Робер Колонна д’Истрия

Дом

© Хотинская Н. О., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. Livebook Publishing LTD, 2024

* * *

Марго, Луи, Розе, Анук, Жюльетт, Инес, Орсо – в порядке появления в то лето в Аяччо, – озарившим солнечным светом недели, в которые я, когда не играл с ними, рассказывал историю этого Дома.

Восстанавливать жилище или строить дом – в точности то же самое, что учить или писать.

Ли Ю (1611–1679)

Цитируется Жаком Дарсом в «Тайных дневниках Ли Ю»

I

Ехать в свой дом – точнее, на участок, где будет ее дом, – было для Х все равно что спешить на любовное свидание. На встречу, которая утолит ее печали, наполнит радостью, удивит – в этот раз и всегда – тем, что так желанно.

Поездка на остров была целой экспедицией. Сначала два часа на машине – если движение не застопорится на выезде из города и на окраинах других городов, которые приходилось объезжать, тоже не будет пробок. Дальше, когда кончаются жилые районы, – пригородные шоссе, длинные, широкие автострады среди бесконечных дремучих лесов. Потом еще городок, крошечный, притаившийся в бухточке, к которому подъезжали уже по обычному шоссе. Этот городок не представлял никакого интереса, Х был знаком в нем только порт, отправная точка на пути к острову.

Там, припарковав машину на большой стоянке, надо было дожидаться отплытия парома. Атмосфера, всегда милая, привычная, была уже атмосферой острова, помноженной на взбудораженность от путешествия. Приходилось пристраиваться в хвост – иногда под дождем, на ветру, на холоде, иногда бывало еще темно, подмораживало, – и стоять в очереди, чтобы купить билеты. Потом – перенести к парому багаж. Для этой цели компания предоставляла в распоряжение пассажиров тележки. Это же с ума сойти, сколько берешь с собой вещей в поездку на несколько дней на остров, полагая, что они будут нужны, – и сколько действительно оказываются нужны. Все грузили сюда, на этот крошечный паром, который четыре раза в день – или четыре раза в неделю в зимний сезон – курсировал между островом и континентом. Тюки, ящики, мебель, чемоданы, сумки с продуктами: на тележках громоздились шаткие кучи, которые пассажиры выкладывали на пристань, куда должен был причалить паром, или прямо в трюм, если судно было уже на месте. Путешественники уходили выпить кофе или перекусить, чтобы скоротать ожидание. Другие просто прогуливались по набережной. Пахло морем, водорослями. Кричали чайки. Рыбацкие суденышки покачивались у свай, черных от сырости. Многие из них носили женские имена или имена далеких островов: мечты, мечты. Их запах лежалой рыбы не был Х неприятен.

Потом надо было подняться на корабль через крытый ангар, и казалось, едва нога ступает на металл, ты будто переходишь в другой мир, мир моря, не имеющий ничего общего с континентом. Мир суровый, соленый, зыбкий, полный шума двигателей и запахов мазута. Мир приключений. Если погода стояла хорошая, можно было посидеть на палубе, под теплым ветром, под жарким солнцем. Легко представлялось, будто бороздишь океаны, открываешь неизвестные острова. В прохладную погоду, в дождь приходилось располагаться в салоне с низким потолком, похожем на унылый кинозал, где мутные от брызг иллюминаторы едва пропускали свет. Пассажиры на жестких сиденьях часто задремывали после раннего подъема и долгой дороги. На борту Х любила заказывать коктейли – «Кровавую Мэри», «Александру»: хмель от спиртного, помноженный на упоение от поездки на остров, усиливал чувство разрыва с континентом.

Для Х плавание всегда было счастьем. Обещанием. Она чаяла его месяцами, ждала в предшествующие дни. Она думала о нем, предвидела подробности, выстраивала его в голове. После ожидания сам путь, превратившийся в ритуал, казался легким. Х была влюблена в свой дом. В идею своего дома. В то, что станет иллюстрацией ее идеала дома и жизни. Она была влюблена в участок, на котором он будет построен. В вид. В остров, выбранный ею. От всех приложенных усилий, чтобы добраться до этого места, до этой мечты, она уже была счастлива.

Порт острова был местом неказистым: причал и несколько ангаров под защитой от волн и ветров. Но Х виделась дверь в иной мир, чистый, спокойный, неспешный. Она высаживалась здесь в сотый, в тысячный раз, но продолжала любить то, что поражало пассажира, увидевшего порт впервые: все было меньше, чем на континенте, и какое-то дружелюбное. Совсем мало машин, никаких мотоциклов, никакого рева моторов. Остров сразу представлялся местом для жизни простой и здоровой, все здесь было легко, и счастье казалось в порядке вещей.

От жилого района порта – повсюду разбросанных домиков в цветах и гаража, где Х между поездками оставляла машину, – убегала на юг узкая асфальтированная дорога. Посередине росли пучки травы. Через несколько километров покрытие кончалось, дорога становилась проселочной, местами топкой, вилась между болотистых лугов, часто на ней попадались выбоины. Дом еще надо было заслужить, но тернистый путь того стоил. В чем смысл, если, чтобы добраться до него, достаточно было бы щелкнуть пальцами?

Расположение тоже дорогого стоило: на вершине утеса, над морем, на юге острова, в самом солнечном его месте. Расчищенный участок был ограничен невысокими стенами из песчаника. Внизу, ближе к морю – дикие заросли, кусты ежевики и утесника. В нескольких десятках метров от дома, на другом краю горы – белый маяк, потом еще дома, дальше от моря, фермы, виллы, занятые островитянами или отпускниками. Всегда бескрайний горизонт. Свет без преград. Всегда, ясные или пасмурные, оживленные невероятно подвижными облаками, чудные небеса.

* * *

До сих пор Х жила беззаботно, легко – жизнью трудовой, серьезной, во всех отношениях упорядоченной. Она усердно катила по проторенной для нее жизнью дороге свой маленький камешек, не пасуя, и была вознаграждена; во всем, что ни возьми, она преодолела встреченные на жизненном пути препятствия. Судьба была к ней добра. В ее жизни не было ничего исключительного; мелких неприятностей хватало, но текла она мирно.

И вот однажды ее захватила мысль об острове. Наплевать на прочное профессиональное положение, наплевать на комфортабельное жилье в городе, наплевать на сына – единственного, делавшего блестящую карьеру, – наплевать на гражданского мужа, солидного, любящего, надежного, рядом с которым ей жилось так размеренно. Наплевать на все, что давало ей душевный покой, отдохновение, стабильность и мир. Теперь она хотела дом на острове.

Надо сказать, что остров был для нее средоточием лучших воспоминаний детства. Ее мать еще в молодости открыла этот рай и обзавелась там прекрасным домом, который стал семейным гнездом, просторным, уютным, гостеприимным, с террасой и всегда зеленеющим садом в цвету. На острове Х проводила дивные летние месяцы. Целые сезоны сладкого безделья и ловли ракушек, мечтаний, игры в мяч с другими детьми, прогулок по острову с братом, с матерью. Пешком, на велосипеде. Там, на острове, сформировалась ее восприимчивая натура, пробудились первые желания. Там ей лучше всего, просто идеально, мечталось. Там ее связали с другими семьями, такими же завсегдатаями острова, нерасторжимые узы, укреплявшиеся из поколения в поколение. Эти люди стали в каком-то смысле второй семьей, еще более дружной и внимательной, чем ее собственная.

И вот Х, в свою очередь, захотела дом на острове. После смерти мамы ее брату – единственному – семейное гнездо досталось в наследство, что сначала обидело ее, чему она по первости пыталась воспротивиться, но впустую, а потом смирилась с этой мыслью и вбила себе в голову тоже заиметь, для себя и своего потомства, летний домик, который станет родовой усадьбой, где детям ее сына, а после и его внукам будет, в свою очередь, что вспомнить, где они смогут сформировать свою восприимчивость и запастись счастьем, радостью, здоровьем, душевным равновесием и солнцем на весь остаток года – как она сама когда-то копила прогулки по лугам, бег наперегонки по пляжу, лошадиные дозы йода и незабываемые впечатления.

Ей хотелось самоутвердиться перед мамой – той уже не было в живых, но требовались, наверно, годы, чтобы окончательно рассеять ее опеку, ее властное, покровительственное, а порой и грозное присутствие, если его вообще удастся когда-нибудь забыть. Хотелось самоутвердиться и перед братом, который, облачившись в одеяние главы семьи, блюстителя семейного духа, продолжал – и в блистательном темпе – поддерживать жизнь в достопочтенном доме своей матери. Хотелось и просто-напросто самоутвердиться, для себя, хотелось преуспеть не хуже матери и брата, но главное, хотелось придать своим представлениям о жизни, своим мечтам – своим желаниям – конкретную форму.

Да, Х хотела дом, и это была не блажь. Это было неосознанное, но чрезвычайно сильное стремление, вдохновленное желанием облечь остаток своих дней в тот же идеальный, лучезарный ритм, что был задан месяцами и годами, проведенными на острове. Дом, который она решила построить, был ответом на ее чаяние идеальной жизни, безмятежной, открытой, вольной, жизни, залитой солнцем и щедрой. Жизни ребенка. Это было желание тем более сильное и властное, что после смерти матери, когда дом достался брату, она испытала разочарование, как будто ее лишили тихой семейной гавани.

Шел месяц за месяцем, и решение захватило ее целиком, стало душой ее бытия. Как будто она сама себя приговорила к воплощению этой мечты. Обрекла на осуществление своих желаний. Приговор был, конечно, добровольным, но пожизненным.

Найти на острове участок под застройку давно стало невозможно. Вся территория была охраняемой, часть имела статус природного заповедника, а в другой части, открытой штормам и приливам, нельзя было строиться из соображений безопасности. Единственной возможностью заиметь там жилье было купить дом, в лучшем случае перестроить его на свой вкус. Этим и решила довольствоваться Х.

Она поделилась своим намерением с друзьями, накрутила всех островитян из своих знакомых – или знакомых ее мамы, – обращалась в агентства недвижимости, просматривала объявления, бродила, искала, выспрашивала, выведывала. И месяцами осматривала самые разные дома – ни один не подошел. Слишком велик, слишком мал, плохое состояние, плохое расположение, слишком близко к дому брата, слишком дорого, далеко от любимых уголков, без вида, сырой, бездушный, шумный, унылый. Х искала не дом: она искала рай на острове. Критерии ее были беспощадны.

Наконец на юге острова, на вершине утеса, под бескрайним небом, ей показали старенькую деревянную лачугу, полуразвалившуюся, слишком маленькую для ее нужд, зато с потрясающим видом: океан насколько хватало глаз. В небе птицы, а в море тюлени – их, играющих в волнах, можно было невзначай принять за пловцов в неопреновых гидрокостюмах.

Дом был когда-то собственностью одного адвоката, который по дружбе и тайком оказал услугу, поселив в нем своего клиента в бегах. В знак протеста против политики правительства этот человек сжег флаг, и за это тяжкое преступление – оскорбление государственных символов – его преследовала вся полиция страны. Он жил там затворником, никого к себе не пускал, выходил из дома по минимуму – обычно в сумерках, украдкой, – и все время, когда не читал, смотрел на море, на небо, слушал плеск волн у подножия утеса, следил за проплывающими облаками. Остров очень нравился бердвотчерам. В теплый сезон они прибывали с континента в больших количествах, оснащенные непромокаемыми плащами и биноклями, чтобы наблюдать за альбатросами и бакланами, перелетными птицами и маленькими обитателями низкой растительности. Были и профессиональные орнитологи, которые вели статистику, проводили серьезные исследования, кольцевали птиц. Однажды дом окружила большая их толпа, все были с такими мощными подзорными трубами, что их можно было принять за телескопы: это оказались переодетые полицейские, которые выследили мятежника и явились его арестовать.

Дом был продан некому благотворительному фонду – решительно, оказывать услуги было его призванием, – потом, через несколько лет, снова выставлен на продажу. Х выдвинула свою кандидатуру – ведь на острове недвижимость не купишь просто так: надо быть своим, допущенным в закрытый клуб собственников острова. Ее досье приняли, потом, в последнюю минуту, другой покупатель набавил цену – или представил более убедительное досье, – и дом ушел у нее из-под носа. Это просто не ее дом, утешала она себя. Потом жена набавившего цену, которой он и собирался подарить домишко, вдруг его не захотела. Слишком уединенный, решила она, слишком маленький и слишком больших требует вложений. Она отказалась от подарка, и покупатель снял свою кандидатуру. Х повезло с этой новой возможностью проявить интерес к дому, и она его получила. Знак судьбы, сказала она себе. Знамение небес.

С первой встречи Х – бессознательно – сделала этот дом символом своей жизни. Дом надо было обновить, расширить – в общем, переосмыслить, чтобы он стал абсолютно современным: какая прекрасная программа. Она уже смутно предвидела, поскольку хотела этого, что вложится в него целиком, со своими деньгами и своими мечтами, своим прошлым, своим настоящим и оставшимся у нее будущим; она поняла, что придется все поставить на кон, свою энергию и свои надежды, отдаться безраздельно, обречь себя на него душой и телом.

II

По мере того как продвигалось ее предприятие, до Х доходило: дом – это не просто дом, но нечто гораздо большее. Его постройка была, конечно, проектом практическим, конкретным, исключительно сложным и многогранным, пожиравшим время, силы, деньги, но на самом деле – чем-то гораздо большим. Настоящим созиданием, творчеством. Вся затея была порождена желанием – неуловимым и смутным, как всякое желание, – но результат намного превосходил сумму составляющих ее элементов. Так картина не может быть сведена только к холсту и тюбикам с краской.

Будучи творчеством, постройка дома была явлением двойственным, подобно многим свершениям в нашей жизни, имеющим две тесно переплетенные цели. Резоны одной более чем ясны – дом существует, чтобы в нем жить, защищает от непогоды, от жары и от холода, собирает живущих вместе, дарит им тепло, точку опоры, ориентир; в данном случае речь шла о загородной резиденции, чтобы с приятностью проводить каникулы; это могло быть помещением капитала, родовым гнездом для будущих поколений или же способом продемонстрировать свой успех, доказать свою принадлежность к завидному социальному рангу, к рангу владельцев летних домов на острове, – но у созидания имелась и другая сторона, оно было самовыражением, возможностью сказать всем: «Смотрите, что я сделал, смотрите, кто я есть, любите меня…» Наверно, вы строите – или ремонтируете, или перестраиваете – дом не только для того, чтобы жить в нем и владеть им, – с риском, что это он будет в вас жить и вами владеть, – но и чтобы вас знали и признавали через него. Чтобы быть любимым, а значит, понятым, что есть одна из самых сокровенных потребностей человека. Причем из тех, для которых так сложно подобрать формулировку, чтобы она не казалась бы ребяческой или нелепой.

Эта двойственность тем глубже отпечаталась в сознании Х, что ее дом, полагала она, должен был стать выражением любви, которая жила в ней, – и пристанищем для этой любви. Того, что было всего драгоценнее. Это предназначение и объясняло ее интерес к своему дому: Х мечтала о любви. Х попросту, как все на свете, с первого дня своей жизни и на каждом шагу жизненного пути мечтала о любви. О самом сильном и самом сладком в человеческих отношениях. Она ввязалась не только в сооружение постройки – четыре стены и крыша, несколько окон, терраса, камин, красивая мебель, – нет; она, добавляя травинку к травинке, крошечный жест к крошечному жесту, вила гнездо, свое гнездо, вместилище самого на свете необходимого, жизни и преемственности жизни. Строительство дома было делом трудным и важным, как всякая практическая затея, местами сложная, если к делу нет навыков, – но его предмет в символическом плане, по крайней мере в сознании владелицы, обладал огромной ценностью.

Архитектору – одной из ее подруг, чьей поддержкой она заранее заручилась, – Х описала «дом по образу и подобию своему, открытый и гостеприимный, в гармонии с природой». Она высказала ей потребность – и желание – «жилья без претензий, простого, безыскусного, светлого». Совершенно естественное – можно ли представить себе хозяина, мечтающего о темном, запутанном, замкнутом на себе жилище? – это намерение выдавало личность уравновешенную, открытую, с современными вкусами, а постройка предполагала проект без излишеств. Если бы Х пришлось выбрать один-единственный эпитет для своего представления о доме, она предложила бы «солнечный». Она не хотела терять ни крупицы роскошного света, отражавшегося от моря и заливавшего юг острова.

Пользуясь совершенно чуждым Х лексиконом – надо было «вопрошать пространство», «ощущать объем», изучать «уровни» и производить «трехмерный анализ», – приверженка чистого искусства призывала ее не пренебрегать «утонченностью», «плавностью перспектив», предлагала «скромную изысканность», «контрасты» и «смещения»; все эти абстрактные понятия очень скоро стали раздражать Х, она испугалась, что проект будет чересчур замысловатым, непохожим на нее, и это побудило ее порвать – в профессиональном плане – со своей подругой. Советы той были «слишком сложны, слишком претенциозны», объяснила она, проехавшись по ее «нарциссизму», «догматическим» точкам зрения и «мании величия».

Итак, лишившись архитектора, Х осталась одна, целиком и полностью в ответе за свой дом, а стало быть, одновременно в ответе и за мечту о доме, за свою идею – эту мечту она, быть может, носила в себе с малых лет, но должна была теперь адаптировать ее к своему клочку земли, к его ориентации, рельефу, виду… – в ответе за проект дома – то есть за переход от идеи к действительности, – за его конкретное воплощение, за стройку и всех тех, кто примет в ней участие; за все детали и финансирование, за бюрократические, юридические, технические вопросы, за отношения с рабочими и с соседями, с муниципалитетом, с поставщиками стройматериалов, коммунальными службами и продавцами сантехники. Перспектива обнадеживающая. Задача не из легких. Будь ее затея с домом морской экспедицией в эпоху великих открытий, предприятием, стало быть, ненадежным, захватывающим, рискованным – и разве ей не подходили все эти эпитеты? – Х была бы одновременно мечтательницей, задумавшей экспедицию, судовладельцем, рискнувшим своими средствами ради проекта, капитаном, вставшим на мостике у руля, опытным штурманом, помогающим принимать непростые решения, ученым, сведущим во всех науках, который осуществлял бы замеры, в частности гидрографические и геологические, и производил подсчеты. Месяц за месяцем ведя дневник строительства, она была бы также писцом. И, обнаружив в себе многочисленные таланты – неожиданные таланты, о которых сама не подозревала, – она все это делала, потому что предприятие, в которое она нырнула с головой, не дробилось на части: все работы были равно необходимы и тесно связаны между собой. Может быть, когда-нибудь, мысленно вернувшись к своим поучительным приключениям на острове, если вдруг захочется ими поделиться, Х вдобавок станет романисткой, летописцем своего дома и своей жизни.

Х тем легче рассталась со своим архитектором, что всецело доверяла одному жителю острова, которого знала с детства, Роберу. Этот замечательный человек еще в те времена занимался обслуживанием и ремонтом жилища ее мамы. Ему она и поручила строительство своего дома. В Робере Х нашла не только надежного мастера на все руки, компетентного и преданного помощника, но и единомышленника. Она не сомневалась, что ее проект будет отчасти и его проектом. Островитянин на свой маргинальный лад, Робер не повиновался обычным законам, по которым живет человечество. Проворный, сноровистый, на него можно было положиться – Х говорила о его «золотых руках», уверяла, что он «все умеет», – однако его очень мало волновала рентабельность, и он никуда не спешил. Ни в чем. Он был лучшим из людей, серьезным и с фантазией, но работал один, в одиночестве погружаясь в задумчивость и, пожалуй, даже в апатию. Он трудился в своем ритме – в ритме природы и острова, – неспособен был подсуетиться или внять гласу какой-нибудь сирены – например, заманчивым финансовым предложениям гражданского мужа Х и ее сына, заинтересованных в ускорении работ. Роберу было глубоко наплевать. Иметь немного больше денег – зачем? Он имел все необходимое и сверх того. Он был счастливейшим из людей. Его называли раздолбаем – он не спорил, был артистом в душе, его всегда переполняли чувства, как и его славную подругу жизни, непризнанную художницу и реставратора произведений искусства; его считали непрактичным – а он жил в свое удовольствие на свежем воздухе, загорелый, приветливый, готовый предложить каждому встречному превосходные дары земли и моря; он не нажил богатства – да кому оно нужно: он был счастлив. И свободен.

Х была Робером покорена. Не в любовном, чувственном плане – но с ним ей было спокойно. Успокаивала память обо всем, что он делал у ее матери, и умиротворяла его несокрушимая сила. Его укорененность в земле острова. Его мудрость. С Робером, практичным, опытным, надежным, у которого на все находился ответ, Х было не так одиноко в ее затее с домом. В этом человеке, прочно стоявшем ногами на земле, она ощущала опору.

На самом деле в ходе строительства Х открылась еще одна неожиданная грань Роберова характера: его спокойствие перерастало в медлительность, в склонность тянуть резину, откладывать на завтра, бросать начатое… Не от равнодушия или лени, но, может быть, подумала тогда Х, оттого что так сильна его любовь к свободе, вот ему и приходилось хочешь не хочешь распыляться, гоняться за тридцатью зайцами сразу, не приемля никаких ограничений, будь то соблюдение срока или пополнение банковского счета.

По мере того как стройка затягивалась – хотя вовсе не была строительством Вавилонской башни, – Х все чаще задумывалась о Робере – и не могла найти ответов на все вопросы, которыми задавалась на его счет. Кто он такой внутри себя, в глубине своей души? Что им движет? Чем он живет? В материальном плане она мало-мальски создала о нем представление, но в духовном, более глубоком – чем питал он свою душу? Был ли Робер просто расхлябанным, неорганизованным работником или же истинным поэтом, далеким от практических реалий, от законов и логики общества торговли? Был ли он кем-то вроде Бартлби[1], этого скромного писца, воплощения независимой души, свободы, норова и неповиновения приказам, от кого бы они ни исходили, у которого был на все один ответ: я предпочел бы не? Независимость души, свобода – именно этого хотела Х, решив поселиться на острове. Как будто попалась в западню собственной мечты…

Затеяв строительство своего дома, Х целиком и полностью положилась на Робера, которому слепо доверяла. Со временем это доверие не ослабло, но ей предстояло понять, что у этого человека есть и недостатки – как у всех нас, – или, по крайней мере, черты характера, создающие неудобства: он доставлял ей столько же забот, сколько и снимал проблем, приносил столько же беспокойства, сколько и оказывал помощи… Прошло несколько сезонов, стройка затягивалась, Х пришлось признать, что она действительно осталась одна. Совсем одна. Наедине со всевозможными трудностями и с неожиданным открытием: ее сбивали с толку проволочки человека, которого в какой-то момент она, наверно, больше всех на свете уважала.

Кому, будь это в ее характере – но Х была независима, горда и, главное, счастлива от своей затеи, – кому она могла бы пожаловаться на тяготы предприятия? Никто ее не заставлял. Она сама захотела, отвечая давнему и очень глубокому желанию. Никто не принуждал ее к этой стройке, никто не взваливал это бремя на ее плечи. И если ей случалось порой находить его тягостным, винить она могла только себя. Или судьбу.

Еще до первого удара молотка, чтобы облечь в форму ее дом – или, может быть, это был удар кирки, она уже не помнила, – Х пришлось столкнуться со всевозможными испытаниями. Задним числом она говорила себе, что они были своего рода инициацией, что жизнь на острове надо заслужить, и даже хорошо, что нельзя просто так, в одночасье, привезти туда свои чемоданы и построить невесть что. Когда она бывала в форме, ей думалось, что все эти трудности пошли на благо, что они были созидательными: они позволили ей познать себя и лучше познакомиться с территорией, во всех смыслах этого слова. Она узнала, из чего состоит земля на ее клочке с засушливыми участками и сырыми уголками, но не только: узнала и «человеческую территорию» острова, своих соседей, постоянных жителей близ ее участка, и еще узнала, из чего сделана грозная «административная составляющая», все эти дотошные службы на континенте, все эти правила, процедуры, бланки, всех этих мелких чиновников, которые так хорошо умели дать понять, что являются шестеренками огромного механизма и за каждым стоят большие люди и высокие инстанции, с благословения, в конечном счете, народной воли и всесильного закона. Это леденило кровь. Эти составляющие «территории» были по меньшей мере так же важны, как зоны торфа и каменистые пласты, на которых она намеревалась вырастить творение своей жизни. Чтобы утешиться, когда настроение было на нуле, чтобы порадоваться, когда оно зашкаливало, она говорила себе, что все эти сложности, предшествующие постройке дома, были, в конечном счете, к лучшему.

Она вспоминала. Когда она уведомила администрацию о своем намерении перестроить старый деревянный домишко, первая реакция была однозначна: нет. Перестраивать что бы то ни было запрещается. Эта развалюха стояла с незапамятных времен, была должным образом внесена в кадастр – потому ее и терпели, – но не могло быть и речи о том, чтобы ее видоизменить. Побережье есть побережье, место святое и неприкосновенное, которое не подлежит застройке и со временем должно вернуться к природному состоянию. И неприятности посыпались на Х как из рога изобилия: повестки, предписания и прочие заказные письма. Два общества охраны природы подали на нее иск, судебный процесс тянулся месяцы, годы, как всякое дело в суде. Проиграв в первой инстанции, истратив целое состояние на адвокатов – их гонорары почти вдвое превысили стоимость участка! – она выиграла апелляцию: правосудие позволило ей осуществить свою мечту об «открытом и гостеприимном» доме. У Х не было ни малейшей предрасположенности к походной аскезе – или она думала, что у нее нет предрасположенности, – и свой дом она замыслила отвечающим нормам современного комфорта и канонам актуального дизайна.

Когда Х начала работы, точнее, когда она поручила Роберу начать работы, ее поддерживала и не давала опустить руки надежда на осуществление своей мечты: на вершине утеса будет стоять красивый дом, «простой и светлый».

III

Начав перестройку своего дома, Х немного растерялась под натиском тысячи вопросов, оказалась на распутье перед таким же количеством возможных путей, чтобы воплотить в жизнь идеальные – но расплывчатые – картины, которые она себе нарисовала. За несколько недель проект накрыл ее с головой. Она постоянно перебирала в уме – а порой даже пережевывала – различные аспекты своего дома: расположение постройки на участке, размеры, она обдумывала объемы и пропорции, материалы, окна и двери, краски, уже планировала отделочные работы, не забывала про сад, представляла себе общий вид, рассматривала детали, от деталей переходила к плану в целом, перечеркивала то, что замыслила минуту назад. Она разрывалась между эстетическими вопросами и техническими ограничениями. Ее бросало от бюджета к планам идеального дома. Она мечтала, грезила, подсчитывала, фантазировала. Ее мозг кипел, кипела она вся. Выйдя на прогулку, в городе ли, за городом, она невольно рассматривала чужие дома: не найдется ли новой идейки позаимствовать? Она листала журналы и брошюры по архитектуре и дизайну, проводила часы на сайтах по этой тематике в поисках вдохновения: не сможет ли она перенести к себе, на остров, то, что художники воплотили на другом конце света? Она думала о своем доме непрестанно. Вернее сказать, только о нем и думала. Ее дом стал для нее всем миром, а остальной мир исчез. Так бывает, когда влюблен: один-единственный человек становится всей Вселенной, и других как будто нет. О своем доме Х думала днем и вечером, думала ночами – в своих сновидениях и своих бессонницах, – думала, когда была на острове и когда была от него далеко, когда работала и на отдыхе, в часы досуга, в будние дни и в воскресенье. Она думала о своем доме, толком не различая, где строящийся дом с его конкретными нуждами, а где дом вымечтанный, наложившийся на реальную вершину утеса.

Этот внутренний жар, для кого-то, наверно, утомительный, был ей приятен.

Однажды, задавшись вопросом, откуда взялось у нее это ощущение полноты, она вдруг поняла, что ее дом, строительство которого она затеяла вовсе не ради этого, но по причинам куда более глубоким, давним, по большей части подсознательным, мог послужить иллюстрацией к «Семи секретам счастья» – так называлась книга, которую одна подруга когда-то предложила ей написать в четыре руки. Проект не пошел дальше намерения, но она помнила семь сформулированных ими правил, как быть счастливыми, – если не считать смешной саму попытку свести счастье к практическим рецептам.

Чтобы быть счастливыми, рассуждали они тогда, нужно – правило номер один – познать себя. Второе, старое ницшеанское правило – нужно стать самим собой. Правило номер три: нужно хотеть быть счастливым; это правило исходило из посылки, что счастье – мускул и его надо тренировать. Они установили четвертый принцип: смотреть на мир иначе, по-доброму; превращать негатив в позитив; убедить себя, что то или иное возможно, значит, уже сделать его возможным. Родилось и пятое правило: чтобы быть счастливым, нужно множить маленькие радости, а это значит не терять ни одного из случаев, которые каждый день дарит нам жизнь, почувствовать себя счастливым, быть счастливым. Их шестой секрет тоже был ницшеанским: вечное возвращение, то есть регулярно видеть вновь то, что было приятно, утешительно, отрадно. Наконец, последний секрет счастья, седьмой, звучал множественным наказом: дерзать, рисковать, порвать с рутиной…

Их книга так и не увидела свет; наверно, обе женщины сочли свою философию отчасти плоской, ей не хватало сути и рельефа. Х сохранила папку в дальнем уголке своего компьютера. Она забыла о ней, а потом, по невероятной случайности, эти файлы всплыли, когда она была – страстно, увлеченно – поглощена проектом своего дома. Простая истина бросилась ей в глаза: ее дом был источником счастья. Думать о его постройке, преобразовании, украшении было для нее бальзамом на душу. Эта затея позволила ей соблюсти все семь правил, которые они с подругой разработали когда-то, не придавая этому большого значения, почти в насмешку над книгами по личностному росту, пользовавшимися бешеным успехом.

В своей повседневной жизни, в обществе, в семье, на работе, за рулем машины Х порой как будто мысленно куда-то уносилась. Физически она была здесь, иногда даже разговаривала с близкими, но те через некоторое время понимали, что она где-то витает. Когда ей задавали вопрос, она отвечала невпопад. Когда спрашивали ее мнения, она путалась, меняла тему: надо понимать, вовсе не слушала, что ей говорили. Она была далеко. Посторонние от этого терялись. А близкие знали, что она мыслями в своем доме, обдумывает новые преобразования, совершенствует очередную деталь, постоянно погружена в мечты.

Зачастую она призывала друзей в свидетели.

– Как думаешь, стоит сделать это окно побольше? Что скажешь насчет черных перил?

Вопросы эти звучали нелепо, возникая посреди обеда, когда говорили о другом, на серьезном профессиональном совещании или с бухты-барахты в телефонном сообщении.

Для нее, если вдуматься – к этому выводу она пришла постепенно, за несколько месяцев продвижения работ, – строительство не было самоцелью. Она, бесспорно, хотела свой дом и действительно обдумывала возможности получить не какой-нибудь, а красивый, удобный и солнечный. Но вся затея обернулась для нее как бы инструментом, способом помочь ей сбросить старую шкурку, которую она носила с рождения, и влезть в новую – старая шкурка, новая шкурка, недаром они женского рода, – которая, она чувствовала, вызревала глубоко в ней. То есть попытаться избежать сна разума и остаться такой, какой она была извечно, – молодой. Вот секрет счастья, дарованный воодушевляющим строительством ее дома: оно позволяло Х сохранить – или возродить – свою юную душу.

Х – вот еще одна черта ее характера – было трудно переходить из измерения абсолютного, идеального, где комфортно располагалась ее душа, в измерение конкретных реалий, в земной мир. Ей нравилось – она буквально купалась – в дружбе с большими абстрактными понятиями, в соседстве с солнцем и звездами. Она не всегда допускала, чтобы реалии нашего земного мира не дотягивали до уровня этого совершенства… Для нее, хоть она и ввязалась в предприятие, вынуждавшее стоять двумя ногами на земле, идея строительства дома стала возможностью удержаться на уровне идеального, абсолютного мира, который был так ей дорог. Тоже способ оставаться молодой.

Порой, когда Х была на острове, она как будто сидела сложа руки. Одна на своем участке, над морем, она созерцала пейзаж, молча и неподвижно. Она могла сидеть так часами, завороженная бескрайностью стихий. Не произнося ни слова. Даже не думая о чем бы то ни было конкретном. Для нее, натуры предприимчивой, деятельной, чей ум был в непрестанном движении вокруг ее великого замысла, медитация тоже была действием. Важные вещи в жизни зачастую нуждаются в тайне. План строительства дома вырабатывался и так, в тишине и покое, в медитации.

В эти часы погружения в себя, на своем участке, Х думала, разумеется, о своем доме, но как-то смутно, расплывчато: здесь, на месте, она плохо представляла себе детали своего проекта. Ее мысли блуждали, она уносилась в небесную высь, далеко-далеко, напитываясь бесконечностью. Лучше всего осознавала она сейчас все блага острова, мира привилегированного и замкнутого, в котором было так спокойно и надежно. На этом участке, где строился ее дом, она чувствовала себя если не в раю – это понятие ничего для нее не значило, как и счастье, могла бы она объяснить, рай ведь находится в нас, – то, по крайней мере, в безопасности.

Однажды под вечер, Х, пребывающей в сладком оцепенении долгих часов медитации, был нанесен удар. Прямо в ее владениях, на ее участке, на вершине утеса. Удар физический. Жестокий. Она купалась в самых нежных думах, успокоенная тишиной, убаюканная плеском моря о скалы, на которых она сидела. Она почти не думала о своем доме – он стал идеальным местом где-то между небом и землей, – когда ее атаковала целая орава молодых людей. Вслед за агрессивной, чрезвычайно громкой музыкой они кружили вокруг ее участка на мотоциклах и квадроциклах, развивая бешеную скорость, дрифтуя, вздымая тучи пыли, с диким ревом моторов и радостным визгом. Родео, да и только. Х не имела никакого представления об этом персонаже, но, знай она его, легко почувствовала бы себя подвергшейся нападению самого дьявола, Сатаны или одного из его присных. У мотоциклистов, кстати, были на руках татуировки с изображением Лукавого. Она об этом не подумала, но была просто убита. Какой шум! Какое безобразие! Какая вульгарность! Подкатила еще молодежь, тоже с музыкой, клаксонами и воплями, кружа на пикапах. Ужас. Что они празднуют? Почему они здесь, у ее участка? По какому праву оглушили ее этим кошмарным шумом? Оскорбление месту, его красоте, совершенству мечты. Покушение на идею дома. Удар, нанесенный ей лично.

У Х быстро чередовались моменты восторженности с приливами уныния. Когда она была счастлива, оптимистично настроена, счастью и оптимизму не было предела, она могла бы в таких случаях, сияя улыбкой, с легкостью преодолеть все препятствия, взобраться на гору, взлететь. Когда же, наоборот, с ней случалась малейшая неприятность, она, казалось, бывала сражена наповал, не могла больше жить, думать, смотреть на мир трезвым и спокойным взглядом. Свет гас: она была подавлена, мрачна, ни на что неспособна.

Наезд шумных соседей глубоко ее задел. Она была травмирована не столько шумом как таковым – в конце концов, такие вещи приходят и уходят, все мы были молоды, говорила она себе, – сколько мыслью, что всем этим юнцам – островитяне они или гости? – до такой степени невдомек достоинства острова и прежде всего – его тишина. Что все эти юнцы не нашли другого развлечения, кроме такого – загрязняющего воздух, глупого и агрессивного. Она пала духом, готова была все бросить – и дом, и остров. Разумно ли, спросила она себя, затратить столько энергии, внимания, любви, столько изобретательности и фантазии, возложить столько надежд на дом, чтобы обречь себя на соседство с подобными людьми, непочтительными к красоте и зачем-то сотрясающими воздух этим жутким шумом?

Работы должны были вот-вот начаться. Из соображений безопасности администрация настаивала на укреплении существующей электропроводки. Надо было заменить старенькое, ненадежное оборудование современным, более прочным, обеспечивающим лучшую подачу электричества. Это требовало серьезных денег. Расход был непредвиденный, однако Х включила его в свой бюджет. Старый кабель еще в давние времена проложили – под землей – через участок соседа. В тот самый вечер родео мотоциклистов Робер пришел к Х с новостью: ссылаясь на соображения безопасности – он-де гиперчувствителен к электромагнитным волнам и боится обесценить свою землю, обременив ее ограничениями, – сосед не разрешает прокладывать кабель через свою собственность. Это окончательно и обжалованию не подлежит. Придется обогнуть его участок, проложить провода вдоль шоссе на несколько сотен метров, через скалистую зону, через болото, что значительно увеличивало бюджет: с этой новой непредвиденной помехой речь шла уже не просто о досадном расходе, но о непомерной сумме, составляющей больше двух третей стоимости участка. Избежать этих затрат было невозможно.

Такая перспектива подкосила Х, стала для нее психологическим шоком и повергла в настоящую депрессию. Два удара подряд – шумные соседи и этот феноменальный расход – раздавили ее морально, умственно, физически, она часами лежала в предоставленной ей комнате, в темноте, закрыв все окна, не ела и не пила, не раздевалась и не одевалась, никого к себе не пускала, ни с кем не разговаривала, все видела в черном цвете. Не находила никаких доводов себе в утешение. Не слышала слов Робера, который продолжал говорить о проекте в целом, пытаясь заинтересовать Х положительными сторонами строительства. Х не думала больше о доме. Она была выбита из седла, раздавлена гнетом дурных новостей, уверена, что не сможет подняться. Впору было умереть.

IV

Отчаявшись найти слова утешения, чтобы поднять настроение Х, попутно опрокинув в себя некоторое количество виски, Робер ушел. После долгих разговоров об обходном пути нового кабеля и шумных соседях он оставил ее без сил на софе, почти уснувшую, предложив ей увидеться завтра, чтобы поговорить о стройке. Х осталась одна. Без малейшего желания звонить кому бы то ни было: какой смысл подавать сигнал бедствия? К чему грузить остальной мир своими горестями и невзгодами? Ее близкие – гражданский муж, сын, лучшая подруга – заняты своими делами на континенте, далеко отсюда: в этот вечер в тишине острова она будет наедине со своим жребием, со своей судьбой, истомившись от одиночества.

Ее приютили в своем большом доме друзья детства – одна из семей, друживших с ее семьей, чьи дети, как и она, сохранили привычку проводить каникулы на острове, где они купили или построили дома; они знали друг друга всю жизнь. Их жилище, большое, предназначенное для летних каникул, в это время года пустовало и выглядело заброшенным: кресла и диваны затянуты чехлами, ковры скатаны, садовая мебель убрана. Ставни закрыты, занавески сняты, покинутый дом покрывался пылью. Был конец осени. Смеркалось. В большой гостиной Х, вымотанная, еле живая от испытаний, подремывала со своими заботами – и со стаканом виски. Одна, с настроением ниже плинтуса. И с сомнениями: какой смысл в этой тяжелой – и затратной – перестройке? К чему эти трудности? Эта враждебность? К чему эта непосильная ноша? Тьма окутывала остров, Х мысленно перебирала все вопросы, возникшие в связи со стройкой, и хандрила. Ее сморил сон.

Вот в этих-то обстоятельствах и появилась ее мать, у подножия лестницы, возникнув прямо-таки из ниоткуда. Все бросили Х, но мать была с ней, преданная мать, с ее материнским мужеством, материнской верностью и добротой, с верой в нее, нерушимой, несмотря на темноту: мать знала, что ее дочь преодолеет испытания и все у нее получится. Она пришла, чтобы ей это сказать.

Вид матери, ее запах, ее слова – вдобавок в этом доме, знакомом с детства, где она маленькой играла, смеялась, ела, иногда спала, – вид матери, ладонь, поглаживающая ее руку, голос – все это всколыхнуло в душе Х скопища, целые джунгли счастливых воспоминаний. Ей семь лет, может, восемь. Белые одежки, как и у друзей-ровесников, сандалики, отглаженная юбочка. С длинными тонкими ракетками они бегали по лугу с подружками, играя в бадминтон, считали несуществующие очки, веселились, задирали друг дружку. Они были счастливы. Резвились на лоне природы. Проводили целые дни на пляже, качались на волнах, строили города и замки, украшая их цветами и сухими водорослями, – уже эта тяга к строительству! Они ловили бабочек – или крабов, – приносили домой охапки полевых цветов: они были свободны. Став постарше, они колесили по острову на велосипедах – как их матери, – прихватив купальные принадлежности в больших корзинах, привязанных к багажнику. Нажимали на педали, въезжая на горку, скатывались на спусках. Всегда держались группкой, крепко дружили, смеялись. В детстве и юности каникулы сводились к долгим солнечным ваннам, бесконечным йодным процедурам, огромным глоткам свежего воздуха. Этими запасами они пользовались весь оставшийся год, и сейчас Х понимала, что запаслась и на всю жизнь. Из этих чудесных, бесценных, богатых на эмоции каникул запомнились еще и общие трапезы за длинными столами, когда все семьи и все поколения собирались вместе.

Все это кануло в прошлое, но было еще живо – в мыслях.

– Ты правильно делаешь, что строишь дом, – сказала ей мать, – ты создашь воспоминания для себя и для тех, кто придет за тобой. Ты правильно делаешь. Не пасуй перед трудностями – в жизни их хватает; – строить дом никогда не бывает просто; а на острове – сама знаешь, это всегда было труднее, чем где-либо, но Робер с тобой, он бесценный помощник. Смотри вдаль, думай о сыне, о его будущих детях, о его будущих внуках: в твоем доме на утесе ты подаришь им самые незабываемые каникулы, самые насыщенные, полные любви и смеха. Как те, которые когда-то бывали и у тебя.

Мать снова и снова твердила Х, что не надо переживать. И долго говорила о прелести и власти домов.

– Это не ты, – сказала она, – построишь дом, это дом тебя построит… Расслабься. Разве тревожится улитка о ракушке, в которой будет жить? Раковина и моллюск связаны неразрывно: вот и с тобой то же самое… Не беспокойся ни о чем. Тебе повезло, Х: нет большей радости, чем построить дом, в точности какой хочешь. Пожалей людей, у которых нет дома, или есть, но это безликие, банальные сборные конструкции, в них можно на худой конец жить, но они не живут в нас.

Х поделилась с матерью своими трудностями с соседями, вплоть до непомерного расхода, который они на нее взвалили. Высказала свое непонимание – удивленная, возмущенная, сокрушенная тем, что все жители острова не едины в уважении, которое она питала к красотам природы.

– Но ведь не с соседями дом должен подружиться, – говорила мать, – а с травой и мхом, лишайниками, птицами… Дом должен дружить – жить в гармонии – с небом и облаками, с росой и туманом, с морем, ветром, штормами, подладиться к ритму прибоя. Быть в согласии с временами года, с днем и ночью, с движением солнца и звезд на небосклоне. Сердца его обитателей должны биться в унисон с сердцем дома. А соседи тоже придут, это в порядке вещей – и в порядке дома.

Мать объяснила ей – Х сама это понимала, но смутно, своего дома она никогда не имела и не познала на опыте эту власть дома, собственного дома, – что жилище является нашим убежищем, где можно защититься от смут мирских, от насилия, драм, войн, непонимания. И что нельзя пасовать перед крошечными препятствиями, которые неминуемо возникают при его постройке.

– Смотри вдаль, Х. Смотри так далеко, как только можешь, так далеко вперед, как и назад, когда всплывают воспоминания детства – те, что делают тебя счастливой. Смотри вдаль, не своди глаз с горизонта, и ты забудешь трудности, заставляющие тебя страдать. Ты победишь их. Они пройдут.

И мать исчезла. Вернулась в край канувшего детства, незавершенных мечтаний, на родину всех тех, кого Х любила. В безмятежный и такой близкий край.

Х не смогла бы сказать, сколько продолжалась эта беседа в полутьме. Произошло ли все это за долю секунды, как во сне, или же растянулось на весь вечер, на часть ночи? Этого ей никогда не узнать. И луна, которой не было в ту ночь, тоже ей не подскажет.

Из этой ночной встречи Х сделала странный вывод, но, быть может, полезный, пока не ясно: дом – это родная мать. Есть же родные языки – на них говорит мать, но они и сами, как матери, навсегда окутывают нас родным, уютным присутствием, – значит, должны быть, заключила Х, и дома-матери, дарующие на всю жизнь тепло и защиту, к которым можно обратиться в минуты сомнений, слабости, чтобы набраться веры и сил. Дом-мать: что же могла она сделать с этой идеей?

После смерти мамы Х с братом поссорились – на первый взгляд из-за низких денежных вопросов, но дело было, наверно, в куда более тонком и уходившем корнями очень глубоко эмоциональном соперничестве, так что с тех пор ноги Х не было в доме матери, ставшем собственностью брата. Что, однако, не мешало ей всегда хранить его в памяти. Мысленно она то и дело возвращалась туда, умиляясь уголку пейзажа, виду в проеме окна, с волнением вспоминая ту или иную мелочь, звук – каждый дом имеет свой запах, но отличаются они и особыми звуками: щелчок замка, скрип двери, плохо пригнанная половица, сквозняки в коридорах… Она вспоминала его в самые неожиданные моменты своей жизни, видела во сне, укрывалась в нем, пряталась в закутках, вновь находя покой и отдохновение, свет и беззаботность былых времен. Как наяву видела свои игры, моменты общего веселья, своих родителей, гостивших в доме детей. Вспоминала, как сластил на языке оранжад и как приятно было спрятаться в тень после долгих прогулок на солнце. И на нее снисходила легкость и волнение всех начал.

Перед тем как исчезнуть, мать дала ей последний совет, который мог бы стать темой для притчи: не увлекаться мечтами и грезами, стоять двумя ногами на земле… Мечты, поделилась с ней мама, это хорошо, прекрасно, необходимо, но нельзя чересчур отрываться от действительности. Из тех сфер, откуда она высказывалась, ее советы имели вес. Дом, продолжала она, может быть закономерно – и здорово – вдохновлен мечтами, но сперва и прежде всего он должен строиться из прочных, конкретных материалов, на крепком фундаменте. Голова в облаках, ноги на земле: это могло бы стать девизом целой жизни.

Этой ночью в большой кровати своих друзей Х безмятежно спала. Следуя совету матери, она почти не грезила. Разве что представила, что мать по-прежнему рядом с ней, во сне, до конца ее предприятия – ее испытаний. Это ее успокоило. Занимался день. Она чувствовала себя отлично. Была готова принимать важные решения.

Х пришло в голову дать своему дому имя. Коль скоро она его очеловечила, и назвать его надо было человеческим именем. Не обозначить ссылкой на окружающую природу, Скалы, Нарциссы, Море, или функцией, Монрепо, Белла Виста[2], Покой, не изощряться для этого дома в игре слов, всегда плоской и не особо интересной. Нет, ему надо дать настоящее имя, человеческое имя, как человеку. Свой дом Х назовет Марией, так звали ее мать.

V

Симон прожил несколько жизней. Он был по очереди военным, банкиром, университетским профессором – занимался финансированием народного хозяйства, потом преподавал право, – а любимым его видом деятельности была рыбалка. Одновременно досуг, спорт и искусство жить, она удовлетворяла потребности его ума и заполняла большую часть его свободного времени: он на нее просто молился. С самых юных лет любой поток или водоем, будь то река, озеро, океан, всегда возбуждал его до крайности. Он представлял себе дивные часы одиночества, которые мог бы провести там, пытаясь, с удочкой в руке, подцепить на крючок – чисто ради удовольствия, потому что все, что ловил, он выпускал на волю – какую-нибудь водяную диковину, желательно большую, и почему бы не мифическую. Целыми выходными напролет он мог подниматься по длинным речкам, один среди течений, вдали от всяких следов цивилизации, в поисках рыб: он никогда их не видел, но они пробуждали в нем древний, доисторический охотничий инстинкт. Он был наделен безграничным терпением, владел всеми нюансами своего искусства, в том числе тонкостями ловли нахлыстом. Надо ли говорить, что Симон был человеком душевным, мудрым, спокойным, до глубины души бескорыстным. И разумным.

Уже тридцать лет он разделял жизнь с Х. Разделял, впрочем, слишком громкое слово. Как бы это сказать? Симон и Х были вместе. Они не заморачивались тяготами быта – по крайней мере, были из тех людей, что необратимо связывают быт и тяготы и неспособны воспринимать повседневную жизнь как источник близости и нежности, простого счастья. Жили они каждый у себя. Были очень внимательны друг к другу, нежны и привязаны, но каждый у себя. Встречались на вечер, за обедом, на прогулке в городе или за городом. Если посмотреть со стороны, каждый как будто жил своей жизнью. Близкие знали, что они пара, и приглашали их вдвоем на ужины и вечеринки, остальные же, все остальные, считали, что имеют дело с холостяком и холостячкой, всегда готовыми принять отдельное приглашение, не связанными никакими семейными обязательствами.

Когда Х впервые задумалась о доме на острове, Симон самоустранился. Он не одобрял этой инициативы, но и не препятствовал. Остров был вотчиной Х, ее тайным садом: по какому праву, во имя каких ценностей мог он выразить сомнение, тем паче наложить вето? И наоборот, по какому праву мог поддержать Х и превратить ее собственный замысел, отвечавший потребности в личностном росте, в совместную затею, в проект – который Симон находил куда более заурядным, – четы, захотевшей летний дом? Х нужна была свобода. И он дал ей полную волю. Она одна рыскала по острову в поисках участка, пыталась найти дом на свой вкус и не отчитывалась ему о своих экспедициях, лишь упоминала мельком, чтобы он не подумал, будто его отодвигают в сторону. Он предоставил ей самой принимать решения и идти на риск.

Потом Х продвинулась в своем проекте. Начала обсуждать его с Робером. Решила административные вопросы, преодолела всевозможные бюрократические препятствия. И как-то незаметно, из интереса к тому, что она делала, Симон стал сопровождать ее на остров. И раз, и другой. Провел с ней много уик-эндов – в гостинице, в съемных домах, у друзей. Он полюбил остров, был особенно очарован – как и ожидала Х – километрами побережья и бесконечными возможностями для рыбалки. Потом Симон ездил на остров и один. Он хотел разведать территорию, которую Х показала ему, полагаясь исключительно на свои воспоминания детства. Он был счастлив открыть остров через собственные впечатления, сделать его в каком-то смысле своим. После нескольких поездок Симон – человек от природы любознательный – смог, в свою очередь, показать остров подруге и открыть ей уголки и бухточки, о существовании которых она, невзирая на десятилетия проведенных там каникул, знать не знала. Их два острова, одинокого рыбака и выросшей девочки, накладывались друг на друга и друг друга дополняли. Симон, вообще-то, был недалек от того, чтобы всерьез заинтересоваться – и даже увлечься – проектом Х: перспектива дома на острове ему, в сущности, нравилась. Но подразумевали ли они, он и Х, один и тот же дом?

Симон был человеком прагматичным, не особенно сложным, трезво мыслящим. Даже в минуты уныния его никогда не покидали добродушный оптимизм, спокойствие и улыбка. Жизнь для него не была суммой сведения счетов, стычкой, нет: она была действительностью, которую надо смаковать. Мир виделся ему не полем битвы, но большим мирным садом, где так хорошо гуляется. Дом для него должен был быть просто функциональным, практичным, а его строительство следовало взять и поручить хорошему мастеру или хорошей команде мастеров. Все прочее – литература, за рамками его жизни.

Своим спокойным счастьем, своей беззаботностью Симон зачастую раздражал Х. Она ставила ему в упрек неизменную невозмутимость, считая ее пассивностью, недолюбливала в нем недостаток страстности. Иногда – но одно другому не противоречило – она завидовала ему: его сдержанная мудрость, его флегматичность выводили ее из себя. И все же она находила его привлекательным.

Почему Х хотела построить дом? Потому что она хотела именно построить дом, а не только владеть им, жить в нем, проводить каникулы. Могут быть названы тысячи причин – и действительно были, и еще будут, – но есть одна, смутная и глубокая, зачастую лежащая в основе творчества: Х хотела построить дом, чтобы найти себя, а потом и дать сформироваться скрытой личности, жившей в ней, личности, отличной от той, которую она показывала всем – или думала, что показывает. Чутье подсказывало Х, что в ее обычной жизни истинную личность ее затюкали, не дали ей раскрыться – или она сама не нашла возможности дать ей раскрыться, – и что она, в силу привычки, создала другую личность, по крайней мере видимость личности, не отвечающую тому, чем она была внутри себя и что, впрочем, затруднилась бы так сразу назвать словами. Построить дом значило для нее показать эту истинную личность, глубоко спрятанную. Наверно, ею двигали бы те же побуждения, займись она писательством или режиссурой. Чтобы создать – дом ли, книгу, фильм, без разницы, – нужно, помимо терпения, инстинктивно бежать от толпы, от общества, от того, за чем гоняются все, – и погрузиться в себя.

Наверно, потому Х и хотела построить дом, что принадлежала к этой категории людей, к творцам, которые могут выносить действительность, лишь преобразуя ее. К этим безнадежным, которые не умеют быть счастливыми, что бы ни делали, хотя делают именно затем, чтобы быть счастливыми. Строительство дома – для того или той, у кого есть это желание, – как писательство, как литература, как искусство, было глубинно связано с тягой, вокруг которой вращалась вся ее жизнь, существенной, жизненно важной тягой к чувству счастья. Может быть, еще и к чувству вины.

Симон был бы рад простому и скромному рыбацкому домику и не испытывал бы неудобств, если бы снимал эту лачугу на несколько недель в году и проводил на острове по недельке в каждом сезоне, чтобы насладиться природой и испробовать разные виды рыбалки. Зачем обременять свою жизнь ответственностью за собственный дом? Взваливать на плечи эту ношу? Он, однако, был готов – из хорошего отношения – поддержать решение Х приобрести более просторный дом, чтобы принимать в нем родных и друзей. Почему бы нет? В таком случае он был бы счастлив поручить его строительство компании с континента, которая, явившись с командой рабочих, опытных и умелых, в считанные недели справилась бы со стройкой и завершила ее без проблем.

Если бы это зависело только от нее, Х не отказалась бы от замысловатого дома – даже замысловато простого, в стиле японцев или скандинавов, вершины искусства и роскоши. Не из любви к замысловатости как таковой, а потому что ей бы понравилось, будь ее дом выражением личности хозяйки во всех ее проявлениях. Она всегда стремилась лучше узнать себя и лучше выразить то, что узнавалось, так что замыслы и планы в ее голове непрестанно менялись. То и дело она вносила изменения, поправки, добавляла, вымарывала, усложняла, совершенствовала. Она вынашивала свое творение. И ее единственным возможным собеседником, единственным человеком в мире, способным ее понять, – по крайней мере единственным достаточно гибким, чтобы безропотно сносить ее постоянные изменения, – единственным, кто был способен вместе с ней построить ее дом, мог быть только Робер.

Симон и Х представляли себе – и хотели – разные дома, потому что, вопреки внешней гармонии, у них, очевидно, были разные взгляды на жизнь и на счастье. Состоит ли счастье в том, чтобы верить в какую-то глубинную жизнь, жизнь в себе, и суметь эту жизнь, в одиночестве и неустанном труде, воплотить, создав что-то свое, какое-то произведение, – Х склонялась к этому представлению, к точке зрения артистов и творцов, – или же – как думал Симон – счастье в том, чтобы жить простой и необременительной жизнью в лоне общества и, главное, не стремиться ничего изменить в том, что есть? Какому философу, какому мудрецу под силу разрешить этот древний спор?

Хоть мелких ссор и стычек по пустякам между ними хватало, Х была благодарна Симону за то, что он всегда относился к ней с уважением и предоставлял свободу, никогда не навязывал ей, даже подспудно, в силу рутины – как это часто бывает в парах, – свои представления о жизни, никогда не опускался до цензуры, приказов и запретов, никогда не был – в вопросе дома ли, в других ли сторонах жизни – властным и авторитарным. Благодаря ему ее воображение могло работать как у ребенка, не скованное страхом не угодить, быть оспоренной, охаянной, непонятой.

Симон вполне проникся мыслью, что дом на острове был домом Х и это дело не касается его напрямую. Отныне и до конца времен: он предчувствовал, что, когда дом будет закончен и станет жилым, у него все равно останется чувство, что он не у себя дома, а у Х. Терпимый, услужливый, глубоко привязанный к Х, Симон очень хотел помочь своей подруге. Что означало прежде всего согласиться с ее замыслом, ее идеей дома и даже с ее причудами. Согласиться с ней во всем, начисто забыв собственные взгляды и предпочтения, отдать свою энергию, свои возможности, свое неистощимое терпение, свое спокойствие на пользу замысла подруги.

До сих пор Х в своих объяснениях была туманна и уклончива – никто, и уж тем более Симон, не смог бы догадаться, какой именно дом она хотела и готовилась построить. Ее дом стал некой мифической, абстрактной реальностью, наподобие романа, над которым писатель трудился много месяцев в тишине своего кабинета, о котором он, возможно, кому-то и говорил, но не показывал первой строчки, не раскрывал ни темы, ни интриги, ни замысла… Ее дом оставался теорией. Однажды Х выложила спутнику жизни подробности своего проекта. Она нарисовала планы, набросала тысячу эскизов, выразила разные точки зрения. Она подумала обо всем. О своем доме она говорила с таким энтузиазмом, с таким жаром, она все обмозговала, изучила, для каждой детали нашла изящные решения, обдумала и экстерьер дома, и лицо каждого его уголка, удобство комнат и вопросы практического пользования. Ничего не оставила в тени. После долгих месяцев умственной работы, строгой секретности, медленного вызревания у нее родился красивый проект. Так цветок вишни – все, что есть на свете утонченнейшего, легчайшего и прекраснейшего, – распускается в первые дни весны, словно по волшебству. Так и Х в одночасье переменилась, из сумрачного состояния одержимой мыслями о своем деле, словно терзаемой изнутри неспособностью рассказать о нем кому бы то ни было, не в силах пролить свет, перешла в состояние нашедшей наконец гармоничное, изящное, лучезарное решение тому, от чего она в муках освободилась.

Описание дома: большая гостиная, вся в дереве, окнами на море, на юг, полностью застекленная, с выходом на огромную террасу – sun deck[3], сказала бы ее подруга-архитектор, – и две спальни. Ну, и хозяйственные помещения, санузлы, подвал, чуланы, вот и все. В глубине сада планировалась, скрытая в растительности, еще одна постройка, тоже деревянная, совсем маленькая, типа флигеля, предназначенная для гостей или для сына Х, чтобы он мог, бывая на острове, иметь хотя бы видимость какой-то автономии.

С задуманным Х домом Симон знакомился в молчании. Молчании ослепленном, зачарованном. Оценив, сколько труда она вложила в составление планов дома, в изучение всех его аспектов, он не произнес ни слова, не улыбнулся, не рассмеялся, не выразил никаких эмоций. Он встал и поцеловал Х, крепко обняв ее, без единого слова, но так, что Х поняла, как сильно ему понравился ее дом, который он готов помочь ей построить.

– То, что для тебя весит как свинец, – заверил ее спутник жизни, – я хочу облегчить до легкости полистирола.

Возможно ли более необычно, более деликатно объясниться в любви? Могла ли Х ожидать лучшей моральной поддержки?

– Ты чудо, – ответила она. – Я буду звать тебя полистироловым Симоном…

На данный момент он взял на себя перерасход – внушительный, – связанный с прокладкой кабеля в обход соседнего участка.

VI

Когда из порта ехали на участок Х в машине, высоты как-то не замечали. Вершина возвышенности, открытая всем ветрам, была покрыта низкой растительностью и выглядела облезлой, почти лысой. Только когда шли пешком, понимали, как это высоко и как крут склон: добраться до дома обязывало к тренировке, к некоторому усилию. Островитяне, слегка преувеличивая – или, может быть, иронизируя над собой, – без колебаний упоминали «гору».

Х приехала на остров на два дня. Начался снос старого домика – от него собирались оставить только одну стену, часть фундамента и почерневшие от морских брызг старые балки. Ее ожидала тысяча дел. Столько же – неулаженных вопросов и нерешенных проблем. Заботы в невероятном количестве сплетались в клубок, не давая ни о чем думать. Надо было проследить за сносом – чтобы не повредили то, что решено сохранить; в этом плане Робер был ценным помощником, дотошным, все понимающим, но этот этап стройки ожидался непростым: важно не совершить ничего непоправимого, – другой заботой был вывоз строительного мусора, который пока был свален на участке в ожидании, когда за ним приедет грузовик. На континенте – любом – это было бы просто; на острове же приходилось ждать приезда компании по вывозу мусора, которая никогда не назначала точных дат; она приезжала дважды в год, а то и реже, иногда не давала о себе знать по несколько лет; надо было записываться в очередь, ждать, терпеть, упрашивать и молить небеса – или мэра, или хозяина компании, – чтобы это ожидание не затянулось на месяцы или годы, что всегда было не исключено. А Х приходилось одновременно думать и о дальнейшем, то есть о самом строительстве. Работы еще толком не начинались, но надо было заказывать материалы, много всякой всячины, такие вещи, о которых Х и не слыхала, хотя наверняка где-то уже ими пользовалась, сама того не зная. Она впервые узнала о септиках и инфильтрационных траншеях. Познакомилась с продажами бетона и открыла для себя мир – непостижимый – продаж древесины. Ей пришлось заказывать кожухи и трубы. Она освоилась с единицами измерения и нормами этих вещей, зарытых в землю, невидимых, необходимых. Она покупала провода, клапаны, муфты, колена, штуцеры; она узнавала, выясняла, сравнивала, ошибалась, меняла, вновь и вновь покупала целые коллекции вещей, которые будут скрыты под фундаментом ее будущего жилища, обеспечивая его бесперебойное функционирование на радость будущим жителям – и ей.

С тех пор как Х приезжала сюда, она постоянно слышала, как своего рода рефрен, что на острове – на любом острове; явление это, похоже универсальное: все на острове, говорят, происходит не так, как где бы то ни было еще, – снабжение – дело долгое: раньше она слышала это, теперь убеждалась, на собственной шкуре познавая загадочную реальность, отличавшую острова от всех других мест на свете. Остров – это не только суша, окруженная водой, это особый мирок, не подчиняющийся тем же психологическим, экономическим, культурным и прочим законам, по которым живет остальной мир.

О чем думала Х по дороге к своему участку? О своем доме. Неизбежно. О преобразованиях своего дома. Об этапах его строительства. Она держала в голове все трудности, обозначенные Робером, все проблемы, ожидавшиеся при продвижении стройки. Это было неотвязно, увлекательно, утомительно.

Переход от мира духовности к миру реалий – одна из самых волнующих трудностей для художника, творца: ведь в этом преображении он вдыхает жизнь в то, чем живут его мысли. Это еще и самый тяжелый этап пути, к концу которого творец рискует выгореть – а то и разбиться о рифы реального мира. Х создала свой дом в уме, в душе – теперь она претворяла замысел в конкретную реальность. Дело непростое и полное подвохов, для которых вся мудрость этого мира давно придумала изречения и советы: можно ли идти, глядя на звезды, с камнем в ботинке? Умственная работа, которой не предвиделось конца, захватила все ее сознание. Ее голова кипела от забот и хлопот, обуреваемая всевозможными вопросами, – одни были давние, знакомые, ожидаемые, другие в новинку, неожиданные, которые ей приходилось рассматривать со всей серьезностью. В таком лихорадочном – но плодотворном – возбуждении ее уму было недалеко до перегрева.

Х поднималась к своему дому пешком по жаре. Ей хотелось освоиться на месте. Да и пройтись полезно, не помешает немного поупражняться и отвлечься. Мыслями она не могла оторваться от суммы конкретных проблем, требовавших решения, времени и нервов, порой мучительных, и теперь переключалась – чтобы они не захватили ее целиком – на контраст между всеми этими сложностями и бесконечным, можно сказать, подъемом намеченной цели, этого дома, строящегося под знаком красоты и своего рода величия.

Она шла на солнцепеке и невольно вспоминала все затруднения, канава оказалась слишком мелкой или слишком глубокой, она уже не помнила, во всяком случае неподходящей, и ее пришлось засыпать, землекоп их подвел, решив не работать больше на острове, – придется искать ему замену; новая проблема в перспективе – на складе закончились материалы, что-то прибывало сломанным, что-то забывали – экспедитор ли, перевозчик, посредник: на острове никогда не знаешь – потерянный груз или доставленный по неверному адресу – может быть, на другой, далекий, остров или на континент, еще дальше. Ей хотелось бы наплевать – и иногда удавалось обо всем этом забыть. Сейчас она шла, пришибленная, замотанная. Неспособная уйти от проблем. На солнцепеке.

Досадно, что ее одолевали только конкретные заботы, оставлявшие мало места – как ей думалось – воображению. После того как она долго мечтала о своем будущем доме, представляя его себе в каком-то смысле эфирным, бесплотным, ей пришлось спуститься на грешную землю – и столкнуться с вопросами, которые она считала скучными, наверно, потому, что никогда не проявляла к ним интереса… Однако не могла избавиться от мысли, что от этих практических соображений зависит успех ее предприятия – без них построить дом было невозможно, – и что ответы на эти вопросы таились в терпеливом, неустанном каждодневном труде… Как художник постоянно рисует, как музыкант играет гаммы, как писатель пишет, зачеркивает, переписывает, правит, Х со своим домом должна была учиться, тренироваться, ничего не оставлять в тени, проверять и перепроверять.

Она поднималась в гору на солнцепеке, карабкалась по склону, потела. На обочине дороги женщина в своем саду поливала гортензии. При виде Х она пошла ей навстречу. Всмотрелась в нее, две женщины постояли некоторое время, уставившись друг на друга и наконец друг друга узнали.

– О, Беренис! Вот не ожидала! Рада тебя видеть!

– Х, глазам не верю! Как поживаешь? Что ты здесь делаешь?

Эти две женщины знали друг друга детьми – на острове, – потом потерялись. Они не виделись с дня рождения одной подружки, когда той исполнилось десять лет. Никто не молодеет. Почему они больше не общались? Может быть, потому что у них было мало общего. Или потому что Беренис на время покидала остров. Или просто так распорядился случай. Какая разница?

Х обливалась потом.

Беренис, державшая в руке полотенце, обтерла ее – сказав попросту, что так можно и простудиться, – и терпеливо промокнула все следы влаги на лице той, которую не видела так давно, ставшей для нее совершенной незнакомкой. Х не противилась этой заботе, найдя в ней утешение. Она была ею тронута – тронута вниманием Беренис, тронута мыслью, что ее бывшую подружку по играм потрясла картина, которую представляла собой она, поднимающаяся в гору. Слезы – от волнения, от радости? – затуманили глаза. Х разволновалась, встретив сочувствие, как будто Беренис, хотевшая лишь облегчить ей подъем в гору по жаре, принимала участие во всех ее заботах, во всем, чем была забита ее голова. Как будто возникшая из ниоткуда – посланная судьбой – Беренис понимала одновременно ее тревоги и ее замысел, разделяла ее амбиции и принимала на себя часть бремени ее предприятия. Беренис провела по лицу Х прохладным чистым полотенцем, утирая ей слезы. Да, Х действительно расплакалась. После долгих часов напряжения, после тяжелого подъема на солнцепеке эта передышка у дома бывшей подружки стала для нее чудесным утешением. Ее отпустило, слезы были выражением благодарности Беренис, которая продолжала с нежностью вытирать ей лицо.

Чтобы строить свой дом, встречать лицом к лицу всевозможные трудности, которых не убывало, Х должна была трудиться, надрываться, потеть, страдать. Рядом с Беренис она вдруг поняла, что ее усилия, возможно, не были тщетны. Она не одна – извечный страх творца, – ею интересуются, в нее верят, ее подбадривают. Ее вытертое лицо озарилось чудесной улыбкой. Беренис тоже выглядела счастливой. Женщины крепко обнялись, и Х ушла бодрым шагом, готовая идти до победного конца. Переоценила ли она свои силы? Она чувствовала себя приободренной, можно даже сказать, непобедимой.

Беренис ушла домой и унесла с собой полотенце, которым вытирала лицо подруги детства. Она бережно сохранит его, как свидетельство ее тягот и мук. И, развернув его, быть может, обнаружит однажды отпечатавшееся на нем силою пота и слез лицо Х. Как знать? Не достаточно ли ей будет сказать тогда, что она видит лик Х? Она сможет выставить его напоказ, предъявить свой плат всему свету и рассказать, что отыскала произведение искусства… Кто сможет догадаться о чем бы то ни было?

Направляясь к своему дому, Х замедлила шаг. По крайней мере, ей казалось, что она больше не прилагает усилий. Ей было легко. Как будто ее одновременно накормили, напоили, пригрели, одели, обласкали. Она не испытывала больше ни голода, ни жажды, не чувствовала себя больше ни чужой, ни больной, ни запертой в четырех стенах. Ни замороченной. Ни озабоченной. Всплывшее из легенды, сочувствие Беренис стало ей символическим посланием. Надо будет ей еще повидаться с этой женщиной.

Но как могла Х до такой степени запутаться? Этот вопрос не давал ей покоя. Как могла целиком погрузиться в общие заботы о важности архитектуры? Ее голова была забита тысячей жалких конкретных мелочей. Неужели дом помешает ей думать? Помешает выкроить минутку для себя, чтобы задуматься о другом – или вообще ни о чем, ведь это так успокаивает? Неужели дом помешает ей просто быть?

Разве, проявив к ней внимание, Беренис не показала ей смехотворность всех теоретических, абстрактных построений, выдвинутых на первый план в ее предприятии, – на которые Х до сих пор не сумела взглянуть со стороны? Конечно, без теории не обойтись – но надо ли становиться ее пленницей? Не показала ли ей Беренис, и со всей ясностью, как тщетны, и глупы, и непрактичны все эти переживания, тревоги и заботы, а все мелкие проволочки и помехи, так ее измучившие, заслуживают разве что презрения – на крайний случай немного терпения? Делай что должно, и будь что будет… Расслабься. Доверься судьбе. Наверно, этот фатализм – эта мудрость, эта отстраненность, как бы лучше выразиться? – еще нужнее на острове, чем где бы то ни было.

Х расположилась на самой высокой точке своего участка, над морем. Ветер ласкал ее, плеск волн убаюкивал. Она была одна на оконечности острова, как на носу корабля. Она забыла стройку за спиной, кучу строительного мусора и выпотрошенную старую халупу. Она не видела открытого всем ветрам, топкого участка, ямы для септика, который будет, когда поставщик найдет подходящую модель. Она не думала больше ни о чем. Ни о проекте дома. Ни о вымечтанной ею изысканной архитектуре. Ни о недостающих болтах, кожухах, трубах, ни о нерасторопных подрядчиках. Она не думала ни о Симоне – который вновь ее поддерживал, – ни о Робере, по-прежнему с энтузиазмом выдвигавшем новые идеи, ни о друзьях, ни обо всей остальной своей жизни. Она смотрела в небо и думала только о чудесной улыбке Беренис и о ее жесте, полном такой любви, когда она поднималась, обливаясь потом, по склону. Она думала о Беренис и улыбалась.

VII

В качестве строителя дома Робер оказался мастером, каких поискать. Изобретательный, добросовестный, остро все воспринимающий, фонтанирующий идеями, уважительный к природе и духу острова. Многим близким Х, однако – в частности Симону, – не очень понравилось, что он взял на себя полную ответственность за строительство. Робер один, подчеркивали они, без рабочих. Разумно ли поручать ему стройку такого масштаба – не столь уж это было значительное предприятие, но все же речь шла о постройке дома целиком и полностью, от альфы до омеги, вдали от всего, так что трудностей хватало, – разумно ли всецело на него полагаться, без всякого письменного контракта, без всякой угрозы штрафа в случае задержки? Никак не застраховавшись? Этим здравым соображениям Х могла противопоставить только свою симпатию к человеку с острова, душевному до чертиков, такому всегда предупредительному, да и срок их дружбы говорил сам за себя. Через несколько месяцев после начала работ всем – и Симону – пришлось признать, что стройка стартовала неплохо. А Х каждый день радовалась, что не доверила свой проект кому-нибудь другому.

Дом обретал форму, Робер работал над ним в своем ритме и на свой лад, работал красиво. Его деятельность была, казалось, ближе к художественному ремеслу – резьбе по дереву, гончарному делу, – чем к собственно строительству: он не спешил, набрасывал свое детище маленькими штрихами, постоянно возвращался к тому, что уже закончил, иногда разрушал сделанное накануне, чтобы улучшить или исправить мелкий недостаток. Он менял детали, отделывал, доводил до совершенства, но в то же время преображалась и общая линия, вид постройки. Дом, плод его фантазий, мог выглядеть от недели к неделе то лачугой среди полей, то современной виллой, гордо красующейся на вершине утеса. Строитель дома, он с тем же успехом мог быть ландшафтным дизайнером или художником: это был артист.

Такой образ действий вполне устраивал Х. В каждую поездку к дому она ожидала серьезных перемен, очевидных улучшений. Мысленно она уже видела все, что будет сделано. Каждый раз, приезжая, она могла быть разочарована, не найдя всего, что себе представляла, потому что это не было готово – или сделано и разобрано. Неважно: она была счастлива вернуться к своему строительству, на остров, почувствовать себя дома, и все равно удовлетворялась видимыми улучшениями. Любой пустяк радовал ее безмерно.

Невзирая на тяготы – и проволочки – строительства, дом – парадоксальным образом – давал теперь Х чувство легкости: думать о нем, приезжать к нему, делать дела, мечтать, бродить вокруг стройки, представлять себе дальнейшее и обсуждать с Робером – все это шло ей на пользу. Она была рада видеть, как ее дом строится, подрастает, – и ей казалось, что и у Робера было то же настроение.

Все это время – бесконечно долгое – Х могла воображать все что угодно, на будущее, мечтать вволю. Ей это нравилось. Она мечтала понемногу о форме и планировке, но не только. Всю свою жизнь она окружила ореолом мечты. Она мечтала обо всем, о прошлом, которое перекомпоновывала заново, а больше о настоящем, о будущем. Все перемешалось. Мечта и действительность, вчерашний день и завтрашний. Мечта была составляющей ее жизни, украшала ее, облегчала, делала сносными выпадавшие на ее долю неприятности. Если бы ее спросили, можно ли жить, не мечтая, она, наверно, могла бы ответить своим соображением и вопросом на вопрос: без мечты мы можем существовать; но жить? Для нее мечта была неотделима от желания.

Каждый раз, приезжая на остров, Х волей-неволей убеждалась, что работы затягиваются. Сколько раз она слышала, что они почти закончены. Что осталась самая малость. Максимум на несколько недель. Теперь уже не первый год прогноз был один и тот же: осталось всего несколько недель, в крайнем случае несколько месяцев. Но окончание работ походило на горизонт: отчетливо видный, он удаляется по мере того, как приближаешься к нему. Не сказать, что этот путь к горизонту не нравился Х. Не то чтобы она была рада, что ее дом не закончен, но не возражала, чтобы он подольше рождался у нее на глазах.

Однажды – возможно, ночью, во сне, – Х посетила мысль – абсолютно неразумная, фантастическая, чисто литературная, – что Робер разбирает ночью им же построенное днем. Умышленно. Как будто острова могут быть населены одними Пенелопами. Было ли это наитие основано на фактах? Заметила ли она что бы то ни было, позволившее ей сформулировать эту гипотезу? Или эта картина отвечала ее сокровенным желаниям? Неважно. Она не могла на это жаловаться – даже, пожалуй, склонна была одобрить мастера, – и порой in petto[4] представляла себе, как Робер, черпая, подобно ей, силы в состоянии желания, делает все, чтобы никогда не закончить строительство…

Возможно, Робер, со своей стороны, думал, что незавершенность дома, точнее, тот факт, что он строится, он в процессе, и еще можно что-то в нем поменять, усовершенствовать, внести нечто новое, а то и коренным образом изменить его предназначение, – так вот, Робер, возможно, интуитивно догадывался, что это нравится Х, и хотел ей угодить. Поэтому он не спешил, тянул волынку. И может быть, в самом деле рушил ночью то, что строил днем. Ссылаясь на некое несовершенство, на необходимое улучшение. Кто знает?

Несмотря на горы всего необходимого для ремонта и строительства – его захламленный гараж смахивал на пещеру Али-Бабы в колоссальном хаосе, его старая машина тоже была полна инструментов и материалов, механизмов, разрозненных запчастей, а карманы топорщились от болтов и гаек, – Роберу хронически чего-то не хватало: то винта, то деревяшки, клея, гвоздя, необходимого в данном случае. На острове, где не было скобяной лавки, а порой он бывал отрезан от мира неделями, эти мелочи вполне могли остановить стройку. Такое положение вещей тоже устраивало Робера – и не исключено, что он, возможно бессознательно, его культивировал.

Наверно, именно здесь, в удовольствии мечтать и грезить – в потребности сохранить и продлить желание – надо было искать главную причину – которую разделяли Х и Робер, сами себе в этом не признаваясь, – затянувшихся работ.

Разве, не задумываясь об этом, оба действующих лица не стремились сделать так, чтобы строительству никогда не пришел конец – какое двусмысленное выражение! – чтобы они могли, каждый со своей стороны, мечтать о доме? Как станет скучно, когда дом будет закончен! Когда все будет в порядке, и не на что больше надеяться, нечего представлять, нечего делать!..

* * *

Попроси кто-нибудь каждого рассказать – положа руку на сердце – историю постройки дома, скорее всего, получилось бы три очень разных картины. Как если бы Джотто, Сезанна и Пикассо попросили изобразить одну и ту же вазу с яблоками – или тот же домик посреди лужайки. Наверно, вышли бы три настолько разных полотна – невозможно было бы и догадаться, что на них изображены те же фрукты в той же обстановке или тот же домик в том же пейзаже. На их картинах все – формы, цвета, оттенки – не просто отличались бы друг от друга, но, скорее всего, разные варианты были бы абсолютно несовместимы.

Х рассказала бы историю по-своему. Робер предложил бы, наверно, свой вариант, близкий к первому, по крайней мере согласующийся с ним. Симон наверняка показал бы нечто иное. Действующие лица, участок, вид, безбрежное море были бы те же, как и небо, и свет, но общий тон, сюжет, перипетии подчеркнули бы разные черты персонажей, выдвинули на первый план разные случаи и, в конечном счете, предложили иной исход.

Симпатия Х к Роберу была не случайной. Он был для нее элементом преемственности с маминым домом, потому что после отца долго занимался его обслуживанием и ремонтом, но дело было не только в этом; главное – Робер был для Х дорогой сердцу связью с островом. Именно Робер позволял Х не чувствовать себя здесь совсем чужой, создавал иллюзию, что она тоже отсюда, что она – полноправный член здешнего сообщества. На острове, помимо приезжих – они не в счет, – было три категории жителей: постоянные, зачастую проживавшие здесь на протяжении нескольких поколений, прочно укоренившиеся, с домами, участками, социальным статусом, связанные родством, свойством, дружбой, это было островное общество; пришлые, осевшие здесь по своим делам или на пенсии, эти, в зависимости от давности пребывания на острове, более или менее влились в местное население; наконец, владельцы летних домов, которые, как правило, «обожали остров» – эта формулировка повторялась из поколения в поколение, – были к нему глубоко привязаны, но зачастую мало что знали о его истории, традициях, обычаях и об островном обществе, на которое они смотрели как бы издалека, закрывшись в своих красивых, комфортабельных домах и ограничившись собственным социумом, сводившимся к остальным жителям летних домов. Кстати, в последние годы возник парадокс: все были склонны считать остров своим домом, но с разрастанием двух последних категорий, наоборот, никто больше не чувствовал себя дома. Местные – потому что число дачников слишком выросло, у них были слишком большие дома и слишком много денег. Пришлые – потому что понимали, что островное общество не держит их за своих. Дачники же, несмотря на свое завидное положение, все же сознавали, что они не здешние и здешними никогда не будут.

Х всегда хотелось переломить эту ситуацию и если не стать совсем островитянкой – этого ей не позволяла работа, а до пенсии было еще далеко, да и тогда она не собиралась жить на острове постоянно, – то хотя бы частично интегрировать в местное общество. Робер, полагала она, мог дать ей эту возможность. Он часто приносил ей дары земли и моря, яйца от своих кур, овощи с огорода своих родителей, иногда устриц, которых выращивал на севере острова его брат, изумительных на вкус. Он рассказывал ей об острове, о его постоянном населении, от него она слышала новости и сплетни, узнавала о рождениях и смертях, обо всем, что связывает людей в обществе.

Так что о Робере как строителе дома Х не могла судить здраво. Она, конечно, видела, что строительство затягивается, отдавала себе отчет во всех недостатках и медлительности своего партнера, сознавала, что стройка неделями, как говорится, стоит на месте. Она утешалась, говоря себе, что незавершенность дома не дает угаснуть желанию. Эстетическое, если угодно, утешение, но весьма туманное. Но больше всего ее утешало другое: Робер давал ей то, за чем она сюда приезжала, она ведь хотела стать настоящей островитянкой, совсем островитянкой, вскормленной дарами земли острова и окружавшего его моря. Эта привилегия была неведома дачникам, даже обосновавшимся здесь очень давно, даже самым богатым, и ради нее Х была готова стерпеть что угодно, самые безобразные задержки, самые беспардонные нарушения. Она хотела дом, чтобы стать островитянкой. С кем могла она поделиться этой целью, уходившей корнями в самые сокровенные глубины ее истории?

Симон, разумеется, смотрел на продвижение работ совсем другими глазами. Разумный Симон, невозмутимый Симон, прочно стоящий обеими ногами на земле, был вне себя. Он очень злился на Робера.

Попроси его кто-нибудь рассказать о стройке – не в этом дело: надо было скорее кончать с этим домом, стройка и так слишком затянулась, – Симон выказал бы подход более прагматичный и простой. Логичный. Ему хотелось, чтобы дело пошло быстрее и стройка закончилась без проволочек. Хотелось, чтобы Х рассталась с Робером и поручила работы крупному подрядчику, солидному, с хорошим оборудованием, который не станет тянуть волынку. И с которым Х не погрязнет в сантиментах, не имеющих отношения к делу.

Симон без обиняков высказал свое мнение Х. Он вложил в строительство достаточно средств, чтобы позволить себе соображения о его ходе. Нелестно высказался он и о самом Робере. Славный малый, кто спорит, но работы-то не кончаются и никогда не кончатся. Симон, успевший на него насмотреться, считал, что Робер никогда не изменится. Он бестолков, тонет в деталях. У него недостаточно широкие плечи, чтобы вынести груз стройки. Пора с ним расстаться. В качестве группы поддержки Симон позвал сына Х – тот ведь тоже мыслил себя в этом недостроенном доме, держал его в голове и чувствовал себя вправе отпускать критические замечания насчет Робера, к которому, впрочем, хорошо относился.

Разговор между Симоном и Х вышел серьезный. Бескомпромиссный. И разрушительный. После нескончаемой череды задержек, проволочек, инцидентов и нестыковок на стройке критика Симона – которую она находила совершенно обоснованной, – спровоцировала у Х тяжелый кризис, и она вновь пала духом. Руки опустились. Казалось, что больше она уже ничего не сможет. Что этот дом – слишком тяжелое для нее бремя, что он никогда не будет достроен, что эта затея выше ее сил. Казалось, что ее история на этом и закончится. С Робером или без него. Но с недостроенным домом на вершине утеса, печальным свидетельством ужасной неудачи – возможно, это не удалась вся ее жизнь.

VIII

Майским днем порт готовился к празднику – ежегодному празднику, празднику теплых дней, празднику местных святых, который весь поселок праздновал в едином порыве. Вихрь закружил его – скромная феерия, по меркам островного общества, но все же с капелькой безумства, возбуждения, хмеля, как и полагается таким празднествам. Подготовкой к увеселениям были заняты все. Всем было некогда. Все метались в разные стороны, только и думали что о празднике, о танцах, о большом фуршете, устроенном комитетом рыбаков, на который пригласили все население – по крайней мере, островное общество, постоянных жителей, остальные тоже были званы, но робели, считая себя чужаками или, может быть, находя предстоящее празднество слишком простонародным, не хотели смешиваться с местными и не собирались в порт. Но неважно. Праздник владел умами. Дети были взбудоражены, организаторы перегружены, старики как будто помолодели. Праздник должен был привлечь много народу: лавочники надеялись на хорошую выручку.

И Х была здесь, среди этой скромной толпы, со своими заботами. Одна с кучей неприятностей, рабочие не пришли, бойлер протекал, окна пришлось отправить назад, а новые заставляли себя ждать, терраса была не достроена, мебель не доставлена – или доставлена, но не та, что она заказывала, – пруд вышел из берегов… Х была здесь, подавленная, и никто не обращал на нее внимания. Никому не было до нее дела. Никто с ней не заговаривал. Не спрашивал, как продвигается стройка. Или как поживает она сама. Она была окружена равнодушием. Неприятности она переживала серьезные – даже если мало кто знал их суть, все были в курсе, – тяжелые, сокрушительные, но бестактность жителей порта была еще хуже – ни взгляда, ни сочувственного слова, ни тени интереса, ни намека на дельный совет. Ничего. Ничего, решительно, не могло отвлечь ее соседей, тех, что топографически были ей ближними, от их праздного легкомыслия или коммерческих хлопот.

Х бесцельно бродила по улочкам поселка. Молчание окружающих тяготило ее. Она представляла рядом с собой маму, та будто бы кричала всем вокруг: посмотрите на мою дочь, обратите на нее внимание, помогите ей…

Она покинула свой участок, чтобы встретить на пристани подруг, Анну, Бетти, Карлу, Денизу, Элоизу, Флору, коллег и давних приятельниц, приехавших навестить ее на денек. Познакомившиеся в разное время волею случая – учились в одной школе, вместе работали, ходили на гимнастику, жили по соседству и прочие случайности, более или менее знакомые каждому, – женщины были связаны долговременной симпатией. В повседневной жизни они с удовольствием общались. Цементом их отношений и нескончаемых бесед была, в частности, смесь пустой болтовни – повторения одних и тех же историй, скреплявших дружбу, – и сплетен – чтобы знать, что происходит с общими знакомыми и со всем остальным человечеством. Вместе или группками, они регулярно встречались, чтобы выпить по стаканчику или вместе пообедать. Ходили в театры, на выставки. Часто перезванивались, переписывались в социальных сетях – как же сегодня без социальных сетей? – дружили, были знакомы давно, души друг в друге не чаяли. Они приезжали навестить Х, посмотреть, как продвигается ее стройка, но главное – поддержать ее, поднять настроение.

Приехав на остров накануне – и узнав от Робера только не самые лучшие новости о своей стройке, все те же проволочки, те же нестыковки, сильно ее деморализовавшие, – Х задумала устроить для подруг пикник на своем участке. Так она могла освоиться на месте, уже обжить свой дом. Поодаль от стройки, от ее шума, от ее жалкого по причине незавершенности вида, Х выбрала симпатичный уголок в ложбинке, заросший кустарником. Над морем, на солнышке, на лоне природы она тоже, по мере своих возможностей, задаст маленький праздник.

Сначала она показала дом – захламленный, полный ржавых гвоздей, грязи и сквозняков. Одетые по-городскому женщины отпускали всевозможные комментарии и реплики в сторону. Их явно разрывало между восхищением – красотой места, выбором участка, архитектурными решениями – и сочувствием – к трудностям, с которыми пришлось и еще придется столкнуться, чтобы довести предприятие до победного конца, к нестыковкам и затянувшимся работам, – и в щебете этих островитянок-однодневок за удивлением, похвалами, показным участием угадывались неодобрение, скрытые шпильки, зависть и жалость. А главное, недалекость, узость мышления и, в сущности, довольно поверхностные отношения с Х.

– К столу! – пригласила хозяйка, желая положить конец этим светским условностям.

Для завтрака на траве она расстелила настоящую скатерть – такие вышивали цветочками когда-то в приданое; скатерть символизировала стол, центр дома, – разложила на ней столовое серебро, расставила фарфоровую посуду – подруг ошеломила эта пышность, этот аристократизм, каких трудно было ожидать в обычной жизни Х… Она приготовила много изысканных блюд, аперитивы, закуски, жаркое, салат, десерт, принесла хорошее вино. Ни одна из женщин и предположить не могла, какая гостеприимная хозяйка таилась в их подруге… Как будто Х уже принимала гостей в своем доме, праздновала новоселье – а ведь они устроили пикник именно потому, что дом был еще нежилым. Женщины сидели на траве вокруг узорчатой скатерти, гостьи по одну сторону, Х по другую, лицом к ним и лицом к пейзажу, одна, как королева.

Она принимала подруг, но, будь ее воля, предпочла бы лечь на траву, растянуться, расслабиться, подремать, даже поспать, и этот квадрат зелени, ставший одновременно столовой, спальней – и гостиной, и террасой, и садом, в общем, местом отдыха, – Х сделала бы своим миром. Миром крошечным и бесконечным. Где она могла бы вволю мечтать. Она задумалась. Думала о своем строящемся доме и обо всех составляющих своей жизни, которые проносились у нее в голове с бешеной скоростью. Воспоминания, планы, идеи, наития, фантазии, сюжеты мелькали, сплетаясь и расплетаясь – как облака в небе, невесомые, грациозные, гонимые ветром. Облака сгущались, рассеивались, меняли форму, цвет, оттенок. Грозовая туча вдруг испарялась, а едва заметное облачко набухало, темнело, тяжелело, а потом уносилось вдаль и тоже исчезало… Все эти наплывавшие картины убаюкивали Х; она не хотела ничего отслеживать, ничего обуздывать, ничего выбирать. Она была свободна. Сильна. Плыла по течению. Небо, как ни крути, всегда будет голубым. И ее мать, защитница, покровительница, добрая советчица, всегда рядом.

Х спустилась на землю, к подругам, которые шаг за шагом, день за днем – такова сказочная или ужасающая сила социальных сетей – следили за перипетиями и продвижением работ на ее стройке. Они расчувствовались и сетовали на ее горькую долю. И тут, вместо того чтобы подпеть им, Х выдала реакцию, удивившую маленькое собрание: она, замученная и замороченная, принялась утешать подруг, те ведь тоже затевали разные предприятия, иной раз одного порядка, тоже, каждая со своей стороны, боролись с трудностями, разочарованиями, передрягами, на которые так щедра жизнь. Намеками она дала им понять, что знает об их бедах и заботах, и попросила не переживать за нее и не оплакивать ее невзгоды. Объяснила, что проволочки на стройке – это в порядке вещей. Что с тех пор как стоит мир, любое строительство всегда было делом более долгим и затратным, чем ожидалось… Посоветовала им брать с нее пример – и принимать ее за образец. Она справится, в этом нет никаких сомнений, а ее дом уже родился, потому что это именно он позволил им собраться вместе за доброй трапезой, в этом чудесном обрамлении. И их встреча – эти замечательные часы, которые навсегда запечатлеются в душе, – поможет им, именно им, женщинам, приехавшим провести день на острове, утешиться в своих скорбях, своих бедах и жизненных невзгодах.

– Не плачьте обо мне, – сказала им Х, – мне выпало счастье делать дело, конечно, трудное, тяжкое, хлопотное, порой непосильное, но духоподъемное. Плакать надо о вас и о ваших детях!

Власть дома над Х выразилась в этой головокружительной тираде. Женщины приехали, желая – от всей души – отвлечь ее и посочувствовать, а вышло наоборот, это она, Х, утешала их в горестях, которых они сами не сознавали. Да, сочувствие Х было одним из самых неожиданных проявлений власти дома над ней – одним из знаков того, что дом, невзирая на все трудности его постройки, делал ее счастливой, а стало быть, великодушной. И что остальным женщинам, погрязшим в своей поверхностной светской жизни, в своем благополучии, в страхах перед малейшим риском, не выпало того счастья, которое нашла Х, с головой уйдя в дело, преобразившее ее. Нет смысла плакать над горестями этого мира: вот какое общее место хотела Х донести до своих приятельниц. Надо двигаться вперед, созидать, ковать свою судьбу.

Х пригласила подруг на прогулку по утесам, потом проводила их в порт. Они должны были уехать последним паромом, который в это время года отчаливал довольно поздно вечером. Гостьи с ног валились от свежего воздуха, солнца, ветра – а ведь они провели только один день на острове, каково же было бы им прожить на нем жизнь! Женщины прощались, благодарили друг друга. Х осталась на суше, остальные поднялись на корабль. Все разволновались: не столько от этого дня, который они нашли идеальным, сколько от очень странного отношения к ним Х – подумать только, она их утешала! Привыкшие к теплой воде аквариума их жизни в мегаполисе – и на континенте, – горожанки поняли, что их подруга обогатилась здоровым опытом морского простора, соли, ветра – и островов. Она, казалось, жила в ином мире: суждено ли им еще когда-нибудь встретиться?

Х была счастлива. Если голова ее и была забита стройкой с ее заминками, то присутствие подруг помогло отвлечься от забот. Они вместе посмеялись, развлеклись – пусть даже поверхностно, – и это пошло Х на пользу. Ей было легко и хорошо.

Робер в этот вечер пригласил ее на праздник острова. Он предложил ей это без церемоний, естественно, как подруге. Она устала, тоже опьянела от моря и свежего воздуха, но почему бы нет? Х имела привычку ловить удачу, дарованную случаем. Эта вечеринка могла порадовать ее приятным времяпрепровождением, познакомить с теми сторонами жизни острова, о которых она ничего не знала, и помочь – как знать? – завести знакомства. Х никогда за всю свою жизнь не бывала на таких праздниках, но что она теряла? Она была заинтригована, ей стало любопытно, и она от души согласилась.

Это были деревенские танцульки. Обстановка самая свойская. Пришли только люди с острова, все друг друга знали, они хорошо поработали зиму и были счастливы хоть один вечер повеселиться. Обстановка сложилась почти семейная: здесь смешались все поколения, чтобы расслабиться, хорошо провести время вместе. Было душевно.

Х сразу оказалась в маленьком обществе, собравшемся вокруг Робера, – здесь были его родные, друзья, соседи, бывшие одноклассники – все как один островитяне и потомки островитян на протяжении нескольких поколений. Женщины, явно без малейших усилий – то есть во имя самой что ни на есть спонтанной человеческой симпатии – проявили интерес к Х, к ее стройке, к ее жизни. Они ее не жалели и не завидовали ей, но поздравляли: ей посчастливилось строить дом, отыскать один из самых красивых участков на острове, с самым лучшим видом. Они сказали ей, что следили за ее стройкой по рассказам Робера, который принимал свою миссию близко к сердцу, был горд работать с Х и доволен уже вырисовывавшимся конечным результатом. Еще сказали, мол, они счастливы, что Х построила дом на острове, и счастливы, что этот дом построен Робером.

Тарелки с жареной рыбой передавались из рук в руки вместе с бутылками спиртного. Неподалеку оркестр настраивал инструменты. Несколько женщин, сидевшие поодаль от Х, в течение вечера пересели поближе, чтобы поздороваться с ней, сказать, как они рады, что она сегодня с ними.

Как велика разница между отношением этих женщин с острова и горожанок, уехавших на пароме! Китайские церемонии за завтраком и такая осязаемая простота за ужином… Мир состоял из наслоения подмиров, ничего не знавших друг о друге. И острова созидали мир на свой лад, незагрязненный, ни в чем непохожий на мир твердой земли, но такой надежный.

Еще не ощущая себя включенной – такая формулировка была бы преждевременной: включена, не включена, разве такое бывает по заказу? – Х чувствовала, что проходит испытания инициации, постепенно приближаясь к островному обществу. По крайней мере, она надеялась, что идет по верному пути. Впервые за то долгое время, что она бывала на этом краю света, ей довелось что-то разделить – радость, смех, взаимную симпатию – с женщинами острова. Впервые с тех пор, как она была совсем крошкой. До сих пор она не покидала мира чужих острову гостей. Была ограничена уголком – конечно, чертовски привлекательным, пропитанным солнцем и йодом, умилительным до слез, но в человеческом плане пустынным, что было для Х сплошным разочарованием. Дадут ли ей однажды сказать, что она – с острова? А что, если этот славный деревенский вечерок станет началом ее выигрыша? Быть с острова, быть откуда-то: непременное условие, чтобы идти вперед по жизни.

За эти перемены она была благодарна Роберу. Конечно, не без изъянов и слабостей – он даже поссорил Х с Симоном, что было не последним недостатком в данной ситуации, – но все же этот островитянин был потрясающим парнем.

IX

Прошло время. В доме наконец стало можно жить. Ни Х, ни даже Симон не смогли бы подсчитать месяцы и годы, затраченные на поиски участка, суды, проектирование, отсрочки и проволочки; они потеряли счет сезонам, прошедшим в несдержанных обещаниях, трудностях, неувязках, остановках стройки. Сколько времени все продолжалось? Никто уже не знал – и не придавал этому никакого значения. Реально было одно: впервые Х могла пользоваться своим домом. Еще не жить с комфортом, по полной программе, как в мечтах, но, по крайней мере, она могла в нем расположиться хотя бы по-походному. Это был первый шаг. Час славы, и это надо было отметить.

Она действовала так, что в течение нескольких недель даже Робер проявил пунктуальность. Дом родился, оформился. Еще жалуясь на многочисленные недоделки – не было ни одной внутренней двери, не хватало окон, терраса была в зачаточном состоянии, розетки не поставлены… – и не решаясь признать, что имеет дело с человеком особого психического склада, островитянином, Симон примирился с Робером, признавал его старания и ругался только изредка, по привычке; на этом фронте в жизни Х наступил мир…

Еще многого недоставало, но Х могла наконец говорить о «своем доме», и это не казалось преувеличением или фигурой речи. Вот это была радость. Она заказала матрас и переночевала на нем – «дома», впервые. Как будто заклинала судьбу, много месяцев упрямо оттягивавшую этот момент.

К первому обеду, приготовленному в кухне – неукомплектованной, без горячей воды; условия были спартанские, – солнце заливало золотом рабочий стол. Х пустила в ход овощи, которые по дружбе одна соседка – из тех, что были на празднике в порту, – положила ей под дверь в знак приветствия. Какое чудо эти дары, упавшие с неба! И эти женщины, вот повезло! Как будто в своей скромности и смирении – равно как и в своей архаике, почти экзотике, – женщины с острова сохранили соль жизни, то, что современные и экипированные по последнему слову большие города давно упразднили, исконную гармонию, сердечность отношений между людьми, искреннее сочувствие…

Она соорудила из овощей совсем простое блюдо, чтобы сохранить весь их вкус.

– По-моему, ты приготовила лучший обед в твоей жизни…

Комплимент Симона был бальзамом на сердце Х.

В следующие несколько приездов так и жили – по-походному, без всяких удобств, но было славно. За отсутствием дверей приходилось свистеть, пользуясь туалетом. Кашлять и повышать голос, чтобы заглушить непристойные звуки, и смеяться над этим: дом уже выполнял свою миссию, доставлял радость.

Впрочем, изо дня в день становилось ощутимо лучше: цель была близка.

К концу строительства – но есть ли вообще у строительства конец? – Х даже ухитрялась устраивать в доме праздники, отмечать дни рождения, Новый год… В эти дни в доме расставляли мебель, расстилали ковры – в остальное время все это было накрыто брезентом, чтобы не собирать пыль от работ, – доставали посуду – и этого было достаточно, чтобы забыть, что террасы по-прежнему нет, участок завален мешками с цементом, не завезли зеркала – так что невозможно ни побриться, ни причесаться… С того момента, как в нем начали устраивать праздники, при всем его несовершенстве дом входил мало-помалу в чувственный мир каждого и по-настоящему становился семейным домом. В нем создавались воспоминания. Слово «Мария» постепенно стало не только именем мамы и бабушки, теперь оно обозначало место вполне конкретное, счастливое, можно сказать, очеловеченное…

Как-то ночью Х, одна в темноте, смотрела на пейзаж. Взошла луна, почти полная. Остатки стройки исчезли, поглощенные сумраком, и в лунном свете появились очертания острова, его невысокие холмы, бухточки побережья с белой пенной каймой обрели четкие формы, неразличимые днем. Х была счастлива. Ее сердце наполняла радость. Хранительница своего дома, она стояла, облокотившись на перила, над океаном, как на палубе корабля, и на нее снизошло нечто вроде открытия, откровения территории острова – и ее собственного внутреннего пейзажа. Взволнованная, очарованная, она воспарила. Ее охватило незнакомое доселе чувство полноты. Воздух был свеж.

В самом начале работ, когда посыпались трудности, Х говорила себе иной раз, насколько было бы проще построить его, свой дом, на континенте. Ведь и там хватало сельских уголков, тоже тихих, милых, уединенных, красивых уголков, радующих глаз, где наверняка приятно было бы пустить корни, где люди наверняка приветливы – и уж точно не все они бесчеловечны, не все унифицированы, сведены к регистрационным номерам. Она иногда думала об этом и видела перед собой, как во сне, долину, холм, горы, красивый вид, тополя на берегу ручья – в общем, все, что составляет прелесть сельской местности. Но, подумав об этом, она очень быстро возвращалась к острову, к своему дому – настоящему, единственному, взлелеянному так давно и уже рождавшемуся. И другой дом, континентальный, гипотетический, таял, водворяясь в скучный ряд обыкновенных домов, какими полна страна, каких в городах и селах двенадцать на дюжину. Банальные дома в сравнении с прелестями дома на острове… На острове!

Эта географическая реалия, суша, окруженная водой, всегда завораживала Х. И, решив построить на ней дом, она не раз задавалась одним вопросом: почему остров? Какие незаменимые достоинства находила она в нем, какую силу ему приписывала? Ей было здесь хорошо, надежно, безмятежно. Она чувствовала себя под защитой от бед и треволнений. Остров благотворно влиял на нее даже физически. С чем это было связано? Той ночью, под звездами, она оценила чистоту, какую-то незапятнанность, как в пустыне, как в море… Все, чего можно с надеждой ждать от удаленности, от уединения. Как в затерянной хижине, в каюте межконтинентального лайнера, в обители…

Независимо от фактов своей истории, от того, что она могла идентифицировать и назвать, Х, возможно – и неосознанно, – выбрала остров, чтобы избежать этой тревожной данности человеческой судьбы: нас губят наши сильные стороны. То, что было истиной в коллективном плане – группы, народа, нации, – было истиной и в плане индивидуальном. Сильной стороной Х было ее прочное положение в обществе, укорененность в большом городе продвинутого мира, хорошие доходы, культурный уровень. Но они же были и ее слабостью: она чувствовала себя отрезанной от мира истинного, как говорится, мира земли, почвы, еще не совсем обесчеловеченного, и все казалось ей зыбким, словно она парила в невесомости, совсем забыв о первородных жестах, о первородных мыслях, о рефлексах, которые испокон веков структурировали народы и цивилизации и давали силу отдельным людям. Для Х обосноваться на острове ясно выражало намерение порвать со своей обычной жизнью – со стороны завидной, – стремление припасть к истокам, возродиться, зажить по-новому. Не просто, а в диапазоне стихий – бушующего океана, бескрайнего неба, сверхъестественного света, – стать, в свою очередь, женщиной с острова, немного колдуньей и немного провидицей, укорениться. И чтобы море вокруг земли охраняло все это.

Психоаналитики замечали, что по-английски слово «остров», island, произносится как «I land», буквально «земля моего Я», «территория моего Я». В литературе остров был еще со времен античности метафорой человеческой психики и наделялся высокими добродетелями – средоточие всевозможных утопий, идиллической природы, рай на земле, защита и опора, место самых созидательных опытов. Вот почему острова всегда жили в мечтах.

Жизнь Х не была особо сложна, одиссеей ее не назовешь, но, по крайней мере, остров сохранил для нее ту же притягательность, что Итака, к которой стремился герой Гомера. Одна в ночи, она спрашивала себя, есть ли женский род от Улисса. Она понятия не имела. Этот вопрос вызвал у нее улыбку. Что же, этот остров, это прибежище, сама ли она его в конечном счете выбрала, или ее привели сюда, случай ли, судьба ли – то, что в старину называли богами? Как знать? Она вернулась, это было словно символическое возвращение в матричный мир, и ее переполнял покой.

Обычно днем, если смотреть с острова на континент, он то появлялся, то исчезал, в зависимости от времени года, тумана, света, часа. В один и тот же день можно было увидеть его многократно, и каждый раз он таял на глазах. Тот же феномен наблюдался и с континента, если смотреть на остров: он появлялся, порой очень отчетливо, и скрывался в тумане несколько раз в день. В эту ночь из своего дома на вершине утеса Х, блуждая взглядом по морю и по небу, отметила, что не видит континента. Тьма покрыла его, впитала полностью. Его огни утонули во тьме. Он исчез.

Х – мало что об этом знавшая – вдруг подумала о тектонических сдвигах, этих чудовищных силах, которые в масштабе геологических эпох – миллионы лет – подтачивали землю, неминуемо обрекая части суши сталкиваться между собой. Отделяя куски от континентов, эти всевластные силы создали остров, все острова: если только он не вулканический – а извержение по силе, пожалуй, даже превосходит сдвиг, – остров неизбежно является результатом разлома, разрыва, разлуки. И острова – они дрейфуют. Х не удавалось вставить собственную историю в эту геологическую эволюцию, слишком разные были временные масштабы. Сей же час – час глубокой ночи – она наслаждалась свежим воздухом и всеми прелестями острова.

* * *

Драма произошла назавтра после этой экстатической ночи. Занятая хлопотами по обустройству, Х была в доме одна. Вдруг – взрыв. По крайней мере, Х показалось, что она услышала взрыв. Оглушительный хлопок, теракт, бомба. И следом другой звук, тоже оглушительный: шум воды под большим напором дополнил изначальный big bang. Установленный несколько часов назад бойлер разлетелся вдребезги. Вода залила все. Полы и стены, свежую краску, дерево, мебель, ковры, электропроводку. Все затопило, уровень поднялся уже на несколько сантиметров, а поток не иссякал. Подсобное помещение за кухней выплевывало литры, десятки, сотни литров воды. Вода лилась с потолка, где проходили трубы от бойлера. Вода бежала по полу, стекала с деревянных стен, пропитывала диваны, заливала шкафы, промочила одежду, кровати, постель. Катастрофа.

К этим разрушительным потокам Х добавила еще несколько децилитров: она заплакала. Ни на какую другую реакцию она была неспособна. Ничего не понимая в гидротехнике, она не знала, где мог располагаться вентиль, чтобы перекрыть воду, – если таковой вообще существовал, об этом она тоже понятия не имела. Она промокла с головы до ног, оглохла от грохота хлеставшей из труб воды. Была раздавлена ее объемами и масштабом события. И не в состоянии принять какое-либо решение. Что делать? Она была убита, уничтожена. Села на порог прямо в воду и плакала, пока не кончились слезы. Все рухнуло. Спустя несколько долгих минут ей пришло в голову позвонить Роберу. Позвать его на помощь. Он должен знать, как перекрыть воду. Почему это случилось. Он придет. Пресечет ущерб, остановит эти водопады, эти потоки, разрушающие ее дом. Где же ее телефон? Утонул, как и все остальное. Испорчен. Не работает. Придется менять, как и все остальное. Как связаться с Робером? Х промокла насквозь, ее одежду пропитала вся вода острова.

Х отправилась на машине. Никто не знал, где Робер. Она трижды объехала остров, пока не нашла его. Неотступно думая обо всей этой воде, которая тем временем под высоким напором губит дело ее жизни.

Наконец Робер пришел, перекрыл воду и в воцарившейся тишине смог оценить убытки: сотни часов работы – его работы – псу под хвост, все погибло, все надо переделывать. Весь дом полон воды, переделывать действительно надо было буквально все.

Что же произошло? Почему этот аппарат, совсем простой, новенький, лопнул, загубив весь дом? Робер понятия не имел. Х вообще ничего в этом не смыслила. Вместе они дозвонились до компании – с континента, – которая доставила бойлер. Технический специалист явился только через несколько дней. Потом были акты страховых компаний. Экспертизы. К согласию прийти не могли. Был ли аппарат неисправен? Или Робер плохо его установил? Или Х неправильно его включила? Эксперты спорили. Защищали интересы своих доверителей. Это длилось несколько месяцев. Был суд. Значительные издержки. Кто в ответе? Кто виноват? Дело слушалось дважды. Ущерб возместили. Все это время – месяцы переросли в годы – пользоваться домом было запрещено, якобы для уверенности, что «владельцы не скроют доказательства». Тем временем все покрылось плесенью. Все воняло. Все на выброс. Бесконечное уныние охватило Х. Она была подавлена. Дом, жизни в котором она уже отведала, который уже доставил ей радость, пришлось покинуть. Симон обезумел. Он злился на остров.

После стольких трудностей, проволочек, неувязок, изъянов, после выпавших ей солнечных часов в своем доме – в котором она уже начала осваиваться, – в третий раз Х упала с небес на землю, на этот раз с чувством, что у нее не осталось больше сил, что рана смертельна. Она была уничтожена. Из-за какой-то пустяшной спиральки, плохо сработанной или установленной наперекосяк рабочим на другом конце света, ее дом удалялся, становился миражом, невозможным, недосягаемым… Она была готова опустить руки. И очень возможно, на этот раз не смогла бы подняться…

X

Х была одинока – без сил, без помощи, без опоры. Одна на свете. Одна со своим отчаянием. Наедине с собой. Совершенно беззащитная. Жалкая, слабая, почти бесплотная, гонимая ветром и волнами. Потрясенная, растерзанная, помятая. Ощущающая себя физически голой, лишенной одежды у всех на виду – ожидающая самой жестокой, самой унизительной расправы. Обезоруженная, обессиленная, с заживо содранной кожей, одетая только в свое горе. В свою боль. В свой стыд.

Она была одна перед всем миром, перед всей его тщетой, ей не на что было опереться, нечего противопоставить своей беде, не за что уцепиться, некому ее поддержать. Одинокая и голая, без дома – хуже того: она потеряла свои мечты о доме, потому что дом ее был сведен к нулю, уже много месяцев, как ей запретили туда доступ, – без надежды, без планов, без горизонта. Всеми брошенная.

Почему она приехала на этот остров? Почему судьба привела ее сюда, ее, предназначенную этой территории еще до рождения, когда остров выбрала ее мать? Почему она захотела здесь дом? И именно этот дом, на вершине утеса, поручила Роберу? Почему наделила его столькими добродетелями? Почему? Почему? Х терялась в тщетных вопросах. В доводящих до безумия сомнениях. Парализующих. Отупляющих. Зачем жить? Зачем бороться? Зачем противиться судьбе? Упорно искать счастья там, где его нет? Да и просто искать счастья: неужели только оно – залог удачной жизни? Почему ей так остервенело мешают построить дом, свой дом? Почему на нее сыплются неудачи?

Х осталась голой. Ее дом дал ей статус, можно сказать, положение в обществе, наделил достоинством, идентичностью. Все это унесло наводнение в результате поломки бойлера. Лишенная этих знаков отличия, Х вновь стала как все, как самые несчастные и обездоленные на земле, вновь стала маленьким ребенком – разве дети не рождаются голыми, и разве сегодняшние дети, обреченные на ад земной, эксплуатацию, позор, унижение, не остаются голыми навсегда, голыми жертвами всех тех, кем движет только алчность? Она была одна. Она не знала, почему у нее отняли «одежду» – в символическом смысле, – почему судьба так ожесточилась против нее. И кто забрал ее одежду. Кто ее сорвал. Кто, завладев, при случае попользуется ею. У нее только было чувство, что, лишенная всего, она больше не человек. И обречена на гибель перед лицом всего мира, среди других таких же парий, как она.

Так она мучилась сомнениями, когда вдруг другой вопрос – на первый взгляд нелепый – мелькнул у нее в голове: а что, если катастрофа с бойлером была шансом? В трудные моменты своей жизни, под ударами судьбы, в испытаниях Х всегда любила, как говорила она сама, «мыслить иначе». В априори тяжелой ситуации попытаться найти хорошую сторону – «хорошую сторону плохого», еще говорила она, – преимущество, повод надеяться, шагать вперед, строить. Так она справлялась с трудностями. Так попыталась «мыслить иначе», когда не прошла конкурс на должность адъюнкт-профессора и все университетские горизонты для нее закрылись, – эта неудача дала ей шанс поступить в адвокатуру, где она сделала достойную карьеру, а потом продолжить, для обогащения ума, учебу на философском факультете, чего никто от нее не ожидал, – или когда ушел муж, оставив ее одну с маленьким ребенком, или, совсем недавно, когда ей сообщили, что у нее рак: опасность представлялась очень серьезной – что было точно, – а будущее весьма ограниченным – что было глупо. Другие были бы раздавлены, а она пыталась и в этих неприятных событиях узреть что-то позитивное, не жалуясь и не отчаиваясь. Полезный урок. Она всегда пыталась действовать – либо преодолеть препятствие, либо обойти его, найти окольный путь, а то и договориться с ним. Только так – по ее мнению – можно смотреть на мир. По другим углом. Используя силу течения, а не пытаясь ему противостоять.

Очень долго в простоте душевной Х представляла себе дом делом своей жизни. Ей потребовалось много времени и сил, чтобы замыслить его, отыскать участок, довести до конца строительство, сделать его жилым, очаровательным, выразить в нем всю глубину своего существа; сколько же ностальгии понадобится ей, чтобы исцелиться, зная, что пользоваться им нельзя? Научиться обходиться без него? Жить без него – и без плана вновь построить дом? Остров – и ее дом – стали могилой ее иллюзий. Неужели это и есть шанс?

– Почему бы нет? – могла бы возразить она.

Ее близкие знали за ней склонность к мистике, она была немного провидицей, способной на долгие рассуждения о положительных сторонах нужды, о пользе лишений, об очищении. И впрямь она, как школьница, на которую снизошло откровение, всегда держала в голове заповедь философии дзен: «духовное знание придет лишь от жизни без прикрас». А как иначе она призывала бы себя к порядку на всем протяжении стройки? Вот оно что, она имела в виду «духовное знание»!

Чтобы принять решение построить свой дом – и выполнить его, – Х мобилизовала в себе одновременно воспоминания, волю, разум, желания. Это все и рухнуло, когда взорвался бойлер и страховые компании запретили пользоваться домом.

Так не был ли кризис, вызванный невзгодами, – в другом плане, не касающемся дома, – случаем сделать несколько шагов к познанию себя? Возможностью уйти от якобы научного рационализма – который с рождения преобладал над ее интеллектуальной жизнью, – от мерзостей общества потребления – которое притупляло ее фантазию, – чтобы пережить настоящую инициацию? Попытавшись найти чудесное, ужасное и святое в полете облаков, дуновении ветра, силе волн и голосе, что нашептывал в глубине ее души? Не был ли этот кризис шансом попытаться уйти, разумеется, в плане сугубо личном, от законов материализма западного мира, который загрязнил всю землю, всецело подчинив ее алчности, вражде, насилию, анархии? Коль скоро ей не построить себя, построив дом, пусть Х хотя бы попытается стать собой, исцелившись, то есть научившись обходиться без дома…

Х была одна перед всем миром, перед всей его тщетой, ей не за что было уцепиться, кроме крошечного огонька, который, она знала, горел в глубине ее существа – душа ли ее, суть ее души, тайна мироздания, образ или познание Бога? Она была одна посреди пустоты нашего времени, которое отринуло мифы, героические легенды, верования и религии, все, что вело и направляло народы с начала времен и составляло сокровища мудрости и исцеления, истинного мира, как внутреннего, так и внешнего. Эти сокровища женщины острова, скорее всего, сами того не зная, силились сохранить. Наверно, они догадывались или чувствовали, что от этого зависит гармония с глубинами души и наше примирение со всеми сферами живого…

И все невзгоды ее дома как никогда укрепили в Х решимость стать женщиной с острова…

Остаться без дома, без резиденции на острове – хотя Робер любезно предложил ей кровать у себя в уголке, – без средств, со своим отчаянием на виду у всех, раздетой – не было ли это для Х действительно шансом, возможностью освободиться от своих эмоций, особенно – если смотреть в корень – от личной эмоциональной вовлеченности в свой проект дома, вовлеченности, которая, конечно, поддерживала ее много месяцев, но была убийственна – в буквальном смысле слова? Как если бы несчастье с домом обозначило переломный момент в ее жизни. До сих пор у нее было достаточно воли – и иллюзии насчет собственной смерти, – чтобы с желанием совершенствовать свое место в обществе, вкладываться в работу, в семейную жизнь, и чтобы построить дом как символ того, что жизнь удалась. Не началась ли теперь для нее новая фаза, в корне иная, в которой, вместо того чтобы давать гарантии обществу, она стремилась просто быть собой? Это было одновременно проще и ценнее. Побыв всего лишь частицей на орбите чужой системы, не становилась ли она центром новой системы – своей?

В самом деле, авария бойлера положила для Х начало глубоким переменам – можно сказать, целительным, – в ее личности и в ее жизни.

Х приписала этот феномен солнцу. Тому, что алхимики в старину называли opus solis, творение солнца… Она сравнила подспудную, невидимую работу, совершившуюся в ней, с прорастанием зерна, которое происходит глубоко под землей, в темноте и зимнем холоде: это же чудо, которому нельзя ни посодействовать, ни помешать; в одно прекрасное утро – в частности благодаря солнцу – пробьется новенький зеленый побег, обещание высокого растения. Ее нагота напоминала Х, что главное скрыто от глаз.

* * *

До сих пор Х почти не занималась прилегающей к ее дому местностью. Как ни странно, она о ней даже не думала. Годами была сосредоточена на постройке и совсем забыла об участке, отложив на потом цветочные клумбы, посадку кустов и деревьев. Парадоксально, что и говорить, настолько в этой голой местности строение было неотделимо от зеленого ларца, от обрамляющего его сада.

В эти месяцы, когда дом для нее был заказан – двери и окна опечатали, – Х много занималась участком, обдумывала, рисовала, обустраивала, засаживала, превращала в сад. Чтобы заняться садом, так сказать, автономно, ради него самого. И это оказалось очень увлекательно.

Она замыслила свой дом целиком и полностью обращенным к людям – еще не вполне законченный, он так и не исполнил эту функцию гостеприимства и открытости, но Х не теряла ее из виду. Работая над участком, она поняла, что сад еще отчетливее, чем сама постройка, обращен к внешнему миру. Не только чтобы принимать этот мир – сад мог быть местом отдыха или приятных прогулок, – но и чтобы дарить миру прекрасное зрелище природы, заигравшей новыми гранями благодаря труду садовника. Сад мог стать настоящим чудом. Позже она соберет на эту тему еще сотни клише.

Окунаясь в природу, подчиняясь ритму времен года, диктату состава почвы, силе ветров и режиму дождей, Х столкнулась при создании своего сада с ограничениями куда более жесткими, чем при постройке дома. Надо было поладить с географией и геологией, с кислотностью почвы и морским воздухом, смиренно подчиниться их законам, склониться перед их силой, плыть по течению, признав, что не все в ее власти, при любых обстоятельствах. В общем, освободиться от своего «я», от иллюзии, что воля всесильна, – иллюзии, которую поддерживают архитектура и строительство, едва ограниченные сопротивлением материалов, – сдаться, чтобы покориться законам природы – и внутренним проявлениям глубинного «я». И тогда, быть может, после долгого, упорного труда посчастливится, если соединятся силы земли и силы души, открыть за действительностью реальность, онтологический мир за миром видимым, мир разума за миром смыслов. Сад был деятельностью революционной – и спасительной.

Будучи абсолютной самоучкой, Х задумала свой сад так, чтобы он был красив во все времена года, а ухода требовал самого простого, без химических удобрений. Главной ее заботой была гармония. Она хотела возможности пойти куда угодно, в какое угодно время года, и, поворачиваясь во все стороны, любоваться сценами, перспективами, радующими глаз ансамблями. На возвышенности, открытой всем ветрам, на берегу моря это была амбициозная задача. Добиться своего она могла одним только способом: смешать амбиции со смирением. Довериться местной растительности, покориться законам природы. Сад – он вообще из области природы или из сфер искусства, то есть дело рук человеческих? Философы в старину обожали такие контроверзы.

Там и сям, возле дома и поодаль, она создала клумбы, аллеи, перспективы. Копала землю, сажала, сеяла. Изобретала формы и цвета. Мечтала. Она высадила самые разные кусты, с виду естественные, а на самом деле – тщательно подстриженные. Отыскала вечнозеленые виды, и даже с зимним цветением – бесценные для украшения сада зимой. Сад свой она задумала как лабиринт. В нем можно было потеряться – и найтись. По крайней мере, это случилось с ней, когда она его рисовала: она утонула в ботанических идеях и ими же спаслась. Она выработала направление движения, маршруты – которые никуда не вели. Надо было поворачивать, возвращаться назад, опять теряться, искать новый выход. И снова блуждать среди клумб, расцвеченных мириадами цветов, гроздьев глициний, ползучих розовых побегов и порой вдыхать окутывающий вас хмельной аромат перечной мяты и других душистых растений. Заблудиться, чтобы прийти куда? В себя. В возвращенный рай. В свет солнечной красоты.

Однажды, когда она хлопотала в саду, землю полил обильный ливень. Лето стояло долгое: это был дождь радости и возрождения. Х была счастлива. Она подумала, что ее растения и весь сад дождь тоже воскресит.

Пониже дома большая лужа – даже маленький пруд, если ее чуть облагородить, – задуманная когда-то для удержания воды, переполнилась, вышла из берегов и залила участок. Пропитанный водой, он превратился в болото. Почти непроходимое. Топкое. Скользкое. Опасное. Затопленные, захлебнувшиеся, сморщенные от воды растения имели жалкий вид и совсем не были счастливы. Вода застоялась, а потом, через много недель, просочилась под землю, в утес, быстро, одномоментно. Больше речи об этом не заходило.

XI

Вопрос с бойлером был окончательно решен – в пользу Х, – дом приведен в порядок, затем доведен до ума, мебель починена или заменена. Новенький, с иголочки – но с тысячей мелочей, напоминавших о его недавнем прошлом скромной лачуги; казалось, он стоит здесь испокон веков, – дом выглядел прелестно. На него было приятно смотреть и еще приятнее в нем жить. «Без претензий, простой, безыскусный, светлый», как пожелала Х, когда в начале своего предприятия связалась с архитектором. Мария, как все называли дом, казалась особенно приветливой теперь, в окружении пышной растительности, художественно высаженной, часто цветущей, свежей, отрадной для глаз.

Х посчастливилось прожить несколько месяцев в своем доме, провести в нем четыре времени года. Она полюбила приглашать в дом гостей. По большей части жителей острова, но и коллег по работе, бывших коллег, родственников, друзей с континента; она принимала кого на день, кого и на подольше. Всем она хвасталась своим домом – какая терраса, какой вид, какое счастье! – показывала сад – просто чудо, – водила по окрестностям. Вместе они гуляли по острову. Ходили по холмам, по берегу моря, купались. Приезжавшие впервые бывали поражены светом и плеском бьющихся об утесы волн. Особенно в дни сильного ветра и в грозу. Величественное было зрелище.

Так, некоторое время дом жил в оптимальном режиме, той жизнью, которую ему предназначили, безмятежный, живительный. Его хозяевам и их гостям было в нем спокойно и хорошо. Симон, когда бывал на острове, рыбачил, гулял, долгие часы проводил в раздумьях, глядя на горизонт. Х принимала гостей и занималась садом. Так, ни шатко ни валко, текла жизнь несколько месяцев, беззаботная, счастливая.

А потом, однажды утром, в дверь дома постучались представители мэрии: его надо покинуть. Без промедления. Доступ на этот кусочек острова отныне запрещен. «Геологическая опасность», было написано на постановлении муниципалитета, «угроза обрушения». Утес – якобы – обваливался, грозя унести с собой участок и дом со всеми его обитателями. Опасность была слишком велика. Все на выход, быстро.

Какую бы историю ни брались рассказывать на острове, в ней всегда был, даже если его не выводили сразу на авансцену, а то и вовсе будто бы не замечали, главный герой – море. Действующее лицо неизбежно знакомое, близкое – соседи же, – всем приятное: к нему ходили рыбачить, купаться, развлекаться, по нему плавали, его с удовольствием созерцали, в пейзажах оно было прекраснейшим элементом. Но и мир в корне чуждый, отдельный, иной. Враждебный мир штормов, кораблекрушений. И главное, неведомый – архетип неведомого: что мы знаем о море, о его мощи, о его тайных силах, о его глубинах, о его неустанном терпении? Тревожный мир, жуткий мир, полный опасностей и чудовищ, навевающий ужас, мысли о бедствии, о драме, о смерти. Отдельный мир, со своими законами и кодексами, автономный, во всем противоположный мирной и надежной суше, прибежищу «сухопутных крыс», как говорят моряки. Мир, который всегда, во всех культурах и всех мифологиях, символизировал фигуру Другого, иного. Это не случайно: слишком они разные, безнадежно несхожие, мир суши и мир моря. Их судьбы иногда взаимодополняющи, чаще противоположны, антагонистичны, непримиримы. А море – оно просторнее, оно опаснее. За ним стоит вечность.

На море можно смотреть с утра до вечера. Успокаиваться, созерцая его. Любить. Им можно пользоваться, как декорацией для величайших зрелищ природы – восхода или заката солнца, фаз луны, штормов. Можно впитывать тысячу оттенков его цвета, плескаться в нем, играть, барахтаться, одному или с детьми и внуками. Морю наплевать. Разве что время от времени взимает оно свою десятину, неосторожного купальщика, кого-то слабого или самонадеянного – или безумного, или просто невезучего. А то опрокинет корабль, и он тонет, как говорится, спасите наши души – и души канут бесследно в бездны. Пошлет огромную волну, цунами, а то просто опасное течение, – событие колоссальной силы – или подспудное, коварное, злокозненное, – и не даст ни единого шанса тому, кто вздумает ему противостоять, бросить вызов. Оно сильнее. С тех пор как его бороздят корабли, с тех пор как с ним развлекаются, им любуются, море полно утопленников, потерпевших бедствие, блуждающих мертвецов, непогребенных на веки вечные, до конца времен.

Все это пустяки. Всего лишь мелочь, которую море взимает с жителей планеты. Дань за его прелести. Оно еще страшнее, гораздо страшнее. Оно подтачивает континенты, замышляя, из тысячелетия в тысячелетие, разрушить их до основания, раскрошить, растворить, чтобы ничего от них не осталось. Оно никуда не спешит. Время – века, геологические эры – работает на него. И ему все нипочем – даже незыблемость суши, ее якобы мощь, ее прочность и надежность. Безостановочно лижет оно берега, днем и ночью, неустанно, непрерывно, тысячелетиями слизывает со скал ничтожно малые частицы, песчинки, и рассеивает их в океанских глубинах или собирает на приветливых с виду пляжах. Оно точит самые прочные скалы, самые твердые, самые древние камни, разбивает их, уничтожает бесследно. Для этого оно рождено. Никогда не останавливаться. Не давать суше ни мгновения передышки. Найдя трещину – крошечную щелку, невидимую глазу, – оно просачивается в нее и роет туннель. У него есть время. Тысяча лет для него ничто. Тысяча тысяч лет – пустяк. Оно продолбит, проникнет, расширит щель, обточит края туннеля и хлынет, решительное, беспощадное, неотвратимое. Найдет выемку в скале – и непременно зальет ее, превратит в грот, расширит, углубит. Будет биться одновременно о стены и свод, терпеливо в дни маленьких волн, с радостной яростью в сильные шторма. Проникнет в галереи, которые начало прокладывать тысячу лет назад, будет буравить сушу, снова и снова искать трещины, истончать камень, превратится – оно ведь такое изменчивое, такое гибкое – в кирку, в кайло, в отбойный молоток со сверхмощным двигателем. И когда свод грота станет совсем тонким, будет долбить еще и еще, чтобы изничтожить его. Чтобы ливни довершили начатое – святая солидарность соленой и пресной воды, – пока потолок грота не рухнет и не затонет в море, которое унесет его остатки к черту на кулички, далеко в свои потоки, в свои неведомые глубины.

Вот что произошло с участком Х. Тысячелетиями делало море свое дело и вот завершило его: подточенный волнами, размытый ливнями – помните, как водоем для удержания, против всяких ожиданий, вдруг разом опустел? – участок Х должен был рухнуть. Когда? Геологические сроки предсказать трудно. Но, по этим прикидкам, обвал рано или поздно неизбежен. Надо бежать отсюда, и подальше. Чтобы ноги больше не было на этом уголке суши: он в большой опасности.

Симон и Х собрали кое-какие вещи в два чемодана – целая жизнь, целый дом в двух чемоданах! – и закрыли за собой дверь дома, заперли ее на ключ, хоть и не были уверены, что такая предосторожность необходима.

Мэр уговаривал их не переживать. «Вас переселят»: коммуна предоставит им пустующую квартиру директора школы, уроженца острова, жившего в своем семейном гнезде.

Что делать со всем содержимым дома, с мебелью? Никто не знал.

Главное было срочно покинуть это место, съехать безотлагательно – быть может, навсегда. Мэрия закрыла доступ на участок, огородив его металлическими барьерами и красно-белыми пластиковыми лентами, какие натягивают вокруг места преступления. Повесили таблички с надписью «Вход запрещен» и припиской от руки «Смертельно опасно».

Теперь, когда позади были месяцы и годы труда, препятствий, работ, потраченных денег, надежд, после всех этих мечтаний и бесчисленных дел, после такого короткого времени, когда дом счастливо выполнял свое предназначение, невозможно было сделать ровным счетом ничего. Пришлось подчиниться велению судьбы – и, что более прозаично, распоряжению мэра. Съехать. Все было кончено. Земля под домом скоро рухнет… Это конец. Неотвратимый. На табличке с именем Мария какой-то сосед-насмешник – или поклонник Х, ее упорства, ее любви к этим местам, – приписал корявыми буквами «Х ниоткуда, царица острова». Дань уважения? Издевательство? В памяти Х Мария и INRI[5] останутся навсегда связаны.

Вот так. Страница перевернута. Книга закрыта.

Х распяли.

Симон был в ярости. Сначала он пытался убедить себя, что решение мэра основано на спорных доводах. Что муниципальный чиновник, как все его собратья от сотворения мира, решил раскрыть огромный зонт, чтобы защититься от дождя, который еще не пошел, что он ссылался – из боязни того, что только может случиться, – на пресловутый «принцип осмотрительности», и впрямь сделавший весь мир осмотрительным. Симон считал, что народный избранник раздул опасность, представил угрозу более неотвратимой, чем она была на самом деле, и утес, вполне возможно, мог рухнуть, но через тысячу лет, а то и две, что оставляет пространство для маневра. Он хотел удостовериться.

Он обул свои высокие рыбацкие сапоги и спустился вниз, к подножию утеса, чтобы убедиться в существовании пресловутой трещины. Он с трудом шел по кромке воды, прыгая с камня на камень, обрызганный бурным морем, весь в пене, рискуя на каждом шагу поскользнуться или промокнуть. Волны бились о скалы, подтачивали утес и проникали далеко под камень, в глубины земли, а конкретнее, под участок Х. Море прорыло узкий каньон, очень высокий, даже небо было видно; оно накатывало и отступало, заливая эту полость, шипело, бурлило, поглощало все, что попадалось ему на пути, деревяшки, камни, с наслаждением месило их и выплевывало разбитыми, искрошенными, стертыми в порошок. Неутомимая сила волны и пены, череды валов. Буйная сила, подобная кипящей лаве в жерле вулкана.

– Вот, значит, на чем стоит дом! – сам себе заметил Симон.

Да, разве что тюлени созданы, чтобы сопротивляться силам моря, приноравливаться к ним, избегать течений, воронок, острых скал. Море беспощадно. Полно богатств, посулов, соблазнов, полно жизни, но жестоко. И куда сильнее суши: это ведь оно в геологии, как и в геополитике, обладает высшей силой, единственной силой.

Симону представилась плотина на границе моря и суши: шанс помешать волнам довершить свою работу. Идея фараоновская, но осуществимая, прикинул он. Несколько хороших бетонных блоков, чтобы защитить утес, отвести в сторону силу моря. Почему бы нет? Он был готов финансировать эту затею.

Он распространялся об этом, излагал свои планы, приглашал массу людей – Робера, мэра; Х сразу отказалась – посмотреть на расщелину, которую надо было загородить дамбой-плотиной. В конце концов Х отклонила предложение своего гражданского мужа. Она и слышать не хотела об этом титаническом предприятии. Да и сомнительном, по правде сказать: выйдет ли из этого толк? Наверно, ей на роду написано никогда не построить здесь дом. «Свершилось», – скажет она. В отречении была ее сила. Что не помешало ей вопрошать: для чего это одиночество? Для чего эти муки? «Для чего ты оставила меня?» – спрашивала она свою мать, сотрясаемая дрожью на своем крестном пути.

В ответ на эти – гипотетические – планы плотины она высказала Симону только одну простую просьбу:

– Принеси мне воды, пожалуйста, я хочу пить.

В служебной квартире директора школы Х приснился кошмар. Ее дом, рухнувший, унесенный обвалом утеса и затонувший, стал похож на поглощенный морем город, на эти грады из легенд, откуда слышны, говорят, в ночи бурь стоны их жителей. Это ее душа во тьме ночной возносилась от подножия утеса, звала на помощь или призывала смеяться, развлекаться, продолжать жить. Ее голос просил живых не плакать о том, чего больше нет, уговаривал их вспомнить то, что было, и жить счастливо с мыслью о радостных часах в несуществующем доме.

Так могла бы родиться легенда: дом, поглощенный волнами, блуждающий по морю в поисках той, что его построила, чтобы унести ее на руках – руки дома: решительно, легенды все могут себе позволить, создать руки Марии… – унести ее на край света, туда, где не будет ни волн, ни бурь, ни течений, где море всегда спокойно, ласково и благодатно. В изображении рая никогда не было моря, ни на какой широте, нигде: дом Х внесет в историю это небывалое новшество, Эдем, омываемый морем. А потом легенда, в свой черед, через несколько тысячелетий, будет унесена водами океана, и больше об этом речи не зайдет.

Х подумала, что надо бы переименовать тот уголок острова, где она воплотила свои мечты. Как будут называть его отныне? Скала Мертвого дома, мыс Марии, утес Сгинувшего сада? Или бельведер Затонувших грез? Это ее уже не касалось. Пусть другие – грядущие поколения – сами решат.

XII

Х толком не знала – в обмороке она, в коме, в реанимации, более-менее жива или окончательно уничтожена, сражена наповал сердечным приступом, утонула, умерла от разрыва аорты. Она не знала – хотела ли она знать? Была ли способна знать? Она пережила страшный удар, травму всего своего существа, как будто это она, ее тело, ее душа, ее сознание были насмерть сражены морем. Как будто это ее оно веками подтачивало. Как будто это она сокрушена натиском штормов, уничтожена. Разрушена эрозией утеса, подрывной работой волн. Невероятной силы боль во всем теле одолела ее сопротивление. Ей казалось, что из нее вылилась вся кровь, что она сама растеклась, распалась на атомы. Это ли называется агонией? Мертва ли она или почти мертва? Она не знала. Потом этот острый момент рассосался, рассеялся, все улеглось, и она блаженствовала в странном промежуточном состоянии – между жизнью и смертью, между тьмой и светом, – погруженная в незнакомую среду, где парила в невесомости, а ее сознание и чувства бодрствовали.

Она услышала чей-то голос, чистый, ласковый, спокойный – очень близко и в то же время далеко, она не могла бы сказать, мужской это голос или женский, но язык понимала, и голос был ей знаком. «Держись и сохрани свой ум ясным. Не дай поглотить себя страданию. Если чувствуешь отдохновенное оцепенение рассудка, если погружаешься в безмятежную тьму, в успокоительное забвение, не поддавайся. Будь начеку. Те мысли, что ты знала прежде, в их бытность Х, разбегаются. Держи их вместе, не дай рассеяться. Молниеносная вспышка бесцветного и пустого света мелькнет перед тобой быстрее молнии и окутает тебя. Пусть испуг не заставит тебя попятиться и отключиться. Погрузись в этот свет. Отринь всякую веру в эго, порви со своей иллюзорной личностью, раствори свое Небытие в Бытии и будь свободна». Потом навстречу ей хлынуло ослепительное сияние. Была ли то проекция ее души или чудесная заря? От этого первозданного света стало больно глазам. Она растворилась в нем. Дала ему впитать себя, пока не ощутила, что исчезает.

Помимо этого голоса – быть может, в конце концов, откуда Х было знать, всплывшего изнутри ее, из глубины ее сознания, ведь голос смолк, дав ей свой совет, – ее теперешний мир был безмолвен. Из этого мира исходило ощущение покоя, он не был пуст: наоборот, необычайно насыщен и безмятежен. Х могла бы представить себя при дворе римских императоров, где охране как раз поручалось следить за соблюдением порядка и тишины вокруг государя. Тысячи людей были обязаны молчать, и царила тишина, не имеющая ничего общего с тишиной пустыни или безжизненных пространств. Тишина в мире Х не была тишиной пустоты, небытия, смерти, но тишиной обитаемой. В ней угадывалось присутствие людей, которые молчали, душ, которые старались ее не нарушить. То была тишина сосредоточенная, благоговейная – но не пугающая и не тревожная.

Звуки дома, шумы соседей, лай собак, крикливые чайки, утки с островных ферм, моторы, музыка – весь он, гомон обыденной жизни, исчез, словно канул в море. Х была далеко от всего, в уединении, вдали от мира, в другом мире, безмерно огромном. Остался только плеск волн, одна за другой, накатит, отхлынет, неотвязно, непрерывно. Их глубокая и ласковая колыбельная. Была ли то память? Тревога? Сон? Или снова желание?

Х мерзла, так ей казалось. По крайней мере, было искушение вспомнить атмосферу в доме, теплую и согревающую, живую, солнечную. Сказать по правде, мир Х не имел ничего общего с обледенелыми просторами, насколько хватает глаз, полярной стужей, заснеженными горами или острой сушью ледяных степей. Ни даже с чувственным миром прохладных вечеров, которые она помнила в конце лета, когда ужинала на своей террасе. Там, где она пребывала, не было холодно. Впечатление оказалось обманчивым. Жизнь принимала иные формы, была не так пестра, не так радостна. Но, если вдуматься, от нового местопребывания Х исходило странное ощущение: здесь было ни тепло, ни холодно. Эти понятия просто были здесь не в ходу.

Запахов тоже не было в этих краях. Ничего даже отдаленно похожего на то, чем пахло в доме, на острове – в разные времена года, в разное время дня… Запахи кухни – так пахла сама жизнь, праздник, радость, – запахи материалов, из которых построен дом, древесины, леса, окрестных лугов, запахи травы, сада после дождя… Запахи все новые и новые, смешанные, тончайшие, эфемерные, неизгладимые. Все это исчезло. Уступило место бескрайнему межзвездному пространству, безбрежной тишине, вечному покою.

Ее теперешний мир был не враждебным, не тревожным, не гнетущим, но он не был ничем ограничен. Это даже не вызывало головокружения. Здесь было легко, покойно. Постепенно обживаясь в своей новой реальности, Х увидела свою семью, близких, тех, кого любила. Она передвигалась в этом мире благодаря своим пяти чувствам. Ей ясно виделась ее жизнь, те, кто был рядом, ясно виделись ее хорошие и дурные поступки, подсчитанные с помощью белых и черных камешков.

Она обращалась к близким, к каждому из своих друзей, унесенных ветрами на все четыре стороны, и просила их рассказать ей про ее дом. Какой его образ они сохранили в памяти? Что полюбилось им в этой Марии, которую перемололо море, превратило в ничто? Чем, в конечном счете, стал дом в их душах? В воспоминаниях тех, рассеянных по свету, кого Х так приблизила к себе и так любила?

Одному полюбилась его скромность.

Другому его очарование, гармония, краски.

Большинство оценили вид.

Много поклонников нашлось у сада.

Одни вспоминали праздники, которые устраивали в нем.

Другие предпочли долгие дни отдыха и, уже тогда, тишины перед величием пейзажа.

Робер любил в нем мечтать. Как будто этот дом и был лишь кусочком мечты. Мечты в чистом виде.

Симон был счастлив приезжать туда на рыбалку. И еще счастлив, что стал в осуществлении этого дома единомышленником Х и смог вместе с ней провести в нем счастливые дни.

Женщины острова жили воспоминаниями и умели находить счастье в том, что было и прошло.

Женщины с континента были восприимчивы к деталям, к комфорту, к подписям дизайнеров мебели. И эти вечные их пересуды.

Одна девушка встретила там юношу – дети друзей провели день на острове. Это стало началом долгой истории: молодые люди полюбили друг друга, поженились, обзавелись детьми, и все они были более или менее наследниками Х и Марии. Какая удача!

Одному соседу нравился запах жасмина, который доносил до него ветер.

Другая соседка плохо помнила места, но ей нравилась Х. Она говорила, что дом неотделим от той, что его построила, жила в нем и вдохнула в него душу.

Одна мамаша вспоминала свою маленькую дочку. Та сделала там, на террасе, свои первые шаги. Крошечные шажки, шаги гигантские. Как человечно.

Один пастух нашел там свою овечку, она забрела в сад. Он пришел ее искать и, за стаканчиком, поболтал с хозяйкой дома – которая всегда привечала пастухов.

Беренис принесла однажды букет полевых цветов, такой большой, что ее не было за ним видно. Х всегда любила цветы.

Один друг детства запомнил удивительный лунный свет. Он читал стихи и вместе с Х пел песни из прошлого.

Одна коллега приехала к Х поработать над трудным досье: она совсем не видела дома, ничего о нем не помнила, в памяти отложилось только досье.

Одному писателю запомнилось изысканное вино.

Один фотограф сохранил снимок, почти абстрактный: три полосы одна над другой, перила, море, небо.

Один доставщик вспоминал, как трижды привозил один и тот же круглый столик. В первый раз столик сломался в фургоне. Во второй оказался не той модели. В третий раз они с Х для почина выпили за столиком кофе.

И так далее, часами. Все, кто бывал в доме, гостил в нем, жил, знал Х, добавляли свои памятки, свои поправки. Свои эмоции при упоминании о канувшем счастье. Вся жизнь дома, его невзгоды и особенно его счастливые дни, проносились в голове Х. С известием, что дома не стало, сгинула не только постройка, но люди, жизнь, ее жизнь. Рухнул не только дом – рухнул ее мир.

* * *

Она признавала: ее дома больше нет. Мария была для Х элементом ее чувственного, эмоционального мира, как мог бы быть таким элементом лес, любимая гора, знакомый пейзаж – как был им сам остров и тот уголок острова, где она построила свой дом. Неистощимое очарование того, что наполняло сердце при встрече с ним, и было одной из форм счастья. Запертый, запретный, дом лишился своего исконного достоинства, которому был предназначен: большое несчастье, утрата и для него тоже. Надо было бы обратиться к нему, спросить его, что он думал – мог бы думать – о Х и ее близких. Вообразить, как больно и ему, как одиноко. На вершине утеса дом, как Х, должно быть, ощущал себя почти мертвым, уже в ином мире, его чувства и радости стали не нужны, он жил только памятью, смирившись – что есть признак старости, или еще только старения, себе в утешение сказал бы кто-то, – с тем, что живет отныне только в прошлом.

Х, его бывшей хозяйке, если только можно доверять выражению «хозяйка дома», было бы забавно выслушать его откровения. Ведь дому наверняка было известно и то, чего не знали люди. Он был терпелив, внимателен, никого не судил. Он помнил людей, помнил чувства, любовь, нежность, ревность, разочарование, равнодушие, гнев, объединявшие – или разъединявшие – одних и других. Дом знал страхи всех этих людей, гостей и жильцов, их тревоги, изъяны и изломы их характеров – не одни только утесы на острове так хрупки… Он знал, потому что был тому свидетелем, и такое, о чем не говорили, в чем никто никогда не признавался, но что было, однако, в той же мере, что и внешнее – нет, больше, – сутью жизни. О живших в нем людях дом знал все. Можно ли было вызвать его на откровенность? Освободившейся от усталости, забот, неприятностей, от гиперотдачи своему замыслу, скинувшей с плеч тяготы бренного мира, Х показалось – но это была лишь иллюзия, – что она могла бы докопаться до секретов, которые таил ее единомышленник. Какое все это теперь имело значение? Х забывала канувший мир: она была не здесь.

Квартира директора школы характером не обладала. Тесное, без вида из окна, темноватое помещение выглядело функциональным и примитивным. Ни в чем ему было не выдержать сравнения с домом на утесе. Однако Х в ее несчастье стало большим утешением оказаться здесь. Ведь мэр и коммуна предоставили эту квартиру в ее распоряжение, разве не было это знаком – доказательством, – что ее приняли, признали своей на острове? Что она вошла в островное сообщество, что сообщество мобилизовалось, чтобы оказать помощь и поддержку одному из своих членов? Пришлую наверняка спровадили бы на корабль, вежливо, конечно, – «Извините нас, мадам, нам очень жаль, что с вами так вышло, мы ничем не можем вам помочь. Мужайтесь, мадам». Ей сделали бы ручкой, выставили за дверь. А Х окружили заботой, вниманием. В ее беде это был источник радости.

Х оценила заботы, предметом которых стала. В ее горе ей были дороги присутствие и участие соседей, близких – все беспокоились, ела ли она, как себя чувствует, никогда не оставляли ее одну. Иной раз она жалела, что ни минуты не может побыть наедине с собой, в покое, просто отдохнуть. Смерть на острове – бесценное время социальной жизни. В том числе – куда более редкая, чем уход людей, смерть дома. Для Х, такой убитой, такой расклеившейся, что порой ей казалось, будто она сама умерла, присутствие других островитян становилось облегчением, помогало не принимать это чувство слишком всерьез. Превратить тягостный момент в простой срыв, в какой-то мере поверхностный, затмение, но временное. Часы, пронизанные мечтами.

Вымотанная, опустошенная, Х нуждалась в отдыхе, в покое, в одиночестве. Ей надо было пережить свое горе, освободиться от него, очиститься. Потом уже – двигаться дальше. А для этого требовалось время – и тишина. Ей даже не пришлось ничего объяснять: на три дня островитяне оставили ее в покое.

XIII

Это было ночью. Х снился сон. Ветер стих, стояла полная темень, лишь слабенький свет, может быть, даже воображаемый, чаянный, теплился с той стороны, где взойдет солнце. Люди и животные безмолвствовали. Из сада, где она гуляла, доносились приятные запахи – пахло свежими всходами, обещанием урожая, пахло растениями, землей, пробуждающейся поодаль жизнью.

Появилась мать. Чтобы защитить от холода, она закутала дочь в большую шаль, бережно усадила к себе на колени, погладила по голове. Она ласково с ней разговаривала, обнимала, и Х отвечала ей. Сначала улыбками, пожатием руки. Потом словами, отдельными слогами и наконец фразами. Тихим шепотом.

Объятия матери убаюкивали Х. Ей было легко и спокойно. Спала или бодрствовала, она не знала. Просто парила, расслабившись. Две женщины были счастливы встретиться. Мать умилялась, вновь увидев свою дочь, грустила, зная, в каком та состоянии, соболезновала. Х чувствовала, что любима. Забывалась, грезила. Они разговаривали. Снова делились воспоминаниями.

Мать рассказывала о краях, где дома белоснежного цвета. То, отмечала она, что отражает солнце, отсылает к чистоте: белый – знак света, духовности, святости. И благотворно влияет на здоровье – физическое и душевное.

– Мне не понадобилось отражение солнца, – объясняла Х, – у меня были его блики на море, сверкающие, слепящие…

Вспомнился родной дом, дом-мать. Детское ослепление, когда отраженное от стен фасада солнце заливало тени в саду. Х мерещился искусственный свет, прожектор. Это освещение темных уголков, где она играла, казалось ей необычайным.

– Я думаю, – сказала мать, – что твой следующий дом будет белым.

Х возвращалась к своей потере. Какой урок могла она извлечь из этого опыта? С достаточным ли уважением она отнеслась к основным правилам? Обратила ли внимание на знаки, указывающие, что земля – может быть – не хочет здесь постройки? Не была ли чересчур самонадеянна? Не лучше ли было бы, прежде чем строить дом, послушать, поспрашивать, подумать, выждать время, не спешить? Обратиться к владыкам моря и божествам бурь? И не лучше ли был бы по-гречески белый, белоснежный дом? Какие уроки надо ей извлечь из всего этого? А если придется начинать заново? Вечные вопросы. Мать отвечала на все успокоительными словами, подбадривала ее.

Незадолго до рождения зари небо посветлело. Мало-помалу показался сад, обширный, на пологом склоне, засаженный фруктовыми деревьями. Самое подходящее место, чтобы построить дом… Играючи, две женщины стали придумывать постройку именно для этого места, идеал дома. Мечта, фантазия. Мать снова и снова настаивала на семейном доме. Х возражала: если уж надо воздвигнуть дом посреди этого фруктового сада, то почему бы не крошечный дощатый домишко, не вершина ли это скромности и счастья?

Во сне к ней вернулось воспоминание детства. Надо было уйти от поселка и по заросшей кустарником тропе выбраться в центр острова, далеко от всего – в часах ходьбы, казалось детям, от семейных домов, а на самом деле в двух шагах. В густых зарослях мальчишки и девчонки заползали под кусты, где был домик – их домик – у входа в пещеру. Дворец. Рай. Они играли в нем в охотников, в строителей, старались вдохнуть жизнь в свой дом в миниатюре. Х вела себя в нем как настоящая дама. Обустраивала, оборудовала, украшала, напевала и думала, что, когда вырастет, хотела бы дом, похожий на этот. Она смеялась. Во сне – домишко детства превратился во взрослый дом – Х снова стала той, кем была всегда: ребенком. Прилежным и серьезным, беззаботным. В этой постройке, на острове внутри острова, она могла бы сама стать островом… Островом в квадрате, в кубе, помноженным на сто тысяч. Защититься не только от того, что загрязняет континенты, – от этого она окончательно отошла, – но отойти и от шума и всех соблазнов – тщетных, но сильных – жизни в обществе. Домишко, чтобы ожить. Или чтобы просто жить. Домишко! Сон…

Вспышкой молнии Мария напомнила дочери, по-прежнему лежавшей у нее на руках, поэтические – и пророческие – мысли Халиля Джебрана об определении, роли и призвании дома. Мысли, которые успокоят ее, просветлят, дадут ей главное для постройки нового дома. «Твой дом – это твое раскрывшееся тело. Он расцветает на солнце и спит в ночной тишине. Он видит сны. Ты сомневаешься, что он спит? Или что во сне покидает город, устремляясь к лесам и вершинам?»

А потом Мария ушла, на цыпочках вернулась в свою вечность.

* * *

Три дня отдыха, сна, чтобы оправиться от потрясения всего своего существа. Три дня уединения в муниципальной квартире, превращенной в келью отшельника, три дня, чтобы вновь набраться сил, возродиться к жизни. Три дня смерти для общества. Симону Х сказала: мне надо разобраться в себе, понять, где я, куда иду. Он уехал на континент, оставив ее одну на острове. Как в санатории на лечении. Симон верил в Х: он предчувствовал, что скоро найдет ее выздоровевшей.

В воскресенье на рассвете, инстинктивно или по уму, Х охватила неожиданная жажда действия: она решила пойти поплавать. Желание – дать себя окутать морской воде, погрузиться в нее, вытянуться, раствориться в ней и забыться, родиться заново, набраться сил, – действие – плыть, чтобы снова стать хозяйкой своей жизни, не дать себя сломить обстоятельствам. Решение: покориться его воле, действовать. Поднять паруса, держать курс.

Утро только начиналось. Свет был чистый. Небо синее, без единой морщинки, без следа белизны, прозрачное. Апрельское небо.

Она покинула поселок и на велосипеде моментально добралась до далекой от всего бухточки на северном побережье острова.

Пляж был пуст. Х одолело искушение – давний рефлекс – присесть, прилечь, подставить тело благодатному теплу кокона из песка и зелени, ласковому солнцу, сияющей природе. Ночной туман давно рассеялся. Все было ясным, четким. На горизонте ни паруса, ни мачты. На суше никого, ни одной живой души. В небе и на скалах редкие морские птицы подстерегали рыбу – где-то далеко, даже не давая себе труда нарушить тишину. Х долго стояла неподвижно, чувствуя, как воздух ласкает ее, окружает, окутывает, позволяя воздуху, и небу, и природе проникнуть в нее, внутрь, напитать ее благодатью, отдать ей свою силу, свой свет.

Море, умиротворенное, живое, мерно дышало. Х шагнула к волнам, вошла в воду. С пляжа была видна ее мощная спина, мускулистая, крепкая, все ее тело, готовое дать себя поглотить бескрайней воде – не для того, чтобы утонуть в ней, распасться на атомы, а чтобы возродиться, воскреснуть. Крупная спина женщины – солидной женщины, сказал бы Симон, на которого можно было опереться, чтобы двигаться дальше по жизни, – спина широкая, колышимая дыханием, прямая, которая в этот самый момент могла бы послужить моделью для статуи божества. Нагота, иллюстрация к бедности, казалась здесь, под солнцем, роскошной.

Войти в море, поплыть, отринуть силу земного тяготения, пусть тебя поднимут, возьмут на себя. Х испытала наслаждение, вода несла ее, укачивала, расслабляла, втягивала, утешала, поглощала – ее, внезапно такую легкую и текучую. Вода была прохладна, но добра, полна жизни, жизненной силы, до чего же хорошо. Широкая улыбка сияла на лице Х.

Плыть.

Плыть в воде острова.

Плыть без колебаний, размашистыми гребками, одной на свете, под солнцем.

Плыть долго.

Покачиваться на волнах, не тонуть.

Жить. Родиться. Возродиться.

Плыть в счастье. Потеряться – найтись – в остром и таинственном счастье заплыва – совсем непохожем на удовольствие от плавания, знакомое завсегдатаям бассейнов.

Плыть, насколько хватает глаз. Пока не станут неразличимы детали пляжа, пока не сольется полоска песка с зеленой массой окаймляющей его растительности. До самозабвения.

Плыть.

Полное погружение в соки жизни, в воды материнского лона. Тайное соглашение между Х и морем. Любовь – разделенная, взаимная, плодотворная. Обещание: море полюбит, примет, одобрит. Понесет, поведет, поможет.

Х была в реальности ощущений, в море и солнце, но одновременно чувствовала, что принадлежит к иному, параллельному миру, который выше мира обычного, самодостаточному и суверенному. Вознеслась ли она, поднятая водой, в горние выси, или это небо, окутав землю, даровало ей свою божественную чистоту? Х плыла. Бесконечно. Прямо вперед. Насколько хватало глаз. Плыла, не спрашивая себя куда. Отдавалась течениям, доверчиво, счастливо, легко. Плыла к новой жизни. Охваченная чувством полноты. Ее жизнь была здесь. Она стала островом. Крошечным островком в открытом море у берегов большого острова. Сияющим. Живым. Подвижным и беззаботным. Остров несло море, гнали течения, лизали водоросли. Остров. Сам по себе далекий мир, реальный и насущный. Душа мира. Потерянный и обретенный рай, вечно чаянный. Она плыла к горизонту – вот он, на расстоянии гребка, – плыла к дальним далям, к возможному счастью, к себе, внезапно рожденной солнцем и морем, своим телом, рассекающим волны. Она плыла к своей мечте. К острову, где найдет себя, уединится, даст жизнь другим мечтам. Плыла. Впускала мир в себя, чтобы стать миром.

Долгий, бесконечный заплыв.

Искристость брызг, мерцание пены.

Запах йода.

Солнечные искры. Ослепительные, радостные. Пьянящие.

Чудодейственный заплыв, отмывший Х – от всего, от нее самой, – вернувший ее к жизни – и к острову.

Игры. Всплеск радости.

И пляж благих решений, где, обессиленная и сияющая, омытая, свободная душой и телом, Х вновь ступила на твердую землю.

Вода крещения, очистительная, животворная.

Босые ноги. Соломенная шляпа.

Обещания.

Благословенное время.

XIV

Возвращаясь с пляжа, Х встретила Робера. Верный своей любви к старью и антиквариату, он шел к Эммаусу. Он был рад видеть Х: она не давала о себе знать, и ее исчезновение его беспокоило.

В эти дни два света – неразделимых – озаряли события на острове. Тревожный свет, жутковатый и трагический, свет Страстной недели и Крестного пути. И чистый свет весны, возрождения после смерти, с ее разрушительно-веселым хаосом, ведь всякая смерть – возвращение: солнце умирает каждый вечер и каждое утро воскресает.

Эти два огня зажгли в Х настоящую страсть – к избранному острову, празднику чувств, эмоций и треволнений, – и даровали подлинное воскресение – чудом осязаемой любви, наконец-то конкретизированной, всеобъемлющей, истинной любви женщины к земле – и, надеялась она, земли к женщине. Любви, которую она с тем же успехом, но в иных формах, могла бы выразить в чуде плотских наслаждений и высокой ноте эротизма. Эта страсть свершилась на острове, в сокровенности природы, среди весенних ливней и внезапных перемен погоды, когда окна, исхлестанные дождем, дрожат от ветра и струй воды, а пригревающее уже по-летнему солнце вдруг сменяют темные тучи. Глубокая страсть к земле, в которой Х, точно дерево, хотела пустить корни и оставить след.

Чувствительность, глубокое чувство – пусть даже подавленное, – хроническая одержимость островом, сила преодолевать препятствия: Пенелопой ли, Калипсо, в Х было все, чтобы стать героиней. Терять ей было нечего: она могла принять любой вызов. Прощупать все надежды, отправиться на поиски своего золотого руна. Выстроенная испытаниями, своим домом, островом – своей любовью, – отмытая, мускулистая, укрепленная долгим заплывом, она могла взойти к высшей форме человеческой жизни, к царственности. К жизни солнечной, и чистой, и прекрасной.

Теперь, когда Х знала, кто она есть, возможно было все: она могла даже повесить свою жизнь на звезду – на все звезды. Ее лицо озаряла чудесная улыбка, походка была упругой, решительной.

Робер заговорил о доме при маяке. Маяк автоматизировали, и муниципалитет больше не использовал помещение смотрителей. Это Робер выдвинул идею, что мэрия могла бы предоставить просторную постройку в распоряжение Х. Он предлагал поговорить об этом с мэром, его другом. Принимал задачу близко к сердцу. Само собой, он поможет Х там устроиться.

В этом несравненном островитянине, образце легкомыслия, креативный мастер – артист, если говорить высоким штилем, – и человек были едины. Остро все воспринимающий, лукавый, немного маг, по крайней мере волшебник – здесь проводник из смерти в жизнь, – он функционировал наитиями, вспышками. С одного взгляда на Х ему открылось сокровенное – или осенила благодать, – и он разгадал в ней, говоря словами Конфуция, «неуловимое начало первого шага». Женщина хотела жить. Торжествовать. Он подарит ей свою энергию, станет ее учеником, поможет продолжить ее дело. Поможет не сойти с верной дороги, ведущей на восток – где восходит солнце, встает день, – к воскресению. Легкий на подъем, способный разглядеть, что не так – он был еще и незаурядным механиком, – он поможет Х наладить и ее новый дом, и остров, и мир. Позитивно настроенный, компанейский одиночка, гибкий упрямец, нежный, порой грубый, уверенный и беспокойный, ни совершенный, ни добродетельный, сплошной парадокс, раздражитель и магнит: чем был бы для Х остров без Робера?

* * *

Через несколько недель, вернувшись на остров, Симон удивился происшедшим с Х переменам. Ему хотелось ей сказать – но он удержался, это прозвучало бы глупо и бессмысленно, – что он ее не узнает. Будто бы в глубине своего существа она стала другой, можно сказать, другой женщиной, будто бы, по образу и подобию цветов, превращающихся в плоды, она пережила метаморфозу. Быть может, Симон никогда не видел свою подругу такой, какой она была, или просто не постигал, какой она была на самом деле. Был ли тому причиной ее новый дом? Возобновленные отношения с Робером, чему способствовал ремонт? Не раз Симону думалось, что он едва может до нее достучаться. Что с трудом ее понимает. В ее разговорах – это было ново – исключительно остров был предметом и сутью: в искусстве, философии, политике речь шла только о нем. Одержимость. Любовь. Это преображение было наверняка бессознательным, но в то же время не без умысла: Х держала в уме, углубляясь в реалии острова, приблизиться к некой абсолютной истине, из которой мог родиться совершенный расцвет. Он отнес это на счет влияния территории: Х превращалась в настоящую островитянку.

– С тех пор как мы снова встретились, я столько наблюдаю за тобой, что мог бы защитить диссертацию по островитянству.

– Чему-чему?

Х откровенно удивилась, услышав этот неологизм. Чтобы скрыть одолевший ее смех, она напустила на себя серьезный вид.

– Островитянству, этим словом я предлагаю обозначить совокупность культурных черт жителей островов или принадлежность к островному сообществу.

– Ты думаешь, что острова…

– Я не думаю, я наблюдаю…

– И к чему ты пришел, господин антрополог?

– Я пришел к выводу, что острова полны тайн и что люди на них со временем начинают себя вести порой неопределенно…

– Например?

Профессор, картезианец, заинтригованный привязанностью Х к острову и не понимающий ее желания забыть остальной мир, чтобы стать только островитянкой, Симон много читал, долго расспрашивал бывших коллег, пытаясь провести параллель между чертами характера и нравами островитян и других людей. Это его тем более увлекло, что он находил у своей подруги общие особенности, подмеченные на других островах и, с вариациями, на всех островах планеты. Он отнюдь не претендовал на то, чтобы с островов – и островитян – набросать универсальный портрет, но полагал, что сможет вывести закономерность, которую назвал закономостровов.

– Главная характеристика острова – его уязвимость. Кому, как не тебе знать, в каком небезопасном положении находится остров… И нам еще повезло жить в мирные времена, не боясь иностранных притязаний и пиратских набегов. Это определяет поведение, суть островитян, их взгляды на жизнь: страх, опасливость, недоверчивость, подавленные страсти, трудность построения иных отношений, кроме эмоциональных, насилие, пессимизм, фатализм… Угрожаемое положение острова может стать причиной у островитян инстинктивного страха перед жизнью. Часто отмечалось, что они замыкаются в себе, предпочитают уединение, сами превращаясь в остров, довольствуются малым, ограничивая свое общество семьей, кланом, к которому принадлежат, ибо группа обеспечивает им безопасость.

– Ты меня пугаешь. И везде одно и то же?

– Угроза извне и страх везде оборачиваются иллюзией, что островитянство будто бы является привилегией и силой, тогда как на деле оно – лишь источник беззащитности и слабости. Все черты – непонятные, привлекательные, обескураживающие – островной ментальности отсюда: люди, трудные для понимания, хитрые бестии, одновременно боязливые и отважные, страстно влюбленные в свою землю, замкнутые в себе, притаившиеся внутри своей группы. Все самодовольное, высокомерное, надменное, агрессивное отношение к другим отсюда. Такая форма безумия.

– И какой ты из этого делаешь вывод?

– Я не знаю, переживут ли все эти микромиры всеобщее обезличивание, навязанное глобализацией, интернетом, социальными сетями, туризмом. Не знаю, будут ли завтра еще острова.

– А что, если острова – будущее человечества? – спросила Х.

И добавила, что эта надежда может стать достаточной причиной, чтобы окончательно сделаться островитянкой и защищать острова.

* * *

Впервые я услышал о Х, когда гостил на острове у друзей. Дом у маяка превратили в музей, управляемый одним фондом. Это был фонд, посвященный островам – и, в частности, этому острову, на котором он родился, – островной культуре, потеплению климата и другим опасностям, которые угрожают землям, окруженным водой. В одном зале было представлено дело жизни основательницы, Х, живо реагировавшей на эти угрозы, особенно подрывную работу моря, становящуюся все опаснее из-за подъема вод и усиления штормов.

Мои друзья, хорошо ее знавшие, описывали лучезарную женщину. Каждый раз, встречая ее, они, по их рассказам, поражались свидетельствам жизни уравновешенной, расцветшей, сросшейся с землей и светом острова. От нее, вспоминали они, исходила сила, стойкость, умиротворение. Женщина на голову выше всех, знающая, откуда она пришла и куда идет. Нашедшая свой путь.

Одно из нежданных преимуществ островного положения кроется в любви к земле. Как и всякая любовь, любовь к острову может, на выбор, стать западней, заточением или же подарить радость – которая осчастливит и сделает легче, свободнее, лучше. В тот вечер, когда я посетил дом у маяка, остров и мыс, где Х пыталась возвести свой первый дом, казались чудом, залитые нежным солнечным золотом. Минуты красоты и благодати. Молитва.

Дом у маяка, окруженный изгородью, был большой, совершенно белой постройкой. Просторный, но Х занимала в нем только одно довольно маленькое помещение под крышей, где нашла свое убежище. Ей открывался просто исключительный вид на море и остров, потому что квартира выходила на потрясающую террасу, балконом нависавшую над утесами, – панорама была почти такой же обширной, как с маяка. На этой достойной пророчества вышке, самой дальней точке острова, выдающейся в море, Х любила дышать небом и наполняться безбрежным светом. Изнутри тоже целиком белый, дом был обставлен строго, можно даже сказать, по-монашески, не будь он просто островным, под стать аскезе – и легкости, – к которым принудили Х обстоятельства.

В доме было еще две или три квартиры, именуемые «для ученых», которые Х, говорят, предпочитала называть «гостевыми»: их почти постоянно занимали друзья. Были еще большие залы – одни для встреч, другие для выставок.

Мои хозяева рассказали, каким счастьем было ремонтировать и обставлять этот дом. Как в считанные недели Х стала царицей весело гудящего улья, как ей удалось, благодаря своему энтузиазму и организаторским способностям, вдохновить команды мужчин и женщин с острова, пришедших ей на подмогу, как первым помог Робер. Как он стимулировал ее энергию, поддерживал в ней жизненную силу, свежий взгляд, желание, стараясь, по своему обыкновению, разделить и облегчить бремя.

Робер делился очень своеобразным впечатлением: в деле жизни Х, доме, говорил он, было что-то органическое, он лучился энергией, нес в себе свою собственную силу обновления. По крайней мере, так, когда он там работал, ему казалось. Дом у маяка был живым существом, душевным, компанейским. Робер говорил, что этим он обязан образу мыслей Х, ее всегда бодрствующему разуму, ее воле и неустанной деятельности. Для Робера это был факт: Х находила удовлетворение только в действии. Он гордился – и был счастлив, – что смог ей помочь, и сегодня, когда ее уже не было в живых, дом превратили в музей, в учреждение, призванное жить долго и на протяжении всего года привлекавшее гостей, заостряя их внимание на опасностях, грозящих островам и островитянам. Остальные жители острова тоже гордились этой достопримечательностью, созданной их руками: символически дом у маяка стал их общим достоянием.

Х вложила в проект фонда все деньги, которые после катастрофы дома – и долгих месяцев юридических битв – выплатили ей страховые компании. Этот фонд стал делом ее жизни. Держать в курсе, привлекать внимание, генерировать идеи и создавать произведения искусства, объединять, мобилизовать энергии – она хотела всего этого вместе. Поставить острова – и свой остров – в центр мироздания. Сохранить многообразие мира. Его пестроту. Его человечность.

Робер помог ей отреставрировать дом, но порывом создать Фонд защиты островов она была обязана Симону. Это он, своей любознательностью, своим добрым отношением, своим терпеливым присутствием в ее жизни, показал Х, что ее любовь к острову – не просто каприз женщины, пожелавшей вернуться в детство, в места своих каникул, нет: ее любовь к острову связана еще и с темой в высшей степени политической – и нравственной. Острова – хранилище мира. Пространства – и биотопы, – которые мы должны беречь, охранять, защищать. Ради красоты этой жизни и чести ею жить. Ради спасения мира. И здесь было что передать ученикам, которых можно найти во всех слоях общества, на всех широтах.

– Спасение мира через острова, – думалось Симону, – кто бы мог представить, что мы к этому придем…

Когда я зашел в фонд, там были объявлены два научных коллоквиума: «Эстетика острова как парадигма концепта Dasein у Хайдеггера»; «Изгнание и образ изгнанника (символические размышления о его психике и утрате корней)». В эти дни проходила и выставка – одна из задуманных демонстраций для опроса, согласно пожеланиям Х, тех, кто проявляет интерес ко всем формам культурного выражения, – под названием «Остров и Женщины», с любопытными вариациями на тему французского слова «île» – остров, которое могло бы быть женским родом от местоимения «il» – «он»[6]. Выставку дополняли приглашенные художники и писатели, съехавшиеся, чтобы подальше от кипучего мира поработать над темой – поистине неисчерпаемой – острова, островов. Чтобы в покое дома у маяка создать новый рай на земле.

У фонда-музея было много посетителей, объединившихся в деятельную ассоциацию, ратующую за дело островитян и поддержание памяти – можно даже сказать, культа – Х, ставшей кумиром всех друзей островов.

После смерти прах Х был развеян над утесом, где она расположила свой безвременно ушедший дом, в том самом месте, ставшем символом угрозы всем островам мира. Привлекая внимание к этой угрозе, Х ратовала за всю землю, за спасение планеты. «Мой поиск, – много раз утверждала она, – это поиск счастья для всех». Ее судьба свершилась.

Сноски

1

Герой рассказа Германа Мелвилла «Писец Бартлби». – Здесь и далее примеч. пер.

2

Mon repos – мой отдых (фр.), bella vista – красивый вид (ит.).

3

Архитектурный термин, буквально: «солнечная палуба» (англ.).

4

В глубине души (ит.).

5

Iesus Nazarenus Rex Iudaeorum – Иисус из Назарета, Царь Иудейский (лат.), надпись, фигурирующая на многих изображениях распятия Христа.

6

Непроизносимое «e» на конце слова является во французском языке показателем женского рода.

Content

Робер Колонна д’Истрия
Дом

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Сноски