляжу, батюшки-светы, кони-то нечищеные, голодные! Меня сразу признали… Обступили вокруг и глядят… Я говорю: что ж, дети мои, что ж, говорю, я поделаю… Нету у меня денег на всех! А душа-то болит! Триста рублей Марфа стоила… Рубля не хватало, так этот мужик свой дал! Вот такие пироги, Егор Макарыч!

Е г о р. Странно…

К у з ь м а. А чего странного? Живое спасать надо! Не жалеть, а спасать! Марфа-то еще годная кобыла! К весне жеребенка принесет… Забегает он… Тут тебе солнышко…

Из дома выходит  Г о р ю н о в а. Появляется  М о т р я.

Г о р ю н о в а. Мотря, подь сюда!

М о т р я. Чего надо?

Г о р ю н о в а. Ты чего трезвая ходишь?

М о т р я. Тебе какое дело? Я только по случаям пью… Уж не угостить ли хочешь?

Г о р ю н о в а. Да и могла бы!

М о т р я. Во! Дождешься!

Г о р ю н о в а. А ну пойдем ко мне!

Дом Горюновых.

Садись! Огурчиков малосольных?

М о т р я. Можно!

Г о р ю н о в а (наливает). Два раза перегоняла! Чистый спирт!

М о т р я. Во! А чего мутный?

Г о р ю н о в а. Какой же мутный?

М о т р я. Сколь ты гонишь, а толку нет! Эх, сказала бы я тебе секрет, да дорого стоит!

Г о р ю н о в а. А ты пей! Пей, потом скажешь!

М о т р я. Во! Скажу я тебе… (Выливает на пол.) Мутный. Ну, чего звала?

Г о р ю н о в а. Ты про учителя-то чо знаешь?

М о т р я. Во! Живет да живет. Свет не застит!

Г о р ю н о в а. А люди говорят, что с Полькой у них…

М о т р я. Брешут! Плюнь им в глаза!

Г о р ю н о в а. А как не брешут?

М о т р я. Во! Ты меня не подсовывай! Ишь куда загнула! А хоть бы и так!

Г о р ю н о в а. Да вот так ли?

М о т р я. Ну-ка плесни!

Горюнова наливает.

Не! Мутный! От такого самогона только изжога! (Опять выливает на пол.)

Г о р ю н о в а. Ты бы уж постаралась!

М о т р я. Насчет чего?

Г о р ю н о в а. Там бы спросила, там узнала! Насчет Полины!

М о т р я. Во! Тебе-то какая корысть?

Г о р ю н о в а. Надо! А за мной дело не станет, не! Червонец, милка!

М о т р я. Сразу?

Г о р ю н о в а. Ты узнай сначала!

М о т р я. Во! Плесни!

Горюнова наливает.

Г о р ю н о в а. Побыстрее бы ее?

М о т р я (разглядывает самогон). Не, совсем мутный! (Выливает.) Не погоняй, не запрягла! Ну, спасибо за угощение. А про Полю так тебе скажу. Ты ее, дура языкатая, не трожь, а то бельмы-то выцарапаю! (Поддает ей сумкой.)

Г о р ю н о в а. Ах ты, ведьма! Ее же ишо поила, ее же ишо кормила…

М о т р я. Кормилица! Самогон-то развела! И туда же! Червонец! Поди подотрись червонцем этим!

Входит  Г о р ю н о в.

Г о р ю н о в. Чего за скандал?

М о т р я. Во! Чародей! (Бьет сумкой Горюнова.)

Г о р ю н о в. Как?!

М о т р я. Как накакаешь, так и смякаешь!

Г о р ю н о в а. А ну пошла отсель!

Г о р ю н о в. Пошла!

Мотря выходит из дома.

М о т р я. Меня купить хотели! На-кась выкуси. Я вашу горюновскую породу знаю!

Высовывается Г о р ю н о в а.

Г о р ю н о в а. Пошла отсель!

М о т р я. Всю жизнь дома просидела, а туда же! На трудового человека поклеп наводишь.

Мотря уходит в дом Поспеловых. В доме  П о л и н а.

Полька! И что я так тебя люблю!

П о л и н а. Заходи, Матрена. Опять выпить хочешь?

М о т р я. Не! Я уж сегодня пила, пила, и толку никакого! Ты мне вот чего скажи… Какой такой зуб на тебя Горюновы имеют?

П о л и н а. А… Проголосовала против.

М о т р я. Чего против?

П о л и н а. Чтоб они квартиру не получили.

М о т р я. Во! А она, Горюниха, на тебя поклеп возводит теперь!

П о л и н а. Что за поклеп?

М о т р я. Будто бы ты чего-то с Егором имеешь! Видала?

П о л и н а. Как же они узнали…

М о т р я. Правда, что ли?

П о л и н а. Что?

М о т р я. А ничо! А чо?

П о л и н а. Матрена, я тебя с детства знаю…

М о т р я. Как не знать, милая! Уж я-то тебя понянчила… Как твоего батьку браконьеры убили, Лукерья слегла! Слегла она, милая! Кто выручил? Кузьма! Ты-то не знаешь, маленькая была, откуда знать. Я с тобой вожусь, Лукерью отхаживаю, а Кузьма и сена накосит, и дров навезет! У него же кони были. Сильно Кузьма помог! Лукерья-то года полтора лежала! Во!

П о л и н а. А я и не знала…

М о т р я. Во! Откудова тебе знать! Тебе же год всего был!

П о л и н а. Матрена…

М о т р я. Ась?

П о л и н а. Матрена, а я Егора люблю…

М о т р я. Золотко ты мое! Это пошто жизнь наша такая, а? Вот ты глянь на меня! Черт! Как есть дьявол! А такая разве была… Загубил меня один… Бригадиром был! Кулачище — во! Морда красная! Красивый был мужик! И как он меня обкрутил? Женатый был, собака. Поваландался он со мной лет пять да бросил… Как его председателем поставили, так и бросил… А его возьми да сними! Он опять ко мне! Тут уж я… взашей!

П о л и н а. Мне-то что делать?

М о т р я. Ой, я тебе не советчица! Пьяница я! Пьяница…

П о л и н а. А его еще Надя Ковригина любит…

М о т р я. Про то знаю. Чо и говорить, Надька не девка, чисто золото!

П о л и н а. Знаю… Нет! Я мешать не стану. Я переживу, Мотря!

М о т р я. Ты сильная. Тебе, девка, председателем надо бы быть!

П о л и н а. Разве Федор хуже?

М о т р я. Такие у нас были! Таких, девка, у нас много было! А толку мало! Нет чтоб людей к земле приучить, он их с земли гонит! Пошто он Кузьму обидел?

П о л и н а. Да… Я с ним пыталась говорить, не выходит! Словно другой человек он стал!

Дом Лукомовых. В доме  Л и з а. Входит  П е т р. Лиза, подоткнув платье, домывает пол.

Л и з а. Пришел, что ли?

П е т р. Отшабашил.

Л и з а. Ох, холера. На ноги-то сколько грязи намотал! Сымай!

Петр разувается. Лиза берет сапоги, моет их в ведре.

По крашеному полу не ходи босиком. Сейчас простуду схватишь!

П е т р. Ничо. Ноги пусть отдохнут.

Л и з а. Чего делали?

П е т р. Солому возили, жатки новые собирали… Слышь, а этот мужик, из «Калины красной», говорят, из Сибири родом.

Л и з а. Говори!

П е т р. Да честно!

Л и з а. Шукшин!

П е т р. Ну!

Л и з а. Чего же это, Астафьев с Сибири. Распутин. А эти чего тогда могут?

П е т р. В Москве тоже, видно, кой-какие имеются.

Л и з а. Есть будешь?

П е т р. Счас! Помоюсь только. (Снимает рубашку, идет к умывальнику.)

Л и з а. Вот видишь, сколько людей хороших с Сибири?

П е т р. Как Ломоносов сказал? Мол, все, что ни есть полезное, все, мол, из Сибири и пойдет!

Л и з а. Говори!

П е т р. Ты почему не веришь-то мне? Я тебе когда брехал?

Л и з а. Прямо уж все от нас!

П е т р. Сибирь — она вон какая! А лектор московский этот, что у нас останавливался, как сказал?

Л и з а. Как?

П е т р. У вас, говорит, вольнее дышится!

Л и з а. Слава богу, не загадили еще заводами своими воздуху.

П е т р. Да разве он про воздух говорил?

Л и з а. А про чо?

П е т р. Про жизнь!

Л и з а. Наслушаешься ты этого учителя! Вот помяни мое слово, посадят тебя! Ты свой язык не распускай!

П е т р. Да человек всегда должен думать! Мозговать должен!

Л и з а. Вон сарай протекает, вот о чем мозгуй!

П е т р. Всему своя очередь.

Л и з а. Крыльцо второй год не починишь.

П е т р. Что, у меня сто рук?

Л и з а. Меньше бы на работе торчал!

П е т р. Скажешь…

Л и з а. Ты же в каждой бочке затычка! Где потяжелее, туда тебя!

П е т р. Одного меня, что ли!

Л и з а. Ой! А то нет! Чо, тебе медаль дадут за это?

П е т р. А что?.. И дадут!

Л и з а. Садись исть. Нынче у Бурцевых барана кололи, так я мясо купила.

П е т р. Я уж чувствую. Запах-то!

Л и з а. Что ты хочешь — свежее мясо.

П е т р. Ну да…

Лиза накрывает на стол.

Л и з а. А может, выпить хочешь?

П е т р. Не мешало бы. Чего-то замерз я сегодня.

Л и з а. Так дождь с утра! Я тоже выпью.

П е т р. Ты бы не баловалась этим…

Л и з а. Да я сто грамм!

П е т р. Бабы быстро привыкают.

Л и з а. Ой, да не учи!

Оба выпивают.

Закусывай!

П е т р. Ох, хороша! И кто ее, проклятую, выдумал?

Л и з а (смеется). Кто-нибудь из Сибири!

П е т р. А может.

Л и з а (вдруг запела).

Вот кто-то с горочки спустился…

Наверно, милый мой идет!

Да ты хоть любишь меня?

П е т р. Так…

Л и з а. «Так, так!» Затакал!

П е т р. Ну чего?

Л и з а. Хоть бы сказал когда!

П е т р. Все уж обговорено.

Л и з а. Скучно мне…

П е т р. Уйти, что ли?

Л и з а. Куда?

П е т р. Во двор пойду…

Л и з а. Ты вот таким всегда был?

П е т р. Не помню. Вот ребятенка бы нам…

Л и з а. На черта!

П е т р. Как же… Старость не за горами.

Л и з а. Состаримся да помрем!

П е т р. Это дело нехитрое… Бросишь ты меня, Лиза.

Л и з а. Ты чо?

П е т р. Бросишь… Какая я тебе пара.

Л и з а. Дурачок… Зачем я тебя брошу?

П е т р. Другого найдешь.

Л и з а. Пьяный, что ли?

П е т р. Лиза, грудь у меня болит…

Л и з а. Как болит?!

П е т р. Ноет и ноет…

Л и з а. Переработал ты!

П е т р. Кажись…

Л и з а. А может, с тюрьмы?

П е т р. А может, и так.

Л и з а. Ах ты, господи! Надо бы к Мотре сходить! Она травы знает. Ой, нет… лучше бы к Кузьме!

П е т р. Точно! Кузьма мастер по этим делам.

Л и з а. Ты давай-ка ложись, а я тебя укутаю!

Входит  К у з ь м а.

К у з ь м а. Доброго здоровьица!

П е т р. Легок на помине!

К у з ь м а. Говорили, что ли, про меня?

Л и з а. У Петра грудь заболела!

К у з ь м а. Ишь ты… Лечить надо.

Л и з а. Надо, а чем?

К у з ь м а. Ясно дело, барсучьим жиром! Опять же тысячелистнику настоять со столетником! Да я тебе сам сварганю лекарству.

П е т р. Спасибо, Кузьма. А то, знаешь, ноет и ноет!

К у з ь м а. Гляди не запускай хворь в грудь! Последнее это дело! Ты ему, Лиза, шерстяную фуфаечку свяжи!

Л и з а. Не умею!

К у з ь м а. Научишься! Я чего пришел… Слышь, Петро, надо бы сена Марфе…

Л и з а. Какой Марфе?

К у з ь м а. Кобылу я купил! Свою же…

П е т р. Марфу?

К у з ь м а. Ее… Только и хватило денег, что ее одну, ядрена корень!

Л и з а. И с одной хлопот хватит.

К у з ь м а. Верно.

Входит  П о с п е л о в.

П о с п е л о в. Ужинаете?

П е т р. Садись с нами.

П о с п е л о в. Некогда. И ты тут…

К у з ь м а. Я вольный. Где хочу, там хожу!

П о с п е л о в. Ты каким образом кобылу приобрел?

К у з ь м а. За денежки, елки-моталки!

П о с п е л о в. Документы имеешь?

К у з ь м а. Не милиционер, чтоб спрашивать!

Л и з а. Кузьма…

К у з ь м а. Меня на испуг не возьмешь! Мало каши ел!

П о с п е л о в. Ты в оппозицию не становись. Со мной лучше мирно жить.

К у з ь м а. С тобой мы теперича враги.

П о с п е л о в (смеясь). Ну не глупый ли ты старик?

П е т р. Да нет, не глупый он…

Л и з а. Тебя еще не хватало!

П е т р. А чо!..

П о с п е л о в. Так… Почему солому не всю вывезли? Тебя спрашиваю, Петр.

П е т р. Не успели.

П о с п е л о в. Ладно… Иди домой, Кузьма.

К у з ь м а. Я те не Кузьма, а Кузьма Степаныч!

Л и з а. Иди, Кузьма… Иди, ради бога.

К у з ь м а. Напужал он вас!

П е т р. Сиди, Кузьма!

П о с п е л о в. Что за разговоры?

Л и з а. Слушай их!

П о с п е л о в. А почему не послушать? Даже интересно!

К у з ь м а. И послушай! Несправедливый ты человек. Мы тебя для чего поставили? Чтоб все справедливо было. А ты? Людей меришь, по отличиям отличаешь. Кто тебе такое право дал? Коней моих на бойню…

П о с п е л о в. Кони колхозные.

К у з ь м а. Так! Знать, и мои тоже! А ты не спросил меня!

Л и з а. Хватит вам!

П е т р. А чо, не правда, что ли? Надо все по совести, Федор Константинович.

П о с п е л о в. Если по совести, тогда собирайся и поезжай убирать солому! Оставили ферму без кормов!

П е т р. Да хватит им!

П о с п е л о в. Мне виднее!

П е т р. Хорошо… Сейчас оденусь…

Л и з а. Да он только что явился! Не пущу!

П о с п е л о в. Собирайся, собирайся, Петр!

Л и з а. Слушай ты его! Напустил дури… Это все от учителя этого… И чего людей смущает? «Уважайте свое достоинство»! Видишь как!

Петр и Кузьма уходят.

П о с п е л о в. А ну их к черту, Лиза!

Л и з а. Правда, что ли, без кормов ферму оставили?

П о с п е л о в. Чепуха! Тебя повидать захотел. (Обнимает Лизу.)

Л и з а (отталкивая). Взбесился! У Петра грудь болит!

П о с п е л о в. А у меня душа.

Л и з а. Ты что делаешь… Уйди!

П о с п е л о в. Вы что, сговорились все?!

Л и з а. Не будет больше этого… Ты иди, Федя.

П о с п е л о в. Другого нашла?

Л и з а. Нашла не нашла, а иди.

П о с п е л о в. Может, боишься? Да он еще не скоро придет.

Л и з а. Не в том дело. Не люблю я тебя.

П о с п е л о в. А меня и не надо любить.

Л и з а. Хочешь, снимай меня отовсюду, а только не лезь.

П о с п е л о в. Напользовалась! А вот я еще нет! (Хватает Лизу.)

Входит  П е т р.

Л и з а. Господи!

П о с п е л о в. Чего? (Видит Петра. Отпускает Лизу.)

П е т р. Ключи забыл…

Л и з а. Петро!

П е т р. Да уйди…

Л и з а. Прости… Ничо и не было… Прости…

П е т р. Да чего… Раз уж вы такие, бабы…

Л и з а. Уходи, Федор!

П е т р. Я уйду.

Л и з а. Нет! Родной мой! Ну, было… А больше не будет! Вот перекрещусь!

П о с п е л о в. Виноват, конечно…

П е т р. Да я знал… (Хочет уйти.)

Л и з а. Погоди… Уйди, Федор, мне с мужем поговорить надо.

Поспелов уходит.

Дите у нас будет…

П е т р. Врешь…

Л и з а. Будет!

П е т р. Не обманывай ты меня!

Л и з а. Тут он уже… А Поспелова-то я прогнала! Господи, положения хотела, денег!

П е т р. Я тебе все прощу! Ты мне только роди! Лиза, другая жизнь будет. Человека вырастим!

Л и з а. Вырастим, Петр!

П е т р. Солому надо…

Л и з а. Ничего не надо! Я тебя любить стану, одевать! Ты у меня самый красивый в селе станешь…

Центральная занавеска закрывается. Дом Горюновых. Входит  П о с п е л о в.

Г о р ю н о в а. Ой, Федор Константинович! Проходите!

П о с п е л о в. Да уже прошел…

Г о р ю н о в. Чего-нибудь случилось?

П о с п е л о в. Дай-ка выпить.

Г о р ю н о в. Дарья!

Г о р ю н о в а. Ась?

Г о р ю н о в. Налей нам.

Горюнова выходит.

П о с п е л о в. Что-то все не так, а?

Г о р ю н о в. Это вы о чем?

П о с п е л о в. Вообще.

Г о р ю н о в. Если вообще, то конечно.

П о с п е л о в. Слушай, хороший я председатель? Только честно!

Г о р ю н о в. Честно? Очень даже!

П о с п е л о в. Не виляй.

Г о р ю н о в. Нисколько! Только при вас и вздохнули!

П о с п е л о в. Тяжело вздохнули, а?

Г о р ю н о в. Вы, Федор Константинович, много сомневаетесь.

П о с п е л о в. А как надо?

Г о р ю н о в. Половчее. Гибче.

Г о р ю н о в а. Жалко, что без квартиры вот…

Г о р ю н о в. Жалко, Федор Константинович, уплыла наша квартира.

П о с п е л о в. На будущий год получите.

Г о р ю н о в а. Что ли, Полина Николаевна подобреет?

П о с п е л о в. Пока я председатель!

Г о р ю н о в. В доме. Да главное — и мысли у нее не свои. Чужие мысли!

П о с п е л о в. Какие чужие?

Г о р ю н о в. Снегов ей нашептывает.

Г о р ю н о в а. Вредный учитель! Так все за ней и шастает!

П о с п е л о в. Дарья!

Г о р ю н о в а. Я что? Чо знаю, чо слышала…

П о с п е л о в. Что слышала?

Г о р ю н о в а. Слухи это! Мало ли кто сбрехал.

П о с п е л о в. Яснее можешь?

Г о р ю н о в. Так… Говорят, что есть что-то между ними.

П о с п е л о в. Ах ты, гнида…

Г о р ю н о в. Нету на мне вины! Чего слышал, то передал!

Г о р ю н о в а. Как перед богом!

П о с п е л о в. Вы как же… Вы что же… (Быстро уходит.)

Г о р ю н о в. Зацепило!

Г о р ю н о в а. Ой, Прокоп! Гляди!

Г о р ю н о в. И погляжу. Не будет ему теперь жизни!

На авансцену выходит  П о с п е л о в. Садится на лавочку. Входит  Н а д я.

П о с п е л о в. Надюха, поди сюда.

Н а д я (подходит). Что вам?

П о с п е л о в. Не гляди зверенышем! Тебе-то я ничего плохого не сделал.

Н а д я. Хорошего тоже.

П о с п е л о в. Не боишься меня?

Н а д я. Зачем?

П о с п е л о в. Учитель ходит к тебе?

Н а д я. А вам какое дело?

П о с п е л о в. Мне… А может, он еще куда захаживает, а?

Н а д я. Нехороший вы…

П о с п е л о в. Нехороший? Не добренький?! Я на себе весь колхоз тяну! Я! А твой учитель к моей жене бегает… Он хороший!

Н а д я. Вы врете! Врете! (Убегает.)

П о с п е л о в. Обманули… (Уходит.)

Открывается центральная занавеска. Теперь это дом Поспеловых. В доме  П о л и н а. Входит  П о с п е л о в.

П о л и н а. Что так поздно?

П о с п е л о в. А ты что, ждала?

П о л и н а. Конечно.

П о с п е л о в. А меня ли? Не Егора ли?

П о л и н а. Что?

П о с п е л о в. Ничего! Отомстить хочешь?

П о л и н а. Ты о чем?

П о с п е л о в. Сама знаешь. За Лизку.

П о л и н а. Я не умею мстить.

П о с п е л о в. Похвально. Так что у тебя с Егором?

П о л и н а. Ничего.

П о с п е л о в. Ой ли?

П о л и н а. Федор, давай поговорим серьезно.

П о с п е л о в. Давай!

П о л и н а. Уходи с председателей!

П о с п е л о в. Я? Ловко!

П о л и н а. Не место тебе там… Подумай.

П о с п е л о в. Ты меня не учи!

П о л и н а. Сам не уйдешь, буду бороться…

П о с п е л о в. Против меня? Ты что, Поля?

П о л и н а. Всему предел есть. Работать ты умеешь, пойдешь в мастерские.

П о с п е л о в. Так, так!

П о л и н а. За тебя я работать больше не буду. Я работаю, ты водку пьешь. Квартиры дружкам устраиваешь.

П о с п е л о в. Хочешь честной быть? В стороне?

П о л и н а. Хотела быть в стороне, да не могу.

П о с п е л о в. Да мне для дела надо!

П о л и н а. Это не дело, а делячество…

П о с п е л о в. Интересно… продолжай!

П о л и н а. Думаешь, испугалась? Нет! В передовики соцсоревнования ты вытягиваешь тех, кого сочтешь нужным! Им новые машины, запчасти в первую очередь! Где же честность?

П о с п е л о в. Хватит!

П о л и н а. Нет уж, выслушай! Каждый раз ты в район везешь мясо, мед… кому? За что?! Люди уже не верят тебе… Не верят и… боятся… А ведь мы живем в селе, ты как на ладони! Ты хочешь орден получить, а за что?! Как ты его носить будешь?

П о с п е л о в. Ну, Полина, берегись… Это все Егоровы мысли! Я с ним поговорю…

П о л и н а. Егора не трожь… Он лучше тебя! Он работает круглый год без отдыха! Зимой — школа, летом с ребятами на участке… Он детей честности учит, правде, а ты?! Ты их развращаешь подачками, рублями, ложью! Он лучше тебя!

П о с п е л о в (вдруг кричит). Что же это происходит-то?! Что, Поля?!

Дом Ковригиных. В доме  Н а д я. Входит  В и к т о р.

В и к т о р. Здорово.

Н а д я. Чего надо?

В и к т о р. Ничо.

Н а д я. А ничо, так уходи.

В и к т о р. Батя-то твой в ночное, что ли, подался?

Н а д я. Да.

В и к т о р. Хохмачи. Зачем вам кобыла?

Н а д я. Надо.

В и к т о р. Я посижу малость. (Садится.)

Н а д я. Шел бы ты, а? Плохо мне…

В и к т о р. Мне не лучше. Не выйдет у тебя ничего с учителем. Да и не пара ты ему.

Н а д я. Тебе-то какое дело? Ну ты-то чего лезешь?!

В и к т о р. Люблю я тебя…

Н а д я. Мне нет до тебя дела! Чужой ты мне!

В и к т о р. Чужой… Ничего. Сейчас своим стану… (Идет к Наде.)

Н а д я. Ты чего?! Виктор!

В и к т о р. Хватит! Поигрались! (Хватает Надю.)

Н а д я. Пусти!

В и к т о р. Да уж нет… Теперь уж нет!

Н а д я. Люди! Егор!!!

В и к т о р. Не услышат! Двери-то я запер! Нету ходу!

Н а д я. Миленький, пусти! Не надо! Что ты, зверь, что ли?!

В и к т о р. А считай, что зверь! Я своего никому не отдам!

Н а д я. Не твоя я!

В и к т о р. Моя.

Н а д я. Пожалей, Витя!!

В и к т о р. Дура! А я что! Я и жалею! Я же замуж тебя возьму.

Н а д я. Не надо! А-а-а! Его-ор!!

Дом Снегова. В доме  П е т р  и  Е г о р.

П е т р. Вот она мне и говорит: будет, мол, ребенок!

Е г о р. Вот и отлично.

П е т р. Нет! Бабы, они, это, они хорошие. Пусть рожают. Веришь, нет, а думал, что все, закат! Нету, думал, счастья Лукомову! А оно есть! Есть, едри его налево!

Е г о р. Очень хорошо. Я рад.

П е т р. И тебе жениться надо.

Е г о р. Наверное.

П е т р. Уж какую мы тебе свадьбу отгрохаем! Эх, Егор Макарович, душа праздника просит! Выращу я человека-то своего, выведу его в поле, скажу… Скажу, глянь, красота-то какая… Скажу, вот она, Россия! Русь-то, матушка, вот она!

Входит  Н а д я.

Н а д я. Можно?

Е г о р. Конечно! Проходите.

П е т р. Так я пошел! (Уходит.)

Е г о р. Что случилось?

Н а д я. Ничего. Хочу уехать завтра, вот проститься пришла. Проститься с вами, Егор Макарович. (Подходит к Егору.) Прощайте, Егорушка… Люблю вас…

Е г о р. Куда же вы едете?

Н а д я. Далеко…

Е г о р. Учиться?

Н а д я. Да… А я звала, звала вас… Почему же вы не пришли?

Е г о р. Я что-то не понимаю?

Н а д я. Вот и все… Прощайте… (Уходит.)

Е г о р. До свидания… Что-то я забыл?

Свет гаснет. В темноте раздается нечеловеческий от боли крик. Свет зажигается. Посреди сцены стоит  К у з ь м а  и кричит. Вбегают люди — П о л и н а, Е г о р, Г о р ю н о в ы, М о т р я, П о с п е л о в, Л у к о м о в.

К у з ь м а. Наденька!!! А! Доченька!!!

П о л и н а. Кузьма Степанович… Что такое?

К у з ь м а. Родненькая ты моя! Ой, люди! Ой, помогите!

М о т р я. Кузьма! Чо?!

К у з ь м а. Ой, удавилась Наденька! Ой, удавилась, кровиночка моя!!!

Е г о р. Как!!! Что вы? Кузьма Степанович…

Выходит  В и к т о р.

В и к т о р. Это я, батя…

К у з ь м а. Ой, нетути ее!!!

В и к т о р. Это я убил ее! Я!!!

Г о р ю н о в а. Витька! Пьяный, чо ли?!

В и к т о р. Батя, прости… Взял я ее силой! Я, батя…

К у з ь м а. А ты… как… Что ты…

Г о р ю н о в. Плети! Пшел домой!

В и к т о р. Уйди! Клянусь вам, люди, я… силой ее…

Г о р ю н о в. Слушайте вы его! Надрался самогону! Иди, говорю, домой!

Г о р ю н о в а. Витюша! Сыночек, что ты?! Ну-ка пошли, пошли!

В и к т о р. Обманули вы меня… Отцепись! (Вырывается.)

П о л и н а. Как ты мог, Витя?

В и к т о р. Да вот так! Думал, лучше будет… Думал, силой все можно!

К у з ь м а (подходит к Виктору). Витюша… Что ты…

В и к т о р. Знаю, крышка мне… Все знаю… Только прости меня, батя…

П е т р. Кузьма Степанович, а ну пойдем. Пойдем в дом.

Г о р ю н о в. Витька! Ведь судить будут!

В и к т о р. А ты как думал?

Г о р ю н о в. А ты ничего не знаешь! Сама она! Сама! Мы-то знаем! Мы-то с матерью все знаем. Люди, Надька сама за ним бегала!

П о с п е л о в. Не тронь Надю. Виноват, ответит.

В и к т о р. Отвечу…

К у з ь м а. Ты… как ты… Да разве можно так-то, Витюша?..

Петр уводит Кузьму.

Свет гаснет. Когда загорается вновь, мы видим, что наступило утро. Кричат петухи, позванивают ведра, где-то рубят дрова. Входит  П о л и н а, слушает утро. Появляется  М о т р я.

М о т р я. Денек нонче как раз для покоса хорош будет! Здравствуй, председатель!

П о л и н а. Здравствуй, Мотря! Ты куда в такую рань?

М о т р я. Во! В город!

П о л и н а. Зачем?

М о т р я. Поглядеть охота! Привыкла! А от Поспелова ничего нету?

П о л и н а. Нету.

М о т р я. И не надо. Ты когда замуж пойдешь? Гляди, высохнет учитель! (Кричит.) Учитель! Ну, вставай! Барышня уж на работу собралась.

Входит  Е г о р.

Е г о р. Доброе утро.

П о л и н а. Доброе!

Входит  К у з ь м а.

Кузьма Степанович, вчера твои кони опять потраву сделали! Залезли в рожь!

К у з ь м а. Нет, не мои! Не! Мои разве полезут? Знать, чужие какие ходят!

П о л и н а. Ты уж погляди за своими, ладно?

К у з ь м а. Знамо дело, поглядим!

М о т р я. Во! Кузьма, хошь, я тебе в городе трубу подзорную куплю? Во! Глядеть станешь аж до неба!

К у з ь м а. Ты лучше себе купи кляп! Ладно, некогда мне брехать-то с вами! Полина, на обед придешь?

П о л и н а. Приду.

К у з ь м а. Так я щей наварю!

П о л и н а. Спасибо.

К у з ь м а. Ишо не ела, а уже спасибо! (Уходит.)

М о т р я. Любит он тебя, Полина! Ты ему теперь замес дочери…

Входит  П е т р.

П е т р. Доброе утречко!

М о т р я. Во! Горшки-то все перемыл?!

П е т р. А их всего два!

М о т р я. Во! Погляди на дурака! Двойню завел, так теперь уж как стрекозел летает!

П е т р. Я, может, еще заведу, ты почем знаешь? (Уходит.)

М о т р я. Ну, разговорилась… Еще на машину опоздаю… (Уходит.)

Е г о р. А дом Горюновых так и стоит заколоченный…

П о л и н а. Снести бы его… Прямо как увижу, так душа темнеет.

Е г о р. Да… Ну, пойдем! Работать надо!

П о л и н а. Вечером придешь?

Е г о р. Как положено. В девять!

П о л и н а. Счастливо поработать.

Е г о р. И тебе счастливо!

З а н а в е с.

РАСПУТИЦА

Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

П р а с к о в ь я  С и б и р ц е в а.

И в а н  К а й д а н о в.

С в е т а — его жена.

Е г о р  Д е н и с о в и ч  Л о б о в — председатель колхоза.

И г о р ь  А л е к с е е в и ч  У т е х и н — журналист.

А л л а.

Л о н г и н о в  Д м и т р и й — ее муж.

О л я — их дочь.

Ф и р с о в а — буфетчица.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Зал ожидания на автовокзале. Он небольшой, с застекленной задней стенкой. В левом дальнем углу буфет, рядом с ним два столика, высокие, чтобы можно было есть стоя. Несколько лавок для пассажиров. В правом ближнем углу пианино, в левом — печка-голландка. Темнеет. За окнами льет проливной дождь. Невозможно разобрать, что там дальше. За стойкой щелкает костяшками буфетчица.

Входит  П р а с к о в ь я  С и б и р ц е в а. Она в прорезиненном мужском плаще и целлофановом мешке, который накинут сверх плаща. Долго отряхивает с себя воду.

П р а с к о в ь я. Здорово живешь, Дора!

Ф и р с о в а. Ты, что ли, Прасковья?

П р а с к о в ь я. Я, милая, я.

Ф и р с о в а. Да ты откуда?

П р а с к о в ь я. С райцентра. Сменщица моя, Дуся Никульшина, в больнице там. Давно думала проведать.

Ф и р с о в а. Чего с ней?

П р а с к о в ь я. Да мужик, видно, почки отбил. Десятый день пьет! А чего ему. Воля. Дуськи нет! От гад, от паразит!

Ф и р с о в а. Теперь от мужика и осталось, что глотка да кулак. Сколько у меня их было! Бывало, и оденешь, обуешь, накормишь, напоишь, а он тебе же и по мордам! Одной лучше! Лучше, Прасковья!

П р а с к о в ь я. Тебе, Дора, конечно. Ты сама как мужик. Вот и куришь и вино любишь.

Ф и р с о в а. Тюрьма научила.

П р а с к о в ь я. А жила бы у себя в деревеньке и жила! Сколь ты как убегла?

Ф и р с о в а. Так двадцать лет! Вот последний месяц, да в отпуск. Слушай, Прасковья, а ты когда была в отпуске?

П р а с к о в ь я. Не довелось.

Ф и р с о в а. Е-мое! Что не мое, то наше! За сорок лет ни разу?!

П р а с к о в ь я. Так ведь коров с собою в отпуск не возьмешь! А сменщиц нету. Ты вон в магазине не уработалась, а на ферме-то подавно! Нынче молодежь пошла, прямо диво! Хорошие ребята, грех жаловаться, хорошие. Правда, спят долго. У нас — хошь не хошь, а в четыре утра подымайся.

Ф и р с о в а. Е-мое! И ты это, сорок лет, каждое утро в четыре?

П р а с к о в ь я. А куда же деться? Деться, милка, некуда, да и незачем!

Ф и р с о в а. А мне третьего дня бочку пива притортали. Только привезли — и дождь. Да такого дождя отродясь не было. Повзбесилась природа. Е-мое! Река поднялась, все залило! Интересно, а в Москве есть, нет ли дождь! У них там так все хитро устроено! Так, милка, устроено! Кругом ничего, а у них есть!

П р а с к о в ь я. Так и у Москве была?

Ф и р с о в а. Само собой!

П р а с к о в ь я. Сидела там, что ли?

Ф и р с о в а. Скажешь! Кто же меня отседа да туда! Отседа, куда глыбже! Так засунут, что глянешь, а самой природы и то нету!

П р а с к о в ь я. Господи, царица небесная! И за что ты, Дора, такое терпишь?

Ф и р с о в а. За дочку. Теперь самой надо пожить.

П р а с к о в ь я. Так ты хоть воруй незаметнее.

Ф и р с о в а. А то я не стараюсь! Да ведь в нашем деле как? Не тот виноват, кто украл, а тот, кто украл мало!

П р а с к о в ь я. Да как же тебя обратно на такие места берут?

Ф и р с о в а. Им только таких и надо, начальству! А каких им еще? Такая, как я, и увижу, да промолчу. Вон набрали они комсомолок, те им дали жару! С ними дела левого не сделаешь. Едва отбились, рассовали по разным точкам. Ничо. В коллективе их выучат! Меня как? Я же в первый раз попусту села. Да я крошки не взяла, а меня хапнули! Как говорится, где товар, там и мыши. Тебе, может, пивка кружечку?

П р а с к о в ь я. Не! Чайку дай!

Ф и р с о в а. Сейчас. (Ставит Прасковье чай.) Теперь чай-то хуже помоев.

П р а с к о в ь я. Во-во! Я уж на траву перешла. Вот ведь не умеете чай растить, так не беритесь! А то ведь и землю под его забирают и людей.

Ф и р с о в а. Я пиво трескаю. А куда его! Цельна бочка! Скиснет, на меня и повесят. Дорога откроется, шофера выпьют. Те все пьют! Им хоть навоз разведи, да только чтобы пивом пахло.

П р а с к о в ь я. Беда, девка, беда. И у нас пьют. Председатель так прямо замотался с имя! Ну он у нас и дошлый! Завезли как-то вина ненашего. Мужики похапали все. Утром раненько Егор Денисович, председатель наш, по радио и говорит, мол, что это вино с отравой.

Ф и р с о в а. Е-мое!

П р а с к о в ь я. Так все прибежали! На кого даже и не скажешь, и те прибегли. Собрались в очередь, а Егор Денисович вышел, да и говорит: видимо, граждане, все помрете. Спасения нету! Так что прощайте, в газетах объявлять запрещено! Из села никому не выезжать! Помирать дома! А как раз воскресенье. И фельдшер тут же, головой кивает! А Ванька Кайданов и говорит: мол, теперь село без мужиков останется? Председатель-то вздохнул и говорит: идите домой, ложитесь. Я буду просить область дать нам заграничного лекарства. Только, говорит, не шевелитесь! Ой, что я тебе скажу! Воскресенье — село как вымерло! Тихо! Только где бабы заплачут, и опять тихо! В магазине вина тебе сколь хошь, а никто не берет! Кого с перепугу рвет, кто сам себя лечит! А председатель к вечеру сообщил, что анализ ничего вредного в вине не обнаружил. Так на радостях неделю не пили! Правда, Лобову попало. План-то по вину не сдали! Ему по шеям!

Ф и р с о в а. Так он обманул их?

П р а с к о в ь я. Так-то!

Ф и р с о в а. Во дает! Весело жить стало. А сейчас-то пьют?

П р а с к о в ь я. Помене.

Ф и р с о в а. Какой-нибудь автобус бы пригнало. Хоть бы полбочки выпили. Ну и льет! Слышь, Прасковья, а не потоп, случаем?

П р а с к о в ь я. Непохоже.

Ф и р с о в а. А вдруг? Я уже и иконку нашла!

П р а с к о в ь я. Ты бы печку затопила.

Ф и р с о в а. Во! Точно! Вот голова. Мерзну, а не догадаюсь печку затопить. Вторые сутки тут торчу. (Идет к печке.) Дети пишут?

П р а с к о в ь я. Пишут. Степана директором завода поставили.

Ф и р с о в а. Значит, не все пьют. Есть которые и работают. Моя Валька укатила в Адлер. Вышла замуж, а мужика вытурнула. Теперь живет одна, квартирантов пускает. По два рубля за койку, а коек шесть! Двенадцать рубликов в день! Да еще какого квартиранта для себя сыщет. Тот ее по ресторанам да по кино. Ой, Валька, ой, стерва! Ну, она у меня красивая. А чего ей? Жила сытно, видно. Худой одежки не носила.

П р а с к о в ь я. Сколько время-то?

Ф и р с о в а. Так уж девять.

П р а с к о в ь я. Пойду лягу. Может, к ночи какой бензовоз пойдет к нам. (Ложится на лавку.)

Ф и р с о в а. Ну, вот и тепло пошло. А чего это устроили тут автовокзал? До райцентра далеко.

П р а с к о в ь я. Чего далеко? Пять километров!

За окнами засветились фары автомобиля.

Ф и р с о в а. Кто-то приехал! Вот те раз! Ну, сейчас пиво выпьют! Да нет, вроде легковушка!

П р а с к о в ь я. Чай-то погрей. Холодным ведь поишь!

Ф и р с о в а. Кому надо, тот и холодный выпьет!

П р а с к о в ь я. Да ломота какая-то в спине! Нагнуться сил нету!

Входят  Л о н г и н о в ы. А л л а  везет инвалидное кресло. В нем  О л я. На Алле кожаное пальто, на Лонгинове модная кепочка. Ольга укутана в плед.

Л о н г и н о в. Бог ты мой! Работает буфет!

Ф и р с о в а. Пиво есть! Свежее! Только что привезли!

Л о н г и н о в. Интересно, как его привезли? Сколько тут до райцентра?

Ф и р с о в а. Недалеко.

П р а с к о в ь я. Однако не доедете.

Л о н г и н о в. Как съехал с трассы, так за четыре часа прошел восемьдесят километров!

А л л а. Возьми что-нибудь перекусить. Оля, ты что будешь?

Л о н г и н о в. Что она будет? Что есть, то и будет! А что есть? (Идет к буфету.)

Ф и р с о в а. Бутерброды с селедкой.

Л о н г и н о в. И все?

Ф и р с о в а. Сырки есть, плавленые. Сардины в масле. Ананасы есть.

Л о н г и н о в. Что?!

Ф и р с о в а. Ананасы.

Л о н г и н о в. Местные?

Ф и р с о в а. Черт их знает. Может, с Грузии.

Л о н г и н о в. В Грузии ананасы не растут! Алла, ну так что?

А л л а. Возьми ананас.

Ф и р с о в а. Не берите. Они замерзшие были. Отмерзли, запахли.

А л л а. Тогда ничего не надо.

П р а с к о в ь я. Вы чайку возьмите, а у меня пирожки с капустой есть, с черникой! Всем хватит! И сметанки баночка! Сменщице в больницу носила, не приняли. Курочку взяли, а остальное нельзя.

А л л а. Спасибо, не надо.

П р а с к о в ь я (достает из сумки пирожки). Как это не надо? Голодными, что ли, лучше? Тебя как, доченька, зовут?

О л я. Меня зовут Олей.

П р а с к о в ь я. Вот и ладно! А меня Прасковьей! Покушаешь пирожков?

О л я. Да.

П р а с к о в ь я. Вот и ладно! Я тебе сейчас чайку принесу. Чай-то поставила, Дора?

Ф и р с о в а. Скипел.

П р а с к о в ь я. Так завари!

Ф и р с о в а. Да уж заварила!

П р а с к о в ь я. Веником, поди, заваривала. (Наливает чай, несет Ольге.) У, какой чаек! Горяченький! От чая душа размягчается!

А л л а. Дима, возьми мне стакан.

Л о н г и н о в. Хорошо, моя радость! Стаканчик чаю и стаканчик коньяку. Что у вас за коньяк? Азербайджанский?

Ф и р с о в а. Черт его знает, мы его не пьем. Портвейн есть.

Л о н г и н о в. Портвейн? Нет! Портвейнова вина не надо! Портвейнова не пьем! Мы им заборы красим.

Ф и р с о в а. Это хороший. Тоже азербайджанский.

Л о н г и н о в. Уж лучше коньяку. А то скажут после, что Лонгинов умер от портвейна!

Ф и р с о в а. Ну так я налью, а кто допивать станет?

Л о н г и н о в. Давайте бутылку целиком.

Ф и р с о в а. Это другой табак.

П р а с к о в ь я (приносит другой стакан Алле). Пей, дочка.

О л я. Ой, какие пирожки вкусные! Вы сами пекли?

П р а с к о в ь я. Сама! С фермы прибежала, печку затопила. Прилегла. Печка прогорела. Я встала и поставила два листа! Лист с капустой да лист с черникой. А вы далеко едете?

Л о н г и н о в (выпивает). Чистая сивуха! Неразбавленная!

А л л а. Еще осталось надраться!

Л о н г и н о в. И откуда в тебе эти речевые обороты?

А л л а. От вас, Дмитрий Константинович!

О л я. Мы в дом инвалидов едем. Тут есть такой?

П р а с к о в ь я. Есть, есть! Точно! В райцентре. Как раз по другую сторону. У речки. А зачем вам туда?

Л о н г и н о в. Да вот, надо… Дочь определить надо!

А л л а. Господи, когда это кончится!

Ф и р с о в а. А чо с ей? Не ходит?

А л л а. Не ходит, да! (Идет к Лонгинову.) Налей и мне.

Л о н г и н о в. Прошу. Рекомендую закусить селедочкой! (Видит пианино.) Бог ты мой! Откуда инструмент?

Ф и р с о в а. Пианино-то? Тут думали ресторан открывать. Сбоку хотели достроить. Еще кирпича ни одного не положили, а уж пианину привезли! Поставили эту гробину. Карауль ее теперь! Она, зараза, семьсот рублей стоит!

Лонгинов садится за пианино, играет.

Л о н г и н о в. Галоп! А может, мне остаться тапером при несуществующем ресторане? Пил бы себе коньячок, закусывал селедкой. Коньячок мерзкий! Погода мерзкая! Жизнь — мерзкая! И т. д.!

П р а с к о в ь я. Накушалась?

О л я. Да, тетя Прасковья. Спасибо. А как вас по отчеству?

П р а с к о в ь я. Марковна.

О л я. Мне так удобнее, Прасковья Марковна.

П р а с к о в ь я. Ну, удобнее, так и слава богу. Как же вы коляску-то везли?

О л я. В целлофане, на верху машины.

П р а с к о в ь я. В дом инвалидов едешь?

О л я. Да.

П р а с к о в ь я. Ты не жила там раньше?

О л я. Нет. Теперь поживу, узнаю.

А л л а. Оля, ты хочешь спать?

Ол я. Да, мама.

П р а с к о в ь я. А вот. Поближе к печке. Тепленько, хорошо!

Оля подъезжает к печке, закрывает глаза.

А л л а (Лонгинову). Сколько мы тут будем торчать?

Л о н г и н о в. Потоп! Понимаешь? Потоп!

Ф и р с о в а. Вот и я говорю, что потоп.

Л о н г и н о в. А в Америке засуха!

П р а с к о в ь я. Ишь ты! И как они там, бедные? Засуха — это не приведи господи! Не голодают?

Л о н г и н о в. Непохоже.

П р а с к о в ь я. Не голодал, не знаешь…

Л о н г и н о в. Голодал! Семнадцать дней голодал! Пил воду и делал клизмы. Выжил!

А л л а. Я тоже лягу. Устала, не могу! (Укладывается на лавку.)

П р а с к о в ь я. Ну и я с вами. (Тоже ложится.)

Лонгинов оглядывает всех, наливает коньяку, идет к Фирсовой.

Л о н г и н о в. Собаки и буфетчицы — лучшие друзья человека! Будем знакомы. Дмитрий!

Ф и р с о в а. Фирсова я, Дора.

Л о н г и н о в. Давно здесь работаете?

Ф и р с о в а. Тут-то? Да тут четыре года. А чего это надумали сдавать дочку?

Л о н г и н о в. Жена выходит замуж. Ее будущий муж не желает жить с Ольгой!

Ф и р с о в а. Сам бы взял.

Л о н г и н о в. У меня такая мегера, что самому опостылело в дом входить. Стараюсь больше у друзей.

Ф и р с о в а. Взял бы да бросил.

Л о н г и н о в. А где жить? Жить негде, Дора Фирсова! Квартира ее, мебель ее, машина ее! Моей зарплаты хватает только на коньяк! А люблю я его! Ох, как я его люблю!

Ф и р с о в а. Кем же ты, Дима, работаешь?

Л о н г и н о в. Мужем.

Ф и р с о в а. А жена?

Л о н г и н о в. Вот жена работает! Она у меня тренер по художественной гимнастике, а я у нее тапер! На рояле бренчу для девочек! Музыкальное сопровождение. Она меня за это берет за рубеж. Я был в Лондоне, Кельне, Париже, Дюссельдорфе, Берлине, Токио! А? Хозяйка? Лихо!

Ф и р с о в а. Меня туда не тянет. Мне туда не надо!

Л о н г и н о в. Честное слово?

Ф и р с о в а. Тут вот родная деревня, семь километров, а съездить некогда. Мы с Прасковьей с одной деревни. Я у нее на ферме начинала. Потом уж отец пристроил меня в магазин. Мой-то отец в сельпо работал. Фирсов Николай Евдокимыч, не слыхал?

Л о н г и н о в. Как-то не пришлось.

Ф и р с о в а. Вот мужик был! Нас в семье восемь было да стариков четверо! Один всех пер! Так и помер в машине. Тушенку вез, чтоб не украли, залез в кузов. Машина пришла, а он сидит в брезентухе наверху мертвый! Мать и без того доходяга была, а тут сразу брык — и следом! Тебе дочку не жалко?

Л о н г и н о в. Молчи!

Ф и р с о в а. Чего?

Л о н г и н о в. Помолчи, говорю!

Ф и р с о в а. Значит, — печет! А моя в Адлере.

Л о н г и н о в. Давай выпьем. Что-то я протрезвел.

Ф и р с о в а. А жена за кого выходит?

Л о н г и н о в. За арабиста!

Ф и р с о в а. В цирке, что ли, работает?

Л о н г и н о в. На Ближнем Востоке. По-арабски балакает, так его посылают в Египет! И жена следом!

А л л а (вскакивает). Ты можешь заткнуться? Неудачник чертов! Мямля и неудачник!

Л о н г и н о в. А твой фигляр — арабист — удачник? Папа за шиворот протащил в институт! Протащил в газету! Цирюльник он! Понимаешь, цирюльник! И философия у него цирюльника! Даже если он прочтет всего Канта, Гегеля и Фихте, то, кроме чужих щек, он ни черта не увидит!

А л л а (хохочет). А ты со своей толстозадой! Ты…

О л я. Пожалуйста, не надо!

Л о н г и н о в. Не надо?! Нет уж… (Выпивает.) Теперь я все скажу! Когда-то ведь надо сказать! Я тебя не-на-ви-жу!

А л л а. И это все? Ты для этого так тужился? Сходи в туалет.

Л о н г и н о в. Вот это! Вот это я ненавижу в тебе! В ней!

А л л а. Как жаль, что твоя Софочка не слышит тебя!

П р а с к о в ь я (поднимается). А ты бы уступила мужику. Он все же мужик!

А л л а. Он? Мужик?! Это помесь лифчика с резинкой от мужских трусов!

О л я. Мам! Замолчи!

А л л а. Ну ты еще поори мне! Ты еще рот не открывала!

Л о н г и н о в. Оля, будь выше! (Идет к пианино. Садится, играет невпопад бурную музыку.)

Входит  И в а н  К а й д а н о в  и его жена, С в е т а. Они с чемоданами, тюками. Промокшие.

И в а н. С порога натыкаюсь на культуру! Светка, тащи чемоданы к лавке. Дора, здорово!

Ф и р с о в а. Иван, ты?

И в а н. Я! Во! (Видит Прасковью.) И Марковна тут? А ты куда собралась, Прасковья Марковна?

П р а с к о в ь я. Так домой! А вы на чем?

И в а н. Генка Васильев нас на тракторе до поворота добросил, а от поворота на своих колесах!

П р а с к о в ь я. Светка, куда это ты?

С в е т а. Не знаю… Вишь, гонит, и все. Поехали, говорит, и все. Пока, говорит, Лобова нету, уедем, и все!

И в а н. И все! И тихо! Маэстро, ну-ка что-нибудь про Черное море!

Л о н г и н о в. Двадцать пять рублей.

И в а н. Чего?

Л о н г и н о в. Гони четвертную, сыграю.

И в а н. Ладно тебе! Пятерки хватит!

Л о н г и н о в. За пятерку сам играй!

И в а н. За одну песню четвертную?

Л о н г и н о в. Живая музыка, а как же?

И в а н. Так… культура одолела! Вы так нас оставите без песен и без денег.

Л о н г и н о в. А ты свои пой. Свои можно за бесплатно. Как там у вас? Фольклор?

П р а с к о в ь я. Ты куда это навострился? Ванька!

И в а н. Сначала я на Черное море. Дней десять поколочу по пальмам! После сажусь на аэроплан — и на Север. Через десять лет приеду хоронить Лобова.

С в е т а. Вот дурачок! Ой, честное слово, дурачок!

П р а с к о в ь я. Тебе чего он худого сделал?

И в а н. А то! Он сейчас где? Он сейчас в области орден получает? А я?! Я, который в пятнадцать лет сел на трактор! Да у меня еще и сейчас задница от него трясется! Где мой орден? Я это неожиданно увидел! Все ходят в звездах, один Иван в мазуте, как в соплях! Сколько можно с Ивана драть! Вот! Пианист вшивый и тот за бесплатно не играет! А ты на чьи деньги учился, а?! Ты, паразит, на мои деньги выучился! Поэтому сядь и аккуратно сыграй мне про Черное море. Дай мне успокоиться!

П р а с к о в ь я. Какой грамотный! Чего же ты на собраниях молчал? Ты бы такое при председателе наговорил.

И в а н. И наговорил бы! А потому что накипело! Он уезжает. Там у них шахер-махер в банкетном зале, где сбоку сауна, а я торчи в поле!

П р а с к о в ь я. Светка, ребятишек куда дели?

С в е т а. К матери увели.

П р а с к о в ь я. Об них бы подумали.

И в а н. А я думаю! Твои-то, Прасковья, в начальствах ходят, а чем мои хуже?

П р а с к о в ь я. Учи их.

И в а н. Учи… Твои успели проскочить, а сейчас кругом блат! Теперь без блата селедки не купишь!

Л о н г и н о в. Кстати, о селедке! Почему это русского человека вечно на селедку тянет? Что это у него за страсть такая?

Ф и р с о в а. И малосольные огурцы. Тоже хорошо!

Л о н г и н о в. Что хорошо?

Ф и р с о в а. Тянет к им!

Л о н г и н о в. А почему?! Ведь если разобраться, то это не еда! Это дикарство какое-то!

И в а н. Чего тут голову ломать? Что пьешь, тем и закусываешь! Теперь люди на плавленый сырок переходят.

Л о н г и н о в. Сырок — ерунда!

И в а н. Не скажи! Ты селедку съел, пить захотел! Воду же не будешь пить. Пойдешь чего-нибудь искать. А сырок скушал, и порядок! Ты его второй раз в рот не запихнешь. Очень хорошо килечку в томате. Чтобы забор был, крапива, чурбачок! Сели мужики, килечки открыли, выпили и поговорили. А как же! Нам есть о чем поговорить!

Л о н г и н о в. Есть. Вон стоит, недопитая.

И в а н. Твоя?

Л о н г и н о в. Моя.

И в а н. Приглашаешь?

Л о н г и н о в. А не брезгуешь?

И в а н. Зачем? Я из своего стакана пью.

Оба идут к столику.

О л я. Папа, а папа!

Л о н г и н о в. Оля, я так, для разговора. Чуть-чуть!

П р а с к о в ь я. Ты-то чего думаешь, Светка!

С в е т а. Я не знаю… Как взбесился! Поедем и поедем! Надо, говорит, жизнь поглядеть. А чего ее глядеть?

П р а с к о в ь я. И то! Не глядеть надо, а жить.

Ф и р с о в а. Не скажи. Поглядеть тоже надо.

П р а с к о в ь я. Ты свое поглядела. А кому же ты коров сдала?

С в е т а. Ленке Филатовой.

П р а с к о в ь я. Да она же совсем молодая! Она же надорвется!

С в е т а. Так вот, поедем да поедем! Главное дело, ни родных, ни знакомых! Где ночевать?

И в а н. На вокзале. А ты думала, колхознику дадут люксовый номер?

Л о н г и н о в. Не дадут!

И в а н. Как думаешь, почему?

Л о н г и н о в. Не привили уважения к собственному народу.

И в а н. Вот так вот! Я был в Москве, знаю! Там для иностранцев отдельно все! Магазины — отдельно! Гостиницы отдельно. Ресторан — отдельно! Иностранец хоть и падла какая-нибудь, а его норовят кругом вперед! За что?! За его вшивую валюту меня унижают. Каждого из нас унижают! Вот Светка говорит: зачем мы едем?

С в е т а. Я тебя и сейчас спрошу — зачем?

И в а н. Ты погоди! Ну-ка, пианист, отвечай моей бабе!

Входят  Л о б о в  и  У т е х и н. В руках Лобова вещи Утехина.

Ф и р с о в а. Вот тебе на! Егор Денисович! Скоро весь колхоз соберется.

Лобов оглядывает всех, стряхивает одежду. Утехин стонет и ковыляет к лавке.

У т е х и н. Буфетчица! Тащи бинт!

П р а с к о в ь я. Чего это с вами?

У т е х и н. Ногу подвернул!

Л о б о в. Не мог ты себе башку подвернуть.

У т е х и н. Хватит тебе, Лобов, хватит. В конце концов, это я тебе имя сделал!

Л о б о в. Дурак, одно слово дурак!

У т е х и н. Да какое ты имеешь право?

Л о б о в. А ты куда, Иван, собрался?

И в а н. Куда надо.

С в е т а. Егор Денисович, я не виновата!

Л о б о в. Совсем, что ли, уезжаете?

С в е т а. Совсем…

Л о б о в. Игорь Алексеевич, прямо для тебя материал! Рублей на сорок можешь закатать статью!

У т е х и н. Буфетчица!

Ф и р с о в а. Нету у меня бинтов. Пиво есть! Только что завезли!

У т е х и н. На вертолете?

Ф и р с о в а. Чего?

У т е х и н. Я говорю, пиво на вертолете привезли?

Ф и р с о в а. На коне!

Л о б о в (подсаживается к Кайдановым). Ну, рассказывай.

И в а н. Нечего.

Л о б о в. Да ладно тебе. Куда собрался? В город? В другой колхоз?

И в а н. Приглашают замминистра по колбасе!

Л о б о в. На дегустацию потянуло. Хочешь попробовать всего понемножку! А обратно вернешься?

И в а н. На твои похороны.

Л о б о в. Ох ты какой!

И в а н. Да вот такой! С ногами и головой.

Л о б о в. Ну и валяй! Только запомни, Кайданов, обратно ходу нет! Я тебе клянусь, что никогда назад не пущу! Дом твой лично куплю и сожгу! Чтобы все видели! Я на месте твоего дома сортир общественный поставлю!

И в а н. Зачем он нужен?

Л о б о в. Как памятник всем бросившим землю, понял! Ты меня знаешь, я сделаю!

С в е т а. Егор Денисович, да как же так… Да разве так можно?!

Л о б о в. Может, мне вам премию давать?!

И в а н. Да в гробу я видел твой колхоз! Я через год забуду, как навоз пахнет!

Л о б о в. Ты через день все забудешь! И как мясо пахнет и хлеб! Там тебе напасли молдавского! Азербайджанского! Смотри язык свой не забудь! (Достает коробочку.) Держи!

И в а н. Что это? (Берет коробочку, открывает.) Медаль! Кому?

Л о б о в. Тебе! Не я, а партия, народ оценили твой прошлый труд. Получи тихонечко, чтоб никто не видел и не знал, что у тебя есть орден! Я-то об этом буду молчать!

И в а н. А денег не дали?

Л о б о в. В другом месте получишь! (Садится на прежнее место.) Прасковья, к утру ближе подымешь?

П р а с к о в ь я. Подыму! Спи, Егор Денисович! Намаялся, поди?

Л о б о в. Двенадцать километров пехом. Сам-то бы ничего, да вот банный лист привязался! Ногу еще подвернул.

У т е х и н. За что ты на меня злишься, Лобов?

Л о б о в. За то, что ты сандаль безразмерный. Кому надо, тот тебя и напяливает!

У т е х и н. Я всего-навсего журналист!

Л о б о в. Сказал бы я тебе, кто ты, да ты сам знаешь. И отстань от меня!

У т е х и н. Тебе дали Героя, а меня обязали писать о тебе.

Л о б о в. Ты уже писал обо мне! Как ты там меня назвал? Реставратором кулацкого хозяйствования?

У т е х и н. Согласись, что вначале было похоже на это.

Л о б о в. Кулаков у меня нету, дураки имеются!

И в а н. Ты это кончай!

С в е т а. Вань, померь орден-то.

И в а н. Да пошла ты!

П р а с к о в ь я. Да померь! Не носил ведь еще…

И в а н. Слышь, пианист, пойдем обмоем. Иди и ты, хромой.

У т е х и н. А что у вас?

Л о н г и н о в. Коньячок. Рекомендую. Ты из Москвы?

У т е х и н. Представьте себе, да!

Л о н г и н о в. И вы себе представьте, что я тоже.

У т е х и н. Может, вы ко мне подсядете? Я не могу стоять.

Л о н г и н о в. Пожалуйста! (Забирает бутылку и стаканы, идет к Утехину.)

А л л а. Тебе не холодно, Оленька?

О л я. Нет, мама, мне хорошо. Ты только не ругайся больше с папой. Скоро все кончится.

А л л а. Ты меня прости…

О л я. Да ты что, мам?

А л л а. Я тебе не говорила, но я просила бабушку, чтобы она взяла тебя. Это все временно! Я тебя заберу.

О л я. Мама, хватит об этом!

Ф и р с о в а (подходит). Хочу спросить: это у нее с рождения или как?

А л л а. Результат катастрофы. Девочка упала с балкона. Она уже второй класс заканчивала! Я виновата. Виновата, знаю! Закрыла ее, а она пошла на балкон. Прыгнула с третьего этажа! Два года полный паралич!

Л о н г и н о в. Я не могу, когда она врет… Ты ее бросила! Тебя сутки не было! Девочка испугалась и побежала тебя искать! Она сутки торчала взаперти.

П р а с к о в ь я. Да что же вы ругаетесь-то так? Разве можно! Вы ее сейчас бросите, а что ей оставите! Креста на вас нет!

А л л а. Нету креста! Да! Ах, какая богомольная старушенция! У меня такая соседка! Все по церквам бегает. Говорю, посидите с девочкой, мне по делам надо, так что вы! А зачем тогда этот бог?! Зачем, если вот так… Если вот она… А в чем она виновата?!

Л о н г и н о в. Тебя сутки дома не было! А ты виноватых ищешь?!

Ф и р с о в а. А моя не рожает. Здоровая как кобыла, а не рожает. Винит меня! Ты, говорит, курила, а я рожать не могу! Ну и курила, и курю, и буду курить! Только как это — я курю, а она не может?!

И в а н. Ну как, Свет?

С в е т а. Чего?

И в а н. Как, говорю? (Показывает ей орден на пиджаке.)

С в е т а. Ой, как хорошо, Ваня! Тебе идет! На Первое мая вот так бы или на пасху!

И в а н. Раз мой, буду носить! Дора, давай бутылку, обмоем!

Ф и р с о в а. Возьми пива!

И в а н. Вымой в нем ноги!

Л о б о в. Света, вернешься со мной!

И в а н. Моей женой не надо командовать!

Л о б о в. Слышала?

С в е т а. Он же пропьет все…

Л о б о в. Он и без тебя пропьет, и с тобой пропьет! А ты о детях подумай! Чтобы вот такого не было!

П р а с к о в ь я. Вот и я говорю. Бог с Иваном, может, он образумится, а ребятишек учить надо!

И в а н. Учить? Тот же Лобов запрет их в колхозе! Хватит, мы за них свое отдали! Теперь пусть поживут по-человечески.

Л о н г и н о в (Утехину). Интересно, наверное, быть журналистом?

У т е х и н. Это все равно что никем не быть. Вот Лобов ругается, что я его назвал реставратором кулацкого хозяйствования! А между прочим, мне об этом сказал главный, а его кто-то из обкома просил. Тогда еще никто землю не отдавал в полное хозяйствование звеньям.

Л о б о в. Я не обижаюсь! Но ты написал пасквиль! Теперь мне Героя дали, ты бежишь панегирики сочинять.

У т е х и н. Сколько уже было на моем веку хозяйственников!

Л о б о в. Дело не в том, какой я хозяйственник, а в принципе. Я землю возвращаю исконным владельцам. Тому, кто на ней работает!

И в а н. Да не верю я в это дело! Ты сегодня дал, а завтра другой отнял! А зачем же я жил? Зачем?! Если после меня моего, собственного, даже клочка земли нету! А забыл, как гречиху тебя отучили сеять? У нас всю жизнь, испокон веку гречиха была! Так ведь его заставили горох сеять! Поле ядохимикатами обработали, и привет! Всех пчел потравили! А пчелы нет, и гречихи нет! Героя тебе, Егор Денисович, дали, чтоб ты заткнулся!

Л о н г и н о в (Лобову). Вот я не специалист и не могу понять: что вы там нового затеяли?

Л о б о в. Ну, а не специалист, значит, и говорить не к чему.

Л о н г и н о в. Мне же интересно! Вот, кстати, отчего это в России такая заинтересованность к урожаям?

У т е х и н. Голодали.

Л о н г и н о в. Но ведь не все голодали!

У т е х и н. Все. В разное время и по-разному.

Л о н г и н о в. Я-то не голодал!

У т е х и н. Значит, будешь!

И в а н (он уже успел накрыть столик). Прошу к столу! Обмоем мой орден, Звезду председателя.

Л о н г и н о в. И переезд моей дочери.

А л л а. А тебя это волнует? Тебя колышет, что она станет жить в доме инвалидов?

Л о н г и н о в. Да.

Л о б о в. Вы ее что, в наш, районный, везете?

А л л а. В ваш! В районный! В наших московских мест нет!

С в е т а. Господи, господи… Да она, наверное, и не хочет туда?

И в а н. А кому охота среди инвалидов?

О л я. Нет, нет! Я хочу! Я очень хочу!

С в е т а. Ты что говоришь-то! Вот беда! Вот беда!

А л л а. Я попрошу не вмешиваться!

С в е т а. Да мы разве вмешиваемся? Хочется ведь горю помочь.

Л о н г и н о в. Ну так верните ей здоровье!

С в е т а. Куда мы едем, Ванька! Куда едем!

И в а н. Не визжи!

С в е т а. Тебе дали орден? Дали! Оставайся! Не приживусь я там, Ваня!

И в а н. Да ты что! Надо будет, на английском заговоришь! Видала, как женщина одета? Видала? И ты такая же будешь! Я тебе все куплю и все достану! Посмотри на свои руки!

П р а с к о в ь я. Так тебе, может, лучше ее заменить. Бери уж с другими руками и повадками.

И в а н. Да это я так, к примеру.

С в е т а. Вот ведь, Марковна, коров оставила, а душа болит! А они дитя сдают, и хоть бы тебе что!

Л о н г и н о в. Мне ее некуда взять…

Л о б о в. Угла, что ли, нету?

Л о н г и н о в. Нету. Ни угла, ни ума! Оля, Оля!

О л я. Да, папа!

Л о н г и н о в. Что же ты все молчишь и молчишь! Ну хоть осуди как-то!

О л я. За что?

Л о н г и н о в. За все!

О л я. Я же тебе сказала, папа, что мне не за что вас осуждать. Это все случай! И это все ерунда! Вот тебе плохо, я вижу и ничем не могу помочь. Маме проще, она эгоистка, а ты нет.

А л л а. Ты меня ненавидишь!

О л я. Я тебя просто не люблю! А такого глубокого чувства, как ненависть, я к тебе не испытываю! Ты разбила жизнь отцу.

А л л а. Как?! Чем?!

О л я. Я помню эти скандалы из-за денег. Тебе всегда было мало!

А л л а. Может быть, но это не значит, что об этом нужно говорить всем! Это дело семейное! И вообще так нечестно, Оля!

О л я. Прости, мама. Прости.

Наступает долгая пауза.

Ф и р с о в а. Пойти пива попить.

И в а н. Будем мы или нет орден обмывать?

У т е х и н. Вопросик к вам.

И в а н. Ко мне?

У т е х и н. Да. (Достает «репортер».) Как вас зовут?

И в а н. Зачем? Кайданов Иван.

У т е х и н. Вот вы уезжаете из процветающего колхоза. Почему?

И в а н (прокашлялся). По собственному желанию.

У т е х и н. Отчего оно появилось, это желание?

И в а н. Хочется пожить, как все.

С в е т а. По дурости!

И в а н. Погодь ты!

У т е х и н. У вас дом свой?

И в а н. Живем мы ничего. И дом. Я так в два этажа поставил. Сам поставил. Не дожидался, как некоторые. И газ у меня, и баня! Все свое. Машину имею.

С в е т а. Продал!

И в а н. Ну имел же! Вот… Почему уехал… Уехал, и все!

С в е т а. Дайте я скажу! Я знаю! В город мы поехали, в Ленинград! Выходные оба получили. Редьки взяли продать да морковки.

И в а н. Картошки еще три куля.

С в е т а. Да! Приехали. Продавали — не торговались. Так он вдруг как кинет все и с базара бегом. Я ему: «Ты куда, Вань?» А он: «Не буду я больше торговать! Не могу!» Люди разные. Один спекулянтом оскорбит, другой кулаком назовет! Конечно! Иван стоит, у него руки в грязи, а у этих чистенькие.

И в а н. Ну, пускай я черная кость! Пускай! Я переживу! А он сам из каких?! С дворян, что ли? Был бы дворянин, так не обзывался бы по-хамски! Я его кормлю, я и быдло! Я через это посмотрел на себя, на бабу свою! На своих ребятишек. И что я увидел? А то увидел, что будто мы люди второго сорта! И все дело к тому идет! У меня племяш в городе Ленинграде, да? Я у них со Светкой песню старинную пел, так они обсмеяли нас! А сами что делают? Как включат какую боню на букву Мэ — и вроде культура! А ты сиди помалкивай. Телевизор включи?! Там эта, дура патлатая! Или еще чего! Про воров да про милиционеров! Воруют у нас? Воруют! Так не кричать же об этом по телевизору! Я воровать не стану! Уйду на Север, заработаю! Не буду редькой торговать! Я тоже хочу человеком пожить. Ломоносов тоже из мужиков… И куда ни пойди, везде, понимаешь, одно унижение! Помнишь, Светка, пошли мы с тобой в ресторан! Этот жлобина, что пускает, глядел на нас, глядел… Я говорю: чего тебе? А он так вежливо нам! Идите, ребята, в другой ресторан. Было?

С в е т а. Было…

У т е х и н. Любопытный монолог. А-ля Шукшин.

И в а н. Чего «Аля»?! Я тебе говорю как есть! Раз ты включил, записывай! Передавай по радио!

Л о б о в. Ну и что ты все в одну кучу свалил! Ты дом имеешь, машину! Почему?

С в е т а. Так вы же нам участки нарезали. Свой огород, вторая зарплата!

Л о б о в. А придет время, Иван, твои внуки рояль купят. И дом у них, как три твоих, будет!

Л о н г и н о в. Никогда этого не будет.

У т е х и н. Лобовская вера в идеальное будущее меня раздражает. Она импонирует начальству, но меня просто бесит! (Складывает «репортер».) Он талдычит о каком-то прекрасном завтра! Внуки Ивана также будут торговать редькой! Ясно? А все эти жители процветающих стран будут смотреть на них с усмешкой.

Л о б о в. Если внуки Ивана станут торговать редькой, я буду рад за них! Пусть выращивают и торгуют. Ты не хочешь верить в наших внуков? Черт с тобой. А я в них верю. И знаю доподлинно, что придет время, когда каждый русский человек дорастет до интеллигента! Чего ты усмехаешься? Ты же не интеллигент! Нет! Новый русский интеллигент! Совестливый и дерзкий. У нас есть прошлое, будет и будущее. Я экономику без нравственного совершенства человека не мыслю! Пусть по сантиметру в пятилетку, но мы растем духовно! Понимаешь, растем. Будем и нравственно совершенствовать себя. Наши люди — хорошие люди…

У т е х и н. Постараюсь тебя разочаровать. Как и в прошлом, так и в будущем жили и станут жить сукины дети! И ничего ты с ними не сделаешь. Не станут они нравственно совершенствоваться. Они живут по законам генетики. Да и неинтересно без подлецов. Без них скучно! Серо! Потому что положительные, вроде тебя, Лобов, это такая тоска! Ты же не видишь, какое нудящее поле вокруг себя распространяешь.

О л я. Вы меня извините, товарищ корреспондент, но вы дурак.

У т е х и н. Вот как?! Это интересно! Почему?

О л я. Сразу видно, без «почему».

А л л а. Что это вдруг с тобой, дочь моя? То от тебя слова не дождешься, а то вдруг такие повороты.

О л я. Теперь я могу! Я имею право, потому что свободна! Свободна от тебя, от твоих друзей! Они вот такие же, как Утехин!

У т е х и н. И фамилию запомнила. Видимо, я произвел на вас сильнейшее впечатление. Когда-то думал поступать на актерский факультет. Отчим не пустил. Идиот! Всю жизнь кого-то обличал! И меня впихнул в журналистику, чтобы пугать мною! Возглавлял какую-то комиссию по борьбе с хищениями в торговле и, конечно, крал. Но как крал! Вагонами! Я очень сытно провел детство и юность. И вот отчим умирает. Ах, Оля, вылечить бы вас и жениться. Отчима нет, он бы это провернул. А что вас особенно раздражает во мне?!

О л я. Внешний вид.

У т е х и н. Ох ты, ох ты! Ах, какие мы!

Ф и р с о в а. Что делается! Да он же пропишет тебя в газету, дочка! Он же пропишет!

О л я. Я себя ненавидела за то, что не могу работать, как все. Теперь буду. Я еду в дом инвалидов, работать! Я буду много работать. К матери приходили разные люди, я их слушала. Все они называли себя интеллигентами, а были и есть, в сущности…

А л л а. Замолчи! Замолчи, дрянь!

И в а н. Пускай скажет.

О л я. Я скажу! Я больше не могу молчать!

Л о н г и н о в. Надо выпить…

О л я. Папа назвал отчима арабистом… Но их много, разных! Они переводчики, они бывают в разных странах! Папа, ты был хорошим, но стал портиться!

Л о н г и н о в. Оттого, что стал ездить в западные страны?

О л я. Папа!

Л о н г и н о в. Прости…

О л я. Они, эти Утехины, нигилисты. Я их так называла. А потом поняла, что нет, они куда злее! Что вы, Утехин, сделали в этой жизни? Чем расплатились с Иваном?! Вы его тайно и явно обманываете! Вы не пойдете за правду на костер! Вы мерзавцы! Вместо того чтобы подбодрить человека, вы его топите в своем безнравственном болоте! Ваши идеалы и идеалы Ивана совершенно разные.

У т е х и н. Все это неплохо, но очень книжно.

О л я. Я в этом не виновата! Я училась от книг, а слушала вас! Ваш придушенно-дребезжащий голосок! Вот ты, мама, все твои подруги о чем говорите? Как ловчее устроиться в жизни! Вас не быт заел, а вас утехины заели! А я верю, что внуки Ивана будут играть на рояле и сеять хлеб! Пусть через тысячу лет…

У т е х и н. Между прочим, интеллигенции свойствен но брюзжать!

Л о б о в. Интеллигенции свойственно работать! И ты не причисляй себя к российской интеллигенции. Ты — мещанин. Обычный, стандартный, европейского пошиба.

Алла садится на скамейку и истерически плачет.

Л о н г и н о в. И что мне делать! Что!

У т е х и н. Мы неожиданно превратились в лишних людей! Все мы, трифоновские интеллигенты, стали мещанами, мерзавцами, христопродавцами! И вновь торжествует гегемон! Его величество трудовой человек, немного обиженный нашей снисходительностью! Я иногда ненавижу тебя, Лобов! Тебя и тебе подобных! Слышишь?

Л о б о в. Не глухой!

Ф и р с о в а. Ой, господи, драться будут!

У т е х и н. Не будем!

Л о б о в. Так за что ты меня ненавидишь?

У т е х и н. Если бы не такие, как ты, все давно бы развалилось в этой стране и можно было бы строить заново!

Л о б о в. А кто бы строил? Я? А ты бы руководил? Вольный каменщик… Что ты смыслишь в строительстве?

У т е х и н. В строительстве ни черта! А в разрушительстве…

А л л а. Хватит! Хватит! Хватит!

П р а с к о в ь я. Да что же ты такая дерганая? Без вожжей жила, попортилась! Во всякие обстоятельства человек может попасть. И ко всякому обстоятельству ты свою, человеческую мерку приложи. А так дали волю себе и говорите чего ни попадя. Не ропщи! Потрудись сначала! Вот Егорий. Я его с пеленок знаю. Трудился человек. Сегодня Звезду получил! Не ему, а мне ее дали! Вместе работали, а, Егорий?!

Л о б о в. Вместе, Прасковья.

П р а с к о в ь я. Вместе… А помнишь, как ты столовую закрыл? Только председателем стал, сразу закрыл. Ой, чего шумели! А ведь как верно рассудил Егорий! Раз столовая есть, то бабы своих мужиков в нее посылать станут! А раз она туда пошлет, самой готовить не надо. Нельзя себе послабление давать! Устала не устала, родилась бабой — вставай, вари обед, стирай! Родился человеком — работай. Не распускай себя!

Лонгинов идет к пианино. Садится, играет. К нему подъезжает Оля.

О л я. Пап, а как давно я тебя не слушала!

Л о н г и н о в. Помнишь, каждый вечер я играл тебе пьески.

О л я. Конечно, помню. Я тебя очень люблю. Ты это знай! И если с тобой что-нибудь случится, я умру!

Л о н г и н о в. Тише… ты, ты догадалась?

О л я. Да…

Л о н г и н о в. Я на самом деле не могу жить! Я так устал!

О л я. Играй, играй!

Л о н г и н о в. Ты представь, как же мне жить?! Ты в каком-то районном городишке, в доме инвалидов! Я в чужой квартире, среди чужих людей, чужих разговоров! Говорят о «фляках», «сальто», «сальто прогнувшись». О беременности этих девочек… В доме стоят кубки, висят медали! И уже не позвонишь тебе.

О л я. Все равно живи! Мне некого больше любить. Я люблю тебя.

Л о н г и н о в. Боже мой! Если бы ты знала, как мне дороги твои слова! Давай сюда, сыграем в четыре руки!

Оля играет вместе с отцом.

О л я. Помнишь, ты говорил, что когда-нибудь ты откроешь свой собственный зал!

Л о н г и н о в. Да… и в нем будут белые столики, белые стулья. На столиках белые розы и свечи. Люди будут сидеть за столиками, о чем-то говорить, пить вино, смеяться… а мы с тобой играть!

О л я. Ты начинаешь, я продолжаю! Ты гениально находишь тему! А я ее умею развить.

Л о н г и н о в. И это будет наш, белый с золотом, зал… И я буду в черном смокинге, а ты в белом платье…

О л я. Не плачь, папа! Не плачь!

Л о н г и н о в. Ладно, не буду. Никто не слышит? Так хочется поплакать.

О л я. Папа, уходи от своей гимнастки! Уходи!

Л о н г и н о в. Да? А куда?

О л я. Попросись в коммуналку.

Л о н г и н о в. Когда этот председатель говорил… Я так ему поверил, что уже захотелось жить!

О л я. Вот и живи!

Л о н г и н о в. Я подумаю. Не знаю. У меня уже все готово! Уйду в парк, сяду, выпью красного вина. Не знаю почему, но красного! Потом лягу на скамейку и приму яд — цианистый калий. И все!

Оба перестают играть, но не замечают этого. Теперь их слышат все.

Я все продумал! Вначале позвоню в «Скорую», скажу им, что там-то и там лежит труп. Как минимум они будут ехать час. Договорюсь с агентом, это мой сосед Альберт. Он собирает старину и обещал, что если я ему отдам подсвечник, он все сделает по первому классу. И тут у меня сберкнижка, на твое имя. Вот… (Достает сберкнижку.) Вот, бери… Всю жизнь копил.

О л я. Мне не надо. На гособеспечении буду.

Л о н г и н о в. Возьми!

О л я. Мне не надо!

Л о н г и н о в. Пожалуйста!

О л я. Мне не надо… (Теряет сознание.)

Л о н г и н о в. Оля! Оля! Эй, кто-нибудь! Воды! Воды!

Свет гаснет.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

На лавке, что ближе к авансцене, сидят  Л о б о в  и  И в а н.

И в а н. Вот жизнь!

Л о б о в. Чего тебе жизнь!

И в а н. Муторно. Такое послушаешь… Муторно! И поди разберись, кто там прав, кто виноват!

Л о б о в. А работать все одно надо!

И в а н. Тебе Звезда лучит! Теперь тебя голыми руками не бери! Ускользнешь!

Л о б о в. Ускользну!

И в а н. Ты и так скользкий был! А теперь с блесной ушел!

Л о б о в. Ладно. Давай поговорим. Ты чего?

И в а н. Сам не знаю, Егор Денисович. Какая-то застряла обида. С детства еще! Колхоз был тощий. Как жили? Все думал, еще немного, и уеду в город. Не уехал. А тоска осталась. А сколько нас кидали то туда, то сюда! То огороды давали, то забирали! То скотину держи, то не держи. Ну чего они там думали?! Чего сейчас думают? Крепко они нам по рукам надавали. Отучили людей от земли.

Л о б о в. От труда отучили.

И в а н. Именно. Этот пришел со своей кукурузой! И ведь что удивительно, все понимают и никто ничего не делает! Сами-то ладно, привыкли, а кругом хохочут?! Хохочут, нет? Ты там ближе вертишься!

Л о б о в. Да им что! Им чем у нас хуже, тем им лучше!

И в а н. А почему? Ну, у нас своя правда, у них своя.

Л о б о в. Ты мне про себя говори! Что у нас за манера такая! Чуть что, сразу давай мировые проблемы решать.

И в а н. Накопилось у меня… Вот… Тут дожди.

Л о б о в. Портвейн весь выпили!

И в а н. Давно! И ликер вьетнамский и тот выпили! Сижу я себе, думаю, ходит мой Лобов где-то по паркету! И чего я на тебя озлился, не знаю! Тут еще с этой редькой! Думаю, да мать твою так! Что ты, дурак, пропадаешь! За что?! И не могу ответу найти. Не могу. Мне сорока нету, а тут болит да тут колет!

Входит с улицы  У т е х и н.

Л о б о в. Дело серьезное, Иван! И я не слепой. И я вижу, что водит нас то вправо, то влево! Вот я, коммунист Егор Лобов, встаю утром и говорю себе, кто я есть! Я не итальянский, не немецкий, я русский коммунист! У меня своя история. Верно?

И в а н. А как же?

Л о б о в. Вот я живу согласно этой истории! То, что у нас государство такое, это наши древние предки постарались! Теперь: что я как коммунист должен делать? Продвигать человечество, а в первую очередь себя и своих русских, к совершенству! Понял, Иван?

И в а н. Нет.

Л о б о в. Мы тогда придем к светлому завтра, когда станем высокообразованными! И без отрыва от земли и труда! Не надо надеяться на легкое. Труд тяжелый как был, так и будет! Но человек станет другим! Я зачем библиотеку построил?! Чтобы телевизор меньше смотрели! Я зачем певучих старух ищу? Чтобы песни свои не забыли! И не государство я виню, когда недочеты вижу, а себя! Ну-ка, по-честному, Ваня, если бы ты работал на все сто! И если бы я на все сто не давал собой руководить дуракам, что было бы?

И в а н. Коммунизм.

Л о б о в. Вот!

И в а н. Верю ж я тебе, потому что знаю. Слушай, Егор Денисович, а ведь ты ни разу в жизни допьяна не напился?

Л о б о в. Не успел.

Входят женщины. П р а с к о в ь я  везет  О л ю.

П р а с к о в ь я. Вот и все! Ожила наша красавица! Где отец-то?

У т е х и н. На улице курит. Между прочим, дождь кончился.

Л о б о в. Ты, Оленька, поспи.

О л я. Извините нас!

Л о б о в. Все бывает!

А л л а. Голова кружится…

С в е т а. Иди-ка сюда! У меня вот перина! Ложись! Сама делала! Каждую пушинку перебрала! Ванька как на нее ляжет, сразу в сон! (Стелет перину.) Уж я старалась для Ивана. Первый год как поженились, я ее сделала! Ложись, Аллочка!

А л л а. Спасибо. (Ложится.) Боже, как хорошо!

С в е т а. Вы-то у себя под городскими одеялами да на городских матрасах спите, а мы нет! У меня и бабушка не любила, и мама! Спишь? Ну спи! Вот ведь беда! И жизнь от бабы, и весь грех от нее! Нет, жалиться не стану, Иван всегда меня в строгости держал. За то ему и спасибо!

И в а н. Ну, разговорилась.

Возвращается  Л о н г и н о в. Садится с краю.

У т е х и н. Лобов, а что прикажете делать с такими, как Дима? Куда Лонгиновых, если уж они такими родились? Может, у вас и для белых залов местечко найдется?

Л о б о в. Надо будет, найдется!

У т е х и н. Не хлебом единым! Не хлебом! Он, конечно, соврал про цианистый! Нет его у него. Нету. Не верите? Скажите, Лонгинов, а какого цвета цианистый?

Л о н г и н о в. Отстаньте!

У т е х и н. Скажите!

Л о н г и н о в. Не помню! Серый!

У т е х и н. Не знаете… Он его и в глаза не видел, но у него фантазия!

О л я. Разве дело в этом? Дело в том, что он думает об этом. Лучше умереть, чем думать об этом. Я знаю!

У т е х и н. Идите, Оленька, отдохните. Нам поговорить надо.

О л я. Хорошо.

П р а с к о в ь я. Не наговорились еще? Мало! На нем вон лица нет!

У т е х и н. Это верно, лица у него нет!

Л о н г и н о в. Кто вам дал право так со мной разговаривать?

У т е х и н. Я по природе своей циник. И потому это, скорее, манера, чем право. Я занимался боксом. Мастер спорта, между прочим. Вот только ногу подвернул. И говорить я хотел не о себе, а о вас, Лонгинов. Я человек уравновешенный, хладнокровный. Звезд с неба не хватаю. На партийных собраниях выступаю только по делу. Но у таких, как я, есть своя оборотная сторона. Мы никогда не становимся гениями. Такие, как вы, Лонгинов, тем более! Гении — это Лобовы. Но Лонгиновы — это творчество в его начальном периоде. И вот я спрашиваю вас, Лобов, а что нам делать с Дмитрием? Сегодня вы его задавили тотальностью! Задавили бытом! Идет наступление на личность! Разве не так? Что значит инакомыслящий? То есть думающий иначе, чем кто-либо другой! Что с ним делать? Сегодня ответ однозначный! Бороться! Уничтожать! Что из этого получается? Люди превращаются либо в циников, либо в Лонгиновых. Лобовы пока живы благодаря массовости. Страдает личность, разваливается государство.

Л о б о в. А ты, Игорь Алексеевич, инакомыслящий?

У т е х и н. Никогда! Я мыслю, как мне велят! Я куда хуже! Я неверующий! Я не верую ни во что! А верю! Понимаете, верю в реальные, достижимые купюры! Я честно говорю! Таких, как Лонгинов, уже раздавили, таких, как я, не удастся! Мы как ртуть!

Л о б о в. Вы как ржа!

У т е х и н. Согласен! Более того, приветствую самое точное определение самого себя! Я — ржавчина! Я разъедаю стальной колос! И время в этом случае мой помощник!

Л о б о в. Что же ты предлагаешь? Твой план?

У т е х и н. У меня его нет.

Л о б о в. Ни плана, ни задач. А у меня есть задача — кормить людей. Не болтать, как ты, а кормить. И может, я бы с тобой мирился, если бы ты при этом не мешал мне. Но ведь ты писал, громил меня.

У т е х и н. Да я не нарочно. Выполнял приказ.

Л о б о в. Меня разбирали в райкоме, обкоме, снимали и вновь возвращали. Но я кормил людей! И сегодня у меня Звезда. Но я добьюсь второй! Когда она у меня появится, то твоя звезда закатится!

У т е х и н. Резонно… Только опять на пупок берете! Опять покрикиваешь, угрозы. Опять палка. А где неистощимое желание трудиться? Вот он, Иван, бежит.

И в а н. Бегу.

У т е х и н. А от кого, от чего бежишь? От работы?

И в а н. От обиды!

У т е х и н. Ну а если бы у тебя своя земля была! Собственная!

И в а н. А она чья? Она моя и есть. Если бы она чужая была, давно бы бросил! А так жалко. Своя земля.

П р а с к о в ь я. Ну-ка, говоруны, давайте сюда! Сейчас поужинаем чем бог послал да спать! Оля, зови-ка отца!

О л я (подъезжает к Лонгинову). Пап, пойдем.

Л о н г и н о в. Как все странно. Какой-то вокзал… какие-то люди.

П р а с к о в ь я. Свои люди, не чужие.

Входит  Ф и р с о в а.

Ф и р с о в а. Картошечка поспела! С укропчиком-то хорошо.

С в е т а. А Аллочка спит. Ну и пусть. Не надо ее будить.

Все рассаживаются вокруг Прасковьи.

Л о н г и н о в. Ого! И чего только нет! Ресторан прямо.

С в е т а. Эх, прятала, прятала, да уж ладно! (Достает бутылку водки.) Не каждый день мужик орден получает.

И в а н. Ну Светка! Ну ты даешь! Как же ты ее спрятала? Ведь, мужики, у меня нюх! Через стекло чую! А тут оплошал! Дело к пенсии, раз такое дело.

Л о б о в. Ольга, а ты чего в сторонке? Иди сюда.

П р а с к о в ь я. Дора, хлеб есть где?

Ф и р с о в а. Да вот он.

П р а с к о в ь я. Ну, Егорий, молодца! За твою Звезду! За тебя, Иван, пить неохота!

И в а н. Чего так?

П р а с к о в ь я. Разве что за уборную имени Ваньки Кайданова?

И в а н. Слышь, Егор Денисович, дождь кончился…

С в е т а. Если бы не дождь, он бы, гад, до станции удрал!

Ф и р с о в а. Обратно только дороги нету. Вот я живу, да? Семь километров до дома, и за двадцать лет ни разу… За тысячу свозили, а семь километров так и не осилила…

И в а н. Тебя на чем везли?

Ф и р с о в а. Да на поезде.

И в а н. А какие больше сидят?

Ф и р с о в а. Торговые. Полтюрьмы одна торговля. Прямо тебя как на обмен опытом посылают! Я что знала? Да ничего! А там научили! И как усушку продуктам сделать, как утруску! Как вино разбавить, как в сахар воды добавить!

И в а н. Университет!

Ф и р с о в а. Точно!

П р а с к о в ь я. Вы о чем за хлебом говорите, а? Вы совсем умом порешились, да? Ну, давайте за Егория да за Ивана!

Все выпивают.

У т е х и н. Слаб человек! Не хотел за Лобова пить, а выпил.

С в е т а. Он тебе враг, что ли?

У т е х и н. Враг! И дело, видимо, не в нем одном. Мы все враги друг другу.

И в а н. Еще не выпил, а уж пьян. Какой ты враг мне, а я тебе? Ты завтра уехал и забыл про меня.

У т е х и н. Про тебя забуду, про Лобова я помню всегда. Иду по Горького, а сам думаю: где сейчас Лобов? Сижу вечером в своем вонючем кабаке в Доме журналистов, опять думаю, где Лобов! Пью, ем, что его руками выращено…

С в е т а. Болезнь какая-то!

У т е х и н. Болезнь, милая! Я никогда так подробно не открывался, председатель, но ты и без этого злил меня! И все началось с моего первого приезда! Я приехал к тебе совсем пацаном! Немного расстроенный, что попал в сельхозотдел, разные любови занимали голову. Я приехал выспаться, попить молока, поухаживать за сельскими выпускницами. А ты поднял меня в четыре утра и потащил на ферму, потом на сенокос, потом… шесть километров по грязной пашне! Я шел за тобой, видел твой затылок и ненавидел его! В полдвенадцатого ты меня отпустил! Полдвенадцатого ночи, а в четыре опять подъем! Я взорвался! Я мастер спорта! Кумир девочек, пасую перед этим! И опять тряская дорога! Ты говоришь, говоришь! А меня мутит! Последний прием! Дважды посылал меня в силосную яму и кричал: иди! Иди! Что, нечем дышать?! А как должны это коровы жрать? Ты так и сказал: «жрать»! Схватил пригоршню силоса и мне в нос! Ты кричал: пиши, пиши, что видишь! Пиши про мерзость запустения! Я на всю жизнь запомнил эти слова. Мерзость запустения! Я убежал… Тихо, тайно! А ты продолжал жить так каждый день! Меня не спасли тренированные мышцы и знание философии. Не спасло то, что я изучал Вернадского и Докучаева. Теперь скажи: что знаешь ты?

Л о б о в. Что я знаю… То, что знает крестьянин, он не может сказать, ты это запомни. Не потому, что он безъязыкий, а потому, что каждый клочок земли имеет свою историю. Один квадратный метр отличается от другого, как человек от человека. Я тебе, дураку, сразу об этом сказал. Потому и таскал тебя, чтобы ты сам увидел. Я не принимаю в колхоз чужих! Они нашей земли не знают, они на ней не росли. Вот Иван пашет землю, приходит домой, Витьке своему рассказывает, что у осинника видел проплешину. Не стал ее пахать. Витька запоминает. Можно гнать землю под общую гребенку? Можно! Только земля гибнет! Я принял колхоз, взял старые планы и увидел, что половины земли нету! Нету! Короче. В общем и целом я воюю не за свой колхоз, а за все. И моя беда, что такие, как ты, руководят мною!

У т е х и н. А что бы ты хотел?

Л о б о в. Дать каждому колхозу самому решать продовольственную программу. Мы, председатели, соберемся, скоординируем свои планы с государственными и будем работать. Только не мешайте! Я знаю, что мне купить, где, сколько! Я хозяин! Я, а не тот, в кабинете.

И в а н. А тот, в кабинете, кто тогда?

Л о б о в. Не знаю! Половину из этих кабинетов можно выгнать.

И в а н. Больше можно!

Л о б о в. Можно и больше.

П р а с к о в ь я. Гляжу я на вас, люди, и дикую! Как вас жизнь по разным сторонам растащила. Один другого не слышит!

Встает Алла.

А л л а. Не могу спать!

Ф и р с о в а. Тут у меня всю жизнь баталии! Место такое, при дороге. Как съедутся, как схлестнутся! Ой, девки, иной раз до драки. И все правды ищут! А ее нету. Видно, для каждого своя, а общей нету.

И в а н. Должна быть. Если нету, то и жизни нету!

У т е х и н. И жизни нету! Все верно! Мираж! Иллюзия! Жизнь — это полная свобода! Жизнь — это когда я выбираю, а не меня!

И в а н. Запутали вы меня, Егор Денисович, а? Как, рассуди!

Л о б о в. Сам разберешься, не маленький.

С в е т а. Сколько мы живем, он только и делает, что разбирается! А как разберется, так и жизнь кончится!

П р а с к о в ь я. И то… Жизнь тончает… Утекает, как водица сквозь песок. Счас ее ой как трудно удержать. Ведь люди перестали правильное от праведного отличать. Вот он, бедный корреспондент, совсем замаялся! А ведь что ему? Не голодал, не воевал. Ты чего озлился, парень?! Ты же как волк голодный стал! Нельзя так! Дедушка мой такую байку рассказывал. Вот в старину, при князьях, кинутся люди друг на дружку, дружинники на дружинников. Побьют немало! После сядут и поминают убиенных сообча! Так что разом правды не найдешь, не собачьтесь!

У т е х и н. Разговоры… (Уходит на свою лавку.) Все чушь! Бред какой-то!

А л л а. Да, это действительно похоже на бред. Оля, Оленька! Ты сама, сама пристала ко мне с этим домом инвалидов! Каждый день ты меня умоляла! Ты думаешь, мне будет просто?! Но я согласилась… Я из-за тебя согласилась! Ты забыла? А ты, Лонгинов, ты забыл, как я тебя подкармливала! Мать жила с отчимом. У них свое, у нас свое. А я приду, украду для тебя котлетку…

Ф и р с о в а. А я вот своей все денег посылаю, а ведь она меня не любит.

П р а с к о в ь я. Егорий, ты пошто какой-то не свой?

Л о б о в. Думаю…

Л о н г и н о в. Алла, у тебя от головы ничего нет?

А л л а. Сейчас. (Роется в сумке.) Держи.

С в е т а. Прасковья Марковна, а у Дуньки телята заболели.

П р а с к о в ь я. Не дай бог, ящур!

С в е т а. Я уж своих не пускаю к другим! Завтра думаю отрубями попоить.

И в а н. Ты что?!

С в е т а. Чего?

И в а н. Завтра ты где будешь?

С в е т а. Ой! А я и забыла за разговорами. Вань, я не поеду! Забирай имущество, оставь мне только дом.

И в а н. Корреспондент, как тебя зовут?

У т е х и н. Игорь Алексеевич.

И в а н. Игореша! (Подсаживается к нему.) Ты мне в столице не поможешь устроиться?

У т е х и н. Нет.

И в а н. Почему?

У т е х и н. Не нужен ты там.

И в а н. А где, по-твоему, я нужен?

У т е х и н. В гробу.

И в а н. Шутник… (Отходит.)

О л я. Вы идиот, Игорь Алексеевич?

У т е х и н. Ну-ну! Спокойнее.

О л я. Надо же понимать! Надо же понимать!

У т е х и н. Чего ты заладила как заезженная пластинка? Если надо, то пойму!

О л я. Я бы, Иван, на вашем месте дала ему по физиономии!

У т е х и н. А действительно, Иван? Ты чего?

И в а н. Да пошел ты!

У т е х и н. Я бы с удовольствием из тебя отбивную устроил! У меня страсть: дождаться — и точно в нокаут! Без эмоции! Ну, Ваня! Налетай!

И в а н. Да пошел ты!

С в е т а. Чего ты пристал?

Ф и р с о в а. Отстаньте вы от него! Еще пропишет!

Л о н г и н о в. Может, ты со мной выйдешь?

У т е х и н. Убогих не бью. (Уходит и ложится на дальнюю лавку.)

Алла нервно смеется.

Л о н г и н о в. Заткнись!

П р а с к о в ь я. Егорий! Ты остынь! Не замай его!

Л о б о в. Я не собираюсь.

П р а с к о в ь я. Я вижу. Он того и ждет, чтобы ты к нему.

И в а н. Гнида он! Гнида! Думаешь, боксер, так все можно?

С в е т а. Отстань ты от него!

И в а н. Я тебя тоже видал в гробу! Кикимора проклятая…

П р а с к о в ь я. Ванька! Уймись! Черт его знает, кто он такой! Помнишь, Егорий… Нет, ты-то не помнишь, маленький еще был. Приехал еще до войны к нам один. Все ходил расспрашивал, как да что. А после трех моих братьев увели. Увели, так и до сих пор не знаем, где схоронены!

У т е х и н. Как вы напуганы!

Л о б о в. Если ты не уймешься, Утехин…

У т е х и н (резко вскакивая). То что?! Что!

Л о б о в (идет к Утехину). Хочешь мою реакцию проверить?

О л я. Не надо! Не надо!

Л о б о в. Ладно, жизнь тебя научит! Она тебя так выучит, так вышколит, что ты от бессилия свои кулаки съешь. Сколько тебе лет? Тридцать? И Ивану столько же!

И в а н. Тридцать четыре!

Л о б о в. У него детей двое, стажу девятнадцать лет! Ты понял? У него девятнадцать лет стажу! А ты что успел? Опорочить нескольких честных людей. Обесчестить нескольких девочек! У тебя вместо головы кулак! Прасковья, я сегодня речь сказал, когда мне Звезду вручали.

П р а с к о в ь я. Так я же вижу, что ты не в себе! Ну что ты там насказал?

Л о б о в. Я сказал так… Иван, сядь! Что ты поднялся!

И в а н. Послушать.

Л о б о в. И так слышно. Я сказал, что вы мне Звезду дали не за наш труд, а за наше терпение! Сколько же надо было выдержать и вытерпеть. То постановления, то решения, то резолюции! То паши там, то сей здесь! И все мы вытерпели! Уж если мы нашу технику терпим, то сносу нам нет!

И в а н. Правильно.

Л о б о в. А годы идут! Дайте мне в городе свои магазины! Я сам продам молоко и сам сыр сварю! Вон с Кудимовым скооперируюсь и куплю сыроварню! Овощи мои и в целлофане продавать стану. Каждую морковку в целлофан одену! Мне свой труд жалко! Мне свою землю жалко! Это моя земля! Я на ней работаю. А так что получается? Молоко выливаем в канавы! Его принимать некуда! Я рощу, рощу скот, а из него — колбасу, от которой рот судорогой сводит! Я пришел на эту землю кормить людей! Так дайте мне их хорошо кормить!

У т е х и н. Вот тебе и скажут: хочешь, корми хорошо!

Л о б о в. И буду. Ни один немец не придумает того, чего я придумаю!

У т е х и н. Демагог! Ни одному слову не верю! Подогретые чувства! Никогда у нас не будет ни изобилия, ни свободы! И каждый раз Иван будет подниматься в надежде услышать что-то новое. Тоска…

П р а с к о в ь я. Хорошо.

Ф и р с о в а. Не дадут, Егор Денисович, не дадут тебе воли.

Л о б о в. А я возьму. Сколько мне еще жить?

П р а с к о в ь я. Еще наживешься!

Л о б о в. И хорошо! И правильно! Хорошие люди должны долго жить. А я человек хороший! А? Оля? Хороший я или нет?

О л я. Хороший!

Л о б о в. Я себе сам наметил программу. С осени музыкальную школу строить начну! Обсажу ее белыми березами, а аллею к ней обсажу липами! И ты, Оленька, на своих ногах пойдешь по этой аллее. Какая должна быть у нас музыкальная школа?

О л я. Какая… Как терем!

Л о б о в. Как что?

О л я. Как раньше терема строили!

Л о б о в. Идешь ко мне работать?

О л я. Работать? Кем?

Л о б о в. Музыке учить станешь!

О л я. Я с удовольствием…

Л о б о в. Если с удовольствием, то отлично! Прасковья, возьмешь к себе девочку?

П р а с к о в ь я. Чего же не взять? Дом у меня большой!

У т е х и н. Буфетчица! Коньяку двести! (Идет не хромая.)

С в е т а. Ой, не хромает!

У т е х и н. Могу, если нужно, и похромать! (Изображает хромоту.)

Л о б о в. Я же твой чемодан тащил!

У т е х и н. Правильно! Ты и меня всю жизнь тащить будешь! Буфетчица!

Ф и р с о в а. Иду…

У т е х и н. Двести и карамельку!

О л я. Мама, иди сюда! Мама!

А л л а. Ну что? (Подходит к Оле.)

О л я. Мама! Ты поезжай домой! Только не выходи замуж за Аркадия! Не выходи!

А л л а. Ну что ты все шепчешь?..

О л я. Мама!

А л л а. Ну что?!

О л я. Мама, он ко мне приставал! С первого дня он стал приставать.

А л л а. Что?

О л я. Все… Я сказала, и все! Егор Денисович, вы не раздумаете меня взять?

Л о б о в. Нет.

Л о н г и н о в. Алла! Ты что?!

А л л а (кричит). Нет!

О л я. Да, мама! Да!

А л л а. Дима! Димочка!

Л о н г и н о в. Я здесь!

С в е т а. Чего она?

Л о б о в. Ничего.

У т е х и н. Буфетчица! Карамельку забыла!

Ф и р с о в а. Возьмешь сам, не маленький!

А л л а. Дима! (Плачет, Лонгинов ведет ее на лавку.) Ты слышал?

Л о н г и н о в. Да.

А л л а. Зачем?! Зачем она так?!

Л о н г и н о в. Я не знаю. Не плачь, Алка!

А л л а. Господи, сколько лет я не слышала, как ты меня зовешь Алкой. Как ты жил все это время?

Л о н г и н о в. Плохо. Меня хорошо одевают, кормят. И получаю я прилично, а живу плохо! Главное, музыка уходит. Не слышу. Раньше хоть она была. Как бы там ни было, а станешь играть, словно все отдалилось, и плохое и хорошее.

А л л а. Неужели то, что она сказала, правда?

Л о н г и н о в. Зачем же ей обманывать?..

А л л а. Она же больная!

Л о н г и н о в. Она красивая, умная девочка. Я не вернусь больше домой. Туда, к ней! Запах пота я уже не выношу! Как в казарме играю! А ты знаешь, у нас одна была такая, как Оля. Пять лет вообще без движения. Сломала шейный позвонок. А потом усилием воли встала, и сейчас она уже передвигается! Очень хорошая девочка!

А л л а. Ольга тоже иногда встает! Бедная девочка! А я думаю, что она заладила: увези ее и увези. Хочу в дом инвалидов! Ах, Аркадий, подлец! Ты как думаешь, простить его?

Л о н г и н о в. Это твое дело.

А л л а. Он немного помоложе меня… Кровь у него горячая! Дим, а тебе не кажется… Нет! Погоди, погоди! Оля, можно тебя! (Отвозит дочь в сторону.) Ольга, ты понимаешь, что сказала?

О л я. Конечно, понимаю!

А л л а. Но ведь и ты молодая! И у тебя, несмотря ни на что, могут возникать желания?

О л я. Конечно.

А л л а. А тебе не кажется, что ты сама влюблена в Аркадия? Ты сама завлекала его?

О л я. Мама, прекрати.

А л л а. Ага! Попала в точку!

О л я. Хорошо… Допустим, попала! Я, может, давно живу с ним!

А л л а. Что?!

О л я. Да!

А л л а. Так вот зачем он приходит намного раньше меня! Я-то по глупости была уверена, что вы занимаетесь языком!

О л я. Ты, как всегда, наивна!

А л л а. Да! Действительно, я очень наивная! Меня так просто обмануть! И ему было хорошо с тобой?

О л я. Очень! Но я пожалела тебя и решила уехать. Сегодня мы с тобой простимся, и все!

А л л а. Знай! Знай, что я отныне ненавижу тебя! Что никогда более мы не увидимся! Я тебя выписала из Москвы!

О л я. Я видела штамп в паспорте.

А л л а. Да?

О л я. Да. Мне его показал Аркадий. Мама, он не женится на тебе. Как все брюнеты, он излишне эмоционален, увлекается!

А л л а. Что у тебя за манера все обобщать? Почему все брюнеты?

О л я. У Чехова раньше все брюнеты были пессимистами. Теперь все переменилось. Блондины — пессимисты. Брюнеты устремились к удовольствиям.

А л л а. Ты ни черта не понимаешь в жизни! У тебя книжный ум! (Возвращается к Лонгинову.) Дима, я догадалась! А сейчас все выяснила. Она влюблена в Аркадия. Теперь понимаешь? Я ее не виню! Девочка молодая, а Аркадий красив!

Л о н г и н о в. Говори тише. Нас все слышат.

А л л а. А я ничего не собираюсь скрывать! Я узнала, что она жила с Аркадием! Бедный мальчик! Он, конечно, из любезности! Из деликатности! А эта решила, что он из любви! Или из страсти!

П р а с к о в ь я. Уймись, ты, трещотка!

А л л а. Не смейте так со мной разговаривать!

Л о б о в. А ты что делаешь, а? Красотуля ты любезная! Соображаешь, что говоришь! Тебе же после за всю жизнь не отмыть себя! Понимаешь ты это?!

А л л а. Обойдусь без поучений!

П р а с к о в ь я. Дора, сколь там время-то?

Ф и р с о в а. Третий час!

П р а с к о в ь я. Вот те на! Проговорились! Ну, бывай здорова!

Ф и р с о в а. Побегла?

П р а с к о в ь я. Пойду. Покуда дойду, вот тебе и пять — как раз подою. Своих надо да Дуськиных.

Ф и р с о в а. По грязюке-то тяжело?

П р а с к о в ь я. А я напрямик, через пашню. Разуюсь да пошла.

Ф и р с о в а. Как меня возили, так мы там рыбу консервировали. Слышь, Вань, ты, может, когда и мою рыбку кушал! Я когда возьму да сучок в банку положу.

П р а с к о в ь я. Зачем?

Ф и р с о в а. Вдруг, думаю, где услышу, что в банках сучки. Не слышала. Видно, еще мои банки не купили.

И в а н. Страна-то вон какая! Как же ты услышишь?

Ф и р с о в а. Одна директорша с нами сидела. Вот она говорит, что утром в Москве анекдот расскажут, а через два часа уже над ним на Камчатке смеются. Как передается, никто не знает!

П р а с к о в ь я. Так ты про ноги чего же молчишь?

Ф и р с о в а. Про какие ноги?

П р а с к о в ь я. Ты мне что говорила? Ты мне говорила, как ноги застудила!

Ф и р с о в а. А! Так, милая ты моя! Целый день на бетонном полу стояла! Сапог резиновый на босу ногу — и стоишь!

П р а с к о в ь я. Вот! А у нас коровы хоть и не сосланы, а тоже на бетонном полу стоят! Сколь я тебе, Егорий, говорила: нельзя коров держать на бетонке!

Л о б о в. Знаю! Не дают леса!

П р а с к о в ь я. А ты посылай к нам, кто не дает!

Л о б о в. Ладно, будут полы.

П р а с к о в ь я (Оле). Так ты, дочка, приезжай с председателем. Он тебя до самого дома завезет. А ключ он знает где. Да все знают. Над дверями висит. Я в обед прибегну, поставлю квашню. К вечеру булок испечем да пойдем гулять на речку! Ой, у нас речка! Ой, диво! Прям с нее пить можно! А поди сыщи такую. Собачонка прибежит, так ты ей хлебца брось.

О л я. Ладно, бабушка.

П р а с к о в ь я. Ну, бывайте! Слышь, каторжная!

Ф и р с о в а. А?

П р а с к о в ь я. На троицу приезжай! Через неделю! Пива своего бидончик захвати! Вон для Ивана!

И в а н. Может, мне с тобой махнуть?

П р а с к о в ь я. При ордене да босиком?

И в а н. Ну? А чего?

П р а с к о в ь я. Да нехорошо это! Еще скажут, что украл. А так ты с машины сойдешь, подушки сгрузишь и пошел до магазина, грудь нараспашку!

И в а н. Не! Я теперь до троицы точно ни капли!

П р а с к о в ь я. Димитрий, а хошь, так подъезжай с дочкой!

Л о н г и н о в. Я подъеду!

П р а с к о в ь я (Утехину). Повинись перед людьми! Повинись, дурачок! Гордыня не ум. Можно и без нее прожить.

С в е т а. Марковна, так я с тобой! Гляди тут, Ванька, не забудь чего! Деньги-то у меня за пазухой. Хорошо, дом не продали! Сейчас свою Зорьку обратно в дом поведу!

П р а с к о в ь я. А у кого она?

С в е т а. У Кондрашиной!

П р а с к о в ь я. Она же не продоит корову! Ей же лишь бы скорее. Ох, Светка!

С в е т а. Виноватая, Марковна! Виноватая! Вань, понял? Вон чемоданы! Да, перину заверни! Перину-то не забудь!

И в а н. Да уж перину не забуду.

Прасковья и Света уходят.

Л о б о в. Смотри, Оленька, светает! Значит, ушли тучи. Вон дорога в наше село. За ней поля наши. Я вот с этих мест гречиху беру. Тут гречиха родится! Замечательная гречиха!

За окнами начинает светать. Видна дорога, столбы вдоль нее. Бескрайнее поле, а вдалеке через некоторое время высветится церковь.

А вон там наше село! Его не видно, а посветлеет, покажется церковь. С пятнадцатого века она у нас.

Лонгинов идет к пианино. Садится и играет.

У т е х и н. Лобов, не сердись очень, ладно?

Л о б о в. Тебе жить, Игорь Алексеевич. А так нельзя. Злой ты.

У т е х и н. Злой. Согласен. Котлетами питаюсь, вот и злой.

О л я. А вот у вас бывает, когда всех жалко, и плохих и хороших?

У т е х и н. Нет.

О л я. Почему?

У т е х и н. У меня утеряно чувство сострадания! Я умом понимаю, что людям живется несладко! Я даже, когда мне слишком сухо и нигде не каплет, иду в больницу. Наши больницы — это наше сегодня, сконцентрированное в одном месте. И я все вижу! И грязь, и взятки, и смерть…

Л о б о в. А выздоравливающих видел? Людей, часами стоящих за операцией, видел? Слушай, а ехал бы ты за границу!

У т е х и н. Не пускают.

Л о б о в. Почему?

У т е х и н. Что я там буду делать?

Л о б о в. Да, брат, дела! Никому ты и нигде не нужен. Вот когда домой приедешь, на тахту сядешь, вспомни Прасковью Сибирцеву! Пьяный ты, на отдыхе ли, в театре, знай, что ровно в четыре она поднимется, в пять будет на ферме, в полшестого начнет доить! Сорок лет, изо дня в день! Мир не стоит без праведников! У нее муж в сорок втором без вести пропал, а она каждый вечер идет на паром. Я ей как-то сказал: Прасковья, нету его. Как она посмотрела на меня… Мир потому и стоит, что есть у него Прасковья!

И в а н. Она вот и Светку мою выучила дойке.

У т е х и н. Понимаешь, Лобов, все дело в том, что у нас повернуто с ног на голову. Не дело для человека, а человек для дела!

Л о б о в. Вполне с тобой соглашусь. Потому-то я и наделяю своих людей землею. Пусть она для них, а они для нее!

О л я. Вы думаете, я привыкну?

Л о б о в. Где?

О л я. В селе!

Л о б о в. Да еще так, что пройдет несколько лет, а ты поедешь в город и с полдороги вернешься.

Слышен сигнал автомобиля.

И в а н. Кто это? (Выскакивает.)

О л я. Па, что ты притих?

Л о н г и н о в. Я словно в церкви побывал.

У т е х и н. Осталось попасть в морг.

Вбегает  И в а н.

И в а н. Кондрашин на «Беларуси».

Л о б о в. Пошли подцепим наш «уазик» и проскочим! Ну, Оленька, поехали.

О л я. Все?

Л о б о в. Все!

Вдалеке высветилась церковь. Особенно ярко блестит золотой купол.

Видишь, Оля?

О л я. Вижу!

Л о б о в. Церковь Знамения. Бывайте здоровы.

Л о н г и н о в. Оля!

О л я. Пап, не грусти! Пап, приезжай в гости.

Л о б о в. Село Знаменка!

Л о н г и н о в. Да, конечно, да…

Лобов катит Ольгу к выходу, Иван успевает унести свои вещи.

Ф и р с о в а. Егор Денисович! Может, пивка на дорогу?

Л о б о в. Обойдемся! (Уходит.)

А л л а. Даже не посмотрела в мою сторону.

У т е х и н. Буфетчица, как зовут?

Ф и р с о в а. Меня? Фирсова я, Дора.

У т е х и н. Фирсова, как жить дальше?

Ф и р с о в а. Как жил, так и живи. Я вот про себя скажу. Иной раз думаю: не буду брать! Да куда там. Начну выручку считать, а десятка да прилипнет! Куда нам до Прасковьи или до Лобова! Они труженики! Такие не украдут. Сами отдадут. Лобов колхоз принял знаешь какой? Доходной! А счас музыкалку будет строить!

У т е х и н. Нам с тобой, Фирсова, музыкалка ни к чему. У нас со слухом нелады!

Ф и р с о в а. Вот! Поехали! Поехали… Уехала ваша доченька. Нашла себе она стежку.

А л л а. Дима, поехали и мы?

Л о н г и н о в. Сейчас…

У т е х и н. Слышь, пианист, рекомендую. Перед трассой мост. Воды в реке сейчас много. Так что ты с моста вместе с бывшей женой! Машину, правда, жалко!

Л о н г и н о в. Отстань! Отойди!

А л л а. Вы… Вы…

У т е х и н. Меня заведующий отделом сжирает… он меня, а я всех. Слышь, Фирсова. Поставили заведующим отделом сопляка! Двадцать шесть лет! Вызывает меня и говорит: ваше место в стенной печати. Сразу! Без предварительных разговоров. Отрабатываю два месяца… Был бы старик, я бы его припер к стенке! Я бы нашел его изъян! А у этого нет! Он молод, гад! И талантлив…

Ф и р с о в а. Кто опять подъехал?

У т е х и н. Показалось.

Ф и р с о в а. Мне когда четыре года дали, тогда думала, что показалось!

Входит  Л о б о в.

Л о б о в. Дмитрий!

Л о н г и н о в. Да?

Л о б о в. Поехали с нами. Директором музыкальной будешь, а?

Л о н г и н о в. Братья и сестры! Видит бог, я согласен… Видит… Егор Денисович, я себе уже приговор подписал! Согласен! Живой… Согласен! (Спешит к выходу.)

А л л а. А я?! Как же мне добираться?

У т е х и н. Вместе. Нам вместе, на автобусе.

Лобов и Лонгинов уходят.

Ф и р с о в а. А ты говоришь, показалось! Хочешь пива?

У т е х и н. А что за фамильярности? Почему на «ты»?

Ф и р с о в а. А как тебя еще звать? Кто ты такой?

У т е х и н. Тут ты, Фирсова, права… Никто! Когда автобус приходит?

Ф и р с о в а. Если дорога наладится, то к обеду, а нет — до следующего утра.

А л л а. Как до утра?

Ф и р с о в а. А можно и до трассы пешком. Тут часа два ходу.

У т е х и н. Ну, пойдем, что ли, подруга?

А л л а. С вами?

У т е х и н. Со мной. Пойдем. В принципе я человек добрый и словоохотливый! И, что важнее всего, могу доставать билеты в Дом кино.

А л л а. Серьезно? Это интересно!

У т е х и н. Фирсова, чтоб твое пиво скисло!

Ф и р с о в а. И кислое выпьют! Ты сам-то гляди не скисни. Храбришься, а с лица побелел!

У т е х и н. Алла, это правда?

А л л а. Пойдемте! Хватит паясничать!

У т е х и н. Ах ты какая! Паясничать, значит?

А л л а. Извините.

У т е х и н. Боишься? Боишься остаться одна?

А л л а. Да.

У т е х и н. И я боюсь. Пойдем. Прощай, Фирсова! А может, и до встречи…

Ф и р с о в а. В тюрьме!

У т е х и н. Не крякай! А какие поля-то у Лобова чистые! Опять с урожаем будет…

Ф и р с о в а. Лобов — это человек.

Утехин берет свой «репортер».

У т е х и н. Аллочка, нас ждут великие дела!

Алла и Утехин уходят.

Ф и р с о в а. Слава богу… (Убирает столики.) И не допили! И бросили! Слава богу, распутица кончится, пиво выпьют!

Свет гаснет.

З а н а в е с.

В ДЕРЕВНЕ

Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

А л е к с а н д р а  П р о к о ф ь е в н а  Б а с а р г и н а.

С т е п а н  А н д р е е в и ч — ее сын.

Д а ш а — дочь Степана Андреевича.

Е г о р  А н д р е е в и ч  — младший сын Александры Прокофьевны.

П о л и н а — его жена.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а — подруга Басаргиной.

Л у к о в  П е т р  Л у к и ч — учитель сельской школы.

В е р а — жена Лукова.

Х о м у т о в  Д м и т р и й  И в а н о в и ч — сын Домны Пантелеевны.

С т е ш а — его жена.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Утро. Старый сельский дом. Большая светлая комната. У окна стол с кипящим самоваром. Слева лестница, ведущая на второй этаж, под ней дверь на кухню. Справа дверь, ведущая в сени. Через окна виден распустившийся сад. Вдоль стены стоят лавки. В центре печь, выложенная изразцами. За столом сидят  А л е к с а н д р а  П р о к о ф ь е в н а  и  Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Первая одета по-городскому. Кофточка светлая, серая в клетку юбка. На Домне Пантелеевне сарафан, передник, на голове платок.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. А вот пошто ты, Александра, простоволоса? Нехорошо! Немолода!

Б а с а р г и н а. Да вот он, платок-то! (Надевает платочек.) И скажи, как из саду пышет! Прямо один аромат!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Степан твой посадил. Что морозы были, а и то не вымерз! Степан сену навозил да засыпал как следоват. Яблони как цветут! Ох и духмяные! Уж что-что, а духмяные!

Б а с а р г и н а. Вот тебе раз! Третью чашку выпила, а еще охота!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Так ведь, подруга, не равняй воду. Одно дело твоя городская, другое — тебе из колодца. Твой же колодец, басаргинский! Зато уж и чай ты привезла. Сколь живу, милка, а такого не пивала. Где же он растет такой?

Б а с а р г и н а. Этот? Липтанский. С Лондону Егорий привез.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Сам, что ли, ездил?

Б а с а р г и н а. А как же…

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Пускают?

Б а с а р г и н а. Покудова можно, а что дальше будет, неизвестно. Живем, как на извержении!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. На чем?

Б а с а р г и н а. Черт его знает, на чем!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Сподобилось тебе, Лександра, на старости. А Андрею-то и не сподобилось! А уж Андрей-то Ильич, сама знаешь… Уж кого и помянешь добрым словом, так то Андрея Ильича!

Б а с а р г и н а. Ты кушай, Домнушка, кушай! Вот рыбки красненькой! Поедиста! Егору-то я так и щи варю. Он у меня пищу простую любит. Русский человек.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Ну да, конечно.

Б а с а р г и н а. А уж гости придут, тем подавай уже чего из деликатов.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Гостей, поди, много бывает?

Б а с а р г и н а. По-разному. Какие, конечно, свои, а которые иностранные.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. А меня дочка все к тебе посылает — езжай, говорит, покуль тетка Лександра жива. Потом уж не пустют! Думаю, господи, а куда ехать? Это у Москву ехать! До того дурно в голове станет, прямо хоть к кровати привязывайся!

Б а с а р г и н а. Как теперь жизнь-то в колхозе?

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Да я уж от колхоза отстала. Какой колхоз? Дома свой! Валька своих внучат тащит, Семен своих, а тут еще огород! Двух коров ведь держу. Ведь сказать — шестеро внучат! Разорение одно! Ивана уже пять лет как схоронила. И пошто мужики не живут?

Б а с а р г и н а. Я-то уж двенадцатый год одна.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Что сделаешь. Андрей-то Ильич и на войну сходил, и лямку председательску тянул после. Потом уж и мой Митя взялся. Взялся, так по сей день тянет. А где он гостевал, Егор-то?

Б а с а р г и н а. Во Франции, в городе Париже. Три месяца держали, паразиты! Свово-то ума не хватает, так занимают нашего!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Он у тебя по какой части?

Б а с а р г и н а. По истории. Вице-президент.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Ой, царица небесная… так я, может, уж пойду? Спокойнее, подружка.

Б а с а р г и н а. Вот те раз! Да мы чо, немцы, чо ли?

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. А еще как скажет: а пошто тут эта?! Ну-ка быстро ее взашей!

Б а с а р г и н а. Да ты его совсем, видно, не помнишь?

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Так ведь, подруга, жизнь что плохая, что хорошая, гнет да ломает. Митька-то мой чего учудил! Взял да на каком-то собрании, при всех властях, и ляпнул, что, мол, землю надо распределить по семьям. Вроде как назад возвернуть. А кто-то из зала по простоте душевной и скажи — кому, мол, она теперь нужна! Ты же знаешь Митяя? Он же за эту землю — он глотку перервет. Как он кинулся! Это, говорит, как случилось, что крестьянину земля не мила? Кто виноват?! Ну, видно, лишнего и ляпнул. Домой приехал черный! А ему уже из района секретарь звонит. И чуть не матом. А как ему еще, если он этого секретаря самого пуще всех распек. При обкомовских-то властях. Ну, Митяй побрыкался, побрыкался и, гляжу, обмяк… А твой-то вот уж и академик. Я-то пошто, дура такая, не пустила своего в город? Теперь в председателях ходит! Ни свет ни заря, ни свет ни заря! А его… ой, господи! Чего! А ведь Митрий, он с твоим Егором одногодки. За одной партой сидели.

Б а с а р г и н а. Пьет?

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. А кто теперь не пьет? Теперь, подруга, все через донышко глядят! Молодые вовсе с ума посходили! Едет на мотоцикле, да так и норовит тебя задавить! Ой, куда идем, не знаю, но жить стали лучше.

Б а с а р г и н а. Ну так и живите!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Так ведь хочется знать: а куда идем? Не бараны какие ходить в потемках. Может, мы к капитализму чешем!

Б а с а р г и н а. А ты не хочешь?

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Да упаси бог! Уж лучше на одной картохе, чем ихними мыслями жить!

Б а с а р г и н а. А у нас которые прямо об этом мечтают. Хорошо бы, говорят, капитализм пустить в Расею! Все бы, говорят, забогатели и всяких каких ни на есть штанов и рубах было бы полно!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Да их теперь полно, штанов этих! Ой, господи… А все от музыки ихней! Все от ее, проклятой! Ты сядь, паразит, книжку почитай, так нет, включит свой рататуй и хлопает глазами! А там, подруга, ни одного русского словечка! А когда и русские, так и не поймешь какие! Он же, дурачок, не понимает, что не быть ему американцем, а те, которые музыку-то эту нам спроваживают, те-то все понимают. Вон, мол, Ванька-дурак, свои песни забыл, а чужие не понимает.

Б а с а р г и н а. Это рататуем что зовешь?

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Магнитофон этот!

Б а с а р г и н а. У нас, милая, чище! У нас в телевизоре пленку засодят и кино глядят. Какое захотел, такое и гляди. Я единожды нашла каку-то, включила. Знаю как. Премудрость невелика. Так, милая ты моя! Вот я тебе скажу, ты не поверишь, что я увидела. Баба голая! (Шепчет на ухо подруге.)

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Не может быть такого!

Б а с а р г и н а. Не божиться же мне за такое дело!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Не может. Покажи!

Б а с а р г и н а. Вот приедешь, покажу!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Ой, не верю! У Егория жена-то кто?

Б а с а р г и н а. С первой он разошелся. Да уж давно. Первая-то, Вера Серафимовна, певица. Я, конечно, мало чего понимаю в ихнем пенье, но, матушка моя, как заблажит с утра! Как заблажит! Святых выноси! Веришь, ажно страшно становится! Стекла гудят, посуда позвянькивает, а она пуще горло дерет.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Да зачем она так?

Б а с а р г и н а. Горло развивала. К вечеру расфуфырилась — и на концерт шасть. Приходит за полночь! А концертное дело до хорошего не доведет! Нет! Цветочки, подарочки. Колечки пошли с бриллиантами! Года четыре прожили и разошлись! Тогда Вера Серафимовна вышла за генерала. Прямо с ходу. Генерал был вдовый. Сейчас маршал. Сама-то к генералу, а Пашку нам бросила. А Пашка, он же ее сын! До Егория родила певица! Вот он и мотался от отца к матери. Егор не баловал, так мать растлевала! На рестораны да штаны по сотне выкидывала! Поступил в институт, женился.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Паша кем работает?

Б а с а р г и н а. В журнале каком-то. Печатает по журналам рассказы. Нет, Паша это не Егорий! Егорий труженик! В пять встает да до десяти работает дома. После в институт, после всякие заседания!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. А сама как?

Б а с а р г и н а. Ничего. Покуда не жалуюсь. И по дому и по магазинам. А тут как-то маршальша прикатила. Все ничего, да уж как-то неловко за нее.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Ну так прикатила, говоришь, маршальша?

Б а с а р г и н а. Видно, сравнить. Не прогадала ли? Больно расфуфырена! И не к лицу ей. Хоть и маршальская жена, а блюди. Глаза теперь муслят! Чуть не стеклом посыпают, да только чтоб блестели!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. У нас две дуры какое-то лекарство себе в глаза капали, чтоб цвет поменять! До того накапали, что одна ослепла на один глаз. Я ее встренула да говорю: поменяла цвет, что не видишь свет!

Б а с а р г и н а. Ну-ка я тебя еще чайком побалую!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Побалуй, подруга. Я такого чаю отродясь не пила.

Б а с а р г и н а. Так ведь не наш!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Это почему так? Теперь-то хорошее — что не наше. Свое все перевели. Мого Митяя сымать хотели, что против химии пошел. Он же эти удобрения прямо возненавидел! Ты погляди, что понаделали! Траву отравили удобрением, а после ее скормили скоту. А тот навоз свой навалил, а навоз тоже траченый. Больной. Получилось, что теперь лечить все надо. Делов, подруга, не переделать. А делать особенно некому. Все норовят без дела прожить. Вы-то надолго к нам?

Б а с а р г и н а. Бог его знает! Егор только позавчера с Парижу вернулся, и сразу сюда покатили. У него, подруга, юбилей! А он и говорит, давай, мама, бежим, а то заюбилеют!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Прямо вот так, матом?

Б а с а р г и н а. Где ты слыхала, что матом?

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. А! Перепутала малость: мой-то, тот без матерного не обходится. Егорий спит?

Б а с а р г и н а. Какой! С утра пораньше, до свету еще, рыбу убежал ловить!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. А Степан где?

Б а с а р г и н а. В город зачем-то поперся. Вчера весь вечер молчал! Вот, милая моя, родные братья, а поди ты, сыщи чего общего? Нету! Будто и не я их рожала да растила.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Степан, он… Бог его разберет!

Б а с а р г и н а. Видно, поехал водку покупать. Вчера укорил Егора, что тот не привез. Так Егорий непьющий. В голову не пришло, что к брату надо с водкой ехать. А все одно, подруга, рада я радешенька, что дом свой увидала! А ведь его еще дед Андрея Ильича ставил. Прямо тебе игрушка.

Входит  Д а ш а. Она крепкая, ладная. На голове белая косынка. Войдя, она сняла косынку, повесила на крючок, тряхнула головой. Даша улыбчива, но во всем ее облике чувствуется скрытая усталость.

Д а ш а. Ой, бабушка, здравствуй!

Б а с а р г и н а. Дашенька, голубонька!

Целуются.

Ну так садись, садись, чаем напою!

Д а ш а. Я прямо с дойки да сюда. Уж я вчера спать легла, слышу, никак машина подъехала к Басаргиным. Утром выскочила… «Волга» стоит. Ну, значит, сам академик явился! А отец где?

Б а с а р г и н а. В город умотал.

Д а ш а. А? Ну да… правильно.

Б а с а р г и н а. Как живешь-то, Даша?

Д а ш а. Да какая жизнь… Нету жизни, бабуль! Толкаешься да маешься, а зачем? Поди догадайся. Ребятишек на лето к свекрови угнала. Она у нас в соседнем селе. Тоже затурканная, да хоть на пенсии.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Внучка-то у тебя, Лександра, молодец. Доярка первая! У нас ведь теперь что?.. У нас теперь одна надежда — баба! Прямо тебе как война идет! Стали ускоряться сейчас, так с десяти утра уже пьяные! Да и баб многих прихватило этой заразой. Нет-нет, а в рюмку заглянет! А в этом деле как? Сколь рюмок, столь и мужиков.

Д а ш а. Это верно. Только, Домна Пантелеевна, а что мне со своего взять? Ладно, сейчас лечить увезли. А то что? Придет, глаза под лоб закатит и песни часа три поет! Хорошо еще, что ребятишек успела сладить сразу. Сейчас-то, говорю, на двор сходить не с чем, не только детей ладить! С этой водкой проклятой!

Старухи смеются.

Чего вы? Да ей-богу!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Ой, Дарья, ой, холера! Вот, Лександра, она у нас завсегда такая. Я с ей десять лет отробила на ферме. Поставили нам, помнится, машину-дойку. Машины-то поставили, а с электричеством у нас знаешь как? То есть, то нету!

Д а ш а. Чаще нету, чем есть! Свое динамо иметь надо! Повертишь им перед электриком, дадут свет. Или перед кем там надо? Нынче бабе без приличного динамо нечего делать!

Наверху появляется  П о л и н а. Спускается по лестнице. Она в светлых брюках и белом пиджаке. Лет ей около тридцати. Она эффектна, красива. Причем знает о своей наружности и любит ее демонстрировать, но не очень заметно. Умна, сдержанна, даже чуть холодновата. Она кивает всем сидящим за столом, улыбается.

Б а с а р г и н а. Да когда же ты встала? А я и не видела.

П о л и н а. Я раньше вас. Туалет занимает уйму времени! Доброе утро! Александра Прокофьевна, познакомьте меня. (Подходит к Александре Прокофьевне, кладет ей на плечи руки и целует в щеку.)

Б а с а р г и н а. Это наша Полина. Жена, значит, Егора. Это подруга моя, Домна Пантелеевна. А это Дашенька, дочка Степана.

П о л и н а. Очень приятно! А где же Егор?

Б а с а р г и н а. Так Егорий рыбу ушел ловить.

Д а ш а. Ну, вы уж чаевничайте, а мне домой надо.

П о л и н а. Вы спешите?

Д а ш а. Борова надо накормить да курам дать… Я уж к вечеру явлюсь.

Б а с а р г и н а. Так ты приходи!

Д а ш а. Приду, приду. (Уходит.)

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Ишь Егор-то, каку взял!

П о л и н а. Какую?

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. На сколь же ты его моложе?

П о л и н а. На двадцать лет.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. И ничего?

П о л и н а. Ничего.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Вот я чего дикую, Лександра. Откуда такие берутся? Это что за порода? Ведь не было ране таких! Глянь: и ухожена, и уложена! И все-то в ней по ровной дольке.

П о л и н а. Не все. Есть и не по ровной.

Б а с а р г и н а. Садись, Поленька, чайку откушай. Блинчики вот со сметанкой. Чего снилось на новом месте?

П о л и н а. Не помню. Что-то снилось, а вот что? Нет, не помню.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. И где же вы работаете?

П о л и н а. Нигде. Помогаю Басаргину.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Ну да… такого мужика обиходить целую фабрику надо.

Входит  Б а с а р г и н. Он в модной спортивной куртке, на голове фирменная кепка с козырьком, в болотных сапогах и с удочками. Заметно раздражен, хотя и сдерживает себя.

П о л и н а. А я не слышала, как ты ушел…

Б а с а р г и н. Меня соловей разбудил. (Смотрит на Домну Пантелеевну.) Пантелеевна?

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Она самая, Егор. Она и есть. Я-то все на твою жену любуюсь. Хороша!

Б а с а р г и н (ставит удочки). Рыбы нет! (Проходит в дом, целует Домну Пантелеевну.) Дмитрий-то как?

Д о м н а  П а н т е л е е в н а (смахнув слезу). Воевал, воевал, да, кажись, отвоевался. Нынче придет, сам расскажет. Ты-то, вот оно, диво! Ведь в какие люди выбился, ажно боязно к тебе подходить. Мы тебя на кажном собрании поминаем. У нас, как что, сразу про Егора. Вышел же из наших ажно вон куда! А мы, мол, что? И Степан-то, видно, оттого забуксовал. Да ведь и то, что крестьянской работы не знал. Сразу пошел учиться. Зоотехником стал. После все ходил песни записывал. И как-то заглохся человек. Конечно, и то беда, что жена бросила.

Б а с а р г и н а. Где она теперь, Галина?

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. В райцентр укатила. Мужик ее новый у нас в клубе работал. На баяне играл, хором заведовал. А после вот с Галиной убежали. Степан и так-то одной желчью жил, а после прямо как с цепи! Всех перелает! Да ведь, люди добрые, он и впрямь, может, человек особенный, а мы-то по темноте не видим. Нынче-то худо, что народ всякого до себя опускает, а сам у вверх не идет! Увидит, что не такой живет рядом, давай его ломать-подламывать. Интерес потеряли к человеку.

Б а с а р г и н. А почему рыбы нету?

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Теперь чего ни возьми, нету. А зачем она тебе, Егор? Исть ее нынче никак нельзя. У нас тут поотравлялись через нее мужики. Кругом заводы понатыкали. У нас как? Лишь бы подешевле. Сила дармовая. Ты уж прости, Егор, за рассуждения. А только вам, академикам, привезут, положат. Ты, Егор, места-то свои признал?

Б а с а р г и н. Рыбы нет!

Б а с а р г и н а. Да что ты со своей рыбой?!

Б а с а р г и н. Ничего… Тоскливо. Речка болотом воняет, мостик, что через ключ был, сломан! Плохо…

Входит  Л у к о в. Он запыхался, видно, что очень торопился. На нем старенький, давно вышедший из моды костюм. На плече баян. Сам он невысок, простоват и постоянно ерошит волосы.

Л у к о в. Доброе утро! Товарищ Басаргин, разрешите познакомиться?!

Б а с а р г и н. Разрешаю.

Л у к о в. Луков — моя фамилия, Петр Лукич. Я учитель средней школы. Читаю историю. Пришел высказать… Поговорить…

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Ну, так я пошла, подруга. Приходи, чай, не забыла, где живу?

Б а с а р г и н а. Сама-то к вечеру явись!

Домна Пантелеевна уходит.

Да вы что же не проходите?

Л у к о в. Спасибо.

П о л и н а. А почему вы с баяном?

Л у к о в. Играю. Некоторые просят… На всякий случай… (Ставит баян у двери, проходит.)

Б а с а р г и н. Полина, моя жена.

Л у к о в. Очень рад! Петр Лукич! Моя жена Вера ведет начальные классы. А я знаете откуда? Я с соседней деревни. Правда, деревни нету! Место осталось, а деревни нету.

Б а с а р г и н. Где учились?

Л у к о в. В Саратове. Хотел в Ярославле, но… Учился заочно. Приходилось поначалу на ферме работать. Сами знаете, намотаешься, а учиться сил нету. Диплом получил, а знания… Вот пытаюсь достичь сам. Читаю. Хочется спорить, а о чем? О древней истории? Так там все ясно. О нашей — так не шибко можно.

П о л и н а. Извините. Егор, как долго мы тут останемся?

Б а с а р г и н. Не знаю. А что? Домой захотелось?

П о л и н а. Ты же знаешь. Три месяца мы жили в Париже и после сразу сюда.

Б а с а р г и н. Полезно. Быстрее выветрится цивилизация. А видно, будет жарко.

Л у к о в. Да! До обеда может так палить! Прямо огнем! У меня жена в огороде загорает. А я не люблю загорать. И огород не люблю! Вот странное дело, родился и вырос в деревне, а деревню не люблю.

П о л и н а. Что же в город не едете?

Л у к о в. Жена не едет… Впрочем, она права.

Б а с а р г и н а. Чем же я вас кормить стану? Надо в магазин пойти. Магазин у вас где?

Л у к о в. А прямо по улице. Напротив клуба.

Б а с а р г и н а. Найду.

Б а с а р г и н. Мам, а раньше у нас был магазин?

Б а с а р г и н а. Откудова! В райцентр, надо не надо, шлепали. (Уходит.)

П о л и н а. Чем у вас тут люди занимаются?

Л у к о в. Кто чем.

П о л и н а. Я имею в виду культурную жизнь.

Л у к о в. Культурной жизни нет. Нету и не предвидится! Интеллигенция разбросана и враждует! Вот я с вашим братом спорю! Ваш брат, Степан Андреевич, зануда! Вы знаете, что он пишет историю этого села? Я должен этим заниматься в силу своей профессии, а не он. С директором школы тоже ругаюсь. Нету у нас культурной жизни… Сами подумайте. Вот сейчас к обеду так солнце зажарит, что на улицу не выйдешь! А у нас еще дом кирпичный… Так в нем угораешь. Поневоле идешь в погреб спать. В погребе хорошо… Главное, мух нету. Мухи — это первое зло для интеллигентного человека! Сосредоточиться никак нельзя! Сразу почему-то садятся на нос! Или сядут на книгу и давай по ней ходить. И такие сволочи, норовят прямо по той строчке ходить, где ты читаешь! По-моему, муха обладает интеллектом. И вполне возможно, что управляется она сверху! НЛО. Заметили, что об НЛО перестали писать? Что бы это значило? Тут есть, на мой взгляд, тайная политика правительства. Вот вы историк, как вы считаете, действительно ли Россия должна была пойти социалистическим путем? Или это все-таки путь насильственный?

Б а с а р г и н. Жарко… Полина, я пойду поработаю, а ты поговори… Полина займется с вами. Лучше после доспорим.

Л у к о в. Я с вами очень согласен! Для этого ответа надо подумать. Судьба Отечества! Да… Вот… А культурной жизни нету… И что обиднее, что вообще никакой жизни нету!

Басаргин уходит.

П о л и н а. Хотите чаю?

Л у к о в. Что вы! Я от чая потею. А это неудобно — сидеть перед такой женщиной и потеть. Вообще какая скверная привычка, вы заметьте, у русских — потеть! Это глупое, но, к сожалению, врожденное качество. Во все века русские потели. И вот уже рукой подать до цивилизации, а мы потеем! Уже пора на кибернетику переходить…

П о л и н а. Да, пора.

Л у к о в. А что вы с руками делаете?

П о л и н а. В каком смысле?

Л у к о в. Они у вас совершенно чистые! Совершенно белые! У моей жены, несмотря на крем для рук, руки в мозолях, а ногти покусаны и обломаны! Я ей всегда говорю: держи дольше в горячей воде, а после кремом!

Входит  С т е п а н  А н д р е е в и ч. На нем вытертая кожаная куртка и кожаная кепка. На ногах кирзовые сапоги. Лицо запыленное. Он вносит тяжелые сумки, ставит их на лавку. Достает платок, вытирает вспотевший лоб. Насмешливо оглядывает Лукова. Тот быстро застегивает верхнюю пуговицу на рубашке, потом незаметно проверяет ширинку. Обрадован: нет, все нормально.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Явился, Сенека!

Л у к о в. Это он еще вас стесняется. А так бы просто и назвал собачьим именем.

П о л и н а. Здравствуйте, Степан Андреевич.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Здравствуйте, Полина Сергеевна, здравствуйте. А рыболов где?

П о л и н а. Ушел наверх, работать.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Ах ты, боже мой! Осенило, стало быть? Спокойная гладь вод вдохновила академика! Ты бы, Петька, записал в численнике, отметил этот день! Тоже ведь история!

Л у к о в. Если вы думаете, что я стану смеяться вместе с вами…

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Иди лучше помоги. А где мать, Полина Сергеевна?

П о л и н а. Ушла в магазин.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Зачем? Что у нас в магазине есть? Я все купил. Даже ящик тушенки достал. Петька, тушенку оставь в сенях, а муку занеси в кладовку. Чем люди живы? Надеждой. Терпением и надеждой! Сенека, ты бы двигался пошустрее.

Луков уносит ящик.

П о л и н а. Зачем вы на него так?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Терпеть не могу учителей!

Возвращается  Л у к о в.

Вот он, Петька? Да какой он, к черту, учитель? У него штаны с задницы падают.

Л у к о в. И что у вас за манера марать? Вы сначала человека морально подавите, а после…

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Тебя-то надо было физически задавить! Такое ты пустое место, что пустее не бывает. Во! Носом засопел! А! Понял, понял я, брат. Тебе, я гляжу, Полина Сергеевна поглянулась?

П о л и н а. Ну, это вы напрасно…

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Ладно вам! Чего вы с нами церемонитесь? Натуры мы грубые… Недозавершенные, с точки зрения природы. Дешевая модель. Рабочая, так сказать. Что вы так на меня смотрите?

П о л и н а. Я на вас смотрю с интересом.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Вот, Петька, женщина эта — явление уникальное в нашем углу. А вы сами понимаете, какая вы красивая?

П о л и н а. Я не красивая. Вы ошибаетесь. Просто чувство меры.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. А что это такое?

П о л и н а. Это вкус.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Да… Завтра Егору пятьдесят лет…

Л у к о в. Юбилей! Что же, и гости будут?

П о л и н а. Нет. Мы нарочно уехали от шума, от лишних слов.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Все лишние слова вы услышите от Петьки Лукова. (Берет в руки банку липтонского чая.) Ишь ты, какая баночка! Часто за границей бываете?

П о л и н а. Да. В год три, четыре раза.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Симпозиумы, конференции… А зачем? Нет, вам-то хорошо, а нам зачем?

П о л и н а. Чтобы жить дольше, надо знать больше.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. А вы уверены, что мы и дольше жить будем?

П о л и н а. Конечно.

Л у к о в. Степан Андреевич настроен иначе!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Глупый маленький человек, я имел в виду, что будем жить так же, как жили и раньше. Вот вы смотрите на меня и думаете, что я злой человек. А я не злой. Просто не люблю людей. Верно, что рано иль поздно из всего человеческого сброда появится наконец-то народ в полном смысле этого слова. Где он вызреет? На каких землях? Мы же — просто сырье! Простите за болтовню, но соскучился по интеллигентным людям. Кругом морды! Честное слово! Дикарство! В молодые годы я даже плакал от злости, а после привык…

Л у к о в. Какое же дикарство?! В каждом доме телевизор!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Что ты нужного, полезного из него извлек! Ротозей!

Наверху появляется  Б а с а р г и н.

Вон церковь у нас закрыли. Бросили! Осквернили! Ты, как учитель истории, что сделал?

Л у к о в. Я учитель, а не поп!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Можно, а может, даже и нужно быть атеистом, но не безбожником!

П о л и н а. Вы так кричите, что Егор Андреевич не сможет работать.

Б а с а р г и н. Спасибо, Полина, но я не работаю. (Спускается вниз.)

Л у к о в. В каком-то смысле Степан Андреевич прав. Я хоть с ним и спорю, но только по частностям. Потому что в главном он того… Вот я поначалу свиней завел, двух бычков! Огородище размахнул соток на сто! И что? Книжки забросил, сейчас свиней не держу.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. И книжки не читаешь!

Б а с а р г и н. Вы как два резонера. А Полина зритель.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. А ты трагический герой?

Б а с а р г и н. Ничто так не портит человека, как постоянное пребывание в домашних тапочках! (Садится за стол.) Полина, будь любезна, налей чаю, покрепче. До чего здорово. Скоро двенадцать, а ни одного телефонного звонка! Ощущение счастья! Так вот… Со мной в институте учился один человек. Он всегда ходил в тренировочных штанах, в домашних тапочках, причем на босу ногу. Говорил «чо» вместо «что». Эдакий мужичок из народа. И что же? Он пробился в науку. И сейчас даже большой авторитет. Но как ученый он реакционер! Он и в науке «чокает». Тебя, Степан, среда заела.

Входит  А л е к с а н д р а  П р о к о ф ь е в н а.

Б а с а р г и н а. Господи! Егорий! Чего делать-то станем? Окромя консервов да макарон, ничего в магазине!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Все, что нужно, я купил.

Б а с а р г и н а. Ой, господи! Я и не вижу, что Степан дома. Так ты разве не за водкой ездил?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Водку и сюда привозят.

Б а с а р г и н а. Как все было, так все и осталось.

Б а с а р г и н. Кто еще из наших в деревне остался?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Никого. Ты, я да Митька Хомутов. А все умерли.

Б а с а р г и н. Как это умерли?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Вот так… Ты же двадцать шесть лет… вру. Двадцать восемь лет в селе не был.

Б а с а р г и н. Я чаю просил!

П о л и н а. Извини, пожалуйста! (Быстро подает чай.)

Б а с а р г и н. А вам сколько лет, Петр Лукич?

Л у к о в. Мне? Тридцать. Жене тоже тридцать.

Б а с а р г и н. Дети есть?

Л у к о в. Нет. Да и, по правде, не надо. Чужие надоели.

П о л и н а. Степан Андреевич, может, и вам чаю?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Спасибо, не хочу. Вон вы лучше Петьку угостите.

П о л и н а. Я уже предлагала, но он отказался.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Петя, зачем? Налейте ему, Полина Сергеевна, налейте. Чай мозги прочищает.

Б а с а р г и н а. Все, поди, повыгорит, а?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Не все. Люди останутся. (Подает стакан с чаем Лукову.) Пей. Теперь модно в России чаи гонять.

Б а с а р г и н а. Кушать станеь, Егорий?

Б а с а р г и н. Мне все равно.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Дашка все сделает. Задание дано. Приехали в гости, гостюйте, а не по магазинам носитесь.

Б а с а р г и н а. Ты что так с матерью-то?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Интересно, как?

Б а с а р г и н а. Ты, видно, завидуешь, что вот, мол, мать на белых хлебах живет? Так что? Коли бог дал! А как вас ростила, так того…

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Ладно, что было, то быльем поросло.

Б а с а р г и н. Интересно, а что было?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. А то было, что, пока ты учился, я вламывал! Думал, после и ты мне поможешь! Помог! Дашку и ту не вытащил! (Встает и уходит.)

П о л и н а. Егор, надо домой ехать.

Б а с а р г и н. Куда домой? А это что? Не мой дом? Это мой дом!

Л у к о в. Зачем он вам?

Б а с а р г и н. Он мне просто завидует! А кто ему мешал выучить Дашу? Где она, между прочим?

Б а с а р г и н а. Утром приходила. На ферме работает.

Б а с а р г и н. Я, что ли, виноват! Что ты так на меня смотришь, Полина?

П о л и н а. Тебе показалось.

Б а с а р г и н. Нет, не показалось.

Входит  Х о м у т о в. На нем светлая, с засученными по локоть рукавами рубашка. Он крепкий, резкий. Говорит с азартом и громко.

Х о м у т о в. Чего шумишь, академик? Ишь ты какой! Ну, здорово!

Б а с а р г и н. Дмитрий? Ты?!

Х о м у т о в. Я… (Обнимает Басаргина.) Извини, небритый. Вишь как: лето только началось и какая жара? Людей на бригады разбил… Все равно не работают! Я говорю: вам что — денег не надо? Не надо, — говорят. Да и то верно. Черта на них купишь? У тебя-то как, в Москве?

Б а с а р г и н. Нормально.

Х о м у т о в. Ну? Где бывал, что видел? Люди-то как живут?

Б а с а р г и н. Люди везде живут по-разному.

Л у к о в. А вот в Париже. В Париже как?

Х о м у т о в. Ты с женой-то познакомь.

Полина протягивает руку.

П о л и н а. Полина Сергеевна. А о вас наслышана. Егор часто вас вспоминает.

Х о м у т о в. И на этом спасибо. (Достает бутылку водки.) Ну? За приезд, что ли?

Б а с а р г и н. Не пью.

Х о м у т о в. Совсем?

Б а с а р г и н. Совсем.

Х о м у т о в. А ты, Петр Лукич?

Л у к о в. Не! С утра нет…

Х о м у т о в. Ну ладно… Верно… Слушай, Егор, мне в райком надо. Потом… Это… В общем, давай к вечеру, да?

Б а с а р г и н а. А меня не признал, Митяй?

Х о м у т о в. Елки-моталки! Александра Прокофьевна? А я думаю: что это за девица стоит? Совсем городская стала?

Б а с а р г и н а. А ты — сивый!

Х о м у т о в. У меня, мать, фамилия какая? Хомутов! Вот, кроме фамилии, ничего нету. Шея да хомут. Все вместе! Ну ладно! До вечера, москвичи! Тебе в райцентр не надо?

Л у к о в. Надо бы… Тогда я баян у вас оставлю. Пусть до вечера постоит.

Луков и Хомутов уходят.

П о л и н а. Где мы, Егор?

Б а с а р г и н. А водку оставил…

Свет гаснет.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Вечер. Через открытые окна светят лучи заходящего солнца. Во дворе играет баян… «Славное море, священный Байкал». В доме  П о л и н а  и  Д а ш а. Даша меряет платье, стоя у зеркала.

П о л и н а. Ну что?

Д а ш а. Хорошо! Ой, Полина, прямо здорово!

П о л и н а. И еще вот эти туфельки надень.

Д а ш а. Узеньки какие. Не налезут!

П о л и н а. Налезут.

Д а ш а. И где ты такую красоту берешь? Я, года три или четыре, купила себе кримпленовое платье. Вроде все берут и я возьму. Как жестянка! Под мышками прямо до крови надирала! (Надела туфли.) Счас по деревне пройди, так все, однако, повыскочут!

П о л и н а. Носи на здоровье!

Д а ш а. Ой, Полина… Ну, спасибо тебе.

П о л и н а. А муж чем болен?

Д а ш а. Почки. Уехал на какие-то воды. Да известно, какие воды. Стакан воды, а два водки… Не знаю, может, с этим законом что и выйдет. Да закон, он хороший. Нету бормотухи, хорошо. А вот взамен чего? Почему мужик замаялся? Дела нету. Работа — это не дело. Дело — это когда душа по нему болит денно-нощно. Мы-то, бабы, ладно. У нас то дом, то ребятишки. Мужик же по-другому сложен. Без дела ему погибель. (Выглядывает в окно.) Петька! Меняй пластинку! Давай повеселее чего! (К Полине.) Правильно, что на дворе решили накрывать. Духотища! Одно беда: дождя бы не было. Уж больно парит. Слышь, Поля, а чего ты за Егора Андреевича вышла?

П о л и н а. А что?

Д а ш а. Да он какой-то неказистый… А?

П о л и н а. Тут все… Как бы это сказать… Я всю жизнь мечтала, что у меня будет такой муж. Когда его нет, я сплю в его кабинете. Читаю его книги, думаю о нем.

Д а ш а. И что, никого, никого больше не было?

П о л и н а. Были до него. А после нет.

Д а ш а. Тебе хорошо… А у меня ни до, ни после. Раз зимой на курорт поехала. Холодно да скучно! Один все на меня заглядывал! На танцах станцевали. Эх, думаю, была не была! Завтра своих баб из комнаты вытурю… Так ночь не спала! Как же так, думаю, я своему изменю? Так прямо и возненавидела своего ухажера! Не случилось. И хорошо, что не случилось. Нельзя себе в этом деле спуску давать.

П о л и н а. А с отцом у тебя как?

Д а ш а. Отец у меня хороший. Поломанный, конечно… Я его шибко жалею. Мать не люблю. Грех говорить, а что делать? Мать глупая. Бухгалтером работает. Бегала в клуб глотку драть… Ты уж прости, что я грубая-то. Меня и отец за то корит. Не надо, говорит, так. А не переделаешь, Поля, нет… Работа у нас мужицкая. Вот оно, мужицкое, к нам пристает.

П о л и н а. А тебе никогда не хотелось учиться?

Д а ш а. Как не хотелось? Только я седьмой закончила, мать ускакала с баянистом. Мы с отцом остались. У него желчь разлилась. Год по больницам мотался. А ты наши больницы знаешь. Лучше, говорят, в тюрьму, чем в нашу больницу! Мне куда? Я на ферму. (Смотрит в окно.) Верка Лукова чешет! Петькина жена. Вот парочка! И как люди находят друг друга!.. Полина, и ведь мы с тобой ровесницы.

Входит  В е р а  Л у к о в а. Она в джинсах. Довольно полная. В белой синтетической кофте. На голове пышная шевелюра. Когда разговаривает, то оглядывает собеседника с ног до головы. Близорука, но очки не носит.

В е р а. Здравствуйте, девочки!

Д а ш а. Здорово, Укропова!

В е р а. Лукова я, Даша!

Д а ш а. Что я тебя путаю, Вера?

Полина знакомится с Верой.

П о л и н а. С вашим мужем я уже со вчерашнего дня знакома.

В е р а. Он у меня дурачок! Он в вас уже влюбился. Он всю жизнь в кого-нибудь влюбляется. Мальчишкой был, влюбился в индийскую артистку. Мы с ним в одном интернате жили. Сбежал в Индию. Поймали в Тайшете. А вчера приходит, на кровать бряк и распластался. Вот это, говорит, женщина! Идеал! Согласитесь, что идеалом может быть только жена! Ой, как вы пахнете, девочки!

Д а ш а. Тут запахнешь! Я три часа в бане сидела, а после Полина полфлакона французских на меня. Вот смех смехом, а ведь на ферме насквозь пропитываешься… не отмоешься…

В е р а. А где же Егор Андреевич? Я книжку подписать принесла.

П о л и н а. В районном центре он. Попросили приехать, чтобы поздравить его с юбилеем…

В е р а. Как же, читали! Орден Ленина… и Герой… ничего себе!

Д а ш а. Кому? Да где ты читала, Укропова?

П о л и н а. Вышел указ, это верно.

Д а ш а. А отец не знает…

Входит  Л у к о в.

Л у к о в. Я уже все переиграл. Долго что-то не едут.

В е р а. Вот Петька все время меня пилит, что я в джинсах хожу. По-моему, джинсы расковывают женщину и развивают в ней эмансипацию. А ведь без эмансипации женщина многое теряет. За ней, например, никто не ухаживает. Я не спорю, что на работу в джинсах нехорошо, а после работы можно. Как вы считаете, Полина Сергеевна?

П о л и н а. Нужно носить то, что тебе идет.

Л у к о в. А вот интересно, как одеваются на Западе учителя?

П о л и н а. Как и все. Может, немножечко консервативнее.

Л у к о в. А мне галстук идет?

В е р а. Не идет, не идет. Скажите ему, Полина Сергеевна, пусть не носит, а? Пусть он меня не позорит! Немодно теперь галстуки носить.

Л у к о в. Почему тогда Егор Андреевич носит?

В е р а. Он пожилой, ему можно.

Л у к о в. Микроб ты, Вера! Удавиться можно.

Д а ш а. Луков, удавись. Галстук есть, а перекладину найдешь.

Входит  Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Она в светлом платочке. Нарядная.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Девки, картошку надо почистить!

Д а ш а. Иду. Пойдем, Вера. Тебе в штанах хорошо будет.

В е р а. Тебе завидно, вот ты и говоришь! А где ты такое платье взяла?

Д а ш а. Господин Диор выслал за первое место в соцсоревновании. (Уходит.)

В е р а (вздохнув). У ней тоже орден Ленина… Скоро Героя станут давать… А вот нам, учителям… Знаете, очень даже обидно! У нас в педучилище даже общежития своего не было! Пока училась, у трех старух койки снимала. Вот счас свиней бросили держать — и жить не на что!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Тебе-то, Верка, не след в школу идти. Ты горластая.

В е р а. Я не нарочно. У меня так устроено. Я вот иногда и Петьке как врежу, а потом все пройдет. Рука у меня тяжелая. Ладно, откроют библиотеку, пойду книги выдавать. Хоть поспать можно будет до десяти. (Уходит.)

Следом выходит Домна Пантелеевна.

П о л и н а. Вы сегодня очень нарядный.

Л у к о в. Вы, наверное, в душе презираете меня?

П о л и н а. За что?

Л у к о в. А я себя презираю за бедность… Вы знаете, меня эта бедность доконала! Поехать куда-нибудь хочется. К Черному морю, например. А на что?

П о л и н а. Петр Лукич, не надо. Что делать, такие обстоятельства, такая жизнь. Ищите выход, боритесь, сопротивляйтесь!

Л у к о в. Не могу. Натуры нету.

П о л и н а. Влюбитесь.

Л у к о в. Смеется…

Входит  С т е п а н  А н д р е е в и ч.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Рыбы достал! На уху хватит! А где юбиляр?

П о л и н а. Уехал с Хомутовым.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Петька, а ты что бледный? Хотел я вам, Полина Сергеевна, букет нарвать, но не смог. Не могу рвать цветы. Поэтому кланяюсь вам от их имени.

П о л и н а. Спасибо. А как же их имена?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Жарки, саранки, стародубы, колокольчики пошли. Знаешь, Петька, ехал я на своем мотоцикле… У меня сегодня утром корова на третьей ферме сдохла. Съела проволоку вместе с сеном. Прессуют сено, а завязывают стальной проволокой. Вот она и прорвала ей бок. Лежит эдакая красивая животина, а в боку торчит проволока… И вот еду я и думаю: какая красивая наша земля и как мы на ней несчастны.

Л у к о в. Если уж вы так говорите, то хоть не улыбайтесь! Сейчас вы так, а после уху станете трескать.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Правильно. Дожираем планету!

П о л и н а. А вам не кажется, что гроза будет?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Петька, ты Полине Сергеевне в любви объяснился?

Л у к о в. Ладно вам! Во! Подъехал Хомутов. (Убегает.)

С т е п а н  А н д р е е в и ч. А я бы объяснился… У меня несчастье. Я никому в жизни не объяснялся в любви. Такая подлость! Виноват.

П о л и н а. А жена?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Нет. Что вы! Она была тихая, носила очки и пела хоровые песни. В основном что-то маршеобразное. Нет… Жить я ей не мешал. Я вообще никому стараюсь не мешать. А любить вас, наверное, наслаждение!

Входят  Б а с а р г и н  и  Х о м у т о в.

Х о м у т о в. Степан, поздравляй брата! Героя отхватил. Понял, нет?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Я тебе свежей рыбы достал. Сейчас ухи заверну.

Б а с а р г и н. Как думаешь, Мить, отстанут они от тебя?

Х о м у т о в. Нет.

П о л и н а. Поздравляю тебя, Егор.

Б а с а р г и н. Полина, все, все!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Высоко пошел… Что же ты такого сделал?

Б а с а р г и н. Ничего такого я не делал… Дай нам водички, Полина! Замурыжили меня местные власти! Вот занудство! А главное, удивительная глупость! Сколько же чиновников развелось!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Немало. Вот ты, например.

Б а с а р г и н. Степа, не переходи границу!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. А! Значит, все-таки есть она, эта разделительная полочка! Есть… И ты ее сам построил. А сейчас тебя еще и забором обнесут! Да нет… тебя не станут, а нас загородят… Поздравляю, ты на воле…

Х о м у т о в. Степа, брось ты баламутить! Нехорошо это! И не по-родственному! Это вот я должен ему завидовать! А при чем тут ты?

П о л и н а  приносит воду.

П о л и н а. Пейте…

Вбегает  Л у к о в. На ремне баян.

Л у к о в. Егор Андреевич! (Оглядывается.) Ты где, Верка?

Влетает  В е р а.

В е р а. Зацепилась каблуком.

Вера и Луков хором кричат: «Поз-драв-ля-ем!» После Луков играет туш.

Х о м у т о в. Нашумели, нашумели! Хватит.

Входит  А л е к с а н д р а  П р о к о ф ь е в н а.

Б а с а р г и н а. Ой, заворачивает, мужики! Заворачивает! Гроза близко!

Пауза.

Слышно далекое урчание грома.

Егорий, с праздником тебя!

Б а с а р г и н. Тебя, мама…

П о л и н а. С днем рождения, Егор!

Вбегает  Д а ш а.

Д а ш а. Давайте в дом переселяться!

Х о м у т о в. Подождем малость. Вдруг пронесет. Ты вот мне что ответь, Егор. Что там, в Европе? Какая она, что с ней?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Хомутов, тебе мало одного колхоза? Ты еще и Европу на свою шею хочешь надеть?

Д а ш а. Пап, а что с рыбой-то делать?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Не знаю… Вот я рыбу загубил. Специально для тебя сети поставил. Вытаскивал когда, а сам думаю: зачем? Зачем эту веселую рыбешку я загубил?! И не в радость она никому… И никто теперь не знает, что с ней делать. А я рыбой пропах. Как могилой, пахну.

Х о м у т о в. Тебе, Степан, надо было артистом пойти! К тебе брат приехал, а ты ходишь щуришься!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Наверное, ты прав.

Д а ш а. Верка, пошли рыбу чистить.

Вера, Даша и Александра Прокофьевна уходят.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Луков, поди-ка сюда…

Луков подходит.

Ты что, выпил?

Л у к о в. Чуть-чуть.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Петр, брось! Успокойся…

Л у к о в. Понял…

Х о м у т о в. Да, Полина Сергеевна, муж у тебя — я извиняюсь! В полном смысле! Елки-палки! Сам первый ажно дрожит! Знаешь, Егор, как он тут надо мной измывался? «Я тебя скотником сошлю! Ты там у меня сам скотиной станешь…»

Входит  Д о м н а  П а н т е л е е в н а, слушает.

А сегодня, гляжу, боится он меня! Это у меня день рождения! Вы подумайте! Съезд прошел, такие решения, да? А тут как все было, так и осталось. Я ему про съезд, а он мне? Сначала надо проработать эти решения, а уж после! Чего после?! Я ему и говорю: Николай Назарович, то, что сверху решили, это только полдела. Теперь все практически надо. Ведь что такое советская власть? Это — моя власть, твоя, его! Мы сели, порешили, братцы: так дальше нельзя, надо бы эдак! Со всех сторон и без принуждения! Какая до съезда политика была? Губительская! Но ладно, там, наверху, не все видят. А вот тут-то! На месте и есть самые что ни на есть враги.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Мить, ты-то на собрании, что ли? Людям-то интересно ли слушать?

Х о м у т о в. А что?

Б а с а р г и н. Очень интересно. Говори, говори.

Х о м у т о в. Мать, ты садись… Садись слушай! Тебе не привыкать.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Там Стеша пришла…

Х о м у т о в. Егор, я тебя сейчас с женой познакомлю. Полина Сергеевна, а? С женой. (Обнимает Басаргина.) Егор, это мое чудо! Это моя любовь… Стешка… моя любовь! Вишь, пришла, а зайти стесняется. Мать послала. И ведь она такая и есть. Она как трава. (Кричит в окно.) Стеша! Иди, иди. Да иди же ты… Вот глупая… Ну, я сейчас. (Выбегает.)

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Это конечно, это Митяю подфартило. Так ведь какой труженик? Должен же был его бог отблагодарить.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Люди должны.

Возвращается  Х о м у т о в  с женой. С т е ш а  маленькая, худенькая женщина, в косынке и в темном пиджаке.

Х о м у т о в. Егор, Полина, знакомьтесь.

Луков играет туш.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Луков! Оставь!

С т е ш а. Здравствуйте… извините. Опоздала маленько. Рада с вами познакомиться. (Знакомится и садится у стены.)

Х о м у т о в. Продолжаю!

Л у к о в. Что такое наш колхоз? Это Хомутов! Что такое Хомутов — наш колхоз!

Х о м у т о в. Сельская интеллигенция разлагается!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. А ты сам-то кто? Не крестьянин же!

Х о м у т о в. Я?! Нет… Тоже интеллигенция. Я не стыжусь. А стараюсь расти. Вдруг да выскочит из меня пусть и худенький, да интеллигентный человек! Продолжаю! Стешенька, ей-богу, у меня сегодня праздник! Люди! Ведь дошел до предела. Думал, все. А тут, вижу, еще жизни краюху отрезали. Жуй, Хомутов, живи!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Фу-ты, руки рыбой пахнут.

Х о м у т о в. Нет… С тобой, Степан, прямо как с заземлителем.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Не воспаряй. Еще успеешь упасть. Ты, Дмитрий, как Икар.

Л у к о в. Игра воображения. Мы в эту игру всем колхозом играем.

Х о м у т о в. Не верите?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Не верим, Хомутов! Не верим!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Ладно, после договорите. За стол пойдемте.

Х о м у т о в. Действительно. Натрескаться…

Луков берет баян и играет марш.

Уходят. Следом идут остальные. Остаются Басаргин, Полина и Стеша.

С т е ш а. Егор Андреевич, помогите Мите. У него другой веры нет. (Уходит.)

П о л и н а. Какой смешной Хомутов.

Б а с а р г и н. Что-то происходит вокруг. Какое-то электричество. Надо уезжать. Надо! Надо! Эта жизнь опасна! Она естественна, тем и опасна!

П о л и н а. Сейчас, наверное, гранки четвертого тома пришли. Надо будет их править. Потом, статью для шведского журналиста ты не сделал.

Б а с а р г и н. Ох, да! Надо посмотреть чего-нибудь из старого.

На улице слышны шум, крики, смех.

П о л и н а. Кажется, дождь! Нет! Смотри! Хомутов на руках ходит по столу!

Б а с а р г и н. Пойдем!

П о л и н а. Ага, иди, я сейчас.

Басаргин уходит. Полина поправляется перед зеркалом. Входит  Л у к о в.

Л у к о в. Полина Сергеевна, я влюбился.

П о л и н а. В меня?

Л у к о в. В кого же еще?

П о л и н а. Вы знаете, а мне вас жаль.

Л у к о в. То-то и оно! Я вызываю даже не сострадание, а жалость. Я выпил. Мне нельзя. Я как выпью, я трезвею. А вот зачем я влюбился? Я нарочно… Думаю, поиграю, и все. Потом, вижу, тянет… Так тянет, как в омут! Я теперь знаю, что такое любить… По правде говоря, я ждал этого момента. У меня все готово… Вы уедете, а я застрелюсь.

П о л и н а. Не говорите ерунды!

Л у к о в. А вы мне руку дайте поцеловать.

П о л и н а. После. Все будет, но не сейчас.

Входит  С т е п а н  А н д р е е в и ч.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Луков! Без тебя не начинают.

П о л и н а. Пойдемте, Петя.

Л у к о в. Андреич, я тебя люблю! (Целует его.)

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Спасибо, хватит!

Л у к о в. Ты действительно провонял рыбой. Полина Сергеевна, вся беда в том, что когда я покупаю костюм, то пиджак мне впору, а штаны болтаются. Я их стягиваю. Потому они в гармошку, вокруг талии. А раз так, то никакой солидности, одна бедность наружу.

П о л и н а. Прикрывайте пиджаком. Надо уметь скрывать изъяны. Учитесь у женщин. Кстати, у вас много женского. (Выходит.)

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Петь, ты что?

Л у к о в. Кто она, как ты думаешь?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Не знаю. Ясно, что не твоя Верка.

Л у к о в. Я ее ненавижу…

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Кого?

Л у к о в. Верку!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Какой ты полярный! В любви объяснился и тут же…

Входит  В е р а.

В е р а. Чего торчишь-то?! Все за стол сели. Ись охота, а он торчит!

Л у к о в. Есть, а не «ись». Чтоб ты сдохла…

В е р а. Во-во! А поглядите на него! Ты мне рот не разевай, а то я живо тебя ославлю на все село! Пошли!

Луков покорно уходит. Следом идет Вера. Входят  А л е к с а н д р а  П р о к о ф ь е в н а  и  Д о м н а  П а н т е л е е в н а.

Б а с а р г и н а. Степ, а ты чего?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Иду, мам.

Б а с а р г и н а. Сынок, ты бы сегодня не ругался!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Не буду. (Уходит.)

Старушки молча усаживаются у окна. Звучит баян.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Мой-то разгорелся. Будто сам Звезду получил.

Б а с а р г и н а. И как мне Стеша глянется!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Стеша — огонечек. Душа тихая, радостная. Вот счас вечер просидит, не услышишь ее. Грех сказать, а первые годы, как Митя женился, я утром встану да думаю: женат он или нет? Как-то она так сподобится, что не найдешь ее, не увидишь.

Б а с а р г и н а. Где же он ее взял?

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. На вокзале.

Б а с а р г и н а. Как?!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Поехал в область по каким-то надобностям. Видит, сидит себе девчушка, в руках котомочка. Он рассказывает, мол, на вокзале никого. Одна сидит. До поезда далеко. Вот он и сел с ней разговаривать. Узнает, что детдомовская. Школу кончила, едет к кому-то в область. И так он к ней враз прикипел, что привез домой. Так поначалу, обманом. Вроде как на работу в колхоз. Поселил у меня, дал работу. Сам, как полагается, кажный вечер к ней. Ухаживает. Как ей исполнилось восемнадцать — по всей форме предложение! Во! Во! Мой заораторствовал! Счас начнет, пока не остановят. Ему бы колесо на электростанции крутить, по всей земле, однако, был бы свет. Ой, ожил, ожил!

Б а с а р г и н а. Домна, ты тут со Степаном близко. Чего он?

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Да он за Дашку шибко переживает. Ведь она умная, страсть! Помогает ей, тащит. Говорит, у ей государственный ум. Пусть до ЦК идет. Ей там место. И пусть. Крепкая у вас порода.

Б а с а р г и н а. И как это обоих моих на певиц свезло? Солнце садится…

В доме начинает темнеть.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Садится… И гроза миновала. Ты свет-то не зажигай, посумерничаем, подруга. Поди, давно не сумерничала?

Б а с а р г и н а. Давно. Слушай, Домнушка, ведь страх сказать, а старая-то деревня вся повымерла!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Вся, милая! Теперь тут и к новым и то смерть подвигается. Спились, подруга. Начисто, с круга сбились. Потому и Митяю тяжко было. Слава тебе господи, хоть партейные русские люди нашлись! Хоть остановили пожар! Конечно, еще тлеет. Все одно что торфяник горит! А надежда есть! Я вот, однако, грешная, грешная! Знаешь, молиться все некогда да некогда, и отошла, милая, от церкви. Теперь вот в другу веру вроде как перешла. Людям хорошим верю! Счас бы в партию напринять людей добрых, честных! Эх, дело бы пошло, загорелось! Стыд надо в народе пооткрыть! Вот мой, как на фронте был, чо и видел. Говорит, как светать стало… развиднелось, а нам, говорит, в атаку, можно сказать, на смерть. И сидим мы, а уж и не горится, а так, кто покурит, кто водички глотнет. Вдруг видим, ангел! Сидит ангел небесный и на нас глядит! Глядит и плачет… Сам вроде как улыбается, а тут же как-то и плачет! Победили… А я еще что! Насчет той музыки. Вот я или ты не дуры? Ну почему она не глянется нам?! У нас через эту музыку много греха! Нельзя заголять себя. Стыд — он покров души! А как покров сорвали, то, пожалуй, и страх не удержит. Один блуд пойдет! А от блуда ни детей хороших, ни хорошего дела. А сколь уже миллионов нарожали от блуда? Он родился, а у него душа сотрясенная! Тут ему еще эту развратную музыку или кино. Гляди, мол, ешь самого себя! А раньше-то песня, она ведь строила человека. Врачевала. Споешь да поплачешь. Да так сладко исплачешься.

С улицы доносятся смех, разговоры.

Старушки тихонько начинают петь.

То ни месяц, ни луна,

Половиночка одна.

Где-то, где-то потерялась

Ягодиночка моя…

Конец первого действия

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Дом Басаргиных. На дворе хмуро и льет дождь. В доме  Б а с а р г и н  и  П о л и н а.

П о л и н а. Сейчас Даша придет, затопит печь…

Б а с а р г и н. А что так долго не возвращается мать? Сколько ее нет? Неделю почти.

П о л и н а. Так ведь она с детьми. Кто они ей? Правнуки?

Б а с а р г и н. Если Даша внучка, то кто же?

П о л и н а. А ты? Ты почему не поедешь?

Б а с а р г и н. Глупости. А потом, я с детьми не умею разговаривать. Степан совсем переселился во флигель!

П о л и н а. Он же сказал, что летом всегда в нем живет. А какой красивый у него сад! И заметь, это единственный сад на всю деревню. Все-таки есть какая-то дикость в наших деревнях.

Б а с а р г и н. Неустроенность, вот что это.

Входит  Х о м у т о в. Он долго в сенях скоблит сапоги, потом снимает плащ и проходит.

Х о м у т о в. Скажи, Егор, можно жить в России? Две недели дождь и, видно, на третью пойдет. Все позалило! Что делать прикажешь? Сейчас ездил… Полина Сергеевна? Не приметил. Вы эдак сидите в потемках… Здравствуйте, милая женщина! Знаете, кого я встретил? Петьку Лукова. Бежит в кедах. Пробежка, значит! Я говорю: Луков, ты что, с ума сошел? А он: не мешайте входить в форму. Каждый день бегает. И что смешно, так это его теория. Прочел он где-то заметку, что чаще те мужья бросают жен, которые занимаются бегом. Дурачок… Не бросит. Он же не любит, а жалеет ее.

П о л и н а. А вы бы бросили на его месте?

Х о м у т о в. Не задумываясь.

Б а с а р г и н. Но ведь Вера тоже как-то любит Лукова?

Х о м у т о в. Что ты говоришь, академик? Не способна она на такое чувство. Я ведь тоже раньше думал, что все любят! А пригляделся — нет. Живут эгоизмом, расчетом, ленью… Мало любви. Да и откуда? Посмотри на нынешних парней! На девчат! Какая-то в них озлобленность и, знаете, затравленность. Черт его знает откуда! (Пауза.) Ты уж извини, Егор, что тащусь к тебе. Соскучился я по разговорам. Да и то, ты приехал, а путем так и не поговорили. Хороший у вас дом! Такая сырость на улице, а тут хорошо.

П о л и н а. У меня прошли головные боли. Я вообще не сплю без снотворного, а тут сплю спокойно.

Входит  Д а ш а.

Д а ш а. Не скучаете, гости дорогие?

Б а с а р г и н. Да нет.

Д а ш а. Скучаете! Это вам не санатория в теплых краях. Но нито! Прополоскать себя раз-то в жизни, да надо. Пожить с народом. От него отрываться тоже ни к чему.

П о л и н а. А есть ли он, этот народ?

Д а ш а. Есть, Полина. Вот Хомутов — не народ разве?

Х о м у т о в. Тебя, Дашка, никакими дождями не залить! И в кого пошла?

Д а ш а. В народ, Дмитрий Иванович! Я с коров пример беру. Они у меня завсегда рады мне! А я им рада!

Слышен треск мотоцикла.

Вот и отец подъехал. Сейчас все соберутся. Луков, наверное, штаны гладит через газету. Пойду печку топить. Полина, к нам в сельпо, говорят, костюмы кожаные итальянские завезли. Наши не возьмут, а тебе, поди, сгодится. Хочешь, сходим?

П о л и н а. Давай.

Д а ш а. Я сейчас, мигом тогда затоплю… (Убегает.)

Х о м у т о в. Вот кого люблю, так это Дашу! На два дома живет. Витька у нее смолоду ничего был, а после почки сдали. Отца обихаживает, мужа, ребятишек. И хоть бы ойкнула когда. А ведь ей всего тридцать лет. Она в четырнадцать уже на ферме работала. В пятнадцать рекордисткой стала! Я из нее выращу депутата Верховного Совета.

Входит  С т е п а н  А н д р е е в и ч.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Все кости разломало. Поневоле задумаешься о том свете. Может, там дождей нет? Дмитрий, опять без сена останемся?!

Х о м у т о в. Я, что ли, виноват?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Все виноваты! Теперь дождь как коса смертная! А когда мы мальчонками бегали, дожди были теплые, радостные! Старики и те выходили под дождем постоять. Теперь же бежим прятаться.

Входит  Д а ш а.

Д а ш а. Вот и готово. Пап, мы с Полиной в магазин. Приду, покормлю вас. (Смотрит в окно.) Луков идет!

Входит  Л у к о в.

Петь, а где же баян?

Л у к о в. А я просто, поговорить.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Нашли избу-говорильню!

Д а ш а. Пошли, Поль. Ты вон мои сапоги одень.

Х о м у т о в. Погодите вы. Я вас сейчас туда и обратно свожу на машине.

Д а ш а. Вот и в голову не пришло! Правда ведь. Машина-то под окном.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Слышь, Мить, обэхээсник ко мне подходил.

Х о м у т о в. Ну?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Я сказал, что на шифер давал свои личные деньги.

Х о м у т о в. Пусть копают! Пусть ищут! Я что, украл себе? Я в колхоз… Ладно, поехали, девушки.

Хомутов, Даша, Полина уходят.

Б а с а р г и н. А что случилось?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Да шифер Хомутов достал… За наличный расчет, одним словом. Коровник тек пять лет, ни один мент сюда не заглянул! Чего не смотрят там, где миллионы воруют?

Б а с а р г и н. А у кого он купил?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Откуда я знаю! На базе какой-то. А он пять лет просил этот шифер! Его первый не любит. Вот интересно, что в начальство рвутся люди нехорошие! Бесталанные рвутся. Потому что человек порядочный, он же не полезет себе место выбивать. Ведь неудобно.

Б а с а р г и н. А Хомутов?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Хомутов рабочий человек. Хомутов — душа трагическая! Он очень сильно все переживает!

Л у к о в. Почему он тогда не снимет нашего директора школы?

Б а с а р г и н. Ты промок весь, Степа, с тебя же течет! Иди переоденься!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Да? Сейчас… (Всхлипывает.)

Б а с а р г и н. Ты что?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Случайно… Ты так сказал, по-доброму… Мы же тебя любим, Егор! Ты же для нас знаешь кто?! (Уже не сдерживаясь, плачет.) Мы из гордости не хотели… из разного другого… А вот спроси Лукова, как мы читали твои книги, как спорили…

Л у к о в. Да, правда… мы вот церковь задумали восстановить. Своими руками. И музей там, хоть небольшой…

С т е п а н  А н д р е е в и ч (шумно высморкался). И впрямь надо переодеться… (Уходит.)

Л у к о в. Егор Андреевич, мне очень стыдно… Вы же видите, что я за Полиной Сергеевной убиваюсь?

Б а с а р г и н. Не убейтесь только.

Л у к о в. Я понимаю. Достоин осмеяния. Не по Сеньке шапка…

Б а с а р г и н. А зачем тебе это надо?

Л у к о в. Наваждение! Сон какой-то! Нет! Наоборот. Спал, спал, да проснулся! Будто поманила она меня…

Б а с а р г и н. А зачем же ты мне рассказываешь?

Л у к о в. Не хотел… А натура глупая… Вот Степан Андреевич заплакал, и я чуть с ним… только я с вами во многом не согласен.

Б а с а р г и н. В чем же это?

Л у к о в. Вот вы историей занимаетесь, а у меня истории нет! Моей истории нету! Слова разные есть.

Б а с а р г и н. Что-то я тебя не понял!

Л у к о в. А чего тут понимать. Нету полной и правдивой истории нашего государства. Вы ее спрятали. Кто прав? Кто виноват? Культ? Почему? Кто участвовал, кто жертва, кто враги. Почему культ? Почему снимают Хрущева? Мы должны все знать! А нынче какая-то игра втемную. Где-то кто-то решает, а мы вроде бараны!

Б а с а р г и н. Интересно… С такими мыслями работать в школе…

Л у к о в. А только с такими и можно! С другими нельзя! Зачем мы не даем правды во всем объеме? Кого мы боимся? Своего народа? Ну ладно, я человек маленький, а вы-то! Вам Звезду дали за молчание, да?

Б а с а р г и н. Ты думаешь, что говоришь, шут гороховый!

Л у к о в. И верно, шут! (Кричит.) Только я не боюсь, мне лично… Я вашего брата уважаю… И мне так за него горько… И то, что он заплакал! Это вы его довели!

Б а с а р г и н. Ты смотри! Бунт маленького человека?

Возвращается  С т е п а н  А н д р е е в и ч.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Может, хватить по маленькой? В такую погоду… Хватим, а?

Б а с а р г и н. Ты не слышал, что тут мне наговорил твой Луков? Наших историков обвинил в замалчивании фактов!

Л у к о в. Совершенно верно! И вас лично!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Грудь-то не выставляй колесом. Еще ведь не на суде, а дома. Тут, Егор, дело не простое, но требующее пересмотра историков на современную часть нашей жизни. Не хватает чего-то.

Б а с а р г и н. Мне хватает!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Ты не горячись! Мы ведь не пешки! И мы, представь себе, читаем, сравниваем. А ты, Петька, вечно все перевернешь! Зачем тебе сегодня понадобился этот разговор?!

Л у к о в. Больше не буду.

Б а с а р г и н. Глупый вы, Луков, человек. Все у вас как-то навыворот. И много, очень много шутовского! Снимите колпак, нехорошо в колпаке. Это первое. Второе. Быть историком — значит жить, сообразуясь с жизнью сегодняшней, с политикой государства.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Да ладно тебе, Егор! Несешь околесицу! Вместо истории одни героические поступки. Мы так далеко не уедем! Мы так никакого коммунизма не построим! Надо точно знать — в чем наши ошибки. Ну ладно… Не умеем мы говорить.

Б а с а р г и н. Говорить вы умеете. И не больше!

Входит  В е р а. В плаще, косынке и в мужских кирзовых сапогах.

В е р а. Не помешала?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Вот еще наказание…

В е р а. Да, да! Учите этого дурака! Учите! Вы его до тюрьмы доучите! А вам, Егор Андреевич, скажу. Он к вашей жене бегает!

Б а с а р г и н. Зачем?

В е р а. Так, значит, надеется, раз бегает. И вы, Степан Андреевич, разлагатель, вы! Самому не пришлось по-людски пожить, так вы теперь всем мстите! Жена от хорошего мужа не убежит! Зачем ей от хорошего? Вот, Егор Андреевич, вы ученый, вы скажите своему брату, пусть он не влияет на Петьку! Петя, он навроде дурачка. Что ему скажут, в то он и верит.

Л у к о в. Зачем ты эти сапоги надела?

В е р а. А чего? Свободнее в них.

Л у к о в. Ты погляди, на кого похожа…

В е р а. Ой, завыламывался! Чего это ты раньше не выламывался?

Л у к о в. Сравнивать не с кем было.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Верка, за что ты мужика казнишь? Как ты ведешь себя?

В е р а. Как хочу, так и веду.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Ты же учитель!

В е р а. А ты ветеринар! Вот и смотри коровам в задницу!

Л у к о в. Пошла отсюда!

Б а с а р г и н. Степан, давай выйдем, пусть они разберутся.

Басаргин и Степан Андреевич уходят.

Л у к о в. Чего ты меня позоришь?

В е р а. Зачем ты с ними связался? Они завтра сядут и уедут. Да! А ты со мной останешься.

Л у к о в. Да ты что, купила меня? Почему ты мной распоряжаешься?

В е р а. Да потому, что ты сам дурачок! Хороший мой дурачок!

Л у к о в. Не смей… Постылая ты мне… постылая! Неряха! Грязнуля! Идиотка! И это еще не все… но не буду… пока! Иди домой!

В е р а. На-ка вот, выкуси!

Л у к о в. Я знаю, ты детей бьешь… Не любишь их. Я-то хоть люблю…

Входят  Х о м у т о в, Д а ш а  и  П о л и н а.

Х о м у т о в. Здорово, просветители! Что, опять поругались?

В е р а. Не опять, а снова.

Х о м у т о в. В тонкостях не разбираюсь. Поругались? Вы как щенята.

Д а ш а. Это же взрослые собаки. По-взрослому, так ты, Верка, сучка!

В е р а. Молчала бы! Ударница по всем!

Д а ш а. Ну-ну… молоти, Емеля.

В е р а. А вы-то, городская, образованная! Да нужен ты ей, голозадый! Кто на тебя позарится, кому ты нужен?

Х о м у т о в. Хватит! Ишь вы, забаламутили!

Возвращается  Б а с а р г и н  и  С т е п а н  А н д р е е в и ч.

Б а с а р г и н. Ну, успешно?

Д а ш а. Еще как!

П о л и н а. Очень красивый костюмчик. Я купила.

Д а ш а. Померь-ка, Полина, мы поглядим.

П о л и н а. После, ладно?

Х о м у т о в. Полина Сергеевна, не томи!

П о л и н а. Хорошо. Подождите. (Уходит.)

Х о м у т о в. Вот ведь смех, а? Одариваем своих колхозников товарами наших противников. И надо прямо сказать, что товары — одно удовольствие.

Д а ш а. Я сейчас чаю! Да с малинкой! Пап, ты пчел прикрыл?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Прикрыл…

Д а ш а. Что это, погода на вас действует?

Х о м у т о в. Погода действует на меня. А вот интересно, как в Европе приспособились к погоде? Что там?

Б а с а р г и н. Видишь ли, я специально не занимался сельским хозяйством, но видел, что в овощных лавках есть все. Это даже поразительно. Мы с Полиной прилетели в Париж в середине апреля, а там и свежий виноград… может, и не свежий, но на вид его будто только что сорвали!

Х о м у т о в. А мне не только виноград, мне картошку негде сохранить! В первую голову что хозяин строит? Амбар! Погреб! Как на целине! Распахали, посеяли, а хлеб убирать и хранить негде!

Б а с а р г и н. А как надо было?

Х о м у т о в. Надо было сначала лес садить, лесополосы. Чтобы каждый гектар строго охранялся лесом. Поселки, дороги, вот тогда пожалуйста! Гони технику. Корова на месте, навоз дает.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. А все-таки какая она, Европа?

Б а с а р г и н. Что Европа… Европа, кажется, всерьез боится русских. Причем при всех внешних приветливых проявлениях в глазах стоит вечный вопрос — кто ты, русский? Ты враг?

Л у к о в. Нужно принимать в расчет пропаганду.

Б а с а р г и н. У нас ведь тоже существует пропаганда, но мы от этого не начинаем слепо ненавидеть других. А там хотят, именно желают, чтобы им говорили, что русские — это варвары, дикари! Первую неделю мне просто не верили студенты и свистели. Они думали, что мои слова — пропаганда.

Л у к о в. А если это реакция на силу? На политический нажим.

Х о м у т о в. Я однажды ездил с нашей туристической группой… Мы и впрямь диковатые! Бегут в магазины толпами. А для чего? Денег-то все равно нет!

Входит  П о л и н а, демонстрируя элегантный костюм.

Вот вам и пропаганда!

Д а ш а. Ну, Полина, тебя надо как рекламу забрасывать на Запад. Красивая ты…

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Ей-богу, хороша!

П о л и н а. Спасибо! Спасибо вам! Тебе, Егор, спасибо! За это открываю свой НЗ. Печенье из Бельгии. К чаю. Садитесь за стол. Дашенька, сегодня ухаживаю я.

Д а ш а. Ой, поухаживай. Смерть люблю, когда за мной ухаживают. Вера, не дыбись, сядь. Да сними свои сапоги. На них грязи полпуда!

В е р а. Мне других не куплено. Муж не академик!

Д а ш а. С тобой не только академиком, а последний ум потеряешь. Иди ко мне на ферму. Обучу. Профессию тебе дам. И заработок не чета твоему. Хотя это очень непонятно. За что обеспечена такая бедность учителям? Это как вроде кто назло придумал! Вот и идут в учителя такие, как наша Верка.

В е р а. Что ты ко мне привязалась?

Д а ш а. Мои-то тоже у тебя учились. Хватила я лиха! С работы прибежишь, тут в огород надо, другое, а тебе еще и ребятишек переучивать! Так что мы с тобой, подруга, квиты!

П о л и н а. Чай! Прошу к столу.

Л у к о в. Когда думаете уезжать?

П о л и н а. Вот мама вернется, и сразу уедем.

Л у к о в. Наскучило у нас?

П о л и н а. Вообще-то да. И устала. Я близко с людьми не жила, не знала, как это.

Х о м у т о в. А я еще вот что, про заграницу… Продавцы там, в магазинах. В Австрии я был. Слушайте, министры, а не продавцы! Смотрят на тебя так, что ты становишься маленьким! Честно! Как войдешь, сразу вспоминаешь, что денег у тебя нет!

П о л и н а. Продавцы во все века на всех, кто не имеет денег, смотрят одинаково. Но содержание кошелька еще не делает нас лучше. Только богаче. Согласитесь!

Х о м у т о в. Соглашусь. Я ведь никогда подолгу не жил за границей. Наскоками да урывками. Поначалу-то прямо ошарашивает их жизнь. Она какая-то голая. Верующих нет, заметил? Но все при этом говорят о боге. Вроде и открыты, а как только начинаешь говорить начистоту, тут же — хлоп, раковинки захлопываются. Нет, западный человек от нашего далеко в сторону ушел. Побывать за границей полезно. Как-то вдруг видишь свою землю сразу, целиком…

Б а с а р г и н. И многое в ней ужасает.

Д а ш а. Правда?

Б а с а р г и н. Правда. Ужасает размер пьянства. Меня это так ударило, что я и парижскую весну не заметил. Бедных нет. И счастливых тоже. Впрочем, у нас бедных я тоже не видел. Ленивых сколько хочешь, но не бедных! Что касается культуры… На западе, конечно, и в театры ходят, и оперу слушают! Причем прилежно, немного даже голову откидывают, для придания вдохновенной позы.

Д а ш а. Вы злой!

Л у к о в. Это от дождя.

Б а с а р г и н. На себя злюсь.

Д а ш а. А я вот нигде не была.

Б а с а р г и н. А хочется?

Д а ш а. Пока нет. Пока нас снабжают пошивом.

П о л и н а. А в самом деле, разве можно покупать то, что висит в наших магазинах? Это самое унизительное, когда ты приходишь и не знаешь, что делать. Или плакать, или ругаться! Миллионы людей выращивают хлопок, лен, шерсть, другие готовят ткани, третьи шьют, для того чтобы после никто не купил.

В е р а. Полина Сергеевна, а как Париж? Понравился?

П о л и н а. Я бы там прожила всю свою оставшуюся жизнь. Сняла бы крохотную комнатку и жила бы в ней, но с условием, что кругом Париж! Кругом парижане! Первый год я бы ходила по магазинам. Только по магазинам! Второй я бы посвятила городу…

Б а с а р г и н. Полина, что с тобой? Полина!

П о л и н а. Почему ты не любишь, когда люди выражают свою точку зрения, не схожую с твоей? Вот у тебя есть своя точка, и ты ее навязываешь, прямо запихиваешь в другого! Разве не правда?

Б а с а р г и н. Это, скорее, свойство темперамента. И потом, Полина, ну время ли для таких или подобных разговоров?

П о л и н а. Извини…

Д а ш а. Вера, погляди-ка в буфете варенье.

В е р а. Нужды нет! (Забирает плащ и уходит.)

Л у к о в. Походит, походит и опять придет меня долбить… Эх! Скучно как! Дмитрий Иванович, снимай директора школы, я пойду.

Х о м у т о в. Погоди маленько, еще меня снимут.

Л у к о в. Есть предположения?

Х о м у т о в. Имеются.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Вот она, деревенька моя… Все чего-то копается, ворчит, плачет…

Б а с а р г и н. Пора деревеньку на покой. Хватит нам жить деревенькой. Это уже и не продуктивно и нарушает социальное равновесие.

Х о м у т о в. Как это? Я ее сохранял, сохранял… Да ты что говоришь?

Б а с а р г и н. Деревня свою историческую миссию выполнила. Все, Дмитрий! Все. Нельзя больше жить так, как вы живете.

Х о м у т о в. А как мы живем? Работаем…

Б а с а р г и н. Грязно, неуютно, неустроенно!

Л у к о в. Конечно… После Европы шибает в нос луком.

Б а с а р г и н. Шибает Луковым.

С т е п а н  А н д р е е в и ч (смеется). Ишь как ты его ловко!

Л у к о в. Да послушайте вы! Вы послушайте! Я — маленький человек… Я еще ничего не сделал, а мне уже и не хочется ничего делать!

Д а ш а. Да ты что, Петр, в уме?

Л у к о в. Да, в уме… Только тут ум ни при чем. Жил я себе, жил! А вот вы приехали… И жизнь у вас другая, и пахнете вы по-новому. Все для вас! Весь мир распахнули! Аэродромы, гостиницы… Да! Хочется, очень хочется в Европу! Только я никак не пойму: отчего так? Живем мы, живем, а никак не обустроимся. Это правда, что жизнь наша какая-то азиатская! Нехорошая, кочевная жизнь! И мысли у нас кочевные. То туда едут, то обратно…

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Егор, а про деревеньку доскажи, это интересно.

Л у к о в. А то, что я говорю, это не интересно?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Нет.

Б а с а р г и н. Мне кажется, что будущее земли…

Х о м у т о в. Человек — вот будущее! Ты, Егор, знаешь свою историю и сиди в ней! Вся беда в чем? Да в том вся беда, что земли без человека нет и человека без земли. А их разлучили! Понимаешь ты это? Кто землю вспахал? Сама она, что ли, запахалась? Какие агропромы? Пойми, ничего без деревеньки не будет! Отдай, верни землю человеку! Огород ему дай, мало — дай больше! Хозяин? Следи за землей, люби ее, ухаживай! И с какой такой вышки тебе увиделось, что надо жить без деревни? Я видел поселки городского типа. Это душегубки! Я за то, чтобы каждый работал! Не коллективом бы ничего не делал, а каждый!

Л у к о в. А у меня мечта есть…

Х о м у т о в. Чего?

Л у к о в. Мечта у меня есть. Украсть миллион. Был бы у меня сейчас миллион! С такими деньгами можно и не жениться, а жить вот мечтой…

Б а с а р г и н. И какая же мечта?

Л у к о в. Украсть еще миллион! Я даже не верю, что в самом деле есть столько денег, как миллион!

Б а с а р г и н. Деньги исчезнут.

Л у к о в. Никогда…

Б а с а р г и н. Исчезнут. И не тогда, когда мы придем к материальному изобилию, а тогда, когда у народа появится иное нравственное ощущение, следующая ступень развития. И ее, эту ступень, готовим мы! Не для себя, а для всего человечества. В этом есть смысл моего народа.

Л у к о в. Будут высшие и будут низшие…

Б а с а р г и н. История моего народа не просто поучительна, а полезна и производительна! Глядя на нее как на книгу, другие народы следуют тем историческим принципам, которые сформулировались в нашем народе. Не государственный аппарат, а народ творил и формировал свою историю. И сейчас, когда мы разгромили капитализм — этот чудовищный конгломерат лжи и насилия, что далее следует делать народу? Создать уникальное народное государство? Говоря проще — каждому подняться до уровня государственного мыслящего человека! Сегодня спивается коренное население! Я это как увидел через парижское увеличительное стекло, так душа оборвалась! Вот вам и дело для интеллигенции! Объяснить народу, что идет катастрофа. Что каждый шестой ребенок в России рождается дебилом! Что деревня спилась! И все экономические проекты лежат в ящиках с алкоголем. Вы понимаете, как страшно видеть эту картину из-за границы? Я, наверное, и раздражен этим…

Л у к о в. А почему народ спивается? Он спивается от невозможности жить свободно!

Б а с а р г и н. Каждый может рассуждать так, как он понимает вопрос. Я его понимаю иначе. Наш народ был самым непьющим в мире. Были попытки в прошлом опаивать коренное население.

Л у к о в. А вдруг мы, русские, возьмем и вымрем… ведь вымирали же другие народы. Зря я былины не принес.

Д а ш а. Ну и начадили вы тут!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Книжно все. Не верю! Ты, может, и правду говоришь, а я не верю! Не про то ты говоришь! И не там у нас болит, куда ты пальцем тычешь!

П о л и н а. А почему никто сада не сажает, кроме вас?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Раньше сады у многих были. До войны. Я помню. Да и ты помнишь, Егор. После как-то люди отстали… живое помирает, люди! Живого мало, и его жалко…

Х о м у т о в. Болит, говоришь, Степан.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Болит.

Х о м у т о в. Да… И живого мало, и пьют… Вот задачи перед сельским хозяйством! А деревеньку мы пока оставим. Я, конечно, согласен, что быт наш стал паскудно бедным! Но вот еще что я скажу. У меня в первом отделении, деревня Клин, живет инвалид Григорий Волосов. Занимается он овощами. Огород у него небольшой, а что там? Рай! Спаржа, артишоки, кабачки, капуста пятнадцати сортов. Огурцы, помидоры… Ноги у него нет, а голова есть. Богатый! Потому весна только началась, а он уже на рынке свежим салатом, овощами торгует. Это он с восьми соток. А тут сотни гектаров пропадают! Сколько мне говорили: прижми этого инвалида! А я — нет. Я ему нарочно выписываю всякие полезные журналы. Он мне практические опыты ставит.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Хватит тебе, Дмитрий.

Х о м у т о в. Я про свое дело могу часами говорить. Если сейчас и впрямь мешать не станут… Только бы не считали наши доходы! Вот чуть мужик стал зарабатывать, уже бегут, кричат! Нельзя! Много! С ума посходили! При нынешней жизни да ты хоть десять тысяч в месяц зарабатывай!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Митя!

Х о м у т о в. Ладно… Давай ты, Петя, развивай себя.

Л у к о в. А может, взять да и походить без колпака?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Не надо, Петр. Или голову напечет, или намочит.

Х о м у т о в. Ладно, мужики. Надо ехать. А тебе, Петр, я так скажу. Мужик ты умный, а везенья тебе нету. Так, брат, бывает. Вроде все человеку дадено, а толку нету. Бежит он, бежит, а все на месте. Утомит себя, обессилеет… Черт его знает, что тут делать?

Д а ш а. Работать, Дмитрий Иванович. Ты, Петька, свое лицо не носи как вывеску. Хочешь чего-то доказать, так и доказывай. Садись работай. Сам себе будь хозяином. А то тобой кто хочет, тот и правит.

Л у к о в. Меня в детстве отец бил. Страшно бил! А после его убили в драке. Приехал милиционер дознаваться, кто убил. Мать и говорит: не знаю, должно быть, хороший человек. В таких вот условиях вырос… Почему, не знаю, а только всю свою жизнь вижу грязь. Весна — грязь, лето — грязь, осень — грязь! А зима придет, сидишь в доме, а в печке ветер воет.

П о л и н а. Вам уехать надо.

Л у к о в. Куда? Брода я боюсь. У меня характера нет, поэтому я со всеми разговаривать лезу. Молча жить не умею. И вот что интересно! Люблю про себя рассказывать. Например, как я женился! Я уже в школе работал, а Верка после училища приехала. Прямо на другой день пришла со мной знакомиться. Сама. Поговорили, то-се. На другой вечер собрала она мои пожитки в чемодан и отнесла к себе. И я поплелся следом. Баран бараном! Иду по улице, а сам думаю: может, подбежать да вырвать чемодан? Кто она такая?

Д а ш а. До сих пор опомниться, видно, не можешь.

Л у к о в. Опомнился я сразу. Как она с грязными ногами залезла в кровать…

П о л и н а. Вы нарочно так себя унижаете?

Л у к о в. Нарочно.

П о л и н а. А зачем?

Л у к о в. Предела ищу. Вот в истории, что я читаю ученикам, я его сразу вижу, этот предел. А ведь история — это наука. Не может же она каждый раз переписываться. А сколько раз ее переписывали? Что же вы молчите, Егор Андреевич? Вы вот закричали, что я шут. А как шут-то вы? Мы, может, даже оба шута. Только я по принуждению, а вам бог дал!

Б а с а р г и н. А вы самолюбивый, оказывается…

Л у к о в. Нет. Я просто не такой дурак, как вам вначале показалось. Характеру мало, это точно…

С т е п а н  А н д р е е в и ч. И все-таки ты нам объясни, Егор, будет или нет в твоей науке как в науке?

Б а с а р г и н. Я занимаюсь прошлым… и все свои открытия я построил на науке.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Нечего тебе ответить Петру.

Х о м у т о в. Вот что! Не люблю я подобные разговоры! При чем тут Егор, язви вас! Если он отвечал за этот куст…

П о л и н а. Он историк. А то, что вы говорите, это политика.

Х о м у т о в. Тем более. Нечего в нее лезть.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Как это нечего? Жили баранами, баранами помрем? А ну-ка вспомни, Митя, как твоего отца, а? За то, что он в плену был? Покормили из тюремной чашки! А старик наш, дед Басаргин, и вовсе в тридцать шестом пропал… И не знаем, где схоронен! Ты, Митя, рот никому не закрывай. Пусть люди говорить научатся!

Х о м у т о в. Да говорить-то научились! Вот когда людьми станем?!

Д а ш а. Уважение надо к себе. Да, я так понимаю. А то мы без уважения. Вроде и не человек перед тобой, а так, сырость одна. Приезжает начальство с района. Как они разговаривают? (Показывает.) Ну, Даша, как делишки? Знаем, знаем, молодец! Жми! И пошел дальше… Кто он? Да подлец он! И меня унизил, и других всю жизнь унижает! Почему мы об этом не говорим? Человека надо не за место уважать, а за дело!

Б а с а р г и н. Ну, а я-то тут при чем?

Д а ш а. А чего вам в стороне стоять? И в это дело с головой! Быстрее обломаем дураков. Сколько я поездила на все эти конференции! Глупость одна. Выйдут наши начальники, животы вперед — и в президиум! Ух, какие мы! Прямо тебе Средняя Азия! А выйдет на трибуну языком чесать, так не поймешь, про что говорит. Норовят про политику. У нас кого ни возьми, все в политике большие мастера, любого в Министерство иностранных дел! Сокращать надо начальство, Егор Андреевич! Чтоб на область двух-трех, не больше. А в районе мы и без них обойдемся. Нам первичной партийной организации очень даже хватает.

Б а с а р г и н. Не понимаю… Я тут при чем?

Д а ш а. Да мы к слову.

Х о м у т о в. Ты же все-таки не последний человек. Может, с кем поделишься нашими разговорами. Нам одним эти вопросы не одолеть.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Вот что такое демократия! Чем ее больше, тем живее народ. Жизнь без свободы мышления не жизнь, а тягость! Вот эта жизнь и томит Петра. Не одного Петра, всех! Маленькими она нас делает.

Х о м у т о в. Ну, братцы, заговорился я с вами, там меня в конторе ищут… так я завтра нагряну?

П о л и н а. Конечно, приходите!

Х о м у т о в. Петр, поехали, довезу до дома.

Л у к о в. Нет, я попозже.

Х о м у т о в. Как хочешь. Пока! (Уходит.)

Б а с а р г и н. Митя был самым способным учеником в классе.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Да он и сейчас самый способный. А что далеко не пошел, так потому что кланяться не любит.

Д а ш а. И чужую ложку в свой рот не сует. А то у нас столько передовых колхозников! Как? Да так, что председатель у других отнимает. Технику ему в первую очередь, корма ему! А он давит глоткой. Поглядим сейчас, как оно будет…

Входит  С т е ш а.

С т е ш а. Не помешала я вам?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Проходи, Стешенька. А твой только что уехал.

С т е ш а. Видела… Егор Андреевич, до вас ведь я.

Б а с а р г и н. Что случилось?

С т е ш а. Так беда! Митю-то посадить хотят. За этот шифер проклятый посадить. Я сегодня со следователем говорила. Тот так посоветовал, чтоб кого в защиту найти. Его самого, говорит, давят сверху.

Д а ш а. Вот оно как… Работника под суд, а суд — воры!

Б а с а р г и н. Так чем же я могу помочь?

С т е ш а. Вы же всех знаете…

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Егор! Съезди ты сам к первому в область! Стукни, ради бога, кулаком по столу! Потому как по нашим столам стучи не стучи, а толку не будет!

Б а с а р г и н. А в чем там дело?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Шифер он купил за наличный расчет. А шифер этот в другое место шел… Кто-то из начальства его на дачу. Митя узнал, да и перекупил. Так кладовщика сняли, тоже судить будут.

Б а с а р г и н. А где он деньги взял?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. В колхозе. Так ведь наши деньги, мы же хозяева!

Входит  Х о м у т о в.

Х о м у т о в. Стеша, ты что тут?

С т е ш а. Вот пришла… Попросить пришла.

Х о м у т о в. Не надо… Нехорошо. Ты это, Егор, не вникай.

С т е ш а. Посадят, миленький…

Х о м у т о в. Не на век же? Ну, посижу. Мало ли хороших людей сидело. И я посижу. Отдохну хоть малость от колхоза.

С т е ш а. Родненький, не шути так…

Х о м у т о в. Пойдем, пойдем. А я уже собрался ехать, смотрю, зонтик у дверей знакомый.

С т е ш а. Егор Андреевич такой большой человек…

Х о м у т о в. То-то и оно! А ты его в такую грязь! Не слушай ее, Егор. Не слушай! Ты что, Стеша? Авторитет, как пулемет, надо в чистоте держать.

С т е ш а. Простите.

Стеша и Хомутов уходят.

Д а ш а (подходит к окну). На руках понес жену. Всю жизнь вот ее носит… Их надо в тюрьму-то вместе. Они друг без дружки помрут.

Л у к о в. А если пойти на этот верх и сказать: троньте Хомутова, себя сожгу!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Только сгоришь попусту. Егор, подмогни. Тут беда! Тут надо!

Б а с а р г и н. Я, конечно, поговорю, но, ей-богу, слишком преувеличиваете мои возможности!

Д а ш а. Сижу, сижу… свинья-то не кормлена. (Уходит.)

Л у к о в. Степан Андреевич, может, в шахматишки сгоняем!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Пойдем.

Уходят.

Остаются Басаргин и Полина.

П о л и н а. Кажется, наступило разочарование.

Б а с а р г и н. Честное слово, но что я и милиция! Ну кто я для них? Еще скажут: пошел вон! И ведь будут правы, и пойдешь!

П о л и н а. Не переживай. Не волнуйся, ради бога. Тебе не надо сейчас волноваться. Вообще это странно! Они прекрасно знают, что ты приехал отдохнуть…

Б а с а р г и н. Н-да… Напрасно, напрасно я затеял эту поездку. Да, Полина, время нас разделило… Странно, но я чувствую себя виноватым! Все-таки придется поехать в райцентр.

П о л и н а. Как знаешь. Но я бы не советовала. Ты можешь не сдержаться, нагрубить, а после станешь переживать.

Б а с а р г и н. Если бы Митя был умнее, он не стал бы воровать этот треклятый шифер… Полина! Как я далек от этого. Как там, у Хомутова? Мое отечество, мой огород. А ты заметила, что при разговоре с ними я становлюсь косноязычным. Степана я вообще не понимаю! То дуется как мальчик, то плачет! Выглядит как старик. Ходит как старик, а самому пятьдесят четыре года! Детский возраст!

П о л и н а. Я мечтаю о своей ванной. Лечь в нее и забыть! Забыть, как страшный сон, эту деревню!

Б а с а р г и н. И кто прав? Кто виноват? Ну что, прикажете опускаться до их уровня?! Нет! Пусть поднимаются до нашего!

П о л и н а. Тут ты не прав. У них свое предназначение. И никто ни до кого не должен ни опускаться, ни подниматься. Мой дорогой академик, твоя жизнь прошла по библиотекам. Там, в них, твоя жизнь. Когда ты садишься за стол, обложенный старинными фолиантами, ты становишься капитаном огромного судна. А сейчас ты матрос, некогда бывший в капитанах.

Б а с а р г и н (обнимает жену). Ты умна! Правда, по-женски, но умна! Я люблю тебя, Полина! Да! Немного люблю даже по-стариковски. Отечески! Так у меня и не было своих детей. Смотрю на Дашу и думаю, что у меня могла быть такая дочь! Это постоянные воспоминания о возрасте. Дети выживают отцов с земли. Безжалостно… никто в этом не виноват. Осуществляется закон природы…

П о л и н а. Даша чудный человек.

Б а с а р г и н. Да! И мне ее очень и очень жаль. Она надрывается, может, даже надорвалась. (Пауза.) Я не понимаю, как совместить мою и их жизнь в одно целое. Ведь это трагедия! Полина, милая, это просто ужас! Я не слышу их, а они меня. Как же им сказать, что я чувствую, ощущаю мировые катастрофы! Я вижу, как мир устремился к смерти! Какие колхозы? Что это?! Народы, не понимая того, готовятся к решающей битве! Нас становится много. Нас действительно много! Должны же быть разумные пределы для размножения?

Входит  А л е к с а н д р а  П р о к о ф ь е в н а. Она промокла, в руках корзина.

Б а с а р г и н а. Ой, господи, насилу добралась!

Б а с а р г и н. Наконец-то! Мы уж думали, что ты там жить останешься!

Б а с а р г и н а. Так что делать, Егорий! Что делать, Полюшка? Останусь.

П о л и н а. Что?

Б а с а р г и н а. Промочило ажно насквозь! Ехала на тракторе. Прямо в кузове. А кузов железный! Ничо не подстелено, так на каждой ямке по синяку! (Идет к печке.)

П о л и н а. Боже мой! Вы даже постарели за эту неделю.

Б а с а р г и н а. Постареешь, милая… Такого нагляделась… Ребятишки не обихожены! Грязные да голодные. Бабка-то ихняя попивает! Бражка не переводится. Как вечер, так в стельку! Папиросу в зубы, к печке сядет, да так и уснет. Да и понять можно! Калеченая! Ее по дурости поставили прицепщицей на сеялке. Она возьми да и засни. Заснула и под сеялку и угодила. Сеялка-то ладно, а за ней диски идут. Вот ее и порезало этими дисками. Вот как… Так что, Егорий, остаюсь я.

Б а с а р г и н. Да ты… мам, в уме? Мы тебя ждем, не едем, а она — остаюсь!

Б а с а р г и н а. Ты не маленький, не пропадешь. А тут ребятишки! Завтра Митю на легковушке пошлю за имя. Они уж ждут. Да и Нюре послабление. Угорела она от их. С этой бражкой она и читать разучилась. Потом, стирать не может. Рука порезанная. Сухожилие не так сшили, пальцы не разгибаются. Ребятишек кулаком гладит. Нет, Егорий, этих я выращу! Никому не отдам. И Даше полегче станет.

Б а с а р г и н. А я?! Полина не умеет готовить… Да и некогда! А сорочки?!

Б а с а р г и н а. Вон она молодая, здоровая. Потянет, Егорий, за троих потянет. Если прикрикнешь, конечно!

П о л и н а. Александра Прокофьевна… Я вам повода, кажется, не давала?

Б а с а р г и н а. Не давала, милая, не давала. Я его не давала. Мало ты работаешь, дочка, мало! Пуще надо. Всю неделю про вас думала… Ничего. При таких деньгах проживете.

Б а с а р г и н. Но ты-то сама? На что себя обрекаешь? Жили они тут без тебя и еще проживут!

Б а с а р г и н а. Приустала я… И спины не чую! Пойду лягу. Утром вставать рано… (Уходит.)

П о л и н а. Ее как подменили! Она совсем другая! Какая-то жестокость в словах…

Б а с а р г и н. Ладно! Станем и мы собираться. Завтра и уедем!

П о л и н а. В конце концов, я знаю женщину, она пойдет к нам домработницей! Тем более что комната освободилась. И комната неплохая!

Б а с а р г и н. Такое чувство, что кого-то похоронил… (Замолкает и садится на стул.)

Полина идет к окну. Смотрит на дождь.

П о л и н а. Пойдем к себе… (Уходит.)

Через некоторое время уходит Басаргин.

Входит  Д а ш а.

Д а ш а. Спите? А ужинать? (Тихо. Даша вдруг видит корзину. Открывает ее и достает детские вещи. Рубашку, штанишки… Она наклоняется над корзиной и тихо, едва слышно плачет.)

Свет гаснет.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Дом Басаргиных. В доме  Д о м н а  П а н т е л е е в н а  и  А л е к с а н д р а  П р о к о ф ь е в н а.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. И правильно ты надумала, Лександра! Ребятишек поднять надо, да и самой помереть дома! Вон оно, кладбище наше, любо смотреть… Березняк, высоко стоит, место сухое. А то в Москве помереть? Сожгут, милая, в колбу пепел складут, и что ты хошь, то и делай с этим пеплом. А тут все свои лежат, родные, знакомые! И тебе сухонько, и тебе тепленько! А внучата придут, скажут — бабонька наша родимая тут полеживает… (Всхлипывает.)

Б а с а р г и н а. Кладбище-то хорошее, да к ему дорогу надо хорошую! А то в непогоду помри, на чем тебя повезут? На санях! Как дядю Гришу волокли? Волоком.

Входит  Л у к о в.

Л у к о в. Здравствуйте, бабушки. А где Егор Андреевич?

Б а с а р г и н а. Поехал сувениру покупать. Он до него охочий! Куда ни едет, отовсюду сувениру везет. Масок разных понабрал, ажно страшно глядеть! А по мне, так никакой красы в этих самых масках. Одно надругание! А то еще оружье собирает. А как какое оружье возьми да грохни? Кто его проверял?

Л у к о в. Опасная жизнь, Александра Прокофьевна.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Не надсмехай, горе луковое.

Л у к о в. Острота простенькая, но со вкусом.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Остается Лександра у нас!

Б а с а р г и н а. Чего-то у вас? У себя остаюсь.

Л у к о в. Да ну?!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Вот те и «да ну»! Митька поехал за ребятней в Мотанино.

Л у к о в. И дождь перестал…

Б а с а р г и н а. Как твоя-то?

Л у к о в. Бабушки мои родные! Научите, чего делать.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Поздно учить.

Л у к о в. Может, взять и махнуть, а? Вот сесть в машину к академику и отчалить. Что же вы молчите? Я же всерьез спрашиваю!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Не знаю я. Чего тебе и сказать-то, не знаю. Я вот в Москву собиралась, по нужде, миленький, а и то сердце обмирало. А как ехать куда-то? Да там с чужими жить? Ведь ты сейчас такой ловкий, а после-то, как в годы войдешь? Ну так уж если над собой посмеяться?! Себе же в укор сделать. На, мол, кривись душой. Это у нас Мартын повесился так. Зеркало поставил и глядел в него, как петлю надевает. А того не подумал, что как повиснет, то уж не увидит, как висит. А наверно, как петлю вязал, себя жалел! Вот, мол, какой я жалостный, сейчас висеть стану. Играл, играл, да доигрался.

Л у к о в. В нашей деревне на все случаи жизни примеры есть. Видимо, и я рожден для примера следующих поколений. А ведь если серьезно, то в большом городе умер человек, его и забыли на другой день. У нас же долго помнят. Что-то в этом есть… А хотите знать, какая у меня религия?

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Ну, почеши язык. Застоялся он у тебя, бедный. Поди, всю ночь с женой не разговаривал?

Л у к о в. Об этом я с ней вообще не говорю. Религия моя следующая. Однажды я почувствовал, что никогда не умру. То есть никогда я не рождался, а значит, и не умру. Я всегда был! Был и буду, только в разных состояниях. Был я в Древней Греции? Был! Знаю! Я даже знаю, как пахнет виноградное вино того периода. И Христа видел. Может, даже и спорил с ним.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Ишь ты какой старый! А что, за такую долгую жизнь терпенья не накопил? Ты Верку не ругай, ты ее пожалей. Она ведь навроде малого дитя. А то ты сам спишь и ее в сон тянешь!

Б а с а р г и н а. Так ты что, впрямь Христа видел?

Л у к о в. Вот как вас.

Б а с а р г и н а. Ну? Какой он?

Л у к о в. Хороший. Волосы светлые, чуть с рыжим. Глаза серые, большие. Худоват немного, но жизнь такая нервная. Людей переделать сколько надо силы иметь!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. И терпенья! Ты на Степана не гляди. Степан оттого такой вострый, что в жизни себя не всего приложил.

Б а с а р г и н а. Ты, Домнушка, скажи, что там у Мити случилось?

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Случилось. Взял казенные деньги, отдал за шифер, ну а деньги эти вроде как на премии отдал. С мужиками договорился, те подписались. Кто-то и заявил по доброте.

Входят  Б а с а р г и н  и  П о л и н а. В руках у Басаргина наличник.

Б а с а р г и н. Добрый день! Посмотрите, какая красота!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Так это же Никиты Глазова наличник.

Б а с а р г и н. Я его с детства помнил! Пришел и сторговался.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Так ты бы у самого Никиты спросил.

Б а с а р г и н. Да ведь его же давно в живых нет.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Во! Зачем же тогда без спросу?

П о л и н а. Мы его купили у его сына.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Сын-то наличников не режет! Ведь сказывают, что нельзя увозить ни картин, ни икон разных…

Л у к о в. А ведь в самом деле, так можно всю деревню ограбить! А мы с чем останемся?

Б а с а р г и н. Вы что, в воровстве меня обвиняете?!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Господи помилуй! Егор, что же так-то! Только-то сам вздумай! Идешь, глянь — а глазовское окно без красоты. А мы-то уж привыкли. Нет-нет да и придешь поглядеть.

П о л и н а. А когда снесут все эти домишки, кто сохранит вам этот наличник?

Б а с а р г и н а. Да кто сказал, что снесут?

Б а с а р г и н. Есть такое решение. На укрупнение пойдете.

Л у к о в (кричит). Не пойдем! Не бараны, не пойдем! Вы, академик… Такое говорите! Мы в вас верили… А вы приехали за наличником…

Б а с а р г и н. Вы мне надоели, Луков. Понимаете, надоели! Меня, наконец, раздражает ваше присутствие! (Уходит.)

П о л и н а. Ну, напрасно он на вас накричал. Вы славный, хороший. Вы, если хотите, даже красивый! Такие могут легко нравиться женщинам.

Л у к о в. И легко забываются?

П о л и н а. Все забывается. Да и не надо ничего долго помнить. Память обременяет человека. Она его делает менее снисходительным, менее подвижным. Живите завтрашним. Станьте утренним человеком, вот и все. Знаете, в чем прелесть Басаргина? Он смотрит на прошлое, на историю, как на театр! Да! Театр теней! Извините, если я как-то затронула ваши убеждения… Но так понимать историю, как вы или Степан Андреевич…

Л у к о в. А вон он сам. Вот вы ему и скажите.

П о л и н а. Пожалуйста.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. И чего спорят? Чего ругаются?

Входят  Х о м у т о в  и  С т е п а н  А н д р е е в и ч.

Х о м у т о в. Ну, Александра Прокофьевна, привезли ваших!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. А их это, пока у Даши. Она сегодня подменилась на предмет проводов.

Х о м у т о в. Я всегда говорил, что придет время и люди вернутся в деревню! Никогда она не погибнет, деревенька моя! Находятся, накружатся, наиграются в автоматы игральные и вернутся. Рад я!

Александра Прокофьевна. Худо ребятишкам одним, без глазу, да и вам довольно Москвы.

Л у к о в. А мы с Полиной Сергеевной спорили…

П о л и н а. Во-первых, мы не спорили, а во-вторых, вы похожи на ябедника или сплетника. Впрочем, это отсутствие воспитания.

Х о м у т о в. Опять тебя жучат! Эх, Петр! Насчет воспитания это вы верно. Воспитывали мы детей плохо и безобразно!

Л у к о в. Все начинается со школы. Или еще раньше, с детского сада. Все примитивно. Я, Полина Сергеевна, продукт распада интеллигентного человека. И потом, нищета. Вот вы, Домна Пантелеевна, имели большие деньги?

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Ни больших, ни малых. Да и то, куда они мне? Все свое. Сейчас много пошло богатых. Мясо дорогое, картошка. Были бы руки. Опять же воруют много.

Л у к о в. Много?

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Воруют-то? А то ты не знаешь? Много! Да все воруют. Так ведь иной раз нельзя, а надо украсть. Если нигде не купишь, а надо! Что же делать, берешь грех на душу.

Л у к о в. Домна Пантелеевна, если бы вы знали, как выручили меня. Спасли! Я до этого момента думал, будто я на самом деле жизни не знаю. Не знаю и так и умру, не узнавши ее. А вы меня спасли… Народ-то, он уже и жить нормально не может! Ведь уже не красть нельзя! А я дурак! Вот дурак! Кого боялся всю свою жизнь? Нету никакого народа, а есть несчастные люди! Вот что мы сделали с народом. Вначале ему дверь в Европу открыли. Иди гляди, Иван. Тот сдуру и высунулся. Увидел, ахнул, а тут с испугу дверь — хрясь и закрыли! Иван наш не успел даже выскочить, так его этой дверью и прижали. Прижатый поперек народ пищит. Я теперь все это увидел. Больше меня не одолеть. Знаю, что я человек мизерный, больной человек. Я ведь средний класс. Я — никто! Могу забавные рассказики рассказывать, шутейные истории. И обманывать себя не хочу! Хватит того, что меня жена обманывает. Не хочу я глядеть на прижатый народ.

Входит  Б а с а р г и н.

Б а с а р г и н. Где это вы, молодой человек, насобачились так?!

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Вот и я гляжу да думаю. Ты, Петруша, не такой простой. Ты это сейчас кому все доказывал?

Б а с а р г и н. Мне! Мне он доказывал! Это он меня за прижимателя держит. Это, мол, я дверь захлопнул перед народом!

Л у к о в. Себе-то вы дырочку нашли. Да! Вам можно, а почему нам нельзя?

Б а с а р г и н. Чтобы не краснеть за вас, дураков!

Л у к о в. Ну вот и договорились…

П о л и н а. Вы и в самом деле деревенский шут!

Л у к о в. А вы, язвительная женщина? Вы кто?

Б а с а р г и н. Да кто тебе дал право так разговаривать с нами?!

Л у к о в. Я сам себе и дал! Кто носит колпак, тому бог простит. Он уже наказан.

Б а с а р г и н. Не стоит нервничать перед дорогой.

П о л и н а. Абсолютно верно! Да и потом, Петр Лукич похож на комара без жала. Нудит громко, а укусить нечем!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Вы его не больно задирайте. Луков — натура страстная. Обиды такие, как он, долго помнят!

П о л и н а. Чем мы его обидели?

Л у к о в. Вы ничем. Вы меня разочаровали, а это хуже.

Б а с а р г и н. Прекрати, Полина! Это черт знает что!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Как ты нехорошо… И приехали не по-людски, и уезжаете не по-человечески.

Б а с а р г и н. Мама, мы уезжаем!

Б а с а р г и н а. Да, Егорий, поезжай с богом! Ты уж схоронить приедь. Вот схоронишь, тогда уж сюда не вертайся.

Б а с а р г и н. Почему?

Б а с а р г и н а. Так… Не надо тебе тут…

П о л и н а. Странно… Мы никому не мешали. Жили тихо, скромно! А все равно оставляем недовольные лица.

Х о м у т о в. Что ты, Полина! Да все хорошо. Просто недоговорили многого. А как у русского человека? Выпить-то ладно, а главное — поговорить.

Б а с а р г и н. Как там у тебя, Мить?

Х о м у т о в. Чего у меня?

Б а с а р г и н. Ну, это, следствие…

Х о м у т о в. Следователь хороший, грех жаловаться. Копает так, прямо тебе экскаватор! От такого не уйдешь.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Все одно правда и выйдет! Коли бы верно для себя брал, это да. А так Дмитрий чистый человек, и вся деревня тому свидетель!

Б а с а р г и н. Ну и отлично…

Л у к о в. Что отличного-то?! Разве за друга так стоят?!

П о л и н а. Нам еще ссоры не хватало! Мы люди интеллигентные, обойдемся без этого!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Нет уж, дорогая моя Полина! Не годится всем сразу рядиться в интеллигентных людей! Интеллигент — это выстраданное звание! Это повыше генеральского будет. Интеллигент — это рядовой земли. Это не ты и не Егор, это тот, кто работает не покладая рук для народа! А так мы всех перепишем в интеллигенцию. Егору хватит того, что он академик, тебе — что ты его жена. А уж чтобы в интеллигенцию… Ты скажи, что мы, мол, люди образованные, — это другое дело! Образование еще не дает этого звания. Среди крестьян мало образованных, однако есть и интеллигенция. Вот Хомутов. А кто он такой? Крестьянин. За тридцать лет ни одного прогула. За тридцать лет! Я вот сижу и знаю, что живет со мной рядом Хомутов. Работает, книги читает. Настоящий интеллигент!

Б а с а р г и н. Так чего же мне, по-твоему, не хватает для интеллигентности?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Вины!

Б а с а р г и н. Опять, значит, ты нас за полу ухватил.

Х о м у т о в. Многовато свалилось на один-то приезд. И почему?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Тридцать лет копилось. У каждого свое копилось. А тут приехали, свободные. Европейская бацилла, она ведь очень коварна! Ведь у нас распущенность за свободу принимают. Свобода не может оказаться смертельной в больших дозах.

Б а с а р г и н. Что же, по-твоему, революция в нашей стране?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Революция это выполнение нравственного закона! Сто тысяч человек паразитировали на пятидесятимиллионном народе! И многие доходили до самой крайней точки по отношению к своему народу. Даже язык народа считался пошлым. Говорили по-французски. Демократическое движение шестидесятых уже не смягчило народ. Свой своего попирает. Это уже верх безнравственности! Тут все порушено. И закон крови, рода и веры. И отмщение. Но в том-то и величие народа, что он не мстит. Выбрал свой, народный путь в экономике и общежитии. Советский путь. Так что, Егор, ты даже представить себе не можешь, какую гениальную формулу придумал твой народ. Свое, самобытное родил, вырастил, и сегодня половина земного шара своим спасением от гегемонии Ротшильда обязана уму и его высочайшей нравственности. Основой всякой политики, экономики должна быть нравственность!

П о л и н а. Это очень все интересно, но, к сожалению, нам уже пора. Егор, я пойду переоденусь, да и тебе надо. Ты же не поедешь в этом костюме?

Б а с а р г и н. Нет. Я поеду в спортивном… Мам, приготовь нам чего-нибудь в дорогу поесть. И чаю! Чаю в термос покрепче! Извини меня, Степан, но и в самом деле пора ехать. Что я тебе скажу? Все, что ты сказал, интересно, но и наивно. Наивность вообще наша национальная черта. И, хочу заметить, далеко не лучшая черта! А в общем-то, нету глубоких знаний…

Л у к о в. Где же их получить, эти знания?

Б а с а р г и н. Не знаю. Да и надо ли вам? (Уходит.)

Следом уходит Полина.

Входит  Д а ш а. В руках у нее корзина.

Д а ш а. Ну вот и все… А где Егор Андреевич? Я им тут курицу зажарила, пирог с грибами!

Б а с а р г и н а. Пошли в дорогу одеться.

Х о м у т о в. Пошли-ка, Степан, бензину дадим в дорогу. У тебя есть канистра?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Есть.

Уходят Луков, Степан Андреевич и Хомутов. Даша идет на кухню.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Чего-то люди ищут. Чего-то, значит, потеряли, раз ищут. Найдут ли? Чудно, собрались людей проводить! Ты как думаешь, Лександра, выйдет дело у Мити?

Б а с а р г и н а. Все выйдет. Такой человек, а его занимают чем не след. Ну и ты казанской сиротой не прикидывайся.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Вот подумать только, что Димитрию сейчас. Сидит, а ведь сам об своем думает! Сидит, ждет. Ведь, подруга моя дорогая, как же честному человеку одно это перенести. Ведь теперь до смерти обида в ем останется. Ему как это слово дали, встал он и говорит: дорогие вы мои. То ли вы ошибку совершали, то ли уж и сами жулики. Каяться, говорит, за свои слова не буду, каяться не в чем. Это хорошо, что Степан есть, а как у кого его нету?

Б а с а р г и н а. Вот те и две недели прошли! Слава богу, Егор домой едет! А то раньше, как он за границу уедет, а я все думаю: как он там да что? И все шпионы, шпионы в глазах стоят. Там же одних шпионов тучи ходят. Народ у них такой шпионский. Ему за кем поглядеть, чего-нибудь выудить — так за удовольствие почитают. А уж с нашего брата, русского, вовсе глаз не спускают! Раз русский, значит, по-ихнему, враг заклятый. Вот так лежу да раздумываюсь. И какой сон?

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. А мне как? Я раздумаюсь — еще хужей! Во, подруга, окружили так окружили! Прямо со всех сторон. Одна моя надежда — внук Коляня. Этот станет министром! Таких-то и надо сажать на кресло. Пусть и из наших посидят.

Б а с а р г и н а. Ты кому не надо не ляпни чего.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Нет, я все как есть. Все по совести. Я на суде так судье скажу: ты помоги нам сейчас, завтра мы тебе поможем.

Б а с а р г и н а. Да, может, и верно. Лучше правды все равно ничего нету!

Басаргина и Домна Пантелеевна уходят.

Входят  П о л и н а  и  Б а с а р г и н. Одеты по-дорожному.

П о л и н а. Ты знаешь, что я тебя люблю!

Б а с а р г и н. Знаю. И я тебя люблю!

П о л и н а. Что будет со всеми нами? У меня нехорошее предчувствие большой, общей беды! И это я давно в себе ношу. Особенно ночью, когда ложусь спать, у меня возникает такое ощущение, будто мы все висим над бездной. И силы, которые нас держат, уже потратились… Что это?

Б а с а р г и н. Не знаю.

П о л и н а. А если ты умрешь?

Б а с а р г и н. Рано или поздно, конечно.

П о л и н а. Тебе не страшно?

Б а с а р г и н. Я уже пожилой человек. Нет, мне не страшно.

П о л и н а. А я? Я-то как? Неужели ты не догадался, что ты единственный, кого я люблю!

Б а с а р г и н. Что ты, милая моя?

П о л и н а. Я не знаю! Если бы я знала… Тяжесть, понимаешь, милый мой Басаргин, тяжесть! Мы живем, как на дне моря. Где-то там, наверху, светит солнце, огромные песчаные пляжи, а мы на сером, холодном дне… Нет-нет! Я знаю, мне повезло! Я действительно счастлива. Даже не знаю, за что. Ну вот почему ты выбрал меня? Ведь столько хорошеньких, умных, а выбрал меня? Может быть, тебе некогда было выбирать?

Б а с а р г и н. Браки заключаются на небесах.

П о л и н а. Не шути! Я серьезно! Хочешь, я тебе признаюсь. Когда мы приехали сюда, я подумала: а не сыграть ли мне роль роковой женщины?

Б а с а р г и н. И кого же ты выбрала жертвой?

П о л и н а. Лукова!

Б а с а р г и н. Смешно.

П о л и н а. Я даже позволила ему обнять себя. И тут я поняла, что он не умеет любить, а будет только страдать!

Б а с а р г и н. Дикость! Какая еще дикость в России… Мать жалко. Да я и привык уже к ней… И жалко! Сейчас начнется огород, ребятишки… и так далее… Степана не жалко.

П о л и н а. Неужели Хомутова могут посадить?

Б а с а р г и н. Сто раз такие, как Хомутов, попадаются, сто раз выкручиваются. Митя не пропадет… Н-да… Дикарство… Деревеньку он спасает… Дома напоминают развалюхи! Нету нигде духовной работы! Последний наличник я увожу!

П о л и н а. Басаргин, ты мне не ответил: а почему я?

Б а с а р г и н. Что ты?

П о л и н а. Почему ты выбрал меня?

Б а с а р г и н. По-моему, это ты выбрала меня.

П о л и н а. Я в тебя влюбилась.

Б а с а р г и н. С лирикой покончено. (Громко.) Мам!

Входит  А л е к с а н д р а  П р о к о ф ь е в н а.

Что ты?

Б а с а р г и н а. Поставила тесто. К обеду ребятишкам пирогов напеку.

Б а с а р г и н. Меня ты оставила без пирогов?

Б а с а р г и н а. Не маленький. Да и жена есть. Научится, коль захочет.

Б а с а р г и н. Не захочет.

Б а с а р г и н а (обнимает сына). Егорий, да что ты у меня несчастный такой? За что?

Б а с а р г и н. Молчи, мама! Пора прощаться…

Входит  Д а ш а.

Д а ш а. Корзиночку не забудьте. Я сегодня пораньше печку стопила.

Б а с а р г и н а. Дашута, поди кликни мужиков.

Д а ш а  выходит на улицу.

Домнушка! Иди, Егорий прощаться будет!

Входит  Д о м н а  П а н т е л е е в н а.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Улетаешь, касатик ты наш! Оторвался ты от корешка своего…

С улицы входят  С т е п а н  А н д р е е в и ч, Л у к о в, Х о м у т о в  и  Д а ш а.

Х о м у т о в. Пора, что ли?

Б а с а р г и н. Пора. Мить, ты мне честно скажи: выкрутишься? Или тебя действительно судить будут?

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Ты за нас не переживай. В голову не бери. Жили, всяко было. Ко всякому времени свой ключик. Найдем. Взаперти сидеть не станем. Митька-то шибко волю любит!

Х о м у т о в. Верно. Ерунда…

Б а с а р г и н. Тогда что же, присядем?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Только свыкаться стали, а ты уезжаешь. Нехорошо это.

Б а с а р г и н. Работа у меня, Степан. Каждый день расписан по минутам!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. В отпуск бы когда…

Б а с а р г и н. А ходовые части кто станет лечить?

Д а ш а. Да мы бы и вылечили! Знаем, не приедете вы никогда уж, не приедете…

П о л и н а. Ну почему, Даша?

Д а ш а. Кто знает? А вот хотела я все сказать, да как-то вроде нескромно казалось. А может, и не ко времени, а хочется сказать-то! Так вот я и скажу!

Х о м у т о в. Сделай нам честь.

Д а ш а. Какая-то конференция у нас в области проводилась. У нас ведь что не месяц, а садись и поезжай! Ну, поехала за опытом! Смех один… Ладно. Приехала. В гостиницу устроилась. Утром иду вниз. Жила на втором, гляжу, сидят двое мужчин, приезжих. И поняла, никак устроиться не могут. Сидят разговаривают. Прислушалась. И нечаянно как-то прислушалась. Вот один и говорит другому: ты, говорит, дай ей чего-нибудь. Она тебя поселит. А что ей дать? — спрашивает другой. Я его очень хорошо запомнила. Невысокий, светлый, и лицо как бы обмороженное. А глаза голубые-голубые. И потом достает из чемодана кружок колбасы. Честное слово! И сует администратору. И так он это неумело, и ему стыдно! И я за него краснею, а сама думаю: скорее б она забрала эту колбасу. А администраторша как завопит! А главное, что она все нарочно делает, потому что кому-то в это время подмигивает. А этот мужчина схватил свой чемодан и побежал! Я вот девчонкой народ представляла так. Ходят по деревне люди и говорят по-былинному. Сказом! А ему, народу моему, оказывается, ночевать негде… Потом как-то свыкаешься с этим… А ведь были у народа времена былинные?

П о л и н а. Друзья мои! Я боюсь, что мы так продискутируем до глубокой ночи! Нам пора… Прошу нас простить, если что не так. Мы вам очень благодарны за гостеприимство, за уют, за ваше человеческое участие! И когда-нибудь мы к вам приедем вновь! До свидания!

Б а с а р г и н. Понимаешь, Даша, ведь я историк, верно? Я работаю для своего народа. Пусть и другие работают! Мы учимся жить по-новому. Но это новое крепко стоит на фундаменте прошлого. Каков фундамент, таково и строение. Мысли из прошлого приходят к нам обогащенные веками, опытом, мы и дальше жить будем, и, думаю, мы будем удивительно красиво и хорошо жить! За это заплатили кровью, страданиями, болью наши предки. А вот умеем ли мы любить? Когда мы засыпаем, огромный космос держит нашу землю в своих, ну скажем, ладонях… проснемся… Главное, умеем ли мы любить? Вот и все. Прощайте! (Целует мать. Подходит к Даше.) Прощай, Даша… Милости прошу в гости! Вот… (Протягивает руку Степану Андреевичу.) Степан, желаю тебе…

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Купить осла!

Б а с а р г и н (смеется). Вот именно! Ну, бывай! (Идет к Хомутову.) Митя! Ты никогда не был у меня. Приезжай! Я рад, что ты такой…

Х о м у т о в. Приеду, академик! Вот получим с Дашей премиальные и прикатим!

Б а с а р г и н. Домна Пантелеевна! Не хворать.

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Некогда, милый. Ты сам-то гляди. Не отрывался бы, а? Ох, Егорий, всего в жизни не получишь! Бойся мира! (Кланяется Басаргину.)

Б а с а р г и н. Ты что, Домна Пантелеевна?

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. Невесело тебе… Мы что? Мы дома! А ты все в гостях…

Б а с а р г и н. Луков, извините меня, мою жену извините. Не провожайте! (Подхватывает чемоданы. У него их отнимает Хомутов.)

Х о м у т о в. Ну-ка, европеец, ты что?

Все выходят. Остаются Даша и старушки. Слышно, как заводится машина, хлопают дверцы. Машина трогается, и звук ее вскоре замолкает.

Д а ш а. Вот и уехали… А племянников даже не поглядел…

Б а с а р г и н а (плачет). Не судите его… Не надо! Ой, полетел, полетел, голубчик! Полетел, полетел, родимый! Да пошто тебе жизнь-то такая не-вер-ная! Да тяже-лая! Ой, девки, Егорий, он ведь мученик…

Входят  С т е п а н  А н д р е е в и ч, Х о м у т о в  и  Л у к о в.

Л у к о в. Да! Что ни говори, а посещение само факт исторический! И много чего исторического могло бы свершиться, поживи они дольше!

Х о м у т о в. Ладно. Мне пора. А ты, Чесноков, в самом деле принимай школу! И начинай ремонт! Бери девятый и десятый классы и штурмуй. Чтоб к осени все блестело. (Уходит.)

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Какой запах оставила Полина… Господи, боже мой, неужели так пахнут женщины?

Л у к о в. Пахнут…

С т е п а н  А н д р е е в и ч. И они есть! И это хорошо… И то, что Егор, стало быть, достоин! Что мы? Болтуны! Шатающиеся люди! А он кропотливый работник…

Д а ш а. Бабушка, я на ферму.

Б а с а р г и н а. Ступай, доча. Я счас ребятишек приведу. Ступай, красавица. Придешь, так я щей наварю.

Д а ш а. Пап, пчел открой. Пошла… (Уходит.)

Д о м н а  П а н т е л е е в н а. А я тебя еще чего научу, Лександра! Научу тебя цветну капусту выращивать! Да таки я из нее делаю салаты!

Б а с а р г и н а. Степушка!

С т е п а н  А н д р е е в и ч. А?

Б а с а р г и н а. Степушка, ты чего?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Да вот думаю, как он, проселок наш одолеет, нет? Ведь какие дожди шли…

Б а с а р г и н а. Одолеет. Егорий? Он, брат, все одолеет.

Л у к о в. Нет, как хотите, а исторический приезд… и пахнет… Действительно, пахнет, как… как… райская женщина! Вот паскудство-то какое… Вот безобразие… А? Как жить? Вот паскудство…

З а н а в е с.

СРОК ПРОЖИВАНИЯ ОКОНЧЕН

Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Т и х о в  А р к а д и й  К а л и н о в и ч.

Д а ш а.

Г о л о с а.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Большой номер гостиницы. За окном вечер. В номере  Т и х о в. Он сидит на кровати совершенно неподвижно. На нем непонятного цвета костюм, туфли с большими скошенными каблуками. Он невысок, лицо серое, как будто сырое… На столе большой сверток, бутылка импортного вина, конфеты. Стук в дверь. Тихов вздрагивает, после вскакивает, поправляет постель. Стук повторяется. Он бежит к двери, включает верхний свет, открывает дверь.

Входит  Д а ш а. Она в элегантном осеннем костюме, на ногах изящные сапожки. Она в шляпе и перчатках. Через плечо — сумочка. Входная дверь должна быть видна зрителю. У двери вешалка.

Д а ш а. Здравствуйте, Аркадий!

Т и х о в. Даша… Даша, здравствуйте.

Д а ш а. Вы постарели, что ли? Или это освещение такое? Такое нынче ужасное освещение кругом! В коридорах вообще жуть! А ведь это довольно дорогой отель.

Т и х о в. Да, дороговатый… Как вы пахнете… Вы так раньше не пахли!

Д а ш а (смеется). Раньше было нечем пахнуть! Ну, можно войти?

Т и х о в. Ой! Конечно! Проходите. Вот сюда, в кресло!

Даша проходит и садится в кресло. Тихов сесть от возбуждения не может.

Какая вы стали! Вы, наверное, и в Москве первая красавица?

Д а ш а. А вы все такой же, Аркадий Калинович! Стихи не бросили писать?

Т и х о в. Покудова нет. Но они у меня все одно тяжелые как утюги. А вы знаете, что я также покинул наш городок? Да-да! Покинул! Знаете, Даша, как вы уехали, я сразу же понял, что мне в нем нечего больше делать. Бесприютно стало. У меня ваша карточка осталась, так только она меня и спасла от полного разрушительства!

Д а ш а. И что вы за человек… Да разве возможно так любить?

Т и х о в. Тут я не знаю. Я же люблю! Да и натерпелся же я без вас! А главное, вы так мне и не написали. Обещали, а не написали.

Д а ш а. Писать-то нечего. А что писать, когда плохо…

Т и х о в. Как это плохо? Вы же все в Москву да в Москву?! Как это плохо? Вам?! В чем это происходит?

Д а ш а. Как я вас видеть рада… (Слезы покатились из глаз Даши.) Что же вы так долго не ехали?

Т и х о в. Я?! А кто же меня приглашал? Вы же мне как сказали?

Д а ш а. Как?

Т и х о в. Вы сказали: слава богу, теперь вашей глупой физиономии не увижу. А я вам ответил, что в Москве, конечно, физиономий нет, а одни лица. Есть даже значительные.

Д а ш а. А вы-то с чего уехали?

Т и х о в. Не могу без вас… И потом, еще кое-что…

Д а ш а. Вы когда прибыли в Москву?

Т и х о в. Вчера вечером. Сразу вам и позвонил.

Д а ш а. Ну что это за кое-что? Впрочем, это все ерунда! Вы меня своим дурацким слогом завораживаете! Я без вас лучше разговариваю, меня даже вначале спрашивали: где это я так научилась изъясняться? Я говорю, у нас все так говорят! Но все равно это неприятно. Я уже отвыкла. У нас девочки знаете как говорят? «Послушай, свались в канаву!»

Т и х о в. Зачем?

Д а ш а. Ну, не буквально, а в смысле «отстань».

Т и х о в. А я вам, Дарья Трофимовна, честно скажу, как свечерело, думаю: все, не придете. Думаю, обиделись.

Д а ш а. Как это вам такой номер дали?

Т и х о в. Заплатил… Сорок рублей дал за двое суток проживания.

Д а ш а. Меня едва пустили к вам.

Т и х о в. Как?!

Д а ш а. Хорошо еще, у меня паспорт был с собой. Да еще разных слов наговорили.

Т и х о в. Простите, Даша. Ради бога, простите меня, старого дурака! Не учел всех обстоятельств!

Д а ш а. Да что я, не знаю вас, что ли?

Т и х о в. Даша, кто ведал, что так полюбить можно! Ведь я же двадцать четыре года прожил с женою своей и не думая про любовь.

Д а ш а. Как наш город?

Т и х о в. Стоит наш городок… Как вы уехали в Москву, так он словно умер. Тихо, пусто, только пьяные поют. А что поют, непонятно. Одни голоса, Дарья Трофимовна! Голоса кругом, голоса! А где же сами люди! Образа, так сказать?..

Д а ш а. Что же вы дрожите… да успокойтесь! Ну?!

Т и х о в. Я сейчас, я мигом, моя милая, моя ненаглядная! Я присяду… Вот… Я ведь, я разошелся с женою своей. Да! Имущество делить не стал. Все ей оставил. Да и, по правде сказать, пока нас разводили, она это имущество спрятала. Сын приходил с женою. Хотелось мне с сыном поговорить, а разговору не получилось. У него одно словечко: «Да брось ты! Блажишь!» Где они этих слов нахватались?! Что это за слово поганое — «блажить»?! Не блажу я, Даша, а люблю вас! Ладно, не буду! Вот что я хотел вам сказать… Сами понимаете, по телефону никак нельзя. Сейчас я вам скажу… Дорогая моя, несравненная… В последний раз мы с вами видимся! Не стану я более мешать никому, ни вам, ни себе. Ведь и в самом деле до края дошел! А раз дошел, а назад нельзя — значит, все.

Д а ш а. Что вы говорите?

Т и х о в. Вот взять фамилию мою — Тихов. Разные другие имеются: Удальцов, например, Пожарский, Минин! Есть и иностранные. А тут Тихов. От одной фамилии присмиреешь. Ох, Даша… Уехали вы, стал я к себе приглядываться. Что я, думаю, за особа такая, в которой столько чувств развилось? Вернее, чувство, оно вроде как одно, а состоит… Прямо не любовь, а химия какая-то! Вот вы есть совершенство! Гляжу на вас, господи, прожектор вы ослепляющий!

Д а ш а. Сколько я уже не слышала всего этого… Я ломаюсь, Аркадий Калинович! Я ломаюсь… Вот вы про голоса хорошо сказали. Я, когда приехала, на мойке работала, в ресторане.

Т и х о в. Вы?!

Д а ш а. Так вот, у нас гулкое помещение. И лифт, по которому нам посуду спускают. И оттуда, сверху, через шахту лифта, к нам долетают пьяные голоса. И такое чувство возникает, словно люди только и делают, что гуляют.

Т и х о в. Вы же артисткой собирались… Вы же поступать поехали?

Д а ш а. Это я так, чтобы не приставали, я нашей жизни испугалась.

Т и х о в. Может, вы вернетесь?

Д а ш а. Никогда…

Т и х о в. Помните наши разговоры о XXI веке? Вы тогда сильно на меня подействовали! И я поверил сразу, что в нашем городке не только XXI века, а бани и той нету! И люди живут… Прищемленные люди! Господи, и вас переехало. Что же мы за народ такой, перееханный?.. И за что? Может, за гордыню нашу? Как бы это разобраться, а? Вот меня взять, к примеру. Ну какой я Аркадий? Во-первых, я деревенский. И деревенька-то наша — двенадцать домов и две коровы! Никто не знает, зачем живет ни народ деревенский, ни эти две коровы! А мать моя, Полина Ивановна, так еще меня и Аркадием сделала. Аркадий брюнетом должен быть! Высокий чтоб. Брюнет. Вот есть такие Аркадии — побреют щеки, а они у них синие сделаются. Вот это — Аркадий! А переименоваться совестно. Ладно, как-нибудь доживу. Живет же у нас в деревне кобель по имени Фелисан. А если к нему приглядеться, то какой он Фелисан? Обыкновенная дворняга. И уши у него книзу, и хвоста путного нету. А живет! Я уже и на себя эту собачью философию прикинул. А не такой ли я? И нет ли тут какой насмешки сверху? А чего ему там не пошутить? Дунул, плюнул… а ты живи, майся, страдай! Дожидайся XXI века с кнопками. Пишут же, паразиты, про Японию, к примеру! Роботы там у них разные и музыку сочиняют, и сами играют! И готовят тебе обеды, и машины ладят. А твое дело — жить! А ведь в этих речах, кроме вероломства, ничего хорошего! Волю подрывают! Вот мы маленькие люди, так чтоб еще бы меньше… Зверье погубили, а роботы теперь… Будет у нас в деревне робот Фелисан. А все мать… Да она и женщина-то у меня тихая! И отец у меня еще тишей! Между прочим, отец-то мой, ведь он же воевал! А спроси его! Сейчас застесняется. Помню, как я подрос, спросил маму: мама, говорю, вы за что же меня так, Аркадием наградили? А она говорит: чтобы ты в деревне не засиживался. Чтоб в город ехал ты! А в городе все, мол, сплошь Аркадии и Сергеи. Спутала она меня. Ведь если бы меня звали как попроще, я, может, никуда из деревни не уехал. Жил бы себе да жил! А тут кричать можно? Меня иногда на крик тянет. Я бы пел, да слуха нету. Кричать выучился.

Д а ш а. Вы сегодня не спали? Я вижу! Что же вы делали всю ночь?

Т и х о в. Сидел… наверное. Не помню… У меня так бывает. Я когда сильно задумаюсь, если меня не толкнуть, так и просижу ночь или день. К врачу даже обращался. Тот смеется. Об чем, говорит, думаешь? Что, говорит, за индивид такой? Никто не хочет думать, а ты думаешь? Не думай, говорит, вот и все твое лекарство. А я не могу. Мне не остановиться. Вот как. Вы знаете, мне вчера сорок восемь лет стукнуло! Еду я в электричке, а сам думаю: какое же нынче число? Спросить неудобно. Скажут, совсем уж запился! А я не пьющий шибко. Гляжу, один гражданин газетку читает. Свеженькая? — я его спрашиваю. А сам норовлю скорее число глянуть. Гражданин долго на меня смотрел недоверчиво. Люди стали недоверчивы. А число я все равно углядел, и тут меня стукнуло, что, покуда я глядел, мне исполнилось сорок восемь лет! Мать моя, Полина Ивановна, родила меня поздно. Ей самой было сорок два года. А вообще я приехал сюда за пальтом. Пальто у меня сейчас не было. Жена при разделе имущества и пальто мое упаковала. Я ей говорю: Вера Петровна, того пальто не стоит, чтоб его еще и прятать. Оно по карман с дырочками и хоть раньше было зеленого цвета, то теперь черное. Не дала. Даже и головы в мою сторону не повернула! Ну, думаю, ладно, все одно в Москву еду, куплю пальто! И вчера, ходя по городу, нашел… Разрешите покажу?

Д а ш а. Покажите.

Т и х о в (разворачивает пакет, что лежит на столе. В нем пальто. Тихое его надевает. Пальто длинное и нелепое). Вот…

Д а ш а. Оно же большое вам!

Т и х о в. Это все равно… А потом, в большом пальто даже удобнее. Размашистее как-то. Ничего тебя не теснит, не давит. И вид со стороны даже художественный! Так за какого-нибудь и прошмыгнешь в жизни! А что? Разве скажут, что так одет станочник Тихов? Никто не скажет. А подумают, что неудачный художник! Но ведь в самом деле, Дашенька, есть же во мне талант? Вот и в вас живет звезда! Ведь вы же первая в драмкружке были!

Д а ш а. А что мне с моим талантом? Кому он нужен? Кому вообще талант нужен? Талант свободы требует! Жизни требует неограниченной! И почитания требует, и уважения! А я что? Что я имею, Аркадий Калинович?

Т и х о в. А? Почему вы побелели?

Д а ш а. Послушайте, Аркадий Калинович! Мне и так несладко! Понимаете вы это? Меня едва к вам в гостиницу пустили! Ведь у меня даже прописки нету! Я у хозяйки живу на птичьих правах…

Т и х о в. Вернитесь домой, дома лучше…

Д а ш а. Чем лучше? Чем?! Что там у меня за перспективы? Пойти на наш завод изолировщицей? Распухнуть к тридцати, а к сорока ходить на шпильках и молодиться?! Искать тайных встреч? Это же тоска! Раз в неделю в кинотеатр! Массовый поход на индийскую картину! А если бы я еще за вас вышла!

Т и х о в. Да-да… Я понимаю! Душа требует высокого, а где его взять?!

Д а ш а. При чем тут высокий он или низкий?

Т и х о в. Я про другое. Я про жизнь духа! Вот ведь есть же в человеке тайная эта жизнь? И производит она в нем работу, и трудится денно и нощно… Для чего?! Для кого?! Конечно, зачем вам я? А вот вы мне очень нужны. И вы мне так нужны, как уже никто не станет выше. И нету вас — и ничего не надо. Во мне, Дашенька, талант живет. А какой, не знаю! Однако я его еще в детстве в себе почуял. Он пузырится во мне, разные причудливые формы в мозгу творит! Человек я ростом невысокий, а хотелось вот как-то встать таким образом, чтобы весь мир меня увидел. Я, может, Даша, гений, а вот в чем — не знаю. И это меня мучает. Я не сумасшедший. Обращался к разным специалистам, все утверждают, что я здоров как бык! А зачем мне животное здоровье? Я по-человечески хочу быть здоров. И что это вообще пошли за манеры среди врачей? Если так дальше дело пойдет, то скоро женщинам говорить станут, что, мол, здорова как корова! Форменное безобразие.

Д а ш а. Зачем вы меня звали?

Т и х о в. Денег вам предложить. Вот тут у меня пять тысяч рублей… Извините, что в газете. Сколько мог, столько и собрал. (Садится на кровать. Пауза.) Возьмите! Дарья Трофимовна! Не вгоняйте вы меня в стыд! Что же я… И я человек! Ну не вышел ростом, умом не дошел. Дашенька, у меня все сгорело внутри! Там все… У меня от боли живот черный сделался! Ей-богу… А тут еще пятки полопались на нервной почве. И вовсе понятно, что никакой я не жених! Где же это были женихи с полопанными пятками. Ясное дело, что таких не было, да и быть не должно. Вот оно и вышло, что лишний я человек. А ведь если подумать, да подумать так, как следует, что же происходит? Сколько в мире нерожденных? Даже не миллионы, а тьма! А тут выбрали из всех меня! Кто-то выбрал, кому-то я был нужен и для чего-то! Ведь каждая травинка попусту не растет, а уж человек, он и подавно! Ищу ответа, не нахожу. Иной раз кажется — вот он, ответ этот! А его уже нету. Только след один, что-то вроде тумана. Ведь сколько раз было: проснусь ночью, а рядом кто-то спит. Со сна-то забываю, что она это, жена, что в загс ходили… И сам-то я где? А вокруг темно… Вот и подумайте, что лежит человек в майке и трусах посреди России и не знает, где он и кто он. Утром подскочишь и на работу. Там все понятно. Это тебе дали, этого не дали и не дадут… Неужели меня для того только и сотворили, чтобы я, как механизм какой, крутил свой станок! У меня пузырей полная грудь, а мне чего-то там вертеть! А пузыри душевные давят! Лопаются… А к чему? Утомил я вас…

Д а ш а. Нет. Можно я вас поглажу?

Т и х о в. Меня?! Вы… как это? Нет… Если бы я знал, я бы голову вымыл! Мне неудобно, честное слово… Неловко…

Д а ш а. Да подойдите вы ко мне!

Т и х о в. А вот я вина купил! Черт-те что за бутылка. Я такую бутылку отродясь не видывал! Если такая бутылка, то какое там должно быть вино? Я понимаю, нет кругом нормы трезвости… А какая тут к черту трезвость… Ноги подкашиваются. Да и каблуки покосились!

Д а ш а. Вы, может, пальто-то снимете?

Т и х о в. Пальто? Вот это, что ли? Снять? Вот незадача, а?.. Жить неохота, а пальто купил. (Снимает пальто.) Чего?

Д а ш а (садится к столу). Садитесь рядом.

Т и х о в. Спасибо вам! А вы знаете, Дарья Трофимовна, а это даже, если хотите, то благородно. Я ведь, наверное, больше вас никогда не увижу! Никого не увижу… Это очень по-человечески… что вот так я посижу с вами рядом. Я как вспомню наш городок-то! Стыд-то какой! Как я ходил за вами, по пятам ходил! Два года ходил. Весь город смеялся! Как на местного дурачка глядели. И вам-то что за беда! Вам-то за что терпеть такое! И как вы меня ругали… А я спрячусь за забором и жду, в щелочку вас увижу, а после один наплачусь… Такое, знаете, счастье… Так наплакаться… Да вот за этот самый миг разве всего не отдашь? Сижу с вами… Господи, спасибо тебе.

Даша кладет на его руку свою.

Д а ш а. Я много о вас думала…

Тихов сидит не шевелясь.

Там, в нашем городке, бывали минуты, когда я вас ненавидела! Готова была убить! А потом как-то даже и привыкла. Когда уехала сюда, то стала много о вас думать. И как-то мне вас жалко стало. Я даже подумала: а не позвать ли его в гости? И тут вы звоните. Ведь мы с вами не виделись полгода.

Т и х о в. Да… Шесть месяцев и еще две недели.

Д а ш а. Как же вы дальше жить собираетесь?

Т и х о в. А я не собираюсь.

Д а ш а. Как это?

Т и х о в. Что как?

Д а ш а. Что значит не собираетесь?

Т и х о в. А вот вас увидел, и все. А как там дальше, что, не знаю. И знать не хочу. Может, вина выпьем? Посвободнее станет.

Д а ш а. Давайте!

Т и х о в. Правда? Согласны? Я сейчас! (Открывает бутылку, разливает по стаканам.) Теперь, говорят, строго с этим делом! Прямо, говорят, хоть ты министр, а раз пьешь, то тебя в шею!

Д а ш а. Вы же не министр. Откуда вас гнать?

Т и х о в (смеется). Действительно, а откуда меня гнать? С завода я и сам ушел! С квартиры тоже не выгонят, нету и квартиры!

Д а ш а. Но так долго нельзя жить.

Т и х о в. А я, Дарья Тимофеевна, долго жить не собираюсь. У меня примета такая. Раз я собрался помереть, то беспременно помру!

Д а ш а. Ну что за глупости! Как это вы помрете? У вас болит что-нибудь?

Т и х о в. Зачем? Зато у меня есть кусочек бельевой веревочки.

Д а ш а. Ну что у вас есть за манера такая — ляпнуть, а для чего? Непонятно! Ведь все хорошо было, так обязательно надо… Прямо не знаю!

Т и х о в. Простите… я больше не буду.

Д а ш а. Это что у вас, шутка такая?

Т и х о в. Нет…

Д а ш а. А что это?

Т и х о в. Правда это.

Д а ш а. Да?

Т и х о в. Да.

Д а ш а. Ну и… Ну и идите вы к черту! Привет!

Т и х о в. Прощайте. Счастлив был вас видеть. Сверток возьмите, пожалуйста. Иначе боюсь, что сопрут.

Д а ш а. Вы что, идиот, что ли?

Т и х о в. Вы все равно в мое положение не войдете, Дарья Трофимовна! Даша! Возьмите деньги!

Д а ш а. Да как же вы это собираетесь делать?

Т и х о в. Да так, как-нибудь… Не надо вам знать.

Д а ш а. Ну, в гостинице же нельзя!

Т и х о в. Выхода нету. Тут народ привыкший, всякое видали. И главное, хоронить не надо. Сожгут, да и все. Был и не был.

Д а ш а. Да вы что, Аркадий! Да вы что?

Т и х о в. Все, моя ненаглядная! Все. Я дошел до крайней точки! Больше не могу. Я росту маленького, вот и наполнили быстро!

Д а ш а. Давайте сначала выпьем, ладно?

Т и х о в. Конечно. Потому оно после уже точно не выпьешь!

Д а ш а. Не шутите так! Не надо… Аркадий, я вас стану Аркадием звать! Так вот, Аркадий, я вам главного не сказала! Но сначала давайте выпьем…

Тихов к чему-то прислушивается.

Что такое, Аркадий?

Т и х о в. Опять голоса… Кто-то по коридору ходит и разговаривает. Вот я вам, Даша, сказал, что до крайней точки дошел. А правильнее — до краю. Есть такой край у человека. Упрешься в него как в стену и стоишь. И назад страшно, и вперед нельзя.

Д а ш а. Так ведь не любовь же довела вас до этого? А если я вам скажу, что вы мне нравитесь!

Т и х о в. Шутите?

Д а ш а. Нисколько! Тихов, вы же интересный человек! Вас и полюбить интересно!

Т и х о в. Да вы что, Даша… Зачем?

Д а ш а. А затем, что думала о вас. Думала и придумала. Я такой любви не видела, не знала ее.

Т и х о в. Дашенька, знаете, сколько накопилось в душе? Мне это все сказать надо. Загляну в себя, а там все словно копотью покрыто. Неужели надежда какая есть? Ведь эту копоть пальцем поскребешь, а под ней живое, розовое! Шевелится это живое! Жить-то как хочется, Даша! Ведь если вы мне и впрямь надежду даете, то ведь что вы во мне растолкали… Зверя! Да меня теперь и рогатиной не взять!

Д а ш а. А что же мы не пьем?

Т и х о в. Боязно мне…

Пауза.

Д а ш а. Тихов, а Тихов!

Т и х о в. Чего?

Д а ш а. Ты о чем задумался?

Т и х о в. А ведь у меня мама с папой живы. Жизнь их прошла прямо как в аквариуме. Это мне так видится жизнь их. Вроде сидят где-то далеко, далеко, за зеленым толстым стеклом. Мама, наверное, думает: а где-то сынок ее Аркадий… Я как квартиру получил, все хотел маму с папой привезти да показать: вот, мол, каких полов да потолков сын их достиг. А время-то прошло, думаю, чему радоваться?! Дом больше на тюрьму похож! Две комнаты и те темные! Детское белье на кухне, в ванной, да еще и в спальне. Как вырос сын, как ушел… Не помню! Ушел добывать себе карцер! Какую муку-то я пережил в этой квартире! Ведь в ней не спрятаться! Голая! Наверху ругаются, сбоку ругаются соседи, а у нас все слышно! Все голоса, голоса… милая вы моя, хорошая! Пожалели, и на том спасибо.

Д а ш а. Устала я, Аркадий Калинович… (Выпивает.) Рада я вас видеть. Все-таки родное лицо.

Т и х о в. Вы все пробуете на «ты» перейти и не можете… И я хочу и не могу!

Д а ш а. Сейчас мы перейдем! Я у вас деньги возьму…

Т и х о в. Вот и славно! Вы не подумайте! Вы для меня и любовь, вы для меня и дитя!

Д а ш а. Я возьму… мне надо. Иначе красть! Мне очень надо… (Закуривает.) А может, ты уже все знаешь?

Т и х о в. Что знаю?

Д а ш а. Аркадий! Я тебе сейчас все, все расскажу! Понимаешь, мне надо рассказать! Мне поделиться надо… И не каждому скажешь, правда ведь? Вот почему я курю? Да от страха я курю! Вот под ложечкой как ртуть налита. Тяжело и холодно! Или когда дождь идет, к стеклу встанешь, и как-то получается, что не помнишь, где ты. И так хорошо! Можно, конечно, намотать нервы, как вожжи, на руку! Можно! Ну тогда держись! Ты думаешь… Вот я поступала. Со мной нос в нос шли другие девочки. Зачем мы так страдали?! Чтобы убежать от жизни, в которой живем. А побеждают те, кто хочет свою жизнь разнообразить… У них папа! Папы у них! Я теперь сплю с этими папами… Они все в заботах. Их лоб покрыт заботами, кошелек набит заботами. Надо успеть! Надо достать, надо увидеть, надо продать, надо купить, надо, надо… А сам…

«Ах, моя ласковая! У меня всего полчаса! На следующей неделе идем в ресторан! Вот тут тебе кое-что… Жизнь дикая! Всем нужен! Всем нужен!» Я говорю: «Вы «нужник»!» Смеется, а в глазах злость! Не нравится! А я ему ввинчиваю… Я ему порчу тридцать минут удовольствия. Но он уже штаны снимает! Сопит! «Пожалуйста, не надевай при мне домашние тапочки! Я их и без того вижу целыми вечерами! Каждый вечер толстые пятки!» Я ему: «Купи мне туфли! Все вы жмоты!» Он: «Что значит все?» Я: «Может, ты думаешь, что ты один у меня?! Мой единственный лысенький карлик». Тогда он стоит без штанов, в пиджаке и не знает, что ему делать. Или все-таки снимать пиджак, или надевать штаны! Но все подлецы, как им и положено, подлецы! Он снимает пиджак и задирает рубаху. Потом меня пилит хозяйка. «Он хороший клиент! Хорошо платит и бывает полезен! А если тебе что-то не нравится, можешь проваливать!» А куда? Куда мне проваливать? Некуда, Аркадий Калинович! Домой, к маме? Вечером с работы, и тяжелые шаги — шлеп-шлеп… Она всегда по дому босиком ходит. О чем думает, не знаю. Ноги опухшие, ногти на ногах съедены… Как обмылки торчат из пальцев. Отец приходит домой, как в столовую. Скорее поесть и убежать! Тогда все рушится и валится на меня! «Вымой посуду! Не читай! Вынеси мусор!» Выскочишь из дома, а обратно за полночь… А она уже с мокрым полотенцем! Это же унизительно! Каждый день унижения… И они, унижения эти, не кончаются! Уже души нету! Одно тело… (Наливает себе вино.)

Т и х о в. Не пей больше, Дашенька. Только хуже станет.

Д а ш а. Хуже некуда, Аркадий! Конечно, никто не виноват… Поступала — не поступила. Пошла искать работу, жилье. Сняла комнату… На работе вначале пообещали дать временную прописку, а после отказали! Ушла. А хозяйка… Сначала в ресторан меня… потом в другой! Мужчины… выпивка! Подарки! А после — плати по счету! Вот… Ну и полюби теперь такую?!

Т и х о в. Вот и стемнело… Любите вы, Даша, солнце провожать?

Д а ш а. Не помню…

Т и х о в. А я люблю! Вы напрасно расстраиваетесь. Можно жить где-нибудь на чердачке. И пусть солнышко садится… А мы посмотрим! Нам много не надо! (Смеется.) А если что, так и украсть можно!

Д а ш а. Я хозяйке задолжала! А теперь могу отдать! Я верну тебе деньги! Немного погодя верну! (Выпивает.) Только чердак меня не устраивает, Аркадий Калинович! На чердаке я жила! Нет… Мне теперь много надо! Я теперь все возьму! Я за каждый час своего унижения сотни, тысячи потребую!

Т и х о в. Да что вы, Дарья Трофимовна, разве деньги возместят?

Д а ш а. Деньги, да! Ты не знаешь силу денег. А я видела… Я таких красивых женщин видела… Таких красивых, гордых и сломленных деньгами! Так у них-то характер был! А у нас-то он откуда? Ведь упрямство или лень за характер принимаем! Характер — это целый мир! Мне сейчас многих людей приходится видеть… Вот и наблюдаю! Я, Аркадий, мечтою заболела! Стать богатой, богатой!

Т и х о в. У нас не стать…

Д а ш а. Купить дом на юге, у моря… И жить одиноко… Потому что все уже случилось. А раз случилось, значит, не вычеркнуть ни из жизни, ни из памяти! Разве что умереть…

Т и х о в. Да вы все шутите! Я знаю вас! А?! Знаю, Дарья Трофимовна! Сочинитель вы известный! Помните, вы меня разыграли? Сказали, будто за город, на поляну сел самолет военный с американскими знаками. И что летчик сидит на крыле и плачет! А я поверил! И еще подумал, что как тут не заплакать? Вон куда залетел!

Д а ш а (смеется). Помню! Помню! Вот видите, такую глупость и то помню… Только я всю правду рассказала! Я вначале подумала, что не стану рассказывать. И приходить-то я не хотела, а, видно, уже привычка… Клиент требует, надо топать! Маму жалко, просто безумно жалко! Сейчас сидит одна на кухне… и машинально ест хлеб… Она так всегда… Я сейчас закричу! Я не могу больше так жить… Аркадий… Я не могу… Я не могу!!!

Т и х о в. Тихо… Тихо, милая… Прибегут… Услышат… Не плачь! (Плачет сам.) Нет, плачь! Плачь, Дашенька, и я стану плакать! Господи боже, мы маленькие… что же нас-то?

Д а ш а. Вот именно. Что мы сделали плохого?! Кому?!

Звонок телефона.

Т и х о в (берет трубку). Алей? А? Да, я Тихов. У меня… Что? А сколько сейчас? Ну ладно… (Кладет трубку.)

Д а ш а. Кто это?

Т и х о в. Дежурная…

Д а ш а. Ну? И что ей надо?

Т и х о в. До одиннадцати, говорит… А сейчас еще пока десять! У нас с тобой целый час!

Д а ш а. Я думала, ты скажешь, целая жизнь! Зря я к тебе пришла… И ты не виноват. Ты всегда был таким, таким и останешься. Удавиться ты всерьез решил?

Т и х о в. Вроде…

Д а ш а. Ну давай, действуй! Может, когда судьба сподобит, так окажусь в этом же номере с каким-нибудь метисом. Тебя помяну. (Подкрашивается.) Давай, брат Тихов! Хотела сказать — живи, а язык не поворачивается. Я не со зла! Тихов, а ты в бога веришь?

Т и х о в. Немножечко… Но боюсь его сильно!

Д а ш а. Ты думаешь, что бог — это он? А может, бог — это женщина? (Подходит к Тихову.) Прости меня.

Т и х о в. Что вы?! Деньги не забудьте, Даша.

Д а ш а. Хочешь, я твоей буду? Хочешь? А! Хочешь! Ну, я сейчас, я мигом! (Начинает раздеваться.) А то неудобно деньги брать! Даже подло!

Т и х о в. Не надо… Я не стану.

Д а ш а. Да брось ты, дядя Аркадий! Плюнь! Сейчас мы интим соорудим! (Зажигает торшер, гасит верхний свет.) А музыки у тебя нет?

Т и х о в. Какой музыки?

Д а ш а. Кассетника нету?

Т и х о в. Нету.

Д а ш а. Тихов, ты только погляди, как я это научилась! Стриптиз! Открыть бы маленький бар, тебя за стойку, кислое пиво подавать, а я на эстраду. Сделать такую маленькую эстраду, обтянуть ее фиолетовым бархатом, крошечный фиолетовый занавес. Играет музыка, и в луче прожектора появляюсь — я! Пьяненькая публика аплодирует мне. Неужели никакой музыки нет? Не могу без музыки настроиться. Да вот же у тебя радио!

Включает его. Из приемника доносятся звуки рояля. Это Шопен. Даша долго стоит и слушает, после идет к коврику у кровати, медленно начинает раздеваться. И вот она раздета.

Дядя Аркадий! Ау!

Она прыгает в кровать. Тихов сидит на стуле опустив голову.

Ну, Аркадий?!

Т и х о в. Я вас все равно люблю…

Д а ш а. Хорошо, хорошо! Только иди! Времени мало!

Т и х о в. Да бог с ним, со временем! Нету его, время этого! Нету! Я могу взять и остановить его!

Д а ш а. Глупый! Там после смерти ничего нет! Ты не надейся проскользнуть в иную жизнь. Нету ее. Как до своего рождения ты ничего не знал, не ощущал, так и после… Не будет нас, Аркадий. Это сейчас, да и то, пока я молода, могу согреть тебя своим материальным телом! Подойди…

Тихов подходит и садится на кровать.

Т и х о в. Даша, а что, как нам вдвоем взять и умереть? Дашенька, чем так жить, лучше уж… Тебе и страшно не будет. Я веревочкой перехвачу горло, а после уж и сам. Давай, Даша!

Д а ш а (кричит). Идиот! Отойди! (Выскакивает из кровати.)

Т и х о в. Я… не то… Даша! Я же… нет! Я подумал, что, может, ты устала…

Д а ш а. Ты ненормальный! Ты псих! Шизик! Перетягивай себя! Веревочкой! А меня оставь в покое!

Т и х о в (твердо). Даша, так жить нельзя!

Д а ш а (поспешно одеваясь). А как можно? Как ты живешь?!

Т и х о в. Дашенька… Голубушка моя… Может, поедем к моим старикам?! Не говори пока ни слова… Не говори, родная. Я тебе скажу… (Становится перед Дашей на колени, прижимается к ее ногам.) Ох, какая ты… Какая ты! (Гладит ее ноги.)

Д а ш а. Ну вот, слава богу, нормальный мужчина! Ну зачем мы поедем-то к твоим старикам? Я один раз ездила к своей бабке в деревню. Бабка с лицом как мутный резиновый шар, и вот с утра чуть ли не до света опустит она ко мне этот свой шар и поднимает меня. «Вставай, корова, огород неполеванный стоит!» Неделю прожила и убежала! Дождь пройдет, не выйти во двор! И все сыро и сыро! Да еще твое сырое лицо! Нет, Тихов… Тебя хорошо бы и в самом деле полюбить…

Т и х о в. И полюби! (Он взволнован.) Полюби! Я, может, от любви твоей другим стану! Вдруг да вскроется чего-нибудь такое… Даша, прыгает вот во мне комок какой-то! Больно-то мне как…

Д а ш а (усаживает его на кровать). Ну ты меня и испугал! Давай, говоришь, веревочкой перехвачу! А глаза бешеные! Тебе больше идет, когда ты просто мелешь чего языком! И волосы у тебя мягкие… Ты, наверное, добрый?

Т и х о в. Не знаю я, Даша. Добра никому не делал.

Д а ш а. Никому? Никогда?!

Т и х о в. Нет. Я вот что еще хочу рассказать! Ты уж прости, что все говорю да говорю. Кончил я ГПТУ и, значит, пошел работать уже. Ну и в вечерку. Приглянулась мне одна учительница. Постарше меня, конечно, проводил я ее раз, другой. Зовет она меня к себе. И вот дошло дело до того самого. Я с себя штаны живо снял, гляжу, она как-то странно, ну не так на меня глядит. А у нее зеркало, трюмо большое как раз напротив. Глянул я в него… И стою в нем я. Красный, а главное — это трусы. Большие такие, серые, до колен… И с того момента будто какой пунктик у меня… Я как-то незаметно сам стал на эти трусы походить!

Д а ш а. Забудь… милый мой! Зачем тебе одному столько в себе копить?! Я тоже поначалу… А хозяйка… Знаешь, как она живет? Четыре комнаты! Каждая комната как музей! Красота! Квартиру на валюту купила! Там у нее все на валюту куплено… Но в глазах всегда страх живет… Она по молодости красивая была. Сейчас ее растащило… Глаза голубые, и в них страх! Это ведь она меня одела… А камушки, думаешь, фальшивые? Нет! Настоящие камушки! Я как-то раз думаю: сниму все это барахло, брошу и убегу! А вспомню ресторан, посудомойку… Всю ночь моешь и моешь! Руки распухнут… Спать охота! Выйдешь на улицу, а тебе еще и жить негде! Да ни за что! Ни за что!

Т и х о в. Где же ты ее встретила?

Д а ш а. Да у нашего же ресторана! Вышла подышать, смотрю, стоит дама. Поглядела на меня, а потом спрашивает: «Нет ли у вас спичек?» Я ей подала. Она в ответ мне импортную сигарету. Закурили, разговорились… Поймала она меня! Только иной раз я думаю, что это я ее поймала! Сидим мы иной раз с нею вдвоем… И так в доме тихо, как в гробу! Детей у нее нет, у меня тоже не будет. В любую минуту милиция может прийти… Она обещала меня к себе прописать. Все-то у нее куплено.

В это время заканчивается музыка.

Голос диктора: «В Москве двадцать два часа тридцать минут. Краткая информация о погоде. Сейчас в Москве десять градусов, ветер северный, умеренный. Температура ночью 5—7 градусов выше нуля». Тихов идет и выключает звук. Звонок телефона.

Т и х о в. Да, я слушаю… У нас еще полчаса! Что вы звоните да звоните! Кто ты такая! Крокодил ты! Да! Да! Плюю я на тебя. Вот, тьфу! Слышала? Ну и иди! И зови! И скажу! Крокодил ты! (Бросает трубку.) Говорит, сейчас милицию позову…

Д а ш а. Ты с ума сошел! Если мои документы проверят, а они проверят! Там прописки уже два года нет…

Т и х о в. И у меня прописки нет!

Д а ш а. А как же тебе номер дали?

Т и х о в. Да за деньги.

Д а ш а. Дверь запер?

Т и х о в. Дверь? А! Сейчас закрою! (Подходит к двери, замыкает ее.)

Д а ш а. Ну вот, придется быстренько линять. (Одевается, поправляет постель.)

Т и х о в. Дашенька, как подумаю, что уж никогда тебя не увижу… Обидно, что жизнь над нами верх взяла! Понятно, что мы люди маленькие. Да только где же тогда большие? Где они, которые помогут нам?

Д а ш а. Каждый сам для себя! Все враги! Ты помнишь, как нас в школе оболванивали? Вы должны чувствовать коллектив! Один за всех, все за одного! А в жизни все на одного! Я посмотрела, как люди пробивают себе дорогу! Я не про таких, как ты. Ваше место в троллейбусе и метро. Вы сильные до первой болезни. Дальше? Вас просто выкидывают за порог. Я вижу пенсионеров, инвалидов… Весь этот хлам человеческий! Ты понимаешь, у нас нет шанса, его никому не дали. Если у тебя есть талант, ты вырвешься, может быть, а как те, у кого его нет? И не вырваться! Ты ведь сам сказал, что тьма-тьмущая нерожденных! А мы, избранные? По молодости лет ходить с печатью энтузиазма на физиономии? Петь туристские песни?! Мне же во всем отказано. Правда, ждать не надо, ни к чему. Нет, правда! Мой сверстник, да еще просто болван. Для него семьдесят пять рублей это неслыханные деньги! Ну, а те, что с толстыми бумажниками? Те себе на уме… И показуха!.. В журналах улыбаются всему свету толстопятые ударницы! Да знаю я их, ударниц! Здоровье есть, глотку имеешь, вот и ударница! Каждая ударница, она ведь как капо! Я помню, как к маме приходила такая. Лена Рахманова! Щеки — во! Задница еще больше! «Ты, Ручьева, не забывай, что коллектив у нас особенный! Не можешь, уйди! Чего ты в моей бригаде торчишь! Вон сколько отстающих! Там и болей! А у меня чтоб без бюллетеней!» И мама, вытаращив глаза от боли, шла на работу! А зачем?! Зачем, если за всю жизнь она только и смогла купить болгарскую стенку! Потом подкопит денег на похороны… Разве я не права? Я про себя говорю!

Т и х о в. Мир поймал тебя. Не знаю… Мне ничего не надо.

Д а ш а. Врешь! Врешь ты все! Что ты, блаженный? Ненормальный, да? Ах, ты меня любишь?! Как же ты меня любишь? Кинул мне в грязной газете пять тысяч и решил, что все?! Чуть ли не долг выполнил! А если я тебе скажу: «Любишь? Купи мне дом на юге, машину, сад разведи!» А как, это не мое дело! Ты — мужчина…

Т и х о в. Но это же невозможно.

Д а ш а. Почему?

Т и х о в. Чем же я заработаю столько денег… Да таких денег никто не зарабатывает!

Д а ш а. Ладно, хватит о деньгах, меня уже от них тошнит. Вернее, без них тошнит. Вот и ты поначалу мне показался оригинальным, а после, вижу, все твои оригинальности в твоем слабом характере. (Берет сумочку, поправляет у зеркала шляпку, надевает перчатки.) Милый, милый, смешной дуралей… Разве можно обогнать стальных коней… (Долго смотрит на Тихова.) Мне тебя жалко… мне и себя жалко… И пенсионеров жалко. А ведь где-то в мире цветут цветы в Ницце, солнце греет камни Рима, кто-то дышит по утрам лондонской прохладой… Кто-то, где-то… (Подходит к двери.) Не могу уйти! Может, и в самом деле я в тебя влюбилась?!

Т и х о в. Нет, Даша. Невозможно же это! Я вот опять своего кобеля Фелисана вспомнил! Ну до того мы похожи, что думается: а не брат ли он, не тень ли моя? Помню, загуляет какая-нибудь сучонка, следом за ней цепь кобелей, и Фелисан мой тоже, как путный, туда же. Только уж я-то знаю, да и сам он, верно, понимал, что ничего у него не выйдет в этом деле! Сучонка эта не замечала его! А кобели такую взбучку давали, что лежал он после неделю и только силился улыбаться распухшей мордой! И улыбочка-то жалкая… Так он с этой улыбочкой, наверное, и сдох… Характер такой, Дашенька!

Д а ш а. Характер! Вот я ухожу, а ты покорно прощаешься! А может, я играю так… Может, не хочу уходить!

Т и х о в. Так ведь все… Скоро одиннадцать.

Д а ш а. И что?

Т и х о в. Нельзя.

Д а ш а. Мы с тобой, как на свидании в тюрьме… Кто тебе сказал, что нельзя?! Ну уж нет! Как угодно, да только не так!

Т и х о в. Даша, деньги-то ты так и не взяла. Ты бы их положила в сумочку.

Д а ш а. А давай кутнем!

Т и х о в. Как?

Д а ш а. Поедем где потеплее, снимем шикарный «люкс» и месяц-полтора, а после трава не расти!

Т и х о в. Без прописок «люкса» не дадут! С меня тут-то за два дня сорок рублей взяли, не считая того, что заплатил за месяц проживания. Заплатил за месяц, а квитанцию как за двое суток дали. А вторые сутки в двенадцать часов ночи кончаются.

Д а ш а. Тихов, никуда я не уйду! А уйдем вместе утром! Даже под дулами милицейских пистолетов. Ура!

Стук в дверь.

Г о л о с  д е ж у р н о й. Гражданин Тихов, пусть ваша дамочка немедленно покинет номер. И вы тоже освободите номер через час! Уже люди внизу дожидаются!

Д а ш а. Скажи людям, пусть они подождут до утра! И не смейте нам мешать!

Г о л о с  д е ж у р н о й. Чего?! Ах ты… Да ты знаешь, что за такие слова! Наглючка! Все! Я иду за Эдуардом Семеновичем!

Т и х о в. Даша, уходи… Уходи, пожалуйста…

Д а ш а. Нет! (Вытаскивает ключ из двери, открывает окно и выбрасывает ключ на улицу.)

Т и х о в. Даша! Восемнадцатый этаж…

Д а ш а (выпивает глоток вина). Хорошо!

Включает музыку. Играет медленный танец. Даша обнимает Тихова, танцует. Во время танца гасит свет.

Конец первого действия

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Т и х о в  в одних брюках сидит в кресле. В руке бокал вина. Не то в его голове, не то из репродуктора льется мелодия. Из ванной нагишом выходит  Д а ш а.

Т и х о в. Даша… У меня от радости аж грудь болит. Ну, подфартило!

Д а ш а. Я тебе нравлюсь?

Т и х о в. Не знаю, уж какие можно слова сказать разные!

Д а ш а. Слова останутся словами! А вот то, что я тебе радость доставила… Я бы за это себе какой-нибудь орден выписала! (Заворачивается в простыню, берет сигарету.) Закури. Это очень вкусные сигареты! Посмотри, какой у них длинный мундштук.

Т и х о в. Да я же не курю.

Д а ш а. Вот тебе зарубочка на память! Бокал вина, красивая женщина, хорошая сигарета.

Т и х о в. Это мне за страдания… Бог дал за страдания!

Д а ш а. Ну, хорошо. Я согласна!

Т и х о в. Ты веришь, я прямо-таки лечу! Вот сейчас руками оттолкнусь и полечу!

Д а ш а. А я? Я еще лететь не готова.

Т и х о в. У меня сил хватит, я двоих унесу.

Д а ш а. Тишенька, ласковый ты мой, Фелисан.

Т и х о в. Ты так не говори. Я ведь заплачу…

Д а ш а. Тишенька, а в самом деле, взять бы да и улететь куда-нибудь? Куда бы хотел?

Т и х о в. В деревню.

Д а ш а (смеется). Тиша, ты неисправим!

Т и х о в. Я знаю, зачем родился. Я только-только понял, зачем я родился! Мне надо было игрушки делать. То-то у меня так ловко в токарном деле все получалось. Только надо было не железки, а дерево точить! Дерево раскрашивать. И подпись на игрушке — мастер Тихов.

Д а ш а. Красиво…

Т и х о в. Потому что сказка, вот и красиво.

Д а ш а. Почему сказка, Тиша?

Т и х о в. Куда мне без тебя? Я теперь как хвост.

Д а ш а. Ты только об этом не переживай, ладно? И вообще кончай страдать! Жить надо! Да что мы, в конце концов, последние люди? Тихов, жить будем?

Т и х о в. Если велишь, еще как будем!

Жесткий, костяшками пальцев стук в дверь.

Г о л о с. Немедленно откройте дверь!

Тихов и Даша застывают.

Т и х о в (шепотом). А сколько время?

Д а ш а (также шепотом). Половина двенадцатого!

Стук повторяется.

М у ж с к о й  г о л о с. Я сказал, немедленно открыть дверь!

Г о л о с  д е ж у р н о й. Вот вам, пожалуйста! Главное, она такая подлючка!

М у ж с к о й  г о л о с. Помолчите! Гражданин Тихов! Ваше пребывание в гостинице до 24.00! Гражданка Арипина! Немедленно — вы меня слышите? — немедленно покиньте отель! (Пауза.) Мне что, милицию вызывать!

Г о л о с  д е ж у р н о й. Надо, Эдуард Семенович! Этот сегодня с каким-то свертком пришел. Сам одетый как последний, а к нему вон какая приперлась!

М у ж с к о й  г о л о с. Может, с Севера… Вы меня слышите? Хорошо… Надежда Ефремовна, не выпускать! Я за постовым… Вы у меня, сволота проклятая, вы у меня! Не хотите по-хорошему!

Пауза.

Т и х о в. Ушел…

Д а ш а. А эта осталась… Тише! Выше нос! Бери пример с Фелисана. Даже побитый, он улыбается! А может, он был собачий Сократ? Как жалко, что собаки писать не умеют.

Т и х о в. Если так станут жить, как сейчас живут некоторые городские, то лет через двести и писать и читать станут.

Д а ш а. Вот и юмор прорезался. (Кричит.) Эй, ты! Ахремовна! Посмотри в замочную скважину! Смотришь? (Сбрасывает с себя простыню.)

Г о л о с  д е ж у р н о й. Ах, подлянка!

Д а ш а. Ты понял, Тихов? Они тут еще и подглядывают! (Подходит и затыкает замочную скважину.) Теперь лучше!

Г о л о с  д е ж у р н о й. Счас тебя, мерзавку, с милицией потащим!

Д а ш а. А что ты такая злая, а? Мымра болотная! Да я своим передком всю милицию протараню! И тебя, заразу, подомну! Ты у меня завтра будешь ходить стриженой! Во всех местах подстригу!

Г о л о с  д е ж у р н о й. Ну, вахлачка! Ну…

Т и х о в. Даша, ну ее к черту!

Д а ш а. Я их ненавижу, Тихов! Сколько я из-за таких беды перетерпела. Еще когда на мойке работала… Обещали в общагу и прописку временную. Так профгрупорг была такая, завопила: «Пусть едет, откуда приехала!» Я говорю: вы, как профсоюзный деятель, должны заботиться о рабочих. А она меня (уже после) матом… Понимаешь, Тихов, когда все время есть грязь, грязью и отрыгается. Ну вот что этой стерве надо? Ты думаешь, она за справедливость ратует? Слышь, ты? Стерва! Триста рублей дам, слиняешь отсюда? Только дверь открой, мы ключ потеряли!

Г о л о с  д е ж у р н о й. Деньги сразу! Сунь под дверь!

Д а ш а (хохочет). А! Тихов, видал?! (Подбегает к двери и бьет в нее кулаком.) Ты! Дрянь! Вот такие, как ты… вы отца родного продадите! И продавали! Сволочи! Жили, как тараканы по щелям! Пожрали — и в щель! Пожрали — и в темноту. А потом на парадах в первых рядах! У нас лучше всех! Что у вас лучше, тараканы!!!

Т и х о в. Даша, не надо, успокойся!

Д а ш а. Отойди! Дурак, дурак… Они же нас продали! Понимаешь ты это или не понимаешь, Фелисан?! Они продали нас за то, чтобы можно было лопать, пусть гнилое, но жрать от пуза! Почти за бесплатно! Что они получали? Зарплату?! Подачки! Пособие как умственным инвалидам!

Г о л о с  Э д у а р д а  С е м е н о в и ч а. Вот сюда, товарищ сержант. Ефремовна, быстро неси запасной ключ.

Г о л о с  д е ж у р н о й. Чего они тут мне наговорили! Это же диссиденты проклятые! Ей-богу, диссиденты!

Г о л о с  Э д у а р д а  С е м е н о в и ч а. Хорошо, хорошо, разберемся. Несите ключи…

Д а ш а. Тихов, что делать? Они сейчас ворвутся! Аркадий!!!

Т и х о в. Сейчас… (Срывает вешалку и ею подпирает дверь.)

Г о л о с  м и л и ц и о н е р а. Гражданин Тихов! Что за безобразие!

Г о л о с  Э д у а р д а  С е м е н о в и ч а. Не очень громко, товарищ сержант. Время позднее. Скорее! Так дайте мне ключи!

Слышно, как поворачивается ключ.

Г о л о с  м и л и ц и о н е р а. Они заперлись! Гражданин Тихов, в чем дело?

Т и х о в. Дело в шляпе, а шляпа в Анапе.

Д а ш а. Тихов, браво! (Хлопает ему.) Иди сюда! Поставь кресло так, чтобы мы могли видеть дверь. Это же спектакль, Тихов! Начинаем радиопередачу «Театр у микрофона»! Сегодня вы можете послушать спектакль по пьесе Аркадия Тихова и Дарьи Арипиной «Голоса». Действующие лица и исполнители…

Г о л о с  Э д у а р д а  С е м е н о в и ч а. Вы себе срок увеличиваете своим театром!

Д а ш а. За что? Эй ты, жулик! За что?!

Г о л о с  м и л и ц и о н е р а. Найдем за что! Ну-ка, откройте по-хорошему!

Г о л о с  д е ж у р н о й. Я поглядела в дырочку, так она там голая плясала!

Д а ш а. Не смотри, ведьма, в дырочку! Ослепнешь!

Г о л о с  м и л и ц и о н е р а. Ну, мы ее поглядим сообща в дежурной комнате!

Д а ш а. Эй ты, мент! Козел ты вонючий! Тебя откуда выписали, валенок? Тебя где так научили разговаривать с дамой?

Г о л о с  м и л и ц и о н е р а. Слыхали? Прямое оскорбление представителя власти!

Т и х о в. Никакой ты не представитель! А дурак ты набитый. Тебе сколько лет?

Г о л о с  м и л и ц и о н е р а. Это к делу не относится!

Удар в дверь.

Д а ш а. Аркадий, а выдержит?

Т и х о в. Вешалка дубовая, и дверь дубовая.

Д а ш а. Мент, а у тебя лоб не чугунный?

Г о л о с  д е ж у р н о й. Ой, что делается!

Теперь удары наносят два человека.

Г о л о с  м и л и ц и о н е р а. Раз, два, взяли!

Удар.

Раз, два, взяли!

Удар.

Т и х о в (поет).

Врагу не сдается

Наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает!

Д а ш а. Это уже скучно! Тишенька, милый, давай выпьем за нашу любовь!

Т и х о в. Давай выпьем…

Чокаются, делают по глотку.

Д а ш а. У нас с тобой полбутылки. Будем экономны!

Г о л о с  Э д у а р д а  С е м е н о в и ч а. Ну ведь вам все равно придется выйти из номера!

Т и х о в. Сколько вы с меня содрали, а? Вы с меня сто шестьдесят рублей содрали, скотина! За двое суток! Могли бы и потерпеть еще сутки!

Г о л о с  Э д у а р д а  С е м е н о в и ч а. Негодяй! Вот негодяй! Пожалел человека, вошел в его положение! Солгал! Я, говорит, к больному человеку приехал!

Д а ш а. Ты так и сказал?

Т и х о в. Как-то само получилось…

Д а ш а. И он действительно к больному… и действительно глубоко… Тишенька! Родной мой… Как хорошо!

Г о л о с  м и л и ц и о н е р а. Нужен инструмент. Надо дверь с петель снимать.

Д а ш а. Что он там сказал?

Т и х о в. Говорит, что дверь надо с петель снять. Ты бы лучше голову себе снял!

Г о л о с  м и л и ц и о н е р а. Сейчас вызову с Петровки ребят, а вы будьте здесь. Я быстро!

Тихов подходит к двери.

Т и х о в. Эдик! А ты скотина!

Г о л о с  Э д у а р д а  С е м е н о в и ч а. Вы за все ответите!

Г о л о с  д е ж у р н о й. Во, Эдуард Семенович! Дрянь!

Д а ш а. Тихов, плюнь. Времени мало. Сейчас приедут спецы… Откроют.

Т и х о в. Даша, тебе страшно?

Д а ш а. Страшно, милый! (Прижимается к Тихову.)

Т и х о в. А мне вот совсем не страшно. Мне с тобой, Даша, ничего не страшно. Это когда ты один, тогда — да… А так, как сейчас, это совсем не страшно, а даже вовсе хорошо! И зачем на нас такую облаву, как на хищников каких… Ой, Даша! У меня же еще конфеты есть! Забыл! (Достает коробку конфет.) Часа полтора за ней стоял.

Д а ш а. Подари их дежурной! Пусть объестся и сдохнет!

Т и х о в. Даша, а ты про них не думай. Ну их! Они там, за дверью. Пусть даже и сюда прибегут, а ты их за дверь, мысленно! Потому что какие же они люди? И не люди они вовсе. А может, они за пушкой пошли? Сейчас пушку поставят — шарах! И дырка! Вот они станут в эту дырку голову совать. Они голову высунут, я им полные глаза наплюю!

Д а ш а. Аркадий, я не маленькая. Не надо так… А как ты женился?

Т и х о в. Обычным манером. С армии пришел, к старикам съездил, погостил. В город вернулся, на свой завод, койку получил. Мастер говорит, женись, отдельную комнату дадим. Я на третьем, а Клава на втором с девчатами. В кино сходили, поговорили про то да про се. Она тоже у меня деревенская. Только у них село большое. Да как-то само получилось. Главное дело, Дашенька, ведь никакой любви промеж нас не было! Вот спроси меня: а чем жила Клава? Может, она стихи украдкой в тетрадочку записывала? Может, голос у нее какой-нибудь силы необыкновенной? Не знаю! Мы как сразу по углам, и каждый в своем углу шебаршил. У нее подруги. Погулять любила, а я больше дома да дома. В лес схожу, поиграю и опять домой. Ага! Я всегда в лес хожу играть. То в войну играю, то себя Болконским вижу! Вот вроде иду, а сам строен, хоть и невысок. Красив… белокур. И с левого боку у меня шпага, а на плечах эполеты. Тяжелые такие. С эполетами хорошо. Нарядно и уютно. А французы ближе, ближе… Я же своих солдатиков веду. В нужный момент достаю шпагу. «Братцы! — прямо на весь лес кричу. — Братцы! За царя! За отечество наше любимое, за светлую Русь — и на врага!» Я, Дашенька, шибко землю нашу люблю. Иной раз вот какую себе жизнь воображаю. Но это чтоб ночь была! Сажусь я в поезд… Фотокарточку твою в паспорт. И везет меня этот поезд в Рим! И почему-то в Риме я всегда снимаю комнатку на чердаке. И будто бы открываю я окошко, а напротив стол. Сажусь. На дворе ночь, цикады и большая белая луна. Пахнет кислым вином и жасмином. Сижу я и думаю: где-то сейчас моя Родина? И почему не знаю, а только по всей России петухи поют, ну и опять же плачу.

Д а ш а. Плакать-то зачем? Так все хорошо было, а он плакать! А я только от злости плачу!

Г о л о с  д е ж у р н о й. Они еще и разговаривают, бесстыжие рожи!

Г о л о с  Э д у а р д а  С е м е н о в и ч а. Прекратите разговоры!

Д а ш а. Надзиратели наши не дремлют!

Т и х о в. А еще я бы хотел стать деревом. Мне кажется, что деревья как люди. Правда, правда! Вот иной вечер красивый закат. Поглядишь на деревья, а они застыли и смотрят! Именно что смотрят! Солнце сядет, отгорит закат, вот тут они что-то друг дружке рассказывают. И вид у них как у людей! Старое дерево и качается по-иному, больное — слышно, как охает, поскрипывает.

Д а ш а. А ты стихи любишь?

Т и х о в. Стихи люблю. Только нынче стихи на стихи непохожие! Вот иной раз читаешь какого-нибудь современного, а уж если и модного, то какой сюжет в голове рисуется. В кастрюлю набросали разных деталей. Гайку, лампочку, триод, шуруп! И давай этой кастрюлей греметь. И кастрюля-то нужна для того, чтоб придать форму!

Звонок телефона.

Д а ш а. Алло? Тихова? Тихов занят критикой современной поэзии. Что? Зачем критиковать современное? Тихов, тебя спрашивают…

Т и х о в. Кто спрашивает?

Д а ш а. Алло? А кто спрашивает? Хорошо. Тихов, тебя спрашивает капитан Гордеев.

Т и х о в. Он морской капитан?

Д а ш а. Аркадий, пока он нам зубы заговаривает, они дверь откроют…

Тихов подходит к двери, слушает.

Т и х о в. Когда начнете, скажите нам!

Д а ш а. Ты будешь с ним говорить?

Т и х о в. Нет. Я с начальством говорить не умею. У меня сразу заикание.

Д а ш а (в трубку). Капитан? Улыбнитесь! (Кладет трубку.) Они, наверное, думают, что мы напились. Столько шума из ничего! (Подходит к двери.) Послушайте, вы! Оставьте нас до утра!

Т и х о в. Что-то я замерз! (Надевает пальто.)

Д а ш а. Вы меня слышите?! Оставьте нас в покое до утра! (Тихову.) Я есть захотела! Сейчас бы картошки с селедочкой! Тихов, они начали…

Тихов подбегает, слушает.

Т и х о в. Ага! Сопят! Раз сопят, значит, начали! (Тащит стол и придвигает его к двери.)

Д а ш а. А как ты думаешь, когда они откроют дверь, станут бить нас?

Т и х о в. Станут. Это у них в крови. Им всегда бить хочется. У меня сосед был, Титыч, по фамилии Подшабин. Так этот Титыч Подшабин приходил и сразу с порога жене плюху привешивал. Я его как-то раз у подъезда перехватил. Он росту небольшого, а руки имел длинные, прямо как у обезьяны. Я ему говорю: «Титыч, спешишь?» — «Спешу!» — «Жену, — говорю, — бить?» — «Не! Так, раз вмазать, и хоре!» Стал его расспрашивать, зачем ему это надо. Он долго стоял, думал… После и говорит: а хошь, я и тебе вмажу?! Вот и пойми Титыча Подшабина. Должно быть, натура такая, а применения натуре нету! А помнишь, Слава у нас в городке, рыжий…

Д а ш а. Тихий такой?

Т и х о в. Он как вечер, с черной сумкой за город. А в сумке у него кошка и бутылка бензина. Придет на пустырь, кошку бензином вымочит, потом спичкой чиркнет. Покуда кошка куберты выкидывает в огне, прямо танец огненный!

Д а ш а. А ты видел?

Т и х о в. Нет. Но хорошо представляю. Мне как-то этот Слава рыжий даже показал, как они прыгают. Очень похоже показал! И он не знает, зачем так поступает!

Д а ш а. Тихов, мы где?

Т и х о в. Не знаю…

Д а ш а. Тихов, что ты со мной сделал?

Т и х о в. Дашенька, милая! Что?!

Д а ш а. Не знаю… Я пока не знаю! Тихов, я не смогу больше вернуться назад! Слышишь, там, за дверью. Они шепчутся… Они живут, шепчутся и живут!

Т и х о в. Или мою натуру взять. Всего боюсь! Кто меня напугал? Да никто особенно не пугал, а всего боюсь. Живем, натурами окружены! И стены… Кругом одни стены! А ведь потолок та же самая стена, только называется иначе, чтоб не перепутали. И только что и есть в жизни, так это дверь. А нам через нее никак…

Д а ш а. Окно есть…

Т и х о в. Что?

Д а ш а. Окно есть!

Т и х о в. Окно есть. Да ведь этаж-то восемнадцатый!

Д а ш а. Ну и что?

Т и х о в. Непривычно…

Д а ш а. Но это же выход. Посмотри, какая ночь за окном! Какие звезды… Я так давно не видела звезд. В Москве их почти не видно.

Т и х о в. А у нас в городе они висели прямо над домами.

Д а ш а. Почему ты так странно говоришь? Висели, были? Они и сейчас висят!

Т и х о в. Без нас.

Д а ш а. Без нас… Там теперь все без нас! А я помню, как ты приходил на танцплощадку! Слушай, а сколько же мне было лет, когда ты в меня влюбился?

Т и х о в. Пятнадцать.

Д а ш а. Ничего себе! Какая я была?

Т и х о в. Я тебя в школьном платье увидел. Коричневое платье, белый кружевной воротничок… И ты шла медленно, медленно, будто бы нарочно, чтобы я мог подольше на тебя поглядеть…

Д а ш а. Я помню. Я остановилась перед тобой, и мы долго уступали друг другу дорогу. Почему-то я запомнила тебя сразу. И такое чувство было, словно мы с тобою в одном подъезде живем. Тихов, а может быть, мы повторились? Может, мы жили раньше? Или должны были жить в будущем? Иначе как же понять? Вот ты приходил на танцплощадку, глядел из угла на меня. И даже тогда, когда я не видела тебя, я тебя чувствовала… Тихов, я тебя всегда любила! Я тебя очень, очень любила! Я тебя очень, очень любила! Тихов, а я к тебе бежала! И если бы меня не пропустили, я бы сквозь стены к тебе прошла!

Т и х о в. А может, тебя не пустили? И это не ты?!

Д а ш а. Это я, Тихов! Это я!

Т и х о в. Что же ты мне сказала… (Падает на пол, плачет.) Ой, как больно мне… Ой!

Д а ш а. Ты что, Тишенька, ты что?

Т и х о в. Не слышал я такого… не слышал! Не знал! Не знал!!! Что же я теперь с этой любовью делать стану? Она сожжет меня!

Д а ш а. Я и сама не знала, что люблю… Смеялась над тобой, а сама любила! Оказывается, что любила!

Дверь начинает раскачиваться.

Т и х о в. Эй, вы! Эй! Не надо… Пожалуйста, не надо! Господи, великий господи! Пожалей нас! Ну не вламывайтесь!!!

Г о л о с. А ну прекрати истерику! Убери подпорку! Быстро!

Т и х о в. Сейчас… Я сейчас…

Д а ш а. Тихов! Не смей… Не смей им подчиняться! Я тебе запрещаю!

Г о л о с. Гражданин Тихов! Именем закона!

Д а ш а. Я тут закон! Слышишь, ты! Я ему закон!

Г о л о с. Гражданка Арипина, вы ненормальны! Вы психически нездоровы. Слышите, Тихов, она нездорова. Откройте!

Дверь раскачивается сильнее.

Т и х о в. Они откроют…

Д а ш а. Они откроют…

Т и х о в. А когда я тебя увидел, был май… Шестое мая…

Д а ш а. Я переходила в десятый класс! Я тебе скажу по секрету… На мне были новенькие колготки, и они так меня будоражили! До этого я носила чулки, а тут надела колготки!

В дверь ударили со страшной силой. Тихов и Даша невольно отступили. Второй, третий удары. Слышен новый, возмущенный голос.

В о з м у щ е н н ы й  г о л о с. Послушайте! Это уже хамство! Полтора, понимаете, полтора часа я не могу уснуть! Кретины!

Г о л о с  Э д у а р д а  С е м е н о в и ч а. Сейчас же успокойтесь! Тут милиция, между прочим!

В о з м у щ е н н ы й  г о л о с. Вот именно, что «между прочим»!

Возникает женский возмущенный голос.

Я с вами совершенно согласна! Это безобразие какое-то!

Г о л о с. За этой дверью преступники! Поэтому, граждане, всем разойтись! И немедленно!

Д а ш а. Разошлись… люди! (Бросается к двери.) Люди! Мы не преступники! Слышите?! Помогите!

Новый удар в дверь.

Сволочи… будьте вы прокляты… (Устало идет к Тихову.) Тишенька, ты в пальто?

Т и х о в. Ага… Я в пальто.

Д а ш а. Давай покурим… (Берет сигареты, открывает окно и садится на подоконник.) Какой свежий воздух!

Тихов берет одеяло и прикрывает Дашу.

Спасибо тебе, Тишенька…

Дверь уже трещит.

Г о л о с  Э д у а р д а  С е м е н о в и ч а. Товарищи, поаккуратнее! Вы же так дверь сломаете!

Г о л о с. Отойдите! Сломаем, поставим новую!

Г о л о с  Э д у а р д а  С е м е н о в и ч а. В этом все и дело, что новых таких дверей нет!

Т и х о в. Даша, а что мне делать с деньгами?

Д а ш а. Давай их пустим по ветру! Пусть летят!

Т и х о в. Точно! (Берет пакет, подходит к окну. Даша берет пачку и бросает ее.)

Д а ш а. А представляешь, завтра утром люди станут находить деньги! Кто десятку, кто сотенную! Интересно, кому повезет: хорошим или плохим? Жалко, что не видно, как они летят…

Т и х о в. Вся моя жизнь разлетелась…

Д а ш а. Не жалей, Тиша… Ничего не жалей. Все, что было, все с нами.

Т и х о в. Все в нас.

Д а ш а. Погаси свет…

Тихов гасит свет.

Удары в дверь продолжаются. Тихов идет к Даше. Теперь видны их силуэты на фоне ночного неба. Даша встает на подоконник, рядом с ней встает Тихов.

Г о л о с. Зачем вы погасили свет?

Д а ш а. Пойдем, Тишенька?

Т и х о в. Пойдем.

Д а ш а. Эй вы! Адью!

Т и х о в. Лучше всего до новых встреч…

Д а ш а. Если мы когда-нибудь еще раз придем на эту землю, я бы не хотела слышать эти голоса…

Тихов и Даша шагают с подоконника в пустоту. С грохотом падает дверь. Зажигается свет. Номер пуст… Мы слышим, как бегают по номеру люди, но их самих не видим.

Г о л о с  Э д у а р д а  С е м е н о в и ч а. Никого… В окно! В окно выкинулись!

Г о л о с  м и л и ц и о н е р а. Вон они!

Г о л о с  д е ж у р н о й. Господи! Царица небесная… Идут! По небу идут!

Г о л о с. Не по небу, а по воздуху…

2 - й  г о л о с. Может, стрелять?

1 - й  г о л о с. Черт его знает… Никаких инструкций по этому поводу нет! А! Стреляй!

2 - й  г о л о с. Пощадить…

Выстрел.

Попал! Девицу шлепнул… Так…

Выстрел…

1 - й  г о л о с. Фу! И этот готов…

Г о л о с  Э д у а р д а  С е м е н о в и ч а. А почему они не падают?

1 - й  г о л о с. Пусть повисят в воздухе. Сейчас пожарных пришлем, снимут. А вы дверь поставьте! Без дверей нельзя!

Свет гаснет.

З а н а в е с.

БЕС

Комедия в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Л и з а.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а — ее бабушка.

И з ю м о в  А н д р е й  Д м и т р и е в и ч.

Р е п е н к о.

К о п е й к и н.

К л а в а — его жена.

Б е с.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

В черном кожаном кресле дремлет  А н д р е й  Д м и т р и е в и ч  И з ю м о в. На нем роскошный халат. В глубине, за целлофановой пленкой, возникает обнаженная  Л и з а. Слышен не то шум дождя, не то шум душа. Возникает легкая танцевальная мелодия.

Голос Лизы: «Ты любишь лето? А я очень, очень люблю».

И з ю м о в (сквозь сон). Не уходи, Лиза!

Голос Лизы: «И поле, летнее поле. Ромашки, васильки…»

И з ю м о в. Не уходи…

Свет за целлофаном гаснет. Входит  Н е к т о. На нем плащ-палатка. Он шумно трясет плащ.

Н е к т о. Природа сошла с ума! (Говорит с сильным акцентом.) Что делайтся! Что делайтся с природа! Это уже не Москва, а общественная баня! Так же льет и так же холодно и сыро. А ведь было время, когда дождь освежал! Приносил благодать. А что вы сидели в потемках? Любите посумерничать?

И з ю м о в. Да, люблю сумерки.

Н е к т о. Мы только одна свечечка! (Зажигает свечу.) Извините, но старомоден. Не желай электричество. (Снимает плащ. Под ним смокинг, белый галстук.)

И з ю м о в. Где я вас видел?

Н е к т о. Во сне. (Начинает говорить без акцента.) Иногда я являюсь во сне. И чего с нами не происходит в сновидениях! Руки мерзнут… (Греет их у пламени свечи.) Я знаю многих людей, которые не любят день. Они ждут ночи, чтобы уснуть. Их жизнь — сон! Вернее, они живут во сне. А вы, Андрей Дмитриевич, сумерки любите?

И з ю м о в. Я в самом деле люблю сумерки. Каждый раз, когда садится солнце, словно не день уходит, а жизнь! И вот так сидишь в кресле, а перед тобой проходят видения. Иногда являются экземпляры вроде вас, но лучше кто-нибудь, чем никого.

Н е к т о. Боитесь одиночества?

И з ю м о в. Боюсь. Потом, привычка поболтать перед сном. А вот как я сегодня уснул, непонятно. Сел в кресло и стал думать о Лизе. У меня хорошенькая соседка. Кажется, все бы отдал за одну только ночь! Старость. Да и что говорить, скоро пятьдесят.

Н е к т о. А Лизе семнадцать.

И з ю м о в. Да! Чудесный возраст! В ней живет какая-то загадка.

Н е к т о. Вы ей нравитесь, Андрей Дмитриевич!

И з ю м о в. Возможно, возможно…

Н е к т о. Ну, а как Париж?

И з ю м о в. Знаете, Париж — это целая страна. Одно ужасно — все дорого!

Н е к т о. Какой красивый костюмчик, однако, вы купили Лизе.

И з ю м о в. Да, очень красивый!

Н е к т о. Так давайте посмотрим, как она примерять станет.

И з ю м о в. Что?

Н е к т о. И вот еще что интересно… Ну, это больше мне интересно. Помните, два года назад Лизина бабушка зашла к вам. Вы ведь соседи?

И з ю м о в. Конечно… А вы знаете, зачем она пришла? За крысидом!

Н е к т о. Не может быть!

И з ю м о в. Честное слово!

Входит  Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Некто исчезает.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Андрей Дмитриевич, вы уж простите старую, да крысы одолели!

И з ю м о в. Какие крысы?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Да я в породах не разбираюсь. Коммуналка у нас. Может, не признали? Соседка ваша, Евгения Леонидовна.

И з ю м о в. Да, да! Проходите, садитесь. У вас, кажется, внучка?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Внучка! Андрей Дмитриевич, сирота растет. Отец помер, мать другую семью создала, а я колготюсь… Девочка в девятый класс пошла. И одеться надо, да и покушать хочется! А тут крысы одолели. Главное дело, бегают и все норовят в глаза тебе заглянуть! Сосед мой, Гоша Копейкин, так тот пробовал их напоить — не пьют. Брезгуют. Так я подумала: нет ли у вас крысида?

И з ю м о в. Вы знаете, есть! Я для дачи его покупал!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Ой, и до чего же у вас квартирка хороша! Конечно, такому писателю не грех…

И з ю м о в (достает коробочку). Вот, пожалуйста. Что?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Да, говорю, такому писателю не грех! А Лиза у меня хорошая…

И з ю м о в. Лиза очень симпатичная! Трогательное существо!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Вот в самую точку! А кому защитить?! Кому достанется цветочек божий? Проходимцу! А так-то она девушка доверчивая, можно я уж по-простому, а?

И з ю м о в. Пожалуйста.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Принимая во внимание, я бы просила, Андрей Дмитриевич, взять Лизу на содержание… Ей уже пятнадцать…

И з ю м о в. Я вас не понял.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Ну уж тогда извините… Пойду!

И з ю м о в. Подождите! Я на самом деле не понял!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Платили бы Лизе, а она всегда… вот подрастет… А постирать, приготовить я могу! А уж я бы постаралась! И потом, соседи. Далеко ходить не надо. Потом, сама-то Лиза прямо без ума от вас. И если потихоньку, то все довольны будем. Не ругайте меня! В положение войдите! Сорок два рубля! Вот вам и вся пенсия! А девочке надеть нечего. Совсем неприлично. Она мне давеча и говорит: «Бабушка, не могу я на улицу выходить, стыдно!» И заплакала… А как же ей?! Андрей Дмитриевич, ради бога! (Встает на колени.) Вы человек состоятельный, Лиза, она отблагодарит!

И з ю м о в. Вы меня взволновали… Видите ли, Лиза девочка приятная… И очень верно, что, когда она вырастет… Я даже… Евгения Леонидовна, но так надо, чтобы все очень тонко! И пусть подрастет!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Не беспокойтесь!

И з ю м о в. Осторожно, не раня самолюбия. Надо, чтобы она сама, понимаете? Что будто бы она сама! Постепенно! Год за годом…

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Так и я про то.

И з ю м о в (вытирает пот). Я вам двести рублей буду давать… в месяц… И ей подарки… Сверх этого…

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Андрей Дмитриевич… (Хватает и целует его руку.) Не ради себя, ради внучки… Ручка какая у вас! Нежная, белая! Вот я еще ее поцелую.

И з ю м о в. Пусть она ко мне в гости ходит. Скажите, что у меня хорошая библиотека.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Вот! Заодно и поучится немного! Чем с этими клепаными шляться, лучше же с человеком солидным, решительным.

И з ю м о в (достает из стола деньги). Вот вам первые двести.

Что-то бормоча, Евгения Леонидовна исчезает.

Н е к т о (появляясь). И все-таки подозрительно, что она пришла?

И з ю м о в. Ничуть!

Н е к т о. С того первого визита прошло два года. Пора бы и Лизе наконец рассчитаться с вами.

И з ю м о в. Лиза очаровательна. Я ее люблю… Но она еще несовершеннолетняя!

Н е к т о. И костюмчик хорош! И все-таки взглянем, что происходит в коммунальной квартире, где проживает ваша любовь.

И з ю м о в. Разве это возможно?

Н е к т о. А как же ваш новый роман? Будете вы его писать?

И з ю м о в. Что?!

Высвечиваются  Р е п е н к о  и  К л а в а; она входит с авоськами, нагруженными продуктами.

К л а в а. Фу-ты! Чем воняет-то?

Р е п е н к о. Опять бабка тараканов травила. Что у нас за страна? Куда ни глянь, кругом тараканы и клопы. И живется им лучше всех! Клав, слышишь?..

К л а в а. Чего?

Р е п е н к о. Лизка опять с пакетом от Изюмова выскочила.

К л а в а. А он разве вернулся? Бабка-то рассказывала — в Париже.

Р е п е н к о. Вернулся. Ну погляди, чего они там делают.

Клава ставит авоськи, на цыпочках подходит к двери и, встав на колени, смотрит в замочную скважину. Высвечиваются  Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а  и  Л и з а. На Лизе нарядный костюм.

Л и з а. Ну как, бабушка?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Ой, балует, балует тебя Андрей Дмитриевич. В прошлом месяце колечко с алмазом, нынче вон какой наряд! И все из уважения. Ой, уважает, уважает он тебя!

Входит  Н е к т о. В руках у него чемоданчик. На голове кепка.

Н е к т о. Вызывали?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Как это ты вошел? Дверь, что ли, незаперта?

Н е к т о. Конечно. Стоит нараспашку.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Вот память. А кажись, ведь цепочку накинула.

Н е к т о. Вызывали?

Л и з а. Да. На кухне раковина течет.

Н е к т о. Как обычно. Сейчас поправим, Лизавета!

Л и з а. Поправьте… (Смотрит на Некто, он выходит.) Бабушка, я… мне… Скажи, а много мне папа оставил денег?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. А что?

Л и з а. Понимаешь, мне маму жалко. Ведь у нее двое! И они мои братья! А ее муж пьет…

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Твой-то отец покойный капли в рот не брал… Вышла замуж — все! Ломоть отрезанный! Никто она нам! И слышать о ней не желаю!

Л и з а. Бабушка, ты подумай, я школу закончила! Я работать пойду, и мне больше не нужно денег. А там маленькие!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. И не проси! И не подходи даже!

Н е к т о (возвращается). Все готово. Все, как говорится, в лучшем виде.

Л и з а. Спасибо.

Н е к т о. Мне «спасибо» не надо. Мне бы рубль.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Иди-иди! Рубль ему. Что мы, миллионщики!

Н е к т о. Не миллионщики, знаю. А только деньги все равно есть. Не жалей денег, бабуля. Если просят, отдай!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Починил? И иди, иди отсюда!

Н е к т о. Дай рубль!

Л и з а. Я сейчас принесу.

Н е к т о. От тебя не возьму! Категорически. Пусть бабуля даст.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Милицию вызвать? У меня за стенкой милиционер!

Н е к т о. Это Репенко, что ли? Он не в счет. Его отставили. Ладно, пойду… Только в следующий раз не проси, бабуля. Не приду! (Уходит.)

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. И кого только не берут в слесаря!

Л и з а. Какие у него глаза странные. Словно без зрачков… Бабушка, а ведь у него в самом деле зрачков нет…

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Пропил зрачки-то!

Л и з а. Бабушка, не могу я носить эти наряды, когда мама так сильно нуждается! Я какой-то барыней выгляжу! А мама в кооператив пошла пакеты целлофановые клеить… А ей нельзя! У нее сердце! А там душно… Бабуля!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Погоди ты про маму-то думать. Тебе самой еще лечиться надо. Эпилепсия, она ведь не проходит ни с чего!

Л и з а. У меня уже давным-давно приступа не было!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Ты только гляди Изюмову не скажи про свою болезнь. После скажем, когда до дела дойдем. И мяску с рынка, и фруктов, а когда и икорки — ведь хочется…

Л и з а. Бабуль, а ты себе представь, что я иду сейчас по Парижу. Я иду по Парижу под руку с Изюмовым…

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. И как они туда едут? Скажи, пожалуйста.

Л и з а. Как они едут, это понятно, но как они вообще оттуда возвращаются!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Ты что это?!

Л и з а. А что?!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Ты хлебушек-то наш кушаешь!

Л и з а. Говорят, что и хлебушек давно не тот! Да и не весь наш. Сама же говоришь: что за хлеб стал? Вот раньше! А еще раньше, до тебя, хлеб куда был лучше. Следуя твоей же логике!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Мы коммунами жили! Мы для вас старались!

Л и з а. Вы о нас не думали! А если бы думали, не жили бы коммуной.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Кто тебя этому научил?

Л и з а. Жизнь, бабуля! Живу, сравниваю!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. И что же ты насравняла?

Л и з а. Бабушка, как ты детей учила? Ведь ты же учитель! Где же такое слово взяла… «насравняла»?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Где взяла… Напридумалось. А учила так, что… Да и попробовал бы мой ученик вот так рассуждать!

Л и з а. Интересно! А как я рассуждаю? Что я, не имею права говорить то, что думаю?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Так ты лучше только думай, а не говори!

Л и з а. Хорошо. Подумав, я и спрашиваю: а кто меня обул? Одел? Заграница проклятая! Музыку я чью слушаю? Ихнюю! Потому что свою лабуду… Нет, есть немного хорошего и у нас! Главного нету! Бабуля, главного — просто и спокойно сказать правду. Мы уже задыхаемся от лжи!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Ты что, хочешь, чтоб тебя посадили?!

Л и з а. За что?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. За это! Все, все! Молчи! Не за такие слова сажали! Дедушку твоего… Ладно! Ишь разошлась!

Л и з а. Вот дурь-то, а! Бабуль! Ну как так можно?! Все об этом говорим, только на кухне. Но ведь все же об этом говорим! И все знают, что за границу не пускают потому, что боятся сравнения. Как будто мы не научились сравнивать и не бывая там.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Ой, распустилась… Что бы ты там делала?

Л и з а. Ничего. Я бы после института поехала туда, поучилась у них. Хочу увидеть Рим, Неаполь, Лондон!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. А по Золотому кольцу…

Л и з а. Ездила. Впечатляет, центр! А жизнь! Жизнь тех, кто в Золотом кольце живет, совсем не золотая. И даже не серебряная! Почему к нам приезжают иностранцы свободно? Свободно обо всем толкуют. Они осваивают пространство, осваивают и жизнь, и философию. Я же не против дисциплины, но я против казенщины, я против…

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Я виновата… Я! Развратила тебя! Джинсы, туфельки, плащи да дубленки! А вот оно как отрыгнулось!

Л и з а. Тебе не нравится, что я хорошо одеваюсь?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Мне не нравится, как ты разговариваешь!

Л и з а. Что у вас за манера затыкать рот любым образом! Как угодно, только бы заткнуть! Поздно, бабуль! Мы уже видели и слышали!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Люди на БАМ едут!

Л и з а. А если я считаю, что мне БАМ не нужен, тогда что?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Как это? Всем нужен, а тебе нет! А герои?! Стахановцы?

Л и з а. Бабуля, для меня это просто звук. Звук!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Больше ни копейки не получишь…

Л и з а. За что?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. За то! Это ты мою жизнь перечеркнула…

Л и з а. А ты не подумала, что ты перечеркнула мою жизнь?! И я-то тебе прощаю, а ты мне — нет? И за что?! За то, что я не хочу жить вашей моралью!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Чьей же ты хочешь, буржуазка проклятая!

Л и з а. Бабуль, успокойся.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Чьей ты хочешь моралью жить? Говори, чьей? Говори!

Л и з а. Я не собираюсь жить… Бабуль, ну ты что?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Я тебе покажу… Вырастила на груди своей, буржуазку вырастила!

Л и з а. Я вовсе не за капитализм ратую… Ты меня не поняла. Просто я хотела, чтобы у нас была свобода слова, мнений… Если хочешь, чтобы все вопросы мы обсуждали всенародно! А иначе это же давиловка какая-то! Вот и ты давишь!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Да я тебя! Да таких травить надо! Все, ни копейки! Все!

Л и з а. Бабуля, но ведь это же мои деньги. Папа мне завещал.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Дура! Сколько твой папа накопил? Три с полтиной! Это изюмовские деньги.

Л и з а. Я не поняла.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. О чем ты с ним разговариваешь?!

Л и з а. Ты можешь мне толком объяснить, что случилось?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Отстань!

Л и з а. Нет, я не отстану!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Мне самой разобраться надо. Ой, сердце… Принеси-ка нитроглицерину! Ой! (Плюхается на стул.)

Лиза убегает за лекарством.

Ох и дура старая… Так если он… если шпион, то я вроде как соучастница?

Л и з а (входя). Держи. (Подает ей лекарство.) Бабуль, я не отстану.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Ну, любит он тебя. По двести рублей каждый месяц… Два года дает… Подарки разные!

Л и з а. Зачем?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Люблю, говорит… Ну я подумала: а куда тебе деваться? Отца нет. У матери другая семья. Я помру… А как оно все вышло? Ты развратилась! Продалась!

Л и з а. Да ты погоди! Какая цель у него?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. У кого?

Л и з а. У Изюмова.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Какая цель у мужика? Про заграницу все знаешь, а тут, где надо, — ничего?

Л и з а. Так ты меня продала, что ли?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Не захочешь, так отдашь ему деньги.

Л и з а. Где я их возьму?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Заработаешь! Меньше по театрам бегать будешь! Вон иди как другие — дворником или уборщицей, а не в институт поступай!

Л и з а. Я пойду… Фу, как мерзко…

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Ты помолчи! Изюмов, а вдруг он шпион! Завербовать хотел?!

Л и з а. А может, от чистого сердца?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Как же! Мне в прошлом месяце золотые сережки… Как же! Может, в милицию заявить. Так заставят, наверное, деньги вернуть… С кем же посоветоваться-то?

Л и з а. Как странно… Но почему же он никогда даже не намекнул? Может, это не так?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Если разобраться, то ведь как мы без Изюмова выжили бы? Мне уже за семьдесят, а тоже хочется… Магазинную котлетку не съешь. Это уж чтобы не мучиться, а помереть скорее, так съешь… Да и на ливерке долго не протянешь. Хочется ведь… А он говорит, если Лиза моей будет, озолочу! Лиза?!

Л и з а. А ведь я еще и маме помогаю… И маме опять же Изюмов платит.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Нет! Тут шпионаж! Ой, сердце! Пойду полежу…

Затемнение. Высвечиваются  И з ю м о в  и  Н е к т о.

И з ю м о в. Что происходит? Сплю я, что ли?

Н е к т о. А уж это как вам удобно. Вообще-то это не имеет никакого значения. (Садится напротив Изюмова.) Не стану вам морочить голову. Выложу сразу, как есть. Сегодня утром, разглядывая себя в зеркале, вы испугались, что стали стареть. И я вас понимаю. Лицо потечет, станет цвета плавленого сырка. А ведь ничего еще не было! Даже любви не было. Была одна изнурительная работа… А любовь? Ведь хочется, страстно хочется любви. И Лиза — это вариант идеальный! Ваш роман только начинается! Он еще на том месте, когда неизвестность дышит! Так вот, сегодня утром, разглядывая себя, вы почувствовали… Ты почувствовал себя плохо! Ты умираешь, Изюмов.

И з ю м о в. Что за бред?!

Н е к т о. Нет, это не бред, это смерть… Обширный инфаркт. Чего же не выдержало твое сердце? Ты всегда жалел и оберегал его. Ты мало волновался. Ты жил себе и жил. Писал для удовольствия да еще за это деньги получал. Ты не участвовал ни в каких выступлениях, не состоял ни в каких группировках. Ты со всеми был приветлив! Всем, всем улыбался! Правда ведь? Тебя называли интеллигентным человеком! И ты тоже так думал, правда?

И з ю м о в. Да, я интеллигентный человек!

Н е к т о. Ты человек хитрый! Ах, какой ты хитрый человек! И все из-за желания жить спокойно.

И з ю м о в. Я просто не вмешиваюсь в политику!

Н е к т о. В твоей стране политики нет. В твоей стране — террор!

И з ю м о в. Это провокация! Я не согласен! В нашей стране порядок! И только наше правительство способно удержать чернь от безумия! От насилия!

Н е к т о. Мы вдвоем, а ты лжешь… Кому ты лжешь? Мне?! Ты не понял, кто я?!

И з ю м о в. Кто ты?..

Н е к т о. Я Бес. Я связующее звено между жизнью твоей и ничем… Там, дальше, ничего нет… Хочешь заглянуть туда, куда ты скоро пойдешь?

И з ю м о в. Нет!

Сцена чуть светлеет. Мы видим, что это чердак. Там и сям расставлена старинная мебель. Кажется, во всем этом нет никакого порядка. Но на самом деле из деталей, что стоят на сцене, будут строиться следующие картины.

Интересно. От этой таинственности у меня холодок в животе.

Б е с. А какой роскошный на тебе халат! Шелковый.

И з ю м о в. Люблю шелк. Он холодит и ласкает тело. (Пауза.) Какой нехороший сон! Больше на бред похожий! Слушайте, а как же теперь? А?! Это правда, что Лиза эпилептик?! Впрочем, она все равно хороша… Ну старуха… Я же просил осторожно, не раня самолюбия! Скотина…

Б е с. Сволочь!

И з ю м о в. Дрянь! Представляете, она в милицию заявит?! Это кошмар какой-то. Что я подкупал семнадцатилетнюю…

Б е с. Скажите, исключительно из рыцарских побуждений! А потом, если нужно, приведите им пример Набокова. Но не исключено, что Лиза, поужинав и тщательно взвесив, придет отдаться! Ведь если не все, то многое в наших руках.

И з ю м о в. Неужели вы в самом деле?.. Слушайте, вы! Я же не сплю! Что со мной?.. Мне плохо! Где телефон? Вот телефон…

Бес отходит в сторону.

(Набирает номер, оглядывается.) Никого… Никого…

Гудки. Бес берет трубку.

Б е с. Алло! Я слушаю. (Голос его совершенно изменился.)

И з ю м о в. Арон?

Б е с. Да, я слушаю.

И з ю м о в. Арончик, это Изюмов! Я к тебе по делу! Слушай, со мной что-то происходит.

Б е с. Что с тобой?

И з ю м о в. Который час?

Б е с. Андрюша, уже два часа ночи! Ты запил?

И з ю м о в. Нет! Но ко мне приходил Бес!

Б е с. Ну и что?

И з ю м о в. Арончик, я к тебе как к специалисту. Ты же невропатолог… Что это может быть? Отчего?

Б е с. Ты точно не пил?

И з ю м о в. Клянусь!

Б е с. Тогда от полового воздержания. Ты воздерживался?

И з ю м о в. Ну не так чтобы… Но, в общем, конечно!

Б е с. Влечение есть? Объект существует?

И з ю м о в. Да! За стенкой объект. Представляешь, Арончик, за стенкой сейчас лежит! Может, даже голенькая лежит!

Б е с. Все нормально, Андрюша. Бери отбойный молоток и долби дырку в стене! Беса не бойся!

И з ю м о в. Точно?

Б е с. Абсолютно!

И з ю м о в. Ты знаешь, он даже некоторым образом хамоват! Да, но тут у меня еще…

Б е с. Все, Андрюша, все. Остальное, если хочешь, завтра. Я сплю!

Гудки зуммера. Изюмов кладет трубку.

(Подходя.) Чем же я вам не угодил, Андрей Дмитриевич? Разве что на французском не разговаривал! Так исключительно потому, что вы его не знаете! Нехорошо, Андрей Дмитриевич!

И з ю м о в. Да что вы в самом деле! Что вы являетесь, пугаете! Это же невозможно! Надо лечиться…

Б е с. Значит, гоните? Без меня справитесь? А то смотрите! Впереди много еще неизвестного!

И з ю м о в. Это я… Это все от нервов.

Б е с. Я понимаю.

И з ю м о в. А жить хочется. И что странно, хочется жить хорошо.

Б е с. Действительно, странно.

И з ю м о в. Мне пятьдесят скоро. И любви в самом деле не было…

Б е с. А хотелось?

И з ю м о в. Как сказать?.. Больше хотелось просто жить! Слушайте, а вы в самом деле Бес? Или это шутка?

Б е с. А что вы вкладываете в понятие «бес»?

И з ю м о в. Некое таинственное существо, созданное для того, чтобы заставлять человека делать ошибки.

Б е с. Это уж прямо-таки приговор! А кем же это существо создано?

И з ю м о в. Более высшим существом, наверное…

Б е с. Богом, что ли? Неужели в вашем понятии Бог такой каверзный? Мало того что он сам наказывает, так он еще и Беса выдумал, чтобы тот бедного человека обманом вывел на нечистый путь.

И з ю м о в. Слаб я в теологии.

Б е с. Тогда рассуждайте проще.

И з ю м о в. Может, вы следствие моего расстроенного здоровья? Может, я психически болен?

Б е с. Мы только что говорили о Лизе. Давайте вернемся к любви!

И з ю м о в. Любить и быть здоровым — это не одно и то же. В мои годы лучше быть здоровым. Как сказано, бытие определяет сознание.

Б е с. С официальной точки зрения — может быть, но с точки зрения философа — чушь. Так что же лучше?

И з ю м о в. Чушь если не лучше, то понятнее и ближе.

Б е с. А в душе?

И з ю м о в. Вам лучше знать, что в моей душе. Но мы так и не дошли до истины в первом вопросе. Кто вы? Если я, согласно бытующему у нас учению, есть продукт эволюции…

Б е с. Вы продукт революции.

И з ю м о в. Об этом со мной даже не пытайтесь говорить. Так вот, в глубокой древности предками моими были обезьяны, а кто ваши предки?

Б е с. Я, видите ли, дорогой Андрей Дмитриевич, — сирота. Я появился сразу. Я — это частица материи, которая необходима, чтобы человек гармонично развивался и совершенствовался. Лиза — это же моя идея.

И з ю м о в. Идея идеей, а как? Практически! Понятное дело, что я попытаюсь, но… я реалист.

Б е с. Ну, раз вы реалист, то и пытаться не надо!

И з ю м о в. Но ведь хочется. Седина в висок, а вы в ребро!

Б е с. Что это вы? Шутите?

И з ю м о в. Шучу.

Б е с. Предупреждайте.

И з ю м о в. Какой-то нескладный сон, не нравится он мне. Все очень долго, замедленно. Если вы хотите, хлопните в ладоши — и Лиза у меня. Хлоп — и мое!

Б е с. Так и убить можно. Хлоп — и нету!

И з ю м о в. Мне кажется, что я влюблен! Само предчувствие любви, ее прелюдия — прекрасно! И после, когда оркестр чувств сыграет все, музыканты складывают инструменты и я, раскланявшись, как это делают дирижеры, ухожу. Я ухожу, а в женщине звучит музыка! И автор ее — я! (Пауза.) Неужели я умираю?

Б е с. Да.

И з ю м о в. Странно… Жил-жил, влюбился в больную девочку и умер. Сюжет! Ах, Бес, в этом государстве просто выжить и то трудно! Когда я думаю о литературе, то мне видится огромный вырубленный сад… Одни пни! И только там и сям расставлены гипсовые бюсты «известных советских»… Вот и я — гипсовый бюст… Но почему же она эпилептик?! Что это?! Какой-то тайный знак мне?! И потом, я не чувствую никакой боли в сердце, может быть, я здоров?

Входит  К о п е й к и н. Одет по-домашнему. Несет матрац и одеяло.

К о п е й к и н. Здорово, мужики. Можно я тут поживу? Баба заела. Вроде и квартиру поделили. У меня своя комнатка, у нее своя. Так нет, давай водить Репенку! Тоже нашла кого… Я, говорит, с ним раньше, чем с тобой. Репенка, говорит, моя первая любовь! Я говорю: ты хоть это дело-то любовью не называй! Не греши, говорю! Неужто правда до меня у ней Репенко был? Это же не человек. Это же станок стругальный! Вот обида так обида! Нет, Клавка дура. Такого, как я, еще поискать надо. Понимаю, найти можно получше, а, черт? Я правильно излагаю?

Б е с. Не путай, Гоша, Беса с чертом. У нас разные профессии. Значит, подслушивал?

К о п е й к и н. Подслушивал.

И з ю м о в. Кто это?

Б е с. Копейкин Гоша. Сосед ваш, Андрей Дмитриевич. Только живет за другой стенкой.

К о п е й к и н. Слушай, а дай мне сто рублей. С меня хватит.

Б е с. С тебя хватит, даже если я ничего не дам. Выбери лучше себе кресло да садись с нами. Беседа, друг мой Гоша, — награда для умного человека.

К о п е й к и н (подсаживаясь). Какой же я умный? Умные хорошо живут. А я знаешь как? Вот стоит очередь, большая такая, километров сто! Ну, я подхожу, спрашиваю: что дают? Никто ничего не знает. Уже, говорят, кончилось что давали. А чего вы, говорю, стоите? Все стоят, и мы стоим. Ну и я становлюсь. И жду. Чего жду? Тут другие подходят за мной… Так вот и стоим. Достанется — хорошо, нет — значит, нет.

И з ю м о в. Что достанется-то?

К о п е й к и н. Не знаю.

И з ю м о в. Ну это же полная глупость.

К о п е й к и н. Конечно! Кто отрицает?

И з ю м о в. Тогда зачем же стоять?

К о п е й к и н. Ну хоть цель есть. А так, без цели… Без цели никак нельзя. Без соли и то можно. Вот хоть взять моего дружка Ваську Трифонова. Я, говорит, пойду пешком в Иерусалим. Город такой есть. Зачем, спрашиваю. Говорит — тянет. А кто, говорю, пустит тебя? Дойдешь до границы — и обратно. А сам он больной! Желудок, то-се! Нет, говорит, и до границы не дойду… Вот ведь — все понимает, а собирается. Народ, он это, он все понимает.

И з ю м о в. А ты разве не народ?

К о п е й к и н. Куда мне. Народ — это которые у мартена, у станка, а я где придется, куда пошлют. А у нас чаще посылают, а уж там как придется.

И з ю м о в. Ну а как приходится?

К о п е й к и н. Смотря куда пошлют. Только ведь в хорошие места не посылают, а норовят подальше и поглубже. А это только рыба ищет, где глубже, человек — он где лучше. А где у нас хорошо? Где нас нет.

Б е с. Уймись, Копейкин, а то ты весь бисер рассыплешь для нас.

К о п е й к и н. Не жалко, бисер-то бракованный. Без дырочек, не вденешь, не поносишь. Настоящего нету. Был, говорят, раньше, но украли. Видно, чужие, свои-то не разбирались.

И з ю м о в. Послушайте, Бес, а что он вообще такое? Для чего он?

Б е с. Дело в том, что он, может быть, скоро умрет, а ему пока деваться некуда. Пусть определяет, куда деть то, что когда-то было Гошей Копейкиным.

И з ю м о в. Что со мной?.. Что?!

Б е с. Ничего. Сон!

И з ю м о в. С ума сойти… Зачем же так пугать…

К о п е й к и н (кричит). Врешь!

Б е с. Что?

К о п е й к и н. Не мог я умереть! Мне еще рано!

Б е с. Я знаю.

К о п е й к и н. Ну?

Б е с. Что ну? Тормозную жидкость пил?

К о п е й к и н. Не в первый раз!

Б е с. Зато в последний! (Хлопает в ладоши.)

Звук множится как эхо. Из темноты выкатывается медицинский стол на колесах. На нем угадываются очертания тела, закрытого простыней.

Уже прикатили в морг? Быстро! Гоша, поди узнай: кого это доставили?

К о п е й к и н (нерешительно подходит). Перегаром прет! (Приоткрывает брезгливо простыню с головы, в ужасе подходит к Бесу.) Что?

Б е с. Что, Гоша?

К о п е й к и н. Там… Это я там… Под простынью… Синий только! Писатель, иди погляди. Вот как бывает… И вот я, и тот… я… А где же я?! Что же мне, что же нам делать?

Б е с. Давайте прощаться!

К о п е й к и н. А этот? (Показывает на тело.)

И з ю м о в. Убери труп! Убери, Бес!

Б е с. Иди простись с телом, Гоша.

К о п е й к и н. Куда ты его хочешь?

Б е с. Понимаешь, Гоша, тело не мое. Кинутся искать, а его нет. А его место в морге.

К о п е й к и н. Слышь, а никак нельзя, чтоб я жил?

Б е с. Не знаю…

К о п е й к и н. Слышь, так нельзя! Я еще не все успел.

И з ю м о в. Не все успел выпить?

К о п е й к и н. А вот так нельзя. Я к тебе на стадион ходил. В шестидесятых ходили мы, слушали вас. Вы там про народ стихами… А у меня вот две руки, и ничего больше. Да и то с похмелья подрагивают. Эх, сатана, чего ты так меня определил?

Б е с. Какие дела не успел сделать?

К о п е й к и н. Да дел много! Витьке трешку не отдал. Нехорошо.

Б е с. Найдет. Сегодня выйдет из пивной и найдет три рубля.

К о п е й к и н. Да? Ловко. Слушай, чего же я еще не успел? Ну конечно! Надо же, забыл! Дочка. А как же дочка моя?! У меня дочь — инвалид. Мы ее по разным домам держим… За ней уход нужен, а мы же на работе! Пришлось сдать. А девочка хорошая! Я бы… я бы сейчас пить бросил и забрал ее! Честно. Я люблю ее.

Б е с. Странно… И чего только не бывает!

И з ю м о в. Прямо готовый сюжет!

Б е с. Да какой это сюжет!

И з ю м о в. Я, кажется, очень болен…

Б е с. Вот и дождь заканчивается. Гроза в Москве — явление тяжелое. Не хватает на всех озона.

К о п е й к и н. Денег тоже не всем хватает. Пойду домой.

Б е с. Гоша, а пойдем погуляем? Ты мне покажешь свою Москву. Любопытен. Сколько уж, кажется, живу, чего только не перевидел на высшем свете, а все мало! (Смотрит на Изюмова.)

И з ю м о в. Уйди, я устал…

Б е с. Гоша, пойдем, тебе идти надо.

К о п е й к и н. Я бы остался. Ой, как тут интересно, у писателя-то. Никогда не был у писателя в гостях. Все думал, что к писателю не попасть. Все равно что к члену Политбюро. Бес, а ты к ним туда ходишь?

Б е с. Конечно.

К о п е й к и н. Ну и как?

Б е с. Что — как?

К о п е й к и н. Вообще.

Б е с. Живут. И так же боятся смерти.

К о п е й к и н. А у тебя зрачков нету! Слышь, писатель, у него зрачков нету!

И з ю м о в. У меня тоже…

Б е с. Оставим его, Копейкин. Послушайте, Андрей Дмитриевич, в случае чего — я рядом.

И з ю м о в. В случае чего?

Б е с. Да мало ли какой случай?!

К о п е й к и н. Возьми, к примеру, меня! Утром, как положено, встал на работу. Васька Трифонов обещал достать. Достал. Выпили. Чувствую, вроде не тот угар. И слабость. Коленки в разные стороны норовят. Думаю, надо идти сдаваться! И только, значит, до проходной, как слышу — начали во мне рубильники выключать. Ага! Хлесть с ног! Ну тут, конечно, общественность. Все возмущаются! Мол, как можно после указа валяться. Вот знаешь, писатель, меня эта общественность сильно задевает! Меня пьяного они видят, а как начальство кругом водку жрет, не видят? Видят! Да что-то не вижу возмущения! Я полкило сыру украл, меня чуть не посадили, а кто вагонами ворует! А кому и дают вагонами! Я, может, когда эту тормозную принимал, догадался, что не та пошла тормозная. Она уже не тормозит, а убивает! А все равно хряпнул… Одно обидно — не жил еще. А может, и верно? Не жил хорошо — и нечего начинать! Верно я говорю?

Б е с. Все, что ты говоришь, верно.

И з ю м о в. Ерунда все это! Нет в моей любви преступления! Я оправдываю себя! У каждого своя метода. Есть даже насильники. Тут что-то не то! Зачем ты явился, Бес? Что значит твое появление?

Бес и Копейкин уходят, поднимаясь вверх по лестнице.

Конечно, это сон! Ах ты, боже ты мой… Ах ты… (Идет в глубь сцены, зажигает настольную лампу над своим столом.) Ага! Я у себя дома! Что же это я гуляю сквозь стены?.. Зачем?

Звонок телефона.

(Испуганно.) А? Что такое? А! Мне… Раз у меня, значит, мне… Брать или не брать? А вдруг не сон? Тогда не брать! А если сон? Ну кому надо среди ночи!.. Посреди земного шара, внутри огромного города, в старом доме… Кто меня нашел?! Там, выше, — бесконечность! Мрак! А тут я создал свой мир… И квартира-то у меня крошечная! Уютная… Не хочу! Оставьте меня в покое. Покоя хочу!

Телефон продолжает звонить.

Проклятье, плевать! Вот он, этот роман, что мне с ним делать?! (Хватает трубку.) Да! Кто? Лиза, здравствуйте… Что-нибудь случилось?! Нет, вы серьезно?! Какая вы хорошая, Лизочка… Какая вы. Мне показалось, что я сошел с ума! Мне страшно, Лиза! Это одиночество! Не перебивайте меня, пожалуйста… Так вот, это одиночество и близкая, такая близкая старость! Мне казалось раньше, что старость больше подходит на осень. Но это неверно! Старость не имеет времени года. Иногда зимой стоит куст, весь покрытый инеем. Роскошный, нарядный куст! Его тряхнешь — и… стоит жалкий, тоненький… Это старость. Я сегодня видел страшный сон! Приходите. Я вам расскажу. Придете? Я стану ждать! (Кладет трубку.) Что-то уж слишком. Н-да… Надо на воды поехать. И кофе. Не пить кофе. Вообще ничего! Только минеральную воду…

Высвечивается комната Копейкиной.

Р е п е н к о. Меня как черт подтолкнул в двери! Иди, мол, смотри и слушай!

К л а в а. Так что худого? Бедной-то девушке? А куда ей деваться? Ей деваться некуда… У нее одна дорога: или к Изюмову, или, как я, на фабрику. А она девушка красивая!

Р е п е н к о. Порченая! Замуж-то кто возьмет?

К л а в а. Может, кто и пожалеет…

Р е п е н к о. Ой, что-то есть тут! Ой, чую, чую!

Стук в дверь.

Клава, открывай, а я сплю! (Прыгает под одеяло.)

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а (входя). Здравствуйте, Клава.

К л а в а. Здравствуйте, Евгения Леонидовна. Что-нибудь случилось?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. По делу. Ефим Григорьевич бывает у вас?

К л а в а. Да, он и сейчас у меня. Спит. Пришел с дежурства и спит.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Ну, так я после.

Р е п е н к о (встает). Чего после? Тут я. Все, проснулся. Теперь и сон не сон. Вот раньше как бухнешься! Прямо как в омут. И лежишь камнем часов двенадцать. Вот это был сон! А теперь… Лег, а веки дрожат! Точно! Как у жулика какого! Слыхали, горе-то какое у Клавдии?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Какое?

Р е п е н к о. Вот! Соседи и те не знают. А ведь совсем недавно соседи знали все. Я, когда участковым работал, бывало, приду к потерпевшему, но сначала к соседям. Те лучше всякого следователя. А после войны в помощи очистки от разных элементов! Я бы памятник соседу поставил. Даже какой, вижу! Стоит сосед у двери соседа и слушает! Лицо строгое, правильное лицо!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Что у Клавдии Семеновны?

Р е п е н к о. У Клавы горе! Муж отравился. Стебанул тормозную жидкость. Ждем сообщения с часу на час! Помереть вот-вот должен.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Ой, беда! Безотказный был! Кран ли починить, мебель двинуть… Ах, беда!

К л а в а. Да ладно! Сам виноватый! Как это можно что ни попадя!.. Да и сами знаете, мы уж и не жили вместе. Все никак развестись не могли. Некогда было. То я на работе, то он… Теперь вот хоронить придется. Вот гад, в какие расходы ввел! Не мог утонуть, скотина, чтоб не нашли! Попил бы из Москвы-реки… Какая разница! Что тормозная, что речная… Колготки не надо?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Какие?

К л а в а. Хорошие. Вчера десять только вынесла. Вахтеры прямо в трусы лезут! И не стыдно им? Да был бы хоть молодой, а то ведь срам глядеть. По два рубля. Надо к людям снисхождение иметь. Друг дружку не выручишь — кто выручит?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Две пары возьму!

Р е п е н к о. Правильно. Выручка — это факт, это серьезно. Сколь ты на чулочной? Лет десять? За эти годы ни разу носков себе не купил. Экономия, факт! Так чего говорите?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Прямо как сказать не знаю… Сосед наш, Изюмов. Дело тут такое… Деньги он нам давал по нашей бедности… Обувает, одевает Лизу.

Р е п е н к о. Ишь благородный какой! С жиру. Ну-ну? Перестал одевать? Перестал давать?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Да нет, дает… Ладно, пойду, пожалуй…

Р е п е н к о. Ну-ну! Куда пойдешь? Пришла — выкладывай! Чтоб все начистоту!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Так это…

Р е п е н к о. Что!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Лиза такое говорит, такое!

К л а в а. Да что же такое?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Правду!

Р е п е н к о. Да?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Прямо и норовит такое сказать… Страх!

К л а в а. Ну? При чем тут деньги?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Так ведь заелась. Я поначалу приняла от Изюмова… Понимала, что не просто дает, а для себя старается. Лиза девушка красивая. Отзывчивая. По двести рублей давал! И моя ошалела! Мне, говорит, не хочется жить тут, я за границу уеду!

Р е п е н к о. Так и сказала?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Еще хуже! Критику навела на наш светлый строй.

Р е п е н к о. Не может быть! Я не слышал!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Такую критику, что страх слушать! Мало нам, что в газетах пишут, так тут еще моя дура рот открыла да пошла! А все Изюмов! Я думаю, не за границу ли он собрался?!

Р е п е н к о. Я как говорил! Пишешь? Сначала в армию, потом в тюрьму! Вот оно после как надо будет писать! Мало их на нашу голову, дармоедов! Молодежь развращают! Значит, говоришь, денег давал, а что взамен? Что требовал?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Скрывал. Придет, глазками поводит… Как там Лиза? Лиза всегда и в гости, и книжку возьмет!

Р е п е н к о. Какую книжку?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Вот я и думаю: а не ихние ли он давал?! Не от книжек ли этих она свихнулась?!

Р е п е н к о. Помочь надо сироте! Вытащим — и на завод. Коллектив поправит! Коллектив — сила! Ладно, будем брать! Молодец бабуля! Вот на таких земля держится. Последние вы… Уйдете, и все! Ослабнет держава. Вы же на себе, все на себе, и бдительность при этом. Чутье! Я бы таким звание давал! И погоны. Чтоб все видели!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Только одно жалко… все-таки двести рубликов. Вы уж там посолиднее. Пусть продолжает давать.

Р е п е н к о. Тоже мысль… А если сразу? Если на десять лет вперед? Я вот как занервничаю, у меня словно мыши в животе забегают.

К л а в а. Кошку съешь.

Р е п е н к о. Бабуля, иди, все нормально будет. Если станет нужно — вызову. И больше никому ни слова. Эх, какого милиционера держава потеряла.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Ой, сердце…

К л а в а. Водички дать?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Ой! Дайте, Клава, дайте, хорошая!

Р е п е н к о. Не умирай, бабуля. Ты у меня единственный шанс! Ты мне сейчас жизнь подарила! Не умирай! Клава, скорее.

Клава несет воду.

Вот, пей, бабуль. Пей! Живи. Тебе жить надо. Доползи до амбразуры. Закрыть не закроешь, но хоть поглядишь, что там.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Нет, мы раньше боялись. Пусть и не так что, да и не наше дело! Начальству всегда видней. Оно вон глаз не смыкает, об нас думая! Раньше какого-нибудь начальника увидишь — так колени холодеют. А сейчас бывает, что начальник в простой магазин идет.

Р е п е н к о. В простой магазин ходит простой начальник!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Пойду полежу… Извините… (Уходит.)

К л а в а. Ты что задумал?

Р е п е н к о. Клава! Ты у меня под ногами не путайся. Не путайся, говорю! Подвернешься — затопчу!

К л а в а. Ты не блажи, а давай как есть.

Р е п е н к о. Пока не знаю как. Как в центрифуге! Вроде и голова большая, да встать нельзя. На испуг брать буду. Получится — считай, каждый год на Черном море мокнуть будешь, пока не обшелушишься! А нам больше Черного и не надо. Дальше горы. А писатель-то он хороший, нет?

К л а в а. Кто его читал?

Р е п е н к о. Не знаем мы своих врагов. А раньше про каждого обстоятельно — где был, что ел… Народ должен знать, что он там пишет! Пусть бы коротенько отчет давал! Хотя бы соседям! Пойду бриться. Рубаху мне и костюм!

Свет гаснет. Высвечиваются  К о п е й к и н  и  Б е с.

К о п е й к и н. А что ты взъелся на этого писателя? Живет да живет.

Б е с. Он еще не вызрел, жить ли ему дальше. А сейчас я столкну людей, от столкновения произойдет ситуация. Ситуация выльется в конфликт. А конфликт — это магниевая вспышка, в которой ясно видно, что куда пойдет. И так далее. Процесс этот в принципе бесконечен.

К о п е й к и н. Ты меня вроде как учишь?

Б е с. Ты угадал.

К о п е й к и н. А зачем? Куда я потом с твоими знаниями? Ты мне лучше вот что скажи. Зачем такие, как Репенко?

Б е с. Не я их выдумал, друг мой Копейкин, их произвела, напитала и содержит среда обитания. Вот живешь ты с Репенко, и сам ты немного Репенко.

Звонок.

Ну вот, он готов. А готов ли Изюмов?

Высвечивается  И з ю м о в. Он входит с  Р е п е н к о  и  К л а в о й.

Р е п е н к о (оглядывается). Чистенько! Уютненько! Здравствуйте! Будем знакомы. Ефим Григорьевич Репенко. Подруга моя, Клава.

И з ю м о в. Чем обязан?

Р е п е н к о. А вы садитесь. Получен сигнал.

И з ю м о в. Какой?

Р е п е н к о. Начну изначально. Находясь у Клавы Копейкиной, а она соседка ваша… Находясь у Клавы по случаю отсутствия ее мужа… Муж у нее при смерти. Не слыхали? Тормозную жидкость дернул! Один уже помер, ждем теперь Гошу.

И з ю м о в. Извините, нельзя ли покороче?

Р е п е н к о. Можно. Влипли вы, Андрей Дмитриевич! Клава, сядь! Не торчи перед взором.

И з ю м о в. Да вы кто, собственно говоря?

Р е п е н к о. Докладываю! Репенко! Был, между прочим, девятнадцать лет назад вашим участковым. Ах, Лиза, Лиза, Лизавета! Я люблю тебя за это! Клава, ты слушай! Главное, Клава, слушай, и все! Вы, собственно, как-то и не доложились? Кем изволите быть?

И з ю м о в. Вам что надо?

Р е п е н к о. Тут дело серьезное! Мы сначала с Клавой так, а потом эдак. Тут ведь какая загвоздка? Бабушка-то Лизина рассказала, как вы внучку ее покупали. Работорговля. Девушка несовершеннолетняя и, как нам известно, больна эпилепсией. Бабка вредная, ничего против не имею, но факт, а? Удостоверившись, вижу — факт! Поначалу я, верный долгу и Отечеству, кинулся было, да вспомнил, что от службы отставлен… в самом начале карьеры. Несправедливо, между прочим. Очень несправедливо! Капитан, начальник наш. Козел. Пьешь, говорит! А я действительно пил! Но исключительно на чужие! Чтоб я свой рубль пропил? Клава, скажи!

К л а в а. Никогда!

Р е п е н к о. Люди давали. Хулиганья было много? Много! Сейчас какой хулиган — к родителям. Сразу им, с порога, — мол, накажу! Те в трепет душевный — и за кошельки! А тут дело серьезное! И потом, как она почти вдова, а я сирота, то вообще — попрошу. Тут ведь по совести надо в положение войти! Мне нынче как жить? Я в охране… Сто двадцать! При нынешней жизни это разве деньги? А скоро пенсия…

И з ю м о в. Я вас не понимаю! Вы что хотите?

Р е п е н к о. Вот народец! Вы, которая интеллигенция, ох и опасный народец! Так и норовит в словах запутать. А я тебе так скажу! Все ты понял! Лизу, соседку несовершеннолетнюю, больную, сироту! Склонял к сожительству! Бабушка ее — свидетель! Мы с Клавой — свидетели! Сегодня от тебя пришла с пакетом, а после, одевшись в буржуйский костюм, такие речи завела, что мы с Клавой сами не знаем, что делать. Если мы слышали, значит, и за это можно сажать! Вот до чего ты довел слабоумненькую сироту! Зачем тебе это надо? Ты, может, извращенец какой?! Раз уж у нас дело дошло до гласности, то я тебя так оглашу, что тебе потом лет пятнадцать не книги, а ответы писать! И если ты решил, что советскому человеку все можно, я тебе докажу обратное!

К л а в а. И потом, вовсе мне не понятно, за что вы ей деньги давали?

И з ю м о в. За красоту… За красоту! Вы же привыкли бесплатно всем пользоваться! Пусть гнилье, да бесплатно… И потом, это мое личное дело!

Р е п е н к о. Ты про личное забудь! Твое личное в кармане! Ты девочке как мозги запудрил, что она норовит за границу удрать, а?!

И з ю м о в. Что вам от меня надо?

К л а в а. Так вот и я красивая была, а ведь ни одна собака денег не давала…

И з ю м о в. Надо было требовать! Надо было… Пусть бы тот, ваш первый мужчина, принес бы и подарил вам колье из жемчуга! Дорогие розы! Пусть бы!

К л а в а. Репенко, что ли?

И з ю м о в. Какой Репенко?

К л а в а. Да вот он… Он и был первым…

Р е п е н к о. Хоть ты и писатель, а дурак! Да разве бабе твоей кольи нужны?! А я ей в дых дал, а она на пол — брык! И я уже сверху! И никуда не денешься, моя!

К л а в а. Мы зачем сюда пришли-то?! Вспоминать, как ты меня обрюхатил?! Будем мы с него деньги брать?

И з ю м о в. Какие деньги?

Р е п е н к о. Да уж лучше наши. Доллары себе оставь. Так что давай, писатель, так порешим. Или я тебя и твою кралю закладываю… Ты помни одно: сам-то, может, и выдержишь, а она нет… Существо-то хрупкое, лопнет. Лопнет, тебя возненавидит!

И з ю м о в. Лиза?! Меня?! За что… Ах да… Конечно… Как это ужасно! Как глупо и страшно! Ну и сколько же вы хотите с меня взять?

Р е п е н к о. Пятьдесят тысяч. Сразу.

И з ю м о в. А двадцать пять… Рублей… В рассрочку?

К л а в а. Ты с ним не связывайся… Он паук, он тебя обвяжет…

Р е п е н к о. Я его подвешу за одно место! Ты у меня еще повисишь да попукаешь!

И з ю м о в. Двадцать тысяч… У меня больше нет…

Р е п е н к о. А меня не колышет, есть у тебя или нет! (Направляет на Изюмова настольную лампу.) Кто же тебя научил бабке деньги давать, а?! Может, ты и с бабкой сожительствуешь? Отвечай! Молчишь? Значит, и бабку в грех вогнал! Во дает… Может, какие специальные лекарства принимаешь?

И з ю м о в. Мне плохо… Уйдите… мне плохо…

Р е п е н к о (выключает свет). Что я с Лизой сделаю! Пошли, Клава, а ты подумай. Подумай, где тебе достать остальные тридцать! Не достанешь, я Лизу прижму! Она девушка нервная, больная! Она в припадке такое говорит, чего и не было! И вот что… Ты таблеточек прими. Ты мне, писатель, живой нужен! Мы пойдем с Клавой, мы с Клавой подумаем… Но и ты подумай! Ты человек общественный, заметный. А заметный человек, он как забор! На него все вешают, и все на нем видно. Ведь тут такое дело завести можно! А так как я человек еще не старый и усердный, то сам понимаешь! От Верховного и ниже — все адреса знаю! Всем изложу. Чего-чего, а чернила наше Отечество выпускает! Так что ты на своей пишущей машинке за мной не угонишься! Мы пойдем с Клавой покушаем, а ты, развратник, подумай! В каком обществе живешь, какой моралью тебя пропитали!

Репенко и Клава уходят. Появляются  Б е с  и  К о п е й к и н, во фраке с жабо и в трусах.

К о п е й к и н. А почему я должен ходить без штанов?! Мне это унизительно. А потом, мне карманов не хватает. Да! Мне руки некуда засунуть!

Б е с. Засовывать руки в карманы, а также за проймы в жилетке — дурная привычка. Ты же не портной!

К о п е й к и н. Фрак мне идет. Если было бы можно, я бы всегда ходил во фраке. Если мне еще штаны надеть…

Б е с. Без штанов погуляешь, еще не зима! Понял? Без штанов, как на карнавале!

И з ю м о в. А вы куда?

Б е с. Мы? Просто так. Скоро антракт, пойдем по фойе погуляем. Интересно же знать, что про нас говорят.

К о п е й к и н. Я в таком виде людям не покажусь. Ты меня хоть убей!

Б е с (Изюмову). Андрей Дмитриевич, что с вами?

И з ю м о в. А зачем этот жулик понадобился, Репенко?

Б е с. Гони его в шею!

И з ю м о в. Но он жаловаться станет, кляузничать!

Б е с. На чужой роток не накинешь платок.

И з ю м о в. Он меня теперь так ославит… Ужас какой! И Лизу…

К о п е й к и н. Надо было не так! Надо было сначала Репенку ухлопать, а после дернуть тормозной. Ну, Клавка-то дура! Я хоть не бил ее, а этот будет! Мы с ней последние два года вроде как в разводе были. Она в своей комнате, я в своей. Смотрю, этот сторож стал к ней наезжать. Мурло… Сядет, гад, на кухне и яичницу жрет. А Клавка перед ним на цырлах бегает! Я нарочно еще выйду, открою банку частика мелкого… и без хлеба… Вилочкой поковыряю. Он уйдет, а Клавка тихонечко мне сунет колбасы или там помидорку. Жалела. А дочка у нас в интернате. Сдали. Она с Лизой дружила. Лиза хорошая, она душевная… Я бы перед дочкой еще повинился!

Б е с. Женщина, брат Копейкин, существо удивительное. Она куда как возвышеннее и чище мужчины. Но это которая не разочарованная женщина! Нельзя разочаровывать женщину! Если уж ее с детства стали не бабой, а женщиной величать, так и все полагающее к этому дайте ей! Правда, у вас с некоторых пор взвалили всю грязную да скучную работу на женщину — и давай ей петь про героизм ее да мужество! А зачем женщине иметь мужские качества? Вовсе лишняя материя.

К о п е й к и н. Зато государству сплошь выгода!

Б е с. Вот сразу видно, что человек ты глупый! Какая же выгода государству, если эта омужиченная женщина с порванными от натуги кишками и прочими другими дефектами материт дома мужа, тот — ее, а их вместе — собственные дети? Что получается? Огрубление нравов, оглупление умов! Потому как от женщины исходит гармония!

И з ю м о в. Что мы ищем в женщине? Спервоначалу инстинкт, так? После инстинкт одевается поэтическим покрывалом. Потом все это превращается в привычку. А где же гармония? В чем она?

Б е с. Тебя кто рожал? Мартеновская печь? Тебя родила женщина! Другая женщина стала тебе женой.

К о п е й к и н. Защищаешь баб? Сам их выдумал, сам и защищаешь? Бывают, конечно, и хорошие, но все хорошие — чужие. А свои? Я бы сейчас иностранную взял. У них там что баба, что машина, хоть и дорогие, но сильные и чистые. Главное дело, обеспеченные. Вот я лично так скажу. Ломал-ломал я спину целую жизнь — и что? Вот он, конец. А ты в мой шифоньер загляни, там пиджак и две рубахи. А почему? Скажете — пил? Нет. Все пьют. Только такие, как я, что подешевле, а другие — что подороже. Обеднение оттого, что не крал. Красть я так и не научился. Если бы я воровал, то жил бы дольше. Все воруют. Один я… Вот придурок, а? Пустую бутылку и ту не возьму. Чужая!

Б е с. Вся твоя беда, что врешь много.

К о п е й к и н. Я вру?! Вру…

Б е с. А ведь ты со стихов начинал.

К о п е й к и н. Ты что, следователь, прокурор?! Ты кто в самом деле? А если я тебе по рогам врежу?

Б е с. Любопытный пролетарий. Чуть что — сразу по рогам. Бунтуешь, Гоша?

К о п е й к и н. Ты прав не имеешь. Кто тебе такие права дал, что сюда меня притащил?! Где твои документы?

Б е с. Надень штаны, Гоша.

К о п е й к и н. Ладно. Там сами наденут. Это чей фрак?

Б е с. Одного дворянина. Уехал жить за границу, так и не вернулся. Не любил жить без комфорта. Нету, говорят, в нашем отечестве комфортной среды, и тротуаров, говорит, у вас не моют с мылом. Я ему: не моют, говорю, да и народ, говорю, ежели приглядеться, тоже грязненький! А он: верно, говорит, грязненький! И уехал!

К о п е й к и н. И теперь уезжают… Нет, великоват фрак, а сукно как новое! Может, мне генералом одеться?

Б е с. Ну какой из тебя генерал?

К о п е й к и н. Вон у тебя сколько генеральских мундиров… Жалко, что ли?

Б е с. Неудобная для обычного ношения форма, и потом, требует аккуратности и воздержанности.

К о п е й к и н. А сколько у тебя кожанок! Прямо как в комиссионке! А наган чей?

И з ю м о в. Да, действительно, наган! (Берет в руки.) Ну и дела! (Стреляет неожиданно в Беса.)

Б е с. Реалист ты, Изюмов. Грустно как… Реалист!

И з ю м о в. Да? (Смеется.) Я — соцреалист!

К о п е й к и н. Патроны, наверное, холостые. Вот бесовская порода — что делает!

Б е с. Я ничего не делаю. Я только наблюдаю.

К о п е й к и н. Глянь, моль! (Ловит ее.) Железная она, что ли?

Б е с. Золотая! У меня на чердаке живет.

И з ю м о в. Черт знает что… Мистика какая-то… (Присматривается.) Ведь она в самом деле золотая.

К о п е й к и н. Точно, золотая. (Берет коробок спичек со стола, прячет моль в коробок.)

Б е с. Ты это зачем?

К о п е й к и н. Пригодится. А как узнать, самка или самец?

Б е с. Разводить задумал?

К о п е й к и н. А что? Крокодилов-то разводят, а тут моль золотая! Ее можно сразу на брошку.

Б е с. Кормить ее надо! Золотом! Андрей Дмитриевич, оденьтесь. К вам скоро Лиза придет.

И з ю м о в. Вы серьезно?

Б е с. Да. Мы с Копейкиным пойдем о жизни поговорим, а вы тут подумайте, приготовьтесь. Андрей Дмитриевич, весна прошла, лето уходит… Да и время нынче путаное. Я про погоду. Не поймешь, где начинается зима и когда кончается лето. Да и в воздухе азотом отдает. Серы много. У нас, в преисподней, экологически чистое производство. Закрытый цикл! Ну, целуйте ручки Лизе. Прелестная девушка!

К о п е й к и н. Бес, как бы мне Репенко прихлопнуть?

Б е с. За что?

К о п е й к и н. Он у меня все отобрал… И жену, и дочку… И дочка, выходит, не моя! А зачем я тогда жил?!

Б е с. Что же ты при жизни Репенко боялся?! Почему живой ты в дом его пускал?! Почему не убил тогда?!

И з ю м о в. А я? Мне что делать?

Б е с. Делай что хочешь… Живи!

И з ю м о в. Не хочу… Больше не хочу…

Б е с. Сдался?

И з ю м о в. Устал… (Садится в кресло.)

К о п е й к и н. А без штанов свежевато…

Б е с. Иди-иди. Всю жизнь без штанов проходил, а не привык…

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

И з ю м о в  расставляет на столике цветы. На нем элегантная стеганая домашняя куртка. Он заметно нервничает. Звонок. Изюмов достает платочек, промокает губы и идет открывать дверь. Возвращается с  Л и з о й.

И з ю м о в. Милости прошу!

Л и з а. Спасибо… Я вам не помешала?

И з ю м о в. Я вас ждал.

Л и з а. Андрей Дмитриевич, я сказать вам хочу!

И з ю м о в. Подождите. Еще день назад я мог бы сказать, что влюблен! А сейчас уже ничего нет, один серый пепел. Кто вы, Лиза? Я так любил вас!

Л и з а. Это не так! Это я вас любила! Но сейчас я много, я очень много думала… Я вас любила несколько иначе, чем положено. Я просто знала, что вы тот, которого следует называть своим кумиром… которого и следует любить! Вы знаете, во мне уже много неправды. Я это очень поняла! Когда я узнала о деньгах, что вы давали моей бабушке, то первое желание было такое: схватить эти деньги и кинуть их вам в лицо! Но этих денег-то нет…

И з ю м о в. Лиза, садитесь, милая… садитесь! Вот сюда, где цветы… Я слушаю вас…

Л и з а. А денег нет… И я подумала, что, наверное… Нет! Я подумала, что без ваших денег давно бы все помертвело… Да! Я бы искала возможность их заработать! А кто виноват? Родители, которые не могли меня обеспечить?! Но и они не виноваты… Вы знаете, Андрей Дмитриевич, я уже не могу без денег! Но я пришла не осуждать, я пришла поблагодарить вас. Я вам очень благодарна. Я много думала о вашем поступке и поняла, что вы человек благородный. Теперь таких нет. И, наверное, я смогу полюбить вас иначе. Я плохо вас знаю, но, узнав, конечно же полюблю!

И з ю м о в. Нет!

Л и з а. Что?

И з ю м о в. А зачем тогда Репенко? Что вы от меня хотите?

Л и з а. Какой Репенко?

И з ю м о в. Ну этот, который… Ну, это неважно! Вы сейчас пришли посмеяться надо мной? Так? Вас ведь Бес послал!

Л и з а. Я ничего не понимаю! Вы так шутите? Извините, я пойду!

И з ю м о в. Ну уж нет! Вы пришли со мной рассчитаться?

Л и з а. Только не надо так на меня смотреть. Я не ваша вещь!

И з ю м о в. Лиза, я так любил…

Л и з а. Погодите! Вы хотите, чтобы я была вашей любовницей?

И з ю м о в. Но если нельзя стать возлюбленной…

Лиза начинает раздеваться.

(Отворачивается.) Я все представлял иначе.

Л и з а. Как?

И з ю м о в. Не знаю. Но иначе. Я думал, вы меня полюбите…

Л и з а. Что же мне делать!

И з ю м о в. Лиза… (Обнимает ее.) Боже мой, я тебя впервые обнимаю…

Л и з а. Вы мне всегда, всегда нравились, Андрей Дмитриевич!

И з ю м о в. Ты правду говоришь?

Л и з а. Честное слово! Всегда, всегда! И сколько раз я мечтала, что вот вы возьмете меня за руку… Вы добрый, хороший! И ваш поступок с деньгами, он прекрасный.

И з ю м о в. Это правда? Это сон, Лиза? Ты не представляешь, как я бываю добр! У меня голова кружится…

Л и з а. Поцелуй меня!

И з ю м о в. Лиза, ты подумай, очень подумай! Ты подумала? Да?

Л и з а. Да!

И з ю м о в. Я ничего тебе не обещаю! Но, Лиза, я всегда твой!

Л и з а. И я твоя…

И з ю м о в. Что же с нами будет дальше?

Л и з а. Ты не думай об этом! Сейчас об этом не надо думать!

И з ю м о в. Как ты еще легкомысленна… Ты не знаешь, как страшно нам будет после!

Л и з а. Но почему? Почему? Если я люблю тебя и ты меня любишь?

И з ю м о в. Я привязал тебя к себе деньгами! Не будь их…

Л и з а. Это правда. Не будь их, не было бы меня той, какая я сейчас. Как страшно! С одной стороны, деньги уберегли меня от унижения, но тут же потребовали расчета! И это также унизительно! Ты знаешь, как мне было стыдно позвонить в твою дверь?! Но раз уж я позвонила, перешагнула порог, то делай со мной что хочешь!

И з ю м о в. Ну а после? Что дальше?

Л и з а. А дальше жизнь…

И з ю м о в. И все? А Репенко заломил пятьдесят тысяч… Пятьдесят тысяч за это?

Л и з а. Что мне делать?

И з ю м о в. Пятьдесят тысяч?! С ума сойти! Лиза, да мне ничего для тебя не жаль! Но как мы странно устроены? Как только дело доходит до чего-то реального, конкретного, как мы тут же считать… И вот уже нету того светлого и таинственного ощущения счастья… И не ты виновата, а я! Но почему, почему, а? Ведь я же был искренен!

Л и з а. Нам не надо так много рассуждать! Нужно сделать то, что полагается делать в этих случаях.

И з ю м о в. Ты так говоришь… у тебя были мужчины?

Л и з а. Вы пошляк, Андрей Дмитриевич! Или испорченный…

И з ю м о в. Нет! Это я от ревности!

Л и з а. Неправда… Оттого что деньги давали. Потратили… Купили! Нету… Ничего нету… Что же вы со мной сделали, Андрей Дмитриевич?!

И з ю м о в. Как ты хороша! Как хороша! Иди сюда, иди! Нет, уж лучше умереть за один только миг близости с тобой! Лиза! Я хотел бы отказаться от тебя, но это выше меня! Я даже и думать не хочу! Раз такой случай… Пусть на один вечер, но моя! Может, я не прав, Лиза? Ну не молчи! Не надо молчать, любимая! Говори что хочешь, говори… Ругай меня, оскорбляй! Нету у меня счастья, нету его! А сейчас вот, сию минуту, есть, понимаешь?

Л и з а (идет к диванчику). Скорее… Скорее! Мне плохо, плохо… (Падает.)

Затемнение.

Высвечиваются  Б е с  и  К о п е й к и н. Слышны крики и стоны Лизы, удары босых пяток об пол.

Голос Изюмова: «Лиза… Лиза… Лиза… Господи! Что с тобой происходит, Лиза…»

К о п е й к и н. Она как-то в коридоре упала… Дома никого не было, а она упала… Так вся до крови побилась. Отец у нее нервный был, больной… Мать свою, Евгению Леонидовну, прямо ненавидел… И боялся… Тихий был… Его не увидишь, не услышишь…

Б е с. Лиза!

Голос Лизы: «Я слышу тебя!»

Б е с. Отдохни…

Стоны прекращаются.

К о п е й к и н. А может, он на ней женится?

Б е с. Посмотрим…

К о п е й к и н. Да не женится он на ней! Знаешь же, что не женится, а болтаешь!

Б е с. Гоша, не злись… Мы одинаково бессильны. Что ты, что я… Как-то все случается помимо нашей воли… Нету, ничего нету!

К о п е й к и н. Деньги-то есть…

Б е с. А деньги есть. И они имеют тайную власть над людьми. Золотая всепожирающая моль…

Зажигается настольная лампа на столе Изюмова. Лизы нет.

И з ю м о в. Бес! Ты меня слышишь?

Б е с. И вижу.

И з ю м о в. У меня была Лиза… С ней сделался приступ! Она изменилась в лице… Пена шла изо рта… Ее тело мучилось и билось об пол! И вдруг она успокоилась. И вновь стала прекрасной… Дивной… Я так устал… Что ты со мной делаешь, Бес? Как она ужасна в приступе, и как она прекрасна!

К о п е й к и н. Женись на ней, а?

И з ю м о в. Она поднялась, молча оделась и ушла. Молча!

Б е с. Отчего же ты ни слова ей не сказал? Она все ждала. Она ждала, когда ты ей скажешь: оставайся. Будь моей женой.

И з ю м о в. Я измучен этим вопросом! Понимаешь, я еще не решил. В жизни художника должно быть больше пространства и независимости! Я еще ничего не решил! А что же мне делать с этим Репенко?

К о п е й к и н. Зарежь его, писатель! Зарежь — и бог тебе простит все!

И з ю м о в. Я противник радикальных мер. Что-то случилось со мною. Я ее обидел, да?!

Б е с. Ты ее убил!

И з ю м о в. Что?! Я?! Пошел вон… Пошел отсюда!

Б е с. Ты — трусливая душа…

И з ю м о в. Не смей так со мной разговаривать!

К о п е й к и н. Писатель, что же ты не женишься на ней?!

И з ю м о в. Да погодите, не погоняйте! Я, может, еще и женюсь. Откуда я знаю? Я о другом думаю. Может, ей противно думать обо мне? Ох, как мне страшно, как больно… И еще этот… Пятьдесят тысяч… он же их вырвет! Да, я болен. Но тогда ты должен пощадить меня, Бес. Хоть какое-то милосердие должно быть в тебе.

Б е с. Изюмов, а что, если смерть — это твой единственный шанс?

И з ю м о в. Но я еще не все сделал!

Б е с. Все. Больше ничего не сделаешь! Твой шанс — это Лиза.

И з ю м о в. Откуда тебе знать?! Ведь не ты меня создал, не ты! Ты только подглядывал за мной в замочную скважину!

Б е с. Ты сердишься? Но я тебе предлагаю бессмертие. Не там, а здесь, среди живых, ты будешь знаменит! Только допиши свой роман.

И з ю м о в (смеется). Это невозможно!

Б е с. Почему?

И з ю м о в. Нет, я не переживу того страха, что я уже пережил! Я хочу просто жить! Бог мой… Глаза без зрачков!

Б е с. Не бойся. Не мои глаза страшны, а то страшно, что меня нет и я есть! И я — это высшая сила. Сейчас у тебя был простой человеческий выбор — сделать счастливым одного человека, Лизу. Тебе осталось очень мало времени. Ты подумай.

И з ю м о в. Я хотел много путешествовать. Я люблю женщин…

Б е с. Разве их было мало у тебя?

И з ю м о в. Могло быть больше. Устал я, Бес. Дай мне отдохнуть.

Б е с. Как только я отойду от тебя, так сразу ты окажешься во власти боли. А боль твоя мучительна!

И з ю м о в (покачиваясь). Я задыхаюсь. Не уводи меня высоко! Я хочу жить! (Уходит.)

К о п е й к и н. Ну чем он меня лучше? Вот ты ему талант дал, а чем он меня лучше? А вот если бы я книжку написал?!

Б е с. Что это?

К о п е й к и н. Где?

Б е с. У тебя на голове?

К о п е й к и н. Волосы!

Б е с. Зачем ты их завил?

К о п е й к и н. Что это вы ко мне придираетесь? Уж и волосы нельзя завить…

Б е с. Я не говорю, что нельзя, я спрашиваю: зачем?

К о п е й к и н. А вот во фраке и с завитыми волосами. Ведь со фраком же хорошо?

Б е с. Ну да, хорошо! Ах, Копейкин, жизнь есть один огромный роман, который сочиняет Создатель… Причем удивительно, что люди настоящие становятся похожими на персонажей, которых когда-то выдумали писатели. Возьмем тургеневских героев! Разве Иван Сергеевич о таких нигилистах писал? Да никогда! Он его, помнится, придумал хорошо! А он возьми да и появись через некоторое десятилетие! И что обидно, уже без благородства. А без благородства это уже жулик какой-то! Тупой и все отрицающий! Ведь у него и идеи-то нету. Куда ему без идеи? В жулики! (Ставит стол, стулья. Разворачивает шкаф дверцами на зрителя.) Вот, Копейкин, мы сейчас с тобой в твоей квартире, узнаешь?

К о п е й к и н. Зачем ты играешь людьми? Лиза-то тут при чем?

Б е с. Ты считаешь, что это все я?! Да я еще вчера не знал, что будет сегодня. Я одно знаю. Как ты жизнь начал, так ты ее и закончишь. А Изюмов? Да он мне продался еще в юности. Молоденький, хорошенький, а торговался так яростно, что я подумал: этот всех превзойдет! Всех не превзошел, но след оставил, и по его следу много еще народу ко мне придет.

К о п е й к и н. А я-то тебе зачем?

Вбегает  И з ю м о в.

Б е с. Изюмов, ты бледен.

И з ю м о в. В чем моя вина? Пожалуйста, скажи — в чем?!

Б е с. У тебя болит совесть.

И з ю м о в. Но я жив?

Б е с. Пока да.

И з ю м о в. Ты пришел меня судить?

Б е с. Ты боишься?

И з ю м о в. А почему ты?

Б е с. Я пришел с тобой поговорить.

И з ю м о в. Я не Фауст.

Б е с. А я не Мефистофель. Что, Изюмов, не хочется тебе умирать?! Сколько сил потрачено на поддержание здоровья, а пришел Репенко…

И з ю м о в. Подонок…

Б е с. Конечно. Но кто ему помог? Ты! Ты не убил его вчера, он убьет тебя сегодня!

И з ю м о в. Опять моль летает…

Б е с. Что ты ее боишься?

И з ю м о в. У меня шуба…

Б е с. Да, волчья шуба. Жалко, конечно… А помнишь, с чего начиналось? Была зима. Было холодно. Ты шел по улице и увидел, как в «Метрополь» вошел маститый писатель. Ты его знал. Кинулся. Он тебе барственно кивнул и барственно исчез в ресторане. Как тебе туда хотелось! Как хотелось погреться в этом чудесном золотом ресторанном свете. Окна были замерзшими, и вот ты ладошками прогрел дырочку в стекле и увидел сидящего за столиком маститого… Рядом с ним сидели дамы. Он крутил своей коротко стриженной головой, что-то рассказывал. А стол был уставлен дорогими коньяками и прочим. И вдруг он увидел твой глаз! Он показал всем сидящим твой глаз… И он догадался, что это был ты!

И з ю м о в. Замолчи!

Б е с. Тебя пронзил стыд. Ты, самолюбивый, был пойман! И тогда-то ты понял, что все искусство есть просто политика. Надо уметь приспосабливаться. Теперь ты сам сидишь в ресторанах. И чьи-то ладошки оттаивают дырочки. А когда ты поглядывал, я стоял за твоей спиной. Ты даже о меня запнулся.

И з ю м о в. Ну, хватит.

Б е с. Тебе стыдно? Ты думаешь о шубе в такой момент… Тебе был дан талант — и где он? Что ты с ним сделал?! Ты его разменял на деньги!

И з ю м о в. А разве есть другой способ?

Б е с. Есть… А, Копейкин? Есть?

К о п е й к и н. А у меня-то хоть путный талант был? Или так?

Б е с. Или как? Не спрашивай, Копейкин.

К о п е й к и н. Знаешь, как я Изюмову завидовал?! Он по двору идет, а я аж подпрыгиваю! Он-то идет писателем, а я?! А выходит, и завидовать нечему… С тоски помрешь. И зачем я подпрыгивал?

И з ю м о в. Да плевать я хотел на тебя!

К о п е й к и н. Да ты и плюнул! Вы все плюнули… (Уходит.)

Б е с. Грубая душа, а тоскует…

Затемнение. Высвечивается стол, за который садятся  Р е п е н к о  и  К л а в а.

Р е п е н к о. Ну? Чего я тебе говорил! Вот судьба так судьба!

К л а в а. Может, не надо? Ну их, с деньгами с этими!

Р е п е н к о. Если честно, на большой риск идем! С другой стороны, кто мне, еще столько отвалит? А захочу… Захочу, так еще больше даст! У этого есть! Сытый, дорогой, часы импортные! Перстень платиновый! Ты меня, баба, не учи! Эх, какого милиционера держава потеряла! Все пошло прахом! Державу ослабили! Без нас не будет толку.

К л а в а. Ладно тебе, лучше без толку, чем с вами! Сидит, тоже чего-то хрюкает! Сторож вонючий!

Р е п е н к о. Убью!

К л а в а. Сиди уж, убивец…

Р е п е н к о. Клава, ты что? Ведь деньги поровну!

К л а в а. Знаю я тебя, поровну! Жмот! Дашь десятку в неделю, так и то закоришь! Надоели вы мне хуже чертей!

Р е п е н к о. Ну что ты озлилась?

К л а в а. Да не озлилась, а вся уже иссобачилась! У меня теперь в животе будто мех вырос! Еще так поживу, так и во рту мехом порастет. И рта не откроешь…

Р е п е н к о. Балаболит чего-то! Тьфу! Куда денешься? Куда приткнешь свою головушку? Да еще дочь!

К л а в а. Ох, нагрешила я, нагрешила… Паразит ты, Ефим! Ведь дочка! Твоя ведь кровь! (Плачет.) Где мой платочек?.. Ведь не Гошкина, а твоя? Хорошо, хоть помрет, да не узнает… Да где платочек-то? (Идет к шкафу.)

В шкафу вспыхивает свет. В его лучах стоит  К о п е й к и н, в белом фраке с белой хризантемой в петлице.

К о п е й к и н. Клава, позвольте познакомиться. Поэт Копейкин. Теперь, говорят, поэты хорошо живут! Я вас в декольте хочу целовать. В проемчик поцелую, а вы мне портвейного стакан… В хрустальный стакан портвейного… (Декламирует.)

Тебя я встретил у калитки,

Ты шла с ведром из-под воды,

И нежно-розовые лытки

Виднелись мне из темноты!

Прошла ты мимо, я остался!

Тебе уж было все равно!

А я же наземь распластался

И плакал, плакал, как в кино!

Это про нас! А вот про другое… Вот! (Декламирует.)

Заметелило, завьюжило, замело!

На троих меня в подъездах завело!

Там кричал я с хрипотою во рту,

Что такую, как ты, не найду!

Это опять про нас… А где же про завод? Про завод не хочешь? Кто хочет про завод? По дешевке про план, про стан! Экие дураки, не понимают руководители собственной выгоды! Я же и поэт, я же и плотник!

Голос Беса: «И дурак в придачу!»

Дверца в шкафу закрылась.

К л а в а. Ты видел?

Р е п е н к о. Не слепой. (Подходит к шкафу.) А ну выходи! (Рвет ручку. Створки распахиваются.) Никого… (Шарит.) Твою мать! Сорок рублей лежало в пиджаке… Сперли! Вот это жулье пошло! Во фраках по гардеробам!

К л а в а. Ой, Ефим, да это же Гоша! Это же мой Гошка!

Р е п е н к о. Ты мне предрассудки брось! Ты мозгуй реализмом! Как он попал в гардероб?! Где тут ход? Нет тут никакого хода. Значит, это что? Значит, электроника!

К л а в а. Да Гоша это… Ой, не помер ли! Весь в белом!

Р е п е н к о. Помолчи! Жалко, что я в милиции год работал! Ох, Клава, ведь я же родился милиционером, а меня выгнали! Капитан, козел, еще пнул! Да. Разжаловал, пнул и выгнал… А что получилось? Они теперь по гардеробам лазят!

К л а в а. Жулик ты, а не милиционер! Я тебе эти сапожищи милицейские ни в жисть не забуду! Меня, беременную, пинал. А кого пинал? Дочку пинал!

Р е п е н к о. Клава, деньги получим, возьмем дочку.

К л а в а. Врешь…

Р е п е н к о. Заберу я дом, мне на пенсию… А на пенсии, да с дочкой, очень благородно. Опять же при деньгах, не нищие! Есть на что благородство показать. А на одну пенсию, сама знаешь, благородным не будешь. Захочешь, так не дадут. Гляди, моль! Ах, зараза! Вроде и табаку сыплю, и нафталину! Ты, баба, молчи! Тут у нас обеспеченная жизнь выглядывает! Я и Соньку приму! Я и ее обеспечу!

К л а в а. Как же теперь Лизе жить?..

Р е п е н к о. Ты об этом не думай. Тебе об этом не надо! Мне бы еще погоны, Клава, так я бы точно милиционером стал! Я бы матрас сторублевками набил! Вот ты подумай, Клавдия, что такое человек при деньгах? Это все равно что иностранец. И живешь ты в своей стране туристом. Легко, уважительно и со смыслом. Встал я утром, а уже думаю, что буду делать вечером. Ведь мы с тобой за всю жизнь ни в одном ресторане не были! А при деньгах? Потрошеные куры лезгинку спляшут, если надо будет! Если я пачку денег подниму, то мне и фонаря не надо. Все само засветится. Соньке одних платьев три штуки куплю.

К л а в а. Да уж намоталась она по этим инвалидным домам. Уж хватит! Только ведь я тебя знаю. Деньги получишь и убежишь.

Р е п е н к о. Куда я убегу? У тебя две комнаты. Это тоже капитал! Нет, если, конечно, где крутнусь на стороне, то это дело такое. Обеспеченный человек, как и всякий начальник, разные дозволения имеет. Если тебя директор фабрики по заднице погладит, ты что, против будешь? Нет! Сегодня он тебя погладит, а завтра ты депутат районного Совета! Через это дело до министров доходили.

К л а в а. И до тюрьмы.

Р е п е н к о. До тюрьмы — это раньше. Жизнь большие перемены устроила. Человек живуч. Крутится он, крутится, да и обтачивается, как ему надо. К концу жизни как шарик станет. Не ухватишь. Не за что! Все внутри! (Прислушивается.) Кто-то у нас по чердаку ходит? Сколько живу, а все слышу, что ходят.

Высвечивается квартира  Е в г е н и и  Л е о н и д о в н ы. Она лежит на диванчике. Рядом стоит  Л и з а.

Л и з а. Я… многое передумала… Бабушка, ведь ты же скопила денег? Только честно?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Тебе какое дело?

Л и з а. Дай мне. Мне очень, очень нужно! Ведь я если умру, то Изюмов тебе денег не даст. А ты умрешь, меня не станет, то деньги пропадут! Их попросту заберет государство. Давай отдадим их маме… Бабушка, ты же должна быть доброй в силу хотя бы возраста! Ведь смерть твоя близка!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Ты меня не торопи! Что скопила, то мое! А тебе надо, иди к Изюмову. Не задарма же ты живешь. Иди, иди! Ой, колет, колет… Большая уже! А с мужиком спать — не на фабрике работать. А если перечить станешь! Отправлю к матери! Будешь с этой шлюхой жить!

Л и з а. Не трогай маму, я просила!.. Она не виновата…

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Как же не виновата?! Не успел Володюшка остыть, она уж замуж!

Л и з а. Она без папы жила пять лет, полюбила она!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Кого? Проходимца?!

Л и з а. Она не знала…

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Пьяницу?! Развратника?!

Л и з а. Она не знала! Не знала… (Плачет.) Дай денег…

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Уйди! Уйди и не приставай! Я тебе сказала, Лиза. Я тебе сказала: умру, твое будет! Приставать станешь, отдам государству! Ой, господи… Ой, опять закололо! Принеси-ка водички или чайку лучше!

Лиза уходит. Старуха достает деньги.

Еще засну, а эта нашарит. (Прячет за пазуху.)

Л и з а (возвращается со стаканом; видит, как Евгения Леонидовна прячет деньги). Вот… пейте… чаю…

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Сахару насыпала?

Л и з а. Да… И варенья положила.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Я же тебе счастья хочу.

Л и з а. Я понимаю.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Я жизнь прожила, знаю, как и что! (Пьет чай.) Налила какую-то горечь.

Л и з а. Чай такой.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. И чая прежнего не стало! Раньше хоть чай был, а теперь и того нету! (Пьет.) Да что ты сюда насыпала?

Л и з а. Ничего.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а (отхлебывая). Как — ничего, когда лекарством отдает?! (Еще раз отхлебывает.) Лекарством пахнет. Или хлорки сыплют столько в воду… (Стакан падает из ее рук.) Ой, батюшки… Ой, голова… Голова… Лиза!

Л и з а. Нет… Нет! Бабушка!

Входит  И з ю м о в, его никто не видит.

Прости, миленькая…

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Ты чего… Ты… как… Чего?

Л и з а. Это крысид! Крысид!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а (кричит). Помогите! Помогите… (Язык ее костенеет.) Проклинаю! У-у, ведьма… оклинаю… оклинаю.

Л и з а. Я сейчас… Я сейчас «скорую»… Бабушка, не умирай! Родненькая!!! Как это, «скорая»… Ой, все забыла!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а (сползает с кровати, тянется к телефону). Милиция… Милиция… (Хватает себя за грудь, достает деньги. Ползет к кровати.) Не дам! Не дам! (Падает на кровать.)

Л и з а. Бабушка, Евгения Леонидовна… Баба Женя! (Тормошит ее.)

Старуха мертва.

Бабушка… (Вытаскивает из ее рук деньги.) Прости меня! Прости…

И з ю м о в. Добрый день, Лиза…

Л и з а (помертвев). Это вы?!

И з ю м о в (пауза). Ты понимаешь, что наделала!

Л и з а. Да… Вы… все видели?

И з ю м о в. Так ведь любопытно. Ведь не каждый день видишь, как бабушек травят! Как ты сообразила отравить ее?

Л и з а. Не знаю… Пошла в кухню… Нет, я тут придумала… Потом забыла, а потом, как в кухню пошла…

И з ю м о в. А крысид где взяла?

Л и з а. Что?

И з ю м о в. Где взяла крысид?!

Л и з а. Она… она когда-то его у вас брала!

И з ю м о в (берет у Лизы деньги, считает). Десять тысяч…

Л и з а. Что?

И з ю м о в. Я говорю, десять тысяч было у бабушки.

Л и з а. Мне очень… Пожалуйста, отдайте их мне.

И з ю м о в (прячет деньги). Тебе не деньги нужны, тебе спасаться надо! Иди в ванную, приведи себя в порядок, выпей валерьянки…

Л и з а. Мне надо!

И з ю м о в. Зачем?

Л и з а. Очень надо! Я хочу маме отдать… Их отдать! Мне плохо! Уходите…

Изюмов уходит. Затемнение. Высвечивается чердак. Б е с  сидит в кресле, а  К о п е й к и н  нервно расхаживает перед ним.

К о п е й к и н. Какая, скажи, от тебя польза государству? Да никакой! Чем меня убивать, гробанул бы Репенко. Подозрительная ты личность. Мне кажется, ты шпион. Ты — диверсант. Тебя если сдать куда положено, то еще медаль получишь.

Б е с. Помешаны вы на шпионах. Отстань, Гоша. Лучше приготовься встретить свою соседку.

К о п е й к и н. В натуре, что ли?

Б е с. В самом ее натуральном виде! А где же Изюмов?

Входит  И з ю м о в. Он в белом полотняном костюме.

Так вы переоделись, Андрей Дмитриевич? А я-то подумал: не убежал ли клиент? Даже злиться стал, что мне совершенно противопоказано. У вас на лице тень. Что случилось?

И з ю м о в. Сейчас хорошо на даче. У меня под окном доцветают флоксы. Лиза нарезала мне букет… Лиза… Говорю так, словно это было давным-давно… Гибкая, юная, милая Лиза. Да, мы, люди, как листья. Одни опадают, другие нарождаются. Зачем тебе нужна моя душа?

Б е с. С ней я проведу века в беседах. Я покажу ей, как строятся государства и как они разваливаются. Откуда выходят народы и зачем все разделены языками, привычками, верованиями. После я отпущу твою душу. Бесплотная, имеющая лишь контур человеческого тела, она пройдет через космические горнила и придет на землю, чтобы увидеть, как она остывает… И тогда заплачет душа, и я заплачу с нею вместе. Обнимемся мы и скажем: а ты помнишь, какие утра весной в Подмосковье? Как пели соловьи?! Где это?!

И з ю м о в. Не хочу… Я не могу этого осилить, мне этого не надо! Не взваливай на меня эту ношу!

Б е с. Прости, Андрей Дмитриевич. Но что же с тобой случилось?

И з ю м о в. Лиза… Она пришла ко мне! Я открыл глаза — и вижу большой букет. А у ног сидела сама Лиза. Она держала мою руку, и ее рука чуть подрагивала. Она была бледной… Когда я посмотрел на нее, она погладила меня по щеке и сказала: «Ты небритый. У тебя седая борода. Ты очень устал, милый. Вот скоро отдохнешь…» Как же так, а? Ведь она в самом деле любит меня! Как страшно. Стою — и не в силах помочь. Прости меня, Лиза.

К о п е й к и н. Женись на ней, а, женись!

И з ю м о в. Поздно! Как я хочу, чтобы ты, Гоша, встретился бы мне через тысячу лет. Ведь через тысячу лет я вновь приду на землю!

К о п е й к и н. А какая она будет?

И з ю м о в. Как сад, где все деревья мирно, любя и оберегая друг друга, будут жить одной жизнью. И если я тебя не встречу…

К о п е й к и н. Меня не будет…

Изюмов кланяется и уходит в темноту. Стук в шкафу.

Явилась! Чего тебе?

Голос старухи: «Позвольте войти!»

Б е с. Ты одета?

Голос старухи: «Я голой хочу!»

Б е с. Нельзя!

Голос старухи: «Почему? Я хочу, и все! Хочу. Голой!»

Б е с. Да я не против — цензура не позволит. Накинь на себя что-нибудь! (Громко.) Евгения Леонидовна! (Распахивает дверь шкафа. Оттуда выскакивает набеленная, с ярко-красными губами, в мишуре старуха.)

К о п е й к и н. Мое почтение, бабуля!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Пошел к черту!

К о п е й к и н. Мы уже у него.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Чертей нет!

Б е с. Евгения Леонидовна атеист. Ты ведь атеистка?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Будучи учителем начальных классов, я не могла не быть ею! Мне за пропаганду в одна тысяча тридцать седьмом году сам директор руку жал! Так нежно жал, и все к бедру, к бедру. И мягкий взгляд через пенсне! Знаете, такие очки без ручек. Пенсне называется! А он мою руку — к бедру и спрашивает: что, мол, я бюстгальтер не ношу? И я смело отвечала, отвечала смело я! Не ношу, потому как это буржуазный элемент! Долой бюстгальтера! Женщины, проходим жизнь без комбинаций! Докажем мировой буржуазии, что мы не станем подражать их порядкам! Ура!

Звучит марш. Бес и Копейкин маршируют около старухи. Музыка резко обрывается.

К о п е й к и н. Она что, чокнулась?

Б е с. Не она одна.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Можно я отдохну?

Б е с. Устала?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Устала.

Б е с. Кривлялась всю жизнь! Всю жизнь лгала! И наконец устала?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Я бы еще жила, да меня удар хватил!

Б е с. Копейкин, это ты ее шарахнул?

К о п е й к и н. Я давно заметил, что стервы обязательно мужей имеют! И что удивительно — порядочных мужиков хапают! Отчего, правда, не знаю!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Да это ты, Копейкин! Какой ты нарядный! Какая прелесть! Эй, как вас там? Я замуж хочу за Копейкина. Это можно?

Б е с. А что тебе в нем нравится?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Он, должно быть, очень разнообразный в смысле приемов. Мой муж всегда делал одинаково и в одно и то же время. Сделает и уснет. А я женщина разноплановая, развитая и не до конца использованная! А ведь у меня деньги были! Когда деньги есть, то умирать не страшно! Многие мужики, даже молодые, очень готовы за деньги!

К о п е й к и н. У тебя турецкого ничего нет?

Б е с. Зачем тебе?

К о п е й к и н. Турком хочу быть… Почему я турком не родился? Почему русским угораздило? А то жил бы себе где-нибудь… В городе Багдаде! Да! И нарочно бы по-русски не разговаривал! Живут ведь французы и ни бельмеса не понимают в русском языке, а еще как живут!

Б е с. Что-то, я гляжу, развеселило тебя, Гоша?

К о п е й к и н. Еще не твой! Не твой! В науку не верю, но в чудо… Ведь случаются чудеса, и вовсе не по твоей воле, а? Бес! Бывает, кое-что и помимо тебя происходит.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Муж мой, заболев тифом и будучи в бессознательном состоянии, запел «Боже, царя храни!». Как только он допел этот гимн, я тотчас же позвонила и вызвала. Его увезли как есть, а куда — не знаю! И знать не хочу, не желаю!

Б е с. Что мы с тобой, старухой, порешим?

К о п е й к и н. В чашу огненную! Есть такая?

Б е с. Найдем.

К о п е й к и н. Нет.

Б е с. Чего нет?

К о п е й к и н. Не хочу быть турком! Турком я уже был!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Последние годы я работала билетером в парке культуры! И октябрьский ветер нипочем, и то, что снег пробрасывало по плечу! Не шелохнувшись! Не моргнув, не охнув!

К о п е й к и н. Я думаю, просто в печку. Дура!

Б е с. Поколение такое. Строгих правил и невоздержанное в восторженности.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Последние годы я работала в парке билетером и могу безошибочно установить, кто с билетом, а кто норовит так прорваться! Бесплатно кое-кто прошмыгнуть для культурного отдыха! Граждане, желающие культурно отдохнуть, культурно покупайте билеты в кассах нашего парка!

К о п е й к и н. Бабушка, пора прощаться!

Б е с. Музыка!

Звучит танго.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. С одним майором, я помню, танцевала!

К о п е й к и н. Разрешите!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Какой ферт!

Танцуют страстное танго.

К о п е й к и н (кричит). Это обман! У бабушки нет зада?! Где зад?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Вы знаете, а я рожала!

К о п е й к и н. Не может быть! Никто вам не поверит, даже если вы орать об этом станете!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Я рожала! Он умер, мой Володюшка. Он умер, работая бухгалтером и считая чужие деньги! У него не было идеала, и он женился! Нынче все без идеалов живут! А кончают тем, что женятся.

Музыка смолкает.

Б е с. Старая, слушай мою команду! Шагом марш!

Звучит марш. Радостно улыбаясь, она подходит к люку и исчезает. Откуда-то из-под земли льется ее песня: «Москва — Пекин! Москва — Пекин!»

Б е с (закрывает люк). Живучее поколение… И что удивительно: непонятно с чего?

К о п е й к и н. И зачем?

Б е с. Но с чего?! Ведь ничего не было. А они жили, верили, работали!

К о п е й к и н. И зачем?

Б е с. Но это не мое дело. Раз они работали, значит, так надо! А раз надо, значит, работали!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а (вылезает из следующего люка). Во время войны обнаружилось, что я инвалид и не годна к трудовым работам.

Б е с. Уйди с глаз!

Старуха исчезает.

Интересно, ее и преисподняя не берет…

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а (вылезает из шкафа). Из воспоминаний! (Встает в позу оперной певицы.) Когда мы решили, что нет любви, а есть совместное проживание, мы радостно кинулись совместно проживать! Долой стыд, время жить коммуной!

Б е с. Дрянь! Как ты смеешь ослушиваться моего приказа?!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Только в начальство верую и ни в кого больше! Ты для меня все одно что швейцар старорежимный! И одеты вы оба, как враги народа! От имени народа я заявляю, что хочу замуж!

Б е с. Что?

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Или ты меня выдашь замуж, или я буду вечно служить тебе укором. Я тебе фигушки буду строить! Отдай меня за Копейкина.

К о п е й к и н. Бес, ведро крысиду — и удавить.

Б е с. Гоша, последний тур. Гоша! Я очень прошу!

К о п е й к и н. Не имеешь права! Я был женат! Да, женат!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Невенчан!

Б е с. Серьезно? Ты невенчан?!

К о п е й к и н. Невенчан, а что?

Б е с. Тогда твой брак фикция. Липа! Кто объявил вселенной, что ты был женат?

К о п е й к и н. Подписывали что-то. Печать ставили!

Б е с. Я тебе такую печать из картошки вырежу! Жена, девочка, бери его, владей безраздельно!

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Хорошо, что без формальностей.

К о п е й к и н. А почему ее муж пел «Боже, царя храни!»?

Б е с. В детстве учился в гимназии, где знание отечественного гимна было обязательным. А главное, был ее много старше.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Он заболел тифом и мог заразить всех! Я поступила гуманно, обезвредила членов общества от подобного больного.

Б е с. Вы прелесть, Женя! Вы прелестное дитя! Наслаждайтесь ощущениями. Потому что ничего больше я не могу предложить! Гоша, включи воображение, забудь про все.

К о п е й к и н. Я ее удушу…

Б е с. Не знаю, не знаю, не мое дело! (Хлопает в ладоши.)

Появляется кровать.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а (пробует ее). На поролоне! Годится! Котик, иди сюда, лапонька, иди скорее!

Б е с. Иди… Будь мужественнее. Я не буду смотреть.

Перед кроватью опускается белый занавес.

К о п е й к и н. Мне надоела твоя игра, понял? (Уходит за занавес.)

На занавесе возникают силуэты, как в театре теней: старуха стоит голая, появляется  К о п е й к и н  с топором.

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. О, какая страсть! (Ползет к Копейкину.)

К о п е й к и н (дико орет). Не жалею, не зову, не плачу! (Втыкает топор в спину старухи.)

Е в г е н и я  Л е о н и д о в н а. Еще! Еще!

К о п е й к и н (рубит ее). Любви захотелось!

Б е с. Гоша, там за стеной мясорубка, после прокрутишь!

Свет за занавесом гаснет. Оттуда с мешком в руках выходит  К о п е й к и н.

К о п е й к и н. Куда ее?

Б е с. Дарю!

К о п е й к и н. Спасибо! (Открывает шкаф и бросает в него мешок.)

Б е с. Ты великодушен!

К о п е й к и н. Скажи мне, отчего умирают и хорошие и плохие, ведь хорошие должны жить. Или меня взять, к примеру? Что моя жизнь? Просадил я ее впустую! А вон лежит Лиза на диванчике и плачет… Кто виноват? Я виноват! Я! И все виноваты! Ой, как мне плохо, Бес! Ой, как плохо! Все видеть, все понимать и ничем уже не помочь. Кто знал, что у Гоши Копейкина такой конец будет?!

Б е с. Это неважно, какой он, конец, важно то, что он наступит для каждого. Нет бессмертия. Нет и не будет!

К о п е й к и н. А что же есть?

Б е с. Порядочность.

К о п е й к и н. И все?

Б е с. И все.

К о п е й к и н. Что же ты раньше не сказал?

Б е с. Я говорил.

К о п е й к и н. Жил да был на земле Копейкин. Жил да был, а потом взял и помер, его тут же забыли. Потому забыли, что помнить нечего было. Ох, Бес. Ничего-то у меня нет от ума. Все от злости!

Появляется  И з ю м о в. Высвечиваются  Р е п е н к о  и  К л а в а. Откуда-то несутся стоны и всхлипы. Репенко стоит на коленях перед дверью и смотрит в замочную скважину.

Р е п е н к о. Ах, как ее подбрасывает, как подкидывает! От так, от так… Еще раз! Еще два! Ну, Клавка, прямо цирк!

К л а в а. Давай врача вызовем!

Р е п е н к о. Врача? (Вскакивает.) Во! Видала такого «леща»?! Врача ей… Она бабку… Как мы старуху проморгали, а? Ее бы надо с собою класть, в кровать! Беречь ее надо было!

К л а в а. Как же она решилась отравить ее? Ведь как-никак, а бабушка…

Р е п е н к о. Ничо! Счас милиция придет! Счас придет! (Смотрит в скважину.) Ишь! Ишь как ее скрутило! Во! Пена пошла!

И з ю м о в (наблюдает эту сцену). Лиза… Милая…

Далекий звонок телефона.

Р е п е н к о. Ну-ну, погуляй, зараза! Погуляй, убивица! Я еще и на суде такое расскажу! Я расскажу, что это тебя Изюмов научил бабку отравить! (Хохочет.) Верно, Клава? И все равно Изюмчик деньги мне отдаст! Отдаст, или я замурую его в Бутырку!

И з ю м о в. Лиза!

Р е п е н к о (у скважины). Ой! Мать! Мать!

К л а в а. Чего ревешь?!

Р е п е н к о. Ломай дверь… ломай! Она убилась! Убилась, курва! Виском об угол комода… Виском! Глянь, лежит… Лиза! Ау! Ау! Ли-за! (Бьет в дверь.) Ой, такую не сломать! Сталинская! Ой, подохнет, ой, курва!

Звонок телефона.

К л а в а (бежит, снимает трубку). Алле! Кто?

И з ю м о в. Чего надо? Бабку она отравила крысидом! Да! И сама только что в припадке насмерть зашиблась! Да, насмерть! Вон через замочную скважину видно, а попасть нельзя! Замкнулась с той стороны! А нам позвонили. Сказали, чтоб ее никуда не пущать!

Р е п е н к о (выхватывает трубку). Это ты, поганец?! Я докажу следователю, что крысид твой и это ты больной девушке велел бабку травануть! Не верещи, паскуда! Я тебе устрою пятнадцать лет! Ты у меня, козел вонючий, на параше сдохнешь!.. Кто я?! Палач?! Я?! Ну, за эти слова я тебе еще лет пять наскребу!

Звонок в дверь.

Во! Коллеги пришли! Так что сдавайся! Или деньги, или… Чего? Какой хрен?! Да?! Все! Открываю дверь!

Затемнение. Высвечивается  Л и з а. К ней подходят  Б е с  и  К о п е й к и н.

Б е с. Здравствуй, Лиза.

Л и з а. Здравствуйте…

Б е с. Ты меня узнала?

Л и з а. Да. Здравствуйте, дядя Гоша!

К о п е й к и н. А почему ты здесь? Почему она тут, Бес?

Б е с. У тебя вчера умерла бабушка?

Л и з а. Да. Совершенно внезапно. Пила чай…

К о п е й к и н. Умерла! Ты… это… как его… ухайдокала старушку?!

И з ю м о в (вбегает). Лиза! (Подходит к ней.) У тебя кровь на виске…

Л и з а. Добрый день, Андрей Дмитриевич. Инфаркт?

И з ю м о в. Представляешь? Поехал на дачу, думал отвлечься. Позвонил тебе…

Л и з а. Я в это время была дома. Бабушку увезли в морг… Я сидела одна и думала о тебе, Андрей. Я не знала, что ты уехал на дачу, и пошла к тебе. Я долго звонила в дверь… Почему-то мне показалось, что ты дома и не открываешь…

Где-то далеко-далеко зазвонил телефон.

И з ю м о в. А я приехал на дачу и совершенно точно решил, что женюсь. Ну, не так уж, конечно, совершенно, но где-то очень близко к этому. И я позвонил тебе… Я думал, ты приедешь на дачу и все решится как бы само собой! Подошла Клава, эта, жена Репенко, и сказала, что ты убилась… Что вначале ты отравила бабушку… Бред какой-то! Отравила тем крысидом, что я ей давал! Тогда я бросил трубку и пошел в сад… Да, я вышел в сад и потерял сознание!

Л и з а. А я совершенно вначале ничего не поняла. Мне показалось, что я открыла калитку в сад. Там, под липой, стоял ты, Андрей Дмитриевич… Я нарвала тебе букет флоксов, они так сильно пахли… И еще ты был небритым… У тебя сегодня щетина. Меня это очень тронуло…

Б е с. Глупая жизнь убила другую, хорошую и умную!

Л и з а. Не надо так. Никого не виню.

Сцена темнеет.

И з ю м о в. Лиза, как хорошо, что ты тут! То есть… Что я говорю…

Б е с. Вот и догорела заря вечерняя.

Л и з а. Давайте попьем чаю.

Б е с. Я сейчас. (Приносит самовар и чашки.) Вот, пожалуйста. Из тульского.

И з ю м о в. Какой замечательный самовар.

К о п е й к и н. У моей бабушки был такой. Я же из деревни. Село Каменка Усольского района. У нашего самовара вот тут вмятина была. Да это же мой самовар. Бабушкин! А самовар-то почему тут?

Б е с. Нету, брат Копейкин, больше ни самовара, ни Каменки твоей нету. Давно на ее месте вырыли котлован под химзавод. Химзавод этот так и не построят, а котлован зальет водой, размоет, и станет он оврагом…

К о п е й к и н. Слышь, а дочка, выходит, не моя? Соня не моя разве?

Л и з а. Молчите. Пейте чай.

К о п е й к и н. Соню, дочку, жалко. Может, мне не умирать? Заберу Соню и уеду… Куда-нибудь… В котлован в этот, к примеру?

И з ю м о в. Лиза!

Л и з а. Андрей, а как твой роман? Ты его не закончил?

И з ю м о в. Все писал для денег, а для бессмертия не хочу. Нету бессмертия!

Л и з а. Милый мой, хороший писатель, я ведь тебя никогда не читала! Как жалко. Все времени не было. Прочту страницу, две — и спать!

И з ю м о в. А говорила, что любишь мои книги…

Л и з а. Да, любила, любила их держать в руках, думать о тебе. Сам понимаешь, учеба. Потом — то на концерт, то на дискотеку… Смешно. А ты себе сидел и писал, писал… Как странно все! И ничего не путается в голове. Мысли текут ровно, и только больно. Но и больно так, как бывает после боли. Все после. Дядя Гоша, идите к Соне. Ей нельзя быть одной. Как-то не получается у нас с тобой разговора, Андрей. Наверное, потому что нам нечего вспомнить. Да и бабушку жалко. А давайте еще немного посидим. Смотрите — заря вечерняя.

Б е с. Когда наступит утро, меня уже не будет. И не увижу, как бежит утренняя заря. И останусь один… Знаете, в последнее время мерзнуть стал… К чему бы это?

Л и з а. А вы знаете, Репенко плакал! Честное слово!

Бес, Копейкин, Изюмов смеются. Высвечиваются  Р е п е н к о  и  К л а в а.

Р е п е н к о. Как не плакать, Клава! Вся моя жизнь накрылась как абажуром… Вот они, денежки-то, почти в руках были! И что теперь! Пенсия! Сколько той пенсии? Сколько жизни, столько пенсии.

К л а в а. А дочку все же возьмем!

Р е п е н к о. И судить некого! Вот беда!

К л а в а. Слышь, сторож, дочку возьмем?! Подлый ты! Подлый… Обещал ведь…

Репенко и Клава исчезают.

К о п е й к и н. Эх, Клавдия! А знаете, я ей все прощу. И Соню не отдам. Моя Соня. Ладно, пойду жить. Может, там, на земле, и не свидимся. Да, скорей всего, так и будет. Спасибо за компанию.

Б е с. Давай поправляйся. И не пей больше.

К о п е й к и н. Больше не буду… Это уж как пить дать!

Б е с. Ну вот тебя, Копейкин, выходили. После больницы ты заберешь свою Соню. Андрей Дмитриевич, уже ночь!

И з ю м о в. Да, да… Лиза, я вас… Я тебя провожу?

Б е с (Лизе). Ты уходишь?

Л и з а. Да.

Б е с. Тогда прощай…

На темном небе вспыхивают звезды.

Л и з а. Прощайте все. Прощайте, мои хорошие! (Поворачивается и уходит.)

И з ю м о в. Лиза… Лиза! Лиза!!! (Бежит следом.)

К о п е й к и н. Догонит он ее?

Б е с. Никогда… Все будет бежать, бежать… И никогда не догонит. Все, Копейкин, ваше время истекло. Вам пора!

Копейкин встает, молча уходит.

Сцена темнеет. Бес зажигает свечу. Где-то далеко слышен крик: «Ли-за… Ли-за… Я устал… слышишь, я устал! Пощади меня!»

Голос: «Ли-за… Ли-за…»

Б е с. Пощади всех! (Плачет.)

З а н а в е с.

ОБЩИЙ ВАГОН

Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

С о м о в  А н д р е й  С е р г е е в и ч — писатель, 46 лет.

Л и д и я — жена Сомова, 38 лет.

К а т я — дочь Сомовых, 19 лет.

С т о й л о в  В и к т о р  Н и к о л а е в и ч — 60 лет.

Н а к а т о в  Т и м о ф е й  Е в п а т о в и ч — 70 лет.

Д а ш а — 21 год.

И в а н — 25 лет.

С и м а  К р у ж к о в а — проводница, 30 лет.

Ш и ш и г и н  П л а т о н  В а с и л ь е в и ч — художник, 45 лет.

У с о л ь ц е в а  М а р ф а  К и р и л л о в н а — 70 лет.

А н н а  С и т н и к о в а — 60 лет.

К о л я — ее сын, 23 года.

Г о л о с к о в — около 40 лет.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Вначале слабо освещенный общий вагон. Поезд только-только набирает скорость, а люди уже разместились. Наступила долгая, тяжелая пауза. Из своего купе выходит проводница  С и м а  К р у ж к о в а. В центре  С о м о в  достает пачку «Мальборо», закуривает. Среди пассажиров он отличается одеждой. Одет он со вкусом, дорого, а стало быть, в импорт. Одевается, скорее всего, за границей. Сима спрашивает у сидящих, кому нужен чай. Подходит к  И в а н у, тот сидит, положив голову на единственную руку.

С и м а. Парень, а парень! Чай будешь?

И в а н. Чего? (Поднимает голову.)

С и м а. Чаю надо?

И в а н. А водки нету?

С и м а. Ох, господи… так будешь, нет?

И в а н. Водки надо… Тебя как зовут?

С и м а. Симой.

И в а н. Сима… мне очень надо!

С и м а. Да откудова? Я всего второй раз еду. У нас знаешь как строго? Я поспрашиваю у других после, ладно?

И в а н. Меня Иваном зовут.

С и м а. Ладно, ладно…

И в а н. Найди, а?

С и м а. Стану стараться. А чаю не надо?

И в а н. Чаю не надо. Хватит чаю.

Сима подходит к Сомову.

С и м а. Товарищ дорогой, а в вагоне нельзя!

С о м о в. Нельзя? Что нельзя?

С и м а. Курить нельзя!

С о м о в. Да? Извините, я машинально. Или механически?

Сидящий рядом  Н а к а т о в  вмешивается.

Н а к а т о в. Дочка, пущай человек покурит! Вишь, как он сладко ее сосет! И дым у ее прямо как мятой отдает!

С и м а. Это какие?

С о м о в. «Мальборо»… Это я из Америки привез.

С и м а. Вы что же, в Америке были?

Н а к а т о в. Шуткует человек, али ты не видишь?!

С о м о в. Да нет… Бывал, и не раз бывал!

Н а к а т о в (дергает за рукав худенькую девушку). Даша, глянь, американец!

Д а ш а. Где?!

Н а к а т о в. Во сидит. С Америки приехал. Тебя как с нее выпустили?

На разговор поворачивается крупный, с тяжелым, обрюзгшим от частых выпивок лицом  С т о й л о в.

С о м о в. Я не американец, я — русский. А в Америке бываю по приглашению. Меня приглашают, потому что я им интересен!

С т о й л о в. Любопытно узнать: кто же это едет в общем вагоне, а в то же время посещает Америку?

С о м о в. Это неважно! (К Симе.) А вы закуривайте.

С и м а. Да вроде некурящая… Ну разве что для пробы?

Н а к а т о в. Дозвольте и мне испробовать?

С о м о в. Пожалуйста, пожалуйста! (Раздает сигареты.)

Н а к а т о в. То-то я гляжу, что у человека сумки прямо дорогущие! Чистая кожа?

С о м о в. Да! Хорошие сумки, правда? Я люблю хорошие вещи.

Н а к а т о в. Стало быть, вы богатый?

С о м о в. Ну как сказать. В общем-то, небедный. Да, небедный.

Н а к а т о в. Вот и славно. Так вы в отпуск или домой?

С о м о в. Скажем, что в отпуск, домой.

С краю тихонько подкрадывается  А н н а  С и т н и к о в а. Она в мужском пиджаке и в мальчишеских кедах.

Н а к а т о в. Духовитая штуковина! Однако донником приправляют. А интересно, растет ли в Америке донник али они нашим приправляют?

С о м о в. Наверное, растет.

С и м а. Легенькие какие! Сколько же такая пачка стоит?

С о м о в. Вообще-то они дорогие. Хорошие вещи всегда дорого стоят.

Н а к а т о в. Ну-ка давай обзнакомимся. Тимоня я, Накатов. Вы меня и не сразу приметили, верно? Во! Потому как я существо мелкое, незаметное. Карахтер легкий, сорок два года в пастухах проходил! Даша, поди ближе-то! Может, и покурить охота?

Д а ш а. Охота…

Т и м о н я. Во! Кури, дева, покуль человек угощает. Вишь, какая на ем одежда? Опять же часы каки? Примечай. Ты теперича долго такого не увидишь.

Даша закуривает. Тимоня продолжает, наблюдая при этом, как Сомов щелкает зажигалкой, как Даша долго не отпускает руку Сомова. Сомов от этого заволновался.

Только раз в жизни Тимофеем и назвали, когда ногу оторвало. У меня одна нога, чистое дело — протез! Меня же в сорок четвертом призвали. Командир в атаку нас поднял, команду кликнул, мы и подрапали. А у меня в автоматике патронов нет, не подвезли, а в атаку надо. Дело военное, бежать все одно надо. Тут-то меня, ясное море, посередине как… этого… навернуло, так я и сел. Командер подбег и глаголет: «Тимофей, вертайся назад, у тебя ноги нет». После уж никто Тимофеем не звал. Тимоня да Тимоня. Карахтер легкий. А тут пензию давай хлопотать. По старости не дают, по инвалидности справки нету. Я говорю: а что ноги нету, это как? А мало ли где ее, мол, тебе оторвали. Да и то верно! Однако, на всякий случай, махнул в Москву, махнуть-то махнул, а куды? Куды не придешь; не туды пришел! Во курвы! Плюнул, да и назад. Покуль ходил по делишкам, вишь, и деву встретил на вокзале. Тоже, сердечная, намыкалась. Так я ей говорю: поехали со мной. Дом большой, а там не хошь, иди в село, может, и замуж выйдешь… Я почему говорливый такой… Я же сорок два года с коровами да баранами. Уйдешь до свету, придешь — темно! А тут жениться надумал. Старушонка одна осталась. Мужика нет, ребятишки вовсе бросили. Домишко у ей худенькой! Как, видно, взяли мужика на войну, так и никто дом не подправлял. Чистое дело: дом без хозяина — сирота! Сговорились мы со старушкой у прошлом годе, что приду на неделе свататься. Она как быдто подруг кликнет, а я быдто вина белого. Ладно… Да только на другу ночь возьми и сорвись матера. Крыша-то и завалилась. Мою невесту и поразмяло. А седни как раз год… Чистое дело, исторья? (Достает вино.) Помянем старую? Правда, вино кислое. Так ведь ныне и такого нету! Во что наделали! Они там думают, как водки не станет, тут те разом и хлебушко родится, и машин наплавят! Так кому плеснуть?

Сима что-то на ухо шепчет старику. Тот покивал.

Паренек! Не хлебнешь кисленького?

И в а н. Водки нет?

Н а к а т о в. Водки нету, сынок…

И в а н. Вина не надо.

С о м о в. Пейте один.

Н а к а т о в. А там еще кто? Баушка кака-то спит… Там, с мальцом. (Видит Стойлова.) Гражданин, для удобству положению, а?

С т о й л о в. Пить, между прочим, в общественных местах запрещено!

С о м о в. А вот мы сама общественность! И мы разрешаем!

С т о й л о в. И курить в общественных местах…

С о м о в. Да хватит вам, честное слово!

С т о й л о в. Нет, не хватит! Бригадира ко мне. Я вам говорю.

С и м а. Я сейчас…

Н а к а т о в. Во подлюга!

Пауза.

С т о й л о в. Ну-ка налей мне немного…

Н а к а т о в. Так он пошутковал! То-то я вижу, что не может же хороший человек этакое плести. Чо делать, гражданин хороший, чо делать! Попались мы все в эту мухоловку! Семьдесят лет, паря, сидим! Я-то уж в ней родился, вырос и жизнь кончаю! (Подает стакан Стойлову.) Ну, со свиданьицем, люди хорошие! Будем знакомы, Тимоня Накатов, сын Евпата Накатова, что убили как контру в тридцать первом году… (Выпивает.) Для сугреву! Ясное дело, для сугреву! А то жидкостей не будет промеж костей! Мне один мужик сказывал, жидкостей не будет, сустав и заскрипит. У меня вон железные суставы есть. Их-то я солидолом намандрячу, и опять хорошо. Но без водки худо стало! Раньше мужик хуть водку пил, а теперь все, что горит, все в себя льет! Отсюда и попомерло сколь, сколь инвалидами сделались…

С т о й л о в. Зря, значит, водку убрали?

И в а н. Зря! Кто они такие, убирать, ставить… Вначале спаивали народ, теперь его за рыло… А сами втихую лупят…

С и м а. Ну, пойду… кому чайку надо?

А н н а. Девушка, дайте покушать за христа ради! Только и было что на билет… За христа ради! Хоть сыночку дайте покушать!

Пауза.

Н а к а т о в. Иди, милая! Чего тебе? Иди!

А н н а. Пойдем, Коленька, пойдем, покуда зовут! (Подходит.) Спасибо, люди добрые… Иди, Коля! Скажи людям… Скажи: люди добрые, спасибо вам! Скажи…

К о л я. Не надо, мама… Спасибо, я не хочу…

А н н а. Стесняется он! Коляня, меня пожалей! У него с голоду припадок начнется! Коляня!

К о л я. Ну что ты, мам… (Неловко идет к матери.)

Н а к а т о в. Иди, сынок. Жалко, что ли, харчей? Кушать попросить никогда не стесняйся! Таких, как ты, не мы кормим, Господь кормит! Даша, открывай сумку.

С о м о в. Подождите. У меня все есть. Будьте любезны, садитесь. Мне очень понравилось, как вы, Тимофей, как вас по отчеству?

Н а к а т о в. Евпатыч… А чо?

С о м о в. Я говорю, что мне очень понравилось, как вы, Тимофей Евпатович, сказали о Боге.

Н а к а т о в. Не припомню…

С о м о в. Как же? Вы же замечательно сказали: «Не мы кормим, Господь!» (Достает яркую сумку.) Ага! Ветчина голландская. Пиво французское…

Н а к а т о в. В банке? Пиво?! Где, говоришь, делают?

С о м о в. Во Франции.

Н а к а т о в. Им что, железо некуда девать? А как банка сржавеет?! Пиво прокиснет? Об людях-то они думают или вовсе все об себе?

С о м о в. Думают, думают! Это мы не думаем…

Н а к а т о в. Так уж и скажи! У нас эвон какая держава! А я помню, Австрию проскочили, так и не заметили, что в Австрии были. Даша, подсаживай людей.

Анна и сын садятся к столику.

А н н а (приподнимаясь). Анна я, Ситникова.

Н а к а т о в. Тимоня Накатов, это Дашута.

С о м о в. Вы откуда?

А н н а. Я-то? Московская я! Сосланная! Сосланные мы с Коляней! Кушай, сынка, кушай!

С т о й л о в. Как это тебя понять? Что это значит — сосланные?!

А н н а. Покуда молода да здорова была, нуждались. Как постарела, так и выкинули! Квартиры лишили! Вот выслали, в Тамбовскую область выслали. Мы с Коляней приехали, а кому нужны? Послали нас в колхоз, а в колхозе жить негде. Мы с Коляней в старой бане живем… Сейчас приезжала жаловаться… не слушают.

Коля молча и жадно ест.

С о м о в. За что вас выслали?

А н н а. На заводе я работала. Сборщицей, могла слесарем, токарем. На сварке работала! У меня много специальностей было! Тут, ближе к пенсии, взяли и Коляню моего. А Коляня с детства маленько слабонервный. Нельзя сказать, что уж вовсе, но бывает, заикается, бывает, задумывается… Ему двадцать четвертый год пошел… А так он добрый, хороший! И в магазин, и по дому! Устроили его на разные работы. То мести цех, то заместо грузчика. А я пошла уборщицей. Коляня человек задумчивый, прогулял единожды. Его выгнали с работы. А я говорю, сиди дома, Коленька! Вот… Соседи возьми и сообщи в милицию, что Коляня мой — тунеядец! И пошло дело… Те на завод написали. На заводе меня песочили, песочили и выгнали! А я тридцать шесть лет на нем проработала… Ну а после нас с Коляней в суд! Так и присудили обоим, что из квартиры выселить и из Москвы… А квартиру… У меня однокомнатная, я получила только-только! Вещи повыкидывали. Что могли, мы с Коляней взяли, остальное пораскрали…

С о м о в. Бред какой-то… Да вы что?! Как это могли вас судить?!

А н н а. Я не знаю…

С о м о в. Так ведь… Ну это, сын ваш, он же не совсем?

А н н а. Не совсем…

Н а к а т о в. И чего ты сюда ездила?

А н н а. Так пожаловаться. К прокурору пришла, говорю, дайте справочку, чтоб меня непременно взяли на работу. Ведь не дают мне работы в совхозе. Народ злющий… «Пошла отседова!» А я говорю, говорю, что для их нужд тридцать шесть лет двигатели собирала! Директор тот вовсе на меня не глядит. А деваться некуда! Мужика-то нету! Был бы хоть мужик, так и того нету! Был, паразит, так удавился в бойлерной! Все книжки читал! Наберет книжек — и в бойлерную! Работал он там… Раз обед ему несу, а он висит… И хоть бы сказал, гад ползучий, зачем, почему?! Все молча, все сам! Индивид, самый и есть что индивид! А я вот теперь мучайся с Коляней!

К о л я. Мама, кушай. Не говори… м-много!

Д а ш а. Коля, а ты читать умеешь?

К о л я (улыбается). Умею.

А н н а. Это они с отцом мастера! Этому тоже только давай!

С и м а. Господи, господи… (Сомову.) Скорее бы в купированный переводили. Такого в этом общем вагоне наслушаешься, насмотришься…

Н а к а т о в. Ну, вот и Россия пошла! Кончилось московское царство! И как люди живут хорошо! И колбаса бывает, и масло лежит! Мы-то с Дашей два батона колбасы урвали! Сыру два кило да кило масла! Э, брат, мы теперь месяц-другой протянем! Протянем, Даша?!

Д а ш а. Конечно… Голубцов болгарских десять банок…

Н а к а т о в. Житьишко наше расейское худое. И главное дело, поправки не видно. Да и откудова она будет… Стыдно слушать про их перестройку! Чего-то ты перестраивать надумал? Нас первое время, как Сам выступает, гоняли на телевизор. На ферме телевизор поставили, и народ туда гоняли послушать. А чего слушать? Слушать-то нечего!

С и м а. Вы бы так… Не надо… Мало ли кто, что!..

Н а к а т о в. А я, дочка, не боюсь! Мне что дома помереть, что в тюрьме. Однако в тюрьме получше. Там хоть накормят! А тут дров укради, рыбу поди поймай! Зима придет. Дороги заткет, никуда не вылезти! Меня раз зимой приперло так, что я свою собаку съел! Без мышей живу! Ушли, холеры, от беды! Во как…

Входит  Г о л о с к о в. Он в затертом кожаном пальто, серой кепке и с портфелем. Тоскливо оглядывает вагон.

С т о й л о в. А ты, старик, в тюрьме жил? Что ты о ней знаешь, дурак?

И в а н. Что ты сказал? Что сказал, падла! Встать!

Стойлов медленно поднимается.

Я тебя заставлю целовать его протез, козел!

С т о й л о в. Афганец, что ли?

И в а н. Мы тут все, кроме тебя, афганцы…

Голосков молча подходит к Ивану и мощным ударом сбивает с ног, начинает месить ногами.

Н а к а т о в. Пусти его! Пусти мальчонку!

С о м о в. Прекратите!

Голосков хватает за грудки Сомова.

Г о л о с к о в. Встрянешь, яйца оторву! (Бросает его на сиденье.)

С т о й л о в. Голосков?!

Г о л о с к о в. Я, Виктор Николаевич!

С т о й л о в. Это же надо… Здравствуй, Голосков.

Г о л о с к о в. Виктор Николаевич… Три года… Где же вы были?!

С т о й л о в. Садись, Голосков. Что, постарел твой хозяин?

Г о л о с к о в. Есть маленько.

С т о й л о в. Оборону держал… Понял?! Я выжил, Голосков… Я еду в свой город! Интересно, почему ты здесь?

Пока шел разговор, Сима и Даша подняли Ивана. Лицо его разбито.

С и м а. Ваня! Ваня! Ты не закатывай глаза!

Г о л о с к о в. Иди помойся, однорукий! Дай ему нашатыря! Чего вылупилась?!

Н а к а т о в. Ну-ка, девонька, я его в уборну снесу. (Тащит Ивана в туалет.)

Входит  К а т я.

И в а н. Я сам… Я сам!!!

К а т я. О господи! Чего ты орешь! Боже…

Иван смотрит на Катю.

И в а н. Проходи… Не смотри… (Пытается пройти, наконец уходит.)

К а т я. Что тут произошло? (Видит Сомова.) Папа, привет. Что случилось?! Тебя ищут по купе. А я почему-то сразу догадалась, что ты в последнем вагоне. А куда ты собрался?

С о м о в. Вы нашли меня?!

К а т я. Тебя увидел Ратиани! Он позвонил маме и сказал: что это случилось с Сомовым? Он пробежал мимо меня в поезд и даже не кивнул! Мама сразу же кинулась к гардеробу и, не обнаружив половины твоих вещей, вызвала Платона, и мы приехали. Благо что знали, какой поезд.

С о м о в. Где они?

К а т я. Там… Стучат в каждое купе.

С о м о в. Пойдем…

Катя и Сомов уходят. Высвечиваются  С т о й л о в  и  Г о л о с к о в.

С т о й л о в. Ну, рассказывай, что у тебя? Как Маша?

Г о л о с к о в. Плохо… Виктор Николаевич, плохо! Как вас сняли, все посыпалось! Куда же вы делись?

С т о й л о в. Я боролся все эти три года! Со всей своей областью боролся! Холуи… Пока хозяином был, льстили. Как не стал, пошли доносы! Но я выдержал!

Г о л о с к о в. А я с испугу в деревню дернул! Все бросил! Квартиру, все! Уехали с Машей… Через Кормилицина ферму в аренду взял… Меня через год деревенские сожгли! Да так сожгли, курвы! Разорили! А следователь приехал и говорит, что я сам виноват. Плохая проводка… И закрутилось… Через полгода и дом сгорел. Я к председателю Шабанову! Говорю, Митрофан, выручи! Подыхаю! А он боится… Меня, говорит, колхозники со света сживут! Узнают, что ты из свиты Стойлова, сживут! И не взял… Я в город… А квартиры нет! Продал! И денег нет, прожил! Иду к Головачеву, он же при вас заведовал промышленностью… а сейчас первый. Иду… Все ему как есть. А он: ничем помочь не могу. Да и не хочу, говорит… А я ему говорю: а как тебе дело с официанткой Виктор Николаевич закрыл? Ты же ее дочь несовершеннолетнюю… А он: что это еще за обвинения?! И вызвал… И меня повели. Были… Все! Живет у Машиной тетки, в однокомнатной… Тетка на кухне…

С т о й л о в. И где же ты теперь?

Г о л о с к о в. На мясокомбинате, на обвалке… Мясо с кости рушу… Наловчился ножом, прям как художник работаю! Моментом голые кости! Вас увидел, прямо сам не свой! Виктор Николаевич! Выручайте!!! Подохну…

Стойлов достает водку.

С т о й л о в. Отмякни! Попали мы с тобой в тяжелое положение!

Г о л о с к о в. Попали… Ну вы-то?! А Машка, она всегда, она любит вас…

С т о й л о в. Знаю…

Г о л о с к о в. А мне это даже в радость! Конечно, женился на такой красавице…

С т о й л о в. Разливай…

Возвращаются  И в а н, С и м а  и  Д а ш а.

Н а к а т о в. Ну и слава Богу! А то я спужался.

И в а н. Нормально…

Н а к а т о в. Это ты в атаку пойдешь?

И в а н. Сейчас вот передохну…

Н а к а т о в. Попусту сгинешь. Главно дело, и я тебе не помощник. Он мене уложит, посля тебя уложит… он тута всех уложит.

И в а н. Нет, батя. Я его убью… Я подумаю как, и убью.

С и м а. Миленький, родненький, не надо! Меня же посадят! Я же проводница!

Д а ш а. И мне нельзя.

Подходит  К о л я.

А н н а. Коляня, ты зачем?!

К о л я. Здравствуйте… мне так печально стало… можно я к вам присяду?

И в а н. Садись.

К о л я. У меня никогда брата не было… И, знаете, друга тоже… У меня падучая. Со мной тяжело, я понимаю. И потом, неприятно, должно быть. А вы воевали?

И в а н. Воевал.

К о л я. Убивали?

И в а н. Убивал.

К о л я. Значит, вы все видели. Вы не троньте их. Они грешники! Их Бог накажет.

И в а н. Я его все равно уложу! Такой на меня стих нашел. Вроде первого тика. Убить надо! Хочется! (Кричит.) Тебе отсюда выход только на тот свет, понял?!

Г о л о с к о в. Ты мне? Иди сюда. Иди, придурок, выпьем.

Входят  С о м о в, К а т я, Ш и ш и г и н, Л и д и я.

Л и д и я. Куда ты бежишь! Подожди, Андрюша! Что же это такое… Катя! Держи его!

К а т я. Мама, мы пришли. Сейчас сядем и поговорим.

Ш и ш и г и н. Это, Андрюша, ну, неловко… Чужие люди, нехорошо… Бок колет… И руку ты мне прищемил!

С о м о в. Руку? Тебе? Ах ты, Боже мой! Несчастный Шишигин! Тебя, кажется, так величает моя жена?

Л и д и я. Зачем ты?!

Сомов садится на свое место. Рядом с ним Катя. Лидия и Шишигин напротив.

Г о л о с к о в. Чо ты сбледнул, боец! Иди дернем по сотке. Иди. Водки много, и дорога длинная.

К о л я. Не ходите к ним.

И в а н. Мне к маме ехать… Я раньше времени из госпиталя вышел… Мама умирает… Я в плену был, а она подумала, что убили…

С о м о в. Что происходит?

С и м а. Да вот, громадина мордатый, он солдатика избил! Пнул его и попал в культю, а она кровоточит… Рубаху закровенил, лицо разбил.

Н а к а т о в. Мужики! Нас таперича много! Можа, попробуем в штыковую? Артельно!

Ш и ш и г и н. Вот этот? Обойдемся без артели. Я его…

И в а н. Не надо.

Г о л о с к о в (хохочет). Вот придурки! Ну придурки! (Вдруг орет.) Не рассуждать! Распустилась, мокрота!

Ш и ш и г и н. Повадки палача!

Голосков подходит к Шишигину.

Г о л о с к о в. Повтори.

Ш и ш и г и н. Не надо…

Г о л о с к о в. Повтори, я сказал.

Ш и ш и г и н. Не бей меня… У меня печень… не бей!

Г о л о с к о в. А если я тебя пощупаю за твою печенку? Молчишь! Ну, чего ты сразу полез?

Ш и ш и г и н. Я больше не буду, честно!

Г о л о с к о в. Гляди! Веселее гляди, придурок!

Ш и ш и г и н (улыбаясь). Буду стараться…

Г о л о с к о в. Вот и славно. (Обращаясь ко всем.) Неужели по-хорошему нельзя? Что же это происходит?

С т о й л о в. Ну и гад ты, Голосков…

Г о л о с к о в. Что это так? Вроде не заслужил!

С т о й л о в. Экземпляр… молчать!

С о м о в. Неужели вы были первым?

С т о й л о в. С кем имею честь говорить? Кто вы, свободно гуляющий по Америке?

Л и д и я. Не разговаривай ты с ним!

С о м о в. Лида! В чем дело? С кем мне говорить и когда, мне решать! Я писатель, сударь. Я писатель, Сомов Андрей Сергеевич. А человек, которого испугал ваш бульдог, художник.

С т о й л о в. Моя фамилия — Стойлов. Давай двигайся к нам, писатель, и художника передвинь. Как его кличут?

С о м о в. Его кличут Платошей.

Ш и ш и г и н. Перестань, Андрюша… Не надо.

С о м о в. Я вас не звал к себе! Ни тебя, ни ее! Я сел и поехал.

Л и д и я. Объясни мне, Сомов, в чем дело? Ты нас бросил?

С о м о в. Как ты догадлива! Я вас бросил. Вас, троих!

Ш и ш и г и н. Я прилягу… (Стонет и ложится.)

К а т я. Пап! Ты и меня бросил?!

С о м о в. Вот что, друзья мои… Давайте закончим этот наш вагонный разговор!

Л и д и я. А где мне с тобой поговорить?!

С о м о в. А со мной говорить не надо! Почему ты до сих пор не сказала Кате, что она дочь Шишигина?!

К а т я. Пап, ты с ума сошел?..

Ш и ш и г и н. Андрюша! Ну ты и загнул!

С о м о в. Ну, отвечай?!

Л и д и я. Как ты узнал?

С о м о в. Твоя любимая подруга Берта со свойственной ей деликатностью и грустью, присущей ей, все мне рассказала. При этом вначале она мне налила валокордину, а уж только после…

Л и д и я. Ты с ней спишь?

С о м о в. Исключительно редко!

Л и д и я. Падла…

С о м о в. Разумеется. И еще… Мне понравилось в Америке.

К а т я. Мам, что? Мам!

Л и д и я. Я не знаю…

Ш и ш и г и н. Я не знал! Понимаешь, тут дело какое… мы с твоей мамой еще до тебя жили. Она была моей женой. Ну, совсем немного… Пришел Андрей, и Лида его полюбила. А Андрей мой друг, Лиду я люблю… Ну и жил рядышком. Я не мешал. Я же пьяница. Я же натуральный алкаш.

К а т я. Ничего не понимаю…

С о м о в. Твоя мама ушла ко мне уже с тобой!

К а т я. Ловко…

Л и д и я. Что ловко?! По-твоему, я должна была сделать аборт? Выкинуть тебя?! И потом, я еще тогда не знала… Прости, Андрюша! Я так люблю! Я не могла… Я… мне казалось, что ты меня бросишь!

С о м о в. Нас все слушают! Мы уже тут все белье переворошили!

Ш и ш и г и н. Лида, а Лида, так что?!

Л и д и я. Пошел ты! (Встает и быстро уходит.)

Ш и ш и г и н. Я не знал… Честное слово! Андрюша!

С о м о в. Знал, не знал, это же не меняет дела.

К а т я. А я? Ты же… Пап, что ты говоришь!

С о м о в. Я ничего не говорю. Я рассуждаю!

Ш и ш и г и н. Я пойду найду Лиду… (Тяжело встает и идет к выходу.)

К а т я. Так я тебе не нужна?

С о м о в. Ты взрослый человек. И потом, что значит нужна — не нужна? Я этого не понимаю.

К а т я. Ты сказал, что едешь в Америку!

С о м о в. Пока я еду не в Америку.

К а т я. А куда?

С о м о в. Не знаю… Скажем, в один город, где я когда-то был счастлив. Это единственное место, подумал я, с чем бы мне хотелось проститься! Но сейчас я уже и этого не хочу. Вы мне все отравили! Все, все! И этот ваш Шишигин! Кошмар…

Катя поворачивается и уходит.

С о м о в. Не суди меня!

К а т я. Нет, что ты…

С о м о в. Не суди, мне и так плохо…

К а т я. Я понимаю… (Уходит в дальний угол.)

Г о л о с к о в. Ну цирк! А? Во дают!

С т о й л о в. А что дают? Все нормально. Жизнь. Так ты что, в Америку, значит? Зачем же едешь? Там другая власть.

С о м о в. Мне бы только не твоя!

С т о й л о в. Вот оно как… Ты понял, Голосков, что получается? Обокрал свой народ, плюнул ему в душу!

С о м о в. Закуси лучше, мурло!

Г о л о с к о в. Махнуть ему пару раз?

С т о й л о в. Зачем? Он уже сам себя махнул! Пусть ему в Америке негры махнут по ушам!

Г о л о с к о в. Негры — молодцы! Они таких не любят!

С т о й л о в. Да я их тоже не люблю.

Г о л о с к о в. А кто же их любит?

С т о й л о в. Пойдем подышим.

Голосков и Стойлов уходят. К Сомову подходит Анна.

А н н а. Так вы писатель?

С о м о в. Что?

А н н а. Я говорю, писатель вы, да?

С о м о в. Да, писатель…

А н н а. Войдите в наше положение! Я чего боюсь… Помру, а Колю… Сами знаете, куда Колю! А там люди злые работают. Со мной года три жил мужик… Харчев, работал санитаром в этом доме. Так ведь лютый был мужик! Сто тридцать восемь кило весил. Пиво пил прям ящиками! Меня возьмет да по лбу кулаком. И вроде не сильно, а я как пьяная весь вечер хожу. Как маленько пройдет, он опять добавит! Так он как выпьет, так рассказывает про своих… он их «клиентами» называл. Молодых-то они насилуют! И бьют… Помогите в нашем положении! Похлопочите!

С о м о в. Вам нужно нанять адвоката, подать в суд. Все. (Закуривает, идет к выходу.) Катюша, я пойду поищу их…

К о л я (матери). Не смей просить! Я же тебе говорил, не смей! Не спасут нас люди! Не понимаешь, да?!

А н н а. Не понимаю… (Плачет.)

К о л я. Мама, мама! Что же мне делать… Нехорошо это…

Н а к а т о в. Ваня, тебе орден дали?

И в а н. Орден дали…

Н а к а т о в. Ну и то славно! А мне и медали не присудили. Наградам не подлежу. Карахтер легкий! После войны приезжаю в свой райцентр, гляжу, у церкви солдатики калеченые навроде меня, с кружками… милостыню просят… Эх, думаю, победителев-то как примают! Сколь деньжонок было, пропил я их с этими соратниками да и уехал в свою деревню. До войны пастухом и после остался. Тем, видно, и уберегся.

К а т я. Коля, можно вас на минутку?

Коля подходит, садится.

Коля, все можно выдержать?

К о л я. Все, если есть за что.

К а т я. Я вот только сейчас стала догадываться, что жизнь это совсем не то… Она совсем другая. Только что я была дочь писателя Сомова, модного, известного… Я поступила в театральный как дочь Сомова! А мой отец алкоголик Шишигин… Вы знаете, Коля, у меня жизнь из-под ног ускользает! Ведь и у мамы тоже! У мамы, кроме Сомова, кроме разговоров о Сомове, а его книгах, о том, что он, где он, ничего нет… Ну ни-че-го! А он так просто, в Америку.

И в а н. Да и пусть катится. Гады они. Мы там дохли, а они тут… Сволочи! Я бы хотел спросить твоего писателя, почему он молчал, когда нас убивали… в Америку… Ты не ерзай. Ты его отрежь, и все. Мне, когда по руке стегануло, поглядел я, вижу, все. Взял кинжал, отрезал и, когда они подошли, в них бросил… В плену гангрена… Мне кисть отстегнуло, а в плену мне ее по кусочкам дорезали. До плеча доехали и сдали меня нашим.

Поднимается Усольцева.

У с о л ь ц е в а. Все едем?

С и м а. Едем, бабушка.

У с о л ь ц е в а. А куда едем?

С и м а. А куда надо?!

У с о л ь ц е в а. Есть ли такой город, Борисово-Глебовский? Должно быть, от святых, убиенных Бориса и Глеба, прозвание?

С и м а (к Кате). Вы не слышали?

К а т я. Нет…

К о л я. Про Бориса и Глеба я знаю. Знаю, что и город такой есть, но где он…

У с о л ь ц е в а. Так попасть у него надо. Третью неделю в дороге, а никак не наскочу на город-то этот.

Н а к а т о в. А на что он тебе?

У с о л ь ц е в а. Так там у меня живет навроде как племянница! Тоней зовут. Полная такая! Не слыхал?

Н а к а т о в. Не слыхал. А хвамилия?

У с о л ь ц е в а. Вот и не знаю. Она у меня году в пятьдесят четвертом гостила.

Н а к а т о в. Да ты откуль, старуня? Тебя звать-то как?

У с о л ь ц е в а (поправив платок, села). Усольцева я, Марфа Игнатьевна. С деревни Верхняя Тужилиха. У нас три Тужилихи. Верхняя — это которая моя. Есть середняя, а подле — так нижняя. И все Тужилихи.

Н а к а т о в. Тужили много, что ли?

У с о л ь ц е в а. Должно, так. Земля окаянная! Зола, милый, а не земля!

Д а ш а. Сколько же вам лет, бабушка?

У с о л ь ц е в а. Сейчас не знаю. Раньше много было. После бросила считать. Я ведь, милая, однако, весен десять одна прожила в Тужилихе!

Возвращаются  С т о й л о в  и  Г о л о с к о в.

Деревенька-то наша давно захирела! Да и то… Тута не знаешь, как будешь, нет ли, живой? Ой, господи, господи!

Н а к а т о в. Ребятишки есть али нету?

У с о л ь ц е в а. Были. Теперь нету. Мужика мово, как с плену шел, прятала года два. Все одно выловили. Свезли на Воркуту, где-то у шахте и остался! Мало что на немцев батрачил, так и доконали. Свои-то, они еще хужей немцев! Как Ефима-то нашли, прикладами, прикладами! После Санек, мой старший, спился! В кине работал. Без поллитры день не начинал. Середнего в армию забрали, а уж вернули, считай, мертвого… Кровь ему заразили… Опять похороны. Младшая, она у меня как раз перед войной родилась. Я и сама немолода была… Так ее мужик забил, милиционером работал. А у его сами знаете какая работа. Бить да стращать! Насилу дочка вывернулась. Приехала в Тужилиху, года полтора проболела да и померла. Мужик ейный приехал, Сергеем зовут, на могилку пришел да как крест увидел, и давай его сапожищами!.. Чтоб, говорит, звезду поставили! Так и обломал крестишко…

К а т я (глядя на Стойлова). Ну и как вам эта история? Я бы ее в учебнике издала.

С т о й л о в. Милая, красивая девушка! Смотрю я на вас, молодых, и думаю, сколько же вам наврали. Страна погибла! Россия подыхает… А вам что? Рассказала бабушка чушь, вы сразу в бутылку. Уже приучили! Ты еще скажи, что, мол, коммунисты во всем виноваты!

И в а н. А кто?

Г о л о с к о в. Жиды!

Н а к а т о в. Как так? Чего так? Отца мово свои, деревенские расстреляли. Вывели за околицу, посувещались, прицелились… И меня рядом держали! Чтоб я видел… Батя только им поклонился. Прицелили да убили.

Г о л о с к о в. А жиды, значит, ни при чем?

К о л я. Что же мы все не так делаем?!

Входят  С о м о в, Л и д и я  и  Ш и ш и г и н.

С о м о в. Катя! Здесь она…

Л и д и я. Катюша, Катенька, ради Бога, прости!

К а т я. Подожди, мама. У нас тут дискуссия назревает. Мне это очень интересно… Я никогда не видела живого члена правительства, пусть даже бывшего. Бывшего князя я видела, а вот…

С т о й л о в. Не горячись! Что тебя конкретно интересует? Я уже, конечно, не тот Стойлов, но кое-что могу.

К а т я. Вы себя виноватым чувствуете?

С т о й л о в. Виноватым? Я всю жизнь работал и работаю! И другие у меня работали!

С о м о в. Катя, он демагог. Он тебе никогда не скажет правды. В стране, где развитой рабовладельческий строй, что умного и полезного тебе может сказать бывший надсмотрщик?

С т о й л о в. Мне с тобой даже спорить не хочется… Убогий ты человек.

К о л я. А вы мне ответьте! Мне, может, и жить мало, а я и не жил, не знаю, что это такое!

С о м о в. Творец завтрашнего дня. Теперь ты сам плаваешь в том дерьме, которым обильно поливал землю сверху.

Г о л о с к о в. Виктор Николаевич, резани!

И в а н. Как же мы раньше этого не поняли?

С о м о в. Милый мальчик, вы и сейчас не совсем понимаете то трагическое обстоятельство, в которое попали. Вы попали, я попал. Все попали! Если их партия вместо церкви поставила морг, назвав его мавзолеем, а народ идет в него нескончаемой вереницей, то это означает, что мы рабы! И секретарь ЦК тоже раб, только у него бич, а у нас ошейник…

К о л я. Нет! Я понимаю вас! Но только вы потому так говорите, что у вас веры нет! Вы в Бога не верите!

С о м о в. Не верю.

К о л я. То есть ни в Бога, ни в диавола?

С о м о в. Допустим.

К о л я. Значит, вас ухватил Антихрист за полу. Держит! Вам Господь талант дал, а вы соблазнились гордыней. Неверие — это ведь гордыня.

С о м о в. Мальчик, я так много слышал подобных речей, что меня одинаково тошнит как от коммунистической пропаганды, так и от подобной…

Г о л о с к о в. Виктор Николаевич, резани…

С т о й л о в. Отстань! Надоел ты мне… (Наливает стакан водки.) Вот она, моя жизнь… Вижу, понимаю, что это и есть погибель, а что делать? (Выпивает.) Как это мучительно… Слушай, писатель, а ты, должно быть, плохой писатель. Ты утром, когда просыпаешься, разве не понимаешь, что это чудо? Каждый раз, ложась спать, ты ложишься умирать, а утром ты воскресаешь! Из небытия ты приходишь в жизнь! Как утопленник со дна морского, поднимаешься, чтобы жить. То, что ты сказал о рабстве, правда. Вот он сидит, Голосков! Раб! Сволочь! Но когда живешь той жизнью… Утром в семь тридцать машина у подъезда. Ты в нее сел, и тебя повезли. Система, писатель, хреновая! Безобразная! Вот сейчас я это понимаю… Тогда, три года снимая квартиру в Москве, я бился с теми, кто меня боялся когда-то. Кто клялся в дружбе… Голосков! Я Машу люблю… Я к Маше еду, понял! Я ее забираю у тебя! Писатель, я его жену люблю…

Г о л о с к о в. Убавь громкость!

С т о й л о в. Ты кому говоришь?! Он мне ее привел, когда той было девятнадцать лет… Я люблю ее! Я ему квартиру сделал такую, какой сам не имел! А он ее от страха потерял…

К а т я. Замолчите! Немедленно! Зачем я побежала в этот поезд? Мне стало жалко милого папочку? Неправда! Мне не хочется жить брошенной… не хочется быть дочерью алкаша!

Л и д и я. Дрянь! Он прекрасный художник, твой отец! Он, может, гениальный художник… Только я его не любила. Я любила, я люблю Сомова и ничего, ничего не могу поделать…

К а т я. Папа! Увези меня! Увези в Америку! Пожалуйста… Я не могу жить в этой стране! Я не могу… Я не могу читать наши газеты, не могу ходить в наши магазины, я, наконец, не могу учить то, чему меня учат… Спаси меня! Я, может, даже умираю… У Ивана хоть руки нет, а у меня, кажется, ни сердца, ни души… Какой-то хлад в груди… такое чувство, словно в меня ночью вползла через горло змея и живет где-то в груди… Холодная и все время себя греет!

И в а н. Они в нас били сверху, с гор… Мы бегали от камня к камню! Знаете, что такой камень там? Это жизнь! Больше я ничего не хочу! Мы не выиграли! Почему народ молча посылал своих детей на убой?

К а т я. Где ты его видел, этот народ?

Общий вагонный свет. С и м а  приносит чай Усольцевой.

С и м а. Пейте чай, бабушка!

У с о л ь ц е в а. Вот спасибо, доча! Ведь как от нас последний-то человек ушел… ну, стало быть, и опустела Тужилиха. Одна я! Так десять лет одна и жила. Покуль силы были, ходила в магазин, корову держала, двух бычков, кур да гусей. А после ноги отказали. Верите, нет — кошка и та сбегла от меня! Тут и зима… Вот зима подкатила, думаю: ну, давай помирай. Неча зазря воздух переводить. Дома как раз подобралось, что ни корочки, ни макароночки! Собралась я, смертину одежду надела, помолилась да и легла. Помирать, значит.

Н а к а т о в. Ишь ты кака стреляна, баушка!

У с о л ь ц е в а. Так, думаю, полежу день, другой, с голоду-то в сон сморит, а там уж, гляди, во сне и помру! Ладно! Легла себе. Печка выстыла. Вот, думаю, и славно. Помру да замерзну. Без вони схоронят, если, конечно, найдут. Лежу и думаю: а кто же это меня искать станет? Тут за три года ни одной живой души не было! И все-то я придумала, а упущение сделала! Воду оставила: как пить захочу, сейчас в кадушку и черпать! Неделю валялась, вижу, не берет смерть! Вот и надумала в Борисов-Глебовский племянницу искать.

Д а ш а. Как же вы ее найдете?

У с о л ь ц е в а. Ходить стану по городу. Похожу, похожу да встречу! Аж бывало, на базар приедешь, потеряешь друг дружку, а все одно к вечеру встренемся!

К о л я. Бабушка, ты помирать будешь?

У с о л ь ц е в а. Так надо, сынок! Годов много…

К о л я. Бабушка, а как придешь ты к Престолу, скажи ему про нас с мамой!

А н н а. Пожалься за нас, бабуля! Пожалься! Скажи ты ему, что нехорошо как поступило с нами начальство!

У с о л ь ц е в а. Тебя как зовут?

А н н а. Анной меня зовут. Ситниковы мы. Сынок мой Коля тоже Ситников. Ты ему скажи, что, мол, сослали из Москвы, а где им жить, так и неизвестно!

У с о л ь ц е в а. Сказать скажу, любезные. Пущай, конечно, до Бога не допустят, но какого своего угодника повстречаю.

К а т я. Бабушка, почему так, а?

У с о л ь ц е в а. Так, хорошая моя, ты сама-то подумай, как жизнь воротили нашу, воротили… Вот и своротили.

Н а к а т о в. Так ты возьми для примеру Дашу! Это, брат, цельная судьбина. А годов ей двадцать с небольшим. Тоже вот с мамкой и жила. Та женщина одинокая была… Замуж засобиралась, как дочка подросла. Мужика пьющего взяла. Тот, стало быть, давай к Даше приставать. Ясно дело, что дело темно, давай девчонка убегать с дому. Убегла на кирпичный завод, устроилась. Сказываю так, нет, Дашута?

Д а ш а. Так, так, дедушка.

И в а н. А что ты на заводе делала?

Д а ш а. Формовщицей пошла. Общежитие дали. Я как раз паспорт получила. После с парнем познакомилась. Слесарем у нас был. Поженились… Комнату получили… А он выпивал… Каждый день пьяный. Каждый день друзья. Я ему как-то сказала, мол, не пей, Петенька, так он меня ударил. А после привык, давай день через день бить. Жить стало тягостно. А раз друг его за меня заступился. Драку зачали. А я в положении… Боюсь, как бы по животу не ударили. Тут-то и случилось. Пашка за нож, да и убил друга-товарища. Ой, горе-горе… Суд… Меня затаскали… Пятнадцать годов ему да мне год условных. Ребенок родился.

Пауза.

И в а н. Ты что? Даша, ты что?

Д а ш а. Все… Дальше, что ли, сказывать?

Н а к а т о в. Не надо, доча…

К о л я. А где же ребенок?

Д а ш а. А?! Тебе что? Зачем тебе! Все ты видишь, убогонький! Ты не следователь какой! (Плачет.) Я думала, ты добрый! Я думала с тобой поговорить…

К о л я. Поговори, пожалуйста. Тебе нехорошо, я же вижу, да ведь и нам нехорошо.

И в а н. И все-таки я убью его…

К а т я. Кого? Опять этого?

И в а н. Вы знаете, ребята, я никогда не думал, что могу Россию любить… Так любить… Так любить. Не Советский Союз! Нет! А вот там, в плену, вдруг любовь, как смертная тоска! Вернулся в Россию, а ее нет… Нету! Вот эти суки, толсторожие… Они ее заколотили до смерти!

Ш и ш и г и н. Водочки у меня тут маленько есть. Выпьешь?

И в а н. Нет. Не надо. И так все пропили. Ты меня прости, но я не люблю алкашей.

Ш и ш и г и н. И правильно…

И в а н. Не сердись…

Ш и ш и г и н. Мне что. Мне хана, я вон дочку нашел. А что делать, не знаю…

У с о л ь ц е в а (Кате). Ты погляди, кака чистенька, кака богатенька! И на кирпичный тебе ходить не придется. Ты же покуда за каменными стеночками сидела, жизнь себе свою придумывала. А тут вишь каки дела! То тетку с сыном гонют, то вон солдатик…

Катя идет и садится к Сомову.

К а т я. Значит, ты мне неродной?

С о м о в. Не надо так говорить.

К а т я. Когда ты узнал, что я не твоя, ты что-нибудь почувствовал?

С о м о в. Да.

К а т я. Что?

С о м о в. Пустоту.

К а т я. И я… А жить надо… Правда ведь, папа?

С о м о в. Правда…

К а т я. Бывает хуже. Ты еще не старый. Ты еще найдешь себя. Ты вырастил меня, чужую тебе…

С о м о в. Прекрати.

К а т я. Почему? А как же тогда твои слова? Ты мне говорил: «Дочь, ты единственное, что у меня есть!» А узнал, что я не твоя, и уехал! Сел… и поехал.

С о м о в. Ты уже не маленькая. Ты выживешь…

К а т я. Я всегда была умненькой девочкой, правда, Сомов?

С о м о в. Правда…

Подходит  С и м а  с бутылкой водки.

С и м а. Давайте выпьем, люди?

К а т я. Народ согласен!

Н а к а т о в. Беленькой? Ох ты, язви тебя… Как не погреть душу? Спасибо, доча!

С и м а. А ты? А, Ваня?

И в а н. Пейте, мне еще рано. Вон Даше налейте.

Д а ш а. Не! Я вовсе в рот не беру.

У с о л ь ц е в а. А я выпью… может, уж в последний раз придется.

И в а н. Даша, иди ко мне… мне тебе сказать надо…

Даша пересаживается к Ивану. Шишигин ловко разливает водку.

Н а к а т о в. Ишь какой ты мастер налива!

Ш и ш и г и н. Попил сильно… Андрей, давай чокнемся?

С о м о в. Давай.

Усольцева садится поближе к Анне.

У с о л ь ц е в а. Чо же ты стаканчик не возьмешь?

А н н а. Неловко.

Н а к а т о в. Бери, покуль дают! Вот так-то, оно и хорошо, всем умеете! Ишь как сидим-то славно! Ясное море, фахт! Ну, будьте здоровы! Живы будем и не помрем!

Все чокаются, выпивают. Высвечиваются  И в а н  и  Д а ш а.

И в а н. А ты в церковь ходила?

Д а ш а. Нельзя.

И в а н. А ты мужа любила?

Д а ш а. Мужа нет. А ты меня зачем к себе позвал?

И в а н. Чтобы тебе скучно не было.

Д а ш а. А мне скучно сроду не было. Плохо было, а чтоб скучно, никогда. А чо это ты? То водки просил, то пить не стал?

И в а н. Красивая ты, Даша!

Д а ш а. Ох, господи, господи… Тебе-то зачем такие слова говорить?! Какой вы народ, мужики, одинаковый. Хватит, меня один уже приласкал. На машине своей ехал. Остановился. А мне до города далеко! Попуток нету! Садись, говорит, девочка, довезу! Я-то рада-радехонька. Села, покуда ехали, все ему рассказала… Он горю моему посочувствовал… В мотель меня привез, номер заказал. И себе номер! Ужин так ему прямо наверх принесли. К нему в комнату. Сидим закусываем. Он пиво пьет. Я, говорит, тебе всю жизнь определю! Ты, говорит, красивая. Я тебе квартиру сниму в Москве, будешь жить со мной. Одену, обую и еще денег дам. Я думаю, господи, да благодетель ведь! Осталась я с ним. Утром встала, нету благодетеля… И за номер заплатила, и за ужин… И как-то неясно мне! Встренулась с дедушкой. Он хороший. Мои денежки кончились, так он на свои меня…

И в а н. Ты вот что… Что ты сказать хотела Коле?

Д а ш а. Ничего… Я так. Он мне поглянулся.

И в а н. Ты ему не говори. Он хороший, но он слабый. Болеть станет… Мне скажи. Скажи. Я много слышал. Перед смертью ребята исповедуются. Священников нету! А душа требует. Душа уходит, ей надо последнее сказать. Такого наслышался, что… Он, груз этот, во мне! И как мне с ним, не знаю.

Д а ш а. Ванечка… (Берет его за руку.) Солдатик мой хороший! Помоги мне, пожалуйста!

И в а н. Как смогу.

Д а ш а. Ванечка, убила я ребеночка… Он у меня родился дефективным. А каким ему еще родиться, если отец все в себя лил! И для волос, и для стекол… Задумала я не кормить его. Он криком кричит! Синенький… После трех дней затихать стал… Неделю он у меня молчал! Неделю я от него не отходила! В обморок падала. Как он помер, собрала я вещички и ушла. И хоронить не стала. Сейчас меня, должно быть, ищут… Паспорт, трудовую, все бросила. Как была, так и убежала. Как думаешь, найдут?

Иван молчит. Высвечиваются  С о м о в, Ш и ш и г и н, А н н а, К о л я, Н а к а т о в, У с о л ь ц е в а. Л и д и я  сидит одна в сторонке с  К а т е й.

Л и д и я. Я одного не могу понять: зачем он с Бертой?! Он меня убил этой Бертой…

К а т я. Зачем ты ей рассказала?

Л и д и я. Не знаю. Думала, она мне подруга… Мне Платона жалко стало. Он ведь умирает… Он очень хороший, только я его не любила… И я стала думать, что ему хоть перед смертью сказать… И посоветовалась с Бертой!

Н а к а т о в. Не! При хорошем деле водочка, она греет! Я те, Анна, вот что скажу. Выходи-ка ты за меня замуж! Во! Тебе — мужик, Коляне — батька! Глянь, чо выходит. Дом справный, корову купим, поросят, птицу разну разведем. Свой колхоз объявится! Дашутка, ты, я, Коляня!

А н н а. Ой, Тимофей Евпатыч, правда ли?

Н а к а т о в. У закс пойдем! Ты чо? Я человек простой, мене к чему брехать?

А н н а. Коля, ты-то как?!

К о л я. Хорошо бы, мама…

Н а к а т о в. Я б тебе, сынок, книжки куплял. И бабушку бы взяли.

У с о л ь ц е в а. Господи!

Н а к а т о в. Карахтер у меня легкай! Человек я бывалый! Помру, все ваше. Опять же бабушка разговоры нам говорила б. И славно, и хорошо!

А н н а. Согласная я!

Н а к а т о в. И правильно, жена! И молодца! Мы таперича проживем! Ну-ка, непутевый, плесни кружевно!

Ш и ш и г и н. Молодец, старик, угадал меня.

С и м а. Ой, как хорошо едем! (Запевает.) Ой, да при лужке, да при зеленом луге…

Свет гаснет.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Вагон. За его окнами ночь.

Высвечиваются  Л и д и я  и  Ш и ш и г и н.

Л и д и я. Плохо тебе?

Ш и ш и г и н. Нет.

Л и д и я. Я все думаю: как жить дальше? Все враз развалилось. Ах ты, Шишигин… Наверное, было бы лучше, если бы я не уходила от тебя.

Ш и ш и г и н. Тосковала бы. Это хуже. Тоска человека съедает.

Л и д и я. Может, и ты бы не запил.

Ш и ш и г и н. Лидуня, я человек маленький. Со мной жить форсу нет. А ты красивая. К достатку привыкла.

Л и д и я. Ты меня не винишь?

Ш и ш и г и н. Что ты! Кто я такой, тебя винить? Это ты меня прости.

Подходит  К а т я.

К а т я. Я посижу с вами?

Л и д и я. Посиди.

К а т я. А мне Сомова жалко. Странно, что мы едем в каком-то грязном вагоне. Какие-то люди… И куда мы едем? И кто мы? Дед говорит, Расея пошла… А я гляжу в окно и не вижу никакой Расеи! И люди, главное, калеченые да убогие… Отец мой и тот…

Ш и ш и г и н. И тот алкаш…

К а т я. Да! И меня это задевает. Это унижает меня!

Л и д и я. Мы уже слышали это.

К а т я. Шишигин, какая тебе разница, дочь я тебе или просто так?

Ш и ш и г и н. Так ведь, Катя! А впрочем, я не знаю!

К а т я. Да все равно тебе, все равно! А вот ему не все равно! Он воспитывал меня, он мною гордился, а я гордилась им! Теперь-то что?

Ш и ш и г и н. Выходит, ты меня и за человека не принимаешь?

К а т я. Да нет… Я не знаю, что мне делать! Ведь Сомов мне дороже всех! А он сделал шаг, и его нету. То есть он есть, и я его даже вижу, но его уже нет! Шишигин, ты вправду умираешь?

Ш и ш и г и н. Что делать…

К а т я. Тебе страшно?

Ш и ш и г и н. Страшно. Все надеюсь, думаю, ну а вдруг какое-нибудь лекарство…

С о м о в. Не надо было пить!

Л и д и я. Ты не спишь?

С о м о в. Нет.

К а т я. Сомов, не бросай маму, а?

С о м о в. Я слышал, как ты сказала, что тебя унижает… Так вот меня тоже! И я хотел бы иметь свою дочь! Одним ударом, как скальпелем, меня отрезало от вашей семьи. Вот она, ваша семья! Посмотрите друг на друга, посмотрите! Вы связаны кровно. А я? Шут гороховый! И никто не смейте мне возражать!

Ш и ш и г и н. Да я помру, и ты забудешь…

С о м о в. Как ты меня переиграл, Платон? Посмотри, как удивительно распорядилась жизнь. Я, всю жизнь преодолевавший гнусную внутреннюю пещерную жизнь, так и не сумел! Она в последний миг настигла меня и ухватила! Я иногда ненавижу, что родился русским! Мне кажется, что все русские пахнут вокзалами и опрелостью! А что помнит и знает моя кровь?! Унылый труд… Унылый и постылый труд сотен, а то и миллионов моих предков. Последние две сотни лет мои предки учительствовали кто где. В сельских школах! Они думали, что несут в деревню доброе, вечное! А несли на самом деле суетное, глупое и бесконечно ненужное! Бесконечно! Это наше бездарное образование… Эта наша бездарность вообще… Наша жизнь это насилие над собой. Жизнь нашего государства — это насилие над всеми!

Л и д и я. Меня это не интересует. Эти твои разговоры также бесконечно не нужны, Сомик!

С о м о в. Что тебе надо?

Л и д и я. Мне? Ничего. Я хочу доехать до большой станции, забрать дочь, Шишигина и, как умеешь говорить ты, оттолкнуться от этого берега. Я покидаю тебя, Сомик, мой нежный, иронический раб.

С о м о в. Интересно… Разве нельзя это было сделать сразу?

Л и д и я. Я еще ничего не знала о Берте. Но, Сомик, она же некрасивая! Ты станешь ее стесняться, а после, и очень даже быстро, возненавидишь.

С о м о в. Ну почему, она милая…

Л и д и я. Она уродлива! Да! И ее грудь поросла волосом. И ты это видел!

К а т я. Мама, не надо!

Л и д и я. Я ему говорю по-дружески.

С о м о в. В конце концов, все вы одинаковы!

Л и д и я. Вовсе нет. Приедешь в Америку, сравнишь, напишешь.

К а т я. Он не напишет.

Ш и ш и г и н. Он не уедет.

С о м о в. С чего ты взял?

Ш и ш и г и н. С потолка! Не может русский человек уехать, землю бросить, больную Родину!

К а т я. Шишигин, всем опротивело слушать о бесконечно больной Родине! Все говорят, и никто толком не знает, чем она больна и как ее лечить!

С о м о в. Вот именно! Россия вымирает, и слава Богу! В том виде, в каком она существует, она никому не нужна.

К о л я. Вот вы писатель, а такое говорите…

К а т я. Коленька! Я совсем забыла про тебя, Коленька! Вот, вот кто нам скажет правду! Ну, ну?!

К о л я. Я правды не знаю. Только я вижу, что вы наскакиваете… И вы, Катя… вам и вовсе нельзя. Вы же хорошая, Катя… А у писателя правды нет. Он хоть и ничего не боится, но и ни во что не верит. А я так вижу: если ты от Бога писатель, то пусть все изверятся, а ты не должен! И тогда-то Вера преломит все! И люди пойдут за тем, кто в них до последнего верил! Да! Они скажут, что мы сами в себя не верили, а он верил, и плакал, и звал нас! Вот я и думаю: как бы сгодиться? Я маму в монастырь зову, а она… нет, я не в осуждение! Мы замучены, мы и в самом деле несчастны, но и счастливы тем, что не знаем, как мы несчастны! Я читаю много и вижу, какая же красивая была наша Земля… И никто особенно и видеть этой красоты не хотел. Словно привыкли и замечать перестали.

А н н а. Коляня! Коляня! Забыл, что за твои слова страдаем! Люди добрые, он на суде вот так же по отцу нашему, Ленину!

К о л я. Не отец он мне! Мама, мама! Не смей так! Пусть сума, пусть тюрьма! А только гадко, гадко его кругом видеть. Идолище! Выдумали идола, во имя идола народ распяли! Как мы запуганы! И когда сейчас вы, Катенька… Вы красивая, умная! (Целует ее руку.)

К а т я. Коля, да вы же князь Мышкин!

К о л я. Титула не досталось… Титулы отобрали!

К а т я. Ты умный, Коля?!

К о л я. Не знаю. А в припадке я видения вижу…

К а т я. Как тебе тяжело-то!

К о л я. Мне маму жалко. Посидите со мной, а?

К а т я. Говори мне «ты».

К о л я. Не надо. А посидеть с вами хорошо. Катенька, вам с отцом надо остаться.

К а т я. С каким?

К о л я. Вам надо с отцом.

К а т я. А тот, другой? Ведь я же его люблю, того, другого!

К о л я. Вы его не любите. Я знаю. Я увидел. Вы назло, назло самой себе.

К а т я. Ты умный… князь… В Тамбовскую губернию, да? Тебе в Тамбовскую, а мне куда? Старик хороший… И Иван хороший. Зачем он сидит с этой, с Дашей? Мне к нему подойти неловко. Я злая, Коля. Я ведь со зла такого натворить могу… могу за тебя замуж выйти. Хочешь?

К о л я. Не надо…

К а т я. Не надо, надо, нужно. Слова, Коля.

Высвечивается весь вагон.

Сомов, ты помнишь, мы с тобой прилетели в Лондон. Было тепло, была осень. Мы с тобой гуляли, и вдруг ты сел и заплакал.

С т о й л о в. Что же вы все плачете!

Н а к а т о в. Так если тебя привезут в сторонку чужую! Это, брат, беда. Люди все по-ненашему да по-ненашему. А где свои? Далеко! Заплачешь!

И в а н. От чего вы заплакали?

С о м о в. От красоты.

С и м а. Да вот я тоже так же! Покуда до Москвы да обратно. Так сердце наболит! Домой-то не идешь, бежишь домой. И все-то тебе мало, все-то хорошо! Да так-то оно и в самом деле, все хорошо, да уж муж пьет. Он у меня тихий, хороший, а пьет. Смерти боится. На химзаводе работает, цех вредный. Правда, молоко дают. Придет с работы, прямо тебе не лицо, а бумага. Сядет, налей, говорит… И наливаю. Спать ляжем, а от него химией пахнет. Никак не могу привыкнуть.

С т о й л о в. Не надоело вам, а? То у них все хорошо, то все плохо! Страна была в кризисе, это так! Мы признали, что это так. Теперь мы ищем выход.

С о м о в. Вы ищете выход для себя. И прекрасно понимаете, что для них, я не говорю о себе, а вот для них выхода нет! Страна жуликов, подонков всякого ранга! А они за все ваши художества платят!

Н а к а т о в. Точно так! Об этом я шибко думал! Все правда. Вот взять, к примеру, вашу коммунизму? Да чо же это такое, если, кого ни спроси, не знают!

С т о й л о в. Не верите в нравственное перерождение народа? Зря. У нас еще достаточно возможностей и рычагов заставить вас переродиться.

И в а н. Если у вас есть сын, должно быть, любопытная скотина из него выросла.

А н н а. Люди добрые! Да вы чо! Да вас же посадят! Да вы чо такое говорите! Господи… Да при таких-то людях такие слова… (Плачет.)

К о л я. Мама, не надо, мама…

А н н а. Как не плакать, Колянька, когда вроде сейчас жизнь у нас налаживается. Вот и Тимофей Евпатыч, дай ему бог здоровья… А как его возьмут?! Как же мы-то?!

С т о й л о в. Сомов, я тебе скажу… Я шел к власти… Да, я шел к власти! И эта дорога, она непроста. Она гнет тебя и ломает. Я пил! Я много пил! Зверски! Но я сильный! И я шел… А когда осталось сделать последний шаг, мне не дали, и я его не сделал, потому что не знал, что я буду делать после.

С о м о в. Надо было поступить, как все…

С т о й л о в. Гад ты, писатель!

У с о л ь ц е в а. Эх, люди, люди… Нехорошо. И ты уж, писатель, не от сердца, а от ума говоришь. Нехорошо. Начальник — человек порченый. Больной вроде. Тоже понять надо.

С о м о в. Бабушка, а когда они, эти больные, тысячами, сотнями тысяч гнали по этапам, убивали, убивали и убили наконец огромный народ! И сейчас они грабят, грабят и почти ограбили землю! (Лидии.) Вот она упрекнула, что я сытно жил! Я никогда, я не думал об этом. Я о другом думал! Я думал о вас! О себе думал… о всех… Я не призывал, чтобы сын убил отца, это отец убил сына!

Стойлов молча наливает водки и выпивает. Голосков слушает.

С о м о в. Все рвется… Нет гармонии. Вот и все рвется. Дисбаланс! (Смотрит на Стойлова.) Дисбаланс, товарищ секретарь!

Л и д а. Катюша, поди ко мне.

Катя подходит.

Катюша, давай сегодня ничего не будем выяснять. Давай поможем и тому, и другому, а?

К а т я. Мама, мама… (Прижимается к ней.) Я так к тебе привыкла. И ты так неожиданно повернулась по-новому. Это хорошо!

Л и д а. Я знаю, что ты умнее меня… я знаю… но ты должна пожалеть меня… ты должна! Ведь это я тебя рожала. Я тебя грудью кормила… Я!

С и м а. Слушать вас всех страшно. Бывает, конечно, что мужики матом, а такого еще не бывало…

С т о й л о в. Теперь только такое и будет.

С и м а. Так чем же кончится?

С т о й л о в. Пока не знаю.

С о м о в. А я знаю. Гражданской войной.

С т о й л о в. Не боишься? За разжигание братоубийственной…

С о м о в. Победителей не судят.

С т о й л о в. Ах ты, мерзавец, думаешь победить? Во!

Выходит из тени  Г о л о с к о в.

Г о л о с к о в. Что будем делать, Виктор Николаевич?

С т о й л о в. Пока посмотрим. Так о чем мы тут ворковали с интеллигенцией?

С о м о в. Могу ли я назвать себя так?

С т о й л о в. А почему нет? Ваше право! Тем более что у нас демократия!

С о м о в. И я хочу спросить тебя: что мне делать? Уезжать… или не уезжать?

С т о й л о в. Уезжай к чертовой матери, нахлебник! Еще спрашивает.

С о м о в. Но ведь это ты нахлебник! Мне плохо! Понимаете вы, все тут сидящие! Я умираю! У меня в груди открылась щель… И в нее задувает… Выстуживает меня!!!

Л и д а. Андрюша, милый!

С о м о в. Отойди… Отойди, пожалуйста… Мне одно страшно, что Бог отвернется от меня… Мне сорок пять… Сколько там мне еще осталось? Мой талант убили… Дед, может, ты мне скажешь, что делать?! Бабушка, а может, ты?! Катя?!

К а т я. Уезжай. Там у них другая жизнь. Тебе будет интересно, и ты все забудешь.

С о м о в. А ты?..

К а т я. И я все забуду! Я очень быстро все забуду.

С о м о в. Что мне делать? Я ни во что не верю… Не верю в жизнь народную. Все народы хотят жить! И не просто жить, а жить свободно, независимо, как и подобает человеку! И они за это борются. Борются и бульдозерами, и всякими другими приспособлениями. А мой народ? Набил друг другу морду и каждый по отдельности в разные стороны! Нас ведь даже натравливать друг на друга не надо. Мы искореним друг друга сами. Что у нас, в генах заложена борьба друг с другом?!

У с о л ь ц е в а. Устали мы… Жить не жили, а все работали да работали! Все боялися да боялися… Теперь говорят, бояться не надо. Да кто же это вам поверит?! Счас люди говорят, говорят, после всех говорунов постреляют. Вишь, человек за границу бегит. Знать, чует, что смерть не за горами.

С т о й л о в. Не веришь?

К а т я. А я верю. Я даже абсолютно убеждена, что старого не будет!

С о м о в. Но и нового тоже. Будет то, что есть! Ты пойми, Катюша, что можно быть бедным, но свободным! Захотел человек уехать в Австралию? Пожалуйста! Захотел заниматься своим делом, занимайся! Сказал крестьянин, что хочу купить земли кусок. Покупай и владей! Иначе бессмыслица жизни нашей! Вот ты, Стойлов, в чем смысл жизни видишь?

С т о й л о в. О жизни народной я думаю… Я такой же народ, как и они.

С о м о в. У тебя распределитель! Тебя накормят, напоят, оденут! Твоя жена не знает, что такое очередь и вареная колбаса.

С т о й л о в. Не знала…

С о м о в. И где отдохнуть, за это тоже голова не болит.

С т о й л о в. Она у меня не болит даже с похмелья. Твоя правда, Сомов. Только правда твоя, а сила — наша!

Ш и ш и г и н. Болтун ты, секретарь! Скажи уж нам честно, что власть хапнули, а что с ней делать, не знаете. Поставь вместо тебя твоего мордоворота, ничего не изменится! Ты орал на подчиненных, он стал бы орать. Не по Сеньке шапка!

С т о й л о в. Я одно знаю, что не будет твердой руки — развалится государство! И всех крикунов я бы просто перестрелял! Без всякого на то сожаления! Как я вас ненавижу, кто бы знал… Вот, Голосков, раньше надо было не о сухом законе болтать, а ввести жесткий режим! Драть вас, гадов, надо было! Драть!!! Разваливаете державу! Народный фронт… Фронт против кого? А то, что мы денно и нощно боремся за вас?! (Плачет.) А, черт… Нету власти… Отобрали!

Г о л о с к о в. Будет, Виктор Николаевич, будет! Неужели сверху не помогут!

С т о й л о в. Вот именно, что как раз сверху и не помогут!

Г о л о с к о в. Не может такого быть… В народе разврат, Виктор Николаевич! Вы не слышали, что этот убогий понес? Вон нахал-то! Ленина тронул! Расстрел давать надо. На площади. Прямо перед памятником Ильичу и хлопнуть! И чтоб он, гад, смотрел на вождя, а не на своего Бога!

С т о й л о в. Что ты несешь, дурак!

Г о л о с к о в. Я рассуждаю.

С т о й л о в. Ты с такими рассуждениями шел бы от меня… В самом деле! Меня злишь. Я такое пережил… Меня судить хотели. Полгода в камере… И никто мне сверху не помог. Сам, как зверь, выпутывался! (Хватает за грудь Голоскова.) Ты, сволочь рогатая, писал на меня!

Г о л о с к о в. Отпусти…

С т о й л о в. Писал!.. Погань… Читал я твои доносы… Так вот знай… И пусть все слышат! Ты, червь, чуть было не убил меня. Мне уже принесли пистолет, чтобы я мог достойно уйти из жизни, а Маша меня спасла… Эта женщина сказала, что ты, рогоносец, все выдумал! Что это ты из ревности… И тогда я понял, что пистолет можно отложить. Что она, женщина моя любимая, жизнь мне подарила… У меня есть теперь кому жизнь, остатки свои отдать. Ты ее больше не увидишь, живодер. И все. Пшел вон! Я сказал, пошел вон!!!

Голосков медленно уходит.

С о м о в. А что же было в этих доносах?

С т о й л о в. Правда.

С о м о в. Так, значит, тебя надо было судить?

С т о й л о в. Конечно.

С о м о в. Но ты выкрутился?

Стойлов не отвечает, а ложится и укрывается пальто. Сомов садится к нему.

Зачем этот маскарад с общим вагоном?

Стойлов вскакивает.

С т о й л о в. Что ты пристал?!

С о м о в. Мне интересно!

С т о й л о в. Хочешь правду? Унижения жажду! Унижения… И я его получил, сполна!

С о м о в. Но ты же не станешь от этого лучше. И идеалы твои не изменятся!

С т о й л о в. Когда меня взяли, жена узнала, про все узнала. Повесилась… Детей не было. Жену я не любил. Тихая, правильная… Скучная. У нее пять сестер, и все как одна. Волосы жидкие, желтые. А я брюнеток люблю! Машка брюнетка. И как он на меня вышел? Я думаю, он зачем-то здесь? Понял?

С о м о в. Кто?

С т о й л о в. Голосков. Его послали. Зачем? Завалить меня послали. И он завалит!

К а т я. Сомов! Уйди от него! Уйди, прошу!

С о м о в. Ты что?

К а т я. Не знаю…

И в а н. Вы бы ушли отсюда, товарищ Стойлов.

С т о й л о в. Вам страшно?

И в а н. Мне нет. Но он вас убьет. Зачем же надо, чтобы все это видели?

С т о й л о в. Я не могу… Я рад бы, но не могу. Мне кажется, он где-нибудь после…

И в а н. Не вытерпит. Лучше прыгнуть на ходу. Прямо сейчас.

С т о й л о в. На такие поступки… Нет. Как я устал… Ведь я специально в общем вагоне… Боялся! Значит, он меня выследил… Зачем? А? Писатель? Может, он что-нибудь сделал с Машей? Что он так все мне в глаза заглядывал? Я ей письма писал. Она меня ждет!

С о м о в. Зачем тебе надо было все ему выкладывать?

С т о й л о в. Не знаю. Нервы. Пью много. Пью, а остановиться не могу. Маша нужна, она остановит.

Коля начинает рыдать.

К о л я. Как вы живете! Как вы все живете! Нельзя же так! Мы в деревню приехали, думали, там хорошо нам будет!

А н н а. Коляня, родненький… (Обхватывает его.)

К о л я. Пусти меня, мама! Не души меня! Зачем ты так хватаешь меня! Мне всегда это тяжело! Ты же душишь меня…

А н н а. А ты молчи!

К о л я. Не хочу я…

К а т я. Отпустите вы его! (Отталкивает Анну.) У меня иногда к таким, как вы…

К о л я. Не надо! Не говорите! Не осуждайте! Они несчастные! Не надо…

К а т я. Милый, милый! (Гладит его по голове.) Ну что ты, Коленька? Что, князь?

К о л я. Не знаю… Потерялся! Понимаете, Катя, потерялся я…

А н н а. Колянечка!

К о л я. Катя, как так сделать, чтобы мне поздороветь?! Чтобы мне жить, а?!

К а т я. Коля, а какая у тебя любимая книга?

К о л я. У меня много, у меня… одной нету… может, только Евангелие…

К а т я. Евангелие… Это хорошо! Это просто, это…

К о л я. Не плачь…

Катя прижимается к Коле.

К а т я. Обними меня, хороший мальчик!

К о л я. Хорошо как… как, вот… так вот хорошо!

К а т я. А давай вместе, а? Поплачем вместе, а?

А н н а. Коляня, родненький, мамку пожалей! Куда мне?! Ой, Коляня… Какой ты у меня мальчонкой был! Умный да разумный! Как же то случилося!

Д а ш а (подходит к Анне). Вас бабушка зовет.

А н н а. Чего?

Д а ш а. Бабушка вас зовет.

У с о л ь ц е в а. Иди ко мне, иди! Анна!

А н н а. Счас… (Идет к Усольцевой.)

Д а ш а. Катя, а Катя, подарите мне что-нибудь!

К а т я. Подарить… что?

Д а ш а. Что-нибудь, мне все равно. Мне бы вас помнить хотелось. Погляжу на вещицу, вспомню, подумаю. А я тебе вот значок комсомольский… Вроде ничего такого больше нет.

К а т я. А ты разве была комсомолкой? Вот это да… У меня все перепуталось. Значит… ну да… Везде в комсомол принимают. А ты меня старше? Тебе сколько?

Д а ш а. Двадцать один.

К а т я. Коль, а ты был комсомольцем? Какой бред! Коля, ты был октябренком? Пионером был? А коммунистом хочешь стать?! (Хохочет.)

Л и д и я. Катя, Катя!

К а т я. Ваня, а ты?

И в а н. Был. Я из бывших.

К а т я. Ну и как?

И в а н. Никто не знает, от рака можно вылечиться?

Ш и ш и г и н. Все от стадии зависит. У меня друг вылечился. Все от стадии.

Л и д и я. Куда мы едем, Сомов?! Нужно немедленно возвращаться!

С о м о в. Да, мы катим в тупик. А выход из тупика один. Вернуться назад!

Ш и ш и г и н. Андрей, ты ведь пошутил насчет Америки?

С о м о в. Разумеется. То есть я не пошутил, а представил: можно и туда мне поехать. И оказалось, что нет.

Л и д и я. Андрей, значит, мы едем домой?

С о м о в. Да. Опасно выезжать за пределы Садового кольца. Нет уж, жить надо в кабинете! Как это ни глупо, а я затосковал по своему коту! Мой дорогой Мурлыка! Тебя в Америку не возьмут! И потом, родной запах мочи в парадной. Не успел уехать, а уже чувство приближения ностальгии! (Хохочет, вместе с ним смеется Лидия.)

Л и д и я. Сомик, сядь со мной!

С о м о в. Ух, Лида, сажусь… Тюрьма, ты моя тюрьма! Сажусь! (Садится с Лидией.)

Свет приглушается, освещаются  А н н а  и  У с о л ь ц е в а.

У с о л ь ц е в а. Вот, Аннушка, что я тебе скажу… Что-то меня торкнуло снутри… Посидела я, посидела да поняла. Кончилась моя окаянная жизнь! Все, Аннушка, отмучилась! Легко стало, хорошо. Счас к своим пойду. Одно худо, не отпоют!.. Так у меня к тебе вот чо… Тут у меня деньжонки. (Достает пакетик, перевязанный платком.) Тут у меня, Анна, три тыщи. Куплять было нечего, так они сами скопились. Ты их возьми себе. А вот тут сто рублев. Дак ты их в церкву отдай, пусть помянут.

А н н а. Не возьму я…

У с о л ь ц е в а. Возьми, сестра. Христа ради прошу, возьми.

А н н а. Смокла ты!

У с о л ь ц е в а. Вода пошла… Ну и хорошо. Счас помру. Держи-ка деньги. Держи… на, я прилягу. Ловчее будет. Не хочу согнутой помереть. Жила согнутой, так хоть помру прямо. Бери, холера! Да поезжай к старику. Он хороший. Бери!

А н н а. Беру, беру, родимая!

У с о л ь ц е в а. Уходи…

Анна отходит. Усольцева ложится. Общий вагонный свет.

Д а ш а. Коль, а с чего у тебя болезнь?

К о л я. Били… меня отчим бил… Он санитаром в психиатрической клинике работал. Большой. Мамка говорила, мяса много! Он и мамку бил!..

К а т я. Слушай, Коля, меня раздражает твое слово «мамка». Ну ты же интеллигентный человек. И не дурак.

К о л я. Я не замечал… Это оттуда, от санитара. Я его боялся и очень ему угождал, только чтобы он не бил. Он всегда так говорил: «Где мамка? Мамка, иди сюда…» Вот и вошло в меня… Пиво ему принесешь, а он кулаком в темя… Очнусь, а он сидит пиво пьет, наблюдает. Опыты ставил. После я в больнице лежал… С больницы пришел, а его уже нет. И меня уже нет…

К а т я. А есть ли где-нибудь счастливая жизнь?

Д а ш а. Есть. У богатых есть.

К а т я. А кто у нас богатые? У нас нет ни бедных, ни богатых. У нас все равны!

Д а ш а. Да я так…

К а т я. Ты что, испугалась? Есть у нас и богатые.

Д а ш а. А вы?

К а т я. Мы? Нет… Зачем тебе это?

Д а ш а. Не знаю… А Иван-то один, тебе Иван нравится?

К а т я. Мне?

Д а ш а. Тебе.

К а т я. Я об этом не думала. Мне Коля нравится!

Д а ш а. Иван хороший. Я таких еще не видела…

К а т я. Ну иди к нему.

Д а ш а. Мне неловко.

К а т я. Иди.

Д а ш а. Спрошу, может, воды надо… Мало ли чего? (Уходит.)

К о л я. Вы любите за жизнью наблюдать?

К а т я. Это как?

К о л я. А вот, скажем, смотришь на человека и видишь, как подрагивает у него рука, шнурок на ботинке развязан. Как он в окно смотрит. По этим кусочкам человека составлять, но уже своего, словно вот это он один, сам собою сидит, а другой в тебе, тобою сделанный. Интересно. Я людей жалею, а меня не видят. Вот и вы… Вы меня так и не заметили. Маленько со мной поиграли…

К а т я. Извини, Коля, честное слово, так скверно на душе…

К о л я. Вам надо поговорить, вам отца утешить надо. Я за ним наблюдал. Он хороший.

К а т я. Что ты заладил! Плохой, хороший! Нету ни плохих, ни хороших! Есть разные! И что? Подойду, скажу: папочка, здравствуй. А у меня к нему никаких чувств! Что я о нем знаю? Как он пьяный сидит на нашей кухне! Его живопись я не понимаю… Жизнь рассыпалась, не начавшись! Хочу в Америку, в Европу хочу! Нет… хочу в деревню.

К о л я. В деревне плохо. И деревни нету. Я на книгах воспитан. И очень любил книжную деревню. Я и забыл, что когда-то в колхозы людей сгоняли. Приехали мы с мамой, а нас поселили в баньке. Больше, говорят, жить негде. А под полом вода стоит, сажей пахнет… Оконце маленькое… И так страшно! Так пусто! В магазине люди ругаются. Зачем, говорят, к нам тунеядцев посылают! Хлеба не всегда дают… Люди злые! Пьют много… В себя смотрят. Церковь забитая, разрушенная. В нее как в уборную ходят. Радости никакой. А глаза такие у людей, словно они кого убили. Спасибо дедушке, к себе берет.

Катя гладит по лицу Колю и идет к Шишигину.

К а т я. Как тихо стало… Где мы сейчас?

Ш и ш и г и н. Мне почему-то печень показалась похожей на кальмара. Лежит этакая синяя, обвисшая. Лежит и умирает. Она умирает, а я-то хочу жить!

К а т я. Болит, да?

Ш и ш и г и н. В морг не хочу. Почему, не могу понять. В ум не входит, что мне-то будет все равно. Что меня не станет, когда этот морг! Так ведь нет, боюсь, не хочу, а скоро надо будет…

К а т я. Пап, ты что?

Ш и ш и г и н. Доченька… Я думал, я уверен был, что ты никогда мне этого слова не скажешь…

К а т я. Смотри, мама уснула на плече Сомова.

Ш и ш и г и н. Она его любит…

К а т я. А ты ее?

Ш и ш и г и н. Я ее жалею. Она не мне чета и не Сомову. Не ко времени родилась. Знаешь, как мы с ней расстались? Она мне не изменяла. Она на колени встала и попросила, чтобы я ее отпустил. Я прямо поражен был! А она до сих пор виноватой предо мною себя… А виноватый-то я! Не удержал, не уберег!

К а т я. Я тебе нужна?

Ш и ш и г и н. Нет.

К а т я. Почему?

Ш и ш и г и н. У меня боль все отняла!

К а т я. А я мучаюсь… Я думала… какой ты человек, Платоша?

Ш и ш и г и н. Конченый!

К а т я. Неужели, когда я рожу, мой ребенок будет похож на тебя? И я ему скажу, что твой дед спился!

Ш и ш и г и н. А ты соври! И потом, я не спился. Я умер…

К а т я. Не плачь, папа.

Ш и ш и г и н. Больно.

К а т я (обнимает Шишигина). Дорогой мой Платон Васильевич, поглядите, за окнами ночь, за окнами спит Россия, пропахшая табаком и водкой. Пахнет химией, горелым мазутом! Ты думаешь, милый папа, что Россия спит? Она умирает, а думает, что спит. Вот она, наша с тобой Родина, едет неизвестно куда, зачем, в поезде и номера поезда не знает.

Ш и ш и г и н. Да, как это странно… Главное, лично все увидела! Даже жутко! А ведь и ты ее частичка, да?

К а т я. Даже не частичка, папа, а так, ее мизер… Я много сегодня почувствовала. Мне, может, сегодня как Бог дал… этот день, ночь эту… И тебя, папа.

Ш и ш и г и н. Доченька, Катенька. В толк не возьму… Не привык, не осознал!

Высвечиваются  И в а н  и  Д а ш а.

Д а ш а. Может, ты мне чо скажешь?

И в а н. Не могу…

Д а ш а. Найдут меня, да?

И в а н. Найдут.

Д а ш а. Судить будут?

И в а н. Сама ведь замучаешься.

Д а ш а. Виноватая, да? А что он бы дебилом рос… Ему-то все равно, а мне?! Кому нужна я с дебилом… А ведь, Ванечка, жить охота! По-семейну, по-родному! Чтоб кому постирать, приготовить! Чтоб кого к обеду ждать… Ведь муж-то мой, он же жизнь мою пропил! Отец меня пропил, отчим, мать… Вышло как? Что мой хлебушко уже съели родители…

Н а к а т о в. Заснул я! Ишь как! Отвык от водочки… (Смотрит на сидящих вместе Дашу и Ивана.) Вы чо, молодые, пригорюнились? Эх, ясное море! Подладиться надо ко всякому обстоятельству. Живем с обстоятельством. Об нас думают. А не думали бы, должно быть, и не кормили. Раз харч есть, остальное добудем.

Входит  С и м а.

С и м а. Товарищи, кто сейчас сходит? Скоро станция.

А н н а. Коляня, давай собираться.

К о л я. Мам, мы же с дедушкой…

А н н а. Нет, Коляня! Прости нас, Тимофей Евпатович… Господи… Как девушку зовут, проводницу?

К а т я. Сима.

А н н а. Сима! Симушка! Бабушка померла!

Н а к а т о в. Ясное море… (Ковыляет к Усольцевой.) Ты чо, баушка? Ясное море… Нету…

К старушке подходят все, обступают ее. Коля сидит один.

С т о й л о в. Дела…

С и м а. А чо делать?! Делать-то чего?!

С т о й л о в. Иди к бригадиру. Снимать ее на этой станции надо. Куда же она ехала? Где у нее документы?

С о м о в. Усольцева. Я запомнил.

Л и д и я. Мы с тобой уедем на дачу… Я буду с тобой! Тебе хватит этого общего вагона на всю жизнь! Послушай меня… Я буду помогать тебе, я буду на тебя работать, буду работать каждую минуту!

С о м о в. Я не знаю…

К о л я (кричит). Мам!!! Не на-а-до!.. Не хочу-уу-у! А-а-а!

Анна кидается к сыну.

А н н а. Нельзя, сыночка, нельзя! Начальство велело! А как искать станут? А нас нету? Посадят… Тебя посадят! Тимофей Евпатыч, тот простит нас…

К о л я. Не-е-ет…

Пауза.

Н а к а т о в. Эх, Аночка, понапрасну сгинете… А так бы хорошо жили. И карахтер у меня легкий, язык ловкий. Садочек у меня, ульев шесть штук держу. Если разобраться, так я ишо и не старый!

Анна молчит и только собирает вещи. Коля неотрывно смотрит на мать.

С о м о в. А в самом деле, зачем вам туда, где вас никто не ждет?

А н н а. Ничо, теперь проживем! А начальство поглядит, подобреет и полюбит. Скажет: ну, Ситниковы люди хорошие, давайте вертать их назад! Я ведь грамотная была, а за работой все забыла. А Коляня у меня умный! Смотришь, какое лекарство выдумают, поправлют его… Он может еще такое вытворить, что и в газете напишут. Мне бабушка денег дала… я теперь Коляню лечить стану.

С о м о в. Лида, а в самом деле, ну куда я?! Там же у меня ничего нет. Там меня, наверное, и забыли! Я приеду — и что? Сказать, что вот некогда я жил.

Л и д и я. Ты умный и хороший, а я хочу быть тебе полезна. Именно полезна, и именно тебе! Мы подъезжаем, и дальше начнется наше шествие назад… У нас нету дороги вперед. Нам нужно вернуться назад, чтобы после мы могли пойти, а не поехать вперед. (Прижимается к Сомову.) А я так испугалась, так испугалась! Теперь ты мой, мой! Я буду на тебя работать, и это так прекрасно…

В вагон проскальзывает  Г о л о с к о в. Ищет глазами Стойлова. Его замечает Иван.

И в а н (идет навстречу Голоскову). Иди сюда!

Г о л о с к о в. Я на минутку. Мне с хозяином надо проститься.

И в а н. Не надо. Все сполна получили. Или тебе мало?

Г о л о с к о в. Уйди!

С т о й л о в. Голосков…

Пауза.

Пропусти его… Пропусти его, солдат, пусть он сделает и уходит…

Г о л о с к о в (визжит). Пусти! (Бьет Ивана несколько раз ножом.)

Иван, мотаясь, делает несколько шагов и падает в проходе. Голосков и Стойлов стоят друг против друга, разделенные телом Ивана, Голосков пятится и неслышно выскальзывает.

С т о й л о в. Солдатик, зачем? Мальчик… (Становится на колени.)

Поезд останавливается.

А н н а. Пропустите нас! Мы тута ни при чем!

Толкает в спину Колю, тот качаясь идет к выходу, переступая через Ивана. Следом уходит Анна, За нею, словно придя в себя, выходят Сомов и Лидия, Шишигин и Катя. Стойлов поднимается, видит застывшую Симу.

С т о й л о в. Иди, срочно зови… всех зови! (Берет портфель и уходит.)

Свет на короткое время гаснет. Когда он загорается вновь, поезд трогается с места.

В вагоне  Н а к а т о в, Д а ш а.

Н а к а т о в. Эх, Анна спужалась. Шибко ее поприжали.

Д а ш а. Ваню увезли. Тихо стало. Дедушка, а от станции далеко нам?

Н а к а т о в. А от станции, доча, ахтобусом. Слезем да напрямки. Считай, к обеду дома будем… Руки есть, голова покель на месте, проживем.

Д а ш а. Дедушка, а жить хочется!

Н а к а т о в. Эх, дева! А как весна придет? Как потянет березою, ковром сон-трава с-под снегу выглянет! А что воздух, ровно шелк голубой и будто кто его трясет! К вечеру чуть постуднеет да две большие звездины выкатят. Глядят, радуются и все мигают тебе, мигают…

Входит  С и м а. Освещается вагон.

С и м а. Господи, не взяли старушку! Забыли, что ли! В вагон никого пускать не велено. А солдатик-то! И все-то тебя звал. Чего ты не вышла? Он так и помер…

Д а ш а. Не могла! Мы с дедушкой тут…

Накатов садится рядом с телом Марфы Кирилловны.

Н а к а т о в. Слышь, Дашута, а не взять ли нам баушку с собой? Небось каку машину словим, да и свезем… Кладбище под боком. Пущай себе лежит. Вроде и на родительско воскресение как к своей пойдем. Да бражки выпьем!

С и м а. Не дадут…

Н а к а т о в. Пошто? Дадут, дева, дадут! Им же, холерам, лишь бы не самим… Так что дадут…

С и м а. Да мне что? Мне с Богом! Мне бы только до дому доехать.

Н а к а т о в. Вот и опять наша Расея. Земля, земля, а уж людей на ней нет… Стало быть, стоит село, а есть ли в ем праведник, не спрашивай… И пошто наше расейское житье тако поганое? Мне-то хорошо! У меня карахтер лехкай! А других крутит, ломает… Глянь, Дашута, месяц!

Даша спит.

А, ну спи…

Сима уходит. Один Накатов с телом Марфы Кирилловны.

Во, баушка, и месяц затеплил Господь… Заместо свечки тебе. Ты у нас навроде великомученицы. Вишь, как жизнь тебя наломала… накрутила. Ясное море! Да есть ли где еще такая жизнь?! Ничо, баушка… Положу тебя в песочек, в песочек желтенький. Посажу над тобой ракитовый куст. Цветок пион посажу. И хорошо, и ладно. Когда пьяненький приду, разговоры разговаривать. А там, гляди, и Дашуту замуж отдам. У меня вроде и парень как есть на примете. Ясное море, ишо поживем, баушка…

З а н а в е с.

СВЯТОЙ И ГРЕШНЫЙ

Трагикомедия в пяти картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Т у д ы ш к и н  К у з ь м а.

Д а ш а — его жена.

Л и з а — их дочь.

С е р г е й  Ш т у ч к и н — муж Лизы.

Ф е д я — он же Мефистофель.

Б о г — фамилии не имеет.

Т у м а н ч и к о в  Б о р и с — сосед.

Т у м а н ч и к о в а  Э л ь в и р а — его жена.

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Т у д ы ш к и н. Ох, господи, господи… Тяжко мне… тяжко! Да что же это за тяжесть такая, господи!

Входит  Д а ш а.

Д а ш а. Маешься? Змей ползучий!

Т у д ы ш к и н. Отстань…

Д а ш а. И когда вы, паразиты, ее выпьете всю?! Уж сколько твоих друзей-товарищей подохло через нее!

Т у д ы ш к и н. Да… лучшие, так сказать… передовики! А ты что думала?! Наша жизнь — это поле боя! Ох, душа, душа болит…

Д а ш а. Душа у него болит! Откуда она у тебя? От сырости, что ли?!

Т у д ы ш к и н. А что же тогда болит? Отчего я маюсь тогда?! Что-то же во мне болит… протестует, образно говоря…

Д а ш а. Ты с чего вчера надрался?! Ты против меня, может, протестуешь?

Т у д ы ш к и н. Я смысла в жизни не вижу, понимаешь ты это?! Тебе что? Пришла с работы, халат напялила, бигуди вдела и за телевизор?! А мне думай, думай…

Д а ш а. Да об чем ты думаешь и чем?! Думать-то тебе нечем! Думальщик! Ты думай, где что прибрать можно.

Т у д ы ш к и н. Даша!

Д а ш а. Нам деньги нужны, а не твои думы!

Т у д ы ш к и н. Даша, ты меня выслушай!

Д а ш а. Некогда.

Т у д ы ш к и н. Нет, ты послушай! Вот привезли вчера гарнитуры финские! Унитаз, тюльпан там… И где они? Я хотел одному инвалиду поставить. Он — инвалид. Ему ведь и пойти никуда нельзя. Думаю, хоть покрасивше в квартире станет от финского гарнитура. Хрен! Нету. Я, значит, своему главному инженеру и говорю: мол, Илья Семенович, инвалиду ведь… А он: перебьется твой инвалид и так. Ему, мол, и нашего много… Я говорю: Семеныч, а как же насчет милосердия там и прочего? А он: когда вот, говорит, ты свою зарплату отдашь, тогда это и есть милосердие. А государство работает на здоровых! Я ему и сказал, что наше государство работает на «блатных партийных и воров»! Так меня за эти слова хотят общим собранием клеймить… А я правду сказал!

Д а ш а. Ой, паразит! Кому она нужна, твоя правда! Сколько тебя раз за эту правду гоняли?!

Т у д ы ш к и н. Да не могу я так жить! Не хочу! Не стану!

Входит  Л и з а.

Л и з а. Ну, чего опять завелись?!

Д а ш а. Не ори!

Т у д ы ш к и н. Еще не проснулась, что ли?

Л и з а. А ты мне сапоги обещал — где они? Все девчонки в импортных ходят, а я? Как дура…

Т у д ы ш к и н. А ты что, умная?

Д а ш а. Лиза, иди мойся да на работу.

Т у д ы ш к и н. Импортные… Сейчас на наши переходят. Я не миллионер какой-нибудь. Я человек простой! Уж куда проще — сантехник! Где мне импортные взять?

Д а ш а. Ты бы о дочери подумал! Ее замуж надо, а кто возьмет, если ты с работы на работу летаешь! Вон возьми Туманчикова…

Л и з а. Не курит, не пьет! (Уходит.)

Т у д ы ш к и н. За свои не пьет!

Д а ш а. С кем равняешься? У них одной мебели на тысяч двадцать! Не считая ковров! А у тебя?

Т у д ы ш к и н. А меня его мебель не волнует! Я, может, другого какого смысла ищу!

Д а ш а. У нас вчера одного такого, как ты, с работы турнули! Тоже смысла искал!

Т у д ы ш к и н. Да я ведь не тупарь! И газеты читаю, и на гармошке играю!

Д а ш а. Доиграешься скоро… Вон вчера Туманчиков махровых полотенец купил, вытираться будут, а ты?!

Т у д ы ш к и н. Купил… Украл, наверное?!

Д а ш а. И ты кради! Тебе кто мешает?! Твоя-то вся бригада на машинах ездит, один ты на палочке верхом!

Т у д ы ш к и н. Дарья, что ты говоришь, а? Да не желаю я так жить!

Д а ш а. Много хочешь! Не желает он… Лиза! Опять на работу опоздаешь! Ты не желаешь, я желаю! Я желаю ездить на своей машине! Я плевать желаю в импортный тюльпан!

Входит  Л и з а.

Л и з а. Пап, а ты бы подождал, пока я замуж выйду. Вот выйду, а там ищи смысл! А то это все вот где! Уж я себе найду такого, который не ищет этого смысла! Иначе просто очумеешь!

Д а ш а. А то не желает он… Не желаешь, так заставят! Пошли, Лиза…

Л и з а. Мама права! Мы как женщины правы! Мы жить хотим! Не другим жизнь устраивать, а себе! И ты знаешь, что не украдешь — не проживешь. Мы не члены ЦК, нам не принесут, в конверт не положат! (Уходит.)

Т у д ы ш к и н. Это что же такое… Это почему так?! Если по правде, то выходит, что правы мои бабы… А я желаю жить по-другому! Что же, уж и желать нельзя! Несправедливо это. (Встает на стул.) Всем скажу, что несправедливо! Полное право имею желать! Вот захочу и буду… желать… про себя буду… В конце концов, у нас демократия начинается, можно и желать!

Входит  Т у м а н ч и к о в — маленький, розовый и счастливый.

Т у м а н ч и к о в. Что это вы делаете, Кузьма?

Т у д ы ш к и н. Мух гоняю! Чего тебе надо?

Т у м а н ч и к о в. Газеточки утренней нету?

Т у д ы ш к и н. Свои надо выписывать, а не ковры покупать! Я же не хожу, не прошу мебель на тысячу рублей!

Т у м а н ч и к о в. Сравнил! То тысяча, то три копейки!

Т у д ы ш к и н. Газета — это орган для этого, для ума! А твоя мебель?

Т у м а н ч и к о в. Для комфорта!

Т у д ы ш к и н. Ты знаешь кто? Ты буржуй!

Т у м а н ч и к о в. Допустим, ну и что?

Т у д ы ш к и н. Да разве хорошо буржуем жить?

Т у м а н ч и к о в. Гораздо лучше, чем пролетарием. И сытнее, и приветливее. Да ведь и при твоем деле тоже можно деньгу иметь. Ведь ваш брат, сантехник, такая сволочь, что… у покойника деньги выжмет! На одних засорах можно миллионером стать, если по уму, конечно.

Т у д ы ш к и н. Не в деньгах счастье!

Т у м а н ч и к о в. А в чем?

Т у д ы ш к и н. Не знаю… Я вообще про счастье ничего не знаю. Вот когда Лиза родилась, на седьмом небе прописался… вырастил, на тебя походить стала…

Т у м а н ч и к о в. Это в каком смысле?!

Т у д ы ш к и н. Тоже копит! Все копит! Куда ни глянь, везде сплошные накопители… Кто свои, а кто ворует!

Т у м а н ч и к о в. Я, например, свои!

Т у д ы ш к и н. Чтоб директор столовой свои?! Тебе кто поверит?!

Т у м а н ч и к о в. Это ты брось! Уже, наверное, где-нибудь болтнул?

Т у д ы ш к и н. Боишься, да? Эх, Борька, разве так жить надо?! Вот проснешься утром, думаешь — а вдруг это твой последний день?! Сразу назад смотришь: что там у тебя останется? А там… пусто… Пусто там, Борька! Как бы это по-другому жить, ты не знаешь?

Т у м а н ч и к о в. По-другому при царе жили.

Т у д ы ш к и н. Говорят, жили хорошо… Весело жили, Борька! Помогали друг другу! Дай трешку!

Т у м а н ч и к о в. А по-моему, так плохо жили. А иначе зачем же революция? Ты говори, да не заговаривайся! Сейчас хорошо жить! При Михал Сергеиче хорошо!

Т у д ы ш к и н. Да какая же это жизнь?! Вон Лизку третий жених бросил! Думаешь, мне-то легко это?! Ладно бы кособокая была, так ведь нет! Кровь с молоком, а бросают… А почему? Потому как нечего с меня взять! Вот и давай она копить… Если ее и этот бросит… она же на людей кидаться станет! А тут голова болит. Трешку дай! Отдам ведь!

Т у м а н ч и к о в (улыбаясь). Нет, Кузьма, не дам! Мог бы, а не дам!

Т у д ы ш к и н. Шкура! Собственник! Развелось их вокруг нас! Нет, ты подумай только, за что боролись? За что? Господи! Запутался я… Видно, зашиваться надо… сопьюсь… похмелиться и зашиться!

Т у м а н ч и к о в. Понимаешь, Кузьма… Я бы, конечно, то есть теоретически, мог бы дать тебе и трешку и больше! Но! Зачем? Какая мне в том выгода? Никакой. Я тебе все это говорю честно. Как на духу. А дав тебе денег, попадаю в твою зависимость. Не ты в мою, а я в твою. Ты можешь легко мне не отдать, а мне маяться, злиться. То есть терять здоровье. Человек человеку — волк! Между людьми, а тем более соседями не должно быть близкого контакта, а тем более… товарищеских отношений! Только материально люди могут быть близки! Капитал — вот главная степень родства! Мы марксисты, и мы за капитал! А ты за что?

Т у д ы ш к и н. А я за то, чтоб тебя удавили!

Т у м а н ч и к о в. Примитивно, но это все, на что способен гегемон! (Уходит.)

Входит  С т а р и ч о к, осматривает все, неодобрительно покачивает головой.

Т у д ы ш к и н. Вам кого надо?

С т а р и ч о к. Тудышкин?..

Т у д ы ш к и н. Тудышкин.

С т а р и ч о к. Кузьма?

Т у д ы ш к и н. Кузьма… Я не пел! Не скандалил! Матерно вообще не ругаюсь! Даша…

С т а р и ч о к. Живешь в грехе! Свинья свиньей!

Т у д ы ш к и н. Бывает…

С т а р и ч о к. Меня забыл!..

Т у д ы ш к и н. А?

С т а р и ч о к. Меня, говорю, забыл!

Т у д ы ш к и н. Я вас не помню…

С т а р и ч о к. Я ведь отец тебе!

Т у д ы ш к и н. Папаня! (Обнимает его.)

С т а р и ч о к. Ну! (Отталкивает его.) Я тебе косвенно отец!

Т у д ы ш к и н. Знаю я! Мать рассказывала!

С т а р и ч о к. Сядь! Бог я!

Т у д ы ш к и н. А я Тудышкин! Значит, Бог? Редкая фамилия!

Б о г. Дурак! Я самый настоящий бог! Садись, поговорить надо… Вот! Тудышкин Кузьма, сан? техник?

Т у д ы ш к и н. Он самый.

Б о г. И что ты думаешь делать?

Т у д ы ш к и н. Похмелиться думаю, папаня! Дай трешку!

Б о г (закашлялся). Устал я, Кузьма… Наворотил ты тут делов, сам черт не разберется! Иди ближе, давай разберемся! (Достает бутылку.) Вот, похмелись…

Т у д ы ш к и н (берет бутылку). Ты это, правда бог?

Б о г. Правда…

Т у д ы ш к и н. Никогда раньше не видел!

Б о г. А! Некогда было… Ты думаешь, у меня дел мало? Ищу, гляжу! А тут, вижу, мысль у тебя светлая мелькнула…

Т у д ы ш к и н. Это какая?

Б о г. Насчет того, что пить бросаешь.

Т у д ы ш к и н. А-а… Это так, сдуру!

Б о г. Не отрекайся! Мысль редкая! Дорогой оправы стоит! С такими побуждениями только в святые! В святые определяю тебя!

Т у д ы ш к и н. Ну, давай по маленькой!

Б о г. Давай…

Выпивают.

Т у д ы ш к и н. А теперь скажи по совести: ты кто?

Б о г. Бог. Не веришь?

Т у д ы ш к и н. Не верю!

Б о г. Чудо сотворить?

Т у д ы ш к и н. Сотвори!

Б о г. Какое хочешь?

Т у д ы ш к и н. Пусть Туманчиков запьет!

Б о г. Это не по моей части. Это дело рук сатаны!

Т у д ы ш к и н. Тогда… Сапоги тридцать шестого размера! Дамские!

Б о г. Пожалуйста! (Достает из портфеля сапоги.)

Т у д ы ш к и н. Вот это да! Импортные! Ну, бог, молодец! Давай пять!

Б о г (протягивает ему пятерку). На!

Т у д ы ш к и н (прячет деньги). Спасибо… Только я руку просил! (Пожимает ему руку.)

Б о г. Поверил?

Т у д ы ш к и н. Поверил! Вот ты какой, значит…

Б о г. Да я, может, и не такой. Разве дело в моем обличье?

Т у д ы ш к и н. А в чем?

Б о г. Давай лучше решать, что делать будем.

Т у д ы ш к и н. Я не знаю… И честно тебе скажу, никто не знает! Я вот газеты выписываю, книжки читаю… иногда… Телевизор там… И не знаю!

Б о г. Потому-то и хочу в святые определить тебя. Чтоб было с кого пример брать.

Т у д ы ш к и н. И без этого можно…

Б о г (печально улыбаясь). Ах, Кузьма, Кузьма… все можно… На все плюнуть можно… Женщин бить тоже можно…

Т у д ы ш к и н. Я не бил! Что ты!

Б о г. Воровать можно… даже убивать…

Т у д ы ш к и н (прокашливаясь в смущении). Сказанул!

Б о г. Вот видишь, ты не хочешь так жить.

Т у д ы ш к и н. Ясное дело, что нет!

Б о г. А святым сможешь?

Т у д ы ш к и н. Честно? Нет! Ответственности уж больно много…

Б о г. Значит, безответственному жить легче?

Т у д ы ш к и н. Само собой! Живи да радуйся! А иначе, сам понимаешь, худо… Вот, к примеру, украл мой напарник унитаз. Я вроде не заметил… А святым надо замечать… говорить ему чего-то! А если он по морде даст?!

Б о г. Терпеть надо!

Т у д ы ш к и н. За что?!

Б о г. Или самому… развернуться да и хряпнуть!

Т у д ы ш к и н. Самому?

Б о г. А как же! Кому-то надо страдать?! Иначе что же будет… Пьянство, разврат и прочее!

Т у д ы ш к и н. Да я уж об этом и сам думал… А возьми ты этого Туманчикова! Ведь кого он пригрел, кого призрел в жизни? Черта лысого… А весь подъезд его — хвалит! Почему, господи?!

Б о г. Заблудились люди… Праздность и лень разъедают человека, аки ржа! А время ли праздновать, когда неизвестно, что у тебя впереди? Так что решайся, Кузьма!

Т у д ы ш к и н. Ох, не знаю, не знаю я, господи! И хочется, и… страшно… Весь образ жизни менять придется! Ведь так изменишься, что жена родная не узнает!

Б о г. Смелее, смелее, Кузьма!

Т у д ы ш к и н. Погоди, не напирай! Тут ведь обдумать надо…

Б о г. Обдумай. Дело серьезное, за него страдать придется. От привычной жизни отказаться надо. Если у тебя две рубашки, одну отдай, у кого нет ее…

Т у д ы ш к и н. С рубашкой дело попроще, а как с машиной быть, если у кого их две?

Б о г. Им-то и будешь укором служить!

Т у д ы ш к и н. И начальству правду говорить надо будет?

Б о г. Надо.

Т у д ы ш к и н. И налево нельзя работать?

Б о г. Нельзя…

Т у д ы ш к и н. А после работы? (Щелкнул себя по шее.)

Б о г. Ни в коем случае.

Т у д ы ш к и н. Это я сдюжу… А как с Дарьей? Вот если бы и ее просветлить, ну, тогда бы конечно! А то как-то не так…

Б о г. И она обретет благодать, на тебя глядя. И в ней проснется благость. И заживете вы…

Т у д ы ш к и н. Как раньше!

Б о г. Хорошо жили?

Т у д ы ш к и н. Эх, господи! Бывало, сядем вот эдак. (Обнимает Бога.) Я гармошку возьму и запоем… (Поет.) «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина…» Вот если б так.

Б о г. Так и будет! Только поначалу муки примешь!

Т у д ы ш к и н. Это запросто! Только вот будет ли?

Б о г. Непременно! Быть сему!

Т у д ы ш к и н. Ну, тогда согласный!

Б о г. Вот и хорошо… Кузьма! Быть тебе святым! Аминь!

Т у д ы ш к и н. Ага!

Б о г. Не агакай!

Т у д ы ш к и н. Буду! Буду!

Б о г. Ох, гора с плеч… Устал я… И пусть уста твои глаголят мудрость, а дела твои достойны подражания! Помни об этом! Все, я пошел!

Т у д ы ш к и н. До свидания… Да неужели же случится чудо?! И отвернутся люди от вина, и перестанут думать о деньгах, а как же они перестанут? Как о них не думать, когда их нет и нет! Вот, говорят, скоро у всех будут! У всех нет, а кто говорит, у тех есть… Значит, так, сделаем вывод: не в деньгах счастье! И хорошо! Дальше поехали! И станут почитать старость, а старость будет уважать молодость? Перестанут люди ругаться… Господи, за все это приму страдания… Может, даже погибну… неизвестно как и где…

Бог уходит. Тудышкин быстро начинает уборку. Входит  Т у м а н ч и к о в а  Э л ь в и р а.

Т у м а н ч и к о в а. Здравствуйте, Кузьма! Кто это у вас был?

Т у д ы ш к и н. Бог, Эльвира Павловна!

Т у м а н ч и к о в а. Нет, серьезно?

Т у д ы ш к и н. А я серьезно!

Т у м а н ч и к о в а. Чего это вы улыбаетесь как блаженный?

Т у д ы ш к и н. Не как блаженный, а как святой! Ах, Эльвира Павловна! Женщина вы прекрасная! Смотришь на вас, в душе соловьи поют, ладаном пахнет!

Т у м а н ч и к о в а. Что это вы?

Т у д ы ш к и н. Приятная, одним словом!

Т у м а н ч и к о в а. Я вам нравлюсь?

Т у д ы ш к и н. Давно!

Т у м а н ч и к о в а. Ах, Кузьма! Вы искуситель!

Т у д ы ш к и н (про себя). Кажется, я не в ту сторону свернул. Нет, я святой!

Т у м а н ч и к о в а. Ох уж? Вы знаете, а лицо у вас прямо светится!

Т у д ы ш к и н. Правда? Это я с похмелья…

Т у м а н ч и к о в а. Непохоже! (Подходит вплотную к Тудышкину.) Говорите, отчего оно у вас светится?

Т у д ы ш к и н. От любви.

Т у м а н ч и к о в а. Хорошо! Верно! Верю!

Т у д ы ш к и н. К ближнему…

Т у м а н ч и к о в а. Не верю!

Т у д ы ш к и н. Почему?

Т у м а н ч и к о в а. Да ведь вы же мужчина… мужчина-то вы какой!

Т у д ы ш к и н. Какой? Святой я… обыкновенный. Я бы, может, даже и рад, а нельзя!

Т у м а н ч и к о в а. Интересно, интересно… И все-таки, кто же это был у вас? Женщина? Говорите прямо! Я член горкома! Мне можно!

Т у д ы ш к и н. Вам все можно… Только я сказал: бог!

Т у м а н ч и к о в а. Ну ладно, пошутил, и будет! Кто она?

Т у д ы ш к и н. Не было никого!

Т у м а н ч и к о в а. Я слышала: хлопнула дверь и шаги по лестнице! Удивительно шустрая бабенка! Я выскочила следом — и… никого! Я сразу поняла, опытная!

Т у д ы ш к и н. Да вы… Да я…

Т у м а н ч и к о в а. Не заикайтесь! Говорите ясно и спокойно!

Т у д ы ш к и н. Что вы со мной так разговариваете?! Я же честно! Как на духу!

Т у м а н ч и к о в а. Мне в жизни также один тоже клялся…

Т у д ы ш к и н. Ну и что?

Т у м а н ч и к о в а. А то! Женился… не на мне, на другой… И ведь какого недотрогу разыгрывал из себя, ужас! Я, говорил, не знаю, с какой стороны подойти к женщине.

Т у д ы ш к и н. Да я уже женат! Мне чего?

Т у м а н ч и к о в а. Значит, вам можно?! Я сразу поняла все! Эта майка, растерянный вид! Сколько она у вас была? Вы что, СПИДа не боитесь? Или умеете защищаться?

Т у д ы ш к и н. Господи, за что караешь!

Т у м а н ч и к о в а. И женщина-то, наверное, низкая… А где духовная близость? Сначала надо духовно, а уж потом… Понимаете, потом… можно! То, что можно, это конечно.

Т у д ы ш к и н. Не знаю, не пробовал! Я одно знаю: жена должна хранить честь супруга своего! Супруг свято должен хранить честь супруги своей! И воцарится в мире спокойствие! Ко всем, обращаюсь! Дурные помыслы отразятся на душах ваших! Уйдите, Эльвира, мне посуду мыть надо!

Т у м а н ч и к о в а. Какой темперамент… не предполагала! Вы у нас лекцию прочтете «Любовь и секс».

Т у д ы ш к и н. Хорошо… Бог терпел и нам велел…

Т у м а н ч и к о в а. Материал я вам подберу…

Т у д ы ш к и н. Согласен…

Т у м а н ч и к о в а. И буду приходить к вам!

Т у д ы ш к и н. Зачем?

Т у м а н ч и к о в а. К лекции готовиться… Тема серьезная! А я вам свою продемонстрирую, тоже о любви! До встречи… (Уходит.)

Т у д ы ш к и н. Вот и стань тут святым… Задачу ты мне задал, господи!

КАРТИНА ВТОРАЯ

Квартира Тудышкиных. Кроме стола, стульев, ничего нет. За столом сидит  Т у д ы ш к и н  с газетой.

Т у д ы ш к и н. Что делается, а?! Люди мрут с голоду! Это в наше время! Да как же это им помочь? Хлеба, что ли, послать? А может, денег? Ну чего я сижу, если вот сейчас где-то умирает человек… Ведь правда умирает! Честное слово даю, пухнет от голода…

Входит  Д а ш а.

Даша! (Показывает ей газету.) Гляди, люди с голоду мрут… Давай им денег пошлем… Ты же у меня хорошая… Мы как-нибудь проживем, Дарья! Душа болит!!!

Д а ш а. Это же надо… Ну это же еще придумать надо… Иди лучше своим помоги людям!

Т у д ы ш к и н. Иду! Кому, чего? Я мигом!

Д а ш а. Мебель завозим!

Т у д ы ш к и н. Куда?

Д а ш а. Домой!

Т у д ы ш к и н. Даша, нам не надо… Даша, нам не надо… Даша! Жена моя, нам не надо!!! Погляди, у нас все есть… Стол, стулья… Свободного места вволю, Даша! Там люди, а мы…

Д а ш а. Уйди! Господи, вот наградил так наградил…

Входят  р а б о ч и е, вносят шкафы, тумбочки, стеллажи.

Т у д ы ш к и н. Куда?! Назад! Дарья, зачем это нам?! Мы лучше бы эти деньги послали! Назад!

Д а ш а. Уйди, Кузьма… Скажи спасибо, что в психбольницу не сдала!

Входят  С е р г е й  и  Л и з а.

С е р г е й. Осторожно ставь! Думаешь, не свое, так и бросать можно! Распустили вас в мебельном…

Л и з а. А где журнальный столик?

Д а ш а. Вот он!

С е р г е й (командует). Этот ящик к стене! Тихонько! Как сапер действуй! Полировку не тронь, гад! Погляди на свои руки! Не руки, а крюки! Набрали вас, алкашей, в мебельный!

Т у д ы ш к и н. Вы что надумали?! Серега, ты чего командуешь тут?!

С е р г е й. Как чего! Я не чужой! Я жених!

Т у д ы ш к и н. А я хозяин!

С е р г е й. Ну и пожалуйста! Ну и уйду! Подумаешь!.. На фига тут мозги крутили?! Все, ухожу!

Л и з а. Сережа… а я? Папа, да дайте мне хоть замуж выйти! Сережа, ну не ругайся!

С е р г е й. А чо?! Стараешься, стараешься, а тебя за человека не принимают!

Д а ш а. Кузьма, не ссорь детей!

Л и з а. Чокнулся тут со своими куклами! Устроил тут детсад!

С е р г е й. Сам бы и бегал тогда за мебелью…

Д а ш а. Ты не обращай на него внимания! Руководи, миленький, руководи!

С е р г е й. А то: «Чего командуешь!» У меня натура такая! Я командовать люблю! А если хозяин, тогда сам и бегай!

Л и з а. Ой, хозяин нашелся! Все перетаскал из дома, все роздал, а еще чего-то разговаривает!

Д а ш а. Кузьма, уйди с глаз!

Т у д ы ш к и н. Куда я пойду?

Д а ш а. Уйди в ванную комнату!

Р а б о ч и й. Распаковать надо?

С е р г е й. Без тебя обойдемся! Знаем мы, как вы там распаковываете! Потом посмотришь, а чего-то не хватает! Распустили вас, в мебельном… Вы бы ко мне пришли, в мясной!

Л и з а. Ну вот и по-человечески заживем!

С е р г е й. Заживем, Лиза! Вот распишемся и заживем! Ты пока не надрывайся, пока отдыхай! Не порть свою фигуру! А то потом с тобой в театр не выйдешь…

Л и з а. А помнишь, поначалу я тебя как боялась? Миленький мой… (Целует Сергея.) Хороший мой!

С е р г е й. Дарья Григорьевна, рабочих на кухню и по сто грамм!

Рабочие уходят с Дашей.

Лиза, иди там погляди… Они знаешь какие, сопрут и не заметишь!

Т у д ы ш к и н (кричит). Они рабочие люди! Ты не имеешь права так говорить!

С е р г е й. А ты сам-то кто? Не рабочий разве?

Т у д ы ш к и н. Рабочий…

С е р г е й. Ну и как? Не крал, скажешь?

Т у д ы ш к и н. Крал…

С е р г е й. А чего тогда базар устраиваешь?!

Т у д ы ш к и н. Так я же, это… крал какой унитаз… И то не для себя!

С е р г е й. Суду все равно!

Т у д ы ш к и н. Сережа, надо бы по-другому жить… Ну зачем она, мебель всякая?

С е р г е й. Ты даешь, Кузьма Кузьмич! Жить-то надо или нет?! Ну кто я без мебели? А так, цветок в проруби! Зачем тогда деньги зарабатывать? Зачем в газетах пишут, что, мол, обогащайтесь, товарищи?! Потому что прогресс! Да я еще знаешь чего накуплю! Я все куплю! У меня какая натура? А такая, что хочу все, что есть в магазинах, купить! Человек создан, чтоб покупать! Эх, Кузьма Кузьмич, ты когда-нибудь цацки бриллиантовые в руках держал? Лежит в ладошке каратов на восемь… маленькая, а сколь в ней тысяч… Аж жуть берет! Какую силу такая цацка имеет! Атомная бомба, цепная реакция…

Входят  р а б о ч и е, Д а ш а, Л и з а.

Ну? Все нормально… Порядок! Можете топать!

Рабочие уходят.

Д а ш а. Ой, господи, упрела вся! Слава богу, хоть мужик в доме есть!

Л и з а. Ты бы поглядела его в магазине! Его все знают! «Сергей Миронович! Сергей Миронович, мне кусочек мяска!»

С е р г е й. А чо? И даю кому надо! Кому перед, а кому и под зад! (Хохочет.)

Т у д ы ш к и н. Все… Загубили! Чем я теперь от Туманчикова отличаюсь?! Загубили!

Д а ш а. Ты молчи лучше, ирод! Ремонтируешь свои куклы, вот и ремонтируй! Какая была работа — сантехник! Золотое дело! Так достукался, что выгнали!

Л и з а. Еще бы. Импортное оборудование стал пенсионерам ставить! А настоящие люди нашим пользуются!

Т у д ы ш к и н. Кто это такие «настоящие»? Все люди равны!

С е р г е й. Не скажи! Один, к примеру, инженер, а другой — завбазой! Я с твоего инженера что имею? Зарплату! А с зава — чего захочу!

Входят  Т у м а н ч и к о в ы.

Т у м а н ч и к о в. С обновой вас!

Т у м а н ч и к о в а. Поглядеть можно?

С е р г е й. Глядите, бесплатно! Дарья Григорьевна, обмыть надо! Борис Борисович, коньячку?

Т у м а н ч и к о в. Как обычно!

Т у м а н ч и к о в а. Лиза, поздравляю!

Л и з а. Мы там еще книжные полки присмотрели. Карельская береза!

Т у д ы ш к и н. На черта вам они?! Вы же книг не читаете?!

Т у м а н ч и к о в а. А кто их читает? Зато имеют все! Лучше иметь, чем не иметь!

Т у д ы ш к и н. Борька, это все твое влияние! Ты мне семью не развращай!

Т у м а н ч и к о в. Да какой же это разврат?

Д а ш а. Сам нас чуть по миру не пустил! Лучше молчи, кукольник! Лиза, неси коньяк, рюмочки! (Сбрасывает со стола кукол.) С этим барахлом больше в комнаты не лезь! Чини их на кухне!

Т у д ы ш к и н. Не имеешь права! Это мой дом!

Д а ш а. Была у собаки хата…

Входит  Л и з а.

Л и з а. Мам, а где рюмки?

Т у д ы ш к и н. Нету…

Д а ш а. Ты куда их дел?!

Т у д ы ш к и н. В автоматы расставил, с газированной водой…

Т у м а н ч и к о в. Кузьма, тебе лечиться надо… У тебя с головой что-то!

С е р г е й. Точно! Лечить его надо!

Д а ш а. Да от чего лечить-то?!

Т у м а н ч и к о в а. От щедрости.

Д а ш а. Да такой, наверное, больницы нет?

С е р г е й. Найдем.

Т у д ы ш к и н. Все равно, я вам спокойно жить не дам!

Л и з а. Это мы поглядим… Сережа, иди мой руки.

Д а ш а. Придется из стаканов пить… Присаживайтесь.

Т у д ы ш к и н. Весь дом забарахлили…

С е р г е й (возвращается). Товарищ Лиза!

Л и з а. Чего?

С е р г е й. Раковины иностранной нету… Наша стоит, эмалированная…

Пауза.

Т у д ы ш к и н. Пойду погуляю…

Д а ш а. Куда?! Ты меня перестанешь мучить или нет, ирод?

Т у м а н ч и к о в. Общественность поднимать будем! Общественность должна помочь!

Т у м а н ч и к о в а. Господи, да кому вы все отдаете?!

Т у д ы ш к и н. Могу и тебе дать! Тебе надо?!

Т у м а н ч и к о в а. А как же!

С е р г е й. Ну, ну! Осторожнее!

Д а ш а. Не успеешь из дома выйти, а он тут как тут! Ну, погоди, уйдут гости… Сережа, разливай!

С е р г е й (разливая). Все могу понять, но как это из своего дома, из своего кармана тащить…

Т у м а н ч и к о в. Повезло, Лиза! Хороший у тебя жених, одобряю!

Д а ш а. Лиза тоже не хуже! Вон у нее на книжке на кооперативную квартиру лежит! Не с пустыми руками отдаем!

С е р г е й. Я понимаю! Ну, за новую мебель, за новую жизнь! Главное — это уметь помогать друг другу! Вот у нас директор был, а мы ему помогли, так он теперь сидит. (Хохочет.)

Т у м а н ч и к о в. Шутник вы, Сережа…

С е р г е й. А чо?! Не боись, мы своих не выдаем! За своих!

Чокаются, выпивают.

Д а ш а. А ты чего не пьешь?

Т у д ы ш к и н. Мне нельзя…

Д а ш а. Выпей! Выпей, говорю!

Т у д ы ш к и н. Нет, Даша, не буду! Хоть убей, не буду!

Д а ш а. Ох, Кузьма, а каким ты был, вспомни. Хоть и пил, а все домой волок! Найдет ли, украдет ли, а домой!

Т у м а н ч и к о в. Изменился… Ничего! Будем в газеты писать, общественность на ноги поднимем, а поможем!

С е р г е й. У нас тоже был такой в мясном! Я, говорит, мясо буду рубить так, как положено! И все, говорит, будет как надо! Я его сразу предупредил! Говорю — глядите!.. Сейчас где-то лес рубит! Во! Поперек нас не ходи!

Т у д ы ш к и н. Лиза, пропадешь ты с ним… Ты кого себе выбрала, а?!

Л и з а. Глупый ты, папка! Мне просто повезло!

Т у м а н ч и к о в а. Вот возьми моего! Ни вида в нем, ни фантазии! А как живем? Весь подъезд говорит! В прошлом году шведскую мебель купили, так сам председатель горисполкома приходил глядеть!

С е р г е й. Да что я, деньги не умею зарабатывать?! Или от культуры отстал? Джинсы на мне американские, билеты в театр на первое место несут! Чего еще надо?!

Д а ш а. Да я считаю, что зять у меня хороший будет!

Т у м а н ч и к о в. Семья дело серьезное! Есть деньги — и семья есть! Нету — и семьи нету!

С е р г е й. Конечно! На куклах-то не заработаешь!

Т у д ы ш к и н. А мне денег не надо! Я жить хочу честно!

Т у м а н ч и к о в. Без денег да честно только в тюрьме живут!

Т у д ы ш к и н. Врешь! Я докажу, всем докажу! (Уходит.)

Д а ш а. Закрой рот! Ишь ты, доказальщик нашелся! Я тебя определю в нужное место, ты договоришься!

Т у м а н ч и к о в а. Слова-то какие-то не наши! «Докажу»!

Т у м а н ч и к о в. Того и гляди, в ОБХСС пойдет работать.

С е р г е й. Ну и шел бы! Нам везде нужны свои люди!

Т у м а н ч и к о в. Опасный человек. Для нашего государственного устройства очень опасный! Вы только подумайте, товарищи, о том, а давно ли мы стали жить-то хорошо? А только-только! Да, мы кое-что имеем благодаря нашему государственному строю, его системе. А такие Тудышкины, дорогие мои сограждане и, я не побоюсь сказать, соплеменники, такие Тудышкины впрямую призывают изменить систему! Если не уравнять нас всех! В чем моя сила и сила Сергея? В умении, изворотливости и в наших исключительно деловых качествах! Не воруя у государства, мы воруем у сограждан! У соплеменников, но это между нами… Мы — связные госаппарата с народом! И тихо… Расходимся… До новых тайных встреч!

Т у м а н ч и к о в а. Заходите в гости!

Д а ш а. И вы к нам!

Туманчиковы уходят. Входит  Т у д ы ш к и н.

Ты бы хоть при людях молчал! Ведь и так уж пальцем показывают!

Т у д ы ш к и н. Терпеть надо…

Л и з а. Все люди как люди, а наш… страдает коммунизмом!

С е р г е й. А потому что распустили! Ладно, мне пора на работу… Мебель не распечатывайте… Лиза, догляди тут… Ты бы, Кузьма Кузьмич, бросал свои куклы и шел к нам! На пару работать всегда лучше. С одних костей по три червонца бы имели!

Т у д ы ш к и н. С каких костей?

С е р г е й. Да хотя бы и с человечьих, тебе-то что?! Были б деньги!

Т у д ы ш к и н (затравленно). Нет, не могу… Мне на куклах нравится… Они хоть не разговаривают!

С е р г е й. Зря. Ох и зря! Да ты возьми в руки топор, почувствуй себя человеком. Погляди, как другие-то бегут к тебе с поклоном! Потому что всем, всем кушать хочется!

Лиза, Даша и Сергей уходят.

Т у д ы ш к и н. Так дело не пойдет! Ты что, Бог, думаешь, я осилю их? Я отсюда буду носить, а они сюда? Я этак все не перетаскаю! Меня посадят! Не! Так что думай сам! Быть святым приятно, но невозможно!.. Так что вычеркивай ты меня, и точка! Не способен я…

Возвращается  Д а ш а.

Д а ш а. Ну, изверг, теперь твоя очередь!

Т у д ы ш к и н. Даша, очнись… Не моя вина! Не ставь в упрек.

Д а ш а (наступая на мужа). Где вещи? Что ты задумал? Сбегать?

Т у д ы ш к и н. Нет!

Д а ш а. Ты к ней все перетащил?

Т у д ы ш к и н. Нет!

Д а ш а. Не отрекайся!

Т у д ы ш к и н. Даша! Дашенька…

Даша припирает его к стене.

Я тебе все объясню!

Д а ш а. Давай!

Т у д ы ш к и н. Дело в том, что… Даша, ты же не поверишь!

Д а ш а. Говори!

Т у д ы ш к и н. Значит, так… Даша, отойди на два шага… Во-от так… Пришел ко мне Бог…

Д а ш а. Кто?!

Т у д ы ш к и н. Он… Ну, самый Бог…

Д а ш а. Кузя! Ты чего, милый?

Т у д ы ш к и н. Я правду говорю!

Д а ш а. Издеваешься?! Над кем? Над бедной женщиной! Над женой своей!

Т у д ы ш к и н. Не бей, Даша! Этим не поможешь… Выслушай! Вот пришел он, значит… и говорит: живи, мол, иначе! Честно живи! Дарья, ведь хочется… Только обманул меня… Сказал, что и ты, на меня глядя, ну, вроде как лучше станешь… Обманул! Не стала ты прежней! Вот… Что ушло, того уж не воротишь… Больно мне! Ух, как больно!!!

Д а ш а. Господи… Да что же… Ох! Кузя, завтра же в больницу!

Т у д ы ш к и н. Пойдем!

Д а ш а. Вместе пойдем! Ты постой, я тебе водочки принесу. (Уходит.)

Т у д ы ш к и н. Все. Теперь ты видишь, какое дело мы завернули! Кончай свою бодягу, а я свою бросил! Остаюсь помнящий тебя Кузьма Тудышкин!

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Та же комната. Вбегает  Т у д ы ш к и н, за ним  С е р г е й. Тудышкин потрепан, в латанном до уродства пиджаке.

С е р г е й. Стой, говорю!

Т у д ы ш к и н. Не трожь меня…

С е р г е й. Иди сюда…

Т у д ы ш к и н (кружит вокруг стола). Не пойду!

С е р г е й. Ты зачем стоишь в очереди за мясом?!

Т у д ы ш к и н. Чтобы ты не воровал!

С е р г е й. Ты меня на весь магазин ославил… Сними с себя эту рвань. Не позорь мою фирму, гад! Ко мне начальство ходит! А ты в чем?!

Т у д ы ш к и н. У меня другого нету!

С е р г е й. Я тебе купил костюм? Купил? Будешь носить! (Хватает Тудышкина.)

Т у д ы ш к и н. Отпусти, рыло!

С е р г е й (бьет его, сдирает пиджак). Я тебя выучу жить… Ты меня перестанешь позорить!

Т у д ы ш к и н. Эх, не могу я тебя хряпнуть… Что делать, а? По одной щеке бьют, подставляй другую…

С е р г е й (смотрит на часы). Жалко, обеденный перерыв кончается… Ладно, я с тобой после работы поговорю! (Уходит.)

Т у д ы ш к и н (держится за глаз). Все стерплю! Как ты, господи, велел, так оно и будет!

Входит  Б о г.

Б о г. А я тебе разве так велел?!

Т у д ы ш к и н. А как?

Б о г. Как… Приноравливаться надо. Ко всяким обстоятельствам свой ключ иметь! Зачем на рожон лезешь? Всякую власть уважать надо, потому как она от меня! Ко всякой силе прислушиваться!

Т у д ы ш к и н. Не понял.

Б о г. Хитрее жить надо! Сказали тебе — не ходи в тряпье, ты не ходи. Покорись!

Т у д ы ш к и н. Вон как… Покорись, говоришь? Эх ты… Как хорошо начал, а как кончаешь? Обманул… Ой, обманул!!!

Б о г. Я все сказал! Покорись и жди своего часа! (Уходит.)

Т у д ы ш к и н. А если его не будет, часа-то этого? А ты сиди и жди, когда тебе его откроют, час этот! Да это же не магазин какой! Да я разве против, чтоб люди богато жили? Я против воровства! Вы поглядите, люди добрые, воровство стало делом обычным. Начальники отделились, на «мерседесах» гоняют! Да как же ты, паразит, на капиталистическую машину сел, а сам этого капиталиста ругаешь?! Выходит, мы должны жить баранами, а вы пастухами?! Так вот, я не баран и пастухи мне не нужны! Тудышкины в грязи жили, в плену жили, под чужим игом жили, но рабами не были! Хватит! И так уж не жизнь вольная, а жизнь в зоне… Не хочу быть рабом, не хочу…

Входит  Ф е д я, он же Мефистофель.

Ф е д я. Привет!

Т у д ы ш к и н. Здорово!.. Ты кто?

Ф е д я. Федя я!

Т у д ы ш к и н. Кузьма! Чего надо?

Ф е д я. Стаканчик есть?

Т у д ы ш к и н. Есть, сейчас принесу… (Уходит.)

Ф е д я. Н-да! Мрачноватая личность!

Т у д ы ш к и н (возвращается). Держи.

Ф е д я. По граммуле? А?

Т у д ы ш к и н. Не пью.

Ф е д я. Совсем?

Т у д ы ш к и н. Совсем… Стакан взят? Иди!

Ф е д я. А ты чего такой грустный, Кузьма? Трудно быть святым?

Т у д ы ш к и н. А ты откуда знаешь?

Ф е д я. Земля слухом полнится!

Т у д ы ш к и н. Трудно, Федя… Надо прямо сказать, невозможно. Все пути перекрыли! Жена, дочь, зять… Или уж мне в пустыню уйти? Взять книжонок, журналов разных да и отчалить! Пусть они тут без меня поживут… Нету жизни, Федя!

Ф е д я. Плохо дело.

Т у д ы ш к и н. Да уж куда хуже! Я тебе честно скажу, даже о петле подумывал!

Ф е д я. Да ты что?!

Т у д ы ш к и н. Вот сегодня зять по мусалам съездил! Мне бы… а я не могу… Прав не имею… Душа болит…

Ф е д я. А зачем ты святым стал?

Т у д ы ш к и н. Попросили… Честно хотел пожить, без обману…

Ф е д я. Да кто теперь так живет? Дикари одни! Зачем быть святым, Кузя, когда можно хорошо жить!

Т у д ы ш к и н. Это невозможно… Я уж теперь бояться стал…

Ф е д я. Хочешь, помогу я тебе?

Т у д ы ш к и н. Как ты мне поможешь?!

Ф е д я. Это мое дело.

Т у д ы ш к и н. Ты, собственно, кто такой?

Ф е д я. Не боишься чертей?

Т у д ы ш к и н. А чего их бояться, если их нет!

Ф е д я. Есть, Кузя! Я черт! Но даже я не вынес! Даже мое адское терпение лопнуло, глядя, как ты мучаешься! Он тебя обманул! Баламут! Слушай меня! Я тебя научу! Вот тут у меня бумажка есть, ты черкни свою роспись, и готово!

Т у д ы ш к и н. Ишь ты! Вам что, делать больше нечего! Бегают, понимаешь, по квартирам!

Ф е д я. Кузя! Кончай базар! Машину хочешь?

Т у д ы ш к и н. Зачем?

Ф е д я. Баб возить станешь!

Т у д ы ш к и н. Каких баб?

Ф е д я. Каких хочешь! У меня их полный набор! (Показывает фотографии.)

Т у д ы ш к и н. Ух ты! Где купил?

Ф е д я. Навербовал, Кузя! Мух ловишь! А счастье течет, и все мимо.

Т у д ы ш к и н. Документы!

Ф е д я. Пожалуйста! (Достает удостоверение.)

Т у д ы ш к и н (читает). Ме-фис-то-фель… Иностранец?

Ф е д я. Свой я.

Т у д ы ш к и н. «Работник ада»… «Специалист по душам»… Ну и что?

Ф е д я. Давай к нам! Работы — во! А главное — Богу нос утрем! Кузя! Цыганки будут, скрипки, рестораны и пальмы! Трахнем по жизни, как по ореху!

Т у д ы ш к и н. А Даша?

Ф е д я. Что Даша? Обеспечим!

Т у д ы ш к и н. Нет! Ты мне кончай разврат!

Ф е д я. Я тебе дело предлагаю!

Т у д ы ш к и н. Ни к кому я не пойду! Сам, своей головой жить буду!

Ф е д я. Дурак ты, Кузя! Нос утрем твоему Туманчикову! Сдохнет от зависти!

Т у д ы ш к и н. Врешь?!

Ф е д я. Вот родную мать не видать!

Т у д ы ш к и н. Какую мать?

Ф е д я. Мою… эту… ведьму!

Т у д ы ш к и н. Нашел чем клясться!

Ф е д я. Тебе она ведьма, а мне мать!

Т у д ы ш к и н. Этот же Туманчиков вот где! Вечно им тыкают! Слушай, а неудобно Бога подводить…

Ф е д я. А он тебя разве не подвел?

Т у д ы ш к и н. Подвел… Обманул он меня! Какую идею подложил, а?! Жить честно… это же надо? А потом что?! Покорись… Давай бумагу! Ручку! Ох, прямо не знаю… Идея уж больно хороша! А? Гори оно синим пламенем! Что толку, что святым был? Эх, была не была! (Подписывает.)

Ф е д я (прячет бумагу). Молодец Кузя! Поздравляю тебя с твоей новой жизнью! Желаю удачи и успеха! А ты у Бога не расписывался?

Т у д ы ш к и н. Нет! Аванс брал, пять рублей на опохмелку!

Ф е д я. Рассеянный старик стал…

Т у д ы ш к и н. Давай рассказывай, что делать. Без инструкции к работе не приступлю!

Ф е д я. Молодец! Значит, так — живи как хочешь!

Т у д ы ш к и н. И все?

Ф е д я. Все!

Т у д ы ш к и н. Гони бумажку!

Ф е д я. Погоди! В этом вся и прелесть, чудак! Вот лотерейный билет. Это машина! Вот спортлото, по сорок тысяч в месяц. На мелкие расходы!

Т у д ы ш к и н. Да кто по лотерее выигрывал, когда?

Ф е д я. Все азартные игры в наших руках, под контролем! Держи!

Т у д ы ш к и н. Ох, если соврешь!

Ф е д я. А вот тебе газета, гляди!

Т у д ы ш к и н. Так… так… Есть! Машина… «Жигули»! Федя, «Жигули»! А спортлото… По сорок тысяч?! Ты мне обещал каждый месяц по сорок тысяч!

Ф е д я. В долларах?

Т у д ы ш к и н. Ты чо? Нам нельзя… Твердую валюту нам нельзя! Это им можно, а нам нет…

Ф е д я. Тебе можно. Ты как они! Я тебе через месяц «мерседес» поставлю… Пойми, Кузьма, ты же представитель нашей фирмы! Да ведь и не дурак же ты, если честно?

Т у д ы ш к и н. Если честно, то не дурак… И если честно, то иду к тебе исключительно по бедности своей! Затоптали гордость мою… А тут хоть Туманчикову нос утру… Думаешь, большая для меня радость черту продаваться?

Ф е д я. Ну а бог-то, что он тебе дал?

Т у д ы ш к и н. Жизнь, дурак.

Ф е д я. Знаешь… Только жизни нету?

Т у д ы ш к и н. Той, какую он хотел, нету. Общественное устройство не то… И все ты!

Ф е д я. Я?!

Т у д ы ш к и н. Такие, как ты… Потрясли мир! Русского мужика на карачки поставили! Комиссары, черт бы их подрал!

Ф е д я. Подрал, подрал, за это не беспокойся!

Т у д ы ш к и н. Интересно! И вот ты есть, и я с тобой беседую… С Богом разошелся! А как без него?! Тошно!!! Ведь запью?!

Ф е д я. Запьешь, а как же! И свой лик, так схожий с ликом божьим, исковеркаешь! И это плата!

Т у д ы ш к и н. А жизни нету… Покорись, он сказал! Не могу! Голословить, поднимать руки и ходить на парады не хочу! Подписываюсь к тебе из ненависти… Все!

Ф е д я. Если надо будет, кликнешь! Давай руку… (Пожимает руку Тудышкину.) Я ушел, меня нету! (Уходит.)

Т у д ы ш к и н. Так… А кто я теперь! Черт, что ли? Или грешник?

Входит  Т у м а н ч и к о в.

Т у м а н ч и к о в. Добрый день!

Т у д ы ш к и н. Привет!

Т у м а н ч и к о в. Как здоровье?

Т у д ы ш к и н. Сатанинское! Знаешь, «Жигули» вот выиграл.

Т у м а н ч и к о в. «Жигули»? Ты?!

Т у д ы ш к и н. Я!

Т у м а н ч и к о в. Покажи! (Смотрит.) Правда… Кузьма Кузьмич… Ах ты, мой милый! Ох и господи, что я…

Т у д ы ш к и н. Ты чего трясешься?

Т у м а н ч и к о в. От радости! Какой торжественный час! Люди годами бьются, а ты раз — и готово! Бог знает, кому дает!

Т у д ы ш к и н. Ничего он не знает, а вот брать мастер!

Т у м а н ч и к о в. Ты погоди, я Эльвире скажу! Вот радость-то. (Уходит.)

Т у д ы ш к и н. Как его закрутило! А давно ли в психбольницу меня сватал! Ну, погоди! Я тебе устрою карусель! Пропадать — так с музыкой! (Уходит.)

Появляются  Т у м а н ч и к о в ы.

Т у м а н ч и к о в. Ты уловила? Билет с машиной! Главное, Эльвира, не упустить! Иначе придет Сергей, и все… У него метод простой! В морду — и билетик его.

Т у м а н ч и к о в а. А я что сделаю?!

Т у м а н ч и к о в. Ой, не знаю! Меня пот прошиб! Голова кругом. Эльвира, будь достойной супругой! Ты женщина! Ты еще привлекательна… Обаяй!

Т у м а н ч и к о в а. Да он не обаяется! Он чурбан! Я пробовала.

Т у м а н ч и к о в. Ты?!

Т у м а н ч и к о в а. Тише. Иначе…

Т у м а н ч и к о в. Ладно, что было, то было… Везет дуракам! Действуй! Но! Эльвира, помни, я твой муж, буду рядом, буду страдать вместе с тобой! Хапни лотерейный билет!

Т у м а н ч и к о в а. Хапну! А ты беги за французскими духами!

Т у м а н ч и к о в. Бегу, родная! Страдалица! (Убегает.)

Входит  Т у д ы ш к и н.

Т у д ы ш к и н. Здравствуйте… Эльвира Павловна!

Т у м а н ч и к о в а. Кузьма Кузьмич! Я рада! Все слышала. Все знаю! Конечно, иметь машину вам! Все знаю! Что это у вас около губ?

Т у д ы ш к и н. Где?

Т у м а н ч и к о в а. Вот!

Т у д ы ш к и н. А, яичница!

Т у м а н ч и к о в а. Мой опять убежал в магазин! Какие у вас глаза, Кузя! Я знаю, вы несчастный! Вас не понимают! Одна я… я плачу ночами в подушку… У меня шведские подушки! И я в них плачу каждую ночь…

Т у д ы ш к и н. Отсырели, поди!

Т у м а н ч и к о в а. Сушу! Тайком от мужа! Неужели вы не пожалеете бедную женщину?

Т у д ы ш к и н. Как?

Т у м а н ч и к о в а. Ну, погладьте меня!

Т у д ы ш к и н (гладит ее). Ты, Эльвира, больше не плачь! Испортишь подушки, Борька тебе даст нагоняй!

Т у м а н ч и к о в а. Скажу тебе по секрету! Я его не люблю! Если бы у меня была машина, уехала бы на край света! У тебя доброе сердце… как оно бьется! Как оно… Ах, я трепещу! Я вся дрожу! Прижми меня! Крепче, Кузик!

Т у д ы ш к и н. Нехорошо как-то… Дверь открыта, еще зайдет кто-нибудь.

Т у м а н ч и к о в а. Ничего не будет, родной! Я пойду закрою! (Уходит.)

Т у д ы ш к и н. Что делать, а? Вот сатанинское отродье, сам смылся, а я отдувайся! Живи, значит, как хочешь! Ох, узнает Дашка! Это что за жизнь пошла! Никуда от нее не спрячешься. Впрочем, женщина она того! Хорошая женщина… А Туманчиков! Только за то, что он есть, наставил бы рога! Надо же, и жену ему не жалко!

Возвращается  Т у м а н ч и к о в а.

Т у м а н ч и к о в а. Все… Мы одни!

Т у д ы ш к и н. Эльвира, надо нам с тобой серьезно поговорить… Оба мы с тобой…

Т у м а н ч и к о в а. Непонятные! Нам друг другу многое надо сказать!

Т у д ы ш к и н. Вот именно… Ты мне скажи честно — чего тебе надо?

Т у м а н ч и к о в а. Мне неудобно так сразу… Я потом, когда-нибудь, чуть позже!

Т у д ы ш к и н. Да билет тебе нужен, лотерейный!

Т у м а н ч и к о в а. И билет тоже…

Звучит сладостное танго.

Ой, музыка? Какая музыка…

Т у д ы ш к и н. Откуда это она?! Фу, черт… Федькина работа!

Т у м а н ч и к о в а. Танго любви! Я приглашаю тебя, Кузя! (Наступает на Тудышкина.)

Т у д ы ш к и н. Я не умею… Не учили!

Т у м а н ч и к о в а. Смотри на меня! Смотри, Кузя!

Т у д ы ш к и н. Я смотрю.

Т у м а н ч и к о в а. Я готова на все! (Расстегивает халат.)

Т у д ы ш к и н (не дается ей). Не надо, Эльвира!

Т у м а н ч и к о в а. Не заставляй меня применять силу!

Т у д ы ш к и н. Черт знает что…

Т у м а н ч и к о в а. Кузя… я почти твоя! (Сбрасывает халат.)

Т у д ы ш к и н. Не искушай, Эльвира!

Т у м а н ч и к о в а. Поздно… Где билетик?

Т у д ы ш к и н. Не помню…

Т у м а н ч и к о в а. Я знаю, ты добрый! Ты его все равно кому-нибудь отдашь! Так лучше мне! (Идет на Тудышкина.)

Т у д ы ш к и н. Не подходи! Еще шаг… и я его… съем!

Звонок. Музыка кончилась.

Дашка! Ну, Эльвира! Конец! Расплата!

Эльвира быстро одевается.

Давай в ванную!

Туманчикова убегает в ванную. Тудышкин бежит открывать дверь. Входит  Д а ш а.

Д а ш а. Спал, что ли?

Т у д ы ш к и н. Спал!

Д а ш а. Устала…

Т у д ы ш к и н. Иди сразу спать! Сон…

Д а ш а. Знаю! Что маешься? Опять унес что-нибудь?

Т у д ы ш к и н. Н-нет!

Д а ш а. Проверю!

Т у д ы ш к и н. И проверять нечего… Чист я!

Д а ш а. А почему глаза бегают?!

Т у д ы ш к и н. Откуда я знаю!

Д а ш а. Ох, Кузьма, смотри… (Хочет идти.)

Т у д ы ш к и н. Ты куда?

Д а ш а. Умоюсь пойду.

Т у д ы ш к и н. Погоди… Даша, сюрприз я приготовил…

Д а ш а. Чего?! Господи, так я и знала! Опять что-нибудь упер! Гад, я тебя в психушку запру! Я уже договорилась! Сто рублей, и ты там!

Т у д ы ш к и н. Ты же еще не знаешь, какой сюрприз!

Д а ш а. Говори!

Т у д ы ш к и н. На, гляди! Я «Жигули» выиграл.

Д а ш а. Ну-ка? (Сверяет.) Кузя… (Падает в обморок.)

Т у д ы ш к и н. Вылезай! Она в обмороке! А! Ты чего?! Моешься?

Т у м а н ч и к о в а (голос). Конспирация!

Т у д ы ш к и н. Дура! (Захлопывает дверь.)

Входит  Т у м а н ч и к о в.

Т у м а н ч и к о в. Где Эльвира?

Т у д ы ш к и н. В ванне! Моется! Иди к ней!

Т у м а н ч и к о в. Что? Уже?

Т у д ы ш к и н. Уже!

Туманчиков бежит в ванную. Тудышкин — к жене.

Даша! (Хлопает ее по лицу.) Даша! Ой! Что это она?

Д а ш а (поднимается). Кузьма, ты?

Т у д ы ш к и н. Я!

Д а ш а. Это правда?

Т у д ы ш к и н. Что «это»?

Д а ш а. Про машину?

Т у д ы ш к и н. Правда!

Д а ш а. Кузьма! Я знала, что все будет хорошо!

Т у д ы ш к и н. Ну, вставай!

Из ванной выходят  Т у м а н ч и к о в ы.

Д а ш а. А?

Т у м а н ч и к о в. Мылись мы…

Т у м а н ч и к о в а. Пошел к черту!

Д а ш а. Чего это она?

Т у м а н ч и к о в. Ошпарилась!

Д а ш а. У вас воды нету?

Т у д ы ш к и н. Нету! Пару у них не хватило! Приходите, покатаю!

Т у м а н ч и к о в. Придем… (Уходит.)

Д а ш а. Они знают?

Т у д ы ш к и н. А как же! Вишь, злые?

Д а ш а. Кузя, а ты не отдашь ее?

Т у д ы ш к и н. Нет! Все, баста! Пора и самому пожить!

Д а ш а. Чуяло мое сердце, ой, чуяло, что все переменится!

Т у д ы ш к и н. Все, Даша! Да мы теперь заживем так…

Входят  Л и з а  и  С е р г е й.

С е р г е й. Чего орешь?! Что он опять натворил?!

Л и з а. Может, погром устроил?

Т у д ы ш к и н (Сергею). Ты это с кем так разговариваешь?!

Д а ш а. Вот именно!

Т у д ы ш к и н. Распустился в своем мясном!

С е р г е й. Да за такие слова…

Т у д ы ш к и н. Молчать! Я тебя, мясницкая твоя рожа, научу вежливости.

Д а ш а. Хозяин выискался!

Л и з а. Что это с ними?

С е р г е й. Не видишь разве? Перемирие! Не нравлюсь я вам, да?

Т у д ы ш к и н. И даже очень!

Л и з а. Папа!

Д а ш а. Не ори на отца!

С е р г е й. Понятно… Все! Ухожу!

Л и з а. Сережа, а я?

С е р г е й. Вот с ними живи!

Л и з а. Сережа! (Бросается к родителям.) Погубили вы меня!

С е р г е й. А то кричать вздумали… Видал я таких!

Л и з а. Не бросай, Сережа!

Т у д ы ш к и н. Лизка, не вой! Я тебе теперь какого хочешь мужа достану!

Д а ш а. Отец машину выиграл!

С е р г е й. «Жигули»?

Т у д ы ш к и н. Хотя бы!

С е р г е й. Чего сразу не сказал…

Л и з а. Папочка! (Целует отца.)

С е р г е й. Я извиняюсь дико! Прости меня! Папа, прости!

Л и з а. Прости его, папа! А то слезой изойдет!

Т у д ы ш к и н. Прости? А кто меня по мусалам?!

С е р г е й. Больше не буду, папа…

Т у д ы ш к и н. Гармошку мне…

С е р г е й. Несу!

Л и з а. Папа, ты ему скажи, ты скажи ему, миленький. Пусть он не орет больше на меня.

Т у д ы ш к и н. Эх, Лиза, Лиза…

Л и з а (сквозь слезы). Устала я.

Т у д ы ш к и н (обнимает дочь). Говорил я тебе? Но ничего! Шелковый, гад, будет! Читать научу!

Входит  С е р г е й  с гармошкой.

Д а ш а. Вот оно, счастье-то, и привалило…

Т у д ы ш к и н. Серега, на ложках подыгрывать будешь!

С е р г е й. Не умею!

Т у д ы ш к и н. Учись! Это тебе не покупателей обвешивать. (Растягивает меха.) Эх, Тудышкин, развеселая жизнь только начинается! Вот она, жизнь! Да после того хоть в ад! И там места хватит! Пляши, Тудышкин! И на нашей улице будет праздник! Такой фонтан закачу, все Туманчиковы передохнут. Все как один! А ну пляши! Приказываю!

Все неловко начинают притопывать.

Не хотели по-человечески жить, живите как все! Пляши, говорю! Эх, жизнь — копейка!

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Квартира Тудышкиных в стиле рококо. Много вычурной мебели, телевизор. Т у д ы ш к и н  в стеганом халате, читает газету и пьет кофе.

Т у д ы ш к и н. Хорошо! А! Даша, ты только послушай! Опять новая домна!

Входит  Д а ш а  в длинном халате.

Д а ш а. Что, милый?

Т у д ы ш к и н. Я говорю, опять домну запустили!

Д а ш а. На луну?

Т у д ы ш к и н. На какую луну? Нет. Вот — «в строй вступила новая домна».

Д а ш а. Слава богу!

Т у д ы ш к и н. Вот дают! Нет, ты подумай, сколько там новых машин, телевизоров, пылесосов, холодильников!

Д а ш а. Что к ужину готовить?

Т у д ы ш к и н. Не знаю. Ну, заверни там чего-нибудь такое! Сама знаешь…

Д а ш а. Гусиную печенку?

Т у д ы ш к и н. Валяй!

Даша уходит.

Хорошо! Строимся, растем, молодеем!

Звонок телефона.

Лиза, телефон!

Вбегает  Л и з а, снимает трубку.

Л и з а. Квартира Кузьмы Кузьмича Тудышкина! Так, как… Одну минуточку! Папа, предлагают билеты на премьеру в театр!

Т у д ы ш к и н. Какие места?

Л и з а. Как обычно.

Т у д ы ш к и н. Что дают?

Л и з а. Даете что? Папа, Шекспира!

Т у д ы ш к и н. Скажи, буду!

Л и з а. Кузьма Кузьмич будут! (Кладет трубку.) Папочка, а в чем я пойду?

Т у д ы ш к и н. Откуда я знаю!

Л и з а. Хочу чего-нибудь зелененького… Ну, пожалуйста, папочка!

Т у д ы ш к и н. Ах, подлиза… ладно, будет!

Л и з а. Спасибо, родной! (Убегает.)

Т у д ы ш к и н. Стрекоза… Нет, все-таки хорошо!

Входит  Б о г.

Б о г. Здравствуйте, Кузьма.

Т у д ы ш к и н. А?! Ты почему?! Ты зачем?!

Б о г. Пришел посмотреть, как живешь…

Т у д ы ш к и н. Ничего… Нормально!

Б о г. Вижу…

Т у д ы ш к и н. Чего видишь-то?! Ничего ты не видишь! Садись, что ли…

Б о г. Спасибо. (Садится.)

Т у д ы ш к и н. Как здоровье?

Б о г. Живу, как видишь… Ну, рассказывай.

Т у д ы ш к и н. Чего рассказывать? Нечего рассказывать… Ну, не получилось у меня! Сорвалось, одним словом! Знаешь, сколько я намучился?! Да откуда тебе знать! Короче, покоряться не захотел! Не мое это дело — юлить! Я жил честно! Да! Вещи личные людям дарил… а они знаешь что с ними делали? Я одному диван притащил… А он его продал… Я говорю — это же подарок! А он мне говорит: не диван мне нужен, а деньги! Неси, говорит, в следующий раз деньгами! Дома ругань, побои устраивали! Лечить хотели! А за что? За то, что хотел жить честно!

Б о г. А теперь лучше?

Т у д ы ш к и н. Еще бы! Теперь, господи, они вокруг меня хороводы водят! Туманчиковы в друзья набиваются!

Б о г. Обманываешь людей.

Т у д ы ш к и н. А кто знает? Кто?!

Б о г. Я знаю. На чужих жен глядишь!

Т у д ы ш к и н. Это тебя не касается! Это дело мое, личное! Я человек свободный и при деньгах! Могу и позволить!

Б о г. Как же ты так мог опуститься?! Ты посмотри вокруг! Что это?

Т у д ы ш к и н. Это все мое! Понимаешь, мое! За все это уплачено!

Б о г. Жадюга ты!

Т у д ы ш к и н. Почему? Ты думаешь, я лучше всех живу! Есть и получше! А что у тебя наверху будет — еще неизвестно! Так что кончай бодягу, давай по рюмочке коньяка хлопнем, фруктами заедим, и порядок! Во всем должен быть порядок, господи!

Б о г. Так это же все барахло!

Т у д ы ш к и н. Это барахло? А это, знаешь, по блату! Барахло… Ты знаешь, какую силу оно имеет? Считай! Я теперь кум королю, раз! Туманчиков за мной по пятам ходит, два! Дашка мне все в глаза заглядывает, три! Дочку замуж выдал, четыре! Мне теперь коньяк в постель приносят, пять! Я чихну, а все: «Будьте здоровы!»

Б о г. Значит, ты счастлив, сатанинская твоя рожа?!

Т у д ы ш к и н. А разве не об этом мечтали наши отцы и деды? Мечтали, господи, а я живу! И чего мне не хватает, так это только одного: чтоб все так же жили! Чтоб взял кого ни возьми, а у него все есть и ничего ему не надо больше! И вот лежит себе человек, отдыхает. Встал, покушал, книжку с картинками глянул — и на работу. Там халатик беленький надел, кнопочку часа полтора понажимал — и опять иди отдыхай! Цветочки нюхай, коньячок пей!

Б о г. Так ведь эти кнопочки выдумать надо!

Т у д ы ш к и н. Вон в Америке пусть их придумывают… Они там черт-те что навыдумывали…

Б о г. Так это же в Америке!

Т у д ы ш к и н. А мы купим… Нам что? Все купим…

Б о г. Ведь врешь, врешь ведь все!

Т у д ы ш к и н. Не трогай ты меня, господи… Поздно, понимаешь, поздно ты пришел… Надо было, когда я молодой был!

Б о г. А я приходил, только ты тогда сам все знал и во все верил…

Т у д ы ш к и н. Дашка!

Входит  Д а ш а.

Дашка! Коньяку! Друг ко мне зашел!

Д а ш а. Бегу!

Т у д ы ш к и н. Лизка!

Входит  Л и з а.

Л и з а. Что, папа?

Т у д ы ш к и н. Фруктов нам! И декламатора своего ко мне! Пусть стихи на память читает!

Л и з а. Сережа, папа зовет!

Входит  С е р г е й, он во фраке.

Т у д ы ш к и н. Зять мой… рекомендую… Поправь манишку!

С е р г е й. Одну минуточку! (Поправляет.)

Т у д ы ш к и н. Он, господи, мясник, а по природе хам и морда! Так я его теперь воспитываю! Он у меня стихи наизусть учит и выходит ко мне во фраке!

Б о г. Строго уж очень!

Т у д ы ш к и н. Он меня бил… Меня, Тудышкина! А ну читай чего-нибудь!

С е р г е й (откашливается).

Мой дядя самых честных правил…

Когда не в шутку занемог…

Он уважать себя заставил…

И лучше выдумать не мог…

Б о г. Спасибо! Хватит!

Т у д ы ш к и н. Садись!

Входят  Д а ш а, Л и з а. Несут коньяк, фрукты.

Коньяк не райский, а еще лучше! Армянский!

Б о г. Разбираемся…

Л и з а. Сережа, а мне папа платье к премьере обещал!

С е р г е й. Опять! Все тебе и тебе! Папа, теперь моя очередь! Я целую неделю стихи вам читал!

Т у д ы ш к и н. А как читал?! Знаешь, батя, как он читал? Язва желудка образуется! (Разливает коньяк.) Ну! (Поднимает рюмку.) Видно, уж больше не свидимся, батя…

Б о г. Как знать…

Т у д ы ш к и н. Н-да! Вот, значит, мое семейство! Давай все ближе!

Все подходят к Тудышкину, встают вокруг него, как на семейных фотографиях.

Вот она, семейка… (Оглядывает всех.) Ну-ка улыбнитесь! Шире! Живем мы дружно и счастливо!

Бог и Тудышкин чокаются. Выпив, Бог встает и медленно идет к выходу.

Ты куда?

Б о г. Домой надо… (Уходит.)

Все встают и улыбаются.

Т у д ы ш к и н. Чего вы, дураки, улыбаетесь?!

Д а ш а. Да ты же сам велел!

Л и з а. Все тебе не так!

С е р г е й. Угождаешь, угождаешь…

Т у д ы ш к и н. Молчать! Ой, душу он мне разбередил! Ой, не могу!

Входит  Ф е д я, он с гитарой.

Ф е д я. Привет святому семейству!

Л и з а. Федя! Ура! Еще секунда — и я бы прокисла!

С е р г е й. Федор, здорово!

Д а ш а. Слава богу, пришел!

Ф е д я. Зачем богу? Слава мне!

Все, кроме Тудышкина, танцуют вокруг Феди, а он играет на гитаре.

В с е.

Дядя Федя, хороший и пригожий!

Дядя Федя всех юношей моложе!

Дядя Федя, хороший наш чудак!

Без дяди Феди мы ни на шаг!

Ура!

Ф е д я. Леди энд джентльмены! Какая программа сегодняшнего вечера?

Л и з а. Все в твоих руках! (Тихо.) И я… тоже…

Ф е д я. Хорошо! Шампанское, музыка, танцы!

С е р г е й. Богема!

Ф е д я. Кузьма Кузьмич, а ты?

Т у д ы ш к и н. Стар я…

Ф е д я (свистящим шепотом). Желаешь, могу омолодить?

Т у д ы ш к и н. Зачем, Федя… Эх, дуй мою родную!

Ф е д я (поет).

Эх, раз, еще раз…

Да еще много, много раз…

Не хмурь брови, живем только раз! Вы подумали об этом? Раз живем! Миг! Трах! И нету жизни… И ничего нету! Не спрашивай себя, зачем живешь! Спроси лучше — как живешь!

Т у д ы ш к и н. Ага. И на что живешь!

Ф е д я. На деньги! На эти цветные бумажки! Деньги — радуга жизни! Вам повезло, у вас есть дядя Федя. А у кого его нет? А? То-то же!

Л и з а. Включай музыку!

Играет танго.

С е р г е й. Мама, разрешите пригласить!

Д а ш а. Поехали! Эх!

Л и з а. Федя, ты искуситель… Ты дьявол…

Ф е д я. Конечно! (Приглашает Лизу.)

Входят  Т у м а н ч и к о в ы.

Т у м а н ч и к о в а. У вас весело! Кузьма Кузьмич, а мы в гости!

Т у м а н ч и к о в. Так сказать, к победителю ученик!

Д а ш а. Милости просим!

Ф е д я. Заходите. (Подходит к Тудышкину.) Что у тебя, Кузя, ладаном пахнет?

Т у д ы ш к и н. А тебе какое дело?

Ф е д я. Двойную игру ведешь?

Т у д ы ш к и н. Давай, шут гороховый, весели людей!

Ф е д я. Слушаюсь! Только не шути со мной! (Отходит к Лизе.)

С е р г е й (подходит к Тудышкину). Папочка, что это сегодня с вами? Лицо прямо нездоровое!

Т у д ы ш к и н. Чего надо?

С е р г е й. Двести рублей… Туфли прохудились…

Т у д ы ш к и н (достает деньги). На!

С е р г е й. Благодарю! Я свой сыновний долг выполню! На старости поить-кормить буду! (Уходит.)

Т у д ы ш к и н. А чего, собственно, я волнуюсь? Все хорошо! Лиза, давай чего-нибудь иностранное!

Л и з а. Одну минуточку, папа! (Включает битловую музыку.) Танцуют все! Хиппуем, ребята! Какой кайф!

Т у м а н ч и к о в а. Кузьма, алле…

Т у д ы ш к и н. Хоп!

Все танцуют как одержимые.

Ф е д я. Что, моя русалочка, тебе весело?

Л и з а. Мне хорошо, милый…

С е р г е й (отрывает Лизу от Феди). Чего ты на него глаза пялишь?!

Ф е д я. В чем дело?!

С е р г е й. Как счас дам в рыло, узнаешь, в чем дело!

Т у д ы ш к и н. Тихо!

С е р г е й. А чо он к моей бабе пристает!

Л и з а. Сережа, деликатнее надо! Федор наш гость!

Т у м а н ч и к о в а. И вообще что это такое? Она свободная женщина! Она свободна в своем выборе!

С е р г е й. Ничего себе! Выходит, с кем захочет, с тем и спит?!

Т у д ы ш к и н. Если захочет, то конечно…

Т у м а н ч и к о в. Нет, не одобряю!

Т у д ы ш к и н. А тебя не спрашивают!

Т у м а н ч и к о в. Молчу!

Л и з а. Ну вот… Только вечер расстроили… Федюнь, устрой чего-нибудь, а?

Ф е д я. Хорошо! У меня для вас сюрприз! (Достает из кармана коробочку.) Что здесь? Угадайте! Кто угадает?

Т у м а н ч и к о в а. Счастье!

Ф е д я. Туманно, но справедливо! Здесь колечко с бриллиантиком!

В с е. Ах!

Пауза.

Ф е д я. Играем в жмурки! Я завязываю всем глаза, бросаю колечко — и вы начинаете его искать! Кто найдет, тот и получит награду! Внимание!

Все начинают завязывать глаза.

Эльвира! Оба глаза, а не один!

Т у м а н ч и к о в а. Оба? Ах, извините!

Т у м а н ч и к о в. Эльвира! Ты женщина чуткая, слушай!

Л и з а. Сережа! Заходи с того угла! Мама, заходи спереди! Папа, ты с этого угла!

Т у д ы ш к и н. О, господи… Идут…

Ф е д я. Итак, все готово? Внимание, начали! (Бросает кольцо и сам садится в кресло, включает легкую музыку.)

Все на четвереньках начинают ползать.

Л и з а (кричит). Сережа! Нашел?

С е р г е й. Нет!

Д а ш а. Кузя, ты где?

Т у д ы ш к и н. А черт его знает! Где-то!

Д а ш а. Ползай, ползай, милый!

Т у м а н ч и к о в. Эльвира, энергичней, энергичней!

Все сталкиваются друг с другом.

С е р г е й. На мою территорию не заходи!

Т у м а н ч и к о в а. Не имеешь права! Не по правилам!

Д а ш а. Как это не по правилам? Чья это квартира?

Т у м а н ч и к о в. Эльвира, быстрее, нас изгоняют!

Т у м а н ч и к о в а. Не подходи, разобью морду! (Бьет Тудышкина.) Ой, меня щупают!

Т у м а н ч и к о в. Крепись, родная!

Т у д ы ш к и н. Кто меня звезданул?

Д а ш а. Наших бьют!

Образуется свалка.

Ф е д я. Довольно! Развяжите глаза!

Все развязывают глаза.

Посмотрите на себя! (После паузы.) А колечко закатилось под тахту!

Все с воем кидаются под нее.

(Зрителям.) Вообще-то оно у меня!

Т у д ы ш к и н. Там пусто!

Л и з а. Обман!

Д а ш а. А где же оно?

Т у м а н ч и к о в. И еще неизвестно: с бриллиантом оно или нет?

Т у м а н ч и к о в а. Да!

Ф е д я. С бриллиантом! Можете посмотреть! (Подает колечко Туманчиковой.)

Т у м а н ч и к о в а. Бриллиант! Мерси, Федя!

Т у д ы ш к и н. Как?

Т у м а н ч и к о в а. Федя, ты благородный человек!

Л и з а. А как же я, Федя…

Т у м а н ч и к о в а. Мы пошли! Боря, за мной!

Д а ш а. Куда? А колечко?

Т у д ы ш к и н. Родную семью грабишь!

С е р г е й. Бей их!

Д а ш а. Держи!

Ф е д я. Да стойте же вы! Чудаки! Вот вам целая пригоршня! Владейте! (Подбрасывает кольца.)

Все с визгом бросаются их подбирать, кроме Тудышкина.

Т у д ы ш к и н (Феде). Ты, это, ты свои замашки брось! Ты зачем это?

Ф е д я. Развлекаю!

Т у д ы ш к и н. Себя развлекаешь, сатана! (Ко всем.) Чего, совсем спятили!

Д а ш а. Да ну тебя! Эльвирочка, посмотри какое у меня! (Показывает кольцо.)

Т у м а н ч и к о в а. Какая прелесть!

Л и з а. А у меня-то? Посмотрите!

Т у д ы ш к и н. Вот что… Сели все! Сели и, это, притихли…

С е р г е й. Насидимся еще! (Хохочет.)

Т у д ы ш к и н. Закрой пасть! Сиди тихо… Газету буду читать! Совсем отстали от жизни!

Л и з а. Папа? Ты что, с ума сошел?

Т у д ы ш к и н. Я сошел?! Язви вас… (Берет газету.) Вот, домну, понимаешь… заводы того, работают! На Африканском континенте, понимаешь, неспокойно!

Т у м а н ч и к о в. Ну и что? Что делать-то?

Т у д ы ш к и н. А я знаю?!

Ф е д я. Я думаю, не нам эти задачи решать.

Т у м а н ч и к о в а. Вот именно! Кому надо, тот пусть себе голову и ломает! А мы уж без этого проживем!

Т у м а н ч и к о в. Действительно! А то ляпнешь что не следует. Ты уж лучше, Кузьма, не лезь в эти дела и газеты!

Д а ш а. Опять ты за свое старое!

Л и з а. Папа, но ведь так все хорошо было! Ну что с тобой?

Т у д ы ш к и н. Ой, не знаю, доченька… Не знаю… Ну а коли хорошо тебе, значит, и мне, должно, не худо… Эх, язви тебя в Кузьму! Дарья, неси водку, пить будем!

В с е (поют хором).

Вечерний звон… Вечерний звон!

Как много дум наводит он…

КАРТИНА ПЯТАЯ

Квартира Тудышкиных. Т у д ы ш к и н  сидит в кресле и играет на гармошке «Разлуку». Вокруг вся семья.

Д а ш а. А может, молочка кипяченого хочешь?

Т у д ы ш к и н. Нет.

Л и з а. А пива?

Т у д ы ш к и н. Не хочу…

Ф е д я. Так чего тебе надо?!

Т у д ы ш к и н. Не знаю… Сон я видел. Будто выхожу в своей деревне из отцовского дома, а по улице люди идут. Красивые и нарядные… Кланяются друг другу, про здоровье спрашивают. И будто звон колокольный кругом!

С е р г е й. Все понятно! На дачу пора ехать!

Т у д ы ш к и н. Да погоди ты! И вроде идут люди к озеру, а оно мазутное… На одном берегу заходят люди, а на другом выходят, да уж не те! Страшные, худые и по-американски разговаривают…

Д а ш а. Ой, нехорошо это… Ой, нехорошо!

Т у д ы ш к и н. Нехорошо, Дарья! Знаю, что нехорошо! Вот вроде и одеты, обуты, квартира есть, дача… На хрустале едим. Милиционер наш участковый честь мне отдает… Я ведь не герой какой, книг тоже не пишу. А вы, говорит, их лучше! Вы человек уважаемый…

С е р г е й. Хорошо мыслит участковый!

Л и з а. Папа, что ты опять? Посмотри, у меня скоро ребенок будет… Внук твой!

С е р г е й. Оденем, и обуем, и в люди выведем!

Т у д ы ш к и н. Лиза, доченька… Слушайте все! Принял я твердое решение… надеть кирзовые сапоги да пойти по России.

С е р г е й. Чего идти-то? Ехать можно.

Т у д ы ш к и н. Да не встревай ты! Вот… Не знаю, буду ли жив, вернусь ли, не знаю…

Д а ш а. Отец, кормилец наш!

Т у д ы ш к и н. Даша, родная моя, знаю, жизнь мы с тобой прожили большую…

Д а ш а. Не уходи!

Т у д ы ш к и н. Надо…

Ф е д я. Ты бы хоть заранее предупредил меня.

Т у д ы ш к и н. Вот я и предупредил…

Л и з а. С ума сойти, честное слово! По какой ты пойдешь России!

Т у д ы ш к и н. Что, у нас две, что ли?! По нашей.

С е р г е й. Во дает… А зачем?

Т у д ы ш к и н. Узнать хочу, все ли так живут или я один… Ведь до смерти осталось… рукой подать, а что я сделал? Для чего, спрашивается, родился?! Дед мой, тот хоть ложки резал. Вон в музее даже красуются… А я-то как же? Имущество и все остальное вам оставлю…

С е р г е й. Так, хорошо… Это уже неплохо!

Л и з а. Не уходи, папа… Не уходи…

Т у д ы ш к и н. Все, Лиза, решено.

С е р г е й. Насчет машины какие распоряжения будут?

Т у д ы ш к и н. Владей.

Д а ш а. А ну погоди, как это — владей?! А я? Мне-то чего достанется?

С е р г е й. А что? Комната у вас есть, живите.

Д а ш а. Спасибо! Благодетель нашелся… Это все теперь мое!

Л и з а. А мы?

Д а ш а. Сережке квартиру дают?! Вот и валяйте!

С е р г е й. Ни фига себе! Отец, скажи ей, чтоб все поровну! Мы тоже не рыжие! Вот хапает! Так хапает!

Л и з а. Поровну делить будем!

Д а ш а. На-ка вот выкуси!

С е р г е й. Акула капитализма!

Д а ш а. Это я акула?! Я? Люди, женщину обижают! Помогите! Лишают имущества!

Т у д ы ш к и н. Замолчи, сирена!

Д а ш а. На порог лягу, а ни одной вещи не дам вынести! Я тоже желаю жить! Я еще замуж хочу!

Т у д ы ш к и н. Ну и семейка… Все, Федя, больше не могу! Иначе, Феденька, удавлюсь я от этой хорошей жизни! Удавлюсь!

С е р г е й. Не горячись, отец. Сначала решим дело с имуществом!

Т у д ы ш к и н. Пошел к черту! Уйди, говорю…

Л и з а. Папа, мы тебе не чужие, папа!

Д а ш а. А я так решу… Или ты, старый мерин, никуда не пойдешь, или все решай в мою пользу!

Т у д ы ш к и н. Федя, выручай!

Ф е д я. А я тут ни при чем! Решай сам…

Т у д ы ш к и н. Чего решать?!

С е р г е й. Ты человек пожилой… тебе не надо много, а?!

Л и з а. Конечно! А нам пожить хочется как людям!

Д а ш а. А я что, не человек?

Л и з а. Ну, если быть справедливым, мама, ты старая!

С е р г е й. Точно!

Ф е д я. Ну дают!

Т у д ы ш к и н. Вы что делаете, а? Вы… А ну пошли вон! Пошли, говорю, я думать буду!

Все уходят, кроме Феди.

Федя, я так больше не могу… Я этак, братец, вовсе озверею! Ты погляди, что делается… Выходит-то, что я им не нужен… Ты что наделал?

Ф е д я. Тихо… Тихо, Кузьма!

Т у д ы ш к и н. Нет, я лучше сяду…

Ф е д я. Успеешь! Дом тебе отгрохаем двухэтажный!

Т у д ы ш к и н. Зачем?

Ф е д я. Фонтан построим! Голых рыб разведем, вроде русалок! А?

Т у д ы ш к и н. Что мне, с этими рыбами жить, что ли! Отравил ты мне жизнь, Федя.

Ф е д я. Ты мне объясни: с чего тебя на философию потянуло? Почему ты не можешь просто жить и радоваться?! Ведь я тебе дал все, о чем ты мечтал!

Т у д ы ш к и н. Кто тебе сказал, что я мечтал об этом?

Ф е д я. Не понял?

Т у д ы ш к и н. Я, Феденька, о другом мечтал… Жить всегда хотелось светло и вольно! Не получилось…

Ф е д я. Это дело поправимое. Я омоложу тебя, Кузя! Тебе будет двадцать лет! Курчавый чуб…

Т у д ы ш к и н. И американские джинсы… Не гожусь…

Ф е д я. Хорошо… Дом на море, свежий воздух, и в жены Туманчикову!

Т у д ы ш к и н. Погоди, погоди… А что, если попробовать?

Ф е д я. Давай, давай, Кузя! Ведь там дальше смерть, темнота!

Т у д ы ш к и н. Да, верно… Попробую… Иди-ка пока Дашу, что ли, успокой…

Ф е д я. Устал я от тебя… Пальцы болят от гитары.

Т у д ы ш к и н. Я тебе рояль куплю, будешь играть на рояле мне! А отдыхать на том свете станем!

Ф е д я. На том свете я буду отдыхать!

Т у д ы ш к и н. Ладно, иди к Даше, а я подумаю тут…

Федя уходит.

Интересно… Если я, к примеру, Эльвиру…

Входит  Т у м а н ч и к о в а.

Т у м а н ч и к о в а. Кузьма Кузьмич, беда!

Т у д ы ш к и н. Ну да?

Т у м а н ч и к о в а. Мой третью зарплату проиграл!

Т у д ы ш к и н. Как проиграл?

Т у м а н ч и к о в а. Черт его знает! Лотерейные все покупает, а они не сходятся! Как это у тебя, Кузьма Кузьмич, получается! Ты ведь только в спортлото сорок тысяч оторвал!

Т у д ы ш к и н. Расчет!

Т у м а н ч и к о в а. Да какой тебе расчет?

Т у д ы ш к и н. Так я тебе и рассказал!

Т у м а н ч и к о в а. Скажи, ради Христа, а то Борька напился!

Т у д ы ш к и н. Борька! Я давно заметил, что у него глазки поблескивают! Спился?

Т у м а н ч и к о в а. Еще нет, но ведь сопьется! Пожалей его, Кузя!

Т у д ы ш к и н. Его? А он меня жалел? Рубля не давал на похмелку!

Т у м а н ч и к о в а (рыдая, бросается на грудь Тудышкину). Что же делать? Он уж и так чашку сервизную грохнул!

Т у д ы ш к и н. Ну, ну… нашли о чем плакать! (Гладит ее.) А ты брось его!

Т у м а н ч и к о в а. Жалко! Столько вещей приобрели! Жалко!

Т у д ы ш к и н. По суду половину возьмешь!

Т у м а н ч и к о в а. А другую половину ему, что ли?

Т у д ы ш к и н. Положено так! (Отходит в сторону и осматривает Туманчикову.) А ведь еще хороша! Если ее отбить, так Борька свою половину быстро пропьет! Ух, как голова зацарапалась! (Подходит к Туманчиковой.) Эльвира, а я ведь Дашку бросить хочу!

Т у м а н ч и к о в а. Куда?

Т у д ы ш к и н. Да никуда! Уйду от нее! Я, Эльвира, теперь по-другому на все вещи гляжу! Дом на юге построю! Вот мы бы с тобой зажили?

Т у м а н ч и к о в а. Со мной?

Т у д ы ш к и н. Это я к примеру!

Т у м а н ч и к о в а. Как же это? Люди мы с тобой серьезные, а ты «к примеру»? Ты уж, Кузьма, сразу решай! Лично я готова жить на юге!

Раздается крик, вбегают  Ф е д я  и  Д а ш а.

Ф е д я (держится за глаз). Ты не поняла меня, Даша! (Прячется под стол.)

Д а ш а (в руках у нее скалка). Не поняла? Ты знаешь, что он мне сказал?

Т у д ы ш к и н. Что?

Д а ш а. Он мне сказал, что таких, как ты, алкашей, целую кучу приведет! Это мне! Ты мне порядочного найди! Пьющего по праздникам!

Ф е д я. Найду!

Входит пьяный  Т у м а н ч и к о в.

Т у м а н ч и к о в. Где это погубитель мой! Аферист! Смотри! Борька Туманчиков, сам Туманчиков пьян!

Т у м а н ч и к о в а. Я тебе сказала, на людях не торчи!

Т у м а н ч и к о в. Эльвирочка! Обидно ведь! (Бросается на Тудышкина.) Убью!

Т у м а н ч и к о в а (перехватывает его). Не тронь Кузю!

Т у м а н ч и к о в. И ты за него… Стерва! (Бросается на жену и получает от нее оплеуху, падает.)

Д а ш а. Уж не ты ли, соседушка, моего приметила! Ах ты, толстомясая! (Бросается на Эльвиру.)

Т у м а н ч и к о в а (кричит). Отпусти! Кузя, меня бьют!

Т у д ы ш к и н. Тихо! Тихо, говорю!

Все смолкают.

Федя, ты свое влияние уменьши… Я ведь еще, того, я ведь человек, Федя! Не надо мне двухэтажного дома! Рыб этих не надо! Куда ты меня завел? Что теперь делать, господи?!

Входит  Б о г.

Б о г. Здравствуйте!

Д а ш а. Вот! Еще один! Скоро вся шайка соберется! Из-за нас добрые люди страдают! Ишь, седой, а туда же! Лиза, Сергей!

Входят  Л и з а  и  С е р г е й.

С е р г е й. Чего надо?

Д а ш а. Гляньте, вот она, вся шайка!

Б о г. Какая шайка?

Д а ш а. Не виляй! Главарь, по роже видно!

Т у д ы ш к и н. Бог это!

С е р г е й. По-ихнему кликуха!

Д а ш а. Точно, шайка… (Подбегает к Тудышкину.) А тебя по-ихнему как кличут?!

Б о г. Его — святой…

Д а ш а. Лиза, звони в милицию!

Ф е д я. А ну успокойтесь, все успокойтесь! В чем дело, коллега?

Б о г. Я к тебе, Кузьма, пришел…

Т у д ы ш к и н. Нечего делать…

Б о г. Что натворил, Кузьма!

Ф е д я. Слушай, создатель, а ведь ты проиграл мне его!

Б о г. Не дыши в мою сторону, сатана! Шел я к тебе, Кузьма, с последней надеждой… Все верил, и зря! Ты посмотри, ребятишки во дворе «в Тудышкина» играют! У кого игрушек больше, тот и лучше! Одумайся… Не развращай людей… (Уходит.)

Ф е д я (Тудышкину). Засомневался, значит?! Человеком стать захотел? Опять в сторону Бога смотришь?!

Т у д ы ш к и н. Федя! Феденька… Ты чего?

Ф е д я. Как я обманулся! Я! Мефистофель! Самый хитрый и коварный! О! О гордый дух, я тебе песни блатные пел!

Д а ш а. Резать будут!

Л и з а. Тише!

Т у м а н ч и к о в а. Боря, ты мужчина! Чуть чего — кричи!

Ф е д я (хлопает в ладоши).

Входят  р а б о ч и е  в спецовках.

Ребятки, выноси мебель!

Т у д ы ш к и н. Стой! Люди, помогите! Грабят! Дашка, Сергей!

Д а ш а. Молчи, а то зарежут!

Т у м а н ч и к о в а. Боря, давай присядем… А то мы в глаза бросаемся!

Т у д ы ш к и н. Убью! (Кидается на Федю, тот сбивает его с ног.) Феденька, родненький! Не разоряй! Как жить-то буду!

Ф е д я. Как все. На одну зарплату!

Т у д ы ш к и н (дико вскрикивает). Убийцы!

Рабочие уносят мебель, Комната принимает первоначальный вид.

Ф е д я (достает бумагу). Твоя подпись?

Т у д ы ш к и н. Моя!

Ф е д я (рвет бумагу). Видел?

Т у д ы ш к и н. Все… конец…

Ф е д я. Так… что еще осталось? А, халат! Снимай!

Т у д ы ш к и н. Не дам!

Ф е д я. Снимай, говорят! (Раздевает Тудышкина.)

Т у д ы ш к и н. Серега, громи их!

С е р г е й. Иди-ка ты знаешь куда!

Т у д ы ш к и н (оглядывается). Они же теперь разорвут меня…

Ф е д я. В следующий раз сомневаться не будешь! Серега, действуй! Ты моя надежда и опора в будущей борьбе! Бей и не сомневайся. Не сомневайся ни в чем, никогда!

Т у д ы ш к и н. Даша, принеси чего-нибудь надеть…

Д а ш а. Ирод, доигрался!

Слышен шум отъезжающей машины.

С е р г е й (подбегает к окну). «Мерседес» угнали! Так ведь не мой, а мой стоит…

Т у м а н ч и к о в а. Я тебе говорила, Боря! Я тебе говорила: не пей, все обойдется!

Т у м а н ч и к о в. Откуда же я знал!

Т у м а н ч и к о в а. Его еще будут судить!

Т у м а н ч и к о в. Конечно, будут! Пойдем отсюда!

Т у д ы ш к и н. Эх, Эльвира!

Т у м а н ч и к о в а. Значит, так: мы вас не знали, и вы нас!

Уходят.

Д а ш а (приносит пижамные штаны и майку). На, одевайся!

С е р г е й. Так… обсудим положение…

Л и з а. А чего обсуждать?

Д а ш а. Бить его надо!

Т у д ы ш к и н. Нет! Я все понял… жить надо не по уму, а по средствам!

С е р г е й. Поздно понял! На кого ты похож, а? А еще стихи заставлял меня учить! Я «Евгения Онегина» назубок отчебучил! За что?!

Т у д ы ш к и н. Больше не буду…

Л и з а. Опозорил ты нас…

Д а ш а. Разорил…

Т у д ы ш к и н. Ничего… Мы теперь будем жить по-другому. Честно будем жить! Я снова сантехником пойду…

С е р г е й. Вот! Видал? Пойдешь ко мне, учеником.

Т у д ы ш к и н. Не пойду…

С е р г е й. Пойдешь! Я тебя научу жить… Все, теперь я хозяин! Как скажу, так и будет! И пусть только кто-нибудь пикнет… Раздавлю! Пришло мое время! Время Сергея Штучкина!

Т у д ы ш к и н. Это конец… Даша! Лиза! Не допускайте его к руководству!

С е р г е й. Молчать! Я вас, вместе с вашей демократией! Я всю вашу гласность одной костью заткну! Вшивота! Мы из этой страны сделаем одну большую Зону! Мы все кресты забьем вам в зад! И это будет новый порядок! Мы почище железного Феликса вас почистим! Революция продолжается! Да здравствует сильное и здоровое!

Т у д ы ш к и н (чуть не плача). Рыло ты! Гад ты ползучий!

С е р г е й. Чего?! Ну, папаша… Отговорила роща золотая…

Л и з а. Не надо! Не трогайте его!

Т у д ы ш к и н. А пусть только тронет… Да я тебя… Я тебя зубами порву! Не подходи! (После паузы.) Хватит уж! Лиза, доченька, ты-то как? А как жить дальше станешь? (Зрителям.) Все, ребята, можете идти домой… Живите хорошо, светло и вольно… Помнящий вас Кузьма Тудышкин. (Уходит.)

Свет гаснет, и только некоторое время в луче прожектора стоит Лиза, обнявшая свой живот.

З а н а в е с.

Content

Занавески

ЗАНАВЕСКИ Сцены сельской жизни в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

РАСПУТИЦА Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

В ДЕРЕВНЕ Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СРОК ПРОЖИВАНИЯ ОКОНЧЕН Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

БЕС Комедия в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ОБЩИЙ ВАГОН Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СВЯТОЙ И ГРЕШНЫЙ Трагикомедия в пяти картинах