Жан-Кристоф Гранже

Красная карма

Звезды мирового детектива

Jean-Christophe Grangé

ROUGE KARMA

Copyright © Éditions Albin Michel – Paris 2023

Перевод с французского

Ирины Волевич (главы 1–81), Юлии Рац (главы 82–156)

© И. Я. Волевич, перевод, 2024

© Ю. М. Рац, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Азбука®

I. Мятежник

1

Эрве Жуандо вынырнул из густого тумана с булыжником в руке, держа его на манер дискобола. В такие моменты сравнение с атлетами древности юношу не пугало. Сквозь слезы, туманившие глаза, он увидел впереди, метрах в ста, плотную шеренгу спецназовцев.

Остроконечные шлемы, туго подпоясанные плащи, выставленные вперед щиты, до смешного похожие на крышки мусорных баков… Застыв в облаке слезоточивого газа, Эрве выгнулся, напряг мускулы и прижал кулак с булыжником к ключице – ну вылитый герой античного стадиона!

– Давай, Эрве!

– Врежь им прямо в морду!

– Целься в глаза!

Эрве ликовал: в этот момент он – один против врагов на этом шоссе, заваленном мусором, – чувствовал себя достойным наследником длинной череды повстанцев былых времен: 1789 года, 1832-го, 1848-го. Парижская коммуна… Мятеж у французов в крови – их история писалась под знаком протеста и жестокости. И вот теперь он, Эрве, стал их новым героем!

Размахнувшись, он метнул свой камень, стараясь забросить его как можно дальше. «Прямо вам в морды, сволочи!» Сейчас он ощущал себя таким же легким, как его булыжник, таким же победоносным, как крики «ура!» за своей спиной, и таким же грозным, как гул этого сражения на Лионской улице[1].

Миг спустя Эрве услышал звонкий стук: это его «снаряд» попал в чью-то каску; до чего ж меткий удар! Камень, перелетевший через фланговые ряды спецназовцев, достался кому-то стоявшему сзади.

Ага-а-а, получай! Непонятная, беспричинная ярость, смутное удовольствие – разрушать все подряд, просто так, неизвестно зачем… И чисто детская радость: попасть в цель, как при игре в шары. Позади раздались восторженные крики: «Молодец, парень!» Два месяца назад, в марте 1968-го, нью-йоркский художник Энди Уорхол написал: «В будущем каждый человек получит право на пятнадцать минут славы». Сомневаться не приходилось: вот они и пришли – его пятнадцать минут! Он застыл на месте, упиваясь этим мгновением. Воздух был насыщен удушливыми аммиачными парами. Булыжники, вывернутые из мостовой, догоравший мусор, лужи – все, абсолютно все выглядело так, будто настал конец света. This is the end, beautiful friend…[2]

Но ответная атака не заставила себя ждать. Под грохот выстрелов и взрывов гранат Эрве отступил и короткими перебежками добрался до груды мусора – битой штукатурки, сломанных ящиков, вырванных секций садовых оград, – взобрался на эту баррикаду, ободрав по пути колено, и спрыгнул наземь по другую ее сторону. Раздались аплодисменты.

Он обливался пóтом под несколькими свитерами, которые натянул на себя, чтобы смягчить удары полицейских дубинок. Плюс, конечно, душевный подъем. Сейчас у него мутилось в голове.

Где он?.. Какой нынче день?..

С начала месяца страницы календаря пылали, уносясь легкими хлопьями пепла вместе с демонстрациями, забастовками и AG[3], – трудно даже вспомнить все, что было…

И вообще – какой нынче день?

Ах да: сегодня же 24 мая 1968 года, и на Лионском вокзале в семь вечера объявлен новый сбор. Неизвестно даже, кто этим руководил. Хотя… наверняка те же парни, что и 22 марта. Конечно, UNEF[4]. А также МЛ – марксисты-ленинцы… Поводом для сходки именно в этот день стал запрет на возвращение во Францию Даниэля Кон-Бендита[5], главаря восстания, который после победного начала борьбы здесь, в Париже, уехал в Германию за поддержкой.

Прошел слух, что его поездку финансировала газета «Пари матч» в обмен на несколько фотографий. Намек ясен? Власти воспользовались этим, чтобы объявить его персоной нон грата на территории Франции. Крайне неудачная затея – она только подлила масла в огонь. Немедленно было решено организовать новую демонстрацию, с участием рабочих и знаменитых кинодеятелей, чтобы потребовать согласия на возвращение Кон-Бендита во Францию. Но почему именно на Лионском вокзале? Это для всех оставалось загадкой. По чистой случайности – а может, из стратегических соображений – на этот вечер было назначено радиовыступление президента де Голля. В двадцать часов манифестанты собрались у Часовой башни[6], чтобы «послушать Старика». Генерал говорил монотонно, дрожащим голосом побежденного. И предлагал провести референдум – с целью выяснить, должен ли он оставаться у власти. Ответ собравшихся был единодушным. Все вынули носовые платки и замахали ими, скандируя: «Прощай, де Голль!»

Затем началась полная неразбериха. Никто из пришедших не знал как следует правого берега Сены. Что делать – остаться на месте, отправиться в Латинский квартал? Или разойтись по домам? Разумнее всего было бы тихо-мирно исчезнуть из поля зрения властей, но последние несколько недель никто в Париже не был способен поступать разумно. Добрые старые рефлексы бунтовщиков одержали верх над благоразумием. И толпа хлынула на Лионскую улицу, скандируя: «Де Голля – в отставку!», «Кон-Бендита – во Францию!», «Мы все – немецкие евреи!». Эрве шагал во главе процессии. Он не мог точно определить количество собравшихся, но все это скопище орало дружно, в унисон, как один человек. Так сколько же нас здесь – десять тысяч, двадцать, а может, и все тридцать?..

Бурное море голов и лозунгов, оглушительные людские вопли… и вся эта масса медленно, как поток лавы, текла в сторону Бастилии. Однако этот триумфальный марш продвинулся всего лишь метров на пятьсот, не больше. На перекрестке Лионской улицы и проспекта Домениля его участников блокировали мотожандармы, не давая идти ни вперед, ни назад. А вдали, на площади Бастилии, уже поджидали полицейские фургоны, пожарные машины и бульдозеры… Силам правопорядка ничего не стоило справиться с этой стихийной манифестацией. Однако ее участники пока еще держались стойко. Этим ребятам все было нипочем.

В мгновение ока они разворотили мостовую ломами, лопатами и мотыгами, взятыми неизвестно где, опрокинули припаркованные машины, разломали деревянные ящики для овощей и фруктов. А обломки – отличное топливо, накопившееся в Париже с тех пор, как мусорщики объявили забастовку! – полетели в костер. «Все на баррикады, товарищи!» Мотожандармы не двигались с места, ждали приказа. Вот тогда-то Эрве во внезапном порыве и «открыл бал»…

Появились первые раненые – кто с окровавленным лицом, кто с перебитыми костями. Один из них стонал: «Мой глаз… ох, мой глаз!..», другой выплевывал сгустки крови. Эрве посмотрел вверх. Манифестанты, забравшиеся на крыши, срывали с них черепицу, громили каминные трубы… А спецназовцы палили нестройными залпами через улицу, со стороны железнодорожных путей, пытаясь преградить дорогу бунтовщикам, и швыряли в них не только слезоточивые бомбы, но и боевые гранаты. Словом, нынче вечером обе воюющие стороны сражались не на жизнь, а на смерть.

– Да они просто спятили!

Похоже, Тривар до чертиков перепугался. Тривар был лучшим другом Эрве. Худющий долговязый парень с черной курчавой гривой. Когда он таращил глаза, казалось, они вот-вот выскочат из орбит. Тривар неизменно носил байковую блузу, слишком просторную для его худощавого торса. Он ровно ничего не понимал в студенческих протестах и слабо разбирался в требованиях рабочих.

– Вот… наконец-то удалось! Ох, что сейчас начнется!

Это предупреждение исходило от Демортье, самого мозговитого парня из их тройки. Это был плотный коротышка с расплющенным носом боксера и большими, воинственно сверкавшими голубыми глазами. Он носил куртку военного образца. Его голос звучал мягко, но выступал он так, что только держись, хотя в голове у него и была полная мешанина из всяческих теорий – ленинских, троцкистских, маоистских, ситуационистских[7] и прочих; вдобавок он коллекционировал плакаты, издаваемые «Народным цехом» Академии изящных искусств, и проводил целые дни в «Обществе действий» главного корпуса Сорбонны. Никто не понимал, что он хочет сказать, – и прежде всего он сам. Эрве устало покачал головой. Его энтузиазм уже погас. Ну и команда… Горстка дураков состязается в метании камней – прямо как на городской ярмарке, если не считать каких-то громких и невнятных политических лозунгов.

– Ну, что дальше? – спросил Тривар у Эрве; Тривар был уверен, что тот будет ими руководить.

– Нужно вернуться на левый берег! – заявил Демортье.

– Да нас же загнали в угол! – простонал Тривар.

Он по любому поводу так размахивал руками, что широченные рукава блузы придавали ему сходство с летучей мышью. Эрве пришло в голову самое простое решение: вернуться домой, и – до свиданьица, дамы и господа, представление окончено. Но в этот момент все вокруг залил багровый свет.

– В атаку!

Этот крик пронесся вдоль всей баррикады нескончаемым эхом:

– В АТАКУ!

Обычно полицейские, перед тем как пойти в наступление, выпускали красную ракету, чтобы нагнать страху на противника. Началась всеобщая паника. Студенты тотчас же дружно отступили. Эрве всегда поражала эта мгновенная метаморфоза. Едва багровая ракета с шипением взлетала в небо, как недавние герои обращались в трусливое бегство. В этом было что-то отвратительное. Так, значит, вот она какая – их революция?! Вместо того чтобы бежать вместе с ними, он вскарабкался на какое-то возвышение, распластался на нем и начал следить за наступающими. Остроконечные каски с пурпурными бликами, просторные складчатые плащи, дубинки наготове… Спецназ мерной поступью шагал вперед, повергая в дрожь землю и нервы противника. Да, картинка была еще та!..

Эрве давно уже научился распознавать их всех: полицейские носили гимнастерки цвета хаки и брюки с острой как бритва складкой; мобильные жандармы были одеты в мундиры цвета морской волны, а спецназовцы щеголяли в авиационных очках и прикрывались тяжеленными щитами. Он невольно восхищался их видом. Наверно, все солдаты в мире испытывают такое же пьянящее чувство силы. Эти парни в чем-то были сродни легендарным наполеоновским ветеранам или пехотинцам в траншеях Первой мировой…

– Ну ты идешь или нет? – завопил Тривар.

Эрве натянул на нос шарф и догнал товарищей. Те направились было к Лионскому вокзалу.

– Нет, не сюда! – скомандовал Эрве.

Улица Лакюэ, слева от них, позволяла пройти по набережной Арсенала и таким образом обогнуть площадь Бастилии. Эрве знал этот квартал как свои пять пальцев. С самого рождения он жил в доме бабушки, у Венсенских ворот, откуда ездил по четвергам на 86-м автобусе в кинотеатр «Люкс-Бастий». Вскоре они оказались в темноте и тишине этого квартала, откуда спустились к порту Арсенала, прошли мимо пришвартованных суденышек и остановились у самой воды, в пустоте, с трудом переводя дыхание. Все трое, окутанные какой-то странной меланхолией, молчали и только жадно глотали воздух. Плеск воды, обтекавшей кораблики, легкое поскрипывание причальных канатов… казалось, все эти звуки принадлежат совсем другому миру. Отдаленный шум схватки долетал до них смутными отзвуками, какие бывают во сне. Стоя на этих влажных камнях, Эрве ушел мыслями в прошлое. Он закурил «Голуаз» и прикрыл глаза…

Теперь, когда ослабло сумасшедшее напряжение схватки, Эрве осознавал всю ее бессмысленность. Он был уверен, что со временем эти события оставят в Истории лишь смутное воспоминание о каком-то грандиозном, но нелепом фарсе.

2

Все началось годом раньше, со скандала в кампусе Нантер[8]. Причина: руководство запретило парням доступ в женский дортуар. Смехотворный характер этого «серьезного» дела возмутил всех – конфликт погасить не удалось.

Март 1968-го. Ватага парней разбивает витрины офиса American Express в знак протеста против войны во Вьетнаме. Виновные арестованы. Что вполне естественно.

Но один из них был студентом Нантера, и возмущенная группа студентов захватывает административный корпус факультета, а потом создает «Движение 22 марта» под руководством главного крикуна – вполне симпатичного парня Даниэля Кон-Бендита.

«Освободите наших товарищей!» – таково было их первое требование, которому затем суждено было повторяться не единожды; протестующие хотели все разнести вдребезги, но вовсе не желали страдать из-за последствий.

Власти повели себя снисходительно. Вандалов освободили, простив им захват башни. Однако «бешеным» этого было мало. Граффити на стенах, срывы лекций, оглушительные призывы через мегафон… Эрве исходил нетерпением: как же это прекрасно – нарушать устоявшийся порядок, даже не выдвигая каких-нибудь внятных требований; как здорово чувствовать себя «революционером»! Это приводило его в экстаз… Ладно, пошли дальше.

В начале мая декан, потерявший терпение, закрыл факультет. Это еще что за фокусы?! Такого злоупотребления властью протестующие стерпеть не могли. Даже те, кто мешал нормальной работе факультета, не допускали мысли о прекращении занятий. Где им теперь кучковаться для борьбы?!

Что ж, тогда они перебрались в Сорбонну, где могли предъявлять свои претензии к властям в парадном дворе университета. Однако их никто не слушал; более того, к концу дня ректор, далеко не такой терпеливый, как его нантерский коллега, вызвал полицию, чтобы разогнать юных бунтовщиков.

И вот началась карательная акция. Проверка документов. Как раз в это время студенты и лицеисты выходили из аудиторий. При виде полицейских мундиров они моментально сорганизовались и подхватили тот же лозунг: «Освободите наших товарищей!»

Всеобщая драка, булыжники, вырванные из мостовой (впервые), подожженные автомобили. Силы правопорядка не смогли противостоять этой неожиданной вакханалии бешенства. Полицейские вызвали подкрепление. Побоище затянулось далеко за полночь. С той и с другой стороны были раненые, многих мятежников арестовали. Итак, пламя бунта вспыхнуло, и теперь достаточно было не дать ему угаснуть.

Как раз в тот день, 6 мая, Даниэль Кон-Бендит и несколько его товарищей были вызваны в дисциплинарный совет Сорбонны для разбирательства инцидента в Нантере. Новый скандал. Новые демонстрации протеста, новые стычки.

10 мая те, кого арестовали неделю назад, предстали перед судом. Большинство из них были освобождены, однако нескольких парней приговорили к суровому наказанию – двум месяцам тюрьмы. Этого было достаточно, чтобы студенты тотчас опять ринулись на улицы. Сорбонна закрыта? Что ж, тогда мы закроем весь квартал!

Появились первые баррикады. Эрве был захвачен этим неистовым вихрем. Ему ясно вспоминается странный экстаз, испытанный им в тот момент на улице Гей-Люссака, где они громили все подряд и где царил дух войны и буйного веселья.

Конечно, были и окровавленные лица, и раненые товарищи; тем не менее над всем главенствовали радость и ликующее ощущение праздника…

Той ночью Эрве едва избежал ареста: перебравшись через баррикаду, он со всех ног помчался прочь, и ему удалось скрыться на улице Сен-Жак. На следующий день окрестности Сорбонны представляли собой довольно-таки мрачное зрелище разгрома. Восставшие были довольны. И никто уже не вспоминал, что свирепый разгул вызван всего лишь арестом нескольких типов, которые успели здорово разорить этот квартал.

Эрве не понимал смысла цепной реакции сопротивления, но дал вовлечь себя в борьбу. Тем более что французы-студенты и французы-нестуденты переживали настоящий медовый месяц. Горожане одобряли требования учащихся… правда, никто не знал, какие именно.

Второй приятный сюрприз: средства массовой информации отражали только те события, которые касались жестокости спецназа. И замалчивали тот факт, что студенты сами нарывались на репрессии. Как молчали и о том, что разрушают город именно протестующие. Между газетчиками и восставшими возникло нечто вроде соглашения: что бы ни творили эти парни, они не виноваты и пусть продолжают в том же духе.

Но тут была одна проблема: Эрве получил историческое образование. Он хорошо изучил восстания былых веков.

Ниспровержение власти в его понимании заключалось в том, чтобы получать реальные пули в грудь, позволять себя арестовывать, пытать, казнить. Мятеж поднимали в тот момент, когда у народа больше не было выбора, когда он умирал с голоду, когда гнет властей становился невыносимым. Вот почему Эрве, готовый швырять камни в полицейских, и не думал сравнивать себя с борцами Коммуны, подражать барбудос Фиделя Кастро или участвовать в китайской культурной революции.

Можно ли приравнивать выходки расхулиганившихся парней с Бульмиш[9] к трагедиям, в которых погибли многие тысячи людей?! Нет, это было бы просто кощунством!

11 мая премьер-министр Жорж Помпиду, вернувшийся из поездки в Афганистан, тотчас принял все меры к восстановлению спокойствия, приказав вновь открыть Сорбонну и освободить арестованных студентов. Но было уже поздно. Теперь и рабочие начали бастовать, занимая заводы. Спустя несколько дней их примеру последовали служащие, чиновники и либеральные преподаватели… Жизнь во Франции была парализована, и в довершение всех бед исчез бензин!

По мнению Эрве, требования служащих были более законными. Но, честно говоря, они его уже не интересовали. Совершенно не интересовали. Все эти истории с повышением зарплаты, с продолжительностью рабочего дня, с профсоюзами были ему безразличны. Так что он мало чем отличался от других маменькиных сынков, которые, подхватив популистскую лихорадку, громогласно объявляли себя сторонниками рабочих, хотя никогда не стали бы даже обедать с ними за одним столом.

Во времена этого хаоса Эрве полюбил бродить по городу. Если ему хотелось поразвлечься, он отправлялся в Сорбонну, где творилось нечто в высшей степени комичное. С того дня, как Сорбонну вновь открыли, там было введено «самоуправление»: жизнью университета руководили теперь комитеты, комиссии, представители AG. Там же находились перевязочная, ясли и служба порядка… А еще там готовили еду и обеспечивали всех провизией… Но главное – митинговали…

Стенды в парадном дворе были увешаны листовками, газетами и приглашениями на дебаты. Маоисты, троцкисты, марксисты-ленинцы, ситуационисты, анархисты… кого тут только не было!

Эрве забавляла вся эта сумятица. Если действия (демонстрации, стычки) просто выглядели не слишком привлекательно, то все, что им сопутствовало (мысли, теории, комментарии), и вовсе невозможно было принять. Эрве знать не знал, каким курсом следовали приверженцы всех этих идей, но одно было ясно: это не История. Как можно восхищаться Лениным, который пролил столько крови?! Или Че, который, невзирая на свою героическую судьбу, стрелял, как говорили, в людей направо и налево не раздумывая?! Или взять хоть китайскую культурную революцию, чью истинную суть никто, абсолютно никто здесь не понимал…

– Ладно, пошли, что ли?

Сказав это, Демортье встал: их задержка у воды уже начала раздражать этого пылкого борца, фанатика, которому не терпелось перейти от слов к делу.

– Ну и куда пойдем? – спросил Тривар, закуривая «Голуаз».

– На левый берег. Вот где уж точно настоящая заваруха.

И они зашагали дальше, в сторону набережной Генриха IV. Почти сразу же их обогнала группа бунтовщиков, которые бежали к бульвару Бурдон; эти вооружились железными прутьями и пращами.

– Что случилось? – крикнул им Демортье.

– Все на приступ Биржи! Капитализму хана!

Демортье, с его фигурой боксера легчайшего веса, даже пошатнулся – так силен был шок. А Тривар – тот просто схватился за голову. «Биржа… – подумал Эрве. – А собственно, почему бы и нет?!»

3

У двадцатидвухлетнего Эрве Жуандо была обманчивая внешность: высокий худощавый блондин, он напоминал героя популярных в то время комиксов о Большом Дюдюше[10], разве что без очков. Вполне симпатичный парень, но в своем роде – слишком уж худощавый и слишком высокий. Сам он ненавидел свою внешность. К счастью, его губы – в стиле Мика Джаггера – придавали ему, как он полагал, некоторую сексуальность.

Идеалом Эрве был лорд Браммел[11]. Он свято верил, что одежда мужчины – это самое важное в жизни. Бодлер писал, что настоящий денди обязан даже ночевать перед своим зеркалом. В отличие от него, Эрве полагал, что не должен спать вообще. Ибо элегантность таится в каждой складке сюртука, но также и в каждой секунде: о бдительности нельзя забывать ни на миг.

Тем не менее его гардероб состоял из простой вельветовой куртки, нескольких рубашек «оксфорд», джинсов, пузырившихся на коленях, и пары туфель Clarks.

Но главное, как известно, – это детали. Например, перстень или искусно повязанный шейный платок; по таким вопросам он консультировался с опытными людьми, самыми тонкими знатоками мужской одежды в кампусе. Кампус… Превратности судьбы сослали Эрве (притом что он жил в Париже, у Венсенских ворот!) в Нантер, на новосозданный факультет. И теперь каждое утро он с отвращением садился в метро (линия № 1, он знал наизусть все ее станции), ехал через весь город и, вконец измотанный, прибывал в «ЛА ФОЛИ, УНИВЕРСИТЕТСКИЙ ГОРОДОК».

В те времена Десятый округ Парижа представлял собой довольно жалкое зрелище. Это были здания, возведенные кое-как на покинутых армией пустырях, совсем недалеко от района трущоб. И вот теперь, как ни странно, этому подобию бразильских кварталов бедноты суждено было принять всю золотую молодежь западного Парижа. Эрве, парень скромного происхождения, чувствовал себя довольно неуютно в этой компании юных богатеев. Все они учились на факультете права или факультете экономики. А он изучал историю и философию. И откровенно третировал всех этих молокососов в дорогих мокасинах, втайне безумно им завидуя. Итак, подведем итоги. Эрве Жуандо был, как уже сказано, худощавым долговязым парнем, который проводил свою жизнь в метро и таскал на спине, подобно водолазам с их кислородными баллонами, рюкзак с книгами по двум гуманитарным дисциплинам. Теперь все ясно? Так вот, все это было ложью.

Ну или, по крайней мере, не совсем правдой. Учеба была для Эрве то ли хобби, то ли даже чем-то вроде каторги… короче говоря, она его вовсе не увлекала. Несмотря на блестящие успехи, он относился к этому мирку с его профессорами, студентами и лекциями вполне равнодушно, если не сказать – презрительно. Эрве был, без сомнения, очень умным, а может, и гениальным юношей. Блестящий острый интеллект делал его неординарной, избранной, но притом слегка извращенной личностью, выделяя из общей массы студентов, моментально приходивших в экстаз от любой новой идеи и противопоставлявших ее застывшим, заплесневелым устоям профессоров, которые, напротив, категорически не принимали ничего нового. Но тогда что же могло воспламенить Эрве?

Ответ: девушки.

Вот что было для него главным – любовная страсть. Ничего общего с плейбоями кампусов или с ухажерами, тайком пробиравшимися в женские дортуары. У него был характер золотоискателя, пионера неисследованных земель. Эрве искал великую любовь. Прекрасную, чистую, пламенную… В 1968 году, когда у всех парней зудело в штанах, подобные тонкие чувства выглядели комично, чтобы не сказать больше. Но себя не переделаешь. И Эрве продолжал искать свой идеал, невзирая на многочисленные (а вернее сказать – сплошные) неудачи. Однако он не унывал, – напротив, это придавало ему мужества искать дальше. Эдакий конкистадор в любви. Правда, временами его одолевали сомнения. Особенно когда он наблюдал за опытными соблазнителями, которым ничего не стоило кадрить девиц, – те сыпались на ухажеров, как спелые яблоки с дерева. Обычно это были безмозглые вульгарные дебилы. Но тогда почему же они нравились? И почему он, Эрве, так упрямо отказывался подражать им? Правда, его нередко посещала мысль: если девушек привлекают подобные кретины, значит и сами девушки недалеко от них ушли? Он никак не мог выбраться из этого заколдованного круга: блестящий, способный парень, мечтавший стать полным идиотом, чтобы соблазнять девчонок, которые были ничуть не лучше своих кавалеров. Так что же делать?

Да ничего.

Эрве хотел завоевать свое место под солнцем. Жадно мечтал о нем, мысленно рисовал его, лепил, создавал разные сценарии. Не жалея времени, с утра до вечера грезил об удаче под звучавшие из проигрывателя «A Whiter Shade of Pale» группы Procol Harum или «Nights in White Satin» Moody Blues.

Он погружался в свои фантазии, и это было так приятно! Так величественно!

Счастье в меланхолии – вот каким было его кредо. Всякий раз после очередного «сейшена» в клубе или в университете (их еще называли une boum) Эрве, растерянный и униженный, спрашивал себя: где же эта волшебная легкость, этот вдохновенный оптимизм юности?! Однажды, проходя по Сен-Жерменскому бульвару после очередной неудачной любовной охоты, он разрыдался. И, стоя в темной подворотне, всерьез задумался: а не покончить ли с жизнью раз и навсегда?..

Однако назавтра он снова приободрился.

Разумеется, он прибегал и к сильным способам расслабухи – к алкоголю, к траве… Но результаты были ужасающими. Алкоголя он на дух не переносил. Что же до гашиша, то это снадобье вызывало у него только слабость и тошноту. Ему не хватало главного – беззаботности. Он был трагическим персонажем. И ничего не мог с этим поделать. Единственным спасительным средством, оберегавшим его от худшего, была музыка. Та эпоха была периодом не политики или разочарований, а рок-н-ролла. Однако следовало четко различать настоящий и фальшивый рок, рок англосаксонский и французский. Никаких там йе-йе, группы «Привет, мальчики!» и прочей дешевки. Даже битлы или The Beach Boys, с их бабьими голосами, и те никуда не годились.

Эрве слушал другой рок – настоящий, мужественный: The Rolling Stones, The Yardbirds… Мощные гитарные аккорды, рваные ритмы, безжалостная дисгармония, от которой сводило кишки, – вот что повергало его в экстаз.

И внезапная дробь, сопровождающая джазовую мелодию, – «All Day and All of the Night» The Kinks.

Эрве никогда еще не слышал такой музыки. Никогда не ощущал такого трепета. Да, это было, конечно, наслаждение, от которого бросало в дрожь, – но не только… Это был голос нового мира. Мира, в котором груз его возраста, все его тяготы и тоска оборачивались чистым экстазом. Он обрел наконец свое противоядие. В этом звуковом потопе чувствовалась мощная сила, превращавшая все, что его подавляло и мучило, – гнев, робость, тревогу – в прилив наслаждения и ликования. Конвульсия восторга, охватывающая все его существо, изгоняла страдания, возносила к неугасимому фейерверку счастья.

Когда песня кончалась, он тут же слушал ее снова, раз за разом. Это было похоже на наркотик, на родник в пустыне, на женщину в ночи… Он упивался хрипловатыми аккордами этой гитары, ее влекущими вкрадчивыми переборами, сладко терзавшими душу; упивался тягучим, гортанным голосом Рея Дэвиса, барабанной дробью, пронзавшей грудь…

Его приятели могли сколько угодно делать революцию, а девушки – плевать ему в лицо: настоящая жизнь была тут, на пластинках его проигрывателя. Вот где существовал иной, волшебный мир, существовала иная вселенная.

Вы только представьте: в том же 1964 году The Kinks выпустили диски «All Day and All of the Night» и «You Really Got Me». А через год «Роллинги» записали «(I Can’t Get No) Satisfaction».

Мировая История запечатлеет именно эти важнейшие события. Ну а что касается остальных, то над ними можно только посмеяться.

4

Их троица свернула на улицу Сент-Антуан, которая вскоре перешла в улицу Риволи. Повсюду опрокинутые помойные баки, раскиданный мусор. Темные окна жилых домов. Обстановка комендантского часа, страха, войны… Время от времени эту мертвую тишину нарушали внезапные оглушительные звуки – пронзительные сирены полицейских фургонов, нестройные голоса товарищей с флагами под мышкой, горланивших песни. На площади Шатле они увидели и ощутили следы новой схватки: несколько сот метров замусоренной мостовой, запах гари, блуждающие тени, догоравшие обломки на асфальте… весь этот хаос распростерся до самого Лувра. Парни машинально ускорили шаг, словно восставшие там, впереди, нуждались в их помощи. Студенты уже возвели баррикаду на перекрестке улиц Риволи и Адмирала де Колиньи. Неподалеку выстроились полицейские – они заняли площадку перед Лувром и теперь преграждали дальнейший путь.

Знакомая сцена. Студенты передавали по цепочке булыжники и всякие обломки, чтобы укрепить свою баррикаду, или вырывали из земли решетки, защищавшие корни деревьев. При свете горящего мусора и уцелевших фонарей можно было различить вельветовые пиджаки, плащи, рабочие блузы. Поодаль, слева, маячили фосфоресцирующие оранжевые полосы на непромокаемых плащах спецназовцев. За их шеренгой выстроились поливальные машины и бульдозеры, готовые врезаться в баррикаду…

Эрве вздохнул: вряд ли в этом будет хоть какой-нибудь толк… Демортье и Тривар – те уже помогали товарищам. А он обогнул баррикаду, прошел под сводами галереи улицы Риволи и свернул на улицу Оратуар. Тут он постоял с минуту, прислонившись к ограде. Потом сел на тротуар, в тени статуи адмирала Колиньи, закурил очередную «Голуаз» и погрузился в мечты, как недавно на набережной Арсенала. Вот таков он был, этот Эрве: вокруг него горел Париж, надвигался конец света, а он сидел и спокойно покуривал, глядя в пространство, у ног бородача в жабо, которого всегда принимал за Генриха IV.

Если честно, он предпочитал именно это занятие: посиживать в своем углу и мечтать под отдаленный грохот боя. Это ощущение напоминало ему те приятные минуты детства, когда он засыпал в своей комнатке, пока бабушка ужинала в обществе соседок. Сквозь дрему он с удовольствием прислушивался к приглушенным звукам их беседы – они убаюкивали его, погружали в сон. Но сегодня вечером он хотел сосредоточиться на своих нынешних «объектах». Их было три.

Впервые он встретил их в вечерней заварухе 10 мая, а потом мельком увидел во время демонстраций и выступлений забастовщиков. Увидел и – чего уж тут мелочиться?! – влюбился сразу во всех трех. А почему бы и нет?! Первая была пылкой натурой – можно сказать, натурой пассионарной. Ни на миг не покидала баррикады, орала до хрипоты: «CRS[12] равно SS!» и выкрикивала расхожий лозунг: «Красоту – на улицу!» Сюзанна (так ее звали) была беспощадной, пылкой и опасной противницей. Типичная левачка! И полицейским оставалось одно – выстоять против нее.

Вторая – Сесиль – была посерьезнее: фигура квадратная, как клетки на ее шотландском килте, который она скрепляла большой блестящей английской булавкой, вполне соответствующей этому наряду.

Эрве с удовольствием беседовал с ней – она была благотворным оазисом интеллекта в этой пустыне невежества. Ее круглое лицо, увенчанное еще более круглым пучком волос, напоминало ему русскую куклу-матрешку, даром что она могла цитировать наизусть таких философов, как Мишле или Сен-Симон…

Третья из девушек… ах, третья!.. Ее звали Николь, и она была принцессой в этом трио. Рыжеволосая буддистка из богатой семьи, она царила в своем уютном, маленьком, но могущественном королевстве, глава которого – ее отец, блестящий хирург, – работал в больнице Отель-Дьё[13].

И тут перед Эрве возник Демортье, с лицом, измазанным в саже.

– Что случилось? – буркнул Эрве, отбросив сигарету.

– Как это «что случилось»?! Мы идем на приступ Биржи, черт подери!

И снова Эрве заколебался. Он ведь может вернуться домой, пешком… так у него будет время помечтать о трех предметах своей любви. О том, как лучше подобраться к ним, поведать о своих пламенных чувствах, и… Но тут Демортье дружеским пинком поднял его на ноги (Эрве все еще сидел), крикнув:

– Давай шевелись! Пора идти! Спецназовцы отступают. Самое время мотать отсюда!

5

Они прошли в начало улицы Оратуар и свернули налево, к улице Сент-Оноре. И снова их окутали сумерки и безмолвие этого квартала. Проходя мимо садов Пале-Рояля, они повстречали нескольких полицейских, но не спецназовцев или патрульных, а обычных постовых, которые топтались под скудно освещенными арками. Судя по всему, это был квартал министерств и прочих административных зданий. Здесь пахло старинными каменными стенами, лощеными депутатами, обсуждаемыми законами – только этим, а больше ничем…

– Давай сюда!

У Тривара всегда лежал наготове, в кармане, план Парижа. Никто из троицы не знал этого округа – даже Эрве, а ведь ему частенько приходилось бродить по Большим бульварам в поисках фильма ужасов. С улицы Пти-Шан они свернули налево, но скоро пошли назад: Тривар передумал. Да, их революция выглядела по меньшей мере странно… Тут попахивало скорее Граучо Марксом, чем его однофамильцем Карлом[14].

Однако Эрве здесь нравилось: этот квартал с его крытыми галереями и старинными кабачками дышал былыми веками.

Призвав на помощь фантазию, можно было представить себя в эпохе Флобера, Мопассана, милых театров и цилиндров… Сейчас от этого остался только еле уловимый аромат, но даже и в нем было нечто теплое, успокаивающее. Не угодно ли вам сесть в фиакр? Улица Вивьен. Ни одной живой души. Ни одного огонька. А ведь пару недель назад все торчали у окон, выходили из домов, чтобы раздать студентам бутерброды. Теперь с этим покончено. Горожанам уже надоела вся эта сумятица; даже более чем надоела: самая хорошая шутка – короткая шутка.

– Ну вот, пришли!

Над замершими улицами разносился новый гул. И парни опять ускорили шаг, почувствовав в жилах прилив адреналина. Они вышли на улицу Четвертого Сентября и получили убедительное подтверждение своего чутья: этим вечером мощное дыхание толпы студентов грозило смести с лица земли Большой Капитал. Тысячи манифестантов взяли в клещи парижскую Биржу с ее величественной колоннадой, уподоблявшей это здание греческому храму. Эрве вспомнились буйные древние язычники, готовые низвергнуть статуи своих прежних идолов.

Но даже сейчас, вот прямо сейчас, он не верил, что эти способны на такое кощунство. Разумеется, он был молод и на его век выпало еще мало испытаний. Однако он достаточно хорошо изучил историю, чтобы понимать: все это – обман, липа! Человек никогда не борется за других людей и уж тем более за какие-то идеалы: он попросту хочет отщипнуть кусок от общего пирога. И тщетно юноши мечтали о том, чтобы изменить мир, – они не могли изменить даже самих себя; в глубине души они были капиталистами: урвать побольше для себя, оставив другим жалкие крохи.

И все это знали. Но тогда к чему это левацкое лицемерие?!

Эрве замешался в толпу вместе с Триваром и Демортье. Голоса из мегафонов терялись в общем гомоне; толпа, словно могучий морской прилив, то наступала, то откатывалась назад. Люди не спускали глаз с этого проклятого здания, озлоблявшего их своим величием, своей мощью, своим престижем.

Работая локтями, приятели пробрались сквозь толпу к решетчатой ограде Биржи. Перед ними сомкнутыми рядами стояли дюжие молодцы – силы правопорядка то ли UNEF, то ли PSU[15]. Схватка началась внезапно. Эрве испугался так, что едва не намочил штаны. Выбраться из толпы было невозможно. Сейчас его притиснут к решетке и попросту раздавят. Их отшвырнули вправо, потом влево, потом бросили прямо на железные прутья. Цепь полицейских разорвана. Люди карабкаются вверх по решетке. Им аплодируют. Эрве шатается, но все же кое-как держится на ногах. Решетки сдаются. Осаждающие взбегают по ступеням храма. Наверху дюжие парни в касках бьют в запертые двери деревянной балкой, словно тараном. На сей раз им сопутствует удача. Теперь это даже не война, а средневековая осада или взятие античной крепости.

Гул голосов сливается с треском вырванных дверных петель. Эрве чудится, будто его куда-то уносит то ли землетрясение, то ли извержение вулкана. И вдруг он попадает во дворец Броньяра[16].

Люди разбегаются по зданию. Их топот отдается в холле громким эхом. Толпа мечется под сводами здания, вопит, кишит, распадается, громит все на своем пути… Эрве давно потерял из виду Тривара и Демортье; наверно, они уже пробрались в самое сердце этого реактора – в зал сейфов, куда отдаются распоряжения, где каждодневно бьет денежный гейзер. В воздухе порхают листы бумаги, летают стулья. Разгром. Святотатство. Вандализм. Храм должен быть повержен! Бог денег будет уничтожен!

Эрве стоит неподвижно, как зачарованный. Он думает о величественных шедеврах Жак-Луи Давида, Никола Пуссена, Жан-Леона Жерома, Франка Фразетты. Тот же хаос, та же мешанина, та же красота…

Толпа опрокидывает столы, срывает панно со стен, сваливает в кучу стулья, пюпитры, бумаги… Огонь. Телефонные кабины справа от Эрве начинают трещать в языках пламени.

Эрве в ужасе отступает. Выйти отсюда… сбежать подальше от этой слепой ярости. На стене дома в Пятом округе он прочитал лозунг: «Революция должна быть праздником!» Но вот что скверно: праздник-то закончился. И теперь воздух насыщен ненавистью, жаждой смертоубийства. Юноша бросается бежать и мчится прочь, сквозь гул этой роковой ночи.

6

– А это еще что?

– Это бензопилы.

– Для чего?

– Чтоб деревья спиливать.

– Зачем?

– Что значит «зачем»? Чтоб снести как можно больше платанов на Бульмише, усёк?

Жан-Луи, тридцати четырех лет, главный громила, искал подходящих партнеров для своего проекта «радикальной дестабилизации власти». Сперва он обратился к силам порядка Национального союза французских студентов. Но те оказались чересчур осторожными. Тогда он сунулся к африканцам – выходцам из Катанги; эти дебилы готовы были круглые сутки охранять Сорбонну, но лишь для того, чтобы заниматься рэкетом тамошних парней. Слишком глупы… И вот теперь он обратился к кабилам[17]. Эти согласились сотрудничать, хвастаясь тем, что их «главный» воевал в Алжире[18] (что очень удивило Мерша, который как раз и участвовал в той войне, притом вполне активно). Впрочем, нынешние кабилы всего лишь торговали гашишем и прочей дурью в кулуарах Сорбонны.

Жан-Луи сразу понял, что может использовать этих парней для своих планов в обмен на скромное вознаграждение. И поэтому купил у них пару бутылок сухого медока, которые они украли в «народной» аптеке Сорбонны.

– Пора покончить со Старым Режимом! – провозгласил он. – И не только с его идеями, но и с его основами, с его символами. Чтобы построить новый мир, нужно сперва разрушить все старое.

Кабилы ухмылялись, слушая его. Один из них сплюнул на землю. Второй закурил сигарету. Третий прищелкнул пальцами. Им было глубоко плевать на политику. Они стояли в темном закоулке на улице Фоссе-Сен-Жак, где Мерш укрыл фургончик «Ситроен 2 CV», угнанный накануне. Затея, конечно, рискованная, но каждая пила весила не меньше двенадцати кило. Так что тащить эти пилы на себе через весь Пятый округ нечего было и думать!

Он вытащил с платформы «ситроена» одну пилу и показал ее им при свете уличного фонаря.

– Вот она – поперечная пила Stihl Contra. Мощность – шесть лошадиных сил. Семь тысяч оборотов в минуту. Зубчатая цепь с острыми лезвиями. Эта штука может спилить столетний дуб за каких-нибудь семь минут!

Кабилы нагнулись, чтобы лучше рассмотреть это чудо-юдо.

– Что нам нужно, – бросил один из них, – так это оружие… настоящее. Мы тебе не лесорубы.

– Потерпите, я над этим работаю, – солгал Жан-Луи.

Он чувствовал на себе сзади, за брючным ремнем, ствол «кольта-45». Запах пороха щекотал ему ноздри. Обонятельная галлюцинация. Он уже привык к таким фокусам – и принятые амфетамины ничуть не облегчали дела.

– Так ты сможешь нам его раздобыть? – настойчиво спросил один из кабилов.

– Говорю же тебе: я над этим работаю. Но учтите: если мы договоримся, отыграть назад уже не получится.

– Назад – это для гомиков, – бросил один из них, и остальные заржали.

Жан-Луи со вздохом отдал первую бензопилу одному из парней. Затем вторую – следующему. Всего их было пять. Счет сходился.

– А теперь, – скомандовал он, – вы пройдете по улице Сен-Жак, доберетесь до бульвара Сен-Мишель и будете спиливать все, что попадется под руку. Только поаккуратней, чтоб дерево не свалилось вам на башку.

Новые ухмылки. Нынче вечером кабилы, видимо, тоже перебрали дури и амфетаминов. Ради военной точности нужно было скомандовать еще разок:

– Давайте, вперед! И сносите все подряд по максимуму.

Парни с пилами ушли. Жан-Луи посмотрел им вслед и тоже зашагал прочь. Перед тем как присоединиться к своему «войску», он хотел обойти вверенную ему территорию: теперь он воображал, будто вся эта заваруха – дело его рук.

Перейдя улицу Сен-Жак, он свернул на улицу Мальбранш. Под кожаной курткой у него висел на ремне портативный радиопередатчик, настроенный на волну полиции. Этот прибор – его талисман! – позволял владельцу точно фиксировать передвижения спецназа и прочих мобильных полицейских подразделений. Бои разгорелись на площади Эдмона Ростана и чуть дальше, на площади Сорбонны. Прочие схватки разворачивались по другую сторону этого массива – на углу рю дез Эколь и Сен-Жак. Пригнувшись и втянув голову в плечи, Жан-Луи начал осторожно подниматься по ступенчатой улице, прислушиваясь к хриплым донесениям своего радиоприемника и держась поближе к стенам, точно собака или, вернее, тень собаки.

Когда он добрался до улицы Ле-Гофф, хриплые вопли приемника стали совсем уж оглушительными. Мерш усмехнулся: значит, битва достигла невиданного накала. Студенты, рабочие и хулиганье всерьез вознамерились разорить город, и полицейская свора быстренько слиняет под их напором. Вот именно на это он и рассчитывал – на славную беспощадную резню. Он до самых глаз закутал лицо шейным платком и осторожно выглянул из-за угла. В дымном зловонном воздухе мелькали булыжники и «коктейли Молотова». У каждого дома – рукопашные схватки. Обезумевшие студенты… Полицейские, свирепо работающие дубинками…

Мерзкое зрелище, конечно, но все это необходимо, чтобы устроить настоящую бучу. Жан-Луи вытащил из-под куртки две гранаты и швырнул одну из них в полицейских, а вторую – в студентов. Это чтоб не завидовали друг другу. Гранаты что надо – мощные, начиненные тринитротолуолом, безосколочные, расширенного действия. От их взрыва лопались барабанные перепонки, а при случае они могли лишить человека руки или оскальпировать. Потом он рванул бегом через улицу и спрятался между обгоревшими машинами. Мимо сновали санитары в касках, с носилками. Никто не обратил на него внимания.

Улица Виктора Кузена напоминала защищенную траншею. Однако не успел Мерш сделать и трех шагов, как наткнулся на новые отряды. Это были резервисты, которые начищали свое оружие в ожидании приказа идти на приступ. Жан-Луи едва успел юркнуть под арку, в здание университета, – со дня захвата студентами оно было открыто круглые сутки. Через минуту он очутился в коридоре с мраморными стенами. Здесь все еще горели люстры, разливая слабенький свет, почти такой же тусклый, как свечной. Свечи… Жан-Луи чудилось, что он попал в храм, загаженный мусором. Проклятье! Сам он никогда здесь не учился – его вообще угнетали подобные очаги культуры, – однако при виде такого жалкого состояния Сорбонны пришел в полное уныние.

Коридор. На скамьях дремали ребята; похоже, сон у них был тяжелый. Пол завален бумажным мусором, одеждой, ящиками из-под овощей. Стены залеплены плакатами с изображениями разных преступников – Че, Хо Ши Мина и прочих злодеев-диктаторов; среди них Мао. Сволочи поганые… Жан-Луи заранее раздобыл план здания Сорбонны и досконально его изучил. Он знал, что поднимется сейчас на галерею Жана Жерсона, пройдет мимо капеллы и выберется на улицу Сен-Жак. Он хотел убедиться, что и там жарко. Дойдя до двери № 54 (он не знал, что там за ней), Жан-Луи очутился перед портретом Ленина, черт знает зачем прикнопленным к стене.

«Народ не нуждается в свободе, ибо свобода – это одна из форм буржуазной диктатуры». Его прохватила холодная дрожь. И он сказал себе: «Ты не лучше этого безумного фанатика». Вот какой ценой достигаются нынче цели. А битва продолжалась – как наверху, так и внизу. Полицейские бегали взад-вперед, пытаясь свести концы с концами в этом ночном сражении. С шипением взлетали гранаты, мелькали в воздухе камни – тогда как лицей Людовика Великого и Коллеж де Франс по другую сторону шоссе пребывали в незыблемом покое; что ж, пускай молодежь выпустит пар…

Мерш спускался по откосу к рю дез Эколь, как вдруг у него под курткой зашелестел голос из передатчика. Сунув руку за пазуху, он прибавил звук:

«Вниманию властей! Вниманию властей! В комиссариате пожар! Мы в осаде! Сгорим заживо!»

Это были парни из главного комиссариата Пятого округа, с улицы Монтань-Сент-Женевьев. Ага, значит, там скоро будет барбекю из сыщиков! Черт подери, такое зрелище пропустить нельзя!

7

До площади Пантеона добраться невозможно. Мерш прошел в конец улицы Сен-Жак, но убедился, что рю дез Эколь также заблокирована. Тогда он свернул направо, в тесный проулок. Миновав фасад Коллеж де Франс, он вскоре добрался до тупика, который вел неведомо куда, но зато по пути пересекался с улицей Кладбища Сен-Бенуа, – правда, вход был перегорожен решеткой, но Мерш перелез через нее без особого труда… Ну почти без особого…

Добравшись до конца тупика, он ухватился за водосточную трубу и вскарабкался по ней на цинковую крышу. Теперь ему осталось только пробраться между каминными трубами и телеантеннами. Никаких проблем. Париж в его руках! Припомнив нужный маршрут, он нашел глазами улочку, которую искал, и спустился, цепляясь за лозу дикого винограда, тянувшуюся по стене сверху донизу. Дикий виноград – ну надо же!..

Здесь, на этой коротенькой пешеходной улочке, царил благообразный покой семнадцатого века. Как раз то, что нужно, чтобы добраться до улицы Монтань-Сент-Женевьев, проложенной еще в тринадцатом столетии. Наконец он заметил злополучный комиссариат. Здание подверглось крутой расправе. Сперва нападающие подожгли фасад, а потом заблокировали все входы и выходы, чтобы помешать полицейским выйти. И ни одной машины, никакой подмоги, чтобы спасти обреченных бедолаг.

– Да что же вы творите, черт подери?! – взревел сыщик.

Ему ответили смехом; затем посыпались выкрики, претендующие на остроумие: «Шашлык из полицейских», «Жареные курочки». Мерш с ужасом смотрел на черные силуэты осаждавших, ясно видимые на фоне багрового пламени; они швыряли камни в огонь, хохоча над несчастными, заживо горевшими там, внутри.

У Мерша было одно достоинство – другие, впрочем, назвали бы это недостатком. Он не умел колебаться, мгновенно принимал решения и потом никогда о них не жалел. Кровь – это пожалуйста. Но жареное мясо – нет! Наверху, на втором этаже, виднелся свет: там, верно, и спасалось «жаркое». Мерш обогнул пылающее здание и подбежал к дому, стоявшему позади него. Подъезд… Вход… Лестница… Он взбежал на третий этаж и распахнул оконце на лестничной площадке, которое, судя по всему, служило аварийным выходом.

Оконце выходило на крышу комиссариата. Наклонная кровля была покрыта просмоленным брезентом, который грозил с минуты на минуту сдаться огню. Не колеблясь ни секунды, Мерш спрыгнул туда, упал на колени и мертвой хваткой вцепился в брезент. Смола уже начала таять и тлеть. Полицейские, находившиеся внутри, пытались разбить стекло, но оно было закаленным, а рама заперта снаружи. Так что парни стали пленниками своего собственного учреждения. Мерш бешено колотил каблуками в замок оконца, стараясь одновременно уклоняться от камней, которые летели в него сквозь вечерний сумрак стремительно, точно метеориты.

Наконец оконный замок сдался. Мерш вцепился в раму и поднял ее рывком. Из открытого оконца повалил дым, а следом появились головы перепуганных полицейских. Он дотянулся до них и вытащил наружу первого, второго, третьего, четвертого… все они надрывно кашляли, плакали и стонали.

– Спасибо тебе, парень, – сказал один из спасенных. – За нами выпивка, притом капитальная. Ты кто будешь?

– Никто.

– Что это значит?

Мерш дружески похлопал его по спине и улыбнулся:

– Не важно.

С этими словами он подцепил за шлейку свой радиопередатчик и протянул его полицейскому, черному от сажи, – ну вылитый трубочист!

– Давай, связывайся со своим начальством. Этот передатчик настроен на нужную частоту. Вызови пожарную машину, пускай зальют огонь и упакуют этих сволочей там, внизу… – сказал он и исчез в темном облаке дыма, окутавшего здание, оставив спасенного парня в полном изумлении.

8

– Что это с вами стряслось?

После своего циркового номера Жан-Луи Мерш добежал до улицы Монж, где приметил работающее кафе. Надо же, прямо чудо какое-то! Хозяин кафе прикрыл окна своего заведения ставнями, и Жан-Луи, с его блестящей памятью, тотчас припомнил фильм «Через Париж», где Жан Габен произносил в подпольном кабачке свою историческую тираду «Мерзавцы-бедняки…».

– Вы откуда – из Латинского квартала? – спросил хозяин, изумленно глядя на закопченную физиономию нового посетителя.

– Я… я был на демонстрации, – уклончиво ответил Жан-Луи.

– Ну и ну, старина, хорошо же они вас там разделали. Небось палили вовсю или как?

– Да так… не больше, чем обычно, – пробормотал тот.

– Ну-ну, старина… – повторил хозяин, ничуть не удивившись. – Выпьете что-нибудь?

– Виски.

– У стойки?

– Нет, я лучше присяду вон там, на диванчике. Где тут у вас туалет?

– В дальнем конце зала, слева.

Мерш пересек пустой зал, оскальзываясь на полу, посыпанном опилками. Со своей недобритой щетиной и поднятым воротом он всегда выглядел бродягой, не то выпущенным из тюрьмы, не то готовым там очутиться. Такое уж у него было подозрительное лицо – внушавшее опаску, но при этом довольно привлекательное…

Внезапно его вырвало прямо в раковину. Впрочем, это не страшно, просто он давно не ел… а насколько давно? Он посмотрел на себя в зеркало над краном. Да, не красавец, но и не урод; правда, видок тот еще! Искаженные черты, морщины, желваки, и все это под буйными кудрями, падавшими на глаза. А главное, взгляд, в котором даже сейчас сверкал упрямый вызов. Ладно, проходите, нечего тут задерживаться.

Плеснуть горячей воды на зажмуренные веки, на щеки, прополоскать рот. Это чертово умывание всегда помогает. Такое с ним уже бывало – в вади[19].

Мерш отряхивался, когда ему опять скрутило желудок – от воспоминаний. Пулеметная дробь – так-так-так! – и вот уже деревня в огне, ребятишки с простреленными головами, карательные операции, электрический провод, засунутый в рот алжирцу, – «чтоб глотку прочистить»… Целая эпоха… Скорей снова умыться – как будто этот ужас можно смыть теплой водой…

Шатаясь, Мерш вернулся в зал и еще издали углядел столик, где его ждал заказанный виски. Залпом выпил, передернулся и напряг мускулы, чтобы унять дрожь. Он боялся новых воспоминаний о войне, боялся страшных сцен, от которых волосы становились дыбом. Однако ему вдруг привиделась мать. Мерш не сохранил воспоминаний о детстве. Воспоминания… этим пускай гомики тешатся. Скажем просто: у него была мать. Больная на всю голову, истово верующая в Бога, работавшая в благотворительной католической миссии. Она так пылко любила всех подряд (начиная с Господа), что никогда и ни к кому не привязывалась по-настоящему. Сердце у нее было каменное – настоящий кремень. А сострадание – холодное, отвлеченное, пугающее.

И все это, прости господи, было на совести мужчины. Случайного мерзавца, который так усердно мучил ее, что за несколько лет (или, может, всего за несколько месяцев) полностью убил в ней живую душу. А после того как она родила, исчез навсегда, оставив в наследство Жан-Луи только фамилию, как оставляют этикетку на залежавшемся, непроданном товаре. Же-Эл, как его звали товарищи, ничего не знал о своем отце. Этот сюжет был табу. Исчерпанным раз и навсегда. Однажды он вообразил, что тот был сыщиком. В другой раз подумал: нет, скорее, фокусником. Но когда он решался задавать этот вопрос, ему отвечали только, что отец умер. Или – что он сидит. Или – что он где-то далеко. И мальчик перестал спрашивать. Очень скоро его поместили в иезуитский пансион: он был платным, но иезуиты, в благодарность за верную службу Господу, сделали матери скидку.

Же-Эл закончил свою учебу в какой-то деревенской глуши – он уже и забыл ее название. Да и что там было помнить? Почти ничего – только запах холодного песчаника и мокрой древесины. Грубые материалы, органика, которая липла к коже, словно мокрая одежда. Он отказывался ездить в Париж на выходные – лучше было сидеть в пустом дортуаре, чем слушать религиозные рассуждения матери и участвовать в постоянном унизительном сборе пожертвований на ее улице.

– Еще виски, пожалуйста!

У него по-прежнему першило в горле от едкого запаха пепла и сажи.

Новая порция – и снова залпом.

После выпускных экзаменов – военная служба… Довольно-таки оригинальная – пять лет в огне и песках Алжирской войны, в Атласских горах, Оресе и Кабилии. Там, под выстрелы из MAS-36 Сент-Этьенской оружейной фабрики, и выковался его характер.

Если прежде Мерш еще питал какие-то иллюзии по поводу человеческой природы, то на Алжирской войне они развеялись навсегда. Об этом периоде истории ходила такая поговорка: «Тот, кто рассказывает про Алжир, наверняка там не был». Никаких героических подвигов, никаких приятных моментов. Одна только мерзость людская во всех ее проявлениях. И никаких добрых воспоминаний – притом что Жан-Луи получил несколько медалей за воинскую доблесть.

Эти медали он давно уже где-то посеял, а вот от гнусных воспоминаний отделаться никак не выходит. Как забудешь, например, того парня, который ездил на танке по пленникам, лежавшим на земле… Или другого, который заставлял своих солдат – двадцатилетних мальчишек – насиловать пленниц, «чтоб мясо было понежнее». Что касается мужчин, там была другая развлекуха. Для этого выпускали Мумусса – немецкую овчарку, кобеля, весившего шестьдесят кило. Некоторые из солдат, наделенные чувством юмора больше, чем другие, прозвали его «сержантом» и приветствовали по-военному перед тем, как он терзал заключенных.

Новый знак официанту: «Оставьте мне здесь всю бутылку».

Бутылку… В лагере Ксар-Эттир один сержант сажал голого пленного на горлышко бутылки и нажимал ему на плечи до тех пор, пока стекло не разрывало несчастному анус. Жан-Луи вернулся из этого огненного ада, забыв о радости и надежде. Вернулся с отвращением и отчаянием. Но при этом, как ни странно, ощутил вкус к политике – в частности, к социализму. Он, ненавидевший людей индивидуально, теперь надеялся спасти их коллективно. И единственный путь к этому наверняка пролегал не через бесплодные дискуссии, а через действия левых. Вот оно – будущее Франции и всего остального мира: левые силы! Но только разумные левые, сторонники равновесия, стабильности.

Озарение постигло его во время одного конгресса, на котором выступал Пьер Мендес-Франс[20]. Вот кто может править Францией – он, и никто другой! Это был антиполитик, воплощение честности, образец искренности и порядочности…

Так что нынче план Мерша был очень прост: свалить де Голля и возвести на трон Мендес-Франса. А Миттеран?[21] Да стоит только вспомнить его вишистское прошлое или эту дурацкую инсценировку с покушением, чтобы скинуть его со счетов.

Вот почему со времени первых же демонстраций Мерш увлеченно занялся радикальной дестабилизацией обстановки, обучая по сокращенной программе студентов, превратившихся в макизаров[22], завоевывая сторонников рассказами об ухудшении ситуации, посвящая их в методы борьбы, давая технические советы… Мерш был опытным солдатом и вполне мог превратить этих юных дурачков в безмозглых убийц. Но приходилось спешить – недаром Ленин говорил: «Время не ждет!» Де Голлю еще было под силу организовать оборону, а Помпиду – договориться с профсоюзами. «Сегодня вечером или никогда!» И французы, измученные жестокими уличными боями, немедленно потребуют создать новое правительство. В него выберут социалистов, а Мендес, благородный человек и сторонник мира, возьмет ситуацию в свои руки.

Еще одна порция виски. В сочетании с амфетаминами это, конечно, чересчур. Но… на войне, как на войне, без возбуждающих средств в атаку никто никогда не пойдет… И он подумал: «Может, я зря не дал поджариться тем полицейским, это здорово бы разогрело народ!»

Взгляд на часы: уже за полночь. Жан-Луи сунул бутылку в карман – и в путь, друзья! Возвращение в клетку под названием «ад» – прямо как в детской игре в классики…

9

Кабилы не подвели.

Бульвар Сен-Мишель был завален спиленными деревьями – их словно повалил какой-то могучий ураган. Жан-Луи ухмыльнулся под платком, защищавшим рот. Из-за выпитого виски его аналитические способности несколько ослабли, но не нужно было быть провидцем, чтобы уразуметь явную истину: нынче вечером линия обороны прорвана. На площади Эдмона Ростана работа прямо-таки кипела. С того места, где он находился, ему были ясно видны достижения его «учеников». Жужжание бензопил не ослабевало даже сейчас, в темноте; ему аккомпанировали другие звуки – резкие, неумолчные: это шли в ход ломы и мотыги. Давайте, ребята, продолжайте в том же духе! Что же до полицейских, то они по-прежнему метали в восставших слезоточивые гранаты, но Жан-Луи давно уже научил парней справляться с ними – отбрасывать в лужи и накрывать крышками от мусорных баков.

И всюду, куда ни глянь, вода. Пожарные машины поливали бульвар мощными струями, разгоняя толпу, но студенты тотчас же снова группировались и шли в атаку, забрасывая водителей камнями. Сощурившись, Жан-Луи заметил в отдалении, на улице Медичи, вспышки: это трещала и рвалась уличная электропроводка. Н-да, сегодня в богатых кварталах будут проблемы со светом.

«Коктейли Молотова» взрывались непрерывно, распространяя над шоссе вонь горящего бензина, который растекался по асфальту длинными пылающими струями…

«Ну давай, подходи поближе!» Мерш уже был весь в ожогах, со слипшимися от расплавленной резины волосами. Опорожнив свою бутылку, он кинулся вперед. Разъяренный, властно притягиваемый этим очагом ненависти, он различал в нем что-то давно знакомое, вроде зловещей пляски со смертью любого инсургента.

В конце пятидесятых годов, в лагере Ксар-Эттир, у него случился перитонит.

Единственное воспоминание, оставшееся от тех дней, – дренажная трубка, торчавшая у него в боку; из нее вытекал обильный гной. Нынешний месяц май напоминал ему те зловонные выделения; уныние, ненависть, ярость – все это извергалось на улицы, точно сукровица из смердящей раны.

В этот момент вдоль решетки Люксембургского сада пролетела граната. Она упала рядом с Жан-Луи; он едва успел броситься на асфальт и свернуться клубком. От взрыва затряслась земля, но это была не газовая атака. Недобрый знак. Теперь гранаты предназначались не для того, чтобы студенты лили слезы, а для того, чтобы разрушать их барабанные перепонки и вырывать руки…

Мерш поднялся. На асфальте корчились раненые. Их черные лица с расширенными белыми глазами напоминали фотографии жертв Хиросимы. Кто позаботится об этих парнях? Студенты медфакультета организовали пункт срочной помощи, но от Сорбонны добраться сюда невозможно: улица Медичи находится по другую сторону площади Эдмона Ростана… И как раз в этот момент со стороны театра «Одеон» вынырнул грузовой «ситроен» с красными крестами на дверцах. Развернувшись, он дал задний ход и подъехал вплотную к раненым. Жан-Луи кинулся к двум парням в белых халатах, выпрыгнувшим из кузова.

– Я могу вам помочь?

Санитары не ответили; они схватили за плечи одного из студентов, лежавшего без сознания, и поволокли по мокрой земле. Жан-Луи изумленно моргал, глядя на них. Этим парням со стрижкой бобриком и кряжистыми фигурами было явно за тридцать, и они никак не походили на субтильных студентов, заполнявших амфитеатр медфакультета Сорбонны. Да и физиономии у них не те… Ему вспомнился слух о фальшивых машинах «скорой». Рассказывали, будто парни из тайной полиции де Голля прибегали к такому маскараду, чтобы похищать студентов и привозить их на улицу Сольферино, где их безжалостно избивали.

– Позвольте же мне вам помочь! – настойчиво повторил Мерш.

– Пошел вон!

– Что?

– Сказано тебе: вали отсюда!

Они бросили раненого студента и выпрямились. Жан-Луи заглянул внутрь машины и узнал водителя, чье лицо отражалось в зеркале заднего вида: это был Пьер Сантони, многолетний член SАС, бывший сутенер, бывший продажный полицейский, палач и мерзавец.

Один из негодяев выхватил люгер, но Мерш уже наставил на него свой 45-миллиметровый. Левой рукой он схватил одного из «санитаров» за шиворот и толкнул в сторону его подельника. Короткая неразбериха. Держа обеими руками свой револьвер, Мерш выстрелил прямо в лицо стоявшему перед ним «санитару», тогда как другой успел спрятаться за дверцей «скорой».

Мерш кинулся ничком на мостовую, оперся локтем на булыжники и пальнул ему в ноги; тот рухнул наземь, стукнувшись головой о камни, в нескольких сантиметрах от Жан-Луи. Который выстрелил еще и еще раз, заслонив левой рукой лицо, чтобы в него не попали осколки костей и мозг. Не успел он вскочить на ноги, как «ситроен» рванул с места, гремя распахнутыми задними дверцами. Мерш прицелился в затылок Сантони, но внезапно его ослепила тугая струя воды и он услышал позади себя мерный топот: на него мчался целый батальон спецназовцев. Он еще успел поднять руку… и тут его настиг жестокий удар дубинкой в лицо.

Жан-Луи скорчился на мокрой земле, стараясь уберечь от ударов голову и плечи и со страхом думая о двух трупах, лежавших совсем рядом. Терпя боль, он старался отползти подальше от своих мучителей. Побои – это еще куда ни шло; главное, избежать обвинения в убийстве. Наконец, воспользовавшись паузой, он с трудом сунул руку за пазуху и вытащил свои корочки инспектора полиции. Спецназовцы остолбенели.

– Ты что… полицейский? – спросил один из них, пялясь на него сквозь авиационные очки.

– А ты как думал, скотина?! – рявкнул Мерш, встал и, шатаясь, вытер окровавленное лицо. – А ну, мотайте отсюда, пока я не расстрелял вас за нападение на офицера при исполнении!

Спецназовцы не заставили себя долго просить и мигом исчезли. А он без сил привалился к парковой решетке. Эхо выстрелов отдавалось болью во всем теле. Кровь ручьями текла по лицу, клокотала в горле…

Мерш взглянул на трупы, лежавшие в пурпурной луже. Он убил двоих людей… Значит, снова начался Алжир.

10

– Николь, я тебя искала весь вечер!

– Да мне что-то нездоровилось, и я сидела дома.

– Ну как же ты могла пропустить все это?! Там была такая катавасия – еще круче, чем десятого мая!

Николь Бернар вытащила из пачки «Голуаз» сигарету с фильтром и долго раскуривала ее. Сесиль раздражала ее своими упреками. Была суббота, 25 мая, утро стояло погожее; девушки шли в начало улицы Вожирар.

Горьковатый и такой едкий вкус дыма первой сигареты заставил Николь прижмуриться. Да, верно, – она пропустила то, что уже окрестили этим утром по радио «второй ночью баррикад». Ей вовсе не нездоровилось, но сказать Сесиль правду было никак нельзя. Часть ночи она, как усердная школьница, готовила свою сегодняшнюю лекцию.

Готовила на свой манер: Николь была одной из звезд нынешнего мая. Одной из тех девушек, к кому прислушивались. Всего двадцать три года – и уже магистратура и преподавательская должность. Она старательно скрывала свое буржуазное происхождение и еще старательней оттачивала свой ораторский талант.

С самого начала оккупации факультета Николь умножила «ученые» выступления в Сорбонне и заслужила репутацию опытного оратора. В результате оккупационный комитет предложил ей выступить сегодня утром в качестве ведущей дебатов, выбрав любую тему, по желанию. Сомневаться не приходилось: Николь уже входила в историю.

Накануне, сидя у себя в комнате, она еще раз проглядела свои записи и повторила текст выступления, как перед устным госэкзаменом. Тем временем мама делала ей бутерброды, а папа смотрел по телевизору выступление генерала де Голля. Доброе утро, революционерка!..

Николь зашагала дальше, бросив на ходу Сесиль (не хватало еще, чтобы та одержала над ней верх!):

– Мне не требуется бегать по улицам, чтобы уловить Zeitgeist.

– Уловить… что?

– Zeitgeist. Дух времени.

Сесиль пожала плечами:

– Вечно ты со своими немецкими премудростями…

– А ты, моя дорогая, опять размазала помаду.

Сесиль испуганно поднесла руку ко рту, не сразу поняв, что Николь ее разыгрывает. И беззлобно толкнула подругу локтем:

– Вот паразитка!

Обе покатились со смеху, напоминавшему всплеск речной воды, по которой скачет камешек-«блинчик».

Николь искоса взглянула на спутницу. Низкорослая пухленькая брюнетка; одевается точно как маман Николь, волосы собраны в старозаветный пучок. Однако внешность Сесиль была обманчива: под этим банальным обликом скрывался острый оригинальный ум. Женщина-историк, женщина-философ – в будущем ей наверняка светила Ena[23].

– Как там Сюзанна, не знаешь? – спросила Николь.

– Понятия не имею. Наверняка еще не продрала глаза: она вчера ходила на демонстрацию.

Ну еще бы… Обычно эти три девушки – Сюзанна, Сесиль и Николь – были неразлучны. Они познакомились и подружились в Сорбонне, на первом курсе философского факультета, и с тех пор не расставались.

На улице стоял едкий запах слезоточивого газа и горелой резины.

У ограды Люксембургского сада разрушения выглядели еще более устрашающе. Мостовую загромождали обугленные остатки баррикады, битое стекло, разодранные знамена и прочий мусор. В первые дни Николь смотрела на этот хаос с гордостью. Вот они – конкретные признаки революции на марше, символы крушения прогнившей системы! Но сегодня утром…

Лица прохожих также изменились. Теперь они выглядели унылыми и одновременно разъяренными. Студенты зашли слишком далеко – давно пора было их остановить! Люди устали от беспорядков. Они хотели вернуться к прежней жизни, в мир, который, может, и следовало изменить, но все же не до такой степени!..

Сесиль легонько присвистнула:

– Ничего себе порезвились!

На бульваре Сен-Мишель валялись десятки спиленных платанов. Николь пришла в ужас – зачем было уничтожать эти столетние деревья?! Чистейшее безумие! Святотатство! А главное, совершенно бесполезное святотатство…

«Капут всему!» – пробормотала она себе под нос, входя в Сорбонну. Однако при виде наспех сооруженных стендов, расставленных в парадном дворе, ее мнение внезапно изменилось: то, что она именовала «выставкой утопий», нынче утром начало обретать признаки новой жизни, даже несмотря на дождь.

Студенты смастерили навесы из полиэтиленовой пленки и растянули между стендами брезентовые полотнища, которые придавали их «выставке» еще большее сходство с фруктово-овощным рынком. Николь восторгалась этой идеей: от нее веяло пламенным энтузиазмом сплоченной молодежи. Конечно, тут было намешано всего понемногу, но, главное, чувствовалась энергия бунта. Сейчас все эти люди, которые путались в теориях и плохо знали историю, демонстрировали единство и энтузиазм, восхищавшие Сесиль.

– Ну, тебе уже пора, подруга!

Николь вздрогнула. Через несколько минут ей предстояло держать речь в главном амфитеатре Сорбонны и завоевывать внимание слушателей (если они вообще явятся), полагаясь только на свои короткие заметки в блокноте…

– Погоди, мне нужно выкурить еще одну сигаретку.

Подруги укрылись под галереей, опоясывающей парадный двор, и сели на скамью. Чиркнула спичка, и в сером воздухе заскворчали две «голуазки».

– Ну и какова тема твоей сегодняшней лекции?

Николь сделала мощную затяжку, способную спалить горло, и объявила:

– Освободить мысль, мыслить об освобождении.

Короткая пауза.

– Ну ты даешь, старушка! – прошептала наконец Сесиль.

11

Николь повезло – она была рыжей.

Нежно-рыжей – цвета меда или коньяка. Родители называли его золотисто-каштановым, но Николь ненавидела это определение – от него несло чем-то американским, а ведь американцы – империалисты! Зато один из друзей ее отца – психоаналитик и последователь Лакана[24] – определил оранжевый цвет как цвет семейного тепла, тепла матки, а также в какой-то степени и материнского тепла мужчины.

Он добавил еще, что оранжевый цвет связан с солнцем, которое является мужским символом – символом отца. Таким образом, заходящее солнце символизировало отца в конце его жизни…

Николь сильно подозревала, что этот тип хочет переспать с ней, и все же описание мощного потока символов доставило ей удовольствие.

Человек в конце жизни… Смех, да и только! Думая о своей рыжине, девушка вспоминала полюбившуюся ей строчку Гюго: «В моей душе куда больше огня, нежели в вашей – пепла»[25].

Ее прическа? Ну разумеется, пробор посередине – так, чтобы шевелюра ниспадала на плечи двумя мягкими волнами. Нечто среднее между русской иконой и картиной эпохи Средневековья, с изображением золотистой мадонны и часослова…

Ее лицо сравнивали с ликом Венеры на полотне Сандро Боттичелли: тот же овал, та же бледность, те же тонкие, почти незаметные брови… Еще это удлиненное бледное лицо в обрамлении каштановых прядей напоминало камею – головку, выточенную в сердолике и словно парящую в воздухе. По крайней мере, ей самой приятно было думать так о себе.

Фигурка у нее была тоненькая, почти мальчишеская; для такой сгодилось бы любое индусское одеяние, и это ей не нравилось. Что касается груди, то она была не более выпуклой, чем кружочки на уличном переходе. И хотя в конце шестидесятых мужчин привлекали как раз такие высокие, хрупкие, полупрозрачные создания, Николь предпочла бы выглядеть более сексуально…

В детстве Николь ничем особенным не выделялась: усердно училась то в одной, то в другой католической школе, и ее поведение было таким же безупречным, как складки ее юбочки. «Проснулась» она только в отрочестве, когда начала читать, размышлять и… бунтовать. Ну можно ли вести такое сонное существование, господи боже мой?!

А ведь ее родители были вполне современными людьми: папа – блестящий хирург-ортопед, мама – управляющая в процветающей ювелирной фирме, и оба – бывшие участники Сопротивления; они даже познакомились, оказавшись в одной боевой группе, а поженились в самом конце войны.

Их единственная дочь Николь, родившаяся в те бурные годы, олицетворяла в глазах родителей победу, перспективу новой жизни, далекую от ужасов прошлого. Тем не менее юность в 1960-е сулила муки ада (хлопчатобумажные панталоны, от которых чесались ляжки, и боязнь «залететь» до свадьбы). А планы на будущее? Ой, не смешите меня! Если девушка поступала в университет, то лишь с одной целью – найти себе там супруга; что касается работы, то о ней поговорим после того, как заведем пару-тройку малышей, – выполним эту неотъемлемую часть супружеского долга.

Николь понимала свою жизненную задачу совсем иначе. Блестяще окончив школу, она поступила на философский, дабы получше разобраться в мироустройстве и в средствах его изменить. Узнав об этом, ее отец возвел глаза к небу, а мать пожала плечами; главное, чтобы дочь не манкировала ни одним из своих ралли – занятиями на курсах автовождения и светскими танцевальными вечеринками…

А Николь тут же вступила в Национальный союз французских студентов и сблизилась с анархистами, участвующими в операциях «удар кулака» на факультете Нантера. Потом записалась в РКМ[26] и в Комитет по поддержке Вьетнама.

Николь прекрасно чувствовала себя в этой атмосфере борьбы: она ее воодушевляла. Главными врагами были: американский империализм, колониализм, эксплуатация человека человеком и голлистская летаргия… Ну а для более конкретных сражений годился и Запад – к примеру, фашистские молодчики из кафе «Реле Одеон».

Каждое утро, когда она собиралась идти на факультет, мать причитала: «Ты выглядишь несчастной, дорогая моя!» И дочь, стиснув зубы, отвечала: «Очень надеюсь!» За три года до этого The Rolling Stones выпустили сенсационный диск «(I Can’t Get No) Satisfaction». Вот когда она отчетливо поняла, что вирус, которым она заразилась, – фрустрация – был всеобщей бедой и что это нужно изменить!

В феврале 1968 года Николь уехала в составе группы в Западный Берлин, на Международный конгресс по Вьетнаму – гигантское сборище всех левацких групп Европы. Двадцать часов в автобусе… они круто изменили ее жизнь.

Люди всех стран и народов поднимали голос не только против войны во Вьетнаме и американского мирового господства – они стремились вообще, коренным образом, изменить мир. И Николь была твердо намерена примкнуть к ним.

Вот когда ей повезло, что она рыжая, – этот огненный цвет был цветом ее эпохи. Цветом революции, но также и цветом психоделии, цветом буддизма… Он был связующим звеном, объединившим все духовные ценности… Он был…

Но тут она бросила окурок и сказала, уже совсем взбодрившись:

– Ну, вперед!

12

Над сценой большого амфитеатра красовалась огромная фреска «Священный лес», творение некоего Пьера Пюви де Шаванна[27]; Николь никогда еще не видела ее вблизи. На ней была изображена величественная женщина, похожая на Мадонну и, несомненно, символизирующая Сорбонну, в окружении персонажей, представлявших дисциплины, изучаемые в этом заведении.

Николь подумала: «Сегодня Мадонна – это я». И с содроганием вспомнила, что до сих пор не удосужилась переспать ни с одним парнем.

«Думай о другом!» – приказала она себе, встав за пюпитр на сцене и взглянув на полукруглый амфитеатр. Николь была уверена, что в такое время дня народу будет немного, особенно после событий вчерашней ночи. Но она ошиблась. Правда, на самом деле студенты после ночных схваток явились сюда, чтобы отоспаться, – почти все скамьи были заняты храпящими парнями. Остальные завтракали: на пюпитрах виднелись багеты, колбаса, ветчина… Зрелище малоприятное: они ели, опираясь локтями на спинки нижестоящих скамей и роняя крошки на нижеспящих товарищей.

Николь почувствовала какой-то мерзкий, животный запах, напоминавший зловоние зверинца в Ботаническом саду, куда ее водили в детстве. «Запах мужчины, товарищ!»

Запустив руку в свою сумку (это был военный ранец), она вынула записи, но тотчас пожалела об этом. Рефлекс школьницы, старательно подготовившей свой доклад.

Какой-то лохматый парень – явно представитель очередного «комитета действий» – объявил:

– Сегодня на утренней лекции дискуссию ведет Николь Ренар.

– Бернар!.. – поправили его, и в аудитории послышалось несколько свистков знавших ее студентов.

– О’кей, пардон, Бернар, – буркнул парень, почесывая лохматую голову. – В общем, она филологиня и…

– Преподаватель филологии!

– Ага… О’кей, пусть так, наплевать. Она прочтет нам лекцию на тему… э-э-э… – Он нагнулся над своей шпаргалкой, не переставая чесаться. – «Освободить мысль, мыслить об освобождении».

Раздались жиденькие аплодисменты. А также отдельные смешки. В рядах поникших голов возникло несколько лиц. Ну-ка, что она нам преподнесет, эта девчонка?

Николь поправила шарф. Сегодня она выбрала белую блузку, вельветовый пиджак и джинсы. Единственным заметным элементом ее наряда был этот льняной индийский шарф, напоминавший своим лиловым цветом церковную епитрахиль. Еще одна ошибка.

– Самое важное сегодня, – начала она, – это освободить слово и энергию, которые так долго подавлялись в нашем буржуазном обществе.

Николь гордилась этими вступительными словами. И ждала аплодисментов, одобрительных выкриков. Увы, никакой реакции. Громадный зал оставался немым и холодным, как смерть. Николь набрала в грудь воздуха и начала развивать свою главную, столь дорогую ей идею – о «творческой спонтанности, задавленной веками угнетения». О том, что давно пора «разбудить мысль, мотивировать творчество…».

Из рядов донесся голос:

– Это все измышления буржуазной элиты! Рабочим начхать на такую белиберду, им нужна достойная зарплата!

Николь на лету подхватила эти слова.

– Нет, рабочие достойны большего! – возразила она. – Пора перестать смотреть на них как на неодушевленные орудия производства. Они тоже имеют право свободно мыслить, выражать свое мнение, получать образование!

Свистки, аплодисменты…

– Вот уже три недели, – продолжала она, – стены говорят, улицы сражаются! И нужно продолжать! Нужно уничтожить запреты! Нужно предоставить каждому классу нашего общества свободу слова! Рабочие должны вернуть себе право на свободное волеизъявление!..

– Да плевать им на тебя, этим рабочим!

Николь в ужасе съежилась на своей кафедре. Эта аудитория – заспанные студенты, распоясавшиеся пролетарии и прочие маргиналы – хотела только одного: поразвлечься за ее счет.

– Выслушайте меня! Я сформулировала этот принцип без всякого пренебрежения или жалости по отношению к…

– Да пошла ты!

– Речь не о том, чтобы насильно окультурить рабочего, но чтобы рабочий сам создавал свою собственную культуру!

В ответ раздался звучный пердеж.

Николь почувствовала, что у нее взмокло лицо. И шея. Ей было очень неуютно в сфере, касавшейся пролетариата. Эта примерная девочка с бульвара Инвалидов грезила о новом обществе, построенном на новых (или, напротив, на самых старых) принципах, но в такой вот самой что ни на есть реальной ситуации теряла почву под ногами.

Опустив глаза, она заглянула в свои записи. План выступления был сорван, дрожащие руки теребили измятые листки.

– Нужно задавать себе актуальные вопросы… – пролепетала она наугад.

– Точно! Когда жрать пойдем?

Всеобщий хохот.

Внезапно в поле ее зрения возник тот лохматый парень – ведущий.

– А ну, заткнитесь! – взревел он. – Дайте ей говорить! Иначе я вас вышвырну!

Наступило короткое молчание.

Воспользовавшись этой паузой, Николь продолжила, теперь уже увереннее и спокойнее:

– В настоящее время у нас царит жестокость…

– Точно! Эй, все на улицу!

– Спецназовцы – гестаповцы! Спецназовцы – гестаповцы!

Этот лозунг сопровождался аплодисментами и свистом. Ясно было, что амфитеатр оккупировала шайка разнузданных хулиганов. Николь говорила в пустоту.

– Послушайте меня! – все-таки выкрикнула она. – Жестокость – это тупик, но сейчас она необходима. Так же необходима, как иногда взламывают дверь. А когда пройдет первый шок, возникнет что-то новое, живое и естественное… Повеет новым… чем-то…

– Интеллигентские слюни!

– Вы хотите конкретики? Прекрасно! Наш главный враг – это буржуазный строй и его основные ценности: хозяйство, семья, работа и сексуальное угнетение… Эту модель нужно изменить самым коренным образом. Начав в первую очередь с системы воспитания, основанной на страхе. Угнетение личности начинается со школьного учителя, преподавателя университета, унтер-офицера, кюре, хозяина предприятия и, наконец…

– Она права! Долой институт брака! К черту!

– Да здравствуют групповухи!

– Заткнись!

Николь выпрямилась и провозгласила:

– Социальное неравенство, образование и культура для избранных – со всем этим пора покончить! Креативность – вот подлинная колыбель революции!

Поднялся гомон – непонятно, одобрительный или осуждающий. Его перебивали другие, посторонние разговоры, вплетавшиеся в общую неразбериху. Николь готова была расплакаться.

Чувствуя, что ей грозит провал, она сделала последнюю попытку завладеть аудиторией:

– Проснитесь, товарищи! Мы переживаем исторический момент! Отныне студенты – хозяева Сорбонны, а рабочие занимают фабрики – значит наша судьба в наших руках!

В воздух взлетел сэндвич, потом кусок багета и шкурки от ветчины… Началась «битва жратвой» – точь-в-точь как в школьной столовке. Эти «революционеры», которым еще предстояла военная служба, были попросту детишками…

– Не будем мечтать о нашей жизни! – выкрикнула Николь. – Давайте жить нашей мечтой!

Она вдруг осознала, что перефразировала один из самых популярных плакатов месяца мая.

– Сек-са! Сек-са! Сек-са!

Ударив кулаком по столу, Николь закричала:

– Секс – это всего лишь один из освободительных векторов, который…

– Груп-по-ву-ху!

– Любое освобождение происходит естественным образом…

– Долой!

– Заткнитесь!

Эти вопли неслись со всех сторон, сливаясь в нестройный хор, которому аккомпанировали хлебные корки и колбасные огрызки, летевшие во все стороны, как конфетти.

Революция – это праздник.

– Доло-о-ой!

Николь без сил рухнула на стул, листки конспекта рассыпались у ее ног. Она сидела, обхватив голову руками, а шум вокруг нее все нарастал, как морской прибой, грозя захлестнуть, поглотить, уничтожить. Она была всего лишь жалкой, ненужной свидетельницей этой великой весны, которая грозила вымести ее со сцены истории.

13

«Маленький швейцарец» упрямо открывался каждое утро.

Несмотря на развороченное шоссе, обрушенные баррикады, гомон бригад по уборке улиц, это бистро, расположенное на перекрестке улиц Корнеля и Вожирар, по-прежнему принимало посетителей.

Усевшись на террасе, Николь, с покрасневшими от слез глазами, смотрела, как уборочные машины разгребают остатки баррикад, а путевые рабочие с грохотом забрасывают в кузова мусор и обломки. Какое позорное фиаско!

Ей следовало бы подготовиться к этой нежданной дискуссии и научиться давать отпор противникам, даже если они из ее среды. Революция пожирает своих детей – это уже давно известно.

– Да ладно, не расстраивайся, – шепнула ей Сесиль, болтая ложечкой в чашке с кофе. – Они просто безмозглые идиоты.

Николь не ответила; она сидела, нервно кусая губы.

– И все это потому, что мы девчонки! – убежденно добавила Сесиль. – Верно сказала Симона де Бовуар: «Человечество – это понятие мужского рода, и мужчина оценивает женщину не безотносительно, а в сравнении с собой». Мужское превосходство не готово услышать женщин.

Она была права. Сегодня утром Николь ушла с поля боя побежденной. Даже в разгар мятежа ей пришлось смириться с этим видом предрассудков…

Она подумала о вьетнамских женщинах, которые умели стрелять из пулеметов на рисовых полях; о советских крестьянках, которые возглавляли колхозы в СССР… Да, революция освободила женщин, однако Франция как была, так и осталась страной мелкой буржуазии, державшейся реакционных убеждений.

И вот теперь она, считавшая студенческий мятеж благородным освободительным движением в духе соцреализма, была вынуждена признать, что его участники – всего лишь банда вульгарных тупых юнцов. А если бы ей пришлось выступать перед рабочей аудиторией? Наверно, было бы еще хуже.

Значит, прав был ее отец, который обожал комментировать события со свойственным ему едким сарказмом. Когда она излагала ему социально-политическую программу их движения, он попросту отвечал: «Ну да, все прекрасно, и завтра нас будут брить бесплатно!» А когда она заводила речь о необходимости улучшить жизнь рабочих и пробудить в них творческое начало, бросал с легкой усмешкой:

– Сколько песок ни поливай, ничего не вырастет!

Сколько песок ни поливай… Вот она и обрела убедительное доказательство бесполезности – если не бессмысленности – своих возвышенных политических надежд.

Николь, которая давно ждала «Великого вечера»[28] и питала радужные надежды на будущее, получила хороший урок… Она взяла из пепельницы свою «голуазку» и так свирепо затянулась, словно хотела сжечь фильтр вместе с табаком.

– Давай больше не будем об этом, ладно? – попросила Сесиль.

– Ладно.

– Забудь ты все это. Подумаешь, какие-то полоумные…

– Это наши товарищи по борьбе!

– Ага, как же… сопляки и лоботрясы!

Николь слышала о другом протестном движении – в США, а конкретнее – в Сан-Франциско, где люди повели себя совсем иначе. Никаких демонстраций, никаких насильственных действий. В прошлом году, с наступлением лета, двести тысяч молодых людей, съехавшихся со всего света, захватили квартал Хейт-Эшбери[29] и провозгласили там новый образ жизни: музыка, любовь, наркота…

В течение нескольких месяцев все необходимое – еда, жилье и медобслуживание – было бесплатным. Молодежь посвятила себя главному – свободе, любви, дружбе… А песня Скотта Маккензи обессмертила этот волшебный период:

If you’re going to San Francisco,

Be sure to wear some flowers in your hair.

If you’re going to San Francisco,

Summertime will be a love-in there[30].

Эти молодые люди не пытались свергнуть официальную власть – они просто дали «расцвести любви».

– О чем размышляешь? – спросила Сесиль.

Николь стряхнула с себя задумчивость.

– О движении хиппи; тебе это что-нибудь говорит?

– Ты имеешь в виду ребят из Вер-Галана?[31]

Нужно изменить человека. Взяться за проблему с самых истоков. Провести тайную, глубокую мутацию внутри себя. Она, Николь, должна серьезнее исследовать пацифистское движение – прочесть книги и статьи, изучить свидетельства очевидцев. Вот он – другой способ совершить революцию.

Эти парни не занимались политикой? Что ж, тем лучше!

14

– Чем займемся? Двинем к забастовщикам или к молодым коммунистам?

– Ой нет, терпеть не могу троцкистов!

– Ну тогда, может, к маоистам?

– К маоистам?! Еще того хуже!

Тривар в своем пухлом «дутике» воздел руки:

– Ты вообще за кого?!

Демортье скорчил задумчивую гримасу:

– Ну… скорее, за социалистов – они, по крайней мере, хоть что-то делают реально. Это тебе не теоретики, которые только и умеют, что сотрясать воздух.

Эрве смотрел на своих дружков и думал о том, что нынешнее утро не располагает к судьбоносным решениям. Накануне встреча кончилась тем, что они вернулись в родные пенаты – пешком, конечно.

У Эрве было достаточно времени, чтобы переварить свои страхи, тем более что по дороге его несколько раз одолевали мускульные судороги и приходилось время от времени присаживаться на бульварные скамейки.

Жуткие воспоминания о дворце Броньяра подействовали на него так угнетающе, что дома он буквально рухнул на кровать, не в силах размышлять хоть о чем-то.

А нынче утром, когда он выпил кофе с молоком, сваренный бабушкой, и выкурил свою первую «голуаз», на него снова нахлынули эти видения.

Жестокие схватки, тусклые сполохи огня, окровавленные лица и – как апогей всего этого ужаса – Биржа. Конец был уже близок, сомневаться не приходилось.

Ему очень хотелось поваляться в постели, но чувство долга (а вернее, баранья покорность) заставило его натянуть английские туфли и погнало к Сорбонне.

– Ну а ты-то сам что об этом думаешь?

Как всегда, Тривар обращался с этим к Эрве, желая услышать его выводы.

– Думайте что хотите, – сказал тот. – Все равно делу хана.

– Это еще почему? – спросил Демортье, напружив свою мощную боксерскую шею.

– Вы что – газет не читаете? Парижанам уже осточертели наши идиотские игры!

Ни Демортье, ни Тривар не ожидали от Эрве такого предательства. Они буквально рухнули на скамью рядом с ним. Разговор происходил на бульваре Сен-Мишель, поблизости от улицы Руайе Коллара. Ее вид не внушал оптимизма: поваленные деревья, перевернутые машины, вывороченные из мостовой булыжники… И только атланты и кариатиды на фасадах зданий бесстрастно взирали на эти жалкие человеческие потуги разрушения. Завтра все это будет уже забыто.

– Если революция затихнет в Париже, – объявил Демортье, – я поеду сражаться в деревни!

– Ишь ты! И как же ты за это возьмешься?

– Буду агитировать крестьянское население. Объяснять им преимущества коллективизации земель.

– Чем же ты их убедишь?

– Да есть у меня некоторые материалы… И диапозитивы.

– Интересно какие?

– Снимки народных коммун в Албании.

Эрве с Триваром расхохотались, и Демортье, заразившись весельем приятелей, последовал их примеру.

В этот момент мимо них проехали грузовики с открытыми кузовами, битком набитыми спецназовцами. Парни примолкли. Обычно появление противника вызывало заметную реакцию у обеих сторон: люди втягивали голову в плечи, принимали грозный вид, сжимали кулаки. Но сегодня они предельно устали, и всем все было безразлично.

– Скоро небось вернутся домой, – шепнул Эрве.

– Домой? – удивился Тривар. – Что ты имеешь в виду?

– Этих парней привезли сюда из Страсбурга или из Монпелье. Послали в Париж, чтоб им тут морды расквасили. Так что ребятам не терпится вернуться в родимую провинцию и забыть про нас навсегда.

Демортье вскочил с места и встал перед Эрве, приняв угрожающую позу. Военная куртка придавала ему вид партизана, готового совершить подвиг.

– Ты что же, теперь на стороне спецназа? – спросил он так яростно, словно готовился откусить и выплюнуть ухо врага.

Эрве раскурил погасшую было сигарету.

– Я ни на чьей стороне. Просто сказал, что эти люди выполняют свою работу, а их работа состоит в том, чтобы набить морды юным бездельникам, которые прогуливают лекции в ожидании наследства от своих папаш.

– Я смотрю, ты ни черта не понял в нашей борьбе!

– Ну еще бы: получать жалкие гроши, подставлять голову под град камней и жить в казарме где-нибудь в окрестностях Лиможа – это, конечно, не так увлекательно, как выставлять себя ленинцем или маоистом. Но ты хоть немного напряги мозги и пойми, что угнетенными – во всяком случае, жертвами ситуации – являются не всегда те, кого мы таковыми считаем.

Демортье ненавидел такие туманные словеса. Что касается Тривара, у него и вовсе не было своего мнения на сей счет. Он хотел только одного – избежать ссоры.

– Давайте вернемся в Сорбонну! – взмолился он, желая примирить товарищей. – Там и найдем либо забастовщиков, либо какие-нибудь дебаты!

– Да идите куда хотите, – ответил Эрве, вставая. – У меня другие дела.

– Какие еще дела?

– Личные.

Тривар и Демортье переглянулись: сейчас, когда шла революция, это слово звучало более чем странно. Но Эрве был занудой и терпеть не мог бесплодных рассуждений. А потому, желая избежать всяческих вопросов, распрощался с приятелями на манер Счастливчика Лакки Лайка[32] – иными словами, приложив палец к виску, – и ушел восвояси.

Эрве не соврал приятелям: у него и впрямь были нынче утром другие дела. Во время той лекции в главном амфитеатре он получил наконец подтверждение своей гипотезе: одной из трех «баррикадных фей» была именно Николь Бернар, которую он предпочитал остальным.

15

Для непосвященных улица Суфло вела прямо к царственной площади Пантеона. Но знатокам города было хорошо известно, что за этим величественным зданием скрываются путаные улочки квартала Муфтар, где можно найти что угодно – стоит лишь поискать…

Обогнув монумент слева, Эрве проскочил на улицу Хлодвига, дошел до улицы Декарта и направился к площади Контрэскарп. Юноша знал город как свои пять пальцев. Он любил поглаживать на ходу его каменные, почерневшие, словно от пушечного пороха, фасады, гладкие крыши автомобилей, припаркованных у обочины, деревянные двери подъездов…

Но давайте вернемся к настоящему. Итак, нынешним утром любовь снова «схватила его за шиворот». Он давно уже привык к этому, однако в нынешнем бурном мае все-таки надеялся, что ангелы с лирами оставят его в покое.

Увы, храбрым воителям покой только снится!

Сидя в бурлящем амфитеатре Сорбонны и прикидывая, с какой стороны лучше подобраться к предмету своей страсти, он не вслушивался в бурные дебаты.

В первом ряду он заметил Сесиль, однако Сюзанны Жирардон рядом не было. Наверняка еще дрыхнет после бессонной ночи схваток с полицией. Ему пришла в голову идея: что, если купить круассаны и позвонить к ней в дверь, с утреца пораньше?

– Двести франков – ничего себе!..

Демонстрации демонстрациями, проблемы проблемами, но бойкая торговля на улице Муфтар («Муфтá», как ее величали студенты) не затихала ни при каких обстоятельствах: фрукты, овощи, изобилие колбас, рыба и мясо – все это громоздилось на прилавках вопреки отсутствию бензина и разбитым витринам. Рабочие и чиновники могли бастовать сколько влезет; студенты могли разнести все вокруг, но земля и море по-прежнему щедро снабжали улицу Муфтар своими дарами.

Сунув руки в карманы и глядя в небо, Эрве спокойно шагал в конец улицы по булыжной мостовой, замусоренной салатными листьями и гнилыми фруктами, стараясь не задевать домохозяек с продуктовыми сумками и улыбаясь женщинам с тележками, торгующим с колес.

Итак, действовать нужно аккуратно: для начала убить не меньше получаса на восторженные отзывы о вчерашней демонстрации, а потом столько же – на теорию маоизма. И лишь после этого можно перейти к серьезным темам, но очень осторожно, на третьей скорости…

И вести себя тоже следует аккуратно: ни в коем случае не флиртовать в открытую и не разыгрывать несчастного влюбленного. Сюзанна терпела около себя только оголтелых противников режима. Мало того: она еще и присвоила себе право оберегать Николь от таких жалких воздыхателей, как он. В ее глазах рыжая Николь была Эгерией, cвятой Женевьевой[33]. Так что нечего даже и мечтать о том, чтобы развлекать ее историями о кавалерах с напудренными буклями.

Купив в булочной круассаны, Эрве мысленно произвел осмотр самого себя. В общем-то, вполне недурно: высокий, стройный, элегантный юноша, прекрасный знаток англосаксонской музыки…

И к тому же обладатель могучего интеллекта… на который, к несчастью, всем было плевать. Но, честно говоря, Эрве угнетало только одно: на левом предплечье у него было родимое пятно в виде незавершенной свастики. В восьмилетнем возрасте поняв значение этого символа (страна только-только избавилась от нацистского кошмара), он перестал носить рубашки с короткими рукавами. И тщетно бабушка объясняла ему, что свастика не имеет ничего общего с Гитлером, что на Востоке она считается священным символом, – Эрве так и не успокоился.

Улица Деревянной Шпаги. Вид зданий на левой стороне показался ему добрым предзнаменованием. Порталы из выветренного песчаника, огромные ржавые засовы на дверях: Париж в самых своих укромных уголках все еще не расставался с сельскими корнями, заставляя вспомнить о новеллах Мопассана.

Подойдя к дому, Эрве поправил себя: нет, не Мопассана, а Вольтера. Он знал такие здания: крошечные оконца, шаткая лестница, битая плитка на полу. Дом строился в те времена, когда богатые торговцы, мелкие судебные служащие и проститутки жили в подобных развалюхах все вместе. Прекрасная эпоха![34]

Действовать аккуратно! – внушал он себе, отворяя деревянную дверь парадной.

Но как же ему завести разговор о Николь? Лучше всего начать с полуправды: он явился на ее лекцию и ее идеи (да какие там идеи?!) очень его заинтересовали… Посмотрим, клюнет ли на это Сюзанна. Увы, от одной только мысли, что ему придется иметь дело с этой мужеподобной девицей, у юноши подгибались колени и язык примерзал к нёбу. «Будьте реалистами, требуйте невозможного!» – провозглашали афиши на стенах Парижа все последние недели. Этот призыв вроде бы исходил от Эрнесто Че Гевары.

Ну вот и настал момент прислушаться к великому Че.

16

На лестнице Эрве столкнулся с плотником, тащившим под мышкой доски, а затем со священником в сутане и счел, что оба вполне естественно вписываются в имидж этого дома. Казалось, Эрве попал в далекое прошлое, где типичные персонажи возникали словно на театральной сцене.

На пятом этаже он наконец оторвал руку от перил и свернул в узкий коридор. Пробираясь по нему, он улыбался в темноте. Этот пакет с круассанами был вполне в духе его утреннего визита. Да, они еще долго будут вспоминать эти дружеские отношения, завязавшиеся на баррикадах мая 68-го!..

Приглядевшись, Эрве увидел, что дверь в квартиру приоткрыта, – странно! Он тихонько толкнул створку и вошел в небольшое помещение, служившее одновременно и прихожей, и гостиной.

– Сюзанна! – позвал он.

Ему ответил странный звук – это шуршал в его дрожащей руке бумажный пакет с круассанами. Эрве положил его на ивовую этажерку и стал осматривать эту первую комнату.

Все стены сплошь в книжных полках, и здесь же кухонный уголок, где едва умещались надтреснутая раковина, столик и шкафчик для продуктов. У другой стены стоял наискось письменный стол в окружении книг, валявшихся на полу вперемешку со смятыми одежками, полными пепельницами и пустыми бутылками. Весь этот кавардак под нависавшими балками скошенного потолка мансарды оживляли зеленые растения в горшках.

Эрве пересек комнату, решив зайти в спальню, дверь которой была закрыта.

– Сюзанна!

С оконной створки на него смотрело лицо Че.

– Сюзанна! – повторил Эрве уже погромче, чтобы придать себе храбрости.

В комнате пахло не то порохом, не то какой-то ржавчиной. Эрве решил было открыть одно из слуховых окошек, выходившее на крышу, но подавил свой порыв. Как ни странно, он инстинктивно чувствовал, что здесь ни к чему нельзя прикасаться.

– Сюзанна?..

Его ноги почему-то прилипали к полу. Посмотрев вниз, он заметил какую-то черную липкую пленку у самого порога – густую, жидкую, почти засохшую. Он уже смутно догадывался, что это такое, но не мог, не хотел, отказывался понимать. Как это возможно?!

Забыв на миг об осторожности, он взялся за дверную ручку и распахнул дверь. Странно все-таки устроен человеческий мозг: первым делом Эрве увидел перуанское пончо, висевшее на стене, напротив кровати. Потом – проигрыватель тускло-белого цвета в правом углу комнаты; на нем стояла пластинка – 33 оборота, со знакомым ему ярлыком Atlantic Records.

И наконец он решился взглянуть – и принять как очевидное – на то, что вызывало леденящий ужас: обнаженное тело, подвешенное за правую ногу к одной из центральных потолочных балок. Труп был покрыт, точно багровым лаком, уже застывшей кровью, вторая нога – левая, согнутая – упиралась пяткой в колено правой. Туловище было рассечено от горла до паха, и вывалившиеся внутренности свисали гроздьями до самого лица жертвы.

Тюфяк, брошенный на пол под убитой, впитал кровь, стекавшую с тела. Одеяло и простыни утратили цвет, слиплись в темный жесткий ком, и обе свисавшие руки жертвы намертво прилипли к нему.

Эрве окаменел. В его мозгу словно произошло короткое замыкание, сопровождаемое таким безмолвием, какого он никогда доселе не знал, – сердце перестало биться, вены отказывались пропускать кровь. То, что он видел перед собой, невозможно было осознать и принять.

Так прошло несколько мгновений – целая вечность! – в течение которых Эрве не сдвинулся с места ни на миллиметр. Какое-то странное оцепенение владело им, билось в висках, жгло веки, затмевало рассудок, не давая хода ни единой мысли.

Наконец ему удалось собрать какие-то крохи разума и сформулировать увиденное.

Первое: эта черная штука, подвешенная к потолку и покрытая кишками, была Сюзанной. Он узнал ее по кудрявой шевелюре, свисавшей над кроватью и насквозь пропитанной кровью.

Второе: Сюзанна – беззаботная студентка, очаровательная и пылкая, стала жертвой какого-то безумца. Нет, хуже чем безумца. Чудовища, подвергнувшего ее невиданным, варварским пыткам, которым даже трудно было подыскать название.

В полном смятении рассудка Эрве представлял себе кровавое жертвоприношение, эзотерическую ярость, вспыхнувшую в больном мозгу убийцы, словно что-то взорвалось у него в голове. Эдакое AVC[35], подвигнувшее его на эту чудовищную жестокость.

Но почему Сюзанна?

И наконец, третье: над телом надругались еще раз, хотя и не так зверски в сравнении с огромной раной и выпущенными внутренностями, – на коже убитой виднелись какие-то странные крошечные не то уколы, не то ранки, расположенные кругами.

Эрве заставил себя отступить, не спуская глаз с трупа, и ощупью нашел дверную ручку. Он подумал было про отпечатки пальцев, но тут же решил, что это не так уж важно. И, почти не сознавая того, что делает, начал спускаться по лестнице.

Просто машинально передвигал ноги, и все тут.

Пошатываясь и спотыкаясь, он перешел улицу и увидел перед собой кафе. Вошел, спросил, откуда можно позвонить. Хозяин, не глядя на него, ткнул пальцем вглубь помещения.

Эрве закрыл за собой дверь кабины и стал машинально искать задвижку – таковой не оказалось. Затем пошарил в одном из карманов и нашел в нем, за подкладкой, листочек бумаги, старательно сложенный вчетверо.

Развернув его, он начал лихорадочно набирать шестизначный номер.

– Это Центр идентификации Божона?

– Да. Что вам угодно?

– Я хочу поговорить с инспектором Жан-Луи Мершем.

– Он занят.

– Позовите его к телефону, это срочно!

Эрве почувствовал, что от его пота эбонитовая трубка стала скользкой.

Полицейский на другом конце провода со вздохом повторил:

– Я же сказал: он занят. Кто его спрашивает?

– Брат.

17

– Там, наверху, никак не могут вникнуть в твои резоны.

– Кто это – наверху?

– Префект, дивизионный командир и я.

– Ну и что?

– Да то, что мы не понимаем, чем ты занимаешься у леваков. Уже больше двух недель, как ты, по твоему выражению, внедрился в Сорбонну, – и никаких результатов. Ни одного слова о зачинщиках, никаких мер против демонстраций…

– Они организуются спонтанно, это невозможно предугадать, – возразил Жан-Луи Мерш. – И куда они пойдут, тоже решается прямо на ходу.

– Ладно, пусть так. Но ситуация усложняется день ото дня. Сегодня утром мне звонил Гримо: события прошлой ночи просто катастрофические. Господи, это же настоящая гражданская война!

Мерш вспомнил, как хладнокровно он стрелял в таких же ненормальных в Алжире. Война… да, это война, другого слова не подберешь.

– Ну и как ты оцениваешь нынешнюю ситуацию? – повторил Деньо. – Что-нибудь там готовится?

Мерш пожал плечами:

– Повторяю тебе: они сами ничего не знают.

Робер Деньо был одним из комиссаров, которые руководили силами восстановления порядка в Латинском квартале.

Этот грузный человек, слегка напоминавший Жана Габена, изображал грубоватого парижанина и старался быть на короткой ноге со своим рядовым составом. Мерш, который работал в криминальной полиции, ему не подчинялся, но они знали друг друга еще с тех времен, когда Деньо был рядовым инспектором, а сам он – простым квартальным полицейским в Луи-Блан.

Мерш добровольно вызвался стать одним из многочисленных агентов, внедренных в группы бунтующих студентов и рабочих; его обрадовала встреча со старым знакомым, похожим разом на Обеликса (своей грузной фигурой) и на обычного горожанина (с его простонародным говорком).

В данный момент Деньо брился перед трехстворчатым зеркальцем в оловянной рамке, подвешенным на цепочке к вешалке.

– Но ты должен хоть кого-нибудь нам сдать, Жан-Луи. А то ребята уже начали в тебе сомневаться.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, все же знают про твои убеждения…

– Мои убеждения? Какие еще убеждения?

– Ты ведь, вообще-то, левак, верно? Неизлечимый!

– Я социалист – прошу не путать с красными!

– Ну предположим. Но наша работа – гасить пламя. А ты ведешь себя так, будто тебя радует весь этот бардак. Пора бы уж назвать нам их вожаков!

– Да нет у них настоящих вожаков!

– Ладно-ладно, не валяй дурака! По их главарям тюрьма плачет.

– Их главари ничего не возглавляют. Да ты ведь и сам знаешь: лидеры разных партий никогда не могут договориться между собой.

Деньо обернулся к нему; сейчас он, с намыленным лицом, очень походил на рождественского Пер-Ноэля. При этом он размахивал своей бритвой, как кюре – кадильницей.

– Какая разница, кто чем занят?! Студенты вроде бы слегка присмирели. В это время Помпиду разбирался с рабочими. И вот – на` тебе: эти молокососы опять взбунтовались!

– Лишать Кон-Бендита вида на жительство было довольно глупой затеей.

– Да тебе, как и мне, прекрасно известно, что, если бы не он, эти ребята придумали бы любой другой повод. Когда-нибудь они начнут митинговать из-за того, что кто-то из них поскользнулся в луже.

С этим Мерш был согласен: предлоги для манифестаций день ото дня становились все смехотворнее. Единственным стоящим поводом для жестокости этих погромов была… именно сама жестокость. Страстное желание крушить, топтать, уничтожать этот мир, который душил их свободу, – вот что заставляло молодежь действовать…

Толстяк кончил бриться и начал протирать лицо лосьоном Aqua Velva, похлопывая себя по щекам, как рекомендовалось в рекламе.

– Послушай меня, – сказал он, натягивая рубашку (Мерш следил за его толстыми пальцами, ловко застегивающими пуговицы). – Люди уже согласны с тем, что этот студенческий разгул превзошел по варварству все, что мы доселе видели.

– Хочу тебе напомнить: я там был.

– Вот именно, что был! Необходимо остановить этих погромщиков, и поскорее. Мне нужны их имена! Нужны адреса, семейное положение и прочая хрень! Хочу увидеть их за решеткой – здесь, в Божоне. Потому что, если их не остановить, они разгромят Париж, а заодно и Пятую республику!

«Очень надеюсь!» – чуть не сказал Мерш, но вовремя прикусил язык. После Алжирской войны он напрочь лишился патриотического духа, каким его изображал голлистский режим. Но при этом он был социалистом по убеждениям, как другие бывают католиками или франкмасонами. Словом, дискуссии тут бесполезны.

– Устроить облаву. И всех без разбора – хулиганье, погромщиков, ясновидцев – словом, тех, кто ведет эту городскую герилью, – отправить за решетку! Когда зачинщики окажутся в камерах, волнения затихнут сами собой. Ты знаешь, что сегодня днем Помпиду встречается с профсоюзными деятелями?

Жан-Луи кивнул. Он молил Бога, чтобы все участники встречи разругались и переговоры зашли в тупик, но остерегался Помпиду. Этот человек – активный и умный политик – был готов предоставить противникам неограниченные политические свободы, чтобы восстановить покой в стране.

– О’кей, – сказал он. – Я этим займусь.

– Напоминаю тебе: полицейская облава!

Приоткрыв дверь, Мерш даже вздрогнул: он сразу угодил под лавину воплей, скрипа сотрясаемых решеток, кашля, ругательств и вдобавок жуткой вони человеческого пота, удушливого запаха газа и табачного дыма.

Дом № 208 по улице Фобур-Сент-Оноре, где размещался Идентификационный центр Божона, напоминал парижские здания, реквизированные нацистами во времена Оккупации. Эта бывшая больница, заброшенная с тридцатых годов, время от времени служила силам правопорядка тюрьмой для политических заключенных – как это было в 1961 году.

Мерш пересек главный зал, не обращая внимания на сотни задержанных этой ночью, которые что-то выкрикивали из-за решеток.

В центре зала на горизонтальном щите красовалась огромная карта Парижа: каждую ночь на ней передвигали фигурки, изображавшие отряды солдат, группы пешей и мобильной полиции и отделения спецназовцев, защищавшие город. Весь этот ансамбль очень напоминал популярную игру «Монополия»…

Мерш уже направился к выходу, как вдруг его окликнул дежурный полицейский:

– Инспектор, тут вам сообщение оставили…

Парень протянул ему листок; Мерш торопливо пробежал его глазами и крикнул:

– Черт подери, почему ж ты сразу не сообщил?

– Да я как-то побоялся, – растерянно пробормотал тот.

Мерш бросился к телефону и торопливо набрал номер, указанный в записке Эрве. Это был телефон бистро на улице Муфтар. Младшему брату разрешалось звонить ему в Божон только в самых крайних случаях. Жан-Луи со страхом ожидал такого звонка с самого начала волнений. Что ж там стряслось с этим юным гением, раз он решился его побеспокоить?

18

Первой его мыслью было: такое спускать нельзя! И он тут же поклялся себе, что изловит мерзавца, совершившего это чудовищное злодеяние. Второе соображение касалось Мендес-Франса: теперь ему, Мершу, придется распрощаться со своей миссией внедрения в ряды студентов и с сегодняшним социалистическим «крестовым походом». Поскольку именно он, Мерш, обнаружил этот труп, его, конечно, привлекут к расследованию, а значит, он сможет вернуться в криминальную полицию и снова заняться бытовыми особо тяжкими преступлениями. Прощайте, лесоповальные машины, бензопилы, гранаты и прочая весенняя развлекуха: наконец-то он вновь окажется в своей хорошо знакомой сфере сыска – среди обычных смертей и зловещих мокрушников…

Стоя на пороге комнаты, Мерш оглядывал труп, не подходя близко, словно этот ужас внушал уважение. Первый шок быстро сменился второй стадией – острой жалостью и отчаянием. Кто мог обречь молодую женщину на такую жуткую смерть? Его трудно было потрясти, но это убийство являлось поистине запредельным кошмаром…

Наконец он решился подойти, заставив себя держаться так, как от него и следовало ожидать: холодная голова и стальные нервы; затем он начал досконально, с бесстрастной точностью микроскопа, фиксировать все подробности этой сцены.

Жертва была подвешена за одну ногу к потолочной балке над матрасом, сброшенным на пол. Убийца вспорол ей живот, как сделал бы мясник на бойне, и оттуда выпали длинные кишки – серые, коричневые, белесые, – скрывшие ее лицо, так что его черты с трудом проглядывались между извивами этих внутренностей.

Тело слегка распухло, но никакого трупного окоченения не замечалось. На первый взгляд девушка была убита прошедшей ночью. От одной этой мысли у него навернулись слезы; в круговерти событий, пока молодежь беззаботно наслаждалась свободным временем, у этой несчастной отнимали все, включая саму жизнь.

Подойдя еще ближе, Мерш увидел на теле жертвы глубокие порезы. Что это – бритва? Возможно… И видно было, что удары наносились яростно, неудержимо, конвульсивно…

Так… а теперь нагнись... Его воротник пропитался потом, но он больше не дрожал. На этой стадии осмотра труп становился абстракцией, предметом хладнокровного изучения, отрешенным от всяких эмоций.

Мерш заметил одну странную особенность: тело почти всюду было испещрено маленькими ранками, похожими на уколы; они располагались кружкáми примерно по пятнадцать сантиметров в диаметре. Это вообще невозможно было объяснить. Наименее абсурдная гипотеза состояла в том, что они наносились на кожу рукой в боксерской перчатке, усеянной шипами, или же колючей металлической кухонной мочалкой-скребницей.

С этой минуты его мозг как бы раздвоился: одна половина работала медленно, тщательно, спокойно, вторая выдавала самые фантастические версии, полет которых невозможно было обуздать. Он уже представлял себе, как вызовет коллег из «криминалки», сыщиков, судью, судебного фотографа, спецов из лаборатории, служащих похоронного бюро…

В какое-то мгновение он вообразил, как хватает за шиворот своего братишку и уводит его подальше от этого кошмара. Почему бы и нет: сделать анонимный звонок в ближайший комиссариат, а самому пойти и выпить кофе в каком-нибудь бистро и забыть про этот жуткий труп…

Нет, невозможно. Мерш не верил в судьбу, но не верил также и в случайности. То, что Эрве наткнулся на это изувеченное тело, было знаком свыше – притом недвусмысленным знаком; именно он – Жан-Луи Мерш, инспектор криминального отделения парижской полиции, – должен провести данное расследование, и пускай Париж и даже вся Франция горят в это время ясным огнем… тем хуже для них. В углу кухни он разыскал пластиковые пакеты и вернулся в спальню, задыхаясь от едкого запаха свернувшейся крови и мертвого тела. Сунув руки в пакеты, ощупал ноги и руки жертвы, чтобы проверить степень трупного окоченения: оно уже началось. Значит, убийство произошло около двух-трех часов ночи.

Затем он продолжил осмотр тела и заметил в углах губ какие-то белые волокна; у него не было с собой нужных инструментов, чтобы извлечь их, но он попросит заняться этим одного из коллег. С трудом разомкнув челюсти жертвы, он обнаружил во рту точно такие же. Итак, не нужно быть комиссаром Мегрэ, чтобы догадаться: женщину сперва придушили, заткнув ей рот какой-то скрученной тряпкой или махровым полотенцем. К тому же челюсть была вывернута, она болталась под кожей, отделенная от черепной коробки. Среди окровавленных простынь он обнаружил полотенце. И представил себе картину преступления: мужчина будит свою жертву среди ночи стуком в дверь. Как ни странно, она ему открывает – на косяке нет следов взлома. Он ее вырубает, находит в ванной полотенце и душит, перед тем как приступить к своему жуткому ритуалу.

Мерш стащил с рук пластиковые пакеты и сунул полотенце в один из них. Эрве сидел в другой комнате, на диванчике, согнувшись в три погибели и засунув руки в карманы куртки так глубоко, что те грозили лопнуть по швам.

– Что будем делать? – спросил он.

– Ты – ничего. Я – свою работу. – Помолчав, Мерш спросил: – Что ты знаешь об этой девушке?

– Это… приятельница…

– И давно вы знакомы?

– Да всего-то пару недель. Встретились на баррикадах.

– Что ты можешь мне о ней рассказать?

– Мы… ладили. Часто встречались… Говорили… о политике.

– Ты с ней спал?

Эрве гневно взглянул на него. Мерш улыбнулся. Его младший братишка был сейчас вконец раздавлен. Еще бы: доселе он воображал, что все женщины – мадонны, а он – рыцарь на белом коне.

– Как ее звали?

– Сюзанна… Сюзанна Жирардон.

– Возраст?

– Точно не знаю… Года двадцать два – двадцать три…

– Я так понимаю, она интересовалась политикой?

– Очень.

– Предпочтения?

– Скорее всего, маоистка.

– Любовник у нее был?

– Нет… не думаю… Она ненавидела существующий строй. Вечно разжигала страсти в Сорбонне.

– Парижанка?

– Нет, она из Нима. Ее родители – банкиры.

– Ты знаком с ее дружками-подружками?

Его брат дернулся, и Мерш, который был чувствителен к дрожи, как хорошо смазанный курок, почувствовал это.

– Я знаю двух ее близких подруг.

– Как зовут?

– Сесиль Бисилиа и Николь Бернар.

– Прекрасно, мы с ними повидаемся.

– Мы с тобой вместе?

Мерш сжал его плечо и с улыбкой сказал:

– Слушай меня внимательно. Есть все шансы, что мне доверят это расследование, понимаешь? А я – сыщик, который в данный момент занимается деятельностью маоистов или дежурит в кабачках Сорбонны. Поэтому мне нужен ты. Тот факт, что я твой брат, поможет тамошним студентам забыть о моей работе. И закрыть глаза на мое удостоверение.

– Так ты не сообщишь им, что Сюзанна погибла?

– Я должен это обдумать. А сейчас тело нужно отправить в ИСМ.

– ИСМ?

– Не волнуйся, это не новая политическая группа, а попросту Институт судебной медицины. Если короче – морг.

Эрве покорно кивнул. Мерш не видел брата с самого начала событий. Вполне вероятно, что тот швырнул несколько булыжников в его коллег-полицейских, но, вообще-то, парень был слишком умен и эрудирован, чтобы заразиться всеми этими новомодными убеждениями.

– Давай-ка пойдем в то кафе, откуда ты мне звонил, раз оно рядом, – объявил Мерш. – Я хочу связаться с нашими ребятами. А потом постараемся переварить все это.

Эрве снова кивнул. Казалось, он еще не вышел из ступора, в который его повергло это чудовищное убийство. Мерш снова подумал о девушке в соседней комнате. Да, было из-за чего оцепенеть…

Он и сам еще не осознал всей тяжести случившегося. Как такое дикое преступление могло произойти в Париже?! И вдобавок в разгар всей этой политической неразберихи… А он-то воображал, будто подобные зверства после мировой войны стали немыслимыми… Разве что это дело рук какого-то безумца?

Но главное, его потрясла невообразимая жестокость, попрание всех норм, которыми руководствуется человечество; как подобная дикость могла вообще зародиться в человеческом мозгу?! Может, убийца и впрямь потерял рассудок?

– Ладно, пошли… Andiamo[36], – сказал Мерш, стараясь, чтобы его голос прозвучал беззаботно; увы, он скорее походил на последний хрип висельника.

19

Эрве Жуандо и Жан-Луи Мерш были не просто двумя разными людьми – они не имели ничего общего ни внешне, ни внутренне. Во-первых, они родились от разных отцов. Таинственному «волшебному сыщику» – родителю Жан-Луи – наследовал еще более таинственный отец Эрве. Их мать так и не пожелала сообщить об этом последнем хоть что-нибудь; его имя, его внешность – все пролетело через ее жизнь мгновенно, подобно выпаду шпаги.

Но главная загадка состояла в следующем: каким образом Симона Валан, верующая и богобоязненная, истово помогавшая всем окружающим, ухитрилась родить двоих столь разных сыновей, ни дня не прожив с их отцами? Правда, эти загадочные отцы официально признали своих отпрысков, но оба мальчика выросли при матери, скрываемые, как две постыдные болезни.

Мерш уже находился в пансионе, когда его известили о рождении младшего брата. Ничего себе! Время от времени он встречался с этим «клопом», который быстро подрастал и жадно читал книги. Интеллектуал, видите ли! Сам Мерш ненадолго задержался в школе. Братья, которых разделяли двенадцать лет, встречались редко: мать не спешила знакомить их поближе.

После возвращения из Алжира Жан-Луи стал сыщиком. Вот тогда-то ему и напомнили, что у него есть младший брат – эдакий мечтательный подросток, который живет у их общей бабушки, добродушной парижской старушки, вполне благопристойной особы… если, конечно, не считать двойной постыдной тайны – пары сыновей ее дочери, прижившей их от неизвестных отцов. При малейшем намеке на это ужасное событие старушка окидывала нескромного собеседника ледяным взглядом и прекращала с ним всякие отношения.

Короче: время от времени Жан-Луи встречался с Эрве, с этим «мелким», который был на голову выше его. Говорить им было особо не о чем, общие воспоминания их не связывали, но голос крови все-таки не заглушить, и братья любили друг друга.

Можно было бы предположить, что за последние годы политические убеждения развели их еще больше: Жан-Луи числился среди сторонников полицейского режима, а Эрве упивался чтением «Капитала» Карла Маркса. Однако это различие было чисто внешним и, в сущности, ошибочным. Мерш, с его социалистическими убеждениями, вбитыми в голову, как гвоздь – в башмак, был политизирован куда больше младшего брата, который, в отличие от него, боролся с режимом чисто по-дилетантски.

Жан-Луи был холост, и друзей у него насчитывалось не больше, чем пуль в револьвере; скоро он взял парнишку под свое крыло. Собственно говоря, это была его единственная родня. Встречаясь, они избегали скользких тем – о своих неизвестных отцах, о ненормальной матери, о таком разном детстве (жизнь в пансионе для старшего, любовь и забота бабушки для младшего) – да и вообще, как правило, обходились без бесед…

Для начала Мерш оккупировал в кафе телефонную кабину, чтобы оповестить о событии свою бригаду. Закончив разговор, он заказал два кофе и сам принес их к столику, где сидел Эрве. Братья одинаковым жестом взяли чашки и осушили их залпом.

– Ну ладно, – сказал Мерш. – Жаль, что ты все это видел, но что было, то было, придется тебе жить с этим дальше.

– Больше ты ничем не можешь меня утешить?

– Утешение – дело кюре или психиатров. А у нас на это нет времени. Сейчас все наши силы должны быть брошены на розыски убийцы.

– Наши силы?

Мерш вздохнул и сделал знак хозяину бистро: еще два кофе, да покрепче!

– Повторяю: я предпочел бы оставить тебя в покое – отправить к твоей бабушке и посоветовать забыть все это…

– Это и твоя бабушка тоже.

Мерш отмахнулся так раздраженно, словно отгонял муху.

– С завтрашнего дня мы с тобой начнем обходить друзей Сюзанны; нужно вытянуть хоть что-нибудь из этих болванов, которые так не любят полицию.

– Да они и разговаривать с тобой не станут.

– Вот потому ты мне и нужен.

– Но тогда все узнают о смерти Сюзанны!

– Не узнают. В квартале сейчас такой бардак, что исчезновение какой-то девчонки пройдет незамеченным; по крайней мере, два-три дня у нас точно есть.

– А ее родители?

– Этим я займусь сам. Пока мы с тобой словно в темном туннеле, Эрве. Какой-то безумный маньяк совершил ритуальное убийство Сюзанны, уж не знаю зачем, но есть у меня предчувствие, что на этом подвиге он не остановится.

– А как быть с прессой? – неожиданно спросил Эрве.

– У газетчиков сейчас и так информации через край. Так что добавлять им ее незачем.

Хозяин принес заказанный кофе.

Сахар, ложка, пей до дна…

Жан-Луи наклонился к Эрве и перешел на шепот – ему нравилась таинственная атмосфера заговора:

– Слушай меня внимательно. Условия расследования гораздо хуже, чем ты думаешь, но в то же время нынешний всеобщий хаос позволит нам двоим действовать без лишнего шума.

– А разве у тебя нет своей бригады, коллег?

– Ну, несколько надежных ребят нам подсобят, но сейчас таких раз-два и обчелся. Полицейские тоже завалены работой по самое некуда. Вообще-то, я рассчитываю на одного парня, он точно поможет.

Эрве выглянул в окно. Мерш подумал: как здорово его братишка вписывается в этот декор. Чашки кофе… Дискуссии… Умные мысли…

Однако сейчас Эрве предстояло следовать за старшим братом и переходить к действию. И Жан-Луи представлял его иначе, чем один-два булыжника, брошенные наугад, как мысли без последствий.

– А я тебе действительно нужен, чтобы разговаривать с Сесиль и Николь? – настойчиво спросил Эрве.

Жан-Луи улыбнулся и потрепал брата по волосам:

– Хочешь скрыть от них, что твой братец – сыщик?

– Да нет, я не об этом…

Мерш испустил преувеличенно тяжкий вздох:

– О’кей, сейчас я пойду один. Но на завтрашний день я тебя мобилизую, старина. Так что о баррикадах можешь забыть!

20

В ожидании подкрепления Мерш обыскал убогую квартирку Сюзанны. Увы, ничего примечательного, если не считать библиотечки пылкой юной революционерки и кучи барахла непонятного назначения – палочек ладана, склянок с маслами, коробочек пудры.

Скорее всего, этот хлам имел отношение к восточным религиям, очень популярным в нынешнее время. Но на всякий случай он попросит коллег провести их анализ – мало ли что…

Проведя этот не давший никаких результатов обыск, он снова спустился в бистро и позвонил своему шефу комиссару Вилье, который дал ему разрешение начать следствие по форме «особо тяжкое преступление». Как Мерш и предвидел, начальнику, по горло занятому наведением порядка в районе улицы Бюси и школы изящных искусств, было сейчас не до него.

Около семнадцати часов прибыли служащие похоронного бюро, чтобы забрать тело. Одновременно сюда же явился фотограф из отдела идентификации личности, а за ним чуть ли не рота полицейских – «для охраны места происшествия». Квартирку Сюзанны Жирардон заполнили голубые мундиры, белые халаты и черные костюмы.

Мерш раздавал приказы так уверенно, словно никогда и не покидал свою контору, – времена одиночных рейдов с гранатой в кармане, казалось ему, канули в далекое прошлое. Фотограф снимал все подряд, то и дело ослепляя людей вспышками и так усердно, словно решил навеки запечатлеть на пленке каждую минуту этой сцены.

– Когда будут готовы снимки? – спросил Мерш.

– Сегодня вечером, часам к десяти.

– О’кей. Принесешь их мне в тридцать шестое отделение. Или нет, лучше в Божон.

– В Божон?

– Да, я расположился там.

Наконец прибыл помощник прокурора.

– Простите за опоздание, у нас там проблемы из-за забастовки.

– У кого это у вас?

– У чиновников. А вы думаете, у нас нет своих требований?

Мерш так и застыл с разинутым ртом. Решительно, борьба за права распространялась, как заразная болезнь!

– Надеюсь, хоть вы-то не начнете бастовать?

Он шутил, но помощник прокурора ответил вполне серьезно:

– Не исключено.

Мерш решил не углубляться в эту тему. В нескольких словах он ознакомил чиновника с ситуацией, и тот отреагировал с видимым неудовольствием: молча и торопливо подмахнул протокол и исчез.

– Ну, как дела, котик?

Мерш обернулся и увидел Берто, своего любимого помощника, единственного парня, на которого он мог всецело положиться в таком деле. На первый взгляд сыщика можно было принять за «мыслящего пролетария». При нем всегда были багет, берет и «литр красного». Свой грузный торс он облекал в водолазки из стопроцентного акрила, который с треском разбрасывал искры по всему помещению. Поверх этих водолазок – красных, желтых, зеленых – Берто надевал клетчатый пиджак, который считал «шикарным прикидом». Особенно ему нравились кожаные заплатки на локтях, придававшие, по его мнению, всему этому ансамблю благородный «британский» оттенок. Широкое лицо в красных прожилках выглядело невозмутимым, и только маленькие глазки шныряли во все стороны, точно шарики на переменке в школьном дворе. Мощная челюсть невозмутимо покоилась на двойном подбородке… Короче говоря, увидев своего помощника, Мерш сразу успокоился. О таком Будде можно было только мечтать.

Они снова расположились в бистро, ставшем теперь генеральным штабом Мерша. Хозяин только изумленно таращился при виде всей этой суматохи и забывал брать с клиентов плату. В бистро то и дело заглядывали зеваки, но быстренько уходили, наверняка объясняя появление легавых охотой за студентами.

– Где тебя носило в последнее время? – спросил Берто вместо приветствия.

– То там, то тут… Ну а тебя?

– Да меня тоже.

И оба усмехнулись. В этом бурном мае почти все полицейские занимались самыми что ни на есть непривычными делами: внедрением в ряды восставших, участием в тяжелых уличных боях, недозволенной слежкой, допросами «по-американски» (с рукоприкладством)… В борьбе с этими оголтелыми повстанцами все средства были хороши.

Мерш сразу приступил к делу:

– Ты уже видел труп. Ну и что ты об этом думаешь?

– Жутковатая картина. Напоминает Алжир – взрыв в «Милк-Баре»[37], когда несколько парней…

– Можешь не продолжать, я тоже там был.

Берто подцепил свою чашку за ручку и поднял ее, словно провозглашая тост в память о старых добрых временах.

– Проблема в том, – сказал Жан-Луи, – что девчонка была студенткой. Ты представляешь, как мы будем расследовать дело в той среде?

Берто усмехнулся, и его жирный подбородок затрясся над воротом водолазки канареечного цвета.

– Тебе придется прочесать квартал, чтобы найти свидетелей, – сказал Мерш. – Учти, что ее убили после возвращения с демонстрации, иначе говоря, во второй половине ночи. Наверняка кто-нибудь должен был хоть что-то заметить.

– Jawohl, Herr General![38]

Мерш вопросительно поднял бровь.

– Я следую популярному лозунгу – «Спецназовцы – гестаповцы!», – пояснил Берто, вскинув руку в нацистском приветствии. – И желаю быть на высоте моего нового положения.

– Сейчас не время ерничать, Берто. Мне кажется, ты еще не проникся серьезностью ситуации. В этом деле мы с тобой одни, больше никого не будет. Обстановка такая, что всем плевать на девчонку, разделанную, как свинья, неизвестным психом. Вот если бы ей разнесло голову гранатой…

– И значит?..

– Значит, ты должен найти свидетелей, а я пока займусь родственниками жертвы.

Берто встал; он был не из тех, кто долго рассуждает.

– Где я смогу тебя отыскать?

– Оставляй сообщения в кафе «У Мартена», знаешь такое?

– Знаю.

– И с завтрашнего дня обоснуемся в Божоне.

– Почему в Божоне?

– Обстановочка там подходящая. Ты как сюда добрался?

– На «дофине».

– Это где ж ты добываешь бензин?

– Личные связи…

Мерш протянул руку:

– Давай сюда ключи. Я ее реквизирую.

Берто расхохотался:

– А я на тебя жалобу подам за превышение должностных полномочий!

21

«Дофина» оказалась обыкновенной раздолбанной колымагой.

С первого взгляда создавалось впечатление, будто кто-то взял автомобильный мотор, накрыл его большой консервной банкой и сунул внутрь четыре клеенчатых сиденья. Прекрасный экземпляр! Более того (вернее, менее): ее хлипкий корпус был весь в трещинах. Одно только хорошо: машина была не их черно-белой служебной расцветки.

Мерш оставил возле дома убитой дежурного полицейского, посоветовав ему переодеться в штатское, если он не хочет, чтобы ему запустили в голову булыжник или облили из ведра мочой с верхнего этажа. В этом квартале добрую половину квартир снимали студенты.

Мерш проехал к набережным, опустил ветровое стекло и с удовольствием вдохнул свежий воздух Пятого округа с привкусом сумерек, камня и асфальта. А заодно (почему бы и нет?!) с ароматами всех прошедших веков, коими дышали эти узкие улочки… Именно в их лабиринте он и отыщет своего убийцу – несмотря на события в городе, несмотря на скудость средств, несмотря на атмосферу враждебности…

Он попытался мысленно вернуться к подробностям дела. Нет, не получается. Тогда он сосредоточился на Помпиду и его махинациях с профсоюзами. Тот же нулевой результат.

И наконец, ему пришла на ум SAC – пресловутая Служба гражданского действия. Эта группировка стала жуткой проблемой для де Голля, язвой на теле общества, от которой он никак не мог избавиться… Генерал, несомненно, обладал большими достоинствами (о чем свидетельствовала вся его политическая карьера), но наряду с этим у него были и дурные привычки, в частности стремление решать самые больные проблемы радикальными, совершенно незаконными методами, и притом втихую.

Взять хотя бы эту SAC: вместо мозгов у этих молодчиков куча дерьма, лексикон из какой-нибудь сотни слов, ненависть в чистом виде (впрочем, какая уж тут чистота: продажность, коррупция, страсть к наживе, жажда власти, хронический садизм и т. д.), а главное – да-да, главное! – все это на фоне такой невообразимой глупости, как Общий рынок. Вот что такое эта распрекрасная SAC – подлинная, гнусная…

Кучка фашистов, готовых ради Генерала на что угодно, – они даже не осознавали подлинного масштаба своей рабской услужливости. Рецидивисты, маргиналы, бывшие оасовцы (те самые, которые прежде намеревались ухлопать самого де Голля) – словом, подлое отребье… Эти сволочи подтачивали Пятую республику, как термиты точат какой-нибудь старинный секретер эпохи Людовика XV…

В конце шестидесятых годов все полицейские ненавидели эту подпольную шайку, непрерывную участницу всяких гнусных дел – похищений, убийств, запугиваний и вымогательств… Членов ОАС называли «тайной агентурой», и Мерш сразу отметил, что их часто величали именно так – в женском роде, – словно желая подчеркнуть грязную, мерзкую сторону их деятельности; так обычно говорят о половой тряпке или о мусорной куче.

С того дня, как Мерш получил свое трехцветное удостоверение полицейского, он начал собирать досье на их незаконную деятельность в самые разные периоды. И всякий раз ему советовали «не слишком приглядываться» к этой организации. Однако Жан-Луи не терпелось их прижучить; он знал, что в один прекрасный день сведет с ними счеты с помощью своего сорокапятимиллиметрового дружка. Решив разом две проблемы. И никто не станет оплакивать этих мерзавцев, даже следствие не откроют. Но оставшиеся в живых не успокоятся, они захотят свести счеты сами…

Вдали, за рельсами наземного метро, показался на фоне заходящего солнца Институт судебной медицины, и Мерш мысленно вернулся к своему расследованию. Он надеялся, что сегодня вечером застанет судебного медика за работой.

Ибо в этом прекрасном мае мертвецы были единственными, кто не устраивал забастовок.

22

Институт судебной медицины был старинным учреждением. Иными словами, он возник еще в двадцатые годы. Монументальное кирпичное здание высилось на берегу Сены: казалось, оно купается в ее водах, и это отражение цвета сырого мяса производило довольно-таки мрачное впечатление. Зато внутри здание выглядело совсем иначе: интерьер сверкал белой кафельной облицовкой. Эта керамическая атмосфера неизменно наводила Мерша на печальные мысли о каких-то жутких секретных опытах, подобных тем, что проводились в нацистских концлагерях Второй мировой. Не очень-то приятное сравнение, особенно для судебных медиков, которых Мерш прекрасно знал и которые не причинили бы вреда даже трупной мухе.

– Это ты занимаешься девочкой?

Мерш ожидал в коридоре, словно в приемной врача, притулившись между двумя металлическими каталками.

– Привет, Герен, – сказал он, вставая. – Я обнаружил этот труп сегодня днем при довольно странных обстоятельствах.

– Пошли со мной.

Даниэль Герен был красивым мужчиной лет пятидесяти, с густой полуседой шевелюрой и пышными бакенбардами. Он шел, втянув голову в плечи и зажав в зубах сигарету, а руки держал в карманах халата, выставив наружу большие пальцы, словно стволы револьверов из кобуры.

Мерш был рад, что ему достался именно этот патологоанатом, – он уже не раз сотрудничал с ним и убедился, что Герен работает четко, эффективно и при случае выдвигает гипотезы, помогающие сделать верные выводы.

Они вошли в прозекторскую. Здесь, как и всегда, царила белизна, блестела нержавейка, а в ноздри властно врывался едкий запах формалина.

На столах были разложены тела, покрытые простынями. Мерш подумал: похоже на дортуар для призраков.

– Я гляжу, у тебя полно работы, – сказал он, указав на покойников.

– Сейчас – без роздыха.

– Из-за демонстраций?

– Отчасти. Сердечные приступы, падения с высоты, драки. Но ни одной смерти из-за полицейской дубинки. На ваше счастье.

Мерш пожал плечами: сам он предпочел бы громкий скандал, бурные публичные обсуждения случившегося – в общем, чтобы котел взорвался.

Герен подошел к ближайшему столу и рывком сорвал простыню с трупа.

Сигарета, зажатая в губах, выпускала голубоватое облачко дыма, чем-то напоминавшее дымки́ костров кочевников в пустыне. Мерш не знал, какое зрелище его ожидает, – скорее всего, труп обмыли, отчистили, уложили руки вдоль туловища. Увы, картина была та же самая, что и несколько часов назад в убогой квартирке на улице Деревянной Шпаги.

Лицо Сюзанны было по-прежнему черным от спекшейся крови, на груди и животе лежали белесые извилистые кишки. Парни из похоронного бюро сделали только одно – выпрямили ее согнутую левую ногу и уложили рядом с правой. Мерш понял, что тело привезли в таком виде совсем недавно и что Герен взглянул на него лишь мельком.

– Ну, что ты можешь об этом сказать?

– Да пока почти ничего. Эти кишки напоминают мне о мертвецах, погибших от взрыва гранаты во времена Освобождения[39], и…

Мерш даже слушать не стал: мало было «Милк-бара» и Берто – теперь ему еще достались и воспоминания бывшего подпольщика Герена. На дворе 1968-й, а каждый из них до сих пор жил памятью о тех годах, неотвязной, как гангрена. И он поспешил оборвать врача:

– Это не бомба и не граната, а дело рук человека, эдакого спеца по холодному оружию, который разделал эту бедняжку, как свиную тушу. Вот я и спрашиваю, имеются ли у тебя соображения по этому поводу: чем именно он орудовал и есть ли какие-нибудь особенности, которые помогли бы обнаружить убийцу?

Герен прикурил новую сигарету от бычка предыдущей и ответил:

– Ну что тебе сказать… Ясно одно: этот парень – большой умелец. С одинаковым успехом может оказаться и хирургом, и мясником. Или просто фермером. Когда режут свинью, действуют именно таким образом. Она что, была подвешена?

– Да, к потолочной балке.

И Мерш, как при фотовспышке, вдруг снова увидел это тело, висевшее вниз головой, и спутанные кишки, спадавшие на лицо и похожие на клубок ужей.

Этот образ застал его врасплох, так что он даже пошатнулся и едва успел прислониться к каталке, стоявшей сзади. Из-под края простыни вдруг выскользнула рука: пепельного цвета, с массивным перстнем на пальце – такие обычно носили старые аристократы.

Мерш почувствовал, что его сейчас вырвет… Ну и местечко, господи прости… Герен обошел стол и вернул руку на место, бросив Мершу:

– Эй, только не попорти мне материал!

Мерш дрожащими пальцами нашарил сигарету в кармане.

– Но самое интересное – вот эти маленькие ранки, расположенные кругообразно, – продолжал судебный врач, склонившись над телом. – Очень похоже на укусы… Никак не могу понять, чьи зубы могли проделать такое… Надо будет подумать…

С этими словами Герен начал ощупывать ноги трупа.

– Есть еще одна странность. Даже при легком пальпировании я чувствую, что количество крови в обеих ногах неодинаково.

– Это из-за положения тела.

– Какого положения?

– У тебя найдется карандаш и лист бумаги?

Сняв перчатки, Герен выудил из кармана блокнотик и шариковую ручку. Мерш несколькими штрихами изобразил положение трупа: одна нога вытянута, вторая, согнутая в колене, находится под прямым углом к оси туловища, образуя нечто вроде треугольника.

Взглянув на набросок, Герен мрачно буркнул:

– Ну вот, вечно мне ничего не сообщают… Снимки будут готовы сегодня же вечером. Я тебе их перешлю.

– Эта поза может объяснить причину разницы в кровообращении ног, верно?

– Yes[40].

– И убийца позаботился согнуть одну ногу. Интересно, что бы это значило?

– Такая поза в картах Таро называется «Повешенный».

Мерш запрятал эту информацию в дальний уголок своего мозга. Он ровно ничего не смыслил в игорных картах и никогда не видел вблизи, как играют в Таро, но… кто знает, может, стоит покопать в этом направлении?..

– Когда ты закончишь вскрытие?

– Я полагаю, это срочно?

– Ну, в такие времена ничто уже не срочно. Но все же хорошо бы поставить эту процедуру в начало очереди.

– Ладно, возьмусь за нее незамедлительно. Позвони мне завтра с утра.

Мерш оглядел безлюдный зал:

– У тебя что, даже нет ассистентов?

Герен разразился саркастическим смехом, который перешел в хриплый кашель курильщика.

– Мои ассистенты предпочитают ходить на демонстрации. Они называют этот бардак революцией. А я – большой переменой, как в школе.

Мерш не ответил: сейчас не место и не время пускаться в политические дебаты.

– Ну, постарайся справиться как можно скорее, – сказал он, уже шагая по кафельному залу. – Я уверен, что этот тип не остановится на достигнутом.

23

Настала ночь. Мерш не сразу сел в машину, ему нужно было продышаться, поразмыслить. Он пересек автостоянку Института судебной медицины и подошел к реке, укрывшись в тени акведука наземного метро. Булыжная мостовая напоминала спину заснувшего ящера. Если слегка напрячь воображение, можно даже представить себе, как дышит это чудовище…

Новая сигарета… Облокотившись на бетонный парапет, сыщик разглядывал Сену. Эта масса серой воды всегда внушала ему легкое отвращение – скорее, даже подавляла. Когда его братишка был маленьким, Мерш часто воображал, как тот падает в реку с одного из здешних мостов, например с Аустерлицкого, или с моста Сюлли, или еще какого-нибудь…

И всякий раз он спрашивал себя: хватило бы ему смелости перемахнуть через этот барьер, чтобы спасти братика? Мерш страдал головокружениями, и одна только мысль о таком прыжке в пустоту вызывала у него ужас. Но все равно – конечно, он бросился бы в реку даже с высоты моста. Лучше умереть со спокойной совестью, чем жить дальше последним трусом.

Братишка… Мершу страшно было представлять его на баррикадах, а уж наедине с трупом Сюзанны – и подавно невыносимо.

Мерш не слишком хорошо разбирался в собственном умонастроении. Рад ли он тому, что остался на сверхсрочной службе? Может, его место рядом с протестующими? Он успел привыкнуть к боевым ночам с метанием «коктейлей Молотова», привык командовать безмозглыми юнцами… А теперь ему предстоит вернуться к повседневной работе сыщика – к допросам, к обходу квартир в поисках возможных свидетелей и tutti quanti…[41]

Он загляделся на рдеющий кончик своей сигареты, мерцавший в ночной темноте. На сей раз сомнений не было: он столкнулся с особым убийцей. Более того: с убийцей – обладателем незаурядного, изощренного разума. Интересно, разыщет ли Берто свидетелей преступления? Он не очень-то надеялся на успех…

В этом безумном убийстве было нечто загадочное. Положение тела (неужто действительно карта Таро?), этот явно обрядовый характер преступления, напоминавшего жертвоприношение – беспощадное, смертоносное, но при этом смутно символизирующее жизнь, как в жертвоприношениях Античности… И еще – эти мелкие укусы… Откуда они взялись? Что означали?

Убийцу необходимо было срочно арестовать – так при какой-нибудь опасности останавливают стоп-краном поезд. Потому что убийца мог возгордиться своей силой, своим безграничным могуществом… Человек без лица, без побудительных причин и, вполне вероятно, знакомый со своей жертвой – ведь Сюзанна открыла ему дверь среди ночи. Человек, который замыслил и осуществил свое преступление в тени прекрасного месяца мая, когда в городе больше не осталось ни законов, ни сыщиков, чтобы преградить ему путь.

Мерш был уже увлечен этой задачей. Он щелчком вышвырнул сигарету за парапет. Итак, для начала: зайти в бистро «У Мартена» и сделать несколько звонков, получить у Деньо добро на расследование, оформить дельце с кабилами и постараться как можно дороже продать свою шкуру воителя-камикадзе. А уж потом допросить обеих подружек Сюзанны.

24

После ужина Николь повздорила с отцом – такая легкая схватка с папашей в субботний вечер никому не могла принести вреда. Однако Николь все еще переживала отзвуки этой ссоры. Полчаса назад она сидела в своей комнате, слушая Bee Gees – потрясающую «сорокапятку», «World» на стороне А, «Sir Geoffrey Saved the World» на обороте, два шедевра! – как вдруг ее родитель с разъяренным лицом ворвался к ней, размахивая газетой «Франс суар».

– Это что еще за мерзость?

И он швырнул ей на кровать газету с фотографией спиленных деревьев на бульваре Сен-Мишель.

– Вам еще не надоело хулиганить?!

Тщетно Николь объясняла отцу, что не была на той демонстрации, что громилы могли валить все, что угодно, и она тут ни при чем, – отец разразился гневной обличительной речью против студентов – этих «юных идиотов», которые сами не знают, чего им надо, и потому портят жизнь окружающим.

– А это не так уж и плохо, – ввернула Николь.

Девушка знала, что может позволить себе такую дерзость даже в самых серьезных перепалках. Что бы ни случилось, она неизменно оставалась в глазах отца его «дорогой малышкой».

Но тут он вывалил на дочь все, что у него накипело: и нелепость подобных бессмысленных действий, и идиотское преклонение этих «молокососов» перед Че или Мао, и неблагодарность нынешней молодежи, оплевавшей родину, которая ее вскормила, и нежелание уважать мир, который нужно восстанавливать после войны…

В последнем вопросе Николь была согласна с отцом: на долю старшего поколения выпали такие испытания, какие и не сравнишь со сплином беззаботных лентяев-студентов.

Отец вдруг заметил пепельницу, сухую и серую, как камин поутру.

– И прекрати смолить эту гадость, черт возьми!

Однако тут он вступил на скользкий путь, поскольку сам дымил как паровоз. А потому быстренько вернулся к своей обличительной речи и разорался на весь дом.

Николь невозмутимо наблюдала за своим беснующимся родителем, который, казалось, готов был перебить все мелкие экзотические статуэтки, украшавшие ее комнату.

Отец был похож разом на Сэмюэла Беккета и на парашютиста[42], если такое сочетание возможно. Короткая стрижка, орлиный нос, маленькие очочки и крепкая, как наковальня, квадратная челюсть. Николь нетрудно было представить, как он отпиливает раздробленные ноги в санитарной палатке на поле боя.

Теперь отец сменил пластинку, перейдя к де Голлю. Он не был таким уж приверженцем Генерала, но все-таки… человек, который столько сделал для Франции – достаточно вспомнить хотя бы о его военных заслугах! – так как же можно плевать ему в лицо?!

– Да-да, буквально – плевать в лицо! – твердил отец, нервно вертя в пальцах сигарету. – Вы делаете именно это, когда обзываете де Голля нацистом на этих ваших идиотских демонстрациях! Все эти дебильные лозунги, все эти политические речовки и оскорбления!.. Вы хоть понимаете, что творите, черт подери?!

Николь помалкивала, давая отцу выпустить пар. Вчерашняя демонстрация была не единственной причиной его гнева. Может, у него какие-то неприятности в больнице? Или ссора с мадам супругой?

Николь встала с кровати, подошла к окну и взглянула на бульвар Инвалидов. Их дом был расположен напротив больницы для слепых детей и подростков.

С самого детства она встречала на улице этих бедняг с померкшими глазами и белой тростью в руке.

– Ты меня слушаешь? – спросил отец и завершил свою филиппику мрачным предсказанием, что экзамены в этом году наверняка будут сорваны. – В твоем возрасте я уже учился на четвертом курсе медицинского!

Наконец он вышел, чтобы сорвать свой гнев на ком-нибудь еще из домашних. Теперь Николь осталась одна и могла провести вечер, как ей вздумается. Заперев дверь комнаты, она осторожно достала кисет с гашишем. Для того чтобы остыть после отцовского скандала, лучшего средства не найти…

25

Что касается наркоты, Николь пока была девственницей… ну или почти девственницей. Она курила траву, но никогда еще не пробовала так называемые тяжелые наркотики типа опиума, героина или ЛСД (о последнем все кругом говорили, но он редко встречался на парижском рынке). Однако Николь читала книги Тимоти Лири[43] и намеревалась в будущем расширить свои познания в этой области. А пока она довольствовалась мини-порциями гашиша – просто так, чтобы расслабиться.

На прошлой неделе она позволила себе купить за пятнадцать франков брусочек Black Bombay – жирного вещества со скверным, одуряющим запахом. Поставив последнюю пластинку «Роллингов» – «Their Satanic Majesties Request», 33 оборота, – она под музыку подогрела смолянистый комочек зелья. Потом разрезала пополам сигарету и старательно перемешала гашиш с табаком. Ей рассказывали, что ТГК[44] в гашише действует в шесть раз сильнее, чем марихуана. Николь не очень-то в этом разбиралась, но ясно было, что такой косяк вознесет ее перед сном в райские кущи.

В качестве музыкального фона – очень важного для атмосферы – она поставила пластинку Nirvana[45] – лондонской группы (потрясающей, просто волшебной!), которую раскопала в секции «импортного товара» магазина Lido Musique.

Особенно она полюбила «Pentecost Hotel» – песню невыразимой нежности; мелодия спускалась до низа живота и бесконечно расходилась оттуда сексуальными ощущениями по всему телу.

Николь раскурила индийскую трубку, предварительно замотав чубук влажным платком, чтобы не обжечься, – именно так поступали индусские аскеты – садху.

Одна затяжка, вторая… О господи… Вот уже и улёт…

Николь упала на постель, глядя в потолок; музыка одурманивала ее, заполоняла все пространство, точно волшебное облако. Девушка хорошо говорила по-английски: спасибо папе, регулярно возившему ее в Лондон, где их принимала английская семья. Или в Ливерпуль. Liverpool and so on…[46]

Альбом «The Story of Simon Simopath» повествовал о судьбе мальчика, который мечтал обрести крылья, а кончил тем, что попал в психиатрическую лечебницу. Позже, в гостинице Pentecost Hotel, он встретил юную богиню по имени Магдалена и женился на ней…

В эти годы глухого протеста психушка была страшным символом – местом угнетения и непонимания. Николь слышала разговоры об «антипсихиатрии» – движении, взявшем начало в Италии, где открывали двери таких заведений, предоставляя сумасшедшим свободу.

…And in the lobby Magdalena is friendly To all the people with a passport of insanity…[47]

Ее отец… Они с Николь оба страдали от хронического взаимного недопонимания. Но это были чисто внешние разногласия: на самом деле их препирательства и ссоры объяснялись именно родством душ. Один и тот же характер – упрямый, пылкий и сложный, но порожденный не воспитанием, а наследственностью, атавизмом… В минуты таких споров каждый из них надеялся победить другого силой своей воли.

Вообще-то, Николь безгранично восхищалась отцом. Это было такое пылкое чувство, что обычно девушка тщательно скрывала его – к чему объяснять то, что и так очевидно?! Впрочем, бывало и наоборот: иногда она непрестанно только о нем и говорила.

И за каждым словом, каждой мыслью крылось это обожание, это твердое убеждение, что ее отец – лучший из всех. Он не был для нее идеалом, человеком, с которого берут пример, – просто на него можно было опереться… И потому Николь не боялась ничего и никого: она знала, что отец рядом. Даже когда он пускался в свои обличительные речи против «новых времен», она не могла на него сердиться. Отец прошел войну, боролся с фашизмом, спас жизни тысяч детей и взрослых (в том числе и немцев), а значит, мог позволить себе ошибаться в оценке нынешней ситуации. У человечества появился новый шанс: Николь, да и все они, молодые люди планеты, переделывали мир на свой лад, и только Пьер Бернар упорно держался принципов минувшего времени…

Как ни странно, с матерью у Николь были совсем другие отношения. А «странно» – потому что мать была вполне достойна восхищения: руководство процветающим предприятием, стальной характер, битвы, выигранные у мужчин на их территории, в их безжалостном мире.

Увы, Николь с сожалением признавала, что в мире матери ей совершенно нечего делать. Это была твердокаменная буржуазка, прискорбно лишенная всякого шарма. Главное, Николь никак не могла понять, что ею движет, – жажда успеха? Деньги? Власть? В глазах дочери все это было так ничтожно, так смехотворно…

Внезапно раздался стук в дверь. Николь едва успела распахнуть окно и спрятать за раму сигарету, перед тем как открыть. В коридоре стоял отец. Неужели опять объяснение? У нее не хватит сил вынести еще один поток нотаций.

Однако сейчас у отца было совсем другое лицо – серьезное, застывшее, торжественное.

– Ну, что ты еще натворила, дорогуша?

– А что случилось?

– К нам пришла полиция.

26

Этот тип сразу же навел на нее страх. До сих пор Николь смотрела на полицейских как на парней в мундирах, похожих на солдатские Первой мировой; несмотря на их количество и на дубинки, они ужасно напоминали ей оловянных солдатиков. Николь их нисколько не боялась, совсем напротив.

Но человек, стоявший в их гостиной, ничуть не походил на оловянного солдатика. Во-первых, он был в гражданском: потертая кожаная куртка, мятая рубашка, бесформенные джинсы. Длинные каштановые, слегка вьющиеся волосы, широкие бакенбарды – и мрачный взгляд, поблескивающий в полутемной комнате, словно запал гранаты.

Он очень походил на тех подозрительных типов, которые сейчас бродили по коридорам Сорбонны, якобы присланные охранять университет.

– Инспектор Жан-Луи Мерш, – представился он, не поздоровавшись и не протянув ей руку.

Он даже не потрудился предъявить свое удостоверение или значок полицейского. Просто повернулся к Пьеру Бернару и сказал без улыбки:

– Вы не могли бы оставить нас вдвоем, если можно?

– Да, конечно.

И в следующую секунду Николь осталась наедине с этим типом в куртке.

– Не угодно ли присесть?

Вообще-то, это ей следовало предложить ему стул, но он взял на себя инициативу так, словно был у себя дома. Николь молча присела на диванчик – тот самый, с которого она еще подростком любовалась по телевизору Анук Эме[48].

Незваный гость расположился напротив, в отцовском кресле.

Но его поза не имела ничего общего со спокойной позой отца: он сидел на краешке кресла, широко расставив ноги и положив руки на подлокотники; его узловатые пальцы напоминали морские канаты.

Николь вздрогнула, заметив выглядывающий из-под куртки револьвер.

– Вы… Чем объясняется ваш визит?

– Боюсь, мадемуазель, что у меня плохие новости.

– А именно?

– Вы знакомы с Сюзанной Жирардон?

– С ней что-нибудь случилось?

Человек (она уже забыла его имя) ответил не сразу. Безмолвные мгновения превращались в ледяные сталактиты.

– Она умерла, – сказал он наконец.

Николь показалось, что она ослышалась.

– Вы хотите сказать… это что – несчастный случай?

– Нет. Ее убили.

И Николь услышала где-то в комнате эхо, повторившее ее собственным голосом:

– Убили?

Полицейский кивнул. Прядь волос скрывала его глаз, как повязка пирата. Николь всматривалась в это жесткое лицо, будто надеясь прочитать на нем разумное объяснение прозвучавшим словам. И внезапно она поняла. Да, теперь все ясно:

– Во время демонстрации?

– Вовсе нет. Убита у себя дома, на улице Деревянной Шпаги.

Нет, ничего не понятно. В голове стоял какой-то гул. Потом услышанное медленно, как холодный прилив – холодный как лед, – захлестнуло ее мозг. Сюзанна… Умерла… Навсегда…

– Но… как?.. – с трудом выговорила Николь. – Что случилось?

– Я предпочитаю не вдаваться в подробности.

– А убийцу нашли?

– Нет. Расследование еще только началось.

Только тут Николь осознала, что плачет. Но эти слезы не имели ничего общего с теми, что сопровождали ее обычные огорчения. Это были слезы настоящего горя, слезы бессильного гнева и скорби.

– Вы давно с ней дружили?

По интонации Николь поняла, что начался допрос. Время сожалений и слез кончилось; оно длилось недолго – вот и все, что можно о нем сказать.

По голосу и тону инспектора было ясно, что смерть – это его ремесло. Или, вернее, что смерть для него – отправная точка расследования. По-настоящему сыщика интересовало только дальнейшее – охота, розыски, убийца…

– Уже три года… – пробормотала Николь. – Мы вместе поступали на философский.

– Вы считали ее самой близкой подругой?

Николь собралась было ответить, но тут рыдания перехватили ей горло так сильно, словно туда попал комок клея. У нее вырвался крик, точнее, горестный стон, и на этот раз она расплакалась всерьез, обильными слезами молодой двадцатитрехлетней женщины.

Она сидела с поникшей головой, но сквозь слезы и свисавшие волосы разглядела, что сыщик раскуривает сигарету. Он не казался ни смущенным, ни огорченным. Просто пережидал этот взрыв горя, вот и все. Плакальщицы его не трогали. Он собирался продолжать свои расспросы.

– Извините меня, – пробормотала Николь и поспешно вышла, чтобы взять носовой платок.

Когда она вернулась, вид у нее был уже получше, она выглядела спокойной и… опустошенной.

– Нас было трое… три подруги, – сказала она.

– И третья – Сесиль Бисилиа, верно?

– Вы ее тоже допросили?

– Я только что от нее.

Николь не верила своим ушам: Сесиль уже в курсе несчастья и даже не позвонила! Наверно, была так потрясена, что не сразу осознала случившееся.

– Я запретил ей звонить вам, – добавил инспектор.

– Что?!

– Вы наверняка удивляетесь, почему она вас не известила. Так вот: я ее предупредил, что, если она это сделает, у нее будут неприятности.

– Но… почему?

– Объявлять плохие новости – это моя забота. Я их приношу и наблюдаю за реакцией.

Николь захотелось влепить ему пощечину, но она сдержалась и только всхлипнула.

– У нее был дружок?

По правде говоря, Сюзанна не пропускала никого, кто носил штаны, – что на факультете, что в кафе, что на баррикадах. Ее партнерам – на один вечер, на одну ночь, даже на часок – счету не было. И тем не менее ее никто не назвал бы потаскушкой. Да и мало кто знал Сюзанну с этой стороны: самым привлекательным в ней было страстное увлечение политикой и благородным братством сторонников революции.

– Нет, у нее не было дружка, – солгала Николь.

– А вот ваша подруга Сесиль дала мне понять, что она их коллекционировала…

Ну пусть только этот проклятый сыщик уйдет! Она тут же позвонит Сесиль! Как ни странно, сейчас она чувствовала себя более стойкой, чем та.

– Ну да… у нее бывали… увлечения…

– А не было ли среди них подозрительных типов… психов?

Ох, как же ей хотелось бросить ему в лицо, что Сюзанна водилась именно с подозрительными типами и психами, позорившими общество, и все они имели на это полное право! Но она ограничилась коротким «нет».

– Никаких парней, склонных к жестокости, к насилию или просто ненормальных?

– Нет. Я вообще не понимаю, что вас интересует.

Сыщик не ответил; он порылся в кармане куртки, вытащил сложенный вчетверо листок бумаги и развернул его на низком дубовом журнальном столике, подписанном Жаном Пруве[49], которого очень почитал ее отец.

Большинство фамилий были ей знакомы – студенты Сорбонны, друзья Сюзанны, все более или менее близкие.

– Вы знаете этих людей?

– Да, некоторых…

– Они участвуют в демонстрациях?

Николь с легкой гордостью ответила:

– У нас все участвуют в демонстрациях.

– Среди них, случайно, нет свихнувшихся?

– Что вы разумеете под этим словом – «свихнувшиеся»?

– Ну, парни, у которых крыша поехала или склонные к жестокости.

Николь почувствовала, что сейчас опять расплачется. Строчки на листке расплывались, словно она глядела на них сквозь воду в аквариуме.

– Нет.

Она вспоминала Сюзанну на баррикадах, вопившую до хрипоты, равную по энергии мужчинам – участникам схватки. Глядя на нее в минуты такого накала борьбы, Николь часто вспоминала «Свободу на баррикадах» Делакруа. Сюзанна была очень похожа на нее… Господи, она уже думает о Сюзанне в прошедшем времени!.. И Николь снова разрыдалась. Но сыщик бесстрастно продолжал:

– В последнее время у нее не было никаких подозрительных знакомств?

– Вы хотите сказать: кроме сыщиков?

– Очень смешно! Сорбонна стала прибежищем маргиналов и прочих темных личностей. Она могла водить знакомство с кем-нибудь из них.

– Да что вы хотите услышать от меня?! – выкрикнула Николь. – Что она встречалась только с примерными студентами? С эдакими милыми котятами, которые поклоняются Ленину? Ну так заверяю вас, что она водила знакомство именно с такими.

И тут взгляд Николь упал на листок с именами.

– Кто вам назвал этих людей?

– Не трудитесь искать предателя в ваших рядах. Этот листок не является официальным документом.

– Так кто все-таки составил этот список?

– Я на вопросы не отвечаю.

И сыщик с едва заметной усмешкой снова раскурил сигарету.

– Когда вы видели Сюзанну в последний раз?

– Позавчера.

– Где?

– В Сорбонне, в корпусе А.

– Ну и какой вы ее нашли?

– Мы только что узнали о новой демонстрации. И Сюзанна была сильно возбуждена.

– Я обнаружил в ее квартире странные вещи явно азиатского происхождения: всякие пудры, снадобья. Она что – исповедовала какую-то восточную религию?

– Наше поколение вообще интересуется восточными верованиями.

– А Сюзанна предпочитала какое-нибудь из них?

– Я знаю только, что она занималась йогой.

– И вам известно, где именно?

– Нет.

– А наркотой она баловалась?

– Тоже нет. Ну… или слегка… – И Николь, не удержавшись, подпустила колкость: – Как, например, я. И все мы…

Сыщик не отреагировал – будто не слышал. Он встал, так ничего и не объяснив, в облачке дыма своей сигареты. Его кожаная куртка поскрипывала, как и армейские ботинки. Николь ужасно хотелось, чтоб он поскорей убрался, однако она спросила с легким упреком:

– Вы уже уходите?

– Пока у меня больше нет к вам вопросов.

– Но вы же ничего не рассказали! Я хотела бы узнать подробнее о смерти Сюзанны!

– Сперва я должен встретиться с ее родителями и рассказать все им. Если захотите выяснить подробности, позвоните им.

– А не проще было бы рассказать мне здесь и сейчас?

– Мадемуазель, не усложняйте ситуацию, – сказал он со вздохом. – В этом деле вы свидетельница. И это вы обязаны предоставлять мне сведения, а не наоборот.

Николь тоже встала, собираясь проводить сыщика, но тут же вспомнила, кто перед ней; как участница протестного движения она не должна была проявлять никакой любезности по отношению к подобным ему мерзавцам.

И она едко сказала:

– Я вас не провожаю. Выход найдете сами.

– Конечно. Всего доброго, мадемуазель.

Он было направился к двери, но вдруг обернулся и сказал:

– Последний вопрос: Сюзанна играла в Таро?

– Нет… не думаю. А почему вы спрашиваете?

– Да просто так.

27

Эрве так и не уснул в эту ночь.

Разве что недолго покемарил, вот и все. Он перебирал в памяти вчерашние события, но никак не мог по-настоящему собраться с мыслями. И – словно его моральные мучения воплотились в физические – вдруг почувствовал судороги в руках и ногах: невыносимые боли, терзавшие его с самого детства, снова напомнили о себе. С каждым годом они становились все более мучительными, однако Эрве постоянно откладывал визит к врачу.

Короче: сейчас, между двумя приступами боли, он приводил в порядок мысли и снова начинал думать о смерти Сюзанны – абстрагируясь от реальности, рассматривая ее чисто теоретически. Но потом он внезапно точно падал в какую-то пропасть и… оказывался лицом к лицу с ее трупом – запрокинутая голова, следы укусов…

Эрве никогда не видел такой дикой, кошмарной смерти. Даже когда он проводил каникулы в Перше, в грязи по колено, рядом с фермерами, которые резали свиней.

Он падал, барахтался, пытался овладеть собой, но его руки, его разум не находили опоры в этой жуткой пустоте.

Сюзанна мертва… и это непоправимо. Что же касается участия в этом деле его старшего брата, то юноша вообще терялся в догадках. С одной стороны, Мерш был ему надежной опорой – поддерживал и защищал его. С другой, вторжение старшего брата в привычную жизнь Эрве – с друзьями, студенческим мирком, бабушкой – было полной катастрофой.

Уже много лет они вели параллельное существование: время от времени виделись, но не имели общих друзей и даже, несмотря на родство, не поддерживали связей с другими членами семьи. И вот теперь, внезапно, их соединила эта кошмарная, дикая, невообразимая смерть…

Когда Жан-Луи объявил Эрве, что ему требуется проводник – некто вроде гида в студенческом мире, – тот воспринял это как неприятный сюрприз. Но потом обрадовался (хотя нет, чему тут радоваться, – ситуация не та) – скорее, был просто доволен тем, что стал брату попутчиком.

Эрве появился в кухне ровно в семь утра. Бабушка удивилась такому непривычно раннему подъему, особенно в воскресенье, но от комментариев воздержалась. С самого начала мая она не задавала внуку никаких вопросов. Эрве вел себя как заговорщик: сплошные тайны, загадочные встречи – и бабушка включилась в эту игру, скрывая свое беспокойство, разве только многозначительно кивала, словно давая понять, что все понимает.

Она тотчас взялась греть молоко и варить кофе. Это был неизменный ритуал, не менявшийся годами. Эрве, угнетенный последними событиями, молча наблюдал за ее хлопотами. Бабушка была мала ростом, зато поперек себя шире. Сказать, что он любил ее, – ничего не сказать: она была его биотопом, его королевством, его прибежищем.

С самого рождения внука она исполняла любые его желания и прихоти, согревала жаркой любовью, оберегала от всего, точно кокон, оберегающий бабочку-хризалиду. Она была свидетельницей каждого этапа его взросления и развития; он был единственной ее гордостью.

Он же, со своей стороны, только через много лет уразумел, что эта маленькая женщина обладала острой интуицией, свойственной простонародью. Будучи модисткой, она бросила свою лавку, чтобы растить внука, но продолжала мастерить шляпы на дому. Он вырос под ее любимые песни Шарля Трене и Эдит Пиаф, среди фетровых колпаков и лент. В настоящее время бабушка боготворила Джонни Холлидея[50] (поди знай почему!), обожала аккордеонные мелодии и упорно считала, что ношение белого костюма и белых туфель – вершина элегантности. Ну а по поводу кино с ней и спорить было бесполезно: ее единственным кумиром был Жан Габен.

Заглатывая с нервной жадностью бутерброды (вчера он не ужинал), Эрве отогревался душой рядом с любимой бабулей. Слава богу, мир состоит не только из нелепых бесчинств его приятелей по факультету и вчерашнего кошмара – обнаруженного трупа. Кроме них, есть еще бабушка и ее любовь, неотделимая от теплого аромата кофе с молоком и стрекотания швейной машинки…

Ладно, с домашними радостями покончено. Он быстро принял душ и оделся так же, как накануне, – сейчас не до эстетических изысков. Вчера вечером Жан-Луи позвонил, чтобы узнать, как Эрве пережил потрясение, и назначил встречу «У Мартена» в одиннадцать утра.

Эрве ответил: «О’кей!», но у него зародилась другая мысль. В их красном кирпичном доме, в глубине двора, был вход в подвал с цементным полом, где хранились велосипеды; даже теперь, в его двадцать два года, он внушал юноше страх. Это была мрачная дыра, пропахшая вонючей смазкой и встречающая людей рогатыми велосипедными рулями и блестящими колесными спицами. Здесь Эрве хранил и своего двухколесного друга – старенький заржавленный велик с разболтанными тормозами.

Перед встречей с братом Эрве решил проехаться по бульвару Инвалидов к дому Николь. Ему хотелось разделить ее горе, но одновременно он питал тайную надежду воспользоваться этим, чтобы сблизиться с ней.

Эрве стыдился своей уловки – это было все равно что плясать на теле бедняжки Сюзанны. Но… на войне как на войне, и вдобавок он искренне полагал, что вместе, вдвоем, им будет легче пережить эту трагедию.

Нажав на педали, он покатил мимо кирпичных зданий, которые видели его с самого рождения. Слушая шуршание колес по асфальту, он и сейчас испытывал ту детскую радость, которая переполняла его, когда он, еще мальчишкой, мчался на велике или на роликах в сторону соседнего бульвара.

28

Эрве всегда жил у Венсенских ворот. Ничем не примечательный квартал. Простонародный, но не слишком. Буржуазный, но без перебора. В общем, чтобы долго не объяснять, – свой, родной.

Двенадцатый округ был для Эрве прежде всего отдельным мирком. Мирком, с которым он полностью сливался, не воспринимая толком ни его границ, ни даже отличительных особенностей. Здесь, на углу бульвара Сульт, была булочная. Был сквер с влажным песком на дорожках. Была его школа – за решеткой с ржавыми перекладинами.

Позже он пережил нечто вроде «стадии зеркала», осознавая – как отдельные понятия – главные точки этой своей маленькой вселенной. Хлопанье железных калиток в ограде сквера, выкрашенной в изумрудно-зеленый цвет. Кинотеатры «Домениль» или «Брюнен», с их пыльными пунцовыми сиденьями и афишами на разрисованном холсте. Станция метро «Порт-де-Венсен», с ее неизменно пустующей платформой, казавшейся нескончаемо длинной…

Позже, когда он осмелился проникнуть в другие кварталы, Двенадцатый округ стал его надежным тылом. Неизменным надежным приютом, куда он всегда возвращался. Это был мирок, воплощенный в образе его бабушки, в ее теплом, успокаивающем присутствии.

Для начала он ездил по Большим бульварам, грязным, печально знаменитым, каким-то китчевым и старозаветным, усугублявшим его тревогу, – пыльные галереи, киношки, где крутили фильмы ужасов или эротику, книжные магазины, выставлявшие на тротуар лотки со странными, а то и непристойными книжками. Затем были Елисейские Поля – кричащая и величественная магистраль с ее праздничной, яркой, точно в Рождество, круглосуточной иллюминацией. Ну и конечно, он открыл для себя Сен-Жермен-де-Пре и, сам того не сознавая, проникся очарованием этого квартала. Вот так он и знакомился с этой богемной стороной Левобережья – увлеченно, но не слишком, ибо уже в пятнадцать лет понимал, что пока не готов стать членом этого клуба. В те времена он отдавал предпочтение кинозалам Страсбургского бульвара или бульвара Клиши, с их фильмами про скопища вампиров и чувственных девственниц.

С площади Нации он выехал на улицу Фобур-Сент-Антуан, ведущую к площади Бастилии, где еще сохранились следы пятничных боев. Сейчас ему казалось, что со времени той демонстрации прошло не меньше века.

Он направился в начало улицы Сент-Антуан, оттуда свернул на Риволи и пересек реку по Новому мосту, решив промчаться на хорошей скорости по набережным, мимо Монетного двора и вокзала Орсэ. Казалось, в это воскресное утро столица решила совершить омовение в Сене, склонившись над рекой, словно знатная полуобнаженная дама над ванной.

Прогулка обещала быть приятной, но Эрве слишком сосредоточился на своем плане, чтобы радоваться ей. При каждом нажиме на педаль он намечал себе тон и содержание разговора, но тут же менял их, прикидывая, как воспримет все это Николь. Же-Эл, конечно, расспросил ее обо всем еще вчера, а значит, она будет готова к беседе. Хотя наверняка тяжело переживает случившееся или вообще в шоке. Так что же он ей скажет? Эрве знал Николь недостаточно хорошо и до сих пор, беседуя с ней, заикался от волнения…

Площадь Инвалидов. Эрве свернул направо и попал в один из красивых кварталов Седьмого округа, которые издали выглядели зелеными и серыми взгорьями.

Его планы предстоящего разговора сменяли друг друга, как булыжники под колесами велосипеда. Самое лучшее – выразить Николь свои соболезнования. А вот нужно ли ей сообщать, что это именно он обнаружил труп? Впрочем, другого выхода нет: иначе как он ей объяснит то, что оказался там и вообще знает о случившемся?

Но тогда она захочет узнать подробности…

Он оставил велосипед на стоянке у метро «Дюрок». Бульвар Инвалидов – пустынный, просторный, с чередой куполов и глухих стен – подавлял юношу своим торжественным величием. Сам не зная почему, он представил себе, что в этом квартале расположены кладбища. Огромные кладбища, заполненные могилами воинов, павших за родину. И тут, как нарочно, зазвонили колокола церкви Сен-Франсуа-Ксавье. Было девять утра – значит у него есть только полтора часа, чтобы провести этот мучительный разговор.

Главное, не терять времени даром. Однажды Эрве провожал знакомую девушку пешком до дому и решился поцеловать ее. Юноша так волновался, что у него подкосились ноги, и его дульсинее пришлось поднимать своего кавалера.

Он толкнул дверь парадного, твердя себе: «Держись, Эрве, держись!»

29

Ему открыла сама Николь.

Хорошо это или плохо? Он не знал. По крайней мере, он хотя бы не успел испугаться.

– Это ты? – удивленно спросила она слегка охрипшим от сна голосом. – Зачем пожаловал?

Эрве показалось, что он видит ее впервые. Во всяком случае, так близко. Сейчас она была… как бы это выразиться… слишком реальной. Может, из-за цвета волос, сбегавших на плечи двумя огненными волнами. Или из-за веснушек, выглядевших еще ярче на фоне ее белой кожи, матовой и гладкой, как бумага.

Ничего себе прием…

– Что тебе нужно? – спросила она.

В ее голосе звучало раздражение. Легко понять: что ему нужно, этому верзиле с соломенной шевелюрой и в вельветовой куртке? Явился в воскресенье в девять утра и стоит на пороге, как воды в рот набрав.

Наконец Эрве решился и выдавил:

– Я по поводу Сюзанны… Я… в курсе…

Николь отшатнулась, выдохнув почти неслышно: «Ох…» Только тут Эрве заметил, что у нее покраснели глаза, как после долгого купания в море.

– Входи.

Николь круто повернулась – она была босиком – и куда-то повела его через гостиную, огромную, как бульвар. Сквозь смятение – его мысли, шаги, удары сердца путались, смешивались, перебивали друг друга – он вдруг заметил весьма скандальную подробность: Николь была в индийской рубахе, которая едва прикрывала ее ягодицы.

Через тонкую ткань просвечивали белые трусики. У Эрве перехватило дыхание.

– Кофе хочешь?

Теперь они стояли в кухне, просторной, как его столовая. Эрве не глядя нашарил спинку стула, почувствовал под пальцами искусственную кожу и рухнул на сиденье.

– Так будешь кофе или нет?

– Да… спасибо…

Слава богу, здешняя кухня была похожа на его собственную: керамическая посуда, искусственная кожа сидений, стенная плитка. Как будто в 1968 году существовала одна-единственная модель кухни. Впрочем, у некоторых и кухни-то не было…

Николь хлопотала около газовой плиты. А Эрве любовался ее стройными ногами – более того, ее ляжками изящной формы. У нее была такая тонкая кожа, что сквозь нее проглядывали голубые жилки вен. Когда Николь наконец села напротив, он испуганно дернулся.

Ну это уж слишком!..

– Полицейские приходили сюда, допрашивали меня, – сказала она. – Ну то есть один полицейский. Эдакая грубая скотина. А тебя тоже?..

– Нет еще.

– Тогда откуда ты все знаешь?

Эрве вцепился в свою чашку, чувствуя, как она обжигает ему пальцы. Потом сделал глубокий вдох и признался, что это он обнаружил тело. Николь слушала затаив дыхание.

– Рассказывай! – потребовала она.

Отказаться было невозможно.

Эрве попытался сосредоточиться. Это было довольно трудно, так как Николь без всякого стеснения скрестила длинные ноги и выставила их из-под стола. Солнце, проникавшее в окно, золотило эти ноги, обнаженные до самых бедер, и Эрве почувствовал, что у него помутилось в голове, словно под воздействием наркотика. Запах кофе, обычно такой банальный, сейчас щекотал ему горло, вызывая чуть ли не мигрень. Он уже ничего не соображал и решил сказать все как есть.

– Вчера утром я зашел к ней, – начал он. – Дверь квартиры была открыта, и Сюзанна была в спальне…

Николь жадно слушала, и Эрве был бы не прочь воспользоваться своим неожиданным преимуществом, если бы не боязнь оскорбить память о Сюзанне.

– Ну и?.. – нетерпеливо спросила Николь.

– Она была повешена вниз головой.

– Что?!

– Да. Убийца подвесил ее голую к потолку. Вниз головой.

Николь зажмурилась. Слез не было, но ее лицо побледнело до синевы. Горе девушки – горе и ужас – сделали его бескровным. Теперь ее кожа напоминала пергамент – сухой, обожженный, обугленный…

Прошло несколько безмолвных секунд. В кухне стоял запах кофе.

Эрве не знал, куда девать глаза. Если их поднять, он увидит это обескровленное лицо мадонны. Если опустить – еще хуже, там ее стройные ноги, мертвенной, почти непристойной бледности.

– Курить у вас можно? – спросил он наконец.

– Конечно.

Эрве порылся в карманах. Николь протянула ему пепельницу с логотипом RICARD, грубо противоречившим духу этого дома.

– Она была ранена?

На Эрве снова нахлынули те кошмарные образы. Он жадно затянулся несколько раз, мысленно отобрал воспоминания, которыми мог поделиться, и все-таки решил рассказать, что у Сюзанны был вспорот живот. Николь молча кивнула, словно уже приобщилась к этому ужасу и теперь ничто не могло ее удивить.

– Ты заметил что-нибудь особенное? Я имею в виду… то, что помогло бы разыскать убийцу?

– Да ничего я не заметил, – признался Эрве. – Я… я был в таком ужасе…

– А в какой точно позе она находилась?

– У нее была согнута одна нога.

Николь повернулась к белому буфету, взяла с него листок бумаги, карандаш и подтолкнула их к Эрве, приказав:

– Нарисуй мне.

Он начал рисовать – неловко, прикрывая листок левой рукой, точно школьник, боящийся, что у него спишут; на самом деле он старался скрыть дрожь в пальцах. Едва он закончил, Николь почти вырвала листок у него из рук.

Несколько секунд она смотрела на бумажку, потом спрятала ее в карман. И молча скрестила руки на груди. Потом спросила:

– Ты сразу вызвал полицейских?

– А что еще оставалось?!

Николь кивнула. В подобной ситуации о своих политических убеждениях приходилось забыть.

– Можно мне?.. – И она жестом показала, что хочет закурить.

Эрве торопливо протянул ей свою пачку. Несколько минут они молча курили в рассеянном утреннем свете, думая об одном и том же: непонятно, невозможно поверить, чудовищно!

Внезапно Николь встала и схватила его за руку:

– Идем!

Они прошли по нескончаемо длинному коридору. Эрве никогда еще не бывал в таких квартирах. По пути он успел заметить комнаты со светлыми стенами, залитые солнцем, современные картины – жутко дорогие, как он догадывался; наконец он очутился в пещере Али-Бабы.

Комната Николь напоминала индийский базар, вернее сказать – тесные лавчонки на площади Сен-Мишель, торгующие предметами, якобы привезенными прямиком из Бенгалии или Непала. Куда ни глянь, безделушки, украшения, гравюры, и все – на темы Востока… Занавеска над растворенным окном вздымалась мерно, как дыхание.

– Снимай туфли.

Эрве подчинился, моля бога, чтобы на носках не было дыр.

– Садись.

В комнате стоял стул, но он был завален блузами, куртками, сумками.

– Э-э-э… куда?

– На кровать.

Эрве подчинился.

– Ты читал «Бардо Тхёдол»?[51]

– «Бардо…»?

– «Тибетскую книгу мертвых».

– Н-н-нет…

Опустившись на колени, Николь раскладывала какие-то мелкие предметы на пестром ковре, покрывавшем паркет. Эрве посетило внезапное озарение: девушка напоминала рисунок сангиной, нечто вроде эскиза мелом или красноватым углем. Точная аналогия – при ее-то гладкой шелковистой коже и длинных рыжих волосах.

– Это потрясающе интересно.

– И о чем там написано?

Николь казалась Эрве все более и более странной. Он знал, что она активно участвует в политических баталиях, но теперь ему стало ясно, что этой страсти сопутствует и кое-что еще.

– Это книга о восточном мистицизме, о промежуточных состояниях души. Ее путь от агонии к возрождению.

– К возрождению?

– К реинкарнации.

– Ага…

Николь подняла глаза: ее явно разочаровало отсутствие у Эрве интереса.

– Ладно, оставим это, – сказала она.

А он вспомнил, что материал для сангины, как и кровь, содержит окись железа. И ведь верно: в горе Николь было что-то металлическое – печаль с привкусом ржавчины.

Она взяла позолоченную чашу и резко ударила по ней деревянным молотком. Металл отозвался звонким гулом. Эрве вспомнил: такой сосуд называли «поющей чашей». Его вибрации имели терапевтические свойства. Черт… это во что же он вляпался?

– Я… я мало что знаю о буддизме, – несмело сказал он.

– Дай мне руки.

Он подчинился, убедившись, что его пальцы не дрожат. Они с Николь по-прежнему сидели лицом к лицу – он на кровати, она на ковре. А между ними стояла «поющая чаша» с бальзамом, который потихоньку истаивал, и маленькая статуэтка безмятежного Будды.

Эрве пытался сосредоточиться: не все еще было потеряно, он вполне мог осуществить свой замысел… солнце заливало комнату, дымок благовоний испускал одуряющий аромат, а Николь уже не напоминала «Свободу на баррикадах» и казалась готовой воспарить к небесам этого золотистого утра… но его смущала одна вещь.

– Сейчас мы прочтем мантру покоя для Сюзанны.

Рыжая девушка сидела на ковре, скрестив ноги и разведя колени; из-под натянутой на них короткой туники выглядывал шелковистый белый треугольник – трусики, отороченные кружевом.

– Повторяй за мной.

Как же… поповторяешь тут…

Каждый раз, как взгляд Эрве падал на эластичную белую ткань, его словно током ударяло. И чудилось потрескивание электрических разрядов, безжалостно пронизывающих его тело.

30

– Где ты пропадал?

– Извини, проспал.

Эрве явился в четверть двенадцатого и застал Жан-Луи в каком-то странном возбуждении, дрожащего и, как пить дать, напиханного амфетаминами.

Заведение «У Мартена» было «кафе-лавкой», располагалось на улице Вожирар, в самом начале бульвара Сен-Мишель, и принадлежало некоему овернцу. Там можно было купить кофе, дрова, уголь, а также позволить себе рюмочку «Кот-дю-Рон» за двадцать пять сантимов.

Эрве не пил спиртного, но узнал об этом заведении в начале мая: оно приглянулось студентам Сорбонны, особенно хиппи. Интересно, почему Жан-Луи выбрал для встреч именно этот «приют волосатиков»?.. Загадка.

– Ну и как, хорошо выспался? – спросил старший брат.

– Да какой там сон!

– Ладно, я пошутил.

Он выложил на деревянный стол обе руки и с ходу объявил:

– Вчера вечером я допросил подружек Сюзанны – Сесиль и Николь.

– Ну и как, удачно?

Мерш раскурил «житан».

– Что ты имеешь в виду?

– Надеюсь, ты не очень их прессовал?

– Ровно столько, сколько нужно.

– Иногда ты бываешь чересчур груб.

Жан-Луи перегнулся через стол. Дым сигареты, окутавший сыщика, придавал ему вид дракона или еще какого-нибудь сказочного чудовища, возникшего из жерла вулкана.

– Слушай меня внимательно, сопляк. Мне плевать, что ты вздыхаешь по той или по другой из двух этих надутых индюшек.

– Я никогда не говорил ничего подобного!

– Да брось, ты что – за дурака меня держишь?

Эрве стиснул свою чашку так, что едва ее не раздавил. А брат продолжал:

– Я веду криминальное расследование. Это очень серьезное дело. Я должен изловить эту сволочь и, уж поверь, добьюсь своего. Так что мне сейчас недосуг терять время на признания влюбленного студентика, о’кей?

Эрве втянул голову в плечи:

– О’кей.

Из дальнего конца зала доносился звон шариков флиппера и гнусавый голос диктора, передававшего по хрипящему радиоприемнику «вчерашние события». Ничего интересного в них не было.

Жан-Луи подводил итог своим допросам. Но Эрве никак не удавалось сосредоточиться, он был в полной отключке. Смерть Сюзанны. Бульвар Инвалидов. Встреча с Николь – такая интимная, такая нежданная. И эта похоронная буддистская церемония с воскурениями ладана и белыми трусиками…

– Эй, ты меня слушаешь?

– А? Да-да…

– Повторяю: я никак не могу составить представление об этой девчонке. Она была неисправимой фанаткой революции и одновременно спала со всеми подряд.

– Можно быть стойкой революционеркой и при этом иметь любовников, – возразил Эрве. – Это никак не влияет на твое расследование.

Жан-Луи сильно затянулся сигаретой и поставил локти на стол.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. И начнем мы именно с этого.

– С чего «с этого»?

– С ее парней. Вот ты, например, считал ее потаскушкой?

Эрве почувствовал, что краснеет. Если Сюзанна и меняла мужиков как перчатки, то он в ее списке не значился. Да и ни в каком другом тоже.

– Мне об этом ничего не известно, – упрямо сказал он.

Мерш заказал еще два кофе. Вид у него и вправду был перевозбужденный. После возвращения из Алжира Жан-Луи увлекся наркотой – правда, не слишком вредной, не такой, от которой засыпают на ходу или бредят. И не той, которая производит в мозгу нечто вроде взрыва и вдобавок вызывает бешеное сердцебиение, превращая человека в подобие электрического бильярда.

Сыщик закурил новую сигарету – «житан» без фильтра – и обратил к брату улыбку, зловещую, как взведенный курок.

– Тебе какая из них приглянулась? Небось рыжая?

Эрве не ответил; он судорожно сжал кулаки, скрытые в карманах, словно в боксерских перчатках.

– Ну, вообще-то, она ничего из себя… Но это не мой тип.

Эрве бросил с презрением:

– А у тебя, значит, есть свой тип?

– Как сказать… во всяком случае, я не люблю таких – плоских как доска.

– Надеюсь, ты не сообщил ей, что мы с тобой братья?

– Не волнуйся, я умею хранить тайны. И мне…

Внезапно Мерш жестом приказал ему замолчать. Он вскочил и прибавил звук транзистора, лежавшего на стойке.

«В настоящий момент премьер-министр ведет переговоры с профсоюзами. Все это свидетельствует о том, что Жорж Помпиду готов к значительным уступкам…»

Эрве искоса наблюдал за братом: значит, Жан-Луи, приникшего к транзистору, волнует эта майская заваруха? Вообще-то, удивительно…

Сам он окончательно во всем этом разочаровался…

«С тех пор как персонал ORTF[52] начал забастовку, число забастовщиков во Франции достигло девяти миллионов человек. Города организуют забастовочное движение по всей стране, а их комитеты распределяют талоны на бензин и даже специальные жетоны…»

Эрве снова погрузился в мечты: он никак не мог забыть свой визит на бульвар Инвалидов. Там они с Николь не меньше четверти часа повторяли одну и ту же мантру, держась за руки…

Oмм… Омм… Омм…

Sarvesham Svastir Bhavatu

Sarvesham Shantir Bhavatu

Sarvesham Poornam Bhavatu

Sarvesham Mangalam Bhavatu…

– Это такое благословение, – объяснила Николь.

Но его благословением стал белый трикотажный треугольничек, выглядывавший из-под рубашки в запретном, укромном местечке. Эрве стыдился своих пошлых мыслей, но сейчас он уже не был прежним сентиментальным дурачком, которого проще простого обвести вокруг пальца, этаким пятым колесом в телеге. Теперь он был мужчиной, вожделевшим эту женщину, самцом, жаждущим овладеть своей добычей. А что – недурно же сказано? И он чувствовал себя в этой новой роли вполне свободно.

– Эй, очнись! Совсем замечтался?

Эрве пришлось еще раз встряхнуться и забыть эти мысли. Жан-Луи вернулся на свое место и поставил на стол две новые чашки кофе.

– Извини, задумался. Никак не очухаюсь после вчерашнего.

– О’кей. Я спрашивал, припомнил ли ты…

– Что именно?

– Когда ты в последний раз видел Сюзанну живой?

– Да, вспомнил. И что?

– Она не показалась тебе встревоженной или напуганной?

– Вовсе нет. Сюзанна была очень увлечена демонстрациями, участвовала во всех, какие были. И при этом всегда такая веселая, в отличном настроении.

– Она не чувствовала, что за ней следят, что ей что-то угрожает?

– Нет… во всяком случае, мне она ничего такого не говорила.

– А ты никогда не встречал ее с каким-нибудь странным парнем?

– Странным… в каком смысле?

– Ну, из тех, что слишком назойливо пристают к девушкам. Кроме тебя, разумеется.

Эрве пожал плечами:

– Нет, ничего такого я не замечал.

– Например, парень, проявлявший чрезмерную жестокость к полицейским во время демонстраций?

– Да чем ты только занимался в последние недели? – гневно вскричал Эрве. – Студенты и ажаны устраивали мордобой чуть ли не каждый вечер, и уж поверь мне – ваши были куда более жестоки, чем наши!

– Ну разумеется! – И Жан-Луи бросил на стол несколько монет. – Ты знаком с кем-нибудь из Школы изящных искусств?

– А при чем тут изящные искусства?

– Дело в том, что Сюзанна по вечерам работала в мастерской трафаретной печати при этой школе. И я сильно подозреваю, что там-то она и кадрила своих кавалеров.

Этого Эрве не знал. Да он и вообще мало что знал об этой троице подружек, просто хорошо чувствовал себя рядом с ними. Но теперь с этим покончено. Навсегда.

– Ты действительно предполагаешь, что убийца Сюзанны – студент? – спросил он, вставая из-за стола.

Мерш поднял палец:

– Я ничего не предполагаю. Это первое правило сыщика: никаких предположений. А ты с кем-нибудь там знаком?

– Возможно, кое-кого знаю. Только я не уверен, что он сейчас там, и…

– Тогда пошли.

Эрве посмотрел на шагавшего к двери Мерша; он восхищался разбойничьими повадками старшего брата, его уверенностью в себе и силой, скрытой под кожаной курткой. Да, он восхищался всем этим… и в то же время завидовал.

– Чертов легаш! – пробормотал Эрве и поспешил следом.

31

Народная Школа изящных искусств на улице Бонапарта была защищена не хуже любой крепости: студенты боялись вторжения спецназа и «фашистов», не говоря уж о проникновении сыщиков.

У входа, перед решетчатыми воротами просторного мощеного двора, полагалось предъявить пропуск. Жан-Луи Мерш опасался обыска: у него было при себе служебное оружие – «браунинг FN-1910» (так называемый M10), шестизарядный 9-миллиметровый пистолет-полуавтомат, – но Эрве сказал охранникам, что идет к некоему Демортье, и это имя послужило сезамом: их обоих тотчас же пропустили.

Все студенты высыпали во двор. Несколько парней вешали лозунг «ЗАБАСТОВКА ПРОДОЛЖАЕТСЯ!», другие расклеивали афиши – подъезд превратился в трибуну для «народных выступлений». Мерш взглянул наверх, и ему показалось, что бюсты великих людей, венчавшие портал, напоминают отрубленные головы. Что ж, всё в духе времени…

Они пересекли двор, загроможденный скульптурами самых разных эпох: их словно вынесли из залов по случаю генеральной уборки. Среди них Мерш приметил Юпитера, какого-то ангела, парочку борцов и чей-то безголовый и безрукий бюст… Рядом с этими персонажами сидели на земле студенты – одни резались в карты, другие бренчали на гитарах. Кое-кто даже ухитрялся влезть в объятия какого-нибудь мраморного эфеба или взобраться на плечи колосса.

Вся эта неразбериха усугублялась революционной эстетикой, властно вторгшейся в данное заведение. Некоторые скульптуры были грубо размалеваны краской, повсюду торчали портреты Ленина, Мао, Че Гевары. На стенах здания красовались популярные лозунги нынешнего мая: «Запрещается запрещать!», «Под булыжниками – пляж!», «Наслаждайся без помех!»… или еще такой: «Будьте реалистами: требуйте невозможного!»

– А он кто, этот Демортье? – спросил Мерш, когда они подошли к крыльцу главного здания.

– Приятель. Очень увлекается политикой и коллекционирует плакаты, поэтому часто сюда заглядывает.

– Прекрасно.

– Ты предъявишь ему свое удостоверение?

– Нет. Действуй, как сочтешь нужным. Считай, что ты у нас главный, и веди себя соответственно.

Дверь в блок охраняли еще одни церберы. Эрве вступил с ними в переговоры. Его молодость и невинная внешность служили здесь лучшим пропуском: никакой сыщик не мог выглядеть таким безобидным.

– Демортье? Он сейчас, наверно, в «Аксьон женераль». Идемте, я вас провожу.

Они пошли следом за этим дюжим охранником, который неизвестно почему носил полотняную блузу и длиннющий, до земли, шарф – вылитый художник! Коридор тянулся вдоль фасада; им встретилась группа студентов, парни хором горланили под гитару уже знакомую Жан-Луи песенку «Сдохни, сволочь!». Настоящий концерт. Наконец провожатый остановил их перед одной из дверей на правой стороне коридора и сказал:

– Сейчас туда входить нельзя, нужно подождать, когда кончится заседание «Аксьон женераль».

– А сколько времени оно продлится?

Парень расхохотался:

– Ну вы даете! Когда их заседание начинается – известно, а вот когда закончится – никто не знает!

Эрве попросил огонька у одного из встречных – субъекта лет тридцати, довольно потрепанного вида, облаченного в оригинальную куртку из выворотной кожи, украшенную в проймах козьим мехом. Его длинные черные космы с прямым пробором скрывали лицо; между ними торчала цигарка, дымившая, как паровоз на выходе из туннеля.

– А ты не ходишь на собрания «Аксьон женераль»? – удивленно спросил его Эрве.

– Да плевать мне с высокого дерева на их тусовки. Я – художник!

– А как тебя зовут?

– У меня нет имени. Тут все мы – одно целое!

Подошедший Мерш вмешался в их разговор:

– А ты, случайно, не знаешь Сюзанну Жирардон?

Вопрос был задан спокойным, нейтральным тоном.

– Нет. Она что, работает здесь?

– Да вроде того.

– Никогда не слыхал о такой. Тут вообще всякий народ толчется, особенно по ночам. И каждый сюда ходит за своим делом!

– За каким делом?

– Печатать листовки и плакаты, товарищ! Вот что изменит наш мир!

Мерш не очень понял, что он имел в виду, но из вежливости кивнул. В этот момент из мастерской высыпали гурьбой студенты. Некоторые выглядели разъяренными, другие – довольными; собрание прошло по классическому сценарию: все голосили разом и каждый слушал только себя.

Сыщик махнул брату, и они пробрались в зал сквозь толпу выходящих. Куй железо, пока горячо, – вот извечное правило.

32

– Сюзанна? Обычная шлюшка!

Мерш бросил взгляд на брата, который, судя по его виду, был готов влепить крепкую оплеуху руководителю мастерской трафаретной печати.

– А нельзя ли повежливей? – бросил сыщик.

– В моих устах это вовсе не оскорбление.

– Тогда что же? – вмешался Эрве. – Может, комплимент?

– Сюзанна – женщина свободная. И ни перед кем не обязана отчитываться!

Жан-Луи кивнул: ну, если смотреть на вещи под таким углом, тогда конечно… Тем не менее их собеседник прямо-таки напрашивался на затрещину. Бородач, очкарик с выпученными глазами… Казалось, он смотрит на вас сквозь увеличительное стекло.

– Мы ищем Сюзанну. Ты ее, случайно, не видел?

Трафаретчик оглядел обоих братьев; его глаза метались туда-сюда за стеклами очков, как шарики пинг-понга.

Мастерская за его спиной, состоявшая из одного большого помещения, была увешана веревками с бельевыми защипками, на которых сушились свежеотпечатанные афиши.

– А на что она вам?

– Мы хотели убедиться, что ее не арестовали на пятничной демонстрации.

Мастер нахмурился и задумчиво почесал бороду.

– Да я ее с четверга не видел.

И, отвернувшись, ушел к своему рабочему станку. Техника печати выглядела очень простой: лист клали на суппорт и прокатывали по нему трафарет. Затем наливали нужную краску, накладывая ее на всю поверхность с помощью гладилки, и поднимали трафарет.

Вот и всё. Следующий!..

Мерш застал мастера за работой. В помещении было не продохнуть от едких запахов ацетона, уайт-спирита, чернил и застарелого табака…

Бородач прокатил липкий валик трафарета по листу бумаги, поднял глаза и спросил:

– Ты больницы-то обошел?

– Это первое, что мы проверили. Там ее нет. Теперь опрашиваем ее друзей и родных… Вполне возможно, что она решила покончить со всем этим и вернуться на родину.

– Ну нет, это на нее не похоже.

Мерш вынул из пачки новую сигарету и собрался было чиркнуть спичкой, но не решился: как бы не устроить пожар в здешней атмосфере, насыщенной ядовитыми парами. Эта «колыбель революции» походила на кратер вулкана.

– А что на нее похоже?

– Э-э-э… ну, скажем так: она девушка увлекающаяся.

Трафаретчик приостановился, отложил гладилку и воздел кверху сжатый кулак.

– Верно говорю!

– Ну, ты мне ничего нового не сообщил, – сплутовал Мерш. – Хорошо бы только узнать, с кем она сейчас?

Мастер фыркнул, издав губами неприличный звук. И, не ответив, вернулся к своей работе. Потом передумал, снова отложил инструмент и окликнул Эрве, который отошел от него на несколько метров, изучая афиши, развешенные по стенам.

– Ну как – нравится?

Эрве обернулся; он стоял, заложив руки за спину, – точь-в-точь посетитель музея.

– Мне кажется, вы слегка перегибаете палку.

Тот мгновенно бросил свой станок и, пригнувшись, прошел под развешенными оттисками к парню, который смотрел на плакат с изображением женщины, швыряющей булыжник, и лозунгом «Красота вышла на улицы!».

Соседний плакат, где де Голль пронзал штыком студента, провозглашал: «Будь молодым и заткнись!»

– Значит, перегибаю палку? – переспросил трафаретчик.

Мерш почуял надвигающийся скандал и подошел ближе, чтобы помочь брату.

– Перегибаю палку! – повторил бородач. – Да я своими глазами видел, как спецназовцы повалили на землю беременную женщину, а другие бросили гранату в мать с ребенком и изуродовали обоих. Видел сволочей, которые едва не оскальпировали ни в чем не повинного прохожего, разбив ему башку дубинками. Видел…

– Ну хватит, хватит, мы всё поняли! – перебил его Мерш.

Но тот уже вошел в раж и не унимался:

– …видел, как спецназовцы раздевали женщин догола и в таком виде гнали их по улицам. Это тебе ничего не напоминает? Разве это не фашизм, а?!

Подобная сцена напоминала Мершу скорее репрессии «добрых французов» после Освобождения, когда они издевались над женщинами, спавшими с немцами.

– Так ты мне не ответил, – сказал он. – С кем Сюзанна теперь встречается?

Бородач раскрыл было рот, но тут же передумал и с подозрением глянул на него:

– А кто вы вообще такой? Выспрашиваете, как сыщик…

Эрве шагнул поближе:

– Но где она их находит, этих дружков? Здесь?

Бородач ответил ему ухмылкой; зубы у него были желтые от табака, а некоторые и вовсе отсутствовали.

– Сюзанна у нас пуристка! Ее интересуют главным образом упертые маоисты. Она никогда в жизни не стала бы спать с ленинцем или с каким-нибудь паршивым ситуационистом. У Сюзанны твердые принципы, она даже в постели держится своих политических убеждений!

Бородач явно гордился своей отповедью; увы, это ничем не помогло братьям. Сесиль и Николь умолчали о своих таинственных связях с ненормальными приверженцами «Красной книжечки»[53].

Эрве настойчиво спросил:

– Так где же она их вылавливает?

Трафаретчик весело заржал, прежде чем ответить:

– В первоисточнике, товарищ! На улице Ульм![54]

33

Из всех адептов политических учений, которых Мерш когда-либо встречал, самыми опасными были маоисты. Причина проста: их влияние распространялось далеко за пределы политики. Начиная с 1967 года Китай и его Великий кормчий повсюду вошли в моду. На Западе люди стали подражать Мао – одеваться, как Мао, думать, как Мао… По каким-то таинственным причинам отец культурной революции стал всемирным поп-идолом.

Сев за руль «дофины», Жан-Луи решился прервать молчание:

– Ну и что ты сам думаешь о маоистах?

– Они гении!

– Да ну?

Вот уж кого он никогда в жизни не наградил бы таким комплиментом.

– Большинство из них окончили «Эколь Нормаль», – объяснил Эрве. – Два года назад они создали там СКМ-МЛ – Союз коммунистической молодежи, состоящий из марксистов-ленинцев.

– Ну и что?

Мерш, как любой самоучка, питал скрытое недоверие ко всяким интеллектуалам, и не нужно было быть Лаканом, чтобы понять: эта подозрительность, часто переходившая в чистую аллергию, рождалась из комплекса неполноценности.

– В плане интеллекта, – продолжал Эрве, – ничего лучше этой школы не бывает. Из «Эколь Нормаль» вышло подавляющее большинство нобелевских лауреатов, обладателей Филдсовских медалей и золотых медалей CNRS[55], известнейших писателей и знаменитых философов – иными словами, интеллектуальной элиты нашей планеты. Ясно тебе?

«Включая Помпиду», – подумал Жан-Луи. Он прекрасно помнил, что премьер-министр тоже был выпускником этого питомника гениев. Каковая мысль подвела его к следующему выводу: здешние студенты, возмечтавшие разрушить систему – иными словами, государство, – на самом-то деле были служащими этого самого государства!

То есть обыкновенными функционерами. Ну и ну!..

Им не удалось попасть на бульвар Сен-Мишель: мостовая с вырванными булыжниками была перегорожена ремонтными барьерами; в конце концов они кое-как вывернули на улицу Месье-ле-Пренс.

– Так в чем же проблема? – спросил Мерш.

– Да нет никакой проблемы.

– В том-то и дело, что есть. Почему такие могучие умы продались душой и телом политической системе, о которой им ровно ничего не известно и которая имеет все шансы стать новой диктатурой с присущими любой диктатуре казнями и пытками?

С минуту Эрве молчал – он смотрел на дорогу и как будто раздумывал над этим вопросом.

– Честно говоря, я не знаю, как это объяснить, – сказал он наконец. – Ну чем люди левых убеждений могут руководствоваться в нынешние шестидесятые? О Советском Союзе и говорить нечего. После Сталина и московских политических процессов имидж русского коммуниста стал резко отрицательным. А кубинская революция – Че Гевара, Фидель Кастро… Все это, конечно, замечательно, но как модель не годится для европейских стран. Есть еще Вьетнам, но его государственный строй тоже никак не подходит Западу. И значит, что нам остается? Только Китай!

Жан-Луи слушал младшего брата и гордился им. Когда Эрве не находился в состоянии влюбленности, он был самым блестящим человеком из тех, кого знал Же-Эл. Братишка обладал ясным рассудком и способностью к анализу, был уравновешенным и спокойным, и при этом у него случались озарения, какие свойственны лишь гениям.

Увы, на улицу Гей-Люссака им тоже не удалось попасть, там шли все те же ремонтные работы. И Жан-Луи пришлось вывернуть на улицу Суфло, более или менее близкую к их цели.

– С начала тридцатых годов, – продолжал вещать его умник-брат, – Китай осуществлял нечто отдаленно похожее на эпическую революцию. Там было все – и Великий путь, и Великий кормчий… Не будем вдаваться в подробности наподобие голода, массовых казней и слишком долгого и зачастую неверного пути к победе. Китайцы все же сумели создать более или менее эгалитарную республику. И когда на Западе уже начали о ней забывать, в Китае вдруг произошла культурная революция – возникло новое движение, целью которого были коренные перемены в обществе, призванные уничтожить любые буржуазные пережитки… И внезапно Китай стал чем-то вроде земли обетованной для всех, кто исповедовал левые убеждения.

Мерш, не выпуская руля, замотал головой:

– Все это сплошные химеры.

– Возможно, однако они побуждают людей мечтать. Тамошние крестьяне трудятся с улыбкой на губах и не требуют ни увеличения зарплаты, ни профсоюзов. Китай создал равноправную, братскую, солидарную страну, в которой Новый Человек реализует себя в коллективе.

Мерш обогнул площадь Пантеона и наконец-то свернул на улицу Ульм.

– О черт, тут же одностороннее движение!

– Ну ничего, пройдемся пешком, здесь недалеко.

Припарковав машину, братья зашагали дальше, как простые гуляющие. Или как пара философов, переделывающих мир.

– Это чистый абсурд! – заявил Мерш. – Ведь там никто никогда не бывал!

– А вот и ошибаешься! Китайцы принимали у себя студентов «Эколь Нормаль»!

– Ну, воображаю, что это было, – организованная поездка, где им устроили показуху!

– Конечно. Но это позволило создать некий миф, легенду.

– И все-таки я никак не пойму: ведь эти парни – суперинтеллигенты, умники, напичканные знаниями, теориями и всякой информацией. Так как же они могут оправдывать отмену образования и уничтожение книг – а ведь именно в этом и состоит китайская культурная революция, разве нет?

– Ну, экстремисты всегда находят друг друга, и последователи Мао не видят в этом учении никаких противоречий. Большинство из них свято верят, что помидоры в Китае созревают благодаря гению Мао. Ведь теперь все их знания ограничиваются «Красной книжечкой».

Тут они подошли к «Эколь Нормаль» – красивому зданию девятнадцатого века в облицовке из тесаного камня. Разумеется, оно тоже было обвешано протестными плакатами, флагами и афишами, облепившими его, словно пластыри на ранах.

– Но есть еще одна загадка, последняя, – сказал Мерш.

– Слушаю тебя.

– Эти парни превозносят Революцию. Так почему же их не видно на демонстрациях и собраниях?

Эрве помолчал – он вытаскивал из пачки очередную «голуазку». На его губах играла легкая усмешка, словно предвосхищавшая откровение, которое он готовился озвучить.

– Тут есть одна проблема.

– Какая проблема?

– Их главные лидеры сейчас в больнице…

– И чем же это они больны?

– Они лежат в больнице Святой Анны[56].

– Ты хочешь сказать, что они…

– Вот именно: эти парни перегрелись. Луи Альтуссер, великий аналитик марксизма, проходит курс лечения литием. А Робера Линара, основателя движения, лечат сном. Его доставили туда, в психушку, после того как выловили в лесу, в бредовом состоянии.

Маоисты в психушке?! Да уж, полицейским и в голову такое не могло прийти!

– Но я уверяю тебя, – заключил Эрве, – что здесь, в «Эколь Нормаль», гуляет на свободе еще множество психов. Так что Сюзанне было кем заняться…

34

Попав в дом № 45 по улице Ульм, Мерш сразу понял, что угодил не просто в «Эколь Нормаль», а в храм, в настоящее святилище всемогущего бога Мао.

Повсюду, куда ни глянь, плакаты, изречения и портреты Великого кормчего с его черными волосами а la Тино Росси[57]. Пройдя через холл, они вышли в просторный внутренний двор, и Мерш сразу изменил свое мнение: это не храм, а скорее аббатство…

Двор представлял собой настоящий сад, с деревьями, кустами и большим круглым бассейном в центре, обсаженным кустами в виде зеленых арок. Жан-Луи пришел в недоумение: заочно он ненавидел это место, но теперь вынужден был признать, что оно великолепно, – ни дать ни взять монастырь в цветущем саду. Эрве шепнул ему на ухо:

– Ну вот, «вечерня» уже началась.

Они наткнулись на группу студентов, расположившихся у фонтана; одни сидели на его бортике, другие прямо на газоне, вокруг долговязого парня, прямого, как древко знамени, произносившего пылкую речь.

– Давай подойдем, – с усмешкой сказал Эрве, – послушаем, что проповедуют эти «красные стражи».

Круглый бассейн и пышные кусты смутно напомнили Жан-Луи древний амфитеатр под открытым небом. И босоногих философов античной Греции, дававших уроки молодежи.

– Забудьте все, чему вас здесь учили! – вещал чернокудрый оратор в дешевых очках. – Забудьте даже свой университетский язык! Революция проста. Слова Мао просты. Важна только реальность! Возмущенным прогрессистским массам длинные речи не нужны. Мао говорит: «Коровий навоз важнее любых догм. Его хотя бы можно пускать на удобрения!» Вдумайтесь в это, товарищи! Навоз… Отбросы… Все это должно служить людям! Все важно для производительных сил! Все – кроме слов!

Жан-Луи с трудом удерживался от смеха. Вдобавок голос парня, довольно-таки пронзительный, не добавлял убедительности его речам. Ну что оставалось делать, как не смеяться?! Эти фразы, эти призывы бренчали, как игральные кости в стаканчике, и, падая в толпу, производили странный эффект.

Братья уселись в тени огромного дуба с пышной кроной и стали дожидаться конца речи.

– Слова, – продолжал оратор, – это буржуазный декаданс! Слова – это наш враг! Это отражение больного рассудка, диалектики, обреченной на фиаско! Их нужно забыть навсегда и собрать воедино наши силы, товарищи! Нужно служить народу! Пора перейти к действию!

Для парня, который проповедовал молчание, у него был хорошо подвешен язык. Мерш прислонился щекой к стволу дуба и подумал: а не вздремнуть ли, пока суд да дело?

– …И не нужно бояться сильных, ибо сильные – это теперь мы! – звенел голос оратора. – Мы, товарищи, – поскольку орудия производства в наших руках, и это мы управляем машиной!

Студентик явно заговаривался, высказываясь от имени рабочего класса, к которому не принадлежал. Впрочем, Мерш особо не вслушивался – он в основном наслаждался атмосферой. Ветерок в ветвях дуба, веселое журчание фонтана, теплое солнышко, лучи которого то тут, то там проникали сквозь затейливое кружево листвы…

– Что с тобой?

Жан-Луи встрепенулся: ну надо же, заснул! Его амфетамины больше не действовали. И он пообещал себе принять еще несколько таблеток, когда выберется отсюда.

– Все, представление окончено! – объявил Эрве.

Они подошли к бассейну; собравшиеся, с «Красными книжечками» в руках, уже начинали расходиться. Оратор, без сомнения заслуживший высший балл, наконец расслабился, словно вложив шпагу в ножны. Природа явно обделила его красотой: подслеповатые глаза за очками, приплюснутый нос, толстые губы – ну чистый заливной поросенок! А курчавые волосы придавали ему сходство с креолом.

Словом, получерный-полубелый – трудно определить, в какой команде он играл.

– Привет! – сказал ему Эрве, исполнявший роль посла. – Отличная речуга!

Оратор передернул плечами, поправляя свою хламиду:

– Вот в этом-то и проблема.

– Что ты имеешь в виду?

– Еще одна речь… Еще какие-то слова… А ведь настало время действовать!

– А по-моему, с самого начала месяца народ здорово бурлит, разве нет?

Студент «Эколь Нормаль» поднял с земли белый шарф и обмотал им шею – точь-в-точь боксер, покидающий ринг.

– Ты про этих маменькиных сынков, которые бросаются камешками в полицейских? – с усмешкой спросил он.

Мерш решил вмешаться: ему казалось, что перед ними стоит монах-фанатик, анахорет пустыни, сжигаемый собственными убеждениями.

– Да ведь половина Франции и так уже бастует!

– Ну и что толку? Трудящиеся все равно работают на капиталистическую систему. Приходят к хозяевам клянчить добавку, как милостыню. Прямо сейчас, когда мы с вами беседуем, профсоюзы позорно унижаются перед Помпиду.

Жан-Луи заметил засохшую слюну в углах губ у парня – может, пьет антидепрессанты. Господи, неужели все эти маоисты вконец свихнулись?!

– Ну и что ты проповедуешь? – спокойно спросил Эрве.

– Революцию – настоящую, которая сметет все. Мао верно говорит: «Власть находится на конце ружейного ствола».

– Больницы уже и так переполнены ранеными, – заметил Мерш.

Фанатик усмехнулся:

– Вы думаете, это и есть революция? Пока что я не видел ни одного убитого сыщика. Скоро студенты вернутся в аудитории, а рабочие, поджав хвост и добившись прибавки, – к своим станкам. Несчастный, жалкий буржуазный мир…

Братья молча переглянулись: с этим ненормальным было бесполезно дискутировать. Да они и пришли сюда не для разговоров о политике.

– Ты знаешь такую девушку – Сюзанну Жирардон? – внезапно спросил Эрве.

Тот молча ухмыльнулся.

– Так знаешь или нет? – повторил Мерш, начиная терять терпение.

– Ну знаю, и что?

– Нам сказали, что у нее есть дружок среди ваших.

– Дружок? Да они все через нее прошли, еще бы…

Бедная загубленная Сюзанна – не такой эпитафии она заслуживала…

– А ты, случайно, не преувеличиваешь? – одернул его Эрве.

Маоист указал им на сад, где сидели на траве группы студентов – болтая, споря, затевая новые акции.

– Вожделение, – пробормотал он, – вот еще один враг революции… – И, обернувшись к братьям, пристально взглянул на них, сказав при этом: – Нельзя поддаваться вожделению, оно разлагает людей, понятно вам?

– Нет.

– Сюзанна оскверняет нашу чистоту. Крадет ее у нас. Причем эта осквернительница выбирает себе дружков среди тех, кто больше всего предан делу революции, и тем самым развращает их!

– Ну и кого же она развращает прямо сейчас?

Маоист искоса взглянул на братьев:

– А к чему эти вопросы?

– Сюзанна нигде не появлялась после пятничной демонстрации, мы за нее волнуемся.

Левак ответил им сальной усмешкой:

– За такую девчонку волноваться не стоит. Вы всегда найдете ее в каком-нибудь укромном уголке…

– Так с кем же она в этом уголке?

Тот скривился и презрительно бросил:

– С Массаром. С Дени Массаром.

– И где его найти?

– Только не здесь. Он теперь принадлежит к иному миру.

Парень произнес это полушепотом, не то почтительно, не то загадочно.

– Что? К какому миру?

– Это посвященный.

– Что-что? – переспросил Мерш.

– Я тебе потом объясню, – шепнул ему Эрве.

Жан-Луи уловил перемену в его голосе. Словно речь зашла о святом… а может, о дьяволе… поди пойми.

– И где его искать? – спросил Эрве.

– Забастовочный пикет «Ситроена», Порт-де-Шуази.

Жан-Луи повернулся и тихо приказал:

– Сваливаем.

Братья уже выходили из сада, когда до них донесся голос маоиста:

– Он выше всех, он повелитель!.. Царь!

35

– Ты должен кое-что понять, – объяснил Эрве брату, когда они сели в «дофину». – Маоисты страдают одним комплексом…

– Ты уверен, что только одним?

– Они страдают оттого, что не являются рабочими. По сути дела, их идол – не сам Мао, а народ, народные массы. Но что бы они ни говорили, что бы ни делали, все равно сами они останутся мелкими буржуа, которые всегда жили в достатке и никогда не страдали.

– Потому что им ко всему прочему полагается еще и страдать?

Они снова ехали по улицам сквозь этот послеполуденный зной, точно дергано плыли в лодке по зеркальным водам озера. Правда, под скрипы и скрежет дряхлой «дофины», которые она издавала при каждом толчке. Не машина, а ржавая консервная банка с несколькими жалкими лошадиными силами под капотом – вот что это такое.

– Каждый настоящий маоист стыдится своего происхождения. Ему хочется быть пролетарием, благоговеть перед пролетариатом.

– Да, я уже заметил, что им незнакомо чувство юмора. Но ты мне так и не разъяснил, что такое посвященный и с чем его едят?

– Маоисты, как и монахи, стремятся посвятить себя своему идолу, прибегают к бичеванию. Некоторые из них решили стать рабочими. Отказаться от всех прежних благ, чтобы примкнуть к своим товарищам по убеждениям. О таких говорят: «Они нашли свое место». В их понимании только простые пролетарии могут чему-нибудь научить образованных людей, а не наоборот.

Мершу уже слегка обрыдли эти ненормальные. Но склонность Сюзанны к таким парням была важным фактором в деле раскрытия убийства. Ее нынешний имидж – свихнувшаяся девчонка, полунимфоманка-полумаоистка – не внушал ему доверия. Он чуял во всем этом что-то другое… Какой-то поиск… Сюзанна преследовала определенную цель – он был в этом уверен.

А Эрве, войдя во вкус, продолжал вещать:

– В маоистской иерархии такие посвященные, проповедующие свое учение на заводах, считаются аристократами. Это нечто родственное католичеству, понимаешь? Чем ты ниже, тем выше твой дух. Вспомни о нищих странствующих монахах – вот это примерно то же самое. Чем ниже ты опустился, тем ближе стал к небу.

Так, может, убийца – из числа подобных фанатиков? Мерш в этом сомневался. Такие парни в душе своей были диктаторами. Они, конечно, не отрицали убийств – нет, напротив! – но проповедовали массовые убийства, долженствующие очистить общество от капиталистической скверны. То есть ничего общего с тем типом, который принес в жертву Сюзанну во имя некоего тайного ритуала, во имя своего собственного – личного – безумия.

– У маоистов, – продолжал Эрве, – посвященные пользуются большим авторитетом, так как добавляют к внешней жертвенной стороне служения еще и «внутреннее содержание». Они вправе высказываться от имени масс, ибо являются их частью.

Тот бородач на улице Ульм произнес слова, очень заинтересовавшие Мерша. «Сюзанна оскверняет нашу чистоту. Крадет ее у нас…» Что он хотел этим сказать? И почему девушка примкнула к этим террористам-идеалистам? Из политических убеждений? Или по какой-то иной причине?

– Ты сейчас куда? – внезапно спросил Эрве.

– В морг.

– Я тебе буду нужен?

– Да нет, не особенно.

– Тогда подвези меня к «Мартену», я оставил там свой велик.

Жан-Луи послушно свернул в сторону улицы Вожирар: опытный вояка, он знал, что своих солдат надо беречь, особенно если они не профи.

Эрве и в самом деле пора было вернуться в свое гнездышко и насладиться «негром в рубашке» – тошнотворным десертом из бананов, шоколада и сметаны; Жан-Луи помнил это фирменное блюдо бабушки, бывшей модистки.

Когда он задумывался о благополучном житье-бытье младшего брата, ему на память приходили прежде всего эти вот лакомства – такие приторные, что и завидовать не хотелось, даром что его-то никто не баловал и жизнь он познавал не на бабушкиной кухне, а на помойке, на куче дерьма, вот оно как…

Ну а главное, на сегодняшний вечер у него была намечена своя программа.

Притом сольная.

36

– А я тебе подтверждаю то, что сказал вчера.

– Да ты не сказал мне ничего путного…

– Я сказал, что убийца знает свое дело. Я имею в виду: разбирается в человеческой плоти. Он рассек тело жертвы от линии ключиц до лобка. Уверенно и профессионально.

– Каким оружием он пользовался?

Даниэль Герен достал с полки предмет и выложил его перед сыщиком на каталку.

– Я бы сказал, что таким вот садовым ножом. Фирма Opinel, номер десять.

Стальное нержавеющее обоюдоострое лезвие длиной около восьми сантиметров. Сталь хорошего антикоррозийного состава. Но это все не важно. Важно, что такими ножами часто пользуются в деревнях.

Мерш взял нож за рукоятку из оливкового дерева. Она, как и лезвие, была изогнутая, что делало это орудие убийства особенно опасным.

– Где ты его раздобыл?

– На базаре около Ратуши. Идеальный инструмент для подрезки кустов или для сбора винограда. А еще такими пользуются плетельщики корзин.

Сыщик положил нож на место. Теперь он знал об убийстве гораздо больше.

Герен повернулся к скрытому под простыней трупу. Сунув руки в карманы, с сигаретой в зубах, он смотрел на невидимое сейчас мертвое тело, которое сам вскрывал, исследовал, щупал, а потом зашил, предварительно вернув органы на место. Или нет?

– Это всё? – спросил Мерш.

Патологоанатом стряхнул на пол сигаретный пепел. Смесь запахов формалина и табака вызывала у Мерша головную боль.

– Ты хочешь знать, что она ела накануне вечером?

– Нет.

– Или когда у нее были последние месячные?

– Хватит. Укажи мне на что-нибудь, что позволило бы продвинуться вперед.

Герен рывком поднял простыню. Теперь тело было вымыто. Мерш снова увидел детское лицо Сюзанны – только сейчас оно казалось вылепленным из серой глины с синеватыми бликами.

– Все, что ты видишь вот здесь, – это вторичные разрезы.

– Ты хочешь сказать, что он ее кромсал уже после смерти?

– Да. Он прикончил ее, задушив махровым полотенцем – мне его привезли. Или же сперва искромсал и подвесил к потолку, а потом уж распотрошил. Девчонка могла задохнуться, крича сквозь полотенце.

– А как он извлек внутренности?

– Думаю, просто руками. А затем сделал надрезы, которые ты тут повсюду видишь.

Сыщик закурил сигарету и только после этого заставил себя оглядеть глубокие зияющие раны на теле – на плечах, на ногах, на груди и животе. Они ясно свидетельствовали о звериной, труднообъяснимой ярости. Убийца будто вымещал на Сюзанне свою ненависть ко всем женщинам, к плотским желаниям… а может быть, мстил за собственное бессилие…

– Ну а укусы?

– О, вот тут я обнаружил кое-что интересное. И неожиданное…

Герен запахнул простыню, как опускают театральный занавес. И, отвернувшись, начал копаться в одном из отделений картотеки, осторожно перебирая документы, словно его папки были человеческими органами, а страницы – клочками кожи, предназначенными для анализа. Наконец он достал пачку машинописных листков.

– Вот что я нашел в глубине укусов – если это вообще укусы! Лично я не знаю никого, кто имел бы такой рот. Это следы зубов или когтей. Я отдал их на анализ, и там обнаружились частицы кератина – это разновидность протеина, часто встречающаяся у живых существ. Кератин – главный компонент волосяного покрова на теле, шерсти, перьях, а также на рогах, когтях и клювах многих животных и птиц.

– То есть убийца заставил участвовать в этом какое-то животное?

– Именно так. Избавлю тебя от подробностей, но вокруг этих ранок обнаружились красные следы, какие бывают при сосании.

– И что это значит?

– Что какой-то зверь сосал кожу до тех пор, пока под ней не лопнули кровеносные сосуды.

Сыщику нужно было привести в порядок смятенные мысли, но, черт подери, эта информация никуда не вела, разве только к какому-то запредельному ужасу…

– Ты хочешь сказать, что это… вампир?

– Нет. Кровь никто не высасывал. Остались только вот эти жуткие следы. Ну почти как от страстного любовного поцелуя.

Потрясенному Жан-Луи явилось апокалиптическое видение: убийца, затерявшийся во всеобщем майском хаосе, держащий на сворке некое чудовище с круглой пастью, преследует юных девушек, чтобы потрошить их и приносить в жертву этой горгоне.

Любовные шашни Сюзанны, воззвания на стенах, маоисты – все это теперь отодвинулось на задний план. Так, может, Же-Эл понапрасну теряет время, взяв этот след? Но никакого другого пути он не видел. Разве что обойти зоопарки? Или накупить учебников биологии?

– А ты можешь раскопать поглубже эту историю со зверем-кровососом? – спросил он так безнадежно, словно кидал камень в бездонный колодец.

– Уже копаю, товарищ. Во всяком случае, с тобой не соскучишься!

37

Жан-Луи предупредил Деньо, что прекращает работу по внедрению в ряды повстанцев – даже сейчас, в мае 68-го, расследование убийства стояло на первом месте, – и попросил выделить ему для работы помещение в Божоне. Толстяк благосклонно предоставил в распоряжение сыщика целую анфиладу каморок под крышей, на последнем этаже здания в глубине двора. Именно то, что нужно.

Мерш подъехал туда к двадцати часам. Этим воскресным вечером мансарды уже начинали пустеть – их обитатели собирались на очередную демонстрацию. Сощурившись, он разглядывал студентов, неверной походкой покидавших свои каморки, – лохматых, неряшливых и грязных до невозможности. Как ни смешно, великие уличные сражения неизменно кончались на мостовой – если не в сточных канавах.

Он взобрался на верхний этаж, продравшись сквозь лестничную толчею и наугад здороваясь со встречными; ему нравились эта суета, эта всеобщая неразбериха.

Вот так, по его мнению, и должна была выглядеть жизнь. Жизнь, связанная с жестокостью и бумагомаранием… Жизнь сыщика.

Берто был уже по горло в работе; сидел перед грудой пыльных досье, которые, наверно, доставил сюда на своем трехколесном друге. Он расположился на полу, зажав в зубах карандаш, скрестив ноги и окружив себя связками документов и пачками копирки.

– Вот тут, – объявил он, шлепнув ладонью по кипе бумаг, лежавшей рядом с ним, – собраны убийства с начала тысяча девятьсот сорок пятого года, похожие, пусть даже и отдаленно, на наше дело. Все осужденные родом из Панамы, и каждый из них был способен распотрошить бедную женщину.

Развернувшись на сто восемьдесят градусов прямо на заднице, Берто пнул пяткой (он был в носках) другую кипу документов:

– А вот это истории болезни психов из больницы Святой Анны, которые могли бы совершить такое. Да-да, птенчик мой, – как видишь, я здорово поработал! Вот они, все тут – горяченькие, прямо со сковородочки!

Мерш скинул куртку и оглядел бумаги, заполнявшие все пространство каморки; сложенные стопками на полу и на двух массивных конторских столах, они должны были послужить им для работы в этом их штабе.

– А телефон здесь имеется?

Берто, изображая слугу, подносящего аппарат своему хозяину-аристократу, сделал вид, будто тянет за шнур:

– Пожалуйста! Особая линия, специально для нас!

Мерш улыбнулся: присутствие Берто всегда его успокаивало.

Помощник, кряхтя, поднялся с пола: этот молодчик весил не меньше центнера. Глядя на него, Жан-Луи всегда думал о цветастых колготках марки Dim. Своими кричащими расцветками те напоминали водолазки, туго облегавшие пухлые телеса Берто.

Сегодня он выбрал цвет «яркий красный».

– У нас в распоряжении целая ночь, чтобы изучить всю эту хрень, – объявил помощник.

Мерш был ему благодарен за то, что он не упоминает о последних событиях, словно оба они находились в своем обычном кабинете 36-го отделения полиции и ничто, кроме их расследования, не заслуживало интереса.

Франция могла качаться с боку на бок, как корабль в бурю, но они все равно останутся на своем посту, разбираясь в этом жутком преступлении и гоняясь за убийцей.

– Ты успел опросить жильцов дома и соседей?

– А как же. Я прошелся по кварталу, но ведь все случилось ночью, а нынешняя весна не очень-то щедра на свидетелей. Люди замуровались в домах в ожидании гражданской войны. Так что никто ничего не видел и не слышал.

Жан-Луи кивнул; он был убежден, что для совершения злодеяния убийца воспользовался царившим хаосом: наметил жертву, пошел за ней и застал врасплох, пока все – восставшие, полицейские, обитатели квартала – смотрели в другую сторону.

– А что родные?

– Они в шоке. Завтра приезжают из Нима. Придется везти их в морг для опознания.

Вот этого Мерш всегда старался избегать. Дежурные соболезнования, пустые слова и обещания, которые ничему не помогали, – и все это в едком запахе формалина, под рыдания близких.

– А ты не мог бы сам ими заняться? – осторожно спросил он.

– Ну конечно – самая грязная работа достается нам, бедным рядовым сыщикам. Смотри – инспектор принес еще вот это!

И Берто протянул ему конверт из крафтовой бумаги формата 10 × 18. Мерш вынул из него снимки и несколько секунд их разглядывал; на черно-белых фотографиях подвешенное к потолку тело Сюзанны напоминало безымянную жертву какого-то старинного обряда посвящения.

Он сунул конверт в карман и осмотрелся. Стулья и столы были свалены грудой у дальней стены комнаты. А черная доска посреди всего этого бедлама напоминала о школьном классе.

– Ну-ка, подсоби мне.

Они вытащили доску из общей кучи и установили ее. Теперь можно было наклеивать туда фотографии и протоколы обследования, записывать имена, фиксировать связи и совпадения.

– Вообще-то, я наведался в квартиру этой малышки…

Мерш резко обернулся. И сразу же учуял в воздухе электрический разряд. У Берто была одна слабость: он всегда приберегал самую эффектную информацию на финал разговора, чтобы придать ей особую пикантность.

– И нарыл что-то интересное?

– Н-ну, кое-что есть…

Покопавшись в своем рюкзаке, он вытащил оттуда прозрачный полиэтиленовый пакет и театральным жестом швырнул его на стол. В первый момент Мерш даже не понял, что это такое.

– Где ты их нашел?

– Под паркетиной.

Мерш увидел несколько десятков упаковок ЛСД – крошечных прозрачных пакетиков, украшенных изображениями сердечка, цветочка, грибка, Будды…

– Но ведь Сюзанна не баловалась наркотой, это в один голос утверждают все свидетели.

– Тогда, значит, она была дилером. Остается только разузнать, кто ее снабжал кислотой.

Вот и новый след – новый и неожиданный.

Мерш по опыту знал, что одно преступление влечет за собой другое. И не правы были те, кто полагал, будто зло гнездится повсюду: убийцу куда легче разыскать среди торговцев наркотой, чем, например, среди филателистов.

– Отлично, Берто! Займемся этим завтра же.

С этими словами Мерш облачился в куртку.

– Куда это ты?

– Хочу кое-что проверить. А ты для начала просмотри досье. Я вернусь через пару часов.

– Jawohl, мой генерал!

– Кончай с этим, я сейчас не расположен к шуткам!

– А когда ты был к ним расположен?

38

Оставалась еще одна загадка, которую Мерш пока не решил, – положение мертвого тела. Оно, как утверждал Герен, напоминало фигуру Повешенного в Таро. Было уже девять часов, и, откровенно говоря, теперь, когда Мерш не собирался больше взрывать Париж и будоражить манифестантов, ему было плевать, чем занимается столица в этот воскресный вечер. Он успел подзаправиться в туалете Божона, и теперь от него несло дурью. Химической, конечно, но какое это имеет значение – лишь бы забрало… Все, что ему сейчас требовалось, – это ярмарка с карточной гадалкой, достойной этого звания.

Доехав до набережной, он круто свернул на восток, к Шарантонским воротам, туда, где расположился цирк Гаспарино. В апреле прошлого года один из их клоунов был заподозрен в убийстве парня-гомика, промышлявшего на улице Святой Анны.

Мерш уже бывал в тех местах и знал, что найдет цирковую труппу на лугу Рёйи, где она пробудет до июля месяца. У них наверняка есть ясновидящая, которая погадает ему на картах.

Проехав по набережным до почти заброшенной деревни Берси, Мерш свернул к бульварам Маршалов. С наступлением ночи пейзаж становился все мрачнее. Ни одного лучика света, а вскоре сыщик и вовсе очутился в кромешной тьме.

Он смутно угадывал в этом мраке пустыри, бидонвили[58] – все эти заброшенные места, называемые в старину укреплениями. Там же он различил рельсы вокзала Ла-Рапэ, похожие на металлические лианы, змеившиеся по пустырю, между сорняками.

Луг Рёйи выполнял роль прихожей Венсенского леса. От Международной колониальной выставки 1931 года остались развалины, занимавшие огромный зацементированный участок, нечто вроде посадочной полосы, – десять гектаров давно заброшенной земли, годной лишь на то, чтобы каждую весну, начиная с 1964 года, открывать здесь Тронную ярмарку.

Эспланада находилась на возвышенности, и Мерш, сидя за рулем своей «дофины», вскоре разглядел вдали крупные буквы на арочном портале, а за ним – цирковые балаганы с погашенными огнями. Высоченные аттракционы вырисовывались на фоне неба, как сухие деревья; их мачты напоминали виселицы. Нет ничего мрачнее такой вот призрачной ярмарки, покинутой посетителями.

Заехав на стоянку, он вышел из машины и вздрогнул, несмотря на жару. Под ногами шуршали грязные, гонимые ветром обрывки бумаги. В канавках вдоль тротуаров шныряли крысы. Казалось, люди покинули это место через несколько часов после атомной тревоги. Железные вывески с замогильным скрипом вращались на шестах, теплый ветер подвывал так уныло, словно решил навести тоску на все живое.

Мерш смутно помнил, что цирк расположен где-то слева, на пустыре рядом с ярмаркой. И действительно, очень скоро он увидел красно-золотой купол, похожий на гигантской волчок, а в стороне от него различил выцветшие крытые фургоны. Ему вспомнился музей Гревен…[59] и еще шарманка, которая была у него в детстве; она наигрывала песенку «Моя прекрасная елка».

И не спрашивайте у меня, почему…

Цирк… Мерш всегда его ненавидел. Этот запах опилок и зверей, эти дурацкие репризы, оркестр, состоящий из одних только труб да медных тарелок, сквозняки, дувшие вам в спину так, что вы дрожали от холода на своей скамейке… И вот он снова бродит между покосившимися фургонами и клетками, поставленными прямо на землю.

Его встретили запахи цирка – вонь прелой соломы и спящих животных. И сквозь прутья клеток он невольно высматривал львов с тусклыми гривами, унылых обезьян, дремлющих собак… Казалось, весь этот замкнутый мирок кемарит в ожидании конца антракта, чтобы снова взяться за работу. Единственное преимущество цирковых повозок состояло в том, что на них значились имена хозяев, выписанные цветными буквами в затейливых рамках.

Наконец он обнаружил то, что искал, – фургон на колесах, с надписью по бокам: «Сара, знаменитый медиум»; внизу была разъясняющая иллюстрация – Шахразада с пышными формами и лицом, наполовину закрытым черной вуалью, поверх которой смотрели два глаза, обведенные черной же краской. Он трижды громко стукнул в дверь и испугался: вдруг она упадет.

– Кто там?

Мершу захотелось отпустить шутку: мол, что же это за провидица, если не может угадать, кто таков ее ночной гость?

Но он удержался и коротко ответил:

– Полиция!

39

Вместо танцовщицы под семью покрывалами ему пришлось удовольствоваться низенькой женщиной лет пятидесяти. Черное платье с пуговками на манжетах, белый воротничок с острыми уголками. Лицо серьезное, на очках вместо дужки веревочка; перманент с крутыми, сбрызнутыми лаком завитками, спадающими на правый глаз: заколки тщетно пытались сдержать эту непокорную гриву.

Жан-Луи еще не успел сесть, а Сара уже достала карточную колоду. Ее манера тасовать карты – главный признак профессии – и массивные перстни, сверкавшие чуть ли не на всех пальцах, свидетельствовали не только о владении ремеслом гадалки. Скорее, это походило на сообщничество, на некую давнюю связь, основанную на взаимном доверии…

– Бросьте, мадам. Я пришел не за этим.

Маленькие глазки хищной ночной птицы впились в него поверх очков.

– Сюда всегда приходят только за этим.

Мерш порылся в кармане куртки:

– Сегодня карты тасую я.

И выложил на стол фотографии трупа Сюзанны. Гадалка застыла от ужаса, потом несколько раз перекрестилась.

– О господи… Кто же сотворил такое?

– Вот в том-то и проблема. Вам знакома эта поза?

– Поза?

Только тут Мерш заметил, что положил снимки вверх ногами, отчего гадалке показалось, будто Сюзанна стоит на одной ноге. Он резко развернул фото. И вдруг обратил внимание на то, что Сара косит на левый глаз. С таким дефектом зрения да еще при эдакой гриве, спадавшей на другой глаз, дамочка вряд ли хорошо видела. Но может, именно поэтому она лучше прозревает нечто потустороннее – будущее, прошлое? И невидимое…

Как бы то ни было, сейчас гадалка утратила дар речи.

– Ну так что это за поза?

– Это… это поза Повешенного.

– Точно. И что же она означает в картах Таро?

– Я не могу вам ответить. Повешенный сам по себе ничего не означает.

Она говорила полушепотом. Из ее рта, напоминавшего куриную гузку, сочилась слюна.

– Ну-ну, все же постарайтесь.

– Карты… они, знаете ли, как жизнь, – пробормотала она. – Любое событие, взятое в отдельности, не имеет смысла. Его всегда нужно объяснять в сочетании с другими, сопутствующими… Простите, вы не могли бы убрать эти снимки?

Жан-Луи спрятал фотографии.

– А теперь покажите мне карту с Повешенным, – приказал он.

Постукивая перстнями, гадалка перебрала карты и вытащила из колоды человека, подвешенного за одну ногу не то к древесному суку, не то к виселице. Красные шоссы, синие башмаки с загнутыми носами, синий камзол, волосы того же цвета… Казалось, он то ли грезит, то ли чего-то ждет, откинув голову и заложив руки за спину…

– Повешенный – это двенадцатый аркан марсельского Таро. – И Сара указала на перевернутое тело. – Вот видите – это поза ожидания, отдыха.

– Но не поза несчастья или невезения?

– Нет. Повешенный ждет, он предоставляет событиям прийти к нему… Но сам не вмешивается, просто смотрит и размышляет. Эта карта означает… как бы сказать поточнее… терпение и покорность судьбе.

– То есть ничего отрицательного, угрожающего?

– Она может указывать и на тюремное заключение. К примеру, я попала в какое-то безвыходное положение. Не могу сдвинуться с места. Ничего не могу сделать… Или же это зависимость от кого-то или чего-то, понимаете?

Наступила пауза. Жан-Луи барабанил пальцами по столу – то ли нервно, то ли разочарованно, то ли все вместе.

Гадалка продолжала, теперь уже увереннее:

– Повешенный советует вам ждать – ждать и размышлять…

Мерш почувствовал, как ему за воротник стекает струйка пота. Этот фургон – настоящая парилка, а он сидел, не сняв куртки.

– Только не думайте, что он появился в вашей жизни случайно. Здесь случайностей не бывает – есть только встречи.

– Ну-ну, приберегите ваши бредни для дурачков!

Внезапно ее цепкая рука легла на пальцы Жан-Луи.

– Послушайте меня: вы ведь ищете убийцу, так?

– От вас ничего не скроешь.

– А я вижу кого-то другого. Кого-то очень близкого к вам. Вижу, как вы идете вдвоем…

Мерш с трудом сглотнул слюну. Внезапно открылась какая-то новая область его мозга – нечто вроде личного кабинета, который он старательно держал на замке. Царство суеверия, чего-то неведомого, зыбкого…

И теперь сыщик боялся этой маленькой, вроде бы обыкновенной женщины, обладавшей такой необъяснимой проницательностью…

– Вы ведь братья, не так ли?

– Да, – в ужасе пробормотал он себе под нос.

Пальцы гадалки еще крепче впились ему в руку; зловещий взгляд сверлил его лицо.

– Вы думаете, что преследуете убийцу, а на самом деле это он преследует вас.

– Что?!

– Вы его разыскиваете, верно? Но одновременно и он охотится за вами, понимаете?

Мерш резко вырвал руку из пальцев гадалки и вскочил, стукнувшись головой о потолок.

– Я пришел сюда не для того, чтобы слушать ваши бредни!

Сыщик уже отступал к двери, когда гадалка протянула к нему руку, расставив пальцы буквой V – символом победы.

– Он вас ищет. Но не вас одного. – Тут она воздела эти два пальца к потолку. – Он ищет вас и вашего брата.

Не отрывая взгляда от ее совиных глаз, Мерш ощупью нашел дверную ручку. Фургон качался из стороны в сторону, точно лодка на волнах.

– Вы… вам больше нечего мне сказать?

Гадалка прикрыла глаза и провела языком по губам. Потом скупым жестом перевернула верхнюю карту колоды. Сыщик ровно ничего не понимал в этих фокусах – он чуял только одно: эта карта сулила катастрофу.

Там был изображен скелет с косой в руке; он стоял на черной земле, откуда высовывались головы, руки, ноги…

– Это еще что? – еле слышно пролепетал сыщик. – Смерть, что ли?

– Нет. Это Безымянный Аркан, тринадцатый аркан марсельского Таро.

– И что же… что он означает?

– Что нужно начисто забыть о прошлом. Освободиться от всего, что вам мешает.

– Не понимаю.

Гадалка указала пальцем на нижнюю часть карты:

– Черная земля – это бессознательное. Истина – внутри вас. Там-то и нужно ее искать.

– Вы о ком это говорите?

– О вас обоих, да-да… Два брата, верно? Значит, два лика одной и той же реальности.

– Бессмыслица какая-то…

Сара подняла голову. Казалось, теперь эта женщина с ее круглыми глазами и дерзкой завивкой подшучивает над ним.

– Убийца… – пробормотала она, облизывая губы. – Он ждет, он наблюдает… Делайте то же самое, и вы узнаете.

– Да вы просто безумная старуха!

Жан-Луи рывком распахнул дверь, но потом внезапно остановился на пороге.

– А почему у вас такой черный язык?

Гадалка бегло усмехнулась, и сыщик отчего-то подумал о ключике от ящика Пандоры.

– Потому что мое слово писано несмываемыми чернилами. Я подобна книге. Я – словарь минувшего и будущего. Я – порождение дней и ночей.

40

Николь рассказала сыщику далеко не все. А собственно, почему она должна была поступить иначе? Либо ты соглашаешься сотрудничать, либо нет. Самой важной информацией, которую она скрыла, было имя дружка Сюзанны. Не сказать, что он был главным и постоянным любовником, но все же, несомненно, много для Сюзанны значил. И звали его Дени Массар. Николь видела его пару раз, не больше, но сразу же поняла, почему Сюзанна сходит по нему с ума. Этот парень – красивый, темпераментный, восторженный – был студентом «Эколь Нормаль», но бросил все, чтобы стать своим на заводах «Ситроен» в Жавеле. Кто мог с ним сравниться?! И вот Николь, после ночи, проведенной в слезах, молитвах и раздумьях, приняла важнейшее решение – провести собственное расследование.

Ведь именно она лучше всех знала Сюзанну. Могла восстановить в памяти последние дни подруги, расспросить всех, с кем та общалась, и в итоге напасть на след убийцы, заставшего ее врасплох… Да, она сделает это, притом куда быстрей, чем сыщики, которые завязли в студенческой среде, словно охотники, заплутавшие в утином болоте.

Человек, который приходил к ним домой и расспрашивал Николь, внушил ей только злость и отвращение. Типичный фашист, который сперва бьет, а уж потом задает вопросы…

Настоящий зверь, наверняка бывший каратель, воевавший в Алжире, где убивал направо и налево, палач и мерзавец. Разве такой субъект способен разыскать убийцу Сюзанны? Да никогда в жизни!

Вдобавок этот план поможет ей унять горе. Не хочет она сидеть и лить слезы как последняя идиотка! Сперва она понадеялась на помощь Сесиль, но после телефонного разговора с подругой поняла, что та не потянет. Сесиль была не готова разыгрывать сыщицу. Так что пускай остается дома и рыдает, пока она, Николь, занимается всем этим.

Итак, сегодня утром она встала, чувствуя особый прилив новой, лихорадочной энергии. Душ, завтрак, велосипед. Направление – Жавель, где расположены заводы «Ситроен».

Николь никогда не бывала там, да и вообще близко не подходила к Пятнадцатому округу Парижа. Она катила по набережным Сены, раздумывая о том, вернулись ли рабочие в цеха в этот понедельник, 27 мая. По радио объявили, что Помпиду и профсоюзы пришли к согласию. Минимальную зарплату подняли до трех франков в час, общую – на семь процентов, рабочая неделя сократилась до сорока часов, а профсоюзы получили право свободно действовать на предприятиях… Интересно, достаточно ли этого, чтобы пролетарии приступили к работе? Непонятно! Николь сошла с велосипеда и припрятала его в укромном месте, метрах в двухстах от заводов, – чтобы не украли.

Честно говоря (хотя Николь не призналась бы в этом даже под пыткой), она боялась арабов – тех, кого ее отец называл bicots – козлами. Это был совершенно необъяснимый страх, почти панический, родившийся еще в детстве, в те времена, когда мать рассказывала ей, что все арабы – сатиры, развратники с темными лицами, которые тискают девочек во время сеансов в кинотеатрах.

Поразмыслив, Николь решила надеть комплект из светлой джинсы – рубашку и брюки – и подпоясаться ниже талии широким ремнем. Плюс шейный платочек, вот и весь наряд. Может, в нем она и не походила на работницу, но, по ее мнению, этот ансамбль напоминал ковбойский, то есть вполне годился для исследования нового, незнакомого мира.

Империя заводов «Ситроен» занимала площадь в пятьдесят с лишним тысяч квадратных метров. На набережной Сены стояло длинное белое административное здание, увенчанное двумя квадратными башнями и логотипом «CITROЁN». А позади него тянулись черные заводские корпуса, скошенные крыши которых, если смотреть на них сверху, вероятно, напоминали мехи гигантского аккордеона.

С первого взгляда было ясно, что никто и не собирается возвращаться к работе. Стены завода пестрели воинственными лозунгами: «Забастовка на 100 %», «Оккупация района», «Ситроен – объединимся!», «Заводы – рабочим!», «Мы за сокращение рабочего дня без сокращения зарплаты!»… Одни рабочие охраняли вход, другие играли в петанк, третьи жарили сосиски на костре (сосиски – в десять часов утра!).

Внезапно перед Николь вырос парень в каскетке, лихо надвинутой на один глаз.

– Тебе чего? – спросил он.

– Я приехала повидаться с другом.

– Это у тебя-то дружок на «Ситроене»?

– Он забастовщик. Работает вместе с вами.

– Здесь больше никто не работает.

– Ну вы понимаете, что я имею в виду.

– Ты что – студентка?

– Да. И мы, студенты, солидарны с вами.

Внезапно парень грубо схватил ее за руку.

– Ладно, так и быть, красотка, – сказал он, с ухмылкой разглядывая ее безупречно чистые пальчики. – Мы тут все друг другу приятели.

Он махнул своему напарнику, и тот со скрипом приоткрыл тяжелую створку.

Николь протиснулась внутрь и очутилась в гигантском то ли ангаре, то ли складском помещении… она ничего не понимала в промышленной терминологии. Здесь не было станков и машин: помещение представляло собой нечто вроде выставки последних моделей «ситроен-2CV». Сотни рабочих в обычной одежде бродили без дела, играли в белот, пили вино – словом, расслаблялись. Некоторые еще только вылезали из упаковочных картонных коробок, где ночевали.

Пересекая помещение, Николь представляла себе, что идет по широкому лугу, где в дождливый день играют дети. Только у этих детей был странный вид. Жирные, словно напомаженные, волосы, глаза в окружении глубоких морщин, кожаные куртки… Многие из них явно были иностранцами. «Портосы» – как их называли – носили висячие усы; «алжирцы» щеголяли в беретах и слишком просторных куртках. Сплошной карнавал жалких персонажей в поношенной одежде: вязаные пуловеры, криво завязанные галстуки, свитеры с высоким воротом. Да и разговоры вокруг нее велись на разных языках, так что она с трудом разбирала отдельные слова; в общем, полная неразбериха…

Эдакие люди второго сорта… «Эй, ты сама-то себя слышишь, милая моя? – подумала Николь. – Что это за буржуазная спесь?!»

Она долго героически шла вперед… Наткнулась на группу женщин, вернее сказать – девушек примерно ее возраста, на чьих лицах отражались все тяготы ежедневной работы и возвращения домой: без сил, в пригород, на поезде… Она и хотела бы им посочувствовать, но первое, что бросилось ей в глаза, – вопиющая вульгарность их облика.

Ну вот, опять эти буржуазные предрассудки!..

Потом Николь очутилась в следующем зале, где царили едкие запахи смазки и остывших станков… Здесь также расположились забастовщики; люди сидели без дела, балагурили…

И там-то наконец она его увидела.

Дени Массар, в спецовке кочегара и грубых башмаках, сидел на деревянном ящике. Чувствовалось, что он в восторге от своего маскарада.

Эта униформа свидетельствовала о мятеже, об отказе строить карьеру, стать чиновником высшего разряда на службе у системы. Такими вот были эти революционеры – бо́льшие роялисты, чем сам король, бо́льшие рабочие, чем настоящие рабочие.

Николь подошла ближе. Буйная черная шевелюра, небесно-голубые глаза – Дени Массар выглядел ангелом… Вокруг него, на полу, сидели рабочие – выходцы с Юга, португальцы, арабы, негры – и слушали его так благоговейно, словно им проповедовал сам Христос.

– Привет! – сказала Николь, встав перед ним.

41

– Привет, – ответил он сдержанно, не выказывая никакого удивления.

Казалось, он ее узнаёт, но не более того. Еще одна из когорты истеричных студенток, которые вертятся вокруг него, не понимая глубинного смысла его борьбы.

Он взмахом руки отпустил рабочих, которые безропотно удалились, шурша спецовками и распространяя вокруг себя застарелый запах табака.

– Ты меня помнишь?

– Конечно, – ответил он тоном, который ясно свидетельствовал об обратном.

– Я Николь, подруга Сюзанны.

– Да-да… – рассеянно ответил он, собирая с пола разбросанные письма. Ничто не могло застать его врасплох. И никто. Он был выше всего этого, намного выше.

– Значит, ты тут заделался писцом?

– Да, для иностранцев.

– И наверно, говоришь по-португальски? И пишешь по-арабски?

– Да вот, выучился.

Сюзанна рассказывала ей, что Массар был поистине выдающейся личностью, он затмевал даже своих профессоров. Настоящий гений, способный в рекордно короткое время освоить любую область знаний.

– Так что ты хотела? – спросил он, вытаскивая из нагрудного кармана пачку «Голуаз», которую протянул Николь.

Она взяла сигарету, чтобы попасть в струю, и он дал ей прикурить, резко чиркнув спичкой по коробку. Нагнувшись, Николь заметила, что руки у него такие же гладкие и ухоженные, как у нее, как у Эрве, – словом, как у всех протестующих с улицы Гей-Люссака.

Массар был сыном банкира из Нёйи-сюр-Сен; его богатое семейство уже много поколений жило в этом городке. Деньги, интеллект, красота – все это досталось юноше в наследство, без всяких усилий с его стороны… Но он отверг эти блага и ушел сюда, в эту кузницу автомобилей.

– Ты, наверно, пишешь письма их родным? – спросила Николь, стараясь сдерживать кашель при каждой затяжке (сигареты были отвратительные).

– Они сами их пишут, – ответил он, – я только фиксирую их на бумаге…

– И они с гордостью рассказывают родным про забастовку, да?

Массар ответил с самодовольной усмешкой, которая не понравилась Николь:

– Они-то как раз не хотят писать о ней на родину. Иначе их семьи побоятся, что им перестанут платить или вообще выгонят.

Николь, расхрабрившись, торжественно объявила:

– Рабочие так сбиты с толку, что не способны найти дорогу к свободе!

Массар несколько мгновений смотрел на нее, покачивая головой. Его голубые глаза под темными кудрями, спадавшими на лоб, поблескивали холодным, бесстрастным светом. Казалось, он думал: «Очередная папенькина дочка, которая ни черта не смыслит в рабочем движении!». Ну и ладно! Он имел полное право презирать ее. Сам-то он уже перешел Рубикон.

– Так что конкретно тебе нужно?

– Я ищу Сюзанну.

– Зачем?

Николь ушла от прямого ответа:

– Когда ты ее видел в последний раз?

– Я задал тебе вопрос: зачем ты ее ищешь?

– Она исчезла.

– Что значит «исчезла»?

Николь постаралась ответить как можно уклончивей:

– Да вот… я не видела ее с пятничной демонстрации.

– Ну, тут не о чем волноваться.

Николь увидела рядом ящик для инструментов и села на него. От запаха машинной смазки у нее сейчас же запершило в горле.

– Не о чем волноваться? – повторила она. – Ты же знаешь, что студентов сотнями арестовывают каждую ночь. И что некоторые из них оказываются в больницах. А некоторые – и на кладбище.

Массар кивнул – значит она попала в цель.

– Я-то сам на демонстрации не хожу.

Он сказал это презрительным тоном, означавшим: «Я до такого не снизойду!»

– Так вот, я повторяю свой вопрос: когда ты ее видел в последний раз?

– Кажется, во вторник или в среду, уже не помню.

– И где же?

– Да здесь. Она мне кое-что принесла.

– Что именно?

– Жратву, курево.

«Вот идиотка!» – подумала Николь и тут же упрекнула себя за такой отзыв о погибшей подруге.

– Она тебе что-нибудь рассказывала?

– Да ничего особенного.

– А про демонстрации говорила?

– Ну как же! Сюзанна у нас пылкая революционерка! Настоящая!

На какое-то мгновение Массар словно бы покинул свою башню из слоновой кости и невольно выказал искреннее уважение к таким людям, как Сюзанна.

– А ты не знаешь, где она сейчас? И есть ли у нее новые товарищи?

– Ты о чем?

– Ну, может, она на баррикадах или в «Аксьон женераль».

Массар с минуту помолчал, глядя на тлеющий кончик своей сигареты.

– Не знаю… Сейчас все друг с другом болтают, все друг другу товарищи… Смешение разных людей порождает единство, иными словами – единое мышление…

Неожиданно Массар обнаружил свою истинную натуру: в глубине души он оставался интеллектуалом, человеком, который считает народ стадом покорных баранов.

– А ты не знаешь, была ли она знакома с кем-нибудь таким, кто ее пугал? Она не жаловалась, что ей угрожают?

И тут Николь осознала, что задает те же самые вопросы, которые услышала от вчерашнего сыщика.

– Да она чувствует угрозу ровно так же, как тысячи нынешних студентов, – со стороны спецназа, внедренных полицейских, фашистов…

– А больше ни от кого?

Маоист вытянул и скрестил ноги: казалось, он чувствовал себя в этой синей рабочей спецовке уютно, как младенец в колыбели.

– Вообще-то, в последнее время Сюзанна как-то изменилась, – вполголоса проговорил он.

– В каком смысле?

– Ей хочется все большего и большего.

– Чего – большего?

– Демонстраций, забастовок…

– Она что – решила перейти к вооруженной борьбе?

– Ну нет, – улыбнулся Массар, – просто она видит дальше…

– Я не понимаю. Объясни, пожалуйста.

Массар покачал головой. Его взгляд смягчился. Он вынул новую сигарету.

– За каждой революцией стоит нечто мистическое, – назидательно сказал он. – Нечто более великое, чем народ.

– Я все-таки не понимаю…

– Есть идея, что всем происходящим управляет некая высшая воля.

– Ты имеешь в виду… историческую диалектику?

– Не только… Некто вроде бога – улавливаешь?

Николь пришла в полное недоумение. С тех пор как Маркс объявил религию опиумом для народа, о боге давно уже позабыли. Любая религия была врагом классовой борьбы, препятствием на пути шествия мировой Истории.

– Ну не знаю… – протянула она. – Сюзанна была… Я хочу сказать: Сюзанна – атеистка.

– Ошибаешься. Сюзанна – мистик.

Николь припомнила, что ее подруга занималась йогой, но это никак не превращало ее ни в индуистку, ни в буддистку.

– И что это за мистицизм?

– Точно не знаю. Но она ищет нечто иное. И победа пролетариата для нее уже не главная цель в жизни.

Массар умолк. Казалось, его, как и Николь, угнетали воспоминания о Сюзанне и ее причудах.

– Мне известно, что она общается с какими-то людьми… – продолжал он.

– С активистами?

– Да, с активистами, но иного порядка… Возможно, тут замешана религия…

Вот так новость: неужели Сюзанна связалась с какой-то сектой или особой конфессией?

– Откуда у тебя такая гипотеза?

Массар устремил на Николь свой прекрасный лазурный взгляд, переливчатый, как морские волны под солнцем. Казалось, он изучает девушку: можно ли ей довериться?

– Ну, когда мы занимаемся любовью… – внезапно прошептал он.

К счастью, Николь сидела, потому что ноги ее внезапно обмякли.

– Сюзанна ненасытна, понимаешь? – продолжал юноша.

Николь не имела никакого желания узнавать об интимных привычках своей погибшей подруги.

– И ей хочется все большего и большего, – продолжал Массар. – А уж ее манера… в общем, от раза к разу она ведет себя все страннее.

Любопытство Николь перевесило ее скорбь.

– Это как, например?

Массар затянулся и выпустил в потолок облако дыма.

– Теперь она требует, чтобы мы занимались любовью на красной простыне, которую она приносит с собой. А уж какие позы она изобретает… Такого я никогда не видел.

– Ну, может, ей так нравится…

– И еще: перед тем как лечь в постель, ей обязательно нужно выпить спиртного… Словом, все это похоже на какую-то церемонию или ритуал. А уж во время самого… акта… это превращается в истинное безумие.

– В каком смысле?

Новая сигарета. Казалось, Массар чувствует облегчение оттого, что может перед кем-то излить душу.

– Представляешь: она говорит с моим… – Тут он на миг замялся. – Ну, в общем, с моими гениталиями…

Николь с трудом удержалась от смеха.

– И что же она им рассказывает?

– Откуда я знаю?! Она говорит на каком-то неизвестном языке.

Николь призадумалась: может, Сюзанна ударилась в какое-нибудь, к примеру, колдовство? Вот ведь и тот сыщик с хамскими манерами упоминал о странных вещах, обнаруженных у нее в квартире, – может, это что-нибудь вроде приворота?

И тут Массар, словно подтверждая ее подозрения, продолжил:

– А однажды я заметил, что она собирает мою сперму и свои собственные секреции.

Николь онемела от изумления… Такую Сюзанну она не знала.

– В другой раз она что-то начертила пальцем на полу. То ли слово, то ли просто какую-то букву, не знаю…

Николь удивила откровенность Дени. Видимо, после такого признания ему полегчало. Предводитель маоистов плохо переносил эти фокусы с магией…

– Ты уверен, что не можешь назвать мне хоть какие-то имена? – настойчиво спросила она. – Какого-нибудь знакомого гуру или другого духовного отца?

– Нет, она никогда ни о ком не упоминала.

Николь встала. Что ж, охота удалась, хотя она еще не могла оценить всей важности полученной информации.

– Ну а ты сам, – спросила она из чистого любопытства. – Что ты об этом думаешь?

– О чем – об этом?

– О Боге.

Массар рассмеялся, и это был искренний, обезоруживающий смех.

– Бог умывает руки в святой воде. А здесь отчищают руки песком. Вот и вся разница между теорией и практикой. Лично я предпочитаю практику.

42

Николь покидала завод растерянная и рассерженная. Она не узнавала Сюзанну в этой новой ипостаси, но, главное, никак не могла понять, почему подруга не обсуждала все это с ней. Ведь они втроем, если считать Сесиль, поклялись ничего не скрывать друг от дружки.

Так Николь и перебирала все эти мысли, пока внезапно не наткнулась на двоих людей, которых меньше всего ожидала встретить здесь, на заводе, да при этом еще и вместе, – на Эрве и того нахального сыщика. Не успела она раскрыть рот, как этот последний спросил:

– Ты что здесь делаешь?

– А вы-то сами? – отрезала она.

– Это тебя не касается. Так что ты здесь разнюхивала?

Николь даже не снизошла до ответа: она сверлила взглядом Эрве, который втянул голову в плечи, напоминая страуса, нырнувшего в песок.

– А ты? – спросила она. – Что ты здесь разнюхиваешь на пару с этим сыщиком?

В ответ Эрве что-то невнятно пробормотал, и Николь разозлилась:

– Негодяй! Ты что, продался полиции?

При этих словах сыщик нагло ухмыльнулся – так, словно ему плевать на весь белый свет:

– Успокойся, он мой брат.

Николь онемела от изумления. Она и представить себе не могла, что у полицейских бывает какая-то родня. В ее понимании это были враги, подобные роботам – ни сердца, ни привязанностей.

– Это… правда? – растерянно спросила она у Эрве.

– Правда, – пробормотал он.

Николь не знала, что и сказать. Сыщик тут же воспользовался ситуацией:

– Так с кем же ты здесь встречалась?

– Это мое дело.

– С Дени Массаром?

– Возможно.

Он шагнул к Николь, и она инстинктивно попятилась.

– Ты начинаешь меня раздражать, дорогуша. Я провожу уголовное расследование, и мне совершенно не нужны ваши идиотские акции и прочая революционная хрень, поняла? – И он грубо схватил ее за плечо. – Дружок Сюзанны – маоист, который организует здесь, на заводе «Ситроен», забастовочные пикеты. Это с ним ты приехала повидаться?

Николь, понурившись, пробормотала:

– Да.

– Он с тобой говорил?

– Да. Отпустите меня.

Сыщик разжал руку и сделал шаг назад.

– Что он тебе рассказал?

Девушка выхватила сигарету из пачки и начала нервно рыться в сумке в поисках зажигалки. Этот тип ее пугал. Сунув руку в карман, он достал зажигалку, дал ей прикурить и повторил:

– Ну, что же он рассказал?

Вокруг них начали собираться рабочие: им явно не нравились бесцеремонные манеры сыщика. Так с дамами не говорят.

– Пошли отсюда, – буркнул полицейский.

Они отошли подальше, к автостоянке. И тут Николь с некоторым опозданием осознала свое преимущество: ведь она теперь располагает важными сведениями, которыми Массар ни за что на свете не станет делиться с сыщиком – особенно с учетом деликатности темы.

А тот стоял, скрестив руки на груди, и ждал ее ответа. Эрве держался в сторонке, демонстрируя истинно мужскую выдержку.

– Все это сложно, – наконец пробормотала девушка.

– Почему? Что именно сложно? Да говори же, черт возьми, иначе я тебя арестую!

Николь опять вытащила сигарету из пачки. И, чувствуя, что ремень ей давит, сменила позу: оперлась на одну ногу и слегка согнула другую – именно так стояла манекенщица на фотографии в каком-то из модных журналов ее матери.

– Советую понизить тон, – сказала она. – А иначе берегись: я закричу, что меня насилуют.

Сыщик вздохнул:

– Не забывай, что твою подругу зверски убили. И если ты разузнала что-нибудь, что может помочь следствию, ты обязана это рассказать.

Николь выпустила облачко дыма, прищурилась, чтобы он не ел глаза, и спросила у Эрве, демонстративно игнорируя сыщика:

– Ну а ты почему тут, с ним?

– Помогаю ему в расследовании.

– Это каким же образом?

Вместо Эрве ответил его старший брат:

– Времена сейчас такие, что полицейским лучше не соваться в студенческую среду. Эрве – мое прикрытие.

Николь задумчиво кивнула: в конце концов, эти двое вели розыски с той же целью, что и она, – задержать убийцу Сюзанны.

– У тебя есть фотография ее тела? – внезапно спросила она. – Ну, снимок трупа, когда вы его обнаружили.

Сыщик молча порылся в кармане куртки, вынул плотный конверт и протянул девушке, сурово глядя на нее.

Николь открыла конверт и просмотрела снимки. О господи… какой ужас… Преодолев отвращение, она выхватила из пачки одну фотографию. Сейчас она им объяснит, что к чему!

И Николь положила снимок на капот ближайшей машины.

– Вы знаете, что это за поза?

– Поза Повешенного в картах Таро.

– Ничего подобного! – И она повернула снимок так, чтобы голова Сюзанны оказалась сверху. – Это одна из поз йоги. Поза дерева.

– Что-о-о?

Сыщик нагнулся, не вынимая рук из карманов, словно ему было холодно.

– Точно, Сюзанна занималась йогой, – подтвердил Эрве. – Я даже однажды провожал ее на занятия.

– И ты только сейчас мне это сообщил?!

– Да я, честно говоря, не думал, что это важно.

Сыщик повернулся к Николь и недоверчиво уточнил:

– Так это действительно важно?

– Я думаю, да. Во всяком случае, мне кажется, что Сюзанна интересовалась еще и тантризмом.

– Чем-чем?

– Тантризм – это мистическая практика, родившаяся из индуизма и буддизма. Нечто очень сложное.

– Я ничего не понимаю в твоих бреднях!

– Меня это не удивляет, – отрезала Николь и раскурила новую сигарету. Ее уже больше не трясло: теперь в этой игре вела она. И потому, выдохнув облако дыма, презрительно сказала: – Я, конечно, не сыщик, но я хорошо знала Сюзанну. И я, без сомнения, одна из тех немногих в Париже, кто может разъяснить вам, что такое тантризм.

Пират почесал в затылке – вот уж и впрямь невежа!

– И какое же отношение эта хрень имеет к убийству?

– Не знаю. Но это убийство, – и Николь указала кивком на снимок, лежавший на капоте машины, – очень похоже на жертвоприношение, вы согласны? Жертвоприношение под знаком йоги.

Вместо ответа сыщик разъяренным жестом чиркнул зажигалкой, чтобы раскурить новую сигарету, – ни дать ни взять фокусник, извергающий огонь изо рта…

– Поехали с нами.

– Куда это?

– Нужно выпить кофе. Мы поставили машину тут, рядом.

– Я приехала на велосипеде.

– Плевать мне на твой велосипед. Ты сядешь с нами в машину.

– Даже речи быть не может. Я…

– Заткнись!

Николь умела распознавать приказ, когда его высказывали таким тоном. Возражать было бесполезно. И вдобавок она понимала, что оказалась именно там, куда хотела попасть, – в самом средоточии расследования.

43

Непонятно почему, но Мерш привез их в кафе «У Мартена», на углу улиц Вожирар и Месье-ле-Пренс, где кучковались длинноволосые юнцы и иммигранты, похожие на греческих пастухов.

– Съесть что-нибудь хочешь?

Сыщик задал этот вопрос сквозь зубы, так, словно нехотя соблюдал старинную традицию гостеприимства.

– Да, сэндвич с ветчиной и кофе.

Он обернулся к брату:

– Мне то же самое. Можешь нам заказать? За мой счет.

Николь посмотрела вслед худенькому юноше, идущему к стойке, и ей вспомнилась их воскресная утренняя церемония. Несмотря на то что Эрве вел себя вполне благонравно, она заметила, как его зачаровали ее трусики.

Николь резко спросила Мерша:

– Зачем ты его втянул?

Жан-Луи усмехнулся: видно было, что он одобряет это неожиданное сообщничество «взрослых».

– Он мне нужен.

– А мне кажется, что ему не очень-то это нравится.

– Нравится – и больше, чем ты думаешь.

– Вы росли вместе?

– Нет.

– А родители у вас общие?

– Нет.

Он протянул Николь свою пачку «Житан» без фильтра. Как ни странно, рисунок на ней – танцовщица фламенко – гармонировал с этим типом: те же слишком длинные волосы, те же цыганские ухватки[60].

Николь взяла сигарету, решив укрепить тем самым их сообщничество; они дружно закурили, и Николь увидела в этом новый символ: они разделили один и тот же огонь.

– Ты не слишком-то разговорчив.

– Обычно это я задаю вопросы.

– Да уж вижу.

Эрве подошел к их столику с тремя чашками кофе:

– Сэндвичи сейчас принесут.

– Ну, рассказывай мне о Сюзанне и ее религиозных убеждениях, – скомандовал Мерш.

Николь отпила кофе (брр, горький, как хина!) и, отодвинувшись от стола, взглянула на обоих братьев:

– По правде говоря, я и не знала, что они у нее были… И когда Массар мне о них рассказал, я просто обалдела. Мне было известно, что она занимается йогой, – вот и все. Мы с ней поклялись ничего не скрывать друг от дружки, но, как видите, она нарушила этот уговор.

– У всех есть свои тайны.

– Вот типично полицейское утверждение!

Мерш ничуть не обиделся; он повернулся к брату:

– А ты ходил с ней на сеансы йоги?

Эрве пожал плечами:

– Ну да, в один из вечеров, когда не было демонстрации.

– А когда именно?

– Дней десять назад.

– Где?

Эрве снова пожал плечами:

– Да забыл я… Где-то в Десятом округе – кажется, на улице Паради…

И тут вмешалась Николь:

– А я вспомнила: она мне рассказывала об одном центре йоги, которым руководит индус, некий Гупта.

– Верно! – воскликнул Эрве. – Это их учитель. Такой тип с длинной полуседой бородой. С виду настоящий гуру.

– Настоящий кто?

Николь возвела глаза к потолку:

– Ты не знаешь, кто такие гуру?!

– Нет.

– Ну и ну! Плохо же у вас в полиции с образованием! – сказала она с наигранной скорбью.

– Спрячь свою образованность сама знаешь куда и объясни мне внятно.

– Гуру – это духовный отец, религиозный наставник. В Индии их тысячи, и некоторые уже получили известность в Европе и в Штатах.

– Ну надо же!.. – отозвался сыщик с нескрываемым сарказмом.

Однако Николь твердо решила воспользоваться моментом и просветить этого типа:

– Пора тебе забыть о своем комиссариате и узнать, что индийская философия стала популярной во всем мире. И битлы, и «Бич Бойз» – все они приобщились к трансцендентальной медитации благодаря Махариши Махеш Йоги[61]. Тимоти Лири, пророк ЛСД, утверждает, что «психоделизм» и «восточная религия» – две стороны одного и того же явления… И большинство наших уважаемых выходцев из Сорбонны вновь открывают для себя книги Германа Гессе и Рене Генона[62]. Настало время высокой духовности, вот так-то, господин сыщик: в настоящий момент Ачарья Раджниш[63] внедряет свою динамическую медитацию, а тысячи адептов на Западе практикуют истинную йогу Шри Ауробиндо[64]. – Николь выпалила все это единым духом и осталась вполне довольна своей тирадой. А под конец, раскинув руки, объявила: – Достаточно только посмотреть вокруг!

И действительно, вокруг сидели молодые люди с длинными волосами – одни в оранжевых шелковых штанах, другие в вышитых жилетах, третьи в лохматых афганских шубах, от которых, должно быть, несло козлом, четвертые в рубашках или кителях с воротником-стойкой, в духе Неру или Мао… И все они, мужчины и женщины, носили серебряные украшения, деревянные бусы, цветы в волосах… Настоящая карнавальная толпа, выглядевшая так, словно она ожидала прибытия поезда счастья на платформе вокзала в Катманду.

– О’кей, – сказал Мерш тоном примерного мальчика, усвоившего урок. – Так ты, значит, думаешь, что Сюзанна примкнула к хиппи?

– Конечно нет! Ее вдохновляло только одно – политическая борьба.

– Что-то я тебя не понимаю.

– На самом деле Сюзанна скрывала от нас свою тягу к духовности. Не знаю почему. Массар сказал, что она отдавала предпочтение другому…

– И чему же?

– Скорее всего, тантризму; не исключено, что этот тип – Гупта – посвятил ее в свое учение.

– А в чем оно заключается?

– Это учение, состоящее из таинственных ритуалов и верований, развивалось на Востоке в течение многих веков, наряду с индуизмом и буддизмом. Некоторые даже считают, что оно близко к колдовству. Это малоизученная традиция, так как ее адепты действуют тайно…

– Ну и с чего ты взяла, что Сюзанна интересовалась этим?

– Я основываюсь на ее отношении к сексу.

Мерш недоуменно поднял брови.

– Массар мне кое в чем признался. Сюзанна сопровождала их секс множеством каких-то странных ритуалов, которые можно связать с тантризмом.

– Потому что эта традиция интересуется сексом?

– Да, это одна из ее особенностей. Индуизм и буддизм призывают к очищению души через аскезу, тогда как тантризм включает в свои ритуалы самые прозаические человеческие функции, такие как секс. Я в этом, конечно, не разбираюсь, но знаю одно: его адепты думают, что, занимаясь любовью, можно разбудить первичную энергию. В Индии это называется Кундалини.

Сыщик сунул руку в карман и извлек оттуда пачку фотографий.

Несколько снимков он разложил на столе – среди них была фотография Сюзанны, подвешенной к потолочной балке, как мясная туша на крюке.

– Объясни мне эту позу.

Николь с трудом сдержала позыв к рвоте.

– Я не занимаюсь йогой, но читала о ней. Это называется «поза дерева».

– У нее есть какое-то особое значение?

– Понятия не имею, но мне кажется, что это довольно распространенная поза.

Мерш с иронической усмешкой взглянул на Эрве:

– Может, обратимся к нашему специалисту, здесь присутствующему?

– Да говорю же – я там был всего раз!

Сыщик постучал пальцем по одному из снимков:

– А ты сам, случайно, не принимал эту «позу дерева»?

– Отстань, ты мне надоел!

Тут подоспели сэндвичи, и мужчины набросились на них так жадно, словно голодали целую неделю. Несколько секунд Николь наблюдала за ними: братья были совсем разными, как огонь и лед или вода и масло – кому какое сравнение нравится, – но каждый обладал своим, особым шармом. Мерш, несомненно, походил на злодея, но именно это и делало его привлекательным. Небритый, с прядью, свисавшей на глаза, он напоминал флибустьера, способного одним движением бровей околдовать кого угодно.

Эрве был полной его противоположностью. Развинченное тело, мечтательный взгляд, лицо романтического студента, очаровывающего девушек с помощью невнятных поэм и несмелых признаний. И все-таки он был красивым юношей с изящными руками и элегантностью в духе Энтони Перкинса, игравшего убийцу в фильме «Психо», или Жан-Луи Трентиньяна, худощавого молчуна из итальянских комедий.

Набив рот едой, Мерш продолжил допрос:

– Ты знала, что твоя подружка баловалась наркотой?

Николь подскочила от возмущения:

– Конечно нет!

– А у нее в квартире нашли несколько десятков пакетиков кислоты.

– Не может быть! Это на нее совсем не похоже!

– Ну, значит, она держала их для своих дружков.

Девушка подалась к Мершу; он уже начинал действовать ей на нервы.

– Слушай меня внимательно. Сюзанна была революционеркой. И ее «дружки», как ты их величаешь, сражались на баррикадах. Может, они и покуривали время от времени какую-нибудь дрянь, но никогда не стали бы травить себя ЛСД и вырубаться на полсуток. У них другие жизненные идеалы. Они стремятся изменить наше общество!

Мерш поднял руки в знак раскаяния.

– Или же, – добавила вдруг Николь, – это было как-то связано с религией…

– Что это значит?

– Например, индусские свами, японские мистики или тибетские отшельники посвящают свою жизнь тому, чтобы достичь духовного освобождения, а с появлением Тимоти Лири хиппи начали думать, что можно ускорить этот процесс, принимая ЛСД, то есть расширить область сознания при помощи галлюциногена…

Мерш нервно смял сигарету в пепельнице. Его жесты были резкими, судорожными, словно у автомата. Николь подумала: этот тип наверняка принимает амфетамины.

– Чем ты будешь заниматься в ближайшие дни? – спросил он.

Николь внезапно почувствовала себя неуютно.

– Н-ну, я думала… В общем, я решила провести собственное расследование.

– Что ж, в добрый час.

Она ожидала, что Мерш расхохочется. Или начнет донимать ее унизительными наставлениями. Но он спокойно складывал в конверт фотографии.

– Хотя я могу предложить тебе кое-что получше, – сказал он, засовывая конверт в карман.

– Что именно?

– Нас.

– Вас?

– Я предлагаю тебе войти в состав нашей команды.

И вот тут Николь разразилась нервным смехом:

– Ха! Услышь я такое предложение раньше, я бы!..

II.Тень и минога

44

Вот так-то.

Эрве молча, как примерный мальчик, сидел сзади, пока эти двое изображали из себя Дюпона и Дюпонна[65].

Он испытывал смешанные чувства: с одной стороны, ему бы радоваться близкому знакомству с Николь, а с другой – ему очень не нравились ее высокомерные замашки опытной сыщицы, а главное, агрессивный тон, которым она разговаривала с его братом и который явно выдавал (он ведь не дурак, его не проведешь!) ее влечение к Мершу.

Эрве предполагал, что Жан-Луи первым делом кинется допрашивать этого самого Гупту, учителя йоги, но нет – тот поехал на набережную Орфевр, в 36-е отделение полиции, под предлогом розысков любителей ЛСД. Хотя… какое это имеет отношение к убийству?

Жан-Луи будто прочитал его мысли.

– Одно преступление влечет за собой другое, как намагниченные частицы, – объяснил он. – И разгадку нужно искать не на шоссе, а на обочинах, в канавах, где, как правило, и вершатся все темные дела… Похищения, убийства, наркоторговля – все это один замкнутый мирок. Вот там у нас больше шансов обнаружить убийцу…

Эрве никогда еще не слышал, чтобы его братец так разглагольствовал. Ну конечно – это специальный номер в честь их пассажирки с бульвара Инвалидов, прекрасной наездницы в ковбойском прикиде.

Но ничего – он, Эрве, еще скажет свое слово! Благо он мог похвастаться солидными познаниями во всем, что касалось ЛСД: будучи историком современного периода, он хорошо изучил данный вопрос. И мог изложить по памяти историю этого мощного галлюциногена, синтезированного в Швейцарии в середине двадцатого века, а затем тайно усовершенствованного в американских лабораториях в качестве препарата для лечения психических заболеваний.

Но вот уже в шестидесятые некий Тимоти Лири, исследователь из Гарвардского университета, произвел сенсацию, выпустив джинна из бутылки, то есть объявив, что ЛСД позволяет проникать в запретные области мозга и таким образом «открывать двери рая». Он проделал серию опытов на своих студентах, и постепенно легенда о волшебном зелье начала шириться. Лири провозгласил: «Завтра вы уже не будете спрашивать своих детей, вернувшихся из школы: „Какую книжку ты читал сегодня?“ Вы спросите: „Какие молекулы ты используешь, чтобы открыть новые библиотеки в своем мозгу?“».

В Соединенных Штатах ЛСД распространился мгновенно, как лесной пожар, загубив немало мозгов – сперва у интеллектуалов-битников, а затем у хиппи из Хейт-Эшбери.

Эта кислота, ставшая угрозой для целого поколения молодых американцев, была объявлена вне закона. Однако Лири, несмотря на несколько арестов, твердо стоял на своем и даже создал на основе ЛСД новую религию под названием «Лига духовных открытий», проповедующую «астральные путешествия», экспансию человеческого сознания в неведомые области, «третий глаз»…

Так неужели Сюзанна примкнула к этой новой конфессии? Неужели принимала это зелье в перерывах между демонстрациями? Трудно поверить. Эрве придерживался того же мнения, что Николь: эта девушка была воительницей, человеком действия, а не пассивной наблюдательницей событий.

Однако Жан-Луи эта версия нравилась куда больше, чем какой-то там тантризм или всякие псевдогуру с райской улицы Паради. ЛСД – это было нечто конкретное, реальный мир – с его дилерами, досье криминального учета и сведениями об арестах. Недаром Же-Эл с самого начала чувствовал себя неуютно в атмосфере, окружавшей это загадочное изуверское убийство с его эзотерической подкладкой и отсутствием мотива…

Эрве приник лицом к стеклу. Париж за окнами машины купался в солнечном воздухе: черный, грязный и все-таки прекрасный, со всеми его минувшими веками, с великолепными зданиями – шедеврами гениев архитектуры… Вся длинная история человечества мелькала перед его глазами, оставаясь позади.

А тут… вон какие дела…

И все-таки он был счастлив, сидя в этой тесной старенькой «дофине», с трудом одолевавшей булыжную набережную квартала Сен-Мишель.

Па-дам, па-дам, па-дам…

Несмотря на весь ужас этого убийства, несмотря на пренебрежение Николь, юноша наслаждался неожиданной, но благословенной радостью – созерцанием города, залитого ярким солнцем…

– Прибыли! – объявил Мерш, словно лейтенант своим патрульным.

– Я так и не поняла, зачем мы сюда приехали, – бросила Николь.

– И не старайся. Расследование – это в первую очередь устранение всех ненужных версий. Я хочу как следует покопаться в этой истории с наркотой.

Мерш все чаще и чаще изъяснялся на профессиональном полицейском жаргоне, богатом четкими формулировками и уверенными предположениями. Эрве никогда еще не видел своего брата таким. Неужели Жан-Луи решил отбить у него девчонку? Но, как ни странно, Эрве это нисколько не беспокоило: братья были так близки, что ревновать к старшему – все равно что ревновать к самому себе.

45

Когда «дофина», скрипя и переваливаясь с боку на бок, въехала во двор 36-го отделения полиции на набережной Орфевр, Эрве на минуту почудилось, будто они вернулись в прошлый век, в какой-нибудь «Жерминаль»[66]. Все тут было черным, от крыш до земли, – фасады, окна, подъезды. Казалось, эти здания, возведенные в конце прошлого века, то ли покрыты сажей, то ли сложены из вулканической породы.

Эрве был растроган. Он мог сколько угодно упиваться ненавистью к «полицейским ищейкам», выкрикивать весь май слоганы типа «Полиция везде, правосудие нигде!», «Полицейскому государству – нет!» или «Свободу нашим товарищам!», но сейчас ему казалось, что он попал в святая святых французской полиции, нарушив – даже в эти дни войны с ней – некое табу…

Здесь было тихо и безлюдно.

Мерш открыл дверцу машины, и Эрве спросил:

– А где же все?

– С вами. На баррикадах.

Они вошли в здание – Эрве впопыхах даже не заметил его номер. Мерш побежал наверх по ступеням старозаветной служебной лестницы, скрипучей, как дверь камеры, и затхлой, как древнее забытое досье. На каждой площадке Эрве заглядывал в коридор: нигде ни души…

– Куда же мы идем? – спросил он наконец, задыхаясь от бега.

– В «Монден»[67].

– Это еще зачем?

– Они занимаются наркотой.

И Мерш свернул в коридор, пропахший пылью и чернилами. Облупленные стены, тесные комнатушки. Эрве и Николь шли за ним. Мерш распахивал дверь за дверью – пусто, никого!

В конце концов он остановился на пороге одной из комнат. Там, в кресле, положив ноги на стол, прижав к уху транзистор, развалился парень. Бандитская рожа, сломанный нос, лохматые бакенбарды. Его, как и Жан-Луи, легко было принять за гангстера, если бы не наплечная кобура из потертой кожи с внушительным револьвером, – точь-в-точь Элиот Несс, герой фильма «Неисправимые».

– Вашэ! – окликнул его Мерш. – А где все остальные?

– Как – где? на работе! Облава в «Одеоне» – я не усек, правда, почему.

– Мать твою… Что там – наркота?

– Протестующие. Те, кто валил деревья прошлой ночью. Плюс банда сволочей, которые торгуют гашишем…

Жан-Луи вздрогнул; Эрве точно знал, что его брат знаком с этими типами. Неужели они его поставщики?

– А ты здесь какого черта делаешь?

– Сам видишь: радио слушаю.

Этот полицейский бездельник олицетворял собой положение дел в сегодняшней Франции: отсутствие работы, отсутствие горючего, а теперь еще и отсутствие телефонной связи… Ну и что же мы имеем в сухом остатке? Добрый старый транзистор. Все население страны в конце этого мая прильнуло к радиоприемникам, ожидая объявления о конце света.

– Ну и как новости – хорошие? – осведомился Мерш, усевшись на стул для задержанных по другую сторону стола. Казалось, теперь он чуточку расслабился.

– Левые сегодня собираются на стадионе Шарлети.

– Какие левые?

– Социалисты, профсоюзы.

– Неужели и Миттеран заявится?!

– Откуда я знаю… Но Мендес точно будет. И даже, может, толкнет речугу.

И тут между двоими полицейскими, воспитанными на одном и том же местном изводе социализма, завязалась политическая дискуссия по типу «сердце слева, но револьвер справа»[68].

Наконец Николь, которой надоел этот диалог политизированных чиновников, решительно вмешалась в их беседу:

– По-моему, мы пришли из-за этой истории с наркотой?

Мерш бросил на нее взгляд, в котором поочередно сменили друг друга удивление, ярость и одобрение. Порывшись в кармане, он вытащил и выложил на стол ленты из бумажных пакетиков с «серым порошком». Эрве никогда в жизни не видел столько наркотиков разом. В Париже такое не часто встретишь…

– Ну-ка, что ты можешь сказать по этому поводу?

Полицейский схватил одну из лент, поднял ее и посмотрел на свет, как разглядывают фотопленку.

– Это «Хулахуп».

– А еще?

Парень, не ответив, развернул вторую ленту.

– А тут Purple Haze[69].

– Может, переведешь?

– Это довольно популярное нынче зелье. Но ничего оригинального.

– И кто же им торгует?

Полицейский выключил транзистор, опустил ноги на пол и сел нормально, приняв позу «регбист в схватке»: руки на столе, голова вперед, напряженные плечи…

– На самом деле не то чтобы многие…

– Это нашли у одной студентки – девчонки из Сорбонны.

– Ну тогда это Гоа.

– Гоа?

– Так его прозвали, потому что он хвастался, будто много путешествовал по Индии. Снабжает этим зельем студентов с левого берега Сены. Торгует им во второй половине дня в пассаже «Брэйди». Прямо как зеленщица с тележки. – И сыщик взглянул на часы. – Но в это время дня ты вряд ли его там застанешь.

– Спасибо тебе, Вашэ.

– Ну так что – увидимся сегодня вечером в Шарлети?

В ответ Жан-Луи воздел руку, сжатую в кулак:

– SFIO[70], товарищ!

46

Всю свою жизнь Эрве жил в страхе.

Страх был его миром, его окружением, его естественным биотопом. И началось это с детских кошмаров. С ночей в холодном поту, с неясных видений, от которых сердце едва не выскакивало из груди… Педиатры толковали о страшных снах, но дело было не в них. Совсем не в них. Его кошмарами были длинные жуткие сцены, которые не пробуждали его, а словно поджаривали на медленном огне.

Однажды бабушка даже водила его к «специалисту». Тот попросил мальчика нарисовать свои сновидения и принести ему. Эрве мысленно ухмыльнулся – его насмешила наивность этого метода. Он послушно намалевал каких-то драконов и прочую ерунду, сохранив при себе то, что внушало ему ужас. Одна только бабушка удостоилась его искренних признаний, которым, как ни странно, поверила. В некотором смысле это было довольно опасно, поскольку ее доверчивость вдыхала в эти химеры жизнь и ночные кошмары Эрве становились ужасающе реалистичными…

Так какие же сны видел Эрве? Это был, например, похититель детей в фуражке и черном трико, склонившийся над его детской кроваткой. Или ребенок, почти младенец, которому вскрывали вены. Или какая-то элегантная женщина – эта мучила его и доселе! – похожая на Габи Морле[71], чье отражение жило в зеркалах, а шаги отдавались зловещим скрипом паркета…

Иногда – а впрочем, довольно часто – эта женщина (во сне он называл ее «она») улыбалась одному из этих зеркал, и ее рот искажала жуткая гримаса, обнажавшая мириады хищных острых клыков…

Взрослея, Эрве научился обуздывать свои ночные страхи. Более того, он сделал из них предмет желания, источник удовольствия. Особенно ему нравились поезда-призраки (конечно, если не садиться в них: ему вполне хватало созерцания пестрых вагонов); а еще он увлекся готическими романами («Дракула», «Франкенштейн», «Монах» и т. п.), фильмами ужасов (в частности, производства Universal) и научно-популярными (Warner Bros. или 20th Century Fox).

И даже теперь, в перерыве между лекциями, он отправлялся на бульвар Клиши в «Мексико» или в «Колорадо» либо на бульвар Пуассоньер в «Миди-Минюи», чтобы насладиться одним-двумя фильмами ужасов, развалившись в шатком кресле кинозала.

Самым крутым среди этих специальных кинотеатров был, конечно, «Брэйди», находившийся в двух шагах от станции метро «Шато д’О». И вот как раз сейчас, в эту минуту, они приближались к проезду, носившему то же название, словно убийство Сюзанны сливалось с миром его ночных кошмаров… или наоборот… он и сам не знал.

Машина ехала по Страсбургскому бульвару, дребезжа и вздрагивая на каждом булыжнике мостовой… Езда по окраинам Парижа напоминала тахикардию – такие же беспорядочные толчки, как у больного сердца в груди, да и сами пассажиры чувствовали себя очень неважно…

Наконец Жан-Луи удалось кое-как припарковать «дофину» в тени поникших каштанов. Едва Эрве вышел из машины, как его оглушил звериный рев автомобильного потока. А ведь в начале века Большие бульвары были этакой аристократической магистралью – высший парижский шик!

В последнее время квартал превратился в настоящий муравейник, обитель негров, арабов и турок. Когда Эрве шагал по этим тротуарам, ему со всех сторон неизменно доставались тычки, но, как ни странно, он находил привлекательной эту атмосферу убожества и грязи. Лавчонки, торгующие дешевым шмотьем, парикмахерские с рекламой давно устаревших причесок, магазинчики с товарами крикливых расцветок, аптеки с подозрительными лекарствами, какие-то жалкие театрики и киношки с порнофильмами… Словом, барахло второго, а то и третьего сорта, для бедноты…

Пассаж «Брэйди» был типичным примером этого убожества: крытая торговая галерея, наполовину заброшенная и весьма напоминавшая дешевый восточный базар. В дальнем его конце, около железных штор закрытых лавок, торчали проститутки в ожидании клиентов из иммигрантского племени, решивших спустить здесь свою месячную зарплату.

Жан-Луи остановил машину у входа в пассаж и изложил спутникам свой план. Эрве никак не мог сосредоточиться. Справа от них, в мутном удушливом воздухе с запахом угольной пыли, ему подмигивали тусклые лампочки витрины с афишами кинотеатра «Брэйди».

В программе на эту неделю значились два фильма по цене одного – «Маска Сатаны» Марио Бавы и «Ужасы черного музея» Артура Крэбтри. Пока Эрве разглядывал тень листвы, трепетавшую на тротуаре (что делало афишу еще более зловещей), его посетило одно давнее воспоминание. К любому страху, навеянному фильмом, всегда примешивался еще и другой – страх находиться в темном кинозале, этом приюте сатиров, развратников с хищными руками. Все годы отрочества Эрве проходили под знаком этой пытки; ради удовольствия смотреть на большом экране фильм с эпизодами, вызывавшими у него смертельный ужас, он был готов претерпевать другой, интимный ужас, связанный с тем, что кто-то неизвестный в темноте попытается залезть к нему в штаны.

Внезапно его хлопнули по спине: ну да, это же брат, это реальность, миг настоящего…

– Эй, ты с нами?

– А? Да… конечно…

– Так вот, останешься здесь, у входа в пассаж, вместе с Николь. А я пройдусь по галерее. Если Гоа попробует свалить, ты его задержишь.

– Но я же никогда в жизни его не видел!

– Перепуганный тип, весь в поту и бегущий в твою сторону, – такого описания тебе достаточно?

– А-а… Ну ладно…

Эрве покосился на Николь и заметил, что она явно приободрилась. Интересно, как она себе это представляет? Что их экспедиция на ярмарку послужит достойным продолжением студенческих демонстраций? Что она сейчас схватит дилера ЛСД и повалит его на тротуар одного из самых злачных парижских бульваров – вот так вот, одной левой?

Эрве сунул руки в карманы и состроил самую свирепую физиономию, на какую был способен, – правда, она вряд ли бы кого-нибудь напугала, но сойдет и такая. Тем более что он не один: они с Николь вполне достойная пара…

А Жан-Луи уже исчез из виду.

47

– Интересно, за кого он нас держит, – буркнул Эрве, закуривая сигарету.

– Он сыщик! – решительно заявила Николь. – И знает, что делает.

«Ишь ты, как она в него верит!» – подумал Эрве и прошелся взад-вперед по тротуару. Арабы в обвислых пиджаках и кепочках не по сезону покупали билеты в кассе кинотеатра «Брэйди».

Нет, хватит пялиться на эту киношку, нужно следить за пассажем. И он устремил взгляд на торговую галерею. Редкие посетители держались поближе к стене, плафоны заливали пространство зеленоватым светом.

Эрве не испытывал никакого страха, никаких опасений, он даже и не ждал ничего особенного. По его мнению, все это мероприятие было потерянным временем, чистой показухой… Но делать нечего – по словам Николь, главным здесь был Жан-Луи, а не он… Внезапно Эрве заметил какую-то суматоху в дальнем конце пассажа и, вытянув шею, увидел лохматого типа, довольно-таки похожего на торговца наркотой… какими он их себе представлял.

Морда как у кабана, коротенькая челка, нависшие брови – точь-в-точь Мефисто! – черные как смоль волосы, спадающие на лоб и на щеки густыми прядями. Слишком просторная кожаная куртка и помятая рубашка придавали ему сходство с самим Жан-Луи.

– Держи его! – прорычал тот издали.

Эрве резко вытолкнул Николь с опасного места действия – как поступил бы любой рыцарь, спасая даму! – и сгруппировался. Ему было безразлично, сможет ли он схватить беглеца; главное – продемонстрировать девушке, какой он отважный!

Столкновение было таким жестоким, что Эрве шлепнулся наземь, не успев даже осознать происходящее.

Он задыхался, в мозгу бешено плясали какие-то искры. Николь вскрикнула и попыталась ударить беглеца своей сумочкой – смехотворная попытка, не очень-то напугавшая бесшабашного Гоа. Эрве еле дышал, у него дрожали колени, а голова клонилась вниз, как будто он искал на тротуаре окурок – или путь к спасению. Но тут сзади подоспел Мерш с револьвером в руке: все, голубчик, шутки кончились! Почуяв близость врага, беглец не глядя размахнулся и задел рукой оружие Жан-Луи. Грянул выстрел, пуля ушла вверх, сквозь кроны деревьев, поранив только солнце.

Крики прохожих. Всеобщая паника.

В этой суматохе – люди с воплями разбегались во все стороны – наркоторговец затравленно огляделся и вдруг, против всякого ожидания, толкнул двойную дверь кинотеатра «Брэйди». Эрве опомнился раньше остальных (Мерш в это время прятал револьвер в кобуру и успокаивал прохожих) и успел нырнуть в темный кинозал. Вот тут он был как у себя дома.

Первое, что он увидел, пробираясь в потемках по залу, было огромное, во весь экран, черно-белое лицо Барбары Стил, пронзенное гвоздями пыточной маски. И в его мозгу кинолюбителя тут же вспыхнуло название фильма – «La Maschera del demonio»[72], Марио Бава, 1960. Экранизация рассказа Николая Гоголя.

Миг спустя, оглядевшись, Эрве заметил наркоторговца – тот пробежал по центральному, слегка наклонному проходу зала и взобрался наверх по узкой лесенке сбоку от экрана.

«Роковая ошибка!» – подумал Эрве, знавший, что эта лесенка ведет к туалетам, всегда запертым надежнее, чем советские тюремные камеры. Таким образом, негодяй попал в ловушку. Эрве не раздумывая бросился за ним следом – под мрачную музыку Роберто Николози, гремевшую в темноте на весь зал. Потрясающий момент, просто фантастический – синхронность кинокошмара и реальной погони за преступником!

Дверь, ведущая к туалету, распахнулась, и в зале зазвучали недовольные возгласы: публике помешали смотреть фильм. Эрве, прыгая через ступеньки, тоже подбежал к этой двери и толкнул створку. Коридор был залит ярким светом. И тут он остолбенел.

Это было похуже, чем увидеть гремучую змею у своих ног, – и в каком-то смысле открывшееся зрелище вызвало у него такой же ужас.

В тесном закутке два араба со спущенными штанами предавались содомии, а на заднем плане беглец как раз запирался в самой дальней кабинке. Эрве пошатнулся… весь былой ужас перед этими сатирами подкатил ему тошнотой к горлу и даже выше – отдался болью в висках. Темно-багровые члены, грязные трусы, порочное действо, наталкивающее на мысль о сверле дрели… Эрве отступил назад, к распахнутой двери, хотя куда бежать? – впереди эта парочка любовников, а за спиной – кинозрители, орущие наперебой: «Фильм! Фильм!»… О господи!

В следующую секунду послышался шум спускаемой воды, и Эрве понял: продавец наркоты избавился от своего опасного товара.

– Какого черта ты тут делаешь?

Обернувшись, он увидел старшего брата; тот протиснулся мимо него, схватил обоих арабов за шиворот, вытащил их в коридор, пропахший мочой, спермой и дерьмом, и пинком отправил в зал, попутно свалив с ног Эрве.

Николь, как раз подоспевшая к месту действия, успела отскочить от парочки любовников и кинулась было наверх, но Эрве загородил ей дорогу.

А наверху Жан-Луи пытался выбить голыми руками дверь кабины, где укрылся наркоторговец.

Эрве был в состоянии шока. Ему чудилось, что туалеты дышат, что это подобие ада, маленького фаянсового ада с пожелтевшими унитазами, ядовитыми испарениями, загаженными листками туалетной бумаги и черными шлепками кала на кафеле.

Наконец дверь кабинки сдалась и рухнула. Жан-Луи отскочил, чтобы она не ударила его по голове, потом кинулся внутрь и выволок оттуда беглеца – на четвереньках, вопящего и громогласно рыдающего. Не давая ему опомниться, сыщик сунул его головой в писсуар, висевший напротив кабинок, подержал там с минуту и выдернул наружу, чтобы тот не захлебнулся. Наркоторговец отплевывался – моча текла у него изо рта, из ноздрей, из ушей – и с трудом переводил дыхание.

Свободной рукой Жан-Луи достал из кармана фотографию Сюзанны – еще живой. Эрве никогда не видел этого снимка; интересно, где это старший братец его раздобыл?

– Ты знаешь ее? – взревел Же-Эл, ткнув снимок под нос своему пленнику.

– Нет.

Мерш спрятал фото и покрепче ухватил беднягу за волосы на затылке – для нового купанья в моче.

– Да, да! – завопил тот.

Сыщик швырнул торговца на пол и наступил каблуком ему на шею.

– Прекрати! – воскликнул Эрве. – Ты же его убьешь!

Жан-Луи как будто слегка опомнился, нехотя ослабил нажим и, опустившись на одно колено, грозно крикнул:

– Ну, говори!

– Я ее знаю… да… – жалобно пробормотал тот.

– Она покупала у тебя наркоту?

– Да.

– И что она с ней делала?

– Откуда я знаю?! Это меня не касается.

В ответ Жан-Луи ударил свою жертву кулаком в горло, откуда тут же хлынул фонтан блевотины. Жан-Луи вовремя отодвинулся, предвидя такую реакцию, зато туфли Эрве получили сполна.

– Так что она с ней делала? – повторил его братец. – Я уверен, что она держала тебя в курсе.

– Она собралась… – (похоже, эта затея даже в такой момент веселила торговца), – собралась завести школу.

– Ты что – издеваешься надо мной?

– Да клянусь тебе! Какую-то духовную школу, где ученики узрят Господа Бога благодаря ЛСД!

Наступила пауза, в течение которой Жан-Луи размышлял над услышанным, Николь охраняла дверь туалета, а Эрве не делал ровным счетом ничего. Он уже начал оправляться от шока – и на том спасибо.

Мерш снова занес ногу и на сей раз пихнул наркоторговца лицом в лужу мочи. Голова с мерзким звуком стукнулась о плиточный пол, и Гоа уткнулся носом в ржавую водопроводную трубу.

– Что еще она тебе говорила?

Пленник пошевелил рукой, безуспешно пытаясь высвободиться.

– Отпусти меня, черт возьми! Я задыхаюсь!

Жан-Луи, поддавшись внезапному приступу жалости, убрал ногу. Но не успел его пленник откашляться, как тут же получил жестокий пинок.

– Ну, говори!

– Не знаю я ничего, будь все проклято! Идите на улицу Паради! Там она раздает эту дурь. Какая-то школа йоги…

Жан-Луи отошел от своей жертвы; на его лице заиграла широкая ухмылка, похожая на шрам от удара сабли. Или на трещину. Или на грим какого-то зловещего клоуна.

И Эрве впервые серьезно задумался: а не безумен ли его старший брат?

48

– Ну и хороши же мы! Ох хороши!..

Мерш лупил кулаком по баранке с какой-то мрачной радостью, с веселостью садиста. Да, старший братец пришел прямо-таки в ненормальное возбуждение. Тут, конечно, не обошлось без амфетаминов: он на несколько минут забежал в свое 36-е отделение, и, как видно, не зря.

Эрве не знал, что и думать. Сцена в «Брэйди» перевозбудила его, смешав прошлые страхи с жестокой реальностью настоящего, и этот «коктейль Молотова» буквально взорвался у него в голове.

А что же Николь? Она не произнесла ни слова и смирно сидела впереди, на пассажирском месте, крепко держась за приборную панель: Жан-Луи в своей эйфории гнал «дофину» на сумасшедшей скорости, то и дело въезжая на тротуар и на каждом вираже снося зеркала заднего вида у припаркованных машин.

– Итак, подведем итоги, – проговорил он. – Картина начинает проясняться. Несколько месяцев назад у Сюзанны случился духовный кризис. Политика – это, конечно, хорошо, но ей этого мало. Постель – тоже хорошо, но и она должна приносить какое-никакое духовное удовлетворение. И вот наша малышка обращается к религии. Притом не к первой попавшейся, а к индийской, индусской, восточной! Сюзанна ищет – и Сюзанна находит. Она начинает заниматься йогой. Сближается с учителем-индусом – этим самым Гуптой. Увлекается очень странными практиками, связанными с тантризмом. Выбирает в любовники всяких мао, которых считает кем-то вроде ангелов, – мол, эти непорочные создания помогут ей перейти в иную реальность. И вдобавок распространяет ЛСД, чтобы привлечь ко всей этой хрени окружающих – соучеников из центра йоги или студентов своего факультета… в общем, не знаю я точно кого… Господи боже мой! Да эта девчонка даже не подозревала, во что вляпалась!

Жан-Луи говорил с каким-то надрывным упорством. Он сидел в странной – если не комичной – позе, подавшись вперед, стиснув пальцами баранку и почти касаясь ее подбородком.

Они уже ехали по улице Паради; Эрве узнал эти места – отсюда было недалеко до центра йоги.

– Здесь! – внезапно воскликнул он. – Это здесь!

Жан-Луи резко свернул, и машина уткнулась в тротуар. Они, пошатываясь, вышли. Мастерские, лавчонки, склады… Хрусталь, фаянс, фарфор… Девятнадцатый век, когда здесь выделывали изящную посуду и хрустальные безделушки… А нынче – череда мрачных зданий, где, впрочем, до сих пор жива была память о ремесленниках с мозолистыми руками и грузовых повозках.

Ворота вели во дворы, дворы – в магазины, магазины – к подъемникам для товаров… Решетки, платформы, тачки и наверняка до сих пор во всех углах – бесконечные стопки и штабеля посуды…

А сегодня ко всему этому прилагался еще и бонус – отвратительная вонь от неубранного мусора. Они шли, перешагивая через валявшиеся дощатые ящики, ведра, полные очистков, – через все эти мерзкие отбросы, которые копятся в Париже, как цветы на могилах. И наконец открыли застекленную дверь центра йоги.

49

Жан-Луи уже приготовился заорать во всю глотку: «Полиция!» – и выстроить присутствующих лицом к стене для личного обыска, но здесь не было ни души. Эрве удалось усадить брата на один из пластиковых стульчиков (он инстинктивно чувствовал, что в этих индуистских стенах нужно вести себя потише) и тем самым несколько утишить его ярость.

Правда, это переднее помещение, обклеенное афишами и уставленное экзотическими статуэтками, выглядело вполне невинно и чем-то напоминало мелкое агентство путешествий.

А потом наконец появились индусы.

Поздоровались, представились. Индусы тут же сели рядком, точь-в-точь как в бюро по выдаче пособий безработным; каждый держал в руке глиняную плошку с chaп — чаем с молоком и пряностями, запах которого приятно щекотал ноздри.

Эрве мало что знал об Индии, если не считать второсортных индийских кинокартин, – он ходил смотреть их вместе с бабушкой по четвергам после обеда; там были сплошные почитатели богини Кали[73], женщины в сари с обнаженными пупками и махараджи в тюрбанах, пышных, как итальянское мороженое.

– Вы хотели со мной встретиться?

Эрве поднял глаза и увидел высокого человека в белом одеянии, расшитом серебряными нитями, и с красной шалью на плечах. Кроме того, человек носил тюрбан шафранового цвета и полуседую бороду завитками.

– Меня зовут Дхритиман Гупта, – провозгласил он торжественным медоточивым голосом, слегка поклонившись. – Чем могу быть полезен?

Говорил он, конечно, с акцентом – едва заметным, но назойливым, как камешек в ботинке. Мерш вскочил – стремительно, точно разжатая пружина. Сейчас он вновь выглядел разъяренным, готовым разобраться с первым, кто попадется под руку. Все в его фигуре было наперекосяк – криво сидевшая куртка, помятая рубашка, обвислые джинсы… В сравнении с величественным Гуптой он выглядел бездомным бродягой.

Эрве мигом забыл те давние фильмы с западными актерами, загримированными «под индусов», – он испытал то же потрясение, что и в первый раз, когда увидел гуру. Индия… она была воплощена в этом высоком величавом человеке в длинном белом одеянии; его смуглое лицо мерцало, как глина, влажная от дождя.

– Это полиция, папаша! – грозно рявкнул Мерш.

И он судорожно зашарил по карманам, разыскивая свое удостоверение.

– Что же вам угодно? – спросил Гупта самым что ни на есть умильным тоном, который окончательно взбесил Жан-Луи.

Тот продолжал рыться в карманах, но документа так и не обнаружил.

– Вы выглядите очень… напряженным, – сказал Гупта и, не дав сыщику опомниться, сунул руку за ворот его куртки и принялся массировать ему затылок.

Эрве и Николь изумленно переглянулись: эта сцена показалась им сюрреалистической. Взбешенный полицейский как будто утратил способность управлять собой.

– Сядьте…

И Мерш покорно опустился на стул. А пальцы индуса продолжали массировать его шею в каком-то одном потайном месте. Мало-помалу плечи Жан-Луи расслабились, тело обмякло. Сыщик отчего-то покорялся загадочным манипуляциям Гупты…

А вскоре его голова упала на грудь: он спал!

– Полагаю, вашему другу следует немного отдохнуть… Он в этом очень нуждается.

Голос Гупты был мягким, благостным, как бальзам. Даже слушая его, можно было погрузиться в сон.

– Что вы с ним сделали? – спросил обеспокоенный Эрве.

– Здесь мы практикуем абхьянгу — так называется аюрведический массаж, – ответил индус и, почувствовав замешательство собеседника, спросил: – Но вы ведь пришли сюда не затем, чтобы говорить о массажах, верно?

– Нет, не за этим.

Гупта обернулся к двери в глубине комнаты и предложил:

– Там, позади дома, у нас есть двор и даже маленький садик. Пройдемте туда, и мы сможем спокойно побеседовать.

Эрве замялся: разве можно оставить здесь брата, завалившегося на стуле, как пьяница? А впрочем… ладно, будь что будет.

Выйдя следом за хозяином, они свернули направо, в какой-то коридор. Напоследок Эрве оглянулся, бросил взгляд на Жан-Луи и констатировал, что капитан покинул свой корабль.

50

– Вы оба ведь не полицейские, верно?

– Нет, мы студенты.

Гупта направил указующий перст на Эрве:

– А я вас помню. Вы однажды приходили на занятия вместе с Сюзанной.

– Точно!

Прикрыв глаза, Гупта втянул в себя предвечерний воздух. Дворик был тесный, но все же сюда ухитрились втиснуть несколько горшков с растениями, садовый стол и стулья из кованого металла, окрашенные в белый цвет.

Весь этот ансамбль напоминал лесную поляну или даже оазис. В общем, некое уединенное место, над которым висело предвечернее солнце, напоминавшее драгоценный медный диск – приятный глазу, теплый для рук.

Гупта сделал глубокий вдох, взглянул на них:

– Знаете, что говорят в Индии? Первый массаж – это ветер…

«Ну и ну, – подумал Эрве. – Ничего себе начало…»

И он сосредоточился на лице этого человека – продолговатом, смугло-золотистом, с густыми седыми бровями и длинной бородой, придававшей ему вид пустынника, анахорета не от мира сего. Глаза, блестящие, как два черных агата, смотрели на окружающих с легкой иронической усмешкой.

– Так чем я могу быть вам полезен? – снова спросил мудрец.

Эрве и Николь переглянулись. Ну, кто начнет первый?

– Мы пришли поговорить с вами о Сюзанне Жирардон, – начал Эрве.

– Я хорошо знаю Сюзанну. Надеюсь, с ней ничего не случилось?

Эрве замялся, и Николь перехватила инициативу:

– Она погибла.

Гуру изумленно поднял брови:

– Во время демонстрации?

– Нет. Ее убили.

Гупта отреагировал странно – каким-то почти женственным взмахом руки, выражавшим нечто вроде усталости, или отвращения, или пренебрежения…

– Но… при каких же обстоятельствах?..

Эрве оборвал его, не дав договорить, – брат сейчас сказал бы: «Здесь допрашиваю я».

– Нам пока мало что известно, и мы хотим задать вам несколько вопросов.

– Ну… разумеется, если я могу чем-то помочь…

Непонятно было, действительно ли Гупта искренне удивлен или просто прикидывается. Для многих людей беседа с этим индусом могла бы стать утешением. Но только не для Эрве – он нюхом чуял, что собеседник кривит душой, избегает правды и достоин доверия не больше, чем зыбучие пески.

В эту минуту служитель в длинном балахоне принес чай. Эрве взял в обе руки свою чашку и невольно втянул ноздрями аромат напитка. Кардамон, корица, имбирь…

– Как долго она посещала ваши занятия? – спросил он, поставив глиняную посудину на стол.

– Мне кажется, около шести месяцев.

– А в чем именно заключается ваше учение?

– Это йога.

– Какой вид йоги? – вмешалась Николь.

– О, их бесконечно много… Жители Запада считают йогу некой разновидностью гимнастики, но на самом деле это прежде всего философия, аскеза… Сводить йогу к простым движениям – все равно что рассматривать молитву как обыкновенное словесное упражнение.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Ну, скажем так: мы практикуем некий синтез, включающий в себя простейшие, базовые позы хатха-йоги.

– То есть нечто подобное дереву?

– Да, пожалуй, именно так.

– А какой была Сюзанна? – продолжал Эрве. – Я имею в виду: какой она была ученицей?

– Весьма усердной. Насколько я помню, она даже начала осваивать санскрит.

– И тантризм?

Гупта не смог сдержать удивления:

– При чем здесь тантризм?

Эрве и Николь снова переглянулись. Похоже, сейчас этот индус говорил искренне.

– А какие у нее были отношения с другими учениками? – продолжала Николь.

– Она была очень общительной и завела тут много друзей. Так мне казалось.

Вот сейчас Жан-Луи наверняка потребовал бы у Гупты подробный список его учеников – ведь убийцей вполне мог быть какой-нибудь свихнувшийся любитель йоги, заприметивший Сюзанну во время занятий, – но Эрве смолчал. Он не был ни сыщиком, ни следователем. И не имел никакого права на такие действия…

Николь наверняка думала точно так же и поэтому только спросила:

– А среди ваших учеников не было никого… особенного?

– Что вы имеете в виду?

– Ну, жестокого, фанатичного… угрожающего…

– Никоим образом! – Гупта сделал паузу. – Неужели вы полагаете, что убийцей может быть кто-то из здешних учеников?!

Николь, не ответив на вопрос, встала со словами:

– Извините, я ненадолго отойду.

Оставшись наедине с йогом, Эрве спросил наудачу:

– Меня сразу же поразил ваш прекрасный французский. Где вы его учили?

– Я родился в Бенгалии, но вырос в Пондишери[74].

Эрве кивнул и умолк – больше ему нечего было сказать. Пондишери был столицей французской части Индии – вот и все, что он знал.

Зато Гупта решил продолжить беседу:

– Я не очень понимаю, кто ведет расследование – этот заснувший полицейский?

– Да, он.

– А вы… какова ваша роль?

– Мы ему помогаем. В настоящее время полиции не хватает специалистов.

– Понятно, – промолвил индус, которому явно ничего не было понятно.

Вернувшаяся Николь положила перед ним фотографии истерзанной Сюзанны. В первый момент индус в ужасе отшатнулся, но тут же овладел собой: несомненно, сказалась долгая практика владения эмоциями.

– Это… это ужасно!

– Скажите, это действительно так называемая «поза дерева»?

– Н-ну, если угодно… да…

– И что же она символизирует?

Гуру с трудом проглотил слюну.

– Ее называют врикшасана… Она символизирует связь земли и неба. А человек при помощи глубокого дыхания олицетворяет такую связь. Это поза осознания себя и Всего Сущего. Поза равновесия…

Такие отвлеченные сведения ничем не могли им помочь. И Николь решила вести атаку на другом поле.

– А в Париже большое индусское землячество?

«Убийца – индус? – подумал Эрве. – Странно, что никто пока не выдвинул такую гипотезу».

– Вы хотите знать количество индусов, проживающих здесь, в городе? Нет, оно ничтожно. Всего несколько тысяч, не более.

– И все они, как правило, индуисты? Или нет?

– Да.

– А вам не приходилось слышать о каких-нибудь сектах или сообществах, практикующих тантризм?

Гупта не смог сдержать улыбку:

– Не знаю, что вы имеете в виду, говоря о тантризме, но это название означает множество самых разных явлений. Можно сказать, что речь идет о пути индуизма, а также и буддизма; о способе исповедовать данную веру, о чем-то вроде следующей – средней – школьной ступени, если угодно.

– И что из этого следует?

– Граница между тантризмом и, скажем, брахманизмом весьма расплывчата. Это взаимопроникающие учения.

Эрве ровно ничего в этом не смыслил, да и Николь, несмотря на внешнюю самоуверенность, понимала не больше его. А Гупта продолжал разглагольствовать, наверняка желая их запутать.

– Кажется, тантризм неотделим от неких ритуалов, или я ошибаюсь? – перебила его наконец Николь.

– О да, и их бесконечно много.

– И некоторые из них близки к сексуальным практикам?

– Вы правы. Запад увлекся именно этим аспектом религии – кого-то он возбуждал, кого-то шокировал… по-разному. Но это всего лишь одна из… анекдотических сторон данного культа.

– А вы-то сами – адепт тантризма?

Гупта приподнял свои длинные кисти цвета жженой карамели.

Он непрерывно выставлял напоказ эти изящные руки – точь-в-точь джазовый ударник, манипулирующий щетками.

– О да, некоторые из ритуалов, которым я здесь обучаю, несомненно, близки к тантризму; однако это не делает меня адептом данного направления.

– Ну а если бы вы им были, вы признались бы нам в этом?

– Нет.

Эрве и Николь снова переглянулись: они явно оказались в тупике.

– Я сформулирую свой вопрос иначе, – упрямо сказала Николь. – Вы считаете абсурдной возможность существования в Париже секты тантристов?

– Скорее да.

Но Николь все еще не сдавалась:

– А вы не допускаете, что члены некоторых индуистских сект принимают наркотики?

– Какой из них вы имеете в виду?

– ЛСД.

– Абсолютно исключено. Индуистские ритуалы позволяют иногда курение анаши, а садху увлекаются курением гашиша. Но современные химические наркотики, такие как ЛСД, несовместимы с индуистскими практиками.

Эрве понятия не имел, кто такие садху, – он присутствовал здесь как бессловесный зритель.

– А вот хиппи, например, уверены, что могут достичь нирваны именно благодаря ЛСД, – настаивала Николь.

– В индуистском мире, – поправил Гупта, – употребляется скорее термин мокша. Хиппи могут верить во что угодно. Путь к духовному освобождению долог и труден, иногда он проходит через многие реинкарнации. А химические субстанции кажутся мне… как бы это выразиться… жалким смехотворным способом сократить путь к духовному совершенству. Честно говоря, я не понимаю, что именно вы ищете.

Эрве почувствовал, что Николь готова сдаться, и поспешил ей на подмогу:

– Господин Гупта, на этой неделе убийца нанес в Париже жестокий удар. И при этом позаботился придать телу жертвы позу, намекающую на йогу. Кроме того, нам известно, что Сюзанна – на фоне сексуальных отношений – увлекалась эзотерическими ритуалами и хранила дома большое количество ЛСД. Так вот: может, вы и не понимаете, что мы ищем, но, поверьте, все случившееся напрямую касается Индии и ее религии… И в каком-то смысле это даже хорошо, поскольку сильно сокращает число подозреваемых.

Гупта, кажется, уловил в его последних словах скрытую угрозу.

– Должен ли я предположить, что вы подозреваете меня?

На это ему решительно ответила Николь:

– Предполагайте что хотите, господин Гупта, но могу вас заверить, что Жан-Луи Мерш – человек, которого вы сегодня усыпили, – обязательно вернется, чтобы допросить вас, и это будет уже совсем другой разговор.

– Это что же – прямая угроза?

На что Николь ответила с самой очаровательной из своих улыбок:

– Скажем так: с нами вам повезло, мы беседовали очень мягко.

51

– Этот факир просто-напросто усыпил вас, да-да! – орал Жан-Луи, сидя за рулем своей «дофины».

– Нет, это он тебя усыпил.

Мерш заскрежетал зубами: его братец был прав. Вот проклятье – с чего это он ухитрился заснуть прямо на стуле, как распоследний алкаш?!

Он не понимал, что произошло, и, по правде говоря, это его здорово пугало. Злой, перевозбужденный, наглотавшийся метамфетамина, он явился к Гупте, собираясь набить ему морду, – и нате вам! – этот тип в бабьей шали и с бородой, как у Пер-Ноэля, усыпил его, слегка потрепав по затылку! Невероятно!

А главное, Мерш ровно ничего не помнил. Не помнил ни как заснул, ни что видел во сне. Его просто-напросто выключили из списка живых. А теперь, черт бы все подрал, он должен унижаться перед этими ребятишками и выслушивать их отчет. Проклятье!

– Я должен допросить его еще раз, – буркнул он.

– Только перед этим тебе нужно хорошенько выспаться.

– Заткнись! Мне нужна телефонная будка.

Сыщик засек одну такую на бульваре Бон-Нувель, стремительно подрулил к ней и выскочил из машины, обшаривая на бегу карманы в поисках мелочи. Но, оказавшись в кабине, он вдруг с изумлением констатировал, что чувствует себя расслабившимся, отдохнувшим, умиротворенным. И все это благодаря индусу. Что он ощущал – признательность? Ну нет – это был страх! Боязнь всего, что могло сокрушить его привычный тесный мирок, где благодаря амфетаминам царила предельная активность.

Одна монетка, две, три…

Божон… Берто…

– Это я! Какие новости?

– Я только что из морга. Встречался с родителями девушки.

Мерш зажмурился. Ну что тут скажешь: вечно одно и то же горе. Перед лицом неумолимой смерти сыщикам оставалось только собирать обрывки информации и обещать родным поймать виновного.

– А кроме того? – спросил он, чтобы избавить себя и Берто от обсуждения этой жуткой процедуры.

– Я еще раз объехал квартал Деревянной Шпаги – там чисто. Можно, конечно, поискать свидетелей, расклеить объявления и прочее. Только куда их клеить-то? В Сорбонне, что ли, рядом с портретами Ленина и Мао?

Мерш оставил этот вопрос без ответа.

– Ну а досье?

– Тоже ничего. Никаких недавно освобожденных, кто мог бы проходить по таким делам, никаких побегов из психушек. По правде говоря, в Париже я не знаю никого, кто мог бы сотворить такое. А у тебя что слышно?

– Продвигаюсь потихоньку.

– И в каком направлении?

– В индийском.

Берто не потребовал разъяснений – пути Мерша всегда были неисповедимы.

– А ты в курсе насчет сегодняшнего вечера? – внезапно спросил он.

– Ты имеешь в виду Шарлети?

– Говорят, там соберутся все леваки, кроме коммунистов. Самые что ни на есть отборные.

Мерш вздрогнул: черт возьми, может, это и есть тот исторический момент, которого он ждал с самого начала событий?

– Похоже, там будет выступать сам Мендес-Франс, – настойчиво продолжал Берто. – Так что, пойдем?

– Хотелось бы, старина.

Возвращаясь к «дофине», он еще издали заприметил своих соратников, вышедших из машины на перекур. Эрве, похоже, был доволен сведениями, полученными от Гупты во время того странного разговора; правда, на его лице синел след падения в пассаже «Брэйди». Николь вроде бы тоже выглядела удовлетворенной, но по другим причинам: общение с Гуптой явно взволновало ее сильнее, чем Эрве.

Главная разница между ними двумя – или тремя, если считать его самого, – состояла в том, что Николь верила во всю эту лабуду. Именно это и заинтересовало Мерша: девушка разбиралась во всяких индийских чудесах, хотя одновременно явно их побаивалась. А он теперь был твердо убежден, что убийство напрямую связано с этими восточными штучками.

– Вперед, друзья! – торжественно воскликнул он.

– Это еще куда? – спросил Эрве.

– В Шарлети!

Николь бросила наземь окурок.

– Это что – на митинг социалистов?!

В ответ Мерш – решительно пришедший в доброе расположение духа (спасибо Гупте!) – склонился перед ней в шутливом поклоне:

– Мадемуазель, вы вольны поступать как угодно, но поверьте: было бы жаль упустить такой случай – встречу с Историей!

Девушка ответила с гримаской папенькиной дочки из Седьмого округа:

– Фу, опять демонстрация!

Но Мерш уже сменил пластинку:

– Думай что хочешь, но лично я считаю это великим событием!

52

Николь давно уже привыкла к демонстрациям.

Однако сегодня вечером она вынуждена была признать, что это тяжкое испытание.

Здесь, на стадионе, громадное множество людей угнетало куда сильнее, чем на обычных сборищах. Еще бы: попробуйте запихнуть тридцать тысяч граждан в замкнутое пространство, и вы сами в этом убедитесь. Нынче тут собрался весь социализм – живой, вибрирующий, громогласный. «Товарищи» забили трибуны стадиона и даже оккупировали игровое поле. Казалось, эта плотная стиснутая масса вот-вот взорвется. Атмосфера была накалена до предела – как перед извержением вулкана.

Похоже, Мерш был прав: нынешний вечер сулил вселенский переворот.

По дороге на стадион они слушали радио: все главные Гренельские соглашения[75] были отвергнуты. Помпиду проиграл: рабочие не сдавались, они требовали новое правительство! Де Голль, предлагавший провести всенародный референдум, сидел напротив входа; вид у него был довольно сумрачный… Да, похоже, сегодня вечером крушение было неизбежно.

Судя по непрерывным радиосводкам, демонстранты стартовали с перекрестка Гобеленов в 17:30 и медленно двинулись к стадиону. Вначале их было десять тысяч. А сейчас уже тридцать, а может, и все пятьдесят! Николь, Мерш и Эрве подъехали туда в семь. Оставили «дофину» у парка Монсури и продолжили путь пешком, смешавшись с людьми в узком проходе к стадиону, подобном реке, впадающей в море.

Это было поистине прекрасно. Студенты, рабочие, священники, буржуа, пенсионеры – мужчины и женщины всех возрастов, всех слоев населения, объединенные одной общей невидимой силой… Толпа орала, пела, хлопала в ладоши!

По дорожке стадиона пробегали группы представителей профсоюзов, партий, объединений и заводов, размахивая флагами или транспарантами, – точь-в-точь атлеты, представляющие свою страну. Каждой такой «делегации» публика бурно аплодировала, приветствуя все эти политические силы.

Словом, Олимпийские игры левых – вот что это было.

Николь сидела со слезами на глазах. Нынешний май стал подлинным вулканическим извержением, и происходило оно в несколько этапов. Сначала искры – студенты; затем медленные клубы дыма – рабочие. Но вот из этого жерла вырвалась магма, грандиозный раскаленный поток лавы – новые левые, социалисты. Эту жизнерадостную могучую силу не могла сдержать никакая плотина. Казалось, само земное ядро проснулось и заговорило; огненный поток победоносно сметал все на своем пути.

На трибуне сменяли друг друга ораторы: Жак Соважо – вице-президент Национального союза французских студентов, Ален Жесмар, Андре Баржоне[76], который недавно категорически отказался подписывать Гренельские соглашения. Пьер Мендес-Франс – публику заверили, что он будет присутствовать, – как раз собирался взять слово.

Взволнованный Мерш обернулся к брату:

– Видал, что творится? С ума сойти!

Эрве расхохотался:

– Да уж, должен признать, вечерок что надо!

Братья обнялись, и Николь присоединилась к ним; все трое в каком-то ликующем опьянении не помнили себя от радости.

– Мерш!

Николь догадалась, что это помощник старшего братца, некий Берто; сегодня вечером тот был в канареечно-желтой водолазке.

– Мерш! – снова крикнул он.

В несколько прыжков сыщики соединились в крепком объятии.

– Готово дело! – взревел Берто. – Давно пора, черт бы их всех побрал! Этот бардак наконец-то разродился чем-то похожим на правду!

Николь отвернулась и стала вглядываться в толпу: она была уверена, что Сесиль тоже где-то здесь. Девушка не успела позвонить подруге, но хорошо знала ее: та не могла пропустить такое событие даже после смерти Сюзанны.

Она стала пристально разглядывать лица и вдруг заметила нечто пугающее; не спуская глаз с увиденного, она дернула Жан-Луи за рукав:

– Посмотри вон туда!

– Куда?

– Вот там, видишь?

И она указала ему на человека в парке цвета хаки, похожего на бездомного; он стоял у нижних рядов трибуны. Из-под его капюшона свисали две грязные косы; лицо напоминало закопченную дикарскую маску.

– Это еще кто такой? – спросил Мерш.

– Садху, бродячий монах. В Индии таких тысячи.

– А этому-то что здесь понадобилось?

Николь прошептала:

– Он здесь не случайно.

Девушка была потрясена: она впервые видела одного из тех аскетов, что бродят по дорогам Индии. Издали этого человека можно было принять за обыкновенного бродягу. Однако, если приглядеться получше, сразу обнаруживались признаки, которые никого не могли обмануть: грязные сальные косы символизировали презрение садху к физической видимости, а красный кружок на лбу – так называемый тилак — считался третьим глазом; этот знак наносили на лоб все женщины Индии, но также и мудрецы, которым он помогал достигнуть высшего уровня сознания.

Николь собралась поделиться этой информацией с Мершем, но его уже не было рядом: он расталкивал толпу локтями и плечами, пытаясь пробиться к месту, где стоял этот субъект.

И девушка поняла очевидное: садху вполне мог быть их убийцей – тем самым, кого они искали.

53

Ох уж эта толпа!..

Мерш прорывался сквозь ее гущу, беспорядочно жестикулируя. А Николь следовала за ним, как шахтер по темной штольне, распихивая людей где руками, где ногами, в общем – всеми возможными способами… лишь бы добраться до цели!

Они бросились в погоню одновременно – Мерш, Берто, Эрве и она. У каждого запечатлелся в памяти образ подозрительного бродяги – черного изможденного призрака, чьи сальные косы (он потерял при бегстве свой капюшон) свисали ему на плечи, как упавшие причальные канаты.

Все четверо продвигались вдоль рядов зрителей на трибунах, то и дело застревая в этих человеческих джунглях, – вылитые искатели приключений из комиксов про Тинтина. Вытягивая шею, вставая на цыпочки, они не упускали из вида беглеца, который беспорядочно, словно огонек зажигалки, метался между манифестантами…

Николь вся взмокла. Она слышала вокруг себя, совсем рядом – и в то же время где-то далеко – крики, ругательства, но не обращала внимания. Важнее всего было преодолеть те метры, что отделяли ее от зеленой парки, пока еще ускользавшей, прыгавшей из стороны в сторону; казалось, ее треплет капризный ветер, заставляя девушку двигаться в гуще толпы зигзагами.

Наконец они все достигли верхних рядов трибун, и призрак понесся по проходу; Николь видела только его пляшущие по спине косы, а сама фигура словно бы истаивала в тусклом свете закатного солнца. Едва держа равновесие на ступеньках, все они упрямо продирались между плащами, каскетками, флажками, набирая скорость в этой сумасшедшей погоне. Николь чувствовала, что сзади мчатся Эрве и Берто, которые старались следом за ней проскользнуть в брешь, открываемую Мершем.

Добежав до конца прохода, девушка увидела, что сыщик спускается, как акробат, по железной опоре, держащей верхние ряды трибун.

Оказавшись перед пустотой, Николь даже не успела задуматься: вопившая толпа сомкнулась вокруг нее, и она едва устояла на ногах, схватившись за железный столб. Потом кое-как съехала по нему вниз, мысленно благодаря Бога за то, что пришла сюда в брюках.

Они с Берто и Эрве бежали за Мершем, но сыщик, опередивший их на несколько метров, уже замер. И понятно почему: индус как сквозь землю провалился. За их спинами бесновались и вопили зрители. А на проспекте перед стадионом все еще теснились опоздавшие. И никакого садху в поле зрения!

Николь с трудом распрямилась и сквозь пот, застивший ей глаза, мельком увидела Мерша, который, показалось ей, застрял в поредевшей толпе.

Но вдруг она заметила индуса – он переходил бульвар Келлермана. Мерш уже мчался за ним следом. Николь прорвалась сквозь новую людскую преграду, получив по дороге несколько тычков и даже брызги пива в лицо – такой митинг нельзя было не отметить пеной.

Наконец все они выбрались со стадиона. Но посреди улицы Пьера де Кубертена (панно с его именем бросилось в глаза Николь), забитой группами молодежи и профсоюзников, которые то ли входили на стадион, то ли выходили оттуда, девушка снова остановилась: она потеряла из виду Мерша и его желанную добычу.

– Куда же они подевались?

Эрве стоял рядом с ней, опираясь руками о колени и едва переводя дух. Сюда же подоспел и Берто, пыхтя как паровоз.

– Он наверняка побежал вон туда! – объявил Мерш, внезапно возникший перед ними, и указал на комплекс бетонных и кирпичных зданий у себя за спиной.

Николь вдруг постигло озарение: это же Парижский международный университетский центр! Кампус из четырех десятков зданий, каждое отводилось определенной стране. Несколько месяцев назад она побывала тут на собрании, посвященном открытию Дома Швеции.

И словно в подтверждение этой догадки, девушка увидела на фронтоне длинного корпуса, возвышавшегося перед ними, крупную затейливую надпись: «Дом Марокко».

– Берто, ты возьмешь на себя левую часть территории, Эрве и Николь – центральную. А я пройду вдоль вот этого здания. Продвигаемся вместе и обследуем всю зону поисков.

Никто из слушавших его не посмел спросить, не опасно ли это и что делать в случае встречи с беглецом: ведь индус с красной меткой на лбу вполне мог быть вооружен. Они крадучись вошли в парк на территории кампуса. Глянув налево, Николь увидела, как Берто скрылся за Домом Португалии. А Мерш уже исчез в наступавших сумерках.

Девушка следом за Эрве пересекла газон, заросший высокой травой, который тянулся вдоль Дома Бразилии – еще одного бетонного здания на высоких пилонах, подозрительно напоминавших те, что виднелись на ближайшей стройке нового бульвара (уж не позаимствовали ли их оттуда?). В студгородке царила мертвая тишина. После сумасшедшего гвалта на стадионе Шарлети она казалась зловещей…

Николь не верилось в такой подарок судьбы: неужто она ловит настоящего убийцу, который затаился где-то здесь, рядом, а еще несколько минут назад стоял в густой толпе манифестантов, среди тридцати тысяч человек?! Теперь все ясно: убийца – если это и вправду он – выискивал свою жертву среди студентов. Что ж, сегодня вечером у него был богатый выбор.

Они с Эрве подошли к новому павильону, сложенному наполовину из кирпича, наполовину из песчаника, с балконами, украшенными зеленым мозаичным бордюром. Здание выглядело недостроенным: повсюду кучи песка, бетономешалки, заграждения с запрещениями входить на эту территорию.

Мерш уже стоял здесь. Николь услышала шорох слева: это подошел Берто. И внезапно девушка поняла, почему они остановились именно перед этим новым павильоном. Дом Индии!

Значит, их добыча должна была находиться там, внутри, – и больше нигде.

54

Бетонный четырехугольник на красном фоне.

Именно так можно было бы описать выступающий подъезд здания – нечто вроде дозорного пункта у его подножия.

Мерш прошел под навесом, обогнув бетономешалки и кучи гравия. Остальные двигались следом, стараясь ступать и дышать как можно тише. Сыщик позвонил – он обнаружил кнопку, которая походила скорее на сигнал тревоги. Они ждали, стоя перед застекленными дверями, черными, как ворота ада. Наконец им открыли двое парней. Смуглые глянцевые лица, рубашки с коротким рукавом, тергалевые подвернутые штаны. Густые иссиня-черные волосы – что у одного, что у другого… Словом, пара индусов с большими вытаращенными глазами, испуганно взиравшими на незваных гостей.

Мерш порылся в карманах куртки, и Николь спросила себя, что он оттуда вытащит – удостоверение с трехцветным флагом или револьвер? К счастью, оказалось, что удостоверение.

– Вы по-французски говорите?

Парни кивнули – вернее, как-то неопределенно покачали головой, словно одновременно хотели сказать и да и нет; они явно паниковали.

– Мы ищем человека, который мог проникнуть в этот корпус.

В ответ – молчание.

– Вы никого здесь не видели?

Снова молчание.

Мерш обернулся к Берто:

– Вызови подкрепление и обойди здание снаружи… А мы пока прочешем его внутри.

Индусы не оказывали никакого сопротивления и вообще не произносили ни единого слова. Кто это – сторожа? Или студенты? Впрочем, что тут гадать: ясно было, что, кроме них, в этом недостроенном здании никого нет.

Мерш, Эрве и Николь вошли в холл, пропахший свежей краской. На полу валялись мешки с цементом. Стены были покрыты мозаичными изображениями танцовщиц (каждая с кольцом в носу) и каких-то божеств с томными глазами.

Мерш обошел холл, распахнул несколько дверей – всюду пусто. Стены, перегородки и оконные рамы окрашены в яркие цвета, – казалось, они попали в игрушечный домик, старательно, с любовью расписанный каким-нибудь ребенком.

– Сколько здесь этажей? – спросил он, вернувшись к остальным.

Один из индусов поднял пальцы – пять на правой руке, один на левой; значит, шесть.

– А студентов сколько?

Вместо людей ему ответила тишина: в доме явно никто еще не жил.

– О’кей, нужно обойти все этажи! – скомандовал Мерш.

Они поднялись по лестнице; перила были все еще покрыты полиэтиленовой пленкой. Красные стены, синие стены… Рабочие инструменты на первой лестничной площадке… Цементная пыль во всех углах… И двое безмолвных черноволосых парней, покорно шагавших следом.

В первом же коридоре, куда выходила дюжина дверей, они подсчитали, что здание должно вмещать как минимум семьдесят комнат – и все их нужно осмотреть. Что они и делали, погружаясь в полутьму, словно в темный лак.

Но было уже ясно, что все это напрасный труд. Они потеряли слишком много времени. Садху, если он и побывал здесь, давно уже мог найти себе надежное убежище или вообще сбежать через балкон – словом, оказаться далеко отсюда…

И все-таки они упорно отворяли дверь за дверью, как Эдди Константин в фильме «Альфавиль» Жан-Люка Годара, оглядывая комнатки, где еще не было ни кроватей, ни даже занавесок на окнах.

Два часа спустя они вернулись на первый этаж – вспотевшие, растерянные, унылые, покрытые белесой пылью, – вышли наружу и со смешанным чувством облегчения и отчаяния окунулись в теплую ночную тьму. Отдаленный шум стадиона уже затих, – похоже, Великий Вечер в очередной раз окончился ничем.

И тут внезапно раздались поспешные шаги.

Им навстречу бежал Берто в своей желтой водолазке.

– Черт бы побрал… будь оно все проклято!..

Запыхавшийся помощник остановился перед своим шефом со словами:

– Еще один!

– Кто «один»?

– Труп, черт подери!..

– Известно чей?

– Девчонка… студентка. Мы нашли ее сумку… Ее зовут Сесиль Бисилиа…

Продолжения разговора Николь не услышала. Она потеряла сознание.

55

На сей раз обнаженная жертва была привязана к дереву. Положение тела и тут указывало на одну из поз йоги или индийского танца. Торс прикреплен к стволу, колени согнуты, ноги расставлены, ладони, сложенные на уровне груди, устремлены вверх, словно при молитве, обращенной к какому-то божеству. Казалось, Сесиль – ибо это действительно была Сесиль Бисилиа, двадцати двух лет, проживавшая в доме № 114 по улице Ренн, – смотрит на них широко открытыми глазами. Между ляжками убитой свисали ее кишки – белые, серые, розоватые, багровые… словом, разноцветные, призванные подчеркнуть органическую непристойность человеческого тела, от которой у зрителей подкатывала к горлу тошнота.

Жан-Луи не мог подробно разглядывать все это: несмотря на амфетамины, он едва сдерживал подступавшую рвоту. Одно только было очевидно: на сей раз убийца не рассекал тело жертвы – внутренности выпали прямо из вагины. От одного этого слова ему становилось дурно: он никогда не смог бы произнести его вслух, из чистой стыдливости. Впрочем, ужас происшедшего не могли выразить никакие слова: этой ночью убийца расширил половую щель, превратив ее в зияющую рану, открытую любому надругательству, и эта рана с багровыми вывернутыми краями походила на свирепый укус дикого зверя.

Тем не менее Эрве, в подражание брату, все-таки решился подойти к убитой и, превозмогая дурноту, рассмотреть ее кожу. Со вчерашнего, а вернее, с позавчерашнего дня он уже не был прежним робким и чувствительным студентиком. Отныне он стал следователем, человеком в непробиваемой броне, которому предстояло не только зафиксировать картину преступления, но собрать и проанализировать все имеющиеся данные.

Раны жертвы свидетельствовали о звериной ярости убийцы, объяснявшейся то ли сексуальным мотивом, то ли жаждой мщения: этот изверг надругался над телом Сесиль как только мог, словно хотел изрезать его на части, осквернить, изуродовать, обезобразить до неузнаваемости.

«Ну-ка, подойди ближе!» – приказал себе Эрве. Да, здесь на теле тоже виднелись укусы. И может быть, даже более заметные, чем на трупе Сюзанны. Все те же следы чьей-то чудовищной пасти. Старший брат говорил ему о каком-то звере – что ж, это вполне вероятно, но у какого зверя могли быть такие округлые челюсти?!

Эрве отступил, чтобы разглядеть с расстояния самое, может быть, ужасное: лицо Сесиль. Все ее черты выражали смертельный ужас, безграничное страдание. Когда точно она умерла? В какой момент этой жуткой пытки? Эрве очень надеялся, что она успела только испугаться, – может, убийца сперва задушил ее, как Сюзанну, а уж потом перешел к своим чудовищным ритуалам?

– В котором часу обнаружили труп? – спросил Мерш ледяным тоном.

– Примерно полчаса назад. Его заметили студенты, они проходили через парк, чтобы сократить путь к своему корпусу.

Эрве чисто рефлекторно обернулся, чтобы рассмотреть место преступления – лужайку вокруг этого дерева (вполне возможно, какой-то экзотической породы). Он помнил, что парк Монсури был разбит в конце девятнадцатого века: сюда свезли растения со всего света, а извилистые аллеи сделали достаточно широкими, чтобы по ним могли проезжать конные экипажи.

Натянув хирургические перчатки, Жан-Луи прощупал все части тела жертвы.

Тем временем Эрве пытался мысленно упорядочить обстоятельства этого убийства. Можно ли допустить, что «их» садху – если преступником был он, – сбежав от них на стадионе, пробрался в парк Монсури и случайно наткнулся на Сесиль, лучшую подругу Сюзанны и Николь? Нет, вряд ли. Наверняка все произошло иначе.

– Ты сможешь взглянуть на тело?

Эрве обернулся: Жан-Луи задал этот вопрос Николь, стоявшей поодаль от веревки, натянутой сыщиками. Прибыл полицейский фургон, его фары служили прожекторами. В их желтоватом свете Эрве смог рассмотреть лицо Николь – искаженное, залитое слезами. Покрасневший нос, воспаленные глаза, прикушенные губы; волосы свисали на лоб и виски спутанными прядями, точно морские водоросли. И все равно она была прекрасна.

– Да, – ответила девушка.

– Уверена?

Николь кивнула и всхлипнула. Жан-Луи проложил себе дорогу между собравшимися, взял девушку за руку и подвел к Эрве, стоявшему в паре метров от трупа.

– Что ты можешь сказать об этой позе?

Николь не ответила. Но Мерш настойчиво повторил свой вопрос, как будто у него было всего несколько секунд, чтобы вытянуть из нее правду. На лужайке стоял едкий запах крови – словно на маленькой гладиаторской арене.

– Итак, это поза йоги?

– Да.

– Какая?

– Мне кажется… я думаю, что она называется дургасана… Это поза богини.

– И что она означает?

– Не знаю… я же не занимаюсь йогой.

– Ну подумай! Неужели ты ничего не вспомнишь?

– Кажется, эта поза символизирует связь между небом и землей. Я… да, эти руки взывают к небу, а ноги как бы прикованы к земле…

Эрве вспомнил, что Гупта сказал то же самое о позе Сюзанны:

Некая связь, контакт между двумя мирами…

– Это всё?

Николь не ответила. И Мерш велел Эрве:

– Отвези ее домой.

56

Затем Мерш раздал приказания своим подчиненным.

Как всегда, одни и те же.

Обезопасить периметр. Допросить возможных свидетелей. Снять отпечатки ног – на свежей земле обнаружились следы босых ступней. Потом он нашел телефон в ближайшем кафе и вызвал отдел судебной медицины. Поговорил с помощником прокурора. Оповестил заведующего комплексом студгородка. Тем временем труп увезли и сняли обнаруженные отпечатки пальцев. Вся эта суета вокруг мертвого тела, очень напоминавшая кишение трупоядных насекомых, заняла около двух часов.

К трем часам ночи процедура окончилась. Берто уехал в Божон, чтобы завести досье и вписать новое имя в перечень жертв, который явно должен был пополниться. Похоже, эта серия убийств в мире студентов мая 68-го только начиналась. И никто не мог ее остановить, кроме одного человека – Мерша.

Сейчас, ночью, ему совершенно не хотелось думать об этом грядущем новом преступлении: ведь Сесиль была близкой подругой Сюзанны и следующей вполне могла оказаться Николь, последняя из этого трио. Но почему жертвами стали именно эти девушки? И каким образом садху удалось сбежать от него на стадионе, а потом почти сразу найти Сесиль в тридцатитысячной толпе? В этом было что-то непостижимое.

Да и вся эта история, честно говоря, была какой-то непостижимой. Нет, Мерш не хотел ее анализировать.

Не здесь. И не сейчас.

У него хватало других забот, притом куда более неотложных. Сейчас у стадиона уже никого не осталось: студенты, рабочие, профсоюзники – все разошлись по домам, спать. Ну а машин уж тем более не было видно. Мерш неторопливо пересек сады студгородка и направился к проспекту Пьера де Кубертена, миновав монументальный Дом Соединенных Штатов, чей флаг величественно развевался над бульваром.

Потом он свернул направо; его шаги отдавались громким эхом в утренней тишине. Трудно было представить, что еще несколько часов назад эти улицы были забиты народом, что здесь царил добрый старый дух социализма. Но радоваться было нечему: едва он понадеялся, что левые силы победят во Франции, как его убийца совершил свое черное дело чуть ли не в нескольких шагах от митинга. Словно хотел поиздеваться над ним, Мершем.

Сыщик преодолел взгорки, отделявшие студгородок от шоссе, и, отойдя подальше от горевших уличных фонарей, проглотил сразу несколько таблеток амфетамина, после чего вытащил из кобуры револьвер: шутки кончились.

Еще несколько шагов, и он снова оказался перед Домом Индии. Сейчас при нем был не обычный кольт 45-го калибра, а испытанный и надежный М10. Он вдруг вспомнил, что именно из предка такого револьвера в 1914 году застрелили эрцгерцога Фердинанда Австрийского; это убийство повлекло за собой Первую мировую войну. С тех пор его называли «орудием убийства тридцати восьми миллионов человек». Казалось, этот кольт, массивный, но удобный, только и ждет, кем бы ему пополнить этот пугающий список… Кирпичные стены, балконы, украшенные керамикой, навес над входной дверью, покрытый блестящей черной краской… Мерш увидел плакат, которого не заметил раньше: открытие этого корпуса планировалось на июнь.

Здешние парни должны быть заинтересованы в сотрудничестве, если не хотят, чтобы он – инспектор Жан-Луи Мерш – реквизировал этот распроклятый корпус и превратил его в центр пыток индийских студентов.

Звонок. Ожидание. Щелчок засова. Человек, приотворивший дверь, не успел опомниться, как Мерш схватил его за горло. Мгновенный выпад, и индус рухнул на пол. Второй парень не смог отреагировать – Мерш наставил на него свою пушку. И повернулся к первому. Удар каблуком в шею, затем лицевой массаж подметкой ботинка. Все это напоминало недавнюю сценку: Гоа, пассаж «Брэйди»… Ну и денек!

– Где он?

В ответ – молчание. Мерш дослал патрон в ствол своего M10.

– Я спрашиваю: где он?

И Мерш посильнее наступил на лицо индуса, который вцепился в его ногу, как тонущий в мачту. Бедняга уже задыхался.

– Так где он?

Индус замахал рукой. Мерш снял ботинок с его лица и помог парню подняться. Добрый сыщик и злой сыщик – един в двух лицах.

– Ну так что?

Парни переглянулись.

– Мы не знаем.

Но один из них тут же добавил:

– Это шакта.

– Кто-кто?

– Он служит богине Шакти[77] – космической энергии. Поклоняется Кали, Дурге…

Поза Сесиль называлась «дургасана». Это уже какая-то связь, но с кем или с чем?

Мерш опустил револьвер – у него затекла рука.

– Вы его прятали здесь?

– Никому не дозволено отказывать шакта.

– Где он был?

– В яме под входным пилоном.

Сыщик искренне удивился. Индус говорил гнусаво, в нос, распухший от удара; кровь стекала ему на подбородок.

– Говорите все, что знаете.

– Шакта… они опасные. Они обладают властью. Это чародеи, колдуны…

Ну, эти бредни сыщика не интересовали.

– Что он вам сказал?

– Ничего не сказал. Садху не говорят, они только молятся.

– Когда он отсюда ушел?

– Полчаса назад.

Вот это важная информация: значит, садху не мог быть убийцей Сесиль. Но почему он бродил в районе Шарлети? Следил за убийцей? Или за Сесиль?

– Этот ваш… шакта… он что, живет в Париже?

– Мы не знаем.

– А есть в Париже другие шакта?

– Нет. Шакта нечего делать здесь, на вашей нечистой земле.

Мерш шагнул вперед, и оба индуса попятились.

– Назовите мне имя или место, хоть что-нибудь, что поможет разыскать этого парня.

Секунда молчания, потом раздался ответ:

– Дхритиман Гупта.

– Учитель йоги?

– Да. Он бенгалец. У них общие боги. В их сердцах живет Кали.

57

Некоторые сыщики дают информации созреть.

А вот Мерш ковал железо, пока горячо, с риском обжечь себе пальцы.

Запрыгнув в свою дряхлую «дофину», он направился в Десятый округ – нужно было поспеть туда к четырем утра. Париж еще спал, безмятежный, как озеро в дымке с теплыми стоячими водами. Город-призрак, казавшийся неживым…

Как ни странно, эта мнимая заброшенность придавала ему некую трогательную безыскусность…

Мерш вел машину почти вслепую, следуя за лучами фар и глотая одну за другой взбадривающие таблетки. Улица Паради… Он поставил свою колымагу возле груды пустых ящиков и отбросов, вышел из нее – и в горле тотчас запершило от удушливого зловония.

Париж спал. И загнивал во сне…

Ну и где же этот распроклятый центр? Внезапно он углядел его между двумя лавками с темными витринами. Узкий деревянный фасад темно-красного цвета с финтифлюшками и зубцами в каком-то восточном стиле напоминал дворец магараджи, какими их изображают в дешевых фильмах. В первый раз он даже не успел заметить это сходство.

Мерш обследовал замочную скважину застекленной входной двери: открыть – пара пустяков. Глянув направо и налево (улица была такой безлюдной, что хоть разбирай здешнюю мостовую и увози булыжники!), он вытащил свою отмычку. Каждый сыщик в душе – взломщик, любитель ночной жизни и воровства.

В несколько секунд он проник внутрь здания и снова чуть не задохнулся – на сей раз от запаха серы, смешанного с острыми ароматами карри… Или чего-то другого – он в этом не разбирался и мог определенно сказать только одно: тут воняло тухлыми яйцами и восточной кухней… Бесшумно прикрыв за собой дверь, он пересек тесную приемную. В ней было темно, но он все-таки различил письменный стол и плакаты на стенах – с изображениями дворцовых руин и каких-то многоруких богинь.

Открыв дверь в дальнем конце помещения, он обнаружил пустую комнату – видимо, помещение для занятий йогой. Запах становился все назойливее, он царапал горло, превращая его в тесный раскаленный туннель. Мерш с трудом удерживался от кашля и думал: уж не скрывается ли здесь какой-нибудь термальный источник?

Следующая дверь… Она вела в просторный зал, отделанный керамической плиткой, – нечто вроде городского бассейна, с мягким светом и шестью узкими водоемами – по три справа и слева, также с кафельными стенками.

Они слегка напоминали саркофаги (только с логотипом «Леруа-Мерлен»), разделенные занавесками из непрозрачного полиэстера, которые вздрагивали от дуновений вентилятора. Каждый из водоемов был заполнен чем-то вроде зеленоватой пузырившейся тины, – казалось, она тихонько кипит. Сыщик шагнул вперед, прямо в это пекло. Ничего общего с Индией или с парижской школой йоги. Скорее всего, это был зал эзотерического лечения – на базе серных паров и вулканической грязи.

Мерш ожидал найти здесь нечто вроде спальни, набитой индусами, среди коих скрывается и его садху. Или какое-нибудь святилище со следами человеческих жертвоприношений. А вместо этого очутился в сауне, полной какой-то вонючей грязи.

Сам не зная зачем, Мерш прошел вглубь помещения; две ступеньки, следующий зал: такие же кафельные стены, а в дальнем конце – черная противопожарная дверь. Конец экскурсии! Мерш обливался потом, однако вместо ощущения, что он от него избавляется, ему чудилось совсем другое: словно этот пот, выйдя наружу, сразу проникал обратно во все его поры, но уже пропитанный ядовитыми миазмами, насыщавшими атмосферу.

Мерш вытер взмокший лоб и взялся за дверную ручку: дверь оказалась запертой. Внезапно его охватило безумное желание оказаться снаружи, вдохнуть прохладный ночной воздух… Нужно выйти отсюда, выбраться во что бы то ни стало…

Сыщик обернулся и… увидел невообразимое.

Из одного саркофага вдруг поднялась рука. Мерш уставился на пальцы, которые нащупывали колышущуюся занавеску. И тотчас же из второго бокса вынырнули другие руки, а за ними, из следующих бассейнов, еще и еще…

Господи боже – неужели в каждой из этих грязевых ванн лежал человек?! И теперь они возникали перед ним – все эти первобытные существа. Их ноги мерно двигались в его сторону. Мерш похолодел от ужаса, услышав это скольжение ступней по кафельному полу, эти жуткие, чавкающие звуки шагов и шлепков целебной грязи, смешанные с гудением вентиляторов.

Он кинулся бежать. Не оборачиваясь, пересек зал. И если не вопил, то лишь потому, что едкие миазмы перехватили ему горло.

Добежав до двери – той, в которую он вошел, – сыщик оглянулся: любопытство все-таки пересилило страх. Пол-оборота направо…

Из «саркофагов» уже вышли все шестеро купальщиков.

Нагие, облепленные грязью, безликие и безглазые, они надвигались на него – незавершенные статуи, создания из вязкой тины, мокрые, отвратительные, незрячие… Мерш судорожно тряс дверную ручку. Безрезультатно – так же, как и с предыдущей. А силуэты за его спиной уже приближались – медлительные, грозные… И каждый из них держал оружие, облепленное тиной, – нож, серп, саблю…

Наконец сыщику удалось распахнуть створку (нужно было приподнять ручку, а не жать на нее). Он стремглав промчался по приемной и рывком – словно выныривая на поверхность – выскочил наружу.

«Дофина»… Мерш выбежал на улицу. И с трудом разглядел машину.

Бросился в салон. Рванул рычаг и отъехал, даже не успев втянуть в салон другую ногу.

На полном ходу сыщик ухитрился открыть все окна – и передние, и задние. Его все еще преследовали запах серы и пережитый ужас. Он мчался прочь – с развевающимися на ветру волосами, упираясь ногой в педаль, без цели, без единой мысли.

Просто-напросто живой.

Дышать – этого уже было достаточно.

Более чем достаточно.

58

Жан-Луи Мерш жил на маленькой улочке Тринадцатого округа, граничившей с Четырнадцатым; она носила имя Леон-Мориса Нордманна и находилась в нескольких шагах от бульвара Араго и улицы Гласьер, а главное, рядом с тюрьмой Санте, которая, казалось, все время заговорщицки подмигивала ему. И он терпел ее близость как предупреждение, лишавшее его желания нарушать закон…

Шесть утра… Мерш отыскал свободное место на стоянке недалеко от дома. Закрывая дверцу машины, он почувствовал, что его все еще бьет дрожь. Черт подери!.. Конечно, в Алжире он выбирался еще и не из таких переделок – не хватало теперь подохнуть от чьего-то ножа в какой-то мерзкой бане!

С трудом сдерживая подступавшую тошноту, Мерш зашагал в начало улицы. Близился рассвет… Ему нужно было принять душ, лечь в постель. И увидеть во сне знакомые кошмары, не такие, как он увидел этой ночью… Однако передряга с грязевыми ваннами все же не совсем выбила его из колеи: подходя к двери дома, он заметил медленно ползущую в его сторону машину – «Симка-1000». Вернее, сначала он узнал человека, сидевшего рядом с водителем, – Пьера Сантони, того самого Пьера, которого в прошлую пятницу видел за рулем фальшивой «скорой помощи».

«Симка» еще не успела подъехать, а Мерш уже выхватил револьвер. Человек в машине опустил стекло и навел на него дуло MAT-49 – автомата, навевавшего самые мрачные воспоминания об Алжире, а именно – о перестрелке в Эль-Харруше и в Уэде-Зенати.

Облокотившись о капот ближайшей машины, Мерш крепко сжал обеими руками свой M10, дважды нажал на спусковой крючок и бросился наземь. Ответный залп ушел в воздух. А в следующий миг раздался оглушительный грохот. Сыщик привстал и, прячась за припаркованными автомобилями, начал пробираться к источнику шума. С первого же взгляда он убедился, что «Симка-1000» врезалась в ближайшую «DS».

Сейчас Мерш не мог мыслить четко, не мог отдавать приказы своему телу. Но у него все же что-то забрезжило в мозгу, слегка прояснив мысли. И первой из мыслей была: «Покончить с этим». Подойдя ближе, он увидел, что передок машины смят в гармошку, откуда вытекают масло и бензин. Одна из пуль попала в водителя, он был мертв, а весь салон забрызган кровью. Что касается Сантони, то он, не выпуская из руки пистолета-пулемета, пытался открыть свою дверцу, прижатую к «DS», и выбраться наружу.

Мерш обогнул машину спереди и остановился рядом с водительским окном: стекло разлетелось вдребезги, а на дверцу и шасси стекали мозги. Корсиканец увидел сыщика и направил на него ствол. Раздался новый выстрел, но Жан-Луи уже вскочил на искореженный капот машины.

Рухнув на колени, он прицелился в разбитое лобовое стекло, заслонил левой рукой глаза и выстрелил еще трижды.

В наступившей мертвой тишине он начал медленно сползать с капота, пока его ноги не коснулись асфальта. Два важных факта: первый – отсутствие ответного выстрела; значит, покойся с миром, Сантони! И второй: все вокруг залито бензином.

Перекатившись по мостовой, Мерш сунул свой браунинг в кобуру, полез в карман куртки и нашарил там зажигалку. Затем, упершись одним коленом в асфальт, щелкнул ею и метнул под машину, точно плоский камешек в детской игре.

Он едва успел отскочить: от взрыва автомобиль взмыл в воздух. Поднявшись, Мерш разглядел среди осколков лобового стекла мерзкую рожу бандита, исчезавшую в буйном пламени.

Голова раскалывалась от адского жара, лицо побагровело. Мерш отошел подальше и подумал об Эрве и Николь, о ребятишках, которых он втащил с собой в этот кошмар. Подумал – и улыбнулся в свете нарождающейся зари. Все-таки есть справедливость в этом мире!

Всякий раз, когда ему грозил удар ножа или выстрел, он был один. Значит, кто-то там, наверху, заботится о нем и удостаивает его этой персональной милостью.

Мерш вытер нос рукавом, как сопливый мальчишка. Он и плакал, и смеялся. Спасибо тебе, добрый Боженька! Эту гнусную жизнь, жестокую и опасную, вонявшую порохом и горелыми шинами, он никогда не променял бы ни на какую другую.

59

Восемь часов утра.

Николь открыла глаза. Обрывки снов походили на ее смятую подушку – такие же бесформенные, беспорядочные, пропитанные холодным потом.

По правде говоря, Николь даже не знала, действительно ли она спала или еще только собирается заснуть. Ее сердцебиение казалось прерывистым, неверным, ненормальным.

Повернув голову, она обнаружила в полумраке комнаты с задернутыми шторами мужское тело. Не у себя в постели, слава богу. А на полу, у своего изголовья.

И только в следующее мгновение она узнала мужчину. Эрве Жуандо. Этой ночью он проводил ее до дому. И тотчас же ее мозг обожгла жестокая боль, а желудок скрутила дурнота.

Сесиль убита!

Эти несколько слогов не имели никакого смысла. Они просто отражались какими-то патологическими знаками внутри ее тела, но не достигали сознания, как будто оно укрылось от них за железным занавесом.

Сесиль убита…

Эрве проводил ее до дому. Они ехали в полицейском фургоне, и, выходя из него, Николь пошатнулась, так что он вел ее, поддерживая, до самого подъезда. А по правде говоря, почти нес. И в момент расставания она не выдержала, у нее хлынули слезы, – вернее сказать, это были истерические рыдания. Продолжение угадать нетрудно: он поднялся к ней, уложил в постель, закутал, утешил и… остался, не выпустив ее руки и заснув на полу, рядом.

Сесиль убита…

Пока эти слова ничего не означали: Николь еще долго сможет твердить их, вплоть до полного растворения в горе. И все же образ распятого тела подруги мучил ее. Сейчас горе походило на боль в суставах, на мигрень. Такая бывает при похмелье, но теперь она терзала не тело, а душу…

– Эрве… – прошептала она.

Он вздрогнул, повернулся, открыл глаза. И спросил, опершись локтем о кровать:

– Ну как ты?

И тут Николь постигло озарение: она никогда не будет спать с этим парнем, но он останется ее другом на всю жизнь.

Откинувшись на подушку, девушка начала бесстрастно рассуждать:

– Есть три способа пережить эту потерю.

Эрве привстал, чтобы лучше видеть Николь: похоже, он слушал ее очень внимательно.

– Первый путь – неприятие, отрицание случившегося. Но после того, что мы видели вчера, об этом и мечтать нечего.

Эрве пожирал ее глазами. Он уже совсем проснулся, но как будто еще не стряхнул с себя сонные грезы.

– Второй путь – молитва.

– Молитва?

– Да, ты же знаешь – ну, как в прошлый раз. Можно повторять мантры, жечь ладан…

Эрве не ответил. Блаженная улыбка на его губах была такой же легкой, как прозрачный полумрак, окутавший комнату. Слабый свет, пробивавшийся сквозь оконные занавеси, озарял половину его лица. Он и вправду милый мальчик, но… как бы это выразиться поточнее… еще не оперившийся.

– Не выйдет.

– Почему? – спросила она и добавила с какой-то ребяческой гордостью: – Я ведь буддистка.

Глупая девчонка, нашла чем гордиться! Сегодня утром такое хвастовство казалось неуместным. Слишком уж тяжелыми и страшными были последние события. В воздухе витал ужас.

– Буддистка? И что же из этого следует? – вежливо спросил Эрве.

– А то, что вся эта история имеет прямое отношение к индуизму, понятно?

Эрве ответил коротким смешком. Нынешнее утро ознаменовалось легкостью, которая была ему очень приятна. Сейчас они оба находились в некоем промежуточном состоянии, в невесомости, между бодрствованием и сном, озабоченностью и беззаботностью, и эта пауза стала неожиданным подарком судьбы…

– Ну а третий путь? – терпеливо спросил он.

Николь взглянула на него; она сидела, сунув сложенные ладони между коленями. Вчера девушка заснула в чем была: Эрве, разумеется, не посмел ее раздеть. Сейчас она выглядела усталой, спокойной и опустошенной.

– Расследование… – прошептала она. – Нужно продолжать расследование. Вот единственный способ почтить память Сесиль.

– Обнаружить убийцу можно, – мягко возразил Эрве, – но даже если нам это удастся, мы все равно никогда не вернем ни Сюзанну, ни Сесиль.

Николь выпрямилась и крикнула:

– Ты что – совсем обалдел? Сейчас речь идет уже не о них, а о нас с тобой! Такое расследование может нас спасти. И нужно погрузиться в него как можно глубже, забыть все, что случилось. Это единственное, что излечит нас от отчаяния!

Эрве упрямо покачал головой; Николь поняла, что сейчас он разразится вдохновенной ответной речью, а она этого побаивалась: Эрве куда умней ее, умней всех, кого она знала. И поспешила его опередить:

– В котором часу ты обычно встречаешься с Жан-Луи?

– Ну, около десяти утра.

Николь выскочила из постели быстрее, чем плотвичка из ведра рыбака:

– Пошли скорей!

60

Одиннадцать часов… а Мерша все не было.

Может, он проспал? Или вообще не ночевал дома? Или продолжил расследование со своими людьми, то есть с Берто и другими сотрудниками? А они – двое случайных помощников – стали ненужными?

В кафе «У Мартена» народу было немного. Хиппи не принадлежали к тем, кто попивает кальвадос с утра пораньше, студенты – тем более. А что касается рабочих, то они по этим улицам не ходили. У стойки – ни одного посетителя, а столики, казалось, плавали на полу, засыпанном опилками, точно обломки кораблекрушения на воде. Николь и Эрве сидели молча: каждое неосторожное слово могло напомнить им вчерашний кошмар, и никто из них не желал к этому возвращаться.

Николь предпочла внимательно осматривать кафе.

Оконные переплеты из почерневшего растрескавшегося дерева, напоминавшего балки деревенских домов; медные поручни, оштукатуренные стены, шаткие скрипучие стулья, флиппер с его звоночками и стальным бортиком, захватанным жирными пальцами…

За что она любила Париж, так это за следы прошлого – причем не за памятники или музеи, а за подлинные его признаки, живые свидетельства старины, запечатленные в камне, асфальте, дереве. Отметины и шрамы минувших времен – например, жестокой Второй мировой войны (многие городские стены еще носили следы от пуль), благодатные пятидесятые – все это было здесь, все это можно было увидеть, потрогать… Достаточно приложить ухо к любой стене, и ты уловишь смутные голоса былого, точно гул моря в глубине раковины.

Николь любила жизнестойкий, упрямый нрав Парижа. Этот город пережил неисчислимые войны, выдержал множество мятежей – и устоял, оставшись величавой столицей, несмотря на почерневшие, израненные стены. Париж не мог похвастаться чистенькой, благопристойной внешностью; своей суровой красотой, дышавшей гневом и горечью, он чем-то напоминал неприступные утесы, сопротивлявшиеся натиску волн…

Наконец в полдень появился Мерш.

Сказать, что он выглядел скверно, значило ничего не сказать. Грязный, растерзанный, он был во вчерашней одежде и, похоже, спал прямо в ней.

– Ну, что слышно? – с ходу поинтересовался он вместо приветствия.

– Это мы тебя должны спросить, – ответил Эрве.

Сам-то он провел ночь у Николь и даже одолжил у нее кое-что из одежды. Удивительное дело: Эрве был таким же тоненьким, как хозяйка квартиры. И сейчас, рядом с Мершем, он напоминал юного певчего в белом стихаре.

Жан-Луи рухнул на стул, заказал чашку кофе и пробормотал:

– Пардон, я еще не совсем проснулся…

Выпив кофе залпом, он закурил сигарету и провел по лицу рукой, точно вытирая его платком. Да уж, лицо у инспектора было несвежее…

Внезапно ему что-то пришло в голову, и он вскочил со словами:

– Мне нужно позвонить!

Подойдя к стойке, Мерш схватил телефонную трубку, как пехотный капитан хватается за рацию в траншее, к которой подступают враги. Эрве и Николь молча переглянулись: их «шеф» сегодня явно был не в состоянии руководить следствием. Однако, вернувшись к столику, он выглядел успокоенным.

– Я говорил с Берто. Расследование идет нормально: вскрытие, поиск свидетелей, анализ отпечатков пальцев, опознание тела родственниками…

Николь вздрогнула. Она хорошо знала семью Бисилиа. Буржуа из Шестого округа. Трое детей. Католическое воспитание. Наверно, ей следовало позвонить им, рассказать все, что она знала? Но при этой мысли ей захотелось не плакать, а унять позыв к рвоте…

– Мы еще можем чем-нибудь тебе помочь? – спросил Эрве.

– Ты – нет, а вот она – уверен, что сможет. – И он жестом игрока в дартс ткнул в сторону Николь сигаретой.

– Что это значит? – спросила девушка.

– Я ни черта не смыслю в таких делах, но убежден, что оба убийства имеют прямое отношение к Индии и к ее религиям. И для начала нужно разобраться, зачем Сюзанне понадобились все эти молитвы и наркотики.

– Но ведь Сесиль не интересовалась индуизмом.

– Может, и так, – задумчиво ответил Мерш, – однако ей почему-то придали позу этой самой богини, как ее там…

– А что с садху? – спросил Эрве.

– Наша вторая загадка, – кивнул Мерш. – Нужно во что бы то ни стало разыскать этого паяца с косами.

– Думаешь, он и есть убийца?

– Нет. Но его вчерашнее присутствие в Шарлети вряд ли было случайностью. Он в этом деле замешан по самое некуда.

– Ты хочешь еще раз встретиться с Гуптой?

Мерш испуганно вздрогнул, и оба его собеседника это заметили.

– Не сейчас… не сразу, – ответил он. – Иначе этот гад снова обведет нас вокруг пальца. А мы должны соблюдать осторожность. И обратиться к другому специалисту.

– Я даже знаю, к кому именно, – сказала Николь.

61

Профессор Трипети (вот так имечко!) напоминал карикатуру.

Впрочем, это и была карикатура на типичного старозаветного профессора: осторожные движения, ехидные смешки, полуседая эспаньолка клинышком и зачесанные кверху волнистые волосы – все было при нем, не хватало разве что галстука-бабочки. Хотя нет, пардон, бабочка также имела место.

Его раскопала Николь, изучившая справочник Дома гуманитарных наук. Профессор самолично вышел встретить их в вестибюль Центра социальных исследований (отдел Индии) на бульваре Распай, 54.

– Прошу прощения, – извинился он. – Обычно у нас есть стажер, который служит гидом для посетителей, но в настоящий момент…

Казалось, эти смутные времена очень забавляют профессора, который расценивал их как милую шутку судьбы. И Николь – с глазами на мокром месте и с разбитым сердцем – подумала: может, старик прав и над всем происходящим надо и впрямь смеяться?..

Она готовилась увидеть нечто вроде просторной лаборатории, подобной аудиториям и библиотекам, к которым привыкла в Сорбонне. Ничуть не бывало: они попали в самое банальное помещение, битком набитое столами, полками, книгами, рукописями и, конечно, исследователями.

Выглядело все это даже трогательно: казалось, присутствующие – и молодые и пожилые – совершенно равнодушны к бурным современным событиям там, снаружи. Они жили в мире древних мифологий и рукописей, насчитывавших многие тысячелетия, написанных на языках, знакомых только горстке специалистов. А всякие демонстрации и политические требования ровно ничего для них не значили – не то что индийская космология…

Но больше всего Николь понравился запах старинных пыльных фолиантов, к которому примешивались запахи истертых столов и выщербленного паркета. Все вместе это составляло биотоп, который она обожала, – аромат науки. Ей давно не терпелось вернуться в замкнутое, загадочное царство мысли, путь в которое всегда начинался с интимного занятия, именуемого чтением.

Однако сейчас ей нужно было сосредоточиться на другом – и в первую очередь на Жан-Луи, который никогда в жизни не общался с шестидесятилетними профессорами и понятия не имел ни о языке бенгали, ни об инкарнациях Вишну в современном Париже.

Впрочем, не успела она опомниться, как Мерш вытащил свои жуткие фотографии; он успел уже раздобыть и снимки трупа Сесиль. Профессор Трипети стоял, нагнувшись над фотографиями, придерживая свои очочки (круглые, разумеется), и смотрел так, словно не мог поверить в правдоподобие того, что видит.

– Что это вы мне показываете?!

– В течение одной недели, – сдержанно ответил Мерш, – убийца прикончил двух молодых женщин. И позаботился придать их трупам такие вот оригинальные позы. Что вы об этом думаете?

Трипети выпрямился:

– Но… ничего не думаю…

И тут вмешалась Николь – нужно было срочно разрядить обстановку:

– Скажите, профессор, это не напоминает вам позы йоги?

– Йоги? Но это отнюдь не моя специальность.

Голос старика звучал так хрипло и неуверенно, словно у него перехватило горло от ужаса.

– Профессор, ну постарайтесь!

– Гм… такие позы могли бы напоминать… э-э-э…

– Что именно? – резко спросил Мерш.

Трипети вздрогнул, но ответил без малейших колебаний:

– Вот это – «поза дерева»… А вторая – ее называют дургасана – по имени богини Дурги.

– Что еще?

– Но это не традиционная поза.

– Объясните.

Профессор отступил и поправил очки.

– Скажите же наконец, кто мог сотворить такое?!

– Следствие только началось, профессор. Ответьте на наши вопросы, пожалуйста, и мы сможем продвинуться дальше. В чем именно эта поза не традиционна?

– Ну, во-первых, в Индии йога – это мужское занятие. На протяжении многих веков она была запрещена женщинам. И только с тех пор, как ею заинтересовались на Западе и ее начали практиковать «белые люди», этим стали заниматься индийские женщины.

– Но что означает эта поза? И эта богиня?

– Видите ли, не очень типичен и сам факт обращения к этой богине.

– А эта… Дурга… кто она?

Трипети пожал плечами:

– Индусская космология очень сложна! Даже не знаю, что вам сказать…

Мерш подошел вплотную к старику. Чувствовалось, что он сдерживается из последних сил.

– Профессор, я повторяю: убийца нанес уже два удара. И он на этом не остановится. Так что, прошу вас, постарайтесь объяснить!

Индолог с трудом перевел дыхание. Сейчас его сходство с профессором Турнесолем[78] особенно бросалось в глаза.

– Дурга – сестра Кришны и супруга Шивы. Это богиня-девственница, богиня с черным телом, отражением темно-синего тела Кришны. У нее множество лиц, множество имен. Она может зваться Бхаирави (Ужасной), Кали (Черной) или Шанди (Свирепой)… Дурга отличается крайней жестокостью, но это позитивная жестокость, позволяющая достигнуть возрождения.

Мерш схватил одну из фотографий Сесиль и сунул ее под нос Трипети:

– А что вы можете сказать об этой позе?

– Об этой… ничего! Я не знаю… Тот, кто это совершил, просто безумен, он…

Но тут вмешалась Николь, желавшая убрать из беседы излишнее напряжение:

– Скажите, а вот эта поза и эта богиня не указывают ли нам на тантризм?

Трипети как будто слегка растерялся, услышав этот термин, но потом медленно проговорил:

– Да, Дурга действительно является символом тантрических оргий, однако вы затронули невероятно широкую область концепций и понятий! На вопрос о тантризме существуют сотни ответов.

– Так все же, – настойчиво повторил Мерш, словно не слыша собеседника, – тантризм – что это?

Профессор, который глядел на трупы Сюзанны и Сесиль с относительным хладнокровием, сейчас, под гнетом прямого вопроса, был вынужден сесть.

– Ну как вам сказать… – промолвил он после недолгого размышления. – Вы, несомненно, знаете, что одна из основных религий индуизма содержит в себе цикл реинкарнаций. Душа человека является пленницей бесконечной череды этих возрождений, которые вынуждают его существовать в земном мире, в так называемой сансаре[79] – источнике несчастий и страданий. Мы живем, мы действуем, и каждый наш поступок оказывает влияние на наши последующие жизни. Эту неразрывную цепь, эту серию причин и следствий как раз и называют кармой. Высшая цель индуизма – как, впрочем, и буддизма – вырваться из этого заколдованного круга, спастись от бесконечной фатальности бытия.

– Что-то больно расплывчато, – заметил инспектор.

Однако Николь сочла это определение профессора абсолютно ясным.

– Лучший способ освободиться, – продолжал тот, – это отречься от земного мира с его соблазнами и иллюзиями. Вот почему аскеты – свами и садху – считаются людьми самыми близкими к достижению небытия, иными словами – мокши. И разумеется, эротика, напротив – одна из главных опасностей сансары. Вожделение отвращает человека от поиска идеала, ибо оно обрекает его, так сказать, на опасные иллюзии…

– И все равно я не понимаю…

Профессор прищелкнул языком, словно переворачивая страницу книги.

– Тантризм основан на противоположной точке зрения. Именно в повседневных обычных функциях, особенно в сексуальной сфере, человек может обрести освободительную энергию, путь к тому, что называется мокша.

– А это как-то связано с шакти?

Николь даже вздрогнула: откуда Мершу известен этот термин? Неужели он изучал индуизм этой ночью? Ей трудно было представить инспектора, склонившегося над фолиантами. До сих пор она вообще думала, что сыщик за свою жизнь не прочитал ни единой книги.

– Вот именно. Индуисты полагают, что шакти – жизненная энергия – таится в глубине души каждого человека. Это то, что у них называется Кундалини или же Кундалини-шакти. Индусы полагают, что она скрывается в нижней части позвоночника в виде уснувшей змеи…

Мерш выслушивал эти откровения с брезгливой гримасой. Они все время уводили его далеко от реального мира, который он так хорошо знал, – мира рациональных преступлений с ясными мотивами, свидетелями, уликами…

И он постарался вернуть собеседника к реальности, спросив:

– Как вы полагаете, в Париже существует тантрическая секта?

– Нет. Здешнее индусское землячество невелико, а индусов с северо-востока вообще раз-два и обчелся.

– А можно ли допустить, что какой-нибудь садху поселился в Париже?

Трипети фыркнул:

– Садху не летают на самолетах! Они, конечно, странствующие аскеты, но передвигаются только пешком или на поездах. А садху в Париже?.. Да это все равно что бенгальский тигр на улицах Латинского квартала!

Наступило короткое молчание. Казалось, Мерш размышлял – Николь видела, как у него ходят желваки под кожей…

– Скажите, эти ваши тантрические индуисты – они признают человеческие жертвоприношения?

– Когда-то, очень давно, признавали. Но в наше время в жертву приносят разве что коз.

Сыщик снова указал на фотографии, разложенные на столе:

– А вот это изуродованное тело не наводит вас на мысль о каком-нибудь особом виде жертвоприношения?

– Откровенно говоря… нет. Ну разве что извлеченные внутренние органы…

– Что вы имеете в виду?

– Тантризм основывает свое учение на примитивных функциях человека. Это, например, вожделение, но также и пищеварение и прочие механизмы, скрытые в человеческом теле. Подобное стремление – выпустить наружу кишки – можно было бы счесть тантрическим обрядом, но я в этом не уверен…

И тут вмешалась Николь:

– А каким образом тантризму удается примирить все, что привязывает нас к земле, – например, секс, еду, отправление естественных надобностей – с великим освобождением, на которое уповают все индусы?

Трипети снова усмехнулся:

– Вот это очень, очень сложный вопрос. Если позволите, я прибегну к современной метафоре: «достигнув дна»… Тантризм – это, грубо говоря, вот что: спуститься как можно ниже, дабы воспарить к небесам. Именно в глубине человеческой натуры таится самая мощная энергия, нечто вроде пружины, которая позволит ему избежать кармы.

Мерш собрал свои фотографии и сунул их в карман куртки; вся эта премудрость казалась ему слишком заумной, не стоящей дальнейших расспросов.

– Вам что-нибудь известно о центре йоги в Десятом округе, которым руководит некий Гупта? – спросил он для очистки совести.

– Да.

– Гупта практикует индуистский тантризм?

– Не знаю. Но поскольку он родом из Калькутты, тантристские обряды должны быть ему знакомы. Вам что же, доводилось с ним встречаться?

Мерш промолчал – не хватало еще вспоминать о своем унижении!

– А у вас есть фотографии каких-нибудь садху? – спросил он под конец.

– Идемте со мной, – сказал профессор.

62

Первый из них – обнаженный и бритый наголо – отличался кожей пепельного цвета. Второй – обладатель длинных сальных кос – собрал на самой макушке волосы в пучок, напоминавший гнездо отвратительных змей. Еще один, обмотавший шею деревянными бусами, размахивал трезубцем.

«О господи, ну и физиономии!..» – подумала Николь, разглядывая фотографии, которые Трипети разложил на своем письменном столе. В них не было ничего человеческого – морды и пасти каких-то горгулий с белыми или багровыми линиями на лбу… Лица, размалеванные киноварью или облепленные пеплом пережженного коровьего навоза… Истощенные тела, чью худобу подчеркивала нагота, выглядели поистине жутко.

– А что это за знак? – спросил Мерш, ткнув пальцем в одного из садху с тремя горизонтальными линиями на лбу, перечеркнутыми красной вертикальной линией.

– Его носят люди, поклоняющиеся богу Шиве. Этот знак располагается в месте шестой чакры, там, где таятся физические способности… Третий глаз. Око знания…

Слова профессора заставили Николь задуматься, чего нельзя было сказать о Мерше. Тот раздраженно ткнул в другую линию – нечто вроде белого U, идущего от основания носа и окружающего красную метку на лбу аскета.

– Это ревнитель бога Вишну, вишнуит, – сказал Трипети. – А знак U называется тирунама… Он символизирует след стопы Вишну, который в одном из своих обличий пересек три мира в три шага…

Мерш машинально кивал, слушая эти разъяснения, хотя видно было, что он ровно ничего в них не понимает; при этом он перебирал фотографии профессора.

– Господи боже мой! – прошептал он, взглянув на одну из них. – А это еще что такое?!

Человек землистого цвета, голый, как обезьяна, сжимал руку в кулак – притом, видимо, уже давно, потому что его ногти пронзили ладонь и вышли наружу с внешней стороны. А еще один стоял, вздымая атрофированную, застывшую руку, которую, судя по всему, не опускал уже долгие годы. Третий тащил по тропинке джип на своих надежно привязанных к капоту машины гениталиях.

– Садху отвергают все мирское, но любят устраивать подобные зрелища, – объяснил Трипети. – Они – ярые приверженцы своей религии и стремятся демонстрировать это всем окружающим. Могут, например, стоять неподвижно сорок лет кряду, смотреть на солнце, пока не ослепнут, жить обнаженными в истоках Ганга, среди снегов и льда… все это – доказательства религиозного экстаза, восхищающие индусов.

Слушатели молчали: следующий снимок поразил их до глубины души. Голый садху, мирно сидевший на камне у реки, промывал щеткой собственные внутренности, разложив их на коленях. Изображение, несомненно, было реальным, не подделкой – приходилось верить очевидному. Этот человек сумел каким-то невероятным способом вытащить из тела, через анус, свои кишки, чтобы как следует их почистить.

Мерш не мог отвести взгляд от снимка, и Николь догадалась, о чем он думает. Эта сцена имела прямое отношение к жертвенным ранам Сюзанны и Сесиль.

– Значит, садху – жестокие люди? – спросил он.

– Вовсе нет! Конечно, иногда, во время больших празднеств, случаются стычки с их участием, но разве что мелкие. Отказ от человеческих страстей диктует абсолютный пацифизм.

– А как у них с наркотиками? – вмешалась Николь. – Садху их употребляют?

– Да, они много курят. Главным образом коноплю. На Западе люди прибегают к наркотикам, чтобы уйти от реальности, а у садху все наоборот: наркотик позволяет им приблизиться к истине, которая скрыта за мирскими иллюзиями.

– Скажите, принимают ли они хоть иногда ЛСД?

Трипети искренне рассмеялся:

– Не думаю, что им знакомо это вещество.

– А садху случается покрывать себя грязью? – внезапно спросил Мерш.

Трипети вынул из кармана трубку и начал поглаживать ее чашечку так любовно, словно ласкал маленького домашнего зверька.

– Да, бывает, что верующие предлагают садху окунуться в целебную грязевую ванну, особенно когда мелеет Ганг. Но это нельзя считать обычаем.

– Спасибо, господин профессор.

С этими словами Мерш направился к двери; Николь и Эрве двинулись следом. Все трое понимали, что Трипети что-то скрыл от них. У него явно были сведения, которые он приберегал для себя одного.

Да и что в этом удивительного – разве можно доверяться сыщикам?!

63

Итак, курс на морг.

Жан-Луи вышел из машины только раз, чтобы сделать один звонок, и с тех пор не раскрывал рта. Эрве уязвляло молчание брата. Значит, ему полагается лишь покорно ходить за Же-Эл, не задавая вопросов? К счастью, рядом была Николь, которая явно разделяла его возмущение.

Они уже пропустили время обеда, но никто из них троих вроде бы не собирался сетовать по этому поводу. Впрочем, если они даже и чувствовали голод, старые добрые запахи морга – смесь стойкой вони формалина и смердящих разлагающихся трупов, напоминавшая о тухлых яйцах, – мигом отбили мысли о еде.

– Вскрытие закончили? – спросил Мерш у врача в вестибюле.

– Только что. Пройдите вон туда.

Коридоры с кафельными стенами, носилки, дверцы холодильных камер. Просторный зал – явно помещение для вскрытий. Под простыней – контуры тела. Наверняка тела Сесиль. Повсюду следы засохшей крови. И какие-то кучки, тоже накрытые тканью. Ну-ка, дайте угадать, что это. Внутренности Сесиль… Эрве казалось, что он видит сон. Даже не кошмар, а просто что-то невообразимое – далекое, страшно далекое от любой реальности.

– Придется тебе принять меры, – властно сказал человек в белом халате.

Судебный врач понравился Эрве. Густая полуседая грива, бакенбарды, какие носили в прошлом веке, мужественное лицо закаленного военного лекаря и, для полноты картины, мирно дымившаяся сигарета в зубах.

– Что ты имеешь в виду? – воинственно спросил Мерш.

– Пора уже остановить эту бойню.

Сыщик раскурил свою погасшую «житанку» и предпочел смолчать.

Врач повернулся к трупу. Эрве боялся, что он откинет простыню, но тот к ней даже не прикоснулся. Пока не прикоснулся.

– На сей раз мерзавец не рассекал живот. Он использовал какой-то хирургический инструмент – вполне вероятно, «козью ножку», которую ввел поглубже в вагину. И орудовал ею примерно так же, как слесарь, прочищающий засоренную трубу. Внутренности поддались и вывалились наружу через… через это отверстие.

Мерш слушал, нервно затягиваясь сигаретой.

А что же Николь? Она маячила где-то рядом, опираясь о прозекторский стол. Прошлой ночью Эрве удалось найти для нее слова утешения… Но сейчас голос отказывал ему. Они, все трое, будто рухнули в какую-то черную дыру.

– Что еще? – спросил Мерш.

– На этом теле такие же следы укусов, как на том, первом.

– И те же следы керанина?

– Не керанина, а кератина. Да. Только следы укусов четче – наверняка челюсть была округлая или даже идеально круглая…

Мерш так жадно затягивался, что при выдохе его окутывало облако дыма. По мнению Эрве, брат не мог курить ничего другого – из-за женщины, изображенной на пачке. В детстве Эрве казалось, что она похожа на тех, кто исполняет танец живота где-нибудь на Востоке, например в Алжире… Его братец… да, он был что надо!

– Я поискал нечто похожее, – продолжал врач.

– На что похожее?

– Ты когда-нибудь слышал о миногах?

– Нет.

– Это существа вроде угрей – они обитают и в морях, и в реках. Мерзкие твари!

Мерш потряс головой, словно хотел сказать: «Ну-ну, давай неси свою бредятину; точно мало нам было того, что есть…»

Эксперт прошел в другой конец зала, взял какую-то книгу – ее страницы склеились от липкой крови – и начал читать назидательным тоном:

– «Миноги – полурыбы-полуугри, принадлежат к виду бесчелюстных… Как правило, небольших размеров, однако встречаются экземпляры длиной более метра. Слепые. Годами обитают в тине, а затем покидают убежище и выходят на свою беспощадную охоту…» – Держа книгу в одной руке и сунув другую в карман, врач зачитывал текст размеренным голосом учителя, диктующего это описание своим ученикам: – «Их способ охоты на рыб таков: для начала присосаться к жертве на манер медицинской банки. Пасть миноги устроена весьма оригинально: бесчелюстная, она имеет округлую форму и снабжена огромным количеством зубов, способных раздробить чешую жертвы. Затем минога протыкает своим очень жестким языком плоть рыбы и втягивает жидкость из нее в пасть…»

Мерш резко шагнул вперед, отчего клубы дыма его сигареты взвились кверху:

– Да что же ты такое говоришь, черт возьми?!

Врач вынул из кармана руку и предостерегающе воздел палец к неоновым трубкам на потолке.

– «Слюна миног содержит антикоагулянты, так что эти создания могут высасывать кровь из жертвы на протяжении многих часов. Зачастую рыба погибает либо от большой потери крови, либо от инфекции, попавшей в нее из зубов миноги…»

Жан-Луи швырнул сигарету на пол и яростно расплющил ее каблуком. Потом устремил на Эрве и Николь умоляющий взгляд, означавший: «Удержите меня, не то я сейчас превращу его в фарш!»

Тем временем врач без малейшего почтения к останкам Сесиль положил на ее тело книгу и перевернул страницу со словами:

– А теперь смотрите!

Мерш подошел к нему – точно бык, которого ведут на бойню. Эрве и Николь шагнули следом; девушка находилась на грани обморока.

Чудовище разевало огромную, безупречно круглую пасть с беспощадно острыми зубами, расположенными по спирали.

Оно не походило ни на какое другое существо: туловище этого монстра казалось всего лишь придатком к его грозной пасти, отдаленно напоминавшей трубу пылесоса или пожарный брандспойт.

Врач постучал пальцем по фотографии:

– Вот тут-то и заключается самое интересное! Зубы, которые вы здесь видите, полностью состоят из кератина.

– А что это такое? – почти беззвучно спросила Николь.

– Я уже говорил в прошлый раз, – ответил врач, взглянув на Жан-Луи. – Кератин – это природный протеин, мертвое вещество, которое не регенерирует, но остается нетленным. И вот пример: из него состоит рог носорога. Некоторые другие млекопитающие также содержат его в своей плоти, которую он делает непроницаемой. Кератин не растворяется в воде.

И врач перевернул страницу – он хотел, чтобы его все хорошо поняли.

Подводные снимки демонстрировали рыб, которые спокойно давали пожирать себя маленьким черным созданиям, чьи тела, подобно огонькам, колебались в подводном течении, а рты хищно впивались в тела беззащитных жертв. Круглые глаза этих бедолаг не выражали никакого ужаса, их агония была мирной…

– Значит, наши жертвы, – сказал Мерш, закуривая новую сигарету, – позволили этим гнусным тварям высосать себя?

– И да и нет.

– А ты не можешь выражаться яснее, черт подери?!

– Пожалуйста. Да – потому что следы укусов на телах твоих жертв явственно указывают на миногу. Нет – потому что жертвы не были в воде, ни в речной, ни в морской.

– И каковы же твои выводы?

– Это протез.

– Что-о-о?

– Вернее, имитация челюсти миноги, а может, нечто вроде рукава с остриями, какие носили древние гладиаторы.

– Ты это серьезно?

– Ну надо же как-то объяснить то, что мы видим. Убийца, несомненно, использовал некий аксессуар. Но самое интересное вот что: каков бы ни был этот «рукав», он снабжен настоящими зубами миноги… А их не то чтобы можно отыскать на каждом углу – или, вернее, в каждой сточной канаве…

Мерш был потрясен.

Что касается Эрве, он безуспешно пытался собраться с мыслями, которые, едва возникнув, тотчас испарялись, как при сильном испуге. Врач тем временем начал объяснять, отчего эти укусы напоминают засосы:

– Убийца вонзал клыки в тела своих жертв и втягивал их кровь через кожу, пока сосуды не начинали лопаться. Это нечто вроде поцелуя… поцелуя смерти…

– Ты идешь или как?

Эрве с трудом очнулся от кошмарных мыслей: он пропустил конец беседы… Что ж, тем хуже. Вернее, тем лучше. С него и так уже было достаточно.

Он покорно шагал следом за остальными к выходу из здания. Все услышанное поразило его до такой степени, что уличный воздух не принес никакого облегчения. Пережитый ужас вогнал его в ступор…

Жан-Луи присвистнул, словно подзывая собаку.

– Эй, поехали! Наведаемся к Гупте. И на этот раз его буду допрашивать я!

Они уже было направились к «дофине», когда Николь вдруг остановилась.

– В чем дело? – спросил Мерш.

Девушка была бледна как смерть.

– Значит, после Сюзанны и Сесиль следующей жертвой могу стать я?

Жан-Луи ответил не сразу. Нахмурившись – не то из-за яркого солнца, не то от замешательства, – он наконец сказал:

– Я тоже об этом думал.

– О чем именно?

– Ну, о чем-то вроде серии. Эдакая цепочка дружбы… Может, именно это и привлекло убийцу.

Николь содрогнулась, словно ее ударило током.

А Жан-Луи продолжал, стараясь говорить как можно мягче:

– Я поставлю пару сыщиков около твоего подъезда. – И добавил с ехидной усмешкой: – Конечно, прикажу им одеться в штатское.

64

Улица Фобур-Сент-Оноре. Улица Петит-Экюри. Улица Мартеля. По какой-то неведомой причине видимость на этих тесных улочках Десятого округа сильно понизилась. К семнадцати часам, казалось, уже наступили сумерки. И Мершу, которому обычно все было нипочем, вдруг почудилось, что грядет какой-то апокалипсис, конец света…

Однако, доехав до улицы Паради, он выдвинул более здравую теорию – иными словами, не такую безумную. На улице бушевал пожар. Густой черный дым окутывал дома, стлался по мостовой, застил небо.

Они еще немного проехали вперед, но вскоре застряли в скопище других машин. Мерш выключил мотор и открыл водительскую дверцу, которая поддалась с замогильным скрипом. Его молодые спутники тоже выбрались наружу… В этом черном мареве все трое выглядели серебристыми, словно рыцари в доспехах.

Люди метались по улице, кричали, размахивали руками. Сверху на них сыпался пепел, словно из кратера вулкана. Троица начала пробиваться сквозь толпу, навстречу бегущим – почти так же, как накануне в Шарлети, – не обращая внимания на возмущенные крики, лица и тычки окружающих.

А Мерш усмехнулся: предвидя худшее, почти всегда оказываешься прав. И вот доказательство: горел центр йоги, руководимый Гуптой. Среди сполохов огня, вырывавшихся из дверей здания, можно было различить трещины и выбоины в стенах; оранжевые языки пламени, точно удары раскаленным железом, полосовали черный, мутный воздух.

Подойдя ближе к зданию, Мерш понял, что спасать его уже поздно. Пожарные еще не прибыли, а дом истаивал в пламени, как сахар в кипятке. Жидкая грязь в ваннах – там, внутри, – наверно, кипела, как гороховый суп на сильном огне.

– Ждите меня здесь! – приказал Мерш остальным.

И нырнул внутрь, раздвинув клубы дыма, будто занавес из черных бисерин; линолеум на полу вздыбился – ни дать ни взять ковер-самолет; афиши и статуи индийских божеств мирно пылали – каждая на свой манер, но дружно, все вместе. Чарующее зрелище, да и бог с ним, – а вот и дверь для посетителей.

Мерш пересек первую комнату: стена огня, оплавленная лепнина… Жар был уже не вопросом температуры, а материей, подобием бурлящего покрывала, которое окутывало сыщика, мешая продвижению вперед. Как ни странно, внутри здания дым был менее густым, чем на улице, – видимо, где-то имелся неизвестный ход, игравший роль вентиляционного, который поглощал угарные газы.

В дальнем конце зала йоги Мерша ждал настоящий сюрприз – коленопреклоненные индусы молились, безразличные к пламени, которое грозило изжарить их прямо тут, на месте. Им на голову уже падали куски потолочной штукатурки, оставлявшие за собой длинные шлейфы огненных искр, но парням это было безразлично – они сосредоточились на своих мантрах.

Мершу пришлось перешагивать через них, чтобы пройти к следующей двери. То, что он увидел за ней, повергло его в ступор: зал напоминал доменную печь; все ванны извергали белые языки пламени, черные клубы дыма и осколки кафеля, лопавшегося от адского жара. А раскаленная жидкость в этих шести бассейнах блестела, точно ртуть, уподобляя помещение шахматной доске, простиравшейся до храмового алтаря.

Этот алтарь в глубине зала представлял собой керамический куб – Мерш приметил его еще накануне; сейчас он был черен как уголь. На нем восседал человек в знаменитой позе лотоса (это знал даже он, Мерш), уже наполовину охваченный этим адским огнем. Но он не двигался и сгорал молча, со стоическим, бесстрастным терпением.

Несмотря на пламя, несмотря на дым, несмотря на то, что они были незнакомы, Мерш мгновенно узнал этого человека – садху со стадиона Шарлети. Его косы тлели в огне, словно пушечные фитили; впалый ребристый торс был охвачен багровыми языками огня, которые проскальзывали между торчащими ребрами, как огненные лезвия, и чудилось, что все его тело постепенно исчезает в свирепой, жадной пасти этого адского пламени.

Но тут Мерш увидел справа от себя, между двумя пылавшими бассейнами, еще одного человека – Гупту, все в той же шали, – который недвижно стоял, бормоча себе под нос какую-то молитву…

Одним прыжком Мерш оказался рядом с пророком и схватил его за шиворот:

– Пожарный выход вон там, ну-ка, будьте любезны!..

65

Мерш вконец охрип, у него было сильно опалено лицо, глаза налились кровью. При каждом вдохе в ноздри и в горло попадали миазмы пожара – едкая вонь горелого линолеума, тлеющей грязи и человеческой плоти, превратившейся в барбекю…

Увиденная сцена – садху, сгорающий заживо, молящиеся индусы, ванны, охваченные огнем, – надолго запечатлеется в его памяти. Все это – контраст между яростью пламени и внешним бесстрастием садху, приносившего себя в жертву богам, стоны окружавших его индусов, стенной кафель, осыпáвшийся от адского жара, – потрясло его до глубины души. Эти жуткие образы, казалось, сдавливали горло, затуманивали мозг – и никак не отпускали.

Мерш доволок гуру до машины, посадил – а вернее, швырнул – на пассажирское место рядом с собой. Затем велел Эрве и Николь расположиться сзади, захлопнул все четыре дверцы и запер. Сидеть и не двигаться!..

Умело маневрируя, сигналя на каждом метре и размахивая полицейским удостоверением, он кое-как выбрался из этой огненной клоаки – аккурат в тот момент, когда туда подоспели пожарные. Улица Папийон. Улица Лафайет. Сквер Монтолона.

Ручной тормоз скрипел под его пальцами. Тени платанов плясали перед глазами.

Вот теперь начиналось самое серьезное…

– Тот тип, который горел, – он кто?

– Я не знаю.

Гупта утратил весь свой апломб. Его серебристая борода потускнела и напоминала цветом пепел. Тюрбан на голове съехал набок. Казалось, что все его тело вот-вот истает. Он уже не был ни величественным гуру, который мог усыпить вас легкими прикосновениями, ни велеречивым оратором, способным назидательно объяснять вам законы бытия. Сейчас это был до смерти напуганный индус, увидевший, как зашаталось – а может, уже и рухнуло – созданное им царство.

Идеальный момент, чтобы расколоть человека.

– Он жил у тебя?

– Да.

– И ты даже не знал, кто он такой?

– Садху нельзя отказывать в гостеприимстве.

– Как его зовут?

– У него нет имени.

– Как это «нет имени»? Разве он не летел сюда на самолете?

– Официальные имена не имеют никакого значения.

Малютка «дофина», эта жестяная консервная банка, вполне успешно поддерживала атмосферу допроса-прессинга.

– Зачем он явился в Париж?

– Не знаю.

– Ты что – издеваешься надо мной?

– Клянусь вам, это правда. У него была какая-то миссия, но какая именно, мне неведомо.

– А ты все-таки покопайся у себя в памяти!

– Я не знаю.

– Когда он прибыл в Париж?

– Около трех недель назад.

– Каким рейсом?

– Понятия не имею.

Голос Гупты тоже изменился. Он слишком перегрелся в огне и надышался дымом, чтобы сохранить свою торжественную интонацию, которая обычно так завораживала слушателей. Теперь его голос звучал хрипло, прерывисто, а слова, да еще и с появившимся восточным акцентом, застревали в горле и с трудом выходили наружу через трясущиеся губы.

– Значит, этот тип остановился у тебя. Когда именно?

– Примерно дней десять назад.

– И ты его принял, даже не задавая вопросов?

– Да.

– И не узнавал, что он будет делать в Париже?

– Нет.

– А тебя не смутило, что этот парень поселился у тебя, приходил и уходил, когда ему вздумается? Ведь он, судя по всему, причастен к двум убийствам!

Гупта уже немного успокоился и, похоже, начал возвращать себе прежний имидж мудреца.

– У нас в Индии люди не рассуждают, как вы здесь… Если даже мы не понимаем, что конкретно происходит, мы всегда понимаем другое, проникаем в природу непознаваемого. Мы…

Мерш грохнул кулаком по баранке:

– Заткнись!

Поскольку девчонка и его братец сидели тут же, сзади, Мерш не намеревался снова изображать грубияна, но – господи боже! – как же ему хотелось хорошенько врезать этому мерзкому индусу и заставить его сжевать собственную бороду!..

– Ты был в курсе насчет этих убийств?

– Да.

– Кто тебе о них сказал?

– Он.

– Как он был с ними связан?

– Я не знаю. Он хотел защитить обеих.

– Кого защитить? Этих девушек? Стало быть, он знал, что им грозит опасность?

– Я не знаю.

– А с убийцей он был знаком?

– Да.

– Он что-нибудь рассказывал тебе о нем?

– Говорил, что это очень опасный человек. И что он многое может…

– А точнее?

– Точнее сказать трудно. Но это связано с тантризмом.

– Значит, тантризм дает власть над людьми?

– В этом и состоит его смысл.

– А убийца – индус?

– Я не знаю.

– Почему он нападает только на молодых женщин?

– Потому что они – двери.

Это определение было таким неожиданным, что Мерш едва не поперхнулся слюной. Она была горькой от пепла.

– Что-о-о?

– Двери. И убийца их отворяет.

Мершу вдруг вспомнились позы обеих жертв. И статуи на фасаде какого-то храма. Убийца ваял плоть, возводил святилище…

– Что ты хочешь этим сказать?!

– Больше я ничего не знаю. Так говорил Баба – садху. Двери… их открывает убийца. Наступил век скорби…

Мерш бросил взгляд на Николь: неужели и она тоже – эта самая «дверь»?

– Ты сказал мне не всю правду, – проговорил он уже чуть спокойнее. – Чему ты учил Сюзанну?

– Йоге.

– Не морочь мне голову! Сюзанна интересовалась тантризмом, и ты ее в это посвятил.

Гупта не ответил, но его молчание было весьма красноречивым.

– Сюзанна была очень одаренной, – прошептал он наконец. – Но она прокладывала свой личный путь. Смешивала политику и духовность. Хотела создать собственную школу. А почему бы и нет?! Я никогда в жизни не поверил бы…

– А с приемом ЛСД ты был согласен?

– Ни в коем случае. Химия не может привести человека к мокше…

Мерш оперся локтем на спинку сиденья Гупты. Почти дружеским жестом.

– Так или иначе, Сюзанна зашла слишком далеко, верно?

Гуру не ответил.

– И вот тогда ты испугался. Ты знал, что ей грозит опасность. И вызвал садху!

– НЕТ!

Мерш сжал кулак. О господи, только бы не забить его до смерти!

– Ты лжешь, но это сейчас не важно. Итак, он явился, чтобы спасти Сюзанну, но ему это не удалось.

Вместо ответа – молчание.

– Откуда он узнал, что Сесиль будет следующей?

Снова молчание.

– В любом случае защитить ее ему тоже не удалось. Не слишком-то он ловок, твой сгоревший парень…

Гупта, скрючившийся под своим тюрбаном, словно кобра в корзине, казалось, уже не слушал его.

– Так вот почему он обрек себя на сожжение!

Внезапно гуру поднял голову и возопил:

– Ему не удалось… не удалось!.. Грядет век Кали!.. Век скорби!..

Мерш дотянулся до пассажирской дверцы и распахнул ее. Потом, сгруппировавшись, поднял правую ногу и жестоким пинком вышвырнул индуса из машины. Все так же молча нажал на газ и рванул в сторону Божона.

Настало время очистить себя от грязи и поразмыслить над невозможным.

66

– Двое парней из SAC сгорели заживо у твоего подъезда, и тебе нечего мне сказать по этому поводу?

Мерш даже не сразу уразумел, о ком говорит Деньо.

В настоящий момент слово «сгорели» ассоциировалось у него с только что увиденным пожаром, тогда как его шеф имел в виду машину «Симка-1000», превратившуюся в груду оплавленного металла.

– Я не в курсе, – солгал он.

Деньо оперся грубыми ручищами о стол и, вытянув шею, посмотрел куда-то в сторону и вниз, словно ища что-то под мебелью. Это была его манера выказывать раздражение.

– Тебе сильно повезло, что пули расплавились вместе с машиной.

– А эти парни… кто они?

– В настоящий момент идентифицировали только одного из них, Пьера Сантони. Он из наших. И одновременно из SAC.

Мерш неопределенно покачал головой. Перед этой беседой он развез свою молодежь: доставил Эрве к станции метро «Шатле» (линия № 1), откуда тот мог доехать по прямой до «Порт-де-Венсен», а Николь – на бульвар Инвалидов, где у ее подъезда уже дежурила парочка охранников. Эдакий подарок в духе Мерша.

И только потом поехал в Божон – совсем как заблудившийся баран, нашедший наконец свою овчарню.

– Так что же все-таки стряслось? – настойчиво спросил Деньо.

– Понятия не имею.

Деньо грохнул кулаком по столешнице, обитой кожей приятного бутылочно-зеленого цвета:

– В пятницу вечером, в самый разгар демонстрации, были убиты двое агентов SAC. Красивыми такими пулями, выпущенными из M10…

– Ну а я тут при чем?

– Помнится, у тебя от пехотной службы остался кольт…

– Ты что, хочешь провести экспертизу?

Шеф горько вздохнул:

– Тебе повезло, парень, – все спецы по баллистике нынче бастуют…

Мерш хорошо изучил своего Деньо: нужно было только переждать грозу…

Так и есть.

– Ладно, черт с ними, с этими свиньями! – решил его шеф. – Дело спустят на тормозах, и ни одна живая душа не пожалеет об этих мерзавцах. Все равно следствие сейчас вести некому, так что поставим точку. Отнесем их смерть на счет событий. В конце концов, потери несут обе стороны… Ну а как там твоя история?

– Какая история?

– Криминальная.

– Произошло еще одно убийство.

– Проклятье!..

Деньо был так поглощен угрозой студенческих выступлений, что даже перестал читать телексы из штаба, информирующие полицейское начальство об уголовных преступлениях в столице.

– Зацепки есть?

– Очень мало.

От одной только мысли, что ему придется растолковывать Деньо это дело, Мершу становилось тошно. Он снова и снова вспоминал садху, горящего заживо на своем кафельном алтаре – в позе йоги, рядом с трупами. О господи, лучше уж промолчать, чем расписывать шефу эту сцену.

– Ты людей себе подобрал?

– Берто, – неохотно ответил Жан-Луи. – Ну и еще парочку на всякий случай.

Деньо сначала развел руками, что означало «ничем не могу помочь», а потом встал и сунул их в карманы. Сейчас, в рубашке без кителя, он походил на Жана Габена в фильме «Мегрэ расставляет сети». Разве что пива и сэндвичей не хватало… хотя, скорее всего, они были припасены где-то поблизости.

– Если хочешь, я могу обсудить это с начальством, – все-таки предложил Деньо.

Мерш помотал головой. Он предпочитал справляться сам, чтобы никто не путался под ногами.

– Да уж, – продолжал комиссар, – в другое время на такую историю мобилизовали бы все тридцать шестое отделение.

– Угу – и весь город жил бы в страхе. В каком-то смысле лучше уж так, как сейчас…

Деньо тяжелой поступью расхаживал взад-вперед по комнате, и паркет жалобно поскрипывал под его ногами.

– Я уверен, что ты изловишь этого ублюдка.

– Само собой, – ответил Мерш, поднимаясь.

– Я имею в виду – изловишь еще до того, как мы разберемся с проблемой уличного кавардака…

Мерша слегка качало; но может, это качалась окружающая реальность? В городе царил хаос, и в воздухе попахивало безвластием. Неизвестный маньяк резал девушек при всеобщем равнодушии, а он, Мерш, меньше чем за неделю убил как минимум четверых, и это никого не опечалило. Жан-Луи повернул дверную ручку и внезапно, словно его молния пронзила, почувствовал себя одиноким – смертельно одиноким. Как же ему не хватало сейчас двух его юных подопечных! Они были нужны ему – и не только из-за расследования…

67

Он поднялся на верхний этаж, под крышу, где был его «генштаб», а вернее сказать – кабинет Берто. На лестнице ему пришло в голову, что пора бы набраться сил, чтобы справиться с усталостью. Задумано – сделано. Короткий визит в сортир. Пара бодрящих таблеток. Вот теперь порядок!

Зарядившись, он посмотрел на себя в зеркало. «Неважно ты, братец, выглядишь, и это еще мягко сказано». Отросшие волосы спадали на глаза, виски были измазаны сажей, а тени над скулами придавали ему вид опереточного злодея. К счастью, трехдневная щетина (а по правде говоря, недельная) вполне гармонировала со всем остальным. В общем, типичная рожа готового на все мерзавца…

Внезапно амфетамин дал о себе знать: его химическая сила проникла прямо в мозг. Мершу почудилось, что кровь заряжена электричеством… в ушах зазвучали какие-то безумные смешки и гул вертолета.

Значит, можно работать дальше.

Совещание с Берто заняло несколько минут. Тот изучил отчет об убийстве в парке Монсури, – увы, все впустую. Свидетели происшествия? Ни одного! Никто ничего не заметил, хотя на стадионе Шарлети и было сумасшедшее столпотворение. Но вот парадокс: полученный ноль без палочки отчего-то подкрепил уверенность Мерша в верности выбранного направления. Индия, тантризм, миноги… И ни просвета на горизонте! Вот каков был след убийцы.

Мерш решился выложить свою дневную добычу. Берто, скрестив руки на груди (сегодня у него под пуловером была бледно-зеленая водолазка), присвистнул, словно желая сказать: «Ну и ну, старина…» Мерша поразила эта дихотомия: выходило, что намечаются два пути расследования. За первый – классический, но совершенно бесперспективный – будет ратовать Берто; за второй – абсолютно маргинальный и суливший сплошные, пускай пока и отдаленные неприятности, – он сам.

Мерш закурил очередную «житанку».

– Ты встречался с родителями той девочки – Сесиль?

– Да, конечно.

– Ну и как прошло?

– Прекрасно.

Мерш не нашелся с ответом. Он в очередной раз уклонился от процедуры опознания тела и бесполезных дежурных утешений, но теперь его непрерывно грызла совесть. Запутался ты, дружище Мерш, вот что…

Он думал о родственниках жертв, обо всех этих убитых горем людях, и о собственной трусости, мешавшей посмотреть им в глаза. Смерть… да, от нее никуда не деться. Но смерть для близких погибшего – нет, нет и еще раз нет! В этом смысле Алжирская война была благословенным временем: вот труп, вот подпись под несколькими бумажками, вот самолет, забравший гроб, – и с рук долой. Конец, и точка.

– О’кей, – бодро сказал он, чтобы разговор завершился не так грустно. – На сегодня всё.

– Ты о чем?

– Иди-ка ты домой, спать.

– А ты сам?

– Я-то? – усмехнулся Мерш. – Да я уже сейчас сплю и вижу кошмар за кошмаром.

68

Он включил душ на всю катушку и встал под его мощные струи – так заталкивали в душевые кабины вшивых новобранцев в Марселе, перед тем как отправить их в Оран[80]. Максимальная очистка – до тех пор, пока не истощатся запасы горячей воды.

И хотя было всего лишь восемь вечера, он мечтал только об одном – улечься спать: этого жаждало все его тело, да и мозг молил о передышке.

Но для начала – ревизия запасов.

Ироническая подробность: Жан-Луи Мерш, совсем как Сюзанна, прятал свои наркотики под паркетом. И теперь, раздевшись догола и обмотав бедра полотенцем, он приступил к беглой инвентаризации своей дури.

Десяток пакетиков травы.

Три брусочка конопли, завернутые в фольгу.

Полсолонки кокаина.

Пульверизаторы с бензедрином.

Жестяные коробки от пленок «кодака», набитые всеми видами амфетамина.

Мескалин в порошке.

Шарики опиума…

Созерцание этих запасов успокаивало его – так некоторые не могут заснуть без револьвера под подушкой; кстати, он и сам спал, сунув под подушку кольт… Но сегодня вечером его не тянуло на дурь, он попросту хотел выспаться. А потому запустил руку поглубже, вытащил пластиковый пакет – который именовал своей аптечкой – и порылся в куче пилюль.

Вот оно, его секретное оружие, – гарденал. Это мощное снотворное применяли, чтобы ослабить конвульсии эпилептиков; им можно было усыпить даже взбесившуюся лошадь. Но для Мерша спокойный сон был недостижимой мечтой. Он не страдал бессонницей – чего нет, того нет, – просто его сны были сущей пыткой. Каждую ночь его мозг изводили, терзали видения, от которых он просыпался по утрам в холодном поту и еще более измученным, чем накануне.

Закинувшись, он лег в постель, как всегда, в позе зародыша, словно готовился к нападению жутких призраков или к чему-то другому, не менее кошмарному. Мерш не засыпал, а готовился к атаке. И призраки не замедлили явиться. Садху, белый, как статуя Августа, увенчанный черными косами, приносил в жертву юную женщину, размахивая острым ножом, под ударами которого ее плоть со скрипом распадалась на две багровые половины.

Некий призрак совал себе в горло что-то вроде протеза… или, скорее, рукав, усеянный остриями… и его рот превращался в круглое отверстие, усеянное мелкими зубами. Эдакий смертоносный вантуз, готовый впиться в человеческую плоть и высосать из нее кровь… Внезапно рот раскрывался в беззвучном вое – гигантский, усеянный по спирали клыками… Мерш не знал, во сне это или наяву…

Он был одновременно и самой пастью, и жертвой этой пасти – той, что высасывала чужую кровь и при этом вопила от боли. Кровь и кератин. Растерзанный на куски, он падал в реку, мутную от тины, и оказывался в черном подводном мире, полном ужасов…

Проснулся он на полу, плавая мыслями в каком-то кровавом тумане, скуля от пережитого кошмара и содрогаясь, как старый трансформатор, искрящий от коротких замыканий. Нет, это было уже не расследование, поглощавшее его: это был он сам, поглощавший расследование…

И Мерш поплелся в темноте на поиски еще одной таблетки гарденала. Он ничего не видел вокруг.

Мысли походили на удары кулака; он чувствовал, как сосуды на висках бьются, подобно гонгу с его гулким резонансом… К горлу прихлынула тошнота, но рвоты не было – он ничего не ел с тех пор, как… А с каких, собственно, пор? Трудно вспомнить…

Наконец он добрался до комнаты, где прятал под паркетиной свои снадобья. Пальцы, дрожавшие от паники, беспорядочно шарили по полу, лицо взмокло от липкого пота. Он проглотил сразу две таблетки, чтобы уж вырубиться как следует, без сновидений, рухнул на кровать и свернулся калачиком, моля Бога, чтобы тот позволил ему забыться, упасть внутрь себя, как падают в бездонный колодец.

69

– Что это ты делаешь?

– Ты разве не видишь? Вещи наши собираю.

– Вы уезжаете?

– Да, дорогуша. В Корюбер. Я раздобыл бензин у себя в больнице.

В тех местах, близ городка Ножан-ле-Ротру, у Бернаров был загородный дом – другие назвали бы его замком или как минимум усадьбой.

– С чего это вдруг?

Отец яростно ударил кулаками по рубашкам, уложенным на дно чемодана.

– С чего?! – повторил он, повысив голос. – Да с того, что мне уже обрыдла эта страна дураков! С того, что меня уже тошнит от ваших идиотских студенческих забав! Мало нам было забастовок и этих вечных профсоюзных причитаний – так теперь еще и Помпиду наделал в штаны от страха. Но вам и этого недостаточно? В общем, с меня хватит, черт возьми! Я уже сыт по горло, ясно тебе?

И он бросил в чемодан стопку свитеров – на берегах Орны[81] по вечерам всегда бывало сыро.

Николь подыскивала аргументы, способные удержать отца. Конечно, его чисто буржуазный гнев раздражал девушку, но в глубине души она чувствовала, как ее одолевает паника. Остаться одной в этой огромной квартире? А что, если она и в самом деле значится третьей в списке жертв убийцы? Николь вспомнила о двоих полицейских, дежуривших внизу, у подъезда. Вряд ли они смогут ее защитить… Она уже собралась было рассказать всю эту историю отцу, но вместо этого спросила:

– А как же твои пациенты?

Отец саркастически рассмеялся:

– Мои пациенты? Да они боятся даже нос высунуть из дому! Тем более что в больнице одна половина медперсонала бастует, а вторая играет в карты во дворе под платанами. Так что я никому там не нужен, уж поверь мне. Если вся Франция решила погрязнуть в хаосе, я поеду удить рыбку!

– А я?

Николь задала этот вопрос в качестве последнего убедительного аргумента.

– Ты? Ты уедешь с нами.

– Даже речи быть не может!

Ответ вырвался у девушки спонтанно, она и обдумать его не успела. Это был не отпор, а стойкий рефлекс: отвечать «нет» при любых обстоятельствах – особенно отцу.

Однако в данном случае Николь была искренней. Сейчас она ни за что не покинула бы Париж. И не потому, что желала остаться в центре событий, – теперь ей плевать было на эти события. Ей попросту хотелось быть рядом с Эрве и Жан-Луи. Найти вместе с ними убийцу. Это ее святой долг перед Сюзанной и Сесиль.

– Ах, скажите пожалуйста – мадемуазель желает быть в первых рядах! – с усмешкой воскликнул отец, не понимавший мотивов дочери. – Ну так ты рискуешь сильно разочароваться в финале этого спектакля!

Он с треском захлопнул чемодан и тщательно запер его на все замки. Николь с трудом сдерживала слезы. Как же ей хотелось рассказать отцу, что ее лучшие подруги – которых он прекрасно знал – были зверски убиты…

Но она понимала, что уж тогда-то он точно заставит ее уехать.

И Николь, как всегда, выбрала обходной путь:

– Я тебя просто не понимаю, папа! Ты был в Сопротивлении, сражался за родину, никогда не опускал руки, так почему же ты теперь не поддерживаешь нас? Ведь молодежь – именно та сила, которая подвигнет Францию на борьбу!

Ее отец взялся было за чемодан, приподнял его, но тут же устало опустил на пол. Вздохнув, он сел в кожаное кресло родительской спальни, до сих пор сохранившей дух пятидесятых годов, с примесью скандинавского стиля.

И неожиданно улыбнулся дочери. В этой широкой улыбке ощущалась вся духовная сила этого зрелого, крепкого, цветущего мужчины. И Николь растерялась. Девушка считала себя отважной, но она была всего лишь дочерью своего отца. И все, что она делала, все, чем гордилась, было неразрывно связано с тем, что за ней стоял этот человек, даже когда – особенно когда! – она считала, что борется с ним…

И девушка во внезапном порыве бросилась в его объятия:

– Не уезжай, папа!

Отец бережно отстранил Николь и пристально посмотрел ей в глаза.

– Что с тобой? – встревоженно спросил он.

– Ничего, – всхлипнув, ответила она, – ровным счетом ничего…

– Дорогая, ты собрала свои вещи?

Николь обернулась: в дверях стояла ее мать, уже переодевшаяся в помещицу. Ее вид отрезвил девушку: родители выглядели совершенно карикатурно. И все колебания тотчас отпали: она останется в Париже и будет жить так, как диктует ей судьба, в компании с гениальным историком и вооруженным хулиганом.

– Я с вами не поеду.

В ответ мать только слегка пожала плечами, давая понять этим жестом, что не придает словам дочери никакого значения. И исчезла – наверняка для того, чтобы сложить свой собственный чемодан, вернее сказать, громадный кофр. Мир мог сойти с ума и рухнуть, но она – она устоит. Неизменно шикарная, уверенная в себе и безупречная!

Отец снова пристально посмотрел дочери в глаза – теперь та стояла перед ним на коленях, словно монахиня на скамеечке для молитв.

– Ты хочешь что-то сказать мне, дорогая?

Николь вскочила на ноги. Ее подруги мертвы. Не исключено, что она станет следующей жертвой. Она угодила в самое средоточие жестокого, страшного, уникального расследования. И теперь уже не могла от него уклониться.

– Все хорошо, папа. Я уж как-нибудь справлюсь сама.

Отец тоже поднялся.

– Я оставил тебе деньги там же, где всегда.

Хирург неизменно прятал деньги в объемистом корпусе парусника, который возвышался на пьедестале в прихожей, словно бросая вызов «сухопутным крысам».

Николь с искренней любовью расцеловала отца, но мыслями была уже далеко. Нет, она не даст себя убить! А сейчас – несколько затяжек, чтобы снять тревогу, парочка дисков-сорокапяток – и спать!

70

Совсем недавно Николь узнала, что индийская конопля – двуполое растение; иными словами, в природе она существует одновременно в двух подвидах – мужском и женском. А еще она прочитала, что женский подвид гораздо богаче теми веществами, которые приводят человека в состояние «улёта», хотя в Индии продают также бханг – свежие мелконарубленные листья мужского подвида конопли, которые смешивают с молоком и пряностями…

Николь не знала, к какому роду принадлежит трава, выбранная ею сегодня вечером, но это и не важно, лишь бы она помогла уснуть. Пока девушка набивала свою трубку, аромат зелья навевал на нее приятную истому. Самое главное – не думать сейчас о расследовании. Особенно о Сюзанне и Сесиль.

Гибель обеих ее подруг превратилась во что-то нереальное, чего она не могла ни осмыслить, ни принять. И до сих пор, несмотря на все случившееся, она неосознанно ждала, что ей вот-вот позвонит одна из них или что она встретится с ними в Латинском квартале.

Потому-то Николь пока и держалась: ей не верилось в случившееся. Сюзанна… Сесиль… Как убежденно они, все три, считали себя неразлучными современными революционерками… И добро бы ее подружки стали жертвами майских событий!.. Но нет, не такая смерть им была суждена.

Не думать об этом!.. Николь смочила платок, которым обвязывала трубку с гашишем, и покрепче сжала ее, перед тем как раскурить. Этот жест чем-то напоминал повадку первобытных людей, дующих в раковину. Или, если прибегнуть к музыкальному сравнению, – «Call My Name» Джеймса Ройяла. Вот только… кого же теперь звать?!

Аромат марихуаны, который прежде слабо действовал на Николь, сейчас одурманивал ее с неведомой силой; от него твердели мускулы лица, вибрировали нервы и вздувались сосуды, да так сильно, что затуманивался мозг.

Девушка откинулась назад и прикрыла глаза, медленно, словно расставаясь с ясностью сознания, выпуская дым. Она улыбалась неизвестно чему, умиляясь себе самой. Не думать ни о чем…

Теперь на экране ее мозга вырисовывалась физиономия Мерша… Ну вылитый цыган! От него прямо несло странствиями по дорогам в расхлябанной повозке. Никаких привязанностей, никакой женщины, да и ютится небось в какой-нибудь грязной лачуге, где жарит мясо на плитке да мастурбирует, листая порножурнальчики…

Николь одолел смех при мысли, что ей приглянулся этот шут гороховый; и еще: жаль, что она не покурила траву перед выступлением в большом амфитеатре Сорбонны. Правда, наркотики не очень-то сочетаются с политикой. А причина проста: она – политика – и сама отлично туманит мозги, действуя куда сильнее дури… Вот почему эта история с ЛСД и Сюзанной звучала неправдоподобно… Сюзанна никогда не забывалась, она прочно стояла обеими ногами на земле, она…

Внезапно Николь приподнялась на кровати. Ей почудился какой-то шум. Сперва она подумала, что это скрипит остановившаяся пластинка, но нет: кто-то явно шел по коридору…

71

Николь спрыгнула с кровати и приникла ухом к двери. Кто там может быть? Родители? Нет, они уехали. Уборщик? С какой стати? И тут у нее в голове вспыхнула гораздо более простая – и четкая – догадка: «Настал мой черед».

Но в коридоре теперь было тихо. Может, ей померещилось? У нее сжалось горло, да так сильно, что невозможно было дышать. Сердце билось как сумасшедшее – так звучит грозная барабанная дробь в цирке перед самыми опасными трюками. Николь почувствовала в руке бешеную пульсацию крови, от которой затряслись пальцы. Она до боли сжала кулак и бесшумно повернула дверную ручку. Никого. В коридоре было темно и тихо. Расположение комнат в квартире позволяло попасть в кухню, не проходя через гостиную и столовую. Ну а оттуда, если понадобится, она сможет убежать через дверь черного хода.

Николь выждала еще целую минуту, стоя у приоткрытой двери, – nada[82].

Заставив себя дышать нормально, она сосчитала до пяти и шагнула в коридор, босиком, тихо, как мышка.

Спустя несколько секунд она уже оказалась в кухне и бросилась к двери черного хода. Заперта! Черт побери! Она даже не знала, где хранится ключ… Это открытие безжалостно указывало на ее положение хозяйской дочки, пренебрегавшей низменной стороной домашней жизни. Вот теперь и выпутывайся…

В ужасе Николь оглянулась и посмотрела в черное жерло коридора. Ей чудилось, что огромная квартира дышит, вибрирует, как живая. Девушка уже не сомневалась, что убийца где-то здесь, рядом. И явился в дом, чтобы выпотрошить ее…

«Цепочка дружбы» – так сказал Мерш. У него иногда вырывались просто замечательные формулировки…

Превозмогая страх, Николь мысленно оглядела гостиную, столовую, родительскую спальню, гостевые комнаты и кабинет отца…

Убийца наверняка обследовал каждое помещение с ножом в руке, разыскивая ее…

А если телефон?.. Нет, она уж точно не станет рисковать, наделав шуму. Единственное ее преимущество – если оно вообще у нее есть – в том, что незваный гость пока не знает, где она находится. Это что-то вроде игры – смертоносной игры! – где каждому из них неизвестно, где находится другой.

И тут Николь вспомнила о двоих полицейских, дежуривших внизу. Что, если открыть окна, выходящие на бульвар Инвалидов, или выбраться на балкон и закричать? Но она тут же отказалась от этого намерения. Пока ажаны поднимутся в квартиру, она уже будет мертва…

Оставался лишь один вариант – входная дверь. Значит, придется снова пройти через всю квартиру – то есть подвергнуть себя смертельному риску, – чтобы сбежать через парадный вход.

Николь медленно (у нее тряслись ноги, и она не чувствовала пола под ступнями) подошла к порогу кухни и рискнула выглянуть в коридор. Но тут же испытала шок: он стоял там, в дальнем конце, в проеме двери, ведущей в гостиную. Несмотря на панику – девушка уже мало что соображала, – ее мозг мгновенно проанализировал увиденное. Высокий силуэт в черном. Несомненно, мужчина, но в нем чувствовалось и нечто женское… На лице черная маска – примерно как у Ирмы Веп в «Вампирах», старом немом фильме, который она когда-то смотрела в «Синематеке». Он что-то держал в руке – то ли револьвер, то ли нож, со своего места Николь не разглядела.

«Думай, думай, дорогая, сейчас не время отвлекаться на воспоминания».

Игра продолжалась: их разделяли пятнадцать метров – длина коридора. Пятнадцать метров и несколько дверей справа и слева. Николь сразу исключила самые ближние – они вели в спальни. А ей нужно добраться до столовой: это дверь справа, метрах в семи отсюда, примерно на полдороге между ней и убийцей.

Если она окажется проворней, воспользовавшись преимуществом неожиданности, то сможет проскочить туда, пока убийца не опомнится, пробежать через эту комнату в гостиную, потом в прихожую и добраться наконец до входной двери.

Убийца помчится следом, но, может, ей повезет и она успеет открыть дверь, спуститься по лестнице и броситься к полицейским? И Николь кинулась бежать – неожиданно для ее противника, который ринулся за девушкой с секундным опозданием. В столовой Николь обогнула массивный обеденный стол и чисто рефлекторно – а может, вспомнив, что видела это в кино, – опрокинула его, чтобы преградить путь убийце. То же самое она проделала с двумя стульями, креслом и тумбочкой, нагромоздив на пути преследователя кучу препятствий.

Добежав до входной двери, Николь несколько раз нажала на ручку и поняла, что дверь закрыта не только на ключ, но еще и на задвижку. Девушка не могла в это поверить: отец, уезжая, запер дочь в квартире! Теперь весь ее план рушился. Николь все еще дергала дверную ручку, когда услышала за спиной тяжелое мужское дыхание. И едва успела увернуться от лезвия, вонзившегося в дверную створку.

Она ясно разглядела это оружие – кривой нож, похожий на садовый, каким садовники подрезают растения, или сорняки, или что там еще… Николь представила себе, как ее внутренности выпадают на ковер, и ее чуть не стошнило. Она упала, поднялась, поскользнулась, снова упала, но все-таки смогла вскочить на ноги. До сих пор она ни разу не крикнула – слишком уж была занята мыслью, как ей выжить…

Перебежав в гостиную, она встала за креслом. Убийца был уже на пороге. Он прыгнул вправо, потом влево, и Николь, несмотря на панику и ужас, отметила, что двигается он как-то странно. Танцует, подскакивает, семенит, скользит по комнате… Этот человек в облегающем трико и впрямь походил на танцора… Он рванулся к ней, она перебежала за другое кресло. По мере того как они сближались, страх Николь рассеивался. Зверь был тут, в нескольких метрах от нее, а ей чудилось, будто она его приручает – или же приручает свой собственный страх перед ним.

Еще миг, и они неизбежно сойдутся вплотную, и в этом контакте будет нечто реальное, не относящееся к миру фантазмов, абстрактного ужаса.

Николь уже почти ждала этого.

Второе кресло… Человек по-прежнему порхал по комнате – ну прямо «Лебединое озеро» какое-то… Четкий стройный силуэт, будто вырезанный из черной бумаги; стрекозиная легкость… Николь видела блестящий серп в его руке, обтянутой перчаткой, – смерть как вопросительный знак. Она прикинула свои шансы: если ей удастся сделать ему подножку и повалить или оттолкнуть хоть на несколько секунд, она успеет добежать до двери и отпереть ее: ключи всегда лежали в мраморной пепельнице на консоли в прихожей.

Николь была уверена, что ей это удастся.

Она сознательно пошла на риск: почти задев убийцу, все же успела добежать до стола в столовой. И так же как при игре в салки, укрылась за этим столом – теперь их разделяли два метра полированной поверхности – последняя отсрочка.

Нагнувшись над его блестящей крышкой, убийца что-то невнятно бормотал под своей маской – то ли молитву, то ли мантру, – на языке, неизвестном его жертве.

Еще несколько секунд они ходили вокруг стола, и наконец настал момент, которого ждала Николь. Оказавшись спиной к прихожей (ее преследователь стоял в это время на другом конце комнаты), она уперлась пяткой в угол стола и с неожиданной силой опрокинула его, отчего убийца рухнул на пол вместе со стульями, телевизором и оборванными шторами.

Круто повернувшись, Николь кинулась в прихожую, схватила ключ, отперла дверь и выскочила на лестничную площадку. Ее босые ноги быстро перебирали ступени, покрытые ковровой дорожкой, из груди вырывалось громкое хриплое дыхание, но все, казалось, было тщетно: почти сразу же она услышала позади, несколькими ступеньками выше, топот убийцы – он не отставал…

Николь распахнула тяжелую парадную дверь и наконец закричала во весь голос, оглушив обоих полицейских, переодетых в штатское. Ее вопль, вероятно, так сильно отдался в груди, что она почувствовала жгучую боль – словно у нее что-то разорвалось внутри от долгожданного облегчения.

Бросившись в объятия своих охранников, которые от неожиданности выронили из зубов сигареты, Николь обернулась… и тут ей пришлось смириться с невозможным: в подъезде дома было пусто.

«Танцор» испарился.

72

Пока у него будут утренние бутерброды, кофе с молоком и сигареты «Голуаз», с ним ничего плохого не случится.

Именно так говорил себе Эрве, просыпаясь, каждое утро, а уж сегодня и подавно. Несмотря на все ужасы последних дней, на него неизменно снисходил душевный покой во время завтрака в кухне. Аромат кофе с молоком. Плотный слой масла на мягком свежем хлебе. Слегка липнущая к рукам клеенка на столе. Птичий щебет за окном, в просторном дворе… Словом, что ни утро, его ждали здесь эти милые неизменные свидетельства любви бабушки и тепло семейного гнездышка.

Разумеется, на душе у него было неспокойно: все-таки за последние дни столько всего случилось – два трупа, надругательство над телами, допросы, переходившие в неприкрытую жестокость, и все это расследование, погрязшее в какой-то непостижимой, мистико-индуистской бредятине…

Мало того, нынче ночью Эрве настиг один из тех приступов судорог, которые буквально скручивали мускулы, причиняя ему невыносимую боль. И он, как всегда, пообещал себе, что обязательно сходит к врачу, но не сейчас, никакой срочности нет…

Однако на самом деле сегодняшнее недомогание пришло извне.

А вернее, из сновидения.

Она снова приснилась ему – эдакая приличная дама, одетая по моде тридцатых годов, которая расхаживала по просторной квартире, заставленной полированной мебелью, сверкающими безделушками, креслами с золочеными подлокотниками…

Точнее, приснилась не она: Эрве сам был этой женщиной. И во сне принимал ее образ мыслей, ее убеждения, ее физический облик… Он видел это, заглянув в зеркало. Тонкое лицо в духе Габи Морле: вздернутый подбородок, головка, будто созданная для того, чтобы носить фетровые шляпки, какие выделывала его бабушка. Кстати: возможно, это как раз и была одна из ее заказчиц, которую он видел в детстве.

Но почему она так часто ему снится? Почему этот сон неизбежно переходит в кошмар? И почему в этом сне, когда зеркало удерживало его облик и он улыбался своему отражению, лицо внезапно перекашивалось, а рот оскаливался, обнажая острые блестящие клыки и превращаясь в страшную воющую пасть?!

Эрве вдруг осознал, что снова нервно скребет отметину на предплечье, – всякий раз, когда его одолевала тоска, он ловил себя на этом машинальном неотвязном жесте. Ну за что природа впечатала в его кожу этот проклятый символ – зловещую свастику, в точности такую, какой она была на их знаменах?!

– Налить еще кофе?

– А? Нет, спасибо.

– А бутерброды?

– Да я сам сделаю.

Бабушка вышла из кухни в столовую; любопытная у нее была походка – одновременно и мерная, и зыбкая. Эрве закурил «Голуаз» и прижмурился. Самый приятный момент дня. А что ему сулит нынешний день? Какие еще зверства? Какие новые ужасы?.. Ну, пора идти. Встреча «У Мартена» в десять. Как обычно.

Но тут позвонили в дверь. Эрве открыл глаза. Странно, кто это может быть в такую рань – в восемь утра? Бабушка пошла открывать. Эрве услышал мужские голоса, потом ее голос, приглушенный, почти шепот. Он уже приподнялся, чтобы посмотреть, кого там принесло, но тут бабушка вошла в кухню:

– Мне нужно с тобой поговорить.

73

Она села за стол рядом с ним; взгляд ее помрачнел. Эрве это сразу не понравилось. Такой вид сулил либо важное сообщение, либо очередной выговор – в эти неспокойные времена она взяла в привычку читать ему нотации, чтобы «вернуть на правильную дорогу».

– Ты знаешь, что я всегда тебя защищала…

Эрве смолчал, допивая свой кофе с молоком.

– Я всегда откликалась, когда было нужно; всегда принимала верные решения в трудной ситуации.

Эрве нахмурился:

– Что ты имеешь в виду?

– Так вот: сегодня тебе грозит опасность.

– Из-за демонстраций, что ли?

– Нет, совсем из-за другого.

Эрве изумленно разинул рот: неужели бабушка как-то узнала о расследовании?

– Ты имеешь в виду Жан-Луи?

В ответ она слегка кивнула и поджала губы, как всегда, когда ей что-то не нравилось.

– Да. И Жан-Луи, и все остальное…

– Что ты хочешь этим сказать?

Юноша почувствовал, что с трудом произнес последние слова – будто ему запихнули в горло комок ваты, пропитанной бетадином. И тотчас его одолела тошнота, подступавшая жгучим приливом от желудка к горлу…

– Все остальное. И даже больше чем все.

– Я… я ничего не понимаю…

Тошнота упорно поднималась вверх, стесняя дыхание, захватывая гортань. Вдобавок потемнело в глазах, и теперь Эрве едва различал бабушку, словно она была где-то далеко, на дне какого-то колодца…

Но тут она крепко сжала его руку:

– Дорогой мой, что бы ни случилось, ты должен мне доверять.

– Да о чем ты говоришь? Объясни, ради бога!

Теперь у Эрве даже голос изменился, каждое произнесенное слово больно царапало горло. Все плыло, колебалось вокруг него – стол, чашка, даже сигарета в пальцах.

– Что это со мной? Мне… нехорошо…

Женская рука еще крепче обхватила его запястье.

– Я не всегда могла говорить с тобой откровенно. Но это было для твоего же блага, понимаешь?

Нет, он ничего не понимал. И только судорожно цеплялся за край стола, чтобы не упасть.

– Об… объясни же… – прохрипел он из последних сил.

– Слишком поздно, мой мальчик. За тобой пришли двое мужчин. Они там…

Эрве с трудом поднял голову:

– Я… мне дурно…

– Они приехали из очень далекой страны. Ты не должен их бояться.

Эрве почти ничего не видел – если перед ним и маячили какие-то образы, то это были обрывочные частицы реальности, весьма отдаленно походившие на тот мир, который он знал доселе.

Его взгляд упал на чашку, и тут он наконец сообразил, что ему подмешали снотворное. Хуже того: подмешала его родная бабушка. Да нет… не может быть! Бабушка – последний человек, который мог причинить ему зло! И зачем? Ответом ему стала жгучая боль в желудке. И какая-то давящая горечь. Поможет рвота… Или сон…

Пальцы бабушки, ее ногти безжалостно впивались в его руку.

– Это ради твоего же блага, – твердила она ему на ухо, пока он корчился от боли. – Я должна была тебя оградить…

В последнем порыве отчаяния Эрве заставил себя распрямиться. На пороге кухни стояли двое мужчин. Усы, темная кожа, набриолиненные волосы… Индейцы… Нет, индусы…

Юноша силился произнести хоть слово или хотя бы вытянуть из свихнувшегося мозга мало-мальски связную мысль, но ему удалось только одно – потерять сознание.

Занавес.

74

Придя в кафе «У Мартена», Мерш нашел там сообщение от Николь. У девушки хватило присутствия духа, чтобы позвонить хозяину кафе и передать ее просьбу: как можно скорей приехать к ней домой, на бульвар Инвалидов.

Ждать Эрве было некогда. «Дофина»… Дорога…

Этим утром Мерш выглядел таким же помятым, как обшивка его колымаги. Сон под воздействием гарденала никак не располагал к отдыху. Это было примерно так же, как если бы ваши мозги закатали в цемент, с тем чтобы наутро раздолбать эту застывшую массу с помощью трех сильных средств – амфетамина, крепчайшего кофе и ледяного душа. На войне как на войне.

И теперь, сидя в кожаном кресле квартиры на бульваре Инвалидов, он не мог прийти в себя от изумления. Их убийца напал на Николь – ничего себе! Она спаслась каким-то чудом, и все-таки Мерш со скрытым удовлетворением вывел из этого, что убийца не так уж непобедим.

– Это был индус?

– Понятия не имею. Он был в маске.

– Но все-таки – на кого он походил?

– На танцора.

– Что-о-о?

– Ну, худощавый, мускулистый, в чем-то вроде черного облегающего трико.

Мерша замутило от этого описания.

– А что еще ты можешь о нем сказать?

– В нем было что-то… что-то женское…

– Выражайся яснее!

– Ну, не знаю. Наверно, его жестикуляция… Такая бывает в классических танцах, у балерин.

Мерш ехидно спросил:

– Может, он еще и на пуантах ходил?

– Почти.

– Это всё?

– Нет. Он двигался удивительно ловко, так быстро… невероятно быстро.

– И все же ты от него удрала.

– Мне просто повезло. Этот тип, наверно, атлет или акробат…

Мерш не знал, что и думать. Чем больше он узнавал, тем меньше понимал…

– Ну а потом?

– Что «потом»? Потом твои дружки-полицейские заночевали в квартире.

– А почему ты мне не позвонила?

– Куда?

– Домой.

– Разве у тебя есть домашний телефон?

– Ну… не то чтобы… но будет.

Николь закурила сигарету. Ее дрожащие пальцы казались прозрачнее дыма, который она выдыхала. Мерш последовал ее примеру. Какой позор – на сей раз он оскандалился, как неопытный новичок. А ведь знал, чувствовал, что эта девочка стоит следующей в списке убийцы! Третья «дверь»…

Хлопнув ладонями по коленям, он встал и сказал:

– Поехали.

– Куда?

– К «Мартену» – там заберем малыша и съездим в Божон: вдруг Берто что-нибудь нарыл.

– А потом?

– Прочешем ваш квартал. Может, найдутся свидетели. Твой кавалер не мог раствориться бесследно.

Казалось, Николь его не слушает. Она свернулась клубочком в углу дивана, подтянув колени к подбородку. Ее лицо, бледное от природы, сегодня утром стало и вовсе прозрачным; на тонкой коже проступили голубые жилки. Мерш, натура отнюдь не поэтичная, подумал: они напоминают донные травы в речной воде.

– Ну так как? – настойчиво спросил он.

Наконец девушка поднялась, и Мерш увидел ее силуэт сквозь тонкую ткань длинной рубашки. Не ночной, а мужской – наверняка отцовской. Последнее прибежище…

– Пойду оденусь.

Мерш смотрел, как она проходит по гостиной. Боже, ну просто мешок костей…

– А что, твоих родителей не было вчера дома? – спросил он.

– Они уехали в деревню.

– Значит, я поселюсь здесь, у тебя.

– Что-о-о?

– Ты прекрасно меня расслышала. Более того: здесь можно устроить наш генштаб!

Николь выглядела разъяренной, но даже гневу не удалось вернуть ей румянец. Щеки только чуточку порозовели.

– Даже не мечтай!

– Почему?

– Потому что с меня хватит! Все эти зверства, расследование, опасность… Я тоже сбегу в деревню и буду там спокойно жить, пока ты не изловишь убийцу.

Мерш даже не сразу нашелся с ответом.

– Если убийца охотится именно за тобой, – сказал он наконец, – то ты и в деревне не будешь в безопасности. Наоборот.

– Какая прелесть!

Мершу было стыдно пугать девушку, но он знал, что она беззащитна, как голубка, угодившая в сети птицелова.

– Тебе нужен кто-нибудь вроде меня, чтобы всегда быть рядом, красавица моя. А в этой ситуации нам лучше работать здесь, в связке с Берто. Ты больше не хочешь участвовать в расследовании? Прекрасно! Но пока я не поймаю этого психа, я должен тебя опекать.

– Да, я смотрю, ты типичная полицейская дубина!

Девушка скрестила руки под грудью, отчего рубашка туго обтянула ее торс, и он увидел сквозь ткань два маленьких холмика с чуть более темными верхушками.

– Я ведь знаю, куда ты клонишь, милый мой! – внезапно сказала она совсем другим тоном.

Мерш решил было, что она намекает на его зарождающуюся эрекцию, и сделал шаг назад.

– Я не желаю служить тебе приманкой! – выкрикнула Николь.

Эта фраза успокоила сыщика. Сам-то он считал, что его сексуальные порывы незаметны, как жуки, укрывшиеся под камнем. А вот что до этих слов девчонки…

– Плохо же ты меня знаешь, – заявил он. – Я в такие опасные игры никогда не играл и не собираюсь.

В ответ – молчание. И ее взгляд. В каком-нибудь фильме зритель мог бы предположить, что тут рождается любовь, но на самом деле речь шла совсем о другом. О доверии, которого еще не было…

– Ладно… я сейчас, – наконец сказала Николь.

Мерш смотрел ей вслед, смотрел на ее ноги. И вдруг ему вспомнилась охота по воскресным утрам, на которую его брал сторож в пансионе, где он жил в детстве. Целыми часами они сидели в засаде, в потаенной, но кипевшей жизнью чаще леса, и мальчик наблюдал за оленями, ласками, зайцами…

Его зачаровывали эти чудесные создания – изящные, грациозные…

Мерш сердито запахнул свою куртку – скрыв револьвер, скрыв свое сердце.

И сразу почувствовал себя лучше – защищенным, неуязвимым, непобедимым.

Одно только странно: он почему-то дрожал как осиновый лист.

75

Они прождали до полудня.

Но Эрве так и не явился.

В других обстоятельствах Мерш начал бы волноваться. Но этой ночью «их» убийца был, что называется, занят в другом месте. Так, может, парень просто-напросто проспал?

Наконец Мершу надоело терять драгоценное время в окружении этих волосатиков, которые принимали себя за Боба Дилана и усердно терзали свои гитары, перевирая его песни.

Итак, они молча сели в «дофину» и поехали в Божон. По дороге Мерш размышлял: может, Эрве тоже попросту разочаровался в их деле? Это было вполне допустимо. С какой стати они оба – его брат и девушка – должны участвовать в подобных приключениях?! Они молоды, неопытны, беззаботны, а он, бывалый сыщик, окунул их с головой в такое море жестокости, что даже ему трудно все это переносить. И в результате малыш решил свалить… Что ж, пускай, – здоровее будет.

И у Мерша родилась циничная мыслишка: теперь братец, в общем-то, не так уж ему и требуется – «студенческая» версия отпала, а для охоты за всякими садху и танцующими убийцами ему никто не нужен.

Вот Николь – совсем другое дело: она по самое некуда угодила в эту заваруху, каким-то чудом не став жертвой того, что он обозначил как «цепочку дружбы». И теперь он в любом случае обязан держать ее при себе. Вовсе не как приманку, а как человека, нуждающегося в защите…

В Божоне все камеры пустовали. Интересно, на что же это переключились студенты?

Нужна была новая демонстрация, чтобы заполнить тюрьму.

Мерш побежал вверх по лестнице. Николь спешила следом; она надела юбку, майку и что-то вроде куртки неизвестного, но явно восточного происхождения, с бахромой на рукавах.

Взобравшись на верхний этаж, они нос к носу столкнулись с Берто. Нынче был его «красный» день. И водолазка из акрила, слава богу, ему очень даже шла…

– Ну где ты пропадаешь? Я тебя обыскался! – взревел он.

– А что, есть новости?

– И еще какие! Смотри сам!

Берто помахал перед ними пачкой листков и объявил:

– Вот список пассажиров рейса «Эр Индия»! Всех, кто прибыл в Париж и вылетел из Парижа в мае месяце. Ты просил проверить…

Мерш выхватил у него листки и начал бегло просматривать их: ничего себе имена – язык сломаешь!

– Ну и что?

Берто отобрал у него списки и отделил от пачки последнюю страницу:

– Глянь-ка вот сюда. Это сегодняшний рейс.

Мерш схватил листок и впился глазами в последние строчки. Одно имя бросилось ему в глаза… нет, буквально взорвалось, как ручная граната.

– Это… это еще что такое?! – пробормотал он.

– Это значит, что твой брат Эрве Жуандо в данный момент летит в Калькутту, столицу Бенгалии.

– Не может быть!

76

– Да, он уехал.

Николь была в полной растерянности. Эрве летит в Индию! Эта новость неумолчно звучала у нее в голове. А теперь Мерш схватил ее за руку и привез, не сказав ни слова, на окраину Парижа, в Двенадцатый округ, к Венсенским воротам. То есть все равно что к черту на кулички.

Они вошли в красное кирпичное строение, похожее на крепость (Николь видела такие дома на окраине Парижа, но никогда не бывала внутри), и Мерш позвонил в дверь. Им открыла маленькая старушка в переднике – на взгляд Николь, типичная парижанка из простонародья… ну там танцульки на площади, оплаченные отпуска, яблочные пироги и все прочее в том же духе…

Одетта Валан, бабушка обоих мальчиков… Больше всего Николь поразило то, что Мерш назвал ее бабулей. Стало быть, у этого «цыгана безродного» все-таки есть родня?

– Куда он уехал? – еще с порога спросил Мерш.

Они расположились в чистенькой кухоньке за столом, застеленным клеенкой.

– Ну, отвечай! – приказал Жан-Луи, повысив голос.

Чувствовалось, что его и эту старую женщину связывают сложные отношения. Нечто вроде смеси симпатии и неприязни. Николь вспомнился десерт под названием «холодное-горячее» – такой готовила ей Мари-Клод, их служанка на бульваре Инвалидов.

– Я точно не знаю, – прошептала наконец старушка.

Мерш грохнул кулаком по столу:

– В одиннадцать часов двадцать минут Эрве сел в самолет рейсом на Лондон, а оттуда в Калькутту!

Одетта не проявила ни малейшего удивления. Ее как будто ничуть не поразил тот факт, что ее обожаемый внучек, которому она самолично каждое утро делала тартинки с маслом, ни с того ни с сего, никого не известив, отправился не куда-нибудь, а в Индию. Напротив…

– Это единственное, что ему оставалось.

Мерш нагнулся к ней и рявкнул:

– Я думаю, тебе пора объясниться!

Бабушка выпрямилась и вскинула голову с видом оскорбленной гордости:

– Мне нечего сказать.

Мерш сжал кулаки. Николь чувствовала, что ему стоит нечеловеческих усилий сдерживаться и не громить весь этот мещанский декор с его убогой мебелью и грошовыми безделушками.

– Послушай, – сказал он, тяжело дыша, – мы расследуем убийства, связанные с Индией и индуизмом и совершенные в Париже. И вот сейчас я узнаю, что Эрве, который участвовал в этом расследовании, улетел в Калькутту. Это не может быть случайным совпадением. Так вот: если ты что-то знаешь, лучше скажи нам! Потому что Эрве грозит опасность!

Одетта по-прежнему сидела, облокотившись на стол. И отвечала на нервные выкрики Мерша с невозмутимым спокойствием.

– Да, ему грозила опасность, но теперь, когда они за ним приехали, все будет в порядке.

– Кто это – они?

– Больше я ничего не могу сказать.

Мерш с силой провел ладонью по лицу, словно хотел стереть яростную гримасу, исказившую его черты.

– Ты знаешь этих людей? – спросил он чуть спокойнее.

– Нет. Но я знаю, откуда они прибыли.

– И откуда же?

– Из Калькутты.

Сыщик яростно ткнул пальцем в старушку:

– Да ты даже не сможешь найти этот город на карте!

– Так и есть. Но я всю жизнь помнила, что это может случиться и что твоему брату придется искать там убежище.

– Убежище – в Калькутте?! Ты сама-то понимаешь, что несешь? Эрве никогда в жизни даже из Парижа не выезжал! С какой это стати ему вдруг пришлось бежать в Индию?!

Старушка все так же прямо сидела на своем стуле и только время от времени машинально стирала пальцем с клеенки несуществующую пыль.

– Ты ничего не знаешь, – спокойно проговорила она слегка дрогнувшим голосом. – Убитые, о которых ты говоришь, связаны с Эрве.

Мерш хлопнул ладонями по столу:

– Что ты болтаешь? Эрве не имел к преступлениям никакого отношения!

– Нет, он был знаком с жертвами.

– Откуда тебе это известно?

– Люди, которые приходили нынче утром, все мне объяснили.

– Ну и что еще они тебе объяснили?

– Эти несчастные девушки были убиты во имя другого мира. И они стали дверями в тот, другой мир…

Потрясенный Мерш бросил взгляд на Николь.

– А какое отношение все это имеет к Эрве?

– Через эти убийства они метят именно в него.

Сыщик непонимающе замотал головой:

– В каком смысле?

Одетта поджала губы – слегка опущенные уголки рта придавали ее лицу выражение легкой горечи и твердости, которой, впрочем, противоречили мягкие манеры.

– Тебе лучше всего расспросить об этом свою мать.

Лицо Мерша дрогнуло и исказилось; он так сильно сморщился, что не смог произнести ни слова.

«Семья, – подумала Николь, – рано или поздно, все сводится к семье».

77

Николь села за руль – Мерш выглядел совсем потерянным. Девушка, напротив, вела машину спокойно и уверенно. Как это ни забавно, ее утешало сознание того, что она стала всего лишь второстепенной жертвой. Да, она значилась в этом жутком списке, но оказалось, что главной фигурой – и даже в некотором роде причиной всех совершенных преступлений – был Эрве Жуандо.

Непостижимо!

Каким это образом парень двадцати двух лет, студент Нантерского университета, не замешанный ни в какие истории, мог попасть в самое средоточие серии кошмарных убийств?! Что связывало его с тремя подругами? Только одно – Эрве по очереди влюблялся в каждую из них. Или, может, во всех трех сразу… Значит, именно его влюбленность и обрекла девушек на смерть? Но почему?

И Николь спросила вслух:

– Почему?

Мерш, скорчившийся в три погибели на пассажирском месте, не ответил. А ведь он понял смысл ее вопроса. Смоля одну сигарету за другой, он так надымил в салоне, что Николь с трудом различала дорогу. И всю поездку они провели в атмосфере пророчеств, древних святилищ и тайны, которая сгущалась с каждой минутой.

Однако Николь не желала отступать.

– Это же твоя семья. Ты должен знать, в чем тут дело!

Сыщик откашлялся.

– Вообще-то, у нас не одна семья, а две. Я не рос вместе с Эрве. И с нашей бабушкой едва знаком. А наша мать, которая запихнула меня к иезуитам, чтобы очистить место в доме для своры пьяниц, тоже им не занималась.

– А его отец?

– Тайна, покрытая мраком. Наверняка какой-нибудь случайный бабник. Такой же, как и мой родитель. Пара бродячих членов, которые заделали нас, признали как сыновей и свалили – adios!

– И ты ничего не знаешь об отце Эрве?

– Ничего, как, собственно, и о своем. Нам с братом справок не давали.

– А этот человек, отец Эрве, мог быть замешан в нынешнюю историю?

Мерш разразился злобным хохотом:

– С какого боку?! Нет, скорее всего, это был самый обычный клошар, прибившийся к нашему очагу. Или какой-нибудь местный, заглянувший к нам на один-единственный вечерок. Маргинал, без настоящего и будущего.

Однако Николь не поддалась на этот цинизм, граничивший с мазохизмом.

– А как рос Эрве? У твоей бабушки были какие-нибудь друзья? Например, знакомые индуисты?

Мерш так пристально смотрел на тлеющий кончик своей сигареты, будто следил, как сгорает его собственная ярость.

– Вся бабушкина культура сводится к уличным танцулькам и к игре в белот[83]. А сведения об Индии она, наверно, почерпнула из фильма «Бенгальский тигр» Фрица Ланга. Так что эта информация нам вряд ли поможет.

– Ну так куда едем?

– Куда хочешь.

На площади Шатле Николь свернула налево и поехала к мосту Менял. То есть в сторону бульвара Инвалидов. Если Мерш пожелает вернуться в Божон, то это уж без нее. Она тоже порядком выдохлась. И даже если призрак убийцы все еще витает над этой квартирой в триста квадратных метров, там все-таки ее родной дом, ее убежище.

Площадь Сен-Мишель… Она вырулила на нее через улицу Дантона, чтобы подняться на холм Шестого округа. Завидев улицу Севр, Николь наконец облегченно выдохнула. Седьмой округ. Home sweet home[84].

Здесь каменная облицовка османовских зданий еще сохранила изначальный белый цвет, портики выглядели надежными, а двери подъездов лоснились от лака. Террасы кафе – например «У Вобана» – были в полном порядке: клиенты чинно сидели там за круглыми столиками, блестевшими, как новенькие монетки; листва сияла так, словно вволю напиталась серебристым соком.

У Николь отлегло от сердца. Вот он – ее биотоп, ее естественное окружение. Несмотря на все свои усилия помогать самым обездоленным, она принадлежала к этому оазису благополучия, красота которого не вызывала сомнений.

– Я родился среди убожества, – внезапно объявил Мерш, словно противореча мыслям Николь. – Не среди убожества моей семьи, а среди окружающего убожества! Моя мать сама выбрала его… И я рос во всем этом, как в мерзкой черной грязи. Может, она и была плодородной – не знаю. И не знаю, как реагировал бы на нее какой-нибудь другой мальчишка, но я раз и навсегда перевернул страницу. Отказался от безмятежного существования, которого, впрочем, мне никто и не обещал. Рос, предпочитая одиночество. Так, по крайней мере, я знал, что сам стану хозяином своей судьбы. Но, честно говоря, я был настолько невыносим, настолько мерзок, что мать быстренько сплавила меня в пансион… эдакая гнусная дыра в какой-то глуши. И там я продолжал расти – упрямо, назло всем, как какой-нибудь живучий сорняк… Наконец я достиг того возраста, когда мог свалить оттуда, но тут меня захомутала армия и отправила в Алжир. Об этом мне и вспоминать неохота; скажу только одно: все, чего я наглотался в детстве, более или менее подготовило меня к этому основному блюду… И вот спустя несколько лет я, со всеми своими «приятными» воспоминаниями о прошлом, оказался на парижской мостовой в поисках работы. Кем работать? Да сыщиком, разумеется. Вы только верните мне оружие, а достоинство я уж как-нибудь сам себе верну. Вот и вся история… В полиции меня ждала настоящая семья – солидарность и дружба, которых я не знал ни у паразитов, окружавших мою мать, ни у иезуитов. И уж конечно, не в той распроклятой армии, которая стерла в порошок Алжир…

Бульвар Инвалидов. Николь припарковалась возле своего дома: всего несколько машин, птички, кружевные тени… Она гордилась тем, что Мерш удостоил ее своей неожиданной исповеди, хотя эти воспоминания еще больше углубили разделявшую их пропасть… Девушка вышла из машины и вдруг почувствовала дурноту, вспомнив, как оказалась босой в объятиях своих охранников. Однако эту картину заслонило другое воспоминание.

Конец весеннего дня, она возвращается с прогулки в сквере Бусико, держась за руку своей няни…

– Не задерживайся здесь, – приказал Жан-Луи, – ни к чему все это опять пережевывать.

Николь рассердилась: ну зачем он прервал ее счастливые воспоминания и вернул к кошмару прошлой ночи! И все же она в каком-то неожиданном порыве взяла своего спутника за руку, и его пожатие примирило девушку с настоящим.

Я рядом с тобой. Я могу быть спокойной…

78

– Может, пообедаешь? – предложила она.

– Сейчас шесть вечера.

– Ну тогда кофе? Или спиртное?

И Николь указала на сервировочный столик со множеством бутылок, отбрасывающих багряные, золотистые, коричневые блики…

Мерш подошел туда, чтобы налить себе.

Николь смотрела на него, скрестив руки на груди… Ну что ей делать с этим придурком?! Постелить ему в гостевой комнате? Или на диване? Или уложить на матрас рядом со своей кроватью, как его братца позавчера? Нет, это совсем другая история…

В конце концов дело решил страх.

– Будешь спать в моей комнате, – решительно объявила она, сама себе удивляясь.

Сыщик послушно отправился за ней следом; он даже не снял куртку.

– Переночуешь здесь, со мной.

– Повторяю: сейчас шесть часов вечера.

Николь сделала вид, что не расслышала, открыла шкаф и вытащила оттуда пухлое одеяло, которое с некоторой долей фантазии можно было принять за матрас. Потом села на кровать и свернула себя косяк.

Сигарета. Зажигалка. Бумага Rizla. Мерш, с бокалом в руке и в каких-то жутких бутсах совершающий осмотр комнаты со всеми ее прибамбасами – трубками для курения гашиша, кальяном, ларцами, четками, благовониями, бусами, сережками…

– Ты что, ездила на Восток? – спросил он, проглотив свой виски.

– Нет.

– А где ж ты взяла весь этот хлам?

– На площади Сен-Мишель.

Мерш усмехнулся. Николь набросила шаль на абажур торшера возле своей кровати, как всегда делала во время курения, затем поставила на проигрыватель свою любимую нынче пластинку – «Sounds of Silence» Саймона и Гарфанкела:

Hello darkness, my old friend

I’ve come to talk with you again…[85]

Она и сама не понимала, с какой стати устроила всю эту церемонию, несмотря на присутствие постороннего человека у себя в спальне. Может, для того, чтобы полнее ощутить свое существование, напомнить Мершу о том, что она здесь, рядом, чтобы он не расхаживал по ее комнате с таким видом, будто попал в лавку дешевой мишуры.

– Ну-ка, снимай обувь! – скомандовала она.

– Пардон, – извинился он и скинул бутсы.

Сделав несколько затяжек, она протянула косяк Мершу; он уселся на пол возле кровати и закурил, выпуская густые клубы дыма. Девушке вспомнилась «Исповедь англичанина, употреблявшего опиум» Томаса Де Квинси[86], о которой она узнала из «Искусственного рая» Бодлера. Этот сыщик с замашками гангстера отличался точно таким же мрачным, крутым, нелюдимым нравом… Господи, о чем она только думает?!

Мерш откинулся назад, опершись головой о кровать рядом с голыми ногами Николь.

– Эй, поаккуратней – это покрывало из Непала!

Сыщик ухмыльнулся:

– Ну и что?

– А то, что ты его засалишь своими жирными волосами.

В ответ он опять засмеялся. И Николь тоже решила расслабиться, чему немало способствовал аромат тлеющей конопли. Забрав у Мерша косяк, она растянулась на кровати, как делала всякий раз, когда дурманные пары ударяли ей в голову.

Ни о чем больше не думать.

Остановить мгновение…

Внезапно Мерш взял ее за руку, и это было подобно тревожному звонку.

Стоит только слегка повернуть вокруг оси трубку калейдоскопа, как крошечные цветные кусочки стекла неожиданно образуют новый пестрый узор невиданной доселе конфигурации.

Вот и комната Николь в этот момент повернулась точно так же, и в полумраке металлические, матерчатые, деревянные предметы неожиданно сложились… сложились безупречно и симметрично.

Этот миг настал: рука Мерша, до сих пор мягкая, вдруг напряглась, стиснула ее пальцы, а потом потянула к себе всю кисть.

И тут окружающие ее привычные вещи слились в новую фигуру… одну… потом другую…

Его губы, прильнувшие к ее губам… Влажное тепло, смешавшееся с теплом ее собственной слюны… Пестрая, ослепительная, психоделическая вселенная, проскользнувшая под ее сомкнутые веки. Искры повсюду… искры или звезды?..

«Он меня целует», – мысленно твердила она себе, пытаясь осознать смысл этих слов.

На память ей пришли слова Гупты: «Если даже мы не понимаем, что конкретно происходит, мы всегда проникаем в природу непознаваемого».

Вот и теперь неоспоримо было только одно: она возвращала ему поцелуй со всей страстью, со всем жаром, на которые была способна, – иными словами, не особенно пылко, ибо чувствовала себя настолько вялой и апатичной, что все ее усилия пропадали втуне…

Они соскользнули с кровати на пол, стащив за собой туда же непальское покрывало. А Мерш все целовал и целовал ее, почти не давая передохнуть, прижимая к себе и в то же время выталкивая в какую-то неведомую вселенную, в горячую и темную область ощущений, где она могла познать сладкое торжество плоти, мгновения любви, высшего накала чувств.

Сейчас под ее все еще сомкнутыми веками проносились где-то высоко-высоко – словно под потолком Оперы или под сводами собора – образы, подобные фрескам, но ничего общего не имевшие с ангелами или сильфидами… Нет, на нее надвигались жуткие видения, отметившие недавние дни… Тело Сюзанны, ее внутренности, укусы на коже… Труп Сесиль, привязанный к дереву и выпустивший наружу собственные кишки…

Они катались по паркету. Теперь Николь судорожно цеплялась за Мерша, изо всех сил вонзала ногти в его спину.

Она пыталась войти в ритм танца или парного номера на арене, ибо любовная схватка требует участия обоих партнеров, а ей тоже хотелось добавить свою долю в возбуждение, которое испытывали они оба.

И вот наконец все ее существо вырвалось на волю: она сбежала из своего тела, чтобы заполнить чувствами целую комнату. Безделушки вздрагивали и звенели под ласками мужчины. Потолок содрогался от биения его сердца. Пол вздымался… о господи! – по мере того, как она выгибалась, чтобы укрепить и продлить контакт с этим тяжелым, душившим ее телом…

Сигнал тревоги: Мерш – эта невидимая сила, заряженная желанием, точно грозовая туча электричеством, – перешел в атаку; его руки, словно горячие течения в морской бездне, вздымали полы ее юбки все выше и выше, до самых трусиков, тонкая ткань которых становилась коралловым рифом, Рубиконом, красной линией…

Николь ужаснулась; слова теснились у нее в голове, будто ропот толпы или несвязное бормотание в исповедальне – еле слышное, испуганное, паническое. Неведомое…

– Подожди! – приказала она.

Но руки продолжали подниматься, шарить по телу.

– Подожди, слышишь?

– В чем дело? – наконец спросил он, задыхаясь.

Николь замялась, но все же бросила с презрением – этим оружием слабых, закомплексованных:

– Это первый раз.

Руки мгновенно замерли. И замерло дыхание, еще миг назад горячее, обжигающее… Девушке вдруг почудилось, будто она в своей комнате одна.

Мерш приподнялся. Казалось, его здесь уже нет, нет его желания, его любви.

– Что случилось? – спросила Николь с неприкрытым раздражением.

Прошло несколько секунд. Потом лицо сыщика проступило из темноты: он зажег спичку. Теперь он сидел в метре от Николь, подняв колени и упершись в них локтями; лодыжки были сплетены, точно корабельные снасти.

– Извини, – ответил он, выдохнув облачко дыма. – Похоже, что за последнее время ты уже выполнила свою норму…

– Мою норму… чего?

– Первых разов.

Казалось, секунды падают с потолка – медлительные, тягучие, точно капли воска со свечи. Честно говоря, Николь была рада, что все обернулось именно так.

Внезапно она снова услышала голос сыщика:

– Завтра повидаемся с моей матерью.

– А потом что? – спросила девушка (так бросают причальный канат с палубы на берег).

– А потом полетим в Калькутту.

III. Майя, мировая иллюзия

79

Когда Эрве проснулся, был уже не просто новый день.

Был новый мир.

Эрве ничего не узнавал. Ни места, где находился (белая комната, просторная, пыльная, заставленная старой колониальной мебелью), ни жары – удушливой, смертоносной и в то же время расслабляющей, какой-то аморфной, – такая бывает после жестокого приступа лихорадки, накануне выздоровления…

Ему очень хотелось привести в порядок мысли – вот только мыслей не было. Ну просто никаких, ни одной… Единственное, что было, – назойливая тошнота, засевшая где-то в желудке; она терзала его, как бешеная собака, грозя вот-вот подобраться к горлу.

Еще несколько секунд – и собака добилась своего.

Ощупью (яркий свет был невыносим!), цепляясь за мебель, за стены, Эрве добрался до ванной. Добро пожаловать в царство мерзости!.. Нагнувшись над унитазом, он изверг рвоту, глядя на отражение своей головы в зловонном нимбе на керамическом дне. Эдакий бог сортиров, повелитель помоек…

Вытошнив свою лихорадку и свой позор, он бессильно откинулся назад, сидя на выщербленном плиточном полу. Затем поднял глаза и осмотрелся.

Ванная с желтоватыми стенами цвета мочи.

Юноша вернулся в комнату и рухнул на кровать. Солнце щедро, почти бесстыдно изливалось в пространство комнаты. Эрве заметил вращавшийся вентилятор на потолке, в центре, и ему почудилось, что вместе с лопастями кружится вся комната.

Вспоминай… Включи мозги… Последние сутки казались ему каким-то фантастическим сновидением: сначала он потерял сознание, потом очнулся в такси, и оно ехало в аэропорт… Это он был там… а может, и не он. Эрве чудилось, будто он глядит на себя издалека, со стороны: вот он идет к стойке, проходит регистрацию, попадает в зал отлетов… Он смотрел на этого второго Эрве, который все это проделывал у него на глазах, и никак не мог ему помешать, не мог остановить происходящее. Это был он… и в то же время кто-то другой…

Потом был полет. Сперва рейс Париж – Лондон, потом Лондон – Калькутта. Во время полета он спал. Изредка, просыпаясь, он оглядывал салон, погруженный в полумрак: потолок казался ему очень низким – что-то темное, почти касавшееся его головы. На самом деле это было его подавленное сознание, не способное сформулировать ни одну связную мысль. И конечно, никакого проявления воли, никаких действий…

Прибытие, несмотря на свет, несмотря на жару, происходило по тому же сценарию. Все такие же тяжелые веки, та же невыносимая апатия. Эрве по-прежнему грезил наяву, по-прежнему был кем-то другим. Под работающими вентиляторами (он никогда еще не видел столько вентиляторов!) юноша покорно шагал между двумя мужчинами, которые сопровождали его со вчерашнего дня. И в голове у него возникали термины из области таксономии[87]: слабость, безразличие, бессилие, оцепенение…

А вслед за ними – имена собственные: Индия, Бенгалия, Дум-Дум[88], Калькутта, Чоринги[89]. Из окна машины он видел череду афиш, сменявших одна другую… Юноша смотрел на них без всякого удивления или испуга. Он растекался. Растворялся. Сам становился частью этого декора, этой беспорядочной толпы, этого жгучего солнца и всепроникающего зноя…

Ему следовало бы удивиться, испугаться, воспротивиться, но нет – он спокойно глядел на эту улицу, кишевшую народом, на эти смуглые лица, на невообразимую нищету… Временами он задремывал на несколько секунд, потом снова приходил в себя и смотрел в окно мутными глазами, растворяясь в этом пекле…

Наконец Эрве попал в эту комнату, рухнул на кровать и проспал мертвым сном – неизвестно, как долго. Теперь он почти пришел в себя и вернулся в этот мир, в реальность…

Но… в какую реальность?

Солнечный свет выявлял мириады крошечных пылинок, танцующих в воздухе вокруг юноши. Он почувствовал, что у него пересохло в горле. Машинально оглядевшись, увидел графин с водой у изголовья кровати, наполнил стакан (вроде бы и стакан, и вода достаточно прозрачны), поднес его к губам и тут вспомнил то, что ему всегда твердили: не доверяй воде, которую пьют на Востоке! А что, если она еще и отравлена? Эрве усмехнулся и осушил стакан. Сейчас он был вне опасности, вне страха… Калькутта… Значит, он в Индии. Его одурманили, похитили и привезли на другой конец света. В фильме Филиппа де Брока «Человек из Рио», которым он восхищался несколько лет назад, Аньес – героиню, сыгранную Франсуазой Дорлиак, – вот так же одурманили и переправили в Бразилию.

Это кинопохищение показалось ему тогда надуманным. И вот на` тебе: с ним произошло ровно такое же! Однако самым невероятным во всей этой истории было участие его бабушки. Ведь именно она подсыпала снотворное в кофе и выдала внука этой парочке похитителей… Дикость какая-то! Сама мысль о том, что бабушка могла быть связана с Индией, казалась безумной. Но чтобы еще и стакнуться с неизвестными индусами… нет, это просто смеху подобно!

Эрве растер лицо, встал и, пошатываясь, добрался до окна. Оно было защищено решеткой – что ж, этого следовало ожидать, подумал он и стал рассматривать растительность там, снаружи. Странное сочетание сочного зеленого цвета с тусклым желтым. Какой-то сморщенный сад, еще не проснувшийся, с перекошенной физиономией. В общем, на сто процентов схожий с его собственным настроем…

В этот момент Эрве услышал щелчок и обернулся.

Дверь растворилась, и вошла самая красивая женщина, какую он когда-либо видел.

80

Она была очень смуглой – темная кожа, черные волосы, – но от нее исходил какой-то победительный свет. Эрве сразу пришло на ум сравнение с полнолунной ночью, сияющей звездами и светлячками. Чуть раскосые глаза с белоснежными белками напоминали два лунных полумесяца. Эрве мгновенно влюбился в нее…

– Здравствуйте, – сказала она с веселым смехом.

Блеск ее зубов – широких, слегка выдающихся вперед, почти хищных – сочетался с блеском глаз. А черные как смоль лоснистые волосы и искрящиеся зрачки являли собой оборотную сторону света. Сияние ее лица ослепляло, как молния, так безжалостно, что хотелось зажмуриться.

– Вам хорошо спалось?

Эрве не ответил.

– Меня зовут Абха. Я принесла вам завтрак.

Девушка говорила на безупречном французском, почти без акцента. У Эрве было два выхода из положения: либо заорать, требуя, чтобы его немедленно выпустили отсюда, либо повести себя спокойно, растаять, как льдинка, в зажигательном смехе этой черно-белой красавицы и сдаться ей на милость.

Излишне уточнять, что он выбрал…

Смирно сидя на краешке кровати, Эрве смотрел, как девушка ставит на столик серебряный поднос с яркими разноцветными блюдами – темно-оранжевыми, лимонно-зелеными, желто-шафрановыми… Казалось, будто она сама тоже вышла из коробки с красками: медная кожа, небесно-голубое сари, где каждая складка вспыхивала своим оттенком…

– Где я нахожусь? – с трудом выдавил из себя Эрве.

– В Калькутте, в доме моего брата, его зовут Саламат Кришна Самадхи.

– Кто это?

Девушка с улыбкой повторила (столик, на который она поставила поднос, был покрыт белой тканью, слегка вздымавшейся под струей воздуха из вентилятора; казалось, скатерть была недовольна их невниманием):

– Саламат Кришна Самадхи.

– Не знаю такого.

– Зато он вас прекрасно знает.

Эрве недоуменно пожал плечами. Пожалуй, сейчас самое лучшее – отказаться от попыток что-либо понять, не то у него начнется мигрень.

– И это он меня… пригласил?

– Да.

– Зачем?

– Не будьте так нетерпеливы. Вам все объяснят.

Честно говоря, Эрве сейчас было плевать на чьи-то объяснения, лишь бы подольше оставаться в обществе Абхи. Теперь его окутывал ее аромат – смесь цветочных запахов и корицы, – суливший неведомые чудеса, волшебство, дар лампы Аладдина…

– А ваш… Кришна – он кто? – все-таки спросил он.

– Его называют просто – КС. Он философ.

– Гуру?

– Совсем нет! Его мышление, его борьба направлены против самого этого понятия – «духовный руководитель». Мой брат – сторонник поиска истины, основанного на внутренней свободе, на раскрепощении. Каждый из нас обладает возможностью освободиться от своей кармы и не нуждается ни в ком, чтобы найти свой истинный путь…

В мгновение ока Эрве (его мозг уже включился) понял замысел Самадхи: этот молодчик внушал людям, что им не нужен никто… кроме него любимого. Словом, еще один проходимец.

– Ну а вы сами… кто вы? – мрачно поинтересовался он.

Девушка сделала полный оборот на одной ноге (она была босиком) и завершила его поклоном, ослепив Эрве сиянием своих серебряных украшений. Ее фигурка напоминала агатовую статуэтку; при каждой улыбке она словно рассыпала у ваших ног звездный дождь.

– Я танцовщица.

Эрве увидел колокольчики на ее щиколотках. При каждом шаге девушки они звенели, как бубенцы в рождественское утро.

Подняв глаза, юноша заметил на ее лбу, между бровями, красный кружочек. И эта простая деталь напомнила ему Париж, садху, а… Господи, что он здесь делает? Неужели ему грозит опасность?

– А еще я немного причастна к кино! – гордо объявила девушка. – И даже играла в одном французском фильме Жана Ренуара. Он назывался «Река» – помните такой? В то время я была еще маленькой девочкой, но как же я была счастлива! Французская съемочная группа приехала в окрестности Калькутты, прямо на берег Ганга, представляете?

Эрве машинально кивал, сам не зная чему: то ли абсолютному безумию этой минуты, то ли неожиданному упоминанию о его родине. Он помнил, что смотрел этот фильм…

Абха пристально, с легкой иронией разглядывала юношу. Он выдержал ее взгляд – смотреть на нее было все равно что созерцать кинообраз, вибрацию света, выявляющего формы, линии, миражи, менявшиеся каждую секунду.

– Так вот почему вы так хорошо говорите по-французски?

– О нет, я говорю на нем с самого детства. Мы с братом учили его в Париже. Но это длинная история, Гоппи сам вам ее расскажет…

– Гоппи?

– Это настоящее имя моего брата, – ответила девушка и снова засмеялась. – Повторяю вам: все это сложно!

– Ну и когда я буду иметь честь встретиться с ним?

– Скоро. Не беспокойтесь.

– А я и не беспокоюсь, – солгал Эрве.

Впрочем, он и впрямь почти не лгал: у него и сил-то не было пугаться, маяться сомнениями…

– А теперь поешьте, – приказала Абха с новым поклоном. – Вам нужно набраться сил.

– Не уходите, – попросил Эрве; при мысли о том, что он снова останется один, у него перехватывало горло. – Расскажите еще немножко о себе.

Лицо девушки осветила шаловливая улыбка.

– Да мне особо и нечего рассказывать.

– Разве?

– Ну, я уже сказала вам, что мы жили в Париже. А потом я вернулась в Индию и поступила в школу танца Рукмини Деви Арундаль.

– Никогда не слышал о такой.

– Здесь, в Индии, она очень известна.

– А вы… вы замужем?

Он и сам не знал, почему задал этот вопрос. Ему казалось, что Абха не принадлежит к миру обязательных законов, отягощенных бюрократическими обычаями. Однако она ответила:

– Да, я была замужем.

И по ее смуглому лицу пробежала тень, отчего все его черты на миг обострились, стали резче. Как будто кто-то провел острым ножом по темной древесной коре.

– Но я развелась с мужем, и у меня все хорошо!

– А теперь?

– Теперь я помогаю брату.

– Так это у вас община?

– Ну, в каком-то смысле да, но повторяю: Гоппи не хочет быть учителем, духовным отцом. Его учение основано на открытом диалоге, на освобождении личности.

– Значит, он все же в каком-то смысле гуру…

Молодая женщина подошла ближе (мягкость ее движений не сочеталась с резким ароматом духов) и положила руку на плечо Эрве. Ее смуглая золотистая кожа едва проглядывала из-под множества металлических браслетов. Рене чуть не задохнулся от прилива чувственности: в этот миг за него думало его тело.

– А вы типичный француз, – сказала она.

– Француз? Что это значит для вас?

– Человек, который всегда хочет быть правым.

С этими словами она отступила назад и указала на столик:

– Вот тут звонок. Если вам что-то понадобится, я приду.

Внезапно она опустилась перед Эрве на колени и взяла его за руки. Теперь ее лицо было серьезным.

Эрве никогда не бывал в индуистских храмах, но был уверен, что именно так смотрят тамошние статуи.

– Вы должны обещать мне одну вещь.

– Что именно?

– Не пытаться бежать. Оставаться здесь.

Эрве отвел от нее глаза: слишком уж близко она сейчас была, слишком уж красива. И потом, этот аромат корицы…

– Обещайте!

– Хорошо, я обещаю.

Абха поднялась и отступила к двери мелкими шажками, под звон своих серебряных украшений, не спуская с него глаз.

– Я скоро вернусь, – таинственно прошептала она.

Затем грациозно повернулась и исчезла, оставив Эрве с разинутым ртом. Миг спустя он услышал щелчок ключа в замочной скважине.

Юноша снова подошел к окну, словно хотел убедиться в крепости решетки. Там, снаружи, был запущенный сад: чахлые кусты, согбенные пальмы; казалось, растительность обесцвечена жгучим солнцем, жарой, засухой…

Эрве отшатнулся, словно его ослепили весь этот свет, вся эта безумная эпопея. Подойдя к кровати, он рухнул на нее, стиснул голову руками и горько разрыдался.

81

Им повезло: во второй половине дня был рейс в Калькутту; вернее, сначала в Лондон, а уж потом – в столицу Бенгалии. Едва проснувшись, Мерш прилип к красивому телефону в гостиной квартиры Николь, вызнавая насчет Калькутты. Не правда ли, хорошая мысль? Выбора у него не было: в первую очередь нужно было спасать братишку. А Берто в любом случае продолжит расследование в Париже; кроме того, интуиция подсказывала Мершу, что убийства, скорее всего, продолжатся не здесь, а в Калькутте. Потому что именно там находился сейчас Эрве.

Сюзанна, Сесиль, Николь… Убийца выбрал именно этих девушек, потому что они были подружками (и избранницами) его младшего брата. Так что именно Эрве, как бы дико это ни звучало, направлял руку убийцы. Трудно поверить, но это так. Присев на диван, Мерш налил себе еще чашку кофе: ему удалось включить стоявшую в кухне кофеварку фирмы Hellem – прямо-таки прибор алхимика, – оборудованную плиткой для разогрева и стеклянным колпаком.

Результат? Изумительный…

Сидя лицом к широким окнам гостиной, Мерш внезапно вспомнил слова ясновидицы в цирке Гаспарино: «Вы ищете убийцу, но и он тоже вас ищет». А потом она добавила: «И не только вас одного, но еще и вашего брата». Мерш не очень-то верил таким оракулам, но кто знает, может, старуха в фургоне на сей раз прозрела истину?

Внезапно появилась Николь, свежая, как Ева в первый день творения, и очень тоненькая в своем легком пеньюаре, похожем на кимоно. Она явно только что вышла из-под горячего душа. Легкий румянец на ее щеках подтвердил Мершу, что он был прав вчера, не зайдя слишком далеко… Господи боже, да что это с тобой, братец?

– Выспалась?

Николь притворилась рассерженной – мол, с чего это ее разбудили в такую рань?! Но ответила почти нежно:

– Ну да. А что?

– Мы вылетаем в восемнадцать часов.

– Так ты вчера говорил серьезно?

Мерш протянул ей блокнот, в котором записал воздушные рейсы.

– Мы разыщем Эрве и привезем его обратно в добром здравии.

– И ты… берешь меня с собой?

– Тебе нужна надежная охрана, так что в Париже я тебя оставить не могу.

– А как же твое расследование?

– Что-то мне подсказывает, что оно улетит вместе с нами.

– Почему?

Мерш промолчал – из лени, но еще и потому, что ни в чем не был уверен.

– Собирайся, мы выходим через десять минут.

– И куда же мы сейчас?

– Я же тебе говорил: порасспросить мою мать.

– А это далеко?

Мерш зловеще ухмыльнулся:

– Если считать в километрах, не слишком. А если по социальной лестнице, то в нескольких веках от твоего уютного буржуазного мирка.

Николь шагнула к нему. Она благоухала жимолостью, тонкими духами молодости и богатства, рая, недоступного большинству простых смертных – особенно таких, как Жан-Луи Мерш.

– Почему ты все время коришь меня моим происхождением? Хочу тебе напомнить, что революционерка здесь я!

Мерш вскочил, сразу оказавшись на две головы выше девушки, и с улыбкой сжал ее руки. Малышка Николь разбивала ему сердце. Он ощущал к ней нежность, смешанную с тревогой, восхищением и боязнью… Чем-то все это походило на игру «да и нет не говорите». С его сердцем на кону.

– Andiamo! – шепнул он и поцеловал ее в лоб.

82

Мерш не выносил свою добренькую мать.

В ее благочестии было что-то фальшивое, агрессивное – и абсолютно безнравственное. Она посвящала себя ближнему с каким-то холодным исступлением, с еле сдерживаемой ожесточенностью. Эта жертвенность шла рука об руку с верой, которая больше походила на душевную болезнь с ее одержимостью, паранойей, галлюцинациями…

Мерш покинул «Миссию Воскресения» (так пышно мать окрестила созданный ею приют), когда ему исполнилось двенадцать, сразу после войны. С самого детства он был лишен своего угла и элементарного комфорта. Он делил кров с нищими, ел с ними за одним столом, мылся вместе с ними, а делая уроки, ловил на себе косые взгляды одной или двух старух, похожих на горгулий. Все как во время Оккупации – разве что тогда бездомных было больше. Сколько он себя помнил, его постоянно жрали клопы и прочие мерзкие насекомые: если ему и случалось ловить блох, то в буквальном смысле слова. Он не умел играть в футбол или в кости, зато легко распознавал приступы белой горячки и симптомы цинги. Истеричные вопли соседей, их горячечный бред и гноящиеся десны – вот что наполняло его повседневность. Не жизнь, а малина.

«Суп и мыло» – таков был девиз «Миссии», но приют предоставлял нечто большее, чем горячая пища и холодный душ. В меню также входило лечение – разумеется, с непременным спасением души. Последним кюре занимался ежедневно, в любую погоду, убеждая этих несчастных, что Царствие Небесное принадлежит им.

Мать не выказывала Мершу ни малейшей привязанности, а ее манера выражать чувства напоминала одновременно молитвенник и инструкцию по оказанию первой помощи. Вместо «я люблю тебя», она говорила «я молюсь за тебя». Вместо того чтобы просто обнять, она судорожно прижимала его к себе, словно провожая на Голгофу. Стоит ли говорить, что перспектива встретиться с ней спустя годы его совершенно не вдохновляла. Нельзя сказать, что он ненавидел мать, – ненавидеть можно того, кого знаешь. Он и обиды на нее не держал – обижаются на нормальных людей. Нет, из-за ее безумия и ее дурацких духовных исканий он испытывал к ней хроническую неприязнь, смешанную с жалостью…

Они добрались до станции метро «Шато-Руж». Миссия располагалась в конце улочки, в тупике. При виде этого квартала складывалось впечатление, что Париж многовековой давности, с его кричащей бедностью, никуда не девался. Казалось, из-за угла вот-вот появится шайка «кочегаров» – разбойников, истязавших своих жертв огнем, или стайка фальшивых нищих, явившихся прямиком из восемнадцатого века.

– Вот здесь ты вырос? – ошеломленно спросила Николь.

Мерш обвел взглядом кирпичное здание, замыкавшее тупик и плохо мощенную мостовую:

– Вроде того…

Единственным положительным качеством, которое он признавал за матерью, была ее деловая хватка. Через несколько лет усилий ей удалось приобрести для своей «Миссии» этот дом-развалюху. Вскоре заведение включили в список общественно полезных и разрешили ей собирать пожертвования и получать имущество по завещаниям. Искусно управляя этой убогой экономикой, она добилась для «Миссии» статуса приюта. Организовала собственный бизнес по предоставлению утешения и теплого супа.

Они вошли в холл. В горле запершило от душного смрада: воняло мочой, эфиром, картофельными очистками, лекарствами и бог знает чем еще. Стены украшали распятия и фигурки святых. Линолеум лип к подошвам, а царившая здесь чистота навевала тоску.

Они прошли мимо куч каких-то лохмотьев, мимо обитателей приюта с их неприятными физиономиями: на каждой читалось благочестие и покорность, к которым, если приглядеться, примешивались глубокое удовлетворение и даже гордость.

– Ты здесь, сын мой.

Мерш оглянулся и стиснул зубы: перед ними стояла его мать – совсем маленькая, худая как щепка. До чего же она высокопарна…

В молодости мать, несомненно, была красива, но теперь ее лицо иссохло, потемнело, в нем проглянуло что-то обезьянье. Слишком бледные брови, бескровные губы, выступающие челюсти… С годами ее черты огрубели, а в выражении появилось что-то дикое, что напрочь вытеснило былую женскую привлекательность этой страдалицы, чтобы не сказать страстотерпицы.

На смуглой коже Симоны Валан было множество светлых и почти незаметных шрамов, которые выглядели простыми царапинами, – Жан-Луи не знал, откуда они взялись. Но при ярком свете создавалось впечатление, что смотришь на древесную кору, на которой мимолетные любовники вырезали свои автографы.

Мерш коротко представил Николь, пояснив, что она – друг Эрве. Девушка помимо своей воли склонилась в легком реверансе, как ее научили в монастыре.

– Я приехал поговорить с тобой об Эрве, – объявил Жан-Луи без лишних предисловий.

– Храни его Господь!

Из столовой доносилось громыхание посуды: кувшинов из нержавейки, небьющихся стаканов из пирекса, алюминиевых мисок… И волнами неумолимо наплывал тяжелый запах горелого жира.

– Только не начинай с этих идиотских фраз. Что происходит?

– Пойдем в молельню.

83

Они зашли в комнату с белыми стенами, в которой стоял свой собственный запах – мокрой штукатурки. Неизменное распятие, разномастная мебель, словно купленная по случаю на блошином рынке. В углу сгрудились стулья, точнее, скамеечки для молитвы.

– Садитесь.

Они сели за длинный стол, заставленный завернутыми в газету тарелками и другой посудой. Вся эта угнетающая обстановка больше на Мерша не действовала – он уже давно ее не замечал.

– Что это еще за хрень с Эрве?

– Я не могу об этом говорить.

– Тебе не удастся от меня отделаться.

– Ничего не могу сказать, потому что ничего не знаю.

– Его похитили.

– Я в курсе, мне звонила твоя бабушка.

«Твоя бабушка»! Мать всегда радела за то, чтобы в семье все выглядело «прилично», но о каких приличиях можно было говорить?! Если на свете и существовала неприличная семья, то, уж конечно, их собственная. И это Мерш еще многого не знал…

– Эрве похитили два индуса при соучастии Одетты, – бросил он. – Скорее всего, он уже в Калькутте, в чьих руках – неизвестно. Кроме того, я сейчас расследую два убийства в Париже, которые тоже связаны с индуизмом, и, голову даю на отсечение, это не просто совпадение. Поэтому еще раз: что ты можешь рассказать мне об этой грязной истории? Как в ней замешан Эрве?

Сидя напротив, Симона скорбно приложила руку ко лбу. В старой вязаной кофте, с холщовым фартуком, она выглядела откровенно нелепо. Мерш разглядывал шрамы, избороздившие ее темное лицо, – он и забыл, что их так много.

– Эрве в безопасности, – пробормотала она.

Значит, он не ошибся: Индия, убийства, похищение – все это связано с его матерью. Какое-то безумие.

– Тебе известно, где он?

– Думаю, он находится под защитой духовной общины.

– Какой еще общины?

Слова вылетали у него изо рта и царапали нёбо, как острые булавки.

– Саламата Кришны Самадхи. Это очень серьезная, солидная организация.

– Ты что, издеваешься?

Она сложила ладони, словно собираясь молиться. Мерша так и подмывало грохнуть что-нибудь об пол.

– Я всегда была открыта экуменизму, – призналась она покаянным тоном, однако в ее голосе чувствовалась снисходительность к самой себе. – Меня интересовало не только христианство, но и другие религии.

– Индуизм?

– Да.

– Как это связано с Эрве?

– Это связано с его отцом.

Наступила тишина. Он должен был догадаться: фигура отца была единственным неизвестным элементом в этой истории. Секретный код.

– Расскажи мне о нем.

– После войны я поступила в парижский Институт восточных языков.

– Продолжая работать и заниматься своим приютом?

– Да.

– Должен сказать, ты не очень-то заботилась о моем образовании.

– Жан-Луи…

– Значит, Институт восточных языков…

– Там я встретила очаровательного, очень талантливого юношу, который собирался в долгое путешествие по Индии. Я помогла ему подготовиться. Я была старше его… да и рассудительнее. И в конце концов…

– В конце концов что?

Впервые Симона смутилась:

– Ну, в общем… я залетела.

– У вас был роман?

– Вовсе нет. Мы и переспали-то всего один раз…

– Почему не больше?

– Да так…

– Но почему?

– Ну… в общем… он предпочитал мальчиков.

– Значит, отец Эрве – гомик?

– Да.

– И несмотря на это, вы переспали?

– Жан-Луи…

– Отвечай.

Она вернулась к своей любимой позе: склоненная голова, прижатая ко лбу рука. Ни дать ни взять Мадонна в покрывале, размышляющая о смысле жизни.

– Да, всего один раз. Словно… какое-то безумие нашло.

– А потом?

– Потом он уехал в Индию.

Еще не полное признание, но уже его начало.

– Как его зовут?

– Не важно.

– Об этом мне судить. Так как его зовут?

– Пьер Руссель. Он из очень богатой, очень влиятельной семьи.

– А подробнее?

– Не хочу говорить об этом. Не хочу вспоминать.

Мерш глубоко вздохнул:

– Что было дальше?

– Родился Эрве, вот и все.

– Но Руссель признал его.

– Да. Он вернулся после его рождения.

– Тогда почему Эрве не носит его фамилию?

– Это сложный вопрос.

– Неужели?

– Пьер был в разладе со своей семьей. Его настоящая фамилия, которая указана в документах, – Жуандо…

– Он заботился о сыне?

– Нет… Он вернулся в Индию. Он был полностью погружен в работу.

– Какую работу?

– Пьер – специалист по индийской музыке. Он довольно известен в своей области.

Еще того лучше. Мерш искоса взглянул на Николь: девушка, судя по всему, жадно впитывала весь этот бред.

– Пьер был увлечен ви́ной – это разновидность ситара. Он научился играть на ней и начал серьезно изучать другие музыкальные инструменты. Позже собрал целый архив. Благодаря ему индийская музыка приобрела статус ценного культурного наследия. Но больше я ничего о нем не знаю.

– Он так и живет в Индии?

– Да.

– В Калькутте?

– Нет, в Бенаресе. Он учредил фонд, который организует концерты. В его институте самая большая библиотека партитур индийской музыки.

Так мы далеко не продвинемся…

– Этот Пьер Руссель мог быть замешан в убийствах?

– Невозможно. Он самый милый и миролюбивый человек из всех, кого я знаю.

– Кто сообщил тебе об убийствах в Париже?

– Дхритиман Гупта.

– Ты знаешь Гупту?

– Я познакомилась с ним в то же время, что и с Пьером. Тогда меня увлекала йога, аюрведа. Гупта был идеальным собеседником. И совсем молодым…

Мерш предпочел не останавливаться на незнакомом ему слове «аюрведа». Главное сейчас было не это.

– Что он тебе сказал?

– Что убита молодая женщина.

– Откуда ему это стало известно?

– Не знаю.

А вот Жан-Луи знал: Гупте сообщил садху. Но ясности по-прежнему не было: каким образом этот последний понял, что потенциальная жертва – именно Сюзанна?

– Что ты знаешь об этой молодой женщине?

– Она играла с огнем.

– То есть?

– Гупта приобщил ее к некоторым тантрическим практикам. После этого она захотела стать самостоятельной и зашла слишком далеко.

– Ты же не станешь утверждать, будто она выпустила на волю злые силы? Кто поверит в подобную хрень?

– Нет, не стану. Просто ее заметили. И это стоило ей жизни.

– Кто заметил?

– Я правда не знаю. Но от тантризма лучше держаться подальше.

Ну все, приехали. Вопрос – куда?

– Вторая жертва не имела никакого отношения к индуизму. Однако убийца выбрал ее. Почему?

– Не знаю.

– Каким боком в этом замешан Эрве?

Симона помолчала, прежде чем ответить. Мерш физически ощущал, что у нее пересохло не только в горле, но и в мозгу. История, которую она рассказывала, пожирала ее изнутри.

– Эрве в центре всего.

– Почему?

– Это невозможно объяснить. По крайней мере, в понятиях обычного мира.

– Не наводи тень на плетень! Почему Эрве стал мишенью?

– У него есть кое-что очень важное.

– Что?

– Еще раз говорю: это невозможно объяснить. Мы христиане, европейцы. Индуистский образ мыслей нам чужд. Бесполезно давать ответы, если ты не задаешь вопросов.

Мерш вздохнул:

– Ты знаешь убийцу?

– Нет.

– Его цель – убить Эрве?

– Не убить, а противостоять ему.

– Противостоять? С чего это?

– Эрве воплощает силу… Особую силу.

– Какую именно?

– Не могу ответить.

– То, что его отец – индолог, как-то связано с этой силой?

– Нет.

– Значит, Эрве имеет, скажем так, индийские корни, но то, что им теперь интересуются какие-то чокнутые индусы, – это чистое совпадение?

– Да.

Она лгала, но у него не было ни времени, ни власти вытрясать из нее правду.

– А каков мотив этих убийств?

– Я не уверена, но, думаю, речь идет о подготовительном жертвоприношении…

Перед Мершем мгновенно возникли картины: тела Сюзанны, Сесиль, кишки во вспоротых животах, следы укусов…

– Гупта говорил о каких-то «дверях», – вспомнил он.

– Да, двери… – Она жалко улыбнулась.

– Объясни!

– Эти молодые женщины должны были умереть, чтобы открыть доступ в другой мир. В тот, где возникнет противостояние.

Из этих туманных слов Жан-Луи вывел только одну истину: искать убийцу ему придется в «другом мире», каким бы этот мир ни был…

– Ты рассказывала о фонде… Знаешь, где найти его в Калькутте?

– Я дам тебе адрес.

У него вдруг возникла догадка:

– Это фонд послал садху?

– Скорее всего.

Мерш встал; следом за ним и Николь. Сегодня он больше ничего не узнает. Мать тоже поднялась и встала перед ним. Трудно было определить, что выражало ее лицо. Трагизм? Но трагизм привычный, въевшийся. Эта женщина не переживала трагедию, трагедия жила в ней и мучила, точила ее изнутри.

– Сынок…

– Меня зовут Жан-Луи.

– Жан-Луи… Что ты собираешься делать?

– А ты как думаешь? Взять Эрве за шиворот и притащить домой.

У нее вдруг вырвалось:

– Только не это!

А затем она повторила совершенно спокойно:

– Только не это. Не вмешивайся. Повторяю: там, где твой брат сейчас, он в безопасности. Ты всегда был очень сильным, очень… решительным, но в этот раз… ты столкнулся с тем, что гораздо сильнее тебя.

Мерш одарил ее улыбкой, какую обычно приберегал для особо несговорчивых подозреваемых:

– Это мы еще посмотрим.

84

По обеим сторонам шоссе, ведущего в аэропорт Орли, высились фонари, образуя аллею из раскрывшихся металлических тюльпанов. Мерш никогда не интересовался красотами архитектуры, как и искусством вообще, но сегодня вечером эти стальные тюльпаны, цветущие на фоне неба цвета меди, показались ему великолепными.

Ерунда какая-то! Ему что, больше не о чем думать? Они собрали чемоданы. Погрузились в «дофину»; за руль сел Берто. Николь всю дорогу не открывала рта. Предупредила ли она родителей? Он не знал. Во всяком случае, девушка последовала за ним в этот более чем сомнительный вояж.

С тех пор как они покинули «Миссию Воскресения», Мерш не переставал вспоминать сбивчивые объяснения матери, которая – он был уверен – утаила от него главное. Не важно. Как говорят герои фильмов, «в конце пути мы найдем все ответы»…

– Слышал? – вдруг спросил Берто. – Похоже, на Елисейских Полях становится жарко.

Мерш очнулся от своих мыслей: радио он не слушал и вообще не интересовался последними событиями.

– Что?

– С тех пор, как нашелся де Голль…

– А он терялся?

– Да ты совсем оторвался от реальности! Вчера Генерал пропал!

– И где же он был?

– В Баден-Бадене. Поехал совещаться с этим старым ублюдком Массю[90].

Жан-Луи покачал головой: Массю был одним из тех, кто не возражал против применения пыток к алжирским сепаратистам и чья жестокость, надо признать, хорошо оплачивалась. Новость его не удивила: когда один генерал нуждается в совете, к кому он обращается? Правильно, к другому генералу.

– С тех пор, – продолжал Берто, – старик словно белены объелся. Распустил Национальное собрание, поддержал Помпиду и отложил референдум до второго пришествия.

Значит, едва протест стал выдыхаться, де Голль восстановил контроль над страной. Социалисты были сданы в архив: то-то Пьер Мендес Франс даже не выступил на стадионе в Шарлети.

– И что же творится на Елисейских Полях? – все-таки спросил Мерш.

– Поддержать де Голля вышло не меньше миллиона…

– То есть это демонстрация за де Голля?

– Народ съехался со всей Франции. Организаторами выступили правые из Службы гражданского действия.

«Дело сделано», как говорили когда-то на «Радио Лондон». Французы проснулись. Те, кто до сих пор молчал в тряпочку, те, кто воевал, пережил Оккупацию и восстановил страну.

«Все плохо, что плохо кончается», – с почти радостным смирением сказал себе Жан-Луи. Впрочем, упоминание правых активистов лишний раз убедило его, что он уезжает вовремя: тайные агенты окончательно о нем забудут.

Мерш закурил сигарету в честь Генерала и улыбнулся проступающему в сумерках аэропорту Орли. Одно решение он уже принял – тайное, ни с кем не обсуждаемое, словно скрытое от самого себя: в его чемодане не было ни грамма амфетаминов или наркотиков. А дальше будет видно…

85

Николь позвонила родителям и сказала, что едет с подругами в Лансароте. Почему в Лансароте? Да просто так. Она собрала чемодан, взяла деньги и паспорт. В каком-то смысле расследование ее больше не интересовало. Она размышляла над другой, более важной загадкой: своего собственного существования. За какие-нибудь несколько дней ее перспективы, ценности и приоритеты перевернулись с ног на голову. Она верила, что этот май с его демонстрациями станет решающим в ее судьбе. Но в реальности все повернулось совсем в другую сторону…

Николь оказалась по уши втянута в криминальную историю. И даже стала – должна была стать! – мишенью убийцы. Девушка переживала эту метаморфозу со смешанным чувством изумления и удовлетворения, паники и странного наслаждения.

Наконец-то в ее жизни случилось хоть что-то. И не какая-нибудь там ерунда. Все это началось со страха, продолжилось чистым ужасом и пришло к полной неизвестности, но теперь она летит в столицу Западной Бенгалии Калькутту вместе с человеком, которого едва знает, и уверена только в одном: с ней происходит нечто необыкновенное.

По сути, Николь никогда не обманывалась по поводу своих истинных устремлений: под всей этой революционной шелухой и робкими попытками примерить на себя буддизм в ней всегда вибрировало одно желание: испытать жизнь на высоких оборотах. Оно охватило ее вовсе не вчера: еще на школьной скамье откровением для нее стали строки Бодлера: «И бездна нас влечет. Ад, Рай – не все равно ли? Мы новый мир найдем в безвестной глубине!»[91]

Итак, прочь сомнения: в ад, пусть и экономклассом…

– Дай мне свой паспорт.

Они стояли перед стойкой регистрации компании «Эр Индия». У Мерша не было паспорта, но, будучи полицейским и бывшим военным, он проявил находчивость, выложив перед сотрудницей целый ворох бумаг с печатями.

Николь обернулась и мысленно сфотографировала обстановку: в этом знаменитом Южном терминале, построенном меньше десяти лет назад, посещаемость была даже выше, чем на Эйфелевой башне… Она отмечала каждую деталь: ряды ярких потолочных светильников в виде ртутных пластин, прозрачные оконные проемы (терминал был спланирован как своеобразная зеркальная галерея), особенности архитектуры, в которой доминировали симметричные линии и кинетические эффекты. Находиться здесь уже означало причалить к берегам нового мира, освободившись от ограничений времени и пространства.

– Иди за мной.

Сыщик делал вид, что он здесь как дома и знает все ходы и выходы, но Николь подозревала, что до сегодняшнего дня он никогда не бывал в Орли. Если он куда и летал, то с какого-нибудь военного аэропорта в Алжир, в самолете, где сидел, как в консервной банке, со всех сторон зажатый такими же сардинами в форме цвета хаки.

Николь как раз хорошо знала этот терминал: она путешествовала с родителями по всей Европе и в одиночку – в Соединенные Штаты. Но она послушно пошла за Мершем – и чтобы сделать ему приятное, и из тайного удовольствия почувствовать, что ее ведет сильная мужская рука.

В ожидании вылета девушка сидела молча, погруженная в свои мечты. Она уже давно грезила Индией – невозможно в 1968 году быть буддисткой, интеллектуалкой, принимать галлюциногены и не мечтать побывать в самом сердце мистицизма. Но она отправлялась в путешествие, которое сулило ужас и насилие. Одно было совершенно ясно уже сейчас: скучать в Калькутте не придется.

– Как ты? Нормально себя чувствуешь?

Мерш наклонился над ней, как отец над ребенком.

Она улыбнулась в ответ и отметила про себя, что он одет так, как одеваются в тропиках… по крайней мере, в его представлении: в рубашку цвета хаки (наверняка сохранившуюся с алжирских времен) и песочного цвета куртку военного покроя. Этакий ветеран с длинными волосами и бакенбардами; он вполне мог сойти за приверженца контркультуры, направляющегося в рай каннабиса и медитации.

В самолете Николь пристегнула ремень, сжала подлокотники кресла и почувствовала, что на один шаг приблизилась к своей мечте.

Несколько месяцев назад она прочла эротический роман «Эмманюэль», написанный Эмманюэль Арсан и продававшийся из-под полы. Книжка начиналась сексуальной сценой в кабине самолета. А вдруг во время полета, когда погасят свет, Мерш набросится на нее?

Она никогда и никому не призналась бы, что из всех безумств, пережитых ею в последние три дня, на первом месте была их вчерашняя несостоявшаяся ночь любви…

Воспоминание об этих волосатых лапах, обжигающем дыхании на шее и тяжести на животе до сих пор вызывало у нее трепет… Черт возьми, может, она просто очередная дурочка, жадная до любовных приключений, но сама не знающая, чего хочет? Похоже, так оно и есть, подруга…

Воркующий голос сообщил о взлете. Николь закрыла глаза, охваченная то ли восторженным ужасом, то ли тревожным упоением. Ее убеждение окончательно окрепло: в том, что касалось чувств, буддистка и революционерка напоминала глуповатую героиню фильма Жака Деми, полного нежных красок и приторной любви.

Как в «Девушках из Рошфора», она могла бы спеть:

Неведомый герой, тебя я часто вижу,

Твой голос в тишине, как наяву, я слышу.

Во сне я узнаю всегда твои черты,

Твой взгляд мне говорит, что нужен мне лишь ты.

86

В Дум-Думе, аэропорте Калькутты, Николь изо всех сил старалась быть внимательной. Несмотря на продолжительный полет, который вместе с промежуточными посадками длился больше двадцати часов, несмотря на разницу во времени и тошноту, которая никак не отпускала, несмотря на состояние непрерывного изумления – казалось, отныне оно с ней навсегда, – она стремилась запомнить свои первые впечатления в мельчайших подробностях.

Пока они были смутными.

Стояла ночь. Раскаленный воздух давил на грудь и не давал дышать. Путешественники находились в огромном сером зале, освещенном желтоватыми неоновыми лампами, вокруг которых роились тучи комаров. Среди плафонов вяло вращались десятки вентиляторов, с особым садизмом разгоняя горячий воздух. Все вокруг было старое, потрескавшееся, изношенное. Николь поняла, что попала в агонизирующий мир, вернее, в мир, для которого агония была одним из свойств, постоянным и привычным.

Она отметила и другие (озадачившие ее) детали. Начиная с толпы, совсем не похожей на обычный поток пассажиров в аэропортах. По залу брели смуглые, цвета какао или светлой карамели, индусы с клочковатыми жесткими волосами. Другие, босые, сидели или спали на полу, свернувшись калачиком. Некоторые вроде бы ждали работы, вяло прислонившись к своим маленьким разболтанным повозкам…

Индия предстала перед Николь гигантской фритюрницей, заполненной темными, унылыми и тревожными людьми и пахнущей застарелой смесью пряностей, дыма и экскрементов. Будь Николь в хорошей форме, этого зрелища хватило бы, чтобы ее подкосить. К счастью, она была в полном изнеможении.

Прибыл багаж. Мерш старался держаться бодрячком, но, по-видимому, и сам был полностью дезориентирован. Они нашли выход – с каждым шагом росло число путешественников, охранников, носильщиков, как во время прилива множатся лужи на пляже. Шагнули за порог и очутились в плотной толпе разнообразных оборванцев и нищих, между которыми не оставалось ни миллиметра просвета. Над ними висело серое небо: смесь дыма, газа, испарений – тяжелое, как крышка чугунной кастрюли.

У Николь перехватило дыхание, тело перестало слушаться, сочась пóтом, как оливка маслом.

Крики, чьи-то руки, толчки. Им хотели помочь, отнести их багаж, посадить в такси. Возможно, все это делалось из лучших побуждений, но орава беззубых нищих и мальчишек, которые цеплялись за их одежду, вызывала ужас и отвращение.

Выставив перед собой чемодан, Мерш пробивал им дорогу, словно проводник в джунглях, вооруженный мачете:

– Иди за мной!

Николь чувствовала, как множество детских рук вцепляются в нее, ощупывают, обшаривают, тянут к себе… Она была в панике – другого слова не подберешь. Жара была невыносимой. В рубашке из муслина и джинсовой мини-юбке она чувствовала себя как в металлическом платье от Пако Рабанна, весом двадцать килограммов.

– Пустите меня! – кричала она по-английски, отпихивая попрошаек чемоданом.

Наконец они добрались до парковки, представляющей собой участок утоптанной земли с несколькими автомобилями и повозками, которые здесь – Николь где-то читала об этом – назывались рикшами. Внезапно появился возница в тюрбане и с хлыстиком руке. В несколько секунд индус навел порядок и сложился пополам в угодливом поклоне. Он властно подхватил чемоданы и положил в багажник своей машины. Николь успела мельком увидеть ее марку – «амбассадор». Она отдаленно напоминала «дофину», только была гораздо больше.

Нескольких поворотов руля хватило, чтобы погрузить их в новый кошмар. Бешеное движение, в котором смешались легковые автомобили, грузовики, рикши, носильщики, пешеходы, нищие, животные, сопровождалось яростным гудением клаксонов. Была почти полночь…

После краткой передышки (аэропорт находился километрах в тридцати от Калькутты, которые пришлось преодолевать по неосвещенной дороге) при въезде в город они снова очутились в центре столпотворения. С небольшой поправкой: при каждом торможении окна автомобиля облепляли наводящие ужас фигуры: прокаженные с изуродованными лицами и беспалыми руками, кособокие паралитики, истощенные дети, лезущие друг на друга, как обезьянки-капуцины.

«Амбассадор» набирал скорость и оставлял их всех позади, а при следующей остановке это повторялось. Николь пыталась разглядеть в темноте пресловутый Город радости. Призрачные викторианские здания, магазины, похожие на опрокинутые мусорные баки, грозди тел, рук и ног, облепивших трамваи; полицейские, колотящие своими жезлами по капотам машин в попытке добиться в этом хаосе хоть какого-то порядка; рикши, бегущие рысцой, как вьючные животные, несущие на спине беды всего мира – во всяком случае, их мира…

– Where do you want to go?[92] – поинтересовался шофер, управляя машиной в этой суматохе с ловкостью некоего морского млекопитающего, сильного и скользкого от жира: одна рука на руле, другая – на клаксоне.

Наклонившись вперед, Мерш листал путеводитель на английском. Где он мог его откопать? – удивилась Николь; наверное, в книжном «Жибер Жозеф». Волосы сыщика взмокли от пота, и девушка почувствовала к нему жалость: что-то подсказывало ей, что Мерш не знает ни слова по-английски.

– Sudder Street, please! – наконец решился он.

Николь бросила на него тревожный взгляд:

– Что это за Саддер-стрит?

– Туристическая улица.

– Это все, что ты нашел, чтобы начать расследование?

Мерш улыбнулся:

– Я похож на бандита, а ты – на снулую камбалу, так что туристическая улица – это именно то, что нам сейчас надо.

– Я похожа на снулую камбалу?

– Ты прекрасно поняла, что я хочу сказать. Твоя английская бледность напомнит им о британских завоевателях.

Николь сложила руки на груди и отвернулась к окну: лучше потереться через стекло с парой прокаженных, чем отвечать этому кретину.

Она закрыла глаза, предпочитая погрузиться в себя и ждать, когда этот человеческий водоворот выбросит их в уютное лобби маленького отеля.

Когда девушка снова открыла глаза, все вокруг было красным. Это светилась вывеска конуры, которую Мерш выбрал для их медового месяца: «Саддер Палас». Николь не выдержала и расхохоталась. Ей хотелось всего и по полной программе? Никаких проблем, она получит все самое худшее.

87

Для простоты они взяли двухместный номер – не из экономии (о деньгах речь вообще не шла, Мерш оплачивал все: от билетов на самолет до текущих расходов, – наверное, ему выдали командировочные), а потому, что не хотели разделяться в этом головокружительном погружении.

Несмотря на обшарпанность, их гнездышко показалось Николь довольно уютным. Кровати с ярко-оранжевыми одеялами наводили на мысли о детской спальне. Вентилятор не работал, но, возможно, его поместили сюда исключительно для воссоздания викторианской атмосферы. Мебель из клееной фанеры, туристические плакаты на стенах – эти жалкие потуги украсить интерьер выглядели даже трогательными. Безделушки, лампы, стул – все казалось ненастоящим, как декорация.

Николь заглянула в ванную комнату – застиранные махровые полотенца, треснувшая раковина, душевая кабина за дырявой пластиковой занавеской, унитаз с серым налетом. Наверное, здесь обитают полчища тараканов, а горячая вода остается недоступной роскошью.

Все было липким, сырым, плесневелым. У Калькутты потели подмышки и воняло изо рта. «Ничего-ничего, – сказала она себе, – никаких проблем». Как будто эта вездесущая гниль ее успокаивала.

– Пойдем пообедаем? – предложил Мерш.

На Саддер-стрит ветхие гостиницы, похожие на их собственную, чередовались с сувенирными лавками, в которых даже ночью горел свет и шла торговля; барахло было разложено прямо на земле. Посреди этой грязи, местами освещенной лампочками, бродили какие-то люди. Затуманенные взоры; лица, полуприкрытые длинными волосами; тела, изъеденные наркотиками, – в поисках дури они двигались как зомби или как вампиры, жаждущие крови.

Николь даже понравилось здесь, на самом дне общества. Сколько раз она слышала рассказы хиппи об Индии как о сказочном Эльдорадо, как о новом Ксанаду![93] Сколько раз патлатые завсегдатаи сквера Вер-Галан превозносили перед ней достоинства Востока! Теперь она была здесь, в нескольких тысячах километров от них, среди этих умирающих мальчиков, брошенных и забытых, как обломки затонувших кораблей.

Они нашли маленький ресторанчик местной кухни: шаткие столики, потрескавшийся кафельный пол, крашеные цементные стены и, конечно, гигантские дозы карри, чтобы подстегнуть аппетит…

Свет шел от голых лампочек, которые свисали с потолка головками чеснока; кривые вентиляторы вращались, как волчки. Что до посетителей, то на них лучше было вообще не смотреть. Мужчины с темными безжизненными лицами ели руками, захватывая еду двумя пальцами.

Они сделали заказ наугад – меню было написано на хинди или на бенгальском красивой вязью, напоминающей средневековый орнамент.

Николь знала элементарные правила выживания в этих широтах. Не пить сырую воду – начиная с водопроводной. Еду тоже нужно отмеривать наперстком – перенасыщенная специями, она почти гарантирует вам дикий понос.

Но Николь умирала от голода и жажды и, презрев осторожность, набросилась, как и Мерш, на разноцветное и аппетитно пахнущее содержимое многочисленных тарелочек. Она смаковала жареные кусочки курицы, алые, как маки. Наслаждалась лепешками с сыром, которые надо было макать в нечто вроде йогурта, перемешанного с кусочками лука и огурца. Божественное сочетание вкусов стекало в ее горло, как нектар.

В качестве заключительного аккорда (праздник для зрения и обоняния!) им принесли желто-лимонный рис басмати, украшенный, судя по виду и запаху, пестиками шафрана, полосками имбиря, палочками корицы и зернами зеленого кардамона.

Пир закончился, и Николь сказала себе, что умрет красиво. Она проглотила достаточно, чтобы проболеть целую неделю: пряности, микробы, паразиты, наверное, уже отплясывали у нее в кишках зажигательную сарабанду.

– Ладно, – решительно объявил Мерш, отодвигая от себя тарелки и ставя локти на стол. – Теперь надо составить план сражения.

– Конечно, – ответила она, все еще в мыслях о своем желудке – выдержит ли он этот удар?

Мерш наклонился к ней с видом заговорщика:

– На данный момент у нас есть только название и адрес секты этого Кришны как-там-его… Но идти туда без подготовки и ставить всех на уши – дохлое дело.

– И как тогда быть?

– Сначала поищем, что известно об этом фонде, а также об отце Эрве.

– Твоя мать сказала, что он живет в Варанаси.

– Она назвала какое-то другое место.

– Она сказала: «Бенарес». А Варанаси – название этого города на хинди.

– Вот только не надо выпендриваться.

Николь откинулась на спинку стула и, скрестив на груди руки, спросила:

– Как ты собираешься вести здесь расследование?

– Сначала просмотрим газеты. Если эта секта известна в Калькутте, о ней должны быть статьи.

– Статьи будут на английском.

Мерш подмигнул ей:

– Должна же от тебя быть хоть какая-нибудь польза.

Она хотела ответить ему своей самой ядовитой улыбкой, но в эту секунду ей словно воткнули в живот раскаленный нож.

– Что с тобой? – спросил Мерш, увидев ее искаженное от боли лицо.

– Не знаю… Мне плохо.

Он достал из кармана упаковку таблеток.

– Тебя скоро как следует пронесет, – объявил он с присущей ему галантностью. – Я ни разу не буддист и не индуист, но я был в Алжире, и, поверь мне, их жратва не уступает местной, такой же огнемет.

Николь попыталась улыбнуться, но лицо ее скривилось, словно она глотнула уксуса. Новый залп огня воспламенил ее внутренности. В глубине алхимического тигеля потрескивала ртуть…

Мерш властно схватил ее за руку:

– Возвращаемся в отель. Похоже, надо срочно принимать меры.

88

Вот уже два дня он томился в своей комнате, наедине со своими судорогами, перебоями электроэнергии (обычная вещь в Калькутте) и любовными размышлениями. У него был только один ориентир: регулярные визиты Абхи. Теперь, хотя он находился в заключении в незнакомом месте, задержанный людьми, чьих намерений он не знал, он был полностью поглощен своей новой любовью.

Абха приходила три раза в день и приносила еду, но она была здесь всегда, паря в воздухе и облучая его мозг. Ему мерещилась ее фигурка в пестром сари. Ее янтарно-смуглое лицо, большие черные глаза, еще более черные и даже отдающие в синеву блестящие волосы, словно нарисованные на висках двумя мазками кисти. Все ее существо излучало особое очарование – смесь мудрости, нежности, невинности, но больше всего – дикой силы.

Во времена учебы в университете (теперь казалось, что это было в доисторическую эпоху) Эрве сам пытался добиться девушек, и именно он, так сказать, держал штурвал. С Абхой все было наоборот. Ее красота, улыбка, даже духи были так агрессивны, что у него не было выбора. Он чувствовал, что его словно захватывают, отнимают у самого себя.

Эрве лег на кровать и закурил. Абха принесла ему сигареты – индийские, очень крепкие, марки «Голд Флейк». Он медленно выпустил в потолок дымное облачко, прислушиваясь к звукам снаружи.

Это была богатая на звуки тропическая ночь. В саду виллы раздавались кудахтанье, крик и свист ночных птиц… Невидимый хаос, прячущийся за деревьями и кустами.

Абха… Он был без ума от нее, но сегодня вечером собирался ее предать.

Его план был прост: через несколько минут она вернется, чтобы забрать поднос. Он оттолкнет ее (эта идея ему не нравилась, но что поделать) и убежит через открытую дверь. За два дня он ни разу не слышал на вилле шума. Очевидно, здесь их было только двое. Итак: дверь, сад, ворота. Дневной гул подсказал ему, что вилла расположена прямо в Калькутте. Ему просто нужно убежать, а потом найти французское посольство или консульство. Оказавшись под защитой властей родной страны, он всегда сможет возобновить отношения с Абхой. В своей одержимости он не терял надежды ее покорить.

Эрве собрал вещи. Их было немного: куртка, паспорт и сумка, в которую похитители сунули кое-какую одежду. Он уже заканчивал, когда открылась дверь.

– Что ты делаешь?

Сегодня утром Абха перешла с ним на «ты».

Не отвечая, он схватил сумку, оттолкнул ее и выскочил из комнаты. Он очутился в коридоре, а через несколько шагов – у лестницы в два пролета, ведущей в большую гостиную. Он мгновенно запечатлел в памяти обстановку: резные перила, подъемные окна, украшенные витражами, люстры со стеклянными абажурами в форме тюльпана. Словом, вилла в викторианском стиле, в тысячах километрах от Англии навевающая мысли о дождливом вечере где-нибудь в Сассексе.

Эрве сбежал по ступенькам, пересек гостиную, чуть не растянулся на ковре, с трудом удержал равновесие на скользком паркете и выскочил в вестибюль. Чудо! И лишнее тому подтверждение: ему не встретился ни один тюрбан. Он схватился за ручку двери – та открылась. В следующий миг он окунулся в бенгальскую ночь с ее беспощадной, цепенящей жарой.

Эрве бросился в сад, формы и рельефы которого возникали в темноте тревожными силуэтами в виде каких-то причудливых растений. Казалось, чья-то гигантская рука скомкала ночь, чтобы создать эту мятую, хаотичную субстанцию.

Он разглядел в темноте светлую песчаную дорожку и дошел по ней до ворот. Они тоже не были заперты – не ночь взаперти, а день открытых дверей…

Наконец юноша оказался на улице. И мгновенно оценил ситуацию: он один и на свободе. Но чего стоила эта свобода в абсолютно чужом мире? Он по-прежнему оставался в плену собственного неведения – неодолимого препятствия для пустого мозга, лишенного информации.

89

Вилла Самадхи вместе с садом находилась посреди квадратной площади, наподобие церкви во французской деревне. Вокруг виллы тесно жались друг к другу полуразрушенные строения, саманные домики и блоки из крашеного цемента; их разномастные фасады сливались в одну унылую непроходимую линию.

Эрве нырнул в переулок и бросился бежать. Хорошо сказано – бежать! Он подворачивал лодыжки, спотыкаясь на красноватом грунте, ступал в лужи, огибал мусорные кучи, нагромождение камней и бредущих коров, а где-то внизу живота холодело от страха, и сердце колотилось высоко у горла. Каждый шаг отдалял его от самого себя, от привычного мира, от всего, что он знал.

Теперь он петлял по лабиринту вонючих улочек, кишащих калеками, прокаженными и какими-то чудовищами. Такой катастрофической картины он не видел ни в одном городе: что-то среднее между свалкой под открытым небом и разбомбленным кварталом. Он все бежал и бежал, мысленно фотографируя почти каждую деталь, почти каждое лицо. Панический страх до предела обострил его способность восприятия – если только эта отчаянная ясность не была признаком неминуемой смерти или чего-то ужасного.

Как ни странно, улицы не тонули в темноте: кое-где их освещали лампочки из еще открытых лавок, там и сям окропляя землю брызгами света. Прилавки громоздились прямо у дороги, привалившись к стенам домов; сидели нищие, толкались рикши, мопеды и козы, но не было ни одного автомобиля – сюда они не заезжали.

Эрве несся все дальше, сворачивая наугад то направо, то налево, иногда оглядываясь через плечо: никто за ним не гнался, по крайней мере, так ему казалось. Он опьянел. Опьянел от исходивших от земли и стен домов испарений, к которым примешивались запахи бензиновой гари, пряностей и коровьего навоза.

Чтобы не привлекать к себе внимания, он перешел с бега на быстрый шаг и стал замечать то, что раньше не бросалось в глаза. Детей, месивших коровий навоз; смуглые руки, перебиравшие ворохи цветов таких чистых оттенков, что они казались искусственными; силуэты людей со скрытыми во тьме лицами, которые несли тщательно завернутые в белую ткань трупы. Эти призраки, без сомнения, направлялись к реке. Там сжигали мертвых, он это знал.

У Эрве возникла мысль пойти за ними. Река… Может быть, по пути ему попадется квартал, где живут иностранцы, или шикарный отель, в котором он сможет укрыться. У него не было денег, но не откажут же белому человеку, потерявшемуся в стране теней.

Похоронная процессия повернула за угол, и он последовал за ней. Внезапно, сам не понимая как, он очутился на широкой аллее с многочисленными скульптурами. Его обступили раскрашенные богини с высунутыми языками, державшие человеческие черепа; обнаженные флейтисты с безмятежными лицами и цветочными гирляндами на шее; какие-то существа с человеческим телом и слоновьим хоботом…

И вдруг процессия исчезла. Темнота. Тишина. Эрве не знал, где находится, – впрочем, он и раньше этого не знал. Но теперь тьма липла к нему, как горячая смола, струясь по лицу, плечам, рукам… Задыхаясь, юноша остановился.

Через несколько секунд послышался успокаивающий плеск воды. Он все-таки добрался до реки, хотя не знал ее названия, и это показалось ему хорошим знаком. Он подошел ближе; во тьме смутно виднелась набережная, ступеньки, и он решил продолжать путь по той же каменистой грязной дороге.

Эрве шел почти на ощупь, встречая время от времени все новые странности, например фаллосы – да-да, скульптуры фаллосов, высеченные из сланца или черного мрамора; живых обнаженных борцов, покрытых потом и грязью, которые сплелись в единое целое и, казалось, наслаждались своим объятием; невозмутимых коров – истощенных, с бледной шкурой, похожих на простыни, которые сохнут в темноте, шевелясь от ветра.

Вскоре возникло новое ощущение: запах. Запах вареного мяса, который невозможно спутать ни с каким другим: свинины или… человечины. Его глаза привыкали к темноте. Слева – неспокойные черные воды реки, справа – закрытые лавки, вероятно днем торгующие разными храмовыми принадлежностями, а впереди – свет от костров.

Эрве пошел прямо на эти огни. Почему? Он и сам не знал. Ему просто нужно было к чему-то двигаться, вот и все. Обрести равновесие в этом городе без ориентиров и лиц. Вскоре он понял, что берег реки обитаем. Соломенные хижины уступили место палаткам, а те – просто лежащим в ряд телам.

Иди, не останавливайся… Пламя, вернее, его вспышки становились все ближе. Осевшие, затухающие костры, еще не ставшие шелковистым пеплом, позволили ему сориентироваться. Вскоре он оказался у кромки воды – здесь набережная заканчивалась.

Эрве уже собирался повернуть назад – теперь он был спокоен, почти умиротворен, – когда увидел их. Он не сразу понял, кто перед ним: какие-то фигуры, сидящие на корточках, покрытые золой. Серые, голые, голодные существа. Длинные тяжелые космы, свисавшие со лба, делали их неотличимыми друг от друга; скелетоподобные тела были опутаны деревянными ожерельями и серебряными браслетами. Вместо лиц – мучнисто-бледные маски с глубокими провалами глазниц, с черными деснами в открытых ртах…

Эрве подумал, что они похожи на животных – на животных, больных бешенством. Их иссохшие тела сотрясались в конвульсиях. Он пригляделся – их глаза вовсе не были мертвыми. Зрачки рубинами сверкали в ночи, оживленные лихорадочным блеском безумия.

Но худшее еще ждало его впереди. Поначалу Эрве подсознательно ничего не заметил – так человек машинально отводит взгляд от ужасной картины дорожной аварии. Эти люди с хрустом и хриплым рычанием пожирали куски трупов.

Он даже не успел вскрикнуть.

Чьи-то руки потянули его назад. Вжав голову в плечи, как школьник, которого задерживает полицейский, Эрве обернулся и узнал пару своих похитителей-индусов. Не раздумывая он бросился к ним, едва не крикнув: «Помогите!» В конечном счете в Калькутте лучше быть в тюрьме, чем на свободе.

90

Николь провела ночь в туалете. Как ни грубо это звучало, факт оставался фактом, а Калькутта мало располагала к деликатности. Ровно в час ночи, измученная и позеленевшая, она легла в постель, дрожа от озноба, и затихла. Мерш смотрел на нее: хрупкую, легкую, с темно-рыжей шевелюрой, закрывающей лицо.

Ему было ненамного лучше – но по другой причине. Без амфетаминов синдром отмены не заставил себя ждать. Даже обессилев от усталости, Мерш не мог заснуть. Он чувствовал ледяной холод, но обливался липким потом, сам себе напоминая пирожки в меду, которые поглощал в Оране.

В три часа ночи Николь встала. Маясь от бессонницы, сыщик смотрел на полоску света под дверью ванной комнаты. Время от времени он сам включал ночник, который непредсказуемо гас из-за чехарды с электричеством. Николь в темноте маялась поносом, Мерш в том же мраке покрывался смертельной испариной.

В четыре утра он вышел купить воды в бутылках, соли и сахара и приготовил ей регидрационный раствор. Потом дал вторую таблетку имодиума и приглядывал за ней, пока не взошло солнце.

Одновременно он просматривал путеводитель, в котором – Николь была права – мало что понимал. Зато изучил карту: Калькутта, возведенная на болотистой местности, раскинулась на левом берегу широкой реки – но не Ганга, а Хугли. Удивительно было видеть на одном берегу проспекты, парки, памятники, базары, а на другом – только грязный городок под названием Хаора.

Кумартули, Чоринги, Калигхат. Пока что эти названия ничего Мершу не говорили, но он не сомневался, что скоро они обрастут ощущениями, образами, воспоминаниями…

Около шести он спустился в холл и отыскал телефонную книгу. Водя пальцем по каждой строчке, выписал все, что могло быть связано с Францией: консульство, школы, магазины, институты… Оказалось, их не так уж много. Однако он заметил рекламный вкладыш киношколы под названием «Ало», текст которого был написан по-французски и по-английски. Имя директора – Гастон ван Экзем – не выглядело типично французским, но Мерш догадался: парень, скорее всего, был бельгийцем.

Бельгийская киношкола в Калькутте?

Сам не зная почему, Мерш записал ее адрес в самом верху списка.

Ладно, пора приступать к круассанам.

Точнее, если не выбиваться из колорита – к лепешкам.

Утро в Калькутте выдалось на удивление прохладным. Ничего общего с раскаленным адом, встретившим их ночью. Солнце щедро проливало свой чудесный свет, словно покрывая улицы сусальным золотом. Этот блеск был всего лишь кратким миражом, ложной надеждой, но все же Мерш шагал с легким сердцем. Он гордился этими первыми часами, проведенными без амфетамина; парадоксально, но Калькутта – неистовая и, без сомнения, одурманенная до мозга костей – дарила ему неожиданную возможность соскочить с наркотиков.

Тротуары еще не были заполнены людьми. Несколько мужчин в тюрбанах открывали лавки; другие, голые по пояс, совершали туалет на пороге своих домов: скоблили язык проволокой для резки масла, чистили зубы кусочками волокнистой древесины. Но бо`льшая часть прохожих в этот час направлялась с полотенцем на плече к реке, заменявшей общественные бани.

Мужчины на вид были неказисты. Тусклые, бесстрастные лица, напомаженные волосы цветом чернее пиратской треуголки. Большинство носило дхоти – кусок хлопчатобумажной ткани, обернутый вокруг бедер; некоторые щеголяли в европейской одежде: рубашки с коротким рукавом, кримпленовые брюки – летняя униформа чиновника средней руки.

Женщины – другое дело. Их смуглая кожа выглядела фоном для самых сумасшедших красок; покрывала, сари, блузки, юбки соперничали друг с другом невероятно яркими расцветками: желтой, словно позаимствованной у солнца, жизнерадостной зеленой прямиком с рисовых полей, синевой лагуны, омывающей душу… Большинство лиц украшала метка на лбу, в ноздрях посверкивали металлические бусины, в ушах грациозно покачивались длинные серьги.

Мерш решил пойти в обход вдоль реки. По дороге его мысли ни с того ни с сего переключились на совсем другую тему. Деньги. Он не обсуждал это с Николь, но ради поездки разбил свою копилку. В буквальном смысле. Со времен Алжира он сохранил привычку держать свои сбережения в наличных. На них он купил два билета на самолет, а остальное спрятал в носки. Учитывая стоимость жизни в Калькутте, он мог продержаться долго – и поэтому пригласил Николь. Зачем делать такие подарки девчонке, которая в сто раз богаче его? Да низачем. Только из желания контролировать ситуацию. Одно было ясно: на набережной Орфевр расходы ему не возместят.

Наконец он вышел к реке. Он много слышал о ней. Видел фотографии. И вот теперь смотрел на нее в священный для индусов час омовения. На первый взгляд ничего особенного. Полностью одетые мужчины и женщины окунаются в жирную зловонную жижу, больше похожую на питательный бульон для бактерий, чем на воду для гигантской купели.

Но индийское понятие о чистоте плевать хотело на грязь и болезни. Оно было выше таких неприятностей. Главное творилось не здесь, а в горних высях. Погружаясь в эту горьковато-соленую ванну, индусы повторяли свои мантры и очищались. Сегодня утром Мерш почувствовал близость с ними. Он все поставил на кон с твердым намерением выиграть – вот только что? – и сам с головой нырнул, как в омут, в это жуткое расследование…

Зрелище больше всего поразило его своей безмятежностью. Мужчины воздевали сложенные горстью руки к солнцу, женщины мыли волосы, дети окатывали друг друга фонтаном брызг. Река была жизнью, жизнь была рекой: ни убавить, ни прибавить.

На обратном пути Мерш несколько раз сбивался с дороги. Жара набирала силу, толпа росла, машин стало больше. Пора было возвращаться в гостиницу, чтобы отдышаться. Он без труда нашел уличных разносчиков, торгующих пури – маленькими золотистыми хлебцами из пресного теста. Один из них предложил взять к ним соусов и мяса, сдобренного специями, но это точно заставило бы Николь снова надолго засесть в туалете. Придется девочке обойтись сухим хлебцем и чаем.

Уже в этот ранний час улицы были запружены, и Мерш приложил немало усилий, пробираясь сквозь плотную толпу. В гостиницу он вернулся с большим газетным свертком, в который ему упаковали продукты.

– Хорошо поспала?

– Мм…

Николь потягивалась в постели. Мерш не мог сдержать улыбку. Несмотря на синяки под глазами, землистый цвет лица и смятую пижаму, она была восхитительна.

Сыщик схватил шаткий столик и поставил его между двумя кроватями.

«Завтрак влюбленных под тропиком Рака», – подумал он.

91

Школа под названием «Ало» (что на бенгальском, если он правильно понял, означает «свет») находилась в квартале Канкария-Эстейтс, на Парк-стрит, – более или менее в центре города, напротив обширного парка Майдан.

Мерш рассудил, что бесполезно тратить силы, пытаясь сориентироваться в том, что представлялось ему человеческим муравейником – с его грязью, развалинами, нищетой, тьмой и светом и с царящим над всем этим ощущением удушья.

В такси Николь спросила:

– Можешь объяснить, зачем мы едем к этому бельгийцу?

– Потому что он наверняка говорит по-французски.

– И что? Ведь он руководит киношколой?

– Точно.

– Ты это серьезно?

– Доверься моей интуиции, – отрезал Мерш. – Сегодня утром я говорил с хозяином отеля. Фонд Самадхи здесь хорошо известен. Не знаю почему, но гуру учился во Франции, и этот язык наверняка широко используется в его секте.

– И ты думаешь, твой бельгиец знает Самадхи?

– Я в этом уверен.

За Парк-стрит – своего рода улицей Риволи, запруженной и раскаленной от солнца, – такси остановилось. Мерш заранее разжился рупиями (он так и не понял, по какому курсу производился обмен) и заплатил водителю, оставив ему щедрые, по его мнению, чаевые.

Школа занимала здание прошлого века, и его глухие стены напоминали крепость или тюрьму.

Ворота. Дорожка. Патио.

В залитом солнцем дворике (окружавшие его стены сверкали, как зеркала) Мерш и Николь представились, по-французски попросив о встрече с Гастоном ван Экземом.

Встретивший их индус сразу пошел наверх.

Мерш бросил торжествующий взгляд на Николь – здесь говорили по-французски. Здесь он сможет делать свою работу полицейского. Он чувствовал себя свободным: ни паспорта, ни оружия, ни служебного удостоверения. Просто турист, исследующий темные уголки, словно любитель старья на блошином рынке.

Наконец их пригласили в маленькую комнату, облицованную керамической плиткой; одна из стен представляла собой каменную кружевную решетку, сквозь которую проникали солнечные лучи, создавая на полу ослепительный узор. Комната была пуста, что для Калькутты – это они уже поняли – было почти чудом.

– Вы хотели меня видеть?

Пришедшие обернулись и увидели священника: он стоял в полумраке с молитвенно сложенными руками и был похож на инквизитора.

Мерш мгновенно догадался: это иезуит!

Черт возьми, встретиться с иезуитом как раз и было его давней мечтой!

92

– Да, я хорошо знаю Саламата Кришну Самадхи. В Калькутте его зовут просто КС.

Волосы с проседью, серое лицо, серая сутана – у Гастона ван Экзема все было в тон. Казалось, он целиком состоит из какого-то одного материала. Невозможно было определить его возраст. Существо из пепла, измученное вековой усталостью, изъеденное бесконечной жизнью в тропиках. То же впечатление производило и его лицо: тусклая кожа, смазанные черты – за исключением орлиного носа с хищными ноздрями, напоминающего небольшой гарпун; картину дополняли выгоревшие брови и запекшиеся губы. Даже стекла его очков отсвечивали серым, как ставнями прикрывая глаза.

Впрочем, еще две вещи обращали на себя внимание: радужный блеск глаз и такой же блеск перламутровых пуговиц на сутане.

Все подтвердилось: ван Экзем действительно был бельгийским иезуитом, и Саламат Кришна Самадхи, близкий к франкофонной общине, часто его навещал. Мерш испытал прямо-таки ребяческую гордость: даже здесь, на краю света, чутье его не подвело.

– Нас интересует его секта, – сдержанно объяснил он.

Они с Николь представились журналистами, собирающими сведения о духовных братствах Калькутты. Берто часто повторял: «Чем нахальнее врешь, тем легче тебе верят».

– Гоппи не признает этого термина.

– Кто такой Гоппи?

– Это настоящее имя Саламата Кришны Самадхи.

– Как называется его… община?

– У нее нет названия. Гоппи отрицает даже само ее существование. Все его побуждения направлены на борьбу со всякими гуру, с духовными братствами. По его словам, можно – и нужно – искать собственный путь к себе, без помощи наставника. Во многих отношениях Саламат Кришна Самадхи – освободитель.

Наступило молчание. Мерш и Николь сделали глоток чая, который им подали. Оставалось ждать, других вариантов не было. Жан-Луи чувствовал, что ван Экзем выложит им все, что знает сам.

– Невозможно понять учение Кришны Самадхи, – продолжал серый человек, – если не интересоваться Рондой.

– Что это за Ронда?

– Секта.

Мерш не удержался и присвистнул.

– Она широко известна здесь, в Бенгалии. Основана в двадцатые годы очень богатой француженкой, Жанной де Тексье, и полковником в отставке, тоже французом, Шарлем Обена́. Община придерживается веры в универсальную истину, стоящую выше религий, которые являются только ее эманациями. Ронда выстроила теологическую систему, включающую в себя буддизм, индуизм, католицизм и даже франкмасонство. Критические умы считают ее невнятной сборной солянкой, которая все смешивает и ничего не объясняет. Тем не менее она повлияла на несколько поколений индусов и европейцев.

– Но какое отношение к этому имеет Саламат Кришна Самадхи?

Ван Экзем перевел дыхание. При взгляде на него вспоминалась знаменитая цитата из Книги Бытия: «…ибо прах ты и в прах возвратишься»[94].

– В тридцатые Ронда обосновалась на холме Сусуния, в двухстах километрах от Калькутты. Родной отец Гоппи был брамином и служил в этом гигантском ашраме[95] бухгалтером. Однажды Обена увидел Гоппи – тому тогда было двенадцать, – который подстригал на территории общины лужайку. При виде мальчика необыкновенной красоты он утратил разум. Ему даже было откровение: Гоппи станет духовным наставником Ронды. Обена часто уединялся с ребенком – якобы для того, чтобы научить его заново проживать свои прошлые жизни. Но правда менее радужна: все заставляет думать, что он насиловал мальчика…

В Мерше проснулся полицейский.

– Расследование было?

Ван Экзем улыбнулся – на каменном лице обозначилась щель:

– Вы в Индии, друг мой. Здесь все, как бы это сказать, не так однозначно, как на Западе. – Он вздохнул. – Правда, позже Обена действительно был осужден за педофилию. Но это касалось сексуального насилия над «детьми» Ронды и к Гоппи отношения не имело.

– Что было дальше?

– Конец этому положила Жанна де Тексье. Она официально усыновила Гоппи и увезла его во Францию. Сама она была из семьи, которая сколотила себе состояние в Индокитае, на каучуковых плантациях. Она всегда жила на две страны – в Индии и во Франции. Вот почему Гоппи и его младшая сестра Абха прекрасно говорят по-французски. Они учились в Париже.

Вмешалась Николь:

– Значит, Гоппи так и не стал наставником Ронды?

– Куда там. Примерно лет в шестнадцать он взбунтовался. Официально порвал связи с Рондой и стал безжалостным врагом сект, общин, религиозных групп… В Индии он буквально воплощает собой революцию. Но сколько волка ни корми, он все в лес глядит. Индусы, вопреки его воле, сделали из него нового гуру. Сегодня здесь, в Калькутте, его община насчитывает двенадцать тысяч последователей.

– А что Ронда?

– Жанна де Тексье, которую все называли Матерью, выстроила на северо-западе Калькутты, на холме Сусуния, самый настоящий город.

– Город?

– Да. Он называется Королевство, но это уже другая история. Вас ведь интересует Саламат Кришна Самадхи, верно?

Мерш снова взялся за штурвал:

– Именно. Как вы думаете, он согласится на интервью?

– Без проблем. Он никогда не упускает возможности высказать свои идеи.

Жан-Луи слишком поздно понял, что у него совсем не осталось сил как следует, согласно изначальному плану, потрясти этого старика. Ван Экзем уже не был ни священником, ни даже мужчиной. Теперь это было покорное и безвольное создание. Какой смысл давить на человека, из которого песок сыплется?

Николь снова вмешалась:

– А вы сами, как иезуит, что думаете обо всех этих… сектах?

Ван Экзем улыбнулся. Он удобно сидел в кресле, стоявшем против света, проникавшего сквозь каменное кружево стены; сидел, скрестив руки на животе и невольно вызывая в памяти образы деятелей Церкви вековой давности – великое семейство пурпура и распятия.

– Индия – не религиозная страна. Индия – сама по себе религия. Это не дополнительная опция или сознательный выбор веры. Духовность заложена в самой сути этой страны. Неотделимая от народа, от его земли, как цвет неотделим от своего названия, понимаете?

Мерш не мог взять в толк, почему Николь перевела разговор с бельгийцем на эту абстрактную тему. Они пришли сюда, чтобы получить нужные сведения, а не прослушивать курс теологии.

– Поэтому в Индии так много сект?

– Это множество ликов одной веры, одной и той же болезни.

– Болезни?

Серый человек опять перевел дыхание и позволил себе короткую паузу, чтобы насладиться чаем.

– Секта – это всегда развитие патологии гуру. Психическая инфекция, которая размножается и распространяется. Сами того не подозревая, ученики являются своего рода раковыми клетками, понимаете?

Мерш искоса взглянул на Николь: в чем ее цель?

Он достал из кармана клочок бумаги и протянул его ван Экзему:

– У нас есть адрес Саламата Кришны Самадхи. Он верный?

Маленькие глаза-бусины за стеклами очков забегали.

– Это адрес его дома. Вилла находится рядом с храмом Калигхат. На берегу одного из рукавов Хугли. Вы можете сослаться на меня. Проблем не будет.

Святой отец ван Экзем встал: встреча закончилась. У Мерша было еще много вопросов, но священник вдруг неожиданно веселым тоном спросил:

– Ну а вообще – вам нравится Калькутта?

Он задал вопрос так, будто говорил о Сен-Тропе или о Палава-ле-Фло.

– Очень грязно, – выпалил Мерш, не подумав.

Бельгиец рассмеялся:

– Скажите бенгальцу, что Калькутта – нищенский город, и он обидится. Но скажите ему, что это самый нищенский город в мире, и это наполнит его гордостью.

Ван Экзем пошел их провожать другим путем, и они очутились в роскошном саду, краски и ароматы которого, казалось, пульсировали под лаской солнечного света.

Все это великолепие завораживало и возбуждало, но они были в Калькутте, так что все остальные запахи заглушал дух плесени и тлена. Каждая травинка сочилась смертью и питалась ею, как в девственном лесу.

– Позвольте рассказать вам кое-что, – сказал иезуит, останавливаясь перед цветочной клумбой такой буйной расцветки, что Мершу захотелось отвести от нее взгляд.

Ван Экзем, напротив, наклонился и сорвал пару цветков.

– В нескольких кварталах отсюда на свалке сидит маленькая голая девочка – она совсем одна, ничего не говорит и скоро умрет. Каждый день какая-то добрая душа покупает девочке одеяло, чтобы она не мерзла. Каждый день приходит другой человек, ворует у нее это одеяло и за полцены продает его тому же торговцу, который тут же выставляет его на продажу.

Мерш был потрясен цинизмом иезуита.

– И о чем это говорит?

– В Калькутте очень специфическая система выживания. Своеобразная экономика бедности. Не думайте, что все эти нищие, эти обездоленные, эти калеки действительно несчастны. Бенгальцы любят жизнь и всегда с улыбкой справляются с безвыходными ситуациями. Калькутта – город не в смысле единого сообщества; это бесконечность индивидуальностей, которые борются за выживание изо дня в день.

– И вас это не шокирует?

– Если бы я боялся шока, молодой человек, я выбрал бы другой город. Здесь жалеть этих несчастных сродни прозелитизму. Их нищета – это их религия, нужно ее уважать.

Мерш внезапно спросил:

– Святой отец, и еще одно: мы ведь находимся в киношколе?

– Совершенно верно.

– Вы, наверное, храните киноархивы?

– Конечно, у нас есть пленки столетней давности!

– Можно мне посмотреть некоторые фильмы?

– Какие?

– Я хочу увидеть Мать.

93

Ван Экзем позвал студента, который повел их через лабиринт зданий. На первый взгляд это была обычная художественная школа, одна из многих. Оборудование выглядело достаточно современным, но повсюду чувствовалось разрушительное воздействие жары и влажности. Глядя на эти камеры, монтажные пульты и кабели, Мерш снова подумал о деревьях, пнях, лианах тропического леса, подтачиваемых избытком жизни, который есть не что иное, как другое название непрерывного умирания.

– Что именно вы хотите увидеть?

Ван Экзем выбрал франкоговорящего студента, адепта «новой волны».

– Съемочный материал о духовной общине под названием Ронда.

При этих словах лицо молодого бенгальца просияло.

– Вы следуете его учению? – сразу понял Мерш.

Студент снисходительно улыбнулся невежеству собеседника:

– Мне посчастливилось встретить Мать, когда я был ребенком.

– И что?

Юноша прикрыл глаза. Он был явно взволнован.

– После этой встречи я понял, что теперь мне не страшна смерть. Она не имеет никакого значения. Моя жизнь уже состоялась.

Мерш промолчал. Нет смысла ловить улетевшего воздушного змея.

– У вас есть кадры с ней?

– Конечно.

Они прошли в архивный зал, представлявший собой сарай, уставленный плоскими и круглыми металлическими коробками с кинопленкой. При некотором воображении можно было принять эти серебристые диски за шестеренки черно-белого мира, показывающие обратную сторону реальности.

– Пойдемте, – сказал бенгалец, найдя нужную бобину. – Этот репортаж с Сусунского холма подготовила одна из наших групп за год до смерти Матери. Здесь вы увидите последние кадры с ней.

Он отвел их в небольшой просмотровый зал. Кресла были обиты красной тканью, как в кафе Латинского квартала, куда Мерш ходил в перерывах между допросами.

Ни малейшего дуновения воздуха. Они уселись в кресла, как два яблока в печь. Погас свет. Засветилась проекционная будка. Мерш почувствовал возбуждение, которое всегда испытывал перед началом фильма.

Изображение появилось внезапно. И сильно отличалось от того, к чему он привык. Черно-белый цвет, зернистость пленки, рывки камеры… Площадь с бассейнами и фонтанами. Паперть, уставленная изваяниями богов, драконов, обезьян и слонов, а также античными статуями или чем-то в этом роде… За ними виднелся дворец, напоминающий храмы Ангкора[96], спрятанные в джунглях. С опозданием Мерш понял, что Николь держит его за руку. Они отправились в прошлое. Камера обогнула фасад дворца и замерла на уровне пустого балкона, выдержанного, как ни странно, в баскском, а может, наваррском стиле…

Прошла какая-то секунда, и появилась она. Мать. Женщина лет шестидесяти, с заостренными чертами лица, одетая на индийский манер. Ветер мягко колыхал подол ее сари, больше похожего на накидку – такую легкую, что казалось, будто она соткана из воздуха и неба.

Сначала Мерша поразил этот неожиданный, но удачный альянс между европейской внешностью женщины – тонкий профиль, нос с горбинкой, брови словно два мазка кистью, изящный контур рта, в котором читается насмешка над горестными складками внизу щек, – и индийской одеждой, окутывающей ее наподобие ореола… Она казалась полной смирения и добросердечия, но на самом деле была повелительницей, снисходившей до подданных и дарившей им свой сияющий образ. Свет мой зеркальце, скажи…

Новый план; на этот раз ученики в рубашках из белой ткани. Сидя на земле в позе лотоса или стоя, с дрожащими лицами и исступленным взглядом, погруженные в транс. Индусы, европейцы, стриженые, бородатые, женщины, дети…

– Это даршан, – пробормотала Николь. – Гуру позволяет ученикам лицезреть себя, чтобы они питались его присутствием.

Они поневоле говорили тихо, словно присутствовали на церемонии.

Мершу не надо было ничего объяснять, он уже влился в толпу учеников: эта женщина, словно вышедшая из фильмов тридцатых годов, напоминала природный источник, волшебный колодец, из которого приходили испить верующие, как приходят на водопой лесные звери. Сцена была прекрасной и в то же время тревожной; у него вдруг появилась уверенность: вся история пошла отсюда, из этой секты, из этого колдовства – но вот какая именно история? Она была так далека от его брата и его исключительно французской судьбы…

– Мне надо уйти, – снова прошептала Николь.

– В чем дело?

– Мне нехорошо.

– Ты хочешь сказать?..

– Да, опять начинается.

– Я поеду с тобой.

– Не нужно, я возьму такси.

Не успел он ответить, как она ушла.

Когда он снова повернулся к экрану, тот уже погас. Конец эпизода. Мерш встал, собираясь попросить запустить следующий: в конце концов, в Калькутте, как и в других городах, кино должны крутить непрерывно.

94

Час спустя Мерш ехал на такси в расположенную в квартале Чоринги редакцию газеты «Стейтсмен» – одной из крупнейших в Бенгалии.

Пока он не пытался соединить все нити, но уже ясно определил полюса этой истории: с одной стороны, убийца – адепт тантризма и садист, а с другой – невинные жертвы, которых любил Эрве… Был также безымянный садху, возможно посланный в Париж Кришной, чтобы защитить Эрве и его муз; был сам Гоппи – Саламат Кришна Самадхи, который теперь прятал брата и, без сомнения, знал убийцу. Наконец, была Мать со своей сектой Ронда: когда-то она взяла Гоппи к себе, на всю жизнь возбудив в нем отвращение к духовным общинам и став причиной, пусть и косвенной, появления злейшего врага всех этих братств и прочих ашрамов… Мерш был уверен, что между этими персонажами существует связь, но пока не понимал, какая именно.

Нельзя было забывать и еще об одном человеке, конечно не имеющем прямого отношения к этой истории, но тоже важном, – Пьере Русселе, отце Эрве, индийском музыковеде, живущем примерно в семистах километрах от Калькутты. И хотя Симона Валан клялась, что Пьер Руссель – всего лишь случайная фигура и не играет никакой роли в текущих событиях, Мерш этому не верил.

В «Стейтсмене» он быстро разыщет статью об этом французе, который стал бóльшим индусом, чем настоящие индусы. И изучил их музыку лучше, чем они сами…

Мерш прижался носом к окну и залюбовался пейзажем, то есть толпой…

Он уже начал кое-что понимать. Отличительные признаки индусов открывались ему поэтапно. Во-первых, были очевидные. Цвет кожи. Чернота волос. Худоба. Из всего этого он сделал вывод, быстрый и бесповоротный: эти люди принадлежат к другому виду, другому миру. Затем наступил следующий этап: он начал замечать, что, несмотря на кожу цвета сепии и темные круги под глазами, у них вполне европейские лица. Никаких негроидных черт или раскосых глаз. Нет. Лица – самые обычные, только как бы окрашенные соком грецкого ореха; пожалуй, к этому надо добавить вялый контур бровей и каплю черной туши в глубине зрачков, но в остальном они были европейцами. Словом, в нем проснулась надежда, что с этими ребятами удастся найти общий язык.

Сейчас наступил третий этап, и Мерш чувствовал, что земля уходит у него из-под ног. От этих людей, внешне похожих на смуглых европейцев, его отделяло нечто глубинное, несовместимое, отделяла непреодолимая пропасть; между ними не было ни одной точки соприкосновения – ни в чувственном плане, ни в духовном. Особенно в духовном. Они носят те же очки в черепаховой оправе, что жители Запада, но обитают на другой планете. Чтобы в этом убедиться, достаточно заговорить на любую тему. Через несколько секунд вы вообще перестаете понимать, о чем и даже с кем ведете беседу. Из курса физики Мерш помнил, что масло не растворяется в воде, то есть две эти жидкости никогда не смешиваются.

Сейчас ему казалось, что он и Индия абсолютно не способны к взаимному проникновению.

– Here you are, sir[97].

Мерш достал свои рупии – так политический беженец достает свой вид на жительство – и оплатил проезд. Он подумал о Николь: разумно ли было отпускать ее одну? А если на нее нападут? Нет. Пока она ничем не рискует…

По обеим сторонам проспекта высились викторианские здания, полыхавшие в лучах солнца, словно охваченные пламенем и готовые вот-вот рухнуть в тропическую печь, как последние руины сгоревшего квартала. Англичане хотели навязать городу свою архитектуру с колоннадами и лепниной, но места ей тут не было: на страже стояли Шива, Вишну и Кали, вооруженные тайфунами, муссонами, зноем, засухой… Даже королева Виктория потерпела в Индии фиаско.

Однако здание «Стейтсмена» прочно стояло, выпятив главный фасад широкой дугой; чистотой линий и добротностью оно смутно напоминало Колизей.

В холле Мерш столкнулся еще с одним пережитком Британской империи: страстью к бумаготворчеству. Перед тем как получить доступ к архиву газеты, ему пришлось постоять в очереди, заполнить бланки, подписать формуляры и добиться, чтобы их заверили печатью.

Чтобы попасть в архив, достаточно было спуститься в подвал. Винтовая лестница ввинчивала – в смысле, вела – посетителя в подземное хранилище, заполненное грудами информации, набранной типографским шрифтом.

Мерш чувствовал себя прескверно: с него лил пот, горло саднило, кишки драло от сатанинской еды. Не говоря уже о джетлаге, жаре и ломке…

Он вошел в помещение, которое выглядело как бумажный храм, выстроенный из пожелтевших конвертов, перевязанных кип газет и высоченных бумажных стоп. Старые номера пошли на устройство кровати, ниши и даже столика, на котором некий индус старательно готовил себе чай.

В остальном все соответствовало бенгальским стандартам: неоновые лампы, вентиляторы, тараканы… Он побродил несколько минут в этой атмосфере, пропахшей чернилами и пылью, пытаясь расспросить бездельников в пижамах. Чаще всего ему вообще не отвечали или отвечали что-то невразумительное. Надо сказать, что Мерш говорил на примитивном английском, стараясь в подражание «бритишам» проглатывать согласные.

Наконец он нашел собеседника в лице брахмана – представителя высшей в Индии касты, к которой относятся также жрецы, ученые, инженеры. Коротко стриженный, с голым торсом, тот, гордо выпятив грудь с тонким белым шнурком, повязанным на манер патронташа, выразил готовность ему помочь.

– What are you looking for, sir?

– Some articles about a French researcher.

– What kind of researcher?

– A musicologist[98].

Мерш не был уверен, что правильно назвал его по-английски.

– Is he staying in Calcutta?

– No. In Benares[99].

Мужчина поморщился. Этот город принадлежал другому миру.

– You mean Varanasi.

– Heu… Yes[100].

Выслушав просьбу, архивист поклонился. Когда он поднял голову, Мерш увидел у него на лбу красную точку – «третий глаз», символ мудрости и духовных исканий, который у него ассоциировался скорее с мишенью в тире.

– What is the name of the musicologist, sir?

– Pierre Roussel[101].

Брахман расплылся в улыбке, сопровождая ее обязательным покачиванием головы, выражающим… впрочем, Мерш пока так и не понял, что должно выражать это покачивание.

– Come with me[102].

Они двинулись вдоль рядов бумажных колонн, сталкиваясь по пути с новыми призраками: одни шагали навстречу с папками под мышкой, другие устроились в закоулках, выгороженных в тех же газетах, и читали.

Наконец проводник остановился возле шкафа с многочисленными выдвижными ящичками, заполненными регистрационными карточками. Порывшись в них, он полез на башню, составленную из газетных стопок, втискивая голые ступни между ними.

Примерно на половине высоты он выдернул кипу газет, словно кирпич из стенной кладки, сунул добычу под мышку и так же ловко спустился вниз.

– Maybe we could find something there[103], – лаконично сказал брахман, встав на колено и развязывая кипу.

Мерш, взмокший от пота, неотрывно наблюдал за его действиями, мечтая об одном: принять душ и провалиться в сон (синдром отмены амфетамина вызывал у него мучительную ломоту в суставах), – но сейчас речь шла не о его жизни, вовсе нет…

Развязав коричневыми пальцами ветхие веревочки, индус большим и указательным начал листать подшивку номеров «Стейтсмена». В воздух поднялось облако пыли, похожее на пыль воспоминаний.

– Pierre Roussel is not very well-known in Calcutta.

– But you have an article about him?[104]

Брахман торжествующе потряс листком:

– There! A newspaper obituary. Pierre Roussel died in november 1964![105]

95

Еще одна дверь захлопнулась у него перед носом. Мерш взял газету и пробежал глазами некролог, который не превышал двадцати строк. Тем лучше – он был не в состоянии прочитать больше, не говоря уже о том, чтобы понять.

Итак, даты. Руссель родился в 1923 году в Париже, в 1946-м получил степень магистра в Национальном институте восточных языков и культур, а также выиграл первую премию конкурса композиторов парижской Национальной консерватории. В следующем году – отъезд в Индию. Сначала он поселяется в Калькутте. Изучает вину и часто посещает гуру, чье имя в статье не указано. Медленно, но верно с Русселем происходит метаморфоза: он обращается в индуизм, становится переводчиком священных текстов (его переводы считаются спорными и вызывают полемику) и пишет книги по-французски, повествуя о мистическом опыте, полученном в Индии. Его книги (этого Мерш не знал) становятся во Франции бестселлерами. На гонорары он создает собственную музыкальную школу и архивный центр, содержащий тысячи партитур и переложений индийской музыки. В некрологе Пьер Руссель именовался одним из выдающихся мировых специалистов в этой области.

О чем в статье не упоминалось? О том, что после Освобождения Руссель познакомился с Симоной Валан и – единожды! – переспал с ней.

Еще одно умолчание: Руссель не любил женщин и, вероятно, провел свою жизнь в окружении хорошеньких индийских мальчиков.

И наконец, последнее и не такое уж мелкое упущение: фамилия Руссель была ненастоящей. Приехав в Индию, музыковед зачеркнул свое прошлое и отрекся от родственных уз. Так кто же были эти Жуандо, его настоящая семья?

Пьер Руссель умер от рака легких, но причиной тому был не табак (он не курил), а уровень загрязненности воздуха в Варанаси. В этом смысле, с совершенно неуместной иронией комментировал автор статьи, музыковед умер как истинный индус, поскольку первое место на субконтиненте занимает смертность от респираторных заболеваний.

В конечном счете эта заметка не сообщила Мершу ничего нового. Он не нашел в ней никакой связи с Саламатом Кришной Самадхи. Как и с Матерью, как и с Рондой. Возможно, Симона Валан права: «индуизм» отца Эрве был лишь случайным обстоятельством, никак не связанным с недавними событиями.

Но статья в «Стейтсмене» все-таки содержала в себе кое-что ценное: фотографию Пьера Русселя примерно в сорокалетнем возрасте. Сходство с сыном бросалось в глаза: то же костлявое лицо, те же тонкие черты, выдающие интеллект и живой ум. Мерш без труда представил себе этого аристократа от музыки – что-то вроде французского гуру в дхоти, пощипывающего струны ситары под сводами обветшалого дворца.

– Can I take this?[106] – спросил он, поднимая глаза от газеты.

– Of course, – усмехнулся мужчина. – We need more space here![107]

Мерш даже не соизволил улыбнуться этой шутке. Он аккуратно вырвал газетный лист и положил его в карман. Он хотел показать статью Николь – на случай, если какие-то нюансы от него ускользнули.

– Thank you very much[108], – ответил он и поклонился.

– It’s my pleasure[109], – отозвался брахман, кивнув круглой, как мяч, головой.

Мерш задумался: может, следует оставить ему чаевые за «оказанные услуги»? Или, напротив, принять как милость от высшего существа? Он решил не рисковать.

Выйдя на улицу, сыщик бросил взгляд на часы: уже четыре. Время, как и все вокруг, будто плавилось под ослепительным солнцем. Деревья стояли с выцветшей корой, их пыльные листья из последних сил пытались укрыться в какой-нибудь тени, а ветер, на который только и была надежда, переместился в Бенгальский залив.

Мерш остановил такси (он упорно отказывался пользоваться услугами рикши) и плюхнулся внутрь, как куль грязного белья.

96

Конечно, она солгала. Николь вовсе не стало плохо. Она просто хотела продолжать собственное расследование. Выйдя из кинозала, девушка поймала студента – члена Ронды. Поговорив с ним по-английски, она быстро поняла, что юноша не сможет ей помочь: всего лишь рядовой ученик, он никогда не бывал на холме Сусуния.

– Ты знаешь кого-нибудь, кто ездил туда?

– Да, одного француза. Поля Сорена.

– Он все еще там?

– Нет, он вернулся в Калькутту и потерялся.

– Что ты имеешь в виду?

– Наркотики. Молодежь из ваших стран хочет идти вперед слишком быстро. Они ищут путь к откровению и верят, что обретут его благодаря героину.

– Ты знаешь, где я могу его найти?

– Нет. – Он всплеснул руками, как бы изображая сухие листья, падающие на землю. – Он бродит по улицам города. Он freak[110].

– Все-таки наверняка есть район или место, где есть шанс его встретить…

Студент назвал ей адрес отеля рядом с Саддер-стрит: «Кэмп», в котором принимали наркоманов, забирая у них пинты крови. Николь подумала, что ослышалась, но это была правда: каждое утро у них брали кровь, которую затем продавали в городские лаборатории.

В путь! Николь была убеждена – и Мерш, без сомнения, разделял это убеждение, – что Ронда играет в этой истории главную роль. До Эрве был Саламат Кришна Самадхи. А до него была Ронда. Надо копать здесь…

Но делать это следовало с осторожностью, с уважением к верованиям индусов. Из-за свойственной Мершу грубости он мог упустить основное. Потому-то Николь и решилась на одиночный рейд. Только она могла бережно сорвать с какой-нибудь духовной ветки ее драгоценные плоды…

Девушка не стала брать такси. Ей захотелось пройтись пешком. Погрузиться в атмосферу этого города-монстра. Так сказать, зарыться в него с головой. Столица Британской Индии была построена на болотистых землях в огромной дельте Ганга, которую англичане поэтически назвали его «Устами». Проявив немного фантазии, можно было представить себе, как погружаешься в эту землю, пропитанную водой. Николь уже видела полуголых рабочих, похожих на коричневых муравьев, которые неустанно откачивали из подвалов воду, создавая условия для строительства метро – один из фантастических проектов, характерных для Индии.

Николь шла, опьяненная красками, шумом, лицами – и царственным равнодушием индийской толпы. Со всех сторон на нее, терзая барабанные перепонки, обрушивались звуки незнакомой речи. Бенгальский? Хинди? Из каждого рта неслось хлопанье, шлепанье, воркование, словно все прохожие играли собственным языком и нёбом на табле[111].

Но главное, Николь с избытком напиталась духовностью. В окружающем хаосе ей встречались индусы в состоянии религиозного экстаза, сопровождавшие нагруженные цветами возы; садху, покрытые подсохшим навозом и курящие гашиш из толстых трубок, похожих на выхлопную трубу; носильщики с кувшинами священной воды на длинном бамбуковом шесте; люди, толкающие застрявшее такси со спеленутым трупом на крыше; фаллосы из черного мрамора, обмазанные сливочным маслом; тучные боги со слоновьими головами; шестиголовые божества; идолы из пульперкартона с напудренными лицами и накрашенными губами…

В какой-то момент она остановилась перед жертвенником, который толпа старательно обходила. Под навесом на алтаре со свечами и ароматическими палочками, цветами лотоса и кокосами возвышалась легкоузнаваемая статуя грозной богини Кали, покровительницы города, – с малиновым языком, ожерельем из черепов и многочисленными руками, державшими отрубленные головы…

Николь заметила, что бредет по кровавым лужам, лишь когда увидела мясницкие крюки с подвешенными на них обезглавленными тушами коз. В углу, в переполненной черной кровью кювете, лежали слипшиеся головы. Вокруг валялись клочья шерсти, увядшие цветы, обрезки мяса…

Она не испытывала никакого страха; наоборот, ее захватила таинственность этого места – здесь царила атмосфера исповедальни. И в то же время над этой крышей, поддерживаемой несколькими колоннами, простиралась бесконечность индуистского мистицизма, словно здесь был портал в невидимое, где убийце предстояло отыскать Сюзанну и Сесиль…

Она села на цоколь, окружавший сооружение, и начала молиться. Не Кали и не Ганеше, а своему личному богу, обитавшему в церкви Сен-Франсуа-Ксавье рядом с ее домом. Окруженная запахом сырого мяса и запекшейся крови, она бормотала, не сводя глаз со своих сандалий:

– Боже, сделай так, чтобы у меня с Мершем в первый раз все прошло хорошо…

97

Когда Николь была маленькой, ей рассказали средневековую легенду, которая потрясла ее до глубины души. В тринадцатом веке, между двумя кровавыми Крестовыми походами, женщины из Франции и Германии отправились, взяв детей, в Иерусалим. Никто из этих невинных созданий, вышедших голыми и босыми, так до него и не добрался. Впрочем, неизвестно, состоялся ли он вообще, этот крестовый поход.

Но образ очень ее воодушевил: процессия чистых сердцем, добродетельных богомольцев с единственным девизом: Мир и Упование. В ее глазах путешествия хиппи на Восток были тем же самым. Вооруженные гитарами, флейтами и трубками для курения гашиша, лохматые молодые люди из Соединенных Штатов и Европы двинулись к мистическим землям Востока не для того, чтобы их освободить, а чтобы освободиться самим. Говорили, будто по пути – в Турции, Иране, Афганистане – этих новоявленных паломников грабили, насиловали, убивали. Однако худшее ждало их впереди: те, кто дошел до Индии или Непала, осознали тщетность своей мечты: все оказалось просто миражом, который улетучивался так же легко, как пепел их косяков. Великое путешествие заканчивалось нищетой, героиновой зависимостью или в лучшем случае возвращением на родину и лечением.

Индуистский мистицизм оставался им недоступен, а индийское общество – таким же чужим, как и западная цивилизация. Более того: путешественники обнаружили в нем ужасающую нищету и феодальную жестокость.

Николь знала, как это обычно происходит. Она хорошо понимала, что не нужно путать туристов с рюкзаками, открывающих новые маршруты, – этих непоседливых бродяг, обретающих счастье в дороге, хиппи в поисках нирваны, подобных рыцарям короля Артура в поисках святого Грааля, – с откровенными наркоманами, которые не ищут уже ничего, кроме ежедневной дозы. Эти не возвращались никогда; с другими бывало по-разному.

При взгляде из Парижа, Берлина или Чикаго Азия представлялась краем, сияющим тысячами огней, но стоило в нее попасть, как она оборачивалась машиной, перемалывающей души, землей, жаждущей человеческой крови и быстро поглощающей хрупких искателей истины из другого мира.

С ними, потерявшимися на пути к конечной цели, Николь хотелось встретиться в естественной обстановке. И желательно без Мерша, который своими вопросами норовил каждого вывернуть наизнанку.

Отель «Кэмп» был похож на их собственный – но с дополнительным плюсом, который менял все дело: здесь на стенах большого патио можно было одновременно увидеть тибетские танка, психоделические картины и непристойные рисунки. В этом просторном патио с цементным полом, устланным разноцветными коврами, творился праздник красок и иллюзий; чем-то это напоминало двор Сорбонны, только выглядело посимпатичнее и не так навязчиво.

В углу молодая женщина в костюме госпожи Бонасье готовила гигантский рисовый пудинг. На земле сидели молодые бродяги в оранжевых куртах, бесформенных лонги, туниках из индонезийского батика и рваных, доживающих свой век джинсах; одни играли на гитаре, другие с педантичностью монахов-переписчиков скатывали шарики гашиша. Юные девушки в шляпах или тибетских шапочках смеялись и танцевали, щелкая деревянными бусами и звеня серебряными браслетами.

От этого зрелища на глаза Николь навернулись слезы. Она почувствовала полное слияние с этими безрассудными юнцами (ее ровесниками), оставившими перед уходом на обеденном столе записку и с тех пор ищущими буддистскую нирвану, японское сатори, а то и просто хороший кислотный трип.

Она бродила между группами, ловя обрывки разговоров: все говорили по-английски. Оказывается, накануне на Чоринги-роуд был ранен ножом шведский хиппи. Кто-то сравнивал достоинства ливанского куба, турецкой колбаски и мазара, полученного из Афганистана. Парень с внешностью чистенького студента рассказывал, что ему пришлось сбрить бороду, чтобы играть в массовке в бенгальских фильмах. Кто-то объяснял, как мошенничать с дорожными чеками, – способ казался сложным, но надежным.

Николь также заметила в уголке патио нескольких одержимых, сидевших в позе лотоса в вышитых афганских накидках или монгольских дели, которые медитировали, явно находясь под воздействием психотропного препарата; рядом дремала мать с младенцем на руках, как будто впавшим в кому. Проходя мимо одинокой палатки, Николь заметила в ней парней, которые готовили шприц для инъекции и почему-то облизывали иглу, прежде чем вколоть себе в вену.

Она уже собиралась начать свои расспросы, когда маленькая рябая китаянка окликнула ее, угрожающе подняв палец:

– If you stay, you pay![112]

Николь объяснила ей, что ищет молодого француза по имени Поль Сорен.

– Don’t know, you pay![113]

Вздохнув, Николь достала из кармана джинсов купюру. Ей пришлось здорово облегчить свою копилку с иностранными деньгами – остаток прежних путешествий. Сунув деньги в руку китаянке, она с опозданием поняла, что отдала пятьдесят долларов – целое состояние для нынешней Калькутты. Но поздно – когтистая лапа уже выдернула свою награду.

– Come with me[114].

Они вернулись в холл, где была небольшая стойка для регистрации постояльцев, покрытая пластиком. Китаянка опустила за нее руку и вытащила большую книгу в джутовом переплете. Вверху виднелась полустертая надпись: «ГОСТЕВАЯ КНИГА».

Невероятно, но в этой лачуге имелась книга почетных гостей! Николь уже поняла, что больше за свои пятьдесят долларов ей не получить. Она принялась листать замусоленные и рваные страницы реликвии.

Это оказалась своего рода опись целого поколения – всякой «шушеры», как здесь называли бедных туристов, автостопщиков и наркошей. Чего здесь только не было: от изображения дымчатых анютиных глазок до рецепта кекса с марихуаной, от похотливых замечаний до пацифистских месседжей – вперемешку с любимыми символами контркультуры вроде надписи «Peace and Love» и похабными рисунками. Но были также и имена.

Все эти путешественники с гордостью оставляли свои свидетельства, как собаки, которые мочатся на стену, чтобы ее пометить. Водя пальцем по строчкам, Николь искала имя Поля Сорена среди надписей, рисунков, пятен и следов потушенных сигарет.

Наконец она его обнаружила – между «¡NO PASARAN!»[115], заявленным неким Педро, и анонимным «THE SUN IS HIGH AND SO AM I»[116]. В качестве подписи остряк добавил: «Когда у Поля стоит, ни одна баба не устоит!» Николь ожидала от члена Ронды большей духовности. Как бы то ни было, эта запись свидетельствовала о том, что в 1966 году парень побывал в «Кэмпе». Но… более ни о чем.

– Это ты ищешь Поля?

Николь обернулась – перед ней руки в боки стояла мадам Бонасье, вся в завитушках и рюшечках. На этом воплощении возлюбленной д’Артаньяна была юбка с бретельками, блузка с пышными оборками и полотняный передник. Из блузки жизнерадостно выглядывали большие груди с мелкими бисеринками пота. Белокурые волосы девица забрала в два конских хвоста, а ее кукольное личико вызывало в памяти шведскую Пеппи Длинныйчулок.

– Ты его знаешь?

– Мы были вместе несколько месяцев два года назад, а потом он уехал к ребятам в Ронду.

Она говорила со скандинавским акцентом – словно катала из слогов снежки.

– Где он сейчас?

– Умер.

– Правда?

– Нет. Но скоро умрет. Он что-то подцепил, точно не знаю. Вместе с наркотиком.

– Где он?

– Я нарисую тебе план.

98

Николь искренне ненавидела Корпус мира. Созданное Джоном Ф. Кеннеди в начале 1960-х годов, это государственное учреждение состояло из молодых добровольцев, которые путешествовали по планете, пропагандируя американскую культуру и призывая к «миру и дружбе». В Корпус мира в основном вступали противники хиппи. Коротко стриженные, эти здоровые и веселые на вид ребята в клетчатых рубашках распространяли идеи и ценности американского империализма – наподобие того, как отравляют колодцы в пустыне. В левых кругах ходили слухи, что на самом деле они шпионы на содержании у ЦРУ и обучают диктаторов пыткам или внедряют программы по стерилизации этнических групп в Южной Америке и Африке. Чепуха, конечно, но вполне в стиле эпохи.

В реальности эти миротворческие «коммандос» руководствовались вполне благими намерениями и занимались серьезной работой в странах, куда никто не хотел ехать.

Николь заплатила таксисту и оказалась прямо перед бетонной коробкой с террасой на крыше. Она не увидела ни американского флага, ни белоголового орлана. Не было даже вывески. Пеппи Длинныйчулок сказала, что Корпус мира при поддержке волонтеров открыл по этому адресу бесплатную больницу для лечения выброшенных на обочину жизни людей из «Города радости», а таких было немало.

Она переступила порог – ржавая дверь была открыта – и сразу, без перехода, увидела всю картину: на соломенных тюфяках, брошенных на стоящие прямо на полу алюминиевые рамы и покрытых простынями, валялись худые скрюченные тела. В нос ударило зловоние. Смрад дезинфекции, гноя, пота, лекарств. От него щипало в горле и в глазах, и он вызывал неодолимое желание бежать отсюда немедленно.

Николь шагнула вперед, в темноту. Здесь ухаживали и за нищими индусами, и за наркоманами с Запада – дурно начавшими и плохо кончившими. При взгляде на эти истощенные тела – темные, в длинных рубахах, похожие на груду обломков, и белые, скелетоподобные, закутанные в тряпье, – невольно возникал вопрос: как получилось, что эти люди встретились здесь, на последней остановке, чтобы сдохнуть с капельницей в руке и с продырявленным, как высохшая тыква, мозгом?

Николь заметила еще одну деталь: простыни на кроватях крепились к арматуре с помощью петель; это делалось для того, чтобы, едва пациент простится со своей жалкой жизнью, завернуть его в ту же простыню, как в саван, и быстро унести. Не больница, не клиника, а место для умирания…

По помещению прохаживались медсестры: индуски в сари, иностранки в легких туниках и залатанных джинсах. У всех был вид добровольных мучениц. Николь всегда думала, что заставить девушку ехать на край света ухаживать за умирающими может только несчастная любовь или совсем уж невыносимая жизнь. Впрочем, какая, в сущности, разница? Главное, что они были здесь и делали доброе дело.

Она перешла во второй зал, когда ее окликнула маленькая брюнетка в голубом халате:

– Are you looking for someone?

– Yes. A French guy. Paul Saurin[117].

Женщина точно определила акцент Николь и перешла на французский:

– Меня зовут Патрисия. Медсестра. Родом из Тулузы.

Она представилась так, словно отрапортовала о своем воинском звании. В глазах на бледном лице под густой челкой промелькнула улыбка.

– А меня Николь. Поль здесь?

– Да.

– Можно поговорить с ним?

– Нет. Он спит.

И чтобы смягчить свою резкость, она достала из нагрудного кармана пачку «Мальборо».

– Пойдемте со мной. У меня перерыв.

99

С террасы на крыше открывался вид на Калькутту. Уходящие в бесконечность плоские грязно-серые кровли с гирляндами сохнущего белья; черные вороны, подстерегающие добычу… перед их взором как будто развернули огромное полотно в стиле Мондриана. Отсюда город пах листвой и выхлопными газами.

– Вы родственники? – спросила Патрисия, закуривая сигарету.

– Нет.

– Ты его девушка?

– Нет. Я ищу другого человека. Возможно, Поль его знает.

Патрисия кивнула, словно говоря: «Ну-ну, мечтай и дальше», и села на бетонный пол, прислонившись к парапету.

– Тогда тебе нужно поторопиться. Ему недолго осталось.

Николь села рядом и тоже закурила.

– Что с ним?

Медсестра пожала плечами:

– То же, что и с большинством здешних белых. Колются всякой дрянью, перестают есть и постоянно сдают кровь. В результате к ним липнет буквально все, чем кишат улицы Калькутты, – вирусы, бактерии, паразиты… Девушки занимаются проституцией – три рупии за клиента. Тут и оспу подхватишь, и гонорею… Вот такой рай ждет вас в Бенгалии…

У Николь не было желания вести список разочарований и несчастий этих мечтателей с большой дороги.

– Но Поль, – настаивала она, – чем конкретно он болен?

– Понятия не имею. Вот что здесь совершенно бесполезно, так это диагностика.

– Что ты о нем знаешь?

– Не много. Он парижанин. Буржуа с Левого берега. Изучал издательское дело в специализированной школе…

– Школа Эстьена.

– Может быть… В один прекрасный день осознал суетность своей ограниченной и предсказуемой жизни. И захотел пойти другим путем… Обычно ребята едут в Катманду, но некоторые пропадают здесь, в Калькутте, интеллектуальной столице Индии.

– Его родных не оповестили?

– Мы каждый день получаем из посольств объявления о розыске. Родители пишут на авось в консульства. Но Поля никто не искал.

– Где вы его подобрали? На улице?

– Нет. У сикхов.

Николь изобразила удивление:

– Почему у сикхов?

– У них сильны традиции гостеприимства. Они не могут отказать гостю в проживании и питании. Вот почему в их гурдварах всегда полно бродяг.

– В их… где?

– Гурдвары. Так называются их храмы.

Николь знала, кто такие сикхи, но не хотела сейчас копаться в памяти. Секта. Этническая группа. Каста. Она подумает об этом позже.

– У вас нет проблем оттого, что у больных начинается ломка?

– Можно сказать, это единственная проблема, помимо болезней.

– Как вы с ней справляетесь?

– Благодаря опиуму, который покупаем у афганцев. И морфину, который получаем от продажных фармацевтов. Здесь только безнадежные больные. Все, что мы можем сделать, – немного облегчить их состояние.

Николь курила, глядя в небо. Как ни странно, она наслаждалась этой неожиданной паузой.

– А ты, – спросила она, – как ты здесь оказалась?

– Так же, как и они, – ответила Патрисия, пристукнув сандалией по бетонному полу. – Разве что у меня нет проблем с наркотиками. Я искала смысл жизни, истину. Думала, что я с ними, что мы вместе идем к одной цели… Но, увидев, как они падают друг за другом, я поняла, что моя цель, моя истина – это они.

Николь вдруг вспомнила:

– Сегодня я была в «Кэмпе».

– Один из наших главных поставщиков.

– Я видела, как наркоманы облизывают иглу перед инъекцией. Ты не знаешь почему?

Медсестра огорченно выпустила струйку дыма:

– Они все так делают. Думают, что так ее стерилизуют. Как будто они сами – препятствие для болезней. На самом деле в каждом из них сидит столько всякой дряни…

Николь встала – ей нужно было увидеть Поля.

– А ты, – спросила Патрисия, – ты-то что ищешь?

Охваченная внезапной усталостью, Николь пробормотала:

– Убийцу.

– Убийцу в Калькутте? С таким же успехом можно искать коробок спичек в огненной преисподней.

100

Они спустились, и Патрисия проводила ее в другой зал, голый и темный, где, как ни странно, больные выглядели живее – но живее уже в лоне смерти. Они со стонами метались по кроватям, их лица были скрыты под серыми простынями. Николь вспомнила о долине прокаженных из фильма «Бен-Гур», который произвел на нее сильное впечатление.

– Вот он.

Патрисия остановилась перед койкой, задвинутой глубоко в темный угол. Николь подошла; медсестра уже исчезла. Глаза девушки не сразу привыкли к темноте.

Поль Сорен спал. Это был парень лет двадцати с небольшим – красивый, даже очень красивый, но теперь от его красоты остался лишь жалкий след. Распростертый на одеяле в грязной курте, он, должно быть, не весил и сорока килограммов. Его изможденное лицо окружали спутанные черные кудри. Эта буйная шевелюра, казалось, была единственным, что еще жило в нем и не хотело сдаваться. Единственным, что оставалось от выпускника лицея Генриха Четвертого и мастерских Эстьена. От эпохи ярких диспутов на террасах кафе.

Он напомнил ей героев классических романов, которыми она зачитывалась подростком. Каллист де Геник, Фредерик Моро, Жюльен Сорель…[118] Но только прекрасный образ превратился в окаменелость, в известковую оболочку, из которой торчали кости, а вялые мышцы обвисли…

Глядя на спящего, Николь представляла его в лодке, плывущей не по Стиксу, а по индийской реке к царству мертвых. Точнее, она смотрела сквозь него, словно его тело было прозрачным. Смерть – спокойная, мирная – неторопливо трудилась в этом обескровленном теле.

Мысль об этом сдавила ей грудь. Ее собственное сердце, казалось, готово было извергнуть из себя всю кровь… Она разрыдалась бы, если бы со дня приезда в Индию не находилась в состоянии такого ступора, что уже ни на что не реагировала. Она парила, она плыла. Она наблюдала, но с большого расстояния…

Николь схватила низенький табурет и села рядом с кроватью. Взяла Поля за руку – та была ледяной, хотя чувствовалось, что тело сжигает лихорадка, пробегая по нему огненным шаром.

Догадки, словно вспышки, пронзили ей мозг. Трупы в мешках, ранним утром вывезенные на берег реки для сжигания… Но нет, она все еще пыталась приукрашивать события: тела белых людей, конечно, отвезут в морг, чтобы затем репатриировать в деревянных гробах.

– Чего тебе?

Николь вздрогнула: Поль проснулся. Его глаза, глубоко запавшие в орбиты, горели, как маленькие факелы из серы и селитры. Снова «Бен-Гур»: сцена в подземелье… Следовало, наверное, обращаться к нему мягко и осторожно, но терять время больше было нельзя. Смерть могла внезапно опередить ее учтивость.

– Я пришла поговорить о Ронде.

– Ронда, – повторил он так тихо, так глухо, что Николь почудилось, будто она слышит рычание крысы в углу больничной палаты.

– Ты был одним из них, верно?

– Если человек хочет…

Поль проговорил это ртом, в котором не осталось слюны. Шуршание чешуи. Словно заговорила ящерица…

– Что ты можешь о них рассказать?

– Они торговцы.

– То есть?

– Торговцы истинами. Ты приходишь к ним с вопросами, и у них всегда есть то, что тебя успокоит…

Он не произносил слова, он их со скрипом выдыхал, чиркал ими, как спичками. Его рот выглядел жалко: в нем не хватало зубов, а десны почернели и опухли.

– Какими истинами?

Поль слабо пошевелил своими черными кудрями на подушке, набитой зерном.

– Гениальный ход Ронды – все смешивать в одном котле. Они что-то берут у христиан, что-то – у буддистов и приправляют все соусом индуизма… Говорят: надо изучать Библию, каббалу, Коран… И найдешь там ответ, который примирит всех.

Он замолчал. Нужно было дать ему перевести дыхание, которое было медленным и свистящим.

На лице Поля лежала тень – как мантилья из черного кружева. Он уже носил по себе траур. Но его глаза по-прежнему блестели сквозь пелену, как две монеты на веках мертвеца. Новое воспоминание, обычай Древней Греции: на глаза усопшего клали по оболу, чтобы он заплатил перевозчику.

– Хитрость в том, – снова заговорил Поль, – что этого всегда недостаточно.

– Не понимаю.

– Тебе дают ответ – хорошо, но в этом ответе кроется новый вопрос… И пока ты не додумаешься до следующего ответа, у тебя ломка. Пока у тебя ломка, тебе нужна Ронда… Они…

Сильный кашель не дал ему договорить. Бедное тело сотрясалось от жесточайшего приступа. Наконец он подобрал с пола кусок газеты и сплюнул на него мокроту.

Николь невольно отшатнулась. Ей показалось, что микробы прилипли к ее лицу – как песок, как сажа…

– Ты знал Мать?

Засмеявшись, он закашлялся и снова сплюнул.

– Так ты не в курсе… Мать умерла в конце сороковых годов… Это от нее пошел весь этот бардак…

– Какой бардак?

– Я же только что сказал. Чем дольше остаешься, тем меньше понимаешь. Чем меньше понимаешь, тем больше хочешь остаться… Но я нашел другое решение.

Николь уже поняла, но все же спросила:

– Какое?

Поль с трудом изобразил, как он делает укол в правую руку. Она заметила нарывы у него на сгибе локтя. Узелки, лунки, зеленоватые пузырьки. Еще она заметила, что он закрыл глаза, – она могла потерять его в любую минуту. Нужно было действовать быстро.

Она выпалила единым духом:

– Если я скажу, что Ронда интересуется одним французом двадцати двух лет, который живет в Париже и учится в Нантерском университете. Который не имеет никакого отношения к Индии. И ничем не отличается от других…

Поль лежал не шевелясь. Воздух сам выходил у него через приоткрытые губы – так факир вынимает изо рта проволоку, унизанную бритвенными лезвиями.

– Что бы ты об этом подумал?

Поль молчал. Он слегка закивал подбородком, словно отстукивая ритм хорошо знакомой песни, которую мог бы, к примеру, просвистеть.

– Что бы ты подумал? – настаивала Николь.

Он еще помолчал и наконец выдал:

– Я бы подумал: реинкарнация.

– Что?

– Ре-ин-кар-на-ция.

Николь склонилась над ним, и ее обдало зловонием. В глубине его горла уже шел процесс гниения. Жизнь деградировала в этой грудной клетке, в этом тщедушном теле.

– Объясни!

– Я говорил, что они много чего украли у других религий. Реинкарнация, карма, переселение душ – все это часть их огромного базара. Они в это верят твердо и безоговорочно. Большинство наставников Ронды считают себя реинкарнацией святых, махатм, пророков…

Николь выпрямилась, словно пропуская через себя эту безумную новость. Эрве… реинкарнация? А что дальше? Однако в глубине этой путаницы возникала определенная логика. Индусская, но логика.

– Как они могли выделить его среди других?

– У них есть знаки, подсказки.

– Какие?

– Спроси у своего парня. В нем должно быть что-то особенное…

«Сейчас нет времени думать об этом, позже, позже».

– Саламат Кришна Самадхи – тебе это имя что-нибудь говорит?

Поль издал сиплый звук – всего лишь на одну секунду, и Николь поняла, что он смеется.

– Кришна – это гвоздь в ботинке Ронды. Мессия, который показал им средний палец.

– Он был реинкарнацией какой-то великой личности?

– Конечно. Спустился прямо с неба, чтобы вести «детей» Матери.

Николь наклонилась еще ниже – так низко, что могла бы поцеловать его в губы. Несмотря на миазмы.

– Не похоже. У меня впечатление… – Она помедлила. – В общем, я думаю, что Ронда угрожает человеку, о котором я говорю. Если бы он был реинкарнацией, она поступила бы наоборот.

Николь по-прежнему держала его за руку – все еще ледяную, да, но такой она будет недолго. Изнутри поднимался жар, она чувствовала это; так на Крайнем Севере есть вулканы, которые выбрасывают лаву под паковый лед.

– Не обязательно, – ответил Поль. – Ронда – агрессивная секта, она повсюду видит соперников. Твой парень может быть для них опасен… Как реинкарнация врага или еще какая-нибудь хрень.

Она по-прежнему ничего не понимала. Какой-то запутанный балийский театр теней на полотне ее разума.

– Как долго ты оставался в ашраме Ронды?

– В Сусунии? Два года.

– Ты встречал там кого-нибудь особенно жестокого? Или просто чокнутого?

Новый смешок, новый плевок мокроты. На пол полетел скомканный кусок газеты.

– Они там все чокнутые.

– Но был кто-нибудь жестокий?

– Единственным жестоким человеком в секте была сама Мать. По рассказам, совершенно безжалостная.

– Ученики Ронды практиковали тантризм?

– Все в Бенгалии так или иначе связаны с тантризмом.

– Ты знаешь учителя йоги по имени Гупта?

Поль коротко усмехнулся:

– Половину города зовут Гупта. Другая половина – это учителя йоги.

– Я говорю об индусе, который живет в Париже…

– Париж, – мечтательно повторил он. – Полцарства за билетик в метро…

Поль засыпал. Слишком поздно: больше из него ничего не вытянуть.

Николь встала – она все так же держала его за руку:

– Спасибо, Поль. Я еще вернусь.

– Ну да. Встретимся в героиновом раю.

101

– Мой брат здесь!

Ровно в шесть вечера в комнате, как обычно, появилась Абха – свет и тень, вихрь и фейерверк, отныне заполнявшие дни Эрве.

Он встал и отряхнул брюки, вернее, дхоти: после побега его одежду заменили двумя предметами традиционного индийского костюма – туникой, похожей на ночную рубашку, и чем-то вроде шаровар.

– Что я должен делать? – спросил он, вытянувшись в струнку. – Поклониться? Встать на колени?

– Ни в коем случае! Гоппи не хочет, чтобы ему демонстрировали какое-то особое уважение. Запомни: он против гуру!

За ее спиной открылась дверь, пропуская целую делегацию. Первыми вошли уже знакомые ему два цербера, сопровождавшие его в путешествии, за ними – четыре молодые женщины в парадных сари (Эрве подумалось, что их одеяния как нельзя точнее выражают понятие великолепия). Женщины остановились по обе стороны невидимой аллеи, где уже стояли телохранители.

Ему на ум пришло еще одно сравнение: подружки невесты. Эти красавицы выступали свидетельницами торжественного ритуала. Но кто в эту минуту вступал в союз? Земное и возвышенное? Время и вечность? Гуру и его последователи? Или, проще говоря, бедный парижский мальчик и индуистский полубог?

Перед ним возник Саламат Кришна Саматхи.

Если КС не хотел выделяться ничем особенным, то ему еще было над чем поработать. Внешне он соответствовал общепринятому представлению об облике духовного учителя. Тонкий, в светлой куртке а-ля Неру, застегнутой до самого горла, в белых брюках с тщательно, по лучшим стандартам Королевского флота, отглаженной стрелкой, он вошел в комнату, заложив руки за спину и всем своим видом демонстрируя противоречивость: смесь жесткости и сердечности, презрения и смирения. Безупречный наряд не мог скрыть внутренний раздрай, чреватый серьезной угрозой.

Лицо? Оно было необыкновенным. Цвета жженой карамели, длинное, как женская перчатка, окруженное шапкой седых волос, оно отличалось почти сверхъестественной красотой. Совершенство черт узкого лика, похожего на ножны, вызывало в памяти нежную и томную русскую икону. И, довершая картину, под загнутыми ресницами кинозвезды мерцали черные, как две капли японской туши, глаза. Когда Эрве был ребенком, над лестницей в его школе висела репродукция картины Таможенника Руссо[119] «Заклинательница змей», которая его просто околдовала: обнаженная женщина, стоя против света, играет на флейте в густых джунглях мятного цвета. Силуэт равномерно черен, горят только глаза.

У КС были глаза заклинательницы змей.

– Я – Салават Кришна Самадхи, – объявил он тихим голосом, словно кто-то из присутствующих в этом сомневался.

– Э-э… Эрве, – просто ответил пленник.

– Мне рассказали о вашей маленькой эскападе.

– Я… я сожалею.

– Это я сожалею. Мне сказали, что вы столкнулись на дороге с агхори.

– Я не знаю, кто это…

– Садху, принимающие наркотики в самых отвратительных местах: в крематориях.

Перед глазами Эрве снова возникли мужчины-каннибалы, обсыпанные белым пеплом, пожирающие конечности мертвецов… Он уже забыл о них. Его существование превратилось в подобие музея ужасов, и память перестала цепляться за очередную дикость.

– Для индусов, – продолжал его хозяин, – нет ничего более нечистого, чем те места, где сжигают трупы. Агхори ищут свой путь там, окружающий мир им безразличен. Они поклоняются Кали, курят коноплю, едят человечину и сражаются против демонов, населяющих эти проклятые места. Примерно как Иисус в пустыне. И через эту борьбу они надеются достичь нирваны…

Эрве его почти не слушал. Он не отрывал взгляда от лица Кришны. Прямой тонкий нос нависал над темно-розовыми губами, сияющими, словно по ним прошлись блеском. Глаза лани, подведенные карандашом, мерцали, как фосфор на дне пещеры. Нет, это не подводка. Просто темные круги под глазами придавали ему трагический взгляд актера немого кино.

– Простите?.. – Эрве внезапно очнулся.

– Я еще раз прошу прощения… За условия вашего содержания.

Эрве начал понемногу смелеть.

– Вы имеете в виду мое похищение? – спросил он, повышая голос. – Решетки на окнах? Запертую дверь?

– Эти меры предназначены не для того, чтобы помешать вам выходить. А только для того, чтобы никто не мог войти в вашу комнату.

– Не вижу разницы…

Кришна молитвенно сложил ладони и приложил кончики пальцев к подбородку.

– Вы знаете Ронду?

– Нет. Кто это?

– Это очень могущественная секта здесь, в Бенгалии.

– А при чем здесь я?

– Это сообщество было создано француженкой Жанной де Тексье. Ученики называют ее Матерью. Она уже умерла, но ей удалось основать настоящий город в горах на севере Западной Бенгалии, на холме Сусуния, под названием Королевство.

– И что из этого?

– Когда я был ребенком, Мать усыновила меня и вместе с моей сестрой послала в Париж на учебу. На самом деле она готовила меня к восшествию на престол. Она и ее единомышленник Шарль Обена решили, что я – реинкарнация одного древнего духовного учителя. Я должен был стать проводником, мессией Ронды…

Эрве замахал руками, выражая свое нетерпение:

– Извините, но я действительно не понимаю, почему вы мне все это рассказываете…

– Ронда практикует синкретизм, – невозмутимо продолжал Кришна. – Ее основатели воруют элементы всех главных религий и утверждают, что таким образом находят новую истину. Среди этих элементов есть и вера в реинкарнацию. Ключевое понятие в их мистике.

Эрве, глядя на гуру в форме официанта роскошного индийского отеля, резко повысил голос:

– Я ничего не понимаю! О чем речь?

– Вот об этом.

Сухим жестом Кришна отвернул левый рукав Эрве, под которым обнаружилось родимое пятно в форме недорисованной свастики. Пятно, которое, как он считал, всегда приносило ему неудачу.

В этот момент что-то произошло.

Нечто совершенно неожиданное. В одно мгновение «подружки невесты», Абха и даже два усатых цербера упали на колени.

Эрве недоверчиво смотрел в колдовские глаза Кришны Самадхи в поисках объяснения, пока другие стояли на коленях, уткнувшись лбом в пол.

Как цветы, которые внезапно завяли.

Наконец он с трудом пробормотал, пытаясь опустить рукав:

– Это родимое пятно, это…

– Нет, – ответил Кришна Самадхи, пресекая его попытку и выставляя напоказ не слишком четко видную в сумерках свастику. – Это знак Матери.

102

Через несколько минут они сидели в гостиной виллы. Белые стены, мебель в колониальном стиле… Внимание Эрве привлекла единственная деталь – он уже заметил ее накануне, когда пытался сбежать: под подъемными окнами скрывались пестрые, как набор леденцов, витражи.

– Снится ли вам иногда неизвестная элегантная женщина?

Эрве неожиданно для себя ответил утвердительно. Он смотрел на КС, сидевшего напротив на подобии деревянного трона, скрестив изящные, как у аиста, ноги.

– Случаются ли у вас судороги в конечностях?

– Да.

Кришна взял с низкого столика конверт из крафтовой бумаги. Открыв его, он вынул черно-белую фотографию и пододвинул ее к Эрве. Тот наклонился, чтобы рассмотреть снимок, не осмеливаясь прикоснуться к нему. Перед ним был портрет женщины из его снов, только в сари и с какой-то белой накидкой на плечах.

– Кто это? – недоверчиво спросил он.

– Жанна де Тексье. Мать.

– Не понимаю.

КС несколько секунд молчал. За ним стояли четыре феи, Абха и телохранители – двор Заклинателя змей.

– Жанна де Тексье страдала нервно-мышечным заболеванием, которое вызывало нестерпимые судороги.

– Ну и что?

– У нее на левом предплечье было родимое пятно в виде неполной свастики.

Он говорил по-французски без малейшего акцента, что добавляло ему обаяния, но одновременно пугало. Знание многих языков заставляло предположить, что за плечами этого человека – богатое и загадочное прошлое, полное тайн и слепых пятен.

– Да к чему вы клоните?

– Эрве… – начал Кришна. Он впервые обратился к нему так, и манера, с какой он произнес его имя, вызвала у юноши тошноту. – Вы в Индии, стране богов и предзнаменований. Здесь не происходит ничего случайного, все имеет значение, во всем есть смысл…

Эрве вдруг осознал, что сгущается темнота, но это были не сумерки – надвигалась гроза. Страшная индийская гроза. Абха его предупреждала: скоро поднимется муссон.

– В Индии, – продолжал гуру, – свастика – это…

– Мне все равно, – отрезал Эрве. – Мне нет дела до ваших историй.

– К сожалению, это не мои истории. Скорее ваши…

Эрве вскочил:

– Так я что, реинкарнация этой вашей тетки?

Кришна изменился в лице:

– Я не советую вам проявлять неуважение к Матери.

Эрве понял, что зашел слишком далеко. Жалко, что он так молод, – будь он лет на десять, а то и на двадцать старше! Тогда он выглядел бы авторитетнее и мог без труда пресечь любые нападки на себя, от кого бы они ни исходили. Но он был всего лишь несчастным юнцом, который трясся от страха и обливался потом.

– Извините, – пробурчал он. – Но я не индус и даже не верующий. Не понимаю, как я…

– Сядьте.

Эрве упал в кресло. Он чувствовал себя липким, его тело сочилось потом, словно открытая рана – кровью.

– Мы говорим о мире, об истине, которой неведомы ограничения времени и пространства.

– Я не верю в карму.

– Дело не в карме. Скорее наоборот. Карма – это бремя вашего прошлого, это расплата за ошибки в прошлых жизнях. Мы же говорим о будущем. Мы говорим о долге, который ожидает вас завтра…

Эрве провел руками по лицу.

– То есть Мать, которая бессмертна, выбрала мое тело, чтобы в нем возродиться? Это ваша идея?

– Это идея Ронды.

– И теперь я должен возглавить эту… секту?

– Так говорить пока преждевременно.

– Я схожу с ума… – пробормотал Эрве.

КС протянул руку и взял керамическую чашечку. Обслуживание на высшем уровне – чай давно был готов.

– Вы знаете эту цитату? «Если вы находитесь в театре и думаете, что всё вокруг – правда, значит на самом деле вы находитесь в храме». Смотрите на Индию как на один гигантский храм. В нем всё всегда правда.

Эрве тряс головой и ерзал в кресле, словно безумец в смирительной рубашке.

– Кстати, – спросил он, утирая рукавом рот: у него было обильное слюноотделение, он в прямом смысле пускал слюни, – как вы меня нашли?

Саламат Кришна Самадхи прервался и взмахнул рукой – гибкий жест, нежный, слегка женственный, который Эрве уже видел у Гупты.

– У вас была подруга – Сюзанна Жирардон. Эта молодая женщина начала заниматься йогой в Париже в январе прошлого года. Она занималась в школе, которой руководил один бенгалец, Дхритиман Гупта.

– Я его знаю.

– Однажды вы пошли на занятие вместе с ней.

– Оно длилось не больше часа.

– Этого было достаточно, чтобы Гупта заметил у вас на руке родимое пятно.

Наконец-то хоть один фрагмент головоломки встал на место.

– Он сразу же сообщил об этом Ронде. Мать вернулась.

Держаться хронологии событий!

– Гупта – член Ронды?

– Теперь уже нет, но прежде – несомненно. В любом случае он сразу оценил важность своего открытия. Не знаю, кого именно он предупредил, но новость мгновенно разлетелась по Калькутте: реинкарнация Матери живет в Париже.

От этой истории у Эрве закружилась голова. Поистине, это было уже слишком. Он предпочел вернуться к эпизоду с убийством.

– В последние недели в Париже произошли убийства. В частности, была убита Сюзанна Жирардон.

– Да, и Сесиль Бисилиа тоже.

– Эти убийства связаны с Рондой?

– Да, но косвенно.

– Каким образом?

Саламат Кришна Самадхи встал. Его лицо лучилось добротой, но вся его поза выражала плохо скрываемую агрессию.

– Предлагаю вам сегодня на этом остановиться.

– Нет, – возразил Эрве, подражая тону своего собеседника. – Я хочу знать. От какой опасности вы меня защищаете? От убийцы? От Ронды? Или это одно и то же?

КС дружески сжал его руку:

– У нас есть время. Вас проводят в вашу комнату.

Эрве грубо высвободился:

– Вы действительно видите во мне того, кто возглавит Ронду? Сядет на трон? Будет принимать учеников?

– Завтра! – твердо повторил гуру.

И он повернулся к нему спиной, а вслед за ним – «фрейлины» и оба цербера.

– Почему вы мне помогаете? – крикнул он.

КС обернулся. Он улыбался. Эрве вспомнилась мякоть тропических фруктов. Нежная. Сладкая. Но с чуть ощутимым запахом разложения. Что-то вроде затаенной смерти, ласково обволакивающей нёбо.

– Давным-давно, – пробормотал КС, – я был таким же, как вы. Ронда меня похитила, воспитала, изнасиловала, навязала мне роль, которой я не желал. С вами этого не случится.

Эрве сглотнул; в глубине души он должен был все-таки признать, что этот индус, похожий на факира, – его союзник. Возможно, единственный во всем городе.

– Сегодня вечером, – добавил КС, – будет дождь. Вслушайтесь в него. Я не знаю ничего более плодотворного, чем размышления под шум муссона. Помогает навести порядок в мыслях.

– А Мать? – вдруг спросил Эрве. – От чего она умерла?

– Ее убили.

– Как?

– Окончательно так и не установили.

– Это был тот же убийца, что орудует и в Париже?

– Все завтра.

103

Эрве все чаще прибегал к этому средству: когда на него сваливались неприятности, притом самые невообразимые, он ложился спать.

Сразу после ухода КС он лег в постель, зарывшись с головой в подушку, как моллюск в свою раковину. Однако два часа сна ничего не изменили. Мыслей было не больше, чем до того, а то и меньше. Все, что он чувствовал, так это проклятые судороги в ногах и отчаянные усилия желудка освоить карри-диету.

Не успел он подумать о карри, как дверь в его комнату открылась и зажегся свет. В своей привычной роли – горничной и индуски – появилась Абха. Эрве вылез из-под одеяла и сел на край кровати. Ни малейшего желания дискутировать с ней или стараться быть обольстительным он не испытывал.

Впрочем, теперь он смотрел на нее по-другому. Он видел, как она стушевалась в присутствии брата, как пала ниц при виде его собственного родимого пятна, как благоговейно слушала бред КС.

Она не была его союзницей – такая же чужая, как и другие.

– Как вы себя чувствуете?

– Ты можешь продолжать говорить мне «ты».

Она поставила на столик поднос, похожий на оружейный арсенал: карри (в качестве динамита) и масала (вместо напалма). Затем легким скользящим шагом подошла к нему и опустилась на колени. Как и в первый раз, она взяла его за руки.

Обращения на «ты» было бы достаточно.

Вдалеке послышались раскаты грома.

– Ты должен доверять моему брату.

– А иначе?

– Нет никакого «иначе». Это единственный вариант.

Абха сидела, опустив голову, и, казалось, изучала линии на своих ладонях. Он вдыхал исходящий от нее сильный аромат тропических цветов – тех роскошных цветов, что способны одним взмахом лепестков убить или пожрать тебя, крошечное беззащитное насекомое.

Он видел пробор в ее блестящих волосах, который змеился, как розовая река в темных джунглях. Он не мог сдержать дрожь, почти конвульсию, охваченный лихорадкой и волнением. Наконец она склонила голову и положила ему на колени. Голова была тяжелой, наверное из-за бродивших в ней неясных мыслей, и источала ароматы, вызывающие истому… Абха была принцессой из «Тысячи и одной ночи», а он – девственником, с которым могли расправиться за единственное неудачное слово.

– Одного я не понимаю, – прошептал он.

– Чего?

Он видел ее профиль, прорисованный на фоне дхоти, как в китайском театре теней.

– Когда вы увидели отметину у меня на руке, вы упали на колени…

– В Индии, – ответила она с легким смехом, – легко падают на колени… Свастика – это символ Ронды.

– Вот именно. Кришна разорвал все связи с этим сообществом. А ты разделяешь идеи своего брата. Так почему же ты поклоняешься этому учению?

Она без колебаний ответила:

– Мать остается Матерью. Гуппи никогда не отрекался от ее учения. В некотором смысле именно оно защищает его сегодня.

– Мать была авторитарной?

После нескольких секунд размышлений она ответила:

– Я плохо ее знала. В то время я была слишком маленькой и не интересовала ее. Я была всего лишь сестрой моего брата. Возможно, она даже думала, что я мешаю воспитанию мессии…

– Ее действительно убили?

Абха вздрогнула и искоса посмотрела на него. Глядя на ее приоткрытый рот и жемчужные зубы, Эрве подумал: похоже на рану, нанесенную острым краем перламутровой раковины.

– Зря Кришна сказал тебе это. Никто не знает, что с ней произошло.

– От кого он меня защищает?

– Не знаю.

– Меня хотят убить?

Она взвилась, как от ожога:

– Говорю тебе, я не знаю!

Сложив ладони перед собой, она разразилась смехом. Эрве не поспевал за сменой ее настроений.

– Я счастлива, – прошептала она.

Погас свет. Видимо, случился сбой в подаче электричества. И сразу же комнату осветила молния. Абха стояла у двери, свесив руки вдоль тела; ее сари было похоже на серебряную букву «Z».

– Я счастлива, – повторила она между двумя ударами грома.

Новая вспышка. Силуэт Абхи на миг блеснул в свете молнии, словно карп промелькнул в темной воде.

– Почему? – успел он спросить.

– Муссон наконец пришел.

Внезапно осмелев, он почти на ощупь подошел к ней. Вспышки молнии слепили, еще больше сгущая тьму. Когда он был в нескольких сантиметрах от Абхи, которая едва доходила ему до плеча, ее аромат снова хлестнул его по лицу. Он устал от потрясений, от безумного накала чувств. Неужели в этом мире нет ничего нормального, умеренного? Только насилие, только помутнение разума?

Она обхватила его за шею, заставив вздрогнуть, как от прикосновения металла. Эрве подумалось о наборе колокольчиков – он ощущал, как пылает его шея под ладонью Абхи, как будто она превратилась в маленькую птичку с бешено колотящимся сердцем.

– Муссон здесь, – повторила она. – Это прекрасно.

Она оставалась в тени, только кое-где ее фигура вспыхивала серебристыми мазками, редкими переливчатыми полосками. Аромат шел от нее волнами, пока приближалась гроза – сухая, еще не разрешившаяся ливнем.

– Каждый год, – вполголоса объяснила она, – сюда приезжают мусульманские миллиардеры. Принцы из Саудовской Аравии, Арабских Эмиратов, других стран Персидского залива бронируют целые отели только ради того, чтобы полюбоваться сезоном дождей. Они приказывают вынуть оконные рамы и ждут, когда муссон ворвется в их королевские покои и окатит их с головы до ног!

Эрве дрожал в темноте. Черт возьми, почему он так уязвим? Так раним? Он не был пленником на этой вилле. Он не был и реинкарнацией старой ведьмы. Он просто по уши влюбился в восхитительную младшую сестренку… В силу постоянства своей натуры Эрве, из стеснительного студента превратившийся в калькуттского узника, почти не изменился. Он по-прежнему был несчастным Дон Жуаном в английских туфлях…

Внезапно где-то в глубине виллы раздался глухой звук.

– Пойду посмотрю, что там происходит, – шаловливо прошептала Абха. Она встала на цыпочки и шепнула ему: – Взгляни на поднос: я приготовила тебе сюрприз.

– Какой сюрприз?

– Хочу, чтобы у тебя был выбор.

104

Оставшись один, Эрве бросился к окну. Его по-прежнему окружала тьма. Ну, не полная тьма… Молнии вспыхивали так часто, что все залил сплошной свет – белый и ослепляющий. Эрве раздвинул шторы и увидел в небе лезвия света, которые проникали сквозь нагромождения облаков, как скальпель в складки мозга.

С идеальной синхронностью дождь начался в тот момент, когда он повернул оконную задвижку. Не успел он открыть окно, как ему в лицо плеснула вода, словно он находился на палубе траулера. В экстренной ситуации приходится пересматривать свой вокабуляр. При виде того, что сейчас обрушивалось с неба, слова «дождь» или «ливень» казались пустыми, ничего не выражающими. Еще одно подтверждение существования удивительного феномена: западный словарь пасовал перед лицом бенгальской действительности. Все равно что пытаться изобразить апокалипсис четырьмя цветными карандашами.

Вцепившись обеими руками в оконную решетку, Эрве наслаждался этой вакханалией. Ливень – тяжелый, теплый – бил, расстреливал, вколачивал в почву растения, хлестал огибающую дом песчаную дорожку, переполнял кровельные желоба…

Гром гремел не переставая. При каждом раскате земля тряслась, стены дрожали. Казалось, грохочет сама земля; между пальмами проскакивали молнии – ослепительные, как вспышки магния. Это было и великолепно, и страшно. Гроза над городом, ураган над виллой – именно это было ему нужно.

Он поймал себя на том, что представляет себе виллу, унесенную шквальным ветром, представляет ее погнутые решетки, свою разгромленную комнату… Он был свободен, обновлен, очищен бурей и…

Здесь поток его мыслей внезапно остановился. В саду, залитом белым электрическим светом, стоял человек. Длинный силуэт в черном, с опущенной головой, с лицом, скрытым тенью фуражки, надетой так, как носят ее матросы, отправляясь в самоволку.

Теперь гром грохотал у него в желудке.

Он знал этого человека.

Это был злодей из его детских кошмаров.

Похититель детей из колыбели.

Не успел Эрве моргнуть, как незваный гость исчез. Остался только белесый небосвод, огни Всевышнего и убеждение, засевшее у него в мозгу, как заноза в ладони: его детские страхи вернулись, облаченные в одежду реальности. Беда не приходит одна. И тогда он услышал звук, которого предпочел бы не слышать никогда. Между двумя ударами грома, как насмешка смерти между двумя ударами сердца, виллу Саламата Кришны Самадхи огласил страшный вопль.

105

Эрве бросился к двери. Заперта, конечно. Кто там говорил о бессилии? Вцепившись обеими руками в ручку двери, он изо всех сил пытался вырвать замок. По ту сторону раздавались крики и звуки ударов. Они доберутся до каждого. До Абхи, Кришны, обоих церберов, «подружек невесты»… А потом, естественно, наступит его черед.

В окно у него за спиной вторгался тяжелый запах джунглей. Проклятая дверь… Он по-прежнему как заведенный дергал ручку. Душные испарения внушали ему: «Брось». Терпеливо жди своей участи. Нет! Сейчас главное – напряжение. Напряжение мига, напряжение ночи, напряжение жары – на фоне кошмарной какофонии, в какую сливались вопли жертв и раскаты грома. Он должен найти способ.

Эрве провел рукой по лицу и сжал щеки, словно хотел выдавить из них идею. Но вместо мыслей в голове были только пульсация крови, только конвульсии, в которых билось в черепе беспомощное сознание.

А потом внезапно раздался тихий голос Абхи:

«Я хочу, чтобы у тебя был выбор».

Он бросился к подносу с едой, смахнул тарелки, разбил бокал, ощупал салфетку. Под ней лежал ключ. Но не тот, уже знакомый, от входной двери, а от ванной комнаты, в которой была дверь наружу: он с первого же дня пытался ее открыть всеми возможными предметами – ножом, вешалкой, иголкой.

Он бросился в ванную, как раз когда начали колотить в дверь. Это пришли за ним. Ключ легко вошел в скважину. Первый поворот, второй, и он физически – пальцами, кишками – почувствовал, как сдвигается давно никем не потревоженный запорный механизм.

Мгновение – и он снаружи.

Эрве бросился навстречу потопу, и ему показалось, что на него обрушился гидравлический отбойный молоток. Он бежал вперед, поскальзываясь на грязи, путаясь в траве. Вода заливала глаза и рот; он чувствовал себя пассажиром судна, терпящего крушение в шторм. Вокруг шумела листва, дребезжал бамбук, хлопали пальмы. Он пытался вызвать в памяти воспоминание о своем первом побеге, но ни на чем не мог сосредоточиться. Мозг был занят перевариванием ощущений от дождя, ветра, наступившей прохлады. Наконец он каким-то непостижимым образом очутился перед решетчатой оградой, среди переплетения лиан, веток и бурлящей листвы. Он взобрался на ограду, перевалился на другую сторону и упал, уткнувшись носом в землю. Струи дождя, поднимая фонтаны воды, рикошетили от земли, как будто сверху падали бомбы. Он шагнул на улицу – или это было болото? Не разобрать. Бросился на площадь, где продолжалась жизнь. Рикши переправлялись через лужи; брели, спотыкаясь под дождем, разносчики; семенили прохожие, укрывшись под зонтами; в лавках беспорядочно мигали голые лампочки.

Он мчался, как и в первый раз, в бесконечном лабиринте – возможно, даже по той же улочке. На пороге каждого дома стояли по щиколотку в воде безучастные индусы. Лиц было не различить, словно кто-то стер их чудовищной губкой.

Эрве казалось, что он бежит, но на самом деле он едва плелся, пошатываясь и поминутно падая. Промокшая одежда прилипла к телу, как вторая кожа. Куда идти? Только не в сторону набережных – не туда, где сжигали трупы и где садху кормились плотью мертвецов.

Он повернул налево, потом направо и вышел на широкую улицу, похожую на реку, пробиваемую миллиардами булавочных уколов; течение сжимало его икры и замедляло бег. Ему казалось, что его кровь превратилась в воду. Витрины, фасады, ворота – надо было, чтобы всего этого вместилось как можно больше между ним и кошмаром, между его собственной жизнью и смертью других.

Переполненные водостоки бурлили, с крыш низвергались потоки воды, грунт пенился и булькал. Он выберется, он выберется…

– Эрве!

Услышав свое имя, он остановился. Невозможно. Он бредит. Этих звуков больше не существует – ни в эту минуту, ни в этом городе, ни в этом ужасе.

– Эрве!

Он повернул голову, и капли с мокрых волос залили ему глаза. Под мокрым брезентовым навесом, прижавшись друг к другу, стояли Жан-Луи и Николь.

Жан-Луи первым бросился вперед, раскинув объятия. Эрве не подался ему навстречу. Он просто осел, рухнул на руки старшего брата, который был здесь, во плоти, сильный и надежный, явившийся в столицу Бенгалии, чтобы спасти его.

Эрве сказал сам себе – и его слова завибрировали в мозгу, как металлический звук тибетской поющей чаши Николь: «Я спасен, я спасен…»

Он поднял голову и увидел склоненное над ним сияющее лицо Николь. Без сомнения, пробил час добрых волшебниц. Он думал, что разразится рыданиями, но вместо этого у него из груди вырвался безумный хохот. Хохот такой неистовый, такой оглушающий, что он утер нос грозе, а также – почему бы и нет? – миллионам индуистских богов.

106

Казалось, выстроившиеся по обеим сторонам улицы жилые здания, магазины, храмы вот-вот рухнут, как карточные домики. Однако в чердачных окнах и на порогах жилищ можно было видеть стойких перед лицом непогоды ремесленников, усердно занятых работой.

Жизнь продолжалась.

После того как Эрве, едва ворочая языком, рассказал свою историю – плен, побег, недавняя бойня на вилле, – Мерш, преисполненный энергии, решительно сказал:

– Идем.

– Куда? – спросила Николь.

– На виллу. Зафиксировать преступление.

Мерш и Николь встретили Эрве, когда искали резиденцию Саламата Кришны Самадхи. Так почему бы не придерживаться первоначального плана?

Мерш размышлял. Из хороших новостей – они нашли брата. Из плохих – убийца снова взялся за свое. И полицейский не мог помешать себе испытать глухое – и нездоровое – удовлетворение; значит, он был прав: убийца увязался за ними в Калькутту. Или приехал раньше. Или следовал за Эрве и его телохранителями… В любом случае сомнений не оставалось: следствие, в том числе розыск убийцы, переместилось в Город радости.

Теперь он собирал пазл. Итак, Эрве – реинкарнация Матери. Николь сегодня днем пришла к такому же выводу, опросив бывшего адепта Ронды. Допустим. Саламат Кришна Самадхи попытался защитить Избранного, сначала отправив садху в Париж, а потом организовав похищение Эрве.

Похищенный, изнасилованный, замороченный безумцами из Ронды, Гоппи не хотел, чтобы с Эрве повторилась та же история. Очень хорошо. С другой стороны, убийства в картину не укладывались. Ради чего творились эти злодейства? Это были тантрические обряды? Жертвоприношения в честь Эрве?

Как бы то ни было, над младшим братом нависли две явные угрозы. С одной стороны – от людей из Ронды, которые хотели вернуть себе духовного наставника. С другой – от убийцы, очертившего вокруг студента кровавый круг.

Ливень – если это было подходящее слово – постепенно ослабевал. Капли воды становились легче; они падали сверху, словно кто-то вытряхивал с балкона скатерть, облизывали крыши и ложились в алчущую землю, как зерно, брошенное земледельцем.

Растительность отыгрывала свое: деревья блестели от влаги, на глазах распускались цветы, поражая живучестью и богатством оттенков. Возможно, так проявляла себя истинная природа города: этим болотам, наспех застроенным викторианскими дворцами и святилищами, требовался лишь небольшой толчок, чтобы захватить все вокруг…

Наконец они добрались до виллы Саламата Кришны Самадхи – скорее благодаря везению, а не умению ориентироваться.

– Я не хочу туда возвращаться… – твердил Эрве.

И все же они шли вперед, как три спасшиеся жертвы кораблекрушения, и двое поддерживали третьего. Так, даже не думая прятаться, они добрались до ворот.

Значит, это и была тюрьма Эрве? Неудивительно, что он смог так легко из нее сбежать. Здание явно не отличалось ничем особенным ни с точки зрения охранных устройств, ни с точки зрения архитектуры. Если когда-то оно и претендовало на стилистическое кокетство и эстетические изыски, те времена давно миновали. Муссоны, циклоны и периоды засухи оставили от виллы кожу да кости. Ни густой плющ, увивающий стены, ни цветы на ажурных балконах не в силах были прикрыть ее убожество.

Ворота, на которых болтался висячий замок размером с лошадиную подкову, были не заперты. За ними располагался сад. Мерш плохо разбирался в ботанике, но узнал жасмин, гвоздики, гибискус и розы… Как и на улице, после ливня цветы как будто внезапно пробудились к новой жизни.

Из дома не доносилось ни звука. В грозовом небе сверкнуло несколько белых молний, словно фотографируя место преступления, как делают судмедэксперты.

Интересно, убийца все еще там? Если да, тем лучше. Наконец-то можно будет узнать, кто стоит за всем этим, и свести с ним счеты – прямо на месте, как в Алжире, когда приходилось иметь дело с глинобитными лачугами, ножами коммандос и горсткой феллахов, с которых иногда не терпелось снять скальпы… Но он в это не верил.

Навес над входной дверью, несколько ступеней…

– Я не хочу туда идти… – снова взмолился Эрве.

Мерш открыл дверь и втолкнул его внутрь. Буквально только что он радовался, что нашел брата, и уже опять вел себя грубо. А для чего еще существует младший братишка?

Уходя, убийца не выключил электричество. В вестибюле дрожали в скорлупках из дутого стекла лампочки венецианской люстры. Гостиную, обставленную в духе колониального лупанария, заливал характерный для тропиков желтоватый свет.

В глубине комнаты располагались одна напротив другой две лестницы.

Идти дальше не было никакой необходимости. Резня произошла прямо в этой комнате, на вытертых коврах, под безучастными взглядами британских портретов. Мерш повидал много крови, в этом деле он не был новичком. И, вовсе не строя из себя героя, полагал, что просто так его не проймешь.

Но то, что он увидел здесь… Убийца перерезал хрупкому индусу горло, и воротник его кителя в стиле Мао пропитался кровью; два усатых здоровяка в костюмах лежали с почти полностью отрезанными головами, которые свисали набок, придавая им сходство с цыплятами на прилавке. Убийца, вероятно, сначала коротким ударом перерезал горло, чтобы нейтрализовать противника, а потом заканчивал работу, вгоняя лезвие все глубже в гортань, пока оно не упиралось в позвонки. Мимоходом Мерш отметил виртуозность преступника – он напал сразу на троих, двое из которых были хорошо подготовленными бойцами, и всего несколькими движениями одолел их всех.

Да, убийца проявил запредельную жестокость. Но опять же для Мерша это не было открытием.

Однако ужаснее всего он обошелся с четвертой жертвой: молодой женщиной в сари, которая, как полагал Мерш, возглавляла свиту «невест» Эрве. На этот раз никаких намеков на йогу или индийскую богиню: убийца просто вскрыл несчастной грудную клетку и живот, размотал кишки и выложил ими на стене буквы – вероятно, на бенгальском или хинди. Для расшифровки послания, признал Мерш, придется обратиться к кому-нибудь из местных, кого не вывернет наизнанку при виде этой картины.

Убийца оставил внутренности молодой женщины у подножия стены, таким образом связав ее с фреской. Возможно, сказывалось влияние Калькутты, или грозы, после которой у Мерша поднялось настроение, или радости от встречи с братом, но эта бойня потрясла его не так сильно, как два парижских преступления. А может, он уже начал привыкать…

Он обернулся к своим спутникам: Эрве рыдал, стоя на коленях и глядя в сторону. Николь, наоборот, словно окаменела: ее глаза были прикованы к изуродованному телу молодой женщины.

Мерш подошел ближе, чтобы подробно оглядеть раны на жертве. Те же порезы, те же круговые укусы… Стоило ли вызывать полицию? Предупреждать кого-нибудь?

Только не это. Не может быть и речи о том, чтобы вязнуть в лабиринтах индийской администрации или обращаться во французское посольство, которое при поддержке местных властей посадит их на самолет и отправит домой ближайшим рейсом. Нет, нужно держаться в тени, затеряться в толпе.

Он подтолкнул Николь, чтобы вывести ее из ступора, затем схватил за воротник Эрве. Пришло время найти новое убежище.

107

Сначала вернуться в отель.

Они разговаривали полушепотом, двигались бесшумно и старались не привлекать к себе внимания.

Чемоданы паковали, не зажигая света. Если убийце удалось разыскать Эрве на вилле, ему не составит труда найти их здесь – если он уже их не выследил. Мерш увидел Николь, выходящую из ванной комнаты с косметичкой в руке, и чуть не расхохотался. Эта девчонка, как истинная путешественница, красилась перед дорогой, несмотря на темноту. В этом действительно был какой-то сюр.

– Не забудь зубную щетку, – прошептал он, но она не услышала в его словах иронии.

Эрве не двигался. Сидя на кровати и широко раскрыв глаза, в которых застыло два вопросительных знака, он мелко дрожал.

Мерш в очередной раз схватил брата за плечо и повел в ванную. Он раздел его, толкнул под душ и пустил воду, не удосужившись даже отрегулировать температуру.

Эрве вскрикнул. Мерш воспринял это как хороший знак и начал энергично растирать его шершавым полотенцем.

– У тебя есть духи? – спросил он Николь, вернувшись в комнату.

– Да.

– Давай их сюда.

Несмотря на жару – ночь понемногу раскалялась, уже перевалив за тридцать градусов, – Мерш прыснул из флакона на грудь Эрве и снова принялся его растирать. Когда ладони начало жечь, он убедился, что братишка больше не дрожит.

Схватив Эрве за подмышки, Мерш помог ему встать:

– Давай, старик. Пора убираться отсюда.

Они собрали вещи и бесшумно открыли дверь номера. Проскользнуть в полумраке, осторожно пересечь холл – это было нетрудно. Проблема – их сумки. Если бы они наткнулись на ночного дежурного, тому не понравилось бы, что они так сбегают. Но «Саддер Палас» был не респектабельным заведением, а всего лишь притоном для бродяг. Короче, в пустынном холле им никто не встретился.

Они вышли в душную ночь, еще хранящую следы недавнего дождя, и наконец-то чуть расслабились. Странное ощущение: эта заснувшая улица, черная, как туннель, и грязная, как помойка, во влажной атмосфере буквально преобразилась. Мелкие частицы влаги туманом висели в ночном воздухе, с крыш мелодично падали полупрозрачные, как воспоминания, капли.

Сам не зная почему, Мерш почувствовал себя в безопасности, как если бы очутился в надежном укрытии, в глубокой волшебной пещере.

Они торопливо шагали по Саддер-стрит, когда Эрве наконец вышел из своей летаргии:

– Куда мы идем?

– Хороший вопрос, – отозвался Мерш, не имея на этот счет ни малейшей идеи.

И тут Николь предложила:

– Пошли к сикхам.

108

Проснувшись, Николь обнаружила, что ничего не помнит. По крайней мере, ужасы прошлой ночи сохранились в ее памяти только обрывками, осколками, которые ей вовсе не хотелось соединять воедино.

Накануне они прошли почти три километра, чтобы добраться до гурдвары Баба Лал Сикх Сангат: самого большого храма сикхов в Калькутте, расположенного в южной части района Чоринги. Здание оказалось гораздо менее ветхим, чем все, что они видели до этого: широкий белый фасад, стрельчатые окна, кружевные башенки и золотой купол на крыше-террасе. Оно было похоже на мечеть. Под порталом в мавританском стиле троицу беглецов встретил персонаж, словно сошедший со страниц альбома Эрже – к примеру, «Голубого лотоса» или «Сигар фараона». На голове он носил красный тюрбан, плотно надвинутый на лоб и похожий на гигантский тюльпан. Лицо орехового оттенка украшала борода – черная, как шапка английского гренадера. Парень был облачен в муаровую куртку и кюлоты – самый что ни на есть восемнадцатый век. Все это в три часа ночи в полузатопленной Калькутте.

Сикх, не выказывая ни малейшего удивления, провел их через лабиринт коридоров, выложенных керамической плиткой (что вызывало в памяти дворец Альгамбра в Гранаде). Измученная Николь растерянно озиралась по сторонам и успела заметить молельню: длинная дорожка красного бархата вела к одиноко стоящей в большой пустой комнате беседке, покрытой сусальным золотом.

Они пересекли сырой внутренний дворик и вошли еще в одну комнату, застеленную коврами и заполненную бродягами, пришедшими укрыться от дождя. Те кутались в одеяла и спальные мешки.

Они втроем тоже устроились на полу, накрылись выданными им простынями, а под голову вместо подушек подложили свою обувь. И почти сразу, не обменявшись и парой слов, провалились в мертвый сон.

Утром все изменилось.

Наступил новый день, новая эра.

Николь встала и сразу начала чесаться – комната, по-видимому, кишела клопами и блохами. Она не стала задерживаться среди десятков зомби, которые просыпались рядом, кашляя, ворча и испуская газы, и вышла в огибавшую внутренний двор сводчатую галерею с колоннами, позолотой и зубчатым фризом. В этом огромном квадрате света невозможно было поверить, что ночью землю заливало потоками дождя.

Теперь повсюду было сухо и светло.

Большой двор был похож на поле мимозы. Цемент, песок или земля – она не знала, что это, но все вокруг заливала пронзительная желтизна, от которой сводило зубы, как от лимона. И это еще было не все: стены двора были выкрашены в темно-розовый цвет, производивший не менее сильное впечатление. Ей в голову приходили названия – красный мадрасский, пурпурно-красный, баскский красный: память о давних уроках рисования… И о себе самой – маленькой инфанте из Дома инвалидов, бегающей по полю теннисного корта того же агрессивно-пурпурного цвета.

Но картина продолжала дополняться. Появились сикхи с едой, вышагивавшие важно, как члены королевского кортежа. Патрисия, девушка из Корпуса мира, ее не обманула: эти ребята действительно от всего сердца выполняли долг гостеприимства. Николь укрылась в тени колонны, чтобы насладиться зрелищем. Сикхи в тюрбанах, куртках с высоким воротником и гетрах, как всегда невозмутимые, почтительно раздавали еду волосатым и немытым бродягам, этим жалким представителям белой расы. Великодушие Востока спасало вырождение Запада…

Она мало что знала об этой секте, кроме того, что всех или почти всех ее членов зовут Сингх, что у них душа воинов – они часто работают в полиции – и что они всегда носят с собой одни и те же пять атрибутов, которые называются «5 К», потому что все они на языке пенджаби начинаются на «К»: деревянный гребень, короткие штаны, железный браслет, спрятанный в чалме кинжал и спрятанные там же собственные волосы, которые им запрещено стричь.

– Дханьябада.

Николь поблагодарила на бенгальском языке человека, который поставил перед ней глиняную чашку и несколько блюд на серебряном подносе, – она успела выучить пару слов из путеводителя Мерша, но не знала, правильно ли их произносит.

Сидя на полу, она попробовала чай с молоком и пряностями, потом погрызла лепешки, пробуя из каждой тарелки все, что было необычного вкуса или цвета; все, что несколько дней назад ее пугало, теперь казалось теплым и уютным.

Она почти забыла ужасы предыдущей ночи, когда рядом с ней опустилась газета. Заголовок кричал: «SLAUGHTER IN KRISHNA SAMADHI’S HOUSE!»[120]

Николь подняла голову: над ней, застя солнце, склонился Мерш. В руках он держал за ремень дорожную сумку и напоминал почтальона под кайфом.

– Они времени даром не теряли.

«Стейтсмен» не только сообщил о произошедшей накануне бойне, но и опубликовал на первой полосе крупнозернистый черно-белый снимок гостиной виллы с изувеченными трупами и следами разбрызганной повсюду крови.

– Переведи.

Она пробежала глазами строчки, дрожавшие у нее в глазах от горячего воздуха, а потом вслух пересказала смысл заметки. Автор полагал, что в своей борьбе с гуру и сектами махатма нажил много врагов, в том числе злейших фанатиков. Поэтому интерес следствия был направлен на религиозные группы, которые Кришна открыто критиковал.

– Отлично, – кивнул Мерш. – Просто супер.

Опустившись на одно колено, он взял лепешку из пресного теста – чапати – и, обмакнув ее в соус, отправил в рот: он тоже привыкал к местной кухне.

– Так! Вставай, пошли отсюда!

– Куда еще?

– «Стейтсмен». Хочу нарыть что-нибудь о Ронде. Уверен, что мы имеем дело с бывшим членом секты.

Николь посмотрела по сторонам:

– А где Эрве?

– Сидит в тенечке.

– Как он?

– Ничего особенного. Ночная резня. Смерть индийской подружки. Его новая личность гуру после реинкарнации. Или просто осознание того, что он еще жив. Выбирай на свой вкус.

109

Теперь Николь удавалось не замечать адского движения на дорогах, удушающих испарений, пронзительных сигналов клаксона, попрошаек, облепляющих их машину… Она старалась сосредоточиться на таинственной и в то же время органичной связи (что-то в духе эзотерического сговора) между обветшалыми фасадами и крайней бледностью блеклой, анемичной, пыльной листвы. Ей чудилось, что каменный декор и царство растений каким-то непостижимым образом объединены, как будто первый дарил второму что-то вроде поцелуя – сухого, горького, несущего предвкушение смерти…

Через окно «амбассадора» она разглядывала теснившиеся на солнцепеке здания, пытаясь по архитектуре угадать их происхождение: это, конечно, индийское, а это британское, но есть и римский дорический стиль (административные здания тяготели к галереям с колоннадами), и викторианская неоготика, и что-то могольское, угадываемое в сочетании белого мрамора с красным песчаником…

– Это здесь.

Николь увидела белое здание, выщербленное, как гигантская челюсть. Полукруглая арка, похожая на амфитеатр; слева и справа – четырехугольные колонны; балкон с балюстрадой в стиле ренессанс. И как и повсюду, пыльные деревья на тротуаре, словно обволакивающие этот разрушающийся дом, как хищный плющ, питающийся его агонией.

Николь последовала за Мершем, который, видимо, хорошо знал это место. Обшарпанный холл, босые журналисты, уборщики, терзаемые жарой… рутина. В этом огромном пространстве пыль кружились на свету в медленном смертельном вальсе.

Насколько Николь поняла, чтобы получить доступ к архиву, надо было преодолеть полосу препятствий в виде множества кабинетов и проставленных печатей, но Мерш, скорее всего, один раз уже попался на эту удочку и потому выбрал кратчайший путь: грубость.

– Архив внизу.

Растолкав нескольких служащих, они спустились по темной лестнице. Николь представляла себя Эвридикой на пути в Аид. А почему бы и нет? Пройдя через кровь и смерть, она вырвалась за пределы обыденного. В большом зале стены и пол были составлены из бумажных кип, папок и картонных коробок. Потолок, в свою очередь, вызывал в памяти взлетно-посадочную полосу: медленно вращались лопасти вентилятора, отбрасывая на штукатурку мелькающие тени.

Полусонные сотрудники архива, сидящие на корточках и похожие на сухие листья, выглядели желтоватыми папками среди других таких же. И разумеется, над всем витали запахи чая, поджаренного хлеба и колбасы, но тут уж ничего не поделаешь, они были в Калькутте…

Мерш махнул рукой странному субъекту, сидящему по-турецки на столе, заваленном папками. Индус-брахман – совершенно лысый и голый по пояс – гордо выставлял напоказ свою священную перевязь. Со своим медно-красным пузом и ступнями, убранными под скрещенные ноги, он очень напоминал «Сидящего писца» в Лувре, несмотря на разделяющие их двадцать пять веков.

Его темный череп был похож на кеглю, а глаза, окруженные тенями, блестели, как глаза египетской статуи, изготовленные из горного хрусталя.

Мерш повернулся к Николь:

– В прошлый раз я измучился из-за своего паршивого английского. Твоя очередь.

Николь без труда объяснила, что они ищут: статьи о Ронде и особенно о Матери – ее духовном наставнике. Писец важно кивнул, словно тема накладывала на него особую ответственность. Для начала он предложил им некролог, посвященный Матери, – длинную статью, написанную в 1948 году и, без сомнения, самую подробную из всего, что можно было найти. Они попросили его поискать и другие материалы о братстве, но он сразу предупредил, что бенгальские интеллектуалы предпочитали не упоминать эту секту, одновременно секретную и осуждаемую, так что вряд ли его поиски увенчаются успехом.

Николь поблагодарила его – ей не терпелось прочитать историю этой француженки, которая держала на своей ладони часть Индии, пусть и маленькую, но все-таки включавшую несколько миллионов верующих.

Мужчина спрыгнул на пол и исчез в аллеях бумажных конструкций, которые, казалось, уходили в бесконечную даль.

Мерш закурил биди[121] и предложил:

– Хочешь чая?

– Да, хорошо бы.

Они сели на пол, чтобы не выбиваться из стиля, и стали ждать. Ждали долго. В Индии время как-то странно растягивалось. Возможно, причиной тому была жара или высокая духовность – но реальность казалась лишь иллюзией. Во всяком случае, стрелки часов не значили ничего. Так же, как и страницы календаря: было воскресенье, но ничто здесь не свидетельствовало о воскресном отдыхе.

Наконец архивариус вернулся с огромным томом в кожаном переплете, который напомнил Николь «Гостевую книгу» в «Кэмпе». Это оказалась просто подшивка номеров «Стейтсмена» за 1948 год.

Двигался брахман довольно медленно, зато его голова была настоящим калькулятором и он помнил точную дату смерти Матери: 13 мая.

Один из номеров, вышедший неделю спустя, содержал две статьи: одна, довольно скудная, – об обстоятельствах смерти Жанны де Тексье, вторая давала достаточно полный обзор ее «карьеры».

О причинах ее смерти журналистам было известно немного. Штаб-квартира Ронды находилась больше чем в двухстах километрах к северо-западу от Калькутты, и никто не имел возможности проверить расплывчатую информацию, распространяемую сектой, – даже дата смерти Матери не была достоверной.

Эрве рассказывал им, что, по словам Кришны Самадхи, Мать была убита, но говорить об этом запрещалось. В газете излагалась официальная версия: Мать умерла во сне от остановки сердца. Более того, журналист как будто не слишком серьезно отнесся к этому событию. Мать – «Ма» на бенгальском – просто «освободилась от своей физической оболочки». Никто не мог бы сказать, что с ней – то ли умерла, то ли исчезла…

Некролог был более содержательным, и Николь с Мершем поудобнее прислонились к стене, чтобы читать его вместе. Так они и сидели, соприкасаясь боками, с большим томом, разложенным на коленях: ноздри забиты пылью, руки испачканы чернилами. Два прилежных школьника.

Николь набрала в грудь побольше воздуха и, водя пальцем по строчкам, начала сагу о жизни Матери.

110

– «Жанна де Тексье родилась в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году в Сайгоне, в Кохинхине[122]. Ее родители, представители древнего аристократического рода, были богатыми плантаторами и первыми начали выращивать каучук на территории нынешнего Южного Вьетнама. Жанна получила образование во французской католической школе Святой Марии Сайгонской. Будучи очень набожной, она с самого детства была подвержена мистическим припадкам. Она также имела опыт выхода из тела…»

Мерш прервал ее:

– Что это такое?

– Это еще называется астральным путешествием. Ощущение, что душа выходит из тела и путешествует по невидимым мирам.

– Ну да, ну да.

Николь не сдержала раздражения:

– До тебя еще не дошло, что духовность, эзотерика – ключ ко всей этой истории, нет?

– И что с того?

– Слушай, если ты, как полицейский дуболом, будешь прерывать меня каждые пять минут своими тупыми репликами, мы никуда не продвинемся.

– Продолжай.

Николь снова приложила палец к тексту:

– «Жанна считала эти припадки озарениями, откровениями. Девушка – ей в то время было всего четырнадцать – мечтала стать монахиней и учредить новый орден. Но, отличаясь хрупким телосложением, она часто болела и пропускала школу. Жанна читала, молилась, медитировала. В конце концов родители отправили ее в Париж на лечение в лучших больницах. Ей стало лучше. Она возобновила учебу и, блестяще сдав экзамены, получила степень бакалавра. Родители хотели, чтобы она стала инженером-агрономом: в тысяча девятьсот первом году очень редкая для женщины специальность.

Но у Жанны были другие планы. Очень набожная и страстно увлеченная оккультизмом, она в восемнадцать лет учредила ассоциацию спиритуалистов, призванием которых стал „поиск универсальной истины“.

Уже в это время ее авторитет у учеников был огромен. Одновременно властная и харизматичная, она превратила свое сообщество в настоящее братство. У нее, конечно, имелись недоброжелатели, обвинявшие ее в мошенничестве, фальсификациях, незаконном присвоении средств. На это Жанна неизменно отвечала, что она куда богаче всех своих последователей. На самом деле эта ассоциация стала первой, кто сколотил немалое состояние благодаря пожертвованиям.

В тысяча девятьсот десятом году Жанна познакомилась с Этьеном Роже, наследником другой сайгонской семьи, также выращивавшей „белое золото“, то есть каучук. Они решили вернуться в Кохинхину. Там Жанна заняла сторону работников плантаций, с которыми обращались как с рабами, и выступила против интересов колонизаторов. Это привело к скандалу. От нее отреклась собственная семья, но ей было все равно. Она стояла на своем и едва не очутилась в тюрьме по обвинению в „антиколониальной“ деятельности.

Именно в это время Жанна основывает новую ассоциацию, которую характеризует ключевое слово „синкретизм“: она практикует смесь католицизма, эзотерики и паранормального опыта.

В тысяча девятьсот тринадцатом году у Жанны рождается первенец – Антуан.

В тогдашнем Сайгоне она – одна из самых влиятельных личностей французского сообщества. За ней идут, ее слушают, ею восторгаются и коренные жители – благодаря ее борьбе с колониальной властью, – и французы. Дар ясновидения, астральные путешествия, связь с прежними „телесными оболочками“ – все это позволяет ей собирать вокруг себя толпы экспатов, увлекающихся спиритизмом. Недоброжелатели пытаются очернить ее, утверждая, будто она шарлатанка и служит черную мессу, но это никак не может ей навредить: ей оказывают мощную финансовую и политическую поддержку.

В тысяча девятьсот семнадцатом году Жанна разводится с Этьеном Роже и возвращает себе девичью фамилию. Ее родители умирают. Как единственная дочь, она наследует все плантации. Вскоре после этого она отправляется в Бенгалию, чтобы поэкспериментировать с выращиванием каучуковых деревьев. Ее ждет неудача. Но она открывает для себя индийскую духовность и, избавившись от оков христианской догмы, буквально расцветает в индуизме. Ей снятся покойные махатмы, она получает послания от умерших свами, входит в экстатическое состояние, которое может длиться целых двенадцать часов (тогда ее тело становится холодным как лед), начинает писать…

Именно в Калькутте она знакомится с будущим вторым мужем, Полем Дорати, французским журналистом из Пондишери, также влюбленным в индийскую культуру. В тысяча девятьсот двадцать третьем году она рожает второго сына – Жоржа, позднего ребенка, так как ей уже сорок лет.

Несколькими годами ранее она создала духовное братство – Ронду – Ekati brtta на бенгальском.

Что такое Ронда? Сообщество, в котором смешались христианство, буддизм, индуизм, йога и даже некоторые ритуалы франкмасонства. К этому Жанна добавляет веру в паранормальные явления – общение с мертвыми, связь со своими прежними воплощениями… Общая идея этого мистицизма заключается в том, что все известные религии – только лишь разные грани высшей, единственной и невыразимой истины. Истины, которую не надо проповедовать: по ней надо жить.

Чтобы держаться нужного направления, Жанна получает советы и послания от давно умерших индийских мудрецов, европейских святых и магов. Она общается с ними в снах, а потом делает заметки. Она считает себя простым проводником священного знания, исходной Традиции. Таким образом, Ронда защищает все человеческое братство и борется с материализмом нашего века.

Движение быстро набирает обороты. Приверженцами его идей становятся экспаты, а также индусы, очарованные блестящей и утонченной интеллектуалкой. Вскоре Жанна оказывается во главе секты, насчитывающей тысячи последователей. Она снова разводится – у нее больше нет времени на, так сказать, земную жизнь. Она должна заниматься своим делом, своим учением.

Она требует называть себя „Матерью“ – или „Ма“, – считая себя реинкарнацией „божественной матери“, Шакти, олицетворяющей духовную энергию индийских божеств, их супругу. „Мать“ – это совокупность всех их супруг, но не только. Она же и вместилище гьяны – знания, позволяющего освободить душу. Состояние мокши, когда человек освобождается от действий закона кармы, доступно при жизни и в этом мире, но при условии, что вы упорно работаете над собой. Божественная энергия находится глубоко внутри нас, в каждой клетке тела.

В это время Мать организует даршаны – поездки, дающие возможность лицезреть и касаться Учителя, – по всей Бенгалии, а потом и по всей Индии. Каждый раз ее сопровождают сотни волонтеров, которые занимаются приемом верующих – питанием, ночлегом, уходом за больными. Настоящая армейская логистика. Мать – духовный наставник, но она также обладает талантом управленца. Она тщательно выстраивает собственный образ и старается очаровать своих „детей“, как именуются ее последователи. В Индии все видели толпы босых паломников с цветочными гирляндами на шее, ожидающих, когда можно будет лицезреть Богиню во время ее даршана на стадионе или в большом шатре.

В конце тысяча девятьсот двадцать девятого года Мать продает все свои земли в Индокитае и уезжает из Калькутты. Ей нужно больше пространства. Она покупает участок в двухстах километрах к северо-западу от Калькутты и на вершине холма Сусуния возводит свой „город“. Отныне это место площадью в тысячи гектаров становится ее „Королевством“. Жители местных индийских деревень также присоединяются к числу адептов учения этой духовной наставницы.

Ее враги утверждают, что она создала капиталистическое предприятие с непрозрачным управлением, приносящее миллионы рупий, и что она – всего лишь одна из многочисленных шарлатанок и шарлатанов, которыми кишит Индия. Говорят, что она присваивает деньги, переводя их на свой личный счет, что ворует у крестьян землю, что промывает мозги своим наивным и легковерным ученикам. Ей нет дела до этих слухов. Отныне она живет, окопавшись в своем Королевстве, медитирует, слушает голоса загробных собеседников и пишет мемуары; ее мысли заносит на бумагу молодой секретарь Рене Сонье, которому Мать дала имя Хамса, что значит „лебедь“ (известная в индуизме фигура, на Лебеде летает сам Брахма).

Однако со временем возникают и другие, более серьезные обвинения. Говорят об изнасилованиях, подозрительных смертях, об истязании учеников. Личность Матери таит в себе темную сторону. Авторитарная, тираничная и импульсивная, она без колебаний использует телесные наказания и практику умерщвления плоти, вдохновленная примером христианских мучеников. Однако каждый раз следствие быстро закрывают. Внутри Ронды царит закон умолчания, и ничего узнать невозможно.

На вершине неприступного холма живет вегетарианская община – это тысячи ашрамитов, которых возглавляет другой француз, родом из Оверни, Шарль Обена – отставной полковник французской армии, лозоходец и ясновидящий.

Мир Матери процветает – пожертвования почитателей текут потоком. На холме Сусуния она использует свой опыт земледелия для ведения сельского хозяйства. Со всех уголков Индии и Европы приезжают ученики. В городе есть буддистское святилище, христианская церковь, индуистский храм: все тот же синкретизм…

О Матери идет молва, будто она никогда не спит. С полуночи до рассвета она пребывает в особом состоянии, в своего рода йогическом трансе, во время которого ее освободившийся разум получает послания из другого мира. Говорят, что тогда ее сердце останавливается. Это похоже на пульсирующую смерть, на каталепсию, которая возвращается с наступлением ночи.

В одну из таких ночей Мать получает послание о том, что скоро ей явится Избранный. Общину возглавит реинкарнация знаменитого махатмы. Именно Шарль Обена в тысяча девятьсот тридцать шестом году обнаруживает в Королевстве редкую жемчужину: необыкновенной красоты мальчика по имени Гоппи, сына бухгалтера-брамина. По словам Обена, ему двенадцать лет и ему обещано, что он станет „Наставником мира“, объединив в себе Майтрейю[123], Христа и индуистских божеств.

Мать официально усыновляет Гоппи. После обучения во Франции он возвращается в Королевство, где ему прививают ценности Ронды и учат при любых обстоятельствах демонстрировать отстраненность духовного лидера.

Жанна де Тексье создает новую ассоциацию – орден Леванта, который должен заняться обучением нового лидера. Гоппи меж тем продолжает обучение. Как и Мать, он получает духовные послания, слышит внутренний голос, который направляет его действия, постигает свои прошлые жизни. Никакого сомнения: Гоппи действительно является Учителем, которого ждала Ронда.

Однако в шестнадцать лет с молодым человеком происходит неожиданная метаморфоза: он распускает ассоциацию своих адептов и уходит из Ронды. Он следует своей дорогой, распространяя парадоксальное учение, отстаивая свободу духа и убеждая других в бесполезности гуру. Теперь тот, кто сам себя называет Саламат Кришна Самадхи, утверждает: „К Истине можно прийти только одним путем: своим собственным“.

Это очень тяжелый удар для Ронды, которая теряет лицо, особенно перед своими адептами. Как объяснить, что Учитель, избранный сообществом, отказывается от этой роли и к тому же отрицает важность ашрама вообще? К этому добавляется еще одна проблема: в Ронде завершается специальное расследование. Шарль Обена арестован полицией Западной Бенгалии по обвинению в изнасилованиях и педофилии. У людей развязываются языки. Поговаривают о десятках пострадавших. Есть также сильные подозрения, что Обена насиловал юного Гоппи во время сеансов, призванных пробудить в последнем память о „прежних воплощениях“.

Мать замыкается в себе, не покидает свою виллу, отказывается от всех даршанов. Королевство становится запретной зоной, недоступной для посторонних. Разочаровавшись, многие ашрамиты покидают Королевство. Мать теряет свою роль гуру; она становится затворницей, в одиночестве продолжая свои искания.

В последние годы она якобы разрабатывала некую совершенную йогу, направленную на „пробуждение света в каждой клеточке тела“. Но никто не знал, в чем сущность этого учения. Никто, кроме Хамсы, который каждую ночь по-прежнему записывал мысли и методы своей наставницы.

Физическая смерть матери в шестьдесят пять лет никого не удивила. Говорили, что она болела. Время от времени она уезжала в Париж лечиться. Однако до сих пор в точности не известно, от чего она умерла. Одно можно сказать наверняка: никто в ашраме не верит в ее смерть. Верные убеждениям своей общины, все думают, что Мать еще вернется в другой личности. Ее учение о „Сверхразуме“ не может умереть…

Но не исключено, что эта смерть как-то связана с соперничеством внутри общества. Так, установлено, что Хамса сбежал, забрав драгоценное духовное наследие Матери. Чего он боялся? Что на самом деле содержалось в ее посмертном послании? На сегодняшний день мы не знаем, где скрывается Хамса. Расследование продолжается».

Мерш оторвал глаза от страницы и с досадой заметил:

– Это ничего не проясняет.

С этими словами он зажег новую биди. Николь сделала то же самое. Пламя спички в этой бумажной вселенной заставило ее содрогнуться. Казалось, никто здесь не боится пожара. Как будто эти знания, эта информация, эта подробная история Бенгалии находились в привычной гуще сражения, под постоянной угрозой исчезновения.

В эту минуту снова появился писец, нагруженный реестрами и книгами записей:

– Вот все, что я смог найти касательно Ронды. Похвалы, критика, поношения, бенгальская рутина.

Мерш забрал у индуса всю кипу и сунул ее в руки Николь:

– Это тебе. Меня уже тошнит от этих древних историй. Пойду прогуляюсь.

111

Эрве приметил его еще накануне.

Обычно в полдень жара становится невыносимой и все прячутся в тени патио. Это летаргический час в сообществе, которое и без того не очень-то оживленное.

В этот момент и появился парень. Современная бенгальская версия: рубашка с воротником на пуговицах, безупречно сидящие джинсы, щегольские новые кроссовки… Возраст от двадцати до тридцати, уверенный в себе, с волосами черными, как кусок сланца, и короткой бородкой – не как у сикхов, а скорее в стиле Че Гевары. Он также носил массивные очки по индийской моде – в черепаховой оправе цвета охры, которые делали его голову квадратной. С сумкой на плече, он напоминал студента какого-нибудь университета в Калькутте – прилежного и из хорошей семьи.

Короче говоря, он совсем не походил на того, кем был в реальности, – на дилера этих леди и джентльменов. Эрве сразу его раскусил. Заметно нервничая, парень переходил от группы к группе, выслушивая пожелания и меняя рупии на пакетики, которые доставал из своей сумки, как из небольшого рога изобилия.

В этот понедельник после обеда Эрве тоже сделал ему знак. Через секунду индус стоял перед ним в своих кроссовках, как Кот в сапогах.

Нескольких слов по-английски оказалось достаточно, чтобы оба перешли на язык Мольера.

– Ты говоришь по-французски? – удивился Эрве.

– А также по-испански, по-итальянски и по-немецки.

– Где ты выучил столько языков?

Парень хмыкнул, словно чихнул.

– Благодаря им, – ответил он, указывая на волосатиков, маявшихся в тени. – В моем ремесле способность приспосабливаться – ключ к успеху.

Он сказал это с предельной серьезностью. Его большие черные глаза блестели за стеклами очков.

– Как тебя зовут?

– Шахин, а тебя?

– Эрве.

– Рад знакомству, Эрве.

Он горячо пожал ему руку, а потом заговорил о погоде: муссон прошел и снова настало пекло. У Шахина был акцент. Сильный акцент. Особенно страдало «р», которое звучало как легкое и воркующее «л» – воздушное, как свежий ветерок. Что касается зубных согласных, они щелкали, как каблуки в танце фламенко. Словом, Шахин говорил по-французски с кастильским акцентом.

– У тебя есть ЛСД? – перебил его Эрве.

– У тебя есть деньги? – в тон парировал индус.

– Нет.

Дилер опустился на одно колено. Как спринтер на старте.

– Любишь издеваться, да? – сказал он, снова чихая от смеха.

– Я говорю тебе правду, вот и все. – Эрве указал на стоящего вдалеке Мерша; тот, не снимая с плеча сумки, разговаривал с сикхом. – Вон тот парень – мой брат. Это он занимается финансами в поездках. Но просить его бесполезно: он никогда не оплатит мне даже самого маленького путешествия в страну кислоты.

– Ну и что?

– А то, что я взываю к твоей щедрости.

Новая усмешка, новое чихание.

– Ты прав. Мы, индусы, любим индульгенции.

– Индульгенции?

– В пятнадцатом веке в ваших прекрасных странах Европы люди были готовы платить огромные деньги, чтобы договориться с Богом и сократить себе пребывание в чистилище. Мы же, индусы, остаемся здесь, постоянно стараясь облегчить нашу карму.

– Не понимаю, при чем здесь я.

– Новости распространяются быстро, – прошептал очкарик. – Я был бы рад добиться благосклонности Матери.

– В таком случае, – прошипел Эрве, – можешь идти к черту.

– Зачем ты так, товарищ?

Парень незаметно выхватил что-то из своей сумки и сунул в руку Эрве:

– Подарок. Не будем больше об этом.

– Почему?

– Просто так.

Эрве внимательно рассматривал лежащий у него на ладони кусочек промокательной бумаги цвета увядшей розы, который напомнил ему пистон для игрушечного пистолета из детства.

– А что это?

– Триста микрограмм ЛСД – двадцать пять. Чистого, как вода Ганга. Ты его уже пробовал?

– Нет.

– Тогда найди себе компаньона. Это мощно.

– Путешествие – оно ведь для одного, разве нет?

– Да, но от этого ты отойдешь не раньше чем через пять часов. Осторожней на дорогах.

Эрве сунул квадратик в карман:

– Спасибо, Шахин.

Тот резко встал:

– Передай от меня привет Матери.

– Что ты такое болтаешь?

– Под кислотой ты получишь доступ к гиперсознанию, вернешься к своим прежним жизням…

Шахин со своим видом отличника ронял слова, которые вызывали у Эрве смятение. Порыться в памяти? Посмотреть, что можно из нее выудить, открыв окна и вытряхнув коврики…

О том, чтобы встретиться там с Матерью, не могло быть и речи. У него не было ничего общего с этой пожирательницей душ, к тому же их никогда не знакомили. Зато он очень надеялся, что у него оживут давнишние воспоминания о бабушке. Одетта Валан наверняка кое-что знала. Она пережила какие-то тайные, табуированные эпизоды, объясняющие теперешний хаос. После двух дней размышлений он даже убедил себя, что она знала Мать. Это было единственное объяснение, единственная возможная связь. Вот почему ему приснилась эта женщина в интерьере тридцатых годов… Это был не сон, а воспоминание. Однажды он ходил с бабушкой к Жанне де Тексье.

Не забыл он и фигуру в гимнастическом костюме в саду, белом от молний: мужчину без лица и в фуражке, как в его худших снах, где он склонялся над детской кроваткой – без сомнения, над кроваткой Эрве.

План: находясь под воздействием ЛСД, вытащить из памяти, как вытаскивают обломки судна из тины, свои самые первые воспоминания.

– Шевелись! Мы идем.

Перед ним стоял брат в той же позе, что и Шахин: засунув большой палец за ремень сумки.

– Куда?

– На похороны Саламата Кришны Самадхи. Я только сейчас узнал, что они состоятся сегодня днем.

За долю секунды Эрве догадался, что кремация будет происходить в Калигхате, там, где садху ели человечину.

– Я не хочу туда идти.

– Почему?

– Это… страшное место.

Мерш провел рукой по его волосам:

– Ну не будь ребенком. У нас нет выбора.

– Почему?

– Почему?! – повторил Мерш, повысив голос, словно ответ был очевиден. И как будто только сейчас заметил Шахина. – Ты кто?

– Я? – улыбнулся торговец. – Я – парень, который может обеспечить вам на кремации место в первом ряду.

112

– Мы возьмем лодку.

– Что? Но мы же еще не приехали в Калигхат!

Тем не менее они попросили таксиста сделать крюк, чтобы не попасть в квартал, где происходили кремации. Они выехали на набережную, но очень далеко от места церемонии.

– Мы доберемся туда по реке, – уточнил Шахин. – Пешком туда не дойти. Там уже несколько тысяч верующих. Все прилегающие улицы запружены толпами. Поверьте мне.

Индус был прав. Он уже делал знаки какому-то полуголому субъекту, вероятно факельщику, с черными от грязи ногами, похожему на одноглазого пса. Они сговорились на бенгальском о цене, и Мерш, как обычно, достал свои рупии.

Он не знал точно, что будет искать на этих похоронах. Самого убийцу? Членов Ронды? Или что-то особенное, что даст ему подсказку? Он держался за это расследование, как бербер за своего верблюда. Он брел через пустыню – пространство, лишенное дорог и ориентиров, – и должен был продолжать путь, не обращая внимания на пересохшее горло…

Лодочник, пробираясь между выброшенными на мель грудами мусора, остановился у суденышка, которое наполовину торчало из воды и было так густо покрыто зеленой плесенью, что смахивало на кучу водорослей.

Он отвязал швартовый трос и бросил его в сторону.

– Ты уверен, что эта посудина доплывет до места погребения?

– Без проблем.

И действительно, на воде лодка словно ожила. Длинная, как бамбуковый лист, она скользила подобно бумажному самолетику.

Каждую секунду Мерш испытывал такое ощущение, словно он прикасается к чувствительным точкам этой страны безумных. Он был мастером акупунктуры, который старается, колет пациента иголками, но толку от этого чуть. Он улавливал подспудные вибрации огромного неспокойного тела с его скрытой энергией, но был не способен постичь логику его существования. Теперь, плывя среди речного ила в компании индуса, стоящего, как гондольер, сзади с веслом, и трех спутников, что сидели в лодке, тесно, как горошины в стручке, прижавшись друг к другу, он наслаждался неожиданным покоем, стараясь не замечать окутывающей их знойной дымки.

Но это была не дымка. Это был дым от костров, горящих в двухстах метрах от них. Индия никого не оставляет в покое. Мерш, бросивший взгляд на берег, был застигнут врасплох новым ошеломительным зрелищем.

На серых ступенях клубилось грязно-оранжевое пламя. Вокруг каждого костра копошились голые и черные, как палочки солодки, индусы, которые поддерживали огонь, вороша уголь длинными шестами и подгребая куски падающих на землю тел. Это галлюцинаторное видение периодически исчезало из глаз, стыдливо маскируясь дымным туманом, поднимавшимся от костров.

Шахин встал и опытным глазом окинул берег. И хотя у него не было бинокля, стоял он как пират на капитанском мостике, оценивающий противника.

– Это домы, – объяснил он. – Особая каста неприкасаемых. Они единственные, кто может притрагиваться к трупам…

Николь, несмотря на мрачный характер их маленького круиза, поспешила поделиться своими знаниями о Востоке:

– Но ведь положение неприкасаемых намного улучшилось, правда?

Мерш не верил своим ушам: опять она за свое? Слишком поздно: Шахин, который еще в такси замучил их философскими рассуждениями о Бенгалии и ее особом положении в Индии, с готовностью подхватил эстафету.

– Можно сказать и так, – подтвердил он. – Новая конституция защищает их и позволяет сделать исключительную карьеру. К тому же министр внутренних дел, который разработал эту конституцию в сорок седьмом году, – Бхимрао Рамжи Амбедкар – сам был неприкасаемым. Впрочем, этот выдающийся юрист так и не смог ни войти в дом к представителю другой касты, ни выпить с ним воды из одного колодца. Тысячелетние традиции сразу не изменишь. Статус, точнее, отсутствие статуса у неприкасаемых идет из Вед и других священных текстов: они там вообще не упоминаются. Их не существует. Они – ничто. Это проблема не социальной страты, а чистоты. Хотя Ганди и называл неприкасаемых «Хариджан» – «дети Бога», – они по-прежнему остаются нечистыми. Не так давно, когда тень одного из них коснулась брахмана, тому не оставалось ничего другого, кроме как убить несчастного, чтобы смыть с себя пятно.

– Кажется, тебя этот вопрос горячо интересует, – сказала Николь с полуиронией-полувосхищением.

– Возможно, потому, что я сам неприкасаемый. Мы подъезжаем.

Они повернули к берегу, и все одновременно увидели, как выглядят пышные похороны в Бенгалии.

Были сооружены четыре костра, высотой напоминавшие башни. На каждом из них горел труп. Лопались мертвые головы, отрывались конечности. Зрелище было поистине ошеломляющим: вокруг этих башен, похожих на сложные катапульты, карабкались по лестницам домы, подбрасывая в пламя топливо.

Сцена выглядела одновременно средневековой и сверхъестественной – что-то среднее между аутодафе святой инквизиции и языческим ритуальным костром. Но самым впечатляющим были тысячи паломников в белых одеждах на соседнем склоне, которые внимательно наблюдали за происходящим.

По мере того как лодка приближалась к берегу, Мерш видел их все отчетливее: они стояли или сидели на корточках, молитвенно сложив руки или обхватив ими голову. Все как будто находились во власти транса. Вокруг царила полная тишина: не слышно было ни вздохов, ни плача. Люди пришли не оплакивать мертвых, а проститься с телесной оболочкой Саламата Кришны Самадхи в надежде, что Учитель вскоре явится им в другом обличье.

Лодка причалила к берегу. На этой стороне могли находиться только участники церемонии – голые по пояс брамины с перекинутым через плечо шнуром-упавитой.

Шахин выбрался из лодки и спросил:

– Кого именно вы хотите увидеть?

– Членов Ронды, если таковые здесь присутствуют.

Неприкасаемый помог Николь и Эрве сойти на заплесневелые каменные плиты пристани.

– Они здесь, не волнуйтесь! И даже на почетных местах!

113

Мерш поднялся по ступеням, и зрелище предстало перед ним во всех подробностях. Как это часто бывает, то, что издалека кажется величественным, вблизи производит почти жалкое впечатление. Кособокие костры угрожали рухнуть еще до того, как полностью прогорят. Предварительно омытые тела горели словно бы нехотя; по мере того как их охватывало пламя, становились видны алые следы на одежде мертвецов – несомненно, погребальные символы.

Стоящие вокруг брахманы пели, дули в раковины, хлопали в ладоши; на них, как вулканический дождь, падали угольки. Стриженые или с волосами, забранными в сальный пучок, с красными цветами на голове, с сильно накрашенными, почти наштукатуренными лицами, уже покрытыми мелкими трещинками, они выставляли вперед круглые, как тыква, животы. Натертые мазями и священными порошками, эти люди кружились в каком-то мистически-комическом танце.

Наблюдая за этим странным действом, Мерш почувствовал в его участниках-индусах некоторую надменность и бесконечное презрение ко всему земному. Их не интересовали логика и результаты, главное для них заключалось в чем-то другом. Они воспринимали мир свысока. Они находились над схваткой.

– Сюда, – позвал Шахин.

Пламя хлопало, как флаги на ветру, дым яростно клубился. Запах жареного мяса отравлял воздух с каким-то первобытным ликованием. Мершу он был хорошо знаком. В Алжире им не раз, чтобы скрыть следы бесчинств, творимых соратниками, приходилось поджигать целые деревни, складывая трупы внутри домов, чтобы их смерть выглядела естественной.

Во главе с Шахином они поднялись выше по ступеням и, пригибаясь, как опоздавшие на киносеанс зрители, обошли индусов.

Многие мужчины лежали ниц, женщины набрасывали на голову сари, чтобы скрыть лицо. Рисовое поле человеческих существ, расчерченное полосатыми террасами белых туник и цветочных гирлянд. И среди этой толпы – несколько зевак, одетых по-европейски, обвешанных камерами и фотоаппаратами: журналисты, а также полицейские, тоже в белом, но опоясанные кожаными ремнями и в беретах.

– Люди из Ронды здесь, – прошептал Шахин, – и, разумеется, в первом ряду.

– Почему «разумеется»?

– Кришна Самадхи порвал с ними, но уважал ценности Ронды. Что касается самих ашрамитов, то они всегда утверждали, будто простили секту соперников.

Мерш наблюдал за группой привилегированных зрителей, стоявших слева на ступеньке, ближайшей к костру. Ничто не бросалось в глаза, ничто не выделяло их среди остальных.

– Как ты их узнал?

– Они носят специальные рубашки без швов. Их одежда должна выражать единство, свободу…

– Их гуру здесь?

– Хамса? Нет, он никогда не покидает ашрам.

Это имя что-то говорило Мершу, если только он не спутал его с каким-то другим. В Индии чуть ли не каждое слово заканчивалось на «а».

– А кто здесь есть?

– Махант ашрама. Второй номер в списке, если угодно. Падма.

Вот оно что…

– Ты его знаешь?

– Его все знают.

– Я имею в виду – лично.

– Нет. Они живут замкнуто на Сусунском холме. В Королевстве проживает более трех тысяч ашрамитов.

Мерш сделал шаг влево:

– Пойдем, познакомишь нас.

Шахин схватил его за руку:

– Ты уверен?

Мерш обернулся – теперь улыбался он:

– Успокойся, я знаю, как себя вести.

Делегация Ронды состояла из пятерых мужчин и трех женщин. Их рубашки действительно были особенными: туники из единого куска ткани, ниспадающие до колен и придававшие им сходство со скульптурами святых, украшающими порталы христианских соборов.

Шахин заговорил с маленьким и тощим как палка индусом с хохолком на затылке. Они говорили на языке, который Мерш не мог определить, – особый диалект?

– Позволь представить тебе Падму, – наконец сказал Шахин.

Полицейский машинально поклонился, согласно индусскому обычаю. Шахин произнес что-то непонятное, другой так же непонятно ответил. Мерш не мог отвести глаз от шевелюры Падмы – из-за нее тот был похож на хохлатую птицу.

– Что он сказал? – нетерпеливо спросил он.

– Сказал, что знает вас и знает, почему вы здесь.

– Это все?

– Сказал, что через Мать говорила Сарасвати.

– Что это значит?

– Сарасвати – богиня языка и знаний. Он говорит, что послание Матери не может умереть.

– Скажи, что я хотел бы задать ему несколько вопросов.

Ответ был краток:

– Сейчас не время и не место.

– Согласен, но мы преодолели восемь тысяч километров, чтобы получить ответы, и наше время на исходе.

Переводчик отработал на совесть; по осторожным модуляциям голоса Мерш догадался, что его просьба была максимально смягчена. Ни одно слово не прозвучало громче остальных…

– Он может уделить вам несколько минут.

Падма повернулся и в сопровождении своих учеников двинулся прочь. Толпа молча расступалась перед ними с каким-то укоризненным равнодушием.

Падма остановился у хижины, окруженной деревьями с оборванной листвой и корнями, погруженными в черные лужи. Разумеется, вокруг повсюду находились люди – сидящие на корточках, вялые, неподвижные. Это и была Калькутта: оккупированная зона, где человек, этот вездесущий захватчик, занимал всю землю сплошь.

– Что именно ты хочешь ему сказать? – спросил Шахин.

Мерш на самом деле не думал о том, как начать этот разговор. Он пошел ва-банк, рискуя поставить в тупик своего переводчика. Два убийства в Париже, тантризм, убийство Кришны Самадхи… Шахин перевел.

Лицо Падмы, пока он слушал Мерша и Шахина, не меняло выражения. Оно не выражало ничего. Вернее, Падма походил на ребенка, наблюдающего за насекомым, например за муравьем, который тащит на себе непосильный груз.

Махант спросил, есть ли у него доказательства того, о чем он рассказывает.

– У меня есть трупы. Это уже немало.

Шахин перевел и это. Падма ограничился кивком. Без привычного «да» или «нет», просто тряхнул своим высоким хохолком – вылитый какаду!

Казалось, махант размышляет. Мерш разбирался в людях, даже в их индийской разновидности, и мог более или менее догадаться, о чем они думают. Несмотря на монашеский вид и нарочитое безразличие, Падма выглядел удивленным – это означало, что он не знал предыстории. Он не знал об убийствах, о «танцоре» и прочем.

Под занавес Мерш позволил себе небольшую провокацию.

– Думаю, убийца – член Ронды, – сказал он. – Переведи.

Шахин покрылся крупными каплями пота – то ли от близости костра, то ли от слов Мерша, не менее жгучих.

– Он спрашивает, зачем приверженец Ронды пошел бы на такое злодейство? Девиз сообщества – всеобщая любовь.

– Этими убийствами преступник открывает некие двери.

Новый, как в пинг-понге, обмен репликами между Шахином и Падмой.

– Эти идеи относятся к области тантризма, – проговорил неприкасаемый. – Ронда не имеет ничего общего с этой практикой. Кроме того, зачем убийце открывать какие-то двери? И для кого?

Не отвечая, Мерш поманил пальцем Эрве и попросил его закатать левый рукав. Падма побледнел, как будто увидел привидение… и в каком-то смысле так оно и было.

Его губы задрожали, глаза наполнились слезами.

Наконец он заговорил.

– Он приглашает вас в Королевство, – перевел Шахин. – Предлагает вам автомобиль с шофером. Говорит, что надо продолжить эту беседу, но на Сусунском холме, на территории Матери. Вы будете приняты как ятри, то есть как религиозные деятели.

«Только этого нам не хватало, – подумал Жан-Луи. – Братство заманит Эрве в ловушку, как зайца в капкан».

– Мы с радостью приедем, – сказал он, почтительно кланяясь.

И шепнул Шахину:

– Обговори с ним детали. Мы должны уехать завтра утром.

Мерш отступил назад, не сводя глаз с Падмы и его клики. Сказать «прощай» Калькутте, заблудиться в горах, прыгнуть в пасть волка. Действительно, худшая идея за день, но это, он не сомневался, была возможность подобраться к убийце поближе.

Члены Ронды уже исчезали в толпе, когда чья-то рука хлопнула его по плечу.

114

Мерш обернулся: какие еще сюрпризы его ждут?

Он увидел сикха стандартной внешности – то есть больших габаритов – в полицейской форме. Мужчина жестом предложил им следовать за ним. Это был скорее приказ, чем приглашение.

Оцепление охранников в хаки расчищало проход среди толпы паломников к сероватому, одиночно стоящему дереву. Мерш почему-то вспомнил о Масличной горе. Возможно, причиной тому были собравшиеся люди, возможно, цвет полицейских мундиров – в любом случае присутствие полиции его не удивило, как и допрос, от которого он не собирался отказываться. Под листвой цвета лишайника их ждал маленький человек в черном костюме. Цвет его лица также напоминал давленые маслины. Этот субъект состоял из двух частей: верхней половиной он походил на гуру – длинная седая борода, пронзительный взгляд, сурово сдвинутые брови, а нижней – выцветшим костюмом, испачканным галстуком, пожелтевшей рубашкой, лопающейся на брюхе, – на провинциального нотариуса.

Когда французы почти приблизились к нему, он поклонился и пробормотал несколько слов по-бенгальски или на другом языке – во всяком случае, им неизвестном. Мерш подумал, что если бы на человечке была кипа, то он бы выглядел почтенным раввином.

– Рад знакомству, месье Мерш.

Жан-Луи не знал, что его удивило больше: что индус говорит по-французски или что он знает его имя. В замешательстве он сказал себе, что все это – часть одной и той же тайны.

– Кто вы? – резко спросил он.

– Рави Мукерджи. Я работаю в Центральном бюро расследований.

Индия насчитывает добрых два десятка штатов, и не было ничего удивительного в том, что в дело вмешалась федеральная полиция.

– Мы хотели бы задать вам несколько вопросов, – продолжал человек в черном.

Ну разумеется… Невозможно, чтобы их пребывание в Калькутте по-прежнему оставалось незамеченным, так что посещение похорон жертв бойни было не самым мудрым поступком.

– Какие вопросы? – спросил Мерш, чтобы не капитулировать слишком рано.

– Не здесь, – ответил тот. – В полицейском участке.

Произношение Рави Мукерджи отличалось от произношения Шахина – к слову сказать, мгновенно испарившегося при виде полицейского галуна; его французская речь качалась, как старая лодка, грозя затонуть при каждом слоге.

«Однако, – думал Мерш, шагая за стражем порядка и его стойкими сикхами, облаченными, несмотря на пекло, в мундиры. – Все тут говорят по-французски».

– Туда, – сказал федеральный агент, указывая на мощеную дорогу, выходящую к склону, где стояла целая стая полицейских машин.

Мерш, продолжая ползти вверх, спросил:

– Где вы выучили французский?

Мукерджи самодовольно хмыкнул:

– Мы, агенты ЦБР, работаем по всей Индии. Я много лет служил в Пондишери. Там считалось большим шиком петь в оригинале песни Шарля Трене…

115

Попав в полицейский участок, расположенный возле храма Бирлы Мандира на проспекте Ашутош Чоудхури, Мерш с удивлением обнаружил, что здесь царит та же семейная атмосфера, что и у него в парижском участке.

Была, конечно, своя специфика: запах пряностей, прожаренных солнцем, или босые парни в вечных белых пижамах, спящие под столами, но в остальном царила та же скука, то же ощущение бесконечного ожидания…

Одни полицейские в форме дремали за своими столами, другие, зевая, заваривали чай – в точности как готовят кофе в Париже на набережной Орфевр. Весь этот маленький мирок был слегка растрепан лопастями вентиляторов, как и тот, что обосновался на набережной Орфевр на вечном сквозняке.

Мукерджи чувствовал себя здесь явно не в своей тарелке. Он нерешительно повел их в свой кабинет, а точнее, в маленькую, явно проходную каморку с колченогими стульями и пыльным окошком.

Мершу пришла в голову мысль, что он может переломить ситуацию: хотя их привели сюда для допроса, это был подходящий момент, чтобы самим задать несколько вопросов. Кто знает? У Мукерджи, возможно, есть досье на секту Саламата Кришны Самадхи или, что еще лучше, – на Ронду…

Все расселись, и Рави Мукерджи начал с выяснения формальностей: цель приезда в Индию, род занятий, владение английским. И главное – причина посещения погребения жертв, которых они не знали.

Мерш попытался сочинить правдоподобное объяснение, позволив себе немного пооткровенничать. Он рассказал об убийствах Сюзанны и Сесиль и признал, что занимается этим делом неофициально: сам он полицейский, а Эрве и Николь – друзья убитых девушек. Они хотят найти убийцу. Чтобы объяснить связь между этими преступлениями и их путешествием в Индию, он упомянул Гупту и самоубийство садху.

– Мы в курсе, – спокойно отозвался Мукерджи.

– В курсе чего?

– Смерти Чаби Кумара – садху, о котором вы говорите.

Наконец-то он назвал имя человека-факела. Это была мелочь, но она удовлетворила Мерша. Ему нравилось, когда фрагменты пазла вставали на место. Маниакальность сыщика…

– Чаби Кумар был известен в Калькутте. Святой человек. Влиятельный монах. Причина его путешествия во Францию и его самосожжения – как это сказать по-французски? – не оставила нас равнодушными. Садху не совершают самоубийство, не говоря уже о том, что не летают на самолетах… Французская полиция знает о вашем… расследовании?

– Нет. Я взял отпуск за свой счет.

– Отпуск за свой счет, – повторил индус, улыбаясь. – У нас неделями работают без оплаты… Ладно. Что вам удалось обнаружить?

Пришло время блефовать и – особенно – затушевать роль Эрве.

– Не много. Предполагаю – но это только гипотеза, – что убийца двух молодых француженок убил также Кришну и его людей.

– Что вас навело на это?

– Способ убийства.

– В морге я видел тела. Эти укусы… Вы можете объяснить их происхождение?

– Нет, – соврал Мерш.

– Вы знали о связях Кришны с Чаби Кумаром? Вы приехали в Калькутту для того, чтобы встретиться с ним?

– Не только. Нас также интересует Ронда.

– Ронда… Да, конечно.

На каждой фразе Мукерджи утвердительно кивал с видом человека, опережающего вас на два шага. Довольно неприятная манера.

– Убийца может быть адептом этой секты, – продолжал Мерш.

– Откуда вы это взяли?

– Интуиция, – сымпровизировал он.

– В Индии будьте осторожнее с этой вашей «интуицией», – возразил офицер, – она может завести вас далеко, а то и вовсе в тупик. Мы видели, как во время похорон вы беседовали с Падмой, махантом Ронды. Вы планируете съездить на Сусунский холм?

У Мерша не было причины скрывать это.

– Да.

– Зачем?

– Подышать атмосферой.

Мукерджи поднял указательный палец. У него были маленькие и широкие, но не пухлые руки – руки, закаленные огнем, привычные возиться с двигателем.

– Будьте осторожны, инспектор. Многие так и не вернулись из Сусунии.

Мерш рассеянно кивнул. Он рассчитывал на то, что ему удалось ввести индуса в заблуждение, и теперь спешил покинуть это жалкое подобие кабинета. Их ждало собственное, настоящее расследование.

Но Мукерджи открыл ящик стола и достал лист бумаги с машинописным текстом. Или это был телекс? Не говоря ни слова, он положил листок перед французом.

– Что это? – не выдержал Мерш.

Офицер повернулся к Эрве:

– Список пассажиров рейса «Эр Индия» от двадцать девятого мая. В нем есть ваша фамилия, месье Жуандо, а также имена Амитабха Мехера и Балачанда Капура – двух мужчин, убитых вместе с Кришной и его сестрой.

Мерша эти слова застали врасплох, но Эрве быстро нашелся с ответом:

– Я приехал в Калькутту первым, прощупать почву, так сказать.

Мукерджи покачал головой на индийский манер: казалось, что его лицо повернулось, а борода осталась на месте. Его забавляло такое количество лжи.

– Значит, вы знали Амитабха Мехера и Балачанда Капура?

– Мне удалось связаться с Кришной из Парижа. Он прислал мне двоих сопровождающих. У него была важная информация об убийстве моих подруг. По крайней мере, так он мне сказал.

– Понимаю. И вы поехали первым, не дожидаясь брата.

– Вам должно быть известно, что во Франции сейчас крупные беспорядки. На Жан-Луи, как на полицейского, была возложена большая ответственность за поведение… демонстрантов. Он не мог освободиться так же быстро, как я.

Новый кивок.

Жан-Луи гордился младшим братом: он сам не мог бы ответить лучше.

– Вы успели встретиться с Саламатом Кришной Самадхи?

– Нет.

– Где вы остановились в Калькутте?

– У него на вилле, но его самого там не было.

– А в ночь убийства где вы были?

– В отеле вместе с Жан-Луи и Николь.

– Вам повезло.

Мукерджи аккуратно убрал свой список в ящик стола. Жест типичного бюрократа.

Мерш воспользовался этим, чтобы перейти в контратаку:

– А у вас есть какие-нибудь зацепки в связи с этими убийствами?

Мукерджи провел рукой по бороде, – казалось, он гладит кошку.

– Такие же, как у вас, я полагаю…

– То есть?

– Ронда.

– Вы считаете, что убийца принадлежит к этой секте?

– Да.

– Почему вы так думаете?

Тонкая улыбка, фальшивое сожаление.

– Ничего не могу сказать: тайна следствия.

Мерш держал паузу, словно руку на тормозе. Это был один из его приемов во время допросов: создать своего рода воздушную тягу, чтобы заставить другого говорить. Однако он не был уверен, что его схемы работают в Индии.

– Здесь, – поддался Мукерджи, – секты растут, как плесень. Большинство из них существуют без происшествий и соответствуют, так сказать, нашей культуре. Я, например, член индусской секты Джайна.

– Джайнизм – это не секта, – вмешалась Николь.

Мукерджи поднял брови, словно только что заметил присутствие молодой женщины:

– Вам знакома цитата: «Разница между религией и сектой – в числе ее последователей»?

– Чье это?

– Мое.

Так, теперь джайнизм… Мерш читал о нем – буквально несколько строчек, – но мало что помнил. Кажется, джайны не прибегают к насилию, вплоть до того, что носят на лице маску, чтобы не проглотить насекомое и тем самым не прервать его жизнь.

Мерш не понимал, как это учение совместимо с работой следователя, которому время от времени приходится доставать оружие.

– Среди этих многочисленных братств, – продолжал индус, – Ронда не имеет хорошей репутации.

– В каком смысле?

– Ее история полна скандалов.

Мерш вспомнил арест Шарля Обена за педофилию, подозрения в изнасилованиях и жестоком обращении в братстве. Что еще?

– Могу вам даже признаться, – прошептал Мукерджи доверительно, – что моя роль в ЦБР касается главным образом сект. Мы давно наблюдаем за Рондой.

– Вы думаете, им есть что скрывать?

Индус от души расхохотался:

– Это как минимум. Я уж не говорю о неудачных аферах и психических манипуляциях.

– И что вы думаете?

– Я не думаю, я ищу.

– Считаете, что четверное убийство связано с оккультным прошлым секты?

– Без всякого сомнения.

Мерш понял, что́ стоит на кону. Между двумя командами – его собственной и Мукерджи – началась своего рода гонка. Победит тот, кто вытащит на свет подноготную общины.

Внезапно Мукерджи хлопнул в ладоши:

– На самом деле я пригласил вас сюда, чтобы вручить официальное уведомление.

– От чьего имени?

– От ЦБР, Калькутты, Западной Бенгалии. В общем, от Индии…

– Мы все – само внимание!

Мукерджи наклонился над столом. Его руки сплелись и стали похожи на канатные узлы.

– Поезжайте в Сусунию, проведите там несколько дней. Помедитируйте, позанимайтесь немного йогой и возвращайтесь к себе в Париж. Ваша попытка провести расследование делает вам честь, но, поверьте мне, эта история касается только Индии. В нашей стране – такой, какая она есть, – иностранцу ничего невозможно понять.

– Во Франции говорят проще: не лезьте не в свое дело.

– Да, это и есть смысл нашего совета. Будьте благоразумны. Иначе вы потеряетесь в Индии. Или, если позволите мне каламбур, Индия потеряет вас.

Стоя на пороге полицейского участка, индус попытался надавить на них еще раз:

– Хотите, я забронирую вам билеты на самолет?

– Благодарю вас. Мы сами этим займемся. Николь прекрасно говорит по-английски.

– В таком случае мне остается только пожелать вам счастливого пути.

Опять эта неуклюжая ирония… Мерш бросил последний взгляд на Мукерджи – тот замер на пороге, залитом лучами послеполуденного солнца.

Этот образ щуплого человечка в странном костюме, словно заточенного в духоте населенных призраками кабинетов, под лопастями вентиляторов, показался ему идеальным символом индийского мира – мира плохо освещенного, скрытого от посторонних глаз, апатичного и как будто равнодушного к западной действительности.

– Забудьте обо всем этом, – снова посоветовал Мукерджи. – Это индийские проблемы, которые даже нам, индусам, трудно решать. Спросите британцев: они несколько веков тщетно пытались управлять страной, которая была всего лишь сном…

116

Шахин ушел недалеко: он ждал их в патио гурдвары, чтобы получить оставшуюся плату за поездку на лодке.

Держа в руке пачку рупий, Мерш признался ему:

– Ты мне еще понадобишься.

– Зачем?

– Я ищу оружие.

– Какое?

– Пистолет или револьвер. Знаешь, где можно достать?

– Знаю, только ты мне не поверишь.

Мерша подмывало ответить, что он уже давно ни во что не верит, но он сказал только:

– Пошли. Все объяснишь по дороге.

Действительно, эту новость было трудно переварить: по словам Шахина, лучшими поставщиками оружия в Калькутте были не кто иные, как хиппи. Эти апостолы Любви и Мира привозили из своих поездок в Турцию и Афганистан топорно изготовленные подделки, а точнее – ненадежные самострелы, которые перепродавали в Индии.

– Тысяча пятьсот или две тысячи рупий за беретту или вальтер, – уточнил Шахин.

Они оказались на очередном базаре. Здесь, среди огромного скопления людей, обнаружились некоторые новые городские детали. Например, вдалеке виднелся огромный мост Хора – сооружение из стальных балок, похожее на детский металлический конструктор. Женщины жевали завернутый в листья бетеля орех арек, от которого у них распухали и воспалялись губы… В этой толпе все они выглядели как кровожадная богиня Кали…

Но больше всего в этом квартале его поразило разнообразие обличий. Наряду с индусами в традиционной одежде – дхоти, курте или рубашке с коротким рукавом в европейском стиле – попадались и богатые китайцы, чья желтая кожа на солнце стала оранжевой; непальцы – ни то ни се, индусы лишь наполовину; сикхи в высоких чалмах, похожих на многоэтажный торт; мусульмане в белых кепках-куфи; и кто-то еще, кого он не мог идентифицировать: некоторые мужчины были одеты в белое, другие – в оранжево-шафрановое, третьи носили на шее христианский крест…

По мере того как они углублялись в лабиринт переулков, менялся и внешний вид прохожих: вместо лиц – страшные морды горгулий, вместо силуэтов – скользящие тени. Они ловили на себе бегающие лихорадочные взгляды. Все это было хорошо знакомо Мершу: мир беспросветной нищеты, жизнь дна.

К тому же быстро вечерело. Внезапно Шахин, остановившись перед каким-то крыльцом, картинно хлопнул ладонью по деревянной двери – хлипкой, неприметной и источенной червями, как и всё вокруг…

С долгим скрежетом – вполне в духе здешней атмосферы – она отворилась, и на пороге возник бородатый европеец, из-за спины которого просачивался свет. По-видимому, Шахин был здесь своим человеком: мужчины не обменялись ни словом, ни жестом, но через секунду французы вошли в дом.

И чуть не задохнулись от вони. Да, тут наркоманы, бесспорно, могли дать фору индийцам. Если бенгальская культура ошеломляла пахучим шквалом пряностей и благовоний, то культура маргиналов брала запахами пота и пачулей, смешанными с каннабисом.

В полумраке Мерш разглядел расположенное справа патио, уже второе за сегодняшний день, но совсем не похожее на патио сикхов с их строгой архитектурой и чистотой. Скорее, это было место, куда сваливали мусор. Ослабевшие, унылые, едва живые путешественники, а вернее, потерпевшие крах неудачники, одурманенные наркотиками, валялись, бормоча что-то в полузабытьи, в лужах мочи, а то и чего похуже: питаясь одними специями, они полностью утратили контроль над собственным кишечником.

Большинство лежали на одеялах, почему-то искромсанных по краям в бахрому. Впрочем, Мерш почти сразу догадался, в чем дело: каждый раз, наполняя гашишем трубку, наркоман обматывал ее оторванным кусочком ткани, чтобы не обжечься. Одеяла стали чем-то вроде четок или билетной книжечки, по которым можно подсчитать число выкуренных трубок; судя по всему, их было до черта…

Наблюдая за бродягами, которые, похоже, участвовали в марафоне по курению гашиша (курили сутки напролет), Мерш вдруг понял, что Шахин исчез. Он прищурился, словно намереваясь уплотнить темноту и вытянуть из нее ниточку света. Оказалось, что Шахин отошел и теперь разговаривал с похожим на жердь индусом в национальной рубахе и с головой Иисуса Христа.

– Все в порядке, – сообщил Шахин, вернувшись. – Можем идти.

Мершу пришлось наклониться, чтобы следовать за ними по сводчатому проходу, напоминающему винный погреб – тот же запах влажного дерева, те же красноватые сумерки. Они достигли помещения, освещенного свисавшей на шнуре лампочкой; она раскачивалась в темноте, как маятник, изображая фею Динь-Динь[124].

Иисус обошел доску, положенную на козлы, и бережно развернул одеяло. Лампочка осветила целую гору беспорядочно наваленного оружия: «Люгер P08», МАТ 49, карабин М1, вальтер P38, карабинер 98 курц, нож «Кa-Бар», M1911…

У всего оружия были искривленные дула, и они вызывали в памяти перекошенные морды прохожих, тенями мелькавших в окрестных переулках.

– Можно? – спросил Мерш, показывая пальцем на товар.

– Do your thing[125], – ответил проводник и тряхнул головой, с которой посыпались вши.

Мерш взял «Люгер P08». Слишком тяжелый. Затвор погнут, спусковой крючок заржавел. Пистолет этого калибра особенно опасен для стреляющего.

– С вашими самострелами далеко не уедешь, – заметил он.

Христос ухмыльнулся:

– Как раз наоборот, умник. Наши «самострелы», как ты выражаешься, едут к нам издалека…

Мерш проигнорировал винтовки и протянул руку за M1911. Знаменитый кольт-45. Тот самый, которым он рассчитался с ублюдками из Службы гражданского действия. Он щелкнул затвором, открыл обойму, проверил ось ствола.

– Если эта штука – кольт-45, тогда я папа римский, – заключил он.

Мужчина фыркнул, встряхнув засаленными патлами:

– Ты начинаешь меня бесить. Или бери, или мотай отсюда. Если не нравится – иди покупай у копов в Калькутте.

Мерш вопросительно посмотрел на Шахина: полиция, выходит, была здорово коррумпирована, если продавала собственную артиллерию.

– Тут как повезет, – пробормотал индус. – Местные копы могут продать тебе оружие за бесценок, а могут и упрятать за решетку на несколько лет.

– Беру M1911, – вздохнул Мерш.

– Заметано, птенчик. С тебя сто долларов.

– Сто долларов?

– Патроны в подарок.

Мерш для приличия поторговался. В последний момент он взял еще «Ка-Бар» – американский армейский нож – и немедленно привязал его к икре. Еще минус двадцать долларов.

Он сунул пистолет в карман брюк, убежденный, что такая пушка, сляпанная афганскими крестьянами или турецкими пастухами из деталей от грузовика или из болтов от трактора, способна только на эффект устрашения.

Снаружи, в переулке, похожем на сточную трубу, Шахин вдруг сказал:

– Не езди в Сусунию.

Это прозвучало как название фильма.

– Да? А почему?

– Это опасно.

Мерш с бравым видом задрал рубашку и показал рукоятку кольта:

– Я способен себя защитить.

– Я говорю не о такой опасности.

Шахин приложил указательный палец к виску. Он уже отбросил свой тон скучающего гида.

– Это опасно… для головы. Из Королевства не возвращаются.

Мукерджи предупреждал его об этом. Индусы любят стращать – как будто у них в стране недостаточно реальных ужасов.

– Не беспокойся обо мне. Я и не такое видал.

Шахин устало махнул рукой.

– В любом случае, – негромко проговорил неприкасаемый, – пока дует муссон, вам ни за что не подняться на гору. Все кончится тем, что вы утонете в грязи.

117

Николь сидела в джипе и чувствовала себя не очень уютно. Водитель лихачил. Шел на обгон справа (что нормально в Индии, где водят по-английски), но также и слева и даже по прямой, игнорируя препятствия. Когда опасность была неминуема, водитель орал: «КАЛИ!», обоими кулаками давя на клаксон, и это чудесным образом помогало. Однако устроившаяся на заднем сиденье Николь не испытывала особенного страха. Страх – это когда еще есть надежда, когда еще опасаешься за свою жизнь. С какого-то момента девушка смирилась с тем, что это путешествие станет для нее последним.

Они весь день ждали «личный автомобиль», обещанный для поездки в Королевство, но в результате пришлось довольствоваться помятым джипом с рваным откидным верхом и большим запасным колесом, прикрепленным сбоку.

В пять вечера они наконец тронулись. Сначала пересекли пригород Калькутты – как всегда, многолюдный. Затем поехали по сельской местности – толпы не уменьшались. За любой кочкой виднелся человек, занимающий кусок земли. Ни одной пальмы без крестьянина, ни одного куста без захватчика. Индусы сновали повсюду, как тени.

Почему столько народу? Почему столько голодных ртов? Как эти равнины могли прокормить такую массу людей? Николь чувствовала жалость к этой почве – измученной, высосанной кишащими на ней детенышами. Как говорил Ницше, «у Земли есть кожа, и на ней живут болезни. Одна из них называется человек».

Они миновали зловещие заболоченные деревни, где собаки дрались с людьми за кусок падали, где живые мертвецы спали в месиве грязи, где над всем царствовали коровы – молчаливые, спокойные, уверенные в своих правах, наблюдающие, как подыхают вокруг них мелкие человеческие существа.

Затем наступили сумерки. Короткая передышка. Ловя последние отблески света, унылый пейзаж растворялся в золотых бликах; вокруг еще виднелись силуэты, но теперь они выглядели мазками кисти художника.

И все-таки кошмар не желал сдаваться.

На пыльной тропе (пыль в Индии особенная – это облако, которое не оседает, а висит в воздухе, как песчаная марь, и мешает двигаться) показалась окруженная чем-то вроде вулканического пепла процессия – воплощение истинного ужаса. Тени, вылезшие из-за деревьев, одушевленные лохмотья, уродство, опирающееся на костыли…

Водитель резко затормозил. Выскочив наружу, он начал подбирать камни и бросать их в приближающихся призраков, целясь в голову.

Ужаснувшись, Николь выбралась из машины и закричала на идиота-бенгальца:

– Так нельзя, прекратите!

Водитель, совершенно невозмутимо продолжая свое занятие, пустился в угрюмое объяснение. Он говорил по-английски, не переставая жевать бетель и выплевывая вместе со словами красноватую слюну.

– Что он говорит? – спросил Мерш, тоже выходя из джипа.

– Я не поняла, что-то о «серебряной принцессе».

Наконец до них дошло: «серебряная принцесса» – это проказа.

Они мгновенно вернулись в машину и поскорее оставили позади себя несчастных, которые держали в культях ржавые миски, глиняные черепки, цинковые плошки. До боли жалкими выглядели их усилия скрыть под брезентовыми капюшонами свои ужасные гнойники – розоватые, белесые и даже серебристые, поблескивающие в вечернем свете, как чешуйчатая броня.

Водитель, вновь посигналив, чтобы заставить их убраться с дороги, продолжал свои объяснения.

– Он говорит, что им нельзя ничего давать, – перевела Николь, – потому что кусочки, которых они коснулись, становятся «посланниками» принцессы. Еще он говорит, что их не нужно жалеть. Прокаженные платят за свои прошлые грехи. Это их карма.

Душа Николь бунтовала. Все эти истории циклов, реинкарнаций, безропотного фатализма – нет, это слишком просто. Слишком легкий путь к безразличию и апатии…

Наконец настала ночь, поглотившая все. И тогда возникло новое препятствие: дождь. Яростный стук капель, гипнотизирующий визг дворников, сметающих целые потоки воды, фонтаны луж из-под колес, подобные языкам битого стекла и долетающие до окон…

По сторонам тянулись деревни – жизнь на пониженной передаче… Индусы забирались кто куда, чтобы не вымокнуть: нелепая вроде бы попытка среди того, что все больше напоминало библейский потоп. Однако же они были у себя дома и из своих укрытий провожали джип пустыми глазами, как одурманенные богами наркоманы, для которых никто и ничто не представляет ни малейшего интереса.

Иногда машина проезжала через лес. Тогда Николь открывала окно и любовалась ветвями и листьями, которые так и норовили проникнуть в кабину. Джип тем временем продирался сквозь растительность, эту изобильную органическую вселенную с явно женским нравом, словно бы цеплявшую их своими космами мстительной ведьмы.

Николь всем телом ощущала ухабы, выбоины и камни. Она по-своему боролась с землей, небом и ночью. Впрочем, в этой нелегкой схватке она могла сделать не многое – разве что покрепче вцепиться в ручку дверцы. Девушка обливалась потом и чувствовала себя апельсином, из которого давят сок. По лицу у нее текли жирные слезы, и она испытывала тупую благодарность – все-таки она была еще жива…

В какой-то момент водитель остановился, готовый сдаться.

Николь, пошатываясь, выбралась прямо под дождь; вопреки всему ей хотелось пережить это приключение, не потеряв из него ни секунды.

То, что она увидела, ее ужаснуло: внизу, метрах в пяти, висел качающийся, как тарзанка, обезьяний мост, ведущий через ревущую в сумерках реку. Водитель снова сел за руль и в одиночку отправился к переправе. Трое французов смотрели ему вслед, надеясь, что он не собирается включить третью передачу и исчезнуть в темноте, бросив их здесь.

– Бардхаман.

Николь вздрогнула. Голос водителя. Она прищурилась, увидела нечто похожее на настоящий город и машинально посмотрела на часы: час ночи. Значит, она заснула…

Она взяла карту, которую они купили в Калькутте: понадобилось восемь часов, чтобы проехать сто километров. Это нормально или плохо? Николь не имела ни малейшего понятия. Она вышла из машины размять ноги. Неужели это и правда город? Надо же: дома, неоновые огни, рекламные вывески… Наверняка тут были и школы, и храмы, и торговые лавки… Пока что они находились на какой-то автозаправке: перед сараем стояли цистерны, по которым нещадно колотил дождь. Туалет? Лучше об этом не думать, если только не отважиться справить нужду в темноте, рискуя поскользнуться на мокрой глине и переломать себе ноги или помочиться на чью-то голову.

И тут она их увидела. Не прокаженных, нет – обычных деревенских жителей.

Даже в этот поздний час они сидели под навесом сарая, сбившись в кучу, как муравьи на куске коры. Опять эти черные томные глаза, эти окрашенные красным рты. Водитель, не говоря ни слова, заправил бак и расплатился. И сделал путникам знак садиться в машину.

Николь прислонилась к плечу Эрве с твердым намерением заснуть. Возможно, она уже не проснется – что ж, значит, так тому и быть.

В каком-то смысле это был бы отличный конец. Она бы погибла за свои убеждения, за своих подруг, за свои мечты…

118

Проснувшись, она обнаружила, что в машине никого нет. Было светло, но дождь не прекращался. Через мутные окна она увидела других членов команды, которые пытались сдвинуть с места их колымагу.

– Чего сидишь? – крикнул Мерш. – Выходи помогать!

Николь поспешно выбралась наружу, и лодыжки сразу обожгло ледяной водой. Она чуть не вскрикнула. Ливень был так силен, что с каждым вздохом она как будто глотала струю воды. Наступающий день нес страшный холод. Получалось, они оставили зной долин ради горной стужи.

Девушка бросила взгляд на пейзаж, который сильно отличался от того, что она видела до сих пор. Больше никакой желтой грязи, никаких мрачных равнин…

Вставала заря цвета стали; пышные окрестные леса искрились невиданным зеленым цветом. Эта зелень будоражила кровь, как при первой встрече с морем. Она дарила ощущение стремительного восстановления – нечто вроде естественного диализа.

Николь присоединилась к остальным, машинально отметив новые детали: они стояли на тропе из серой гальки, по которой текли многочисленные ручейки. Справа и слева торчали какие-то корни, росли кусты и гигантские папоротники.

Она послушно встала рядом с Мершем и Эрве и тоже начала толкать машину, чувствуя, как галька выскальзывает у нее из-под ног.

Уф… Они втроем выбивались из сил, пока водитель на полную мощность включал двигатель; из машины, смешиваясь с туманом, валил дым, но джип не двигался с места. Еще одна попытка… Наконец двигатель взревел и совсем заглох. Тишину заполнил плеск дождя, смешанный с воркованием ручьев. Вдруг Николь различила новый звук, похожий на какое-то липкое чавканье.

В ту же секунду она почувствовала ожоги по всему телу. Водитель высунул голову из окна и что-то крикнул на бенгали, или на урду, или на другом языке ужаса.

Обернувшись, Николь получила наглядный перевод: пиявки. Тысячи, десятки тысяч пиявок продвигались по серой гальке, ползли тесными колоннами, образуя черную реку, стремительную и вязкую, совершенно отвратительную.

Пугаться им было некогда: они уже дрались с этой мерзостью, которая проскользнула к ним под одежду и тихо высасывала из них кровь. Через миг они оказались почти голыми на утреннем холоде – срывали вместе с кожей отвратительных слизней с ног, с живота…

Водитель крикнул по-английски:

– Hurry up![126]

Перепачканные кровью, одолеваемые полчищами гнусных тварей, они снова начали толкать машину. Наконец, когда казалось, что джип окончательно увяз, колеса нашли какую-то невидимую опору и быстро завращались, а они, потеряв равновесие, рухнули головой в красноватый дождевой поток.

– Садимся! – приказал Мерш, срывая с плеч еще несколько черноватых кровожадных «нашивок».

Он, наверное, не отдавал себе в этом отчета, но его отданный по-французски приказ – приказ голого дикаря, облепленного пиявками, – звучал совершенным абсурдом.

Чуть позже неожиданно взошло солнце, разогнав ненастный мрак. Через несколько минут свет сиял повсюду. Вернулась свобода. Безмятежное голубое небо, сияющие вершины гор… Николь закрыла глаза, позволив себе расслабиться.

Ее разбудил толчок от резкого торможения. Черт, значит, она снова заснула. И надолго: был уже почти полдень. Машина снова остановилась. Новая проблема была серьезной – водитель заглушил двигатель.

– Что за ерунда! Опять что-то стряслось? – прорычал Мерш, вылезая из колымаги.

Оказалось, просто закончилась дорога. Путь им преграждала река. В грязной воде спокойно бултыхались буйволы. С другой стороны возвышалась гора, поросшая хвойными деревьями и колючим – не хуже корсиканского маквиса – кустарником.

Конец веселью.

В бескрайней солнечной пустоте раздавались лишь насмешливый плеск реки и обиженный крик птиц.

– We have to wait[127], – объявил водитель.

119

Настоящим сюрпризом стало то, что ждать пришлось недолго.

Конечно, до того как за ними приехали, они получили право на небольшую интермедию по-индийски: отлично организованную атаку обезьян – серых монстров с белыми мордами, которые с яростью бросали в них камни, ветки и все, до чего могли дотянуться, издавая при этом невыносимый визг и шипение, перепрыгивая с ветки на ветку, повисая вниз головой и задирая зад…

Николь была ошеломлена: эти звери выглядели такими перевозбужденными, словно наверху, в кронах деревьев, прямо с утра наглотались амфетаминов.

– Они под наркотой, – подтвердил водитель. – Это от какого-то растения. От какого – никто не знает. – И продолжил, как нечто очевидное: – Мать изучала силу растений. Нашла много замечательных, но так и не выяснила, что жрет эта сволота.

Внезапно он замолчал и выплюнул красноватую слюну. Приложив к глазам руку козырьком, он оглядел лесистый склон на другом берегу реки. Николь проследила за его взглядом. Какие-то люди, сидевшие верхом – возможно, на ослах, но таких маленьких, что всадники были едва видны над кромкой кустов, – спускались с горы по незаметной тропе.

Посланцы Королевства отличались от жителей Калькутты.

Даже с такого расстояния можно было рассмотреть их кожу цвета охры, парусиновые куртки военного покроя и красные шапки, похожие на фригийские колпаки.

Николь вздрогнула. Приключение продолжалось. Она подумала о Ричарде Бёртоне и Джоне Хеннинге Спике – британцах, которые обнаружили истоки Нила, и об Александре Давид-Неель, которой удалось проникнуть на Тибет, переодевшись мужчиной. Николь чувствовала себя равной им и уже мечтала, как напишет книгу.

Быстрое знакомство. После краткого намасте индусы выплюнули бетель и вскочили в седло. Конечно, помимо игры на фортепиано и балета, Николь занималась и верховой ездой. Но она никогда в жизни не видела таких кляч. Индия известна как родина двух прославленных пород – марвари и катиавари, но эти животные не имели с ними ничего общего. Они походили на мулов – карамельной масти и с челкой на глазах – и одним своим присутствием подтверждали то, что Николь чувствовала с момента пробуждения: трое путников попали в другую страну.

Ее скотинка была такой малорослой, что ноги Николь почти касались земли. Но самое нелепое зрелище являли собой оба брата, которые явно не учились в офицерской школе в Сомюре. Мул под Эрве понес его рысью среди кустов. Что касается Мерша, то он, пару раз обойдя мула кругом, попытался сесть в седло, но оказался задницей в луже.

В конце концов путешественники атаковали колючий маквис и последовали по земляной тропе, уподобившись портному, который ведет ножницы вдоль меловой линии. Лесная дорога была как шелк. Оставалось его только резать и резать, что они и делали, пока ткань перед ними не расступилась и не показалось Королевство.

Теперь они двигались шагом, и мысли Николь текли под стук копыт. Перед ней прошла вереница воспоминаний: фрагменты парижской жизни, майские демонстрации, затем – как жуткая операция по удалению опухоли – труп Сесиль, нападение «танцора», бойня на вилле Кришны… Эти сцены навсегда застряли у нее в мозгу.

По мере того как они поднимались, страшные картины уступали место сладким мечтам без начала и без конца, в которых образы Индии смешивались с горько-сладкими ссадинами ее западной души, парадоксальным образом приобретая пьянящий вкус. Да, она переживала инициацию, основанную не на страхе и не на духовности, а на чем-то другом; ей открывалась изнанка мира, насыщенная зноем и ароматами, тошнотой и негой. Она делала первый шаг в обучении, но еще не знала – чему…

Она ехала первой из них троих, сразу за всадником, который был впереди, и смотрела, как забавно подпрыгивает его шапка. Высоко над ними сверкала в утреннем солнце верхушка горы. Николь чувствовала свое преображение: они поднимались, атакуя солнце и приближаясь к истине с большой буквы «И». Она невольно вспоминала приключенческие фильмы из детства, в которых пилоты терпели аварию на вершинах плато и открывали легендарные города или тысячелетние храмы… Какое-то время она перебирала в уме воспоминания, грезя о фантастической Шангри-Ла[128], когда вдруг произошло нечто поразительное.

За поворотом дороги показался город ее мечты. Правда, не совсем такой, каким она его воображала, а с соломенными крышами и расписными глинобитными стенами, над которыми возвышались, мирно соседствуя, разноцветный храм (вероятно, индуистский), позолоченное святилище, увенчанное массивной статуей (она догадалась, что это Будда), и – она не верила своим глазам – церковная колокольня. Итак, они достигли Королевства, синкретической утопии, где права гражданства имели все религии без исключения.

Еще несколько сот метров рысью – и греза приобрела конкретные черты: сотни адептов вышли им навстречу, выстроившись по обе стороны дороги в эффектный почетный караул. В эту минуту – именно в эту минуту, когда они оказались меж двух людских потоков! – Николь поняла, что проникает в самый центр трепетной утопии. Ксанаду был не мечтой или бредом, а гармоничным сообществом, которое развивалось в буквальном смысле слова под покровительством богов… Среди встречавших были ашрамиты в белых дхоти и незапятнанных куртах без воротника и швов; деревенские жители в одних только набедренных повязках и чалмах (Николь подумалось, что достаточно единственной искры от факела, чтобы они загорелись). Были также сборщицы чая с тяжелыми серебряными серьгами и повязками на лбу, поддерживающими заплечную корзину; непальцы – в одеяниях, спадающих на широкие в бедрах и зауженные ниже колен шаровары, в расшитых сложными узорами безрукавках, в сдвинутых набок пилотках, наводящих на мысль о безоружной армии…

Она заметила буддистов с гладко бритой головой: в оранжевых нарядах – последователей Тхеравады[129], в красных – адептов тибетского культа; заметила джайнов, закутанных с головы до ног в белое, и даже католических священников в черных сутанах с белоснежными воротничками, которые смотрелись здесь заблудившимися миссионерами.

Наконец, здесь были европейцы – с выражением экстаза на лицах, в одеяниях безупречной белизны и с такой же незапятнанной верой. Про них можно было бы сказать, что они всё бросили, но Николь думала иначе: они всё нашли. Она была потрясена: после такого приема слова казались лишними. Следовало просто погрузиться в этот живущий вне времени город и позволить своей душе впитать его, подобно тому как тело окунается в благотворный термальный источник.

Она провела рукой по щеке: по ней текли слезы.

«Боже мой, Николь, – сказала она себе, – сейчас не время раскисать».

Но по мере продвижения между рядами верующих к ней постепенно приходило понимание, что горожане потрясены еще больше, чем она: к ним вернулась Мать!

Наконец они достигли земляной площадки с бассейнами, выложенными мозаикой, и благоухающими фонтанами. Широкие ступени вели к дворцу, достойному храмов Ангкора: те же башни в форме сахарной головы, те же рельефные фрески, те же лики богов, те же драконы с круглыми и плоскими глазами… Все тут было красным: здание казалось построенным из раскаленных кирпичей, только-только вынутых из печи.

Они спешились и – втроем – поднялись по лестнице. У входа их ждал все тот же синкретизм. В нишах танцевали на одной ноге индуистские божества и восседали безмятежные Будды; в беседках, обвитых плющом, обитали статуи Шивы, Вишну и Кали. Здесь были даже греческие скульптуры, полные живой, совершенной грации, которые, однако, если присмотреться, изображали Деву Марию и христианских святых. Еще более удивительной оказалась вереница обезьян, львов, слонов и змей, словно вышедших прямо из мира кхмеров, а также стражей-грифонов и горгулий, точно похищенных из Нотр-Дама.

Николь вспомнила, что видела этот дворец в архивном фильме киношколы ван Экзема. Да-да, в том впечатляющем эпизоде, когда Мать вышла на балкон перед ашрамитами. Николь подняла глаза: балкон в наваррском стиле был на месте, и она на миг подумала, что сейчас на нем появится жрица в сари и муслиновом покрывале.

Перед воротами их ожидала приветственная делегация, уменьшившаяся до нескольких человек; толпа осталась внизу. Николь узнала Падму, маханта Ронды. Даже на этом расстоянии она могла рассмотреть его странный хохол, нависающий надо лбом.

И вдруг ее ни с того ни с сего охватила беспричинная паника. А что, если эти «апостолы мира» не позволят им уехать отсюда? Решат оставить Эрве себе как талисман, а ее и Мерша убьют за ненадобностью?

– Намасте! – воскликнул Падма, приложив сложенные ладони к груди.

Трое вновь прибывших поклонились, – по крайней мере, ничего другого им в голову не пришло.

– Вы правильно сделали, что приехали, – сказал Падма уже на их родном языке.

Мерш счел нужным удивиться и тут же перешел на «ты»:

– Ты говоришь по-французски?

– Мы все – сыновья Матери, а она была француженкой.

– К чему тогда эта комедия на похоронах?

Махант улыбнулся – его хохолок сильно смахивал на крючок для одежды, изготовленный из красного дерева.

– Каждый из нас должен был сделать шаг навстречу. Вы добрались сюда. А я говорю с вами по-французски.

Мерш ограничился привычной гримасой: презрительно скривил губы… хорошо хоть средний палец не показал.

– Вас отведут в ваши комнаты.

– Мы не собираемся задерживаться здесь надолго.

– Будьте благоразумны. Не для того вы проделали весь этот путь, чтобы через несколько часов уехать. И потом, нам нужно многое сказать друг другу, разве не так?

– Я буду говорить только с главой общины, – отрезал Мерш, уже не скрывая неприязни.

Падма кивнул. Агрессивность гостя посреди этого спокойствия и безмятежности была сродни подмоченной петарде.

Николь чувствовала, что по ту сторону площади, между ароматными струями фонтанов и разнокалиберными скульптурами, стоят зрители, устремив на них тысячи глаз.

– В таком случае, – ответил Падма, – вам придется подождать. Хамса принимает редко и только по утрам.

Адепты подхватили их дорожные сумки и пригласили следовать за ними. Вся процессия обогнула дворец и начала спускаться по дорожке из гравия, окаймленной низкой самшитовой изгородью и навевавшей на Мерша мысли о Вербном воскресенье.

Им показали окруженное елями круглое бунгало, стены которого, наверняка глинобитные, были на греческий манер выкрашены в белый цвет.

Очутившись внутри, Николь сразу почувствовала, что ей здесь очень хорошо. Эйфория накатывала на нее медленными широкими волнами. Она подумала, что Королевство – это, может, и тюрьма, но тюрьма без стен и решеток, притягивающая душу как магнитом.

120

Убранство бунгало выглядело неказистым: кровать, похожая на застеленные носилки, простой стенной шкаф без всякой декоративной отделки, небольшой стол и стул. Было совершенно очевидно, что эта мебель сколочена на месте руками адептов. Николь ощутила старание, если не мудрость, с каким они трудились: об этом свидетельствовала каждая жилка древесины. С другой стороны, Николь понимала, что нельзя слишком доверять своим ощущениям. Она и так уже околдована…

Шахин в качестве прощального подарка сунул ей пакетик примерно с двадцатью граммами травы. Употребление наркотиков в Королевстве могло быть под запретом или просто не одобряться, но ей было наплевать: в конце концов, они здесь всего лишь гости.

Николь села на пороге и приступила к привычному ритуалу. Она успела купить в Бара-Базаре шилом – трубку для курения гашиша – и сейчас старательно ее набивала, наслаждаясь тишиной. Небо – как синий шелк. Трепет листвы. Ликующие крики птиц…

– Намасте!

Она подняла глаза и увидела здорового парня – метр девяносто, не меньше; он стоял подбоченясь и расставив ноги. Одет он был не в обычную тунику, а скорее как американский турист: трикотажная рубашка поло, полотняные брюки, эспадрильи – не хватало только фотоаппарата и бейсболки. Он словно только что выпрыгнул из автобуса, этот америкашка.

Неизвестно почему ей пришло на память выражение, смысла которого она не понимала: «Счастливый, как францисканец».

– Можно я покурю с тобой? – спросил пришедший на гнусавом английском – акцент указывал скорее на область западнее Рио-Гранде, чем на берега Темзы.

Николь ненавидела всех американцев поголовно – из-за войны во Вьетнаме, конечно, а также по более глобальной причине – из-за империализма, который разъедает мир. Она могла проявить великодушие к представителям своего поколения (особенно если они рисковали собственной шкурой на рисовых полях), но ее гостю было не меньше пятидесяти. Бородатый, со стрижкой в стиле Лиги плюща, он походил на техасского бизнесмена, качающего нефть из скважин где-нибудь в пустыне, подобно Моисею, иссекающему воду из скалы.

Через секунду она подумала, что этому янки здесь не место. Таковы они, юные девушки… Не успела приехать, а уже раздает плохие и хорошие оценки.

Однако она подвинулась, чтобы он сел рядом.

Мужчина уронил на доски свои сто пятьдесят кило. Она раскурила шилом и протянула ему. Любезность курильщика гашиша…

Он взял трубку странно деликатным жестом – двумя пальцами, сразу сделал глубокую затяжку, от которой его легкие должны были опуститься в бедра, и с легким свистом выдохнул дым.

– Простите, – сказал он хриплым от марихуаны голосом, – я выучил бенгальский и хинди, но еще не успел выучить французский.

– No problem, – отозвалась она, имитируя его гнусавый акцент. – Откуда ты знаешь, что я француженка?

Мужчина рассмеялся и протянул ей трубку.

– Так это все знают! Вы же почетные гости!

Она в свою очередь тоже сделала затяжку и почувствовала, что тетрагидроканнабинол охватил ее голову, как лесной пожар.

– А здесь вообще можно курить? – спросила она. – Наркотики не запрещены?

– Конечно нет! Принцип Ронды – «делай что хочешь».

Новая затяжка, – черт возьми, трава действительно вырви глаз.

– А ты… – резко произнесла она, – ты-то что здесь делаешь?

– Ох, – ответил он, забирая у нее трубку, – это долгая история.

– У меня полно времени.

Янки усмехнулся – когда он смеялся, его рот с одной стороны растягивался с какой-то плотоядной свирепостью, словно он зубами разрывал куриную ножку.

– Меня зовут Ричард, – начал он после долгого вздоха. – Я родился в бедности незадолго до Великой депрессии, когда Америке пришлось все начинать заново. Но несмотря на бедность, я думаю, что родился в лучшее время и в лучшем месте.

– Где?

– В Уичита-Фоллз, в Техасе, недалеко от границы с Оклахомой.

Николь подумала, что вряд ли назвала бы эту дыру «лучшим местом на земле».

– Когда я был мальчишкой, – продолжал он, – и мы голодали, я искал змей под камнями, играл с собакой, а когда видел в небе самолет, суеверно плевал на землю. Я был одиноким ребенком, и, сколько себя помню, мне хотелось слопать весь мир. Мои родители, фермеры, не вылезали из нужды, и это было моим самым сильным стимулом. А потом началась война. Я был еще мальчишкой, но все-таки добился, чтобы меня взяли на фронт, и участвовал в высадке в Нормандии. Никаких воспоминаний, кроме одного: мы победили. Всего лишь по одной причине: мы – американцы и мы самые сильные. Потом я смог благодаря стипендии получить высшее образование. Повторю: это было благословенное время, когда вернулся оптимизм – несмотря на нацизм, несмотря на Хиросиму. Деньги падали на нас как манна небесная, возможности были безграничны. Сначала я занялся финансами, потом – нефтью. В то время я уже был женат на однокласснице. Что она, что я, мы были совершенными детьми. И неплохо жили – с холодильником и «крайслером»… Господи, да я чувствовал себя королем!

Он на минуту замолчал, держа обеими руками трубку и глядя на нее так, словно это был заряженный кольт.

– Для работы у меня были все необходимые качества. Считается, что успеха добиваются только хищники, убийцы и циники. Но так думают неудачники. Подобные мерзавцы способны лишь наживать себе врагов. Да, надо быть жестким, но при этом надо уметь улыбаться. Уметь сохранять в себе главное – человечность. И я обладал многими нужными талантами: интуицией, эмпатией, интеллектом. Хотя при необходимости мог быть безжалостным. Железная рука в бархатной перчатке… или наоборот… это, в сущности, одно и то же. Единственная важная вещь – сделать так, чтобы другие помогали тебе в достижении успеха, будучи уверены, что действуют и в собственных интересах, пусть и на своем уровне.

Николь, у которой уже мутилось в голове, бросила на него косой взгляд, означающий, что она приехала в Королевство не для участия в семинаре по менеджменту.

– И так, мало-помалу, – продолжал он, – я начал понимать. О, это произошло не в один день. По-итальянски говорят «Tuttii mestieri danno il pane».

– Что по-французски значит: «Всякая профессия хороша».

– Yes. Это, наверное, самая глупая пословица из всех, какие я знаю, потому что практически все профессии плохи. И моя, хоть мне и удавалось копить доллары, тоже.

Николь сделала еще затяжку – голос американца доносился словно издалека.

– Как раз в то время один близкий друг позвал меня в Западную Бенгалию. И я подумал: а почему бы и нет? Это было в начале шестидесятых. Он встретил меня в аэропорту Калькутты на «фольксвагене-комби». Я его не узнал. Раньше он был корпоративным адвокатом в Филадельфии. В те годы его лицо не покидало выражение фальшивого довольства, за которым всегда скрывается уверенность, что человек тратит свою жизнь впустую. Теперь же он полностью изменился. Загорелый, радостный, одетый, как индусы; он выглядел так, словно его поразила молния и сожгла в его душе все токсины, все идеи и убеждения, которые нас отравляют. Мы отправились в путь. Его «комби» был оснащен устройством по проигрыванию аудиозаписей, что в то время было техническим прорывом. Он включил мне записи Матери. Она говорила по-французски, и звук был так себе. Я ничего не понимал, но голос меня взволновал. За этими словами я чувствовал ответы на вопросы, которые мне никогда не удавалось сформулировать… Друг рассказал мне всю историю. Рассказал о Матери. О Ронде. О Королевстве. Это уникальное место, которое не меняет души, а, наоборот, питается душами, в нем обитающими. Я сказал своему приятелю: «Хочу туда поехать». Он расхохотался и ответил: «А как ты думаешь, куда я тебя везу?»

Наступило молчание. Николь, словившая кайф, закрыла глаза и представила себе сцену из фильма на большом экране – в цвете, в насыщенных пурпурных тонах, как в фильмах Дугласа Сирка… На этих кадрах были тепло ашрама, оранжевый шафран счастья, мякоть мудрости, которая пульсировала, как живой орган…

Внезапно Ричард встал и предложил:

– Пойдем. Я покажу тебе.

121

Николь с трудом поднялась и, пошатываясь, последовала за великаном по тропинке. Сначала она не заметила других бунгало, тянущихся по склону за рядами елей. Почти курортный поселок, где каждый – это чувствовалось – мог укрыться от других.

Ее поразила одна деталь: хвойные деревья вокруг бунгало были высажены кругами. Символика считывалась сама собой: Ронда.

– А твоя семья? – спросила Николь, с трудом выговаривая слова.

– Семья – это еще один источник грехов среди прочих. Еще одна иллюзия. Может быть, самая опасная, потому что заставляет человека чувствовать себя виноватым, заставляет снова и снова идти на компромисс…

– Так что же тогда остается?

– Молитва.

Они спускались по дорожке, которая петляла среди густых рощ и хвойных деревьев, прямых, как буква «I». Цветущие кусты приветствовали их яркими красками, точно болельщики на обочинах во время гонки «Тур де Франс».

– А распорядок дня здесь какой? – спросила Николь, и ветер тут же унес ее слова.

– Утром – занятия йогой.

– Какой йогой?

– А, ты в этом разбираешься? В основном хатха-йогой, но Мать внесла в нее нюансы, обогатила ее. К движениям тела добавляется, например, техника дыхания – пранаяма, а также управление мысленными потоками. Все это приводит в состояние медитации, которое позволяет уйти в себя.

– И что вы делаете потом?

– Перед обедом у нас молитва. Католики тоже молятся.

– Правда?

– Мать всегда учила, что Христос – это один из гуру. Мы регулярно читаем не только Бхагавад-Гиту, Упанишады и Брахма-Сутры, но и «Подражание Иисусу Христу» Фомы Кемпийского. Это наша настольная книга. «Тот, кто идет за Мной, не будет ходить во тьме»[130].

Подобная эклектика вызвала у Николь сомнение: что это – гениальный синтез или сборная солянка?

– После обеда работаем в поле… Еще раз: никакой обязаловки. Мать говорит: «Зачем идти к Богу сложными путями, если он есть в каждом из нас?»

Голос Ричарда убаюкивал Николь. Она уже не столько слушала техасца, сколько мысленно опиралась на его безмятежное спокойствие.

Они очутились на площади с благоухающими фонтанами и мозаичными бассейнами. Статуи, беседки из плюща, тропинки, петляющие по цветущим лужайкам…

– Вы разводите карпов? – спросила она, заметив в мутной воде бассейна темные силуэты.

– Миног, – поправил ее Ричард. – Это была страсть Матери. Мы разводим их в память о ней.

С Николь мгновенно слетел весь дурман. Она рухнула на бортик бассейна. Счастье, которое она только что испытывала, исчезло, словно на сцене упал занавес.

– Осторожней! – предупредил Ричард. – Эти твари могут сожрать тебя целиком, вместе с костями!

Она не ответила: несомненно, убийца учился здесь, в кругу Ронды.

122

Ночь обрушилась внезапно, как пощечина, и тут же, моментально, воссияла луна. В Ронде действовало строгое правило: с этой минуты было запрещено выходить из бунгало. Наступал час змей и шакалов, которые ползли и лезли со всех сторон.

Ну и ладно, подумаешь…

Укрывшись в своем бунгало, Эрве порылся в карманах, ища бумажник. Дешевый бумажник из марокканской кожи, который он купил в лавке на улице Юшетт, куда пришел с друзьями, Триваром и Демортье (теперь ему казалось, что этих двоих никогда не существовало). Как ни странно, похоже, на его собственность никто не покусился.

Он проверил содержимое. Удостоверение личности. Студенческий билет. Билетики на метро. Бумажные деньги – французские! С портретом Вольтера! Другой мир, другая жизнь… Он чувствовал себя археологом, который находит черепки из далекого прошлого.

Поищи еще. Вырезка из газеты с рецензией на книгу, которую он собирался купить, читательский билет и – вот сюрприз! – их фото с Сесиль, сделанное в фотокабине в метро, на станции «Сен-Мишель».

Наконец, раскрыв удостоверение личности, он нашел подарок Шахина – желанный пакетик из промокательной бумаги.

Со дня своего приезда в Индию Эрве чувствовал, что неумолимо разваливается: терялась целостность мышления, быстрота реакции и восприятия – отмирали целые куски его личности. Закрытый от внешнего мира, немой, как игрок в шахматы, он тонул в глухом одиночестве… хотя, возможно, это был просто защитный механизм…

История с реинкарнацией не давала ему покоя, не говоря уже об убийствах, о выпотрошенном трупе Абхи… Он не мог с этим справиться. Слишком много всего, слишком много.

Однако он не утратил интеллектуальных способностей – его мозг по-прежнему работал гораздо быстрее и результативнее, чем у большинства. Конечно, история с родимым пятном и все остальное – повторяющиеся сны (теперь он был уверен, что женщина, появляющаяся в них, – это Жанна де Тексье в свой парижский период), судороги в ногах, какими страдала Мать, – короче, все это не давало ему покоя.

Дошло до того, что в глубине души он чувствовал чье-то смутное присутствие, чью-то тень – возможно, тень старой женщины. Это было жуткое ощущение одержимости, колдовских чар…

Но, поразмыслив, он пришел к другому заключению. Возможно, у него была связь с этим человеком, но эта связь не имела ничего общего с реинкарнацией.

Между его собственной жизнью и жизнью Жанны де Тексье была некая связь.

Связь совершенно реальная.

Вот почему его бабушка не выказала ни малейшего удивления, когда в их доме появились два бенгальца. Вот почему она не раздумывая доверила им любимого внука.

У Эрве созрел план. Мозг независимо от сознания сохраняет мельчайшие воспоминания. Они глубоко спрятаны, но существует несколько способов вытащить их на поверхность – например, с помощью гипноза.

Или наркотиков.

Он надеялся, закинувшись кислотой, совершить путешествие, но не в область мистики или сверхчувственного, а в собственную память.

Когда он был ребенком или даже младенцем, происходили драматические события, связанные с индийским миром. Под воздействием ЛСД затонувшие воспоминания всплывут на поверхность. В конце концов, американцы с Западного побережья (Тимоти Лири и другие) уверяли, будто ЛСД – это ключ, который может открыть двери в бессознательное.

И все же он колебался… Такой прыжок в пустоту… У него не было подобного опыта, зато на память приходила масса слухов: нельзя безнаказанно заниматься любовью с космосом.

В Париже некоторые студенты описывали ему свое состояние: зрительные галлюцинации, интенсивная деятельность мозга, необыкновенная ясность мысли (по крайней мере, им так казалось). Ему также рассказывали о «неудачном трипе» – когда пресловутое «путешествие» превращалось в приступ паники или в кошмары наяву.

Он осмотрел свой теперешний дом – круглое белоснежное бунгало. Стол, комод, соломенный тюфяк – вот и все. Чем не подходящее место для психоделического путешествия? Остальным он сказал, что идет спать. До самого утра его никто не побеспокоит – а «путешествие» может длиться от пяти до двенадцати часов.

В двери не было замка; Эрве схватил единственный стул и прижал его к дверной ручке. Он видел этот способ в кино, но не был уверен в его действенности.

Он даже запасся хлебом и водой, словно собирался пересечь пустыню.

За дело.

Он сел на кровать, зажмурился, осторожно поднес пакетик ко рту и проглотил его – на вкус он был как бумага или просфора.

Неудивительно – предполагалось, что он отправится прямо на небеса…

Эрве улегся, вспоминая советы Шахина. Вещество подействует через полчаса-час. Сначала в голове начнется сумбур, а потом он отправится в путешествие…

Он закрыл глаза и постарался ни о чем не думать. Даже если он заснет, эффект наркотика заставит его проснуться. Он отдался этому странному состоянию, предшествующему сну, когда сознание отключается и мысли становятся бессвязными. Обрывочные образы, полувидения: пологий склон, уводящий в ничейную страну Морфея, парня с зеркалом и снотворными маками…

Внезапно Эрве открыл глаза. Его ощущения ни имели ничего общего с приятными сновидениями. Резкие вспышки света, сопровождающиеся горячими волнами. Эрве не знал, как много времени прошло, но совершенно точно он был там: пересек черту и достиг берега лизергиновой страны.

Все-таки он немного испугался. И снова сосредоточился на рекомендациях Шахина. Главное – отключить самоконтроль.

Пока что его бросало между ослепительными красочными брызгами – индийские рынки с их гвоздиками и бархатцами не шли с ними ни в какое сравнение – и потоком обжигающей крови, который гольфстримом тек по мышцам. В голове со скоростью света (это невозможно, но ему так казалось) проносились мысли. Он по-прежнему все помнил. Говорили, что ЛСД вызывает состояние, близкое к дзену. Какое там…

Нечеловеческим усилием ему удалось поднести руку к губам. Рот был полон крови. Он скользнул указательным пальцем внутрь и нащупал язык и рану на нем. Он прокусил его, даже не заметив.

Цвета не блекли. Они трепетали вокруг него, взрывались, разлетались в пространстве тысячей сверкающих искр. Его реально накрыло.

Тело становилось доспехом, все более тяжелым и давящим, но он нашел в себе силы вырваться. Да-да, именно это он почувствовал. Он выскользнул из тела, как вор ускользает от полицейских, оставляя у них в руках свое пальто. Он просачивался, высвобождался, удирал. Куда? Он не знал точно… Может, во всех направлениях сразу? Он был разноцветными пятнами, которые светлячками кружились в его бунгало, он был соломинкой в крыше, он был тараканами, бегающими по стенам…

Эрве сел. Он то ли дрожал от холода, то ли вспотел от лихорадки – не важно. С каждым вздохом цветные пятна меняли форму, множили сочетания, ослепляли, вызывали головокружение… Он посмотрел на руки: они сверкали, как бриллианты, его плоть становилась прозрачной… Это могло бы испугать, но наркотик успокаивал, позволяя принимать каждое новое ощущение плавно, внушая уверенность, что процесс совершенно безвреден и даже благотворен.

Теперь жар поднимался из нижней части его позвоночника. В полном смятении он вспомнил белую змею тантризма, свернувшуюся кольцами именно в этом месте: Кундалини, она же тайная женская энергия, которая способна дать ему доступ к гармонии и блаженству.

Он сидел, скрестив ноги и опустив голову под звездным небесным сводом, и бормотал мантры: «Я достиг сверхсознания, я прохожу через Майю, иллюзию видимости, я есть…», а в это время в бунгало, принося небо и ночь, влетали птицы, а потом уносили их прочь, легко взмахивая крыльями. Стены трясло от хохота, земля становилась жидкой…

Теперь он уменьшался, сжимался: так звезды, когда в них прекращается горение гелия, становятся ядром колоссальной плотности – тем, что называется «белым карликом». Это слово его рассмешило – когда ядро остывает, его называют «черным карликом».

Он сам превратился в горящего младенца, состоящего из углерода и кислорода, и его масса составляла тонну на кубический сантиметр. С опозданием он понял, что достиг состояния, которого жаждал: когда не остается никаких воспоминаний. Состояния полной, глубоководной непроницаемости…

В эту минуту, как будто его молитва была услышана, он увидел дверь – лакированного дерева, с оцинкованной ручкой. Оставалось только ее толкнуть.

Его мозг пронзил, словно игла трепанатора, луч света, и он закричал – или подумал, что закричал, а может, это был смех, потому что он уже понял, что эта боль – во благо…

В центре светового ореола возникла гостиная в стиле ар-деко: кресла черного дерева, обтянутые сафьяном, письменный стол красного дерева с полированной столешницей и ножками в форме лиры, бронзовые бюсты, картины на стенах, пол из сверкающих длинных паркетин…

Он узнал комнату из своего сна. В этом золотисто-коричневом интерьере, теплом и уютном, как коробка для сигар, он увидел женщину – маленькую, элегантную, высокомерную… Кто она? Что она делает здесь, внутри его головы?

Эрве повернул голову – внутри своего сознания – и увидел бабушку, сидящую на стуле со шляпной коробкой на коленях. В ее глазах застыла чистейшая паника; стены, зеркала, инкрустированные столешницы – во всем отражался ее ужас…

Эрве расхохотался. Наконец-то он все поймет.

123

Мерш проснулся в плохом настроении. Пребывание в общине принимало неприятный оборот: заманенные в секту туристы, уже поглощенные царившей здесь ядовитой атмосферой, – вот что с ними стало. Николь увлеклась каким-то здоровым американским кретином, а Эрве заперся в своей соломенной хижине, и весь вечер его не было видно.

Что происходило сегодня утром?

Ничего. Повседневная жизнь секты после обильного ночного дождя. С порога своего бунгало Мерш видел дежурных зомби, которые ходили туда-сюда, завернутые в белые простыни. Бородатые мужчины, лохматые или гладко причесанные женщины – все носили ожерелья из деревянных бусин, платок на голове, по кольцу на каждом пальце, но главное – все сияли от счастья, что безумно раздражало Мерша.

Хотя почему бы и нет? Почему это видимое счастье обязательно было или приманкой, или свидетельством умственной ограниченности? Разве болваны на парижских демонстрациях или те, кто каждое утро шел на завод, были намного разумнее? Конечно нет, но в одном он был уверен: они чувствовали себя несчастными. А значит…

Однако сейчас самым важным стало открытие Николь: большой бассейн, в котором обитала стая миног. Хобби Матери… Довольно странное увлечение для гуру, проповедующего вселенскую любовь. Но и интересное, потому что было очевидно, что идея возникла у убийцы именно при виде этих мутных вод.

Мерш отправился в трапезную ашрама, где готовили чай. Физически он чувствовал себя гораздо лучше: никакой боли в мышцах, никакой тошноты, никакой ломки. Единственный положительный эффект этой экспедиции: он избавлялся от амфетаминов и химической зависимости, не отпускавшей его все последние годы.

Он подошел к буфету и взял тарелку – как оказалось, алюминиевую. Он чувствовал волчий голод. На выбор: пироги с неизвестными фруктами и карри из овощей, с неизменными лепешками из пресного теста.

– Жан-Луи?

Мерш обернулся и увидел Падму с его елейной улыбкой и хохолком из детской сказки. На какой-то миг у Мерша возникло желание влепить ему пощечину, хотя бы для того, чтобы убрать с этой физиономии безмятежное выражение детской радости.

– Что такое? – отозвался он.

– Тебе повезло. Хамса готов тебя принять.

– Серьезно? – ответил Мерш с набитым ртом. – Что ж, придется ему подождать. Я только начал завтракать.

Опять провокация… Но он не позволит дать себя обыграть. Ведь они в Индии, стране вечной кармы и легиона богов. Так что французский сыщик позволит себе небольшую дерзость.

Впрочем, Падма просто поклонился:

– Мы ждем вас уже двадцать лет. Хамса, конечно, подождет еще немного.

124

Он видел несколько студенческих фотографий Рене Сонье, ныне известного под именем Хамсы: на них он записывает последние слова духовной учительницы. Сонье тогда был красив и похож на киноактера: точеный профиль, спутанная копна волос, выстриженный затылок. Все вместе, однако, придавало ему вид безумца. Лицо красивое, но хищное, как мордочка куницы, с горящим тревожным взглядом. Человек явно истязал себя духовными исканиями и мучился метафизическими страхами.

Но эти фото ничего не говорили ни о его росте, ни о характере, ни тем более о том, каким он станет с возрастом. Сейчас Хамсе, то есть Лебедю, около пятидесяти и он возглавляет ашрам, не будучи на самом деле гуру (ведь он всего лишь доверенное лицо Матери), и избегает публичности: нигде не выступает, не борется за популярность. Человек из тени, управляющий святилищем, предназначенным увековечить память о Матери.

В приемной Посланца, как его здесь называли, стояло несколько деревянных стульев на простой джутовой циновке. Больше ничего. На стене напротив двери висел рисунок черной тушью в стиле японской каллиграфии: недорисованная свастика – точно такая была на руке Эрве и, если верить слухам, у Матери. Символ Ронды.

– Можете войти. Хамса примет вас.

Мерш бросил взгляд на стоящую перед ним закутанную фигуру. Невозможно было определить, кто этот парень – индус или европеец. Они все были на одно лицо.

Парень протянул ему поднос с гранатами, бананами и миндалем.

– А это еще что?

– Дары. Такое правило: вы не можете предстать перед Хамсой с пустыми руками.

Вздохнув, Мерш взял поднос у призрака.

Оба шагали в тишине – полагалось идти босиком.

Они вошли в еще более пустую комнату: круглое, абсолютно белое пространство, где не было ничего, кроме нескольких подушек на полу. Символ здесь тоже присутствовал – нарисованным на дальней стене. Из большого эркерного окна слева открывался вид на гору, поросшую лиственничным лесом.

Примостившись на краю бетонного подоконника, сидел маленький человечек – по-настоящему маленький. На нем были традиционная белая рубашка и афганский овчинный жилет без всякой вышивки, напоминавший о том, что климат здесь ближе к непальскому, а не к тому, что характерен для дельты Ганга.

По внешности Лебедя можно было догадаться о его европейском происхождении, но оно, казалось, с годами стерлось, уступив место чему-то универсальному, не зависящему от национальности и социального статуса. Этот низенький пятидесятилетний человек выглядел древним, как ископаемое прошлой геологической эпохи. Правда, взгляд за полупрозрачными стеклами очков вспыхивал любопытством и недоверием, и это, вместе с приподнятыми уголками губ, придавало его лицу ироничное выражение.

– Приветствую вас, – сказал он тоненьким голоском, не двигаясь.

Мерш не ответил. Как бы подобраться к этому гусю? Он удовлетворился тем, что поставил поднос на пол и сделал несколько шагов ему навстречу. Голые ноги против голых ног, условия равны…

– Я в’с ждал, – добавил Хамса.

Неожиданная деталь: у человечка был северный акцент, может быть даже бельгийский, и примечательная манера проглатывать некоторые слова.

– В самом деле? – удивился Мерш, прикидываясь дурачком. – Наверное, вам сообщили о нашем приезде?

– Разумеется, но даже и до этого были знамения.

«Вот оно что…» – подумал Мерш, не в силах избавиться от свойственного атеистам цинизма, которому здесь действительно было не место.

– Какие знамения?

– О, вам они показались бы ребячеством…

– С тех пор как я приехал в Индию, я чувствую себя мальчишкой на школьном дворе. Так что за знамения?

– У нас здесь есть пчеловодческая ферма. Последние несколько недель рой пчел рисует в воздухе наш символ. Точнее, символ Матери: это свастика, которая, к несчастью, со времен последней войны приобрела столь мрачное значение…

– Что еще?

– Словно вся природа хочет предупредить нас. Свастика видна на дне колодца, в волнующейся воде или в небе среди облаков… Мать вернулась.

Мерш не сдержался и воскликнул:

– Вы действительно думаете, что мой брат, который никогда не был в Индии до прошлой недели и слыхом не слыхивал ни о какой Ронде, может быть реинкарнацией вашей… гуру?!

Лебедь вздохнул:

– Важно, чтобы он сам в это верил. Ничего не выйдет, если он не будет убежден в своей миссии.

«В таком случае, – подумал Мерш, – нам ничего не грозит».

Прежде чем перейти к неприятным, даже убийственно неприятным вопросам, он сказал:

– Мать умерла в сорок восьмом году. Двадцать лет ожидания кажутся вам разумным сроком?

– Для реинкарнации правил не существует, – ответил Хамса со своим странным выговором. – Особенно в Индии, где время не имеет веса.

Мерш решил пока не обострять беседу.

– Мой брат не имеет ничего общего с духовными практиками.

– Мы его подготовим.

– Он католик.

– Мы тоже.

– Он ничего не знает об учении Матери.

– Он знает. Оно заключено у него внутри. Моя роль – разбудить его…

– И в чем состоит это учение?

Хамса поправил очки:

– Мать создала новую йогу, почти полностью мыслительную, назначение которой – пробудить божественное начало в каждом из нас. Благодаря этой практике человек может стать светом, слиться с абсолютной истиной и инициировать новую расу, Человека Нового, так сказать.

– Какая богатая программа!

– Вы спрашиваете – я отвечаю.

«Ладно, хватит шуток, – подумал Мерш. – Пора переходить к делу».

– Эрве плевать на ваши бредни.

– Пока – да, но его метаморфоза идет полным ходом.

– Вы правда в это верите?

– У меня нет причин не верить.

Мерш зашел с другого конца:

– А вас не удивляет… что Мать возвращается?

– Меня удивило бы обратное. Мать не является земным существом из плоти и крови. Эт’ дух, понимаете?

Новая провокация:

– Так ведь ваш дух тупо помер, разве нет?

Хамса не двигался, погруженный в созерцание пейзажа. У Мерша почему-то возникло ощущение, что это скорее горы наблюдают за ним, сидящим на подоконнике.

Мерш помнил рассказ Эрве о слухах, ходивших об убийстве Жанны де Тексье.

– От чего умерла мать? – настойчиво спросил он.

Не глядя на него, Хамса пробормотал:

– Ее убили.

Немного откровенности не помешает…

Мерш по-прежнему стоял. Сесть было некуда, если не считать подушек посреди этой просторной пустой комнаты.

– Как это произошло?

– Эт’ очень мрачный период в истории Ронды, я б’ предпочел не говорить о нем.

Мерш вздохнул:

– Падма должен был разъяснить вам ситуацию. Произошла серия убийств – в Париже, в Калькутте. Очевидно, что это связано с вашим сообществом. Мы совершили это путешествие, чтобы получить ответы, найти убийцу – но уж точно не для того, чтобы оставить моего брата у вас на попечении. Поэтому рассказывайте. Мать была убита, вы сказали? Хорошо. Это первое убийство, возможно, связано с недавними преступлениями.

– Невозможно.

– Позвольте мне об этом судить.

Хамса заерзал – точь-в-точь старый попугай на насесте.

– Все всегда толкуют о влиянии гуру на его последователей, – нехотя проронил он. – Но верно и обратное. Учитель может стать пленником своих учеников.

– Вы хотите сказать…

– Это ашрамиты убили Мать. Она была убита своими детьми…

Мерш уже не пытался что-нибудь понять в этой истории. Индия умеет застать врасплох, так что тут нечему удивляться.

– При каких обстоятельствах?

– Мать очень долго не выходила из своей комнаты. Работала над с’бой. Пыталась с помощью медитации пробудить частицу света, которую таит в себе каждая клеточка нашего тела, понимаете?

– Нет.

– Человек продолжает эволюционировать, и, по словам Матери, следующим этапом его развития станет осознание божественного присутствия внутри его самого.

– Все это не объясняет, почему ученики ее убили.

– Она больш’ не оправдывала их ожиданий. Не стало ни даршанов, ни проповедей. В ашраме у учеников есть внутренняя потребность контакта со своим духовным учителем. Они находятся в состоянии полной зависимости.

«Что ж, по крайней мере, в ясности ума ему не откажешь».

– Если гуру больше их не направляет, они чувствуют себя потерянными и даже могут сойти с ума… Именно это тогда и произошло. Окрестные жители и ученики однажды ночью пришли к ней, настойчиво требуя даршана… Им нужно было увидеть Мать, дотронуться до нее, набраться новых сил.

Мерш попытался представить себе описываемую сцену, и, на удивление, это ему удалось. В Королевстве до сих пор царила атмосфера благоговения, смешанного с безумием, и ночное линчевание выглядело вполне правдоподобным.

– Они пришли в темноте – с оружием, инструментами, битыми бутылками… Они вторглись во «Дворец Радости» – так называется резиденция Матери, – как раз туда, где мы сейчас находимся. Они проникли в ее спальню и живьем содрали с нее кожу… – Он остановился. Даже спустя двадцать лет воспоминание об этой Вальпургиевой ночи все еще заставляло его содрогаться. – А потом они ее съели.

– Съели?

– Да, они съели ее плоть, кости, волосы. Они хотели, чтобы Мать наполнила их, жила в них…

Ашрамиты в пропитанных кровью рубахах, стоящие на коленях вокруг разорванной на куски старухи… Черт побери, Индия когда-нибудь опомнится?

– Откуда вы все это знаете?

– Я был там. В спальне Матери. И стал свидетелем бойни.

– Они вас пощадили?

На лице Хамсы появилась слабая улыбка.

– Мне удалось от них ускользнуть. Я забрал все записи и сбежал в Ганкток, что в Сиккиме, а потом перешел границу и несколько лет прожил в Бутане.

– Не понимаю. Вы прятались?

– Я прятал записи Матери.

– Почему?

– Они отражают последнее направление ее мысли, а ученики не были готовы услышать это послание. Послание о независимости и самостоятельности для каждого.

Мерш вспомнил кинокадры, которые увидел в школе ван Экзема.

– Однако у Матери были грандиозные похороны.

– Их устроили те, кто ее убил… Это довольно сложно понять, но ее убийство было своеобразной… данью уважения. Как только Мать умерла – Мать последнего времени, – ашрамиты обрели ту, прежнюю, которую любили и почитали.

– И никого не арестовали?

– Конечно нет. То, что происходит в Королевстве, не покидает его пределы.

– А вы? Почему вы вернулись? Бояться было больше нечего?

– Настроения изменились. Ученики смогли наконец выслушать меня, Посланца…

Мерш грубо прервал его:

– Я ищу убийцу. Этот убийца жил в Королевстве.

– Вы на ложном пути. Среди нас нет преступников.

– Вы только что рассказали мне о групповом убийстве.

– Это был своего рода… ритуал.

– Я думаю, что нынешние убийства тоже ритуальные.

Хамса не ответил, – казалось, ему была совершенно неинтересна эта история.

Чтобы немного его расшевелить, Мерш достал фотографии, которые на всякий случай захватил с собой. «Картинка стоит тысячи слов», как говорил Конфуций. Господи, он уже начинает рассуждать как они…

Хамса рассеянно взглянул на снимки – что могли они значить для человека, который видел, как адепты пожирают его Наставницу? И который, конечно, был уверен, что она никогда не умрет.

– Эт’ ужасно, – все-таки признал он.

Мерш спрятал снимки и атаковал с другого фланга:

– В ту ночь кто-то из последователей был зачинщиком? Кто-нибудь был особенно… разъярен?

– Нет. Я бы этого не сказал. Это было такое… коллективное безумие.

– Ваши адепты приезжают отовсюду. Вам известно их прошлое?

К Хамсе снова вернулась просветленная улыбка.

– Нет, мы ничего не выясняем о наших «детях».

– У кого-нибудь из них есть криминальное прошлое?

– Криминальное прошлое… – задумчиво повторил Посланец. – Эти ценности, эти суждения принадлежат вашему миру, а не нашему. Желание присоединиться к нам стирает прошлое каждого из них. Какими бы ни были ваши поступки в прошлом, пересечение порога Королевства навсегда освобождает вас от вины.

«Прямо как в Иностранном легионе», – подумал Мерш. Но не стал произносить это вслух.

К теме вины вернулся сам Хамса:

– Во-первых, где доказательства, что ваш убийца находится здесь?

Мерш откашлялся и заявил:

– Объяснять слишком долго, но я в этом уверен. А еще я думаю, что убийства как-то связаны с дурацкой идеей о том, будто мой брат – реинкарнация Матери.

Лебедь пожал плечами, таким образом сдержанно выразив неодобрение:

– Почему дурацкой?

– Вы сами это сказали: мой мир и ваш не имеют ничего общего. В моем никто не верит в бредни про реинкарнацию и карму.

– Хорошо. Но опять же: нужно спросить вашего брата, и если…

Мерш оборвал его – слушать дальше не было никакого желания:

– Вы здесь практикуете тантризм?

– Ронда терпима ко всем религиям.

– Ответьте на мой вопрос! Тантризм является одной из ваших практик?

– Нет. Тантризм – это вариант индуизма. Мы ищем истину, так сказать, в основных религиях… С другой стороны, эт’ культ основан на ритуалах, жестах… магических практиках. Мы не работаем в эт’м направлении. Ронда изучает и анализирует священные тексты. Она не заимствует чужие обряды. Мы медитируем над священными писаниями, и у нас есть свои собственные церемонии.

– Секс является частью ваших церемоний?

– Да.

Мерш не ожидал такого ответа.

– Каким образом?

– Мы ищем духовную энергию всюду, где она есть. Одним из таких источников является половой акт.

– Ваши церемонии похожи на тантрические?

– Не могу вам эт’го сказать – тантрические церемонии совершаются втайне. Еще раз: нас не интересует эт’ область.

Мершу понадобилось несколько секунд, чтобы понять: секс тоже тупиковое направление. Он не знал, какую роль в мотиве убийцы могло играть телесное начало. Сюзанну, с ее политико-сексуальным тантризмом, убийца заметил и поймал в ловушку, но интересовался ли он этими практиками взаправду?

Еще одна попытка:

– Среди ваших адептов есть бывший танцор?

– Только в одной Сусунии нас несколько тысяч.

– Точнее, среди европейцев? – настаивал Мерш. – Преподаватель или даже бывшая знаменитость?

– Нет.

Но Мерш увидел другое: при слове «танцор» Хамса вздрогнул. Еле заметно. Легкое подергивание мышц лица. Мгновенный прилив крови под серой кожей. Хамса знал этого танцора, и тот наводил на него ужас. «Вернусь к этому позже».

– Перед дворцом, – продолжал Мерш, не давая ему опомниться, – есть бассейн. А в бассейне водятся миноги.

– Это старая традиция…

– Почему Мать их разводила?

– Она говорила, что мы должны быть сами себе миногами, уметь высасывать из себя наше эго, материализм, иллюзии. То, что останется, и будет чистым светом. Светом истины, божественного духа.

– Вы помните какой-нибудь несчастный случай? Когда кто-то упал в бассейн и был покусан этими тварями?

Хамса поспешно и решительно замотал головой наподобие маятника. И снова Мерш уловил иное: кто-то пережил дикий ужас. И этот кто-то навсегда был травмирован. И раны ему нанесены миногами.

Травмирован настолько, что теперь, убивая женщин, он воспроизводил круговые укусы.

Мерш резко повернулся и бросил через плечо:

– Я к вам еще вернусь.

Сегодня он применил метод холодного прессования. Посмотрим, что запоет Лебедь, когда он перейдет к горячему.

125

– Это мой отец. Это все он.

Мерш поднял глаза и увидел Эрве – тот стоял на дорожке, дрожа всем телом. Он не показывался со вчерашнего вечера.

Сыщик как раз рассказывал Николь о первой встрече с Хамсой – в качестве закуски перед главным блюдом. Оба, сидя перед бунгало, спокойно готовили себе косяки с травой от Шахина (дай бог ему здоровья).

– Ты о чем? – спросил Мерш, вытряхивая табак из своей биди. Хитрость заключалась в том, чтобы развернуть лист, не порвав хлопчатобумажную нить, которой он был крепко обвязан.

– Это мой отец, я знаю, я видел его.

Мерш отложил свою поделку и приставил руку козырьком ко лбу, чтобы лучше видеть брата. Похоже, тот был не в себе: с затуманенным взглядом, весь в липком поту; одна нога у него тряслась, как будто через нее пропустили ток. Мерш встал – он знал, что есть ситуации, когда промедление невозможно.

– Ты сейчас сядешь и все нам расскажешь.

Содрогнувшись в конвульсии, Эрве рухнул у ног Николь – которые, к слову, были голые и очень изящные.

– Пить… – пробормотал он.

Ему принесли достойную пиренейского пастуха флягу из козлиной кожи, которую он сразу наполовину опустошил: вода струилась по его шее прозрачным жидким шарфом.

– Что ты принял?

– Кислоту.

– Когда?

– Вчера вечером.

– Кто тебе ее дал?

– Шахин.

Славный старина Шахин, всегда готовый толкнуть ближнего в дерьмо ломки.

– Зачем тебе это?

– Чтобы восстановить воспоминания.

– Какие воспоминания?

– Те, что я потерял, те, что у меня были до пятилетнего возраста.

Солнце кружилось над ними и било по голове как раскаленная кувалда.

Мерш схватил брата за шиворот:

– Пойдем.

Секунда – и они в прохладе бунгало: Эрве – полулежа на кровати, Мерш и Николь – в позе лотоса на полу.

– Что это за история с воспоминаниями?

– Это из-за бабушки.

– Бабушки?

Лежа на своем тюфяке, Эрве трясся, как солдат, подхвативший в Индокитае малярию.

– Была одна вещь, которая ни с чем не вязалась…

– Всего одна, ты уверен?

Эрве его как будто не слышал.

– Почему она без всяких колебаний отпустила меня в Индию? Выходит, она ждала, что кто-то за мной приедет, чтобы меня защитить. Она всегда знала, что мне грозит опасность…

В глубине души Мерш был с ним согласен, но не понимал, как это связано с детскими воспоминаниями.

– Когда я родился, Индия уже была близко, прямо около меня.

– В каком смысле?

– Мой отец.

– Мы уже говорили об этом, – вздохнул Мерш. – Я прочитал о нем все, что только можно найти. Студент Института восточных языков, который встретил нашу мать. Они переспали, и он укатил в Бенарес – изучать индийскую музыку. Он провел там всю жизнь и умер в полной безвестности. Рядовой преподаватель университета, с головой, как грифель в карандаш, погруженный в свою специальность, – вот, собственно, и все.

Теперь Эрве выглядел так, словно был под наркозом: сидя на койке-носилках, он привалился к стене и пустыми глазами смотрел в пространство. Расширенные зрачки выдавали наркотическое опьянение.

– Дай мне сигаретку.

Мерш бросил ему свою биди. Эрве поймал ее с неожиданным проворством, сделал затяжку, выпустил дым. Наступила тишина.

– Мой отец, – наконец сказал он, – связан с Индией. Я подумал, что, вероятно, при моем рождении произошло некое событие, которое могло бы объяснить теперешние убийства.

Мерш бросил взгляд на Николь – она зачарованно слушала. Готовый подопытный кролик для опытов с подсознательным.

– Так ты закинулся кислотой, чтобы докопаться до воспоминаний?

– Именно.

Мерш тоже закурил биди – Индия успешно делала из них психов.

– Ну и как, сработало? Ты что-то видел?

– Не очень ясно.

– Да что ты!

Эрве не выпускал изо рта сигарету, как водолаз – мундштук своего акваланга.

– В течение многих лет я видел один и тот же сон.

– Ты мне это уже рассказывал, – вмешалась Николь. – Какая-то странная женщина в комнате…

– Нет. Я говорю о другом сне. Я вижу, как очень худой мужчина в черном, в каком-то комбинезоне, склоняется над кроваткой. На голове у него почему-то фуражка. Такие фуражки носят воры в старых немых фильмах.

– И что? – отозвался Мерш.

– Этот мужчина – мой отец. Теперь я знаю. Это не сон, а воспоминание. Кроватка – моя. Дай мне еще сигарету. – Эрве лихорадочно закурил. – Сегодня ночью я почувствовал ту давнюю угрозу.

– Какую угрозу?

– Когда отец пытался меня похитить.

– У тебя был бэд-трип.

– Нет!

Эрве почти кричал. В сумерках его лицо сияло как факел. Покрытый потом, сгорая от лихорадки, он, казалось, был готов впасть в транс.

– Нет, – повторил он тише. – Я теперь понял. Мне тогда было несколько месяцев, не больше, и отец пришел меня похитить.

Николь, которая тоже курила – бунгало полностью пропахло дымом сырой травы, – не выдержала первая:

– Откуда ты знаешь, что это твой отец? И зачем ему тебя похищать?

Эрве потряс головой – как отброшенный на канаты боксер, только что получивший хорошую трепку:

– Я не знаю… просто уверен.

Мерш, чувствуя профессиональным чутьем, что в этом бреде есть какое-то зерно, предпочел разрядить обстановку:

– Давай вернемся к началу и попробуем найти логику в твоей версии прошлого, о’кей?

– О’кей, – повторил Эрве серьезным тоном мальчика, которому доверили ответственное дело.

– Пьер Руссель – так зовут твоего отца – ложится в постель с Симоной. И вскоре после этого сваливает по неизвестной причине. Может, ему наплевать на твою мать, а может, он даже не был в курсе, что она беременна.

– Он меня признал.

– Совершенно верно. Уже в Индии до него доходит новость. Он возвращается во Францию. Признает свое отцовство.

Мерш вспомнил еще одно загадочное обстоятельство: Пьер Руссель зачем-то сменил имя. По логике он должен быть Жуандо. Быть может, он скрывался? Пытался от кого-то убежать?

– Итак, – продолжал сыщик, – зачем ему тебя похищать?

– Чтобы увезти в Индию. Или просто убить. В любом случае он представлял для меня угрозу. Пока я был под кайфом, я чувствовал эту угрозу постоянно. Но бабушка и мама меня защитили.

Мерш не представлял себе, как эти две женщины сражаются с убийцей.

– Открой дверь, пожалуйста, – попросил он Николь.

Солнечный луч ворвался в бунгало, как пулеметная очередь, ударив Эрве в лицо. Его расширенные зрачки утратили темный цвет.

– Я думаю об этом с самого утра, – выдохнул он. – Мне кажется, мой отец был членом Ронды.

– Откуда ты знаешь?

– Просто предполагаю, но это объяснило бы, почему он меня не убил и не похитил.

– И почему же?

Эрве засучил рукав:

– Из-за этого знака. Как только он его увидел, то сразу понял, что ничего не может сделать против меня. Мать неприкосновенна…

Все это казалось чепухой, но, черт возьми, звучало очень правдоподобно!

– Это все, что ты видел? – услышал Мерш собственный голос.

– Нет, я видел Мать. Женщина из моих снов – это она.

– Ты видел ее… в ашраме?

– Нет, в парижской квартире, и одета она была по-европейски.

Мерш пытался переварить услышанное, но чувствовал себя альпинистом, который спускается по опасному склону, не имея точек опоры.

– Ладно, – согласился он. – Но сам-то ты как думаешь: почему она тебе снится?

– Потому что бабушка ездила к ней… когда мне было несколько месяцев.

– С тобой вместе?

– Да, со мной. Этот сон – воспоминание, сохранившееся у меня в подсознании.

– По-моему, ты чересчур даешь волю фантазии, нет?

Эрве его как будто не слышал. Он говорил, глядя в пустоту, словно сам с собой.

– Наверное, бабушка хотела рассказать ей всю историю или показать знак. Она нуждалась в ее защите.

– И что?

Эрве развел руками:

– Больше я ничего не знаю.

– Какое это имеет отношение к сегодняшним убийствам?

Эрве усмехнулся как безумный – он курил как-то странно: вращая каждый раз запястьем, перед тем как сунуть косяк в рот.

– Самое прямое. Я думаю, что убийца – мой отец.

– Пьер Руссель умер четыре года назад. Я читал его некролог, в котором…

– Ты это серьезно? В Индии ничего не стоит заменить имя, биографию, личность. Мой отец, возможно, смешался с толпой в Калькутте и…

– …и в Бенаресе.

– И в Бенаресе, если хочешь. Он умер как Пьер Руссель и воскрес под другим именем. Между прочим, перед тем как стать Русселем, он звался Жуандо.

Похоже, братец был прав.

– Но зачем убивать теперь? Зачем снова обнаруживать себя?

– Я думаю… – Эрве впервые замялся. Казалось, он сам не верит в собственные гипотезы. – В общем, я думаю, что он ищет способ приблизиться ко мне.

– Убивая твоих подружек?

– Они не были моими подружками.

– Ты отлично понимаешь, что я хочу сказать.

– Это нечто вроде инициации. Путь крови…

– Ладно, – сказал Мерш, вставая. – Тебе нужно немного отдохнуть и…

Эрве схватил брата за рукав:

– Постой! Есть еще одно…

– Что еще?

– Тот тип в фуражке. Убийца… Я его снова видел…

– Ты мне уже говорил. В твоем бреду.

– Нет. Я снова его видел… наяву.

– Где?

– В саду на вилле Кришны. Незадолго до убийств. Это он их всех убил.

Мерш решил не продолжать. Он осторожно высвободил плечо из-под судорожно сжатой руки брата, отогнув по очереди каждый палец, как у трупа. У него было ощущение, что, в отличие от других расследований, в которых любая дикость находит рациональное объяснение, если проявить терпение, здесь безумие очевидно берет верх над разумом.

Он посмотрел на Николь и незаметным кивком предложил ей выйти.

– Я возвращаюсь к Хамсе, – сказал он. – Только он знает ответы. А ты остаешься здесь…

– Нет, я пойду с тобой.

Мерш не успел ответить.

– Я с вами! – крикнул брат с порога бунгало. – В конце концов, речь идет о моей жизни.

126

– Расскажите мне о Пьере Русселе.

На сей раз Хамса, Поющий Лебедь, вышел из своей дружелюбной летаргии. Следует, правда, добавить, что Мерш, растолкав парней, изображавших из себя охрану, выломал дверь молитвенной комнаты, а потом вручил свою подделку сорок пятого калибра Николь, приказав следить за входом.

Эрве? Сейчас его было бесполезно о чем-то просить. Усевшись на подушки, он ждал объяснений – о своем происхождении, о колыбели, о тени отца, – готовый принять все, что ему расскажут.

– Пьер Руссель, – повторил Мерш. – Не зли меня.

Хамса, кажется, понял, что угроза таит в себе риск – конкретный риск физического воздействия. Это вам не разговоры о поисках света в каждой клеточке человеческого тела и о мыслительной йоге.

И все же он ответил:

– Никогда не слышал этого имени.

Мерш со всей силой ударил его кулаком в живот. Лебедь взвизгнул, как куница (что-то в этой сцене участвовало слишком много представителей животного царства), и упал на колени. Мерш саданул его локтем по затылку – раздался звук, похожий на треск сухой ветки.

А затем схватил его за шкирку, как котенка (еще один зверек), поставил на колени и наградил хуком в челюсть, вывихнув кость.

Хамса упал на бок, выплюнув струйку крови.

– Пьер Руссель, – повторил Мерш.

Ответа не было. Посланца начало трясти – короткие приступы боли походили на электрические разряды. В Алжире после сеанса электрошока у пленных были такие же конвульсии – воспоминания о 135 вольтах.

Мерш с размаху ударил его ногой в живот, и худое тело подпрыгнуло. Сыщик отдавал себе отчет в том, что переходит всякие границы, что он как будто вздумал помочиться в церкви на алтарь, но цель оправдывала средства.

– Пьер Руссель. Он был членом Ронды. Говори, сука!

По-прежнему никакой реакции. Мерш отлично сознавал, что сделал ставку на глюки одурманенного ЛСД брата и свои собственные предположения. Маловато, но это была ниточка, и он продолжал ее тянуть.

Ему пришла в голову идея – все же он имел за спиной хорошую школу пыток. Он схватил Лебедя за воротник и потащил через комнату, оставляя на полу длинный кровавый след. В углу, тараща глаза, неподвижно сидел Эрве.

– Открой дверь! – приказал ему Мерш.

Брат ожил. Всего несколько шагов, и вот они уже на площадке перед дворцом в окружении армии грифонов с оскаленными мордами, хохочущих обезьян и благодушных слонов. Двумя руками сыщик приподнял Хамсу – легкого как перышко – над бассейном с миногами и повторил:

– Пьер Руссель.

– Нет.

– Говори!

– НЕТ!

Мерш сунул его голову под воду. Твари сразу облепили лицо, словно бахромой, – самое жуткое зрелище из всего, что до сих пор доводилось видеть сыщику.

Хамса отбивался как бешеный. Теперь его тело казалось разделенным надвое: корпус еще принадлежал человеку, а лицо в прозрачной воде – инопланетному монстру.

Мерш выдернул его голову из бассейна – утопить Хамсу не входило в его планы. Часть миног плюхнулась в бассейн, другие по-прежнему крепко цеплялись за добычу. Они высасывали, выскабливали, дырявили плоть, торопясь выкачать из нее весь сок.

Мерш бросил Хамсу навзничь и стал наблюдать, как тот корчится на земле, пытаясь избавиться от злобных тварей. Неравный бой. Что-то вроде щупальцев осьминога против недомерка-дельфина, не привыкшего к дракам.

Наконец несчастный выплюнул остатки воды и взвыл:

– Мои глаза!

Две миноги прилипли к его глазницам, их длинные тела сладострастно извивались – по одной на каждый глаз, никакого соперничества.

– Мои глаза!

Сыщик не решался оторвать тварей – они утянули бы за собой и глазные яблоки. Он сунул руку под штанину и вытащил нож, который носил прикрепленным к икре. Несколькими взмахами лезвия он рассек тела миног, и только тогда они отвалились. «Дьявольские твари…»

– Помогите мне!

Втроем им удалось поднять Хамсу с земли. Эрве поддерживал тело гуру, Мерш – голову; Николь осторожно отлепила у него с век ротовые присоски. На них – круглых, как кольца ленточного глиста, омерзительных на вид – осталось довольно много кожи.

– Мои глаза… – бормотал Хамса.

Мерш понятия не имел, что у того с глазами; гуру явно лишился части роговицы, на месте век у него было кровавое месиво. Действительно жуткое зрелище.

Как можно мягче он сказал:

– Пьер Руссель, Хамса. Говори, или ты туда вернешься, и тогда у тебя не будет даже глаз, чтобы плакать.

Духовный учитель прислонился к краю бассейна – вокруг него еще шевелились обрубки миног – и поднял лицо, словно хотел выставить свои раны на солнце.

– Пьер Руссель – сын Матери.

127

Мерш мог гордиться хорошей памятью на имена и даты. У Жанны де Тексье было двое детей. Антуан, первенец, родился в 1913 году, а Жорж – плод ее союза с неким Полем Дорати – в 1923-м.

– Что ты мне заливаешь? – рявкнул он. – Ни один из сыновей Матери не носил такую фамилию. Они родились от двух разных отцов и…

– Жорж Дорати и Пьер Руссель – один и тот же человек. Он сменил имя.

Мершу пришлось мысленно совершить огромный прыжок назад, чтобы увидеть все с правильного расстояния. В этой истории было два огромных пробела, связанные с братьями. Где они росли? Какие отношения были у них с матерью? Что с ними стало?

И тут, словно получив удар лезвием под ребра (нож «Ка-Бар» это делает отлично), Мерш осознал ошеломляющую правду: если Жорж Дорати, он же Пьер Руссель, был отцом Эрве, значит Жанна де Тексье приходится ему бабушкой по отцовской линии.

Реинкарнация? Гораздо проще. Внук.

Теперь легко объяснялись и другие совпадения – например, родимое пятно. Или мышечные судороги Эрве, которые явно были симптомом наследственной болезни.

– Выкладывай все и не торопись.

– Мои глаза…

Мерш знаком показал Николь: сделай что-нибудь, все равно что. Она сняла свою косынку, намочила в воде, остерегаясь миног, и бережно положила влажную ткань на глаза Хамсы.

Прошло несколько секунд, за которые Мерш понял еще одно: когда отец признал Эрве, его звали уже не Дорати, но еще и не Русселем. Это был некий Жуандо, успевший получить новые документы. Парень явно имел проблемы с самоидентификацией.

С повязкой на глазах гуру стало ощутимо лучше. Мерш ткнул его в плечо, чтобы тот не расслаблялся.

– Зачем он сменил имя?

– Чтобы полностью разорвать связь с Матерью.

– До того как стать Русселем, его звали Жуандо?

– Жуандо? – Хамса вздрогнул. – Я не знаю этого имени.

«Отложим на потом…»

– Почему он хотел порвать с Матерью?

Хамса улыбнулся – эта картина наверняка навсегда останется в памяти Мерша: исхудалое лицо, залитое разбавленной кровью, словно розовой водой, и перевязанное индийским платком Николь. Бедняга выглядел как раненный на поле брани солдат.

– Потому что он ненавидел ее больше всего на свете.

Мерш, стоя на одном колене и склонившись над жертвой, по-прежнему не выпускал из руки нож, словно готовясь содрать кожу с первого, кто окажется в пределах его досягаемости. Услышав слова Хамсы, он машинально кивнул.

За сектой, за жертвоприношением-линчеванием Матери, за всеми этими непостижимыми убийствами, в которых смешались воедино тантризм, садху и реинкарнация, стояла прежде всего семейная история.

Как всегда.

– Расскажи нам об этом.

– Нужно спасать мои глаза!

– Всему свое время. Сначала рассказ, а потом позовем твоих зомби, и они позаботятся о тебе.

Мерш встал и обратился к Николь и Эрве:

– Помогите мне. Занесем его в дом.

Войдя в молельную комнату – охранники исчезли, не иначе как побежали за подкреплением, – они обнаружили, что не могут запереть дверь (ибо Мерш ее выбил). Это означало, что у них есть всего несколько минут, чтобы выслушать весь рассказ.

– В тысяча девятьсот тринадцатом году у Матери родился первенец, Антуан, – начал Лебедь.

– Не будем тратить время на то, что уже известно.

– Десять лет спустя, – продолжал тот монотонно, – родился Жорж. Ронда была создана за несколько лет до этого. Мать устраивала даршаны, вела кочевой образ жизни…

У Мерша мгновенно возник в памяти некролог Жанны де Тексье.

– В то время ее дети учились в пансионе во Франции?

– Нет, это официальная версия. На самом деле она повсюду возила их с собой.

– Зачем ей нужно было лгать об этом?

– Потому что у Матери было… особое представление о воспитании.

Хамса медленно ворочал головой из стороны в сторону.

– Она была человеком невероятной твердости… суровости, близкой к садизму…

Мерш быстро прикинул:

– Откуда тебе это известно? В то время ты не жил рядом с ней.

– Это правда, но я изучил ее жизнь, собрал свидетельства…

– Ладно, плевать. Расскажи о ее сыновьях.

– Они росли среди жестокости, их без конца наказывали, им промывали мозги…

– Они ходили в школу?

– Нет. Их образование было поручено ученикам, и оно было очень специфическим.

– В каком смысле?

– На восемьдесят процентов религиозным. Мать хотела, чтобы ее сыновья в совершенстве освоили индуизм, буддизм и христианство, прежде чем познакомятся с принципами Ронды.

– Чтобы потом они заняли ее место во главе секты?

– Нет. Мать хотела, чтобы ее дети стали рядовыми ашрамитами. В лоне Ронды кровь не дает никаких особых привилегий. Ронда – это община, которая…

– Сосредоточься на том, что интересует меня. Значит, мальчики росли рядом со своей матерью, которая без конца путешествовала, не переставая их истязать?

– Да. Позднее она приобрела землю на Сусунском холме. Антуан тогда был подростком, а Жорж – еще совсем маленьким.

– На каких языках они говорили?

– На французском, английском, бенгальском.

У Мерша вдруг возник резонный вопрос:

– А какую роль во всем этом играли их отцы?

– Никакую. Мужчины ничего не значили в жизни Матери.

Мерш представил эту фанатичку в сари, пожирающую своих бедных мужей, как самка богомола, а потом с презрением выплевывающую их останки. К счастью для этих ребят, они вовремя слиняли.

– Вернемся к детям.

– Они очень рано проявили склонность к духовным исканиям. Но если Антуан был в душе христианином, то Жорж склонялся к индуизму.

– Тогда в чем проблема?

– Проблема?

– Ты говорил, что детей постоянно наказывали… Почему Мать мучила их, если они следовали по ее пути?

– Мать всегда была недовольна. Она была… ненасытной в своих требованиях. Дети должны были учить наизусть целые страницы из Библии или Вед.

– Какого рода наказаниям она их подвергала?

– Точно не знаю… Но некоторые из них были близки к практике садху по умерщвлению плоти… Например, им приходилось голодать, часами стоять под солнцем на одной ноге или еще в какой-нибудь неудобной позе… И конечно, она их била, постоянно била…

М-да, странная гуру. Апостол мира и духовного просветления для учеников и сторонница пыток и насилия для родных…

– Оба брата продолжали свое религиозное образование в Королевстве?

– Разумеется. И их различия только усугублялись: Антуан был бóльшим христианином, а Жорж – бóльшим индуистом…

– Они оба ненавидели Мать?

– Нет, только Жорж.

– Почему?

– Потому что все вдруг резко ухудшилось. Несмотря на взаимную близость, братья были слишком разными. Антуан хотел поступить в школу иезуитов во Франции, а Жорж – совершенствоваться в искусстве… в музыке, танцах…

Танец. Та самая удивительная подробность, которую упомянула Николь, рассказывая о напавшем на нее. Портрет младшего сына сближался с описанием убийцы. Подождем еще немного…

– Жорж играл на ситаре и занимался индийским танцем.

– И в чем проблема?

– Этот танец исполняют только женщины.

– И что?

– В каком-то смысле Жорж был женщиной.

Новая догадка: Пьер Руссель был гомиком. Для Матери – страшный грех?

Валяй дальше.

– В то время я еще не жил в Сусунии, но могу вообразить, в каком ужасе была Мать. Она, которая выступала за открытость ума в вопросах религии, оказалась нетерпима в отношении сексуальности. Учение Ронды основано на биологической эволюции и развитии общины – ее члены должны вступать в союз и производить потомство. Для Матери гомосексуал был просто отбросом человечества, девиацией природы, идущей против самого смысла жизни.

– А второй брат, что стало с ним?

– Антуан покинул Королевство и поступил в школу иезуитов. Жорж остался один на один с Матерью, которой владела единственная мысль: вернуть его на правильный путь. Более того, появился новый человек, который ухудшил ситуацию.

Мерш попытался сглотнуть, но не смог. Во рту пересохло.

– И кто же это?

– В тридцать шестом году Шарль Обена, руководивший Рондой вместе с Матерью, обнаруживает Гоппи.

– Гоппи?

– Саламата Кришну Самадхи, – напомнила Николь.

– Совершенно верно. Ронда нашла себе духовного наставника, и с тех пор Мать не видела в этой роли никого, кроме мальчика-индуса.

– Она предпочла его Жоржу?

Даже изувеченный, Хамса не смог удержаться от иронической улыбки:

– Она восторгалась Гоппи и ненавидела Жоржа. Каждый вечер она водила родного сына в баню.

– В баню?

– Так называют реку, которая протекает чуть ниже, где члены общины совершают омовения. Одно место предназначено для женщин, другое – для мужчин. Мать приводила Жоржа на берег и там, в отдалении, заставляла раздеваться и смотреть на голых купающихся мужчин. При малейших признаках эрекции она хлестала его ивовым прутом, подобранным там же. Рассказывали, будто позднее у Жоржа появилась страсть к плетению корзин.

Еще одно совпадение. Когда убийца бросился на Николь, она успела заметить его оружие – изогнутый нож, похожий на инструмент корзинщика. А еще Мерш отчетливо помнил малый садовый нож, лежавший на лабораторном столе судмедэксперта Герена. По его словам, убийца использовал этот инструмент, предназначенный для работы с ивняком и виноградной лозой.

Убийца был танцором.

А еще плетельщиком корзин.

Жорж Дорати, он же Жуандо, он же Пьер Руссель – его портрет обретал все большую полноту.

– Как раз в это время я приехал в Королевство, – продолжал Лебедь. – После ученичества в других ашрамах я был готов работать на Мать. Сразу оценив то, как глубоко я проникся ее учением, она взяла меня под свое крыло и доверила особую миссию: помочь ей подготовить приход Новой Эры.

– Именно в то время, – прервал его Мерш, – прошел слух, что Обена изнасиловал Гоппи.

Хамса сменил позу: он свернулся калачиком и обхватил голову руками, словно память об этом эпизоде была для него слишком мучительна.

– Да, Обена был педофилом.

– И Мать приняла это?

– Она об этом не знала. Иногда с вершины все видно гораздо хуже.

– Шарль Обена изнасиловал и Жоржа?

– Нет. Он никогда бы не посмел тронуть сына Матери. Случившееся намного хуже…

Мерш наконец сел – с самого начала он единственный стоял на ногах, отбрасывая на землю тень и изображая солнечные часы. Его удивляло, что подкрепление так и не появилось, – но, возможно, ашрамиты боялись войти в молельню.

– Спали вместе не Обена и Жорж, а Жорж и Гоппи.

Мерш попытался рассмеяться – не духовная община, а какой-то притон с групповухой.

Ему стало почти жалко эту старую пуританку, чокнутую садистку, желавшую изменить природу своего сына и превозносившую до небес индийского мальчика, который никого ни о чем не просил. Все, что она получила, – это пара юных содомитов, которые «нежно любили друг друга», как пела Жюльетт Греко[131].

– Мать узнала об этом?

– Да, и это было ужасно. Она обвинила Жоржа в том, что он совратил Гоппи. И в ярости совершила непоправимое…

Мерш искоса взглянул на Николь и Эрве, которые, разинув рот от изумления, сидели по-турецки, как на рок-концерте.

– Мать потащила Жоржа к бассейну с миногами и столкнула его в воду. Вооружившись палкой, она целый час не давала ему оттуда выбраться. Я сам все это видел. Мать кричала, рыдала, хохотала и проклинала его на двух языках сразу. А твари тем временем пожирали бедного барахтавшегося мальчика.

Молчание. Казалось, было слышно, как за стеклом скользит по небу солнце. Мерш был потрясен – хотя сам мучил Хамсу точно так же.

Танец.

Плетение корзин.

А теперь еще и миноги.

Жорж Дорати еще подростком был на всю жизнь травмирован жестоким обращением своей выдающейся матери-гуру. Он танцевал. Заготавливал ивовые прутья для корзин. И воспроизводил укусы миног. Его убийства, его жертвы рассказывали о его собственной жизни. О его страданиях.

Мершу пришлось поторопить Посланца, который совершенно обессилел.

– Что было потом?

– Жоржу потребовалось несколько недель, чтобы залечить раны. Мать велела ученикам молиться за него. Она всегда считала, что Жорж выжил только благодаря этой духовной силе.

– У него остались шрамы?

– На теле, но не на лице… Как только он немного окреп, он сбежал.

– Куда?

– Никто не знает. Ему было тогда пятнадцать. Предполагали, что он отправился в Индокитай, к дальней родне Жанны. Наверное, он оставался там до окончания войны.

– Тогда он и сменил имя?

– Без сомнения.

– Как ты узнал, что Жорж Дорати стал Пьером Русселем?

– В Индии проживают сотни миллионов людей, но сведения о них не исчезают бесследно. Они как вибрации, переходящие из души в душу…

– О’кей, я понял.

Мерш чувствовал, что Хамса уже оклемался и скоро затянет свои привычные песни о духовной энергии и об излучающих свет клеточках тела.

Перенаправь его.

– Пьер Руссель еще виделся с Гоппи?

– Не знаю.

– А Антуан Роже, его брат?

– Не знаю.

– Что стало с Антуаном?

– Он сделал блестящую карьеру в лоне иезуитской конгрегации.

– Где он сейчас?

– В Риме. Он – кардинал в Ватикане, при Павле Шестом.

Тратить время на любимчика Матери смысла нет.

– Гоппи отвернулся от Ронды, потому что его разлучили с Жоржем?

– И поэтому тоже. В любом случае у него сформировалось собственное понятие о духовных общинах.

– О сектах.

– Называйте как хотите. Он не желал больше слышать о них.

– Пьер Руссель еще жив, ведь так?

Молчание. Мерш снова ткнул Хамсу в плечо, и тот уткнулся носом в землю.

– Он жив или нет?

– Жив.

– Как его теперь зовут?

– Баба Шумитро Сен.

– Почему он взял индийское имя?

– Он считает себя индусом. В Варанаси мы умираем, сгораем и возрождаемся.

– А почему «баба»?

– Он стал гуру. И по-прежнему живет в Варанаси, творя зло, как другие творят милостыню.

– Зло?

– Он практикует опасный вид тантризма. Учение, которое черпает силу во мраке.

– Ты знаешь его адрес?

– Его все знают. Он до сих пор занимается музыкальной библиотекой, изучает священные тексты и руководит своей зловредной сектой. Он также носит оранжевое платье. Символ познания и…

Мерш больше не слушал. Еще одна секта, еще один кишащий фанатиками город… Это никогда не кончится…

Подкрепление по-прежнему не появлялось. Только встав, он заметил, что белая комната погрузилась в сумерки.

Для порядка он спросил:

– Ты знаешь, что это он убил Кришну?

– Знаю.

– А двух девушек в Париже?

– Тоже.

– Думаешь, он и в Варанаси убивает?

– Да.

– И ты молчишь?

– В этом смысл его поисков. Никто не может мешать духовным поискам…

– Ладно! Сейчас мы позовем твоих дружбанов. И советую дать нам уйти спокойно, без всяких фокусов.

128

На площадке перед лестницей, как и накануне, смирно ждали ашрамиты. У них был своеобразный способ приходить на помощь своему учителю: они молились. На коленях, уткнувшись лбом в пол, или наоборот – стоя, обратив лица к небу, – они, казалось, пребывали в глубоком экстазе.

Мерш, Николь и Эрве незаметно, так что никто не обратил на них внимания, проскользнули сквозь их ряды. Вот уж действительно, благочестие, неотличимое от транса.

А теперь – план.

Найти джип, который привез их, и свалить отсюда.

В Калькутте дождаться первого рейса и лететь в Варанаси. Можно, конечно, попробовать добраться туда на машине, однако трястись семьсот километров по индийским дорогам в окружении психов, которые обгоняют тебя на мопедах с криками «Кали!», – нет уж, спасибо.

Но перед отъездом оставалось сделать еще одну вещь.

Телефон они нашли в кабинете бухгалтерии, где не оказалось ни единой живой души. Персонал наверняка находился на рабочем месте – бормотал мантры перед дворцом.

Сыщик через оператора вызвал номер, который знал наизусть, и с подсказками Николь назначил время разговора: в восемнадцать часов по бенгальскому времени, четырнадцать тридцать – по французскому.

Наконец, после нескольких минут потрескиваний и обрывков фраз на плохом английском, он услышал голос, которого ждал:

– Кто говорит?

– Жан-Луи.

Треск мгновенно пропал, и в трубке гулко, словно под сводами собора, прозвучал голос Симоны Валан.

– Жан-Луи… – повторила Богоматерь Страждущих. – Я так волнуюсь.

– Все в полном порядке, – отмахнулся Мерш, демонстрируя незаурядное чувство юмора. И положил трубку на стол микрофоном вверх, чтобы Николь и Эрве слышали разговор.

– Вы скоро вернетесь?

– Осталось доделать несколько мелочей. В последний раз ты выставила меня идиотом.

– Жан-Луи…

– Ладно, проехали. Я звоню, чтобы рассказать тебе о Пьере Русселе.

– Пьере? – эхом отозвалась она.

– Да… или, если хочешь, о Жорже Дорати.

– Жорже?

– Ты собираешься все за мной повторять? Когда в сорок шестом году вы встретились с Пьером Русселем в Париже, что конкретно произошло?

– Ты прекрасно знаешь, что произошло. Эрве с тобой?

– Он рядом. И слушает тебя.

Короткое молчание, сопровождаемое потрескиванием. Все-таки это невероятно – иметь возможность разговаривать, когда вас разделяют восемь тысяч километров.

– Пьер Руссель не был студентом Института восточных языков, – снова заговорил Мерш. – Он разбирался в бенгальском или индуизме лучше любого преподавателя на факультете. Как ты с ним познакомилась?

– В то время я интересовалась индийской мистикой и связалась с одной… сектой.

– Какой сектой?

– Скорее с группой мыслителей, которой руководил Пьер Руссель…

Их мать родилась в 1917-м, Жорж Дорати – на шесть лет позже. В 1946 году Симоне было около тридцати, а ее любовнику – двадцать три. Мерш с трудом представлял их вместе.

– Он стал твоим гуру?

– Нет. Он просто был обаятельным человеком, блестящим, очень… привлекательным.

– До такой степени, что ты с ним переспала?

В трубке раздались странные звуки – треск или, может, кашель: Симона вечно ходила полупростуженная. Неудивительно, учитывая, какую заразу таскали ей ее нищие.

– Не говори со мной в таком тоне. Ты должен меня уважать.

– Я тебе вообще ничего не должен. Зачем ты трахнула этого пидора?

– Чтобы спасти его.

– Спасти?

– Он не был… в общем, он не был нормальным.

– Ты хочешь сказать, что он был гомосексуалистом?

Молчание. После жестоких методов Матери – мягкий способ Симоны… Обе женщины были убеждены, что нужно «исправлять» взрослого Жоржа…

– Значит, ты спала с ним, чтобы вылечить?

– Это была божественная миссия. Я услышала голос, и он…

– Рассказывай дальше.

Мерш представил себе ее лицо с задубевшей кожей, ее шрамы, ее бескровные губы – странным образом все это придавало ей сходство с берберской женщиной, пропеченной солнцем.

– Он оказался… опасным человеком. Внешне это был эстет – утонченный, нежный, как пасхальный агнец, но в глубинах таился совершенно другой типаж – измученный, жестокий, с душой убийцы.

– Убийцы?

– Да. Ну, иногда казалось, что он способен убить – просто так, без всяких угрызений совести. В нем была сила… библейских героев. Какая-то праведная жестокость.

– Ты говорила ему, что беременна?

– Да, я ему написала. Это был мой долг. Но сразу же пожалела об этом.

– Почему?

Она издала что-то вроде смешка – хотя это слово не подходило его матери, человеку, напрочь лишенному эмоций. Про таких говорят: «Он смеется, разве что обжегшись». Впрочем, нет, с ней было наоборот: собственный смех сжигал ее, как святая вода обжигает одержимого.

– Пьер рассказал мне о своем ужасном детстве, о трагедии, которую он пережил из-за отношений с Гоппи. Он не хотел иметь потомков, чтобы не продолжать род Матери…

– Ты знала о Ронде?

– Конечно. Уже тогда это была крупная община.

– В последний раз ты мне говорила, что Руссель вернулся в Париж, чтобы официально признать своего ребенка.

– Я соврала. Я сама оформила отцовство.

– На фамилию Жуандо?

– Да.

– Откуда ты ее взяла?

– Потерпи, узнаешь.

Мерш наскоро подвел итоги. Жорж Дорати, ставший Пьером Русселем, узнаёт, что у него есть сын. Он возвращается в Париж с намерением его убить. Видит на руке ребенка знак Матери и убегает. Потом снова возвращается. Зачем? И зачем убивать трех молодых женщин перед встречей с собственным сыном, который к тому же – реинкарнация его матери? Терпение… Да уж, оно ему необходимо.

– В нашей группе, – продолжала Симона, – стало известно, что Пьер возвращается. У нас с твоей бабушкой началась паника. Чего мы только не придумывали. Спрятать Эрве. Сменить ему имя. Отослать в приют…

– Так ты была уверена, что Жорж собирается убить ребенка?

– Абсолютно. Пьер был потенциальным убийцей. Воспитание матери сделало его безумным, он не хотел, чтобы его кровь передавалась по наследству.

– Что произошло потом?

– Пьер вернулся, когда Эрве было около года. Он заявился к нам, вооруженный своим кривым ножом, с которым никогда не расставался. Кривой садовый нож для плетения корзин.

Мерш вспомнил галлюцинации Эрве.

– Ты не помнишь, в тот день на нем была фуражка?

– В Париже Пьер всегда носил фуражку. В тот день, когда он появился у нас, на нем был черный гимнастический костюм. Чистый кошмар.

Мерш почувствовал, что волосы зашевелились у него на голове. Картина в точности совпадала с тем, что Эрве видел под кислотой и в своих снах.

– Почему он не убил Эрве?

– Из-за метки на его руке. Пятно в виде свастики. Пьер считал, что дух Матери уже перешел в ребенка. Он стал неприкосновенным.

– Это просто родимое пятно.

– Нет, не родимое…

По линии сквозь треск медленно распространялся ужас.

– Это я процарапала ему ножом знак на коже.

– Что?

– Только Мать могла остановить Пьера. Я придумала это, чтобы защитить своего ребенка. Свастика. Символ Ронды.

Сыщик взглянул на Эрве, который машинально схватил себя за предплечье. Он плакал. Без рыданий, без громких стонов. Он плакал беззвучно, как плачет оплывающая свеча: тяжелыми, мутными слезами.

– Но если Пьер Руссель хотел убить Эрве, чтобы прервать род Матери, – возразил Мерш, – разве этот знак на руке не должен был стать еще одной причиной, чтобы его уничтожить?

– Ты не осознаёшь глубину его травмы. Он мог убить ребенка, в котором течет его кровь и кровь Матери, но не мог поднять руку на саму Мать. Знак Эрве был доказательством, что Мать теперь живет в нем.

Так вот в чем дело: в то время Пьер Руссель сдался, испугавшись присутствия Матери, но теперь он стал могущественным гуру – и посмел бросить вызов.

– Что ты сделала потом?

– Я поехала к Матери.

– В Индию?

– Нет, она была в Париже. В июне сорок седьмого она жила в своей квартире на улице Медичи. Она была больна и проходила курс лечения.

– Эрве был с тобой?

– Да.

Женщина в интерьере тридцатых годов, стук ее каблуков. Эти детали отпечатались в подсознании его брата.

– Жанну де Тексье мучили мышечные судороги, да? – поинтересовался Мерш.

– У нее была очень редкая форма невропатии.

– Как у Эрве?

– Я всегда это знала. Наследие бабушки.

Мерш взглянул на брата: его лицо выражало облегчение. Он не был реинкарнацией чокнутой гуру. Всего лишь ее внуком, а также отпрыском хищника.

М-да. Облегчение было весьма относительным…

– И как она тебя приняла?

– С презрением. Все, что касалось ее сына-гомосексуала, больше ее не интересовало. Но когда она увидела знак, ее отношение изменилось. Она ни на секунду не усомнилась в том, что знак настоящий, и сразу увидела в Эрве преемника, человека, готового принять ее душу, когда она решит покинуть свое больное стареющее тело.

Этот раунд Симона выиграла.

– Мать согласилась защитить нас, – добавила она.

– Каким образом?

– Заставив сменить имена. После войны в административных учреждениях царил настоящий хаос. Возвращались выжившие в лагерях евреи, вдовы вставали на учет, чтобы получать пенсию, дети, рожденные во время войны от немецких отцов, регистрировались под фамилией официальных отцов-французов. Словом, такая могущественная женщина, как Жанна де Тексье, – даже в правительстве были люди, которые ей симпатизировали, особенно среди франкмасонов, – без труда достигла своих целей.

– Значит, фамилия Валан – ненастоящая?

– Настоящая – Бувар, так звали моего отца. Мы с Одеттой тогда обе сменили фамилии.

– Поэтому фамилия Эрве – Жуандо?

– Я ее просто придумала.

– А я, почему у меня фамилия Мерш?

– Она единственная настоящая в этой истории, так звали твоего отца, который тебя признал.

Мерш задумался. Два брата, которых пропустили через мельничные жернова, перемололи в мелкую крошку. Неспокойное детство, трудное взросление, расшатанная личность. Два мальчика, которые как могли выкарабкивались из замалчиваемой семейной трагедии.

На песке ничего не построишь.

Впрочем, теперь Мерш смотрел на мать и дочь Валан – пардон, Бувар – другими глазами. На Симону, которая пожелала, чтобы он рос в интернате, несомненно ради его безопасности, и на Одетту, не проявлявшую к нему ни малейшего интереса – еще одна мера предосторожности. Вопреки всему две эти женщины, которых он считал недостойными, оказались героинями, оберегавшими его…

– Почему Мать не отослала вас за границу?

– Она знала, что в тот день, когда Пьер найдет в себе мужество пресечь род, а в реальности – убить собственного сына, Париж будет последним местом, где он будет нас искать.

Жанна де Тексье была права. Прошли годы. Возможно, Пьер, он же Жорж, забыл о своем ребенке. А может, наоборот: чувствовал, как растет в нем жажда отомстить матери Эрве, только не знал, где ее найти.

Потребовалось это удивительное совпадение – визит Эрве, которого Сюзанна привела в ашрам на улице Паради, – чтобы началась кровавая расправа, достойная индийского эпоса.

Пора было закруглять разговор.

– Пьер Руссель вернулся в Париж, – объяснил Мерш.

– Саламат Кришна Самадхи меня предупредил.

– Ты знакома с Кришной?

– Да, мы союзники.

Откуда она его знала? Однако сейчас не было времени прояснять эти подробности. Его рука, держащая трубку, буквально истекала потом, да и с лицом было ненамного лучше.

– Кришну убил Баба Шумитро Сен в Калькутте. Кроме того, он выпотрошил Абху, его сестру, – продолжал Мерш. – Три жертвы – это число дверей, которые нужно открыть?

– Без сомнения. Я не практикую тантризм. Но по убеждению Жоржа, круг из троих мертвецов должен сработать.

– Значит, следующим мертвецом должен стать Эрве?

– Да.

Взгляд в сторону брата, глаза которого теперь были сухими. Сухими и неподвижными, как у старой куклы.

В первый раз за весь разговор инициативу проявила Симона:

– Где вы сейчас?

– В Королевстве. Пьер, может быть, тоже.

– Исключено.

– Почему ты так уверена?

– Будь он там, Эрве был бы уже мертв.

– Думаешь, он в Варанаси?

– Пьер вернулся в свое логово. Он ждет вас.

Мерш с удивлением понял, что спрашивает ее:

– Что ты нам посоветуешь?

– Вы уже добрались до Королевства. Значит, продолжайте путь до Варанаси, чтобы встретиться с дьяволом лицом к лицу. У вас нет выбора.

Этот воинственный призыв застал его врасплох.

Симона, казалось, ощутила его удивление.

– Ты сильный человек, Жан-Луи. Ты вырос вдали от меня, вдали от всего. Ты единственный, кто может противостоять этому монстру.

«Комплимент – как трогательно…»

– В прошлый раз ты сказала, что он мне не по зубам.

– Я ошиблась. Ты его достойный противник. Но предупреждаю: у монстра несколько жизней.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты слышал о Кундалини?

Змея, живущая в нижней части позвоночника. Центр жизненной энергии. Мерш начинал разбираться в догмах.

– Да, – сдержанно ответил он.

– Ваш враг – нечто вроде Кундалини Зла.

– Не понимаю.

– Змея. Нужно разрубить ее на части, чтобы она умерла.

Симона Валан села на своего любимого конька. Мерш попрощался с матерью и повесил трубку.

Не говоря ни слова, он вышел из комнатушки, где они трое потеряли несколько литров пота. Настоящая печка. Печь для прожарки душ.

– Что будем делать? – спросил Эрве.

Жан-Луи обернулся и посмотрел на своих спутников.

– Ты ведь и сам слышал, правда? – ответил он как можно непринужденнее. – Отправляемся в Варанаси. К материнским советам следует прислушиваться.

IV. Варанаси, священный город

129

Варанаси оказался серым. Серые лохмотья. Серый цемент. Теплая серая зола. Калькутта производила впечатление гигантского муравейника. Варанаси, скромнее по масштабам, походил на тесный базар, где торгуют всякой рухлядью – случайной и бессмысленной… хотя нет, простите! Смысл его существования – официальный и не подлежащий оспариванию – заключается в том, что Варанаси – город Ганга! Священной реки. Ganga!

Посвященный Шиве, он каждый год принимал миллионы паломников, приехавших, чтобы погрузиться в самую священную из семи рек Индии. Варанаси – это индийская Мекка. Невозможно быть индусом, не совершая регулярного паломничества. Здесь покупали индульгенции и милость богов. Молитвами и омовениями искусно улучшали карму. Искали путь к освобождению, который позволит выйти из бесконечного круговорота возрождений. Не важно, что город выглядел как гигантские трущобы, – в нем было тепло; чем ближе к сердечнику реактора, тем ближе к вихрю, в котором кружились миллионы богов.

Они решили ехать на машине: Мерш категорически отказывался даже на время расстаться со своим сорок пятым калибром и ужасным ножом, которым он разделался с миногами, а с таким железным хозяйством нечего было и думать соваться в аэропорт.

На протяжении сорока восьми часов они по очереди сменяли друг друга за рулем джипа, пробираясь сквозь плотную, как патока, завесу дождя, буксуя в глубоких, словно ущелье, выбоинах, бултыхаясь в бездонных лужах. Условия были и так, мягко говоря, не слишком благоприятными, но, поскольку индусские боги любят добавить трудностей, им встречались еще и грузовики, при обгоне нависавшие над ними пизанскими башнями; автомобили, буквально выталкивающие их с дороги из размокшей глины, по которой они с трудом двигались; пешеходы, норовящие попасть под колеса; и разумеется, священные коровы – этих приходилось объезжать, чтобы не подвергнуться расправе.

У всех троих были водительские права, но здесь речь шла скорее о праве умереть. Они ехали в полной прострации. Как только очередной водитель передавал руль сменщику, он сразу засыпал глубоким сном, не испытывая ни страха, ни чувства вины. По правде говоря, не было большой разницы между этим сном, похожим на кому, и вождением в режиме гипноза. Две разновидности одного и того же кошмара – с встречными фарами и без.

В субботу, восьмого июня, в пять часов вечера, они прибыли в Бенарес. Даты и время больше не значили ровным счетом ничего, но Николь держалась за календарь, как висельник за веревку. Мерш сидел за рулем. Эрве спал. А она смотрела в окно и ничего не видела. С момента их отъезда одна мысль не давала ей покоя: в Королевстве ашрамиты и пальцем не пошевелили, чтобы отомстить за своего Учителя или помешать им украсть джип. Они ограничились тем, что собрались на обочине дороги, когда они уезжали, – точно так же, как во время их приезда.

С одной только разницей: лица у всех были закутаны платками. Николь не понимала смысла этого обычая, но знала, что никогда не сможет забыть толпу безликих учеников, распевающих молитву.

– Нужно найти отель, – заявил Мерш.

За его решительностью скрывалась неуверенность перед этой бесконечной азартной игрой, правила которой требовали снова и снова бродить по незнакомому городу, ориентируясь на несколько строчек в каком-нибудь древнем путеводителе, двигаться наугад, как в лабиринте; впрочем, кое-кто называл это туризмом и даже получал от него извращенное удовольствие. Николь же происходящее представлялось скорее жутковатыми жмурками, где малейшая ошибка может стать фатальной.

Она открыла бардачок, куда запихнула путеводитель, и погрузилась в чтение страниц, посвященных Варанаси, в поисках пресловутого заголовка «Отели».

Мерш ехал медленно (по-другому не получалось: каждый водитель норовил обогнать остальных), обдавая машины справа и слева веером брызг. Николь, водя пальцем по карте, нерешительно давала указания, от которых даже в сухую погоду было бы мало толку, а уж в этом потоке грязи, луж, пешеходов и моторикш (обычные рикши остались в Калькутте) они и вовсе оборачивались сплошным гаданием.

Путешественники не сомневались лишь в том, что отели, расположенные на берегу реки, наверняка затопило и о них лучше забыть. В разгар наводнения следовало держаться подальше от реки-монстра.

Эрве первым заметил вывеску на латинице: «ОТЕЛЬ ЧАКОНЕ». Этот или другой – какая разница? Но все решила одна деталь: соседняя улочка вела во двор, где можно было поставить машину.

Троица припарковалась… точнее, пришвартовалась. Подхватив сумки, парижане поплелись, меся ногами грязь, к заднему крыльцу здания. Вокруг уже стояла непроглядная тьма, и каждый из них инстинктивно водрузил свой чемодан на голову, что превратило их в подобие группки рабов, переходящих вброд африканскую реку.

Заведение полностью отвечало индийским стандартам: тусклые лампочки под покосившимися абажурами, липкий линолеум с полчищами тараканов, влажные от сырости стены… Администратор – невозмутимый усатый индус (еще один стандарт) – объяснил им, что осталось только два номера: одно- и двухместный. Прежде чем назвать себя, Николь обменялась с ним несколькими банальностями о погоде и разливе реки. Они – французы, путешествуют в джипе по Индии с севера на юг, уже выбрали маршрут, и никакой дождь их не остановит. Не переставая улыбаться, индус (его лицо в красном свете лампочки на стойке казалось накрашенным) протянул им ключи с таким видом, словно вручал два патрона для игры в русскую рулетку.

Второй этаж. Эрве машинально направился к двухместному номеру.

– Нет, – возразила Николь, – эта комната для меня и Жан-Луи.

Эрве недоуменно смерил ее взглядом:

– Это еще что за бред? Ты что, дрейфишь?

Николь расхохоталась, – поистине, умнее вопроса он придумать не мог.

– Может быть. Немного. Да.

Она опередила его, отперла дверь и вошла в номер.

– Значит, мне придется спать одному?

– А ты что, видел кого-нибудь еще? – парировала Николь.

В гневе Эрве бросился в соседний номер и захлопнул за собой дверь.

Николь осмотрелась. Выцветшие обои, больничные койки, фанерная мебель – словно для того, чтобы дать понять: все это не всерьез.

– Не надо пока распаковывать вещи, – сказал Мерш. – Мы уходим.

– Ужинать?

– Звонить.

130

В отеле телефона не было. Им пришлось искать телефонную кабину – то есть аппарат, установленный в неосвещенной лачуге, перед которой ждала толпа индусов. Эрве, отказавшись идти с ними, заперся в своей комнате, как в бункере, и они остались вдвоем, влюбленной парочкой, так сказать.

Но настроение было неподходящим. Совсем. Они шли молча, опустив голову, каждый – в борьбе со своими мыслями или, скорее, с усталостью, с отупением. Эти сорок восемь часов дороги размозжили их изнутри. Они были похожи на жертв автомобильной аварии – внешне невредимых, но с мелко раздробленными костями.

Для затопленных улиц больше всего подошли бы резиновые сапоги, но за неимением лучшего Николь надела сандалии и теперь при каждом шаге чувствовала, как теплая вода и грязь просачиваются между пальцами, – отвратительное ощущение!

Она различала – точнее, угадывала – в дверных проемах силуэты ремесленников, которые трудились в своих мастерских при свете тусклых лампочек и в этой влажной темноте напоминали персонажей древних фресок монастыря Святой Екатерины. Все они, несмотря на разные занятия и принадлежность к разным кастам, казалось, прошли закалку в одном и том же огне – тихом огне, от которого на теле выступают капли цвета коньяка или рома.

Но вот наконец и кабина.

Мерш не колеблясь прошел вперед очереди. Он рассчитывал на безмятежность индусов, а также на успокаивающий эффект дождя, который зарядил снова. Действительно, люди старались укрыться под навесом, так что сыщик, верный своей французской наглости, сумел пролезть к телефону. Индусы покорно ему уступили.

– Берто?

При звуке этого имени у Николь вспыхнула в памяти картина: Париж, криминальная полиция, майские события… Она склонилась к телефонной трубке.

– Мерш! – воскликнул его помощник на другом конце провода. – Где тебя носит, черт возьми? Уже неделя прошла, как…

– Послушай меня. Позвони в «Эр Индия» и проверь все рейсы между Варанаси и Парижем за последние два месяца.

– Вара… как?

Мерш повторил по буквам и добавил:

– Ищи Жоржа Дорати, Пьера Русселя или Шумитро Сена.

Берто присвистнул прямо в трубку:

– И кто все эти ребята?

– Нет времени объяснять, но под этими тремя именами скрывается наш парень. Я хочу знать, когда он прилетел в Париж и когда снова вернулся в Калькутту.

– Ты сейчас где? В Калькутте?

– Нет. В Варанаси, это на севере Индии… Думаю, убийца тоже здесь.

– Ничего себе…

– Что в Париже? – Мерш говорил тоном сыщика – холодно и серьезно.

– Глухо. Расследование зашло в тупик. А меня перебросили на другой участок.

– Куда?

– Все туда же, в Божон, зачищать остатки. Праздник окончен, Мерш. Студенты увозят плакаты, рабочие возвращаются на заводы. Де Голль снова у руля. Вчера пустили кровь кому-то в директорате «Рено», но в общем все стихло. Куда тебе перезвонить?

Мерш продиктовал номер, написанный на стене рядом с телефоном.

– Постарайся раздобыть у дежурных в префектуре телефонные коды Индии и штата.

– Какого штата?

– Уттар-Прадеш.

Сыщику снова пришлось повторить название по буквам – для Берто все это было слишком сложно.

– Оставить тебе сообщение?

Зажав трубку между ухом и плечом, Мерш бросил взгляд на толпящихся возле кабины индусов.

– Не надо. Сотрудники моего секретариата слишком заняты. Действуй. Информация мне нужна завтра утром.

Повесив трубку, Мерш поежился. Они стояли в укрытии, но вода была повсюду. Вокруг и внутри их. Водяная баня, в которой телу отведена роль кастрюли.

– Ну что, зря звонил? – спросила Николь. – У нас все так же ничего нет?

– Напротив. Но я хочу определенности. Пока наше расследование основано на гипотезах и россказнях, никаких фактов… Мне нужно что-то конкретное. Например, имя убийцы в списке пассажиров.

Позади них раздался ропот. Эти двое белых захватили место перед телефоном и даже не звонят…

Николь жестами извинилась и потянула Мерша за рукав.

Они вышли на улицу, и Жан-Луи продолжил:

– Поэтому завтра утром мы пойдем в полицию.

– Собираешься просить их о помощи?

– Нет. Я хочу подтверждения. Шумитро Сен не стал бы ждать до Парижа, чтобы потренироваться. Должно быть, он убивал женщин и здесь, в Варанаси. В полиции почти наверняка отыщутся досье этих убийств.

– С какой стати они с тобой поделятся?

– Увидим. Мукерджи был довольно сговорчив. Кто знает? Может, и здесь они готовы сотрудничать.

– Но это же лучшее средство привлечь к себе внимание!

– Вот и отлично. Учитывая, что нас ждет, полезно обзавестись подмогой.

Николь это не убедило: в Индии у них не было никаких законных прав, никаких полномочий. Если они расскажут полицейским свою увлекательную историю, их наверняка тут же вышлют.

Но в конце концов, Мерш профессионал и…

Она не успела додумать свою мысль. Внезапно хлынул сильнейший ливень, мгновенно превративший улочку в черную реку. Николь опомнилась не сразу: она стояла зачарованная, почти загипнотизированная открывшимся видом – в струях дождя вспыхивали и гасли искры, словно зажигались мириады бенгальских огней.

Она вздрогнула: Мерш взял ее за руку.

– Пойдем, – засмеялся он, мокрый до нитки, как утопленник. – Вернемся в отель.

131

Этой ночью в священном городе Варанаси, запершись в убогом номере, похожем на театральную декорацию, они занимались любовью.

Николь не сразу осознала случившееся.

Когда сотни раз представляешь в мечтах одно и то же событие, а потом оно происходит в реальности, его приметы распознаются не всегда. Реальность – это вечное разочарование по сравнению с мечтами, но мы не успеваем разочароваться, потому что реальность обрушивается на нас, захватывая целиком.

Когда Николь протянула в темноте руку, чтобы включить свет, и Мерш схватил ее за запястье, она сказала себе: «Наконец-то». И почувствовала, что падает на кровать, – на какую из двух, она не поняла.

Она ощутила жжение в уголке рта. В мире слов это называется «поцелуй», но в ту минуту все слова улетучились. Она была во власти паники и даже ужаса, который отрывал ее от самой себя, и в то же время гипнотической неги – шум дождя на улице, запах плесени в комнате, складки простыни под головой, которые уносили ее, как течение реки… «Бог ты мой, да сосредоточься же, дуреха…»

Она откликалась на поцелуи, на ласки, отвечала движением навстречу его движениям, вкладывая в них старание и импровизацию. Она пыталась вспомнить то немногое, что знала: все, что читала на эту тему, всякую туфту, все глупости и россказни, которыми она обменивалась с подругами, – уже мертвыми, кстати говоря. Это ей ничуть не помогало. Наоборот…

Были лишь ее девственное тело и первые неловкие движения. Все это, несомненно, выдавало ее неопытность, но она рассчитывала на свою свежесть и искренность, интуитивно угадав, что ничто не может заменить незамутненность только что найденного источника…

Он снял с нее тунику, потом джинсы. Чувствуя в темноте его руки и не видя лица, она с трудом могла вспомнить его имя. Ее мысли не шли дальше ощущений, а ощущения были резкими, обрывистыми, словно им не хватало воздуха.

За ними следила уличная вывеска. Внезапно в красном свете неона Николь увидела сверкающий зрачок. Мужчина рядом с ней был внимателен, упрям и – одержим…

Николь раздели. «Ничего страшного», – сказала она себе. Под его пальцами, господи, под его грязными пальцами легавого, которые убивали и пытали, она чувствовала себя более одетой, чем когда-либо, словно купалась в голубых сумерках или в прохладной воде озера из стихотворения Рембо.

Она не испытывала ни наслаждения, ни опьянения, а только радость, доставляемую ее телу другим знакомым ей телом – спокойным и ласковым…

Ее не удивляло отсутствие оргазма. Это походило на обучение, на проверку различных поз и чувствительных точек – ради следующего раза. Она откликалась, но для сладострастия требовалось повторение. Не было никакой надежды достичь седьмого неба в том состоянии неуверенности, в каком она находилась.

А потом она почувствовала боль – что-то вроде растягивания, толчка, какое-то напряжение в глубине, сопротивление. Он уже был в ней – или был на пути.

Николь повернула голову: она не могла дышать. В этот момент, как и тогда, когда он почти взял ее на бульваре Инвалидов, у нее возникло ощущение, что она пьет темноту, глотает четыре стены комнаты и дождь снаружи. Ускользая от его рук, она растворялась в тени, стекала по кровати, взлетала к потолку…

Внезапно взгляд Мерша снова устремился к ней – оттого что прядь волос закрывала ему один глаз, он казался одноглазым. Она схватила его за шею, издавая тихие стоны, – он так сильно сжал ее грудь, что ей даже не нужно было ничего изображать… Вскоре боль стала невыносимой, и она подумала, что сейчас закричит, – но закричал он. Что-то разрывалось в нем, что-то такое же прочное, как кость, ломалось под воздействием чудовищной силы.

Внезапно по поверхности ее сознания, как капли дождя по подоконнику, застучали практичные мысли. Это животное собиралось кончить в нее! В ту же секунду из глубины памяти поднялся голос отца (привет, папа!), произносивший свою излюбленную глупую шутку: «У девушек, когда из них выходят с задержкой на несколько минут, наступает задержка на много недель…»

Она мгновенно выгнулась и вонзила пятки ему в ляжки, давя со всей силой, – в темноте она почувствовала его изумление, его растерянность, как у акробата, промахнувшегося мимо трапеции. И почти сразу ощутила, как теплая струйка брызнула ей на ногу.

Мерш откинулся на бок, и Николь подумала о превратностях физиологии. Можно сколько угодно твердить про три тысячелетия страстей и повторять красивые стихи, но все всегда заканчивается одинаково: теплой струйкой, текущей по ляжке, и чувством облегчения, что удалось избежать худшего.

Николь была на седьмом небе от счастья. Удовольствие? Оно может быть самым разным. Тайная радость, охватившая ее – между болью и удивлением, – принадлежала ее внутреннему существу, которое будет путешествовать по другим телам и другим временам. Решающая дата в ее карме…

– Извини.

Голос раздался в комнате так неожиданно, что Николь задалась вопросом – не спала ли она до сих пор?

– За что? – пробормотала она. Говорить тихо в такие моменты она считала хорошим тоном.

– Я зашел слишком далеко.

Мерш закурил, забыв предложить сигарету и ей. В пламени спички Николь успела увидеть его великолепное лицо и подумала: «Настоящий секс-символ». Она вспомнила о Че, о героях революции, о прекрасных латиноамериканских парнях, которые боролись за обездоленных и бередили ее воображение, и улыбнулась в темноте, которая только что сомкнулась под руками Мерша. Итак, в дерьмовом номере под шум ливня она вошла в таинственную реку взрослой жизни.

Мерш повернулся к ней и положил голову ей на плечо – любой его жест казался ей сейчас избитым.

– Тебе было страшно?

Она испытала облегчение: не было этого ужасного «тебе понравилось?».

– Страшно отчего? – спросила она, и ей показалось, что она видит, как на потолке в темноте появляется вопросительный знак. Галлюцинация молодой женщины в процессе метаморфозы.

Он сдавленно рассмеялся:

– У тебя богатый выбор. Встретиться с убийцей… Быть арестованной полицией Варанаси… Подхватить перед возвращением в Париж неизвестную болезнь…

Николь не ответила. Она абсолютно не чувствовала страха. Чистое бессознательное состояние новой женщины, торжествующей и слегка опьяненной. Также она с опозданием поняла, что солгала, когда они приехали в отель: она настояла на том, чтобы делить номер с Мершем, не потому, что чего-то боялась, а потому, что все решила заранее…

– Ты возьмешь нас с собой?

Вопрос для проформы. Она отлично знала, что Мерш хочет убить Бабу Шумитро Сена без соблюдения формальностей. И еще она знала, что по неизвестной причине он непременно заставит их присутствовать при этой казни.

Однако Мерш ответил:

– Как хотите.

– Ты играешь нашими жизнями, – прошептала она.

– Я суеверен.

– Не вижу связи.

– Вы приносите мне удачу. Мы победим в этой войне, и победим вместе.

Николь почувствовала, что сердце мячиком подпрыгнуло у нее в груди. От этих слов – совершенно глупых и даже бредовых – ее охватило счастье. Они подтверждали пакт, заключенный ими еще в Париже, гораздо надежнее, чем недавние акробатические упражнения. Мерш, Эрве и Николь были командой, они были единой силой, охотниками в джунглях Индии.

– Я люблю тебя, – услышала она в темноте собственный шепот.

Но это была не совсем правда – просто ей страшно нравилась его сила, нравилась мощь, которая несла их троих к самым пределам ужаса. В ответ Мерш грубо обхватил ее лицо и еще грубее поцеловал. И именно в эту секунду Николь накрыла волна наслаждения, которого она никогда еще не испытывала.

132

Он слышал их через стену.

Как ни странно, ему было плевать. Ни ревности, ни горечи. Хрен с маслом, а не переживания. Его чувства к Николь были сметены другими, которые он испытывал к Абхе, и все они исчезли в вихре насилия и потоков крови.

И что?

Да ничего.

За все время поездки в Варанаси он не раскрыл рта. А зачем? Он был как перекати-поле, как круглый камешек на дне реки, – вода была кристально чистой, и, катясь, он видел, насколько она прозрачна, несмотря на многочисленные серебристые водоворотики.

Он никогда не скучал по отцу – вопреки банальным идеям, которыми забиты головы людей: всем будто бы нужна мать, всем нужен отец… Он обошелся без него и ничего не потерял. Он родился в тени тайны, рос у подножия глухой стены, но – справился. Спасибо Одетте, которая умела играть все роли одновременно, как актриса в нищем театре.

Однако сегодня стена рухнула – и он до сих пор не мог опомниться. Отец – убийца. Бабушка – полусвятая-полуведьма. Ну и семейка…

Эрве выпрямился на кровати, как приговоренный к гильотине в ожидании парикмахера. Он опустил глаза и еще раз, как домашним питомцем, полюбовался кольтом сорок пятого калибра, который украл у Жан-Луи. Рукоятка покоилась в ладони левой руки, и он поглаживал по стволу указательным пальцем правой.

Эрве закрыл глаза.

Завтра он сам убьет своего отца.

133

Сегодня отправились в путь без джипа.

Слишком много луж, грязи, одним словом, всего – слишком.

Но самой вязкой была грязь, которая текла у него в голове. Боже мой. Что он натворил с этой девочкой? Ведь после первого случая в Париже, когда он не сдержал себя, он поклялся, что больше ее не тронет. Девчонка двадцати двух лет? Ну ладно, двадцати трех. Полное безумие. Чем он лучше тех психов, не способных контролировать свои импульсы, с которыми ему приходилось разбираться у себя на набережной Орфевр?

С самого рассвета Мерш искал себе оправдание. Все дело в этом городе, одетом в лохмотья, погруженном в полусон, утопающем в священной воде Ганга, которая ударила ему в голову. Или это минутное опьянение, ведь они были всего в нескольких шагах от убийцы – их конечной цели. Или у него, как это бывает во время войны, возникла потребность заняться любовью, отпраздновать жизнь, прежде чем окончательно с ней расстаться.

Нет, нужно вернуться к расследованию…

Полупрозрачная молодая девушка, красная и белая. Она навела его на мысль о генеральном прокуроре, о пурпуре и горностае – о цветах правосудия[132]. Девушка, которая, он надеялся, была не слишком опасно ранена грубым желанием – желанием его, человека настолько далекого (в этом он не сомневался) от того, о ком она мечтала: прекрасного принца с венком в волосах и гитарой в руках.

– Мы идем или нет?

Он вздрогнул. Николь уже приняла душ, переоделась – на ней была туника цвета лаванды с вышивкой по бокам, похожей на гравированный приклад английских винтовок. Мерш тоже нашел на заднем дворе сарай с самодельным цинковым водопроводом, из которого вытекала струйка, наверняка кишащая микробами. Он умылся и сменил рубашку на другую – бледно-желтую оксфордскую, с маленькими пуговками на воротнике, ту самую, которую он надевал, когда его вызывали в прокуратуру.

На завтрак они молча съели по половинке лепешки чапати, макая ее в чай. Что касается Эрве, то он по-прежнему сидел, запершись в своем номере. Некоторые объявляют голодовку в знак протеста, а он голодал непонятно ради чего.

– Идем, – ответил Мерш.

Уверенность Николь его ошеломила. Накануне после своих утех они заснули в надежде, что сон пройдется по ним как губка. И вот сегодня утром девочка не выказывала ни малейшего смущения – завтрак прошел как ни в чем не бывало.

Но Мерш совсем не такой, и Николь в глубине души – тоже. То, что они сделали, не было, черт возьми, каким-то пустяком! Жан-Луи принадлежал к тому типу людей, которые все еще верят в любовь или, по крайней мере, считают, будто все, что связано с чувствами, включая сексуальные переживания, – это серьезно.

И хотя они проснулись утром в совершенно разном настроении: она – свежая, как цветок, а он – бурчащий, как шмель, оба находились на одной волне, в этом Мерш был уверен. Неужели и правда – случайный занос в сторону? Или наоборот – решительный разворот?..

Он объяснил Николь, что они не могут взять джип: он увязнет на затопленных улицах. Ей пришлось не один и не два раза окликать спящего моторикшу, забравшегося, как обезьянка, на спинку своего велосипеда. Тот, проснувшись и спрыгнув двумя ногами в лужу, сразу поднял над повозкой тент – снова припустил дождь. Повозку тянул велосипед. Чисто по-человечески это выглядело приличнее, чем в Калькутте. Устроившись под брезентовой крышей, они велели ехать в центральный полицейский участок Бенареса.

– Что ты собираешься сказать в полиции?

Сидя рядом, она прижалась к нему и взяла его под руку, словно они были настоящей парой. А почему бы и нет? Разве они и впрямь не были ею? По крайней мере, сейчас, на тропе войны?

– Там увидим, – сказал он сдержанно.

Они увидели это почти сразу. В полицейском участке никто не говорил по-французски. Да и по-английски, в общем, тоже. Пришлось ждать прибытия старшего офицера. Они вышли на улицу покурить.

Снаружи здание походило на мини-маркет со стенами, выкрашенными в белый и синий. Или на автозаправку с бензоколонкой и припаркованными мопедами. Но фасад был только оградой, а за ней – то есть во дворе – виднелся ряд камер для задержанных, разделенных кирпичными перегородками, тоже выкрашенными в белый и синий. Таким образом, офис выглядел как череда киосков, где можно купить, например, лотерейные билеты или записаться на экскурсию. Но сейчас все это было наполовину затоплено и сыщики в основном укрывались внутри.

Наконец прибыл ЗГИ – заместитель генерального инспектора. Николь решила взять инициативу в свои руки. Уверенность, с какой она говорила по-английски, произвела на Мерша впечатление. Он чувствовал в этой девушке целые пласты блестящего, глубокого, серьезного образования.

– Follow me[133], – наконец сказал офицер.

134

На полицейском-индусе был желтый дождевик, а на плече у него висела и все время потрескивала огромная рация. Он казался то ли обкуренным, то ли просто пришибленным. Выпученные черные глаза – и зрачки, и радужка были черными, как китайская тушь, – расплывались под веками, как пятна Роршаха. В остальном ничего особенного: аккуратно подстриженные усы, лицо цвета красного дерева, волосы как у индейцев-апачей…

Медленно, поскрипывая клеенчатой тканью плаща, он протянул руку к карману над рацией и положил на стол визитную карточку, лицом к гостям.

Мершу пришлось вытянуть шею, чтобы прочитать:

ШРАДДХА БХАТИЯ

ЗАМЕСТИТЕЛЬ ГЕНЕРАЛЬНОГО ИНСПЕКТОРА ПОЛИЦИЯ УТТАР-ПРАДЕШ

Мерш в ответ достал свою визитку национальной полиции и положил рядом. Теперь они были на равных. В любом случае, даже не имея в прошлом подобного опыта, он рассчитывал на священную солидарность всех сыщиков мира.

Но индус даже не удостоил его карточку взглядом. Кивнув, он дал понять, что слушает их; кивок также означал, чтобы они поторапливались.

Николь заговорила первой. Накануне они с Мершем обсудили сценарий: серия убийств, сначала в Париже, потом в Калькутте, привела их сюда, в Варанаси. Не важно как или почему, но их расследование должно закончиться в этом городе и по возможности в сотрудничестве с местной полицией.

Офицер, казалось, ничего не понял. Или понял очень хорошо, но никак это не обнаружил. Его глаза гипнотизера неотрывно смотрели на иностранку, которая с кембриджским акцентом сетовала на несогласованность их действий. Несомненно, он размышлял о том, как бы выставить из своего кабинета этих двух придурков, еще более чокнутых, чем хиппи, которые кучкуются на берегу реки.

Наступило молчание.

– Ты сказала о методе работы? – прошептал Мерш.

– Пока нет.

Индус по-прежнему не спускал с них проницательного взгляда, в котором сквозила усталость.

– Расскажи о ранах и укусах, – нетерпеливо добавил Мерш. – Спроси его, совершались ли похожие убийства в Бенаресе.

Николь не успела открыть рот. Офицер ее опередил. Его английский не имел ничего общего с его взглядом. Индус сталкивал слоги, и его речь звучала как стук костяшек на деревянных счетах.

– Он говорит, что дело полиции – арестовывать преступников, – перевела Николь, – тех, кто преступил закон, совершил насилие и пролил кровь…

Если это все, чем он может с ними поделиться, они приехали сюда напрасно.

– Он спрашивает: но что делать, если убийцей является сам Бог? В Варанаси люди умирают на улицах, у домов, в канавах, на берегу реки… Смерть приходит неожиданно. Приходит к паломникам, к аскетам, к детям, к старикам, к кому угодно. И виновны в этом голод, брюшной тиф, проказа, туберкулез, отравления, загрязнение…

Николь переводила на одном дыхании.

– К чему он клонит?

Новый залп на английском, новый перевод.

– Не считая тех, кто приходит умирать добровольно, желая совершить самосожжение на берегу Ганга, чтобы увеличить свои шансы приблизиться к мокше…

Мерш оборвал его, решительно заявив:

– I don’t understand![134]

Индус улыбнулся: у него был вид посвященного, который старается быть вежливым, но в глубине души не может не презирать вас.

Новая волна:

– Он хочет сказать, что в Варанаси поиски убийц ведутся очень условно. Здесь умирают так часто и так по-разному, что убийца – всего лишь еще одна болезнь среди прочих.

И тут полицейский сделал движение рукой, которое Мерш и раньше замечал у бенгальцев: раскрыл ладонь и вывернул запястье наружу немного женственным жестом, которым индусы, судя по всему, выражали очевидность высказывания.

Мерш порылся в кармане и выложил на стол все те же фотографии: трупы Сюзанны и Сесиль в том виде, как их обнаружили, и – версия лайт – в морге. Он всегда носил их с собой – как бумажник. Это была его неразменная монета в стране дьявола.

– Он когда-нибудь видел такие трупы?

Николь уже собралась перевести, но офицер ее остановил. Наклонившись над снимками, он стал поглаживать усы.

– Да, – сказал он наконец, вытаращив от удивления глаза.

Мерш вздрогнул: на этот раз они не промахнулись. Они у цели. Они в городе монстра. В его охотничьих угодьях.

– Много раз?

Николь больше не переводила: вопрос был услышан.

– Раз десять.

– Вы проводили расследование?

Бхатия снова вывернул запястье, словно говоря: «Может, да, может, нет, но в любом случае это не ваше дело».

Мерш собрал фотографии, – по сути, ему было безразлично, пытались ли местные власти положить конец этим убийствам. Это была их забота. Никто не сделает твою работу лучше тебя.

– Вы знали Пьера Русселя, французского музыковеда, умершего в Варанаси в шестьдесят четвертом году? – внезапно спросил индус.

– Я знаю Бабу Шумитро Сена, – ответил Мерш с вызовом.

Теперь Бхатия говорил гораздо медленнее, тщательно выговаривая каждый слог. Стук деревянных костяшек стал проскальзывать реже. Счеты сменились подсчетами – тщательными и неспешными.

– Баба – это фантом… или дух – если так понятнее.

– Где его найти? – спросил Жан-Луи по-английски.

– Может быть, во дворце Сараяма, недалеко от гхата[135] Дашашвамедх.

Выходит, Бхатия знал преступника и его местонахождение. Почему же он не арестовал его сам? За отсутствием доказательств? Из страха перед гуру? А может быть, с точки зрения полиции Варанаси он был неприкасаемым, к которому нельзя приближаться, не рискуя осквернить себя… Так или иначе, индус предоставил действовать им.

Мерш и Николь встали; офицер сделал то же самое.

Они были уже у двери, когда Бхатия добавил:

– Сходите к Жерому.

– Кто это?

– Лодочник-француз. Он работает на гхате Асси, в самой южной части города.

– Почему именно к нему?

Мерш ясно понял последнюю фразу:

– Nothing related with ghats is foreign to him…[136]

135

Как и все, Мерш видел фотографии.

Восход солнца, золотые воды Ганга; надвигающийся туман, лижущий ступени пристани; дворцы из розового, красного, серого песчаника, стоящие сплошной стеной; ноги, погруженные в воду; лодки-челноки; паломники, заходящие в мерцающую воду…

Ничего из этого сегодня не было.

Ганг, вздувшийся от муссонных дождей, поднялся к самым порогам дворцов, даже к окнам, глотая ступени, заливая амбразуры, всасывая в свой ил человеческие жизни и молитвы. Это была версия затопленного Варанаси в сезон, который избегают туристы и который не отпугивает только самых набожных.

Из краткого разговора с хозяином отеля они узнали, что в сезон река способна разлиться на два километра в ширину. А еще хозяин добавил, что Индия всегда остается Индией и что жители Бенареса благодарны за эти разливы, доказывающие силу богов, всегда щедрых в своих дарах людям. Ведь эти дожди суть синоним плодородия.

Гхат Асси находился внизу бухточки, образованной берегами Варанаси.

Они снова воспользовались услугами моторикши, а потом пешком спустились по узким и зловещим переулкам.

Вонь тут стояла невероятная – смердели нечистоты из сточных канав, гниющий ил, мусор, прибитый к берегу и словно спрессованный стенами, покрытыми мхом, лишайником и водорослями, которые забивались сюда, в этот промежуток между землей и рекой, и гнили, так и не прижившись…

Теперь они шли по пристани. Лишь несколько ступеней выглядывали из воды. Обернувшись, они все-таки могли видеть утес и нагромождение дворцов, башен, балконов, прославивших священный город.

Впрочем, основная часть зданий лежала в руинах, башенки были разрушены, накренившиеся террасы висели, как опрокинутые лодки. Еще больше уродовали картину шаткие и мокрые строительные леса, очевидно возведенные для реставрационных работ и скрывавшие добрую половину построек. На набережной валялись кучи хлама, отбросы, куски обгоревшего дерева – как обломки корабля, выброшенные прибоем после крушения. В нечистотах рылись мордами коровы, а представители рода человеческого – мужчины, женщины и дети – шлепали по этому болоту, стирали белье, молились и справляли нужду.

Конечно, здесь были и садху, исторгнутые Гималаями, как кровавые плевки; одни сидели, сгорбившись и поджав ноги, и о чем-то тревожно шептались, другие бежали как одержимые к священной воде.

Этот пейзаж с нависающим серым небом был самым удручающим из всех, что Мерш когда-либо видел. И поскольку они были в Индии, сюда добавлялась еще одна красочная подробность: трупы утонувших женщин и детей, всплывшие на поверхность, потому что бурным половодьем разорвало веревки, которыми они были привязаны к камням.

Сегодня утром тумана не было, вместо него висел дым от костров, которые не прекращали гореть независимо от того, дул муссон или нет. Черная субстанция, наполненная какими-то частицами, липла к одежде, пропитывая каждую складку ткани. «Человеческий жир», – подумал Мерш. Он поднял глаза и увидел стервятников, низко летавших в поисках ошметков человеческой плоти, сползавших по ступенькам. Как раз в эту секунду сыщик чуть не наткнулся на обугленную ногу, принесенную волнами. Он вздрогнул и поднялся на три ступеньки выше.

Бхатия сказал: «Жером – лодочник». Значит, он перевозит умерших к месту кремации. В Индии это работа исключительно для неприкасаемых, но тогда кто же этот иностранец: он что, даже ниже по статусу, чем представитель низшей касты, то есть никто?

…Они сели на трухлявые ступени. Пахло лотосами и пеплом. Жером был здесь единственным европейцем. Он, конечно, скоро появится…

– Хочешь поговорить об этом? – вдруг спросил Мерш. Он воображал, что у него стальные нервы, но сидеть рядом с Николь перед серой рекой, которая сливалась с серым небом, оказалось для него невыносимым испытанием.

– Нет, – коротко ответила она и положила голову ему на плечо.

Сыщик вздрогнул. Больше, чем полового акта, он боялся малейших проявлений нежности. В такой науке, как любовь, у него не было хороших учителей.

Внезапно из дыма донесся голос:

– Слушайте! Слушайте! Люди добрые! Я перевозчик! Я лодочник Ганга и времен года!

Мерш и Николь разом встали. Этот протяжный голос, звучавший в тумане, как голос сирены, был сигналом, который они ждали.

Не успели они опомниться, как из тумана вынырнула и ударилась о край пристани, в нескольких сантиметрах от их промокших туфель, некрашеная утлая лодка без опознавательных знаков, сужающаяся на концах, как лист каннабиса. Вначале они услышали взрыв смеха, потом увидели на корме суденышка старика. В просторной рубахе и платке на плечах, он был тощ, как шакал, с длинными, как у ведьмы, космами и такой же длинной бородой.

– Where do you come from, fellas?[137]

– Мы французы, – предупредил Мерш.

– Прекрасная новость! – засмеялся старик.

– Нам нужно с тобой поговорить.

– Еще лучше! – воскликнул тот, переходя на нос лодки и бросая Мершу причальный канат.

Сыщик неловко поймал его, и лодочник снова засмеялся. Это было искусственное, вымученное веселье, балансирующее между бредом наркомана и старческим слабоумием.

– Садитесь! Садитесь! Забудьте о церемониях! В такой сезон не часто встретишь соотечественников!

Мерш потянул обеими руками за канат, а Николь, легче муслина ее туники, прыгнула на борт. В Индии она не носила брюк, и туника служила ей платьем.

Сыщик отвел взгляд. Его мозг отказывался признавать это чудо – ее голые ноги в простых сандалиях. Белизна девичьей кожи напомнила ему о молоке, за которым он ходил на ферму рядом с пансионом… он не мог пить это тошнотворное молоко, цвет которого, он сам не знал почему, причинял ему боль…

– Ты садишься или я сначала должна перед тобой станцевать?

– Прости.

С канатом в руке он залез в лодку и сел рядом с Николь на скамейку, съежившись, как от холода. Он дрожал, горло сжималось, волоски на руках стояли дыбом. Рядом с этой девчонкой он заболевал.

– Куда мне вас везти, в какие края?

– Куда хочешь, – пробормотал Мерш. – Нам главное – поговорить.

– Отлично! – отозвался отшельник, налегая на весло. – К счастью, я как раз большой болтун!

Они погрузились в черноватый туман. Внезапно перед Мершем мысленно возникла картина. Жером – это Харон, в греческой мифологии – перевозчик умерших в царство теней. А они? Конечно, мертвецы – эта роль подходила им как нельзя лучше.

136

Теперь Мерш мог лучше рассмотреть их кормчего, чрезвычайно некрасивого. За маленькими круглыми очочками в стиле Ганди – глаза навыкате (ни дать ни взять рождественские шары); нависшие брови и косматая грива; вдобавок ко всему он был страшно волосат. Ломаная линия носа, которая следовала зигзагом до слишком толстых губ, скривившихся, словно от постоянного отвращения: не мимолетная гримаса, а застывший рубец.

Тело было таким худым, что напомнило телевизионные репортажи о войне в Биафре, которая с начала весны 1968 года отбивала аппетит у всех французов[138]. Создавалось впечатление, что у него содрали все мясо с костей, а кожу не тронули, даже не потрудившись подогнать ее по фигуре.

Сколько ему могло быть лет? Но задумываемся ли мы о том, сколько лет камню? А веревке? Старик вызывал скорее мысли о минералах, чем об уходящем времени. Одно было очевидно: он предшествовал первым хиппи шестидесятых годов…

Старик сел на корму лодки и взялся за весла. Прямо-таки гребец из Аржантёя, сотканный из паутины[139].

Мерш сделал небольшое вступление:

– Ты ведь уже давно в Бенаресе?

– А то! Я здесь с тридцать второго!

– Что тебя сюда привело?

– Приключения. Или наркота. Или боги. Все, что угодно, кроме женщин, потому что здесь, уж извините, чтобы иметь цыпочку, надо вставать очень рано!

Мерш чувствовал себя непринужденно с этим сумасшедшим – наполовину садху, наполовину парижским клошаром. Старик ритмично греб, наклоняясь к ним и зажав в кулаках весла, а потом идеально отработанным движением плавно выпрямлялся.

Сыщику не хотелось развивать эту тему, но он все же спросил:

– Как ты пришел к этой… работе?

– Через молитву, парень. У меня был мистический период, я почти не ел, почти не двигался, пил как не в себя и твердил мантры. Однажды я решил, что могу грести и молиться одновременно, – нет в этом ни греха, ни святотатства… А вы что здесь делаете?

– Мы ищем одного человека. Француза.

– Как его зовут?

– Пьер Руссель.

– Пьер Руссель умер.

– Не важно. Мы ищем информацию о нем. Ты его знал?

Гребец разразился сухим смехом, похожим на треск пистолета-пульверизатора:

– Знал ли я его? Мы были как братья.

– Так расскажи о нем.

Жером ответил не сразу. Его лицо, частично просвечивавшее сквозь бороду и космы, словно спряталось в норку, закрывшись волосами.

– Я до сих пор помню, каким он приехал. Он выглядел сумасшедшим, а точнее – кататоником. Из него невозможно было вытянуть ни слова. И повсюду у него были раны – на лице и на теле. Как будто его жрала целая стая гиен.

– В каком году это было?

– Я бы сказал, что в тридцать восьмом. Может, в тридцать девятом.

Побег Жоржа Дорати из Королевства, Мать, миноги…

– Откуда он приехал? – все-таки спросил Мерш.

– Никто этого не знал. В первое время он жил подаянием брахманов. Постепенно к нему снова вернулась речь и он начал есть. Его раны зарубцевались. Он говорил на французском, на бенгали и немного на хинди. А еще на санскрите, что казалось довольно странным.

– Каким он был? Я имею в виду его внешность, поведение.

– Очень высокий и очень тонкий. Изящный.

– Он был… женоподобным?

– Женоподобным? – снова засмеялся Жером. – Ты хочешь спросить, был ли он гребаным гомиком? Еще каким! Манерный, жеманный, все время хихикал по поводу и без повода, настоящий пидор…

– Где он жил?

– У браминов. Пьер нашел себе там преподавателя музыки. Знаменитого музыканта, жившего в одном из дворцов на берегу Ганга.

– На чем он играл?

– На вине – это такой струнный инструмент. Что-то вроде лютни, на которой играют в основном женщины… Короче, этот музыкант его усыновил и поселил у себя во дворце…

– Они были любовниками?

– Никаких сомнений. Старик был известным педерастом. И распутником. Часто наведывался в детские бордели в Варанаси. Что касается Пьера, то он был просто помешан на трахе. Между прочим, после музыкальных занятий они вдвоем отправлялись в квартал красных фонарей недалеко от вокзала в Бенаресе и искали там себе маленьких мальчиков. Или рыскали среди детей, проданных в храмы. Здесь проституция может быть священным занятием. Мальчики женаты на богине и даруют свои милости верующим. Еще есть тантризм, но про это я вам рассказывать не буду. Пьер каждое утро приходил к Гангу совершать омовение. Он стал бóльшим индусом, чем самые фанатичные индусы. Отказывался говорить на любом языке, кроме хинди и санскрита. Если он не играл на своей деревяшке, то целыми днями молился и занимался йогой – так что от солнца стал коричневым, как сигара… Я так и вижу его: большая копченая колбаска с манерами герцогини, всегда готовый подергать струны или затащить малолетку за угол храма… Была у него и еще одна привычка. Время от времени он переправлялся на другой берег реки, в лагуну. Там он несколько дней рубил кривым садовым ножом тростник и камыши, а потом плел из них своими длинными пальцами всякие мелочи и притаскивал их сюда, как кот притаскивает дохлых мышей…

Было почти мучительно осознавать, что из тумана проступает портрет, в деталях соответствующий описанию убийцы.

– Но главным его безумием был танец.

– Танец? – переспросил Мерш, расценивая это слово как окончательное доказательство.

Жером повернул голову и стал грести одним веслом, чтобы избежать столкновения с плавающим куском какой-то статуи.

– Он танцевал на берегу по поводу и без повода. Говорил, что славит богов… Так и кружился в одних трусах среди садху и паломников, выделывая на ступеньках разные антраша и садясь на шпагаты… Даже здесь это выглядело странно.

Корзинщик.

Йога.

Танцор.

Мерш разместил эти слова в своей голове, руководствуясь правилами мира людей – мира разума.

– Но тогда была война, ведь так?

– А то! Но мы с Пьером уклонялись от военной службы… Консульство оставило нас в покое… Знаете, в Индии Вторая мировая война обернулась настоящим хаосом. Страна была под британским давлением и боролась против держав Оси, однако многие индусы-националисты отказывались идти умирать за англичан. Они даже сколотили прояпонскую армию… Но мы с Пьером и в ус не дули. Мы молились, занимались йогой. Наше единение было… полным.

– Вы что, спали вместе?

– О нет. Я, хоть и перевозчик, никогда не причаливал к этому берегу.

– Он рассказывал о своей семье?

– Нет. Это осталось тайной. На самом деле у нас больше не было семей. Мы сделались индусами и проводили время в поклонении богам.

– Он в конце концов вернулся во Францию, так?

Старик выгнулся на скамье, словно потрясенный знанием таких давних обстоятельств:

– Откуда ты это знаешь? Да, он внезапно решил вернуться. Я так и не понял почему. Когда война закончилась, он говорил, что хочет увидеть свободную Францию. Как-то мне в это не верилось, потому что на самом деле политика его не интересовала. Но он все-таки вернулся…

– Надолго?

– Вообще-то, он уезжал дважды. Сначала на год. Потом еще на несколько месяцев.

– Что было потом?

– В начале пятидесятых он изменился. Приобрел определенную известность как исполнитель. Принялся собирать партитуры индийской музыки. Я не знаю точно, кто его снабжал деньгами, но он жил в Сараяма-Махале – это ветхий дворец, который Пьер отремонтировал сверху донизу, чтобы открыть там музыкальную школу с нотной библиотекой… Ну и стал заметным человеком…

– Думаешь, его покровители были и его любовниками?

– Разумеется. Повторяю: у Пьера постоянно зудело в заднице. Вот его и шпилили всякие богатые англичане и индийские принцы… Деньги текли к нему рекой.

– Он часто приходил на берег?

– А он никогда и не уходил с пристани. Окна Сараяма-Махала смотрят на Ганг, и Пьер наведывался сюда каждый день. Он молился, приносил в дар солнцу воду из реки, и вид у него был все более… таинственный.

– В каком смысле?

Жером скорчил гримасу, выражающую недоверие:

– Тантризм.

– Что – тантризм?

Не отвечая, Жером продолжал грести одним веслом; он направлялся к берегу.

– Может, пояснишь?

Жером сделал еще несколько гребков.

– Я уже больше тридцати лет шиваит. Есть вещи, о которых мы не можем говорить. У нас ведь как: если что-то назвать – оно появится. Я не могу обсуждать некоторые темы.

«Настаивать бесполезно».

– Что потом произошло с Русселем?

– Он продолжал заниматься музыкальными исследованиями и постепенно отошел от меня, от всех нас. Заперся у себя во дворце, чтобы размышлять там о своей тайной религии… А потом…

– Что – потом?

– Умер он, вот что. В шестьдесят четвертом году.

– Ты этому веришь?

Жером привез их к пристани: за его спиной сквозь туман вырисовывались дворцы, башенки, беседки.

– Может, тело и умерло, но его душа никогда еще не была такой живой. Эта смерть была лишь возрождением. Здесь говорят, что Майя – видимый мир – это как штора из переливающейся ткани с постоянно меняющимися бликами. Достичь мокши – значит найти щель в этой шторе и получить доступ к запредельному, к космической истине.

У Мерша возникло видение… Вдоль этих ажурных храмов и резных фасадов шагала тень – длинная и грозная тень Пьера Русселя, вооруженного кривым садовым ножом.

Конечно, Бхатия находил трупы с оставленным на них «автографом», конечно, он знал о существовании рецидивиста и его ужасающем способе убийства, но индийская полиция ничего не могла поделать с этим хищником. Это был маг, демон, ракшас – слово, которое Мерш вычитал в своем путеводителе и запомнил; коротко говоря, воплощение всех чертей индусской мифологии.

Они причаливали к берегу – нос лодки бился о полузатопленные ступени, производя звуки, похожие на перестук кокосовых орехов или клокотание воды в горле. Мерш спрыгнул на берег, потом помог выбраться Николь. Он протянул Жерому комок мятых рупий, даже не пересчитав.

– Еще один вопрос.

– Слушаю тебя, – сказал Жером, сжимая в пальцах купюры.

– Баба Шумитро Сен – можно ли сказать, что он живет в Сараяма-Махале?

Жером сплюнул – он тянул причальный трос, как собачий поводок.

– Призраки живут скрытно, это их природа.

– Но этот мог остаться жить в доме Пьера Русселя?

Лицо лодочника расплылось в улыбке, – наверное, у него было совсем мало зубов, потому что губы втянулись внутрь.

– У призраков свои привычки, это точно, – сказал он Мершу и подмигнул. – После смерти Русселя никто не рискнул там поселиться.

– Но кто-то же там все-таки живет?

– Его ученики, но они живут там тайно, потому что тантрический закон требует, чтобы они оставались невидимыми…

– Спасибо, Жером, ты нам очень помог.

Старик снова подмигнул:

– Не благодари меня. Я вам только что подарил билет в ад.

137

Косячок на дорожку.

Если уж безумствовать, то по полной программе.

После обеда они вернулись на гхат Асси. Сквозь туман, словно желая облегчить им поиски, проглянуло солнце. Дворец Сараяма-Махал, принадлежавший некоему махарадже из Восточной Индии, был обращен к Гангу длинным фасадом с многочисленными окнами и нишами, увенчанными башенками в форме ракушек – знаменитыми шикхарами, символизирующими горные вершины, где обитает божественный дух. С этой стороны забраться во дворец было невозможно – стена торчала из воды, как утес. Они обогнули здание по сырым, подозрительным переулкам, то и дело наталкиваясь на садху и носильщиков трупов, и так дошли до порога дворца. Все окна были закрыты ставнями, за которыми не просматривалось никаких признаков жизни; дворец тонул, как крейсер, покинутый матросами. Сравнение было тем более верным, что террасы, ниши и шпили напоминали палубные надстройки, трубы и пушки военного корабля, выкрашенного в красный цвет, хотя на самом деле это облупилась старая краска, обнажив кирпичи.

Они остановились перед дверью в форме арки, заросшей гниющим плющом. Существовал только один способ войти во дворец – через эту дверь. Для этого надо было выломать какую-нибудь из резных панелей, закрывающих проемы.

Мерш ничего не говорил, но у него наверняка была какая-то идея. Николь доверяла ему.

Они вернулись в отель и стали ждать вечера.

…Было одиннадцать часов, и, конечно, снова припустил дождь. Мерш ушел неизвестно куда. Николь, чтобы отогнать страх, закурила косяк и отдалась благотворному воздействию каннабиса. Ей казалось, что у нее с темени сняли всю тяжесть, всю тревогу – как снимают тонкую пленку с клейкой этикетки. Скоро она будет готова к роковому походу – спасибо наркотику.

Внезапно в номер, едва не сорвав дверь с петель, ворвался Мерш:

– Мой кольт пропал.

– Что?

– Пока ты принимала душ, я все обыскал: его нигде нет. Я хорошенько потряс хозяина отеля, но он тут ни при чем, я уверен. Его украл кто-то другой.

– Понятно, – согласилась Николь. – Но что нам теперь делать? Отказаться от плана?

Решительный вид Мерша говорил о том, что он не собирается отступать.

– Со мной всегда мой «Ка-Бар».

Он был сам не свой. Николь чувствовала, что это противостояние стало его навязчивой идеей. Речь шла уже не о том, чтобы арестовать убийцу… кстати, а на каком, собственно, основании? Нет, он хотел заполучить его голову, как безумный охотник, преследующий в Африке слона или легендарного носорога.

Его больше не интересовали обстоятельства дела, он забыл о своем статусе полицейского и плевал на правосудие. Теперь он жаждал одного – смерти врага.

Боже, с одним ножом…

Надо было прекратить эти бредни, вернуть его на землю.

– Мы не можем так поступить, – сказала Николь. – Нужно идти в полицию.

– Мы уже ходили. Они нам не помогут.

– Вопрос не в том, чтобы нам помочь, а в том, чтобы полицейские взяли расследование в свои руки. Мы находимся на их территории. Это их полномочия и…

– Из-за одних лишь предположений полицейские Варанаси и пальцем не пошевелят. Не говоря уже о главном.

– О главном?

– Баба Шумитра Сен – маг, демон. Индусы не связываются с такими персонажами. Нам надо действовать самим.

Николь встала с кровати и подошла вплотную к Мершу. Комната была маленькая, и две кровати, расположенные справа и слева, еще больше сужали пространство для маневра, едва позволяя передвигаться.

– Это самоубийство, – возразила она.

– Ты не обязана идти с нами. Вообще-то, это дело касается нашей семьи.

Она подняла руку, чтобы влепить ему пощечину, но одумалась и, обняв его за шею, прижалась губами к его губам. Едва коснувшись друг друга, их рты раскрылись, как два огненных цветка, и языки пустились в зажигательный пляс.

Через несколько секунд она оттолкнула его, чтобы перевести дыхание.

Дверь номера снова распахнулась. На пороге стоял Эрве, бледный и тонкий, как свеча. За несколько дней он совершенно изменился. Поиск истоков собственной истории сделал его похожим на чокнутого исследователя, ищущего в дебрях устье реки.

– Мы идем?

Мерш утер губы рукавом – очень элегантно.

– Идем.

Николь мысленно уже капитулировала. Надо было заканчивать это путешествие, граничащее с безумием, но она была слишком молода, чтобы это сознавать. Участие в революции ее не привлекало; другое дело – запутанная история семейной вендетты, куда более захватывающая и будоражащая воображение.

Она натянула дождевик и резиновые сапоги, которые они купили днем, и последовала за братьями.

138

С неба обрушивались потоки воды, словно кто-то сталкивал облака, чтобы опорожнить их без остатка.

Три фигуры, закутанные в непромокаемую ткань, шлепали резиновыми подошвами по лужам, опустив голову, чтобы свирепые струйки не проникли за воротник, – даже здесь, даже сейчас, в самом сердце Варанаси, столице гроз. Худо-бедно они нашли дорогу. Издалека их – троицу в капюшонах, бредущую вдоль стен, – можно было принять за неприкасаемых, которые возвращаются в свои трущобы, наигравшись за день в игру «последний из людей».

Они дошли до ворот Сараяма-Махала; она знала: в мусульманской архитектуре этот вход назывался айван. Почему она вспомнила об этом посреди бури? Может быть, чтобы, прежде чем провалиться в бездну, уцепиться за рациональное знание, за что-то знакомое, такое как книги, учеба, дом…

Посреди потопа Сараяма-Махал, окруженный домиками из крашеного бетона и бараками, крытыми гофрированным железом, казался огромным. Повсюду одна и та же картина кораблекрушения: гигантский накренившийся дворец, погружающийся в землю, и вода, переполняющая все: небо, реку, канавы…

Николь подняла глаза и уперлась взглядом в темно-красную стену. Одни окна были закрыты глухими панелями, другие – забиты досками. Из подвесных беседок, увенчанных куполами, струилась вода, как из уличных фонтанчиков. Башни терялись в черном небе, карнизы булькали, выплескивая на тротуар красные – от цвета стен – волны. Настоящие волны крови…

Николь с опозданием осознала, что Мерш, встав на какую-то выступающую архитектурную деталь, уже успел просунуть «Ка-Бар» под резную панель и, действуя ножом как рычагом, оторвал ее от рамы. Панель слетела на землю. Вход был свободен. Эрве полез первым, развернувшись во все свои метр девяносто, как веревка факира. Затем Мерш, присев в проеме на корточки, протянул руку Николь. Его лицо светилось, словно высеченное из белого мрамора.

– Ну, идешь? – крикнул он.

Не отвечая, она крепко сжала его пальцы, подтянулась и уперлась подошвами в карниз, попрощавшись в душе с отцом и поприветствовав новую Николь – Кали, с окровавленными волосами и с саваном вместо кожи. Ее пальцы впились во влажное дерево рамы, и она возликовала – назад пути не было.

139

Они оказались не в помещении, а в открытой широкой галерее, огибавшей внутренний двор с затопленным патио посередине: в свете молний эта гигантская лужа, несмотря на неустанно, как пулемет, грохочущий ливень, мерцала, как ванна с проявителем, в которую погружен исполинский негатив. Что за фотография должна получиться в итоге?

Николь была словно в бреду, разрываясь между возбуждением и страхом, пускай и несколько отстраненным. На самом деле она полагалась на Мерша, который взял на себя роль защитника, как всегда делал ее отец. Она чувствовала себя смелой и неутомимой, потому что шла за героем, одно присутствие которого дарило ей ощущение неуязвимости.

Поодаль возвышалось главное здание – то самое, которое было видно с набережной. Рядом с ним трещал во мраке фонтан – словно взрывались одна за другой китайские хлопушки.

Трое незваных гостей пока что прятались в темноте, размышляя, что делать дальше.

Подсказкой стали глухие удары, которые становились все громче. Барабанные перепонки, подобно глазам, привыкали к темноте, начиная различать ритмичные низкие звуки – что-то вроде биения гигантского сердца, заточенного в подвале монастыря.

Парижане, выглянув из-под своих капюшонов, посмотрели друг на друга. Не слишком-то они походили на борцов за справедливость, а уж тем более на героев; скорее смахивали на монахов или даже на ассенизаторов, готовых спуститься в сточную трубу. Не сговариваясь, они повернули направо и пошли по галерее в ту сторону, откуда раздавался стук. У Николь в голове мелькнуло слово гортатор – так звался начальник гребцов на римских галерах, который стучал по кожаному барабану, призывая рабов грести синхронно.

Подойдя к высокой двери, они остановились. Мерш дернул ручку – Николь заметила, что та была резной, из меди. Дверь открылась. Навязчивый, перекрывающий грохот ливня стук ударил им в уши.

Мерш откинул капюшон – волнистые волосы были усеяны дождевыми каплями – и двинулся вперед. Николь последовала его примеру, вытерев глаза: их заливала не вода, а пот.

Внезапно Николь вспомнила, что у Мерша нет пистолета, но тут же успокоила себя мыслью, что у убийцы его наверняка тоже нет. Он же предпочитает холодное оружие, обряды, всю эту эзотерику. Как при фотовспышке, Николь мысленно увидела их двоих: Мерша и того, другого, медленно сходящихся с ножами в руках. От этого зрелища ей захотелось закричать, а еще (спасибо косяку!) поучаствовать в схватке.

Теперь они пересекали большой темный зал, который то и дело освещали белым светом молнии, разрезая время и пространство на тонкие ослепительные полоски. Высокий потолок, хрустальные люстры, по обеим сторонам – комнаты с решетчатыми дверями. Гарем с его уютными тайными альковами.

Новая вспышка осветила галерею, нависавшую над комнатой. Попасть на нее можно было по расположенной в глубине широкой и нарядной мраморной лестнице, которая, казалось, только и ждала махараджу с его свитой.

Ритмичный стук доносился со второго этажа. Должно быть, там шла какая-то церемония… или концерт, или оргия… потому что удары вызывали экстаз, восторг и желание танцевать.

Они поднялись на галерею, вдоль стен которой выстроились полки с тысячами книг. Темп нарастал, он входил Николь в мышцы и кости. На фоне низких ударов стал различим более высокий звук: кто-то бил по табле, туго натянутая кожа которой, должно быть, раскалилась…

Новая дверь, богато украшенная – цветы, звезды, завитки, инкрустированные в дерево, имитирующие его фактуру…

Мерш достал нож – что он собирался делать? – и открыл дверь: она была не заперта.

Все помещение занимал большой прямоугольный бассейн. Легко было представить себе розовые лепестки, рассыпанные по его гладким бортикам.

Но реальность оказалась совсем иной.

Во-первых, бассейн был сухим. Вернее – почти сухим. Потому что на его бортиках лежали обезглавленные и обильно кровоточащие туши козлят, ланей, собак.

Но конечно, самое страшное происходило в самом бассейне.

Человек двадцать – голые индусы, мужчины и женщины, – вроде бы боролись друг с другом. Заляпанные кровью, они сидели на корточках или, свернувшись по двое калачиком, обнимались, сплетались, цеплялись один за другого. Приглядевшись, можно было понять, что они совокупляются… совокупляются как животные: неизбежная аналогия из-за раскиданных вокруг отрубленных голов, кровь из которых орошала людские тела.

Николь мало что знала о сексе и далеко не сразу поняла, что именно видит. К тому же все затуманивал дым благовоний (она едва могла дышать, настолько воздух здесь был пропитан едким запахом горящего шалфея или мирта).

Когда в Париже Николь мечтала об Индии, она листала «Камасутру», просматривала фотографии эротических скульптур храмов Кхаджурахо, которые в Европе 1968 года символизировали свободу чувственной жизни. Но до сих пор все эти позы, все эти фантазии оставались для нее абстракцией. И вот теперь скульптуры оживали у нее на глазах, изображения двигались, судорожно скручиваясь и выгибаясь под аккомпанемент музыкантов, сидевших на другой стороне бассейна в тюрбанах и муаровых камзолах и полускрытых дымом.

На троицу никто не обращал внимания, хотя незваные гости, явившиеся в разгар тантрического ритуала и без конца поскальзывавшиеся на ошметках окровавленной плоти и трупах животных, безусловно, вносили в это действо беспорядок.

Николь разглядывала пары. Одна женщина, упершись локтями в пол, стояла на голове, держа ноги вертикально (в йоге эта поза называется ширшасана, вспомнила она), а мужчина стоял лицом к ней, проникая в нее, так сказать, с изнанки. Другая пара часто меняла позы; сейчас, к примеру, он, выгнувшись мостиком, принимал партнершу, которая сидела на нем верхом, спиной к его голове…

Ни один из участников, казалось, не испытывал никакого удовольствия. Тут было иное – судорожное возбуждение, которое охватывало их тела, чтобы забрать души. Пары, смазанные кровью животных, ритмично соединялись самым немыслимым образом, создавая диковинных тварей с непонятно откуда растущими руками, ногами и головой.

Николь была уже не в состоянии думать: ритм наполнял ее, заглушал ее собственные сердечные ритмы, пульсировал в висках. Этот бас… Он напомнил ей самую серьезную, самую сильную мантру – Ом, санскритский слог, означающий «жизненную вибрацию», которая заставляет резонировать все тело. Говорят, что это изначальный звук, из которого был создан мир…

Отрывистые удары, звучащие в унисон с дыханием вселенной, к которому теперь подключилась и она; она слышала звенящий трепет цимбал и высокие звуки перкуссии, словно впивавшиеся в голову сотнями игл.

Николь пошатнулась и схватила Мерша за руку. Она подняла глаза – в его взгляде тоже застыл страх. Она ждала проявления заботы, дружелюбия, но сыщик только спросил:

– Где Эрве?

140

Он выскользнул через заднюю дверь и попал в новый коридор. На стенах висели старинные картины, изображающие позы «Камасутры», подобные тем, в которых он видел этих чокнутых в бассейне – чокнутых, что погрязли в крови и разврате.

Но сейчас у него не было времени разглядывать картинки. Он снял плащ и сапоги, которые производили адский шум, и остался босиком. В своей по-прежнему потной руке он держал кольт Мерша. Инстинктивно он догадался, что среди окровавленных участников групповухи Русселя нет. Тот наверняка был сейчас в особом святилище – молился, танцевал или резал горло очередной девушке.

Синяя Борода под индусским соусом – вот кем был его отец. Коридор раздваивался. Эрве внезапно охватил ужас. Он выставил в темноту свой сорок пятый калибр и просто следовал за ним, держась на привязи у пистолета, которым не умел пользоваться. Единственные образы, которые все еще удерживала его память, – это восторженные лица Сюзанны и Сесиль в Сорбонне. Не будет ни ареста, ни суда – Эрве сам станет дланью Господней, судьей и прокурором, палачом и гильотиной.

Он снова повернул – черт возьми, да куда же ведет этот коридор?! Двери. За каждой находилась темная комната, пропитанная затхлостью. Время от времени, по небесному соизволению, какую-нибудь из них освещала молния, и тогда из темноты выступали гигантские тени, сваленная в кучу мебель, штабеля стульев, картины…

Наконец он оказался перед массивной дверью резного дерева, обитой латунью. От нее исходила особая магнетическая сила. Он понял, что попал в святая святых.

Левой рукой – правая намертво вцепилась в рукоятку пистолета – он надавил на дверную ручку, меньше всего надеясь, что она подастся. Она подалась.

Эрве била крупная дрожь, и ему казалось, что его тело отрывается от земли. Левой рукой ему удалось бесшумно, как однажды в деревне показывал брат, передернуть затвор. «Тренировочное занятие», – говорил братишка. Эрве тогда ни разу не попал в цель. Сейчас он вытянул вперед руку с пистолетом и ногой осторожно толкнул створку…

Он не сразу понял, что видит.

Комната была погружена в золотой полумрак – в четырех углах горели десятки свечей, напоминая церковные ниши, где верующие, прося о чем-то Бога, зажигают свечные фитили. Но на этом сходство с христианским храмом заканчивалось: в центре висела подвешенная за ноги к потолку молодая нагая индианка. С завязанным ртом, видимо, потерявшая сознание… жертва, готовая к закланию? Рядом с ней, спиной к двери, стоял голый мужчина и что-то перебирал на столе, заваленном металлическими предметами, которые отбрасывали в полумрак красноватые блики. Эрве не мог хорошо их разглядеть, но ему показалось, что это хирургические инструменты.

Он шагнул вперед, не отводя глаз от мужчины. Высокий, худой, он был весь в крови. Мышцы бугрились у него под кожей шнурами, узлами, лианами…

Эрве сделал еще несколько шагов. Теперь его выставленная вперед рука дрожала крупной дрожью, ствол кольта плясал, как ветка в руке лозоходца. Нужно было стрелять. Сейчас же. Немедленно. Ни в коем случае не дать ему обернуться и что-то сотворить.

В следующую секунду в мякоть ладони – той, в которой был зажат кольт, – вонзился крючок. Эрве взвыл, но удар грома заглушил его крик. Баба Шумитро Сен приближался к нему с раскинутыми руками – словно готовясь обнять. Сознание Эрве отказывалось принимать увиденное. У мужчины был огромный рот, кольцеобразно усеянный острыми зубами, которые торчали не только из десен, но и из нёба. В мерцающем пламени свечей блестели расположенные по спирали бесчисленные клыки.

Эрве попятился – из его руки текла кровь, но пистолет он не выпустил. Он нажал на спусковой крючок. Безрезультатно. Еще раз. Ничего. Еще, еще и еще. Только глухие щелчки. Ни выстрела, ни огня.

Шумитро Сен был уже совсем близко – как и его пасть, кошмарная круглая пасть, ощетинившаяся зубами, готовая разорвать Эрве лицо. Он не мог в это поверить, пока не понял, что человек вставил себе в рот, как безобразный протез, нечто вроде цилиндрического фильтра с шипами.

Эрве пошатнулся и упал на спину. Шумитро Сен ринулся к нему, чтобы выесть лицо, сожрать глаза или высосать костный мозг. Эрве зажмурился: он больше не думал, он просто не хотел этого видеть.

Раздался раскат грома, а за ним – звериный вой. Эрве открыл глаза и ничего не понял. Баба стоял перед ним на коленях, держась руками за булькающий кровью живот с вываливающимися оттуда внутренностями. Из него торчал знакомый Эрве клинок «Ка-Бар»… Еще одна вспышка молнии – и юноша увидел Жан-Луи в плаще и резиновых сапогах.

Враг был сражен рукой брата.

От этой мысли Эрве буквально окаменел.

141

– Вы, наверное, слышали о кастовом устройстве общества? Мои люди – а они все сикхи – его не признают. Учение сикхов основано на принципе всеобщего равенства. Что касается меня, то я, как член Джайны, тоже его не признаю. В то же время я урожденный брамин… Все это немного сложно… Короче говоря, я никак не мог самолично арестовать Бабу Шумитро Сена.

Измученный Эрве смотрел на Рави Мукерджи, федерального агента с внешностью нотариуса. Последние ночные часы после схватки в Сараяма-Махале были похожи на предыдущие – нереальные, невозможные. Он прожил их как кошмар наяву.

После казни Бабы Шумитро Сена сотрудник Центрального бюро расследований Рави Мукерджи, с которым они встречались в Калькутте, быстро объявился на месте происшествия. Очевидно, он не выпускал троицу французов из виду и отправился за ними сюда, в Бенарес, спокойно ожидая момента, когда Мерш со своей командой остановит тантрического убийцу «любым возможным способом».

Рискованный план, но Мукерджи, похоже, не слишком тревожился о тех, кто может погибнуть в этой истории, – все-таки речь шла об иностранцах, не принадлежащих ни к какой касте и не являющихся джайнами. Другими словами, убийца и его преследователи стоили друг друга. Нули в квадрате. Главным было избавиться от преступника, который терроризировал добрую половину верующих в Варанаси.

Мукерджи и его люди арестовали адептов Шумитро Сена и подвели итоги: в эту ночь умер один человек, но его смерть не имела особого значения, потому что он числился мертвым уже четыре года.

Затем их доставили в офис ЦБР в Варанаси. Неподалеку от Центрального вокзала. Это было бледно-розовое здание, словно нарисованное мелом.

– Итак, вы заставили нас сделать всю грязную работу, – прокомментировал Мерш, не потеряв к шести утра боевого настроя.

После того как врач обработал рану на руке Эрве (она оказалась неглубокой, крючок вонзился в мякоть ладони между указательным и большим пальцем), они приняли душ, переоделись и вернулись в кабинет Мукерджи (на этот раз настоящий, с дипломами и джайнскими статуэтками на полках) как обыкновенные туристы, потерявшие паспорта.

Мукерджи предостерегающе выставил перед собой темно-коричневые руки:

– Должен признаться, что рядом с преступниками мне как-то не по себе. – Он поднял глаза на Жан-Луи, улыбнулся. – Вы знаете, что я создал в Варанаси больницу для птиц? – Увидел, что гости не реагируют, и снисходительно махнул рукой. – Ладно, оставим это. Вы оказали мне услугу. Мы уже давно вели наблюдение за Пьером Русселем, который якобы умер, став Бабой Шумитро Сеном… Моя специализация, как вы, конечно, помните, – секты. Секта Бабы была опасной, очень опасной… Во-первых, потому, что она была тайной, а во-вторых, потому, что была вредоносной. До какой степени – мы еще не разобрались. Несомненно лишь то, что Сен постоянно совершал убийства. В качестве тантрической практики или для собственного удовольствия – этого мы никогда не узнаем.

Эрве не выдержал и вмешался – Мукерджи действовал ему на нервы:

– Почему же вы сами его не арестовали?

Мукерджи снова вытянул руки, развернув ладони к собеседникам:

– У нас не было убедительных доказательств, а наши люди отказывались вести слежку за Бабой Шумитро Сеном.

– Почему?

– Просто боялись. Боялись, что он их заколдует, осквернит, убьет…

– Выходит, вы ожидали нас, как пришествия мессии, – иронично заметил Мерш.

Глубоко спрятанный в густой бороде рот Мукерджи скривился.

– Мы, индусы, не очень ценим юмор на религиозные темы…

Эрве потихоньку приходил в себя. В эту ночь он испытал самый большой страх в своей жизни. И одновременно проверил границы собственных возможностей: под силу ли ему встретиться с врагом лицом к лицу, даже если это самоубийственно?

В глубине этого ужаса юноше не давала покоя одна вещь – последний жест Сена. Он распахнул ему навстречу объятия, словно после долгой разлуки. Действительно ли отец хотел его смерти? Спустя столько лет убить свою мать, умертвив ради этого собственного сына? Эрве уже ни в чем не был уверен.

Мукерджи хлопнул ладонями по столу:

– В любом случае вы спасли жизнь индийской девушке… – Он пролистал стопку машинописных листов. – Некой Харимати Азми, семнадцати лет, родом из Бихара. Нищенке, которую преступник похитил два дня назад. Думаю, что хотя бы по этой причине я могу приложить некоторое усилие и избавить вас от бумажной волокиты.

– То есть? – спросил Мерш, не выказывая ни малейшей признательности.

Индус с досадой прищелкнул языком, – похоже, эти объяснения давались ему нелегко.

– Мы можем отнестись к вашим действиям как к законной самозащите. Скажем, протез, который носил Баба Шумитро Сен, представлял реальную угрозу, не говоря уже о его холодном оружии. В результате вы спасли жизнь вашему брату и молодой девушке. По закону через несколько недель вам предстоит дать показания в суде, и, разумеется, до этой даты вы должны оставаться в городе.

– Но это невозможно.

– Понимаю. И потому предлагаю вам упрощенную процедуру. Сегодня днем судья, принявший дело к производству, вынесет свое решение, и вы сможете вернуться во Францию.

Мерш вздохнул, опустив глаза, но тут же вновь вскинул их, уставившись в большие черные зрачки собеседника.

– Спасибо.

– Не благодарите. Я лишь воспользовался небольшими привилегиями, которые имеют сотрудники федеральной полиции.

Индийский акцент Мукерджи все время будто бы преодолевал илистую жижу, из которой слоги с трудом выныривали на поверхность.

– Так мы уходим? – неожиданно спросил Эрве.

– Осталось подписать несколько бумаг, и можете возвращаться в отель. Там вам надо будет дождаться моего звонка по поводу сегодняшней встречи с судьей. А потом мы отпустим вас в аэропорт.

Его последние слова произвели на Эрве неожиданный эффект. Его охватила какая-то томная дрожь, сладостная, приятная, растекшаяся по телу, как инъекция героина. Они скоро вернутся во Францию, стряхнут с себя все это…

– Не знаю, что и сказать, – заметил Жан-Луи. – В делах такого рода, даже когда все закончилось, радоваться особо нечему.

Мукерджи кивнул, и его борода разметалась на груди, как пучок перьев. Он встал. Черный пиджак казался слишком тесным в плечах, а фалды топорщились, словно крылья. Неваляшка с лицом раввина.

Не бог весть какой прощальный образ Индии, но Эрве предпочитал его, а не усеянную зубьями, как у циркулярной пилы, пасть гуру-убийцы.

Мукерджи маленькими шажками обошел свой стол.

– Я рассчитываю, что сегодня вы расскажете нам все подробности, потому что мы так и не смогли найти ничего серьезного против жильца, самовольно вселившегося в Сараяма-Махал… Ваши показания очень ценны. Собранные вами улики и доказательства будут приобщены к делу, и это очень важно для нас… важно для нашей страны, понимаете?

Эрве, Мерш и Николь кивнули. Бежать со всех ног – вот что было важным для них. Найти новый отель. Позвонить в авиакомпанию. Удрать с этого проклятого субконтинента.

Они уже уходили, когда Мукерджи их окликнул. Им пришлось вернуться в кабинет, и на этот раз, как ни странно, федеральный агент закрыл дверь.

– И последнее… – пробормотал он. – Не исключено… – Джайн предостерегающе поднял указательный палец. – Повторяю: не исключено, что дело еще не закончено.

– Что вы имеете в виду?

– Как вы, конечно, знаете, настоящее имя Бабы Шумитро Сена – не Пьер Руссель, а Жорж Дорати.

– Это мы знаем.

– Он был сыном Жанны де Тексье, той, которую в ашраме Ронда называли Матерью.

– Это мы тоже знаем, – нетерпеливо ответил Мерш.

– Баба Шумитро Сен, возможно, действовал не в одиночку.

– Вы имеете в виду членов его секты?

– Нет. Я скорее думаю о членах Ронды.

– Вы плохо информированы, – вмешался Эрве. – Он уже давно порвал все отношения с Рондой.

Мукерджи покачал головой – его борода моталась по груди из стороны в сторону.

– Так говорили, да. Но вы знаете, в Индии…

– Что – в Индии?

– Две противоречащие друг другу истины могут существовать одновременно.

– Поясните.

Мукерджи развел своими маленькими ручками:

– Здесь нечего объяснять. В этом расследовании вы продвинулись гораздо дальше меня. Но не забудьте, что моя специальность – секты, и я по опыту могу сказать, что в этой сфере мы обнаруживали неожиданные связи и тайные ответвления, в которых нам никогда не удавалось до конца разобраться.

Николь разом оборвала эти дурацкие намеки:

– Бабе Шумитро Сену не было никакого дела до синкретизма, проповедуемого Рондой. Он давно обратился к тантризму, и то, что мы обнаружили у него во дворце, доказывает, что его практики не имели ничего общего с Рондой.

Мукерджи поднял руки, как бы говоря: «Хорошо, беру свои слова обратно».

– Но вы помните о Кундалини? – все-таки добавил он.

– При чем здесь Кундалини?

– Это змея, которая только и ждет, чтобы ее разбудили.

– И что?

– Отрубите ей голову, и ее тело продолжит двигаться.

– Хватит говорить загадками!

– Мне больше нечего вам сказать, кроме одного: на вашем месте я бы поискал еще. У зверя, которого вы преследовали, может быть две головы.

142

Парк отеля «Тадж Надисар Палас», отделенный от нищего города белыми стенами и охранниками из сикхов, представлял собой длинную ухоженную зеленую полосу, которая спускалась ступенями к небольшому озерцу. Что-то вроде покрытой зеленым ковром широкой лестницы, ведущей к пруду с утками.

Было около четырех часов дня. Эрве проспал все послеобеденное время. Он не помнил ни как заснул, ни даже как проснулся. Он потерял сознание, вот и все. Жан-Луи и Николь наверняка обошлись без него, подписывая показания у судьи. Мукерджи вошел в их положение. И очень торопился посадить их на самолет до Парижа.

Эрве спустился по травянистым ступенькам, миновал кусты гортензии и гибискуса, прошел под сенью пальм, которые стояли у каждой ступеньки, как часовые…

Он пытался навести порядок в мыслях, хотя на самом деле искал взглядом двух своих товарищей – сейчас это было все, что он мог сделать.

Он заметил их рядом с прудом, глубокий цвет которого напоминал дно огромной бутылки, поросшее кувшинками. Они сидели за садовым столом.

Когда он подошел, Жан-Луи, в новой голубой рубашке, спросил, не выказывая ни малейшего удивления:

– Что будешь пить?

Эрве посмотрел на стол: они заказали лимонад.

– Кофе, – ответил он; ему было необходимо взбодриться.

Он сел на стул, проверив, что стул сухой – в Варанаси в июне ничего, абсолютно ничего не могло остаться сухим, – и мельком взглянул на Николь. Она тоже переоделась: на ней была «корсарская» рубашка с пышными рукавами и джинсовая мини-юбка.

Эти детали подтвердили ему, что мысленно они уже покинули планету Пьера Русселя, тантризма и убийств и теперь перемещались в другом пространстве-времени, которое, как он надеялся, принадлежит нормальному миру.

Однако брат тут же развеял его оптимизм:

– Хорошо, что ты пришел. Мы тут с Николь как раз размышляли над последними словами Мукерджи. «У зверя, которого вы преследуете, может быть две головы».

– Индусский бред.

– У индусов, возможно, и есть тяга к абстрактным рассуждениям, но легкомысленными их не назовешь.

Официант принес кофе. Эрве обхватил чашку обеими руками, словно боялся, что ее отнимут.

– И что?

– А то, что, если проследить биографию Жоржа Дорати…

– Ты же не собираешься начать все сначала?

– Нет. Я просто хочу сказать, что, если подумать, станет ясно: этот человек всегда каким-то таинственным образом получал помощь. Финансовую, политическую и дипломатическую.

– Наверное, умел выбирать любовников…

– Так нам сказали, но не назвали ни имен, ни конкретных обстоятельств…

Эрве залпом выпил кофе – ожог чернозема, глоток вулканической магмы…

– Куда ты клонишь? – спросил он, резко поставив чашку на стол.

Брат ответил не сразу. Сначала он сделал несколько глотков лимонада. Вид Мерша нисколько не свидетельствовал о хеппи-энде. Скорее, у него было лицо трупа – обтянутый кожей череп, – измученное, как на эскизе Эгона Шиле. Оно как будто резко постарело – на нем появились морщины, глаз дергался в нервном тике.

Мерш указал подбородком на сидящую рядом девушку:

– Мы с Николь подумали, что есть подходящий кандидат на роль этого человека в тени…

– О ком ты?

– О старшем брате, Антуане Роже.

– О кюре?

– Он большая шишка в Ватикане.

Эрве обвел их горящим взглядом:

– Вы это серьезно?

– Мы просто считаем, что это стоит проверить.

– Что проверить?

– Не совершались ли все эти ужасы с благословения монсеньора Роже.

V. Coda Roma[140]

143

В детстве Эрве каждый год уезжал летом вместе с бабушкой в ее старенький домишко в Перше. Ноль удобств, отвратительная погода, сломанные велики. В течение двух месяцев он играл с соседскими мальчишками, собирал улиток и питался лапшой. Он не жаловался: в десять лет мальчики не жалуются.

Наконец наступал день возвращения в Париж. Это была радость, граничащая с восторгом: вернуться в свой город, свой дом, свою комнату. Даже сегодня он помнил ощущение вибрации на мостовых под колесами «ситроена», площадь Этуаль, которая кружилась каруселью вокруг собственной оси, кислый запах бензиновых испарений, сопровождавший его воссоединение с реальной жизнью.

Больше всего ему запомнились кирпичные фасады домов его квартала, которые возвышались красными отвесными каньонами. Он был ковбоем, спешащим домой, первопроходцем Запада, возвращавшимся в родную долину…

Такое же чувство он испытывал в эту среду, двенадцатого июня, пересекая большой асфальтированный двор жилого комплекса на бульваре Сульт. Эрве мечтал вернуться домой, обнять бабушку и насладиться хорошим кофе.

Но Жан-Луи решил иначе: для начала следовало сурово допросить Одетту Валан (Бувар) и выяснить все нужные подробности. Эмоциональные излияния подождут.

Из Орли они поехали на такси – роскошном автомобиле «DS», с кожаными сиденьями, с рычагом переключения передач, расположенным сбоку от рулевой колонки, – поехали прямиком к «бабуле». В старом лифте – лакированное дерево, выкрашенные в черный цвет решетки – все трое, загорелые, но еще не оправившиеся от последних потрясений, стояли молча.

На лестничной площадке Мерш предупредил:

– Поздороваешься, а потом буду говорить я.

– Но…

Брат легонько подтолкнул его:

– Не расслабляйся! Мы все еще в Варанаси, усвоил? Расследование не закончено.

Он с силой надавил на кнопку звонка, не сводя с брата глаз. Через минуту Одетта Валан открыла дверь. Эрве почувствовал, что дрожит. Его бабушка, все та же, но неизмеримо выросшая в его глазах после всего, что он узнал в Индии. Теперь он видел в ней, скромной парижанке, настоящую героиню, сотканную из любви и здравого смысла, твердую в своих убеждениях.

Ему хотелось обнять ее, расцеловать, осыпать ласковыми словами. Она, простая модистка, сумела защитить его от чудовища, могуществом превосходившего любые фантазии.

Но ничего этого он не сделал.

Одетта поцеловала их тоже довольно сдержанно. Если при виде любимого внука у нее и навернулись две-три слезинки, она успела их смахнуть. Достоинство прежде всего. Своим почти торжественным стоицизмом она словно подавала им пример: никто не заметил ее огромной радости.

Они сели за кухонный стол. При виде клеенки, на которой он съел столько стейков с картошкой фри и шоколадного мусса, Эрве чуть не разрыдался.

Одетта принесла всем кофе, а потом положила в чашки сахар – каждому согласно его предпочтениям. В ее манерах проскальзывала легкая надменность, не вязавшаяся с ее природной добротой и граничащая с подозрительностью: с самого рождения Эрве Одетта жила в страхе.

– Он больше не причинит вреда, – внезапно сказал Жан-Луи.

– Никогда? – уточнила она, словно ждала этого известия.

– Никогда.

– Хорошо.

Рука Одетты, лежавшая на столе, сжалась в кулак. У нее была необычная привычка отводить при этом большой палец в сторону, словно она страдала артритом.

– Хочешь подробностей? – спросил Жан-Луи.

– Нет.

Интересно, думал Эрве, сообщалось ли во французских газетах об убийстве Саламата Кришны Самадхи или о смерти Бабы Шумитро Сена. Нет, конечно. Индийские истории – для индусов. Вероятно, французская пресса по-прежнему посвящала свои страницы майским событиям, которые продолжались и в июне.

– Тем не менее один вопрос еще не решен, – сказал Мерш.

Одетта нахмурилась.

Ее слегка нависающая верхняя губа словно прикусывала нижнюю, придавая лицу выражение досады или опять-таки недоверия.

– Такое впечатление, что в этом участвовал кто-то еще. Но за кулисами.

– Не понимаю.

– Персонаж, который всю жизнь помогал Жоржу Дорати, иначе говоря – Пьеру Русселю.

– О ком ты думаешь?

Снова короткое молчание, а затем Мерш почти небрежным тоном добавил:

– Ты знала Антуана Роже, его брата?

– Конечно.

– Что тебе о нем известно?

Одетта ответила без малейших колебаний:

– Это твой отец.

144

– Все началось в тысяча девятьсот тридцать третьем.

– За год до моего рождения.

– Точно.

Эрве смотрел на Жан-Луи, который только что услышал ошеломляющую новость. Это кардинально меняло весь расклад. Выходит, они были не только единоутробными братьями, но и кузенами, а главное – их связывал один и тот же кошмар. Его собственная история оказалась всего лишь вторым актом пьесы, начавшейся гораздо раньше и под двойным знаком: священника, нарушившего обет, и мстительного гуру.

– Тогда твоей матери было семнадцать. Она работала на шоколадной фабрике, а еще занималась в нашем приходе волонтерством и участвовала в благотворительных акциях «Сестер милосердия»[141]. Она даже подумывала о принятии пострига.

– Это все?

– Нет. Кроме того, она посещала курсы Парижского католического института на улице Ассас. Ее увлекало богословие.

Вмешался Эрве:

– Она окончила школу в семнадцать лет?

– Нет. Она ходила на занятия вольнослушателем – по средам. Там она и познакомилась с молодым преподавателем богословия Антуаном Роже.

Одетта помолчала, а затем встала и открыла встроенный в буфет с выпуклыми дверцами небольшой застекленный шкафчик, который Эрве когда-то окрестил «аптечкой». Там на двух стеклянных полках теснились коньяк, ром, кирш, виски и прочая отрава. Отсюда он когда-то таскал бутылки, чтобы попробовать спиртное. Воспоминания не из приятных.

Бабушка достала портвейн. Чтобы выдержать то, что она собиралась рассказать, требовался напиток покрепче кофе. Она прихватила четыре ликерные рюмки, похожие на прозрачные наперстки, и поставила их в ряд. Наполнила каждую и, со свойственным ей чопорным видом, раздала всем по одной.

– Антуан учился в иезуитском коллеже в Жерси, – снова заговорила она. – По окончании он принял обеты бедности, целомудрия и послушания. После трех лет изучения схоластической философии получил докторскую степень за диссертацию о Григории Нисском и занял кафедру истории христианства в Католическом институте. Он оказался там самым молодым профессором. Антуан был высоким, худым и очень красивым в своем черном наряде. Всегда приветливый, увлеченный своей дисциплиной – настоящий кладезь знаний. Мог наизусть цитировать целые пассажи из Библии, из «Золотой легенды» Иакова Ворагинского или из «Суммы теологии» Фомы Аквинского.

Эрве был ошеломлен, услышав из уст своей бабушки эти имена, – он всегда думал, что круг ее интересов ограничивается романами А. Дж. Кронина и пластинками Андре Вершурена[142].

– Симона часто говорила со мной о нем. Она испытывала к этому будущему священнику неподобающие чувства. Я ее предупреждала, но она меня не слушала. Она хотела познакомить его со мной, хотела помогать ему, как только он примет сан священника.

Жан-Луи побледнел. Эрве тоже прошел через это. Конечно, он тяжело переживал свою безотцовщину, годами терзался тайной своего рождения – но все же с этим можно было справиться. В их случае страшнее был не вопрос, а ответ…

– Однако через некоторое время Симона рассказала мне о своих сомнениях.

– О каких сомнениях?

– Они часами обсуждали богословские вопросы. В институте, в Люксембургском саду. На первый взгляд Антуан был кем-то вроде персонажа Мориака или Бернаноса…

И снова Эрве удивился, услышав эти имена.

– Но за внешней видимостью скрывался другой человек. Щедро делясь своими знаниями, он вел себя все более странно. Симона его боялась. Хотя по-прежнему была им очарована.

– И она все это тебе рассказывала?

– У вашей матери не было от меня секретов.

Жан-Луи вдруг с грубой прямотой спросил:

– Она была девственницей?

– Ей было всего семнадцать!

– И что же произошло?

Одетта сделала глоток портвейна и снова до краев наполнила свою рюмку. Напиток напоминал черную кровь. Кровь, не обогащенную кислородом, кровь, раскрывающую свою истинную натуру – дьявольский лик, проглядывающий сквозь человеческое лицо…

– Внешность Симоны не соответствовала ее призванию.

– Да ну? – иронически отозвался Жан-Луи.

Одетта смогла выдавить улыбку, – возможно, на нее действовал портвейн.

– Твоя мать не всегда выглядела так, как сейчас, – худой, неухоженной, со шрамами на лице. Когда ей было семнадцать, мужчины смотрели на нее с обожанием. Пухленькая, чувственная… Ее формы буквально завораживали. Но Симона ничего этого не замечала.

Еще глоток. Речь Одетты стала плавной, портвейн облегчал ей признание.

– Ближе к делу, – нетерпеливо сказал Жан-Луи.

– В мае тридцать третьего Антуан был рукоположен в священники. Чтобы отпраздновать это событие, он пригласил Симону к себе в квартиру на улицу Медичи – его матери принадлежал там весь дом. Они выпили. Антуан стал ее домогаться, повел себя непристойно. Симона хотела уйти, но он схватил ее и за волосы потащил в спальню. Он избил ее до полусмерти, а потом изнасиловал. Симона была в шоковом состоянии, но даже этот ужас не изменил ее отношения к Антуану. Она мне рассказала, что после избиения пошла за льдом, чтобы приложить его к рукам Антуана, которые он расшиб, когда бил ее.

Жан-Луи был бледен как бумага.

– С тех пор у нее эти шрамы?

– Да, в тот день она вернулась домой с обезображенным лицом. Мы поехали в больницу. У нее был сломан нос, вывихнута челюсть… Врач насчитал двадцать один перелом…

– Вы подали жалобу?

– Нет. Нам было стыдно. И страшно. Мы ведь были никем: я – какая-то модистка, вдова, Симона – подручная на фабрике. Антуан принадлежал к влиятельной семье, был священником. Что бы значили наши слова против него? Он бы все отрицал, и мы бы ничего не добились.

Эрве еще не прикасался к своей рюмке. Но теперь он решился и сделал глоток. Отрава. Точно такая же, как в то время, когда он хотел во что бы то ни стало напиться, – и каждый раз это заканчивалось в сортире.

– Спустя несколько недель, – продолжала Одетта, – Антуан пришел к нам.

– Чтобы извиниться?

– Чтобы подвергнуть Симону очищению. Он утверждал, что она одержима, что разжигает в мужчинах похоть и совращает с истинного пути чистые души – такие, как у него…

– И что вы сделали?

– Выгнали его и переехали. Из Роменвиля в Нуази-ле-Сек. На самом деле не очень далеко, но мы надеялись, что избавились от него. И действительно, несколько месяцев мы о нем не слышали.

– Но Симона забеременела?

– Да.

– Антуан знал об этом?

– Нет. Она решила оставить ребенка и жить ради него.

Жан-Луи выдержал удар. Он, кто всегда считал себя брошенным, принесенным в жертву ребенком, на самом деле был для матери смыслом жизни.

– А потом? – спросил он, как боксер, поднимающийся с пола прежде, чем рефери закончит считать.

– Антуана вызвали в Рим и назначили секретарем испанского епископа, монсеньора Захера. В то время мы этого не знали. Всю беременность и роды мы прожили в страхе. Но он больше не появлялся. Симона вернулась на фабрику Менье, в Нуазьель. А я открыла мастерскую на дому, чтобы присматривать за тобой.

Эрве видел, как дрожал кадык у Мерша, – определенно, правда давалась ему нелегко. Он вырос с представлением о себе как об одиночке и крепком орешке, который никому ничего не должен. Реальность оказалась сложнее…

– Почему моя фамилия Мерш? – спросил он внезапно охрипшим голосом. – Когда мы несколько дней назад звонили Симоне, она уверяла, что это мой отец…

– Забудь ты эти истории с фамилиями. Какая разница? Мы сделали все, чтобы тебя спрятать, избавить от чужого любопытства.

Жан-Луи устало откинулся на спинку стула – у него больше не было сил продолжать допрос.

– Несколько лет прошло без происшествий, – продолжала Одетта, – но мы все время были настороже. Пришла война. Мы восприняли ее с облегчением. Она должна была окончательно замести наши следы. Мы уехали на ферму в деревню Салан, недалеко от Амьена.

В памяти Эрве чередой проходили архивные фотографии. «Странная война». Оккупация. Высадка союзников. Освобождение. Он видел колонны американских солдат, радостные лица французов…

– После войны мы отправили тебя в интернат. Я вернулась к своим шляпкам, а Симона решила посвятить себя бедным и больным. Все предыдущие годы она находилась в депрессии, а когда ей стало лучше, захотела помогать другим.

Эрве сделал несложный подсчет:

– Тогда и появился Пьер Руссель?

– Да. Мы вернулись в Париж, в Двадцатый округ, недалеко от площади Гамбетты. Симона мечтала стать миссионеркой. Может быть, в Африке, но ее также интересовала Индия. Она начала заниматься на курсах восточных языков, а потом стала членом некоей индуистской секты.

Эрве недоверчиво спросил:

– Так ее встреча с Пьером Русселем была случайностью?

Одетта саркастически засмеялась. Ее ответ прозвучал как удар хлыста:

– К этим двоим слово «случайность» неприменимо. Наоборот, я думаю, что все было подстроено заранее.

– Ты хочешь сказать, что знакомство Симоны и Пьера устроил Антуан?

– Он никогда не выпускал нас из виду. Интерес Симоны к индуизму оказался братьям на руку. Пьеру оставалось только оказаться у нее на пути.

– Но чего они хотели?

– Оплодотворить одну и ту же женщину.

– А почему именно ее?

Одетта сделала еще глоток портвейна. В ее зрачках напиток отражался коричневыми бликами.

– Симона была своего рода святой. Воплощением веры и чистоты.

– Ну и что?

– Они дьяволы. Их целью было нарушить божественные законы, растоптать нравственность и добро. Глумясь над ними, произвести потомство.

Жан-Луи, не в силах молчать, вмешался. Казалось, слова жгут ему язык.

– А вы с матерью тогда знали, что Пьер – брат Антуана?

– Невозможно не догадаться. Они были похожи, как близнецы.

– И Симону не испугал этот двойник? – поинтересовался Эрве. – Она не боялась, что Антуан вернется? И что Пьер – такой же извращенец, как его брат?

– Конечно боялась, но Пьер утверждал, что не общается с Антуаном. Он даже смог убедить Симону, будто Бог послал его исправить ошибки старшего брата.

– Что за чушь!

– Не такая уж чушь. Пьер был полной противоположностью брата. Для иезуита вожделение – это слабость. Для Пьера же – сила. Все остальное – следствие этого: Антуан был измучен, подавлен и жесток, а Пьер нежен, обаятелен и жизнерадостен.

– Но он тоже оказался жестоким.

– Очень жестоким, да. Но поначалу он был неотразим, и Симона ему уступила… по собственной воле.

Оставалась еще одна несуразность.

– Пьер был стопроцентным гомосексуалом. Как объяснить его влечение к Симоне?

Новый глоток портвейна. Как ни странно, алкоголь, похоже, помогал Одетте сохранять ясность ума. И ясности только прибавлялось, по мере того как пустела бутылка.

– Главным для братьев было делить одну и ту же женщину. Так что Пьер… сделал над собой усилие.

Эрве вдруг осенило.

– А может быть, в этом замешана Ронда?

– Разумеется. Уверена, что рождение вас обоих было задумано Матерью.

– Матерью? А она здесь при чем?

– Она хотела, чтобы ее сыновья делили одно и то же целомудренное создание, чтобы их испорченная кровь смешалась с кровью непорочного существа. Этакий жуткий синкретизм. Слияние Бога с дьяволом…

– Но она же отреклась от Жоржа!

– Это официальная версия. На самом деле Мать передала свои знания обоим сыновьям и наставила их на путь Зла. Это она воспитала их такими. И мучила лишь для того, чтобы внушить им извращенные понятия, дьявольские устремления…

Так что изгоя не было. А были двое убийц, двое сыновей, воспитанных Матерью, проповедовавшей культ порока. Была ли Ронда сатанинской сектой? Нет. Мерш, Эрве и Николь видели ее адептов. Можно обвинять их во многом, но только не в этом.

Симона, юная и невинная, отдалась сначала священнику, а потом гомосексуалу. Два невозможных союза, отягощенные насилием и жестокостью, – и все это под торжествующим взглядом Матери с черной душой.

– Значит, сначала Симону изнасиловал Антуан, а потом она уступила ухаживаниям Пьера, – подытожил Эрве. – И оба раза она забеременела. Как-то странно, тебе не кажется?

– Нет. Все это было частью хорошо подготовленного плана. Я уверена, что братья даже знали дни овуляции у Симоны.

– Откуда?

– Понятия не имею. Эти создания были настоящими… дьяволами.

Жан-Луи прервал ее:

– Когда мы звонили Симоне, она ничего не говорила об Антуане.

– На вас свалилось столько напастей – не стоило обременять вас еще и этим.

Жан-Луи встал и расправил плечи, как человек, который собирается подраться.

– Она наговорила нам столько всякой ерунды! Утверждала, что Пьер угрожал Эрве, что ты просила помощи у Матери, что отметка у него на руке спасла его, что…

– Все это правда. Когда родился Эрве, Пьер появился снова, чтобы убить его. Мы так и не поняли почему. Симона сделала надрезы на коже у ребенка, чтобы Пьер поверил в реинкарнацию Матери, и эта хитрость сработала. Она поехала к Жанне де Тексье с Эрве, показала ей знак, и тогда та решила нам помочь. Защитить избранное дитя.

– Значит, Пьер вынашивал план убийства Эрве? Но почему?

– Говорю же, не знаю.

– А меня почему пощадили? Разве Антуан не хотел убить и меня тоже?

– Не знаю! Что-то в этой истории от нас ускользает.

Жан-Луи в изнеможении откинулся на спинку стула.

Эрве тут же воспользовался паузой:

– После истории с Антуаном вы не думали о том, чтобы сменить фамилию?

– Нет.

– Откуда взялась фамилия Мерш?

– Официально у твоего брата не было отца. И мы его придумали.

– Однако позднее вы поменяли фамилию.

– Да, с помощью Матери.

– Почему она согласилась вам помочь, если сама все задумала?

– Не знаю. Еще раз повторяю: есть несколько обстоятельств, которые так и остались… необъяснимыми.

Одетта Валан (Бувар) замолчала. Казалось, она обессилела; ее гости – тоже. Если даже у них оставались еще вопросы, ей все равно больше нечего было им рассказать.

Однако вскоре Жан-Луи заговорил снова. На сей раз его голос звучал совсем иначе: равнодушно, с металлом, без малейших признаков волнения.

– Итак, индийскую проблему мы уладили. И ты рассчитываешь на нас, чтобы уладить итальянскую?

– «Итальянская проблема», как ты говоришь, сама не заставит себя ждать.

– То есть?

– На защиту Эрве встала Ронда, а тебе придется защищаться самому.

– То есть?

– Если Пьер знал, где найти Эрве, то Антуан знает, где найти тебя. Под угрозой теперь ты, а не твой брат, вот и вся разница. Атакуйте. Опередите его. По крайней мере, у вас есть преимущество внезапности.

Братья обменялись взглядами, повернулись к Николь – и прочитали в ее светло-зеленых глазах единственно возможный ответ.

145

– Я возьму вам кофе, – объявил Мерш, когда они вышли из квартала с ярко-красными домами. – Надо нейтрализовать этот чертов портвейн.

Они расположились на террасе кафе, приподнятой над землей на несколько ступенек. В ожидании кофе Николь и Эрве молчали.

По совести говоря, эта лавина неприглядных открытий Мерша не удивила. Внутренний голос всегда шептал ему, что в прошлом его и его семьи не все стыкуется. Несмотря на все усилия, Одетта и Симона не смогли полностью скрыть свои душевные травмы. Дети умеют читать между строк, улавливать недомолвки и особенно – разоблачать хитрости взрослых, которые пытаются утаить от них правду.

Эрве первым получил свою дозу ужаса; теперь и Мерш получил свою. Да, он был оглушен, но при этом сжат как пружина и готов использовать все свои умения. Он был подобен птице, которая взлетает против ветра и черпает силу в невзгодах.

Без сомнения, Рим призывал к окончательному расчету. Они убили одного отца-монстра, так почему не убить и второго? После индийского кошмара Мерш не чувствовал себя измотанным, напротив – он был бодр и возбужден. До сих пор и в его биографии, и в биографии младшего братишки зияли пробелы; теперь, пройдя через насилие и разрушение, они ставили точку в своих судьбах.

Мерш принес кофе. Эрве и Николь, чьи волосы развевались на ветру, осторожно, словно пробуя яд, пригубили напиток. Мерш к своей чашке даже не прикоснулся. Он наслаждался мирным зрелищем залитого солнцем бульвара Сульт. В этом бульваре, названном в честь наполеоновского маршала, не было ничего особенного, но его простор и безмятежность, как и фасады домов – красных, как гусарские мундиры, – казались родными и действовали умиротворяюще.

– Завтра утром отправляемся в Рим, – объявил он.

– Что ты собираешься делать? – немедленно отозвалась Николь. – Приехать и убить кардинала?

– Это единственное решение.

Она смотрела на проезжающие автомобили, похожие в этом освещении на серебристых карпов.

– Странно, что ты, полицейский, ни разу не заговорил об аресте.

– Мы арестовываем, когда у нас есть доказательства, когда мы знаем, что виновные предстанут перед судом и будут осуждены. Не думаю, что это наш случай.

Новая пауза, заполненная мурлыканьем автомобилей, блестящие кузова которых отражались в окнах кафе.

– Мы обязаны попытаться, – настаивал Мерш. – Может, мы успеем нанести упреждающий удар.

– Да ну?

– Может, Антуан еще не знает о смерти брата и мы выиграли первый раунд.

– У тебя странная манера выражаться.

– Просто я стараюсь не драматизировать.

Не поворачивая головы, Николь надменно взглянула на него – искоса, из-под век. Мерш ответил ей суровым взглядом – он был не в настроении терпеть ее женские фанаберии…

Дискуссию возобновил Эрве:

– Так что ты предлагаешь?

– Повторяю: завтра утром мы едем в Рим. На машине.

– Почему не на самолете?

– Потому что я буду вооружен. Нам нельзя рисковать.

– А там? Что мы будем делать?

– Действовать по ситуации.

Николь хмыкнула:

– Ты когда-нибудь бывал в Риме?

– Нет.

– А в Италии?

– Нет.

– Ватикан – это крепость, которую охраняют сотни полицейских и швейцарская гвардия. Не знаю, в курсе ли ты, но это государство в государстве.

– Нам кое-кто сможет помочь.

– Кто?

– Один итальянский друг.

– Итальянский друг?

– Мы знакомы еще с войны в Алжире.

– А чем он занимается сегодня?

– Он полицейский.

Николь коротко кивнула. Она сразу подумала, что Мерш хочет повторить трюк с Мукерджи: обратиться к полицейскому, который поможет им, не пачкая собственных рук. Она не ошиблась: именно это он и задумал.

Мерш заявил:

– У нас есть ночь, чтобы собрать информацию об Антуане.

– А где я сегодня буду спать? – вдруг спросил Эрве.

– У себя дома, а что?

– Нет.

Мерш не сразу понял его замешательство: ночевать у бабушки после таких откровений было все равно что спать в змеином гнезде.

Эрве нуждался в передышке. Он еще не переварил эту историю.

– Он будет спать у меня.

Мерш искоса посмотрел на Николь.

– Квартира у нас большая, – продолжала она. – Есть несколько гостевых комнат. И я даже не уверена, что мои родители вернулись.

– Что ж, в таком случае… – великодушно разрешил Мерш.

Он спросил себя, не окажутся ли эти юнцы в одной постели. Ревновал ли он? Нет. Просто он в это не верил, и это еще слабо сказано. Никто, находясь в пути между двумя преисподними, не думал бы об этом. Даже он…

146

Езда по индийским дорогам была сродни самоубийству. Итальянские «страде» оказались ненамного лучше.

Они выехали накануне, на рассвете, и теперь двигались по шоссе А6 – новой автотрассе, ведущей в Аваллон (не путать с мифическим островом короля Артура). Затем они спустились к Макону по национальной дороге № 6 и помчались на восток, к швейцарской границе.

В первый день за руль по очереди садились Эрве и Николь – Жан-Луи, который вчера до поздней ночи читал старые газеты, всю дорогу спал. Итальянские водители отличались своеобразной манерой вождения, и ее следовало опасаться. Грузовики, бешено сигналя на мотив «Кукарачи», проносились так близко, что «дофина» каждый раз едва не отрывалась от земли, захваченная воздушным потоком. Звуки клаксона проникали под кожу, в вены, как игла капельницы. Николь держалась стойко и меняла передачи, словно перезаряжала винчестер.

«Дофина» тоже не подводила, хотя приходилось регулярно останавливаться, чтобы дать мадемуазель охладиться.

Когда они начали штурмовать крутые альпийские перевалы, Николь перешла в режим экономии энергии. Она вела машину на автомате, ограничиваясь рефлекторными движениями, или спала на заднем сиденье, время от времени открывая один глаз, чтобы увидеть, что они въезжают в очередной туннель… Глубокой ночью они добрались до окраины Милана. Восемьсот километров примерно за двадцать часов; неплохо. Они проспали до рассвета. Не в хостеле и тем более не в отеле, а прямо в «дофине» – подобно поиздержавшимся путешественникам, какими они помимо собственной воли и стали.

Сегодня, в эту лучезарную пятницу, они неслись по новым дорогам, которые пылали на солнце, как горящий фитиль. Раскаленное добела солнце слепило, сводило с ума. Сельская местность была выжжена, вычищена до полной гладкости. Среди этой пустыни Николь по-прежнему судорожно сжимала руль, не думая ни о чем.

Они уже подъезжали к Флоренции, когда оклемавшийся Жан-Луи соизволил вкратце изложить им информацию, которую за два дня до того почерпнул из подшивки газеты «Монд». Получилась мини-биография Антуана, скупой набросок в несколько штрихов, без привязки к датам.

Родился в Индии. Детство провел в Королевстве, на зеленых сусунских холмах.

Учится во Франции у отцов-иезуитов, затем получает кафедру истории христианства в Парижском католическом институте. Монсеньор Захера вызывает его в Ватикан, и он делает карьеру в самом сердце папского города. В пятидесятые годы его назначают номинальным епископом Таормины, то есть он не отправляется в свою епархию, а остается при Святом престоле. В 1962 году на втором Всемирном соборе в Ватикане Антуана привлекают для консультации в качестве перитуса – специалиста в области богословия. В 1965-м нынешний папа Павел VI провозглашает его кардиналом.

– В общем, совершенно безупречная биография, – заключила Николь.

– Точно, – отозвался Мерш.

– Может, он завязал? – рискнула предположить она.

– Посмотрим. Перед отъездом я позвонил своему приятелю. Попросил его кое-что проверить.

– Думаешь, Антуан тоже убийца?

– Я в этом уверен.

– Почему?

– Из-за проблем воспитания, так сказать.

– Но Мать не пытала Антуана.

– Это версия Хамсы. А я думаю, что он тоже имел право на ванну с миногами. В глазах Матери это было не наказанием, а наградой. Очищением, необходимым для достижения высшей ступени… в смысле, чтобы пасть как можно ниже.

Николь кивнула, хотя ничего не поняла. Она смотрела на дорогу. Ослепительно-белая, без начала и конца, эта дорога полностью овладела ее душой. Николь ждала, что из света проступит хоть что-нибудь.

Внезапно и правда возникла фигура.

Не черная, а красная.

На ней был кардинальский пурпур.

147

Эрве хорошо знал Рим. Не город, а империю. Он долго корпел над историей Античности и подробно изучил генезис этого невероятного могущества, наложившего отпечаток на последующие десять веков истории. Столь же основательно он проштудировал научные труды, рассказывавшие о Возрождении, и много о нем узнал. Он помнил имена пап и подробности сооружения площади Святого Петра или Сикстинской капеллы. Но конечно, он никогда не видел Рим воочию. До сих пор он жил только книгами, страницы которых облагораживали его душу, подобно тому как сусальное золото заставляет сверкать статуи Будды. И теперь он был поражен красотой города.

Друг-полицейский Жан-Луи посоветовал им остановиться в маленьком отеле недалеко от пьяцца дель Пополо. Быстро приняв душ, Эрве незаметно ушел. Ему хотелось соприкоснуться с древними камнями, ощутить их шероховатость, их жар, их пот…

В семь часов вечера Эрве шагал по виа дель Корсо: розовые фасады и черный булыжник; прямая улица тихо пеклась под солнцем, пока оно, подобно морю света, отступало в золотисто-охряную расселину.

На исходе дня вокруг него сгущалось что-то невидимое глазу. Некая смесь обожженной глины, античного духа, вулканического пепла. Этот город дарил ему иллюзию времени, повернутого вспять. Оно разворачивалось под его ногами пластами, складками, наносами, а пространство ускользало между пальцами, растворяясь в вечном и неизменном пейзаже…

Дойдя до Ларго Карло Гольдони, он свернул налево и через виа деи Кондотти дошел до пьяцца ди Спанья. Внезапно возникшее перед ним пурпурное небо и бронзового цвета ступени заставили его пошатнуться. Ландшафт был залит медно-красным тревожным светом. В центре мирно журчал фонтан, окруженный скульптурными солнцами и пчелами.

Больше всего Эрве восхитила лестница, высоко наверху переходившая в эспланаду с гигантской белой церковью и двумя колокольнями по бокам, которые имели немного латиноамериканский вид.

На ступеньках группками расположились зеваки – конечно, туристы, но большей частью хиппи, напомнившие ему путешествие от бара «У Мартена» до гхатов Варанаси и святилища сикхов. Эти молодые лоботрясы, счастливые, как глупые щенки, или слегка одурманенные наркотиками, были путеводной нитью их приключения – чем-то вроде сна или великого вдохновения, которое связывало пестроту жизни и траур, Европу и Восток; они были везде, где есть тротуар, чтобы сесть, и канава, чтобы блевать…

Прикрыв рукой глаза от солнца, Эрве наблюдал за ними, говоря себе, что уже упустил этот шанс. Он так и не понял этих бродяг с их чрезмерными надеждами. И прошел мимо, потому что его башка была набита другим: его собственной историей.

Но он тоже примостился на ступеньках, словно нелегальный продавец, который раскатывает свой коврик, прежде чем разложить на нем разное барахло. Да, у Эрве еще оставалось несколько иллюзий на продажу, но пока он прибережет их для себя.

Закрываясь от слепящего солнца, он смутно подумал о хищнике, с которым им скоро придется столкнуться. Он начал находить вкус в опасности: никогда еще его жизнь не казалась ему такой напряженной, такой осязаемой – именно с тех пор, как она повисла на волоске…

148

– Я навел справки о твоем парне.

Савини назначил ему встречу на террасе кафе рядом с Сенатом. На нем был темно-синий шелковый костюм, сшитый на заказ, и жаккардовый галстук, тоже шелковый, с кашемировым орнаментом. Однако широкая физиономия и простоватая улыбка деревенского жителя противоречили простой элегантности итальянского костюма. От Савини так и веяло духом древности, одряхлевшим, но мощным обаянием героев античной мифологии. Савини был кентавром, Геркулесом. Или, проще говоря, этрусским гончаром либо умбрийским кузнецом…

– И что?

– Ничего. Твой парень безупречен. Он – представитель ватиканского бомонда. И даже сыграл важную роль на Втором Ватиканском соборе…

– Все это мне известно. Я рассчитывал, что ты раскопаешь какие-нибудь его закулисные дела…

Савини расхохотался. Мерш помнил этот смех. Блеск зубов. Вспышка радости, внезапно преображающая суровое массивное лицо. Знак того, что даже после горы трупов Алжирской войны способность радоваться не умерла. Иисус, пусть моя радость останется со мной.

– Закулисные дела, говоришь? – веселился итальянский сыщик. – До чего же вы одинаковые! Поверь мне, секреты Ватикана, всякие тайные замыслы пап и кардиналов – все это фантазии безбожников.

– В чем сейчас заключаются его обязанности?

Савини залез в портфель со множеством отделений (без сомнения, кожаный, ручной работы – после Алжира вкус итальянца явно облагородился, как у вызревшего пармиджано) и положил на столик между двумя чашками эспрессо бумажную папку с несколькими машинописными страницами и газетными вырезками.

– Вот всё, что мне удалось найти в офисе. И ради твоих прекрасных глаз я еще наведался в архив «Репубблики».

– Спасибо.

Мерш полистал документы – все они были на итальянском. Однако он догадывался, что здесь в сжатом виде представлены факты, свидетельствующие о блестящей карьере безупречной личности.

– В чем конкретно ты его подозреваешь?

Мерш поднял глаза:

– Ты ведь что-то знаешь, так?

Вздохнув, Савини снова порылся в своей папке. И вынул из нее новое досье, более толстое.

– Всё здесь, – сказал сыщик, постукивая по картонной обложке. – Около двадцати убийств с пятьдесят шестого года.

Жидкий азот в венах. От него температура тела падает до минус двухсот градусов. Пятьдесят шестой – год прибытия Антуана в Ватикан.

Мерш открыл досье, проверил даты, когда были обнаружены тела (ничего не бросилось ему в глаза), и наскоро пробежался по протоколам допросов. Не требовалось знать итальянский, чтобы понять: сыщики ничего не нашли; черная дыра в повседневной жизни города. Время от времени убийца наносил удар и снова исчезал, оставив после себя труп.

Мерш внимательно рассмотрел фотографии, сделанные на месте преступлений. Положение тел убитых девушек отличалось от того, в каком оставлял своих жертв Руссель. Скорее, они напоминали об истории христианства.

У одной из них, Марии Пасарелли, 23 лет, убитой 6 мая 1959 года, ноги были соединены, а руки раскинуты в стороны, как на кресте. Другая, Лора Пеллигрини, 19 лет, стояла на коленях, сложив руки, словно в предсмертной молитве. Третья, Доретта Тавацци, 21 года, сидела в позе Мадонны, держа на руках, как младенца Иисуса, собственные внутренности…

Мерш поднял глаза – слезы жгли ему веки.

– Двадцать одно убийство, и у вас нет ни единой улики?

– Ragazzo, я не работаю в squadra omicidi[143].

– Прости, но меня это удивляет…

Савини наклонился к нему:

– Все эти девушки были проститутками…

– Ну и что?

– Ты ведь полицейский? Знаешь, сколько шлюх убивают каждый год?

Мерш протянул ему несколько фотографий:

– А почерк убийств? Этих девушек убил один и тот же человек! Надо быть слепым, чтобы этого не видеть! Они…

Он внезапно остановился, разглядывая тело на снимке. Затем взял второй, за ним – третий. Никакого сомнения: на всех был виден характерный укус миноги. Оба брата перенесли одну и ту же травму и, когда собирались пролить кровь жертвы, использовали одинаковый протез.

Мерш ненадолго отложил снимки и обхватил голову руками. Варанаси. Потрескивание погребальных костров в ночи. Дворец с его бесконечными коридорами. Голый мужчина с чудовищным оскалом. Он снова увидел отвратительную пасть, усеянную клыками до самого горла…

Листая досье, он наткнулся на снимок, который добил его окончательно.

– А это что такое?

– Мы называем такой нож falcetto. Ими пользуются корзинщики, оплетчики… Это единственное, в чем следователи не сомневаются: убийца разделывал жертв именно таким инструментом.

Те же детские травмы, те же последствия материнского воспитания. Две судьбы и одно прошлое… Он вспомнил слова Мукерджи: «У зверя, которого вы преследуете, может быть две головы». Да, только дистанция между ними – восемь тысяч километров.

Внезапно Савини перешел в контрнаступление:

– А что ты вообще делаешь в Риме? Ты действительно думаешь, что убийца – кардинал Антуан Роже? У тебя есть доказательства?

Мерш молча смотрел на итальянского коллегу, не решаясь выложить ему всю правду. Савини был его братом по оружию. Они вместе рисковали своей шкурой, более того: Савини по какой-то неизвестной причине считал, что Мерш спас ему жизнь. Сам Мерш ничего такого не помнил. В хаосе войны бывает трудно понять, кто кого спасает… Каждый заботится о собственной шкуре – без всякой надежды на успех.

– Ragazzo, – зашептал Савини, наклонившись к нему, – ты не можешь играть в одиночку. Убийца уничтожает бедных девушек. Если у тебя есть информация, ты должен ею с нами поделиться, ты…

Мерш решился и заговорил. Убийства в Париже. Калькутта. Ронда. Варанаси. Два брата… Единственное обстоятельство, которое он намеренно опустил – чтобы «не выносить сор из избы», – это свое и Эрве родство с хищниками.

Когда он закончил, солнце уже закатилось и над площадью праздничными светлячками зажглись тысячи лампочек. Ночь в Риме не имела ничего общего с темнотой и сном. Скорее, это был новый день, который наступал, мерцая и переливаясь.

Савини помолчал несколько секунд, переваривая услышанное, и сказал, качнув крупной головой:

– Даже если ты прав насчет Антуана Роже, ты не сможешь ничего доказать.

– Я приехал сюда не для того, чтобы искать доказательства.

Савини снова рассмеялся, но теперь его смех был мрачным и зловещим.

– Ты все такой же одинокий борец за справедливость? Значит, железной уверенности у тебя нет?

– Ты и я, мы оба знаем, что насилие – это ответ, которому не нужен вопрос.

– Хорошо сказано, ragazzo. В Алжире мы находили решение, хотя никто точно не знал, какая перед нами стоит задача.

– Как мне добраться до Антуана?

– Это трудно. Он каждый день бывает в Ватикане, в охраняемых помещениях.

– Как он туда приезжает?

– В сопровождении двух телохранителей.

– Где он живет?

– Во дворце, который тоже принадлежит Ватикану, то есть он пользуется тем же дипломатическим иммунитетом, что и сам город.

– И значит?..

Савини выдержал одну-две секунды, словно встряхивая игральные кости в кулаке, и наконец выбросил две шестерки:

– Каждую субботу монсеньор исповедует свою паству в церкви папского города.

– Ты имеешь в виду… завтра? В какой церкви?

– Сант’Анна деи Палафреньери, к северу от площади Святого Петра. Церковь принадлежит монахам-августинцам.

– Надо записываться заранее?

Савини снова рассмеялся:

– Ты слишком давно живешь среди социалистов, парень. В дом Божий ты просто приходишь, и тебя там принимают, вот и все.

– Серьезно?

– Во всяком случае, Сант’Анна деи Палафреньери – единственная церковь в Ватикане, где не нужно разрешения на вход.

– Народу будет много?

– Нет, не думаю. Антуан имеет большое влияние, но внутри курии. Он не публичная фигура.

Определенно, у сыновей Матери было много общего: один без колебаний умер, лишь бы скрыться от чужих взглядов, второй спрятался за стенами Ватикана: оба превратились в тени.

– Я могу оставить эти документы себе? – спросил Мерш, вставая.

– Это копии. За мной был должок.

Он твердо верил, что Мерш спас ему жизнь. Тот хорошо помнил, как убивал, но чтобы кого-то спасать? На повестке дня тогда это не стояло…

– Grazie mille[144], – ответил Мерш, хлопнув его по плечу.

Зажав папку под мышкой, он направился домой по темной мощеной улице, которую едва освещали фонари. Он не знал, на его ли стороне Бог, но не сомневался, что впереди ему подмигивает Дьявол.

149

Из всей троицы Николь единственная раньше бывала в Риме. И даже несколько раз. Ее отец был любителем живописи эпохи Возрождения, особенно кватроченто, а также вкуснейшей пасты, которую подавали здесь на каждом углу. Вот почему, когда она объявила, что назавтра едет в Италию, отец выслушал новость с недовольным видом, но не стал поднимать крик.

Она смотрела вокруг с удовольствием, но без всякого любопытства. И позволяла Вечному городу нести себя, как позволяла это морю, чувствуя спиной колыханье волн…

Она стояла на крохотном балконе их номера и курила. Наклонившись вправо, она смогла бы увидеть пьяцца дель Пополо, но сейчас она закрыла глаза и, опершись на железные перила, вдыхала запах Рима – нагретого камня, паров бензина, сосновой смолы…

Внезапно она повернулась к Эрве, который, лежа на кровати, листал путеводитель:

– Думаешь, он нас здесь бросит?

Эрве поднял глаза. Достаточно было сунуть ему в руки книжку, чтобы он снова стал похож на студента-отличника.

– Пусть делает то, что считает нужным.

– Но, ты думаешь, он попытается справиться без нас?

– Если он взял нас с собой, значит мы будем действовать вместе.

Все такой же наивный младший братишка… Мерш был вполне способен атаковать Ватикан в одиночку с кольтом в руке и «Ка-Баром» в зубах, а то, что он посадил их в свою «дофину», могло быть сделано просто по привычке…

Николь вернулась на свой наблюдательный пункт и снова глубоко вдохнула воздух Рима. Какое чувство испытывала она к этому легавому-убийце? Она и сама толком не знала. Определенно, что-то из области физиологии – что-то импульсивное, спонтанное, животное. В его присутствии ее собственная жизнь меняла свою сущность. Она становилась одновременно интенсивнее и легче, глубже и изменчивее…

Вот же дерьмо: она столько лет потратила на чтение великих романов о любви, а теперь, столкнувшись с нею лицом к лицу, не смогла ее опознать. Этого хватило, чтобы вызвать отвращение к литературе, но одновременно она получала от своего смятения странное удовольствие. Верный признак того, что теперь она проживала жизнь, а не мечтала о ней.

150

Stretto[145].

Ему нравилось это слово. Два слога, щелкающие под языком. Впрочем, сейчас Эрве нравилось в Риме почти все. Он полюбил даже сон, каким бы невероятным это ни казалось: после ужина, состоявшего из пасты и рагу, выслушав вполуха воинственные планы брата, он проспал десять часов кряду, как и его спутники, без сновидений и пробуждения в холодном поту.

В субботу, пятнадцатого июня, в девять утра они сидели на террасе кафе в верхней части пьяцца ди Спанья, в тени церкви Тринита деи Монти.

Эрве наслаждался мощью этого города, который заставил его забыть о цели их поездки, об опасности, которая им угрожала, о крахе их судеб. Рим был могуч, да, но он не давил. Казалось, город доносит до них приглушенное, смягченное эхо тех слишком жестоких впечатлений, которые они получили в Индии. Жжение солнца обернулось светящейся лаской, многолюдные толпы уступили место мирным туристам, буйство специй и тошнотворных цветов сменилось ароматом пиний и выхлопных газов, бережно хранимым нагретыми солнцем улицами.

– Значит, – воскликнула Николь, – ты хочешь пойти на исповедь?!

– Да, – ответил Жан-Луи.

– К собственному отцу?

– Точно.

Эрве откинулся назад. Настоящая античная трагедия. Или одна из тех историй, которыми изобилует Библия. Поединок между отцом-кардиналом и сыном-полицейским, разделенными грудой трупов… Ничем не хуже схватки с человеком-миногой из Варанаси – голым и перепачканным кровью, идущим на своего отпрыска, у которого заклинило револьвер.

– Я не понимаю! – упрямо продолжала Николь. – Ты собираешься вот так внезапно нагрянуть к нему? Рассчитываешь на эффект неожиданности?

Жан-Луи уставился на кофейную гущу в своей чашке. Этот черный осадок идеально передавал состояние его духа.

– Я был слишком большим оптимистом. Уверен, что Антуан ждет нас. Он знает, что Жорж мертв. Он знает, что мы в Риме.

Николь сложила руки на груди. Со своими длинными и гладкими рыжими волосами, словно позаимствованными у художников Ренессанса, и солнцезащитными очками а-ля Дженис Джоплин, она представляла собой забавную смесь семейства Медичи и свингующего Лондона.

– Чего конкретно ты ждешь от этой встречи?

– Увидим.

Николь схватила чашку и поднесла ее к полуоткрытым губам, собираясь сделать глоток. Простой рефлекс: она уже давно выпила весь кофе.

– А что будет с нами? – спросила она угрюмо.

Эрве прищурился, любуясь пейзажем. От церкви Тринита деи Монти тянулся мощенный светлым камнем бульвар, переходя в террасу, как река переходит в озеро. В эту минуту город, подернутый дымкой, поражал гордым великолепием. Так стоит ли переживать?

– Подождите меня где-нибудь поблизости, – предложил Жан-Луи. – Прогуляйтесь немного.

– Может, нам сходить купить сувениры?

– Мне нужно поговорить с Антуаном. Я должен понять эту историю. Отмотать ее к самому началу.

Жан-Луи говорил на повышенных тонах, и Эрве заметил, что лицо брата покрывает вязкая пленка пота, как у человека в предсмертной лихорадке.

– Я сам должен вступить в борьбу, – настаивал тот. – Это касается лично меня.

Николь то скрещивала ноги, то ставила их прямо – свои голые и гладкие обалденные ноги. Казалось, этот постоянный аргумент – «семейное дело» – действует ей на нервы.

Эрве поймал себя на том, что все еще восхищается ею: поистине – образец красоты эпохи, абсолютный эталон свободной цветущей грации конца шестидесятых.

Он любил ее, это точно, но теперь смотрел на нее как будто издалека, с безмятежным восхищением. Его чувство к ней отныне находилось под стеклянным колпаком, как в снежном шаре, который он мог потрясти, чтобы вспомнить былую дрожь…

Жан-Луи уже встал. Кивнул им и развернулся на каблуках; ремешок его сумки с фотоаппаратом перерезал спину на манер патронташа. Немного сутулясь, он в ярком свете солнца направился своим упрямым шагом прочь. Он действительно походил на предвестника несчастья, на угрюмую ворону, усевшуюся на святилище.

Эрве потянулся и с улыбкой сказал Николь:

– Хочешь еще кофе?

151

Мерш решил прогуляться до площади Святого Петра. По его прикидкам, она находилась в двух километрах. Полчаса, если идти быстрым шагом. Он пересек Тибр по мосту Реджины Маргериты, потом направился по виа Кола ди Риенцо. Ничто не зацепило его взгляд. Солнце, деревья, красные фасады. И церкви, конечно. Боже милостивый, он никогда в жизни не видел столько церквей. Можно подумать, люди играли здесь с Создателем в кости, при каждом проигрыше возводя новую церковь. Он обогнул слева площадь Рисорджименто с ее пальмами, затем свернул на виа ди Порта Анжелика. Теперь Жан-Луи шел вдоль глухой стены, окружавшей владения Святого престола. По случайному совпадению вдруг зазвонили колокола, сотрясая небо и смешивая тембры, вибрации, глухие волнообразные ритмы, – гром медных кастрюль на небесной кухне…

Ему пришлось остановиться – он был весь в испарине. Он задыхался и совершенно выбился из сил. А колокола стучали ему по голове, словно молотом… Это Бог бил тревогу.

Внезапно он понял, что ему хочется сделать. Он наклонился между двумя машинами и выблевал свой страх. Засевший в кишках едкий и обжигающий сгусток кислоты выворачивал ему желудок, разрывал горло и скоро добрался бы до сердца.

Пошатываясь, он продолжил путь вдоль стены, которая своим нежно-розовым цветом наводила на мысли о тюрьме для ангелов. Наконец с правой стороны он заметил церковь Сант’Анна деи Палафреньери – как раз напротив казармы швейцарской гвардии. Он прошел через кованые железные ворота, украшенные гербом Ватикана. По неизвестной причине гвардейцы здесь не носили своих полосатых костюмов; на них была голубая форма с белым воротником и традиционные альпийские береты.

Телохранители кардинала стояли возле ярко-красного автомобиля. Очевидно, к безопасности этого скромного исповедника относились серьезно. Мерш поднялся по ступенькам. Он ничего не понимал в архитектуре, но здоровая белая штуковина с куполом, колокольнями, колоннами, пилястрами и балконами не имела ничего общего с романским стилем или готикой. Это явно был более поздний стиль. На ум пришло слово «барокко». Что ж, даже сыщики-социалисты не совсем чужды культуре…

Утерев лоб, Мерш толкнул дверь в храм. Он выкашлял комок страха и теперь чувствовал себя посвежевшим. Остались пустота, отвага и готовность встретиться с патером.

Интерьер вполне соответствовал фасаду с его богатым орнаментом и ступенями из белого мрамора с черными прожилками. Круглый неф, тоже заштрихованный этими каменными прожилками, казался полосатым. Здание изумительно иллюстрировало изворотливость и лицемерие веры, которая знает, как договориться с Господом. Ничего общего с лаконичной строгостью раннего Средневековья.

Исповедальни. Их было две, по обеим сторонам нефа, утопленных в стены, как гроты, и закрытых решетчатыми дверцами.

Савини оказался прав: в этот час в храме было довольно безлюдно. Подойдя к ящику со свечами, Мерш наблюдал за прихожанами, склонившимися на скамеечках для молитвы. Запах ладана, прохладный камень, скудный свет, просачивающийся сквозь окна в вышине, и – главное в атмосфере этого места! – смирение. Здесь молились, шептали, вставали по очереди с опущенной головой со скрипучих соломенных стульев и неслышно шли по галерее, готовые во мраке исповедальни открыть свою душу.

Мерш чувствовал себя сильным, даже очень сильным. Он включил в себе армейский режим: его цель – прорваться вперед.

– Прошу прощения. Вы говорите по-французски?

Он только что заметил проходившего мимо клирика – не какого-нибудь сановника, а обычного священника в черной сутане с белым воротничком.

– Да.

Это прозвучало как нечто очевидное. В Ватикане практиковали универсализм.

– Где исповедует монсеньор Антуан?

– Слева.

Мерш вперил взгляд в лакированную дверь и попытался сглотнуть. В пересохшей гортани слюны не было. В эту минуту дверь открылась. Он сделал шаг вперед. Пот стекал у него по спине, смачивая рифленую рукоятку кольта. Справа от него уже поднялась женщина. Мерш знаком остановил ее – он не стал размахивать своим полицейским удостоверением, но жест говорил сам за себя. Чтобы не казаться совсем уж невеждой, он поднял указательный палец: «Я только на минуту!»

И нырнул в кабинку. Темнота, аромат дерева, скрип решеток. Мерш встал коленями на скамеечку.

– Я ждал тебя, сын мой.

Мерш не понял: это такой стиль разговора – священники считают весь мир одной большой семьей, – или это слова отца, обращенные к своему отпрыску.

Сквозь перекладины решетки он видел пурпурную сутану. И снова вспышкой возникла мысль: этот цвет напоминает о крови, пролитой Христом.

– Я здесь, – выдавил он.

Мерш не стал ничего уточнять. Он надеялся, что после этих двух слов ему станет ясно, в чем смысл путешествия, приведшего его сюда, на эту молитвенную скамеечку.

И голос ответил:

– Я знаю, Жан-Луи. Я всегда ждал тебя.

152

– Ты пришел исповедаться в своих грехах?

– Скорее, пришел поговорить о твоих.

Человек, которого он видел в профиль, издал короткий смешок.

– Ты за словом в карман не лезешь. Это очень хорошо… Слово – главная сила человека.

Его голос, мягкий, немного женственный, напоминал тягучий ликер.

– Я вернулся из Варанаси.

Мерш сразу пошел ва-банк.

– Я знаю. Мне сообщили.

Сыщик не смог удержаться от маленькой провокации:

– Привет тебе от Жоржа.

Тень в красном не ответила. Мерш мог детально рассмотреть сквозь решетку складки сутаны, узкий профиль, ярко-красную шляпу. Внезапно в его памяти мелькнуло: «Кардиналы – князья церкви».

– Для чего ты приехал сюда?

– Положить этому конец – раз и навсегда.

– Ты уже пресек ветвь рода в Бенаресе. Теперь хочешь пресечь другую. Так ты только укрепляешь древо…

Любимая метафора сторонников евгеники, которые призывают перебить инвалидов, сумасшедших, умственно отсталых – всех, кто, по их мнению, не способен «усилить» человеческую расу.

– Вы не ветви зла, вы его корни.

– Что ж, метко. Это хорошо, очень хорошо…

Его голос звучал почти ободряюще. Мерш никогда не слышал голоса Пьера Русселя, но не сомневался, что у обоих убийц был один и тот же тембр, одни и те же бархатные модуляции.

– Ты говорил с Хамсой? – спросил кардинал.

– О да, Хамса дал исчерпывающие показания, – отозвался Мерш, намеренно используя полицейскую терминологию.

– Нет, не думаю.

Оглядываясь назад, Мерш вынужденно согласился: Посланец страдал, плакал, пускал слюни, но рассказал им не все, это уж точно; он лишь внушил им уверенность, что Жорж, гомосексуал, был нелюбимым сыном, а Антуан, мистик, – любимым. На самом деле обоих сыновей воспитывали одинаково – в пыточных условиях и среди жертвоприношений.

– Хамса был личным секретарем Матери, – продолжал прелат своим бархатным голосом. – Он, и только он знал истину, но первое правило Ронды – хранить тайну.

После смерти Матери Хамса сбежал, прихватив свои записи. Он никогда не делился этим духовным наследием с другими адептами, но, разумеется, доверился двоим сыновьям, единственным законным наследникам Зла.

– Какую истину? Какую тайну?

– Первозданную истину. Ту, которая существовала раньше всех религий, общую для всех конфессий…

– Не понимаю.

Клирик вздохнул:

– В последние годы жизни Мать полностью ушла в себя: перестала разговаривать, не обращалась к ученикам, только медитировала, больше ничего. Она искала божественную искру… и разработала что-то вроде… мыслительной йоги…

Мерш стукнул кулаком по перегородке, которая их разделяла:

– Я пришел сюда не для того, чтобы выслушивать этот бред! Я…

– Замолчи!

Прелат выкрикнул это, как ни странно, приглушенным голосом. Жан-Луи отпрянул, словно сквозь отверстие решетки на него бросилась змея.

– Мать была больна, но ей удалось увидеть свет, который исходил из каждой клетки ее тела. Все ночи она проводила в поисках этого света, она вслух описывала свой метод, свой путь. А Хамса записывал за ней…

Надо дать красному человеку выговориться, – может, из его слов удастся что-то извлечь, какую-то правду, объясняющую смысл его преступлений. В конце концов, Мерш здесь не для того, чтобы перенимать извращенные идеи этого чокнутого, а чтобы понять его мотивы.

– И тогда Мать осенило. Мерцание каждой клеточки, сверхсияние – это уничтоженный свет. Черный свет. Это было… Зло, ты понимаешь? Что общее во всех религиях? Что всегда присутствовало во всех верованиях с момента зарождения человеческого вида?

Мерш отодвинулся подальше: ему почудилось, что он спускается в одном из старинных лифтов начала века. Он слышал, как скрипят шкивы, стонут тросы. Как называется платформа, которая доставляет шахтеров глубоко под землю? Клеть. Точно: он заперт в клетке.

– Сатана, сын мой. Единственная сила, которую все признают. Мать нашла его, Сатану, внутри себя…

– Не знаю, зачем я тебя слушаю…

Антуан ухмыльнулся, не открывая рта и издав звук вроде «хммм-хмм». Он так и сидел в профиль, опустив голову, но эта поза не выражала ни скромности, ни раскаяния. Наоборот, это было проявление силы, превосходства.

– Мать научила нас видеть свет в каждом человеческом существе. Свет внутри клеток…

Мерш сдался. Кардинал не стоил ни судебного процесса, ни тюремного заключения. Его нужно было просто держать взаперти, а ключ выбросить в Тибр. Кардинал, который хочет внедрить Зло в Святой престол? Любой психиатр уже через пять минут подписал бы распоряжение о помещении такого пациента в соответствующее учреждение.

– Когда я встретил Симону, – продолжал Антуан, – от нее исходил… ослепительный свет. Все ее клеточки буквально кричали о вере, невинности, приверженности Добру.

Мерш решил подыграть:

– Что тебя в ней привлекло, если ты презираешь эту чистоту?

– Ты не понимаешь. Что такое Зло? Изнасилование невинности, победа Тьмы над истлевшими выдумками, ложными иллюзиями. Стоило мне увидеть Симону в Католическом институте, с этим ее маленьким портфельчиком и сияющую каждой клеткой тела, как я понял, что должен ее уничтожить. Более того: разрушая ее клеточки, я должен был создать истинный свет – свет дьявола.

– Я ничего не понимаю в твоей болтовне.

– Я должен был сделать ей ребенка. Зло черпает силу в святотатстве, в осквернении. Симона произвела бы на свет дивный плод надругательства, само богохульство из плоти и крови.

Мерш, казалось, уже не дышал. Апноэ, да, так это называется. Кардинал говорил о нем, о младенце Жан-Луи, рожденном от дьявольского изнасилования. Князь церкви схватился за решетку, которая их разделяла. Мерш в ужасе смотрел, как пальцы Антуана пролезают через перекладины. Его перстни бились о дерево так, словно кто-то стучал в дверь. Тук-тук-тук! Кто там? Люцифер…

«Не поддаваться безумию!»

– Я тебя арестую, дерьмовый ты кардинал. Ты все это расскажешь психиатрам, ты…

– Замолчи! Ты ничего не понимаешь. Ты ничего не знаешь. Да, твоя мать поставила меня в трудное положение, но она родила тебя, а это единственное, что имело значение. Плоть от моей плоти. Раковая опухоль, извергнутая оскверненной утробой. Великолепно!

Мысль, важнейшая мысль о брате.

– А Эрве?

– Жорж выбрал другой путь: индуизм, тантризм… Почему бы и нет? Повторяю: мы выше верований и религий. Потому что все дороги ведут к дьяволу. Жорж приехал в Париж. Он превосходил меня во всех отношениях: извращенец, развратник, педераст, насильник, колдун… Ему не хватало только ребенка. Бедствия, рожденного от его семени…

Мерш очень смутно улавливал логику двух этих психов, обработанных ведьмой, которая повредилась в уме из-за своей чертовой йоги…

– В Париже – тысячи женщин. Зачем выбирать одну и ту же?

– Свечение, сын мой. Симона всегда светилась этой болезненной чистотой, этой бредовой верой… Мы хотели осквернить ее, разрушить, развратить! Только она могла дать нам еще одного ребенка, проклятого с рождения, с испорченной кровью!

Кардинал изрыгал эти слова сквозь ячейки решетки. Его голос уже не был ни сладким, ни женоподобным, он звучал властно, прерываясь горловым спазмом. Священник уступал место другому персонажу: свирепому, жестокому…

– Вы просто два лицемера, – парировал Мерш. – Оборотни. Вы воплощаете Зло? Тогда выходите с открытым забралом, а не прячьтесь за религиями, которые вы используете как алиби.

– Ты видишь только то, что на поверхности. Мы работаем на глубине. Дьявол окопался в Ватикане. Здесь он расправляет свои крылья. Прежде чем стать убийцей, Жиль де Ре[146] был самым благочестивым человеком на свете.

Мерш не знал, кто такой Жиль де Ре, но понял замысел; сегодня Антуан не мог бы найти лучшего места: он жил в Ватикане, консультировал папу, участвовал в церковных соборах. Он был червем внутри плода, демоном в лоне Святого престола… Он был оком дьявола на самом верху.

– Чего вы от нас ждете?

– Вы – наши дети, вы – продолжение истории. Вам нужно вступить в Ронду.

С чего они решили, что сыщик и студент истфака согласятся стать наследниками их преступлений?

Мерш предпочел сменить тему:

– Почему ты убивал этих проституток? Зачем Жорж убил студенток?

– Все та же Ронда, сын мой. Прежде чем проникнуть в Королевство, надо создать двери, которые сами по себе образуют круг… Мир Матери – круговой. Чтобы проникнуть в него, нужно проделать брешь, вырезать чистоту, как вскрывают гнойник.

Вот, оказывается, что произошло в Париже в тени майских событий: вступление Эрве в Королевство Матери.

– Чепуха, – возразил он. – Мой брат не имеет никакого отношения к вашим бредням.

– Теперь он среди нас! Благодаря девушкам, принесенным в жертву.

– А я? Вокруг меня не было убийств! Во всяком случае, таких ужасных.

– Ты забываешь об Алжире.

Внутри у Мерша будто что-то оборвалось. Так бывает, когда во сне падаешь с лестницы и наяву подскакиваешь в постели.

– В те годы среди бесчисленных трупов на твоем пути, – объяснил Антуан, – были жертвы из твоего окружения.

– Ты… их убил ты?

– В конце пятидесятых я ездил в Алжир, чтобы найти старинные документы, связанные с христианством. Они были нужны мне для богословских исследований ввиду предстоящего собора. Это позволило мне следовать за тобой и приносить женщин в жертву во имя твое.

– Кто они? Как их звали?

– Понятия не имею, и ты их тоже не знал. Но они были там, рядом с тобой. Подумай о массовых убийствах, которые вы приписывали феллахам, о карательных операциях, которые стоили жизни многим женщинам, детям. В этой груде трупов были двери, которые я открыл, позволив тебе войти во вселенную Матери.

Мерш всегда считал свое участие в Алжирской войне проклятием. Но он понятия не имел, насколько это проклятие было действенным.

Однако кое-что здесь не клеилось, выпадало из общей картины.

– Подожди, подожди, – пробормотал он. – В то время ты уже знал, что меня призвали служить в Алжире? Ты знал мое имя? Это невозможно, ведь Симона…

– Я тебя умоляю. Сделай милость, не принимай нас за идиотов. Только твоя глупышка-мать могла решить, будто смена имени помешает нам тебя найти. К тому же Мать сразу нас об этом предупредила. Симона была нашей избранницей, понимаешь?

В глубине души Мерш предпочитал такое объяснение. Эта история со сменой имени, весь этот парижский камуфляж не выдерживал никакой критики. Чтобы отыскать Симону, достаточно было сделать два телефонных звонка.

– То есть вы всегда знали, кто мы, где живем?

– Конечно.

– А тот звонок от Гупты по поводу отметины на руке Эрве?

– Мы восприняли это как знак. Пришло время действовать, ввести его в наш круг. Мы знали, что он обнаружит тело Сюзанны. Или, по крайней мере, очень быстро узнает об убийстве. И как только узнает, сразу позвонит тебе, и вы выйдете на нас. Дьявол не преследует свою добычу, он ждет, когда она придет к нему сама.

У Мерша в голове вспыхнула еще одна картинка. Совсем мелкая деталь – но он не забывал деталей. Он не зря был полицейским.

– Когда в тот день Эрве пришел домой к Сюзанне, он встретил на лестнице священника… Это был ты?

– Это был я.

– Ты убил Сюзанну?

– Нет. Я просто приходил посмотреть, все ли в порядке и стало ли ее тело первым звеном в цепи.

Эти помешанные должны были следовать правилам, известным только им самим… и Матери. Нет необходимости углубляться в это.

– Отныне вы с нами, – заключил кардинал. – Остальное – лишь вопрос времени. У вас уже есть сила: то, что вы победили Жоржа, как ни парадоксально, это доказывает.

Мерш был сильно встревожен. Может быть, он действительно перешел на другую сторону? Эти ребята, которых он убивал в Алжире, эти ублюдки из Службы гражданского действия, которых он прикончил, не дрогнув… Он пытал Хамсу, зарезал Шумитро Сена… Уж не вошел ли он во вкус?

Нет, нет, и нет – он был полицейским и работал во имя добра и справедливости. Мерш прижался губами к перегородке – и почувствовал с другой стороны горячее дыхание демона.

– Ты ошибаешься, – прошептал он. – Я посажу тебя за решетку, ублюдок, и ты сможешь сколько угодно взывать к Матери и провозглашать свои идиотские истины. Ты…

– Конечно, конечно… – примирительно ответил клирик. – Но ты спешишь. Подожди, у меня тут кое-что есть…

Реакция Мерша, все еще бывшего во власти ужаса, запоздала всего на секунду. Последующие события разложились на отдельные кадры, как фильм, прокрученный на пониженной скорости. Кардинал наклоняется. Кардинал подносит что-то ко рту. Кардинал хватается за перегородку.

Когда перегородка упала, Мерш – наконец-то! – сунул руку за спину. Антуан бросился вперед. Мерш схватил свой револьвер, но оружие выскользнуло из его вспотевшей руки, как обмылок.

Кардинал открыл рот, показав кошмарную пасть, усеянную клыками, и кинулся на него. Мерш мгновенно соскользнул со скамейки. Это его спасло – страшная пасть сомкнулась, схватив пустоту. Скорчившись в исповедальне, сыщик искал свой кольт.

Раздался рев.

Он поднял голову и отчетливо увидел, как кардинал, превратившийся в миногу, ловко перегнулся через окошко, чтобы впиться ему в лицо. Мерш бросился на пол. Дойдя до определенной степени ужаса, больше не можешь кричать. Тело перестает реагировать.

И очередная картинка: эти зубы на пугающем и в то же время охваченном ужасом лице он уже видел. И не только в Варанаси… где-то еще. Ах да, на репродукции. Разинутый рот, шляпа, сутана… Он помнил немного картин, но эту запомнил хорошо. Сидящий в кресле прелат, вцепившись в подлокотники, скалится в безмолвном крике. Работа Фрэнсиса Бэкона…[147]

Ему вдруг показалось, что ключ ко всей этой истории – в этом образе. Картина английского художника была в каком-то смысле единственно возможным объяснением.

Эти размышления заняли сотую долю секунды между ужасом и жаждой жизни, ступором и реакцией. Когда наконец пальцы Мерша сжали рукоятку пистолета, монстр уже исчез.

Мерш поднялся на одно колено и попытался открыть дверь, но она не поддавалась. Антуан запер ее, прежде чем сбежать. Мерш снова уронил револьвер и схватился за голову. Его трясло. Прошло несколько секунд, прежде чем он понял, что его трясет от рыданий, а влага, заливающая ему лицо, – это не пот, а слезы.

153

Она всегда будет помнить эту деталь.

Лампочка в комнате, свисающая с потолка раскаленной луковицей. Пыльная лампочка желтоватого стекла, давно отслужившая свое, освещала обстановку, которая была ей под стать: покосившийся платяной шкаф, три ветхие кровати, кособокий столик на одной ножке со щербатым кувшином, не говоря уже о потрескавшихся стенах с покоробившимися обоями… Эта комната принадлежала миру бабушек, обветшалых загородных домов, убогих семейных пансионатов…

По правде говоря, было только четыре часа и солнце на улице сияло во всю силу. Но из осторожности они закрыли ставни.

Мерш вернулся с «исповеди» в невменяемом состоянии и наотрез отказывался хоть что-нибудь рассказать о своей встрече. Его одержимость перешла на новую ступень: теперь целью стало устранение кардинала Антуана.

– Ты планируешь сделать то же самое, что в Варанаси? – спросила Николь.

– Ситуация такая же. Нет причин менять стратегию.

Мерш сидел в изголовье своей кровати, прислонившись к стене и скрестив ноги, как садху. Николь и Эрве устроились на другой половине кровати. Эрве скручивал косяк, Николь играла с брелоками на своем браслете. Маслянистый свет, освещавший военный совет, придавал их лицам оттенок пергамента.

– Это же чудо, что нам удалось спастись в прошлый раз! – воскликнула она.

– В чудеса надо верить, – усмехнулся Жан-Луи, – особенно в Риме. Не вынуждай меня повторять: у нас нет никаких доказательств, никаких улик, ни одного факта против Антуана. Мы не можем позволить себе начать расследование, которое займет годы и не даст результата.

– Жан-Луи прав.

Эрве двумя пальцами разглаживал косяк, словно это был патрон для ручного пулемета. Мальчик обрел уверенность – без сомнения, результат пережитого страдания.

– Есть только одно решение, – настаивал он. – Атаковать.

– Вы оба сошли с ума.

– Ты можешь остаться здесь, – резко возразил Мерш.

Николь не поддалась на эту новую провокацию. Эрве курил, распространяя пахучие облачка дыма.

Мерш вынул из нагрудного кармана листок бумаги, сложенный вчетверо.

– Антуан живет здесь. Дворец в квартале Борго, рядом с Ватиканом, на виа делла Кончильяционе. Я наведался туда. У входа стоят два швейцарских гвардейца, вот и все.

– И?..

– Вы будете их отвлекать, пока я не проникну внутрь.

– А потом? – спросил Эрве, протягивая ему косяк.

– Остальное – мое дело.

– Нет! Даже не думай, что мы как идиоты будем стоять перед входом, пока ты разыгрываешь грандиозный спектакль «Жан-Луи против Антуана».

Николь перехватила косяк – члены военного совета передавали его по кругу, как трубку мира, – и добавила:

– Антуан опасен. Есть у него телохранители или нет, не важно, проблема в нем.

– Я готов с ним встретиться, – ответил Мерш с тем лихорадочным блеском в глазах, который появился у него после возвращения из Сант’Анны.

Николь сделала затяжку – просто чтобы подстегнуть свои мысли.

Мерш, казалось, терял равновесие, и без того неустойчивое. И они с Эрве были не лучше. Рассуждали о казни кардинала в нескольких шагах от базилики Святого Петра, спокойно куря марихуану.

В Варанаси им повезло – новичкам всегда везет. Но здесь?

– Прошу прощения, что напоминаю, – решительно произнесла она, – но из нас всех я одна знаю Рим.

– Мы в курсе.

Дым разделял их, затуманивал мысли.

– Виа делла Кончильяционе – одна из самых оживленных в городе. Она забита туристами. Даже в полночь. Даже в два часа ночи.

– Тем лучше. Вам будет легче отвлечь охрану. А я в это время проникну в дом.

– Ты знаешь, в какой части дворца он живет?

– Нет.

– Все это пустая болтовня, – сказала Николь, возвращая «пятку» Эрве.

– Что ты предлагаешь? – окончательно рассердился Мерш.

Николь раскрыла ладони – ее кольца отразили желтоватый свет, протянув лучики по комнате, как на фотографиях автодорог с длинной выдержкой, вошедших в моду несколько лет назад.

– Мы идем туда прямо сейчас. Осматриваем место и находим другие варианты. Кухня. Парковка. Вход для доставщиков товаров. Не важно, что-нибудь. Мы проникаем в здание и ждем.

– Чего?

– Когда вернется кардинал. Прячемся поближе к лестнице или к лифту. Так мы узнаем, на каком этаже находятся его апартаменты.

Мерш всеми легкими жадно вдыхал дым. Николь подумала о Марлоне Брандо, о Кёрке Дугласе, о Ли Марвине. О печати страдания на лицах всех этих американских звезд, в которых влюблялись юные девушки, и она в том числе. Мерш принадлежал к тому же типу мужчин.

– Мне этот план кажется сомнительным.

Николь прыснула – трава делала свое дело.

– Так в нашей истории все сомнительно, абсолютно все! С первой же секунды, как мы начали расследование!

Эрве тоже засмеялся, и Мерш сдался. Теперь они хохотали втроем, до слез – и еще раз пустили по кругу косяк.

Да, им определенно было над чем смеяться. И смешнее всего была их беззаботность. Они шли вперед, уверенные в справедливости своего дела, даже не сознавая до конца, что идут, чтобы убить – или умереть самим. Возможно, так пьянит война или революция.

Или просто молодость.

Но они и были молоды.

Дети, которые тщетно пытаются выглядеть солидными.

154

Николь не хотелось читать им лекцию об истории Рима, но она знала, как появилась виа делла Кончильяционе. Построенная при Муссолини в 1930-х годах, эта широкая артерия, соединяющая центр Рима и Ватикан, не пользовалась доброй репутацией – она символизировала фашизм, бредни дуче, но и примирение Рима с Ватиканом.

Что до Николь, то ей всегда нравилась массивная прямоугольная архитектура без вывертов и завитушек, как в квартале Всемирной выставки – чистом районе-призраке, словно сошедшем с полотна де Кирико[148].

Здесь все было по-другому. От выстроенных по линейке зданий, одновременно массивных и абстрактных, контрастирующих своими жесткими очертаниями с мягкостью однородного колорита – бежевого, коричневого, розового, охряного, каштанового, песочного, карамельного, – веяло уютом и типично римским добродушием. Но самое главное, эта улица выходила на площадь Святого Петра, как песчаная река вливается в океан золота.

Короче говоря, они «выдвинулись на место», как говорят в полиции… по крайней мере, так выражался Мерш. Свернули направо – на виа дель Эрба, вдоль которой тянулась охряная стена дворца «его высокопреосвященства кардинала-священника Антуана». Окна дворца на первом этаже были защищены прочными коваными решетками. На полпути они заметили в стене дверь, куда более скромную, чем широкие ворота на главной аллее: очевидно, служебный вход. Они остановились и с непринужденным видом стали ждать, когда эта дверь откроется перед курьером или (почему бы и нет?) перед священником либо дьяконом. Свежий воздух пошел им на пользу – они взбодрились. В нескольких метрах от площади Святого Петра тек неиссякаемый поток туристов, и их троица – Эрве в легкой рубашке, Мерш с чехлом от фотоаппарата и Николь в муслиновой тунике – ничем среди них не выделялась.

Наконец около шести вечера появился мужчина в фартуке, который доставил коробки с продуктами. Открылась дверь, он вошел – а следом за ним внутрь проскользнула и Николь: было решено, что она вызовет меньше всего подозрений. Странная идея: женщины не часто появляются в римской курии.

Она пошла по темному коридору, пропахшему чесноком и орегано (кухня была где-то рядом), открыла одну дверь, потом вторую, за ней – третью. Здесь царил аромат ладана. Небольшие помещения, выложенные белыми и черными плитами, с распятиями и подсвечниками, создавали атмосферу дома какого-нибудь деревенского капеллана.

Не раздумывая она толкала двери, входила, шла дальше – куда-то же этот лабиринт должен был вывести. И неожиданно оказалась в помещении, которое, вероятно, служило во дворце приемной: это был огромный зал, где сновали десятки людей в сутанах. К счастью, среди них попадались также и клерки в черных костюмах, и миряне, прибывшие сюда по каким-то надобностям.

Николь заметила деревянную скамью и скромно на нее села. Зал занимал по меньшей мере триста-четыреста квадратных метров. За небольшими конторками, выстроенными в ряд, служащие в сутанах или в обычной одежде принимали посетителей.

Возможно, Ватикан выдавал визы, стипендии или индульгенции? Так или иначе, эта бурная деятельность была ей только на руку. Теперь она могла спокойно, не вызывая подозрений, осмотреться.

Из открытой галереи второго этажа, опоясывающей приемный зал, наверняка можно было попасть в частные апартаменты. Но как узнать, которые из них принадлежат его высокопреосвященству? Им придется изменить свои планы, задержаться хотя бы на несколько дней, чтобы изучить расположение комнат.

Николь уже собралась уходить, когда появился он.

Зрелище необыкновенное. Через величественный зал шествовал сам кардинал. В красном облачении, окруженный священниками в черных сутанах и сопровождаемый двумя телохранителями в темных костюмах, он вызывал почтение и страх. Процессию, казалось, окутывал ореол святости и могущества.

У Николь не возникло никаких сомнений относительно личности человека в красном – она видела его фотографии. Группа повернула направо к лестнице в глубине зала и начала подниматься по ступенькам, не обращая внимания на людей, бродящих между конторками или томящихся на скамейках, как она.

Инстинктивно она откинулась назад и сделала вид, что роется в сумке, – нет ничего лучше самых простых приемов. Наклонившись над сумкой и пристально глядя из-под рыжей челки на поднимающуюся группу, она сказала себе, что Бог, или судьба, или меч правосудия могли бы ей немного помочь… Когда кардинал уже добрался до галереи, она поняла, что услышана. На середине галереи он остановился, переговорил со своей свитой и вдруг исчез. Она чуть не вскрикнула: стало ясно, где находится дверь его апартаментов.

Но как попасть во дворец ночью? Дверь, через которую она проникла внутрь, вечером, конечно, будет заперта. Что касается главных ворот, то план Мерша послать их с Эрве отвлекать охрану представлялся довольно наивным и напоминал сюжетный ход какого-нибудь фильма категории «Б». Единственная возможность – дать запереть себя здесь на ночь. Она проделала обратный путь через лабиринт коридоров и ступила на крыльцо, придерживая ногой открытую дверь. Братьев не было. Ее бросило в пот, горло сдавил спазм. Куда, черт возьми, они запропастились?! Мимо Николь тек людской поток, и она не могла долго стоять на пороге – одной ногой снаружи, другой внутри.

Наконец они возникли на углу виа делла Кончильяционе. Она помахала им рукой – под мышками выступили пятна пота – и впустила в помещение, где на стене висел распятый Христос и, казалось, с презрением смотрел на входящих.

В нескольких словах Николь изложила свою идею.

– Там есть где спрятаться? – сразу спросил Мерш.

– Да, я видела чулан. Идемте.

Она не переставала оглядываться, ожидая, что вот-вот появится курьер, повар, прислужник или дьякон, которые обратятся к ним по-итальянски, а потом выгонят пинком под зад.

К счастью, им никто не встретился. Они миновали несколько коридоров и оказались у кладовки, которую присмотрела Николь. Открыв ее, троица убедилась, что она вместит трех французов, этих принципиальных борцов за справедливость. Сообщники втиснулись между швабрами, ведрами и тряпками. Вот до чего они докатились – засели на несколько часов в чулане: плечом к плечу, потный локоть к потному локтю, в ожидании решающей минуты.

– Где вас носило, черт побери? – шепотом спросила Николь.

Не отвечая, Мерш с трудом сунул руку в чехол от фотоаппарата (они едва могли пошевелиться) и вложил ей в руку какой-то сверток.

– Что это?

Судя по весу, это могло быть только одно. Развернув ткань, она обнаружила пистолет. Такой же, как в Калькутте, но на вид надежнее. Кольт. Сорок пятого калибра.

Николь подняла глаза на сыщика – его лицо отливало зеленым, а то и синим.

– Откуда он у тебя?

– Друг дал.

– Какой-то друг передал тебе пушку посреди улицы?

– Итальянец, о котором я тебе говорил.

Тяжелый пистолет тянул к земле. Ноги у девушки подкосились. Она села на корточки и обеими руками сжала оружие. По щекам текли горячие слезы. Нет, не слезы. Это был пот. Вызванный страхом умереть. Безграничным одиночеством. И бешеным желанием покончить со всем этим.

Несмотря на все усилия, ей никак не удавалось представить, что произойдет дальше, но сдаваться было слишком поздно. Наверное, точно так же творились революции: мятежники, охваченные воодушевлением, уже не могли остановиться, тем более – отступить.

Парижские молокососы могли сколько угодно думать, что они способны перевернуть мир, но настоящими героями весны 68-го были эти трое – и нынешней ночью, пятнадцатого июня, они собирались еще раз рискнуть своей шкурой.

155

Четыре часа стояния в шкафу на грани удушья. До них доносились разные звуки: шаги приходящих и уходящих, разговоры на итальянском, приглушенный шум уборки. Последнее было самым опасным: в любой момент дверь их конуры мог кто-нибудь открыть, чтобы взять ведро или тряпку…

Наконец все стихло. Чего они ждали, не выходя из своей норы? Наверное, полуночи. Так решил Жан-Луи. Николь очнулась в час ночи и поняла, что спала. Невероятно: заснуть прямо перед решающей битвой… И вот Мерш открыл дверь. Николь выкатилась из чулана, как пинбольный шарик. Нынче ночью она была дополнительным шариком.

– Куда идти? – спросил Мерш, глаза которого горели в темноте лихорадочным блеском.

Николь шла впереди. Двери, коридоры, приемный зал. Теперь опустевшее помещение казалось в два раза больше. Тьма висела над черно-белыми плитами, словно большое черное полотнище, скрепленное рядом колонн.

Николь подняла голову. В свете аварийных лампочек виднелись галерея и двери. Теперь ее мысли полностью прояснились – ей даже казалось, что они светятся в темноте.

Они молча поднялись по мраморной лестнице. Николь подумала о той страшной ночи в Варанаси. Тоже зал, и галерея, и лестница…

На втором этаже группу возглавил Мерш. Наверняка охрана обходила помещения дворца и ночью, но сейчас не было видно ни души. Повезет ли им так же, как в Варанаси? Выйдут ли они отсюда живыми? Николь даже не знала точно намерений Мерша. Теперь он принадлежал миру клятых героев-одиночек – наподобие персонажей греческой мифологии, которые убивают своих отцов, спят с матерями, губят собственных детей…

Группа остановилась. Николь не сразу поняла, что они подошли к двери, на которую она сама же указала: к той, что вела в апартаменты его высокопреосвященства.

– Оружие! – тихо скомандовал Мерш.

– Что?

– Достань его.

Николь беспомощно обернулась к Эрве, но увидела, что он тоже держит пистолет. Оружие в его руке смотрелось так же уместно, как галстук на монахине. Николь машинально порылась в сумке.

– Умеешь им пользоваться?

– А как ты думаешь?

Мерш взял у нее из рук револьвер и взвел курок. Ошеломленная, Николь смотрела на этот непостижимый предмет с его непонятной механикой.

– При малейшем подозрительном движении ты стреляешь.

– Я стреляю.

– Избегай риска. Не раздумывай ни секунды. Чуть что – просто нажимай на спуск.

Николь сглотнула слюну. У слюны был металлический вкус.

Мерш повернул ручку двери. Открыл. Николь скользнула взглядом справа налево. Она не сказала себе, как это изображают в фильмах: «Путь свободен!» или «Пришло время сражаться». Она лишь подумала о том, что этот ряд дверей напоминает ей коридор отеля в Западном Берлине, куда она когда-то ездила.

Через секунду она оказалась в личных покоях кардинала-священника Святого престола. Первая комната напоминала одновременно часовню и музей. В центре – длинный стол с двумя массивными канделябрами; пламя свечей освещало слабым светом картины. Старинные полотна – все сплошь охра и золото – изображали святых, мадонн, мучеников: всю гамму страданий и экстаза, характерных для католической религии. Развешанные повсюду распятия, казалось, несли скорбный караул. На шкафах рядом со стопками старинных книг и ларцами стояли статуэтки Девы Марии, высеченные скульптором с истинным благоговением. Каждый предмет мебели напоминал церковный алтарь, каждое кресло – кафедру епископа. В воздухе витал густой запах ладана, словно нашептывая: «Ты, вошедший сюда, пади ниц и моли прощения…»

Только зайдя во вторую комнату, Николь догадалась, что первая – это просто столовая; теперь они оказались в гостиной, где дух часовни ощущался еще сильнее. Над камином белого мрамора висела огромная картина, изображавшая мучения Иисуса на кресте. Напротив стояла простая скамеечка для молитвы, на которой кардинал, должно быть, каждый вечер преклонял колени.

– Сюда.

Снова зажженные свечи, как будто кто-то специально освещал им путь. А может, так оно и было.

Новая дверь, новый кабинет. Но где же спальня?

– Жди нас здесь, – прошептал Мерш.

– Но…

Сыщик приложил указательный палец к губам, а потом медленно обхватил своими руками руки Николь, прижав их к рукоятке револьвера. Знак более чем ясный: при малейшей угрозе…

Братья углубились в темный коридор. Николь едва их видела… вот они открыли следующую дверь… вот она за ними закрылась…

Девушка осталась в одиночестве, чувствуя себя полной дурой. Она замерла, с трудом дыша в этой медно-красной болезненной атмосфере. Значит, братья отстранили ее от последнего акта пьесы. Сволочи… Одна деталь терзала ее душу: у Мерша в руке не было пистолета. Он рассчитывал устранить кардинала бесшумно, своим «Ка-Баром», как Чен – персонаж «Удела человеческого» Мальро[149], который в первой же главе ножом закалывает спящего.

Ей не хотелось представлять себе подробности: как лезвие рассекает горло, как фонтаном брызжет кровь…

Чья-то рука зажала ей рот. Рука грубая и сухая, как облатка в горле.

– Какая радость завершить круг именно тобой, – прошептал голос сзади.

У нее за спиной стоял кардинал. У ее горла – садовый нож. Прикосновение металла к губам – кардинальское кольцо. Николь даже слышала шелест ткани – сейчас багровая сутана засосет ее, растворит.

– Мы с тобой завершим круг в память о моем брате…

Николь онемела. Вкрадчивый голос наполнял ее, как инъекция из шприца. Анестезия, которая отнимает у нее последние мгновения жизни. Ни за что! Она выпрямилась и мысленно сосредоточилась на комнате в глубине коридора: сейчас оттуда выйдут братья и спасут ее.

Кардинал словно заглянул ей в голову.

– Дверь захлопывается автоматически, – прошептал он. – Пустяковая работа, долго возиться не пришлось.

Тут, будто в подтверждение его слов, послышались глухие удары в дверь и скрип ручки. Братья были заперты. Одурачены. Какая нелепость.

– В этот раз Жан-Луи и Эрве повели себя… необдуманно, ты согласна?

Рука по-прежнему зажимала ей рот.

– Конечно, несправедливо, что ты умрешь, не имея никакого отношения к этой истории. Но моя родня должна жить, понимаешь?

Николь повернула голову и высвободила рот.

– Жорж… – пробормотала она (кричать все равно бесполезно). – Жорж хотел убить Эрве…

– Никогда! Он шел ему навстречу… мечтал поцеловать…

Николь извивалась ужом, пытаясь освободиться от тени в красном. В голове бешено крутились мысли. Почему он не снял сутану? Может, он хочет ее выпотрошить? Она подумала о мужчине в облегающем трико, напавшем на нее в квартире на бульваре Инвалидов. Один в черном, другой в красном…

И снова, как будто следя за ее мыслями, прелат подтвердил:

– Мой брат был Танцором, а я – Проповедник. Вот увидишь, это ничуть не хуже.

Николь почувствовала холод лезвия. Думать. Соображать. Действовать. Пока она жива, надежда есть. И вдруг ее осенило: кардинал не заметил, что в руке у нее оружие. Ему не пришло в голову, что Мерш раздобыл в Риме пистолет, что у этой девочки-тростиночки есть при себе кольт сорок пятого калибра.

Вспышка разорвала темноту гостиной подобно молнии, пронзающей ночное небо, заряжающей электричеством облака и поджаривающей ангелам задницы. Кардинал взвыл. В следующую секунду Николь высвободилась из его серых объятий, прыгнула вперед и, развернувшись, прицелилась.

Священник держался за ногу – на пурпуре крови видно не было: гемоглобин растворился в ткани. Мерш: «Избегай риска. Не раздумывай ни секунды. Чуть что – просто нажимай на спуск». Николь положила левую руку на правую, зажмурилась и выстрелила то ли пять, то ли шесть раз.

Неподалеку кричали и яростно колотили в дверь запертые братья. Николь открыла глаза и увидела дым. Канделябры опрокинуты. В картинах дырки от пуль. На полу осколки разбитой вазы.

Антуан исчез.

Не тратя времени на освобождение Жан-Луи и Эрве, Николь побежала к выходу. Она обнаружила прелата в галерее: он с такой силой вцепился в балюстраду, словно дворец кружился, как карусель. Она снова прицелилась. Чтобы прикончить его, оставалась одна пуля.

Кардинал с чудовищной гримасой на лице вжал голову в плечи, открыл рот – и стал похож на огромного паука:

– Не стреляй! Подумай о карме!

– Господь простит мне этот грех.

Николь взвела курок и закрыла глаз – на этот раз только один, чтобы лучше прицелиться в человека в красном.

– Как хочешь.

Антуан перемахнул через перила и прыгнул вниз.

Николь была уверена, что не ослышалась, – перед прыжком он пробормотал:

– Я еще вернусь.

В эту минуту появились Жан-Луи и Эрве. Все трое одновременно увидели алое пламя, взметнувшееся в темноте огромного зала. Багровое одеяние кардинала, развеваясь, летело вниз, как воздушный змей.

Никто из них не услышал глухого удара тела о мрамор. Сутана заглушила шум – в Римской курии умеют умирать, не привлекая внимания. Но почти сразу распахнулись двери, послышались шаги, и по галерее разнеслись испуганные возгласы, удесятеренные эхом.

Николь почувствовала, что отрывается от земли, – Мерш схватил ее за руку и потащил к лестнице. Сбегая по ступенькам (ее ноги едва касались пола), она увидела, как вокруг мертвого тела растекается большое красное пятно, создавая впечатление, что одеяние прелата беспрестанно расширяется.

Она хотела произнести молитву, но не смогла вспомнить ни единого слова.

156

Рим – открытый город.

Николь не смотрела фильм Роберто Росселлини, но знала значение этого выражения: город, который во время войны добровольно отказывается от обороны, чтобы спасти свое историческое наследие и свое население. В 1943 году Рим был объявлен «открытым городом» и не подвергался бомбардировкам, за исключением единственного раза.

Почему она думала об этом в то воскресное утро, 16 июня 1968 года, сидя вместе с Эрве и Жан-Луи на террасе кафе недалеко от площади Капитолия?

…Кстати, об «открытом городе».

Прошлой ночью Рим не пощадили. Город подвергся тайному, незаметному для глаз, но вполне законному нападению со стороны трех товарищей – приверженцев стихийного правосудия и радикальной мести. Зато утром их встретил Рим, как никогда открытый небу, надежде и радости.

В Риме гуляют, слоняются, посещают достопримечательности, но лучшее место, где виден Рим, – это залитые солнцем террасы, на которых город просто является вам, чтобы дать почувствовать свое богатство, свои мощь и нежность. Плавая в Средиземном море, мы видим в его прозрачной воде собственное тело, пропитанное солью и золотым светом, и ощущаем себя легкими, эфирными, преображенными. Рим обладает такой же силой: город пронизывает вас, несет, очищает…

Этой ночью Николь убила – или почти убила – кардинала. Она прикоснулась к самой плоти кошмара. Она как бы заплатила свою долю, вступив в схватку, которая закончилась здесь, под солнцем Рима.

Николь и братья могли бы сбежать, и никто бы не встал у них на пути. Удача улыбается смелым… Но они укрылись в своем отеле и смотрели, как занимается заря, лежа втроем под одним одеялом и дрожа от холода, хотя снаружи было почти тридцать градусов.

В конце концов они заснули. Такова уж природа человека: можно осквернять епископские дворцы, стрелять в прелатов, даже приблизиться к аду, но наступает момент – и голова бессильно падает на грудь. Свернувшись калачиком в кровати, троица провалилась в тишину и небытие…

В одиннадцать часов они проснулись, молча приняли душ, оделись и вышли навстречу сияющему римскому утру. И тут Николь ощутила – ощутила всем существом, – что земля повернулась у нее под ногами. Она была отважна, она была жива, и больше с ней ничего не могло случиться.

Газеты пока еще не подняли шум, не успели. По радио наверняка передали эту новость, но у них не было транзистора. Они просто бесцельно бродили по улицам столицы, как обычные туристы. И забрели в это кафе.

О чем думала Николь в ту минуту, когда горький ристретто обжигал ей горло? Она вспоминала Сюзанну, Сесиль, Абху… Трех молодых женщин, образовавших круг, немного похожий на тот, что изображен на картине Матисса «Танец», только в его смертельном варианте. Сюзанна, стоящая на баррикадах, Сесиль – квадратная, как клетки на ее шотландском килте, и Абха… Нет, только не Абха. Николь не знала Абху при жизни и не хотела вспоминать ужасный труп, который видела на вилле Кришны.

Больше всего Николь думала о прерванных жизнях этих молодых женщин, о магнетической пустоте, притягивающей ее сознание, как черная дыра; о небытии, о котором невозможно размышлять иначе, чем сквозь слезы и стенания…

Она взяла под руки Эрве и Жан-Луи, сидевших рядом; неподвижные и молчаливые, братья глядели в небо, словно два каменных грифона у подножия древнего дворца. Николь ощущала их присутствие, их тепло, их силу и испытывала в эту минуту бесконечную благодарность.

Примечания

1

Парижская Лионская улица находится около Лионского вокзала. – Здесь и далее примеч. перев.

2

«Это конец, любезный друг…» (англ.) – первая строка из песни «The End» группы The Doors, завершающей их последний альбом «The Doors» (1967).

3

AG (Action Generale) – букв. всеобщая акция, «Аксьон Женераль». Зд.: протестные выступления в 1968 году студентов и забастовки трудящихся, требовавших смены правительства и улучшения условий труда.

4

UNEF (Union Nationale des Etudiants de France) – Национальный союз французских студентов.

5

Даниэль Кон-Бендит (р. 1945) – студент факультета Нантер-Х (отделения Сорбонны), анархист, возглавивший протестное движение студентов в 1968 году; происходил из еврейской семьи, бежавшей из Германии во Францию, где получил вид на жительство, который был затем аннулирован французскими властями.

6

Часовая башня (Tour de l’Horloge du palais de la Cité) – самая старая часовая башня королевской резиденции на острове Сите.

7

Ситуационисты – представители художественно-политического радикального движения, выросшего из троцкизма и сблизившегося с анархизмом в 1960-х; движение было сформировано Ги Дебором в 1957 году под названием «Ситуационистский интернационал».

8

Нантер – небольшой город близ Парижа, где были расположены некоторые факультеты Сорбонны (в частности, литературы и правоведения).

9

Бульвар Сен-Мишель в Париже.

10

Большой Дюдюш – персонаж серии юмористических комиксов, созданный французским карикатуристом Кабю (1938–2015), сотрудником сатирического журнала Charlie Hebdo.

11

Джордж Брайан Браммел (1778–1840) – знаменитый английский денди эпохи Регентства.

12

CRS (Compagnies républicaines de sécurité) – мобильные отряды полиции, созданные в 1945 году и подчиненные Министерству внутренних дел Франции.

13

Отель-Дьё – больница для бедных в центре Парижа.

14

Имеется в виду Карл Маркс; Граучо Маркс (1890–1977) – американский актер-комик, член труппы братьев Маркс.

15

UNEF (Union Nationale des Etudiants de France) – Национальный союз французских студентов. PSU (Parti Socialiste Unifié) – Объединенная партия социалистов.

16

Теодор Броньяр (1739–1813) – французский архитектор и декоратор.

17

Кабилы – народ группы берберов на севере Африки.

18

Алжирская война (1954–1962) – военный конфликт между французской колониальной администрацией в Алжире и алжирскими сторонниками независимости. Алжирские повстанцы потерпели военное поражение, однако в итоге конфликт завершился их победой и Франция признала независимость Алжира. Война стала причиной падения Четвертой республики, двух армейских путчей и создания тайной ультранационалистической организации ОАС (Organisation de l’armée secrète), которая действовала на территории Франции, Алжира и Испании и пыталась террором заставить французское правительство отказаться от признания независимости Алжира.

19

Вади – пересыхающее русло реки в Африке.

20

Пьер Мендес-Франс (1907–1982) – французский политический деятель, радикал-социалист.

21

Франсуа Миттеран (1916–1996) – генеральный секретарь французской социалистической партии, дважды президент Франции (1981–1988 и 1988–1993).

22

Макизары, они же маки́ – французские партизаны, в годы Второй мировой войны сражавшиеся с фашистами в основном в сельских местностях на юге Франции; название происходит от густого колючего кустарника (тж. маквис), который обильно там растет.

23

Ena (Ecole Nationale d’Administration) – Государственная школа администрации, кузница французского правящего класса.

24

Жак Мари Эмиль Лакан (1901–1981) – французский психиатр и психоаналитик, философ-структуралист и постструктуралист, одна из ключевых фигур психоанализа.

25

Цитата из стихотворения Виктора Гюго «Puisque j’ai mis ma levre a ta coupe encore pleine…» («Когда я губы омочил в твоем непочатом кубке…», 1835).

26

РКМ – троцкистская организация «Революционная коммунистическая молодежь».

27

Пьер-Сесиль Пюви де Шаванн (1824–1898) – французский символист, художник и график.

28

«Великий вечер» – в понимании социалистов и анархо-синдикалистов конца XIX – начала XX века эти слова означали момент, когда наступит великая социальная революция, открывающая дорогу освобождению рабочего класса и всех эксплуатируемых. В дальнейшем этот термин вошел в систему ценностей французских антикапиталистических левых.

29

Хейт-Эшбери – район в Сан-Франциско, к 1950-м бедный и с дешевым жильем, отчего к 1960-м стал очагом контркультуры, одним из центров движения хиппи; в 1967 году там было знаменитое «Лето любви».

30

Зд.: Если поедете в Сан-Франциско,

Украсьте голову цветами.

Если поедете в Сан-Франциско,

Встретитесь с любящими друзьями (англ.) – цитата из песни «Сан-Франциско (Украсьте голову цветами)» («San Francisco (Be Sure to Wear Flowers in Your Hair)») Джона Филлипса, спетая Скоттом Маккензи в 1967 году; выпущенный в мае сингл послужил рекламой музыкального фестиваля в Монтерее (июнь 1967 года).

31

Вер-Галан (фр. «Пылкий кавалер») – сквер в центре Парижа, названный так в честь короля Генриха IV, известного дамского угодника.

32

Имеется в виду персонаж серии комиксов Мориса де Бевере (1923–2001) о бесстрашном ковбое Лакки Лайке.

33

Эгерия – возможно, галльская монахиня или зажиточная женщина, которая в IV веке совершила паломничество в Святую землю. Она оставила отчет о путешествии в длинном письме к своим домашним, и это произведение, судя по всему, является древнейшим сохранившимся прозаическим текстом, написанным женщиной. Святая Женевьева – покровительница Парижа.

34

Аллюзия на так называемую la belle époque – период культурного расцвета Парижа в начале ХХ века.

35

АVC (Аccident Vasculaire Celebral) – букв.: нарушение функций (или закупорка) сосудов головного мозга.

36

Пойдем (ит.).

37

30 октября 1956 года в алжирском кафе-мороженом Milk Bar Зохра Дриф-Битат (р. 1934), участница алжирского Фронта национального освобождения, совершила террористический акт; в результате взрыва погибли три человека, несколько десятков пострадали.

38

Слушаюсь, господин генерал! (нем.)

39

Имеется в виду освобождение Франции от немецко-фашистских захватчиков в 1944 году.

40

Да (англ.).

41

И так далее (ит.).

42

Сэмюэл Беккет (1906–1989) – ирландский романист и драматург, обладатель мужественного лица с проникновенным взглядом. Под «парашютистами» здесь подразумеваются десантники, воевавшие в Алжире и отличавшиеся жестокостью по отношению к местному населению.

43

Тимоти Лири (1920–1996) – американский психолог, писатель, ученый, один из столпов контркультуры 1960-х; исследовал воздействие психоделических препаратов на мозг человека.

44

ТГК (тетрагидроканнабинол) – один из основных каннабиноидов, психотропное вещество.

45

Имеется в виду прог-рок-группа Патрика Кэмпбелла-Лайонса и Алекса Спиропулоса, существовавшая в Лондоне в 1967–1972 годах.

46

Ливерпуль и так далее (англ.).

47

«…А в холле Магдалена доброжелательна / ко всем людям с паспортом безумца…» (англ.)

48

Анук Эме (Франсуаза Жюдит Сорья Дрейфюс, р. 1932) – знаменитая французская актриса, снимавшаяся в фильмах Федерико Феллини и Клода Лелюша (в том числе в драме «Мужчина и женщина», принесшей ей несколько крупных премий).

49

Жан Пруве (1901–1984) – французский архитектор-самоучка, дизайнер и инженер, один из крупнейших конструкторов XX века.

50

Шарль Трене (1913–2001) – французский певец и автор песен. Джонни Холлидей (1943–2017) – французский шансонье, рок-певец, композитор и киноактер.

51

«Бардо Тхёдол» (путеводитель для путешественников в потусторонний мир) – знаменитая тибетская эзотерическая книга, созданная в VIII веке, где описываются странствия душ умерших между смертью и возрождением и борьба с демоном непознаваемого.

52

ORTF (Office de Radiodiffusion Television Francaise) – Радиокомитет при Министерстве информации, существовавший в 1964–1974 годах.

53

«Красная книжечка» – краткий сборник ключевых изречений Мао Цзэдуна, впервые изданный правительством КНР в 1966 году.

54

На улице Ульм находится «Эколь Нормаль» (фр. Высшая нормальная школа).

55

CNRS (Centre National de la Recherche Scientifique) – французский Национальный центр научных исследований.

56

В парижской психиатрической больнице Святой Анны лечат душевнобольных и страдающих алкогольной зависимостью.

57

Тино Росси (1907–1983) – очень популярный французский певец и актер корсиканского происхождения.

58

Бидонвиль – трущобный район с домами, построенными из фанеры, жести и т. п.

59

Музей Гревен – парижский музей восковых фигур, существующий с 1882 года.

60

Gitane – цыганка (фр.).

61

Махариши Махеш Йоги (1918–2008) – неоиндуистский проповедник, основатель трансцендентальной медитации; во второй половине 1960-х был очень популярен среди представителей английской рок-сцены.

62

Рене Генон (1876–1951) – французский философ, считается одним из основателей философского направления традиционализма.

63

Ачарья Раджниш (1931–1990; позднее Бхагван Шри Раджниш, он же Ошо) – индийский религиозный и духовный лидер и мистик, при жизни – то есть в период описываемых событий – фигура весьма противоречивая, не в последнюю очередь по причине его крайне либеральных взглядов, в том числе на секс; его практика динамической медитации подразумевает медитацию, совмещенную с движением (хаотичным или упорядоченным).

64

Шри Ауробиндо (1872–1950) – выдающийся индийский йогин и основоположник интегральной йоги, философ, писатель и поэт.

65

Дюпон и Дюпонн – пара вездесущих полицейских детективов в «Приключениях Тинтина», серии комиксов о молодом и энергичном бельгийском репортере Тинтине (Тентене), над которой ее автор, бельгийский художник Эрже (1907–1983), работал с 1929 года до конца 1970-х.

66

«Жерминаль» («Germinal», 1885) – роман Эмиля Золя, посвященный тяжелой жизни французских шахтеров XIX века.

67

«Монден» – полиция по борьбе с наркотиками и сутенерством (устар.).

68

Намек на известную идиому «Сердце слева, но кошелек справа», относящуюся к людям левых взглядов из буржуазной среды.

69

«Пурпурная дымка» (англ.).

70

SFIO (Section Française de l’Internationale Ouvrière) – французская секция Рабочего интернационала, политическая партия, созданная в 1905 году и в 1969-м влившаяся в Социалистическую партию Франции. Зд.: «За наше братство!»

71

Габи Морле (1892–1964) – псевдоним Бланш-Полин Фюмоло, французской актрисы немого кино.

72

В русском переводе «Маска Сатаны». В титрах указано, что фильм снят по произведению Н. В. Гоголя, но главные отрицательные персонажи тут – вампиры, так что режиссер опирался в основном на роман Брэма Стокера о Дракуле и снятые по нему кинофильмы.

73

Кали – одна из супруг бога Шивы; гнев ее настолько ужасен, что грозит существованию мира, поэтому особая тема в мифологии – усмирение Кали. Особенно почитается в Бенгалии, где ей приносили кровавые жертвы; также известна как защитница богов и дарующая освобождение. Последователи различных тантрических сект поклоняются Кали как высшей реальности.

74

Пондишери – портовый и торговый город, построенный французами в Индии в XVII веке; ныне автономная территория, отошедшая к Индии в 1954 году.

75

25 мая 1968 года в министерстве социальных дел на улице Гренель состоялись переговоры премьер-министра Франции Жоржа Помпиду с профсоюзами; предложенные правительством социальные уступки не устроили представителей профсоюзов, однако 27 мая Гренельские соглашения все же были подписаны, после чего забастовки пошли на убыль.

76

Ален Жесмар (р. 1939) – один из лидеров Парижской весны 1968 года, физик, председатель Национального союза университетских преподавателей. Андре Баржоне (1921–2005) – известный профсоюзный деятель, член Французской коммунистической партии, из которой вышел в 1968 году в знак протеста против Гренельских соглашений.

77

Шакти – супруга бога Шивы, реже – Вишну и других богов индуизма; в более широком смысле – как творческая, так и разрушительная женская энергия божества. В индуизме каждое божество имеет свою шакти.

78

Турнесоль (букв. Подсолнечник) – персонаж из комиксов «Приключения Тинтина», гениальный, но рассеянный ученый.

79

Сансара – одно из ключевых понятий индийской философии, круговорот рождения и смерти: душа, запертая в сансаре, стремится к освобождению (мокше) и изживает результаты своих поступков в прошлых жизнях (карму).

80

Оран – город в Алжире.

81

Орна – река на границе парижского региона и Нормандии.

82

Ничего (исп.).

83

Белот – карточная игра.

84

Дом, милый дом (англ.).

85

«Хелло, тьма, мой старый друг,

Я вновь пришел поговорить с тобой…» (англ.) – первые строки песни «The Sound of Silence» (1964), которая вышла на втором студийном альбоме Пола Саймона и Арта Гарфанкела «Sounds of Silence» 1966 года, но впервые была записана раньше: она дебютировала на первом альбоме дуэта «Wednesday Morning, 3 A. M.» (1964) и одновременно вышла синглом с «We’ve Got a Groovy Thing Goin’» на обороте.

86

Томас Де Квинси (1785–1859) – английский писатель, любитель богемной жизни, один из ранних предтеч психоделической революции, случившейся спустя столетие после его смерти. Его автобиографическая книга «Исповедь англичанина, употреблявшего опиум» («Confessions of an English Opium-Eater») впервые вышла анонимно в 1821 году в журнале The London Magazine.

87

Таксономия – теория классификации и систематизации сложных областей действительности, изначально в биологии, впоследствии во многих других областях знаний.

88

Дум-Дум – город в индийском штате Западная Бенгалия, а также аэропорт Калькутты, впоследствии переименованный в честь Субхаса Чандры Боса, бенгальца по происхождению, одного из лидеров Индийского движения за независимость.

89

Чоринги – центральный проспект Калькутты.

90

Жак Эмиль Массю (1908–2002) – французский генерал, участник Второй мировой, Индокитайской и Алжирской войн, а также Суэцкого кризиса; входил в коалицию, которая в 1958 году устроила путч, положивший конец Четвертой республике и открывший дорогу Пятой, возглавленной де Голлем на сильно укрепленной президентской позиции.

91

Цитируется стихотворение Шарля Бодлера «Плавание» («Le Voyage») из сборника «Цветы зла» («Les Fleurs du mal», 1857), перев. Эллиса.

92

Куда вас отвезти? (англ.)

93

Ксанаду – земной рай, описанный в поэме Сэмюэла Кольриджа «Кубла Хан, или Видение во сне» («Kubla Khan, or A Vision in a Dream», 1816).

94

Быт. 3: 19.

95

Ашрам – удаленная от людей обитель мудрецов и отшельников в древней Индии; сейчас – духовная или религиозная община, куда приходят для медитации, молитвы, совершения ритуала и духовного обновления.

96

Ангкор – область Камбоджи, которая была центром Кхмерской империи, процветавшей примерно с IX по XV век; в настоящее время там сохранились руины многочисленных храмов и построек.

97

Приехали, сэр (англ.).

98

– Что вы ищете, сэр?

– Статьи об одном французском ученом.

– Каком ученом?

– Музыковеде (англ.).

99

– Он живет в Калькутте?

– Нет, в Бенаресе (англ.).

100

– Вы имеете в виду – в Варанаси.

– Э-э… Да (англ.).

101

– Как зовут этого музыковеда?

– Пьер Руссель (англ.).

102

Пойдемте со мной (англ.).

103

Может быть, здесь что-то найдется (англ.).

104

– Пьер Руссель не очень известен в Калькутте.

– Но вы нашли статью о нем? (англ.)

105

Вот! Газетный некролог. Пьер Руссель умер в ноябре 1964 года! (англ.)

106

Я могу это забрать? (англ.)

107

Конечно! Нам нужно освобождать место (англ.).

108

Большое спасибо (англ.).

109

Не стоит благодарности (англ.).

110

Зд.: наркоман (англ.).

111

Табла – индийский музыкальный инструмент, небольшой парный барабан.

112

Если остаешься, плати! (англ.)

113

Ничего не знаю, давай плати! (англ.)

114

Пойдем со мной (англ.).

115

(Они) не пройдут! (исп.)

116

Солнце улетело высоко, и я тоже (англ.).

117

– Вы кого-то ищете?

– Да, молодого француза. Поля Сорена (англ.).

118

Каллист де Геник – герой романа Оноре де Бальзака «Беатриса»; Фредерик Моро – герой романа Гюстава Флобера «Воспитание чувств»; Жюльен Сорель – герой романа Стендаля «Красное и черное».

119

Анри Жюльен Фелис Руссо (по прозвищу Таможенник; 1844–1910) – французский художник, один из самых известных представителей примитивизма.

120

«Резня в доме Кришны Самадхи!» (англ.)

121

Биди – тонкие азиатские сигареты.

122

Кохинхина – принятое в исторической географии название юго-восточной части полуострова Индокитай; во Вьетнаме ее называют Намбо.

123

Майтрейя – будущий Будда.

124

Динь-Динь – порхающая фея, героиня «Питера Пэна» Джеймса Барри и мультфильма по мотивам романа, один из символов вселенной Диснея. Она умеет разговаривать, но для людей ее голос звучит как колокольчик.

125

Зд.: валяй (англ.).

126

Торопитесь! (англ.)

127

Придется ждать (англ.).

128

Шангри-Ла – дивная вымышленная страна в Гималаях, описанная в 1933 году фантастом Джеймсом Хилтоном в романе «Потерянный горизонт»; по-видимому, Шангри-Ла вдохновлена легендарной Шамбалой.

129

Тхеравада – самое раннее направление буддизма, созданное учениками Будды сразу после его смерти.

130

Ин. 8: 12.

131

Жюльетт Греко (1927–2020) – французская актриса и певица.

132

У Мерша возникла ассоциация с парадными мантиями французских судей и прокуроров: они алые, а ленты, перекинутые через левое плечо, опушены мехом горностая (или кролика).

133

Пойдемте со мной (англ.).

134

Не понимаю! (англ.)

135

Гхат – каменное ступенчатое сооружение, где индуисты совершают ритуальные омовения; также там могут проводить кремации.

136

Во всем, что связано с гхатами, для него нет секретов (англ.).

137

Откуда вы, ребята? (англ.)

138

Самопровозглашенная Республика Биафра на востоке Нигерии, добиваясь независимости, вела войну с властями страны с июля 1967 года по январь 1970-го. Эта гражданская война, наряду c войной во Вьетнаме, считается самым кровопролитным конфликтом 1960-х годов.

139

Намек на картину Пьера Огюста Ренуара «Гребцы в Аржантёе» (1873).

140

Римская кода (лат.).

141

«Сестры милосердия» – католическая женская конгрегация, основанная в XVII веке.

142

Андре Вершурен (1920–2013) – знаменитый французский аккордеонист.

143

Дружище… отдел убийств (ит.).

144

Большое спасибо (ит.).

145

Узкий (ит.).

146

Жиль де Монморанси-Лаваль, барон де Ре, граф де Бриен, сеньор д’Ингран и де Шанту (ок. 1405–1440), известен как Жиль де Ре – французский барон, маршал Франции, алхимик, сподвижник Жанны д’Арк, казненный по обвинению в серийных убийствах (неизвестной степени достоверности); прототип Синей Бороды.

147

Мерш вспоминает картину «Этюд к портрету папы Иннокентия Х», написанную в 1953 году английским художником-экспрессионистом Фрэнсисом Бэконом (1909–1992).

148

Джорджо де Кирико (1888–1978) – итальянский художник-метафизик, предшественник сюрреализма.

149

Андре Мальро (1901–1976) – французский писатель, культуролог, герой Сопротивления, министр культуры в правительстве де Голля; в романе «Удел человеческий» («La Condition humaine», 1933) речь идет о заговоре с целью создания нового Китая.

Content

Жан-Кристоф Гранже
Красная карма

I. Мятежник

II.Тень и минога

III. Майя, мировая иллюзия

IV. Варанаси, священный город

V. Coda Roma

Примечания