Луиза Мэй Олкотт

Маленькие женщины. Хорошие жены

Louisa May Alcott

LITTLE WOMEN. GOOD WIVES

© Матвеева А., перевод на русский язык, 2024

© Сумм Л., вступительная статья, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Искусство понимать девочек, или Сила женщины

Первую книгу знаменитой тетралогии Луиза Мэй Олкотт написала по настойчивому и совершенно не радовавшему ее требованию издателя. Каким-то образом тот угадал, что не имевшая детей и по тогдашним понятиям уже почти потерявшая шансы выйти замуж тридцатипятилетняя писательница, лихо закручивающая на продажу приключенческие сюжеты, сочинит удачную книгу про девочек. «Про девочек! – возмущалась Луиза. – Я ничего не знаю о девочках!» И правда, мало того что у нее не было собственных детей, лишь двое племянников – у Луизы не было того опыта, который кажется естественным любому человеку XX–XXI века: она не училась в школе, то есть не наблюдала разнообразные типы сверстниц в разных ситуациях и на разных стадиях взросления.

В Америке XIX века учеба в школе еще не общеобязательна, хотя вполне ожидаема для детей из более-менее «приличных» семей, причем школы в маленьких городах не делились по признаку пола, мальчики и девочки сидели в одном классе – вспомним Тома Сойера и его ухаживание за Бекки. Да и в воскресной школе Тому представлялись возможности для «козыряния», и немножечко – в самой церкви. В жизни Луизы ничего этого не было – ни общеобразовательной школы, ни воскресной, ни даже церкви. Причиной тому были родители, в первую очередь отец.

Эймос Бронсон Олкотт, выходец из бедной фермерской семьи и самоучка, в двадцать четыре года бросил душевредную работу разъездного торговца и занялся преподаванием. В 1834 году (ему тогда было 35 лет, недавно появились на свет две дочери, будущая писательница и ее старшая сестра) отважный Эймос открыл собственную начальную школу, основанную на «принципах и методах воспитания малышей», каковые принципы изложил в опубликованной за свой счет книге. К этим методам относились отказ от телесного наказания и подробное исследование «сердца и совести» провинившегося – как мы это видим и в книге Олкотт. Такие новшества смущали родителей, примерно как нынче смущают уроки о правах ребенка, однако напрямую в семейные дела учеников мистер Олкотт не вмешивался – это было против его убеждений, – а стерпеть, что учитель не применяет розги и линейкой по рукам не лупит, еще как-то можно. Вскоре, однако, мистер Олкотт вздумал беседовать о Евангелиях, опубликовал еще одну книгу, и на том его школа была закрыта.

Любопытная, конечно, ситуация. Никто не возражал против того, чтобы все предметы в начальной школе вел человек без диплома, даже без аттестата. И в том, что он преподавал также Закон Божий, не было ничего странного – учитель в «Приключениях Тома Сойера» тоже не производит впечатления образованного человека или ревностного христианина (зато телесных наказаний не чурается). Но преподавание должно было подчиняться определенным правилам: учитель представлял собой нечто вроде говорящего учебника, органчика. Задача за задачей, письменное упражнение за письменным упражнением; религия как предмет – заучивание наизусть стихов Библии (помните разноцветные билетики, неправедно накопленные Томом?) и знание назубок основных персонажей и сюжетов. Попытка Эймоса Олкотта обсуждать с малышами Священное Писание – толковать его смысл, применять к повседневной жизни – наткнулась на отпор с обеих сторон: консерваторы разглядели вольнодумство и развращение юных умов, а сторонники либеральных ценностей не поняли, с какой стати детям навязывается определенный взгляд на религиозные вопросы. Так школа в 1840 году и закрылась, восьмилетняя на тот момент Луиза осталась внутри исключительно домашнего образования, и уж никто не возражал против привлечения христианства в воспитательных целях и толкования его на всякий лад: по сути, и «консервативные», и «либеральные» критики Олкотта-проповедника отстаивали один и тот же сугубо американский принцип – право каждого «читать свою Библию».

Типично для любой книги того времени: персонажи со всей очевидностью христиане, они цитируют Священное Писание и одну-две общеизвестные наставительные книги. «Путешествие пилигрима» наиболее обычно, влиятельно его присутствие и в «Маленьких женщинах». (Но сразу скажем, что обычные книги тут тоже любят, и каждой читательнице пример – Джо, которая с толком заедает яблоками сладкие слезы «над вымыслом».) Без такого бэкграунда, без понимания этих людей как христиан, причем христиан практикующих, то есть помнящих о своей вере в делах каждого дня, в отношениях, поступках и оценках, едва ли мы прочтем книги Олкотт вполне верно. Это «прошивка», персонажам совершенно не обязательно декларировать свои убеждения на каждом шагу – декларации только испортили бы книгу.

Но к какой именно ветви христианства принадлежат персонажи «Маленьких женщин»? С уверенностью можно сказать лишь, что не к католикам и не к одной из ярко выраженных групп, где религия сливается с образом жизни, – не мормоны, не амиши, не квакеры. В книге Луиза Олкотт сравнивает старших сестер с молодыми квакершами, поскольку они чрезвычайно скромно и опрятно оделись. Сравнение как раз указывает на неполноту совпадения – зачем сравнивать одно и то же. Запрет на роскошь и на спиртное, обязательность дел милосердия (регулярных, а не просто по зову сердца) – известные признаки квакеров. В семье Марчей действуют те же правила, но «без фанатизма». У них принято одеваться неброско, избыточная роскошь знакомых девиц не то чтобы осуждается – нет, ни в коем случае не осуждается, – но понимается как то, чему не следует подражать. При этом украшения в меру, пояс, кружевной воротничок, новые перчатки необходимы даже с точки зрения матери семейства, которая ограничена лишь скудностью средств. В доме не держат алкоголь, однако тот факт, что шестнадцатилетняя Мэг выпила в гостях шампанского, не вызывает сакрального ужаса. Девушка раскаивается и в том, что выпила, и в том, что согласилась нарядиться в платье, предложенное из жалости богатой подругой, и в том, что флиртовала – поскольку в совокупности ее поведение на вечере сводится к тому, что Мэг не была самой собой, она завидовала, она притворялась, тянулась к той жизни, которая вовсе не предназначена для нее и в которой она не может быть счастлива. Ключевое в ее раскаянии – страх утратить понимание себя, а значит, и возможность счастья. К главной теме книги – быть собой, чтобы стать счастливой – мы еще вернемся. Пока важно отметить, что в вопросах употребления алкоголя мистер и миссис Марч придерживаются близких к квакерам взглядов и предпочитают воздержание, но не смотрят на человека, пригубившего спиртное, как на погубившего себя грешника.

Более того, вино вполне допустимо как средство, укрепляющее силы больных. Забавный казус: на свадьбу Мэг богатый сосед Лоуренс дарит вино. Однако на столе это вино не появляется: две-три бутылки высшего сорта мистер Марч припрятал в качестве лекарства для младшей, хворой дочки, а остальные миссис Марч забрала в госпиталь, где помогает как волонтер. В нашем доме, строго заявляют супруги, вино подаваться не будет, особенно оно пагубно для молодых людей, которые могут углядеть в винопитии некое молодечество. Но как видим, Лоуренс, хорошо знавший супругов Марч, не догадывался, что исключение не делается даже в день свадьбы. Понимая, что люди они очень небогатые, хотел сделать подарок и уместный, и не задевающий ничьих чувств. Супруги Марч тоже проявляют своего рода деликатность и вместе с тем уверенность в высшей правоте, когда не отвергают дар, но тут же перенаправляют его тем, кому нужнее. Собственно, и знакомство Марчей с этим соседом началось с того, что мать и дочери отдали свой скромный рождественский ужин многодетному семейству немцев-иммигрантов, а старик Лоуренс, узнав об этом, накрыл для них «настоящий» рождественский стол. Может, и поэтому Лоуренс не удивляется и не огорчается из-за исчезновения вина. Не огорчаются и дочери – старшая, невеста, и вторая по счету, Джо, альтер эго автора. Но тихий юмор, высвечивающий своеобычность отца и его не всегда светские поступки, в эпизоде ощутимо присутствует.

А для помнящих евангельскую историю (ее хорошо знали и первые читатели «Маленьких женщин», и несколько следующих поколений) этот поступок – инверсия брака в Кане Галилейской: Иисус превратил воду в вино, чтобы не иссякало свадебное веселье. В книге, на самом деле, немало таких моментов, когда старшие Марчи поступают как искренне верующие, смиренные, сострадательные, стремящиеся к совершенству люди, но Отец Небесный, или, как они часто называют его, Друг, в подобной ситуации проявлял большую широту взглядов. И может быть, такое трогательное несовпадение – один из источников притягательности «Маленьких женщин». Ведь и девочки Марч, каждая на свой лад, стремятся к совершенству, и именно в этом стремлении совершают самые обидные ошибки, а порой и действительно проступки.

Так и поведение Мэг в гостях, когда она выпила и накрасилась, завидовала и кокетничала, объясняется не подростковым бунтом, а желанием совпасть с той, кем она себе видится, – красивой, привлекательной для женихов, в перспективе удачно выйти замуж, стать обеспеченной молодой леди, носить все эти наряды по праву, в соответствии со своим статусом, внешностью, представлениями о себе, общепринятыми понятиями о счастье. Так и самая младшая, Эми, стремясь быть всеми любимой и опять-таки соблюдать правила своего социума, выпрашивает у Мэг четвертак и покупает две дюжины лаймов – модное угощение в ее школе. Быть любимой и не быть в долгу («все» угощают одноклассниц лаймами, а Эми ест чужое и никак не принесет свое) – вполне благие желания, причем как раз для этой девочки органические, это ее основная мотивация, как сказали бы нынче психологи. На миг она оказывается самой популярной ученицей в классе, может вознаградить верных, а врагиню заставить глотать слюнки. Увы, за свой куда менее предосудительный поступок бедняжка Эми поплатилась горше, чем Мэг – за свой: учитель ранее запретил приносить в школу это лакомство и теперь заставляет Эми собственноручно метать лаймы в окно (к ликованию местных оборванных детишек, вот и еще одна мягкая насмешка над делами милосердия и необходимостью отдавать самое желанное тем, кому хуже), затем лупит бедняжку линейкой по рукам и оставляет до конца урока стоять перед классом, как у позорного столба. Показательна реакция матери: она немедленно забирает девочку из школы, поскольку считает и унижение, и физическое воздействие недопустимыми. Однако дочку она бережно подводит к пониманию, что нарушить запрет учителя, пойти на поводу у желания нравиться – неверный выбор. Внутри «надежного места» (по сути, Луиза Олкотт предугадывает один из важнейших психологических и педагогических терминов, востребованных и в наше время) Эми получает возможность присмотреться к себе и к требованиям мира и к тем основам, на которых строятся отношения. Событие, которое могло обернуться травмой, с помощью доверительного разговора превращается в точку роста. И мы увидим, как вместе с Эми будет расти и ее способность уважать правила, не раболепствуя, быть приятной и принятой, но не поддаваться соблазну покупной популярности. А когда Эми вырастет, обнаружится, что она способна критически оценивать поступки и мотивации близких, проводить такой же разговор – столь же прямо и терапевтично – и вырастить себе «хорошего мужа», как ее мать вырастила «хорошую жену».

Некоторые взрослые люди, особенно те, кто познакомился с «Маленькими женщинами» в кино (с начала XX века чуть ли не каждые десять лет снимается новая версия), взяв в руки книгу, разочарованно тянут: «Ой, да тут нравоучения». Понятно, что в фильме передать ценности и труд выбора очень сложно. Приятно посмотреть на красивых, неунывающих девушек, находящих всяческие способы заработать – в книге шестнадцатилетняя Мэг уже служит приходящей гувернанткой, а Джо – компаньонкой придирчивой двоюродной бабушки; все неустанно шьют, помогают матери с непростым хозяйством XIX века; чуть повзрослев, и Джо своим пером, неугомонной фантазией начнет пополнять семейный бюджет. Неприукрашенная реальность – Луиза Олкотт перепробовала чуть ли не все доступные в ту пору женщинам профессии, в том числе и портнихи, не сумела разве что осуществить мечту и основать школу, с головой уйдя в писательство. Служила она и санитаркой в госпитале, когда разразилась Гражданская война – семейство Марч примерно на пятнадцать лет моложе своих прототипов. Мы застаем девочек Марч в начале Гражданской войны, в 1861–1862 годах, Мэг шестнадцать, а Джо пятнадцать лет. Луиза Олкотт родилась в 1832-м, ей было к началу войны уже почти тридцать, сестра на пару лет старше. Санитаркой она прослужила недолго, заразившись тифом. Считается, что последствия этой болезни и лечения препаратом ртути ослабили здоровье Луизы и в конечном счете привели к ранней смерти в 1888 году. Но было у этого опыта и другое последствие: Луиза написала книгу на основе своих писем из госпиталя. И еще одну: о поисках работы и обретении самостоятельности. Эти книги невозможно экранизировать, и нынешнему читателю они вряд ли интересны, однако они были важны для современниц: место женщины, ее гендерная роль менялись на глазах. Быть собой для Олкотт подразумевало постоянный осознанный выбор – в пользу домашнего очага и/или работы, призвания и/или служения, «гения» и/или брака. Именно и/или: и сама Луиза, и ее персонажи порой сталкиваются с необходимостью чем-то жертвовать, но нередко и находят возможность объединить разные стороны себя. Заметим, что любовь и семья присутствуют во всех вариантах: если Джо отдается «гению», то чтобы вывезти на курорт хворающую Бет; если выходит замуж, то с прицелом основать свою школу; если погружается в домашнее хозяйство, то потому, что оно – часть ее работы или ее любви. «Феминизм» Олкотт вовсе не отрицал трудности выбора, но из проклятия («женщина вынуждена выбирать между своим призванием и замужеством») или из жупела («женщина лишена права и возможности выбирать») Луиза Олкотт превращает выбор в свободу и ответственность, столь же естественную для женщины, как и для мужчины, – а женщина вдобавок внятнее чувствует выбор и гибче сочетает всякие «и/или». Мать Луизы, между прочим, была ревностной сторонницей предоставления женщинам избирательного права, и Луизе ближе к сорока годам удалось-таки стать одной из первых голосующих женщин в своем округе – мужчины их допустили хотя бы к вопросам управления школами, не более того.

Не может фильм вместить и подробности разговоров между миссис Олкотт и ее дочерями. Как и с работой, в кино все приходится подавать более бодро, бойко, а в книге разговоры порой и правда сложны, сквозь слезы, заблуждения, исследование сердца. Ох, говорят иные взрослые, да если б я вздумала вести со своими подростками такие разговоры, они бы уши заткнули. Занудство какое! Но вспомним, что для современников Олкотт сама идея отказаться от телесных наказаний и вообще от привычного решения проблем в духе «взрослые всегда правы, пошел в угол» казалась новаторской и дерзкой. Тогда родители не вступали в «нравоучительные разговоры» не потому, что уважали подростков и боялись им наскучить, а потому, что в грош не ставили их способность понимать себя или различать мотивы поступков. Интересно, в какой мере отказ нынешних родителей от такого разбора поступков, их мотивации и последствий проистекает из неуважения к собственной или детской способности понимать, из неуверенности в общности человеческой природы «отцов» и «детей».

Ох, говорят иные современные девочки, если б ты, мама, научилась разговаривать со мной как миссис Марч!

Доверие между матерью и детьми, эти разговоры, порой общие, со всеми дочерями сразу, как решение отдать рождественский ужин нуждающимся, но чаще с глазу на глаз, – второй, наряду с «стать собой, чтобы обрести счастье», необходимый ингредиент этой книги, истории взросления. Поскольку дочек четыре, и шестнадцатилетняя Мэг уже начала «выезжать», а двенадцатилетняя Эми еще ходила в школу, мы можем в пределах одной книги, нескольких лет из жизни семьи, видеть, как методы воспитания меняются в зависимости от возраста и темперамента детей. Мэг уже настолько взрослая, что мать не инициирует разговор, а мягко предлагает ей свою помощь. Пройдет немного времени, и вышедшей замуж Мэг миссис Марч скажет, что вмешиваться не будет ни в коем случае, даже мнение свое высказывать не станет – ответит лишь на прямую просьбу о совете. И когда такой момент настает, разговаривает с Мэг не как старшая, облеченная материнским авторитетом, а как более опытная в искусстве быть «хорошей женой» с женой начинающей, но желающей быть такой же хорошей. То есть читать Мэг мораль, объяснять ей, какой она должна быть и какими высшими принципами руководствоваться, – лишнее. Миссис Марч дает сугубо практические советы: привлечь мужа к заботам о младенцах, чтобы и ему вернуть востребованность в семье не только в качестве добытчика, и себя разгрузить, и детям обеспечить отцовское воспитание (очень скоро добрая строгость Джона понадобится, чтобы утихомирить избалованного Мэг сыночка). Советует миссис Марч и кормить мужа повкуснее, и наряжаться к его приходу, но главное – вновь стать самой собой. Позвать на помощь добрую помощницу Ханну и несколько часов в день уделять подругам, любимым занятиям, «самой Мэг». То есть христианский принцип внимания к ближнему, служения, ни в коем случае не превращается в нивелирование, напротив, само это служение каждый раз требует пробуждения и осознания собственного «я». Так и в сфере не только христианской любви к ближнему, но и земной любви к мужу: каждой из девочек Марч предстоит осознать себя, прежде чем сделать правильный выбор. Каждая проходит через открытие: нет, этого человека, хотя он вроде бы по всем параметрам мне подходит, хотя я к нему хорошо отношусь, я – именно я, настоящая я – не смогу полюбить по-настоящему. Мэг, мечтавшая «как все» о богатом муже и беззаботной жизни и имевшая все шансы захомутать отпрыска богатой и безалаберной семьи, предпочла Джона, домашнего учителя, с трудом нашедшего место помощника бухгалтера. И учится быть ему хорошей женой.

Кстати, обряд бракосочетания мистер Марч проводит сам и на дому: в книге он – священник. Сначала капеллан в армии Севера, затем отпущенный после тяжелой болезни (тиф в эпоху Гражданской войны уносил больше жизней, чем пули). По-видимому, в мирной жизни этот вымышленный персонаж где-то служил, возможно, и преподавал, какой-то доход начал поступать с его возвращением, и в целом материальное положение семьи улучшилось (не слишком – миссис Марч по-прежнему отдает все, что может, благотворительности). Однако ничего об убеждениях этого священника, сверх описанного выше эпизода с вином, мы не знаем: Олкотт не привязывает своих персонажей к конкретному религиозному течению, мы ни разу не увидим их в церкви, что для американской книги середины XIX века даже странно. Возможно, одна из причин в том, что писательница не хотела суживать аудиторию, благожелательное и ненавязчивое христианство могли на себя примерить все юные читательницы. Другая причина в том, что Луиза Олкотт выросла как раз в таком широком, нецерковном христианстве и опасалась запутаться в тонкостях. Сочетание околопуританской строгости в одежде и образе жизни, инвектив против алкоголя с поощрением искусства и тем паче театра тоже несколько неожиданны: Марчи ставят домашние спектакли, отнюдь не поучительные, а приключенческие; Эми рисует и мечтает стать великой художницей; Джо не сдерживает свою писательскую фантазию. Все это признаки не среднестатистической христианской семьи, а передовой, в которой родители в значительной степени полагаются на свое разумение и вкус и доверяют характеру и талантам детей.

Именно такой и была семья самой Олкотт. После изгнания из школы Эймос нашел наконец свое место в складывающемся сообществе трансценденталистов. Он был на несколько лет старше основателя этого движения, Ральфа Уолдо Эмерсона, и почти на поколение старше знаменитого Генри Торо, но среди этих образованных, свободно и ответственно мыслящих людей чувствовал себя скорее младшим, последователем, индивидуальное развитие идей давалось самоучке нелегко и часто выходило то, что любящая дочь спародировала в эпизоде с вином: общий принцип да возведенное в принцип исключение – и только любовь близких и уважение к его несомненно доброму сердцу спасает всех от, в общем-то, ожидаемой досады в связи с исчезновением праздничных напитков.

Трансцендентализм брал от христианства нравственные идеалы, но возлагал на человека личную, без помощи церкви, обязанность осуществлять их. Сам человек облекался и правами представителя Природы (наделенной духовной, очищающей силой), и ответственностью за воплощение гармонии в пока еще несовершенном мире. Трансцендентализм призывал каждого к духовному совершенствованию (и понимал это весьма широко, так что искусство и литература приветствовались как вполне достойный путь) и признавал не просто равенство всех людей перед Богом, но социальное равенство – трансценденталисты были противниками рабства. Не случайно «капеллана Марча» Луиза отправляет на Гражданскую войну, а миссис Марч – в госпиталь, ухаживать за ранеными северянами. Однозначных доказательств нет, но с большой степенью вероятности предполагается, что дом Олкотт служил в предвоенные годы одной из станций «подземной железной дороги» – пути, по которому переправлялись беглые рабы. Добавим, что среди трансценденталистов было немало женщин – писательницы, педагоги, поэтессы, переводчицы.

Для оставшейся без школьного образования Луизы новый круг отца оказался счастливым билетом в жизнь воображения, самоосознания, выбора профессии, любви. Эти люди чуть ли не обожествляли Природу, но отчасти из виноватого чувства книжников: честно говоря, книги они любили еще больше, и о любви к природе тоже писали книги, и даже о полном растворении в ней, отказе о цивилизации – это произведение Торо стало бестселлером и навсегда осталось американской классикой. Они прекрасно владели языком, и этот навык Луиза впитала еще в детские годы. Даже когда она писала ужастики для заработка, ее слог – гибкий, выразительный, избавленный от излишеств – ее тихий и точный юмор, умение сохранить даже в таких рецептурных изделиях не только интригу, но и «тайну души» персонажей, выделяли из общего ряда рассказы, подписанные псевдонимами Флора Ферфилд, Трибулейшн (дивное пуританское имя, означающее «Горести») Периуинкл и А. М. Барнард. Будь эти произведения низкопробными, с какой бы стати издатель обратился к ней с предложением написать детскую, девичью книгу?

И влюбленность – постоянная, счастливое отрочество. Луиза влюблялась в самых умных, самых ярких – то в Эмерсона, то в более подходящего по возрасту молодого Торо. В тридцать пять лет, отнекиваясь от предложения писать книгу для девочек, она ссылалась не только на недостаточное знакомство с девочками, но и на отсутствие опыта любви. Этот опыт Луиза считала необходимым для автора такой книги, даже если закончить ее она первоначально планировала на пороге девичества, не выдавая своих героинь замуж (вплотную заняться этим пришлось во втором томе). То есть Олкотт не собиралась описывать детские влюбленности и, как мы убедимся во втором томе, не превращала детскую дружбу в любовь всей жизни. Однако еще одна важная особенность этой книги – она пишется на вырост. «Маленькие женщины» – это не сюсюканье с акцентом на эпитете «маленькие», но и не педагогическая уловка, мол, вы будущие леди, держите себя женственно. Это название, как и название второго тома, «Хорошие жены», вовсе не навязывает героиням или читателям некие паттерны – ведите себя так и будете хорошими – и не ограничивает их, сводя предназначение растущей девочки исключительно к тому, чтобы вырасти и стать женой. Предназначение растущей девочки в том, чтобы вырасти и стать собой. Чаще всего стать собой означает и готовность к любви, и созревшую способность различить своего человека, но ведь его надо еще встретить. Из всех девочек Олкотт из родительской семьи в собственную сразу же перешла только старшая. Младшую Эми, Луиза своей авторской волей одарила правильным мужем, счастливой молодостью, освободив от желания стать художницей – не потому, что искусство несовместимо с ролью жены и матери, тут как раз богатый Лори ей бы помог, а потому, что Эми осознала себя «не гением», еще кое-что важное про себя осмыслила, и такое осознание себя повлекло открытость для влюбленности и замужества. Такая была органическая последовательность, а не вынужденная. В реальной жизни младшая сестра долго не находила себе пару и была еще одинокой в пору написания книги, зарабатывала ремеслом (скорее именно ремеслом, чем искусством) художника. Замуж она вышла в тридцать семь лет, за хорошего человека намного ее младше, и умерла вскоре после рождения ребенка. Воспитывать обожаемую племянницу выпало на долю Луизы, и эту девочку она понимала.

Как их прототипы в жизни, так и в книге Мэг и Эми издалека нацеливаются на замужество. Две средних сестры, Джо, двойник Луизы, и Бет, срисованная с ее любимой сестры, напротив, не хотят и думать о браке. Тихую, боящуюся людей Бет не отдавали даже в школу из-за ее стеснительности; с тринадцати лет, после скарлатины, здоровье ее ослабло, и сама она постоянно выражала желание навсегда остаться при родителях. Никто ей не возражал сурово: «Нет, ты должна выйти замуж, это участь каждой женщины!» Чувствуешь свою «домашность» (как передать это прекрасное domesticity?) – возрастай в ней. И Джо, сорванца, громогласно сожалеющую, что не родилась мальчиком, никто не переучивает. Для нее приоритет независимость? Прекрасно. Хочет зарабатывать, готова и в гувернантки пойти, и коммерческие рассказы писать? Ее право. Плюется при одной мысли о «шурах-мурах» Мэг, а потом горько плачет, не желая отпускать сестру из семьи, – и такой опыт впрок. Заявляет, что никогда не выйдет замуж? Опять же ее дело, ее жизнь.

Так что и «маленькие женщины», и «хорошие жены» – это не специфические гендерные ограничения. Куда там! Феминистки (нормальные, не радикальные) давно поднимают эти книги на щит как образец уважительного отношения к свободе выбора, отказа от навязывания стереотипов. Джо свободна и не выходить замуж, и выйти в итоге замуж – не потому, что так принято, а потому, что захотела иметь семью, такую, как у ее родителей, стать такой женой и матерью, как ее мама – а какой, Джо в особенности поняла в час утраты, когда ее мама стала матерью уже не четырех, а трех дочерей. Материнство поднимается над смертью и удерживает семью, всех четырех девочек в их детстве и взрослости, в их земной жизни и небесной. Да, Джо взалкала лучшей доли, и писательница дала ей то, о чем мечтала и сама. Не потому, что «надо замуж», а потому, что великая способность любить возросла – в таком детстве, в таких отношениях с матерью – и жаждет воплотиться. И Джо во всей полноте обладает обеими свободами – быть одинокой или замужней, выбрать Лори или бедняка Баэра, быть писательницей или окружить себя мальчиками, «с которыми интереснее, чем с девочками» – открыть школу. Быть собой и, значит, иметь выбор.

Так неужто Луизе недоставало «знания любви»? За Эмерсоном и Торо она «ухаживала» – залезала на дерево и пела немецкие песенки (в книге она заставит петь немецкие песни Баэра, а Джо – подпевать мимо нот). Но это, конечно, подростковая пора, когда влечет ум, яркая индивидуальность, обаяние, а не пол «объекта» и уж точно не его пригодность в спутники жизни, поэтому такие переживания Луиза в свой писательский опыт не засчитывала. Не раз она произносила крамольную фразу, мол, ей не довелось любить мужчин, но случалось влюбляться в подруг. Речь, разумеется, не идет об «ориентации» – в набожной и традиционной Америке середины XIX века подобный открытый эпатаж не мог бы себе позволить даже самый богемный и маргинальный человек, не говоря уж о детской писательнице. Соответственно, в таком смысле никто это высказывание и не трактовал – ни тогда, в осуждение, ни в современности, чтобы найти в Луизе союзницу. Тем паче что в ее биографии имеется роман – несчастливый, но яркий, и многие черты того мужчины Луиза перенесла на Лори, «мальчика Джо». Выходит, ни детские влюбленности в философов и поэтов, ни взрослые, возможно, дошедшие и до близости отношения не числятся по разряду любви. То есть «любовью к мужчине» Луиза считает чувство к потенциальному супругу. Здесь должен присутствовать свободный выбор принимать и отвергать, как Джо, поквитавшись за свою создательницу, отвергает Лори вопреки его привлекательности и выгодности, и принимает бедного Баэра. Здесь нужно уважение – уважение к уму, душе, характеру, все, что нашла Джо в своем немецком учителе. Еще одно: Джо осознала, что нуждается в Баэре. И что он нуждается в ней. Неким вроде бы внешним, но очень важным фактором в выборе Джо стала честная бедность и необходимость трудиться – это входило в ее «потребность», в ее осознание себя. Она не могла принять Лори в том числе и потому, что брак с ним лишал ее необходимости зарабатывать. Расти. И потому, что Лори не был в ее понимании «нуждающимся».

В начале первой книги Лори – сирота, жаждущий материнского тепла, именно поэтому его привечают в семье Марчей и щедро одаряют и материнской, и сестринской любовью. В начале второй книги Лори – богатый и праздный красавец, он влюблен в Джо, но это влюбленность, а не любовь – он не «нуждается». На самом деле, сколько бы раз Джо ни повторяла с гордостью и горечью «мальчик вырос», мальчик вовсе не вырос. Потенциала роста в нем нет – или Джо не может разглядеть такой потенциал. Ее младшая сестра сумела и окатить Лори презрением за безделье и уныние, и переключить на себя его любовь, и ответить на его чувство – и, выйдя за Лори замуж, взращивать его именно таким, каким она его хочет видеть. Вот что Луиза Олкотт называет любовью: нуждаться и ощущать нужду в себе, взаимно уважать и доверять, но прежде всего – видеть возможность взращивать и возрастать.

Ее влюбленность в подруг – как прорывающаяся не раз у Джо влюбленность в сестер, вплоть до отчаянного «лучше бы я могла жениться на Мэг, чтобы она осталась дома» – это именно такая любовь. Доверие, уважение, потребность, рост.

Вопреки утверждению Луизы, будто она знать не знает девочек, вопреки утверждению ее альтер эго Джо, будто ей интересны мальчики (да, Луиза поет серенады, Джо играет в домашних спектаклях героические роли в плаще и сапогах), на самом деле мальчиков они не понимают. Джо голубила «своего мальчика» Лори, любовалась им – но не любила в нем «маленького мужчину», будущего «хорошего мужа». Лори не растет, пока в той или иной мере остается при Джо. Да и часто ли мы видели в детской литературе XIX века, чтобы мальчики взрослели? (Именно в детской, о взрослой классике, о великой трилогии Льва Толстого, да что там, о «Капитанской дочке», не говорим). Растет ли Том Сойер? В «Гекльберри Финне» он изменился мало. А вообще-то у Марка Твена полным-полно продолжений: «Том Сойер – сыщик», «Том Сойер за границей» и т. д. Гекльберри, может, и вырос, но Том законсервировался в сериале. Если бы Олкотт писала книги «про мальчиков», такой вот Лори – мальчик, подросток, юноша, жених, вечно юный муж – мог бы переходить из повести в повесть. Лори в университете, Лори в Европе, Лори в своем особняке, Лори-благотворитель. В девочках и девушках Луиза видит потенциал роста – видит сестру или подругу «как она есть» и «какой станет». И это – в сочетании с доверием, уважением к личности, верой в возможность «стать собой», взаимной нуждой – и называется любовью.

Такой любовью Луиза «влюблялась в подруг». И ей удалось небывалое: книга про девочек, которые растут прямо на страницах книги. Не между первой книгой и продолжением, а каждый день, с каждым читателем. Вот за что – раз уж мы говорим про любовь – так любят ее книги читатели. Уже многих поколений и всяких возрастов.

Согласившись в итоге написать «про девочек» (согласно легенде, в том числе и ради отца, которому хотелось опубликовать очередной свой опус, а лукавый издатель, чтобы компенсировать расходы, выдвинул такое условие), Олкотт справилась с задачей за считаные месяцы. Оказалось проще простого: взять себя и сестер, маму, отца отодвинуть на задний план, отправив на войну, припомнить события отрочества, случившиеся или потенциальные, выстроить их в последовательности «естественного роста». Такое выстраивание, конечно, было бы неимоверно сложно, если бы Луиза стремилась к нравоучению. Как долго она бы соображала, стоит ли начинать повествование с акта чистейшего милосердия, когда Марчи делятся рождественским ужином с бедняками, если за этим последует почти что пародирующий этот подвиг щедрости провал Эми с лаймами? Как мучительно прослеживала бы, насколько усваиваются уроки и ведут ли себя девочки в соответствии с ними! Но у Олкотт и правда «гений раскипелся», как говаривала Джо, и принцип возрастания, воспитания оказался не правилом, с которым нужно сверяться, а движущей силой – эпизоды явно ложились на бумагу сами, повинуясь внутреннему ритму познания каждой девочкой себя, столкновений с миром, все более доверительных и все более взрослых разговоров с мамой.

Где Олкотт копировала, а где отпускала на волю тогдашнее, детское воображение – отличить едва ли возможно. В самом ли деле «Эми» сожгла ее тетрадь с набросками романа или этот поступок органично проистекал из тогдашней вражды сестер? Было ли такое, что Луиза оставила младшую на тонком льду и чуть ее не погубила, или исследование совести подсказало ей, что гнев всегда отчасти – пожелание смерти и, не прощая младшую, она уже готова захотеть, чтоб той не было вовсе? Случилось ли «Эми» перехватить заветную поездку в Европу – или вряд ли, не было у них богатой тетушки, сама же Луиза и оплачивала путешествие младшей сестры? Наверное, их соперничество не доходило до таких пределов в реальности, но в душе – еще как.

Если мать и дочери в этой книги взяты из жизни, то образ отца изменен: мистер Марч получает более привычную профессию, традиционное место в семье (священник, авторитетный и умный глава семьи, голос которого слышен крайне редко, зато непререкаем) и вместе с тем выглядит милым чудаком, принципиальным эксцентриком, как мы видели в эпизоде с вином. Похожего священника мы могли бы найти и в других книгах. Но не девочек Марч – не таких девочек и не такую маму.

Конечно, выдуманы и благородный старик Лоуренс, и его внук-сирота Лори, он же Тедди. И образ старика, поначалу закаменевшего в своем горе после потери маленькой дочери и взрослого непокорного сына, а затем оттаивающего, «увнучив» Бет, смягчающегося по отношению к внуку; и образ этого внука – красивого, импульсивного, влюбленного, воспитуемого женским влиянием, которое только и убережет его от опасностей никчемного богатства и праздности – мы могли бы найти во многих других книгах, а то и придумать сами. Они, в общем-то, достаточно схематичны.

Хотя Луиза, как и ее Джо, считала, что мальчики интереснее, и сама хотела быть мальчиком, под ее пером парни вовсе не выглядят «интереснее». Поскольку первые две книги, написанные в 1868–1869 годах, пользовались огромным успехом и читатели требовали продолжения, Олкотт написала про сыновей Джо и учеников вымечтанной ею школы: «Маленькие мужчины». Пансион, описанный в «Маленьких мужчинах», – своего рода колония Макаренко, туда принимают и трудных детей, приходится решать недетские проблемы сквернословия, употребления алкоголя, воровства. Учатся там не только мальчики, но и девочки, и, пожалуй, наиболее интересно именно влияние девочек: мальчики исправляются, захотев дружить с девочками или даже возмечтав когда-то жениться на одной из соучениц. А так – мягкое формирование характеров, приучение к полезному труду и для разрядки субботние бои подушками согласно определенному регламенту. В некотором смысле многое тут – «бои подушками по регламенту». Не совсем как в жизни.

В 1886 году, уже приближаясь к концу своего пути, Луиза написала «Мальчиков Джо». Полное название переводится примерно так: «Мальчики Джо и что из них вышло». Подведение итогов, почти отчет. Кто где учится и как преодолевает «мужские» соблазны высокомерия, зазнайства, тщеславия. Какую кто выбрал профессию и как в ней преуспел. Кто все-таки погиб. Кто попал в тюрьму, но стойко выносит свое несчастье и выйдет исправившимся. Кто женился, кто вовремя разочаровался в детской влюбленности, кто чуть не довел девушку до беды, кто выпутывается из долгов. Большое количество «кейсов». Мы узнаем, с интересом и сочувствием, если читали первые три книги, кто оправдал надежды, а кто – опасения. «Что из них вышло» – но не что происходило внутри, что вошло в их умы и сердца. И ведь не зря «Маленькие мужчины» не превращаются в «Хороших мужей», по образцу первых частей сложившейся тетралогии, а остаются «мальчиками Джо». Так она, вспомним, называла и Лори, и именно потому не смогла полюбить его как мужа, мужчину.

«Мальчики интереснее», – говорит Джо, сочиняя первые свои повести, загубленные сестренкой, и театральные сценки, в которых увлеченно играет мужские роли. Но каковы эти роли? Достаточно однотипные подвиги, спасение «девиц в беде», не зря исполнять их можно в одних и тех же сапогах, и, собственно, эти сапоги – основной стимул для воображения юной драматургессы. Такие же «герои в сапогах» действуют и в ранних коммерческих сочинениях Луизы Олкотт. «Я не изменю, я сдержу свое слово, я буду верен», твердят они и благородно исполняют обещанное. А женщины, девушки, девочки – меняются. Они могут отречься от давнего упорного плана ради любви (не «романтической», а чтобы обрести сестру и брата). Могут забыть о ревности и самолюбии, чтобы принять и все-таки воспитать возлюбленного. Много чего могут! Одна из приключенческих историй, опубликованных под псевдонимом А.М. Барнард, так и называется «Сила женщины». В ней Олкотт дала волю своей давней театральной страсти: отставная актриса с помощью грима превращается в юную гувернантку. Очаровывает всех – воспитанницу, ее мать, обоих братьев, но ставку делает в итоге на немолодого холостого дядюшку и успевает выйти за него в последний момент: младший брат, уехавший в Лондон, возвращается домой с перепиской, которая разоблачит интриганку, великодушно дает ей время уехать самой, и на вокзале «гувернантка» перехватывает дядюшку, доставившего лицензию на брак, а прибывший вместе с дядей священник соединяет их нерасторжимыми узами.

Закручено лихо, порой бывает смешно – и когда актриса выставляет молодых людей болванами, и когда разоблачается перед сном, вынимая изо рта несколько «жемчужных зубок». Она ведь перестарок! Тридцать лет! Насквозь фальшивая, словно распутница из обличительных проповедей, и лицо-то намалевано, и зубы не свои, и все истории вымышлены, переживания поддельны, души нет. Только под самый конец истории мы поймем, что зубки-то все-таки жемчужные, а не вампирские. Вот она охмурила дядюшку, вот он предлагает ей свою руку, титул. У сострадательного читателя замирает сердце: ох, отравит негодяйка остаток жизни достойному джентльмену! Истерзает его сердце, разорит, опозорит. А она предлагает обменяться клятвами: пусть жених обещает любить ее, прощать, защищать и не слушать никаких обвинений, невеста же сулит: «Я стану вам опорой, я привнесу в вашу жизнь счастье, которого вы заслуживаете». И автор, выключая нас на миг из напряженного диалога, сообщает: Джин взглянула в лицо жениха, повторила обещание – «и за все годы не нарушила своего слова».

Вот истинная сила женщины! Насквозь фальшивая, давно привыкшая играть и на сцене, и в жизни, скрывать истинные чувства, изображая выгодные, изолгавшаяся, симулировавшая уже и попытку самоубийства – клейма ставить негде, – она может «стать собой» и остаться до последнего вздоха собой, опорой и счастьем того, кто ей поверит. Эта сила подкрепляется устремленностью в будущее – автор знает (зная настоящую свою героиню), что будет дальше: «и за все годы не нарушила своего слова».

Будущее – обязательная координата романа о воспитании: время, «куда» взрослеть. Если при чтении приключенческой истории мы не задаемся вопросом, в каком году все это происходит и много ли прошло с тех пор лет, раз автор знает все до конца, то при чтении «Маленьких женщин» и «Хороших жен» первые читатели сталкивались с хронологическим парадоксом – это мы его не замечаем. Рассказ о девочках Марч начинается в Рождество первого или второго года Гражданской войны (1861 или 1862 год), и Джо тогда пятнадцать лет. Вышедшая в 1868 году книга максимально приближала сюжет к читательницам, девочки росли буквально у них на глазах: в момент публикации «Маленьких женщин» старшая из сестер как раз могла выйти или собираться замуж, младшая – задуматься об активных поисках жениха. Пока все сходится. Но читательницы и тот самый редактор потребовали продолжения, и в 1869-м появились «Хорошие жены». В этой книге Джо накануне двадцатипятилетия осознает, что прежнее упорное нежелание выходить замуж сменилось острой тоской по своей семье. Но двадцать пять ей исполнилось бы самое раннее в 1871 году. И еще понадобится время на осторожные ухаживания Баэра, на то, чтоб он нашел работу, а потом умрет наконец та придирчивая двоюродная бабушка (вовсе не сразу), и в ее особняке Джо задумает разместить школу. И с таким же опережением «Маленькие мужчины» (первая публикация – 1871 год) описывают учебный год в этой школе, куда ходят уже и дети Джо. Мы-то не проверяем, в каком году выходили книги Олкотт, но, быть может, эта устремленная в будущее энергия продолжает действовать: девочки Олкотт не воспринимаются как персонажи, оставшиеся в далеком прошлом. Мы разделяем их взросление, мы проживаем его вместе. Сама человеческая ситуация взросления остается все той же, как – несмотря на устаревшие реалии, не всегда распознаваемые аллюзии – все той же остается великая тайна отношений.

И в этом – сила женщины. Этой женщины, Луизы Мэй Олкотт.

Любовь Сумм

Маленькие женщины

Иди же, книжица моя; и тем открой,

Кто с радостью проникнется тобой,

Весть, что скрываешь ты в своей груди,

Благую, наставляя на пути

Всех пилигримов, чтобы им пройти

Его достойней, чем сумели я и ты.

Поведай им о Милости, она

Всех раньше в путь отправилась одна,

Полезно юным девам знать о ней

И мире, что их ждёт, и стать мудрей.

Их озарит святой Господень свет

На тропах, где святой оставлен след[1].

Из Джона Баньяна

Глава 1

Игра в пилигримов

– Какое же это Рождество без подарков, – проворчала Джо, лёжа на ковре.

– Как ужасно быть бедной! – вздохнула Мэг, опустив взгляд на своё старое платье.

– Я думаю, несправедливо, что у одних девочек так много красивых вещей, а у других вообще ничего нет, – добавила маленькая Эми, оскорблённо фыркнув.

– У нас есть папа и мама, и друг у друга есть мы, – с удовлетворением сказала Бет, сидя в своём углу.

Четыре юных лица в свете камина просияли от этих ободряющих слов, но снова помрачнели, когда Джо печально сказала:

– Папы у нас нет и не будет ещё долго. – Она не сказала «возможно, никогда», но все про себя добавили это, думая о том, что отец далеко, там, где шла война.

С минуту все молчали; тогда Мэг сказала совсем другим тоном:

– Вы знаете, что мама предложила не дарить ей никаких подарков на это Рождество, потому что это будет тяжёлая зима для всех; и она думает, что мы не должны тратить деньги на удовольствия, когда мужчины так страдают на войне. Мы немного можем сделать, но мы можем принести свои маленькие жертвы и должны сделать это с радостью. Но я боюсь, что не смогу. – И Мэг покачала головой, так как она с сожалением подумала обо всех красивых вещах, которые она хотела.

– Но я не думаю, что то немногое, что мы должны потратить, может принести какую-то пользу. У каждой из нас есть по доллару, и солдатам вряд ли поможет то, что мы пожертвуем им свои деньги. Я согласна не ждать подарков ни от мамы, ни от вас, но я очень хочу купить себе «Ундину и Синтрама». Я так давно хотела эту книгу, – сказала Джо, которая была книжным червём.

– Я планировала потратить свой доллар на новые ноты, – сказала Бет с легким вздохом, которого никто не слышал, кроме каминной щётки и прихватки для чайника.

– Я куплю красивую коробку с карандашами «Фабер». Они мне очень нужны, – решительно сказала Эми.

– Мама ничего не говорила о наших деньгах, и она не хочет, чтобы мы во всём себе отказывали. Пусть каждая из нас купит то, что хочет, и мы все доставим себе немного радости. Уверена, мы достаточно много работаем, чтобы это заслужить, – воскликнула Джо, по-мужски разглядывая каблуки своих туфель.

– Я знаю, что заслуживаю, обучая этих надоедливых детей целыми днями, хотя не терпится отдыхать дома, – снова начала Мэг жалобным тоном.

– У вас нет и половины таких проблем, как у меня, – сказала Джо. – Как бы вам это понравилось, если бы вас часами держали взаперти с нервной сварливой старухой, которая не даёт вам покоя, всегда недовольна и донимает вас так, что хочется выброситься в окошко или заплакать?

– Нехорошо жаловаться, но я думаю, что нет хуже работы, чем мыть посуду и поддерживать порядок в доме. Терпеть этого не могу, и руки как деревянные – не могу нормально играть на пианино. – И Бет посмотрела на свои мозолистые руки со вздохом, который на этот раз услышали все.

– Не думаю, что кто-нибудь из вас страдает так же, как я, – воскликнула Эми, – ведь вам не нужно ходить в школу с нахальными девчонками, которые издеваются над вами, когда вы не выучили уроки, и смеются над вашими платьями, и клеят этикетки на вашего отца, потому что он небогат, и оскорбляют вас, если ваш нос не слишком хорош.

– Если ты имеешь в виду «клеймят позором», то я бы согласилась, но не говори об этикетках, папа же не банка с огурцами, – смеясь, предложила Джо.

– Я прекрасно знаю, что имею в виду, и не смей надо мной насмехаться. Лучше сама правильно употребляй слова и улучшай свой лексикон, – с достоинством парировала Эми.

– Не ругайтесь, девочки. Джо, неужели ты не хотела бы, чтобы папа не лишился денег тогда, когда мы были маленькими? О боже! Какими бы мы были счастливыми и как нам было бы хорошо, если бы у нас не было забот! – сказала старшая сестра Мэг, которая ещё помнила лучшие времена.

– Ты сказала на днях, что считаешь нас гораздо счастливее детей Кингов, потому что они постоянно ссорятся и задираются, хотя они и богаты.

– Да, я правда так говорила, Бет. Ну, я считаю, что так и есть. Потому что, хотя мы и вынуждены работать, мы постоянно дурачимся, и мы довольно развесёлая компания, как сказала бы Джо.

– Джо слишком много ругается! – заметила Эми, с упрёком посмотрев на длинную фигуру, растянувшуюся на ковре.

Джо тут же села, положила руки в карманы и начала насвистывать.

– Не надо так делать, Джо. Это выглядит по-мальчишески!

– Вот потому я это и делаю.

– Я не выношу грубых, неженственных девочек!

– Ненавижу манерных, жеманных глупышек!

– Птички в своих гнёздышках живут мирно, – пропела миротворица Бет с таким уморительным выражением лица, что резкий тон девочек смягчился от смеха, а «пикировка» на время прекратилась.

– Правда, девочки, вы обе виноваты, – сказала Мэг, начав читать нотации в своей манере старшей сестры. – Ты уже взрослая, пора бы оставить мальчишеские шалости и вести себя как подобает, Джозефина. Когда ты была маленькой девочкой, это не было так важно, но теперь, когда ты так выросла и убираешь волосы в пучок, тебе надо помнить, что ты юная леди.

– Я не такая! И если из-за своей причёски я кажусь юной леди, то я буду носить хвостики, пока мне не исполнится двадцать, – воскликнула Джо, снимая с волос сетку и встряхивая своей каштановой гривой. – Мне тошно думать, что я должна вырасти и стать мисс Марч, носить длинные платья и выглядеть чопорной, как китайская астра! Хватит и того, что я родилась девочкой, хотя я люблю играть с мальчиками, работать и вести себя так же, как они! И почему я не мальчик? А сейчас всё хуже, чем когда-либо, потому что я очень хочу пойти воевать вместе с папой. А всё, что я могу, – это оставаться дома и вязать, как убогая старуха!

И Джо стала трясти синим армейским носком так, что спицы загремели, как кастаньеты, а клубок запрыгал по всей комнате.

– Бедная Джо! Очень жаль, но ничего не поделаешь. Придётся тебе довольствоваться тем, что ты превратила своё имя в мужское и играешь роль брата перед нами, девочками, – сказала Бет, приглаживая взъерошенные волосы Джо рукой, прикосновение которой не могло бы сделать грубым никакое мытьё посуды или вытирание пыли.

– Что касается тебя, Эми, – продолжила Мэг, – ты слишком привередлива и чопорна. Твоё важничанье сейчас выглядит смешным, но ты можешь вырасти жеманной маленькой гусыней, если не обратишь на это внимания. Мне нравятся твои хорошие манеры и изысканная речь, когда ты не стараешься казаться элегантной. Но твои нелепые выражения так же неуместны, как и словечки Джо.

– Если Джо – девчонка-сорванец, а Эми – гусыня, то кто же тогда я, скажи, пожалуйста? – спросила Бет, готовая выслушать нотацию.

– Ты прелесть и больше ничего, – ответила Мэг с теплотой, и никто не стал с ней спорить, потому что Мышка, как её называли дома, была любимицей всей семьи.

Так как юные читатели всегда интересуются, как выглядят персонажи, мы воспользуемся этим моментом, чтобы набросать для них небольшой эскиз четырёх сестёр, которые были заняты вязанием в сумерках, пока за окном тихо падал декабрьский снег, а в камине весело потрескивал огонь. Комната была уютной, хотя ковёр вытерся, а мебель была очень простой: несколько неплохих картин висели на стенах, книги заполняли полки в нишах вокруг окон, хризантемы и пуансеттии цвели на подоконниках, и уютная атмосфера гармонии наполняла дом.

Маргарет, старшей из четырёх, было шестнадцать, она была очень симпатичной, пухленькой и спокойной, с большими глазами, густыми мягкими каштановыми волосами, милым ротиком и белыми руками, которыми она особенно гордилась. Пятнадцатилетняя Джо была очень высокой, худой и смуглой и напоминала жеребёнка, потому что она, казалось, никогда не знала, куда пристроить свои длинные конечности, которые ей очень мешали. У неё были чётко очерченные губы, комичный нос и острые серые глаза, которые, казалось, всё замечали и были то сердитыми, то странными, то задумчивыми. Длинные густые волосы были её единственной привлекательной чертой, но обычно она убирала их в пучок и накрывала сеткой, чтобы они ей не мешали. Джо сутулилась, у неё были крупные кисти рук и ступни, и беглого взгляда на её одежду было достаточно, чтобы убедиться, как некомфортно было девочке от того, что она стремительно превращалась в женщину, и как сильно ей это не нравилось. Элизабет, или Бет, как все её называли, была румяной светлоглазой девочкой тринадцати лет, с гладкими волосами, с застенчивыми манерами, робким голосом и выражением спокойствия на лице, которое редко чем-то нарушалось. Отец называл её «Маленькая Мисс Безмятежность», и это прозвище идеально ей подходило, потому что она, казалось, жила в своём собственном счастливом мирке, лишь иногда отваживаясь покидать его, чтобы встретиться с теми немногими, кому она доверяла и кого по-настоящему любила. Эми, младшая сестра, была самой важной персоной, по крайней мере по её личному мнению. Настоящая снегурочка с голубыми глазами и вьющимися на концах светлыми волосами до плеч, бледная и стройная и всегда держащая себя как барышня, не забывающая о своих манерах. Описание же характеров четырёх сестёр мы прибережём на потом.

Часы пробили шесть, и, выметя золу из камина, Бет поставила к огню пару домашних туфель, чтобы их согреть. Каким-то образом вид старой обуви хорошо подействовал на девочек, потому что мама должна была скоро прийти, и они желали скорее её встретить. Мэг перестала читать нотации и зажгла лампу, Эми встала с кресла, хотя её об этом никто не просил, а Джо забыла, как сильно она устала, сев и подвинув туфли поближе к огню.

– Они довольно поношенные. Нужно купить мамочке новые.

– Я подумывала купить ей новые туфли за свой доллар, – сказала Бет.

– Нет, я куплю! – воскликнула Эми.

– Я старшая, – начала Мэг, но Джо решительно вмешалась:

– Я теперь мужчина в семье, пока папы нет дома, и я куплю ей туфли, потому что он велел мне заботиться о ней, пока он не вернётся.

– Я скажу вам, как мы поступим, – сказала Бет, – давайте каждая подарит маме что-нибудь на Рождество, а себе мы покупать ничего не будем.

– Это так похоже на тебя, дорогая! А что же мы ей подарим? – воскликнула Джо.

Все на минуту глубоко задумались, а потом Мэг объявила о своём решении, словно эта идея была подсказана ей видом её собственных симпатичных рук:

– Я подарю ей пару хороших перчаток.

– Армейские ботинки, что может быть лучше, – восклинула Джо.

– Несколько носовых платков с подрубленными краями, – сказала Бет.

– Я куплю флакончик духов. Ей они нравятся и стоят недорого, так что у меня останется немного денег, чтобы купить себе карандаши, – добавила Эми.

– А как же мы вручим ей все эти подарки? – спросила Мэг.

– Положим их на стол, приведём её и будем смотреть, как она открывает свёртки. Разве вы не помните, мы так делали в дни нашего рождения? – ответила Джо.

– Я так испугалась, когда подошла моя очередь сидеть в кресле в короне и смотреть, как вы все подходите, чтобы вручить мне подарки и поцеловать. Мне понравились подарки и поцелуи, но было так страшно, когда вы сидели и смотрели на меня, пока я открывала свёртки, – сказала Бет, в то время как огонь одновременно подрумянивал её щеки и гренки к чаю.

– Пусть мамочка думает, что мы покупаем подарки себе, а затем мы устроим ей сюрприз. Мы должны пойти по магазинам завтра после обеда, Мэг. Нам ещё так много надо подготовить для спектакля в Рождественскую ночь, – сказала Джо, горделиво расхаживая туда-сюда, сцепив руки у себя за спиной.

– Я последний раз участвую в таком спектакле. Я слишком взрослая для подобных вещей, – заметила Мэг, которая была сущим ребёнком во всём, что касалось шалостей с «переодеванием».

– Ты не прекратишь этим заниматься, уж я-то знаю, пока у тебя есть возможность разгуливать в белом одеянии, с распущенными волосами и носить украшения из золотой бумаги. Ты лучшая актриса из всех нас, и нашему театру придёт конец, если ты покинешь сцену, – сказала Джо. – Нам нужно провести репетицию прямо сейчас. Иди сюда, Эми, и повтори сцену с обмороком, потому что ты играешь в ней так зажато, будто аршин проглотила.

– Ничего не могу с этим поделать. Я никогда не видела, как падают в обморок, и я не хочу вся покрыться синяками, рухнув плашмя, как ты. Если у меня получится упасть естественно, я так и сделаю. Если я не смогу, то опущусь в кресло, и это будет выглядеть изящно. Мне всё равно, даже если Гуго будет наставлять на меня пистолет, – возразила Эми, которая была лишена драматического таланта, но её выбрали на эту роль потому, что она была достаточно маленькой, чтобы злодей из пьесы мог унести её, пронзительно вопящую, за кулисы.

– Сделай вот как. Сожми руки так и отступай, пошатываясь и неистово крича: «Родриго, спаси меня! Спаси меня!» – И Джо удалилась с мелодраматическим криком, который был поистине душераздирающим.

Эми повторила за ней, но вытянула прямые руки так скованно и рванулась вперёд, как машина, а её «О!» больше было похоже на то, что её укололи булавкой, чем на страх и терзания. Джо отчаянно застонала, а Мэг смеялась во весь голос, в то время как у Бет подгорали гренки, пока она с интересом смотрела на эту смешную сцену.

– Это бесполезно! Постарайся сделать всё возможное, когда придёт время, но, если зрители будут смеяться, не вини в этом меня. Продолжай, Мэг.

Дальше всё шло гладко, так как дон Педро бросил вызов миру в речи на две страницы без единого перерыва. Ведьма Хейгар произнесла ужасное заклинание над своим кипящим котелком с жабами, что произвело роковой эффект. Родриго мужественно разорвал свои цепи, а Гуго умер от угрызений совести и мышьяка с исступлённым: «Ха! Ха!»

– Это лучшее из всего, что мы ставили, – сказала Мэг, когда погибший злодей сел и потёр локти.

– Не понимаю, как ты можешь так играть и писать такие великолепные пьесы, Джо, ты просто Шекспир! – воскликнула Бет, которая была твёрдо убеждена, что её сёстры талантливы абсолютно во всём.

– Не совсем, – скромно ответила Джо. – Но я правда считаю, что «Проклятие ведьмы», оперная трагедия, – довольно неплохая вещица, хотя я хотела бы попробовать поставить «Макбета», если бы у нас был люк для призрака Банко. Мне всегда хотелось сыграть роль убийцы. «Откуда ты, кинжал, возникший в воздухе передо мною?»[2] – пробормотала Джо, вращая глазами и хватая воздух, как это делал на сцене один знаменитый трагик, которого она видела в театре.

– Нет, это вилка для гренок, а на ней вместо хлеба мамина туфля. Бет слишком увлеклась театром! – воскликнула Мэг, и репетиция окончилась всеобщим взрывом смеха.

– Рада видеть вас такими весёлыми, девочки мои, – раздался звонкий голос у двери, и актёры и зрители повернулись, чтобы поприветствовать высокую даму с выражением материнской заботы на лице, которое всегда как будто спрашивало: «Чем я могу вам помочь?» – и которое было поистине восхитительным. Она не была роскошно одета, но выглядела благородно, и девочки думали, что серый плащ и немодная шляпка скрывают самую великолепную маму в мире.

– Ну, дорогие мои, как вы сегодня провели время? Я так долго возилась, готовя посылки к завтрашней отправке, и не смогла прийти домой пообедать. Кто-нибудь заходил, Бет? Как твой насморк, Мэг? Ты выглядишь смертельно усталой, Джо. Иди сюда и поцелуй меня, детка.

Задавая эти материнские вопросы, миссис Марч сняла с себя мокрую одежду, надела тёплые домашние туфли и села в мягкое кресло, притянула Эми к себе и приготовилась насладиться самым счастливым часом в конце напряжённого дня. Девушки порхали по дому, стараясь создать уют, каждая по-своему. Мэг накрыла чайный столик, Джо принесла дрова и расставила стулья, роняя и с грохотом переворачивая всё, к чему прикасалась. Бет тихо и хлопотливо суетилась между кухней и гостиной, в то время как Эми сидела сложа руки и давала всем указания.

Когда все они собрались у стола, миссис Марч сказала с особенно счастливым выражением лица:

– У меня есть для вас кое-что на десерт.

Лучезарная улыбка мелькнула на лицах, как вспышка солнечного света. Бет захлопала в ладоши, забыв о печенье, которое держала в руке, а Джо подбросила вверх салфетку, воскликнув:

– Письмо! Письмо! Папе – троекратное ура!

– Да, прекрасное длинное письмо. Он здоров и считает, что сможет пережить холода лучше, чем мы думали. Он передаёт наилучшие пожелания к Рождеству, а для вас, девочки, есть особое послание, – сказала миссис Марч, похлопывая по карману так, будто у неё там было сокровище.

– Быстрее доедаем! Хватит отгибать мизинец и жеманиться над тарелкой, Эми, – воскликнула Джо, захлебываясь чаем и роняя хлеб сливочным маслом вниз на ковёр, в нетерпении поскорее приступить к десерту.

Бет больше ничего не ела и ускользнула в свой тёмный уголок ожидать остальных, размышляя о предстоящем удовольствии.

– Я думаю, как замечательно, что отец пошёл на фронт капелланом, потому что он уже старше призывного возраста и недостаточно здоров, чтобы быть солдатом, – с теплотой сказала Мэг.

– А я хочу быть барабанщиком или vivan…[3] – как его там? Или медсестрой, чтобы быть рядом с папой и помогать ему! – воскликнула Джо со вздохом.

– Должно быть, очень неуютно спать в палатке, и есть всякую невкусную еду, и пить из жестяной кружки, – вздохнула Эми.

– Когда он вернётся домой, мама? – спросила Бет с небольшой дрожью в голосе.

– Ещё не скоро, дорогая, если только не заболеет. Он останется там и будет добросовестно исполнять свой долг, сколько сможет, и мы не будем просить его вернуться даже на минуту раньше, чем положено. А теперь я прочту вам письмо.

Все устроились поближе к огню: мама села в большое кресло, Бет – у её ног, Мэг и Эми уселись на обе ручки кресла, а Джо опёрлась о спинку, где никто не смог бы увидеть, как она расчувствовалась. Из всех писем, что были написаны в те нелёгкие времена, лишь немногие не были трогательными, особенно те, которые отцы отправляли домой. В этом письме мало говорилось о тех невзгодах, которые пришлось пережить, о тех опасностях, с которыми пришлось столкнуться, или о преодолении тоски по дому. Это было весёлое, обнадёживающее письмо, полное живых описаний солдатской жизни, походов и новостей о войне, и только в конце сердце автора преисполнялось отеческой любовью и тоской по маленьким девочкам, которые ждут его дома.

«Передай им, что я их нежно люблю и целую. Я думаю о них днём, молюсь за них ночью и во все времена нахожу лучшее утешение в их привязанности ко мне. Похоже, что ещё год нам предстоит ожидать встречи, это долгий срок, но напомни им, что, пока мы ждём, мы можем трудиться, так что не нужно тратить впустую эти тяжёлые дни. Я знаю, они помнят всё, что я им говорил: чтобы для тебя они были любящими детьми, честно исполняли свой долг, храбро сражались со своими заядлыми врагами и преодолевали себя так усердно, что, когда я вернусь, я мог бы гордиться моими маленькими женщинами и любить их больше, чем когда-либо».

Едва услышав эти слова, все прослезились. Джо не постеснялась большой слезы, скатившейся с кончика её носа, а Эми не побоялась смять свои локоны, спрятав лицо на плече матери и зарыдав:

– Я такая самовлюблённая! Но я постараюсь стать лучше, чтобы он не разочаровался во мне.

– Мы все постараемся, – воскликнула Мэг. – Я слишком много думаю о своей внешности и не хочу работать, но я исправлюсь, если смогу.

– Я постараюсь стать такой, как он любит меня называть, «маленькой женщиной», и не буду грубой и сумасбродной, но исполню свой долг здесь, вместо того чтобы мечтать оказаться где-нибудь ещё, – сказала Джо, думая, что сохранять самообладание дома будет гораздо более сложной задачей, чем столкнуться с парой мятежников на юге.

Бет ничего не сказала, но вытерла слёзы синим армейским носком и начала вязать изо всех сил, чтобы не терять время, выполняя свой непосредственный долг. Она решила в своей кроткой юной душе стать именно такой, какой папа надеялся встретить её, если новый год принесёт ему счастливое возвращение домой.

Миссис Марч нарушила молчание, которое последовало за словами Джо, сказав своим весёлым голосом:

– Помните, как вы играли в «Путешествие пилигрима в небесную страну»[4], когда были маленькими? Для вас не было большей радости, чем когда я привязывала мешки с лоскутами вам на спины в качестве «тяжкой ноши», давала вам шляпы, посохи и бумажные свитки и отправляла вас в путешествие по дому из погреба, который был Градом Разрушения, всё выше и выше до крыши, где лежали красивые вещи, чтобы вы могли собрать их и построить Небесный Град.

– Как же это было весело, особенно проходить между львами, сражаться с Аполлионом[5] и пересекать долину с демонами, – сказала Джо.

– Мне нравился тот момент, когда котомки падали и катились вниз, – сказала Мэг.

– Я плохо всё это помню, за исключением того, что я боялась погреба и тёмной прихожей, но всегда любила торт и молоко, которые нас ожидали наверху. Если бы я не была слишком взрослой для таких вещей, я бы не отказалась поиграть так снова, – сказала Эми, которая заговорила об отказе от детских шалостей в свои зрелые двенадцать лет.

– Мы никогда не будем слишком взрослыми для этого, моя дорогая, потому что это игра, в которую мы так или иначе играем всю жизнь. Наши тяжкие ноши всегда с нами, наша дорога перед нами, а жажда добра и счастья является проводником, который ведёт нас через многие неприятности и ошибки к миру, который и является истинным Небесным Градом. А сейчас, мои маленькие паломники, предположим, что вы снова отправляетесь в путь, не в игре, а по-настоящему, и посмотрим, как далеко вы сможете добраться до того, как папа вернётся домой.

– Правда, мама? А где наши котомки? – спросила Эми, которая понимала всё буквально.

– Каждая из вас уже рассказала, каково её бремя сейчас, кроме Бет. Я думаю, что, скорее всего, у неё нет такой тяжкой ноши, – сказала мама.

– Нет, она у меня есть. Моя ноша – посуда и тряпки для вытирания пыли, зависть к девочкам, у которых есть хорошее пианино, а ещё я боюсь людей.

Котомка с тяготами Бет была такой забавной, что всем захотелось рассмеяться, но никто и не подумал это сделать, потому что это бы сильно ранило её.

– Давайте так и сделаем, – задумчиво сказала Мэг. – Эта игра всего лишь другое название для стремления стать добродетельными, а история пилигрима из романа может помочь нам, потому что, пусть мы и хотим быть добродетельными, это тяжкий труд, и мы забываем о своих стремлениях, плохо стараемся.

– Мы были сегодня в Топи Уныния, но мама пришла и вытащила нас, как Помощь в книге[6]. У нас должны быть свои свитки с напутствиями, как у Христианина. Как нам их найти? – спросила Джо, обрадовавшись, что эта выдумка придала бы немного романтики слишком скучной задаче исполнять свой долг.

– Загляните под ваши подушки рождественским утром, и вы найдёте там свои путеводители, – ответила миссис Марч.

Они говорили о своём новом замысле, пока старушка Ханна убирала со стола, потом достали четыре корзинки с принадлежностями для шитья, и иголки запорхали в воздухе, когда девочки начали шить простыни для тётушки Марч. Шить было скучно, но сегодня никто из-за этого не ворчал. Они приняли предложение Джо разделить длинные швы на четыре части и назвать эти четверти Европой, Азией, Африкой и Америкой и таким образом основательно продвинулись, особенно когда говорили о разных странах, прошивая свой путь через них.

В девять часов они прекратили работать и запели, как обычно делали перед сном. Никто, кроме Бет, не мог извлечь хоть какую-то музыку из старого фортепиано – лишь она могла прикоснуться к пожелтевшим от старости клавишам и сыграть приятный аккомпанемент к простым песням. Голос Мэг звучал как флейта, и они с матерью солировали в их маленьком хоре. Эми стрекотала, как сверчок, а Джо мило блуждала по мелодии, как ей заблагорассудится, всегда вступая невпопад, хрипя или выводя трели, что портило даже самый меланхоличный мотив. Они пели всегда, с тех пор как научились говорить…

Ты сверкай, звезда ночная…

И это стало домашней традицией, ведь мама была прирождённой певицей. Первым, что они обычно слышали по утрам, был голос мамы, ходившей по дому и распевавшей, как жаворонок, а ночью они засыпали под то же весёлое пение, потому что девочкам никогда не надоедала эта колыбельная.

Глава 2

Счастливого Рождества

Джо проснулась первой, когда наступил седой рассвет рождественского утра. У камина не висели носки, и она почувствовала себя такой же разочарованной, как когда-то давно, когда её носочек упал, потому что был переполнен подарками. Потом она вспомнила про обещание мамы и, запустив руку под подушку, вытащила маленькую книжку в тёмно-красной обложке. Она была ей хорошо знакома – это была прекрасная старая история о лучшей жизни, когда-либо прожитой на земле, и Джо почувствовала, что это настоящий путеводитель для любого паломника, отправляющегося в долгий путь. Она разбудила Мэг, пожелав ей счастливого Рождества, и предложила ей тоже посмотреть, что у той под подушкой. Оттуда была извлечена зеленоватая книга, с такой же открыткой внутри и несколькими пожеланиями, благодаря которым они так любили мамины подарки. Через некоторое время проснулись Бет и Эми, которые тоже порылись под подушками и нашли свои книжечки, одну серого цвета, а другую – голубого, и все они принялись их рассматривать и обсуждать. Близился день, и небо на востоке розовело.

Несмотря на некоторое тщеславие, по натуре Маргарет была доброй и благочестивой, что непроизвольно влияло и на сестёр, особенно на Джо, которая очень нежно её любила и слушалась, потому что она никогда не попрекала их понапрасну.

– Девочки, – серьёзно сказала Мэг, переводя взгляд от взъерошенной головы рядом с собой к двум маленьким чепчикам в соседней комнате. – Мама хочет, чтобы мы читали, любили и берегли эти книги, и мы должны начать это делать прямо сейчас. Раньше мы добросовестно выполняли эту обязанность, но с тех пор, как папа ушёл на войну, тяготы, связанные с ней, выбили нас из колеи, мы стали многое делать спустя рукава. Вы можете поступать, как вам угодно, но я буду держать свою книгу на столике рядом с кроватью и буду читать понемногу каждое утро, как только проснусь, ведь я знаю, что это пойдёт мне на пользу и будет поддерживать меня в течение дня.

Затем она открыла свою новую книгу и начала читать. Джо обняла сестру и, прислонившись щекой к её щеке, тоже приступила к чтению с кротким выражением, которое так редко можно было увидеть на её беспокойном лице.

– Какая же Мэг хорошая! Эми, давай тоже последуем их примеру. Я помогу тебе со сложными словами, а они объяснят нам то, что мы не поймём, – прошептала Бет, впечатлившись красотой книг и примером сестры.

– Я рада, что моя книга голубая, – сказала Эми, а потом в комнатах стало очень тихо, лишь бесшумно переворачивались страницы, и свет зимнего солнца просачивался в окна, чтобы прикоснуться к светлым головам и серьёзным лицам, будто поздравляя девочек с Рождеством.

– А где мама? – спросила Мэг, когда полчаса спустя они с Джо сбежали вниз, чтобы поблагодарить маму за подарки.

– Бог её знает. Какой-то бедолага приходил милостыню просить, и ваша мама сразу пошла посмотреть, что ему нужно. Никогда ещё не было на свете женщины, которая так же раздавала еду и питьё, одежду и дрова всем нуждающимся, – ответила Ханна, жившая с семьёй с момента рождения Мэг и которую все считали скорее другом, чем служанкой.

– Думаю, она скоро вернётся, поэтому можете подогревать пирожки и накрывать на стол, – сказала Мэг, осматривая подарки, которые хранились в корзине под диваном, готовые к вручению в нужное время. – А где же флакончик одеколона от Эми? – спросила она, когда не обнаружила в корзине одеколон.

– Она вынула его минуту назад и пошла повязать на него ленту или что-то в этом роде, – ответила Джо, которая ходила по комнате, пританцовывая, чтобы немного разносить новые армейские ботинки.

– Как красиво смотрятся мои носовые платки, правда? Ханна выстирала и выгладила их для меня, а я сама вышила на них метки, – сказала Бет, с гордостью глядя на несколько неровные буквы, которые стоили ей большого труда.

– Благословенное дитя! Она взяла и вышила на них «мама» вместо «М. Марч». Как забавно! – воскликнула Джо, рассматривая один из платочков.

– А что? Разве это неправильно? Я подумала, что так будет лучше, потому что у Мэг такие же инициалы – М. М., а я не хочу, чтобы этими платками пользовался кто-то, кроме мамы, – смутившись, сказала Бет.

– Всё в порядке, дорогая, и это очень хорошая идея, к тому же вполне разумная, потому что теперь никто не ошибётся. И ей будет очень приятно, я знаю, – сказала Мэг, хмуро посмотрев на Джо, и улыбнулась Бет.

– А вот и мама. Прячем корзину, быстро! – воскликнула Джо, когда хлопнула дверь и в зале послышались шаги.

Эми поспешно вошла в комнату и выглядела довольно смущённой, когда встретила ожидавших её сестёр.

– Где ты была и что это у тебя за спиной? – спросила Мэг, удивившись, увидев, что обычно ленивая Эми сегодня так рано вышла из дома, судя по её капору и плащу.

– Не смейся надо мной, Джо! Я не хотела, чтобы кто-то узнал раньше времени. Я хотела только поменять маленькую бутылочку на большую, и я отдала все свои деньги, чтобы купить её, я правда постараюсь больше никогда не быть эгоисткой.

Эми показала красивый большой флакон, заменивший дешёвый, и выглядела такой серьёзной и смиренной в своём маленьком усилии вести себя достойно, что Мэг тут же обняла её, а Джо назвала её «молодцом», в то время как Бет подбежала к окну и сорвала свою лучшую розу, чтобы украсить этот роскошный флакон.

– Понимаете, мне стало стыдно за свой подарок сегодня утром, после того, как я почитала книгу и мы поговорили о том, как важно быть хорошими, поэтому, как только я встала, я побежала в магазин за углом и поменяла флакон, и я так рада, потому что мой подарок теперь самый красивый.

После того как снова хлопнула входная дверь, корзина отправилась под диван, а проголодавшиеся девочки поторопились к столу.

– Счастливого Рождества, мамочка! Желаем встретить ещё много таких праздников! Спасибо тебе за книги. Мы уже прочли немного и будем читать эти книги каждый день, – хором воскликнули они.

– Счастливого Рождества, доченьки! Я рада, что вы сразу начали их читать, и надеюсь, что продолжите это делать и впредь. Но, прежде чем мы сядем за стол, я хочу кое-что вам сказать. В доме неподалёку отсюда лежит бедная больная женщина с маленьким новорождённым ребёнком. Шестеро детей жмутся друг к другу в одной постели, чтобы не замёрзнуть, потому что у них нет дров. Им нечего есть, и старший мальчик пришёл сказать мне, что они страдают от голода и холода. Девочки мои, вы отдадите им свой завтрак в качестве рождественского подарка?

Все они были необычайно голодны, прождав мать почти час, и на минуту все замолчали, но лишь на минуту, потому что Джо порывисто воскликнула:

– Я так рада, что ты пришла до того, как мы начали завтракать!

– Можно я пойду и помогу отнести всё бедным детишкам? – нетерпеливо спросила Бет.

– Я возьму сливки и булочки, – добавила Эми, решительно отказываясь от угощения, которое ей нравилось больше всего.

Мэг уже упаковывала гречневую кашу и складывала хлеб в одну большую тарелку.

– Я знала, что вы поступите именно так, – сказала миссис Марч с довольной улыбкой. – Вы все поможете мне, а когда мы вернёмся, то будем завтракать хлебом с молоком, а к обеду наверстаем упущенное.

Вскоре всё было готово, и процессия двинулась в путь. К счастью, было ещё довольно рано, и они шли по закоулкам, поэтому мало кто их видел, и никто не посмеялся над этой странной компанией.

Они вошли в бедную, пустую, убогую комнату с разбитыми окнами, потухшим камином, рваным постельным бельём, больной матерью, плачущим ребёнком и оравой бледных, голодных детей, свернувшихся калачиком под одним старым одеялом, пытаясь согреться.

С каким же изумлением распахнулись большие глаза и заулыбались синие губы, когда девочки вошли!

– Ах, mein Gott![7] Это добрые ангелы явились к нам! – сказала бедная женщина, заплакав от радости.

– Какие странные ангелы в капорах и варежках! – сказала Джо и всех этим рассмешила.

Через несколько минут и правда могло показаться, что в этом бедном жилище поработали добрые духи. Ханна, которая принесла дрова, развела огонь и заткнула разбитые стёкла старыми шляпами и собственным плащом. Миссис Марч накормила мать овсянкой с чаем, утешая её обещаниями помощи, пока переодевала ребёнка так нежно, как будто он был её собственным.

Тем временем девочки накрыли на стол, усадили детей вокруг очага и накормили их, как голодных птенцов, смеясь, разговаривая и пытаясь понять их смешной ломаный английский.

– Das ist gut! Die Engelkinder![8] – восклицали бедняжки, пока ели и согревали свои багровые руки у уютного огня.

Девочек никогда раньше не называли ангелочками, и им это было очень приятно, особенно Джо, которую с самого рождения все считали проказницей[9]. Это был очень приятный завтрак, хоть им и не досталось ни крошки. И когда они ушли, оставив уют позади, полагаю, что во всём городе не нашлось бы кого-то веселее, чем четверо голодных девочек, пожертвовавших своим завтраком, довольствуясь хлебом с молоком в рождественское утро.

– Это и значит любить ближнего больше, чем самого себя, и мне это нравится, – сказала Мэг, когда они раскладывали подарки, пока мать наверху собирала одежду для бедняжек Хюммель.

Не бог весть какое роскошное зрелище, но в эти несколько свёртков было вложено так много любви, а стоявшая на столе высокая ваза с красными розами, белыми хризантемами и вьющимися стеблями придавала ему весьма элегантный вид.

– Она идёт! Начинай, Бет! Открывай дверь, Эми! Троекратное «ура» в честь мамочки! – воскликнула Джо, подпрыгивая на месте, в то время как Мэг пошла проводить маму к почётному месту. Бет заиграла свой самый весёлый марш, Эми распахнула дверь, а Мэг с большим достоинством ввела мать под руку в комнату. Поражённая, растроганная миссис Марч улыбалась, рассматривая подарки дочерей глазами, полными слёз, и читая прикреплённые к ним записочки. Туфли она надела сразу, а новый носовой платок, надушенный одеколоном Эми, сунула в карман; розу приколола к груди, а красивые перчатки пришлись ей впору. Было много искренних слов любви, смеха и поцелуев в той нехитрой манере, которая делает семейные праздники такими приятными, такими милыми, что о них вспоминают ещё долгое время спустя; а затем все принялись за работу.

Утренние благотворительные мероприятия и церемонии заняли так много времени, что остаток дня был полностью посвящён подготовке к вечернему празднеству. Девочки были ещё слишком юными, чтобы часто посещать театр, и недостаточно богатыми, чтобы тратить много денег на свои спектакли, но постоянно ломали голову над тем, как сделать всё необходимое для домашних представлений. Некоторые их изобретения были очень хитроумными: картонные гитары, старинные лампы из старомодных маслёнок, оклеенных серебряной бумагой, роскошные одеяния из старого ситца, сверкающие звёздами, вырезанными из крышек консервных банок с мариновальной фабрики. Доспехи были обшиты жестяными ромбами, которые оставались после вырезания звёзд из тех же полезных крышек. Большая комната была местом многих невинных развлечений.

Юноши не допускались к участию в представлениях, поэтому Джо сама играла мужские роли сколько душе угодно и получала огромное удовольствие от выступлений в красновато-коричневых кожаных сапогах, подаренных ей подругой, знакомой с дамой, которая была приятельницей одного актёра. Эти сапоги, старая рапира и камзол с разрезами, которые когда-то использовались художником для написания какой-то картины, были главными сокровищами Джо, и она появлялась в них на сцене при каждом удобном случае. Малочисленность труппы обусловила необходимость двух главных актёров исполнять по нескольку ролей в каждой пьесе, и они, несомненно, заслужили похвалу за те усилия, с которыми они заучивали три или четыре разные роли, надевая и снимая различные костюмы и, кроме того, руководя постановкой. Это безобидное развлечение отлично тренировало память и занимало много часов, которые в противном случае они провели бы в праздности, в одиночестве или менее благоприятном обществе.

В Рождественскую ночь на кровати, служившей бельэтажем, сгрудилась дюжина приглашённых девочек, сидевших перед сине-жёлтыми ситцевыми занавесками в подобострастном волнении. Из-за занавески доносились шорох и шёпот, запах дыма от лампы и периодическое хихиканье Эми, которая была склонна смеяться до колик от волнения. Вскоре раздался звонок, занавес раздвинулся, и началась оперная трагедия.

«Мрачный лес», согласно единственной программке спектакля, был представлен несколькими растениями в горшках, зелёным сукном на полу и пещерой чуть поодаль. Пещера эта была сделана из сушилки для белья вместо крыши, комодов вместо стен, а внутри вовсю горел небольшой очаг с чёрным котелком, над которым склонилась старая ведьма. На сцене было темно, и свет от очага производил прекрасный эффект, тем более что из котелка шёл настоящий пар, когда ведьма снимала с него крышку. Спустя мгновение, после того как утихли первые восторги публики, в комнату вошёл Гуго, злодей с чёрной бородой и мечом, лязгающим на боку, в шляпе с опущенными полями, в таинственном плаще и сапогах. Пройдясь взад и вперёд в сильном возбуждении, он хлопнул себя по лбу и разразился диким воплем, воспевая свою ненависть к Родриго, свою любовь к Заре и свою столь привлекательную мысль об убийстве первого и покорении второй. Грубые интонации голоса Гуго, время от времени вскрикивавшего, когда его одолевали чувства, произвели сильное впечатление, и публика зааплодировала, как только он остановился, чтобы перевести дух. Поклонившись с видом человека, привыкшего к публичному восхвалению, он прокрался в пещеру и повелительным тоном приказал Хейгар выйти: «Эй ты, приспешница моя! Ты мне нужна!»

Из пещеры вышла Мэг в красно-чёрном одеянии, с посохом и каббалистическими знаками на плаще; седые пряди из конского волоса обрамляли её лицо. Гуго потребовал у неё одно зелье, которое заставило бы Зару обожать его, а другое – чтобы уничтожить Родриго. Хейгар, полная драматизма, обещала и то и другое, продолжая призывать духа, который принесёт приворотное зелье.

О, воздушный дух, ты волхв?

Варишь зелья? На мой зов

Ты приди, сын роз, сюда!

Дух, роса – твоя еда!

Скор, как эльф, готовь отвар,

Полный приворотных чар,

Быстро действующий! Дух,

Отвечай, я зелье жду!

Зазвучала тихая мелодия, и в глубине пещеры появилась маленькая фигурка в молочно-белом одеянии, со сверкающими крыльями, золотыми волосами и венком из роз на голове. Взмахнув волшебной палочкой, дух запел:

Я прилетел, оставил за плечом

На серебре Луны просторный дом!

Я здесь! Используй заговор с умом

И ослабеть не дай всей силе в нём!

И, уронив к ногам ведьмы маленькую позолоченную бутылочку, дух исчез. Ещё одна ария Хейгар вызвала другой дух, на этот раз не очень привлекательный, потому что теперь на сцене с грохотом появился уродливый чёрный бес и, прохрипев что-то в ответ, швырнул тёмную бутылочку в Гуго и исчез со зловещим смехом. Пропев слова благодарности и сунув зелья в сапоги, Гуго удалился, а Хейгар сообщила зрителям, что, поскольку в прошлом он убил нескольких её друзей, она прокляла его и теперь намерена отомстить, расстроив все его планы. Затем занавес опустился, и во время антракта зрители отдыхали и ели конфеты, обсуждая достоинства пьесы.

Прежде чем занавес снова поднялся, долгое время раздавался громкий стук молотков, но, когда стало ясно, какой шедевр сценического столярного искусства был возведён за время перерыва, никто не стал выражать недовольство из-за задержки. Это было поистине великолепно. Высокая башня поднималась к потолку, на середине её высоты виднелось окно с горящей в нём лампой, и из-за белой занавески появилась Зара в прекрасном серебристо-голубом платье в ожидании Родриго. Он вышел в роскошном наряде, в шляпе с перьями, красном плаще, с каштановыми локонами на щеках, с гитарой и, конечно же, всё в тех же красно-коричневых сапогах. Опустившись на одно колено у подножия башни, он запел серенаду трогательным голосом. Зара ответила и после музыкального диалога согласилась совершить побег. Затем наступила кульминация пьесы. Родриго достал верёвочную лестницу с пятью ступенями, забросил наверх один её конец и предложил Заре спуститься. Она робко выбралась из-за решётки, положила руку на плечо Родриго и уже собиралась грациозно спрыгнуть вниз, как вдруг – о несчастье! бедная Зара! – она забыла о своём шлейфе, который зацепился за окно: башня пошатнулась, накренилась вперёд, с грохотом упала и погребла несчастных влюблённых под развалинами.

Раздался всеобщий вопль, когда красновато-коричневые сапоги судорожно забились в воздухе и золотистая головка появилась из-под обломков, восклицая: «Я же тебе говорила! Я же говорила!» С удивительным присутствием духа дон Педро, суровый отец Зары, ворвался в комнату и поспешно оттащил дочь в сторону, шепнув ей: «Не смейся! Веди себя так, будто всё в порядке!» И, приказав Родриго подняться, с гневом и презрением изгнал его из королевства. Хотя Родриго был сильно потрясён падением с башни, он бросил вызов старому джентльмену и отказался тронуться с места. Этот бесстрашный пример воодушевил Зару. Она также отказалась подчиниться своему отцу, и он приказал заточить их обоих в самой глубокой темнице замка. Вошёл толстый маленький слуга с цепями и повёл их прочь, выглядя очень напуганным и, очевидно, забыв о том, что должен был сказать.

В третьем акте в зале замка появилась Хейгар, чтобы освободить влюблённых и прикончить Гуго. Услышав его шаги, она прячется, наблюдая, как он подливает зелья в две чаши с вином и приказывает робкому маленькому слуге: «Отнеси их пленникам в темницу и скажи им, что я скоро приду». Слуга отводит Гуго в сторону, чтобы сообщить ему кое-что, и Хейгар меняет чаши на две другие, безвредные. Прислужник Фердинандо уносит их, а Хейгар ставит на место чашу с ядом, предназначенным для Родриго. Гуго, испытывая жажду после долгой трели, пьёт из чаши, теряет рассудок и после долгих судорог и топанья ногами падает на пол и умирает, в то время как Хейгар в мелодичной и проникновенной арии сообщает ему о том, что она сделала.

Это была поистине захватывающая сцена, хотя некоторые могли бы счесть, что эффект смерти злодея несколько испортила копна рыжеватых волос, внезапно выбившихся из-под шляпы. Гуго вызвали на поклон, и он с большим достоинством вышел, ведя за собой Хейгар, чьё пение считалось чудеснее, чем всё остальное в представлении, вместе взятое.

В четвёртом действии предстал отчаявшийся Родриго, готовый заколоть себя ножом, так как ему сказали, что Зара его оставила. Как раз в тот момент, когда кинжал готов был вонзиться в сердце Родриго, под его окном кто-то поёт прекрасную песню, в которой ему сообщается, что Зара ему верна, но она в опасности, и он может спасти её, если пожелает. Ему бросают ключ, чтобы отпереть дверь, и в восторге он срывает с себя цепи, бросаясь прочь из темницы, чтобы найти и спасти свою возлюбленную.

Пятый акт начался бурной сценой между Зарой и доном Педро. Он настаивает на том, чтобы она ушла в монастырь, но она и слышать об этом не хочет и после трогательной мольбы готова упасть в обморок, как вдруг в комнату врывается Родриго и настойчиво просит её руки. Но он небогат, и дон Педро отказывает ему. Они громко кричат и жестикулируют, но не могут договориться, и Родриго уже собирается увести измученную Зару с собой, как вдруг входит робкий слуга с письмом и мешком от таинственно исчезнувшей Хейгар. Последняя сообщает присутствующим, что она завещает несметные богатства молодой паре и обещает страшную погибель дону Педро, если он помешает их счастью. И тут мешок открывается, и поток оловянных монет с ослепительным блеском высыпается на пол. Это решительно смягчает суровое сердце отца. Он безропотно даёт согласие, все сливаются в радостном хоре, и занавес опускается в тот момент, когда исполненные самой романтической грации влюблённые стоят, преклонив колени, чтобы получить благословение дона Педро.

Последовали бурные овации, которые были неожиданно резко прерваны, так как раскладная кровать, на которой был устроен бельэтаж, внезапно сложилась, что притушило пыл аудитории. Родриго и дон Педро бросились на помощь, и все девочки были извлечены целыми и невредимыми, хотя многие из них просто давились от смеха. Едва улеглось возбуждение, как появилась Ханна с «наилучшими поздравлениями от миссис Марч и приглашением всем спуститься к ужину».

Это было неожиданностью даже для актёров, и когда они увидели стол, то посмотрели друг на друга в восторженном изумлении. Это было очень похоже на маму – она всегда готовила для них кое-какие лакомства, но со времён ушедших дней изобилия ещё не бывало ничего столь прекрасного, как угощение в этот вечер. Там было мороженое, а именно два вида – розовое и белое, и торт, и фрукты, и бесподобные французские конфеты, а в середине стола стояло четыре больших букета тепличных цветов.

У девочек перехватило дыхание, и они уставились сначала на стол, а потом на мать, которая выглядела так, словно ей всё очень нравилось.

– Это феи принесли? – спросила Эми.

– Санта-Клаус, – сказала Бет.

– Это мама сделала. – И Мэг улыбнулась самой милой улыбкой, несмотря на свою седую бороду и белые брови.

– В порыве доброты тётушка Марч прислала этот ужин, – поделилась Джо своим внезапным озарением.

– Вы все ошиблись. Всё это прислал старый мистер Лоуренс, – ответила миссис Марч.

– Дедушка Лоуренса-младшего! О боже, как ему это пришло в голову? Мы же его совсем не знаем, – воскликнула Мэг.

– Ханна рассказала одному из его слуг о нашем сегодняшнем завтраке. Он странный пожилой джентльмен, но ему понравился наш поступок. Он был знаком с моим отцом много лет назад и сегодня днём прислал мне вежливую записку, в которой выражал надежду, что я позволю ему выказать свои дружеские чувства к моим детям, послав им немного сладостей в честь этого праздника. Я не смогла отказать ему, и поэтому этим вечером у вас будет небольшой пир, чтобы компенсировать завтрак хлебом с молоком.

– Это внук его надоумил, я знаю! Он замечательный парень, и мне хотелось бы познакомиться с ним поближе. Он выглядит так, будто он тоже не прочь познакомиться с нами, но стесняется, а Мэг такая чопорная и не позволяет мне самой заговорить с ним, когда мы проходим мимо, – сказала Джо, когда тарелки с угощениями пошли по кругу и мороженое начало таять на глазах под восхищённые охи и ахи.

– Вы имеете в виду ваших соседей, которые живут в большом доме? – спросила одна из девочек. – Моя мать знает старого мистера Лоуренса, но говорит, что он очень высокомерный и не любит общаться с соседями. Он держит своего внука взаперти и заставляет его усердно учиться, когда тот не ездит верхом или не прогуливается со своим гувернёром. Мы пригласили мальчика на нашу вечеринку, но он не пришёл. Мама говорит, что он очень милый, хотя никогда не заговаривает с нами, девочками.

– Как-то раз наша кошка убежала, и он вернул её нам, и мы отлично поболтали через забор о крикете и тому подобном, но, когда он увидел, что Мэг идёт, он ушёл. Когда-нибудь я познакомлюсь с ним поближе, потому что ему нужно как-то развлекаться, я уверена в этом, – решительно сказала Джо.

– Мне нравятся его манеры, и он выглядит как юный джентльмен, так что я не возражаю против того, чтобы вы с ним подружились, если представится подходящая возможность. Он сам принёс эти цветы, и я бы пригласила его войти в дом, если бы знала, что у вас происходит там наверху. Он выглядел таким задумчивым, когда уходил, услышав, как вы веселитесь, и, очевидно, дома у него ничего подобного не происходит.

– Какое счастье, что ты его не пригласила, мама, – засмеялась Джо, глядя на свои сапоги. – Но когда-нибудь у нас будет ещё одна пьеса, которую он сможет посмотреть. Возможно, он даже сыграет в ней какую-нибудь роль. Было бы здорово, правда?

– Я в жизни не видела такого прекрасного букета! Какой он красивый! – Мэг с большим интересом рассматривала цветы.

– Они прелестны. Но розы Бет мне милее, – сказала миссис Марч, вдыхая запах полуувядшего букетика на своём поясе.

Бет прижалась к ней и тихо прошептала:

– Как бы я хотела послать свой букет папе. Боюсь, у него не такое весёлое Рождество, как у нас.

Глава 3

Лоуренс-младший

– Джо! Джо! Ты где? – крикнула Мэг у подножия чердачной лестницы.

– Здесь! – ответил хриплый голос сверху, и, подбежав, Мэг увидела, что сестра ест яблоки и плачет над «Наследником Рэдклиффа»[10], завернувшись в одеяло на старом трёхногом диване у солнечного окна. Это было любимое убежище Джо, и здесь она обыкновенно уединялась с полудюжиной коричных яблок и хорошей книгой, наслаждаясь тишиной и обществом ручной крысы, которая жила рядом и не обращала на неё ни малейшего внимания. Как только появилась Мэг, Скрэббл юркнула в свою нору. Джо стряхнула слёзы со щёк в ожидании новостей.

– Так здорово! Ты только посмотри! Настоящее письменное приглашение от миссис Гардинер на завтрашний вечер! – воскликнула Мэг, размахивая драгоценным листком и продолжая читать его с девичьим восторгом.

– Миссис Гардинер была бы счастлива увидеть мисс Марч и мисс Джозефину на небольшом балу в канун Нового года. Мама хочет, чтобы мы туда пошли, и что нам теперь надеть?

– Что толку спрашивать об этом, ты же знаешь, мы наденем наши поплиновые платья, потому что у нас нет других, – ответила Джо с набитым ртом.

– Вот бы у меня было шёлковое! – вздохнула Мэг. – Мама говорит, что у меня такое будет, когда мне исполнится восемнадцать, но ещё два года ожидания – это целая вечность.

– Я уверена, что наши поплиновые платья выглядят почти как шёлковые, и они нам вполне идут. Твоё платье как новенькое, но я забыла про прожжённую дыру на своём. Что же мне делать? Пятно сильно заметно сзади, и я ничем не могу его вывести.

– Тебе придётся сидеть неподвижно и не показывать свою испачканную спину – это всё, что ты можешь сделать. Спереди у тебя всё в порядке. У меня будет новая лента для волос, и мама одолжит мне свою маленькую жемчужную булавку, мои новые туфли очень красивые, и мои перчатки тоже сюда подойдут, хотя они не так хороши, как хотелось бы.

– Я пролила на свои перчатки лимонад, а новые я достать не могу, так что придётся обойтись без них, – сказала Джо, которая никогда особо не задумывалась о нарядах.

– Ты должна быть в перчатках, иначе я не пойду! – решительно воскликнула Мэг. – Перчатки важнее всего остального. Ты не сможешь танцевать без них, а если ты не наденешь перчатки, ты меня очень обидишь.

– Тогда я не буду танцевать. Я не очень люблю групповые танцы. Ходить по залу, как под парусом, совсем не весело. Я больше люблю порхать и выкидывать коленца.

– Не проси у мамы новые перчатки, они ведь такие дорогие, а ты так неаккуратна. Когда ты испортила ту пару, она сказала, что не купит тебе новые этой зимой. Неужели нельзя обойтись этими?

– Я могу держать их скомканными в руке, так что никто не узнает, насколько они испачканы. Это всё, что я могу сделать. Нет! Я скажу тебе, как мы поступим, каждая наденет одну хорошую перчатку и будет держать в руке по одной плохой. Понимаешь?

– У тебя руки больше, и ты ужасно растянешь мою перчатку, – начала Мэг, чьи перчатки были для неё больным вопросом.

– Тогда я обойдусь без перчаток. Мне всё равно, что скажут люди, – воскликнула Джо, берясь за книгу.

– Ладно-ладно, забирай мою! Только не испачкай её и веди себя прилично. Не убирай руки за спину, не глазей по сторонам и не восклицай постоянно: «Христофор Колумб!»

– Не беспокойся обо мне. Я буду держать себя в руках и не попаду ни в какие передряги, если получится. А теперь иди и ответь на свою записку и дай мне дочитать этот великолепный роман.

Итак, Мэг ушла, чтобы «с благодарностью принять приглашение», осмотреть своё платье и, беспечно напевая, пришить к нему свою единственную настоящую кружевную оборку, в то время как Джо дочитала свой роман, доела оставшиеся четыре яблока и поиграла со Скрэббл.

В канун Нового года гостиная опустела, потому что две младшие девочки изображали камеристок, а две старшие были поглощены чрезвычайно важным делом – «подготовкой к вечеринке». Несмотря на простоту туалетов, было много беготни вверх и вниз, смеха и разговоров, как вдруг весь дом наполнился сильным запахом палёных волос. Мэг решила завить несколько локонов у лица, и Джо принялась прижимать намотанные на бумажки кудри горячими щипцами.

– Разве они должны так дымить? – спросила Бет, сидя на кровати.

– Это влага испаряется, – ответила Джо.

– Какой странный запах! Похоже на горелые перья, – заметила Эми, с видом превосходства приглаживая свои красивые кудри.

– Ну вот, сейчас я сниму бумажки, и ты увидишь облако маленьких кудряшек, – сказала Джо, откладывая щипцы в сторону.

Она сняла бумажки, но облачка кудряшек не появилось, потому что вместе с бумажками она сняла и волосы, и незадачливая парикмахерша положила ряд маленьких обгоревших узелков на комод перед своей жертвой.

– Ой, ой, ой! Что ты наделала? Ты испортила мою причёску! Я не могу так пойти! Мои волосы, о, мои волосы, – причитала Мэг, с отчаянием глядя на неровные завитки на лбу.

– Просто я невезучая! Лучше бы ты не просила меня об этом, я такая нескладная. Мне очень жаль, но щипцы были слишком горячими, и я всё испортила, – простонала бедная Джо, со слезами сожаления глядя на маленькие чёрные блинчики.

– Ничего не испорчено. Просто завей их и завяжи ленту так, чтобы концы локонов немного падали на лоб, и это будет выглядеть как по последней моде. Я видела, многие девушки так делают, – сказала Эми, успокаивая её.

– Поделом мне за то, что я стараюсь выглядеть красиво. Лучше бы я не трогала свои волосы, – раздражённо воскликнула Мэг.

– Я тоже так считаю, они были такими гладкими и красивыми. Но скоро они снова отрастут, – сказала Бет, подходя, чтобы поцеловать и утешить стриженую овцу.

Преодолев другие, более мелкие неудачи, Мэг наконец закончила приготовления, и объединёнными усилиями всей семьи Джо была одета, а её волосы – уложены. Они очень хорошо смотрелись в своих простых нарядах: Мэг – в серебристо-сером платье, с синей бархатной лентой, кружевными оборками и жемчужной булавкой, а Джо – в бордовом платье с жёстким мужским льняным воротничком и парой белых хризантем в качестве единственного украшения. На одной руке каждой из них была надета красивая лёгкая перчатка, а в другой руке они сжимали по одной испачканной, и все сошлись на том, что они выглядят «довольно непринуждённо и привлекательно». Туфли Мэг на высоких каблуках были очень тесными и причиняли ей боль, хотя она и не признавалась в этом, а девятнадцать шпилек Джо, казалось, вонзались ей прямо в голову, что было не совсем удобно, но, господи, будем же элегантны или умрём!

– Желаю вам хорошо провести время, дорогие! – сказала миссис Марч, когда сёстры грациозно зашагали по дорожке. – Не ешьте много на ужин и приходите в одиннадцать, я пришлю за вами Ханну.

Когда за ними захлопнулась калитка, из окна раздался голос:

– Девочки, девочки! Вы захватили чистые носовые платки?

– Да, да, совершенно новые, а Мэг надушила свой платок одеколоном, – воскликнула Джо и со смехом добавила: – Я думаю, что матушка спросила бы об этом, даже если бы мы спасались от землетрясения.

– Это одна из её аристократических привычек, что очень правильно, потому что настоящую леди всегда узнают по безупречной обуви, перчаткам и носовому платку, – ответила Мэг, у которой было немало своих «аристократических привычек».

– А ты, Джо, не забывай скрывать испорченную сторону подола своего платья. Мой пояс в порядке? А волосы у меня очень плохо выглядят? – спросила Мэг, отвернувшись от зеркала в гардеробной миссис Гардинер после продолжительного прихорашивания.

– Я точно забуду. Если увидишь, что я делаю что-то не так, просто напомни мне, подмигнув, ладно? – ответила Джо, поддёрнув свой воротничок и торопливо поправляя причёску.

– Нет, леди не подобает подмигивать. Я подниму брови, если что-то не так, и кивну, если с тобой будет всё в порядке. Теперь расправь плечи, делай шаги поменьше и не пожимай людям руку, если тебя с кем-то знакомят. Так делать неприлично.

– Как тебе удаётся всегда помнить обо всех этих приличиях? Я всё время об этом забываю. Какая весёлая музыка, правда?

Они спустились вниз, чувствуя некоторую робость, так как редко бывали на вечеринках, и, каким бы неофициальным ни был этот выход в свет, всё же он был для них очень важен. Миссис Гардинер, величественная пожилая дама, приветливо поздоровалась с ними и передала их на попечение старшей из своих шести дочерей. Мэг знала Салли и очень скоро почувствовала себя непринуждённо, а Джо, которая не очень жаловала девушек и девичьи сплетни, стояла, осмотрительно прислонившись спиной к стене, и чувствовала себя не в своей тарелке, как жеребёнок в цветнике. Полдюжины весёлых парней болтали о коньках в другой части комнаты, и ей очень хотелось присоединиться к ним, потому что катание на коньках было одной из основных радостей её жизни. Она взглядом сообщила о своём намерении Мэг, но брови её так тревожно поползли вверх, что Джо не осмелилась сдвинуться с места. Никто не подходил поговорить с ней, и одна за другой группы удалялись, пока она не осталась совсем одна. Она не могла ходить по залу и развлекаться, потому что кто-то мог увидеть её прожжённый подол, из-за чего она довольно тоскливо смотрела на людей вокруг, пока не начались танцы. Мэг один раз пригласили на танец, и её тесные туфли запорхали так быстро, что никто не догадался, какую боль они причиняют своей улыбающейся обладательнице. Джо увидела, что к её углу приближается высокий рыжеволосый юноша, и, испугавшись, что он собирается пригласить её на танец, проскользнула в занавешенную нишу, намереваясь подглядывать оттуда и отдохнуть в тишине. К несчастью, ещё одна застенчивая особа выбрала то же самое убежище, потому что, когда штора опустилась за её спиной, Джо оказалась лицом к лицу с Лоуренсом-младшим.

– Бог мой, я не знала, что здесь ещё кто-то есть! – пробормотала Джо, готовясь так же быстро выйти из-за шторы, как она туда ворвалась. Но юноша засмеялся и сказал любезно, хотя и выглядел немного испуганным:

– Не обращайте на меня внимания, оставайтесь здесь сколько хотите.

– Я вас не побеспокою?

– Ни капельки. Я зашёл сюда только потому, что мало кого знаю и поначалу чувствовал себя довольно странно, знаете ли.

– Не уходите, пожалуйста, если хотите, останьтесь.

Юноша снова сел и стал смотреть на свои бальные туфли, пока Джо не сказала, стараясь быть вежливой и непринуждённой:

– Я думаю, что имела удовольствие встречать вас раньше. Вы ведь наш сосед, не так ли?

– Да, я ваш сосед. – Он поднял глаза и рассмеялся, потому что чопорная речь Джо показалась ему довольно забавной, – он вспомнил, как они болтали о крикете, когда он принёс ей пропавшую кошку.

Это успокоило Джо, и она тоже рассмеялась, сказав самым сердечным тоном:

– Мы так хорошо провели время, получив ваш чудесный подарок к Рождеству.

– Это вам дедушка прислал.

– Но ведь это вы предложили ему, правда?

– А как поживает ваша кошка, мисс Марч? – спросил молодой человек, стараясь выглядеть сдержанным, в то время как его чёрные глаза весело блестели.

– Прекрасно, благодарю вас, мистер Лоуренс. Но я не мисс Марч, я просто Джо, – ответила юная леди.

– И я не мистер Лоуренс, зовите меня Лори.

– Лори Лоуренс, какое странное имя.

– Меня зовут Теодор, хотя мне не нравится это имя, потому что мои друзья звали меня Дорой, но я заставил их называть меня Лори.

– Я тоже ненавижу своё имя, оно такое сентиментальное! Мне бы хотелось, чтобы все называли меня Джо, а не Джозефина. А как вы заставили мальчиков перестать называть себя Дорой?

– Я их поколотил.

– Я не могу побить тётушку Марч, так что, видимо, мне придётся терпеть это дальше. – И Джо вздохнула со смирением.

– Вы не любите танцевать, мисс Джо? – спросил Лори с таким видом, словно это имя ей очень подходило.

– Мне очень нравится танцевать, когда просторно и шумно. Но в таком месте, как это, я обязательно что-нибудь испорчу, отдавлю всем пятки или сделаю что-нибудь ужасное, поэтому я стараюсь избегать неприятностей и позволяю Мэг фланировать по залу без меня. А вы не танцуете?

– Иногда. Видите ли, я много лет жил за границей и ещё не успел влиться в ваше общество, чтобы узнать, какая у вас тут мода.

– За границей! – воскликнула Джо. – О, расскажите мне об этом! Я очень люблю послушать, как люди описывают свои путешествия.

Лори, казалось, не знал, с чего начать, но нетерпеливые расспросы Джо вскоре его раззадорили, и он рассказал ей, как учился в школе в Веве[11], где мальчики никогда не носили шляп, и у них была целая флотилия лодок на озере, и для развлечения на каникулах они ходили в походы по Швейцарии со своими учителями.

– Как бы я хотела там побывать! – воскликнула Джо. – Вы были в Париже?

– Мы провели там прошлую зиму.

– Вы говорите по-французски?

– В Веве нам можно было говорить только по-французски.

– Скажите что-нибудь! Я могу читать на французском, но не могу говорить.

– Quel nom a cette jeune demoiselle en les pantoufles jolis?[12]

– Как хорошо у вас получается! Дайте-ка подумать… вы спросили: «Кто эта юная леди в красивых туфельках?»

– Oui, mademoiselle.

– Это моя сестра Маргарет, и вы знали, что это она! Вы считаете, она хорошенькая?

– Да, она напоминает мне немецких девушек, она выглядит такой цветущей и спокойной и танцует, как настоящая леди.

Джо вся просияла от удовольствия, услышав эту мальчишечью похвалу в адрес сестры, и запомнила этот комплимент, чтобы потом передать Мэг. Оба подглядывали из-за штор, обсуждали гостей и болтали, пока не почувствовали себя старыми знакомыми. Застенчивость Лори скоро прошла, потому что мальчишеское поведение Джо забавляло и успокаивало его, и Джо снова развеселилась, потому что её платье было забыто и никто не поднимал на неё брови. Лоуренс-младший понравился ей больше, чем когда-либо, и она несколько раз внимательно посмотрела на него, чтобы потом описать его девочкам, потому что у них не было братьев, очень мало кузенов, а мальчики были для них практически незнакомыми существами.

«Вьющиеся тёмные волосы, смуглая кожа, большие чёрные глаза, красивый нос, прекрасные зубы, маленькие руки и ноги, выше меня, очень вежливый для юноши и довольно весёлый. Интересно, сколько ему лет?»

Этот вопрос вертелся у Джо на кончике языка, но она вовремя сдержалась и с необычным тактом попыталась выяснить это окольным путём.

– Полагаю, вы скоро поступите в колледж? Я вижу, как вы чахнете над книгами, нет, я имею в виду усердно занимаетесь. – И Джо покраснела от ужасного слова «чахнете», которое случайно у неё вырвалось.

Лори улыбнулся, но не выглядел шокированным и ответил, пожав плечами:

– Через год или два, не раньше. Так или иначе, я не буду поступать, пока мне не исполнится семнадцать лет.

– Вам что, только пятнадцать? – спросила Джо, глядя на высокого юношу, думая, что ему уже семнадцать.

– В следующем месяце будет шестнадцать.

– Как бы я хотела поступить в колледж! А по вам не скажешь, будто вы горите желанием.

– Ненавижу колледж! Там нет ничего, кроме зубрёжки или глупых забав. И мне не нравится, как живут люди в этой стране.

– А что вам нравится?

– Жить в Италии так, как мне хочется.

Джо не терпелось спросить, как именно он хочет проводить время, но его чёрные брови выглядели так угрожающе, когда он их нахмурил, поэтому она сменила тему, сказав, отбивая ногой такт:

– Какая превосходная полька! Почему бы вам не пойти и не попробовать потанцевать?

– Если вы присоединитесь ко мне, – ответил он с галантным поклоном.

– Я не могу, я обещала Мэг, что не буду, потому что… – Тут Джо замолчала и, казалось, не знала, продолжать ей разговор или засмеяться.

– Потому что – что?

– Вы никому не скажете?

– Никогда!

– Ну, у меня плохая привычка стоять близко к камину, и поэтому я подпаливаю свои платья, а это я прожгла насквозь, и хотя оно хорошо заштопано, но всё-таки очень заметно, и Мэг велела мне сидеть на месте, чтобы никто ничего не увидел. Можете смеяться, если хотите. Это смешно, я знаю.

Но Лори не засмеялся. Он опустил взгляд на мгновение, и выражение его лица озадачило Джо, когда он очень мягко сказал:

– Я скажу вам, как мы поступим. Там есть длинный зал, где мы сможем замечательно потанцевать, и никто нас не увидит. Пожалуйста, пойдёмте туда.

Джо поблагодарила Лори и с радостью пошла с ним, жалея, что у неё нет двух чистых перчаток, когда она увидела красивые, жемчужного цвета перчатки на руках её партнёра. Зал был пуст, и они станцевали большую польку, так как Лори хорошо танцевал и научил её немецким па, которые привели Джо в восторг, потому что состояли из частых взмахов руками и прыжков. Когда музыка смолкла, они присели на ступеньки, чтобы отдышаться, и Лори как раз рассказывал о студенческом празднике в Гейдельберге[13], когда Мэг появилась в зале, разыскивая сестру. Она поманила её, и Джо неохотно последовала за ней в боковую комнату, где побледневшая Мэг опустилась на диван, держась за свою ногу.

– Я растянула лодыжку. Этот дурацкий высокий каблук подвернулся, из-за чего я глупейшим образом вывихнула ногу. Болит так, что я еле могу стоять, и я не знаю, как вообще доберусь до дома, – сказала она, раскачиваясь из стороны в сторону от боли.

– Я так и знала, что ты повредишь себе ноги своими дурацкими туфлями. Извини. Но я не вижу для тебя другого выхода, кроме как нанять экипаж или остаться здесь на ночь, – ответила Джо, нежно поглаживая пострадавшую лодыжку Мэг, пока говорила.

– Я не смогу нанять экипаж, это будет стоить очень дорого. Боюсь, что свободных вообще не найдётся, потому что большинство гостей приезжают на своих, а до конюшни идти далеко и послать некого.

– Я схожу.

– Нет, что ты! Уже девятый час, и на улице тьма египетская. Я не могу остаться здесь, потому что дом полон гостей. У Салли остаются какие-то девушки. Я отдохну, пока не придёт Ханна, а потом постараюсь дойти до дома.

– Я попрошу Лори. Он сходит в конюшню, – сказала Джо, вздохнув с облегчением, когда эта мысль пришла ей в голову.

– Мерси, нет! Не проси никого и никому не говори. Принеси мне мои калоши и положи эти туфли к нашим вещам. Я больше не смогу танцевать, но, как только ужин закончится, поищи Ханну и скажи мне, когда она придёт.

– Гости сейчас будут ужинать. Я останусь здесь. Я бы хотела побыть с тобой.

– Нет, дорогая, сбегай и принеси мне кофе. Я так устала, что даже не могу пошевелиться.

Итак, Мэг откинулась на спинку дивана, тщательно спрятав калоши, а Джо, спотыкаясь, направилась в столовую, которую обнаружила только после того, как сначала заглянула в шкаф с фарфором, а потом открыла дверь комнаты, где старый мистер Гардинер подкреплялся в уединении. Бросившись к столу, она схватила чашку кофе, который тут же пролила на себя, испортив перёд платья так же, как и спину.

– О боже, какая же я дура! – воскликнула Джо, оттирая платье перчаткой Мэг.

– Чем я могу помочь? – спросил дружелюбный голос. Это был Лори, который в одной руке держал чашку с кофе, а в другой – тарелку с мороженым.

– Я пыталась отнести что-нибудь Мэг, она очень устала, но кто-то меня толкнул, и вот я здесь в таком милом виде, – ответила Джо, мрачно переводя взгляд с испачканной юбки на перчатку кофейного цвета.

– Мне очень жаль! Я искал кого-нибудь, кого можно было бы этим угостить. Могу я отнести это вашей сестре?

– О, спасибо! Я покажу вам, где она. Я не предлагаю отнести самой, потому что боюсь попасть в ещё одну передрягу.

Джо шла впереди, и, словно он давно привык ухаживать за дамами, Лори придвинул маленький столик, принёс вторую порцию кофе и мороженого для Джо и был так любезен, что даже требовательная Мэг назвала его «милым юношей». Когда пришла Ханна, они весело проводили время за конфетами и остротами[14] и в самом разгаре была тихая игра в «Бззз!»[15] с двумя или тремя другими молодыми людьми, которые случайно забрели в комнату. Мэг забыла про свою ногу и вскочила так резко, что была вынуждена опереться о Джо, вскрикнув от боли.

– Тише! Ничего не говори, – прошептала она, а вслух добавила: – Ничего. Я немного подвернула ногу, вот и всё, – и захромала наверх, чтобы надеть верхнюю одежду.

Ханна ворчала, Мэг плакала, а Джо была в полном отчаянии, пока не решила взять дело в свои руки. Выскользнув из комнаты, она побежала вниз и, найдя слугу, спросила, не может ли он найти для них экипаж. Это был наёмный официант, который ничего не знал об окрестностях, и Джо оглядывалась в поисках помощи, когда подошёл Лори, услышавший её слова, и предложил дедушкин экипаж, который, по его словам, только что приехал за ним.

– Но ведь ещё так рано! Вы ведь не собирались уходить? – с облегчением начала Джо, но всё ещё не решаясь принять предложение.

– Я всегда ухожу рано, правда! Пожалуйста, позвольте мне отвезти вас домой. Мне ведь с вами по пути, и, говорят, идёт дождь.

Это решило дело, и, рассказав ему о несчастье Мэг, Джо с благодарностью согласилась и бросилась наверх, чтобы привести остальных. Ханна любила дождь не больше, чем кошка, поэтому уговорить её не составило труда, и они укатили в роскошном закрытом экипаже, чувствуя себя так, словно принадлежали к высшему обществу. Лори сел на козлы, чтобы Мэг могла вытянуть и держать ногу на весу, и девочки без стеснения обсуждали прошедшую вечеринку.

– Я отлично провела время. А ты? – спросила Джо, взъерошивая волосы и устраиваясь поудобнее.

– Да, пока не подвернула ногу. Подруга Салли, Энни Моффат, отнеслась ко мне с симпатией и попросила приехать к ней на недельку вместе с Салли. Она будет здесь весной, когда опера приедет на гастроли, и это будет просто великолепно, если только мама отпустит меня, – ответила Мэг, приободрившись от этой мысли.

– Я видела, как ты танцевала с рыжеволосым юношей, от которого я убежала. Он был милым?

– О, очень! Волосы у него золотисто-каштановые, а не рыжие, и он был очень вежлив, и мы с ним станцевали очаровательный рейдовак[16].

– Он прыгал, как кузнечик, когда исполнял очередное па. Мы с Лори не могли удержаться от смеха. Нас не было слышно?

– Нет, но вы вели себя очень невоспитанно. Чем это вы занимались всё время, прячась там?

Джо рассказала о своих приключениях, и к тому времени, как она закончила, они уже были дома. Рассыпаясь в благодарностях, они пожелали спокойной ночи Лори и прокрались в дом, надеясь никого не разбудить, но в тот момент, когда скрипнула дверь, над подушками подскочили два маленьких ночных чепчика и послышались два сонных, но нетерпеливых голоса:

– Как прошла вечеринка? Расскажите о вечеринке!

Проявив то, что Мэг называла «полным отсутствием манер», Джо принесла несколько конфет для младших сестёр, и они вскоре успокоились, выслушав рассказ о самых волнующих событиях вечера.

– Клянусь, я действительно выгляжу как прекрасная молодая леди, которая возвращается домой с вечеринки в карете, а потом сидит в своём пеньюаре с горничной, которая ей прислуживает, – сказала Мэг, когда Джо перевязала ей ногу, смазав лодыжку арникой, и расчесала волосы.

– Не думаю, что прекрасные юные леди проводят время лучше, чем мы, хотя у нас подгорели волосы, старые платья, по одной перчатке на каждую и тесные туфли, из-за которых мы получаем растяжение лодыжек, по собственной глупости надевая их на бал.

И я считаю, что Джо была совершенно права.

Глава 4

Тяжёлые ноши

– Боже мой, как же тяжко снова пускаться в путь со своей котомкой, – вздохнула Мэг наутро после вечеринки, когда праздники закончились, а неделя веселья вовсе не располагала к тому, чтобы вновь браться за нелюбимую работу.

– Хорошо бы Рождество и Новый год никогда не кончались. Вот было бы здорово! – ответила Джо, удручённо зевая.

– Тогда бы мы и наполовину так им не радовались. Но ведь это так прекрасно – ужины, букеты, вечеринки и поездки домой, когда можно читать книги, отдыхать и ничего не делать. Так живут другие люди, и я всегда завидовала девочкам, которые ведут такой образ жизни, ведь я так люблю роскошь, – сказала Мэг, выбирая из двух платьев то, которое выглядело поновее.

– Ну, это не для нас, не будем ворчать и продолжим нести нашу ношу с радостью, как наша матушка. Я уверена, тётушка Марч – как Старик-водяной[17], и когда я научусь нести её на своих плечах и не жаловаться, она сама оставит меня или станет такой лёгкой, что я перестану обращать на неё внимание.

Эта мысль позабавила Джо и подняла ей настроение, но лицо Мэг не посветлело, ведь её ноша, состоявшая из четырёх капризных детей, показалась ей тяжёлой, как никогда. Она даже не попыталась принарядиться, как делала всегда, повязывая на шею голубую бархотку и сделав красивую причёску.

– Какой смысл прихорашиваться, ведь меня никто не видит, кроме этих злобных недомерков, и никому нет дела, красивая я или нет, – прошептала она, шумно задвинув ящик секретера. – Я всю жизнь буду тянуть лямку и лишь изредка получать удовольствие, я состарюсь, стану уродливой и угрюмой, потому что я бедная и не могу радоваться жизни, как другие девочки. Как жаль!

Мэг спустилась вниз с понурым видом и весь завтрак была не в духе. Казалось, все остальные тоже были не в духе и завтракали с кислыми минами.

У Бет болела голова, и она легла на диван, пытаясь удобно устроиться вместе с кошкой и тремя котятами. Эми нервничала, потому что не выучила уроки и никак не могла найти свои калоши. Джо насвистывала и, собираясь, переворачивала всё вверх дном. Миссис Марч изо всех сил старалась закончить письмо, которое нужно было сегодня же отправить, а Ханна брюзжала, потому что ей не нравилось так поздно вставать.

– Свет не видывал такой сварливой семьи, – воскликнула Джо, выйдя из себя, опрокинув чернильницу, порвав оба шнурка на ботинках и сев на свою шляпку.

– Да, а ты в ней злее всех прочих! – возразила Эми, роняя слёзы на грифельную доску и смывая ими неправильное решение задачи.

– Бет, если ты не отнесёшь этих ужасных котят в подвал, я их утоплю, – воскликнула Мэг, пытаясь избавиться от котёнка, который забрался к ней на спину и вцепился в платье, как репейник.

Джо засмеялась, Мэг выругалась, Бет запричитала, а Эми зарыдала, потому что не могла вспомнить, сколько будет девятью двенадцать.

– Девочки, девочки, помолчите хоть минуту! Я должна отправить это письмо утренней почтой, а вы меня отвлекаете своими пустяками, – воскликнула миссис Марч, зачёркивая третье неудачное предложение в письме.

Тут же наступила тишина, которую нарушила Ханна, прошествовав в комнату, положив на стол два горячих пирожка и удалившись с гордым видом. Это были особенные пирожки, которые девочки называли «муфтами» за неимением настоящих, и они приятно согревали руки холодным утром. Ханна никогда не забывала их приготовить, как бы она ни была занята и сердита, ведь путь им предстоял неблизкий, и идти приходилось в холодную и ветреную погоду. Второго завтрака у бедняжек не было, а домой они редко возвращались раньше двух часов дня.

– Прижми к себе покрепче своих кошек, Бетти, и они вылечат твою головную боль. До свидания, мамочка. Сегодня утром мы были бандой негодниц, но когда мы вернёмся домой, то будем настоящими ангелочками. Пошли, Мэг!

И Джо неохотно зашагала прочь из дома, чувствуя, что пилигримам не подобает отправляться в путь так, как это сделали они. Как обычно, они оглянулись, прежде чем свернуть за угол, потому что мама всегда кивала им, улыбалась из окна и махала рукой. Казалось, без этого они не смогут пережить предстоящий день, потому что независимо от их настроения мелькнувшее на прощанье лицо матери освещало их путь, как солнечный луч.

– Если бы матушка вместо воздушного поцелуя погрозила нам кулаком, то поделом нам, потому что таких неблагодарных созданий свет ещё не видывал, – воскликнула Джо, которая получала полное раскаяния удовлетворение от прогулки по снегу под пронизывающим ветром.

– Не говори так, это ужасно, – возразила Мэг из глубины своей шали, завернувшись в неё, словно монашка, которой опостылел мир.

– А я люблю говорить прямо и именно то, что имею в виду, – ответила Джо, поймав шляпку, которая едва не слетела с её головы.

– Называй себя любыми словами, какие тебе нравятся, но я не негодница и не злодейка, я не хочу, чтобы меня так называли.

– Ты избалованное создание, и сегодня ты злишься, потому что тебе не дано жить в роскоши. Бедняжка, ну подожди, вот разбогатею, и ты будешь с наслаждением ездить в экипажах, есть мороженое, носить туфли на высоких каблуках и танцевать с рыжеволосыми мальчиками.

– Какая ты глупенькая, Джо!

Но эта чепуха рассмешила Мэг, что вопреки её желанию улучшило ей настроение.

– Тебе повезло, что я такая. Хороши бы мы были, если бы я грустила и горевала, как ты. Слава богу, я всегда могу найти что-нибудь забавное, чтобы подбодрить себя. Эй, хватит жаловаться и ворчать, возвращайся домой весёлой.

Джо ободряюще похлопала сестру по плечу, и девочки расстались, каждая сжимала свой пирожок и старалась быть весёлой, несмотря на зимнюю погоду, трудную работу и неудовлетворённые желания жадной до удовольствий юности. Когда мистер Марч разорился, пытаясь помочь попавшему в беду другу, две старшие дочери упросили его разрешить им заняться чем-то, чтобы хотя бы компенсировать расходы на своё содержание. Считая, что никогда не рано поощрять в детях активность, предприимчивость и независимость, родители дали своё согласие, и обе девочки стали работать с искренним рвением, и, несмотря на все препятствия, их усилия должны были увенчаться успехом. Маргарет нашла место гувернантки и чувствовала себя богатой даже со своим маленьким жалованьем. Как она говорила, она «любила роскошь», и бедность была её главной бедой. Выносить такую жизнь ей было тяжелее, чем другим девочкам, потому что она ещё помнила то время, когда их дом был красивым, жизнь – лёгкой и полной радости и они ни в чём не нуждались. Она старалась не завидовать другим и не раздражаться, но для девушки так естественно стремиться к счастливой жизни, успеху, красивым вещам, весёлым друзьям. В доме Кингов она каждый день видела то, чего она так хотела, и когда старшие сёстры её подопечных выезжали в свет, Мэг частенько мельком замечала их изящные бальные платья и букеты, слушала оживлённые разговоры о театрах, концертах, катании на санях и всевозможных развлечениях, она наблюдала, как деньги тратятся на пустяки, которые были для неё так дороги. Бедняжка Мэг редко жаловалась, но иногда чувство несправедливости ожесточало её против всех и каждого, так как она ещё не научилась понимать, что она богата дарами, которых вполне достаточно, чтобы сделать жизнь счастливой.

Джо была приставлена к тётушке Марч, которая хромала и нуждалась в подвижной помощнице. Бездетная пожилая дама предложила удочерить одну из девочек, когда для семьи Марч наступили тяжёлые времена, и глубоко оскорбилась, когда её предложение отклонили. Друзья сказали супругам Марч, что они потеряли шанс быть упомянутыми в завещании богатой леди, на что эта «непрактичная пара» лаконично ответила:

– Мы не отдадим наших девочек ни за какие деньги. Богатые или бедные, мы будем держаться вместе и обретём счастье друг в друге.

Старая леди некоторое время не разговаривала с ними, но однажды встретила Джо у своих друзей – ей понравились забавное лицо и прямолинейность девочки, и она предложила взять её к себе в компаньонки. Джо это совершенно не устраивало, но она согласилась, так как ничего лучшего ей не предлагали, и, ко всеобщему удивлению, она прекрасно поладила со своей сварливой родственницей. Иногда между ними случались бурные сцены, и, придя домой, Джо объявляла, что не в силах больше это терпеть, но тётушка Марч была отходчива и посылала за девочкой с такой настойчивой просьбой вернуться как можно скорее, что Джо не могла отказать, потому что в глубине души ей нравилась вспыльчивая старая леди.

Я подозреваю, что на самом деле её привлекала огромная библиотека прекрасных книг, после смерти дядюшки Марча отданных на откуп паукам да пыли. Джо помнила доброго старого джентльмена, который разрешал ей строить мосты и железные дороги из огромных словарей, рассказывал истории, показывая занимательные картинки в книгах на латинском языке, и покупал ей имбирные пряники всякий раз, когда встречал девочку на улице. Полутёмная пыльная комната с бюстами, взирающими с книжных шкафов, удобные кресла, глобусы и, самое главное, море книг, в котором она могла плавать, куда пожелает, – всё это превращало библиотеку в уголок райского блаженства. Стоило тётушке Марч задремать или завести беседу с гостями, Джо тут же скрывалась в своём убежище, сворачивалась калачиком в удобном кресле и, словно книжный червь, поглощала стихи, художественные и исторические романы, книги о путешествиях и художественные альбомы. Но эти счастливые моменты, как и любые другие, не длились долго, и едва она добиралась до кульминации романа, до самой удачной строки стихотворения или самого опасного приключения путешественника, раздавался пронзительно громкий зов: «Джозе-фина! Джозе-фина!» – и ей приходилось покидать свой рай и идти мотать пряжу, купать пуделя или часами напролёт читать «Эссе» какого-то Белшема[18].

Джо всегда стремилась сделать что-то прекрасное. Что именно, она пока не знала, но время должно было ей это подсказать, а пока её больше всего угнетало, что она не может читать, бегать и кататься верхом на лошади столько, сколько ей хотелось бы. Вспыльчивость, остроумие и беспокойный дух всегда ставили её в неловкое положение, и вся её жизнь была чередой взлётов и падений, одновременно комичных и трогательных. Но то обучение, которое она проходила у тётушки Марч, было ей необходимо, и она была рада заработать себе на жизнь, несмотря на постоянное: «Джозе-фина!»

Бет была слишком застенчивой, чтобы ходить в школу, хотя она и пыталась это делать. Она так страдала на уроках, что школу ей пришлось бросить и учиться дома под руководством отца. Даже когда он покинул дом, а матушку призвали посвятить все свои силы и навыки Обществу помощи солдатам, Бет изо всех сил продолжала заниматься самостоятельно. Она была маленькой домохозяйкой и помогала Ханне поддерживать порядок и уют в доме, пока другие работали, никогда не ожидая благодарности, а лишь желая получить взамен любовь. По своей натуре она была трудолюбивой пчёлкой, и поэтому долгие тихие дни она не проводила в праздном одиночестве, а хлопотала по дому, и её маленький мирок был населён воображаемыми друзьями. Но всё же Бет оставалась ребёнком: у неё было шесть кукол, которых она каждое утро будила, одевала и любила всей душой. Среди них не было ни одной целой или красивой, все они были брошены, пока не попали в руки Бет, когда сёстры переросли этих кумиров детства и передали их ей, потому что Эми не терпела рядом с собой ничего старого и уродливого. Бет же, наоборот, по этой причине обожала их всех и устроила для кукол-калек настоящий приют. В их тельца из ваты больше не втыкали булавки, их не бранили и не били, больше никто не относился с пренебрежением даже к самой некрасивой из них, все они были накормлены, одеты, обласканы и окружены любовью, которая никогда не ослабевала. Принадлежавшая ранее Джо одна из отщепенок кукольного сообщества, проведя бурную жизнь, в конце концов была сослана в мешок с лоскутами, где пребывала в плачевном состоянии. Но Бет спасла несчастную из этой богадельни и поместила её в свой приют. У головы куклы отсутствовала макушка, и Бет накрыла её аккуратной шапочкой, а поскольку руки и ноги тоже отсутствовали, девочка вышла из этого положения, завернув куклу в одеяло, и предоставила лучшую кукольную кроватку этой тяжелобольной. Если бы кто-нибудь узнал, какой внимательный уход был обеспечен этой кукле, я думаю, это тронуло бы его сердце, пусть даже одновременно рассмешив. Бет приносила ей букетики, читала вслух, выносила куклу подышать свежим воздухом, спрятав у себя под пальто, пела колыбельные и, ложась спать, всегда целовала её чумазое личико, нежно шепча: «Спокойной ночи, бедняжка».

У Бет, как и у других девочек, были свои трудности, и поскольку она была не ангелом, а просто очень человечной девочкой, она частенько, как говорила Джо, «пускала слезу» из-за того, что не могла брать уроки музыки и иметь хорошее пианино. Она страстно любила музыку, изо всех сил пыталась научиться хорошо играть и так терпеливо упражнялась на дребезжащем старом пианино, что казалось, будто кто-то (не будем намекать на тётушку Марч) должен ей помочь, и никто не замечал, как Бет, оставшись одна, вытирала слёзы с пожелтевших клавиш расстроенного инструмента.

Она пела как ласточка во время работы, неутомимо трудясь ради мамочки и девочек, и день за днём с надеждой повторяла: «Я знаю, когда-нибудь у меня будет новое пианино, если буду хорошо себя вести». В мире много девочек, похожих на Бет, застенчивых и тихих, сидящих в уголке, пока их не позовут, и с радостью живущих ради других, но никто не замечает их жертвы, пока маленький сверчок за очагом[19] не перестанет стрекотать и тёплое солнечное присутствие не исчезнет, оставив после себя лишь тишину и тень.

Если бы кто-нибудь спросил Эми, что было главной заботой в её жизни, она, не задумываясь, ответила бы: «Мой нос». Когда она была младенцем, Джо случайно уронила её в ведёрко с углём, и Эми настаивала, что это падение изуродовало ей нос навсегда. Он не был крупным или красным, как у бедняжки Петры[20], а лишь немного приплюснутым, и никакие прищепки не могли сделать его форму аристократической. Ни у кого, кроме самой Эми, её нос не вызывал нареканий, и хотя со временем он немного вырос, она страстно желала иметь греческий нос и, чтобы утешиться, изрисовывала огромное количество листов бумаги красивыми носами. Сёстры звали её «маленький Рафаэль» из-за её явного таланта к живописи, и она была просто счастлива, когда рисовала цветы, фей или создавала причудливые иллюстрации к сказкам. Учителя жаловались, что, вместо того чтобы решать задачки, она рисовала разных зверей на грифельной доске и пустых страницах своего географического атласа, а листки с озорными карикатурами выпадали из её учебников в самые неподходящие моменты. Она училась в меру своих способностей и избегала замечаний учителей благодаря образцовому поведению. Одноклассницы её любили, так как она обладала покладистым характером и умела угождать без особых усилий. Её лёгкое важничанье и грациозность вызывали всеобщее восхищение, равно как и её таланты, поскольку кроме рисования она умела играть двенадцать мелодий на пианино, вязать крючком и читать по-французски, не коверкая больше двух третей слов. У неё была трогательная привычка жаловаться: «Когда папа был богат, мы делали то-то и то-то», а сложные слова, которые она употребляла, девочки считали «невероятно элегантными».

Эми вполне можно было избаловать, потому что все потакали ей, и её детское тщеславие и гордыня стремительно росли. Одно лишь обстоятельство ущемляло её самолюбие. Ей приходилось донашивать одежду кузины Флоренс, у матери которой начисто отсутствовал вкус, и Эми глубоко страдала от необходимости носить красную, а не синюю шляпку, платья, которые ей не подходили, и вычурные фартуки не по её фигуре. Вся одежда была хорошо, добротно сшита и лишь слегка поношена, но художественный вкус Эми, особенно этой зимой, был сильно оскорблён подаренным школьным платьем тускло-фиолетового цвета в жёлтый горошек и совсем без отделки.

– Единственное моё утешение, – сказала она Мэг со слезами на глазах, – это то, что мама не подкалывает подол моих платьев, когда я капризничаю, как это делает мама Марии Паркс. Боже мой, это просто ужасно, потому что иногда она так плохо себя ведёт, что её платье доходит ей только до колен, и она не может прийти в школу в таком виде. Когда я думаю о такой дискриминации, я понимаю, что могу смириться даже со своим плоским носом и фиолетовым платьем в жёлтых кляксах.

Мэг была наставницей и воспитательницей для Эми, а Джо, из-за странного притяжения противоположностей, – для нежной Бет. Только с Джо эта застенчивая девочка делилась своими мыслями и неосознанно влияла на свою безалаберную старшую сестру гораздо сильнее, чем другие члены семьи. Две старшие девочки очень много значили друг для друга, но каждая брала под свою опеку одну из младших сестёр и присматривала за ней по-своему, «играя в дочки-матери», как они это называли, заменив своих брошенных кукол сёстрами и окружив их материнской заботой маленьких женщин.

– Кому-нибудь есть что рассказать? Сегодня был такой унылый день, что я просто умираю от желания как-нибудь отвлечься, – сказала Мэг, когда они сидели за шитьём в тот вечер.

– Сегодня у меня был забавный случай с тётей, и я с вами поделюсь, – начала Джо, которая очень любила рассказывать истории. – Я читала этого беконечного Белшема и бубнила себе под нос, как всегда, потому что тётя быстро засыпает от чтения, и тогда я обычно достаю какую-нибудь хорошую книгу и читаю, как бешеная, пока она не проснётся. Меня саму чуть было не сморил сон, и, прежде чем она начала клевать носом, я так широко зевнула, что она спросила меня, зачем я так широко открываю рот, уж не собираюсь ли я проглотить всю книгу целиком. «Хотела бы я это сделать и положить этому конец», – сказала я, стараясь не быть дерзкой. Потом она прочла мне длинную лекцию о моих грехах и велела сидеть и обдумывать их, пока она немного «подремлет». Она никогда быстро не просыпается, поэтому в ту минуту, когда её чепец начал раскачиваться, как увесистый георгин, я выхватила из кармана «Уэйкфильдского священника»[21] и стала читать, поглядывая одним глазом в книгу, а другим – на тётю. Я как раз добралась до того места в книге, когда они все упали в воду, и, забыв о тёте, громко рассмеялась. Тётушка проснулась и, придя в благодушное настроение после сна, велела мне ещё немного почитать ей и показать, какое легкомысленное чтиво я предпочитаю достойному и поучительному Белшему. Я была в ударе, и ей понравилось моё чтение, но она только сказала: «Я не понимаю, о чём всё это. Прочти-ка сначала, дитя моё». Я начала сначала и постаралась читать так, чтобы семейство Примрозов выглядело как можно интереснее. Один раз я была настолько коварна, что нарочно остановилась в каком-то захватывающем месте и кротко спросила тётю: «Боюсь, это утомляет вас, мэм. Не пора ли мне остановиться?» Она подхватила вязанье, выпавшее у неё из рук, резко на меня взглянула сквозь очки и коротко сказала: «Дочитывайте главу и не дерзите, мисс».

– А она призналась, что ей понравилось? – спросила Мэг.

– Бог с тобой, конечно, нет! Но она оставила старину Белшема в покое, а когда вечером я вернулась за своими перчатками, и вижу – вот это картина! – она так погрузилась в книгу про викария, что даже не услышала моего смеха, когда я танцевала джигу в холле в предвкушении лучших времён. Как хорошо бы ей жилось, если бы она только захотела! Я не очень ей завидую, несмотря на её деньги, потому что, в конце концов, у богатых людей столько же забот, сколько и у бедных, – добавила Джо.

– Это напомнило мне, – сказала Мэг, – что я тоже должна кое-что рассказать. Это не такая смешная история, как у Джо, но я много думала об этом по дороге домой. Сегодня у Кингов я застала всех в смятении, и одна из девочек сказала, что её старший брат натворил что-то ужасное и папа выгнал его из дома. Я слышала, как миссис Кинг плакала, а мистер Кинг очень громко что-то говорил, а Грейс и Эллен, проходя мимо меня, отворачивались, чтобы я не видела их красные опухшие глаза. Я, конечно, не задавала никаких вопросов, но мне было их очень жалко, и я была рада, что у меня нет непослушных братьев, которые могли бы сделать что-то плохое и опозорить семью.

– Я думаю, что быть опозоренной в школе – это гораздо тяжелее, чем всё, что могут сделать плохие мальчики, – сказала Эми, качая головой, как будто у неё был очень богатый жизненный опыт. – Сьюзи Перкинс пришла сегодня в школу с прекрасным кольцом из красного сердолика. Я ужасно захотела себе такое же и страстно желала быть на её месте. Так вот, она нарисовала мистера Дэвиса с чудовищным носом и горбом, и слова – «Юные леди, я всё вижу!» – вылетали у него изо рта, как воздушный шар. Мы смеялись над этим рисунком, как вдруг его взгляд остановился на нас, и он приказал Сьюзи принести ему свою дощечку. Она застыла от страха, но всё-таки подошла, и что, по-вашему, он сделал? Он схватил её за ухо – за ухо! Только представьте себе, какой ужас! – отвёл её к помосту для выступлений и заставил стоять там полчаса, держа дощечку так, чтобы все видели.

– А девочки из класса не смеялись над этим рисунком? – спросила Джо, явно смакуя эту историю.

– Смеялись? Ни одна! Все сидели тихо, как мыши, а Сьюзи умоляла её простить, я точно знаю, так и было. Я ей тогда не завидовала, потому что чувствовала, что даже миллионы сердоликовых колец не сделали бы меня счастливой после этого. Я никогда, никогда не смогу пережить такого мучительного унижения. – И Эми продолжила шить, гордясь своей добродетелью и тем, что произнесла два последних длинных слова без запинки.

– Сегодня утром я увидела кое-что, что мне понравилось, и собиралась рассказать об этом за ужином, но забыла, – сказала Бет, приводя в порядок корзинку Джо, где царил полный хаос. – Когда я пошла в рыбную лавку за устрицами для Ханны, там был мистер Лоуренс, но он меня не заметил, потому что я стояла за бочкой с рыбой, а он разговаривал с мистером Каттером, хозяином этой лавки. Какая-то бедная женщина пришла с ведром и шваброй и спросила мистера Каттера, не позволит ли он ей прибраться у него. За это она просила немного рыбы, потому что у неё ничего не было на ужин для своих детей и никакой другой работы она в этот день найти не смогла. Мистеру Каттеру было некогда, и он довольно сердито отказал ей, и когда она собралась уходить с голодным и грустным видом, мистер Лоуренс подцепил одну крупную рыбу изогнутым концом своей трости и протянул ей. Она так обрадовалась и удивилась, что взяла её обеими руками и поблагодарила несколько раз. Он велел ей «пойти и приготовить её», и она поспешно удалилась, такая счастливая! Разве это не хорошо с его стороны? Она так забавно обнимала эту большую, скользкую рыбу, желая мистеру Лоуренсу «мягкой постели на небесах».

Посмеявшись над историей Бет, они попросили матушку тоже что-нибудь рассказать им, и, немного подумав, она с серьёзным видом заговорила:

– Сегодня, когда я сидела в комнате и кроила синие фланелевые куртки, я очень беспокоилась об отце и подумала, как мы будем одиноки и беспомощны, если с ним что-нибудь случится. Это было неразумно, но я не могла успокоиться, пока не пришёл один старик, чтобы заказать кое-какую одежду. Он сел рядом со мной, и я с ним заговорила, потому что он выглядел бедным, усталым и встревоженным. «У вас есть сыновья в армии?» – спросила я, потому что записка, которую он принёс, была адресована не мне. «Да, мэм. У меня было четверо сыновей, но двое погибли, один в плену, а я еду к четвёртому, который очень болен и лежит в госпитале в Вашингтоне», – тихо ответил он. «Вы много сделали для нашей страны, сэр», – сказала я, теперь чувствуя не жалость, а уважение. «Ничуть не больше, чем должен был, мэм. Я бы и сам пошёл воевать, если бы от меня была хоть какая-то польза. А раз я остался, то я отдаю своих мальчиков и ничего не требую взамен». Он говорил таким бодрым голосом, выглядел таким искренним и, казалось, был так рад отдать всё, что у него было, и мне стало стыдно. Я отдала стране одного человека и думала, что это слишком много, в то время как он отдал четверых, ничуть не жалея об этом. Все мои дочки дома и утешают меня, а его единственный оставшийся в живых сын ждёт за много миль отсюда, чтобы, возможно, попрощаться с отцом навсегда! Вспомнив о дарованных мне благах, я почувствовала себя такой богатой, такой счастливой, что собрала ему большой свёрток, дала немного денег и сердечно поблагодарила за урок, который он мне преподал.

– Расскажите ещё одну историю, матушка, с моралью, как эта. Я люблю вспоминать о них потом, если они жизненные и не слишком нравоучительные, – сказала Джо после минутного молчания.

Миссис Марч улыбнулась и сразу же заговорила, потому что она много лет рассказывала истории этой небольшой аудитории и знала, как ей угодить.

– Давным-давно жили-были четыре девочки, у которых было достаточно еды, питья и одежды, много удовольствий и развлечений, добрые друзья и родители, которые нежно любили их, и всё же они не были довольны. – Тут слушательницы украдкой переглянулись и принялись усердно шить. – Эти девочки старались вести себя хорошо и у них было множество благих намерений, но они не очень хорошо им соответствовали и постоянно говорили: «Ах, если бы только у нас было это» или «Вот если бы мы только могли сделать то», совершенно забывая, как много у них уже было и как много они действительно могли сделать. Так, они однажды спросили у одной старушки, есть ли такое заклинание, чтобы сделать их счастливыми, и она ответила: «Когда вы чувствуете себя недовольными, подумайте о благах, дарованных вам, и будьте благодарны». – Тут Джо быстро подняла глаза, как будто собираясь что-то сказать, но передумала, видя, что история ещё не закончена. – Будучи благоразумными девочками, они решили воспользоваться её советом и вскоре с удивлением обнаружили, как хорошо им живётся. Одна утверждала, что деньги не могут избавить богатые дома от стыда и горя, другая – что хотя она и бедна, но с её молодостью, здоровьем и хорошим настроением она гораздо счастливее, чем какая-нибудь капризная, немощная старуха, которая не может наслаждаться тем, что имеет, третья – что, как ни муторно помогать готовить обед, но просить милостыню ещё труднее, а четвёртая – что даже кольца с сердоликом не так ценны, как хорошее поведение. Поэтому они решили перестать жаловаться и радоваться уже имеющимся благам и стараться заслужить их, потому что они могут их лишиться, а не приумножить, и я думаю, что они никогда не разочаровались в том, что последовали совету старушки.

– Ну, мамочка, это было очень хитро с вашей стороны, что вы обратили наши собственные истории против нас, и мы выслушали наставления вместо рассказа! – воскликнула Мэг.

– Мне нравятся такие наставления – папа говорил нам то же самое, – задумчиво сказала Бет, аккуратно втыкая иголки в подушечку Джо.

– Я не жалуюсь так часто, как другие, и теперь буду осторожнее, чем когда-либо, потому что проступок Сьюзи стал мне предупреждением, – нравоучительно сказала Эми.

– Нам нужен был этот урок, и мы его не забудем. А если забудем, то просто скажите нам, как это сделала старая Хлоя в «Хижине дяди Тома»[22]. «Думайте о милосердии Божьем, дети», – добавила Джо, которая – что с ней поделать! – всё-таки нашла частичку юмора в этом наставлении, хотя и приняла его так же близко к сердцу, как и её сёстры.

Глава 5

Добрые соседи

– Ради всего святого, Джо, куда ты собралась? – спросила Мэг однажды снежным днём, когда её сестра топала по коридору в резиновых сапогах, старом пальто и капоре, с метлой в одной руке и лопатой в другой.

– Иду на улицу размяться, – ответила Джо с озорным блеском в глазах. – Думаю, двух долгих утренних прогулок будет достаточно!

– На улице холодно и пасмурно, и я советую тебе оставаться дома у огня, где тепло и сухо, как это делаю я, – сказала Мэг, поёжившись.

– Никогда не слушаю советов! Не могу весь день сидеть на месте, я не кошка, чтобы дремать у огня. Я люблю приключения и отправляюсь на их поиски.

Мэг вернулась, чтобы погреть ноги у камина и почитать «Айвенго», а Джо принялась энергично очищать от снега дорожки возле дома. Снег был рыхлый, и вскоре она расчистила метлой дорожку вокруг сада, чтобы Бет могла там гулять, когда выглянет солнце и куклам-инвалидам понадобится свежий воздух. Итак, сад отделял дом Марчей от дома мистера Лоуренса. Дома стояли на окраине города, который всё ещё был похож на деревню с рощами и лужайками, большими садами и тихими улицами. Невысокая живая изгородь разделяла два владения. По одну сторону изгороди стоял старый коричневый дом, выглядевший довольно обветшалым и голым, так как зимой лишился виноградных лоз, которые летом обвивали его стены, и цветов, которые его окружали. А по другую – величественный каменный особняк, всем своим видом говоря о всевозможных удобствах и роскоши: от большого каретного сарая и ухоженного сада до оранжереи и очертаний роскошной обстановки, которые проглядывали сквозь богатые занавеси на окнах. И всё же этот дом казался одиноким, лишённым жизни, потому что ни один ребёнок не резвился на лужайке, ни одно материнское лицо никогда не улыбалось в окне и мало кто входил и выходил из него, кроме старого джентльмена и его внука.

Для живого воображения Джо этот прекрасный дом был чем-то вроде волшебного замка, полного великолепия и удовольствий, которыми никто не наслаждался. Она давно мечтала увидеть то, что скрыто за этой красотой, и узнать поближе Лоуренса-младшего, который выглядел так, словно был не прочь познакомиться, если бы знал, с чего начать. После вечеринки она ещё больше горела желанием подружиться с ним, выдумывая для этого различные поводы, но в последнее время его не было видно, и Джо начала думать, что он уехал, как вдруг однажды она заметила в верхнем окне смуглое лицо, задумчиво устремившее взор вниз, на их сад, где Бет и Эми играли в снежки.

«Этот мальчик так страдает без общения и развлечений, – сказала она себе. – Его дедушка не знает, что ему пойдёт на пользу, и держит его взаперти в полном одиночестве. Ему нужна компания весёлых мальчишек, с которыми можно поиграть, или ещё кто-нибудь молодой и весёлый. Я готова сама пойти и сказать об этом старому джентльмену!»

Эта мысль захватила Джо, которая любила совершать смелые поступки и всегда шокировала Мэг своим странным поведением. План «похода к дедушке» не был забыт, и в этот снежный день Джо решила предпринять попытку. Она видела, как мистер Лоуренс отъехал от дома в экипаже, и стала прокладывать себе путь в снегу, чтобы пробиться к живой изгороди, а потом остановилась и огляделась. Всё было тихо, занавеси на нижних окнах опущены, не было видно ни слуг, ни других людей, кроме головы с вьющимися чёрными волосами, опирающейся на тонкую руку у окна наверху.

«Вот он, – подумала Джо, – бедный мальчик! Он совсем один, и ему тоскливо в этот унылый день. Так не должно быть! Брошу-ка я снежок, чтобы он выглянул из окна, а потом скажу ему доброе слово». И вот пригоршня мягкого снега полетела вверх, и голова сразу повернулась, показалось лицо, с которого тут же исчезло безразличное выражение, большие глаза заблестели, а губы растянулись в улыбке. Джо кивнула, засмеялась и, размахивая метлой, крикнула:

– Как дела? Ты что, заболел?

Лори открыл окно и хрипло прокаркал, как ворон:

– Мне уже лучше, спасибо. Я сильно простудился и неделю сидел взаперти.

– Сочувствую. А как ты развлекаешься?

– Никак. Здесь скучно, как в склепе.

– Ты что, не читаешь?

– Не так много. Мне не позволяют.

– А разве тебе никто не может почитать?

– Дедушка иногда читает, но мои книги ему неинтересны, а всё время просить Брука мне совсем не хочется.

– Тогда пусть кто-нибудь тебя навестит.

– Здесь нет того, кого я хотел бы видеть. Мальчишки так шумят, что у меня голова идёт кругом.

– Разве нет какой-нибудь милой девочки, которая почитала бы тебе и развлекла? Девочки не шумят и любят играть в медсестёр.

– Не знаю ни одной.

– Ты же знаешь нас, – начала Джо, потом рассмеялась и замолчала.

– Так и есть! Пожалуйста, заходи! – воскликнул Лори.

– Я, правда, не милая тихоня, но приду, если мама позволит. Пойду спрошу у неё. Закрой окно, будь хорошим мальчиком и жди моего прихода.

С этими словами Джо вскинула на плечо метлу и зашагала в дом, гадая, что ей скажут мама и сёстры. Лори взволновала мысль, что ему будет с кем пообщаться, и он поспешил подготовиться, и, будучи «маленьким джентльменом», как назвала его миссис Марч, он решил оказать честь ожидаемой гостье, расчесав копну своих вьющихся волос, надев свежий воротничок и попытавшись навести порядок в своей комнате, которая, несмотря на полдюжины слуг, совсем не выглядела опрятной. Вскоре раздался громкий звонок, затем решительный голос, спросивший «мистера Лори», и удивленный слуга побежал доложить о появлении молодой леди.

– Хорошо, проводите её сюда, это мисс Джо, – сказал Лори, направляясь к двери своего маленького кабинета, чтобы приветствовать Джо, которая появилась, румяная и такая непринуждённая, с накрытым блюдом в одной руке и тремя котятами Бет в другой.

– А вот и я со своими пожитками, – быстро сказала она. – Мама передаёт тебе привет и будет рада, если я смогу тебе чем-нибудь помочь. Мэг захотела, чтобы я принесла тебе её бланманже, оно у неё очень хорошо получается, а Бет подумала, что её котята развлекут тебя. Я подумала, что это тебя позабавит, и не смогла им отказать.

Так получилось, что забавное одолжение Бет было как раз тем, что нужно Лори, так как, смеясь над котятами, он забыл о своей застенчивости и сразу стал куда общительнее.

– Это слишком красивое блюдо, чтобы его есть, – сказал он с довольной улыбкой, когда Джо сняла крышку и показала бланманже, окружённое гирляндой зелёных листьев и алыми цветами любимой герани Эми.

– Ничего особенного, просто все они хотели сделать для тебя что-нибудь хорошее. Скажи служанке, чтобы она подала это к чаю. Это лёгкое блюдо, тебе можно его есть, и так как оно нежное, то не будет раздражать твоё больное горло. Какая у тебя уютная комната!

– Может, и уютная, если бы её убирали почаще, но горничные ленивы, и я не знаю, как заставить их уделять этому больше внимания. Меня это расстраивает.

– Я приведу здесь всё в порядок за две минуты: всего-то нужно вымести золу из камина, вот так… и аккуратно расставить вещи на каминной полке, вот так… книги положить сюда, и флакончики туда, и диван отвернуть от окна, а подушки немного взбить. Ну вот, мы и навели здесь порядок.

Так и было, потому что, смеясь и болтая, Джо расставляла вещи по местам и придавала комнате совершенно иной вид. Лори наблюдал за ней в почтительном молчании, а когда она пригласила его присесть на диван, он так и сделал и, удовлетворенно вздохнув, сказал с благодарностью:

– Как ты добра! Да, это именно то, что нужно. А теперь, пожалуйста, садись в большое кресло и позволь мне развлечь свою гостью.

– Нет, это я пришла тебя развлечь. Может, мне почитать вслух? – И Джо с нежностью посмотрела на некоторые заманчивые книги, лежавшие рядом с ней.

– Спасибо! Но я всё это уже прочёл и, если не возражаешь, давай лучше поболтаем, – ответил Лори.

– Не возражаю. Я готова болтать целый день, если мне дать волю. Бет говорит, что я не знаю, когда остановиться.

– А Бет – это та румяная девочка, которая всё время сидит дома и изредка выходит на улицу с корзинкой? – с интересом спросил Лори.

– Да, это Бет, моя сестрёнка, и к тому же очень хорошая.

– Симпатичная – это Мэг, а кудрявая – Эми, кажется?

– Откуда ты это знаешь?

Лори покраснел, но честно ответил:

– Видишь ли, я часто слышу, как вы зовёте друг друга по имени, и когда я здесь сижу в одиночестве, то невольно смотрю на ваш дом, вы всегда так хорошо проводите время. Прошу прощения за грубость, но иногда вы забываете опустить занавеску на окне, где стоят цветы. А когда зажигают лампы, это всё равно что смотреть на картину, на которой камин и вы все сидите за столом с вашей матерью. Её лицо в обрамлении цветов прямо напротив окна, и оно такое милое, что я не могу отвести глаз. У меня нет матери, ты же знаешь. – И Лори поворошил угли в камине, чтобы скрыть лёгкую дрожь губ, которую он никак не мог унять.

Его взгляд, полный одиночества и страдания, проник прямо в сердце отзывчивой Джо. Её так бесхитростно воспитывали, что в её голове не было места для глупостей, и в пятнадцать лет она была невинной и открытой, как ребёнок. Лори болел и был одинок, и, чувствуя, что её дом богат счастьем, она была рада поделиться и с ним. Её лицо было очень дружелюбным, а её обычно резкий голос стал необычайно мягким, когда она сказала:

– Мы больше не будем закрывать наше окно занавеской, смотри на нас сколько хочешь. Но мне бы хотелось, чтобы вместо подглядывания ты бы пришёл к нам в гости. Мама такая чудесная, она будет к тебе очень добра, Бет споёт тебе, если я её попрошу, и Эми станцует. Я и Мэг рассмешим тебя нашими забавными сценками, и мы все хорошо повеселимся. Как ты думаешь, твой дедушка тебе разрешит?

– Думаю, он бы разрешил, если бы твоя мама попросила. Он очень добрый, хотя по нему этого не скажешь, и позволяет мне делать то, что я хочу, даже слишком мне потворствует, он только боится, что я буду обузой для посторонних, – начал Лори, всё больше и больше оживляясь.

– Мы не посторонние, мы ваши соседи, даже не думай, что ты нам помешаешь. Мы хотим получше узнать тебя, и я так давно пыталась это сделать. Мы, знаешь ли, только недавно здесь поселились, но уже познакомились со всеми соседями, кроме вас.

– Понимаешь, дедушка живёт среди своих книг, и ему нет дела до того, что происходит вокруг. Мистер Брук, мой воспитатель, с нами не живёт, и мне не с кем гулять, так что я просто остаюсь дома и занимаюсь чем попало.

– Это плохо. Постарайся ходить в гости везде, куда тебя приглашают, тогда у тебя будет много друзей и приятных мест, куда можно пойти. Забудь про свою робость. Это быстро пройдёт, если ты будешь часто ходить в гости.

Лори снова покраснел, но не обиделся, что его упрекнули в застенчивости, ведь Джо была так доброжелательна, и её прямолинейные слова нельзя было истолковать иначе как идущие от чистого сердца.

– Тебе нравится твоя школа? – спросил мальчик, меняя тему разговора после небольшой паузы, во время которой он смотрел на огонь, а Джо оглядывала комнату, очень довольная своей уборкой.

– Я не хожу в школу, я деловой человек, вернее сказать, я работаю. Я ухаживаю за своей двоюродной бабушкой, а она презлая старушка, сказать по правде, – ответила Джо.

Лори открыл было рот, чтобы задать ещё один вопрос, но, вовремя вспомнив, что много расспрашивать о чужих делах невежливо, замолчал с неловким видом. Джо оценила его хорошее воспитание, к тому же она была не прочь посмеяться над тётушкой Марч, в красках описав неугомонную старую леди, её толстого пуделя, попугая, который говорил по-испански, и библиотеку, где она наслаждалась хорошими книгами. Лори это очень понравилось, и когда она рассказала о чопорном старом джентльмене, который однажды пришёл свататься к тётушке Марч, а в середине его прекрасной речи, к великому ужасу жениха, попугай Попка сорвал с него парик, мальчик откинулся на спинку дивана и хохотал до слёз так, что горничная просунула голову в комнату, чтобы посмотреть, что там происходит.

– О! Смех мне безмерно полезен. Расскажи что-нибудь ещё, пожалуйста, – сказал он, подняв с диванной подушки сияющее лицо, покрасневшее от смеха.

Окрылённая успехом, Джо продолжала свой рассказ об их пьесах и планах, надеждах и страхах за отца и о самых интересных событиях маленького мира, в котором жили она и её сёстры. Потом они заговорили о книгах, и, к радости Джо, она обнаружила, что Лори тоже очень любит читать и прочёл их даже больше, чем она сама.

– Если тебе так нравится читать, давай спустимся и посмотрим на наши книги. Дедушка ушёл, так что не бойся, – сказал Лори, поднимаясь с дивана.

– Я не из робкого десятка, – ответила Джо, тряхнув головой.

– Неужели! – воскликнул мальчик, глядя на неё с большим восхищением, хотя в глубине души полагал, что у неё были бы веские основания немного побаиваться старого джентльмена, если бы она застала его в дурном настроении.

В доме было тепло, словно летом, и Лори водил её из комнаты в комнату, позволяя Джо останавливаться, чтобы рассмотреть всё, что поражало её воображение. И вот наконец они пришли в библиотеку, где она захлопала в ладоши и запрыгала, как обычно делала, когда была чем-то сильно восхищена. Вдоль стен комнаты тянулись полки с книгами, там были картины, статуэтки, маленькие застеклённые шкафчики с коллекциями монет и диковинок, глубокие стёганые кресла, причудливые столы, бронзовые фигурки и, что самое главное, большой камин, отделанный затейливыми изразцами.

– Какое богатство! – вздохнула Джо, опускаясь в глубину велюрового кресла и оглядываясь вокруг с выражением глубокого удовлетворения. – Теодор Лоуренс, ты, должно быть, самый счастливый мальчик на свете, – внушительно добавила она.

– Человек не может жить только книгами, – покачал головой Лори, усаживаясь на стол напротив.

Не успел он договорить, как зазвонил колокольчик, и Джо вскочила, воскликнув с тревогой:

– Бог мой! Это твой дедушка!

– А что такого? Ты ведь не из робкого десятка, – лукаво ответил мальчик.

– Мне кажется, я немного побаиваюсь его, сама не знаю почему. Матушка разрешила мне к тебе прийти, и я не думаю, что тебе от этого стало хуже, – сказала Джо, взяв себя в руки, хотя при этом она не сводила глаз с двери.

– Я чувствую себя намного лучше, и я тебе очень благодарен за это. Боюсь только, что разговор со мной тебя утомил, но мне было так приятно, что я не мог остановиться, – с благодарностью сказал Лори.

– К вам доктор, сэр. – И горничная поманила его рукой.

– Ты не против, если я оставлю тебя на минутку? Наверное, я должен его принять, – сказал Лори.

– Не обращай на меня внимания. Я от счастья сама не своя, – ответила Джо.

Лори вышел, а его гостья развлекалась в одиночестве. Когда дверь снова отворилась, Джо стояла перед прекрасным портретом старого джентльмена и, не оборачиваясь, решительно заявила:

– Теперь я уверена, что мне не следует его бояться, потому что у него добрые глаза, хотя его губы сурово сжаты и он выглядит как человек с огромной силой воли. Он не так красив, как мой дедушка, но он мне нравится.

– Благодарю вас, мэм, – раздался хриплый голос за её спиной, и когда она обернулась, то, к её великому ужасу, увидела перед собой старого мистера Лоуренса.

Бедняжка Джо залилась краской так, что покраснеть ещё сильнее было невозможно, и сердце её тревожно забилось, когда она подумала о том, что сказала. На мгновение её охватило дикое желание убежать, но это было бы трусостью, и девочки дома смеялись бы над ней, поэтому она решила остаться и выбраться из этой передряги на свой страх и риск. Посмотрев внимательнее, она увидела, что живые глаза под густыми бровями были даже добрее, чем на картине, и в них сверкал лукавый огонёк, который значительно уменьшил её страх. Хриплый голос прозвучал резче, чем прежде, и старый джентльмен внезапно спросил после ужасной паузы:

– Значит, вы меня не боитесь, да?

– Немного, сэр.

– И вы не считаете меня таким же красивым, как ваш дедушка?

– Не совсем, сэр.

– И у меня огромная сила воли, не так ли?

– Я только сказала, что я так думаю.

– Но я вам нравлюсь, несмотря на это?

– Да, нравитесь, сэр.

Этот ответ обрадовал старого джентльмена. Он усмехнулся, пожал ей руку и, взяв её пальцем за подбородок, поднял потупившееся лицо, серьёзно осмотрел его и отпустил, сказал, кивнув:

– У вас характер вашего деда, хотя внешне вы на него не похожи. Он был прекрасным человеком, моя дорогая, но, что ещё важнее, он был храбрым и честным, и я горжусь нашей дружбой с ним.

– Спасибо, сэр. – И после этих слов Джо почувствовала себя совершенно спокойной, потому что слова старого джентльмена были ей по душе.

– Чем это вы тут занимались с моим мальчиком, а? – последовал прямой вопрос.

– Просто пыталась вести себя по-соседски, сэр. – И Джо подробно рассказала о своём визите.

– Вы считаете, его нужно немного подбодрить?

– Да, сэр, ему, кажется, немного одиноко, и общество молодых людей, возможно, пошло бы ему на пользу. Мы всего лишь девочки, но мы были бы рады помочь Лори, если бы могли, потому что мы не забываем о великолепном рождественском подарке, который вы нам прислали, – с жаром сказала Джо.

– Ц-ц-ц! Благодарите моего мальчика. Как поживает та бедная женщина?

– Неплохо, сэр. – И Джо торопливо выпалила историю о семье Хюммель, судьбой которой её мать смогла заинтересовать людей более состоятельных, чем они сами.

– Прямо как её отец, который делал всем добро. На днях я зайду повидать вашу мать. Так ей и передайте. А вот и колокольчик звонит к чаю – мы теперь рано пьём чай из-за болезни мальчика. Спускайтесь и продолжайте вести себя по-соседски.

– Если вы так хотите, сэр.

– Я бы не стал вас приглашать, если бы не хотел. – И мистер Лоуренс со старомодной учтивостью предложил ей руку.

«Что бы сказала на это Мэг?» – подумала Джо, когда её сопровождали к чаю, а в глазах её плясали весёлые огоньки, когда она представила, как будет рассказывать эту историю дома.

– Эй! Что, чёрт возьми, случилось с этим парнем? – спросил старый джентльмен, когда Лори сбежал вниз и остолбенел от неожиданности, увидев Джо под руку со своим грозным дедушкой.

– Я не знал, что вы вернулись, сэр, – начал он, когда Джо бросила на него торжествующий взгляд.

– Это очевидно, судя по тому, как вы грохочете, сбегая вниз. Пойдёмте пить чай, сэр, и ведите себя как джентльмен. – И ласково взъерошив волосы мальчика, мистер Лоуренс двинулся дальше под руку с Джо, в то время как Лори за их спинами принимал разные комические позы, чем едва не заставил её расхохотаться.

Старый джентльмен почти не разговаривал, выпив четыре чашки чая, пока наблюдал за молодыми людьми, которые вскоре начали болтать, как старые друзья, и перемена в его внуке от него не ускользнула. К его лицу вернулись цвет, лучезарность и жизнь, к его поведению – энергия, а смех его стал искренне весёлым.

«Она права, парню одиноко. Посмотрим, как эти девочки смогут ему помочь», – подумал мистер Лоуренс, наблюдая и слушая. Джо ему понравилась, потому что ему импонировали её странные, грубоватые манеры, и она, казалось, понимала Лори почти так же хорошо, как если бы сама была мальчишкой.

Если бы Лоуренсы были тем, кого Джо называла «чопорными и высокомерными», она бы с ними вообще не поладила, потому что в присутствии таких людей она всегда чувствовала себя застенчиво и неловко. Но, находя их свободными и непринуждёнными, она вела себя так же и произвела хорошее впечатление. Когда все встали из-за стола, она собралась идти домой, но Лори сказал, что хочет показать ей ещё кое-что, и повёл её в оранжерею, где специально для неё зажгли свет. Джо казалось, что она попала в сказку: она ходила туда-сюда по дорожкам, наслаждаясь стенами из цветов по обеим сторонам, мягким светом, влажным сладким воздухом, чудесными вьющимися растениями и ветками деревьев у неё над головой, в то время как её новый друг срезал самые прекрасные цветы, пока у него в руках не оказалась целая охапка. Потом он перевязал их, сказав со счастливым видом, который так понравился Джо:

– Пожалуйста, передай этот букет своей матери и скажи, что мне очень помогло лекарство, которое она мне прислала.

Вернувшись в дом, они увидели, что мистер Лоуренс стоит перед камином в большой гостиной, но внимание Джо целиком привлёк открытый рояль.

– А ты играешь? – спросила она, повернувшись к Лори, глядя на него с уважением.

– Иногда, – скромно ответил он.

– Пожалуйста, поиграй. Я хочу послушать, чтобы потом рассказать Бет.

– Сыграй ты первая.

– Я не умею. Я слишком глупая и никак не могу этому научиться, но я очень люблю музыку.

Поэтому Лори начал играть на рояле, а Джо слушала, с наслаждением зарывшись носом в букет из гелиотропов и чайных роз. Её уважение и почтение к Лоуренсу-младшему сильно возросло, потому что он играл замечательно, при этом не напуская на себя важного вида. Ей хотелось, чтобы Бет услышала его игру, но она не сказала этого вслух, а только стала его нахваливать, пока он не смутился и дед не пришёл ему на помощь:

– Довольно, довольно хвалить его, юная леди. Ему вредно много сладкого. Играет он неплохо, но я надеюсь, что он не меньше преуспеет и в более важных делах. Уходите? Что ж, я очень вам благодарен и надеюсь, что вы придёте к нам ещё. Передайте моё почтение вашей матушке. Спокойной ночи, доктор Джо. – Он ласково пожал ей руку, но вид у него был такой, словно ему что-то не понравилось. Когда они вышли в холл, Джо спросила Лори, не сказала ли она чего-нибудь лишнего. Он покачал головой.

– Нет, это из-за меня. Он не любит, когда я играю на рояле.

– А почему он против этого?

– Как-нибудь расскажу. Джон проводит тебя домой – я не могу.

– Не стоит беспокоиться. Я не корчу из себя юную леди, и до моего дома всего лишь пара шагов. Будь здоров!

– Ладно, но ты, надеюсь, придёшь к нам ещё?

– Если ты пообещаешь зайти к нам, когда поправишься.

– Обязательно.

– Спокойной ночи, Лори!

– Спокойной ночи, Джо, спокойной ночи!

Когда рассказ обо всех приключениях этого дня был окончен, вся семья изъявила желание отправиться в гости в полном составе, так как каждая нашла что-то очень привлекательное лично для себя в большом доме по ту сторону живой изгороди. Миссис Марч хотела поговорить об отце со стариком, который помнил его, Мэг мечтала прогуляться по оранжерее, Бет вздыхала о рояле, а Эми не терпелось увидеть прекрасные картины и статуэтки.

– Мама, а почему мистеру Лоуренсу не понравилось, что Лори играл на рояле? – спросила Джо, которая была любопытна.

– Я не уверена, но думаю, что причина в том, что его сын, отец Лори, женился на итальянской музыкантше, и она пришлась не по вкусу высокомерному старику. Эта дама была добра, привлекательна и хорошо воспитана, но она ему не нравилась, и после женитьбы своего сына он перестал с ним общаться. Родители Лори умерли, когда он был совсем маленьким, и дедушка забрал внука к себе домой. Мне кажется, что у родившегося в Италии мальчика не очень крепкое здоровье и старик боится потерять его, поэтому он такой осторожный. У Лори естественная любовь к музыке, так как он пошёл в свою мать, и я думаю, его дед опасается, что он захочет стать музыкантом. Во всяком случае, талант внука напоминает ему о женщине, которая ему не нравилась, и поэтому он сердился, как ты сказала, Джо.

– О боже, как это романтично! – воскликнула Мэг.

– Как глупо! – сказала Джо. – Пусть он станет музыкантом, если хочет, и пусть старик не портит ему жизнь, отправляя его в колледж, который ему так ненавистен.

– Наверное, поэтому у него такие красивые чёрные глаза и изящные манеры. Итальянцы такие славные, – сказала Мэг, которая была немного сентиментальна.

– Откуда ты знаешь, какие у него глаза и манеры? Вы же с ним почти не разговаривали, – воскликнула Джо, которая совсем не была сентиментальна.

– Я видела его на вечеринке, и, судя по твоим рассказам, он знает, как себя вести. Он так мило отозвался о лекарстве, которое прислала ему мама.

– Он, наверное, имел в виду бланманже.

– Какая же ты глупая, детка! Он, конечно, имел в виду тебя.

– Неужели? – И Джо открыла глаза, как будто ей это даже не приходило в голову.

– В жизни не встречала такой девочки! Ты не понимаешь, когда тебе делают комплименты, – сказала Мэг с видом молодой леди, которая прекрасно разбирается в таких вещах.

– Я думаю, что комплименты – сущая чепуха, и я буду благодарна тебе, если ты не будешь портить мне настроение своими глупостями. Лори хороший мальчик, он мне нравится, но я не потерплю никаких сентиментальных разговоров о комплиментах и прочей ерунде. Мы все будем добры к нему, потому что у него нет мамы, и он может прийти к нам в гости, правда, мамочка?

– Да, Джо, твой юный друг будет самым желанным гостем, и я надеюсь, Мэг не забудет, что дети должны оставаться детьми как можно дольше.

– Я не считаю себя ребёнком, хотя я ещё не достигла подросткового возраста, – заметила Эми. – А ты что скажешь, Бет?

– Я думала о нашем «Путешествии пилигрима», – ответила Бет, которая не прислушивалась к разговору. – Как, решив быть хорошими, мы выбрались из Топи и прошли сквозь Тесные Врата, с трудом поднялись на Крутой Холм, и что на нём может стоять тот дом, полный великолепных вещей, который станет нашим Украшенным Чертогом.

– Но сначала мы должны пройти мимо львов, – сказала Джо, как будто её привлекала такая перспектива.

Глава 6

Бет находит Украшенный Чертог

Большой дом Лоуренсов действительно оказался Украшенным Чертогом, хотя сёстрам потребовалось некоторое время, чтобы попасть внутрь, и Бет было очень трудно пройти мимо львов, самым главным из которых был старый мистер. Но, после того как он навестил их дома, сказав что-то смешное или доброе каждой из девочек и поговорив о былых временах с их матерью, все перестали бояться его, кроме робкой Бет. Другим львом была их бедность. Лори был богат, и потому они стеснялись принимать его знаки внимания, на которые они не могли ответить. Но через некоторое время стало ясно, что это он считает их благодетелями и не может выразить свою благодарность миссис Марч за её материнское участие, за весёлое общество девочек и за уют, окружавший её в их скромном доме. Так что вскоре они забыли о своей гордости и открыто оказывали друг другу знаки внимания, не задумываясь, кто из них был щедрее.

В это время произошло много приятных событий, ибо новая дружба расцвела, словно природа весной. Вся семья души не чаяла в Лори, который по секрету сообщил своему воспитателю, что «сёстры Марч отличные девчонки». С восторженным энтузиазмом молодости они приняли одинокого мальчика в свою компанию и высоко ценили его, а он находил нечто привлекательное в невинном обществе этих простодушных девушек. Лишённый матери и сестёр, он быстро попал под их влияние, и их деловитый, активный образ жизни заставлял его стыдиться праздной жизни, которую он вёл. Ему надоели книги, и теперь он находил общение с людьми таким интересным, что мистеру Бруку приходилось делать весьма нелестные отчёты об успеваемости своего подопечного, потому что Лори постоянно прогуливал уроки и пропадал у Марчей.

– Ничего, пусть он немного отдохнёт от занятий, а потом наверстает упущенное, – сказал старый джентльмен. – Наша добрая соседка говорит, что он слишком много учится и нуждается в обществе его сверстников, развлечениях и физических нагрузках. Я думаю, она права, я слишком нянчился с этим парнем, играя роль его бабушки. Пусть поступает как знает, лишь бы был счастлив. Ему не сделают ничего плохого в этом маленьком женском царстве, а материнская забота миссис Марч не сравнится с тем, что можем сделать мы.

Как прекрасно они проводили время, поверьте! За пьесами и трогательными сценками, прогулками на санях, катанием на коньках, а также приятными вечерними посиделками в старой гостиной, и время от времени – весёлые маленькие праздники в большом доме Лоуренсов! Мэг могла в любое время прогуливаться по оранжерее, наслаждаясь собранными букетами, Джо жадно изучала книги в новой для неё библиотеке и шокировала старого джентльмена своими критическими замечаниями, Эми копировала картины и упивалась красотой от всей души, а Лори неподражаемо играл роль «хозяина усадьбы».

Хотя Бет страстно желала добраться до рояля, ей не хватало смелости, чтобы отправиться в «чертог блаженства», как называла его Мэг. Однажды она пошла туда вместе с Джо, но старый джентльмен, не зная о её робости, бросил на неё суровый взгляд из-под густых бровей и громко сказал: «Эй!» – так напугав девочку, что у неё затряслись поджилки, ничего не сказав матери, она убежала прочь, заявив, что никогда больше не пойдёт туда, даже ради столь дорогого для неё рояля. Никакие уговоры и соблазны не могли заставить её преодолеть свой страх, пока это каким-то таинственным образом не стало известно мистеру Лоуренсу, и он решил загладить эту неловкость. Во время одного из своих коротких визитов он искусно перевёл разговор на музыку, поведав истории о великих певцах, выступления которых посетил, и чудесных органах, которые ему довелось услышать, и рассказывал такие занимательные анекдоты, что Бет не могла усидеть в своём дальнем углу и, как зачарованная, подкрадывалась всё ближе и ближе к старику. Она остановилась за спинкой его кресла и замерла, слушая с широко раскрытыми огромными глазами и возбуждённо раскрасневшись от такого необычного представления. Не обращая на неё внимания, как на муху, мистер Лоуренс продолжил говорить, перейдя к урокам и учителям Лори. И вдруг, словно эта мысль только что пришла ему в голову, он обратился к миссис Марч:

– Мальчик совсем забросил музыку, и я доволен этим, потому что он слишком увлекался ею в прошлом. Но инструмент портится, когда на нём не играют. Может быть, кто-нибудь из ваших девочек захочет иногда забегать к нам и играть на рояле, просто чтобы он не расстраивался, понимаете меня, мэм?

Бет шагнула вперёд и сжала руки в кулаки, чтобы не захлопать в ладоши, потому что такое предложение было непреодолимым искушением для неё, и у неё перехватило дыхание от одной мысли, что она будет играть на таком великолепном инструменте. Прежде чем миссис Марч успела ответить, мистер Лоуренс продолжил, загадочно кивнув и улыбнувшись:

– Там никого не будет и им не придётся ни с кем разговаривать, они могут заходить в любое время. Потому что я закрываюсь в своём кабинете в другом конце дома, Лори часто отсутствует, а слуги никогда не заходят в гостиную после девяти.

Тут он встал, как бы собираясь уходить, и Бет решила заговорить, так как для неё не могло быть ничего лучше предложения старика.

– Пожалуйста, передайте юным леди то, что я сказал, и ничего страшного, если они не захотят прийти.

Тут маленькая рука скользнула в его ладонь, и Бет благодарно посмотрела на него снизу вверх, искренне и робко сказав:

– Ах, сэр, они хотят, очень-очень!

– Вы та девочка, которая любит музыку? – спросил он без всякого пугающего «Эй!», очень ласково глядя на неё сверху вниз.

– Я Бет. Я очень люблю музыку и приду, если меня точно никто не услышит и не потревожит, – прибавила она, боясь показаться невежливой и дрожа от собственной смелости.

– Ни одна живая душа, моя дорогая. Дом полдня пустует, так что буду признателен, если вы придёте и будете стучать по клавишам сколько хотите.

От его дружелюбного взгляда Бет зарделась, как алая роза, но теперь она не боялась и крепко сжала его руку, потому что у неё не было слов, чтобы поблагодарить его за столь драгоценный подарок. Старый джентльмен нежно убрал прядь волос с её лба и, наклонившись, поцеловал девочку, сказав таким голосом, который редко кто когда-либо слышал от него:

– Когда-то у меня была маленькая девочка с глазами, как у тебя. Благослови тебя Бог, моя дорогая! Хорошего дня, мадам. – И он поспешно удалился.

Бет разделила свой восторг с матерью и бросилась наверх, чтобы сообщить эту славную новость своей семье кукол-инвалидов, так как сестёр не было дома. Как весело она пела в тот вечер и как все смеялись над ней, потому что она разбудила Эми ночью, во сне играя на её лице, как на пианино. На следующий день, увидев, как старый и молодой джентльмены вышли из дома, Бет, после двух или трёх попыток, довольно быстро вошла в боковую дверь особняка и бесшумно, как мышь, направилась в гостиную, где стоял предмет её поклонения. Совершенно случайно, конечно, на рояле оказались ноты какого-то прелестного и лёгкого произведения, и дрожащими пальцами, часто останавливаясь, чтобы прислушаться и оглядеться, Бет наконец прикоснулась к клавишам огромного инструмента, тотчас забыв о своём страхе, о себе самой и обо всём, кроме невыразимого восторга, который доставляла ей музыка, ибо она была похожа на голос любимого друга.

Она оставалась в особняке, пока за ней не пришла Ханна, чтобы отвести её домой обедать, но у неё не было аппетита, и она могла только сидеть и улыбаться всем в состоянии полного блаженства.

После этого дня маленькая тень в коричневом капоре почти каждый день проскальзывала через изгородь, и большую гостиную посещал дух музыки, который незаметно появлялся и так же незаметно исчезал. Она и не догадывалась, что мистер Лоуренс приоткрывал дверь своего кабинета, чтобы послушать его любимые старомодные мелодии. Она так и не увидела Лори, снаружи охранявшего гостиную и не пускавшего к ней прислугу. Она и не подозревала, что ноты этюдов и новых песен, которые она находила на пюпитре, были положены туда специально для неё, и когда Лори говорил с ней о музыке у них дома, она думала только о том, с какой добротой он подсказывал ей именно то, что ей помогало. Поэтому она искренне наслаждалась, осознав, что её заветное желание исполнилось, что бывает очень редко. Возможно, за то, что она была так благодарна за этот дар судьбы, ей воздалось сторицей. Во всяком случае, она всё это заслужила.

– Мама, я собираюсь сшить тапочки для мистера Лоуренса. Он так добр ко мне, я должна отблагодарить его, и я не знаю другого способа. Можно? – спросила Бет через несколько недель после этого богатого событиями визита старика.

– Да, дорогая. Ему будет очень приятно, и это прекрасная возможность выразить свою признательность. Девочки помогут тебе с вышивкой, а я оплачу всё остальное, – ответила миссис Марч, которой было особенно приятно исполнять просьбы Бет, потому что она почти никогда ни о чём не просила.

После долгих серьёзных обсуждений вместе с Мэг и Джо они выбрали узор для вышивки, купили материал и приступили к работе над тапочками. Букетик тёмных, но ярких анютиных глазок на насыщенном фиолетовом фоне был признан очень подходящим и красивым, и Бет трудилась с утра до вечера, время от времени задерживаясь на трудных участках. Она была проворной маленькой рукодельницей, и тапочки были завершены прежде, чем работа стала её тяготить. Затем она написала короткую простую записку и однажды утром с помощью Лори, пока старый джентльмен спал, тайком положила их на его рабочий стол.

Когда первое волнение улеглось, Бет стала ждать, что произойдёт дальше. Прошёл день и половина следующего, а какой-либо реакции от старика не последовало, и она стала опасаться, что не угодила своему капризному другу. На второй день после полудня она отправилась выполнить поручение матери и вывести бедняжку Джоанну, больную куклу, на ежедневную прогулку. Возвращаясь по улице домой, она увидела, как три, нет, четыре головы мелькают в окнах гостиной, несколько рук машут ей, и послышались радостные голоса:

– Тебе письмо от старого джентльмена! Иди читай!

– О, Бет, он тебе прислал… – начала было Эми, энергично и нелепо жестикулируя, но не окончила фразу, потому что Джо прервала её, захлопнув окно.

Взволнованная Бет поспешила домой. В дверях сёстры подхватили её под руки, торжественной процессией отвели в гостиную, указывая на что-то пальцами и все одновременно говорили: «Смотри! Смотри!» Бет посмотрела и побледнела от восторга и удивления: в комнате стояло маленькое пианино, а на его глянцевой крышке, словно вывеска, лежало письмо, адресованное: «Мисс Элизабет Марч».

– Это мне? – задыхаясь, сказала Бет, держась за Джо и чувствуя, что она вот-вот упадёт – так она была ошеломлена.

– Да, только тебе, моя драгоценная! Разве это не прекрасно с его стороны? Ты не думаешь, что он самый милый старик на свете? Вот ключ в конверте. Мы его не открывали, но сгораем от нетерпения узнать, что он пишет, – воскликнула Джо, обнимая сестру и протягивая ей письмо.

– Лучше ты прочти! Я не могу, у меня кружится голова! О, это так мило. – И Бет уткнулась в фартук Джо, совершенно ошарашенная подарком.

Джо развернула письмо и рассмеялась, потому что первыми словами, которые она увидела, были:

«Мисс Марч, милостивая государыня!..»

– Вот бы мне кто-нибудь так написал! – воскликнула Эми, находившая это старомодное обращение очень элегантным.

– «За свою жизнь я износил много тапочек, но ни одна пара не подходила мне лучше, чем те, что я получил от Вас, – продолжала Джо. – Анютины глазки – мои любимые цветы, и они всегда будут напоминать мне о нежной дарительнице. Я не привык оставаться в долгу и уверен, что Вы позволите старому джентльмену прислать Вам то, что когда-то принадлежало его маленькой внучке, которую он потерял. С искренней благодарностью и наилучшими пожеланиями,

Ваш благодарный друг и покорный слуга,

Джеймс Лоуренс».

– Ну вот, Бет, тебе оказана честь, которой стоит гордиться, я уверена! Лори говорил мне, как мистер Лоуренс любил покойную девочку и как бережно хранил все её вещи. Только подумай, он подарил тебе её пианино. Это всё потому, что у тебя большие голубые глаза и ты любишь музыку, – сказала Джо, пытаясь успокоить Бет, которую била дрожь, и она выглядела такой взволнованной, как никогда прежде.

– Видишь, какие изящные подсвечники и красивая драпировка из зелёного шёлка – вся в складках, с золотой розой посередине, красивый пюпитр и стульчик, полный комплект, – добавила Мэг, открывая инструмент и демонстрируя его красоту.

– «Ваш покорный слуга, Джеймс Лоуренс». Только подумай, это он тебе написал! Я расскажу девочкам в школе. Это их впечатлит, – сказала Эми, восхищённая письмом.

– Поиграй-ка, милочка. Послушаем, как звучит эта крошка-пианина, – сказала Ханна, которая всегда разделяла все семейные радости и печали.

Бет заиграла, и все признали, что это самое замечательное пианино, которое они когда-либо слышали. Очевидно, что его недавно настроили и привели в образцовый порядок, но каким бы совершенным ни был инструмент, я думаю, что настоящее очарование заключалось в самом счастливом на свете лице, склонившемся над ним, когда Бет любовно коснулась красивых чёрно-белых клавиш и нажала блестящие педали.

– Тебе нужно пойти и поблагодарить его, – сказала Джо в шутку, потому что мысль о том, что девочка действительно пойдёт, даже не пришла ей в голову.

– Да, я и собиралась. Пожалуй, я пойду, пока мне не страшно думать об этом.

И, к крайнему изумлению всей семьи, Бет неторопливо пересекла сад, прошла сквозь живую изгородь и вошла в дом Лоуренсов.

– Ну, умереть мне на этом месте, если я в своей жизни видела что-нибудь подобное! Она совсем помешалась на этой пианине! Она бы никогда не пошла туда в здравом уме, – воскликнула Ханна, глядя ей вслед, в то время как девочки просто онемели от такого чуда.

Их бы ещё больше поразило, если бы они увидели, что сделала Бет потом. Поверите ли, она пошла и постучала в дверь кабинета старика, не успев опомниться, и когда хриплый голос крикнул: «Войдите!» – она вошла, прямо к мистеру Лоуренсу, которого застала врасплох, протянув ему руку и сказав с лёгкой дрожью в голосе: «Я пришла поблагодарить вас, сэр, за…» Но она не договорила, потому что он выглядел таким дружелюбным, что она забыла свою речь и, помня только о том, что он потерял маленькую девочку, которую любил, обняла его обеими руками за шею и поцеловала.

Старый джентльмен удивился бы меньше, если бы вдруг снесло крышу его дома. Но ему это понравилось. О боже, да, ему это чрезвычайно понравилось! И он был так тронут и обрадован этим доверчивым поцелуем, что вся его обычная грубость исчезла, и он просто посадил её к себе на колени, прижался морщинистым лицом к её розовой щёчке, чувствуя себя так, словно снова обрёл свою маленькую внучку. С этого момента Бет перестала его бояться и сидела, разговаривая с ним так доверительно, словно знала его всю жизнь, ведь любовь прогоняет страх, а благодарность побеждает гордыню. Когда она пошла домой, он проводил её до калитки, сердечно пожал ей руку и, коснувшись шляпы, зашагал обратно, выглядя очень величественно и не сутулясь, как подобает красивому, солидному старому джентльмену, каким и являлся. Когда девочки увидели эту сцену, Джо начала танцевать джигу, чтобы выразить, как она довольна, Эми чуть не выпала из окна от удивления, а Мэг воскликнула, воздев руки в воздух:

– Да, и впрямь настал конец света!

Глава 7

Эми в Долине Унижений

– Этот мальчик – настоящий циклоп, не правда ли? – сказала однажды Эми, когда Лори проскакал мимо на лошади, размахивая хлыстом.

– Не смей так говорить, ведь у него два глаза! И к тому же очень красивые, – воскликнула Джо, которую возмущали любые пренебрежительные замечания в адрес её друга.

– Я ничего не говорила о его глазах и не понимаю, почему ты кипятишься, я восхищаюсь его ездой.

– Господи! Эта маленькая гусыня имела в виду кентавра, а назвала Лори циклопом, – воскликнула Джо, разразившись смехом.

– Не надо быть такой грубой, это всего лишь ляпсус линвы[23], как говорит мистер Дэвис, – возразила Эми, уничтожив Джо своей латынью. – Жаль только, что у меня нет и половины тех денег, которые Лори тратит на эту лошадь, – добавила она как бы про себя, надеясь, что сёстры услышат.

– Почему? – ласково спросила Мэг, так как Джо снова рассмеялась над вторым промахом Эми.

– Мне так нужны деньги. Я в долгах как в шелках, а моя очередь получить карманные деньги наступит только через месяц.

– У тебя долги, Эми? Что ты имеешь в виду? – И Мэг посерьёзнела.

– Ну, я должна по крайней мере дюжину маринованных лаймов[24] девочкам в школе, и я не смогу вернуть долг, пока у меня не будет денег, потому что мамочка запретила мне брать что-либо в лавке в кредит.

– Расскажи-ка поподробнее. Что, лаймы сейчас популярны? Раньше я прокалывала булавкой кусочки каучука, чтобы сделать мячики. – И Мэг старалась сохранить невозмутимое выражение лица, ведь Эми выглядела такой серьёзной и важной.

– Видишь ли, девочки всегда их покупают, и если ты не хочешь, чтобы тебя считали жадиной, ты тоже должна это делать. Сейчас нет ничего, кроме лаймов, и все сосут их под партами на уроках и на переменах меняют их на карандаши, кольца из бусин, бумажных кукол или ещё что-нибудь. Если одной девочке нравится другая, она даёт ей лайм. Если она злится на неё, она съедает лайм у неё на глазах и даже не предлагает попробовать. Они обычно угощают лаймами по очереди, и меня угощали уже много раз, а я – ни разу, и я должна вернуть этот долг чести, понимаешь.

– Сколько тебе нужно заплатить, чтобы вернуть их уважение? – спросила Мэг, доставая кошелёк.

– Четверти доллара будет больше чем нужно, и останется ещё несколько центов, чтобы угостить тебя. А ты не любишь лаймы?

– Не очень. Можешь забрать себе мою долю. Возьми деньги. Постарайся, чтобы их тебе хватило надолго, потому что, знаешь ли, это не так уж много.

– О, спасибо! Должно быть, так здорово, когда у тебя есть карманные деньги! Я устрою грандиозный пир, ведь на этой неделе я ни одного лайма не попробовала. Я чувствовала себя неловко, когда меня угощали, так как не могла ответить, и я страсть как хочу хотя бы одну штучку.

На следующий день Эми пришла в школу довольно поздно, но не смогла устоять перед искушением с горделивым видом (простим ей это) выставить на обозрение влажный сверток в коричневой бумаге, прежде чем спрятать его в самый дальний угол парты. Не прошло и нескольких минут, среди её «компании» прошёл слух, что Эми Марч купила двадцать четыре восхитительных лайма (один она съела по дороге в школу) и собирается всех угостить, что вызвало совершенно ошеломляющее внимание всех её подружек. Кэти Браун тут же пригласила её на следующую вечеринку. Мэри Кингсли настояла на том, чтобы одолжить ей свои часики до перемены, а Дженни Сноу, юная насмешница, которая подло высмеивала Эми за отсутствие у той лаймов, сразу же зарыла топор войны, предложив ей дать ответы на некоторые ужасающие задачи. Но Эми не забыла резких замечаний мисс Сноу, что «кое у кого нос хоть и плоский, но он всё равно суёт его в чужие лаймы, а у кого-то нос хоть и высоко задран, но это не мешает ему попрошайничать», и она мгновенно разбила надежды «этой девицы Сноу» уничтожающим посланием: «Нет нужды вдруг становиться такой учтивой, вы всё равно ничего не получите».

В то утро школу посетила некая знатная особа, и прекрасно выполненные географические карты Эми удостоились её похвалы, и эта честь, оказанная её врагу, терзала душу мисс Сноу, из-за чего мисс Марч напустила на себя вид молодого учёного павлина. Но, увы, увы! Гордыня до добра не доведёт, и мстительная Сноу нанесла ответный удар, закончившийся полным фиаско Эми. Едва гостья произнесла обычные банальные комплименты и откланялась, как Дженни, под предлогом важного вопроса, сообщила учителю, мистеру Дэвису, что Эми Марч прячет в парте маринованные лаймы.

Мистер Дэвис недавно объявил лаймы контрабандным товаром и торжественно поклялся публично наказать первого, кто будет уличён в этом нарушении правил. Этот очень терпеливый человек весьма преуспел в изгнании жевательной резинки после долгой и изнурительной войны. Он развёл костёр из конфискованных романов и газет, искоренил частную переписку, запретил гримасничать, давать прозвища и рисовать карикатуры, то есть сделал всё, что по силам одному человеку, чтобы держать в узде полсотни непослушных девочек. Мальчики, видит Бог, довольно сильно испытывают человеческое терпение, но девочки – гораздо сильнее, особенно если они досаждают нервным джентльменам, склонным к тирании, которые способны к преподаванию не более, чем доктор Блимбер[25]. Мистер Дэвис в совершенстве знал греческий, латынь, алгебру и всевозможные «-ологии», поэтому его называли прекрасным учителем, игнорируя его воспитание, нравственный облик, эмоции и тот пример, который он мог подать своим ученицам. Это был самый благоприятный момент, чтобы обличить Эми, и Дженни об этом знала. В то утро мистер Дэвис, очевидно, выпил слишком крепкий кофе; дул восточный ветер, который всегда дурно действовал на его нервную систему, и его ученицы не оказали ему того уважения, которого он, по его мнению, заслуживал. Поэтому, говоря выразительным, но не столь изящным языком школьниц, «он был зол, как карга, и сердит, как медведь». Слово «лаймы» словно воспламенило порох, жёлтое лицо учителя покраснело, и он стукнул по столу с такой силой, что Дженни помчалась к своей парте с необычным проворством.

– Внимание, девочки!

Его суровый окрик оборвал жужжание в классе, и пятьдесят пар голубых, чёрных, серых и карих глаз послушно уставились на его внушающее страх лицо.

– Мисс Марч, подойдите ко мне.

Эми поднялась, сохраняя внешнее спокойствие, сжимаясь внутри от страха, потому что лаймы давили на её совесть.

– И захватите с собой лаймы, которые вы прячете в своей парте, – неожиданно раздался приказ, который остановил её, не успела она встать.

– Все не бери, – прошептала её соседка, юная леди, отличавшаяся хладнокровием.

Эми поспешно вытряхнула из свёртка полдюжины лаймов и положила остальные перед мистером Дэвисом, чувствуя, что любой мужчина, у которого есть сердце, должен смягчиться, когда этот восхитительный аромат коснётся его носа. К несчастью, мистер Дэвис особенно сильно ненавидел запах модного маринада, и отвращение только усилило его гнев.

– И это всё?

– Не совсем, – запинаясь, пробормотала Эми.

– Немедленно принесите остальное.

Бросив отчаянный взгляд на свою компанию, она повиновалась.

– Вы уверены, что ничего больше нет?

– Я никогда не лгу, сэр.

– Да, я вижу. А теперь возьмите эту мерзость в руки и бросайте в окно по две штуки.

Девочки одновременно издали вздох, отчего по классу пронёсся лёгкий ветерок, и последняя надежда улетучилась, когда угощение было вырвано из их алчущих губ. Покраснев от стыда и гнева, Эми ходила туда и обратно шесть ужасных раз, и когда каждая обречённая пара лаймов – о, таких пухленьких и сочных! – выпадала из её рук, неохотно ронявших их в окно, крики с улицы усугубляли страдания девочек, ибо они означали, что их заклятые враги – ирландские детишки – торжествуют, лакомясь их угощением. Это… это было уже слишком. Все бросали негодующие или умоляющие взгляды на неумолимого Дэвиса, а одна страстная любительница лаймов не выдержала и заплакала.

Когда Эми вернулась из своего последнего похода к окну, мистер Дэвис издал зловещее «Гм!» и сказал самым внушительным тоном:

– Юные леди, вы помните, что я говорил вам неделю назад. Мне очень жаль, что так получилось, но я никогда не позволяю нарушать свои правила и всегда держу своё слово. Мисс Марч, протяните руку.

Эми вздрогнула и, заложив обе руки за спину, обратила на него умоляющий взгляд, говорящий лучше, чем слова, которые она не могла произнести. Она была одной из любимиц «старины Дэвиса», как его, конечно, называли, и, по моему личному убеждению, он нарушил бы своё слово, если бы одна неугомонная молодая леди не выразила своего возмущения шипением. Это шипение, хотя и чуть слышное, разозлило вспыльчивого джентльмена и решило судьбу преступницы.

– Вашу руку, мисс Марч! – было единственным ответом на её немой призыв, и Эми, слишком гордая, чтобы плакать или умолять, стиснув зубы, вызывающе вскинула голову и, не дрогнув, стерпела несколько обжигающих ударов по своей маленькой ладошке. Ударов было несколько, и они были несильными, но для неё это уже не имело значения. Впервые в жизни её ударили, и позор в её глазах был таким страшным, как будто её опрокинули на землю.

– Теперь вы будете стоять на помосте до перемены, – сказал мистер Дэвис, решив довести дело до конца, раз уж он его начал.

Это было ужасно. Ей было бы достаточно тяжело даже вернуться на своё место и видеть сочувствующие лица своих подруг или довольные физиономии её немногочисленных врагов, но стоять на виду перед всей школой, только что перенеся такой позор, казалось просто невыносимым, и на секунду ей показалось, что она упадёт и расплачется, разбив своё сердце. Горькое чувство несправедливости и мысль о Дженни Сноу помогли ей это вынести, и, заняв позорное место на помосте, она, не мигая, смотрела на дымоход, который возвышался над тем, что теперь казалось морем лиц, и стояла там, такая бледная и неподвижная, что девочкам было трудно заниматься, видя перед собой эту жалкую фигуру.

В течение следующих пятнадцати минут гордая и чувствительная девочка испытывала стыд и боль, о которых помнила всю жизнь. Другим это могло показаться смешным или банальным, но для неё это был тяжёлый опыт, потому что все двенадцать лет жизни её окружала только любовь и никогда прежде она не испытывала подобных ударов. Ноющая рука и щемящее сердце отступили на второй план при мысли: «Мне придётся рассказать об этом дома, и все будут так разочарованы во мне!»

Пятнадцать минут показались ей целым часом, но наконец они подошли к концу, и слово «перемена!» никогда ещё не казалось ей таким приятным.

– Вы можете идти, мисс Марч, – сказал мистер Дэвис с чувством неловкости. Он не скоро забыл укоризненный взгляд, брошенный на него Эми, когда она, молча прошествовала прямо в переднюю, схватила свои вещи и покинула это место «навсегда», как она в сердцах заявила себе. Она была расстроена, придя домой, и, когда через некоторое время старшие девочки вернулись, тут же состоялся совет возмущённой семьи. Миссис Марч говорила мало, но выглядела встревоженной и нежно утешала свою несчастную маленькую дочь. Мэг обработала пострадавшую руку глицерином и омыла её своими слезами, Бет почувствовала, что даже её любимые котята не смогут исцелить такое горе, Джо гневно предложила немедленно арестовать мистера Дэвиса, а Ханна погрозила «злодею» кулаком и толкла картошку к обеду с такой яростью, как будто под пестом у неё был учитель.

Никто не обратил внимания на бегство Эми с уроков, кроме её подружек, но проницательные девицы заметили, что мистер Дэвис к концу дня стал весьма снисходительным, но при этом необычайно нервным. Перед самым закрытием школы Джо с мрачным выражением лица и гордым видом подошла к столу учителя, вручила ему письмо от матери, затем забрала вещи Эми и ушла, тщательно очищая грязь с ботинок о коврик у двери, словно стряхивая с ног прах этого места.

– Да, ты можешь устроить себе каникулы, но я хочу, чтобы ты всё-таки каждый день немного занималась с Бет, – сказала миссис Марч в тот вечер. – Я не одобряю телесных наказаний, особенно для девочек. Мне не нравится, как преподаёт мистер Дэвис, и я не считаю, что общение с такими девочками идёт тебе на пользу, поэтому я посоветусь с отцом, прежде чем отправить тебя в какую-нибудь другую школу.

– Как здорово! Вот бы все девочки ушли, как я, и старая школа Дэвиса закрылась. Я просто схожу с ума при мысли об этих прелестных лаймах, – вздохнула Эми с видом мученицы.

– Мне не жаль, что ты их лишилась, потому что ты нарушила правила и заслужила наказание за непослушание. – Эти суровые слова несколько разочаровали юную леди, которая не ожидала ничего, кроме сочувствия.

– Вы хотите сказать, что рады, что меня опозорили перед всей школой? – воскликнула Эми.

– Я бы выбрала другой способ исправления недостатков, – ответила мама, – но я не уверена, что он будет для тебя полезнее, чем более жестокий метод. Ты становишься довольно тщеславной, моя дорогая, и тебе уже пора исправлять это. У тебя много способностей и хороших качеств, но нет нужды выставлять их напоказ, ибо самодовольство портит даже прекраснейший дар. Не беда, если истинный талант или добродетель надолго остаются незамеченными, даже если это так, человеку должно быть достаточно осознавать, что он отмечен им и правильно его использует, а скромность – поистине великое очарование любой силы.

– Так и есть! – воскликнул Лори, который играл в шахматы в углу с Джо. – Я был знаком с одной девочкой, у неё был действительно замечательный талант к музыке, но она не осознавала этого, даже не догадывалась, как милы были вещицы, которые она сочиняла в одиночестве, и никогда бы не поверила, если бы кто-нибудь об этом ей сказал.

– Как я хотела бы познакомиться с этой милой девочкой. Может быть, она помогла бы мне, ведь я такая глупая, – сказала Бет, которая стояла рядом с ним, жадно слушая.

– Ты её знаешь, и она помогает тебе больше, чем кто-либо другой, – ответил Лори, многозначительно глядя на неё с таким озорством в весёлых чёрных глазах, что Бет вдруг сильно покраснела и спрятала лицо в диванную подушку, совершенно потрясённая таким неожиданным открытием.

Джо позволила Лори выиграть партию, чтобы отплатить ему за эту похвалу своей Бет, которую после этого комплимента нельзя было уговорить поиграть для них. Поэтому за пианино сел Лори, и старался изо всех сил, и восхитительно пел, пребывая в особенно оживлённом настроении, ибо у Марчей он редко проявлял угрюмую сторону своего характера. Когда он ушёл, Эми, весь вечер пребывавшая в задумчивости, вдруг спросила, словно ей в голову пришла новая мысль:

– А Лори способный мальчик?

– Да, он прекрасно образован и обладает большими способностями. Он вырастет хорошим человеком, если его не испортит чрезмерная опека, – ответила мама.

– И он совсем не тщеславный, правда? – спросила Эми.

– Никоим образом. Поэтому он такой обаятельный и всем нам так нравится.

– Понимаю. Приятно быть воспитанным и элегантным, но не выпендриваться и не задирать нос, – задумчиво сказала Эми.

– Хорошие манеры всегда заметны и чувствуются в поведении и разговоре, если человек скромно ими пользуется, но не нужно выставлять их напоказ, – сказала миссис Марч.

– Это так же нелепо, как надевать на себя сразу все свои шляпки, платья и ленты, чтобы люди знали, что они у тебя есть, – добавила Джо, и наставление закончилось смехом.

Глава 8

Джо встречается с Аполлионом

– Девочки, вы куда-то собираетесь? – спросила Эми, войдя в их комнату одним субботним днём и обнаружив, что они с таинственным видом готовятся к выходу, что возбудило её любопытство.

– Не важно. Маленькие девочки не должны задавать много вопросов, – резко ответила Джо.

Если и есть что-то унижающее наши чувства, когда мы молоды, так это то, что нам нередко напоминают о нашем возрасте и говорят: «А теперь беги, дорогая». Эми пришла в негодование от подобного оскорбления и решила, что узнает тайну, даже если будет расспрашивать об этом целый час. Обращаясь к Мэг, которая никогда долго ей не противилась, она вкрадчиво сказала:

– Ну скажи! Я думаю, вы могли бы и меня взять с собой, потому что Бет возится со своим пианино, а мне нечего делать и очень одиноко.

– Я не могу, дорогая, потому что ты не приглашена, – начала было Мэг, но Джо нетерпеливо перебила её:

– Ты не можешь пойти с нами, Эми, так что не веди себя как ребёнок и не ной.

– Вы куда-то идёте с Лори, я знаю. Вчера вечером вы шептались и смеялись на диване, а когда я вошла, перестали. Разве вы не с ним куда-то идёте?

– Да, это так. А теперь успокойся и перестань нам докучать.

Эми придержала язык, но решила понаблюдать и увидела, как Мэг незаметно сунула в карман веер.

– Я знаю! Я знаю! Вы идёте в театр смотреть «Семь замков»! – воскликнула она и решительно добавила: – И я пойду, потому что мама разрешила мне посмотреть этот спектакль, и у меня есть свои бумажные деньги, и было подло с вашей стороны не предупредить меня заранее.

– Послушай меня минутку и будь хорошей девочкой, – успокаивающе сказала Мэг. – Мама не хочет, чтобы ты выезжала на этой неделе, потому что твои глаза ещё недостаточно здоровы, чтобы выдержать яркий свет этой пьесы. На следующей неделе ты можешь поехать с Бет и Ханной и хорошо провести время.

– Это понравится мне вдвое меньше, чем если я пойду с вами и Лори. Пожалуйста, позволь мне пойти. Я так долго болела этой простудой и сидела взаперти, я умираю от желания повеселиться. Разреши мне, Мэг! Я буду очень хорошо себя вести, – умоляла Эми, стараясь выглядеть как можно более достойной жалости.

– А что, если мы возьмём её с нами. Я думаю, мама не будет возражать, если мы её хорошенько укутаем, – начала Мэг.

– Если она поедет, тогда я не поеду, и в таком случае Лори это не понравится, и будет очень невежливо тащить туда Эми, после того как он пригласил только нас. Я думаю, и ей не понравится соваться туда, куда её не просят, – сердито сказала Джо, которой не хотелось нянчиться с непоседливым ребёнком, потому что она хотела развлечься.

Её тон и поведение рассердили Эми, и она начала надевать ботинки, сказав самым раздражающим тоном:

– Мэг говорит, что я могу пойти с вами, и если я сама за себя заплачу, то Лори тут ни при чём.

– Ты не сможешь сесть с нами, потому что наши места зарезервированы, и тебе нельзя сидеть одной, поэтому Лори уступит тебе своё место, и это испортит нам всё удовольствие. Или он найдёт для тебя другое место, а это неприлично, если тебя не приглашали. Ты не сделаешь больше ни шагу, так что оставайся дома, – проворчала с ещё большим раздражением Джо, только что в спешке уколов себе палец булавкой.

Сидя на полу в одном ботинке, Эми начала плакать, а Мэг пыталась её урезонить, как вдруг Лори позвал их снизу, и обе девочки поспешили спуститься, оставив сестру рыдать. Время от времени она забывала о своих взрослых привычках и вела себя как избалованный ребёнок. Как раз в тот момент, когда все поспешили к началу вечеринки, Эми угрожающе крикнула, перегнувшись через перила:

– Ты ещё пожалеешь об этом, Джо Марч, вот увидишь!

– Ерунда! – отозвалась Джо, хлопнув дверью.

Они чудесно провели время, потому что пьеса «Семь замков Алмазного озера» была настолько чудесна, что лучше и не пожелаешь. Но, несмотря на смешных красных демонов, сверкающих эльфов и великолепных принцев и принцесс, в удовольствии Джо была капля горечи. Жёлтые кудри королевы фей напомнили ей об Эми, и в перерывах между выступлениями она развлекалась, гадая, что же сделает сестра, чтобы заставить её «пожалеть об этом». За свою жизнь они с Эми пережили немало бурных стычек, так как обе отличались вспыльчивостью и склонностью к насилию, если были вне себя. Эми дразнила Джо, а Джо растравляла Эми, и между ними происходили нередкие ссоры, которых обе потом очень стыдились. Хотя Джо была старше, она куда хуже владела собой и с трудом могла обуздать свой вспыльчивый нрав, постоянно доставлявший ей неприятности. Её гнев никогда не длился долго, и, смиренно признав свою вину, она искренне раскаивалась, стараясь всё исправить. Её сестры часто говорили, что им нравится доводить Джо до бешенства, потому что после этого она всегда становилась сущим ангелом. Бедная Джо отчаянно пыталась себя вести хорошо, но её закадычный враг всегда был готов вспыхнуть и одержать верх, и ей потребовались годы терпеливых усилий, чтобы его подавить.

Вернувшись домой, они застали Эми за чтением в гостиной. Когда они вошли, она приняла оскорблённый вид, не отрывая глаз от книги и не задав ни единого вопроса. Возможно, любопытство победило бы её негодование, если бы не расспросы Бет, восторгавшейся их рассказами о спектакле. Поднявшись наверх, чтобы убрать свою лучшую шляпку на место, Джо первым делом посмотрела на письменный стол, потому что во время их последней ссоры Эми успокоила свои чувства, перевернув на пол верхний ящик Джо вверх дном. Однако в этот раз всё было как прежде, и, быстро проверив различные шкафы, сумки и коробки, Джо решила, что Эми простила её и забыла свои обиды.

Но Джо ошиблась, ибо на следующий день она сделала открытие, которое вызвало бурю эмоций. Ближе к вечеру Мэг, Бет и Эми сидели вместе, когда в комнату ворвалась взволнованная и задыхающаяся Джо:

– Кто-нибудь брал мою книгу?

– Нет, – сразу ответили Мэг и Бет, и вид у них был удивлённый. Эми потушила огонь и ничего не сказала. Джо увидела, как она покраснела, и мгновенно набросилась на неё.

– Эми, она у тебя!

– Нет, не у меня.

– Значит, ты знаешь, где она!

– Нет, не знаю.

– Неправда! – воскликнула Джо, схватив её за плечи и глядя на неё так свирепо, что испугался бы даже кто-то куда храбрее Эми.

– Это не так. У меня её нет, я не знаю, где она сейчас, и мне всё равно.

– Ты что-то знаешь об этом, и тебе лучше рассказать всё немедленно, или я тебя заставлю.

– Ругайся сколько хочешь, всё равно ты никогда больше не увидишь свою дурацкую старую книжку, – воскликнула Эми, в свою очередь тоже распаляясь.

– Почему же?

– Я её сожгла.

– Что?! Мою книжку, которую я так любила, над которой работала и собиралась закончить до возвращения отца? Ты действительно сожгла её? – спросила Джо, сильно побледнев, в то время как её глаза загорелись, а руки нервно сжали плечи Эми.

– Да, сожгла! Я же говорила, что заставлю тебя заплатить за то, что ты вчера была такой противной, и я так и сделала, так что…

Эми не смогла продолжить, потому что горячий нрав Джо взял верх, и, плача от горя и гнева, она затрясла Эми так, что у той застучали зубы…

– Ты злобная, дрянная девчонка! Я никогда не смогу написать всё это снова, и я никогда не прощу тебя, пока я жива.

Мэг ринулась спасать Эми, а Бет – успокаивать Джо, но та была вне себя, и, напоследок ударив сестру в ухо, она бросилась из комнаты к старому дивану на чердаке и закончила борьбу со своим гневом в одиночестве.

Буря внизу утихла, потому что миссис Марч вернулась домой и, услышав эту историю, вскоре заставила Эми осознать, что она поступила подло с сестрой. Джо неподдельно гордилась своей книгой, и её семья видела в ней росток литературного таланта, подающий большие надежды. Книга содержала всего с полдюжины маленьких сказок, но Джо усердно работала над ними, вкладывая в них всю душу и надеясь написать что-нибудь достойное быть опубликованным. Она недавно очень тщательно переписала свои сказки и уничтожила старый черновик, так что разведённый Эми костёр поглотил драгоценный труд нескольких лет. Другим это казалось незначительной потерей, но для Джо это было ужасным бедствием, и она чувствовала, что никогда не сможет с этим примириться. Бет скорбела, как по умершему котёнку, а Мэг отказалась защищать свою любимицу. Миссис Марч выглядела серьёзной и опечаленной, и Эми чувствовала, что никто не будет любить её так, как прежде, пока она не попросит прощения за свой поступок, о котором теперь сожалела больше всех.

Когда раздался звонок к чаю, появилась Джо, выглядевшая такой мрачной и неприступной, что Эми потребовалось всё её мужество, чтобы сказать кротко:

– Пожалуйста, прости меня, Джо. Мне очень, очень жаль.

– Я никогда тебя не прощу, – сурово ответила Джо и с этого момента не обращала никакого внимания на Эми.

Никто не говорил о случившейся великой беде, даже миссис Марч, ибо все по опыту знали, что, пока Джо в таком настроении, слова пропадут даром и самое мудрое – подождать, пока какая-нибудь маленькая случайность или её собственная великодушная натура не смягчат негодование Джо и не положат конец размолвке. Это был не самый весёлый вечер, потому что, хотя они, как обычно, шили, а мать читала вслух Бремера, Скотта или Эджворта, чего-то не хватало, и милый домашний покой был нарушен. Острее всего они ощутили это, когда пришло время петь, потому что Бет могла только играть на пианино, Джо стояла онемевшая, как рыба, а Эми была совершенно разбита, так что Мэг и мама пели одни. Но, несмотря на все их усилия казаться весёлыми, как жаворонки, их голоса, похожие на звуки флейты, казалось, звучали не так хорошо, как обычно, и все чувствовали себя не в своей тарелке. Миссис Марч тихо шепнула, целуя Джо на ночь:

– Дорогая, не держи зла слишком долго. Простите друг друга, помогите друг другу и начните следующий день с чистого листа.

Джо хотелось прильнуть к материнской груди и выплакать всё своё горе и гнев, но слёзы были слабостью, не подобающей мужчине, и рана, нанесённая ей, была столь глубока, что она ещё не могла простить сестру до конца. Поэтому она с усилием сморгнула слёзы, покачала головой и сказала хрипло, потому что Эми подслушивала:

– Это было отвратительно с её стороны, и она не заслуживает прощения.

Сказав это, она демонстративно пошла спать, и в тот вечер не было ни веселья, ни доверительных бесед.

Эми была чрезвычайно оскорблена тем, что все её попытки помириться были отвергнуты, и начала жалеть, что так унижалась, почувствовав себя более униженной, чем когда-либо, и стала выпячивать свою высокомерную добродетель самым раздражающим образом. Джо по-прежнему напоминала грозовую тучу, и весь день всё шло наперекосяк. Утром было очень холодно, она уронила свой драгоценный пирожок в канаву, у тёти Марч случился нервный срыв, Мэг была особенно раздражительной, Бет выглядела печальной и задумчивой, а Эми продолжала делать замечания о некоторых людях, которые постоянно говорят о том, как важно быть добродетельными, но даже не пытаются следовать достойному примеру других.

– Вы все такие противные, приглашу-ка я Лори покататься на коньках. Он всегда такой добрый и радостный, и он меня точно развеселит, – сказала Джо, ни к кому не обращаясь, и вышла вон.

Эми услышала звон коньков и выглянула в окно, воскликнув с раздражением:

– Вот! Она обещала, что я смогу пойти с ней кататься в следующий раз, потому что это последний лёд в этом году. Но нет смысла просить такую злючку взять меня с собой.

– Не говори так. Ты вела себя очень гадко, и ей трудно простить потерю своей драгоценной книжечки, но я думаю, что теперь она могла бы это сделать, и мне кажется, что она так и поступит, если ты попробуешь попросить у неё прощения в нужный момент, – сказала Мэг. – Иди за ними. Не говори ничего, пока Джо не подобреет, пообщавшись с Лори, и просто поцелуй её или сделай что-нибудь хорошее, и я уверена, что она искренне захочет помириться с тобой.

– Я постараюсь, – сказала Эми, потому что этот совет её устроил, и, поспешно собравшись, побежала за друзьями, которые вот-вот готовы были скрыться за холмом.

До реки было недалеко, но оба успели надеть коньки, прежде чем Эми добралась до них. Джо заметила её приближение и повернулась к ней спиной. Лори ничего не видел, так как осторожно катался вдоль берега, пробуя лёд на прочность, потому что перед недавним похолоданием была оттепель.

– Я доеду до первой излучины и проверю, всё ли в порядке, прежде чем мы начнем гонку, – услышала Эми слова Лори, когда он умчался, похожий на русского парня в своём отороченном мехом пальто и шапке.

Джо слышала, как запыхавшаяся Эми топает ногами и дует на пальцы, пытаясь надеть коньки, но так и не обернулась, медленно покатившись зигзагами вниз по реке, испытывая горькое, невесёлое удовлетворение от того, как непросто было её сестре. Она лелеяла свой гнев до тех пор, пока он не окреп и не овладел ею, как злые мысли и чувства обычно берут верх над людьми, если их сразу не прогнать. Когда Лори свернул за поворот, он крикнул, обернувшись назад:

– Держись поближе к берегу. На середине небезопасно.

Джо услышала это, а до Эми, с трудом державшейся на ногах, не донеслось ни слова. Джо оглянулась, и затаившийся в ней дьяволёнок шепнул ей на ухо: «Не важно, услышала она или нет, пусть сама о себе позаботится».

Лори миновал излучину, Джо приближалась к нему, а далеко позади Эми пыталась выбраться на середину, где лёд был ровнее. Джо вдруг застыла – ею овладело какое-то странное предчувствие, потом снова решила ехать дальше, но что-то удержало её, и она обернулась в тот самый миг, когда Эми, взмахнув руками, рухнула, затем внезапно раздался треск подтаявшего льда, всплеск воды и крик, сковавший страхом сердце Джо. Она хотела позвать Лори, но у неё пропал голос. Она попыталась броситься вперед, но ноги, казалось, не держали её, и секунду-другую она не могла двинуться с места, с ужасом глядя на маленький синий капор над чёрной водой. Что-то стремительно промчалось мимо неё, и раздался крик Лори:

– Принеси жердь. Быстрее, быстрее!

Как ей это удалось, она так никогда и не вспомнила, но следующие несколько минут она действовала как одержимая, слепо повинуясь Лори, который был совершенно спокоен и, лежа ничком, держал Эми за руку, другой протягивая ей хоккейную клюшку, пока Джо не выдернула жердь из забора и вместе они не вытащили её из воды – невредимую, но очень испуганную.

– А теперь мы должны как можно скорее отвести её домой. Набрось на неё наши вещи, а я пока сниму с себя эти проклятые коньки, – крикнул Лори, закутывая Эми в пальто и дёргая за ремни, которые никогда ещё не казались так замысловато застёгнуты.

Они привели дрожащую, мокрую и плачущую Эми домой, и, когда улеглась суматоха, она уснула, завернувшись в несколько одеял перед жарким огнём камина. Во время этой суеты Джо почти не разговаривала, но летала вокруг, бледная и растрёпанная, полураздетая, в разорванном платье, с руками в ссадинах и ушибах из-за льда, жерди и непослушных застёжек коньков. Пока Эми спокойно спала, в доме воцарилась тишина, а миссис Марч сидела у кровати; она позвала Джо и начала перевязывать её израненные руки.

– Вы уверены, что ей ничего не угрожает? – прошептала Джо, с раскаянием глядя на золотую голову, которую она могла больше не увидеть, так как она навсегда бы исчезла под коварным льдом.

– Теперь она в полной безопасности, дорогая. Она невредима и, думаю, даже не простудится, ведь вы были так благоразумны, укрыв её своими вещами и быстро отведя домой, – бодро ответила мама.

– Это всё благодаря Лори. Я просто отвернулась от неё. Мама, если она умрёт, это будет моя вина. – И Джо, заливаясь слезами раскаяния, упала на пол рядом с кроватью, рассказывая обо всём, что случилось, горько осуждая своё жестокосердие и всхлипывая от благодарности за то, что она избавлена от ужасной кары, которая могла бы постигнуть её. – Всему виной мой скверный нрав! Я пытаюсь исправиться, думаю, что все позади, как вдруг становлюсь несносней, чем когда-либо. Ах, мама, что же мне делать? Что же мне делать? – в отчаянии воскликнула бедная Джо.

– Бодрствуй и молись[26], дорогая, никогда не оставляй попыток победить свои недостатки и никогда не думай, что это невозможно, – сказала миссис Марч, притягивая к плечу растрёпанную голову и целуя мокрую от слёз щёку так нежно, что Джо расплакалась ещё сильнее.

– Вы не знаете, вы даже не догадываетесь, как всё плохо! Кажется, я могу сделать всё что угодно, когда я в ярости. Я становлюсь такой неуправляемой, что могу причинить боль любому человеку и наслаждаться этим. Я боюсь, что когда-нибудь сделаю что-то ужасное, испорчу себе жизнь и заставлю всех меня ненавидеть. Мамочка, помоги мне, сделай что-нибудь, помоги мне!

– Обязательно, дитя моё, обязательно. Не плачь так горько, но запомни этот день и всей душой прими решение, что другого такого дня больше никогда не будет. Джо, дорогая, у всех нас есть свои искушения, некоторые из которых гораздо сильнее твоих, и часто нам не хватает и всей жизни, чтобы преодолеть себя. Ты считаешь, что у тебя самый плохой характер на свете, но у меня ведь такой же.

– У тебя, мама? Но ведь ты никогда не сердишься! – И на мгновение Джо от удивления забыла о жалости к себе.

– Вот уже сорок лет, как я борюсь с собой, и мне удалось лишь научиться держать себя в руках. Я злюсь почти каждый день своей жизни, Джо, но я научилась не показывать этого, и я всё ещё надеюсь научиться не чувствовать этого, хотя такие старания могут занять ещё сорок лет.

Рассудительные слова и кроткое выражение лица, которое она так любила, были для Джо лучшим уроком, чем самое мудрое наставление, самый резкий упрёк. Она сразу же ощутила, что ей сочувствуют и верят, и ей немедля полегчало. Осознание того, что у её матери был такой же недостаток, как и у неё, и она тоже пыталась исправить его, облегчало её страдания и укрепляло её решимость исправиться, хотя пятнадцатилетней девочке казалось, что сорок лет – это довольно долгий период, чтобы только бодрствовать и молиться.

– Мама, вы иногда поджимаете губы и выходите из комнаты, если тётя Марч ругается или когда другие люди вам докучают. Именно в эти моменты вы сердитесь? – спросила Джо, чувствуя себя ближе к матери, чем когда-либо.

– Да, я научилась сдерживать резкие слова, которые готовы сорваться с губ, и, когда я чувствую, что вот-вот сболтну лишнее, я просто ухожу на минуту и немного встряхиваю себя за то, что была такой слабой и злой, – ответила миссис Марч со вздохом и улыбкой, приглаживая и поправляя растрёпанные волосы Джо.

– Как ты научилась сдерживать этот поток слов? Вот что меня беспокоит, ведь грубости вылетают прежде, чем я могу осознать то, о чём говорю, и чем больше я говорю, тем хуже становлюсь, пока не получу удовольствие от того, что задеваю чувства людей и говорю им ужасные вещи. Скажи мне, как тебе это удается, дорогая мамочка.

– Моя добрая матушка помогала мне…

– Как и ты – нам… – прервала её Джо благодарным поцелуем.

– Но я потеряла её, когда была немного старше тебя, и долгие годы мне приходилось бороться с собой в одиночестве, потому что я была слишком горда, чтобы признаться в своей слабости кому-то ещё. Мне пришлось нелегко, Джо, и я пролила немало горьких слёз из-за своих ошибок, так как, несмотря на все свои усилия, мне казалось, что у меня никогда не получится. Потом появился твой отец, и я была так счастлива, что мне стало легко быть доброй. Но мало-помалу, когда у меня родились четверо маленьких дочерей и мы обеднели, я снова столкнулась со старыми неприятностями, ведь я по своей натуре нетерпелива, и мне было очень тяжело видеть, что мои дети в чём-то нуждаются.

– Бедная мама! Что же тогда тебе помогло?

– Твой отец, Джо. Он никогда не теряет терпения, никогда не сомневается и не жалуется, но всегда надеется, трудится и ждёт без уныния, так что при нём стыдно вести себя иначе. Он помогал мне и утешал меня, показывая, что я должна стремиться к тем добродетелям, которые я хотела бы видеть в своих дочерях, ибо я всегда буду для них примером. Было проще стараться ради вас, чем ради себя. Испуганный или удивлённый взгляд одной из вас в ответ на моё резкое слово служил мне самым большим упрёком, а любовь, уважение и доверие моих детей были самой сладкой наградой за мои усилия стать такой женщиной, которой они бы могли подражать.

– О, мама, если я когда-нибудь стану хоть наполовину такой хорошей, как ты, я буду просто счастлива, – воскликнула Джо, сильно растрогавшись.

– Надеюсь, ты станешь намного лучше меня, дорогая, но ты должна следить за своим «закадычным врагом», как называет его отец, иначе это может опечалить, если не испортить тебе всю жизнь. Ты получила предупреждение. Помни об этом и постарайся всем сердцем и душой совладать со своим вспыльчивым нравом, пока он не принёс тебе ещё большие неприятности и сожаления, чем те, что сегодня выпали на твою долю.

– Я постараюсь, мама, я правда постараюсь. Но ты должна помочь мне, позаботиться обо мне и не позволять мне быть вспыльчивой. Я видела, как отец иногда прикладывал палец к губам и смотрел на вас с очень добрым, но серьёзным выражением лица, и вы всегда плотно сжимали губы и уходили. Об этом он напоминал вам тогда? – тихо спросила Джо.

– Да. Я попросила его мне помочь, и он никогда не забывал об этом, предостерегая меня от многих опрометчивых слов этим маленьким жестом и добрым взглядом.

Джо заметила, что глаза матери наполнились слезами, а губы задрожали, и, испугавшись, что сказала лишнее, она с тревогой прошептала:

– Было неправильно наблюдать за вами и говорить об этом? Я не хотела быть грубой, но мне так приятно говорить тебе обо всём, что я думаю, и чувствовать себя в безопасности и совершенно счастливой.

– Моя милая Джо, ты можешь говорить своей матери что угодно, ибо для меня величайшее счастье и гордость чувствовать, что мои девочки доверяют мне и знают, как сильно я их люблю.

– Я подумала, что огорчила тебя.

– Нет, дорогая, но разговор об отце напомнил мне, как сильно я скучаю по нему, скольким я ему обязана и как преданно я должна заботиться о его маленьких дочерях, стараясь, чтобы они были невредимы и чтобы он был ими доволен.

– И всё же ты сказала ему, чтобы он пошёл на войну, мама, и не плакала, когда он уходил, и никогда не жаловалась и не показывала, что тебе нужна помощь, – удивлённо сказала Джо.

– Я отдала стране, которую люблю, всё самое дорогое и сдерживала слёзы, пока он не ушёл. Почему я должна жаловаться, если мы оба просто выполняем свой долг и, несомненно, в конце концов станем от этого счастливее? Если мне кажется, что я не нуждаюсь в помощи, то это потому, что у меня есть друг лучше, чем даже твой отец, который утешит и поддержит меня. Дитя моё, беды и искушения твоей жизни только начинаются, и их может быть много, но ты сможешь преодолеть и пережить их все, если научишься так же чувствовать силу и нежность нашего Небесного Отца, как ты ощущаешь поддержку своего земного отца. Чем больше ты любишь Его и доверяешь Ему, тем меньше ты будешь зависеть от человеческой силы и мудрости. Его любовь и забота неустанны и никогда не изменятся, никогда не смогут быть отняты у вас, но могут стать источником мира, счастья и силы на всю жизнь. Верь в это от всего сердца и обращайся к Богу со всеми своими маленькими заботами, надеждами, грехами и печалями так же свободно и доверчиво, как ты приходишь к своей матери.

В ответ Джо только крепче прижалась к маме, и в наступившей тишине самая искренняя молитва из всех, которые она когда-либо читала, сотворилась в её сердце без слов. Ибо в этот печальный, но счастливый час она познала не только горечь раскаяния и отчаяния, но и сладость самоотречения и самоограничения и, ведомая рукой матери, приблизилась к Другу, который всегда встречает каждого ребёнка с любовью более сильной, чем любовь любого отца, более нежной, чем любовь любой матери.

Эми пошевелилась и вздохнула во сне, и, словно желая немедленно начать исправлять свою ошибку, Джо подняла глаза с выражением, которого никогда ещё не было на её лице.

– Я позволила солнцу сесть прежде, чем пройдёт мой гнев. Я не простила бы её, а сегодня, если бы не Лори, было бы уже слишком поздно! Как я могла быть такой злой? – спросила Джо вполголоса, наклоняясь к сестре и нежно поглаживая её мокрые волосы, рассыпавшиеся по подушке.

Как будто услышав её слова, Эми открыла глаза и протянула руки с улыбкой, которая проникла прямо в душу Джо. Ни одна из них не сказала ни слова, но они крепко обнялись, несмотря на одеяла, и всё было прощено и забыто после одного сердечного поцелуя.

Глава 9

Мэг отправляется на ярмарку тщеславия

– Какое счастье, что эти дети заболели корью именно сейчас, – сказала Мэг однажды апрельским днём, стоя упаковывая свой «выездной» чемодан в своей комнате, в окружении своих сестёр.

– И так мило со стороны Энни Моффат, что она не забыла о своём обещании. Целых две недели веселья будут просто великолепны, – ответила Джо, складывая юбки своими длинными руками, напоминая ветряную мельницу.

– И такая чудесная погода, я так этому рада, – добавила Бет, аккуратно раскладывая ленты для волос и бархотки в свою лучшую шкатулку, одолженную ею сестре ради такого торжественного случая.

– Как бы я хотела хорошо провести время и надеть все эти красивые вещи, – сказала Эми с полным ртом булавок, которыми она искусно наполняла игольницу сестры.

– А мне бы хотелось, чтобы вы все поехали со мной, но так как вы не можете этого сделать, я расскажу вам о своих приключениях, когда вернусь. Я уверена, это самое меньшее, что я могу сделать для вас, так как вы так добры, что одолжили мне свои вещи и помогли собраться, – сказала Мэг, рассматривая свои бедные наряды, казавшиеся сестрам безупречными.

– А что мама дала тебе из своей шкатулки с драгоценностями? – спросила Эми, которая не присутствовала при открытии некоего сундучка из кедрового дерева, в котором миссис Марч хранила остатки былой роскоши, чтобы подарить их своим девочкам, когда придёт время.

– Пару шёлковых чулок, красивый резной веер и чудесный голубой пояс. Я хотела взять фиолетовое шёлковое платье, но у нас нет времени, чтобы перешить его на меня, так что придётся довольствоваться моим старым платьем из тарлатана[27].

– Оно будет хорошо смотреться поверх моей новой нижней муслиновой юбки, а пояс замечательно его украсит. Жаль, что я разбила свой коралловый браслет, я бы тебе его дала, – сказала Джо, которая любила дарить и давать взаймы свои вещи, но те обычно были слишком ветхими, чтобы кому-то пригодиться.

– В сундучке с драгоценностями есть чудесная старинная жемчужина, но мама сказала, что живые цветы – самое красивое украшение для юной девушки, а Лори пообещал прислать мне из их оранжереи любые цветы, которые я захочу, – ответила Мэг. – Дайте-ка подумать, вот мой новый серый прогулочный костюм, только загни перо на шляпе, Бет, потом поплиновое платье – его можно надеть в воскресенье и на небольшую вечеринку, оно выглядит тяжеловатым для весны, не так ли? Как хорошо было бы взять фиолетовое шёлковое платье. О боже!

– Ничего, у тебя есть тарлатановое для большого бала, и в белом ты всегда похожа на ангела, – сказала Эми, размышляя об этом небольшом запасе нарядов, радовавшем её душу.

– Вырез у него не слишком глубокий, и оно недостаточно длинное, чтобы стелиться по полу, но сойдёт и это. Моё голубое домашнее платье так хорошо выглядит, после того как его перелицевали и заново отделали, и я чувствую себя в нём так, будто на мне новое платье. Моя шёлковая накидка выглядит старомодно, а шляпка совсем не такая, как у Салли. Мне не хотелось ничего говорить, но я была удручена, что у меня такой зонтик. Я сказала маме купить мне чёрный с белой ручкой, но она забыла и купила зелёный с желтоватой ручкой. Он крепкий и аккуратно сделан, так что я не должна жаловаться, но я знаю, что буду стыдиться того, как он будет выглядеть на фоне шёлкового зонтика Эми с золотистым наконечником, – вздохнула Мэг, с большим неодобрением рассматривая свой маленький зонтик.

– Поменяй его, – посоветовала Джо.

– Это было бы очень глупо, и я не стану обижать маму, которая так старалась, покупая мне эти вещи. Это моё глупое мнение, и я не собираюсь ему поддаваться. Шёлковые чулки и две пары новых перчаток – вот моё утешение. Ты была так любезна, что одолжила мне свои перчатки, Джо. Я чувствую себя такой богатой и в некотором роде элегантной с двумя парами новых перчаток для балов и вычищенной парой старых на каждый день. – И Мэг бросила взгляд на свою коробку для перчаток, что её ободрило.

– У Энни Моффат на ночных чепчиках голубые и розовые бантики. Не могла бы ты пришить несколько лент на мой? – спросила она, когда Бет принесла стопку белоснежного белья из муслина, только что выглаженного Ханной.

– Нет, я бы не стала этого делать, потому что шикарные чепчики не подойдут к твоим простым ночным рубашкам без всякой отделки. Бедным людям не пристало так наряжаться, – решительно сказала Джо.

– Интересно, буду ли я когда-нибудь счастливой обладательницей настоящих кружев и бантов на своей одежде?

– На днях ты сказала, что была бы совершенно счастлива, если бы только могла пойти к Энни Моффат, – заметила Бет своим спокойным тоном.

– Да, я так говорила! Что ж, я счастлива и не буду недовольно ворчать, но мне кажется, что чем больше получаешь, тем больше хочешь, не так ли? Ну вот, всё готово и уложено, кроме моего бального платья, которое я лучше дам упаковать маме, – сказала Мэг, повеселев, переведя взгляд с наполовину заполненного чемодана на много раз отглаженное и заштопанное белое платье из тарлатана, которое она с важным видом называла своим «бальным платьем».

На следующий день всё было в порядке, и Мэг с шиком отбыла на две недели, полные новизны и развлечений. Миссис Марч согласилась на этот визит без большой охоты, опасаясь, что Маргарет вернётся ещё более недовольной, чем перед отъездом. Но она так упрашивала, и Салли обещала позаботиться о ней, и небольшое развлечение показалось таким восхитительным после утомительных зимних трудов, что мать уступила уговорам, и её дочь впервые отправилась навстречу светской жизни.

Моффаты ни в чём не отставали от моды, и простодушная Мэг поначалу была несколько обескуражена великолепием дома и элегантностью его обитателей. Но они были добрыми людьми, несмотря на ту праздную жизнь, которую вели, и вскоре помогли своей гостье освоиться в их доме. Возможно, Мэг почувствовала, сама не понимая почему, что они не были особенно образованными или умными людьми и что вся их позолота не могла полностью скрыть обычного материала, из которого они были сделаны. Конечно, приятно было изысканно питаться, ездить в прекрасном экипаже, каждый день надевать своё лучшее платье и ничего, кроме этого, не делать, только наслаждаться жизнью. Это её вполне устраивало, и вскоре она начала подражать манерам и разговорам окружающих, напускать на себя надменный вид и вести себя жеманно, употреблять французские фразы, завивать волосы, зауживать платья в талии и обсуждать моду так старательно, как только могла. Чем больше она смотрела на красивые вещи Энни Моффат, тем больше завидовала ей и мечтала стать богатой. Родной дом, когда она о нём вспоминала, теперь казался ей облезлым и унылым, работа казалась тяжелее, чем когда-либо, и она чувствовала себя очень бедной и ущербной девушкой, несмотря на свои новые перчатки и шёлковые чулки.

Впрочем, у неё было не так уж много времени на то, чтобы жаловаться, так как три юные девушки всё время усердно занимались «весёлым времяпрепровождением». Целыми днями они ходили по магазинам, гуляли, катались верхом и наносили визиты, посещали театры и оперы или весело проводили вечера дома, потому что у Энни было много друзей, и она знала, как их развлечь. Её старшие сёстры были очень красивыми юными леди, и одна из них была помолвлена, что, по мнению Мэг, было чрезвычайно интересно и романтично. Мистер Моффат был полным, весёлым пожилым джентльменом и знал её отца, а миссис Моффат – толстой, весёлой пожилой дамой, любившей Мэг так же сильно, как и собственную дочь. Все баловали её, и Маргаритка, как они её стали называть, была на пути к тому, чтобы окончательно потерять голову.

Когда настало время для небольшой вечеринки, она обнаружила, что её поплиновое платье совсем не годится, потому что другие девушки надели лёгкие платья и выглядели очень изящно. Тогда из сундука было извлечено кисейное платье, выглядевшее ещё более старым, растянутым и потрёпанным, чем когда-либо, рядом с новеньким, хрустящим платьем Салли. Мэг заметила, как девочки посмотрели на её платье, а потом переглянулись, и её щёки запылали, потому что при всей своей мягкости она была очень горда. Никто не сказал ни слова, но Салли предложила ей сделать причёску, а Энни – повязать пояс, а Белль, помолвленная сестра, похвалила её белые руки. Но в их доброте Мэг увидела лишь жалость к своей бедности, и на душе у неё стало очень тяжело, когда она стояла одна в стороне, пока другие смеялись, болтали и порхали, как прозрачные бабочки. Тяжёлое, горькое чувство Мэг усилилось, когда горничная принесла коробку с цветами. Прежде чем она успела всё объяснить, Энни сняла крышку с коробки, и все стали восклицать, глядя на прекрасные розы, вереск и папоротник внутри.

– Это, конечно, для Белль, Джордж всегда присылает ей цветы, но эти просто восхитительны, – воскликнула Энни, шумно вдыхая аромат.

– Это для мисс Марч, как сказал посыльный. А вот и записка, – вставила горничная, протягивая её Мэг.

– Как интересно! От кого же они? А мы и не знали, что у тебя есть поклонник, – воскликнули девочки, порхая вокруг Мэг и сгорая от любопытства и удивления.

– Это записка от мамы, а цветы – от Лори, – просто ответила Мэг, всё же очень довольная, что он не забыл о ней.

– О да, конечно! – сказала Энни с шутливым выражением лица, когда Мэг сунула записку в карман, как своего рода талисман от зависти, тщеславия и ложной гордости, потому что несколько ласковых материнских слов пошли ей на пользу, а цветы порадовали её своей красотой.

Снова почувствовав себя почти счастливой, она отложила несколько папоротников и роз для себя, а из остальных цветов ловко сделала изящные букеты для корсажей, волос и юбок своих подруг, преподнося их так мило, что Клара, старшая сестра, сказала ей, что она «самая милая крошка, которую она когда-либо встречала», и все выглядели совершенно очарованными её небольшим знаком внимания. Каким-то образом этот добрый поступок покончил с её унынием, и, когда все остальные отправились показываться миссис Моффат, она увидела в зеркале счастливое, ясноглазое лицо, прикладывая папоротники к своим волнистым волосам и прикалывая розы к платью, которое теперь не казалось ей таким уж поношенным.

В тот вечер ей было очень весело, потому что она танцевала сколько душе угодно. Все были очень добры к ней, и она получила три комплимента. Энни попросила её спеть, и кто-то сказал, что у неё удивительно красивый голос. Майор Линкольн спросил, кто такая «эта новенькая девочка с прекрасными глазами», а мистер Моффат настоял на том, чтобы потанцевать с ней, потому что она «не канителится, есть в ней какая-то живость», как он изящно выразился. Так что в целом она прекрасно провела время, пока не услышала обрывок разговора, который чрезвычайно её встревожил. Она сидела в оранжерее, ожидая, когда её кавалер принесёт мороженое, как вдруг услышала голос, спрашивающий по другую сторону цветочной стены:

– Сколько ему лет?

– Шестнадцать или семнадцать, я думаю, – ответил другой голос.

– Одной из этих девочек очень бы повезло, не так ли? Салли говорит, что теперь они очень близки, и старик просто души в них не чает.

– Миссис М., я полагаю, уже всё спланировала и умело пользуется обстоятельствами. Сама девушка, очевидно, ещё даже не думает об этом, – сказала миссис Моффат.

– Она рассказала эту выдумку о своей маме, как будто всё знала заранее, и так мило покраснела, когда принесли цветы. Бедняжка! Она была бы просто прелесть, если бы только одевалась со вкусом. Как ты думаешь, она обидится, если предложить ей платье на бал в четверг? – спросил другой голос.

– Девица она гордая, но я не думаю, что она будет против, потому что старомодное кисейное платье – это всё, что у неё есть. Она может порвать его сегодня вечером, и это будет хорошим предлогом для того, чтобы предложить ей достойную замену.

Тут появился кавалер Мэг и обнаружил, что она сильно покраснела и была несколько взволнована. Она была горда, и именно в этот момент её гордость была уместна, потому что она помогла ей скрыть своё унижение, гнев и отвращение к тому, что она только что услышала. Потому что, хотя она и была невинной и ничего не подозревала, она не могла не понять смысла сплетен своих подруг. Она старалась забыть об этом, но не могла и всё повторяла про себя: «Миссис М. уже всё спланировала», «эта выдумка насчёт её мамы» и «безвкусное кисейное платье», пока не почувствовала, что готова разрыдаться и помчаться домой, чтобы рассказать там о своих бедах и попросить совета. Поскольку это было невозможно, она, будучи довольно взволнованной, изо всех сил старалась казаться весёлой и преуспела в этом так, что никому и в голову не пришло, чего ей это стоило. Когда всё закончилось, она очень обрадовалась и притихла, лёжа в постели, где она всё долго обдумывала, удивлялась и кипела от негодования, пока у неё не заболела голова и несколько скатившихся из глаз слезинок не остудили горячие щёки. Эти глупые, но сказанные из лучших побуждений слова открыли для Мэг новый мир и нарушили покой её прежнего мира, в котором она до сих пор жила счастливо, как ребёнок. Её невинная дружба с Лори была отравлена глупыми речами, которые она подслушала. Её вера в мать была немного поколеблена суетными планами, приписываемыми ей миссис Моффат, которая судила о других по себе, а разумное решение довольствоваться простым гардеробом, который вполне приличествовал дочери бедняка, было поколеблено ненужной жалостью девушек, считавших поношенное платье одним из величайших бедствий на земле.

Бедняжка Мэг провела беспокойную ночь и встала с тяжёлыми веками, несчастная, наполовину обиженная на своих подруг, наполовину стыдясь самой себя за то, что не высказалась откровенно и сразу не исправила ситуацию. В то утро все бездельничали, и только к полудню у девушек нашлось достаточно сил хотя бы для того, чтобы взяться за вышивание. Что-то в поведении её подруг сразу же поразило Мэг. Ей показалось, что теперь они проявляли к ней большее уважение, нежеле прежде, испытывали пристальный интерес к тому, что она говорила, и смотрели на неё глазами, в которых явно читалось любопытство. Всё это удивляло и льстило ей, хотя она не до конца всё понимала, и тут мисс Белль оторвалась от своего письма и сказала с сентиментальным видом:

– Маргаритка, дорогая, я послала приглашение твоему другу, мистеру Лоуренсу, на вечеринку в четверг. Мы хотели бы познакомиться с ним поближе, и это будет подходящим способом выразить тебе наше уважение.

Мэг покраснела, но озорная фантазия подразнить девушек заставила её скромно ответить:

– Вы очень добры, но я боюсь, что он не придёт.

– Почему не придёт, дорогая? – спросила мисс Белль.

– Он слишком стар.

– Дитя моё, что ты имеешь в виду? Сколько же ему лет, позволь узнать? – воскликнула мисс Клара.

– Кажется, около семидесяти, – ответила Мэг, считая стежки, чтобы скрыть веселье в глазах.

– Ах ты, лукавое создание! Мы, конечно, имели в виду молодого человека, – со смехом воскликнула мисс Белль.

– Но там нет молодых людей. Лори всего лишь маленький мальчик. – И Мэг рассмеялась, заметив странный взгляд, которым обменялись сёстры, когда она так охарактеризовала своего предполагаемого поклонника.

– Он примерно твоего возраста, – сказала Нэн.

– По возрасту он ближе к моей сестре Джо, а мне в августе исполнится семнадцать, – отозвалась Мэг, вскинув голову.

– Было очень мило с его стороны послать тебе цветы, не правда ли? – сказала Энни с видом всезнайки.

– Да, он часто присылает всем нам букеты, ведь у них растёт много цветов, а мы их очень любим. Моя мама и пожилой мистер Лоуренс – большие друзья, естественно, что мы, дети, играем друг с другом. – Мэг надеялась, что больше они не будут это обсуждать.

– Очевидно, наша Маргаритка ещё не распустилась, – кивнув, сказала мисс Клара Белль.

– Сама святая простота, – ответила мисс Белль, пожав плечами.

– Я собираюсь поехать купить кое-какие вещицы для моих девочек. Вам что-нибудь нужно, юные леди? – спросила миссис Моффат, неуклюже вваливаясь в комнату, как слон в шелках и кружевах.

– Нет, ничего, спасибо, мэм, – ответила Салли. – В четверг привезут моё новое розовое шёлковое платье, и мне ничего больше не нужно.

– И мне ничего… – начала было Мэг, но осеклась, потому что ей пришло в голову, что ей действительно нужны были какие-то вещи, но она не сможет их получить.

– А что ты наденешь? – спросила Салли.

– Всё то же старое белое платье, если я смогу зашить его так, чтобы не было заметно, как ужасно оно порвалось прошлым вечером, – сказала Мэг, стараясь говорить непринуждённо, но чувствуя себя очень неловко.

– Почему бы тебе не послать домой за другим платьем? – спросила Салли, которая была не слишком наблюдательной молодой леди.

– У меня нет других платьев. – Мэг стоило немалых усилий сказать это, но Салли ничего не заметила и воскликнула, дружелюбно удивившись:

– Нет других? Как забавно… – Она не закончила свою речь, потому что Белль покачала головой и ласково сказала:

– Ничего забавного. Какой смысл иметь много платьев, если она не выезжает? Нет никакой необходимости посылать домой за платьем, Маргаритка, даже если бы у тебя была их дюжина, потому что я приберегла чудесное голубое шёлковое платье, которое мне уже не впору, и ты наденешь его, чтобы доставить мне удовольствие, не так ли, дорогая?

– Вы очень добры, но я не против того, чтобы надеть своё старое платье, если не возражаете, оно вполне подходит для такой девушки, как я, – сказала Мэг.

– Ну позволь мне порадовать себя, нарядив тебя со вкусом. Я обожаю это делать, и ты стала бы настоящей юной красавицей, нужно только добавить пару небольших штрихов. Никто тебя не увидит, пока мы не закончим, а потом мы ворвёмся на бал, как Золушка и её крестная, – убедительным тоном сказала Белль.

Мэг не смогла отказаться от столь любезно сделанного предложения, потому что желание посмотреть, станет ли она «юной красавицей» после добавления к её облику нескольких «штрихов», заставило её согласиться, отринув все прежние сомнения насчет семьи Моффатов.

В четверг вечером Белль заперлась со своей служанкой в комнате, и они вдвоём стали превращать Мэг в прекрасную леди. Они уложили и завили ей волосы, нанесли ей на шею и руки какую-то душистую пудру, накрасили коралловым бальзамом губы, чтобы они стали краснее. Гортензия добавила бы ещё «капельку румян», если бы Мэг не запротестовала. Они затянули её в небесно-голубое платье, которое было так тесно, что она едва могла в нём вздохнуть, а вырез был так глубок, что скромная Мэг покраснела, увидев себя в зеркале. Также был добавлен набор филигранных серебряных украшений, браслеты, ожерелье, брошь и даже серьги – Гортензия привязала их к ушам Мэг розовыми шёлковыми ленточками, которых не было видно. Кисть бутонов чайной розы на груди и рюш примирили Мэг с видом своих прелестных белых плеч, а пара шёлковых сапожек на высоких каблуках удовлетворила последнее желание её сердца. Кружевной платочек, веер из перьев и букет в наплечнике завершили её наряд, и мисс Белль оглядела её с удовлетворением маленькой девочки, только что переодевшей куклу.

– Мадемуазель charmante, tres jolie[28], не так ли? – воскликнула Гортензия, всплеснув руками в показном восторге.

– Пойдём покажемся, – сказала мисс Белль, направляясь в комнату, где их ждали остальные девушки.

Когда Мэг с развевающимися кудряшками и бьющимся сердцем шла следом, шурша длинными юбками и позвякивая серьгами, ей казалось, что веселье наконец-то началось, ибо зеркало ясно показало ей, что она «юная красавица». Её подруги с энтузиазмом повторили этот приятный комплимент, и несколько минут она стояла, как галка из басни[29], в восторге от своих взятых взаймы перьев, в то время как остальные болтали, как стая сорок.

– Пока я буду переодеваться, научи её, Нэн, как обращаться с юбкой и французскими каблуками, а то она может споткнуться. Клара, возьми свою серебряную бабочку и заколи вон тот длинный локон слева. И пусть никто из вас не притрагивается к этому прелестному творению моих рук, – сказала Белль и поспешила удалиться, явно довольная своим успехом.

– Ты совсем непохожа на себя, но очень мила. Мне с тобой не сравниться, ведь у Белль прекрасный вкус, а ты, уверяю тебя, просто настоящая француженка. Пусть цветы свободно свисают, не будь с ними так осторожна и смотри не споткнись, – ответила Салли, стараясь не замечать того, что Мэг куда красивей, чем она.

Хорошенько запомнив предостережения Салли, Маргарет благополучно спустилась по лестнице и вплыла в гостиную, где собрались Моффаты и несколько ранних гостей. Она очень скоро обнаружила, что в изысканной одежде есть некое очарование, привлекающее определенный тип людей и способное обеспечить их уважение. Несколько юных леди, прежде не обращавшие на неё внимания, вдруг стали с ней очень ласковы. Несколько юных джентльменов, которые только смотрели на неё на предыдущей вечеринке, теперь не только смотрели, но и просили, чтобы их ей представили, и говорили ей всякие приятные глупости, а несколько пожилых дам, сидевших на диванах и критиковавших остальных, с интересом спрашивали, кто она. Она услышала, как миссис Моффат ответила одной из них:

– Дейзи Марч… отец – полковник… одна из наших первых семей, но, знаете ли, превратности судьбы; близкие друзья Лоуренсов; милое создание, уверяю вас; мой Нед просто без ума от неё.

– Боже мой! – воскликнула старая леди, надевая очки, чтобы получше рассмотреть Мэг, которая старалась сделать вид, что не слышит, и была весьма шокирована выдумками миссис Моффат. «Это странное чувство» не проходило, но она представляла себе, как играет новую роль прекрасной дамы, и поэтому чувствовала себя довольно сносно, хотя от тесного платья у неё болели бока, шлейф всё время путался под ногами, и она постоянно боялась, что уронит серьги и те потеряются или сломаются. Обмахиваясь веером и смеясь над невнятными шутками молодого джентльмена, пытавшегося выглядеть остроумным, она вдруг смолкла и смутилась, увидев Лори. Он смотрел на неё с нескрываемым удивлением и, как ей казалось, неодобрением – хоть он и улыбнулся, поклонившись ей, что-то в его честных глазах заставило её покраснеть и пожалеть, что она всё-таки не надела своё старое платье. Она смутилась еще сильнее, увидев, как Белль толкнула Энни локтем, и обе перевели взгляд с неё на Лори, который, как она с радостью отметила, выглядел совсем по-мальчишески застенчивым.

«Глупые создания, зачем они внушили мне эти мысли. Я не буду обращать на них внимания и не позволю им как-то повлиять на меня», – подумала Мэг и, шелестя платьем, прошла через комнату, чтобы пожать руку другу.

– Я так рада, что ты пришёл, я боялась, что ты не появишься, – сказала она с самым взрослым выражением лица.

– Джо хотела, чтобы я пришёл сюда и рассказал ей потом, как ты выглядела, – ответил Лори, не поднимая на неё глаз, хотя и слегка улыбнулся её покровительственному тону.

– Что же ты ей скажешь? – спросила Мэг, сгорая от любопытства узнать его мнение о ней, но впервые почувствовав себя с ним неловко.

– Я скажу, что не узнал тебя, потому что ты выглядишь такой взрослой и непохожей на себя, что я тебя очень боюсь, – сказал он, теребя пуговицу на своей перчатке.

– Как это нелепо с твоей стороны! Девушки нарядили меня забавы ради, и мне это даже нравится. Разве Джо не оторопела бы от удивления, если бы увидела меня сейчас? – спросила Мэг, пытаясь заставить его сказать, считает ли он, что она стала выглядеть лучше или нет.

– Думаю, да, – серьёзно ответил Лори.

– Я тебе совсем не нравлюсь? – спросила Мэг.

– Нет, не нравишься, – последовал прямолинейный ответ.

– Почему? – встревоженно спросила она.

Он взглянул на её завитую голову, обнажённые плечи и замысловато украшенное платье с выражением, которое смутило её больше, чем его ответ, в котором не было ни капли обычной для него вежливости.

– Я не люблю пижонство.

Это было уже чересчур для парня моложе её, и Мэг ушла, рассерженно бросив:

– Ты самый грубый мальчишка, которого я когда-либо знала.

Чувствуя себя очень раздражённой, она подошла и тихо встала у окна, чтобы охладить свои щёки, потому что тесное платье придало им неприятно яркий румянец. Мимо проходил майор Линкольн, и через минуту она услышала, как он говорит своей матери:

– Они дурачат эту маленькую девочку. Я хотел, чтобы вы на неё посмотрели, но они её совсем испортили. Сегодня она выглядит совсем как кукла.

– О боже! – вздохнула Мэг. – Жаль, что я не повела себя благоразумно, надев свои собственные вещи, тогда бы я не вызывала отвращения у других людей и не чувствовала себя так неловко и мне не было бы теперь стыдно за себя.

Она прислонилась лбом к прохладному стеклу и стояла, наполовину скрытая занавесками, не обращая внимания на то, что начался её любимый вальс, но тут кто-то коснулся её руки, и, обернувшись, она увидела Лори, который со словами раскаяния чрезвычайно вежливо поклонился ей и предложил свою руку.

– Пожалуйста, прости мне мою грубость и потанцуй со мной.

– Боюсь, тебе это не доставит удовольствия, – сказала Мэг, стараясь выглядеть оскорблённой, но у неё ничего не вышло.

– Отнюдь нет, я умираю от желания потанцевать. Идём, я буду вести себя прилично. Мне не нравится твоё платье, но, по-моему, сама ты просто великолепна. – И он всплеснул руками, как будто слова не могли выразить его восхищения.

Мэг улыбнулась, смягчилась и прошептала, пока они стояли в ожидании момента, чтобы вступить:

– Смотри не споткнись о мою юбку. Это просто какое-то наказание, я была такой дурой, что надела её.

– Заколи её себе вокруг шеи, тогда она тебе больше пригодится, – сказал Лори, глядя на маленькие голубые сапожки, которые он явно оценил по достоинству. Они танцевали быстро и грациозно, потому что до этого много практиковались дома, двигались слаженно, и приятно было смотреть на то, как весело кружится эта жизнерадостная молодая пара, чья дружба лишь стала крепче после их небольшой размолвки.

– Лори, я хочу, чтобы ты сделал мне одно одолжение, – сказала Мэг своему кавалеру, обмахивающему её веером, когда у неё перехватило дыхание, что произошло очень скоро, хотя она и не созналась почему.

– Конечно! – с готовностью воскликнул Лори.

– Пожалуйста, не говори никому дома о моём сегодняшнем платье. Они не поймут этой шутки, и это расстроит маму.

– Тогда зачем ты так нарядилась? – Глаза Лори были так ясны, что Мэг поспешно добавила:

– Я сама им всё расскажу и «исповедуюсь» маме в том, какой глупой я была. Но я предпочла бы сделать это сама. Так что не рассказывай, ладно?

– Даю слово, что не буду, только что мне ответить, если меня спросят?

– Просто скажи им, что я неплохо выглядела и хорошо проводила время.

– Первое я скажу искренне, от всего сердца, но как насчёт второго? Ты не выглядишь так, будто хорошо проводишь время, не правда ли? – И Лори посмотрел на неё с таким выражением лица, что она ответила шёпотом:

– Нет, только не сейчас. Не думай, что я отвратительна. Я всего лишь хотела немного развлечься, но, как оказалось, такие развлечения того не стоят, и я уже устала от них.

– А вот и Нед Моффат. Что ему надо? – спросил Лори, нахмурив свои чёрные брови, как будто не считал молодого хозяина приятным дополнением бала.

– Он записался на три танца, и я думаю, он хочет их получить. Как скучно! – сказала Мэг, напустив на себя томный вид, что очень позабавило Лори.

Он не разговаривал с ней до самого ужина, пока не увидел, как она пьёт шампанское с Недом и его другом Фишером, которые вели себя «как пара дураков», как сказал себе Лори, чувствуя братское право присматривать за сёстрами Марч и заступаться за них всякий раз, когда им требовался защитник.

– Завтра у тебя будет раскалываться голова, если выпьешь лишнего. Я бы не стал этого делать, Мэг, твоей маме это не понравится, ты же знаешь, – прошептал он, наклоняясь над её стулом, когда Нед отвернулся, чтобы снова наполнить её бокал, а Фишер наклонился, чтобы поднять её упавший веер.

– Сегодня я не Мэг, а «кукла», которая совершает всякие безумства. Завтра я отброшу своё «пижонство» и снова буду отчаянно хорошей, – ответила она с жеманным смешком.

– Жаль, что завтра ещё не наступило, – пробормотал Лори, уходя, недовольный тем, как она переменилась.

Мэг танцевала и флиртовала, болтала и хихикала, как и другие девушки. После ужина она попыталась говорить по-немецки с немыслимыми ошибками, чуть не опрокинула своего кавалера длинной юбкой и так резвилась, что это шокировало Лори, который смотрел на неё и подумывал прочесть ей нотацию. Но у него не было возможности ей что-либо сказать, потому что весь вечер Мэг держалась подальше от него, пока он не подошёл пожелать ей спокойной ночи.

– Помни о своём обещании! – сказала она, с трудом пытаясь улыбаться, потому что у неё уже начинала болеть голова.

– Буду нем как могила, – уходя, ответил Лори с мелодраматическим жестом.

Эта небольшая пантомима возбудила любопытство Энни, но Мэг слишком устала для сплетен и отправилась спать, чувствуя себя так, словно побывала на маскараде и не получила ожидаемого удовольствия. Весь следующий день она плохо себя чувствовала и в субботу вернулась домой, совершенно измученная двумя неделями веселья и поняв, что «жизнь в окружении роскоши» слишком затянулась.

– Мне кажется, действительно приятно побыть в тишине, а не вести себя всё время чинно, как на людях. Дома хорошо, хоть здесь и нет такой роскоши, – сказала Мэг, оглядываясь вокруг с умиротворённым выражением лица, сидя воскресным вечером с матерью и Джо.

– Я рада это слышать, дорогая, потому что я боялась, что дом покажется тебе скучным и бедным после тех изысканных покоев, – ответила мать, бросив на неё в тот день не один тревожный взгляд, ибо материнские глаза быстро замечают любые изменения в лицах детей.

Мэг весело рассказывала о своих приключениях, снова и снова повторяя, как чудесно она провела время, но что-то всё ещё тяготило её, и когда младшие девочки ушли спать, она сидела с обеспокоенным видом, задумчиво глядя на огонь и почти ничего не говоря. Когда часы пробили девять и Джо собралась идти спать, Мэг вдруг встала со стула и, сев на табурет Бет, положила локти на колени матери и храбро сказала:

– Мамочка, я хочу «исповедоваться».

– Я так и думала. В чём дело, дорогая?

– Мне уйти? – осторожно спросила Джо.

– Конечно, нет. Разве я не всё тебе всегда рассказываю? Мне было стыдно говорить об этом при младших сёстрах, но я хочу, чтобы вы знали обо всех тех ужасных вещах, которые я совершила у Моффатов.

– Мы готовы, – сказала миссис Марч, улыбаясь, но выглядя немного встревоженной.

– Я говорила вам, что они меня нарядили, но не сказала, что они меня ещё и напудрили, затянули в корсет, завили и сделали меня похожей на модницу. Лори посчитал, что я вела себя неподобающе. Я знаю, что так оно и было, хотя он этого не сказал, и один человек назвал меня «куклой». Я понимала, что это глупо, но они льстили мне и говорили, что я красавица и много всякой ерунды, поэтому я позволила им сделать из себя дурочку.

– И это всё? – спросила Джо, в то время как миссис Марч молча смотрела на потупившееся лицо своей симпатичной дочери и не находила в себе сил винить её за эти маленькие шалости.

– Нет, я пила шампанское, резвилась, пыталась флиртовать и вообще вела себя отвратительно, – сказала Мэг, терзаясь угрызениями совести.

– Мне кажется, это не всё. – И миссис Марч погладила её нежную щёку, вдруг покрасневшую, когда Мэг медленно ответила:

– Да. Это очень глупо, но я хочу об этом рассказать, потому что мне не нравится, что люди говорят и думают такие вещи о нас с Лори.

Потом она пересказала разные обрывки сплетен, которые слышала у Моффатов, и, пока она говорила, Джо заметила, как её мать плотно сжала губы, словно ей было неприятно, что такие мысли пришли в голову невинной Мэг.

– Ну, это самая большая чушь, которую я когда-либо слышала, – возмущенно воскликнула Джо. – Почему ты не выбежала и не сказала им об этом прямо на месте?

– Я не могла, мне было так неловко. Сначала я не могла этого не слушать, а потом я очень разозлилась и мне стало так стыдно, что я даже не подумала, что должна была уйти.

– Подожди, вот встречу Энни Моффат, и я покажу тебе, как решать такие нелепые вопросы. Что за чушь – строить «планы» и благоволить к Лори, только потому, что он богат и может жениться на нас в будущем! Разве он не рассмеётся, когда я расскажу ему, какие глупости говорят о нас, бедных девушках? – И Джо рассмеялась, словно, поразмыслив, решила, что это хорошая шутка.

– Если ты расскажешь Лори, я никогда тебе этого не прощу! Она ведь не должна этого делать, правда, мама?

– Нет, никогда не повторяй эти глупые сплетни и забудь об этом как можно скорее, – серьёзно сказала миссис Марч. – Я поступила очень неразумно, отпустив тебя к людям, которых я так плохо знаю, добрым, полагаю, но суетным, невоспитанным и полным этих пошлых предрассудков о молодёжи. Я сожалею больше, чем могу выразить, о том вреде, который мог причинить тебе этот визит, Мэг.

– Не нужно извиняться, я не стану страдать из-за этого. Я забуду всё плохое и буду помнить только хорошее, потому что мне многое понравилось, и я очень благодарна вам за то, что вы меня отпустили. Я не буду лить слёзы или досадовать, мама. Я знаю, что я глупая девчонка, и я останусь с тобой, пока не буду в состоянии позаботиться о себе. Но так приятно, когда тебя хвалят и восхищаются тобой, и я не могу не признать, что мне это нравится, – сказала Мэг, слегка стыдясь своего признания.

– Это совершенно естественно и вполне безобидно, если только желание нравиться не превращается в одержимость и не заставляет человека совершать глупые или неблагочестивые поступки. Научись воспринимать и ценить похвалу, которая стоит того, чтобы её получить, и вызывать восхищение прекрасных людей, будучи не только красивой, но и скромной, Мэг.

Маргарет немного посидела в раздумьях, а Джо стояла, заложив руки за спину, и выглядела одновременно заинтересованной и немного озадаченной, потому что ей было в новинку видеть, как Мэг краснеет и говорит о восхищении, поклонниках и тому подобном. И Джо чувствовала, что за эти две недели её сестра удивительно выросла и уходит от неё в тот мир, куда она не могла за ней последовать.

– Мама, так у вас есть планы, как выразилась миссис Моффат? – сконфуженно спросила Мэг.

– Да, моя дорогая, у меня их очень много, как и у всех матерей, но я подозреваю, что мои планы несколько отличаются от предположений миссис Моффат. Я расскажу тебе кое-что о них, ибо настало время, когда одно слово может настроить твой романтический ум и душу на очень серьёзный лад. Ты молода, Мэг, но не настолько, чтобы не понять меня, а материнские уста предназначены для того, чтобы говорить о таких вещах с такой девушкой, как ты. Джо, твоя очередь, возможно, тоже придёт со временем, так что послушай и ты о моих «планах» и помоги мне их осуществить, если они хороши.

Джо подошла и села на подлокотник кресла, выглядя так, будто она решила, что они собираются поучаствовать в каком-то очень торжественном событии. Держа каждую из них за руку и задумчиво глядя на два юных лица, миссис Марч сказала серьёзно, но оживлённо:

– Я хочу, чтобы мои дочери были красивыми, образованными и добрыми девушками. Чтобы ими восхищались, любили их и уважали. Чтобы они прожили счастливую юность, мудро вступили в хороший брак и вели полезную, приятную жизнь с небольшими заботами и печалями, которые Бог сочтёт нужным им послать. Быть любимой и избранной хорошим мужчиной – это самое лучшее и приятное, что может случиться с женщиной, и я искренне надеюсь, что мои девочки получат этот прекрасный опыт. Думать об этом вполне естественно, Мэг, надеяться и ждать этого – правильно, и нужно мудро готовиться к этому, чтобы, когда придёт счастливое время, ты почувствовала себя готовой к обязанностям жены и достойной радостей. Мои дорогие девочки, я честолюбива по отношению к вам, но не для того, чтобы вы безрассудно врывались в мир, выходили замуж за богатых людей только потому, что они богаты, или имели великолепные дома, которые не являются домами в истинном смысле слова, так как в них не хватает любви. Деньги – нужная и ценная вещь, а при разумном использовании – благородная, но я никогда не захочу, чтобы вы считали, что это главная или единственная награда, к которой нужно стремиться. Я предпочла бы видеть вас жёнами бедняков, если бы вы при этом были счастливы, любимы, довольны, а не королевами на тронах, лишёнными самоуважения и покоя.

– Бедные девушки не имеют никаких шансов, говорит Белль, если только они не постараются как-то выделиться, – вздохнула Мэг.

– Тогда мы останемся старыми девами, – решительно заявила Джо.

– Право, Джо, лучше быть счастливыми старыми девами, чем несчастными жёнами или незамужними девушками, которые носятся в поисках мужей, – решительно заявила миссис Марч. – Не беспокойся, Мэг, бедность редко пугает искреннего поклонника. Некоторые из лучших и самых уважаемых женщин из тех, которых я знаю, были бедными девушками, но настолько достойными любви, что было просто немыслимо, чтобы они остались старыми девами. Всё это дело времени. Сделайте счастливым этот дом, чтобы подготовиться к жизни в своих собственных домах, если вам их предоставят, и довольны родным домом, если другого дома у вас не будет. Запомните одну вещь, девочки. Ваша мама всегда готова быть для вас наперсницей, папа – вашим другом, и мы оба надеемся и верим, что наши дочери, замужние или одинокие, станут гордостью и утешением нашей жизни.

– Обязательно, мама, обязательно! – воскликнули обе от всего сердца, когда мисс Марч пожелала им спокойной ночи.

Глава 10

«П.К.» и «П.О.»

С наступлением весны в обиход вошли новые развлечения, а ставшие длиннее дни предоставили девушкам не один лишний послеполуденный час для работы и всевозможных игр. Нужно было привести в порядок сад, и у каждой сестры была четверть небольшого участка, где они могли делать всё, что им заблагорассудится. Ханна обычно говорила: «Я бы узнала, кому какой садик принадлежит, даже если бы они в Китае были», – и она действительно могла это сделать, потому что вкусы девочек отличались так же сильно, как и их характеры. На участке Мэг росли розы, гелиотроп, мирт и маленькое апельсиновое деревце. Клумба Джо никогда не была одинаковой два сезона подряд, потому что она всегда старалась экспериментировать. В этом году здесь должна была быть плантация подсолнухов, чтобы семена этого стремящегося к небу растения с весёлой клумбы Джо могли послужить пищей курочке-пеструшке и её семейству цыплят. У Бет в саду росли старомодные ароматные цветы: душистый горошек и резеда, шпорник, гвоздика, анютины глазки и кустарниковая полынь, звездчатка для птиц и кошачья мята для кошек. У Эми была довольно тесная и полная уховёрток, но очень красивая на вид беседка, где повсюду свисали изящные гирлянды разноцветных чашечек и колокольчиков жимолости и пурпурного вьюнка, росли высокие белые лилии, нежные папоротники и другие яркие, живописные растения, которые согласились там цвести.

В погожие деньки они занимались садоводством, гуляли, собирали цветы, а в дождливые дни устраивали домашние развлечения – старые и новые, все более или менее оригинальные.

Одним из них был «П. К.»: тайные общества были тогда в моде и считалось необходимым создать подобное общество, а так как все девочки восхищались Диккенсом, свой клуб они назвали Пиквикским. В течение года с небольшими перерывами девочки поддерживали жизнедеятельность этого общества, каждую субботу по вечерам собираясь в большом помещении чердака, где церемонии проходили следующим образом. Три стула были расставлены в ряд перед столом, на котором стояла лампа, лежали четыре эмблемы клуба – белые карточки, на каждой из которых разными цветами были написаны большие буквы «П. К.», и еженедельная газета под названием «Пиквикский портфель», для которой все сёстры писали разные заметки, а Джо, одержимая пером и чернилами, была редактором. В семь часов вечера все четыре члена общества поднимались в клубную комнату, повязывали на головы эмблемы и с большой торжественностью занимали свои места. Мэг, как самая старшая, была Сэмюэлом Пиквиком, Джо, у которой был литературный дар, – Огастесом Снодграссом, пухленькая и румяная Бет была Трейси Тапменом, а Эми, которая всегда пыталась делать то, что ей плохо удавалось, – Натаниэлем Уинклем. Президент Пиквик зачитывал газету, наполненную оригинальными рассказами, стихами, местными новостями, шутливой рекламой и намёками, с помощью которых они добродушно напоминали друг другу о своих проступках и недостатках. Как-то раз мистер Пиквик надел очки без стёкол, постучал по столу, хмыкнул, пристально глядя на мистера Снодграсса, пока тот не перестал раскачиваться на стуле и сел ровно, и начал читать:

Пиквикский портфель

20 мая 1861

Поэтический уголок

Юбилейная ода

Друзья! Сегодня встретим вечер

Мы в Пиквик-Холле и на встрече

Отметим памятную дату,

Ведь ровно пятьдесят два года

Назад мы все, запанибрата,

Создали клуб – о том и ода!

Мы вместе, живы и здоровы,

И руки жмём друг другу снова,

С очками на носу, газету

Читает Пиквик и поэтам

И журналистам шлёт приветы.

Простуженный, даёт советы,

Но, несмотря на его кашель,

Его мы слушаем, как раньше…

Вот Снодграсс – смуглый и высокий,

Как слон он грациозен, весел,

Поэзия в глазах глубоких

Горит огнём грядущих песен,

Пятно на носике у друга,

Честолюбив – но по заслугам.

Вот Тапмен, пухлый и румяный,

Над каламбурами хохочет,

Со стула падает, как пьяный,

Наш мирный радостный дружочек,

Вот, чопорный и низкорослый,

Наш Уинкль, он невозможно взрослый,

И каждый волосок на месте,

Он просто образец приличий,

Хотя, друзья, я буду честен,

К мытью относится скептично.

Год позади, и мы для смеха,

Для чтения и для успехов

Собрались вновь! Ура газете!

Да здравствует наш клуб, пусть годы

Наш «Пиквикский портфель» отметят

Удачами! О том и ода!

О. Снодграсс

Свадьба в масках

(Венецианская история)

Гондола за гондолой причаливали к мраморным ступеням, высаживая на них свои прекрасные ноши, чтобы приумножить блестящую толпу, заполнявшую величественные залы графа Аделона. Рыцари и дамы, эльфы и пажи, монахи и цветочницы весело перемешались в танце. Приятные голоса и красивая мелодия наполнили воздух, и так, с весельем и музыкой, продолжался маскарад.

– Ваше Высочество, вы видели сегодня Леди Виолу? – спросил галантный трубадур у королевы фей, проплывавшей по коридору под руку с ним.

– Да, разве она не прелестна, хотя и очень печальна! Платье у неё тоже подобрано со вкусом, ведь через неделю она будет выдана замуж за графа Антонио, которого ненавидит всей душой.

– Клянусь честью, я ему завидую. Вон он идёт, одетый, как жених, но в чёрной маске. Когда он снимет маску, мы увидим, как он взирает на прекрасную девушку, чьё сердце не может завоевать, хотя её суровый отец и отдаёт ему её руку, – ответил трубадур.

– Шепчутся, что она любит молодого английского художника, который ходит за ней по пятам, а старый граф с презрением отвергает его, – сказала дама, когда они присоединились к общему танцу.

Пир был в самом разгаре, когда появился священник и, отведя молодую пару в альков, завешенный пурпурным бархатом, жестом пригласил их преклонить колена. Среди весёлой толпы мгновенно воцарилась тишина, и ни один звук, кроме журчания фонтанов или шелеста апельсиновых рощ, дремлющих в лунном свете, не нарушил молчания, когда граф де Аделон взял слово:

– Господа и дамы, простите мне эту уловку, с помощью которой я собрал вас здесь сегодня, чтобы засвидетельствовать брак моей дочери. Святой отец, исполняйте свои обязанности.

Все взоры обратились к новобрачным, и по толпе пробежал ропот изумления, потому что ни жених, ни невеста не сняли масок. Любопытство и удивление охватили сердца приглашённых, но их уста сдерживало уважение, пока священный обряд не окончился. Затем нетерпеливые зрители собрались вокруг графа, требуя объяснений.

– Я бы с радостью дал их, если бы мог, но я знаю только то, что это была прихоть моей робкой Виолы, и я уступил ей. А теперь, дети мои, пусть эта игра окончится. Снимите маски и примите моё благословение.

Но ни жених, ни невеста не преклонили колена. Когда маска упала с жениха, открылось благородное лицо Фердинанда Деверо, влюблённого художника, и прекрасная Виола, сияющая радостью и красотой, прильнула к его груди, на которой теперь сверкала звезда английского графа. Тогда молодой жених ответил старому графу тоном, который поразил всех присутствующих:

– Милорд, вы с презрением заявили мне, что я могу претендовать на вашу дочь только тогда, когда я смогу похвастаться таким же высоким именем и огромным состоянием, как у графа Антонио. Я могу сделать больше, потому что даже ваша честолюбивая душа не может отказать графу Деверо де Вер, который отдаёт своё древнее имя и несметные богатства в обмен на руку этой прекрасной и горячо любимой дамы, отныне моей жены.

Граф стоял как вкопанный, и, повернувшись к изумлённой толпе, Фердинанд добавил с весёлой торжествующей улыбкой:

– А вам, мои дорогие друзья, я могу пожелать только одного: чтобы ваше сватовство оказалось таким же успешным, как и моё, и чтобы все вы смогли завоевать такую же прекрасную невесту, как и я, устроив свадьбу в масках.

С. Пиквик

Что общего между обществом П. К. и строителями Вавилонской башни? – Ни тех, ни других не обуздать.

История одной тыквы

Однажды, давным-давно, фермер посадил маленькое семечко в своём саду, и через некоторое время оно проросло и превратилось в лозу со множеством тыкв. В один октябрьский день, когда они созрели, фермер сорвал одну тыкву и отнёс её на ярмарку. Бакалейщик купил её и выставил на продажу в своей лавке. В то же утро маленькая девочка в коричневом капоре и синем платье, с круглым лицом и курносым носом, пошла и купила эту тыкву для своей мамы. Она притащила её домой, разрезала и сварила в большой кастрюле, одну часть тыквы она размяла и сделала пюре с солью и маслом на ужин. А к другой части она добавила пинту молока, два яйца, четыре ложки сахара, мускатный орех и немного печенья, положила всё это в глубокое блюдо и запекала, пока тыквенный пирог не стал румяным и красивым, а на следующий день он был съеден семейством по фамилии Марч.

Т. Тапмен

* * *

Мистер Пиквик!

Сэр, я обращаюсь к вам по вопросу о грехах грешник о котором идёт речь человек по имени Уинкль он причиняет неудобства своему клубу постоянно смеясь а иногда он ничего не пишет для этой замечательной газеты и я надеюсь что вы простите ему это недопустимое поведение и позволите прислать французскую басню потому что он не может ничего написать из головы так как у него очень много уроков и мало мозгов в будущем я постараюсь действовать смело и решительно и подготовить какое нибудь произведение которое будет commy la fo[30] что значит приемлемое а сейчас я спешу так как опаздываю на урок

С уважением, Н. Уинкль

Всё вышесказанное – мужественное и благородное признание своих прошлых проступков. Только желательно, чтобы наш юный друг немного подтянул свою пунктуацию.

Печальный случай

В прошлую пятницу мы вздрогнули, услышав сильный грохот в нашем погребе, за которым последовали отчаянные крики. Всей толпой бросившись в погреб, мы обнаружили нашего любимого президента распростёртым на полу, он споткнулся и упал, добывая дрова для домашних нужд. Перед нашими глазами предстала картина страшной катастрофы, ибо, падая, мистер Пиквик окунулся головой и плечами в лохань с водой, опрокинул бочонок мягкого мыла на своё отважное тело и сильно порвал одежду. Когда угроза для спасённого миновала, выяснилось, что он не получил никаких травм, кроме нескольких ушибов, и мы счастливы добавить, что сейчас он чувствует себя хорошо.

Общественная утрата

Наш тяжкий долг – засвидетельствовать внезапное и таинственное исчезновение нашего дорогого друга, миссис Снежинки Гладкая Лапка. Эта милая и очаровательная кошка была любимицей большого круга добрых и заботливых друзей, ибо её красота привлекала все взоры, её грация и многие добродетели очаровывали сердца, и её утрату глубоко переживает всё наше общество.

Когда её видели в последний раз, она сидела у ворот, наблюдая за повозкой мясника, и есть подозрения, что какой-то негодяй, соблазнившись её чарами, мог подло похитить её. Прошло несколько недель, но никаких следов нашей кошечки не было обнаружено, и мы оставили всякую надежду её вернуть, привязали чёрную ленту к её корзинке, убрали миску и оплакиваем её, как утраченную нами навсегда.

Сочувствующий друг посылает следующий шедевр.

Элегия

(В память о Гладкой Лапке)

О потере питомицы нашей скорбим

И вздыхаем о горькой кошачьей судьбе.

И не лечь у камина клубочком смешным,

У зелёных ворот не резвиться тебе.

Под каштаном в могилке – кошачье дитя,

Но не знаем мы, где умерла его мать.

И постелька пуста, и клубок не в когтях,

Никогда мы не сможем её повидать.

Ни шагов, ни «мур-мур» твоих нет у двери,

Другой кошке ловить твоих вкусных мышей.

Её мордочка грязная… только внутри

Всё другое! Другая – с хвоста до ушей –

Не такая изящная в играх она,

По-другому охотится, даже собак

Не гоняет, как наша Снежинка – верна

И спокойна, полезна, но как-то не так!

И не сможет занять она место твоё,

И не так преклоняемся мы перед ней.

О Снежинке мы грустную песню споём –

В нашем доме Снежинки теперь больше нет…

ОБЪЯВЛЕНИЯ

В следующую субботу вечером, после обычных мероприятий, мисс Оранти Благгедж, успешная и волевая женщина-лектор, прочтёт в Пиквик-Холле свою знаменитую лекцию на тему «Положение женщины в обществе».

Еженедельный урок кулинарии для юных дам будет проходить в помещении Кухни. Ханна Браун будет председателем, и все девочки приглашаются к участию в этом мероприятии.

Общество совков для мусора соберется в следующую среду и прошествует парадом на верхний этаж клуба. Всем членам клуба явиться в униформе с мётлами на плечах ровно в девять.

На следующей неделе миссис Бет Баунсер представит свою новую коллекцию кукольных дамских шляпок. Прибыли последние парижские модели и с уважением принимаются заказы.

В течение нескольких недель в театре Барнвилля появится новая пьеса, которая превзойдёт всё, что когда-либо было поставлено на американской сцене. «Греческий раб, или Константин Мститель» – вот название этой захватывающей драмы!!!

НАМЁКИ

Если бы С. П. не использовал так много мыла, когда мыл руки, он бы реже сильно опаздывал к завтраку. Убедительно просим О. С. не свистеть на улице. Т. Т., пожалуйста, не забудьте про салфетку для Эми. Н. У. не должен переживать, что на его платье нет девяти складок.

ЕЖЕНЕДЕЛЬНЫЙ ОТЧЕТ

Мэг – хорошо.

Джо – плохо.

Бет – очень хорошо.

Эми – удовлетворительно.

Когда президент окончил читать газету (которая, смею заверить моих читателей, является подлинной копией газеты, составленной когда-то самими добросовестными девочками), последовали аплодисменты, а затем мистер Снодграсс поднялся, чтобы выдвинуть новое предложение.

– Господин президент и джентльмены, – начал он, приняв парламентскую позу и соответствующий тон, – я хотел бы предложить нового кандидата в члены нашего клуба – того, кто в высшей степени заслуживает этой чести и был бы глубоко благодарен за это, а также чрезвычайно укрепил бы дух клуба, повысил литературную ценность газеты и был бы бесконечно весел и мил. Я предлагаю принять мистера Теодора Лоуренса в качестве почётного члена П. К. Ну же, примите его.

Внезапная перемена тона Джо рассмешила девочек, но все выглядели довольно обеспокоенными, и никто не сказал ни слова, когда Снодграсс занял своё место.

– Мы проголосуем за это, – сказал президент. – Все, кто за это предложение, пожалуйста, выразите согласие словом «да».

К изумлению всех присутствующих, согласие громогласно выразил Снодграсс и вслед за ним – робкая Бет.

– Пусть несогласные скажут «нет».

Мэг и Эми были настроены против, и мистер Уинкль поднялся, чтобы сказать с изысканной элегантностью:

– Мы не хотим никаких мальчиков, они только и умеют, что шутить и шалить. Это дамский клуб, и мы хотим, чтобы в нём всё было тайно и пристойно.

– Боюсь, что он посмеётся над нашей газетой, а потом будет шутить над нами, – заметил Пиквик, поправляя маленький локон на лбу, как он всегда делал, когда сомневался.

Поднялся Снодграсс с очень серьёзным выражением лица.

– Сэр, даю вам слово джентльмена, что Лори ничего подобного не сделает. Он любит писать, задаст правильный тон нашим статьям и убережёт нас от сентиментальности, разве вы этого не понимаете? Он так много для нас делает, а мы так мало можем для него сделать в ответ, и, по-моему, единственное, что нам остаётся, – это предложить ему место здесь и радушно принять его, когда он придёт.

Этот хитроумный намёк на приносимую пользу заставил Тапмена вскочить на ноги с таким видом, словно он уже принял решение.

– Да, мы должны так сделать, несмотря на наши страхи. Я считаю, что он может прийти, и его дедушка тоже, если захочет.

Эта энергичная реплика Бет взбудоражила участников клуба, и Джо встала со своего места, чтобы одобрительно пожать ей руку.

– А теперь давайте проголосуем вновь. Но помните, что речь идёт о нашем Лори, и голосуйте «за»! – взволнованно воскликнул Снодграсс.

– За! За! За! – ответили сразу три голоса.

– Хорошо! Слава богу! А теперь, так как нет ничего лучше, чем, как с характерной для него манерой замечает Уинкль, «действовать быстро и решительно», позвольте мне представить вам нового члена. – И, к ужасу остальных членов клуба, Джо распахнула дверцу шкафа, и все увидели Лори, сидящего на мешке с обрезками. Его глаза блестели, и он раскраснелся, еле сдерживая смех.

– Ах ты, бестия! Ты предательница! Джо, как ты могла? – воскликнули все три девочки, когда Снодграсс торжественно вывел своего друга вперёд и, предоставив ему и стул, и эмблему, тотчас усадил его за стол.

– Какое удивительное хладнокровие у этих двух мерзавцев, – начал мистер Пиквик, изо всех сил стараясь состроить гримасу неодобрения, но смог лишь добродушно улыбнуться.

Однако новый член клуба оказался на высоте. Он встал, благодарно поклонился председателю собрания и сказал:

– Мистер президент и дамы, прошу прощения, джентльмены, позвольте мне представиться – Сэм Уэллер, самый скромный слуга клуба.

– Хорошо! – воскликнула Джо, постукивая ручкой старой грелки[31], на которую опиралась.

– Вы не должны винить в коварной уловке сегодняшнего вечера моего верного друга и благородного покровителя, – продолжал Лори, взмахнув рукой, – который так лестно меня представил. Я всё это заранее спланировал, а она сдалась только после долгих уговоров.

– Ну же, не бери всю вину на себя. Ты же знаешь, что это я предложила спрятаться в шкафу, – вмешался Снодграсс, которому эта проделка невероятно понравилась.

– Не важно, что она говорит. Я тот негодяй, который это сделал, сэр, – сказал новый член клуба, по-доброму кивнув мистеру Пиквику. – Но клянусь честью, я никогда больше так не поступлю и отныне полностью посвящу себя интересам этого бессмертного клуба.

– Верно! Правильно! – воскликнула Джо, стуча крышкой грелки, как цимбалами.

– Продолжайте, продолжайте, – прибавили Уинкль и Тапмен, в то время как президент благосклонно поклонился.

– Я лишь хочу сказать, что в знак моей благодарности за оказанную мне честь и в качестве средства укрепления дружественных отношений между соседствующими народами я обустроил почтовое отделение в изгороди в нижнем углу сада; это прекрасное, просторное сооружение с висячими замками на дверях и со всеми возможными удобствами как для мужской, так и для женской переписки, если мне будет позволено так выразиться. Это старый ласточкин домик, но я заколотил леток[32] и сделал крышу открывающейся, так что он сможет вместить в себя разные вещи и тем самым сэкономить наше драгоценное время. Так можно обмениваться письмами, рукописями, книгами и свёртками, а так как и у того, и другого народа будет свой ключ, то, думаю, это будет необычайно удобно. Позвольте мне вручить вам клубный ключ и со всей благодарностью за вашу любезность занять своё место.

Когда мистер Уэллер положил на стол маленький ключик и умолк, раздались громкие аплодисменты, грелка зазвенела и неистово замелькала в воздухе, и понадобилось некоторое время для восстановления порядка. Последовала долгая дискуссия, и все выступили удивительно хорошо, так как каждый из членов клуба очень старался. Таким образом, собрание шло с необычайной живостью, не прерываясь до позднего вечера, пока не закончилось громким троекратным «ура» в честь нового члена. Никто никогда не пожалел о том, что Сэм Уэллер был принят в клуб, ибо более преданного, воспитанного и весёлого члена клуба невозможно было представить. Он, конечно, смог придать новый дух собраниям и задать тон газете, ибо его выступления заставляли слушателей корчиться от смеха, а его статьи были превосходны: они были патриотичными, классическими, комическими или драматическими, но никогда – сентиментальными. Джо считала их достойными пера Бэкона, Мильтона или Шекспира, переработав свои собственные произведения, как ей казалось, весьма успешно.

Почтовое отделение оказалось превосходным нововведением и удивительным образом процветало, так как через него проходило почти столько же странных вещей, сколько через настоящую почту. Трагедии и галстуки, стихи и соленья, садовые семена и длинные письма, ноты и пряники, ластики, приглашения, перебранки и щенки. Пожилому джентльмену нравилось развлекаться, и он забавлялся тем, что посылал странные свёртки, таинственные послания и забавные телеграммы, а его садовник, который был сражён чарами Ханны, однажды послал настоящее любовное письмо через Джо. Как они смеялись, когда тайна раскрылась, даже не подозревая, сколько любовных писем будет попадать в это маленькое почтовое отделение в ближайшие годы.

Глава 11

Эксперименты

– Первое июня! Завтра Кинги уезжают на море, и я совершенно свободна. Три месяца каникул – как я буду ими наслаждаться! – воскликнула Мэг, вернувшись домой в один из тёплых дней и обнаружив Джо лежащей на диване в необычном для неё состоянии изнеможения, в то время как Бет снимала с неё пыльные ботинки, а Эми готовила лимонад, чтобы освежить всю компанию.

– Тётя Марч уехала сегодня, о, возрадуемся! – сказала Джо. – Я до смерти боялась, что она попросит меня поехать с ней. Если бы она это сделала, я думаю, что была бы вынуждена согласиться, но в Пламфилде скучнее, чем на кладбище, и я бы предпочла, чтобы меня избавили от этой поездки. Старушку мы собирали впопыхах, и всякий раз, когда она обращалась ко мне, я тряслась от страха, ведь я так спешила с проводами, что была необычайно услужлива и мила с ней, боясь, что она никогда со мной не расстанется. Я дрожала до тех пор, пока она не села в экипаж, и последний раз испытала страх, когда экипаж тронулся и она высунула голову со словами: «Жозефина, а ты не…» – больше я ничего не слышала, потому что малодушно развернулась и убежала. Я и впрямь побежала со всех ног и юркнула за угол, только тогда почувствовав себя в безопасности.

– Бедняжка Джо! Она ворвалась в дом так, словно за ней гнались медведи, – сказала Бет, с материнской заботой обнимая ноги сестры.

– Тётя Марч – настоящий самфир, правда? – заметила Эми, критически пробуя приготовленный ею напиток.

– Она имеет в виду «вампир», а не водоросли[33], но это не важно. Слишком жарко, чтобы разбираться в словах, – пробормотала Джо.

– А чем вы будете заниматься все каникулы? – спросила Эми, тактично меняя тему.

– Я буду валяться в постели допоздна и бездельничать, – ответила Мэг из глубины кресла-качалки. – Всю зиму я рано вставала и была вынуждена работать на других, так что теперь я собираюсь отдыхать и веселиться сколько душе угодно.

– Нет, – сказала Джо, – такая сонная жизнь меня не устраивает. Я набрала кучу книг и собираюсь провести лучшие часы, читая на моём насесте на старой яблоне, а остальное время буду резвиться и петь, как…

– Не говори «синичка»! – взмолилась Эми в ответ на оскорбительную поправку «самфира».

– Тогда я скажу «соловей», вместе с Лори. Так будет правильно и уместно, ведь он у нас птичка певчая.

– Давай пока отдохнём от уроков, Бет, и будем всё время играть и отдыхать, как собираются делать девочки, – предложила Эми.

– Хорошо, я так и сделаю, если мама не возражает. Я хочу выучить несколько новых песен, а моим кукольным детям нужно подготовиться к лету. Их надо привести в порядок, и их одежда сильно износилась.

– Ты разрешаешь нам, мама? – спросила Мэг, обращаясь к миссис Марч, которая сидела за шитьём в так называемом «Мамином уголке».

– Попробуйте в качестве эксперимента прожить неделю так, как вы пожелаете, и посмотрим, как вам это понравится. Думаю, к вечеру субботы вы поймёте, что развлекаться и бездельничать целыми днями так же плохо, как и всё время трудиться без отдыха.

– Ну уж нет! Это будет просто восхитительно, я уверена, – сказала Мэг благодушно.

– Теперь я предлагаю тост, как говорит моя лучшая подруга Сэйри Гэмп[34], «веселиться – всегда, надрываться – никогда»! – воскликнула Джо, поднимаясь со стаканом в руке, когда лимонад пошёл по кругу.

С радостью осушив бокалы, они начали эксперимент с того, что бездельничали весь остаток дня. На следующий день Мэг появилась на кухне только в десять часов. Её одинокий завтрак был безвкусным, и комната казалась пустой и неопрятной, потому что Джо не поставила в вазы свежие цветы, Бет не вытерла пыль, и повсюду были разбросаны книги Эми. Всё выглядело неприбранным и непривлекательным, кроме «Маминого уголка», который выглядел как обычно. Туда Мэг и села, чтобы «отдохнуть и почитать», что означало представлять, позёвывая, какие красивые летние платья она купит на своё жалованье. Джо провела утро и полдень на реке вместе с Лори, после чего она читала и плакала над «Широким, широким миром»[35], сидя на яблоне. Бет начала с того, что перерыла всё в большом шкафу, где жила её кукольная семья, но, не закончив уборку, устала и оставила своё хозяйство перевёрнутым вверх дном и пошла музицировать, радуясь, что ей не нужно мыть посуду. Эми прибрала свою беседку, надела своё лучшее белое платье, пригладила кудри и села рисовать под жимолостью, надеясь, что кто-нибудь увидит её и спросит, кто эта молодая художница. Так как никто не появился, кроме любознательного паука-сенокосца, с интересом рассматривавшего её работу, она пошла погулять, попала под ливень и вернулась домой мокрой до нитки.

За чаем они обменялись впечатлениями, и все согласились, что это был восхитительный, хотя и необычно долгий день. После обеда Мэг отправилась за покупками, приобретя чудный голубой муслин, но, после того как она стала нарезать куски ткани, обнаружила, что материал линяет, и эта неудача её слегка расстроила. У Джо обгорел нос, когда она плавала на лодке, и раскалывалась голова оттого, что она слишком долго читала. Бет была обеспокоена царившим в её шкафу беспорядком и тем, что ей никак не удавалось разучить три или четыре песни сразу, а Эми глубоко переживала из-за того, что её платье было испорчено, а на следующий день у Кэти Браун была намечена вечеринка, и теперь ей, как и Флоре Макфлимзи[36], было нечего надеть. Но это были сущие пустяки, и они заверили маму, что эксперимент проходит удачно. Та улыбнулась, ничего не сказала и с помощью Ханны сделала за них невыполненную работу, стараясь, чтобы дом выглядел опрятно, а домашний механизм работал без сбоев. Поразительно, каким странным и неуютным стал их дом после «отдыха и наслаждений».

Дни становились всё длиннее и длиннее, погода была непривычно переменчива, как и настроение девочек, всеми овладевала неуверенность, а дьявол нашёл чем занять праздные руки. Верхом наслаждения для Мэг было отложить шитьё, после чего она поняла, что время тянется долго, и начала кромсать и портить своё платье, пытаясь переделать его на манер Моффатов. Джо читала до тех пор, пока у неё не начали слипаться глаза и она больше смотреть не могла на книги, стала такой неугомонной, что даже добродушный Лори поссорился с ней, и она упала духом, отчаянно жалея, что не поехала с тётей Марч. Бет справлялась довольно неплохо, потому что постоянно забывала, что она должна развлекаться, а не работать, и время от времени возвращалась к своим старым привычкам. Но что-то, витавшее в воздухе, всё же подействовало на неё, и не раз её спокойствие нарушалось так сильно, что однажды она даже встряхнула бедняжку Джоанну, сказав ей, что та просто «пугало». Хуже всего пришлось Эми, поскольку её возможности были ограниченны, и, когда сёстры позволили себе развлекаться, она вскоре обнаружила, что быть изысканной и важной юной особой – это тяжёлое бремя. Она не любила кукол, сказки казались ей слишком детскими, а заниматься только рисованием не получалось. Чаепития потеряли привлекательность, как и пикники, если они были плохо организованы. «Вот бы иметь прекрасный дом, полный хороших девочек, или путешествовать, тогда лето бы прошло восхитительно, но оставаться дома с тремя сёстрами-гордячками и взрослым мальчиком – это могло бы вывести из терпения и Вооза[37]», – жаловалась мисс Малапроп[38] спустя несколько дней, посвященных удовольствиям, капризам и скуке.

Они устали от этого эксперимента, хотя никто из девочек в этом не признавался, но к вечеру пятницы все как одна обрадовались тому, что неделя подошла к концу. Желая, чтобы урок запомнился им ещё лучше, миссис Марч, у которой было хорошее чувство юмора, решила закончить испытание соответствующим образом, поэтому она отпустила Ханну на выходной и позволила девочкам наслаждаться экспериментом в полной мере.

Когда они проснулись в субботу утром, огонь на кухне не был разведён, завтрак в столовой не был накрыт, а мамы нигде не было видно.

– Боже мой! Что случилось? – воскликнула Джо, испуганно озираясь.

Мэг побежала наверх и вскоре вернулась с таким видом, будто у неё гора с плеч свалилась, при этом выглядя немного растерянной и пристыженной.

Мама не больна, просто очень устала, и она говорит, что будет весь день отдыхать в своей комнате и позволит нам показать, на что мы способны. Мама ведёт себя странно, это очень на неё непохоже. Но она говорит, что это была тяжёлая неделя для неё, так что мы не должны жаловаться и должны сами позаботиться о себе.

– Это не так сложно, и мне нравится эта идея, я жажду чем-нибудь заняться, ну или, например, придумать какое-нибудь новое развлечение, – поспешила добавить Джо.

В самом деле, для всех них было огромным облегчением заняться каким-нибудь несложным делом, и они с готовностью взялись за работу, но вскоре убедились в истинности слов Ханны: «Домашнее хозяйство – это не шутка». В кладовке было полно еды, и пока Бет и Эми накрывали на стол, Мэг и Джо готовили завтрак, удивляясь, почему слуги вообще жалуются на свой тяжёлый труд.

– Я отнесу маме что-нибудь поесть, хотя она сказала, чтобы мы не беспокоились о ней, потому что она сама о себе позаботится, – сказала Мэг, которая сидела во главе стола за чайником и чувствовала себя хозяйкой дома.

Итак, поднос был нагружен едой до того, как все приступили к трапезе, и отнесён наверх с наилучшими пожеланиями от повара. Заваренный чай был горьким, омлет подгорел, а печенье было покрыто комочками соды, но миссис Марч приняла свою трапезу с благодарностью и от души посмеялась над их стряпнёй, когда Джо ушла.

– Бедняжки, боюсь, им придётся нелегко, но это пойдёт им на пользу, а не во вред, – сказала она, доставая более съедобную пищу, которую она запасла для себя заранее, и избавляясь от неаппетитного завтрака, чтобы не обидеть дочерей, – безобидный материнский обман, за который они были благодарны.

Много жалоб было слышно внизу, и велика была досада шеф-повара из-за её промахов.

– Ничего, я приготовлю обед и буду служанкой, а ты будешь хозяйкой, береги свои красивые руки, принимай гостей и отдавай распоряжения, – сказала Джо, которая разбиралась в кулинарии ещё меньше, чем Мэг.

Это любезное предложение было с радостью принято, и Маргарет удалилась в гостиную, которую поспешно привела в порядок, убрав мусор под диван и задернув шторы, чтобы не вытирать пыль. Джо, с полной уверенностью в своих силах и дружеским желанием помириться с Лори, тотчас же положила в почтовый ящик приглашение на обед.

– Сначала посмотри, что у тебя есть из продуктов, а потом приглашай гостей, – сказала Мэг, когда ей сообщили об опрометчивом жесте гостеприимства.

– О, у нас есть солонина и много картофеля, а я куплю немного спаржи и омара «на разговение», как говорит Ханна. Мы купим латук и приготовим салат. Я не знаю, как это готовить, но в кулинарной книге есть рецепт. На десерт я подам бланманже, клубнику и кофе, если мы хотим устроить изысканный обед.

– Не гонись за количеством блюд, Джо, потому что ты не умеешь готовить ничего, кроме имбирных пряников и конфет с патокой. Я умываю руки, и раз уж ты пригласила Лори на званый обед, то сама позаботься о нём.

– Можешь вообще ничего не делать, просто будь с ним вежлива и помоги мне с пудингом. Ты ведь дашь мне совет, если у меня что-то пойдёт не так, правда? – с обидой в голосе спросила Джо.

– Да, но я мало что знаю, только про хлеб и некоторые мелочи. Лучше спроси у мамы разрешения, прежде чем что-нибудь покупать, – благоразумно ответила Мэг.

– Конечно, спрошу. Я же не дура. – И Джо вышла, раздражённая тем, что кто-то сомневается в её силах.

– Покупай что хочешь и не мешай мне. Я буду обедать в гостях, и там мне будет не до домашних забот, – сказала миссис Марч, когда Джо обратилась к ней. – Мне никогда не нравилось вести хозяйство, а сегодня я собираюсь взять выходной, почитать, пописать, сходить в гости и поразвлечься.

Необычно было видеть вечно занятую маму раскачивающейся в кресле-качалке с книгой в руках с утра пораньше, и у Джо возникло чувство, что произошло что-то сверхъестественное, по сравнению с чем затмение, землетрясение или извержение вулкана казались ей обыденными явлениями.

– Всё как-то не так, – сказала она себе, спускаясь вниз. – Бет плачет, это верный знак, что в семье непорядок. Если это Эми виновата, я ей покажу.

Чувствуя себя не в своей тарелке, Джо поспешила в гостиную и увидела, что Бет рыдает над кенарем Пипом, который лежал мёртвым в клетке, трогательно вытянув свои маленькие коготки, словно умоляя о пище, из-за отсутствия которой он и умер.

– Это я во всём виновата, я забыла о нём, в клетке не осталось ни зёрнышка, ни капельки воды. О, Пип! О, Пип! Как я могла быть так жестока с тобой? – воскликнула Бет, беря бедняжку на руки и пытаясь вернуть его к жизни.

Джо заглянула в его полуоткрытый глаз, проверила, не бьется ли сердце, и, обнаружив, что Пип уже окоченел, покачала головой и предложила свою коробку из-под домино в качестве гробика.

– Положи его в духовку, может быть, он согреется и оживёт, – с надеждой предложила Эми.

– Он голодал, и теперь, когда он умер, я не собираюсь его запекать. Я сошью ему саван, и мы похороним его в саду, я больше никогда не заведу другую птицу, никогда, мой Пип! Потому что я слишком плохая, чтобы иметь питомцев, – причитала Бет, сидя на полу с птицей в сложенных ладонях.

– Похороны состоятся сегодня днём, и мы все будем на них присутствовать. А теперь не плачь, Бетти. Очень жаль, но на этой неделе всё шло не так, как надо, и Пип не перенёс этого эксперимента. Сшей саван и положи его в мою коробку, а после званого обеда мы устроим ему достойные маленькие похороны, – сказала Джо, начиная чувствовать себя так, словно взяла на себя большую ответственность.

Оставив сестёр утешать Бет, она отправилась на кухню, где царил ужасный беспорядок. Надев большой фартук, она принялась за работу и собрала посуду для мытья, вдруг обнаружив, что огонь в печи погас.

– Какая приятная перспектива! – пробормотала Джо, шумно открыв дверцу печки и энергично шевеля тлеющие угли.

Она думала, что сходит на рынок, пока разгорался огонь и нагревалась вода. Прогулка подняла ей настроение, и, льстя себя надеждой, что ей удалось заключить выгодную сделку, она поплелась домой, купив слишком молодого омара, немного престарелой спаржи и две коробки кислющей клубники. К тому времени как она разобралась на кухне, настало время обедать, и плита раскалилась докрасна. Ханна оставила опару в кастрюле, чтобы она поднялась, а Мэг утром замесила тесто, поставила его на плиту, где оно должно было подняться второй раз, и забыла о нём. Мэг принимала Салли Гардинер в гостиной, когда дверь распахнулась и на пороге появилась испачканная мукой, золой, раскрасневшаяся и растрёпанная призрачная фигура, которая раздражённо спросила:

– Эй, а если тесто вылезает из кастрюли, оно уже достаточно «поднято», как говорит Ханна?

Салли рассмеялась, но Мэг кивнула и подняла брови так высоко, как только могла, что заставило призрак скрыться и немедленно поставить забродившее тесто в духовку. Миссис Марч, до этого тайно следившая за дочерьми, вышла, чтобы узнать, как у них идут дела, сказала несколько слов утешения Бет, которая сидела и шила саван, в то время как дорогой покойник был выставлен для прощания в коробке из-под домино. Странное чувство беспомощности охватило девочек, когда мамина серая шляпка исчезла за углом, и отчаяние охватило их, когда через несколько минут пришла мисс Крокер и сказала, что явилась к обеду. Эта дама была худой желтолицей старой девой с острым носом и пытливыми глазами, которая всё замечала и сплетничала обо всём, что видела. Сёстры не любили её, но их учили быть доброжелательными к ней просто потому, что она была старая, бедная и у неё было мало друзей. Мэг усадила её в кресло и попыталась развлечь, пока та задавала вопросы, критиковала всех и вся и рассказывала байки о своих знакомых.

Нет слов, чтобы описать тревоги, испытания и нагрузки, которые в то утро выпали на долю Джо, и поданный ею обед стал в семье дежурной шуткой. Боясь лишний раз спросить совета, она сделала всё возможное в одиночку, поняв, что для того, чтобы стать поваром, нужно нечто большее, чем энергия и желание. Она варила спаржу в течение часа и с огорчением обнаружила, что головки отвалились, а стебли стали твёрже, чем были. Хлеб подгорел, потому что она в это время готовила заправку для салата, и очень переживала из-за того, что никак не могла сделать её съедобной. Краснея над омаром, словно рак, она отбивала его молотком и протыкала до тех пор, пока не очистила его от панциря и его тощее тельце окончательно не скрылось в роще листьев салата. С картофелем надо было поспешить, пока спаржа не остыла, но он так и остался недоваренным. Бланманже было комковатым, а клубника не такой спелой, как выглядела, потому что продавец хитроумно спрятал её на прилавке под более спелыми ягодами.

«Ну, если они голодны, то могут поесть говядины с хлебом и маслом, только это обидно – потратить всё утро впустую», – думала Джо, позвонившая в колокольчик на полчаса позже обычного, и стояла, взопревшая, усталая и подавленная, оглядывая деликатесы, выложенные перед Лори, привыкшим ко всему утончённому, и мисс Крокер, чей болтливый язык разносил сплетни по всей округе.

Бедняжка Джо с радостью спряталась бы под стол, так как одно блюдо за другим гости пробовали и отставляли в сторону, в то время как Эми хихикала, Мэг выглядела расстроенной, мисс Крокер поджимала губы, а Лори болтал и смеялся изо всех сил, чтобы придать весёлый тон этой праздничной сцене. Гвоздём программы Джо был десерт из клубники, так как она обильно посыпала ягоды сахаром и подала к ним кувшинчик густых сливок. Её пылающие щёки немного остыли, и она выдохнула с облегчением, когда красивые стеклянные тарелки пошли по кругу и все благосклонно посмотрели на маленькие розовые островки, плавающие в море сливок. Мисс Крокер попробовала их первой, скорчила гримасу и торопливо отпила воды. Джо, отказавшаяся от своей порции, решив, что клубники не хватит на всех, потому что количество ягод, к её огорчению, уменьшалось, взглянула на Лори, но тот мужественно ел, хотя лёгкая складка наметилась вокруг его рта и он не отрывал глаз от своей тарелки. Эми, любившая деликатесную еду, набрала полную ложку, поперхнулась и, уткнув лицо в салфетку, выскочила из-за стола.

– Что случилось? – с дрожью воскликнула Джо.

– Соль вместо сахара, а сливки прокисли, – ответила Мэг с трагической гримасой.

Джо со стоном откинулась на спинку стула, вспомнив, что впопыхах посыпала ягоды из одной из двух коробок на кухонном столе и забыла поставить сливки в ледник. Она покраснела и чуть не расплакалась, когда встретилась взглядом с Лори, чьи глаза были весёлыми, несмотря на героические усилия, которые он предпринимал. Комичность происходящего вдруг поразила её, и она рассмеялась так, что слёзы брызнули из её глаз. Все остальные тоже залились смехом, даже Каркуша, как девочки называли старушку, и злополучный обед весело закончился хлебом с маслом, оливками и шутками.

– У меня сейчас нет сил, чтобы убирать тарелки, поэтому займёмся похоронами, – сказала Джо, когда все встали из-за стола и мисс Крокер собралась уходить, желая рассказать ещё одной своей подруге новую историю за другим обедом.

Они постарались настроиться на серьёзный лад ради Бет. Лори выкопал могилку под папоротниками в роще, его нежная хозяйка со слезами на глазах положила туда маленького Пипа и покрыла мхом, а венок из фиалок и рябины повесили на камень с эпитафией, сочинённой Джо, пока она сражалась с обедом.

Седьмого июня Пип Марч

Погиб и лежит здесь в могиле,

И горьким над ним был наш плач,

Любили его, не забыли.

По окончании церемонии Бет удалилась в свою комнату, переполненная эмоциями и омаром, но там было негде отдохнуть, так как кровати были не застелены, и девочка обнаружила, что её горе заметно улеглось после того, как она взбила подушки и навела порядок в комнате. Мэг помогла Джо с уборкой остатков пиршества, занявшей половину дня и так их утомившей, что они согласились обойтись чаем и гренками на ужин.

Лори пригласил Эми прокатиться в экипаже, что было актом милосердия по отношению ко всем, так как прокисшие сливки, казалось, плохо повлияли на её настроение. Миссис Марч вернулась домой в середине дня и застала трёх старших девочек усердно работающими, и взгляд на кладовую дал ей представление об успехе части эксперимента.

Прежде чем домохозяйки успели отдохнуть, к ним пришли несколько знакомых, и они поспешно принялись готовиться к их встрече. Потом надо было приготовить чай, сделать мелкие дела и в последнюю минуту отложить кое-какое срочное шитьё. Когда опустились сумерки, росистые и тихие, одна за другой они собрались на крыльце, где красиво распускались июньские розы, и каждая села со стоном или вздохом, как будто очень устала или измучилась.

– Какой это был ужасный день! – начала Джо, как всегда первая.

– Мне показалось, что он был короче, чем обычно, но беспокойный, – сказала Мэг.

– Совсем непохоже на наш дом, – добавила Эми.

– Без мамы и маленького Пипа это не дом, – вздохнула Бет, глядя полными слёз глазами на пустую клетку над головой.

– Вот и мама пришла, доченька, а завтра у тебя будет другая птичка, если захочешь.

С этими словами миссис Марч подошла и заняла своё место среди них, выглядя так, словно её выходной день был не намного приятнее, чем трудный день дочерей.

– Вы довольны своим экспериментом, девочки, или хотите продлить его ещё на неделю? – спросила она, когда Бет прижалась к ней, а остальные повернулись к матери с сияющими лицами, как цветы поворачиваются к солнцу.

– Нет, я не хочу! – решительно воскликнула Джо.

– И я тоже, – эхом отозвались её сёстры.

– Значит, вы всё-таки считаете, что лучше иметь некоторые обязанности и жить хоть немного для других?

– Безделье и развлечения того не стоят, – заметила Джо, качая головой. – Я устала от всего этого и хочу немедленно чем-нибудь заняться.

– А может быть, тебе стоит научиться готовить простые блюда? Это полезный навык, без которого не может обойтись ни одна женщина, – сказала миссис Марч, улыбнувшись про себя и вспомнив о званом обеде Джо, так как она уже повидалась с мисс Крокер и выслушала её рассказ.

– Мама, неужели вы ушли и пустили всё на самотёк, просто чтобы посмотреть, как мы справимся? – воскликнула Мэг, которая весь день что-то подозревала.

– Да, я хотела, чтобы вы убедились, как благополучие всех зависит от того, насколько добросовестно каждая выполняет свою часть работы. Пока мы с Ханной делали за вас вашу работу, вас это устраивало, хотя я не думаю, что вы были при этом счастливы или доброжелательны. Поэтому я решила в качестве небольшого урока показать вам, что происходит, когда каждый думает только о себе. Разве вы не чувствуете, что приятнее помогать друг другу, иметь ежедневные обязанности, которые делают отдых после труда приятным, и терпеливо нести свою ношу ради того, чтобы дома было уютно и прекрасно для всех нас?

– Да, мама, это правда! – воскликнули девочки.

– Тогда позвольте мне посоветовать вам снова взять на себя ваши маленькие ноши, потому что, хотя они иногда кажутся тяжёлыми, они полезны для нас и станут легче, когда мы научимся их нести. Работа полезна, и её хватит на всех. Она защищает нас от скуки и злобы, полезна для здоровья и духа, даёт нам ощущение силы и независимости лучше, чем деньги или модная одежда.

– Мы будем трудиться как пчёлы и даже полюбим работать, вот увидите, – сказала Джо. – Моим заданием на каникулы будет научиться готовить простые блюда, и следующий званый ужин, который я устрою, будет иметь успех.

– Я сошью комплект рубашек для отца вместо вас, мамочка. Я смогу и сделаю это, хотя не люблю шить. Это будет лучше, чем возиться со своими платьями, которые и так достаточно хороши, – сказала Мэг.

– Я буду делать уроки каждый день и не буду так много времени заниматься музыкой и играть в куклы. Я такая глупая и должна учиться, а не играть, – решила Бет, в то время как Эми последовала примеру сестёр, героически заявив:

– Я научусь обмётывать петли и следить за тем, чтобы говорить правильно.

– Очень хорошо! Тогда я вполне довольна экспериментом и думаю, что нам не придётся его повторять, только не впадайте в другую крайность и не переусердствуйте. Выделите определённое время для работы и игр, делайте каждый день полезным и приятным, доказывая, что вы понимаете ценность времени, используя его правильно. Тогда молодость будет восхитительна, грядущие годы принесут меньше сожалений, и жизнь станет прекрасной и успешной, несмотря на бедность.

– Мы будем помнить, мама! – И они сдержали слово.

Глава 12

Лагерь Лоуренса

Бет была почтмейстершей, так как, находясь целыми днями дома, она могла регулярно проверять почтовый ящик, и ей очень нравилось ежедневно отпирать дверцу и разносить почту. Как-то июльским днём она явилась с грудой писем и посылок, разнося их по дому, как «почтальон за пенни».

– Вам букет, мама! Лори никогда не забывает присылать цветы, – сказала она, входя в «Мамин уголок» и ставя в вазу очередной свежий букетик от любящего мальчика.

– Мисс Мэг Марч, вам письмо и одна перчатка, – продолжала Бет, передавая послание сестре, которая сидела рядом с матерью и пришивала манжеты.

– Я оставила там пару перчаток, а здесь только одна, – сказала Мэг, глядя на серую хлопчатобумажную перчатку.

– А ты не уронила вторую в саду?

– Нет, я уверена, что не роняла, потому что на почте была только одна.

– Терпеть не могу непарные перчатки! Ну ладно, может быть, другая потом найдётся. В моём письме только перевод немецкой песни, которую я хотела. Я думаю, что это мистер Брук перевёл, потому что это не почерк Лори.

Миссис Марч взглянула на Мэг, такую хорошенькую в своём клетчатом утреннем платье, с мелкими кудряшками, падающими на лоб, сидя за шитьем, она выглядела очень женственной. Её рабочий столик был завален катушками белых ниток, и она не подозревала, какая мысль пришла в голову её матери. Она шила и пела, её пальцы порхали, а мысли были заняты девичьими фантазиями, такими же невинными и свежими, как анютины глазки у неё на поясе, и миссис Марч улыбнулась и осталась довольна увиденным.

– Два письма для доктора Джо, книга и забавная старая шляпа, которая была надета на почтовый ящик, – сказала Бет, смеясь, когда вошла в кабинет, где Джо сидела и писала.

– Какой хитрец этот Лори! Я сказала, что хотела бы, чтобы в моде были шляпы с широкими полями, потому что у меня обгорает лицо каждый жаркий день. Он сказал: «Зачем обращать внимание на моду? Надень большую шляпу и ни о чем не беспокойся!» Я сказала, что сделала бы так, если бы она у меня была, и он прислал мне её, чтобы испытать меня. Я надену её забавы ради и покажу ему, что меня действительно не волнует мода. – И, повесив старомодную широкополую шляпу на бюст Платона, прочитала оба письма.

Одно письмо было от матери и заставило её щёки вспыхнуть, а глаза наполниться слезами, потому что в нём говорилось:

«Моя дорогая!

Я пишу тебе записку, чтобы сказать, с каким удовольствием я наблюдаю за твоими попытками воспитывать свой характер. Ты ничего не говоришь о своих испытаниях, неудачах или успехах и, возможно, думаешь, что никто не замечает их, кроме Друга, за помощью которого ты ежедневно обращаешься, о чём говорит потрёпанная обложка твоего путеводителя. Я действительно видела твои старания и всем сердцем верю в искренность твоего рвения, так как оно начинает приносить плоды. Продолжай в том же духе, дорогая, терпеливо и мужественно, и всегда верь, что никто не относится к тебе с большей нежностью, чем твоя любимая мать».

«Это так помогает мне! Твоя поддержка стоит миллионов долларов и похвал. О, мамочка, я стараюсь! Я буду и впредь стараться и не устану, потому что у меня есть ты, и ты мне помогаешь».

Опустив голову на руки, Джо окропила рукопись своего небольшого романа парой счастливых слезинок. Она думала, что никто не видит и не ценит её стараний быть хорошей, и эта поддержка матери была вдвойне драгоценна, вдвойне ободряюща, потому что исходила от человека, чью похвалу она ценила больше всего. Чувствуя себя сильнее, чем когда-либо, и готовая встретиться со своим Аполлионом лицом к лицу и победить его, она приколола записку под платье, как щит и напоминание, чтобы не быть застигнутой врасплох, и вскрыла другое письмо, готовая к хорошим или плохим новостям. Крупным, энергичным почерком Лори написал:

«Дорогая Джо, привет!

Завтра ко мне приедут несколько девочек и мальчиков из Англии, и я хочу повеселиться. Если погода будет ясная, я разобью палатку в Лонгмедоу, привезу на лодке всю команду, мы устроим пикник и поиграем в крокет. Мы разведём костёр «по-цыгански», закусим и вдоволь порезвимся. Они хорошие ребята и любят такие развлечения. Брук будет держать нас, мальчиков, в узде, а Кейт Воуэн будет следить, чтобы девочки соблюдали правила приличия. Я хочу, чтобы вы все пришли, не приму отказа от Бет ни за какие деньги, и никто не будет её беспокоить. О провизии не волнуйся, я позабочусь об этом и всём остальном, только приходи, будь другом.

Ужасно спешу, всегда твой, Лори».

– Вот счастья привалило! – воскликнула Джо, влетая в гостиную, чтобы сообщить новость Мэг. – Конечно, мы поедем, можно, мама? Мы очень поможем Лори, потому что я умею грести, а Мэг позаботится о еде, и наши младшие тоже на что-нибудь сгодятся.

– Надеюсь, что эти Воуэны не слишком знатные и взрослые. Ты что-нибудь знаешь о них, Джо? – спросила Мэг.

– Только то, что их четверо. Кейт старше тебя, Фред и Фрэнк – близнецы примерно моего возраста, а маленькой девочке, Грейс, всего девять или десять. Лори познакомился с ними за границей, и мальчики ему понравились. Судя по тому, как он поджимал губы, говоря о Кейт, мне показалось, что он не очень её жалует.

– Я так рада, что моё французское ситцевое платье чистое, это как раз то, что нужно, и так мне идёт! – самодовольно заметила Мэг. – У тебя есть что-нибудь приличное, Джо?

– Алый с серым костюм мне вполне подойдёт для гребли. Я буду грести и гулять, так что не хочу думать ни о каком крахмале. Ты поедешь с нами, Бетти?

– Если ты не позволишь ни одному мальчику разговаривать со мной.

– Никому не позволю.

– Мне нравится, что я могу порадовать Лори, и я не боюсь мистера Брука, он ведь такой добрый. Но я не хочу ни играть, ни петь, ни разговаривать. Я буду много работать и никого не побеспокою, если ты обо мне позаботишься, Джо.

– Какая хорошая девочка! Ты пытаешься преодолеть свою застенчивость, и я за это тебя так люблю. Я знаю, бороться с недостатками нелегко, и доброе слово вроде как подбадривает. Спасибо, мама. – И Джо благодарно поцеловала её впалую щёку, и это было дороже для миссис Марч, чем если бы этот поцелуй вернул ей румянец юности.

– А у меня – коробка шоколадных драже и фотография, которую я хотела скопировать, – сказала Эми, показывая свою почту.

– А я получила записку от мистера Лоуренса, в которой он просит меня прийти к нему сегодня вечером и поиграть, пока не зажгли лампы, и я пойду, – добавила Бет, чья дружба со старым джентльменом крепла день ото дня.

– А теперь давайте поспешим и сделаем сегодня двойную работу, чтобы завтра повеселиться без забот, – сказала Джо, готовая сменить перо на швабру.

Когда на следующее утро солнце заглянуло в комнату девочек, обещая им хороший день, оно увидело комичное зрелище. Каждая из них сделала такие приготовления к празднику, которые казались необходимыми и важными. У Мэг на лбу был дополнительный ряд папильоток, Джо обильно намазала своё пострадавшее лицо кольдкремом, Бет взяла Джоанну с собой в постель, чтобы искупить вину за приближающуюся разлуку, а кульминацией приготовлений стала Эми, нацепившая на нос прищепку, чтобы приподнять кверху раздражающую её черту лица. Это был зажим, который художники используют, чтобы закреплять бумагу на мольбертах, и он идеально подходил для цели, которую она сейчас себе поставила. Это забавное зрелище, казалось, рассмешило солнце, потому что оно засияло так, что Джо проснулась и разбудила сестёр искренним смехом над украшением Эми.

Солнце и смех были добрыми предзнаменованиями, обещавшими приятное времяпрепровождение, и вскоре в обоих домах началась оживлённая суета. Бет собралась первой и, стоя у окна, телеграфировала сёстрам о том, что происходит в соседнем доме, подбадривая прихорашивавшихся сестёр.

– Вон идет человек с палаткой! Я вижу, как миссис Баркер укладывает обед в плетёный короб с крышкой и большую корзину. Вот мистер Лоуренс смотрит на небо и на флюгер. Я хочу, чтобы он тоже поехал. А вот и Лори, одетый как моряк, славный мальчик! О боже! Вот экипаж, полный людей, высокая дама, маленькая девочка и два ужасных мальчика. Один хромает, бедняжка, у него костыль. Лори нам этого не говорил. Быстрее, девочки! Мы опаздываем. Да там ещё Нед Моффат, смотри-ка! Мэг, а это не тот, который поклонился тебе однажды, когда мы ходили по магазинам?

– Именно так. Как странно, что он поедет с нами. Я думала, что он уехал в горы. А вот и Салли. Я рада, что она успела вернуться к пикнику. Я нормально выгляжу, Джо? – взволнованно воскликнула Мэг.

– Ты настоящая маргаритка. Поправь платье и надень шляпку прямо, когда она набок, ты выглядишь сентиментально, к тому же она слетит при первом же порыве ветра. А теперь пошли!

– О, Джо, ты же не собираешься надевать эту ужасную шляпу? Она такая несуразная! Ты будешь похожа на пугало, – запротестовала Мэг, когда Джо перевязала красной лентой широкополую старомодную шляпу из итальянской соломы, присланную Лори шутки ради.

– Но я всё-таки её надену, потому что она хорошо защищает от солнца, она лёгкая и большая. Это будет забавно, и я не против побыть пугалом, если мне так удобно. – С этими словами Джо сразу же зашагала к выходу, а за ней лентой потянулись радостные сёстры в своих прелестных летних нарядах, со счастливыми лицами под полями щегольских шляпок.

Лори выбежал навстречу и самым сердечным образом представил их своим друзьям. Лужайка служила приёмной, и в течение нескольких минут там разыгрывалась оживлённая сцена. Мэг была рада видеть, что мисс Кейт, несмотря на свои двадцать лет, была одета с той простотой, которую неплохо было бы перенять и американским девушкам. Ей чрезвычайно льстили уверения мистера Неда в том, что он специально приехал повидаться с ней. Теперь Джо стало ясно, почему Лори поджимал губы, когда говорил о Кейт: у этой юной леди был неприступный вид, который резко контрастировал со свободным и непринуждённым поведением других девушек. Бет понаблюдала за новыми мальчиками и решила, что хромой не ужасен, а кроток и слаб, и поэтому она будет добра к нему. Эми нашла Грейс хорошо воспитанной, весёлой юной особой, и после того, как они несколько минут молча смотрели друг на друга, они вдруг стали очень хорошими друзьями.

Палатки, обед и принадлежности для игры в крокет были отправлены заранее, и вскоре вся компания погрузилась в две лодки, которые одновременно отчалили от берега, где стоял мистер Лоуренс, махая шляпой на прощание. Лори и Джо гребли в одной лодке, мистер Брук и Нед – в другой, а Фред Воуэн, непокорный близнец, изо всех сил старался помешать и тем и другим: он шлёпал веслами по воде и крутился вокруг них на ялике, словно потревоженный водяной клоп. Смешная шляпа Джо заслужила одобрение, потому что оказалась полезна во всех отношениях. Она разбила лёд при первом знакомстве, вызвав смех, и создавала освежающий ветерок, она колыхалась туда-сюда, когда она гребла, и послужила бы отличным зонтиком для всей компании, если бы пошёл дождь, как сказала Джо. Мисс Кейт решила, что она странная, но довольно умная девочка, и улыбалась ей издалека.

Мэг, сидевшая в другой лодке, оказалась в выгодном положении, лицом к лицу с гребцами, которые восхищались открывшейся перед ними перспективой и работали вёслами с необыкновенным мастерством и ловкостью. Мистер Брук был серьёзным, молчаливым молодым человеком с красивыми карими глазами и приятным голосом. Мэг нравились его сдержанные манеры, и она считала его ходячей энциклопедией полезных знаний. Он почти не разговаривал с ней, но часто смотрел на неё, и Мэг была уверена, что не вызывает у него антипатии. У Неда, студента колледжа, конечно же, был такой важный вид, который считает своим священным долгом напускать на себя всякий первокурсник. Он был не слишком умён, но очень добродушен и, пожалуй, был незаменим для проведения пикника. Салли Гардинер была поглощена тем, чтобы держать своё белое пикейное платье в чистоте и болтать с вездесущим Фредом, который постоянно приводил Бет в ужас своими шалостями.

До Лонгмедоу было недалеко, но к тому времени, как они приплыли, палатка уже была разбита, а воротца для крокета расставлены. Три раскидистых дуба росли посреди красивого зелёного поля с ровной полоской дёрна для крокета.

– Добро пожаловать в лагерь Лоуренса! – воскликнул молодой хозяин, когда они покинули лодки с радостными возгласами. – Брук – главнокомандующий, я – генерал-интендант, остальные ребята – штабные офицеры, а вы, леди, составите нашу роту. Палатка предоставлена в ваше полное распоряжение, этот дуб – ваша гостиная, тот – столовая, а третий – походная кухня. Теперь давайте сыграем, прежде чем станет жарко, а потом подумаем насчет обеда.

Фрэнк, Бет, Эми и Грейс сели наблюдать за игрой, в которую играли остальные восемь человек. Лори взял в команду Салли, Джо и Неда. Англичане играли хорошо, но американцы играли лучше и боролись за каждый дюйм земли так упорно, как будто их вдохновлял дух 1776 года[39]. У Джо и Фреда случилось несколько стычек, и однажды они едва избежали ссоры. Джо прошла последние воротца и пропустила удар, и эта неудача её сильно разозлила. Фред шёл следом за ней по пятам, и его очередь была раньше её. Он ударил, его шар стукнулся о воротца и остановился в дюйме от них. Никого поблизости не было, и, подбежав, чтобы посмотреть, он незаметно подтолкнул шар носком ботинка, отчего тот оказался на нужной стороне в дюйме от ворот.

– Я прошёл! А теперь, мисс Джо, я с вами рассчитаюсь и буду первым, – крикнул молодой джентльмен, замахиваясь молотком для нового удара.

– Вы подтолкнули шар, я видела. Теперь моя очередь играть, – резко сказала Джо.

– Честное слово, я до него не дотрагивался. Может быть, он немного подкатился, но это допустимо. Так что отойдите, пожалуйста, и дайте мне пробить по колышку.

– Мы в Америке не жульничаем, но вы можете, если хотите, – сердито сказала Джо.

– Янки – самые большие хитрецы, это всем известно. Вот вам, получайте! – отозвался Фред, отбивая её шар в сторону.

Джо открыла было рот, чтобы сказать что-нибудь грубое, но вовремя сдержалась, покраснела до корней волос и стояла минуту, изо всех сил вколачивая воротца в землю, в то время как Фред ударил по колышку и торжествующе объявил, что закончил игру. Она пошла за шаром и долго искала его в кустах, но потом вернулась, невозмутимая и спокойная, и терпеливо ждала своей очереди. Потребовалось несколько ударов, чтобы вернуть потерянную позицию, и к тому времени другая команда почти выиграла, потому что шар Кейт был предпоследним и лежал рядом с колышком.

– Чёрт побери, с нами всё кончено! Прощай, Кейт. Мисс Джо, вы у меня в долгу, так что вы проиграли, – в азарте воскликнул Фред, когда все подошли поближе, чтобы застать конец игры.

– Янки умеют быть великодушными к своим врагам, – сказала Джо с таким выражением лица, что парень покраснел. – Особенно когда они выигрывают, – добавила она, оставив шар Кейт нетронутым, и выиграла одним ловким ударом.

Лори подбросил в воздух шляпу, потом вспомнил, что не стоит ликовать по поводу поражения гостей, и оборвал своё приветствие, чтобы шепнуть своему другу: «Молодец, Джо! Он жульничал, я видел. Мы не можем сказать ему об этом прямо, но он больше так не сделает, поверь мне на слово».

Мэг отвела её в сторону под предлогом того, что собирается заколоть распущенную косу, и одобрительно сказала:

– Это было ужасно неприятно, но ты смогла сдержаться. Я так за тебя рада, Джо.

– Не перехвали меня, Мэг, в тот момент я готова была надрать ему уши. Я бы точно вскипела, если бы не оказалась среди крапивы и не смогла сдержать свою ярость настолько, чтобы прикусить язык. У меня всё внутри клокочет, так что надеюсь, он будет держаться от меня подальше, – ответила Джо, кусая губы и сердито глядя на Фреда из-под своей широкополой шляпы.

– Пора обедать, – сказал мистер Брук, взглянув на часы. – Генерал-интендант, не могли бы вы развести огонь и принести воды, пока мисс Марч, мисс Салли и я накроем на стол? Кто может сварить хороший кофе?

– Джо сварит, – сказала Мэг, радуясь, что может порекомендовать сестру. Поэтому Джо, чувствуя, что недавние уроки кулинарии могли бы прославить её имя, пошла председательствовать над кофейником, пока младшие собирали хворост, а мальчики разводили костёр и набирали воду из ближайшего источника. Мисс Кейт рисовала, а Фрэнк разговаривал с Бет, которая плела из тростника подобие тарелок.

Главнокомандующий и его адъютанты вскоре расстелили скатерть и накрыли её заманчивым набором закусок и напитков, красиво украшенных зелёными листьями. Джо объявила, что кофе готов, и все принялись за сытную трапезу, ибо молодежь редко страдает дурным пищеварением, а физические нагрузки развивают здоровый аппетит. Это был очень весёлый обед, потому что всё казалось новым и забавным, и частые раскаты смеха пугали почтенную лошадь, которая паслась неподалёку. На столе царил приятный беспорядок, что вызывало массу трудностей с чашками и тарелками, жёлуди падали в молоко, маленькие чёрные муравьи без приглашения разделяли трапезу, а пушистые гусеницы спускались с дерева, чтобы посмотреть, что происходит. Из-за забора выглядывали трое светлоголовых ребятишек, а с другой стороны реки на них изо всех сил лаяла противная собака.

– Они солёные, – сказал Лори, протягивая Джо блюдце с ягодами.

– Спасибо, я предпочитаю пауков, – ответила она, вылавливая двух неосторожных малюток, которые нашли свою смерть в сливках. – Как ты смеешь напоминать мне об этом ужасном званом обеде, когда твой пикник такой приятный во всех отношениях? – добавила Джо, когда они оба смеялись и ели из одной тарелки, так как посуды на всех не хватило.

– Тогда я великолепно провёл время и до сих пор не могу забыть тот день. Сегодняшний обед – не моя заслуга, вы все это знаете, я ничего не сделал. Это вы, Мэг и Брук всё устроили, и я бесконечно вам благодарен. Что мы будем делать, когда насытимся? – спросил Лори, чувствуя, что его козырная карта была разыграна, когда обед закончился.

– Будем играть, пока не станет прохладнее. Я взяла с собой «Игру авторов», и, смею сказать, мисс Кейт знает кое-что новое и приятное. Иди и спроси её. Она составит тебе компанию, и тебе следует уделить ей побольше внимания.

– А разве ты мне не компания? Я думал, что Брук её займёт, но он всё разговаривает с Мэг, а Кейт просто смотрит на них через свой нелепый монокль. Хорошо, иду, так что не пытайся читать нотацию о приличиях, потому что у тебя это плохо получается, Джо.

Мисс Кейт и правда знала несколько новых игр, и так как девочки не хотели, а мальчики уже не могли больше есть, они все отправились в «гостиную» под другим дубом поиграть в «Чепуху».

– Один начинает рассказывать историю, какую угодно чепуху, и рассказывает столько, сколько ему заблагорассудится, только следит за тем, чтобы остановиться в какой-нибудь волнующий момент, и тут следующий игрок подхватывает рассказ и делает то же самое. Это очень смешно, когда складно получается, и выходит отличная смесь трагикомических историй, над которыми можно посмеяться. Пожалуйста, начинайте, мистер Брук, – сказала Кейт повелительным тоном, чем удивила Мэг, которая относилась к учителю с таким же уважением, как к любому другому джентльмену.

Лёжа на траве у ног двух юных леди, мистер Брук послушно начал свой рассказ, не сводя красивых карих глаз с залитой солнцем реки.

– Однажды рыцарь отправился по свету искать счастья, потому что у него не было ничего, кроме меча и щита. Он путешествовал долго, почти двадцать восемь лет, и ему пришлось нелегко, пока он не прибыл в замок доброго старого короля, который предложил награду тому, кто сможет приручить и объездить прекрасного, но необъезженного жеребёнка, которого король очень любил. Рыцарь согласился попробовать, и дело пошло медленно, но верно, потому что жеребёнок был бойким созданием и скоро научился любить своего нового хозяина, оставаясь при этом непредсказуемым и своенравным. Каждый день во время обучения королевского любимца рыцарь скакал по городу, и, пока он ехал, он всюду искал некое прекрасное лицо, которое он много раз видел во сне, но никогда не встречал наяву. Как-то раз, гарцуя по тихой улице, он увидел в окне обветшалого замка прелестную девушку. Он пришёл в восторг от её красоты, спросил о ней жителей этого старого замка, и ему ответили, что несколько пленённых принцесс были там заколдованы и пряли весь день, чтобы накопить денег и купить себе свободу. Рыцарю захотелось освободить их, но он был беден и мог лишь проходить мимо каждый день, высматривая милое лицо и страстно желая увидеть его при солнечном свете. Наконец он решил проникнуть в замок и спросить, чем он может им помочь. Он постучал в огромную дверь, она распахнулась, и он увидел…

– Восхитительно прекрасную даму, которая воскликнула с восторженным криком: «Наконец-то! Наконец-то!» – продолжала Кейт, которая читала французские романы и восхищалась их стилем. – «Это она!» – воскликнул граф Густав и в восторге упал к её ногам. «О, встаньте!» – сказала она, протягивая мраморно-белую руку. «Нет, я не встану, пока вы не скажете мне, как я могу спасти вас», – поклялся рыцарь, всё ещё стоя на коленях. «Увы, моя жестокая судьба обрекает меня оставаться здесь до тех пор, пока мой тиран не будет уничтожен». – «А где же этот злодей?» – «В лиловой гостиной. Идите, мой храбрец, и спастите меня от отчаяния». – «Я повинуюсь и вернусь с победой или погибну!» С этими волнующими словами он бросился прочь и, распахнув дверь лиловой гостиной, уже собирался войти, как вдруг…

– …получил ошеломляющий удар по голове большим греческим словарём, которым запустил в него старик в чёрной мантии, – сказал Нед. – Но тотчас же сэр Как-Его-Там пришёл в себя, вышвырнул тирана из окна и повернулся, чтобы приблизиться к даме, победоносно, но с шишкой на лбу, обнаружил, что дверь заперта, сорвал занавеси, сплёл из них лестницу и был на полпути вниз, когда лестница оборвалась, и он упал вниз головой в ров глубиной шесть футов. Он плавал, как утка, и кружил вокруг замка, пока не добрался до маленькой двери, которую охраняли два крепких молодца, столкнул их лбами, и те треснули, как пара орехов, затем благодаря своей невероятной силе он легко взломал дверь, поднялся по двум каменным лестницам, покрытым пылью толщиной в фут, с жабами величиной с кулак и такими же пауками, которые напугали бы вас до истерики, мисс Марч. На верхней ступеньке он наткнулся на зрелище, от которого у него перехватило дыхание и кровь застыла в жилах…

– Высокая фигура, вся в белом, с вуалью на лице и лампой в исхудалой руке, – продолжила Мэг, – поманила его, бесшумно скользя перед ним по коридору, тёмному и холодному, как могила. Вдоль стен стояли призрачные фигуры в доспехах, царила мёртвая тишина, лампа горела синим светом, и призрачная фигура то и дело поворачивала к нему лицо, на котором сквозь белую вуаль сверкали ужасные глаза. Рыцарь и призрак подошли к занавешенной двери, за которой звучала прекрасная музыка. Он рванулся вперёд, чтобы войти, но призрак оттолкнул его и угрожающе замахал перед ним…

– Табакеркой, – сказала Джо замогильным голосом, который заставил слушателей затрястись от смеха. – «Спасибочки», – вежливо сказал рыцарь, взял понюшку и чихнул семь раз так сильно, что у него отвалилась голова. «Ха-ха!» – засмеялся призрак, и, заглянув в замочную скважину на принцесс, которые пряли изо всех сил, злой дух поднял свою жертву и положил её в большой жестяной ящик, где лежали, словно сардины, ещё одиннадцать безголовых рыцарей, которые все поднялись и начали…

– Отплясывать хорнпайп[40], – вмешался Фред, когда Джо сделала паузу, чтобы перевести дух. – И пока они танцевали, ветхий старый замок превратился в военный корабль под всеми парусами. «Поднять кливера, зарифить фал, крепко держать штурвал, орудия к бою!» – заорал капитан, когда вблизи появилось португальское пиратское судно с чёрным, как чернила, флагом, развевающимся на фок-мачте. «Вперёд, мои молодцы!» – крикнул капитан, и начался яростный бой. Конечно, англичане побеждают, они же всегда побеждают.

– Нет, не всегда! – заметила Джо.

– Они захватили в плен капитана пиратов, врезались в шхуну, палубы которой были завалены мертвецами, а из шпигатов с подветренной стороны лилась кровь, потому что приказ был: «Взять абордажные сабли и не сдаваться!» «Помощник боцмана, хватай канат и займись этим негодяем, если он не сознается в своих грехах сейчас же, – сказал британский капитан. Португалец держал язык за зубами и молчал как рыба, его отправили прогуляться по доске, а бравые морячки веселились как сумасшедшие. Но коварный морской волк поднырнул под военный корабль, пробил дыру в днище и затопил судно, и оно пошло ко дну под всеми парусами. «На дно моря, моря, моря, где…»

– О боже! Что же мне сказать? – воскликнула Салли, когда Фред закончил свою болтовню, в которой он в одну кучу смешал морские словечки и факты из одной из своих любимых книг. – Что ж, они пошли ко дну, где их встретила милая русалка, которая очень огорчилась, обнаружив ящик с безголовыми рыцарями, и засолила их в морской воде, надеясь когда-нибудь раскрыть их тайну, ибо она была любопытна, как все женщины. Однажды на дно спустился ныряльщик за жемчугом, и русалка сказала ему: «Я отдам тебе этот ящик с жемчугом, если ты сможешь поднять его на поверхность», потому что она хотела вернуть бедняжек к жизни и не могла сама поднять столь тяжёлый груз. Ныряльщик поднял его и был очень разочарован, открыв крышку и не найдя жемчуга. Он оставил его на широком пустынном поле, где его нашла…

– Маленькая пастушка, которая пасла на этом поле сотню жирных гусей, – сказала Эми, когда фантазия Салли иссякла. – Маленькая девочка пожалела их и спросила старушку, что ей сделать, чтобы помочь им. «Твои гуси тебе подскажут, они всё знают», – сказала старуха. Тогда она спросила, из чего ей сделать новые головы, потому что старые пропали, и все гуси открыли сотни своих клювов и загоготали…

– Из капусты! – сразу же подхватил Лори. – «Как раз то, что надо», – сказала девочка и побежала в огород, чтобы притащить двенадцать прекрасных кочанов. Она приставила их к рыцарям, и те тотчас ожили, поблагодарили пастушку и пошли своей дорогой, не замечая разницы, потому что на свете было так много других голов, подобных им, что никто ничего и не заметил. Тот рыцарь, о котором шла речь, вернулся в замок, где жила красавица, и узнал, что принцессы напряли много пряжи, получили свободу и все уже вышли замуж, кроме одной. Рыцарь возрадовался этому и, вскочив на жеребёнка, который оставался верен ему, несмотря ни на что, поскакал к замку, чтобы узнать, какая из принцесс осталась. Заглянув за живую изгородь, он увидел, как предмет его воздыханий собирает цветы в своём саду. «Вы дадите мне розу?» – спросил он. «Вам следует подойти и взять её. Я не могу сама идти к вам, это неприлично», – сказала она сладким, как мёд, голосом. Он пытался перелезть через изгородь, но она, казалось, росла, становясь всё выше и выше. Когда он пытался протиснуться сквозь неё, она становилась всё гуще и гуще, и он пришёл в отчаяние. Он терпеливо ломал ветку за веткой, пока не проделал маленькую дырочку, в которую заглядывал, умоляюще прося: «Впустите меня! Впустите меня!» Но прекрасная принцесса, казалось, ничего не понимала, потому что продолжала спокойно собирать свои розы, и оставила его пробиваться внутрь. Удалось ему это или нет, вам расскажет Фрэнк.

– Не могу. Я не играю, я никогда не играю, – сказал Фрэнк, встревоженный сентиментальным затруднением, из которого ему предстояло вывести эту нелепую парочку. Бет спряталась за спиной Джо, а Грейс заснула.

– Значит, бедный рыцарь так и останется торчать в изгороди? – спросил мистер Брук, по-прежнему глядя на реку и поигрывая шиповником у себя в петлице.

– Наверное, принцесса подарила ему букет и через некоторое время сама открыла калитку, – сказал Лори, улыбаясь и бросая жёлуди в своего учителя.

– Что за чушь мы наплели! Но если у нас будет больше практики, мы сможем придумать что-то поумнее. А кто-нибудь знает «Правду»?

– Надеюсь, – серьёзно ответила Мэг.

– Я имею в виду игру.

– А что это за игра? – спросил Фред.

– Ну, мы складываем карточки в кучу, загадываем число и тянем по очереди, а тот, кто вытянет своё число, должен честно ответить на любой вопрос, заданный остальными. Это очень весело.

– Давайте попробуем, – предложила Джо, которая любила эксперименты.

Мисс Кейт и мистер Брук, Мэг и Нед отказались, а Фред, Салли, Джо и Лори сложили карточки, стали тянуть, и жребий выпал Лори.

– Кто твои герои? – спросила Джо.

– Дедушка и Наполеон.

– Какая дама здесь, по-вашему, самая красивая? – спросила Салли.

– Маргарет.

– Кто вам больше нравится? – спросил Фред.

– Джо, конечно.

– Какие глупые вопросы вы задаёте! – Джо презрительно пожала плечами, а остальных рассмешил сухой тон Лори.

– Давайте попробуем ещё раз. «Правда» – неплохая игра, – сказал Фред.

– Да, вам она очень подходит, – тихо возразила Джо. Затем настала её очередь.

– Какой ваш самый большой недостаток? – спросил Фред, чтобы проверить, есть ли у неё та добродетель, которой ему самому недоставало.

– Вспыльчивый характер.

– Чего ты больше всего хочешь? – спросил Лори.

– Пару шнурков для ботинок, – ответила Джо, разгадав его намерение.

– Нечестно. Ты должна сказать, чего ты действительно хочешь больше всего.

– Хочу иметь талант. Неужели ты хочешь подарить его мне, Лори? – И она лукаво улыбнулась, глядя в его разочарованное лицо.

– Какие достоинства вы больше всего цените в мужчинах? – спросила Салли.

– Смелость и честность.

– Теперь моя очередь, – сказал Фред, вытягивая карточку последним.

– Давай ему покажем, – шепнул Лори Джо, которая кивнула и тут же спросила:

– А вы не жульничали в крокете?

– Ну да, слегка.

– Хорошо! Разве вы не позаимствовали свою историю из книги «Морской лев»? – спросил Лори.

– Отчасти.

– А вам не кажется, что английская нация совершенна во всех отношениях? – спросила Салли.

– Мне было бы стыдно, если бы я так не считал.

– Да вы настоящий Джон Булль[41]. Теперь, мисс Салли, ваша очередь, а карточку можно не тянуть. Сначала я вас помучаю, спросив, не считаете ли вы себя кокеткой, – сказал Лори, а Джо кивнула Фреду в знак перемирия.

– Ах вы, дерзкий мальчишка! Конечно, нет, – воскликнула Салли, всем видом доказывая противоположное.

– Что вы больше всего ненавидите? – спросил Фред.

– Пауков и рисовый пудинг.

– Что вам нравится больше всего? – спросила Джо.

– Танцы и французские перчатки.

– Ну, я думаю, что «Правда» – это очень глупая игра. Давайте поиграем в «Авторов», чтобы освежить нашу память, – предложила Джо.

Нед, Фрэнк и девочки присоединились к ним, и пока игра продолжалась, трое старших сидели в стороне и разговаривали. Мисс Кейт снова достала свой набросок, и Маргарет наблюдала за тем, как она рисует, а мистер Брук лежал на траве с книгой, которую не читал.

– Как прекрасно вы рисуете! Жаль, что я совсем не умею рисовать, – сказала Мэг со смешанным чувством восхищения и сожаления.

– Почему вы не учитесь? Мне кажется, у вас есть вкус и талант, – любезно ответила мисс Кейт.

– У меня нет времени.

– Мне кажется, ваша мама предпочитает развивать в вас другие способности. Моя мама такая же, но я доказала ей, что у меня есть талант к рисованию, взяв несколько уроков втайне от неё, и потом она была не против, чтобы я продолжала. Почему бы вам не сделать то же самое со своей гувернанткой?

– У меня её нет.

– Я и забыла, что молодые леди в Америке ходят в школу чаще, чем у нас. Папа говорит, что у вас очень хорошие школы. Вы, наверное, ходите в частную?

– Я вообще никуда не хожу. Я сама гувернантка.

– О, неужели! – сказала мисс Кейт, но с таким же успехом она могла бы сказать: «Боже мой, какой ужас!» – потому что её тон подразумевал это, и что-то в её лице заставило Мэг покраснеть и пожалеть о своей откровенности.

Мистер Брук поднял глаза и поспешил заметить:

– Молодые леди в Америке любят независимость так же сильно, как их предки, и мы уважаем и восхищаемся ими за то, что они сами себя обеспечивают.

– О да, конечно, это очень мило и правильно с их стороны. У нас много порядочных и достойных молодых женщин, которые поступают так же и работают у аристократов, потому что, будучи дочерьми джентльменов, они хорошо воспитаны и образованны, вы понимаете, – сказала мисс Кейт покровительственным тоном, который задел гордость Мэг и выставил её работу не только ещё более неблаговидной, но и унизительной.

– Вам понравился перевод немецкой песни, мисс Марч? – спросил мистер Брук, прервав неловкую паузу.

– О да! Это было очень мило, и я очень благодарна тому, кто перевёл эту песню для меня. – И огорчённое лицо Мэг просветлело, когда она заговорила.

– Вы что, не читаете по-немецки? – удивлённо спросила мисс Кейт.

– Не очень хорошо. Мой отец, который обучал меня, сейчас в отъезде, а одна я медленно продвигаюсь, потому что некому поправить моё произношение.

– А попробуйте почитать сейчас. Вот «Мария Стюарт» Шиллера и учитель, которому нравится его профессия. – И мистер Брук положил книгу ей на колени, приветливо улыбнувшись.

– Это так трудно, что я боюсь даже пытаться, – сказала Мэг с признательностью, но стесняясь присутствия образованной молодой леди.

– Я немного почитаю, чтобы подбодрить вас. – И мисс Кейт прочла один из самых красивых отрывков совершенно правильно, но без капли выражения.

Мистер Брук ничего не сказал, когда она вернула книгу Мэг, которая невинно сказала:

– Я думала, это стихи.

– Там есть и стихи. Попробуйте прочитать этот отрывок. – На губах мистера Брука появилась странная улыбка, когда он открыл книгу на горьких жалобах бедной Мэри.

Мэг послушно следовала за длинной травинкой, которую её новый учитель использовал вместо указки, читала медленно и робко, неосознанно превращая в поэзию трудные слова мягкими интонациями своего мелодичного голоса. Зелёная указка ползла ниже и ниже по странице, и вскоре, забыв о своём слушателе и погрузившись в красоту печальной сцены, Мэг читала, как будто в одиночестве, придавая трагическую окраску словам несчастной королевы. Если бы она увидела тогда выражение карих глаз, то остановилась бы, но она смотрела в книгу не отрываясь, поэтому урок не был для неё ничем нарушен.

– Очень хорошо! – сказал мистер Брук, когда она замолчала, совершенно не обращая внимания на её многочисленные ошибки, и выглядел так, словно он действительно любил учить.

Мисс Кейт поднесла к глазам свой монокль и, окинув взглядом небольшую сценку перед ней, закрыла альбом для набросков, снисходительно сказав:

– У вас приятный акцент. Со временем вы станете искусной чтицей. Советую вам продолжать учиться, потому что знание немецкого языка – ценное достоинство для учителей. Я должна присмотреть за Грейс, она что-то резвится не в меру. – И мисс Кейт удалилась, добавив про себя, пожав плечами: «Я здесь не для того, чтобы быть в одной компании с гувернанткой, хотя она так молода и хороша собой. Какие странные люди эти янки. Боюсь, Лори среди них очень испортится».

– Я забыла, что англичане предпочитают задирать нос перед гувернантками и обращаются с ними не так, как мы, – сказала Мэг, с досадой глядя вслед удаляющейся фигуре.

– Учителям там тоже приходится нелегко из-за этого, насколько мне, к моему огорчению, известно. Для нас, рабочих людей, нет места лучше Америки, мисс Маргарет.

Мистер Брук выглядел таким довольным и оживлённым, что Мэг стало стыдно оплакивать свою тяжёлую участь.

– Тогда я рада, что живу здесь. Я не люблю свою работу, но в конце концов получаю от неё большое удовлетворение, так что не буду сетовать. Жаль только, что мне не нравится преподавать, как вам.

– Я думаю, вы тоже полюбили бы свой труд, если бы вашим учеником был Лори. Мне будет очень жаль расстаться с ним в следующем году, – деловито сказал мистер Брук, усердно роя палкой ямки в дёрне.

– Он поступит в колледж, я полагаю? – спросила Мэг, а в её глазах звучал вопрос: «А что тогда будет с вами?»

– Да, ему уже пора, он готов, и, как только он уедет, я пойду служить в армию. Я там нужен.

– Я рада этому! – воскликнула Мэг. – Я думаю, что каждый молодой человек хотел бы пойти в армию, хотя это тяжело для матерей и сестёр, которые остаются дома, – добавила она печально.

– У меня нет ни матери, ни сестёр и мало друзей, которым было бы не всё равно, жив я или погиб, – с горечью сказал мистер Брук, рассеянно кладя увядшую розу в проделанную им ямку и укрывая её, как маленькую могилку.

– Лори и его дедушка очень переживали бы, и нам всем было бы очень жаль, если бы с вами что-нибудь случилось, – искренне сказала Мэг.

– Благодарю вас, это звучит приятно, – начал мистер Брук, снова повеселев, но не успел он закончить свою речь, как Нед, оседлав старую кобылу, неуклюже подъехал к ним, чтобы продемонстрировать своё искусство верховой езды перед молодыми леди, и в тот день тишины больше не было.

– Разве вы не любите ездить верхом? – спросила Грейс у Эми, когда они стояли, отдыхая после бега по полю вместе с остальными во главе с Недом.

– Я обожаю это до безумия. Моя сестра Мэг часто ездила верхом, когда папа был богат, но теперь мы не держим лошадей, кроме Яблоневой Эллен, – со смехом добавила Эми.

– Расскажите мне о Яблоневой Эллен. Это осёл? – с любопытством спросила Грейс.

– Видите ли, Джо без ума от лошадей, и я тоже, но у нас есть только старое седло и нет лошади. В нашем саду есть яблоня с удобной низкой веткой, и Джо надела на неё седло, закрепив поводья на той части, которая загибается кверху, и мы скачем на нашей Яблоневой Эллен, когда захотим.

– Как забавно! – рассмеялась Грейс. – У меня дома есть пони, и я почти каждый день катаюсь в парке с Фредом и Кейт. Это очень мило, потому что мои друзья тоже ездят верхом, и Роу в Гайд-парке[42] полна нарядных дам и джентльменов.

– Ах, какая прелесть! Я надеюсь, что когда-нибудь поеду за границу, но лучше поеду в Рим, а не в Роу, – сказала Эми, которая не имела ни малейшего представления о том, что такое Роу, но ни за что на свете не спросила бы об этом.

Фрэнк, сидевший позади девочек, слышал, о чём они говорили, и раздражённым жестом оттолкнул от себя костыль, наблюдая, как энергичные ребята проделывали различные комические упражнения. Бет, собиравшая разбросанные карточки «Авторов», подняла голову и сказала в своей застенчивой, но дружелюбной манере:

– Я могу что-нибудь для вас сделать?

– Поговорите со мной, пожалуйста. Скучно сидеть одному, – ответил Фрэнк, который, очевидно, привык, что дома над ним часто смеются.

Если бы вместо этого он попросил её произнести речь на латинском языке, это не показалось бы такой невыполнимой задачей для застенчивой Бет, но деваться было некуда, не за кого было прятаться, и бедный мальчик смотрел на неё с такой тоской, что она храбро решила попробовать.

– О чем бы вы хотели поговорить? – спросила она, перебирая карточки и роняя половину, когда пыталась связать их вместе.

– Ну, я люблю слушать о крикете, гребле и охоте, – сказал Фрэнк, который ещё не научился приспосабливать свои развлечения к своим силам.

«Боже мой! Что же мне делать? Я ничего об этом не знаю», – подумала Бет, и, забыв своё смущение в заботе о мальчике, она сказала, надеясь его разговорить:

– Я ничего не знаю об охоте, но, полагаю, вы знаете о ней всё.

– Я знал когда-то, но я никогда больше не смогу охотиться, потому что я получил травму, когда перепрыгивал на лошади через проклятый барьер из пяти перекладин, так что теперь для меня лошади и гончие не существуют, – сказал Фрэнк со вздохом, от которого Бет возненавидела себя за свой невинный промах.

– Ваши олени гораздо красивее наших уродливых буйволов, – сказала она, обращаясь за помощью к прериям и радуясь, что прочитала одну из книг для мальчиков, которыми зачитывалась Джо. Буйволы казались более спокойной и подходящей темой, и в своём стремлении развлечь собеседника Бет забылась и совершенно не заметила удивления и восторга своих сестёр при виде необычного зрелища – Бет разговаривала с одним из тех «ужасных мальчиков», от которых она просила защиты.

– Благослови её Господь! Она жалеет его, поэтому она добра к нему, – сказала Джо, улыбаясь ей с крокетной площадки.

– Я всегда говорила, что она маленькая святая, – добавила Мэг, как будто в этом больше не было никаких сомнений.

– Я давно не слышала, чтобы Фрэнк так смеялся, – сказала Грейс Эми, когда они сидели, обсуждая кукол и делая чайные сервизы из желудёвых шляпок.

– Моя сестра Бет может быть очень привередливой, если захочет, – сказала Эми, очень довольная успехом Бет. Она имела в виду «привлекательная», но так как Грейс не знала точного значения ни того, ни другого слова, «привередливая» неплохо прозвучало и произвело хорошее впечатление.

Импровизированный цирк, «лисы и гуси» и дружеская игра в крокет завершили этот день. На закате палатка была собрана, корзины упакованы, воротца вытащены из земли, лодки загружены, и вся компания поплыла вниз по реке, распевая во всё горло. Нед, став сентиментальным, запел серенаду с задумчивым припевом:

Есть юность и сердца у нас,

Так почему не вместе мы?

Не властвует над нами страсть,

Нам холодно, как в царстве тьмы.

Он посмотрел на Мэг с таким томным выражением лица, что она рассмеялась и испортила ему песню.

– Как вы можете быть так жестоки ко мне? – прошептал он под шум оживлённого хора. – Вы весь день ходили за этой чопорной англичанкой, а теперь смеётесь надо мной.

– Я не хотела, но у вас был такой забавный вид, что я ничего не могла с собой поделать, – ответила Мэг, пропустив мимо ушей первую часть его упрёка, потому что она действительно избегала его, вспоминая вечеринку у Моффата и разговор после неё.

Нед обиделся и, обратившись за утешением к Салли, довольно раздражённо сказал ей:

– Она со мной нисколько не кокетничает.

– Ни капельки, но она так необычна, – ответила Салли, защищая подругу, при этом признавая её недостатки.

– Во всяком случае, она нелёгкая добыча, – сказал Нед, стараясь быть остроумным и преуспев в этом так же, как это удаётся любому очень юному джентльмену.

На лужайке, где они собрались, маленькая компания разошлась, сердечно пожелав друг другу спокойной ночи и доброго пути Воуэнам, которые собирались ехать в Канаду. Когда четыре сестры шли домой через сад, мисс Кейт смотрела им вслед и говорила уже без покровительственного тона в голосе:

– Несмотря на их несдержанность, американские девушки очень милы, когда их узнаёшь поближе.

– Совершенно с вами согласен, – сказал мистер Брук.

Глава 13

Воздушные замки

Однажды тёплым сентябрьским днём Лори лежал в гамаке, раскачиваясь из стороны в сторону, и гадал, чем занимаются его соседки, но ему было лень идти и выяснять это. Он был в плохом настроении, потому что день прошёл и бездарно, и скверно, и ему хотелось прожить его снова, чтобы всё исправить. Жара сделала его ленивым, и он увиливал от занятий, до предела испытывая терпение мистера Брука, досаждал деду, полдня играя на рояле, пугал служанок до полусмерти, лукаво намекая, что одна из его собак взбесилась, и после разговора на повышенных тонах с конюхом о каком-то мнимом пренебрежении к его лошади он бросился в гамак, негодуя из-за всеобщей глупости, пока тишина этого чудесного дня не успокоила его вопреки его воле. Глядя в зелёный сумрак конских каштанов над своей головой, он видел всевозможные картины и представлял себе, как он носится по волнам в океане, совершая кругосветное путешествие, пока звук голосов в мгновение ока не выбросил его на берег. Прищурившись, он посмотрел сквозь сетку гамака и увидел, как сёстры Марч выходят из дома и выглядят так, словно отправляются в какую-то экспедицию.

«Что же эти девчонки снова задумали?» – подумал Лори, протирая сонные глаза, чтобы получше их разглядеть, потому что во внешности его соседок было что-то странное. На них были большие шляпы с широкими полями, на плечах висели коричневые льняные мешочки, а в руках у каждой был длинный посох. Мэг несла подушку, Джо – книгу, у Бет была корзинка, а у Эми – портфель. Все они молча пересекли сад, вышли через маленькую заднюю калитку и начали подниматься на холм, который располагался между домом и рекой.

«Ну и наглость, – сказал себе Лори. – Устроить пикник и не пригласить с собой меня! Но они не смогут взять лодку, потому что у них нет ключа от сарая. Они, наверное, забыли об этом. Я отнесу его им и посмотрю, что там происходит».

Хотя у него было с полдюжины шляп, ему потребовалось некоторое время, чтобы найти хотя бы одну, затем начались поиски ключа, который наконец был обнаружен у него в кармане, так что девочки совсем скрылись из виду, когда он перемахнул через забор и побежал за ними. Выбрав кратчайший путь к лодочному сараю, он ожидал появления девочек, но никто не пришёл, и Лори поднялся на холм, чтобы понаблюдать за сёстрами. Часть холма покрывала сосновая роща, и из самой середины этого зелёного пятна доносился звук более чёткий, чем тихий шум сосен или сонное стрекотание сверчков.

«Вот это пейзаж!» – подумал Лори, выглядывая из-за кустов и вновь чувствуя себя бодрым и благодушным.

Ему открылась довольно симпатичная картина, потому что девочки сидели вместе в тенистом уголке, солнечные блики и тени мерцали над ними, ароматный ветер поднимал над их головами волосы и охлаждал горячие щёки, и все маленькие лесные жители продолжали заниматься своими делами, как будто девочки здесь были не чужими, а старыми друзьями. Мэг сидела на подушке и изящно шила своими белоснежными руками, выглядя свежей и нежной, как роза в своём розовом платье, окружённая зеленью. Бет перебирала шишки, лежавшие под болиголовом, чтобы потом сделать из них милые безделушки. Эми рисовала куст папоротника, а Джо вязала и читала вслух. Тень пробежала по лицу мальчика, когда он смотрел на них, чувствуя, что должен удалиться, потому что был здесь незваным гостем, но он всё же задержался, потому что дом представлялся ему таким одиноким, а эта тихая компания в лесу казалась чрезвычайно привлекательной в его беспокойном состоянии. Он стоял так неподвижно, что белка, занятая сбором урожая, подбежала к сосне совсем рядом с ним, внезапно увидела его и отскочила назад, так пронзительно выражая своё недовольство, что Бет подняла голову, заметила задумчивое лицо Лори за берёзами и поманила его, ободряюще улыбаясь.

– Можно мне к вам присоединиться, пожалуйста? Или я буду вам мешать? – спросил он, медленно приближаясь к компании.

Мэг удивленно вскинула брови, но Джо хмуро взглянула на неё и тут же сказала:

– Мы должны были пригласить тебя раньше, но мы подумали, что тебе не понравятся наши девичьи развлечения.

– Мне всегда нравились ваши девичьи развлечения, но если Мэг не хочет, чтобы я здесь находился, я уйду.

– Я не возражаю, но только если ты чем-нибудь займёшься. Бездельничать здесь – против правил, – со степенной любезностью ответила Мэг.

– Премного благодарен. Я сделаю всё что угодно, если вы позволите мне недолго побыть с вами, потому что дома скучно, как в пустыне Сахара. Шить, читать, собирать шишки, рисовать или делать всё сразу? Дайте мне задание. Я готов. – И Лори сел с покорным выражением лица, на которое было приятно посмотреть.

– Дочитай этот рассказ, пока я буду вязать пятку носка, – сказала Джо, передавая ему книгу.

– Да, мэм, – кротко ответил он, стараясь изо всех сил выразить благодарность за то, что его приняли в это «общество трудолюбивых пчёлок».

Рассказ был не очень длинным, и, когда он был дочитан, Лори осмелился задать несколько вопросов в награду за свои труды.

– Пожалуйста, мэм, могу я узнать, что это за новая, в высшей степени поучительная и очаровательная традиция?

– Рассказать ему? – спросила Мэг сестёр.

– Он будет смеяться, – предупредила Эми.

– Какая разница? – сказала Джо.

– Думаю, ему это понравится, – добавила Бет.

– Конечно, понравится! Даю вам честное слово, что не буду смеяться. Говори, Джо, не бойся.

– Что за глупости! Бояться? Тебя? Видишь ли, в детстве мы играли в «Путешествие пилигримов», а сейчас мы возобновили эту игру уже всерьёз, продолжая это делать всю зиму и лето.

– Да, я знаю, – сказал Лори, понимающе кивая.

– Кто тебе сказал? – спросила Джо.

– Духи.

– Нет, это я рассказала. Как-то вечером, когда вас не было, и я хотела его развлечь, так как он был довольно мрачен. Ему понравилось, так что не ругайся, Джо, – кротко сказала Бет.

– Ты не умеешь хранить секреты. Но ничего, теперь это избавляет от необходимости всё рассказывать.

– Продолжайте, пожалуйста, – сказал Лори, когда Джо с несколько недовольным видом вновь погрузилась в работу.

– О, разве она не рассказала тебе о нашей новой задумке? Что ж, мы постарались не тратить впустую наши каникулы, и каждая из нас выбрала себе задание, над которым она с энтузиазмом работала. Каникулы скоро закончатся, все дела сделаны, и мы очень рады, что всё успели вовремя.

– Да, пожалуй. – И Лори с сожалением подумал о своих праздных днях.

– Маме нравится, когда мы как можно чаще бываем на свежем воздухе, поэтому мы приходим сюда со своей работой и хорошо проводим время. Забавы ради мы приносим наши вещи в этих мешках, надеваем старые шляпы, берём посохи, чтобы подняться на холм, и играем в паломников, как мы делали много лет назад. Мы называем этот холм Отрадной горой, потому что отсюда мы можем посмотреть вдаль и увидеть страну, где надеемся оказаться и некоторое время пожить.

Джо указала вдаль, и Лори сел, чтобы получше рассмотреть, ведь через просвет между деревьями можно было увидеть широкую голубую реку, луга на другой стороне, далеко за окраиной большого города, зелёные холмы, которые поднимались к небу. Солнце стояло низко, и небеса сияли великолепием осеннего заката. Золотые и пурпурные облака лежали на вершинах холмов, и в красноватом свете высоко поднимались серебристо-белые вершины гор, которые сияли, как воздушные шпили некоего Небесного Града.

– Как красиво, – тихо сказал Лори, который всегда тонко чувствовал и замечал красоту любого рода.

– Мы часто видим эту картину, и нам нравится смотреть на неё, потому что она никогда не бывает одинаковой и всегда великолепна, – ответила Эми, жалея, что не может это нарисовать.

– Когда Джо говорит о стране, в которую мы надеемся когда-нибудь переехать, она имеет в виду настоящую сельскую местность со свиньями, курами и сенокосом. Это было бы здорово, но я хотела бы, чтобы та красивая страна там, наверху, существовала на самом деле и мы могли бы когда-нибудь оказаться там, – задумчиво сказала Бет.

– Есть ещё более прекрасная страна, куда мы отправимся, когда станем достаточно добродетельными, – ответила Мэг своим самым очаровательным тоном.

– Этого, кажется, придётся долго ждать, а это так трудно. Я хочу сейчас же полететь, как летают эти ласточки, и войти в эти великолепные врата.

– Ты доберёшься туда, Бет, рано или поздно, не бойся, – сказала Джо. – А я из тех, кому придётся долго бороться и трудиться, карабкаться и ждать, а может быть, я вообще никогда не попаду внутрь.

– Я составлю тебе компанию, если тебя это утешит. Мне придётся много путешествовать, прежде чем ваш Небесный Град попадёт в поле моего зрения. Если я опоздаю, ты замолвишь за меня словечко, правда, Бет?

Что-то в лице мальчика встревожило его маленькую подругу, но она весело сказала, не сводя спокойных глаз с переменчивых облаков:

– Если люди действительно хотят попасть туда и на самом деле стараются всю свою жизнь, я думаю, они дойдут до цели, потому что я не верю, что на этой двери висят замки или стража стоит у ворот этого города. Я всегда представляла себе это так, как на иллюстрации, где Лучезарные существа протягивают руки, чтобы принять бедного Христиана, когда он выходит из реки.

– Разве не здорово было бы, если бы все воздушные замки, которые мы строим, могли стать реальными и мы могли бы в них жить? – сказала Джо после небольшой паузы.

– Я построил такое количество замков, что мне трудно будет выбрать, в каком из них поселиться, – сказал Лори, лёжа на земле и бросая шишки в белку, которая выдала его.

– Тебе придётся выбрать свой любимый замок. Какой он? – спросила Мэг.

– Если я расскажу о своём замке, ты расскажешь о своём?

– Да, если девочки тоже расскажут.

– Расскажем. А сейчас пусть расскажет Лори.

– После того как я посещу как можно больше стран, я хотел бы осесть в Германии и послушать столько музыки, сколько захочу. Я и сам стану знаменитым музыкантом, и вся вселенная будет стремиться услышать меня. И мне никогда не нужно будет беспокоиться о деньгах или делах, а просто отдыхать и жить ради того, что мне нравится. Вот мой любимый замок. А у тебя какой, Мэг?

Маргарет, казалось, было немного трудно высказать, что у неё на уме, и она помахала папоротником перед лицом, как будто разгоняя воображаемых комаров, медленно произнеся:

– Я хотела бы иметь кучу денег и прекрасный дом, полный всевозможных роскошных вещей – хорошей еды, красивой одежды, дорогой мебели, приятных людей. Я буду хозяйкой этого дома и буду управлять им, как мне заблагорассудится, там будет много слуг, так что мне никогда не придётся работать по дому. Как бы мне это понравилось! Ибо я не буду бездельничать, а буду делать добро и заставлю всех нежно любить меня.

– А разве у твоего воздушного замка не будет хозяина? – лукаво спросил Лори.

– Я упомянула «приятных людей», если ты помнишь. – И Мэг начала старательно завязывать шнурок на ботинке, чтобы никто не увидел её лица.

– Почему бы тебе просто не сказать, что у тебя будет прекрасный, мудрый, хороший муж и несколько маленьких деток-ангелочков? Ты же знаешь, что без этого твой замок не будет идеальным, – сказала прямолинейная Джо, у которой ещё не появилось нежных фантазий и которая презирала романтику, допуская её разве что в книгах.

– У тебя, конечно, не будет ничего, кроме лошадей, чернильниц и книг, – раздражённо ответила Мэг.

– А что, разве нет? У меня будет конюшня, полная арабских скакунов, комнаты с горами книг, и я буду писать, пользуясь волшебной чернильницей, чтобы мои произведения стали такими же знаменитыми, как музыка Лори. Я хочу сделать что-то выдающееся, прежде чем поселиться в своём замке, что-то героическое или чудесное, что не забудут после моей смерти. Не знаю, что именно, но я жду этого и собираюсь когда-нибудь удивить всех вас. Я думаю, что буду писать книги, стану богатой и знаменитой, это меня устроит, так что вот моя заветная мечта.

– А я останусь дома, в безопасности, с папой и мамой, и буду помогать заботиться о семье, – удовлетворённо сказала Бет.

– А разве ты больше ничего не хочешь? – спросил Лори.

– С тех пор как у меня появилось моё маленькое пианино, я вполне довольна. Я хочу только, чтобы мы все были здоровы и не расставались, и больше ничего.

– У меня очень много желаний, но самое заветное – мечта быть художником, поехать в Рим, писать прекрасные картины и стать лучшим живописцем в мире, – таково было скромное желание Эми.

– Мы весьма амбициозная компания, не так ли? Каждый из нас, кроме Бет, хочет стать богатым, знаменитым и великолепным во всех отношениях. Интересно, исполнятся ли когда-нибудь наши желания, – сказал Лори, пожёвывая травинку, как задумчивый телёнок.

– Ключ от моего воздушного замка у меня есть, но смогу ли я отпереть дверь, ещё неизвестно, – загадочно заметила Джо.

– У меня тоже есть ключ от моего замка, но мне не дадут им воспользоваться. Проклятый колледж! – пробормотал Лори с нетерпеливым вздохом.

– А вот и мой ключик! – И Эми взмахнула карандашом.

– А у меня нет ключей, – печально сказала Мэг.

– Да нет же, есть! – тут же ответил Лори.

– Какой?

– Твоё лицо.

– Ерунда, какой от него прок.

– Подожди, и увидишь, не принесёт ли тебе твоё лицо чего-нибудь стоящего, – ответил мальчик, смеясь при мысли об очаровательной маленькой тайне, которую, как ему казалось, знал только он.

Мэг покраснела, заслонившись веткой папоротника, но не задавала вопросов и смотрела на реку с тем же выжидательным выражением, с каким мистер Брук рассказывал историю рыцаря.

– Если мы все будем живы через десять лет, давайте встретимся и посмотрим, у кого из нас исполнились желания или насколько мы приблизились к осуществлению своих желаний в будущем, – сказала Джо, всегда готовая составить какой-нибудь план.

– Господи! Сколько же мне будет лет, двадцать семь! – воскликнула Мэг, которая уже чувствовала себя взрослой, едва достигнув семнадцати лет.

– Нам с тобой будет по двадцать шесть, Тедди, Бет – двадцать четыре, а Эми – двадцать два. Какая это будет почтенная компания! – сказала Джо.

– Надеюсь, к тому времени я сделаю что-то, чтобы гордиться собой, но я такой лентяй, что, боюсь, я так и буду бездельничать, Джо.

– Мама говорит, тебе нужен стимул, и, если у тебя он появится, она уверена, что ты будешь замечательно работать.

– Она правда так считает? Клянусь Юпитером, я буду работать, как только мне представится такая возможность! – воскликнул Лори и с неожиданной энергией поднялся и сел. – Я должен радоваться, угождая дедушке, и я стараюсь, но, видите ли, это всё против воли и потому даётся мне нелегко. Он хочет, чтобы я, как и он, стал торговцем в Индии, а я предпочёл бы застрелиться. Я ненавижу чай, и шёлк, и специи, и всю ту дрянь, которую перевозят его старые корабли, и мне всё равно, как скоро они пойдут ко дну, если я их унаследую. Поступление в колледж должно его порадовать, а когда пройдут четыре года, он будет вынужден освободить меня от коммерции. Но он настроен решительно, и я должен идти по его стопам, если только не вырвусь из-под его опеки, как мой отец, и не стану жить в своё удовольствие. Если бы кто-нибудь остался со старым джентльменом, я бы завтра же сбежал от него.

Лори говорил взволнованно и, казалось, был готов привести свою угрозу в действие при малейшем поводе, потому что он рос очень быстро и, несмотря на свою леность, испытывал юношескую ненависть к подчинению и неуёмную жажду попытать счастья в этом мире.

– Я советую тебе уплыть на одном из ваших кораблей и никогда не возвращаться домой, пока ты не добьёшься своего, – сказала Джо, чьё воображение воспламенилось при мысли о таком дерзком подвиге и чьё сочувствие было возбуждено тем, что она называла «пороки Тедди».

– Это неправильно, Джо. Ты не должна так говорить, и Лори не должен следовать твоему плохому совету. Ты должен делать то, что хочет твой дедушка, мой дорогой мальчик, – сказала Мэг самым материнским тоном. – Старайся изо всех сил, учась в колледже, и когда он увидит, что ты пытаешься угодить ему, я уверена, он не будет к тебе строг или несправедлив. Ты сам говоришь, что с ним некому больше остаться и любить его, и ты никогда не простишь себе, если уйдёшь от него без его разрешения. Не унывай и не волнуйся, но исполняй свой долг и получишь награду, как добрейший мистер Брук, когда станешь уважаемым и любимым.

– А что ты о нём знаешь? – спросил Лори, благодарный за добрый совет, но не любивший нотации, поэтому он был рад тому, что мог сменить тему разговора после своей необычной вспышки откровенности.

– Только то, что твой дедушка рассказывал нам о нём: как он хорошо заботился о своей матери, пока она не умерла, и не поехал за границу в качестве учителя к каким-то хорошим людям, потому что не хотел оставлять её одну. И как он теперь заботится о старушке, которая нянчила его мать, и никогда никому об этом не говорит, но старается быть таким добрым, терпеливым и бескорыстным, насколько возможно.

– Он и в самом деле такой, дорогой наш старина! – горячо воскликнул Лори, когда Мэг замолчала, раскрасневшаяся и увлечённая своим рассказом. – Это так похоже на дедушку – тайком вызнать о человеке всё и рассказывать о его доброте другим людям, чтобы они его полюбили. Брук не мог понять, почему твоя мать была так добра к нему, пригласила его к себе вместе со мной и обращалась с ним так по-дружески. Он считает её просто совершенством, и говорит об этом целыми днями, и всё время горячо вас хвалит. Если я когда-нибудь исполню своё желание, вы увидите, как я отблагодарю Брука.

– Начни делать что-то хорошее прямо сейчас, хотя бы не изводя его до смерти.

– Откуда вы это знаете, мисс?

– Я всегда вижу это по его лицу, когда он выходит из вашего дома. Если ты вёл себя хорошо, он выглядит довольным и идёт бодро. Если ты ему досаждал, он серьёзен и идёт медленно, как будто хочет вернуться и сделать своё дело получше.

– Вот как, мне это нравится! Значит, ты ведёшь учёт моих хороших и плохих отметок, делая выводы по выражению лица Брука, не так ли? Я часто вижу, как он кланяется и улыбается, проходя мимо вашего окна, но я не знал, что у вас налажен телеграф.

– Да нет же. Не сердись и не передавай ему, что я тебе сказала! Я так сделала только для того, чтобы показать, что мне небезразлично, как у тебя обстоят дела, а то, что здесь сказано, сказано по секрету, ты же понимаешь! – воскликнула Мэг, встревоженная мыслью о том, что может последовать за её легкомысленной репликой.

– Я не сплетник, – ответил Лори, приняв свой «великий и могучий» вид, как Джо называла некое выражение лица, которое он иногда принимал. – Но если Брук продолжит выступать в роли термометра, я постараюсь создать хорошую погоду.

– Пожалуйста, не обижайся. Я не собиралась читать мораль, быть доносчицей или выглядеть глупо. Я всего лишь подумала, что Джо поощряет тебя в намерении, о котором ты потом пожалеешь. Ты так добр к нам, мы чувствуем себя так, словно ты наш брат, и говорим только то, что думаем. Прости меня, у меня были добрые намерения. – И Мэг с нежной робостью протянула ему руку.

Устыдившись своего минутного всплеска эмоций, Лори пожал её нежную маленькую ручку и искренне сказал:

– Это я должен просить прощения. Я сержусь и весь день был не в духе. Мне нравится, когда ты рассказываешь мне о моих недостатках и ведёшь себя по-сестрински, так что не обращай внимания, если я иногда бываю сварливым. Я всё же благодарен тебе.

Стараясь показать, что не обижен, он стал вести себя как можно более любезно: сматывал нитки для Мэг, читал стихи, чтобы угодить Джо, стряхивал с деревьев шишки для Бет и помогал Эми с папоротниками, всем своим видом доказывая, что он достойный член «общества трудолюбивых пчёлок». В разгар оживлённого разговора о семейных повадках черепах (одно из этих милых созданий только что выбралось на сушу из реки) слабый звон колокольчика предупредил их, что Ханна поставила настаиваться чай и они как раз успеют вернуться домой к ужину.

– Можно мне прийти сюда ещё? – спросил Лори.

– Да, если ты будешь хорошо себя вести и полюбишь книгу, как советуют мальчикам в букваре, – улыбнулась Мэг.

– Я постараюсь.

– Тогда приходи, и я научу тебя вязать так, как шотландцы. Сейчас большой спрос на носки, – добавила Джо, размахивая связанным носком, как большим синим шерстяным знаменем, перед тем как они расстались у ворот.

В тот вечер, когда в сумерках Бет играла на рояле для мистера Лоуренса, Лори, стоя в тени занавески, слушал этого маленького Давида[43], чья нехитрая музыка всегда успокаивала его мятежный дух, и смотрел на старика, который сидел, подперев рукой седую голову, с нежностью думая об умершей девочке, которую он так любил. Вспоминая разговор, состоявшийся днём, мальчик сказал себе, твёрдо решив принести жертву с радостью: «Я выброшу из головы свой воздушный замок и останусь с этим милым старым джентльменом, пока он нуждается во мне, потому что я – это всё, что у него есть».

Глава 14

Секреты

Джо была сильно занята на чердаке, потому что октябрьские дни становились всё холоднее, а послеобеденные часы укоротились. Часа два или три в день солнце ласково светило в окно под потолком, и Джо сидела на старом диване и деловито писала, разложив перед собой на сундуке черновики, а ручная крыса Скрэббл прогуливалась по балкам у неё над головой в сопровождении своего старшего сына, славного юноши, который, очевидно, очень гордился своими пышными усами. Полностью поглощённая своей работой, Джо строчила, пока не исписала последний лист, затем размашисто подписала своё имя внизу страницы и, бросив перо, воскликнула:

– Ну вот, я сделала всё, что могла! Если вас это не устроит, придётся подождать, пока я не придумаю что-нибудь получше.

Откинувшись на спинку дивана, она внимательно перечитала рукопись, проставляя тире там и сям и вставляя множество восклицательных знаков, похожих на маленькие воздушные шарики. Затем она перевязала рукопись нарядной красной лентой и с минуту сидела, состредоточенно глядя на неё с задумчивым выражением лица, которое ясно давало понять, как серьёзно она относилась к своей работе. Письменный стол Джо здесь, наверху, представлял собой старую жестяную жаровню, которая висела у стены. Под крышкой жаровни она хранила свои бумаги и несколько книг, надёжно закрытых от Скрэббл, которая, также имея склонность к литературе, любила составлять свою библиотеку с выдачей книг на дом из тех экземпляров, которые попадались ей на пути, поглощая страницу за страницей. Из этого жестяного хранилища Джо извлекла ещё одну рукопись и, положив обе в карман, тихонько прокралась вниз, оставив своих друзей грызть перья и пробовать на вкус чернила.

Она как можно более бесшумно надела шляпку и жакет, подошла к окну чёрного хода, вылезла на крышу низкого крыльца, спустилась на травянистую насыпь и окольным путём выбралась на дорогу. Оказавшись там, она остановилась, окликнула проезжавший мимо омнибус и покатила в город, выглядя очень бодрой и загадочной.

Если бы кто-нибудь наблюдал за ней, он определённо счёл бы её действия странными, потому что, сойдя с омнибуса, она куда-то направилась быстрым шагом, пока не дошла до дома с известным номером на некой оживлённой улице. Не без труда найдя нужную дверь, она вошла в подъезд, посмотрела вверх на грязную лестницу и, постояв минуту неподвижно, вдруг вынырнула на улицу и пошла прочь так же быстро, как и пришла. Этот манёвр она повторила несколько раз, к великому изумлению черноглазого молодого человека, сидевшего, развалясь, перед окном дома напротив. Вернувшись в третий раз, Джо встряхнулась, надвинула шляпу на глаза и пошла вверх по лестнице с таким видом, словно ей собирались вырвать все зубы.

Среди прочих вывесок на входе красовалась реклама дантиста, и, поглядев на пару искусственных челюстей, которые медленно открывались и закрывались, демонстрируя два ряда прекрасных зубов, молодой человек надел пальто, взял шляпу и спустился вниз, чтобы встать у противоположной двери, сказав с улыбкой и дрожью: «Это очень на неё похоже – приходить одной, но если ей станет плохо, то может понадобиться помощь кого-то, кто бы довёл её домой».

Через десять минут Джо сбежала вниз с очень красным лицом и видом человека, только что прошедшего через какое-то тяжёлое испытание. Увидев молодого человека, она отнюдь не выглядела довольной и, кивнув ему, прошла мимо. Но он последовал за ней и сочувственно спросил:

– Плохо тебе пришлось?

– Не очень.

– Быстро всё закончилось.

– Да, слава богу!

– Почему ты пошла одна?

– Не хотела, чтобы кто-нибудь об этом знал.

– Ты самый странный человек из всех, кого я когда-либо встречал. Сколько их у тебя вырвали?

Джо непонимающе посмотрела на своего друга, а потом рассмеялась, словно её что-то очень рассмешило:

– Есть парочка, от которых я хотела бы избавиться, но нужно неделю подождать.

– Над чем ты смеёшься? Ты замышляешь какую-то шалость, Джо, – озадаченно сказал Лори.

– И ты тоже. Сэр, что вы делали в бильярдной?

– Прошу прощения, мэм, но это был не бильярдный зал, а гимнастический, и у меня был там урок фехтования.

– Очень рада.

– Чему?

– Ты меня научишь, а потом, когда мы будем ставить Гамлета, у тебя будет роль Лаэрта, и мы сыграем прекрасную сцену фехтования.

Лори разразился добродушным мальчишеским смехом, от которого невольно улыбнулись несколько прохожих.

– Я научу тебя фехтовать независимо от того, будем мы ставить Гамлета или нет. Это прекрасное развлечение, и оно здорово выпрямит твою спину. Но я не думаю, что это была единственная причина, по которой ты сказала «Я рада» таким решительным тоном, не так ли?

– Нет, я была рада, что ты не ходил в бильярдную, потому что, надеюсь, ты никогда не бываешь в таких местах. А ты бываешь?

– Нечасто.

– Лучше бы ты этого не делал.

– В этом нет ничего страшного, Джо. У меня дома есть бильярд, но играть в него без хороших партнёров неинтересно, поэтому, поскольку я люблю бильярд, я иногда прихожу в бильярдную и играю с Недом Моффатом или другими ребятами.

– О нет, мне так жаль, потому что тебе это будет нравиться всё больше и больше, и ты будешь тратить на это время и деньги и станешь похож на всех этих ужасных мальчишек. Я надеялась, что ты останешься человеком, достойным уважения, и будешь радовать своих друзей, – сказала Джо, качая головой.

– Разве нельзя время от времени предаваться невинным развлечениям, не переставая при этом быть человеком, достойным уважения? – спросил Лори, выглядя уязвлённым.

– Это зависит от того, как и где он развлекается. Мне не нравится Нед и его окружение, и я бы хотела, чтобы ты держался от них подальше. Мама не разрешает нам приглашать его домой, хотя он и хочет зайти к нам в гости. А если ты вырастешь таким же, как он, она не захочет, чтобы мы играли вместе, как сейчас.

– Правда? – с тревогой в голосе спросил Лори.

– Да, она терпеть не может этих модников и скорее закрыла бы нас в шляпных коробках, чем позволила бы с ними общаться.

– Ну, ей пока не нужно доставать свои шляпные коробки. Я не из тех модных субъектов и не собираюсь таким быть, но мне иногда нравятся безобидные шалости, а тебе?

– Да, против них никто не возражает, так что развлекайся в своё удовольствие, но не впадай в крайность, ладно? А то наступит конец всем нашим добрым временам.

– Я буду безупречным святошей.

– Я не выношу святош. Просто будь простым, честным, порядочным мальчиком, и мы никогда тебя не оставим. Не знаю, что бы я делала, если бы ты вёл себя, как сын мистера Кинга. У него было много денег, но он не знал, как их потратить, и напивался, играл в азартные игры, убежал из дома, подделал подпись своего отца и, я считаю, вёл себя просто ужасно.

– Ты думаешь, я буду делать то же самое? Премного благодарен.

– Нет, я не знаю… о боже, нет! Но я слышу, как люди говорят, что деньги – это большое искушение, и иногда мне хочется, чтобы ты был беден. Тогда мне было бы не о чем беспокоиться.

– Ты беспокоишься обо мне, Джо?

– Немного, особенно когда ты выглядишь угрюмым и недовольным, как иногда бывает, потому что ты такой решительный, что, если только хоть раз встанешь на ложный путь, боюсь, тебя будет трудно остановить.

Несколько минут Лори шёл молча, и Джо наблюдала за ним, жалея, что не придержала язык, потому что его глаза были сердитыми, хотя губы улыбались, словно отвечая на её предостережения.

– Ты собираешься читать мне нотации всю дорогу домой? – спросил он наконец.

– Конечно, нет. А что?

– Потому что, если это так, я поеду на омнибусе. А если нет, я бы хотел прогуляться с тобой и рассказать тебе кое-что очень интересное.

– Я больше не буду тебя поучать и очень хотела бы узнать что-то новенькое.

– Очень хорошо, тогда пойдём дальше. Это тайна, и, если я открою тебе её, ты должна рассказать мне свой секрет.

– У меня их нет, – начала Джо, но вдруг замолчала, вспомнив, что ей всё-таки есть что рассказать.

– Ты же знаешь, что у тебя есть тайна… ты ничего не можешь скрыть, так что давай признавайся, или я ничего не скажу, – воскликнул Лори.

– А твой секрет интересный?

– О да! И это касается людей, которых ты знаешь, это так весело! Ты должна это услышать, а мне так давно не терпится рассказать. Давай, ты начинай первая.

– Ты ведь ничего не расскажешь об этом дома, правда?

– Ни словом не обмолвлюсь.

– И не будешь дразнить меня наедине?

– Я никогда не дразнюсь.

– Нет, дразнишь. Ты можешь вытянуть из людей всё что хочешь. Не знаю, как тебе это удаётся, но ты прирождённый подлиза.

– Спасибо. Выкладывай.

– Ну, я предложила два рассказа издателю газеты, и он должен дать ответ на следующей неделе, – прошептала Джо на ухо своему наперснику.

– Ура мисс Марч, знаменитой американской писательнице! – воскликнул Лори, подбрасывая шляпу в воздух и снова ловя её, к великому удовольствию двух уток, четырёх кошек, пяти кур и полдюжины ирландских ребятишек, так как они были уже за чертой города.

– Тише! Но я бы не успокоилась, пока не попробовала, и ничего не рассказала бы об этом, потому что не хочу, чтобы кто-то ещё разочаровался.

– Провала не будет. Ну, Джо, твои рассказы – это произведения Шекспира по сравнению с половиной той чепухи, что публикуют каждый день. Разве не будет забавно увидеть их напечатанными, и разве мы не будем гордиться нашей писательницей?

Глаза Джо сверкнули, потому что всегда приятно, когда в тебя верят, а похвала друга всегда слаще дюжины газетных дифирамбов.

– А какой у тебя секрет? Играй честно, Тедди, или я никогда больше тебе не поверю, – сказала она, пытаясь притушить блестящие надежды, вспыхнувшие в ней после слов ободрения.

– Я могу попасть в переплёт, если кому-то расскажу, но я не обещал не рассказывать, поэтому я так и сделаю, ведь я никогда не могу успокоиться, пока не расскажу тебе какую-нибудь приятную новость. Я знаю, где перчатка Мэг.

– И это всё? – сказала Джо, выглядя разочарованной, когда Лори кивнул и подмигнул с таким выражением лица, словно ему была известна какая-то тайна.

– Пока этого вполне достаточно, но ты согласишься, что это не шутка, когда я скажу тебе, где она.

– Тогда расскажи.

Лори наклонился и прошептал Джо на ухо три слова, которые произвели в ней забавную перемену. Она стояла и смотрела на него с минуту, выглядя одновременно удивленной и недовольной, затем двинулась дальше, резко спросив:

– Откуда ты знаешь?

– Видел.

– Где?

– В кармане.

– Всё это время?

– Да, разве это не романтично?

– Нет, это ужасно.

– Тебе что, это не нравится?

– Конечно, нет. Это смешно, это недопустимо. Я теряю терпение! Что бы на это сказала Мэг?

– Ты никому не должна говорить. Имей это в виду.

– Я не обещала молчать.

– Это предполагалось, и я доверился тебе.

– Ну, в данный момент во всяком случае я не буду кому-то рассказывать, но мне это противно, и лучше бы ты мне ничего не говорил.

– Я думал, ты обрадуешься.

– При мысли о том, что кто-то придёт и заберет у нас Мэг? Нет уж, спасибо.

– Ты почувствуешь себя лучше, когда кто-нибудь придёт и заберет тебя.

– Хотела бы я посмотреть на того, кто попробует это сделать! – со злостью воскликнула Джо.

– И я тоже! – И Лори усмехнулся при этой мысли.

– Я не думаю, что секреты мне по душе, я чувствую себя подавленной с тех пор, как ты мне всё это рассказал, – сказала Джо довольно неблагодарно.

– Давай пробежимся вниз по склону, и всё пройдёт, – уговаривал её Лори.

Никого вокруг не было видно, гладкая дорога маняще спускалась вниз перед Джо, и, найдя искушение непреодолимым, она бросилась вперёд, вскоре оставив позади свою шляпу и гребень и растеряв на бегу шпильки. Лори добрался до цели первым и был вполне доволен успехом своего способа лечения, потому что его Аталанта[44] прибежала, тяжело дыша, с растрёпанными волосами, блестящими глазами, румяными щеками и без малейших признаков недовольства на лице.

– Хотела бы я стать лошадью, тогда бы я могла пробежать несколько миль кряду на этом великолепном воздухе и не задохнуться. Это было превосходно, но я теперь похожа на пугало, как видишь. Иди, подбери мои вещи, будь хорошим мальчиком, ведь ты и есть хороший, как ангелок, – сказала Джо, садясь под клёном, устилавшим берег своими алыми листьями.

Лори неторопливо удалился, чтобы собрать потерянное имущество, а Джо стала заплетать косы, надеясь, что никто не будет проходить мимо, пока она будет приводить себя в порядок. Но кто-то всё-таки появился, и кто это мог быть, как не Мэг, выглядевшая особенно изысканно в своём изящном выходном наряде, так как возвращалась из гостей.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она, с благовоспитанным удивлением глядя на свою взъерошенную сестру.

– Собираю листья, – кротко ответила Джо, разбирая пригоршню розоватых листьев, которые только что сгребла в кучку.

– И вот это, – добавил Лори, бросая полдюжины шпилек на колени Джо. – Они растут вдоль этой дороги, Мэг, как и гребни и коричневые соломенные шляпы.

– Ты бегала, Джо. Как ты могла? Когда же ты перестанешь так резвиться? – укоризненно спросила Мэг, поправляя манжеты и приглаживая волосы, с которыми игрался ветер.

– Никогда, пока не одеревенею, не состарюсь и мне не придётся пользоваться костылём. Не пытайся заставить меня повзрослеть раньше времени, Мэг. Людям бывает достаточно трудно резко поменяться. Позволь мне побыть маленькой девочкой, пока есть возможность.

Говоря это, Джо склонилась над своими листьями, чтобы скрыть дрожание губ, так как в последнее время она чувствовала, что Маргарет всё быстрее превращается в женщину, и тайна Лори заставляла её испугаться разлуки с сестрой, которая, несомненно, должна была когда-нибудь состояться и теперь казалась очень близкой. Лори заметил тревогу на её лице и отвлёк внимание Мэг, быстро спросив:

– Куда ты ходила, вся такая нарядная?

– К Гардинерам, и Салли рассказала мне всё о свадьбе Белль Моффат. Это было великолепно, и они уехали на зиму в Париж. Ты только подумай, как это должно быть восхитительно!

– Ты ей завидуешь, Мэг? – спросил Лори.

– Я боюсь, что да.

– Как же я рада! – пробормотала Джо, порывисто завязывая ленты шляпы.

– Почему? – удивлённо спросила Мэг.

– Потому что, если тебя так волнует богатство, ты никогда не выйдешь замуж за бедняка, – сказала Джо, хмуро глядя на Лори, который молчаливо предупреждал её, чтобы она следила за тем, что говорит.

– Я никогда ни за кого не выйду замуж неожиданно, – заметила Мэг, с большим достоинством вышагивая впереди, в то время как остальные следовали за ней, смеясь, перешёптываясь, перескакивая через камни и «ведя себя как дети», как сказала про себя Мэг, хотя, возможно, она присоединилась бы к ним, если бы не была в своём лучшем платье.

В течение недели или двух Джо вела себя так странно, что её сёстры были совершенно сбиты с толку. Она бросалась к двери, как только звонил почтальон, грубила мистеру Бруку всякий раз, когда они встречались, сидела, печально глядя на Мэг, и иногда вскакивала, чтобы встряхнуть, а потом поцеловать её с очень таинственным видом. Они с Лори всё время делали друг другу знаки и говорили о каких-то «распростёртых орлах», пока девочки не заявили, что они оба сошли с ума. В субботу, через две недели после тайной поездки Джо в город, Мэг, сидевшая за шитьём у окна, была шокирована, увидев, как Лори гонялся за Джо по всему саду и в конце концов нагнал её в беседке Эми. Что происходило далее, Мэг видеть не могла, но оттуда послышались взрывы хохота, за которыми последовали шёпот и громкое хлопанье газетой.

– Что нам делать с этой девчонкой? Она никогда не будет вести себя как юная леди, – вздохнула Мэг, с неодобрением наблюдая за погоней.

– Надеюсь, что не будет. Она и так забавная и милая, – сказала Бет, которая ни за что не выдала бы, что ей немного обидно, что Джо секретничает с кем-то ещё, кроме неё.

– Это очень тяжело признать, но мы никогда не сможем сделать её commy la fo[45], – добавила Эми, в весьма привлекательной манере собравшая свои кудри и делавшая себе новые оборки – две приятности, благодаря которым она чувствовала себя необычайно элегантной и женственной.

Через несколько минут вошла Джо, легла на диван и сделала вид, что читает.

– Что-то интересное? – снисходительно спросила Мэг.

– Ничего, какой-то рассказ, думаю, пустяк, да и только, – ответила Джо, старательно скрывая название газеты.

– Лучше прочти вслух. Это и нас развлечёт, и тебя убережёт от неприятностей, – сказала Эми самым взрослым тоном.

– Как он называется? – спросила Бет, удивляясь, почему Джо прячет лицо за листом газеты.

– Соперничающие художники.

– Звучит неплохо. Прочти, – сказала Мэг.

С громким «Хм!» и глубоким вздохом Джо начала очень быстро читать. Девочки слушали с интересом, потому что рассказ был романтический и немного печальный, так как большинство персонажей в конце концов умерли.

– Мне понравилось описание той прекрасной картины, – одобрительно заметила Эми, когда Джо замолчала.

– А мне больше понравилась часть про любовь. Виола и Анджело – два наших любимых имени, правда, странно? – сказала Мэг, вытирая глаза, потому что любовная линия имела трагическую развязку.

– А кто автор? – спросила Бет, бросив взгляд на лицо Джо.

Чтица вдруг села, отбросила в сторону газету, открыв своё раскрасневшееся лицо и с забавной смесью торжественности и волнения громко ответила:

– Ваша сестра.

– Ты? – воскликнула Мэг, роняя своё шитьё.

– Неплохой рассказ, – критически заметила Эми.

– Я так и знала! Так и знала! О, моя Джо, я так горжусь тобой! – И Бет бросилась обнимать сестру и радоваться её громкому успеху.

Боже мой, они все очень обрадовались, даже не сомневайтесь! Как не поверила Мэг, пока не увидела, что слова «Мисс Джозефина Марч» действительно были напечатаны в газете. Эми благосклонно проанализировала части рассказа, связанные с изобразительным искусством, и подсказала вероятное продолжение истории, что, к сожалению, было невозможно, так как главный герой и героиня умерли. Как запела и запрыгала от радости взволнованная Бет! Как Ханна удивилась тому, что «учудила» Джо, в великом изумлении воскликнув: «Ради всего святого, подумать только!» Как горда была миссис Марч, когда узнала об этом! Как смеялась Джо со слезами на глазах, заявив, что она, пожалуй, вполне могла бы распустить хвост, как павлин, и вскоре покончить с писательством! Казалось, что «Распростёртый орёл» победоносно раскинул крылья над домом семейства Марч, когда газета переходила из рук в руки.

– Расскажи, как всё случилось.

– Когда это произошло? Сколько ты за него получила? Что скажет отец? А Лори не будет смеяться? – воскликнула вся семья на одном дыхании, сгрудившись вокруг Джо, ибо эти сумасбродные, любящие люди делали большой праздник из каждой маленькой семейной радости.

– Перестаньте галдеть, девочки, и я вам всё расскажу, – сказала Джо, задаваясь вопросом, гордилась ли мисс Бёрни[46] своей «Эвелиной» больше, чем она своими «Соперничающими художниками». Сообщив, как она распорядилась своими рассказами, Джо добавила:

– А когда я пошла за ответом, тот человек сказал, что ему нравятся оба рассказа, но он не платит новичкам, только печатает их произведения в своей газете и пишет на них рецензии. Это хорошая практика, сказал он, и, когда новички достигнут мастерства, им заплатит любой издатель. Так что я отдала ему два рассказа, а сегодня мне прислали один рассказ в этом номере, и Лори поймал меня с ним в саду и настоял на том, чтобы я показала ему газету, так что я дала ему посмотреть. Он похвалил рассказ, и я буду писать ещё, а ещё он собирается сделать так, чтобы за следующий мне заплатили, и я так счастлива, потому что со временем я смогу содержать себя и помогать девочкам.

Тут у Джо перехватило дыхание, и, закрыв лицо газетой, она оросила свой рассказ бесхитростными слезами, потому что быть независимой и заслужить похвалу тех, кого она любила, было самым заветным желанием её сердца, а публикация, казалось, была первым шагом к счастливой развязке.

Глава 15

Телеграмма

– Ноябрь – самый неприятный месяц в году, – сказала Маргарет, стоя у окна одним пасмурным днём и глядя на заиндевелый сад.

– Вот поэтому я и родилась в ноябре, – задумчиво заметила Джо, совершенно не замечая чернильного пятна у себя на носу.

– Если сейчас случится что-то очень приятное, этот месяц покажется нам просто восхитительным, – сказала Бет, которая с надеждой смотрела на всё, даже на ноябрь.

– Осмелюсь заметить, что в нашей семье никогда не случается ничего приятного, – сказала Мэг, которая была не в духе. – Мы трудимся день за днём, никакого разнообразия и почти никаких развлечений. Мы тут как рабы на галерах.

– Какие же мы унылые! Как всё это вытерпеть! – воскликнула Джо. – Я не особенно удивлена, бедняжка, так как ты видишь, как другие девушки прекрасно проводят время, в то время как ты из года в год занимаешься этой скучной работой. Ах, как бы мне хотелось, чтобы твоя жизнь сложилась так же, как у моих героинь! Ты уже достаточно хороша собой и добра, так что для тебя бы нашёлся какой-нибудь богатый родственник, который неожиданно завещал бы тебе своё огромное состояние. Тогда ты вырвешься из дома в качестве богатой наследницы, станешь презирать всех, кто сейчас пренебрегает тобой, уедешь за границу и вернёшься домой, леди Важная Особа, в блеске великолепия и элегантности.

– В наши дни у людей нет состояния, унаследованного таким образом, мужчины вынуждены работать, а женщины выходят замуж из-за денег. Этот мир ужасно несправедлив, – с горечью сказала Мэг.

– Мы с Джо заработаем вам всем состояние. Просто подождите лет десять и увидите, что мы это сделаем, – сказала Эми, которая сидела в углу и «пекла куличики», как Ханна называла её маленькие глиняные модели птиц, фруктов и лиц.

– Жду не дождусь этого, но, боюсь, я не слишком верю в силу чернил и глины, хотя и благодарна вам за ваши добрые намерения.

Мэг вздохнула, снова повернулась к окну и уставилась на замерзший сад. Джо застонала и в отчаянии оперлась локтями о стол, но Эми продолжала энергично шлёпать по глине, а Бет, сидевшая у другого окна, сказала с улыбкой:

– Мамочка идёт по улице, а Лори так стремительно шагает по саду, как будто хочет сообщить нам что-то приятное.

Они оба вошли в дом, миссис Марч со своим обычным вопросом: «Нет ли письма от папы, девочки?» – и Лори – чтобы предложить в своей уверенной манере:

– Не хочет ли кто-нибудь из вас прокатиться? Я сегодня так налегал на математику, что у меня помутился рассудок, и я собираюсь освежить свой ум резкой переменой деятельности. День унылый, но воздух неплохой, и я собираюсь отвезти Брука домой, так что внутри экипажа будет весело, даже если снаружи будет скучно. Пойдём, Джо, вы же с Бет поедете, правда?

– Конечно, поедем.

– Премного благодарна, но я занята. – И Мэг вынула свою корзинку с шитьём, согласившись с матерью, что лучше, по крайней мере для её же блага, не выезжать слишком часто с этим молодым человеком.

– Мы втроём будем готовы через минуту, – крикнула Эми, убегая мыть руки.

– Могу вам чем-нибудь помочь, мадам матушка? – спросил Лори, склонившись над креслом миссис Марч с теми же нежным взглядом и тоном, которыми он всегда её одаривал.

– Нет, спасибо, только зайди на почту, будь добр, дорогой. Сегодня должно прийти письмо от отца, а почтальона всё нет. Отец постоянен, как солнце, но, возможно, в пути была какая-то задержка.

Резкий звонок прервал её, и через минуту вошла Ханна с листком бумаги.

– Это одна из тех ужасных телеграфных штучек, мэм, – сказала она, держа листок так, словно боялась, что он взорвётся и причинит какой-нибудь вред.

При слове «телеграф» миссис Марч схватила послание, прочла две строчки и откинулась на спинку стула, бледная, как будто эта маленькая бумажка всадила ей пулю прямо в сердце. Лори бросился вниз за водой, Мэг и Ханна поддерживали её, а Джо испуганно прочла вслух…

«Миссис Марч: Ваш муж очень болен. Приезжайте немедленно. С. Хейл, N-ский госпиталь, Вашингтон».

Как тихо стало в комнате, пока они слушали Джо, затаив дыхание, как странно потемнело за окном и как весь мир, казалось, внезапно изменился, когда девочки собрались вокруг своей матери, чувствуя, что всё их счастье и поддержка в жизни вот-вот будут отняты у них.

Миссис Марч сразу пришла в себя, перечитала телеграмму и, протянув руки к дочерям, сказала тоном, который они запомнили на всю жизнь:

– Я поеду немедленно, но, может быть, уже слишком поздно. О дети, дети, помогите мне вынести это!

В течение нескольких минут в комнате не было слышно ничего, кроме рыданий вперемежку с прерывистыми словами утешения, нежными заверениями в помощи и обнадёживающим шёпотом, который затихал в слезах. Бедная Ханна очнулась первой и с неосознанной мудростью подала всем остальным хороший пример, ибо для неё работа всегда была панацеей от большинства несчастий.

– Да хранит Господь этого дорогого человека! Я не стану тратить время на слёзы, а сейчас же соберу ваши вещи, мэм, – сказала она сердечно, вытирая фартуком лицо, тепло пожимая руку миссис Марч своей крепкой ладонью, и ушла работать за троих.

– Она права, сейчас не время горевать. Успокойтесь, девочки, и дайте мне подумать.

Бедняжки старались сохранять спокойствие, когда их побледневшая, но спокойная мать села, отложив своё горе, чтобы подумать и спланировать их дальнейшие действия.

– А где Лори? – спросила она наконец.

– Я здесь, мэм. О, позвольте мне что-нибудь для вас сделать! – воскликнул мальчик, выбегая из соседней комнаты, куда он удалился, чувствуя, что их первая скорбь слишком священна даже для его сочувствующих глаз.

– Отправь телеграмму, что я приеду немедленно. Следующий поезд отправляется рано утром. Я сяду на него.

– Что-нибудь ещё? Лошади готовы. Я могу поехать куда угодно, сделать что угодно, – сказал он, готовый нестись хоть на край света.

– Отнеси записку тёте Марч. Джо, дай мне перо и бумагу.

Оторвав чистую сторону одной из недавно переписанных страниц рукописи, Джо придвинула матери стол, прекрасно понимая, что деньги на долгую, печальную поездку придётся взять взаймы, и чувствуя, что может сделать что угодно, чтобы добавить к этой сумме хотя бы немного денег ради отца.

– А теперь иди, дорогой мой, только не убей себя, скача на лошади во весь опор. В этом нет никакой необходимости.

Предостережение миссис Марч, очевидно, осталось неуслышанным, потому что через пять минут Лори уже промчался мимо их окна на своей быстроногой лошади, словно спасаясь от гибели.

– Джо, беги ко мне на работу и скажи миссис Кинг, что я не смогу прийти. По дороге купи эти вещи. Я возьму их с собой, они могут понадобиться, и я должна быть готова к уходу за больным. Больничных запасов не всегда хватает. Бет, сходи и попроси у мистера Лоуренса пару бутылок старого вина. Я не слишком горда, если надо просить для отца. Пусть у него будет всё самое лучшее. Эми, скажи Ханне, чтобы принесла мой чёрный дорожный сундук, а ты, Мэг, иди сюда и помоги мне собрать мои вещи, потому что я просто сама не своя.

Одновременно писать, думать и руководить дочерьми – всё это могло привести бедную леди в замешательство, и Мэг попросила мать немного посидеть в своей комнате и позволить им сделать всё самим. Все разлетелись, как листья под порывом ветра, и тихий, счастливый домашний уют был разрушен так внезапно, как будто телеграмма несла в себе злое проклятие.

Мистер Лоуренс поспешно явился вместе с Бет, принеся для больного всё необходимое, что только мог придумать добрый старый джентльмен, и самые дружеские обещания покровительства над девочками во время отсутствия их матери, что очень её утешило. Не было того, чего бы он не предложил, начиная от своего собственного халата до своей кандидатуры в качестве сопровождающего. Но последнее было невозможно. Миссис Марч и слышать ничего не хотела о том, чтобы пожилой джентльмен отправился в столь длительное путешествие, но, когда он заговорил об этом, на её лице отразилось облегчение, ибо беспокойное состояние не годится для путешествия. Он заметил этот взгляд, нахмурил свои густые брови, потёр руки и резко зашагал прочь, сказав, что сейчас вернётся. Ни у кого не было времени вспоминать о нём, пока Мэг, пробегая через прихожую с парой резиновых калош в одной руке и чашкой чая в другой, не наткнулась вдруг на мистера Брука.

– Мне очень жаль слышать об этом, мисс Марч, – сказал он добрым, спокойным голосом, который было очень приятно слышать в её расстроенном настроении. – Я пришёл предложить вашей матери свои услуги в качестве сопровождающего, у мистера Лоуренса есть для меня некоторые поручения в Вашингтоне, и мне доставит истинное удовольствие быть полезным вашей маме.

Калоши упали на пол и чай чуть не последовал за ними, когда Мэг протянула руку с выражением такой благодарности на лице, что мистер Брук мог бы почувствовать себя вознаграждённым за гораздо большую жертву, чем такие пустяки, как потеря времени и лишение удобств, коими он собирался поступиться.

– Как вы все добры к нам! Мама согласится, я уверена, и это будет такое облегчение – знать, что рядом с ней будет кто-то, кто позаботится о ней. Большое, большое вам спасибо!

Мэг говорила серьёзно и совершенно забылась, пока что-то в карих глазах, смотревших на неё сверху вниз, не заставило её вспомнить об остывающем чае, и она проводила Брука в гостиную, сказав, что позовёт мать.

Всё было улажено к тому времени, как Лори вернулся с конвертом от тёти Марч, в который были вложены нужная сумма и короткая записка, повторявшая её прежние слова: она всегда говорила им, что идея Марча пойти в армию была нелепой, она знала наперёд, что ничего хорошего из этого не выйдет, и надеялась, что в следующий раз они будут следовать её советам. Миссис Марч бросила записку в камин, деньги положила в сумочку и продолжила свои приготовления, плотно сжав губы. Джо поняла бы, что это означает, если бы была рядом в этот момент.

Короткий день был на исходе. Все остальные поручения были выполнены, и Мэг с матерью занялись каким-то необходимым рукоделием, в то время как Бет и Эми готовили чай, а Ханна закончила глажку «одним махом», как она выразилась, но Джо всё не приходила. Все забеспокоились, и Лори отправился на её поиски, потому что никто не знал, что могло взбрести в голову этой девочке. Однако он с ней разминулся, и она вошла с очень странным видом, потому что её лицо выражало смесь радости и страха, удовлетворения и сожаления, что озадачило семью не меньше, чем пачка банкнот, которую она положила перед матерью, сказав с лёгким придыханием в голосе:

– Это мой вклад в то, чтобы обеспечить отцу комфорт и привезти его домой!

– Двадцать пять долларов! Джо, надеюсь, ты не сделала ничего опрометчивого?

– Нет, это мои деньги, честное слово. Я не просила милостыню, не брала взаймы и не крала. Я сама заработала, и не думаю, что вы будете винить меня, потому что я продала то, что было моим, только и всего.

Пока она говорила, Джо сняла шляпку, и раздался общий вскрик, потому что её пышные волосы были коротко подстрижены.

– Твои волосы!

– О, Джо, как ты могла? Вся твоя красота!

– Моя дорогая девочка, в этом не было необходимости.

– Она больше не похожа на мою Джо, но я всё равно очень люблю её за такой поступок!

Пока все восклицали, Бет нежно обняла подстриженную голову, Джо приняла безразличный вид, который, впрочем, никого не обманул ни на йоту, и сказала, взъерошивая свой каштановый ёжик и стараясь притвориться, что ей нравится её новая причёска:

– Это не повлияет на судьбу нации, так что не плачь, Бет. Это пойдет на пользу моему тщеславию, я слишком гордилась своей шевелюрой. Моим мозгам будет легче без этой копны волос. Голове теперь восхитительно легко и прохладно, а парикмахер сказал, что, когда волосы отрастут, у меня будет короткая волнистая причёска под мальчика, которая мне пойдёт и за которой легко ухаживать. Я довольна, так что, пожалуйста, берите деньги и давайте ужинать.

– Расскажи мне всё, Джо. Я не вполне довольна, но я не могу тебя ни в чём винить, ибо знаю, как охотно ты пожертвовала своим тщеславием, как ты это называешь, во имя любви. Но, дорогая, в этом не было надобности, и я боюсь, что не сегодня завтра ты пожалеешь об этом, – сказала миссис Марч.

– Нет, не пожалею! – твёрдо сказала Джо, чувствуя огромное облегчение от того, что её не слишком сильно осудили за эту проделку.

– Что заставило тебя это сделать? – спросила Эми, которая скорее позволила бы отрезать себе голову, чем свои красивые волосы.

– Ну, я ужасно хотела сделать что-нибудь для папы, – ответила Джо, когда все собрались вокруг стола, ибо здоровые молодые люди могут хотеть есть даже в самый разгар неприятностей.

– Я так же, как и мама, ненавижу брать взаймы, и я знала, что тётя Марч начнёт брюзжать, как всегда, даже если у неё монетку попросишь. Мэг отдала всё своё трёхмесячное жалованье на арендную плату, а я на свои деньги купила себе кое-какую одежду, так что я чувствовала себя очень скверно, и мне так нужно было раздобыть немного денег, что я готова была продать свой нос, лишь бы их получить.

– Ты не должна чувствовать себя скверно, дитя моё! У тебя не было зимних вещей, и ты купила лишь самое необходимое на свои собственные деньги, которые ты получила за нелёгкий труд, – сказала миссис Марч с таким взглядом, который согрел Джо душу.

– Поначалу у меня не было ни малейшего желания продавать свои волосы, но по дороге я всё думала, что я могу сделать, и чувствовала, что готова была броситься в какой-нибудь дорогой магазин и что-нибудь оттуда стащить. В витрине парикмахерской я увидела косы с ценниками, а одна чёрная коса, не такая густая, как у меня, стоила сорок долларов. Мне вдруг пришло в голову, что у меня есть кое-что, на чём можно заработать деньги, и, не задумываясь, я вошла, спросила, покупают ли они волосы и сколько они дадут за мои.

– Не понимаю, как только ты отважилась на такое, – сказала Бет с благоговейным трепетом.

– О, там был коротышка, который выглядел так, словно жил только для того, чтобы умащать свои волосы маслом. Сначала он уставился на меня так, словно не привык к тому, что девушки врываются к нему в лавку и просят купить у них волосы. Он сказал, что мой цвет волос ему неинтересен, что это немодный цвет и вообще он никогда особо много не платил за волосы. Дорогостоящими их делает работа, которую он в них вкладывает, и так далее. Становилось поздно, и я испугалась, что если сразу этого не сделаю, то я не сделаю это никогда, а вы знаете, если я за что-то берусь, я терпеть не могу не доводить дело до конца. Так я стала умолять его взять мои волосы и объяснила ему, почему я так спешу. Смею добавить, это было глупо, но заставило его передумать, потому что я была несколько взволнована и рассказала обо всём шиворот-навыворот, как я обычно делаю, а его жена, услышав мою историю, очень ласково сказала ему: «Купи у неё волосы, Томас, и сделай одолжение этой молодой леди. Я бы сделала то же самое для нашего Джимми в любой момент, если бы у меня была хотя бы прядь волос, достойная продажи».

– А кто такой Джимми? – спросила Эми, любившая, когда ей всё разъясняли по ходу дела.

– Она сказала, что это её сын, который служит в армии. Как располагают такие истории незнакомых людей друг к другу, не так ли? Она всё время болтала без умолку, пока мужчина меня стриг и отвлекала меня, что было очень приятно.

– Разве ты не почувствовала себя ужасно, когда на пол упала первая прядь? – содрогаясь, спросила Мэг.

– Я в последний раз посмотрела на свои волосы, когда парикмахер достал свои инструменты, и на этом всё. Я никогда не хнычу из-за таких пустяков. Признаюсь, однако, что мне стало не по себе, когда я увидела на столе свои старые добрые локоны и ощутила лишь короткие шершавые кончики у себя на голове. Казалось, будто у меня отняли руку или ногу. Жена парикмахера заметила, что я смотрю на них, и выбрала длинную прядь для меня, на память. Я отдам её вам, мамочка, просто чтобы вы помнили былую славу, потому что короткая стрижка – это очень удобно, и я не думаю, что я когда-нибудь снова отращу такую гриву.

Миссис Марч свернула волнистый каштановый локон и положила его вместе с короткой седой прядью в свой письменный стол. Она только сказала: «Спасибо, дорогая», но что-то в её лице заставило девочек сменить тему и как можно веселее заговорить о доброте мистера Брука, о том, что завтра будет прекрасный день и как они будут счастливы, когда отец вернётся домой и они будут за ним ухаживать.

Никто не хотел ложиться спать, когда в десять часов миссис Марч отложила последнюю законченную работу и сказала:

– Пойдёмте, девочки.

Бет подошла к пианино и заиграла любимый псалом отца. Все храбро начали петь, но один за другим голоса прерывались слезами, и Бет продолжила петь в одиночестве, зато от всего сердца, потому что для неё музыка всегда была самым сладким утешением.

– Ложитесь спать и не болтайте, завтра рано вставать, и нам понадобится как можно больше сил. Спокойной ночи, мои дорогие, – сказала миссис Марч, когда псалом закончился, потому что никто даже не пытался спеть другой.

Они тихонько поцеловали её и легли спать так беззвучно, как если бы дорогой больной лежал в соседней комнате. Бет и Эми вскоре заснули, несмотря на постигшие их невзгоды, но Мэг лежала без сна, одолеваемая такими серьёзными мыслями, каких у неё никогда ещё не было за всю её короткую жизнь. Джо лежала неподвижно, и сестре казалось, что она спит, пока та не вскрикнула от сдавленного рыдания, когда Мэг коснулась её мокрой щеки:

– Джо, дорогая, в чём дело? Ты плачешь из-за отца?

– Нет, сейчас не из-за него.

– А из-за чего тогда?

– Мои… мои волосы! – воскликнула бедная Джо, тщетно пытаясь заглушить свои рыдания с помощью подушки.

Это совсем не показалось Мэг смешным, она целовала и ласкала несчастную героиню со всей возможной нежностью.

– Я не жалею, – задыхаясь, запротестовала Джо. – Я поступила бы так же и завтра, если бы было нужно. Просто это моя тщеславная сторона продолжает так глупо плакать. Никому не говори, теперь всё кончено. Я думала, что ты спишь, поэтому просто тихо оплакивала свою единственную красоту. А почему ты не спишь?

– Я не могу заснуть, я так переживаю, – сказала Мэг.

– Подумай о чём-нибудь приятном, и ты скоро заснёшь.

– Я пробовала, но спать захотелось ещё меньше, чем до этого.

– И что же ты представляла?

– Красивые лица, особенно глаза, – ответила Мэг, улыбаясь самой себе в темноте.

– Какой цвет тебе больше всего нравится?

– Карие, то есть иногда. Голубые – тоже прелесть.

Джо рассмеялась, но Мэг её оборвала, а потом дружелюбно пообещала завить ей волосы и заснула, мечтая о жизни в своём воздушном замке.

Часы пробили полночь, и в комнатах было очень тихо, когда некая фигура тихо заскользила от кровати к кровати, то разглаживая покрывало, то поправляя подушку и останавливаясь, долго и нежно разглядывая каждое спящее лицо, целуя каждую девочку безмолвно благословляющими губами и вознося горячие молитвы, на которые способны только матери. Когда она приподняла занавеску, чтобы выглянуть в окно на унылую ночь, луна внезапно вырвалась из-за облаков и просияла, как светлое, доброе лицо, которое, казалось, прошептало в тишине: «Успокойся, душа моя! Всегда есть свет за облаками».

Глава 16

Письма

Сёстры зажгли лампу, когда настал серый, холодный рассвет, и каждая прочла очередную главу с такой серьёзностью, какой никогда не чувствовала прежде. Ибо теперь, когда к ним подкралась тень настоящей беды, книжечки давали им помощь и утешение, и, одеваясь, они решили попрощаться с матерью с улыбкой и надеждой и проводить её в это тревожное путешествие, не печаля её своими слезами или жалобами. Всё вдруг показалось очень странным, когда они спустились вниз, – так тускло и тихо было снаружи, так много света и суеты было внутри. Завтрак в такой ранний час казался непривычным, и даже знакомое лицо Ханны, порхающей по кухне в ночном чепчике, выглядело неестественно. Большой сундук стоял наготове в прихожей, мамин плащ и шляпка лежали на диване, а сама она сидела и пыталась позавтракать, но выглядела такой бледной и измученной бессонницей и тревогой, что девочкам было очень трудно сохранять самообладание. Глаза Мэг невольно наполнились слезами, Джо не раз приходилось прятать лицо в кухонном полотенце, а вид у девочек был серьёзным и озабоченным, как будто печаль была для них чем-то новым и непривычным.

Все молчали, но, когда пришло время отъезда и они сидели в ожидании экипажа, миссис Марч обратилась к девочкам, хлопотавшим вокруг неё: одна складывала шаль, другая разглаживала завязки шляпки, третья надевала на неё калоши, а четвёртая застегивала дорожную сумку:

– Девочки, я оставляю вас на попечение Ханны и мистера Лоуренса. Ханна – сама порядочность, а наш добрый сосед будет оберегать вас, как своих собственных детей. Я не боюсь за вас, и все же я хочу, чтобы вы сумели справиться с этими трудностями. Не печальтесь и не волнуйтесь, когда я уеду, и не думайте, что сможете оставаться праздными и утешать себя тем, что лень поможет вам забыться. Продолжайте трудиться как обычно, ибо работа – это благословенное утешение. Надейтесь и будьте прилежными, и что бы ни случилось, помните, что вы никогда не останетесь без отца.

– Обещаем, мама.

– Мэг, дорогая, будь благоразумна, присматривай за сёстрами, советуйся с Ханной и, если возникнут какие-то трудности, обращайся к мистеру Лоуренсу. Будь терпеливой, Джо, не впадай в уныние и не совершай опрометчивых поступков, пиши мне почаще и будь моей храброй девочкой, готовой всем помочь и подбодрить их. Бет, найди утешение в музыке и будь верна своим маленьким домашним обязанностям, а ты, Эми, помогай всем, чем можешь, будь послушной и оставайся дома, в безопасности.

– Мы всё сделаем, мама! Мы так и сделаем!

Грохот приближающегося экипажа заставил всех вздрогнуть и прислушаться. Это была тяжёлая минута, но девочки стойко её выдержали. Никто не плакал, никто не убегал в слезах и не стенал, хотя на душе у них было очень тяжело, когда они передавали через мать любящие послания отцу, помня при этом, что может быть слишком поздно для того, чтобы доставить их адресату. Они молча поцеловали свою маму, нежно прижимались к ней и старались весело махать руками, когда она уезжала.

Лори и его дед пришли проводить её, а мистер Брук выглядел таким сильным, благоразумным и добрым, что девочки окрестили его «Мистер Великодушие».

– Прощайте, мои дорогие! Благослови и сохрани нас всех Господь, – прошептала миссис Марч, целуя одно милое личико за другим и торопливо садясь в коляску.

Когда она отъехала от дома, выглянуло солнце, и, обернувшись, она увидела, как оно освещает стайку девочек у ворот, что показалось ей добрым предзнаменованием. Они тоже это заметили, улыбнулись и замахали руками, и последнее, что она увидела, когда экипаж завернул за угол, были четыре озарённых солнцем лица, а за ними, как телохранители, стояли пожилой мистер Лоуренс, верная Ханна и преданный Лори.

– Как же все добры к нам! – сказала она, обернувшись, чтобы найти новое доказательство этому в почтительном сочувствии на лице молодого человека.

– Не понимаю, как можно вам не помогать, – ответил мистер Брук, засмеявшись так заразительно, что миссис Марч не смогла сдержать улыбки. Итак, путешествие началось с добрых предзнаменований – солнечного света, улыбок и ободряющих слов.

– У меня такое чувство, будто случилось землетрясение, – сказала Джо, когда соседи отправились домой завтракать, оставив сестёр отдохнуть и освежиться.

– Такое впечатление, что половина дома исчезла, – добавила Мэг безнадёжно.

Бет открыла рот, чтобы что-то сказать, но смогла лишь указать на стопку аккуратно заштопанных чулок, лежавших на столе матери, – доказательство того, что даже в последние минуты перед отъездом она думала о них и шила для них. Это была мелочь, но она глубоко тронула их сердца, и, несмотря на их твёрдое решение удержаться от слёз, они все дали волю эмоциям и горько заплакали.

Ханна благоразумно позволила им облегчить свою душу, и когда потоки слёз стали ослабевать и появились признаки прояснения, она пришла на помощь, вооружившись кофейником.

– А теперь, дорогие юные леди, вспомните, что говорила ваша мамочка, и не волнуйтесь. Пойдёмте выпьем по чашечке кофе, а потом приступим к работе, чтобы семья нами гордилась.

Кофе был лакомством, и Ханна проявила большой такт, приготовив его в то утро. Никто не мог устоять перед её настойчивым приглашением и заманчивым ароматом, исходящим из носика кофейника. Они подошли к столу, сменили носовые платки на салфетки, и через десять минут всё было в порядке.

– Надейся и трудись – вот наш девиз, так что посмотрим, кто его лучше запомнит. Я поеду к тёте Марч, как обычно. О, только бы она не читала нотаций! – сказала Джо, делая глоток и чувствуя, как к ней возвращаются силы.

– А я поеду к своим Кингам, хотя лучше бы мне остаться и заняться делами по дому, – сказала Мэг, жалея, что её глаза сильно покраснели от слёз.

– В этом нет необходимости. Мы с Бет прекрасно умеем поддерживать в доме порядок, – с напыщенным видом вставила Эми.

– Ханна скажет нам, что делать, и у нас всё будет хорошо, когда ты вернёшься домой, – добавила Бет, без промедления доставая щётку и тазик для мытья посуды.

– По-моему, тревога – это очень интересное состояние, – заметила Эми, задумчиво поедая сахар.

Девочки не могли удержаться от смеха и почувствовали себя лучше, хотя Мэг покачала головой, глядя на эту молодую особу, которая смогла найти утешение в сахарнице.

При взгляде на пирожки Джо снова стала серьёзной, и, когда они вдвоём с Мэг отправились выполнять свои повседневные обязанности, они печально оглянулись на окно, где привыкли видеть лицо матери. Её там не было, но Бет помнила об этой маленькой домашней традиции, и вот она стояла там, кивая им, как румяный китайский мандарин.

– Это так похоже на мою Бет! – сказала Джо, с благодарным выражением лица помахивая шляпкой.

– До свидания, Мэгги, надеюсь, Кинги сегодня не будут тебе сильно докучать. Не беспокойся о папе, дорогая, – добавила она, когда они расстались.

– И я надеюсь, что тётя Марч не будет брюзжать. Твоя причёска тебе идёт и выглядит очень по-мальчишески и мило, – ответила Мэг, стараясь не улыбаться, глядя на курчавую головку, которая смотрелась нелепо маленькой на плечах её высокой сестры.

– Это моё единственное утешение. – И, прикоснувшись к шляпе на манер Лори, Джо ушла, в этот холодный зимний день чувствуя себя стриженой овцой.

Известия об отце очень утешили девочек, потому что, хотя он и был опасно болен, присутствие лучшей и самой нежной сиделки уже пошло ему на пользу. Мистер Брук каждый день присылал отчёты о его состоянии, и, как глава семьи, Мэг настояла на том, чтобы самой зачитывать депеши, становившиеся всё более радостными по мере того, как неделя подходила к концу. Поначалу всем не терпелось написать ответ, и то одна, то другая из сестёр, чувствовавших себя невероятно важными, ведя переписку с Вашингтоном, то и дело осторожно просовывала пухлые конверты в почтовый ящик. Поскольку в одном из этих конвертов содержались послания, типичные для всей компании, мы представим, что ограбили воображаемый почтовый ящик и прочли одно из писем.

Дорогая мамочка!

Невозможно передать тебе, как мы были счастливы прочесть твое последнее письмо, потому что свежие новости были так хороши, что мы не могли удержаться от смеха сквозь слёзы. Как добр мистер Брук и как нам повезло, что дела мистера Лоуренса так долго задерживают его рядом с тобой, ведь он так полезен вам с папой. Все девочки просто золото. Джо помогает мне с шитьём и берётся за любую тяжёлую работу. Я бы опасалась, что она переусердствует, если бы не знала, что её «высокоморальный порыв» долго не продлится. Бет выполняет свои обязанности чётко, как часы, и никогда не забывает того, что ты ей говорила. Она печалится об отце и выглядит спокойной только тогда, когда сидит за своим маленьким пианино. Эми хорошо меня слушается, и я внимательно забочусь о ней. Она сама причёсывается, а я учу её обмётывать петли и штопать чулки. Она очень старается, и я знаю, что ты будешь довольна её достижениями, когда вернёшься. Мистер Лоуренс, по выражению Джо, присматривает за нами, как заботливая старая курица-наседка, а Лори очень добр и приветлив. Они с Джо веселят нас, потому что иногда нам становится довольно грустно и мы чувствуем себя сиротами, потому что ты так далеко. Ханна – просто святая. Она совсем не ругается и всегда называет меня мисс Маргарет, как и подобает, знаешь ли, и вообще, относится ко мне с уважением. Мы все здоровы и заняты делом, но днём и ночью мы очень ждём твоего возвращения. Передай отцу, что я его горячо люблю.

Навечно твоя…

Мэг

Это послание, написанное красивым почерком на надушенной бумаге, сильно отличалось от следующего, нацарапанного на большом листе тонкой импортной бумаги, украшенном кляксами, всевозможными завитушками и росчерками.

Моя драгоценная мамочка!

Троекратное ура дорогому папе! Брук молодец, что сразу же телеграфировал и дал нам знать, как только папе стало лучше. Я бросилась наверх, когда пришло письмо, и попыталась возблагодарить Бога за то, что Он так добр к нам, но смогла только заплакать и сказать: «Я рада! Я очень рада!» Разве это не то же самое, что обычная молитва? Ведь я почувствовала, что у меня на душе так много накопилось. Мы так забавно проводим время, и теперь я просто наслаждаюсь, потому что все такие отчаянно хорошие, что я будто живу в гнезде горлиц. Ты бы посмеялась, увидев, как Мэг восседает во главе стола и пытается вести себя по-матерински. Она хорошеет с каждым днем, и я иногда чувствую, что просто влюблена в неё. Младшие – настоящие архангелы, а я… ну, я Джо, и никогда не стану кем-то другим. Да, должна тебе сказать, что я чуть было не поссорилась с Лори. Я откровенно высказалась по поводу какой-то глупой мелочи, а он обиделся. Я была права, но говорила не так, как следовало, и он пошёл домой, сказав, что больше не придёт, пока я не попрошу у него прощения. Я заявила, что не буду извиняться, и разозлилась. Я злилась весь день. Я чувствовала себя плохо и очень хотела, чтобы ты была рядом. Мы с Лори такие гордые, нам трудно просить прощения. Но я полагала, что он одумается, потому что я была права. Он не приходил, и только ночью я вспомнила, что ты сказала мне, когда Эми упала в реку. Я почитала свою книжечку, почувствовала себя лучше, решила не позволять солнцу заходить прежде, чем пройдёт мой гнев, и побежала извиняться перед Лори. Я встретила его у калитки, он шёл к нам за тем же, что и я. Мы оба рассмеялись, попросили друг у друга прощения и снова почувствовали себя хорошо и уютно.

Вчера, когда я помогала Ханне стирать, я сочинила стишок, и так как отцу нравятся мои глупые поделки, я посылаю его вам, чтобы позабавить папу. Передай ему мои самые любящие объятия и поцелуй саму себя дюжину раз за меня, твою…

безалаберную Джо.

Песнь из-под мыльной пены

Я пою, я королева

Тазика для стирки! Пена

Выше, выше от припевов!

Я стираю вдохновенно!

Полощу и отжимаю,

Застегну да и повешу,

Станет чистая, сухая

Вся одежда и все вещи.

Нам бы смыть с сердец все пятна

Прошлого, как с этих юбок,

Вот тогда придёт приятный

День от щёток и от губок!

Пусть всегда цветут фиалки

На дороге нашей жизни!

И нам тратить время жалко

На печаль – звучит девизом!

Как метлой сметём тревогу,

Рада я, что есть задача –

Славный труд! Он понемногу

Даст мне сил, он много значит!

С радостью скажу: «Ты думай,

Голова, а сердце – чувствуй!

Но рука – трудись! Угрюмой

Мне не быть! Как вам искусство?

Дорогая мама!

Место осталось только для того, чтобы я могла послать тебе свою любовь и вложить несколько засушенных анютиных глазок от того корня, который я пересадила в горшок дома, чтобы папа мог его увидеть. Я читаю каждое утро, стараюсь хорошо себя вести весь день и вместо колыбельных перед сном про себя напеваю папины песни. Но сейчас я не могу петь «СТРАНУ ВЕРНЫХ», от неё мне хочется плакать. Все очень добры, и мы счастливы, насколько это возможно без тебя. Эми хочет написать пару слов на оставшейся части страницы, так что я должна остановиться. Я не забыла, что надо накрывать подсвечники, заводить часы и проветривать комнаты каждый день.

Поцелуй дорогого папу в ту щёку, которую он называет моей. О, приезжай же скорее к любящей…

крошке Бет

Ma Chere Mamma![47]

У нас всё хорошо, я всегда делаю уроки и никогда не поддержеваю девочек – но Мэг говорит, что я имею в виду пиречу, поэтому я оставлю оба слова, чтобы вы могли выбрать правильное. Мэг – большое утешение для меня, и она позволяет мне есть желе с чаем каждый вечер, что очень хорошо на меня действует, как Джо говорит, потому что это смягчает мой характер. Лори не слишком почтителен со мной, как должен быть, ведь я уже почти подросток, а он называет меня Цыпочкой и задевает мои чувства, говоря со мной по-французски очень быстро, если я говорю Merci или Bon jour, как это делает Хэтти Кинг. Рукава моего голубого платья все износились, и Мэг пришила мне новые, но платье испортилось и спереди, рукава теперь ярче, чем всё платье. Я чувствовала себя плохо, но не жаловалась, я хорошо переношу тяготы, но я хотела бы, чтобы Ханна получше крахмалила мои фартуки и готовила гречку каждый день. Она ведь может это сделать? Разве не мило у меня получился этот воприсительный знак? Мэг говорит, что пунктуация и орфография у меня хромают, чем я очень оскорблена, но, Боже мой, у меня так много дел, я просто не могу остановиться. Прощай, я посылаю папе кучу любви. Твоя любящая дочь…

Эми Кёртис Марч

Дорогая миссис Марч!

Я, значится, черкну пару строк, чтобы сказать, что мы все здесь превосходно поладили. Девочки умницы и по дому очень ловко хлопочут. Из мисс Мэг хорошая хозяйка выйдет. Ей это нравится, и она всё попросту на лету хватает. Джо всем фору даст, да ведь она сначала делает, а потом думает, и никогда не знаешь, чем у неё дело кончится. Она в понедельник целую лохань одежды перестирала, но накрахмалила всё до того, как выжать, и розовое ситцевое платье подсинила, так я думала, что со смеху помру. Бет – крошка лучше всех и мне подмога, такая она бережливая и надёжная. Она старается всему научиться и уж на рынок ходит, как взрослая, а также счета ведёт, с моей помощью, просто чудесно. A живём мы покамест в полной экономии. Кофе девочкам подаю не чаще раза в неделю, какое было ваше пожелание, и держу их на простой здоровой пище. Эми хорошо поживает, не ершится, наряжается в лучшую одежду и сладкое лопает. С мистера Лори, как обычно, всяких проказ станется, и он частенько весь дом вверх дном переворачивает, но девочек он радует, так что пусть веселится на полную катушку. Старый джентльмен кучу вещей наприсылал и уж малость нас утомил, но он же как лучше хочет, и не моё это дело чего-то говорить. У меня хлеб подошёл, так что на сей раз хватит. Моё почтение мистеру Марчу, и надеюсь, что он покончил со своей пневмонией.

С уважением,

Ханна Маллет

Старшей медсестре палаты № 2

На Раппаханноке[48] всё спокойно, войска в прекрасном состоянии, интендантское отделение организовано надлежащим образом, ополчение под командованием полковника Тедди всегда на посту, главнокомандующий генерал Лоуренс каждодневно проводит смотр войск, квартирмейстер Маллет следит за порядком в лагере, а майор Лайон дежурит по ночам. По случаю получения хороших новостей из Вашингтона был произведён салют из двадцати четырёх орудий, и в штабе состоялось торжественное построение в честь этого события. Главнокомандующий шлёт наилучшие пожелания, к которым сердечно присоединяется…

полковник Тедди

Дорогая Мадам!

С девочками всё в порядке. Бет и мой мальчик ежедневно отчитываются о состоянии дел. Ханна – образцовая служанка и оберегает красавицу Мэг, как дракон. Рад, что установилась хорошая погода. Прошу Вас, не стесняйтесь пользоваться услугами Брука и просить у меня денег, если расходы превысят Вашу смету. Ваш муж не должен ни в чем нуждаться. Слава Богу, что он идёт на поправку.

Ваш искренний друг и слуга,

Джеймс Лоуренс

Глава 17

Маленькая праведница

Всю неделю старый дом был настолько полон добродетелью, что её хватило бы на всю округу. Это в самом деле было удивительно, потому что все, казалось, пребывали просто в райском расположении духа, и в моду вошла самоотверженность. Оправившись от первой тревоги за отца, сёстры неосознанно слегка умерили свой пыл, достойный похвалы, и начали возвращаться к старым привычкам. Они не забывали своего девиза, но «надеяться и трудиться», казалось, становилось всё легче, и после таких невероятных усилий они чувствовали, что их предприятие заслуживает отпуска, и в этом девочки весьма преуспели.

Джо сильно простудилась из-за того, что плохо покрывала свою остриженную голову, и ей было наказано оставаться дома, пока она не выздоровеет, потому что тётя Марч не любила, когда ей читали простуженным голосом. Джо это понравилось, и, энергично обшарив весь дом от чердака до погреба в поисках мышьяка[49] и нужных книг, она улеглась на диван, чтобы вылечить простуду этими средствами. Эми обнаружила, что работа по дому и искусство плохо сочетаются друг с другом, и вернулась к своим глиняным куличикам. Мэг каждый день ходила к своим подопечным и шила дома – или думала, что шьёт, и много времени проводила за написанием длинных писем матери или перечитывая депеши из Вашингтона. Бет продолжала вести домашнее хозяйство, лишь изредка поддаваясь безделью или печали.

Каждый день она добросовестно выполняла все свои незначительные обязанности, вместе с тем много трудясь за сестёр, потому что те были забывчивы, и дом, казалось, был словно часы, маятник которых продолжал раскачиваться из стороны в сторону. Когда на душе у неё становилось тяжело от тоски по матери или от страха за отца, она пряталась в одном из шкафов, зарывала лицо в складки милого старого платья матери, тихонько стонала и чуть слышно молилась. Никто не знал, что приводило её в чувство после очередного приступа уныния, но все видели, как мила и услужлива Бет, и привыкли обращаться к ней за утешением или советом в своих небольших горестях.

Никто не сознавал, что этот опыт был испытанием характера, и, когда первое волнение улеглось, девочки почувствовали, что они со всем хорошо справились и заслуживают похвалы. Это было действительно так, но их ошибка заключалась в том, что они перестали проявлять свои лучшие качества, но усвоить этот урок стоило им немалого беспокойства и сожалений.

– Мэг, я хочу, чтобы ты сходила к Хюммелям. Ты же знаешь, мама велела нам не забывать о них, – сказала Бет через десять дней после отъезда миссис Марч.

– Я слишком устала, чтобы идти сегодня, – солгала Мэг, раскачиваясь в кресле-качалке с шитьём в руках.

– А ты не можешь, Джо? – спросила Бет.

– Слишком сильный ветер для меня с моей простудой.

– Мне казалось, ты уже почти выздоровела.

– Я достаточно выздоровела, чтобы гулять с Лори, но не настолько хорошо себя чувствую, чтобы идти к Хюммелям, – со смехом сказала Джо, но при этом выглядела немного пристыженной из-за своей непоследовательности.

– Почему бы тебе самой не сходить? – спросила Мэг.

– Я бываю у них каждый день, но их малышка заболела, и я не знаю, чем я могу помочь. Миссис Хюммель уходит на работу, и Лоттхен заботится о ребёнке. Но девочке становится всё хуже и хуже, и я думаю, что тебе или Ханне нужно их навестить.

Бет говорила серьёзно, и Мэг пообещала, что отправится к ним завтра.

– Попроси Ханну приготовить что-нибудь вкусненькое, Бет, и отнеси им. Прогулка пойдет тебе на пользу, – сказала Джо и извиняющимся тоном добавила: – Я бы пошла, но хочу закончить свой рассказ.

– У меня болит голова, и я устала, поэтому я подумала, что, может быть, кто-нибудь из вас сходит, – сказала Бет.

– Сейчас придет Эми и сбегает за нас, – предложила Мэг.

Бет улеглась на диван, остальные вернулись к своей работе, а о Хюммелях забыли. Прошёл час. Эми не приходила, Мэг пошла в свою комнату примерять новое платье, Джо была поглощена своим рассказом, а Ханна крепко спала у кухонной плиты, когда Бет тихонько накинула капор, наполнила корзинку всякой всячиной для бедных детей и вышла на холодный воздух с тяжёлой головой и печальным взглядом терпеливых глаз. Когда она вернулась, было уже поздно, и никто не видел, как она поднялась наверх и заперлась в комнате матери. Через полчаса Джо отправилась наверх, чтобы взять что-то из «маминого шкафа», и обнаружила там маленькую Бет, сидящую на сундуке с аптечкой, выглядевшую очень серьёзной, с покрасневшими глазами и бутылочкой камфары в руке.

– Христофор Колумб! В чём дело? – воскликнула Джо, когда Бет протянула руку, словно предупреждая её, и быстро спросила:

– У тебя ведь была скарлатина, правда?

– Много лет назад, в одно время с Мэг. А что?

– Тогда я тебе скажу. О, Джо, ребёнок умер!

– Какой ребёнок?

– Дочка миссис Хюммель. Малышка умерла у меня на руках до того, как их мама вернулась домой, – всхлипывая, воскликнула Бет.

– Бедняжка, какой ужас ты пережила! Надо было мне сходить, – сказала Джо, обнимая сестру и усаживаясь в маленькое кресло матери с выражением раскаяния на лице.

– Это было не ужасно, Джо, просто очень грустно! В одну минуту я увидела, что ребёнку стало хуже, но Лоттхен сказала, что их мать пошла за доктором, поэтому я взяла малышку, чтобы дать Лотти отдохнуть. Казалось, она спит, но вдруг она всхлипнула и задрожала, а потом затихла. Я попыталась согреть ей ножки, а Лотти – дать молока, но она не пошевелилась, и я поняла, что она умерла.

– Не плачь, дорогая! Что ты сделала потом?

– Я просто сидела и тихо держала её на руках, пока не пришла миссис Хюммель с доктором. Он сказал, что малютка мертва, и осмотрел Хейнриха и Минну, у которых болит горло. «Скарлатина, мэм. Надо было позвать меня раньше», – сердито сказал он. Миссис Хюммель сказала ему, что она бедна и пыталась вылечить ребёнка самостоятельно, но теперь уже слишком поздно, и она могла лишь просить его помочь другим детям, оплатив его услуги через благотворительную организацию. Он улыбнулся и подобрел, но всё равно было очень грустно, и я плакала вместе со всеми, пока он вдруг не обернулся и не сказал мне, чтобы я немедленно шла домой и приняла белладонну, иначе тоже заболею.

– Нет, не заболеешь! – воскликнула Джо, крепко прижимая её к себе с испуганным лицом. – О, Бет, если ты заболеешь, я никогда себе этого не прощу! Что же нам теперь делать?

– Не бойся, я думаю, всё обойдётся. Я заглянула в мамину книгу и увидела, что скарлатина начинается с головной боли, боли в горле и необычных ощущений, как у меня, поэтому я приняла белладонну, и мне уже лучше, – сказала Бет, прикладывая холодные руки к горячему лбу и стараясь выглядеть здоровой.

– Если бы только мама была дома! – воскликнула Джо, схватив книгу и почувствовав, что Вашингтон находится невероятно далеко. Она прочитала страницу, посмотрела на Бет, пощупала ей лоб, заглянула ей в горло, а потом серьёзно сказала: – Ты каждый день больше недели ухаживала за ребёнком и находилась среди других детей, у которых точно будет скарлатина, и я боюсь, что ты тоже заболеешь, Бет. Я позову Ханну, она знает всё о болезнях.

– Не пускай сюда Эми. У неё никогда не было скарлатины, и мне не хотелось бы её заразить. А у вас с Мэг скарлатина точно не может повториться? – с тревогой в голосе спросила Бет.

– Наверное, нет. Даже если и повторится, мне всё равно. Поделом мне, какой же я была себялюбивой свиньёй, что отпустила тебя, а сама сидела дома и писала всякую чушь! – пробормотала Джо, направляясь к Ханне, чтобы посоветоваться.

Добрая душа мгновенно проснулась и сразу же взяла инициативу в свои руки, уверяя, что беспокоиться не о чем; все болеют скарлатиной, и если правильно её лечить, то никто не умирает, чему Джо поверила и почувствовала большое облегчение, когда они поднялись наверх, чтобы позвать Мэг.

– А теперь я скажу тебе, что мы сделаем. Мы позовём доктора Бэнгса, – сказала Ханна, осмотрев и расспросив Бет, – просто чтобы осмотреть тебя, дорогая, и убедиться, что мы правильно начали тебя лечить. Потом мы на некоторое время отошлём Эми к тёте Марч, чтобы она не попала в беду, а одна из вас, девочки, останется дома и будет развлекать Бет денёк-другой.

– Конечно, я останусь, я же старшая, – с тревогой в голосе начала Мэг, которую явно мучили угрызения совести.

– Нет, я останусь, потому что это я виновата в том, что она заболела. Я обещала маме, что выполню все её поручения, а сама не сделала этого, – решительно заявила Джо.

– Кого из них ты выбираешь, Бет? Тут хватит и одной, – сказала Ханна.

– Джо, пожалуйста. – И Бет с довольным видом прильнула головой к сестре, что окончательно решило этот вопрос.

– Я пойду и скажу Эми, – сказала Мэг, чувствуя себя немного обиженной, но в то же время испытывая некоторое облегчение, потому что она, в отличие от Джо, не любила ухаживать за больными.

Эми сразу взбунтовалась и решительно заявила, что скорее заболеет, чем пойдёт к тёте Марч. Мэг убеждала, умоляла и приказывала, но всё было напрасно. Эми твердила, что не пойдёт, и Мэг оставила её в подавленном состоянии, чтобы спросить у Ханны, что делать. Прежде чем она вернулась, Лори вошёл в гостиную и увидел, что Эми рыдает, уткнувшись головой в диванные подушки. Она рассказала ему обо всём, ожидая утешений, но Лори вместо этого засунул руки в карманы и прошёлся по комнате, тихо что-то насвистывая и нахмурив брови в глубоком раздумье. Вскоре он сел рядом с ней и сказал своим самым льстивым тоном:

– Теперь будь благоразумной маленькой женщиной и сделай, как тебе говорят. Нет, не плачь, послушай, какой у меня замечательный план. Ты отправишься к тёте Марч, а я буду приходить каждый день и брать тебя с собой – кататься или гулять пешком, и мы будем прекрасно проводить время. Разве это не лучше, чем продолжать хандрить здесь?

– Я не хочу, чтобы меня отсылали, как будто я мешаю, – начала Эми с обидой в голосе.

– Честное слово, крошка, это только для того, чтобы ты была здорова. Ты же не хочешь заболеть, не так ли?

– Нет, конечно, не знаю, но думаю, что всё равно заболею, потому что я всё время была рядом с Бет.

– Именно поэтому ты и должна немедленно уехать, чтобы можно было этого избежать. Перемена обстановки и соблюдение мер предосторожности, я полагаю, помогут тебе остаться в здравии, а если ты и заболеешь, то легче перенесёшь болезнь. Я советую тебе уехать как можно скорее, потому что скарлатина – это не шутка, мисс.

– Но у тёти Марч так скучно, а сама она такая сердитая, – сказала Эми с испуганным видом.

– Скучно не будет, ведь я буду каждый день заглядывать к тебе, чтобы рассказать, как поживает Бет, а потом буду приглашать тебя на прогулку. Я нравлюсь старой леди, и я буду с ней как можно ласковее, чтобы она не клевала нас по каждому пустяку.

– Ты покатаешь меня в повозке, запряженной Паком?

– Клянусь честью джентльмена.

– И будешь приходить каждый божий день?

– Вот увидишь.

– И привезёшь меня обратно, как только Бет поправится?

– В ту же минуту.

– И сводишь в театр, да?

– В дюжину театров, если хочешь.

– Что ж, пожалуй, тогда я согласна, – медленно произнесла Эми.

– Славная девочка! Позови Мэг и скажи, что сдаёшься, – сказал Лори, одобрительно похлопав её по плечу, что задело Эми ещё больше, чем слово «сдаёшься».

Мэг и Джо сбежали вниз, чтобы узреть совершившееся чудо, и Эми, чувствуя себя высоко ценимой и самоотверженной девочкой, пообещала пойти к тёте Марч, если доктор подтвердит, что Бет больна.

– Как себя чувствует бедняжка? – спросил Лори, потому что Бет была его любимицей и он беспокоился о ней больше, чем хотел показать.

– Она лежит на маминой кровати и чувствует себя лучше. Смерть ребёнка встревожила её, но, смею предположить, это всего лишь простуда. Ханна говорит, что она тоже так думает, но она выглядит обеспокоенной, и это меня волнует, – ответила Мэг.

– Как же жесток этот мир! – сказала Джо, раздражённо взъерошивая волосы. – Не успеваем мы выпутаться из одной неприятности, как на нас обрушивается другая. После того как мама уехала, кажется, просто не знаешь, за что хвататься, так что я в полном замешательстве.

– Ну, не делай из себя дикобраза, это тебе не к лицу. Поправь волосы, Джо, и скажи мне, нужно ли отправить телеграмму вашей матери или мне ещё что-нибудь сделать? – спросил Лори, который так и не смирился с потерей единственного украшения своей подруги.

– Вот это меня и тревожит, – сказала Мэг. – Я думаю, мы должны сообщить ей, если Бет действительно больна, но Ханна говорит, что не нужно её беспокоить, потому что мама не сможет оставить отца одного, и это только заставит их волноваться. Бет не будет долго болеть, и Ханна знает, что делать, а мама сказала, чтобы мы слушались её, так что, наверное, мы и должны слушаться, но мне кажется, это не совсем правильно.

– Хм, ну, не могу ничего посоветовать. Предлагаю спросить у дедушки после визита доктора.

– Так и сделаем. Джо, немедленно пригласи доктора Бэнгса, – скомандовала Мэг. – Мы ничего не можем предпринимать, пока он не придёт.

– Оставайся на месте, Джо. В этом доме мальчик на побегушках я, – сказал Лори, берясь за шляпу.

– Боюсь, ты занят, – начала Мэг.

– Нет, я уже сделал уроки на сегодня.

– Ты и в каникулы занимаешься? – спросила Джо.

– Я следую хорошему примеру, который подают мои соседки, – ответил Лори и выскочил из комнаты.

– Я возлагаю очень большие надежды на моего мальчика, – заметила Джо, с одобрительной улыбкой наблюдая, как он перемахивает через забор.

– Он проявил себя с неплохой стороны для мальчика, – грубовато ответила Мэг, поскольку он её не очень интересовал.

Пришёл доктор Бэнгс, сказал, что у Бет симптомы скарлатины, но он думает, что она легко перенесёт эту болезнь, хотя и трезво оценивал историю с Хюммелями. Эми немедленно приказали удалиться и снабдили кое-какими лекарствами, чтобы отвратить опасность, и в сопровождении Джо и Лори в великолепном настроении она отправилась к тёте Марч.

Тётя Марч приняла их со своим обычным гостеприимством.

– Ну а теперь что вам понадобилось? – спросила она, пристально глядя на них поверх своих очков, в то время как попугай, сидевший на спинке её кресла, громко выкрикнул:

– Уходи! Мальчишкам здесь не место!

Лори отошёл к окну, а Джо рассказала, что случилось.

– Ничего другого я и не ожидала, раз вам позволяют шастать к беднякам. Эми может остаться и постараться быть мне полезной, если не заболеет, а я не сомневаюсь, что так оно и будет. Не плачь, дитя мое, меня нервирует, когда шмыгают носом.

Эми чуть не расплакалась, но Лори украдкой дёрнул попугая за хвост, отчего Попка издал ошарашенный хрип и выкрикнул: «Святые небеса!» – это было так забавно, что Эми рассмеялась, а не заплакала.

– Какие новости от твоей матери? – неприветливо спросила старая леди.

– Отцу гораздо лучше, – ответила Джо, стараясь выглядеть серьёзной.

– О, неужели? Ну, думаю, это ненадолго. Марч никогда не обладал особой крепостью здоровья, – последовал ободряющий ответ.

– Ха-ха! Никогда не сдавайся, возьми понюшку табаку, прощай, прощай! – пронзительно крикнул Попка, пританцовывая на спинке кресла и хватаясь когтями за чепец старой леди, когда Лори ущипнул попугая сзади.

– Попридержи язык, ты, дерзкая старая курица! И, Джо, тебе лучше немедленно уйти домой. Неприлично так поздно шататься с таким пустоголовым мальчишкой, как…

– Попридержи язык, ты, дерзкая старая курица! – крикнул Попка, плюхнувшись со стула и ринувшись вперёд, чтобы клюнуть «пустоголового» мальчишку, который затрясся от смеха во время последней реплики.

«Не думаю, что смогу это вынести, но я постараюсь», – подумала Эми, оставшись наедине с тётей Марч.

– Убирайся, пугало! – завопил Попка, и от этих грубых слов Эми не удержалась и всхлипнула.

Глава 18

Мрачные дни

Бет действительно заболела скарлатиной, и ей стало гораздо хуже, чем ожидал кто-либо, кроме Ханны и доктора. Девочки не разбирались в болезнях, а мистеру Лоуренсу не разрешалось приходить проведать Бет, так что Ханна взяла лечение в свои руки, а занятый доктор Бэнгс делал всё, что мог, но многое предоставил в распоряжение превосходной сиделки. Мэг осталась дома, чтобы не заразить Кингов, и вела хозяйство, чувствуя себя очень встревоженной и немного виноватой, когда писала матери письма, в которых не упоминалось о болезни Бет. Она не считала правильным обманывать свою матушку, но ей было велено слушаться Ханну, а Ханна и слышать не хотела о том, чтобы «миссис Марч беспокоили, нечего ей волноваться из-за каких-то пустяков».

Джо днём и ночью посвящала себя заботе о Бет, что было нетрудно, потому что больная была очень терпелива и безропотно переносила боль, если могла себя контролировать. Но наступило время, когда в разгар приступов лихорадки она стала говорить хриплым, надломленным голосом, перебирать пальцами покрывало, как будто играя на своём любимом маленьком пианино, и пытаться петь горлом настолько отёкшим, что никакой музыки не выходило, – время, когда она не узнавала окружающие её знакомые лица, путала их имена и умоляюще звала мать. Джо все сильнее пугалась, Мэг стала умолять, чтобы ей позволили написать матери правду, и даже Ханна стала говорить, что «подумает об этом, хотя опасности пока нет». Последнее письмо из Вашингтона добавило неприятностей, потому что у мистера Марча случился рецидив и о возвращении домой не могло быть и речи ещё долгое время.

Какими сумрачными казались теперь дни, каким печальным и одиноким стал дом и как тяжело было на сердце у сестёр, когда они работали и ждали, в то время как тень смерти нависла над некогда счастливой семьёй. Именно тогда Маргарет, сидя в одиночестве и часто роняя на свою работу слёзы, почувствовала, насколько богата она была, имея что-то более драгоценное, чем любая роскошная вещь, которую можно купить за деньги, – любовь, защиту, покой и здоровье, настоящие блага жизни. Именно тогда и Джо, живя в тёмной комнате бок о бок со своей страдающей сестрёнкой, постоянно видя её перед собой и слыша её беспомощный голос, разглядела красоту и нежность натуры Бет, поняла, какое глубокое и нежное чувство она вызывает в сердцах людей, и осознала ценность бескорыстного стремления Бет жить для других и делать дом счастливым, проявляя те простые добродетели, которыми каждый мог бы обладать и которые все должны любить и ценить больше, чем талант, богатство или красоту. И Эми, находясь в изгнании, страстно желала оказаться дома, чтобы что-нибудь сделать для Бет, почувствовав теперь, что никакая помощь не будет ей в тягость или утомительной, и с сожалением вспоминая, как много дел, о которых она забыла, сделали за неё заботливые руки сестры. Лори бродил по дому как неприкаянный призрак, а мистер Лоуренс запер рояль, потому что не мог вынести этого напоминания о юной соседке, которая обычно скрашивала его вечера. Все скучали по Бет. О её самочувствии справлялись молочник, пекарь, бакалейщик и мясник, бедная миссис Хюммель пришла попросить прощения за своё легкомыслие и взять завесу для Минны, соседи передавали всевозможные слова утешения и добрые пожелания, и даже те, кто близко её знал, были удивлены, обнаружив, сколько друзей успела завести обычно такая застенчивая маленькая Бет.

Тем временем она лежала в постели рядом со старушкой Джоанной, потому что даже в бреду она не забывала о своей несчастной протеже. Она тосковала по своим кошкам, но не хотела брать их к себе, боясь, что они заболеют, и в спокойные часы её переполняла тревога за Джо. Она передавала Эми, что любит её, просила сообщить матери, что скоро напишет ей, и часто просила карандаш и бумагу, чтобы попытаться написать хоть пару слов, чтобы отец не подумал, что она им пренебрегает. Но скоро даже те недолгие периоды, когда она была в сознании, прекратились, и она лежала, час за часом беспокойно ворочаясь в постели и бормоча бессвязные слова, или погружалась в тяжёлый сон, не приносивший ей никакого облегчения. Доктор Бэнгс приходил дважды в день, Ханна не спала ночами, Мэг держала в ящике стола телеграмму, которую была готова отправить в любой момент, а Джо не отходила от Бет ни на шаг.

Первое декабря было для них поистине холодным зимним днём, потому что дул пронизывающий ветер, быстро падал снег, и год, казалось, готовился к своей скорой кончине. В то утро пришёл доктор Бэнгс и долго осматривал Бет, с минуту держал её горячую руку в своих ладонях, потом осторожно положил её на покрывало и тихо сказал Ханне:

– Если миссис Марч уже может оставить мужа, то лучше послать за ней.

Губы Ханны нервно дёрнулись, она молча кивнула, Мэг рухнула в кресло, так как силы, казалось, покинули её при этих словах доктора, а побледневшая Джо, минуту постояв, побежала в гостиную, схватила телеграмму и, накинув на себя какие-то вещи, бросилась из дома в снежную вьюгу. Вскоре она вернулась, и, когда она бесшумно снимала пальто, вошёл Лори с письмом, в котором говорилось, что мистер Марч снова идёт на поправку. Джо прочла его с благодарностью, но тяжесть, казалось, не спала с её сердца, и её лицо было так полно страдания, что Лори поспешно спросил:

– Бет стало хуже?

– Я послала за мамой, – сказала Джо, с трагическим выражением лица стягивая с ног калоши.

– Молодец, Джо! Ты сделала это на свой страх и риск? – спросил Лори, усадил её в кресло в прихожей и снял непослушные калоши, заметив, как дрожат у неё руки.

– Нет. Доктор велел нам это сделать.

– О, Джо, неужели всё настолько плохо? – испуганно воскликнул Лори.

– Да, плохо. Она не узнает нас, она даже не говорит о стаях зелёных голубей, как она называет листья винограда на стене. Она непохожа на мою Бет, и нет никого, кто бы помог нам вынести это. Мамы и папы нет рядом, а Бог, кажется, так далеко, что я не могу Его найти.

Слёзы потоком хлынули по щекам бедняжки Джо, и она беспомощно протянула руку, как будто пытаясь что-то нащупать в темноте, и Лори взял её руку в свою и прошептал, насколько мог говорить с комком в горле:

– Держись за меня, Джо, дорогая!

Она не могла говорить, но «держалась», и тёплое пожатие дружеской руки близкого человека успокоило её страдающее сердце и, казалось, привело её к Божественной деснице, которая одна могла поддержать её в этой беде. Лори очень хотелось сказать что-нибудь ласковое и утешительное, но он не находил подходящих слов, поэтому стоял молча, нежно поглаживая склонённую голову Джо, как это делала её мать. Это было лучшее, что он мог сделать, что-то гораздо более успокаивающее, чем самые красноречивые слова, так как Джо ощутила невысказанное сочувствие и в тишине познала сладость утешения, которое любовь может принести скорбящему. Вскоре она вытерла слёзы, принёсшие ей облегчение, и взглянула на него с благодарностью.

– Спасибо, Тедди, мне уже лучше. Я уже не чувствую себя такой одинокой и постараюсь вынести всё, что бы ни произошло.

– Продолжай надеяться на лучшее, это поможет тебе, Джо, скоро твоя мама приедет, и тогда всё будет хорошо.

– Я так рада, что отцу стало лучше. Теперь она не будет чувствовать себя так плохо от того, что придётся покинуть его. Боже мой! Кажется, что все беды свалились разом и самая тяжёлая часть легла на мои плечи, – вздохнула Джо, расправляя мокрый платок у себя на коленях, чтобы он быстрее высох.

– Разве Мэг не вносит свою лепту? – спросил Лори, глядя на неё с возмущением.

– О да, она старается, но она не может любить Бетти так, как я, и она не будет скучать по ней так, как буду скучать я. Бет – моя совесть, и я не могу её отпустить. Я не могу! Не могу!

Джо уткнулась лицом в мокрый платок и снова отчаянно заплакала, потому что до сих пор держалась мужественно и не проронила ни слезинки с тех пор, как Бет заболела. Лори провёл рукой по своим глазам, но не мог произнести ни слова, пока не справился с комом в горле и не сжал губы, чтобы они не дрожали. Может быть, это было не по-мужски, но он ничего не мог с собой поделать, и меня это радует. Некоторое время спустя, когда рыдания Джо утихли, он сказал с надеждой:

– Я не думаю, что она умрёт. Она такая добрая, и мы все так любим её, я не верю, что Бог заберет её.

– Хорошие и дорогие нам люди всегда умирают, – простонала Джо, но плакать перестала, потому что слова друга её подбодрили, несмотря на её сомнения и страхи.

– Бедняжка, ты совсем измучилась. Терять надежду – это так на тебя непохоже. Подожди немного. Я мигом тебя подбодрю.

Лори перескочил сразу через две ступеньки и исчез, и Джо положила свою измученную голову на маленький коричневый капор Бет, который никто и не подумал убрать со стола, где она его оставила. Должно быть, он обладал какой-то магией, потому что незлобивый дух его кроткой хозяйки, казалось, проник в Джо, и когда Лори прибежал назад с бокалом вина, она взяла его с улыбкой и храбро сказала:

– Я пью за здоровье моей Бет! Ты хороший доктор, Тедди, и такой хороший друг. Как мне тебе отплатить? – добавила она, когда вино наполнило силой её тело, а добрые слова освежили её беспокойный дух.

– Я пришлю тебе счёт, но сегодня вечером я дам тебе то, что согреет твоё сердце лучше, чем кварта вина, – сказал Лори, улыбаясь ей с выражением сдерживаемой радости.

– Что же? – воскликнула Джо, на минуту забыв о своих горестях.

– Вчера я телеграфировал твоей матери, и Брук ответил, что она немедленно приедет, будет здесь сегодня вечером и всё будет хорошо. Разве ты не рада, что я это сделал?

Лори говорил очень быстро и в одно мгновение покраснел и разволновался, потому что держал свой план в секрете, боясь разочаровать девочек или причинить вред Бет. Джо побледнела как мел, вскочила с кресла и, как только Лори замолчал, ошарашила его, бросившись ему на шею и радостно воскликнув:

– О Лори! О мама! Я так рада!

Она больше не плакала, а истерически хохотала, дрожала и прижималась к другу, как будто была слегка ошеломлена этой неожиданной новостью.

Лори, хотя и был явно поражён, вёл себя с большим присутствием духа. Он успокаивающе похлопал её по спине и, убедившись, что ей становится лучше, смущённо поцеловал несколько раз, после чего Джо сразу же пришла в себя. Держась за перила, она мягко отстранила его и, задыхаясь, сказала:

– Я не хотела, я вела себя ужасно, но так мило с твоей стороны, что ты взял и отправил телеграмму, несмотря на запреты Ханны, и я не могла удержаться, чтобы не наброситься на тебя. Расскажи мне всё и не давай мне больше вина, это из-за него я так себя веду.

– Я не против, – рассмеялся Лори, поправляя галстук. – Видишь ли, я стал беспокоиться, и дедушка тоже. Мы подумали, что Ханна злоупотребляет полномочиями и твоя мать должна обо всем узнать. Она никогда не простит нам, если Бет… ну, если что-нибудь случится, ты понимаешь. Так что я убедил дедушку, согласившегося, что нам давно пора что-то предпринять, и вчера я помчался на почту, потому что доктор выглядел серьёзным, а Ханна чуть не оторвала мне голову, когда я предложил отправить телеграмму. Я не выношу, когда мной «командуют», так что это только укрепило меня, и я это сделал. Твоя мама приедет, я знаю, а последний поезд прибывает в два часа ночи, я поеду за ней, а тебе нужно только сдержать свой восторг и не беспокоить Бет, пока эта благословенная леди не вернётся домой.

– Лори, ты просто ангел! Как мне отблагодарить тебя?

– Бросайся на меня снова. Мне это очень понравилось, – сказал Лори, впервые за две недели приняв озорной вид.

– Нет уж, спасибо. Я сделаю это через посредника, когда придёт твой дедушка. Не дразни меня, лучше иди домой и отдохни, а то уже полночи не спишь. Благослови тебя Бог, Тедди, благослови тебя Бог!

Джо попятилась в угол и, закончив свою речь, поспешно удалилась на кухню, где уселась на буфет и сказала собравшимся кошкам, что она «счастлива, просто счастлива!», а Лори ушёл, чувствуя, что довольно ловко всё уладил.

– Это самый настырный малец, которого я когда-либо видела, но я не сержусь на него и надеюсь, что миссис Марч приедет прямо сейчас, – сказала Ханна с облегчением, когда Джо сообщила ей хорошие новости.

Мэг была в тихом восторге, а потом задумалась над письмом, пока Джо приводила в порядок комнату больной, и Ханна решила «сварганить пару пирогов, на случай если нежданные гости заявятся». Казалось, по дому пронёсся свежий ветерок и что-то осветило тихие комнаты ярче солнечных лучей. Всё, казалось, почувствовало обнадёживающую перемену. Птичка Бет снова защебетала, и на розовом кусте Эми на окне появился наполовину распустившийся бутон. Огонь в каминах, казалось, загорелся необычно весело, и каждый раз, когда девочки встречались, их бледные лица расплывались в улыбках, и они обнимали друг друга, ободряюще шепча: «Мама едет, дорогая! Мама едет!» Все радовались, кроме Бет. Она лежала в тяжёлом оцепенении, не испытывая ни надежды, ни радости, ни сомнений, ни опасности. Это было жалкое зрелище: некогда румяное лицо очень изменилось и выглядело безучастным, когда-то занятые делом руки были слабыми и измождёнными, некогда улыбающиеся губы совсем онемели, а некогда красивые, ухоженные волосы спутались и были беспорядочно рассыпаны по подушке. Весь день она лежала так, только время от времени поднимаясь, чтобы пробормотать: «Воды!» – такими пересохшими губами, что она едва могла выговорить это слово. Весь день Джо и Мэг парили над ней, наблюдая, ожидая, надеясь и уповая на Бога и маму, и весь день шёл снег, бушевал пронизывающий ветер, а часы тянулись очень медленно. Но наконец наступила ночь, и с каждым боем часов сёстры, всё ещё сидевшие по обе стороны кровати, смотрели друг на друга сияющими глазами, ибо каждый час мог приблизить помощь. Доктор заходил сказать, что наблюдаются некоторые перемены, а к лучшему или к худшему, вероятно, станет ясно около полуночи, когда он вернётся.

Ханна, совершенно измученная, улеглась на диван в ногах кровати и крепко заснула, а мистер Лоуренс расхаживал взад и вперед по гостиной, чувствуя, что скорее готов был встретиться лицом к лицу с повстанческой артиллерийской батареей, чем увидеть лицо миссис Марч, когда она войдёт в дверь. Лори лежал на ковре, делая вид, что спит, а на самом деле смотрел в огонь задумчивым взглядом, от света которого его чёрные глаза выглядели удивительно нежными и ясными.

Девочки запомнили эту ночь на всю жизнь, потому что, пока они дежурили, сон к ним не шёл, и у них появилось то ужасное чувство бессилия, которое появляется у всех нас в такие часы.

– Если Бог пощадит Бет, я никогда больше не буду жаловаться, – горячо прошептала Мэг.

– Если бог пощадит Бет, я постараюсь любить Его и служить Ему всю свою жизнь, – ответила Джо с неменьшим пылом.

– Я бы хотела, чтобы у меня не было сердца, тогда я бы не испытывала такую боль, – вздохнула Мэг, помолчав.

– Если жизнь часто бывает так тяжела, я не представляю, как мы сможем прожить её, – мрачно добавила её сестра.

Тут часы пробили двенадцать, и обе, забывшись, посмотрели на Бет, потому что им показалось, что на её бледном лице промелькнула какая-то перемена. В доме было тихо, как в могиле, и только завывание ветра за окном нарушало глубокую тишину. Усталая Ханна продолжала спать, и никто, кроме сестёр, не заметил бледной тени, которая, казалось, упала на маленькую кровать. Прошёл час, и ничего не произошло, кроме тихого отъезда Лори на станцию. Прошёл ещё час, но никто так и не появился, и девочек начали посещать тревожные страхи по поводу задержки из-за метели, или несчастного случая, или, что хуже всего, великого несчастья в Вашингтоне.

Было уже больше двух часов, когда Джо, стоявшая у окна и размышлявшая о том, каким мрачным выглядит мир в своём снежном саване, услышала какое-то шевеление у кровати и, быстро обернувшись, увидела, что Мэг стоит на коленях перед креслом матери, пряча в нём лицо. Ужасный страх пронизал Джо холодом, когда она подумала: «Бет умерла, а Мэг боится мне сказать».

Она мгновенно вернулась на свой пост, и её напряжённый взгляд, казалось, уловил великую перемену. Лихорадочный румянец и выражение боли исчезли, и любимое маленькое личико выглядело таким бледным и умиротворённым в своём полном покое, что Джо даже не почувствовала желания плакать или жаловаться. Низко склонившись над этой любимейшей из сестёр, она сердечно поцеловала влажный лоб и тихо прошептала:

– Прощай, Бет! Прощай!

Словно разбуженная толчком, Ханна встрепенулась, поспешила к кровати, посмотрела на Бет, ощупала её руки, прислушалась к её дыханию, а затем, надев через голову фартук, села и, раскачиваясь взад и вперед, воскликнула вполголоса:

– Лихорадка прошла, она просто спит, она вспотела и дышит свободно. Хвала Господу! Ах, Боже ж ты мой!

Прежде чем девочки смогли поверить счастливой правде, пришёл доктор, чтобы всё подтвердить. Он был довольно невзрачным человеком, но им показалось, что его лицо было просто неземной красоты, когда он улыбнулся и сказал, по-отечески глядя на них:

– Да, мои дорогие, я думаю, что малышка на этот раз выкарабкается. Не шумите в доме, пусть она поспит, а когда проснётся, дайте ей…

Что ей должны были дать, не было слышно, потому что обе девочки прокрались в тёмную прихожую и, сев на ступени лестницы, прижались друг к другу с настолько переполненными радостью сердцами, что не было нужды в словах. Когда они вернулись в комнату, верная Ханна поцеловала и обняла их, и они увидели, что Бет спала, как обычно подложив под щёку руку, страшная бледность исчезла, и она дышала спокойно, как будто только что заснула.

– Ах, если бы мама пришла сейчас! – сказала Джо, когда зимняя ночь начала отступать.

– Смотри, – сказала Мэг, подходя к ней с белой полураскрывшейся розой в руке. – Я подумала, что эта роза вряд ли успеет распуститься и мы не сможем вложить её в руку Бет завтра, если бы она… ушла от нас. Но за ночь бутон распустился, и теперь я собираюсь поставить цветок в вазу, чтобы эта розочка и мамино лицо были первым, что увидит наша любимая девочка при пробуждении.

Никогда ещё восход солнца не был так красив, и никогда ещё мир не казался таким прекрасным, каким он предстал перед усталыми глазами Мэг и Джо этим ранним утром, когда их долгое, печальное бдение закончилось.

– Похоже на сказочный мир, – сказала Мэг, улыбаясь про себя, стоя за занавеской и наблюдая за ослепительным зрелищем рассвета.

– Слышишь? – воскликнула Джо, вскакивая на ноги.

Да, внизу действительно раздался звон колокольчиков, возглас Ханны, а затем послышался радостный шёпот Лори:

– Девочки, она приехала! Она приехала!

Глава 19

Завещание Эми

Пока дома происходили все эти события, Эми переживала тяжёлые времена у тёти Марч. Она глубоко переживала своё изгнание и впервые в жизни поняла, как её любили и баловали в семье. Тётя Марч никогда никому не потакала. Она не одобряла этого, но старалась быть доброй, потому что хорошо воспитанная девочка очень ей понравилась, а старушка питала нежные чувства ко всем детям племянника, хотя и не считала нужным признаваться в этом. Она действительно делала всё возможное, чтобы порадовать Эми, но, боже мой, какие ошибки она совершила! Некоторые старики сохраняют молодость в душе, несмотря на свои морщины и седину, и могут сочувствовать маленьким заботам и радостям детей, делать всё, чтобы они чувствовали себя как дома, они могут преподать им мудрые уроки, скрывая их за забавными играми, дарить и принимать дружбу самым приятным образом. Но у тёти Марч не было такого дара, и она очень докучала Эми своими правилами и порядками, чопорными манерами и долгими нудными разговорами. Придя к заключению, что девочка послушнее и любезнее, чем её старшая сестра, пожилая леди сочла своим долгом попытаться, насколько это возможно, принять меры против дурных последствий свободы и потакания прихотям, к которым её племянница привыкла у себя дома. Поэтому она взяла Эми за руку и учила её так, как учили её саму шестьдесят лет назад, – методу, который вселял в душу Эми страх и заставлял её чувствовать себя мухой в паутине очень строгого паука.

Ей приходилось каждое утро мыть чашки и до блеска начищать старомодные ложки, толстый серебряный чайник и стеклянную посуду. Затем она должна была вытереть пыль в комнате, а это была очень нелёгкая работа. Ни одна пылинка не ускользала от глаз тёти Марч, а вся мебель стояла на ножках в виде когтистых лап и была покрыта резьбой, которую просто невозможно было вытереть дочиста. Потом нужно было накормить попугая Попку, причесать декоративную собачку и совершить дюжину походов наверх и вниз, чтобы отнести вещи или передать распоряжения прислуге, потому что старая леди сильно хромала и редко вставала со своего большого кресла. После этих утомительных трудов Эми должна была делать уроки, что было ежедневным испытанием всех добродетелей, которыми она обладала. Потом ей разрешалось часок размяться или поиграть, и как же она наслаждалась этим временем!

Лори приходил каждый день и вкрадчиво уговаривал тётю Марч, пока она не разрешала Эми выйти с ним на улицу, где они гуляли, катались на лошади и отлично проводили время. После обеда ей приходилось читать вслух и сидеть неподвижно, пока старушка спала, что обычно длилось около часа, после того как она засыпала на первой же странице. Потом появлялись лоскутные одеяла или полотенца, и Эми шила, внешне кроткая и непокорная внутри, вплоть до сумерек, когда ей разрешалось развлекаться, как ей заблагорассудится, до самого чая. Хуже всего было по вечерам, потому что тётя Марч принималась рассказывать длинные истории о своей юности, которые были так невыразимо скучны, что Эми всегда рада была пойти в спальню, чтобы поплакать над своей тяжёлой судьбой, но обычно засыпала, успев выдавить из себя не больше одной-двух слезинок.

Она чувствовала, что, если бы не Лори и старая горничная Эстер, она никогда не смогла бы пережить это ужасное время. Одного попугая было достаточно, чтобы вывести её из себя, потому что вскоре он почувствовал, что не пришёлся Эми по душе, и мстил ей, стараясь вести себя как можно более шкодливо. Каждый раз, когда она подходила к нему, попугай дёргал её за волосы; стоило ей начать чистить клетку, он тут же опрокидывал кормушку с хлебом и молоком, чтобы досадить ей, клевал Мопа, чтобы тот лаял, пока мадам дремала, грубил ей на людях и вёл себя во всех отношениях как достойная порицания старая курица. К тому же Эми не выносила пса, это жирное, сварливое животное, он рычал и лаял на неё всякий раз, когда она совершала его туалет, и ложился на спину, задрав все четыре лапы вверх с самым идиотским выражением на морде, когда ему хотелось чего-нибудь поесть, а это случалось раз десять в день. Кухарка всегда была в дурном настроении, старый кучер был глух, и только Эстер обращала внимание на юную леди.

Эстер была француженкой, которая много лет прожила с «мадам», как она называла свою хозяйку, и изрядно тиранила старушку, а та уже не могла без неё обойтись. Её настоящее имя было Эстелла, но тётя Марч приказала ей сменить его, и она подчинилась при условии, что от неё никогда не потребуют сменить вероисповедание. Она полюбила мадемуазель и очень забавляла её странными историями из своей жизни во Франции, когда Эми сидела с ней, пока та приводила в порядок кружева мадам. Эстер также позволяла девочке бродить по большому дому и рассматривать занятные и красивые вещи, хранившиеся в больших шкафах и старинных сундуках, которые тётя Марч копила, как сорока. Индийский шкафчик приводил Эми в наибольший восторг, он был полон причудливых ящиков, маленьких отделений и потайных местечек, в которых хранились всевозможные украшения, некоторые драгоценные, некоторые просто любопытные, все более или менее старинные. Разглядывать и перекладывать эти вещи доставляло Эми большое удовольствие, особенно шкатулки, в которых на бархатных подушечках покоились драгоценности, украшавшие красавицу сорок лет назад. Там был гранатовый гарнитур, который тётя Марч надевала, когда выходила из дому, жемчуг, подаренный ей отцом в день свадьбы, бриллианты – от её возлюбленного, чёрные траурные кольца и булавки, странные медальоны с портретами умерших друзей и плакучими ивами внутри, сделанными из волос, браслетики, которые носила её единственная дочь в детстве, большие карманные часы дяди Марча с красной печатью, с которой играло множество детских ручек, а в коробочке лежало обручальное кольцо тёти Марч, слишком маленькое теперь для её толстого безымянного пальца, но бережно хранимое, как самое ценное сокровище из всех её украшений.

– А что бы выбрала мадемуазель, будь на то её воля? – спросила Эстер, которая всегда сидела рядом, чтобы присматривать за Эми и запирать ценные вещи.

– Мне больше всего нравятся бриллианты, но среди этих украшений нет ожерелий, а я люблю ожерелья, они мне так идут. Я бы выбрала вот это, если бы могла, – ответила Эми, с восхищением глядя на нить с бусинами из золота и чёрного дерева, на которой висел тяжёлый крест из тех же материалов.

– Я тоже очень хочу это, но не в качестве ожерелья. Ах нет! Для меня это чётки, и поэтому я стала бы пользоваться ими, как добрая католичка, – сказала Эстер, с тоской глядя на эту красивую вещицу.

– Чётки предназначены для того, чтобы перебирать их так, как вы перебираете нитку душистых деревянных бусин, висящих над вашим зеркалом? – спросила Эми.

– Да, правильно, чтобы помолиться. Святым было бы приятно, если бы кто-нибудь пользовался такими прекрасными чётками, как эти, вместо того чтобы носить их напоказ как украшение.

– Вы, кажется, находите большое утешение в молитвах, Эстер, и всегда спускаетесь вниз такой спокойной и удовлетворённой. Хотела бы я уметь так же!

– Если бы вы, мадемуазель, были католичкой, вы бы нашли истинное утешение в молитвах, но раз это не так, то было бы хорошо, если бы вы каждый день удалялись, чтобы подумать и помолиться, как это делала одна добрая госпожа, которой я служила до мадам. У неё в доме была маленькая часовня, и в ней она находила утешение от многих треволнений.

– Будет ли правильно, если и я буду так делать? – спросила Эми, которая в своём одиночестве чувствовала, что ей нужна какая-то поддержка, и обнаружила, что теперь, когда Бет не было рядом, она забыла о своей книжечке.

– Это было бы превосходно и очаровательно, и я с радостью обустрою для вас местечко в небольшой гардеробной, если она вам нравится. Ничего не говорите мадам, но, когда она заснёт, идите туда и посидите немного в одиночестве, думая о хорошем и моля дорогого Бога сохранить вашу сестру.

Эстер была истинно благочестива и совершенно искренна в своих советах, потому что у неё было любящее сердце и она очень сочувствовала сёстрам в их тревоге. Эми эта идея понравилась, и она позволила Эстер обустроить светлую гардеробную рядом с её комнатой, надеясь, что это пойдет ей на пользу.

– Хотела бы я знать, кому перейдут все эти прелестные вещицы, когда тётя Марч умрёт, – сказала она, медленно кладя на место сверкающие чётки и закрывая одну за другой шкатулки с драгоценностями.

– Вам и вашим сёстрам. Я знаю это, мадам мне открылась. Я присутствовала при составлении её завещания, и так оно и будет, – прошептала Эстер, улыбаясь.

– Как мило! Но лучше бы она отдала их нам сейчас. Промедление – это совершенно неприемлемая склонность, – заметила Эми, бросив последний взгляд на бриллианты.

– Юным леди рано носить такие украшения. Первая из вас, кто соберётся замуж, получит жемчуг на помолвку, так сказала мадам, а вам, я думаю, будет подарено маленькое бирюзовое колечко, перед тем как вы уедете домой, потому что мадам одобряет ваше хорошее поведение и очаровательные манеры.

– Вы так думаете? О, я буду смирнее ягнёнка, только бы получить это прелестное кольцо! Оно гораздо красивее, чем у Китти Брайант. Мне всё-таки нравится тётя Марч.

И Эми с довольным видом примерила голубое кольцо, твёрдо решив его заслужить.

С этого дня она стала образцом послушания, и старая леди самодовольно любовалась успехами своего метода воспитания. Эстер соорудила в шкафу маленький столик, поставила перед ним низкую скамеечку, а над ним повесила картину, позаимствованную из одной из запертых комнат. Она считала, что картина не представляет большой ценности, но, поскольку это было уместно, она одолжила её в полной уверенности, что мадам никогда не узнает об этом, а если узнает, то не будет беспокоиться. На самом деле это была очень ценная копия одной из самых знаменитых картин мира, и умеющие ценить прекрасное глаза Эми никогда не уставали смотреть на милое лицо Богоматери, в то время как её душа была преисполнена нежными мыслями о собственной матери. На стол она положила своё маленькое Евангелие и псалтырь, поставила вазу с лучшими цветами, которые ей приносил Лори, и приходила сюда каждый день, чтобы «посидеть в одиночестве», думая о хорошем и моля дорогого Бога сохранить её сестру. Эстер подарила ей чётки из чёрных бусин с серебряным крестиком, но Эми повесила их на стену и не стала ими пользоваться, сомневаясь в том, что они подходят для протестантских молитв.

И во всем этом маленькая девочка была очень искренна, потому что, оставшись одна за пределами безопасного домашнего гнезда, она так остро чувствовала потребность в некой доброй руке, которая могла бы её поддержать, что инстинктивно обратилась к сильному и нежному Другу, чья отеческая любовь теснее всего окружает Его маленьких детей. Ей не хватало помощи матушки, чтобы постичь себя и управлять собой, но, наученная тому, куда смотреть, она делала всё возможное, чтобы найти свою дорогу и уверенно идти по ней. Но Эми была ещё юной паломницей, и сейчас её бремя казалось ей очень тяжким. Она старалась забывать о себе, думая о других, оставаться весёлой и довольствоваться тем, что всё делает правильно, хотя никто этого не видел и не хвалил её. Сделав первую попытку быть очень, очень хорошей, она решила составить завещание, как это сделала тётя Марч, чтобы, если она заболеет и умрёт, её имущество было справедливо и щедро поделено между наследниками. Ей было больно даже думать о том, чтобы расставаться со своими маленькими сокровищами, которые в её глазах были так же ценны, как украшения старой леди.

Во время одного из часов, отведённых для игры, она, как могла, составила этот важный документ, не без помощи Эстер относительно некоторых юридических терминов, и, когда добродушная француженка поставила в завещании свою подпись, Эми почувствовала облегчение и отложила его, чтобы показать Лори, которого она хотела сделать вторым свидетелем. Поскольку день был дождливый, она поднялась наверх, чтобы поиграть в одной из больших комнат, и взяла с собой Попку. В этой комнате был гардероб, полный старомодных нарядов, с которыми Эстер позволяла играть девочке, и её любимым развлечением было облачаться в выцветшую парчу и расхаживать взад и вперёд перед большим зеркалом, делая величественные реверансы и размахивая шлейфом с шуршанием, которое услаждало её слух. В этот день она была так увлечена переодеваниями, что не услышала звонка Лори и не заметила, как он заглянул к ней, когда она с серьёзным видом прохаживалась взад и вперёд, обмахиваясь веером и вскидывая голову, на которой красовался большой розовый тюрбан, странно контрастировавший с её синим парчовым платьем и жёлтой стёганой нижней юбкой. Она была вынуждена шагать осторожно, потому что на ней были туфли на высоких каблуках, и, как Лори потом рассказывал Джо, было забавно наблюдать, как она семенит в своём ярком костюме, а Попка бочком двигается у неё за спиной и важничает, подражая ей, как только может, время от времени останавливаясь, чтобы расхохотаться или воскликнуть: «Ну, разве мы не чудо? Убирайся, ты, пугало! Попридержи язык! Поцелуй меня, дорогуша! Ха! Ха!»

С трудом сдержав взрыв хохота, чтобы не обидеть её величество, Лори постучал и был любезно принят.

– Присядьте и отдохните, пока я уберу эти вещи, а потом я хочу посоветоваться с вами по очень серьёзному вопросу, – сказала Эми, продемонстрировав своё великолепие и загнав Попку в угол. – Эта птица – испытание всей моей жизни, – продолжила она, снимая с головы розовый тюрбан, в то время как Лори уселся верхом на стул. – Вчера, когда тётя спала, а я старалась сидеть тихо, как мышка, Попка начал визжать и хлопать крыльями, так что я решила выпустить его из клетки и увидела там большого паука. Я выкинула его из клетки, и паук спрятался под книжный шкаф. Попка зашагал за ним следом, нагнулся, заглянул туда, сказал в своей забавной манере, скосив глаза: «Выходи и давай прогуляемся, дорогуша». Я не удержалась от смеха, и Попка выругался, а тётя проснулась и отчитала нас обоих.

– И что же, паук принял приглашение нашего старика? – спросил Лори, зевая.

– Да, паук выполз, а Попка убежал, до смерти перепугавшись, вскарабкался на тётушкино кресло, вопя: «Лови его! Держи его!» – когда я гонялась за пауком.

– Это ложь! Ей-богу! – воскликнул попугай, клюнув Лори в носок ботинка.

– Я бы свернул тебе шею, если бы ты был моим, старый мучитель, – воскликнул Лори, грозя кулаком птице, которая склонила голову набок и мрачно каркнула: «Аллилуйяррр! Благослови тебя бог, дорогуша!»

– Ну всё, я готова, – сказала Эми, закрывая шкаф и вынимая из кармана листок бумаги. – Пожалуйста, я хочу, чтобы ты прочёл это и сказал мне, законно ли это и правильно ли. Я почувствовала, что должна это написать, ибо жизнь так переменчива, и я не хочу, чтобы над моей могилой нависли недобрые чувства.

Лори закусил губу и, немного отвернувшись от своей печальной подопечной, с похвальной серьёзностью прочёл следующий документ, принимая во внимание орфографию:

МОЯ ПОСЛЕДНЯЯ ВОЛЯ И ЗОВЕЩАНИЕ

Я, Эми Кёртис Марч, будучи в здравом уме, хочу передать в полное распоряжение и зовещать всё своё земное имущество – как то – сиречь – а именно:

Отцу мои лучшие картины, эскизы, географические карты и произведения искусства, включая рамы. А также мои 100 долларов, чтобы он мог распоряжаться ими на своё усмотрение.

Матери все мои платья, кроме голубого фартука с карманами, а также мой портрет и медальон, с любовью.

Моей дорогой сестре Маргарет я отдаю своё бирюзовое кольцо (если я его получу), а также мою зелёную шкатулку с голубями, а также кусочек настоящего кружева для воротника и мой набросок её портрета на память о её «маленькой девочке».

Джо я оставляю свою брошь, ту, которую склеили сургучом, а также мою бронзовую чернильницу – она потеряла от неё крышку – и моего самого любимого гипсового кролика, потому что я очень сожалею, что сожгла её сказку.

Бет (если она переживёт меня) я отдаю своих кукол, маленький письменный столик, веер, льняные воротнички и новые тапочки, она сможет носить их, если похудеет после болезни. При сём я оставляю ей свои сожаления, что я когда-то смеялась над старушкой Джоанной.

Моему другу и соседу Теодору Лоуренсу я зовещаю свою папку из папье маши, глиняную модель лошади, хотя он и сказал, что у неё нет шеи. Кроме того, в обмен на его великую доброту ко мне в скорбный час любое из моих художественных произведений, какое он пожелает, лучше всего Noter Dame[50].

Нашему почтенному благодетелю мистеру Лоуренсу я оставляю свою пурпурную шкатулку с зеркалом на крышке, которая прекрасно подойдёт для хранения его перьев и напомнит ему о скончавшейся девочке, которая благодарит его за его милость к её семье, особенно к Бет.

Я хочу, чтобы моя лучшая подруга Китти Брайант получила голубой шёлковый фартук и моё золотое кольцо с бусинками и поцелуй.

Ханне я отдаю шляпную коробку, которую она давно хотела, и все лоскутные одеяла, которые останутся после меня, надеясь, что она «вспомнит обо мне, когда их увидит».

А теперь, распорядившись своим самым ценным имуществом, я надеюсь, что все останутся довольны и не будут ни в чем винить покойную. Я прощаю всех и верю, что все мы встретимся, когда вострубит последняя труба. Аминь.

В подтвирждение этого зовещания я скрепляю настоящий документ своей собственноручной подписью и печатью в этот день, 20 ноября, Anni Domino[51] 1861.

Эми Кёртис Марч.

Свидетели: Эстель Вальнор, Теодор Лоуренс.

Последнее имя было написано карандашом, и Эми объяснила, что Лори должен правильно обвести его чернилами и запечатать завещание надлежащим образом.

– Что это тебе взбрело в голову? Тебе кто-нибудь говорил, что Бет раздает свои вещи? – серьёзно спросил Лори, когда Эми положила перед ним кусок красной ленты с сургучом, свечу и чернильный прибор.

Она пояснила, а затем с тревогой спросила:

– А что с Бет?

– Мне жаль, что я об этом заговорил, но я скажу тебе. Однажды ей стало так плохо, что она сказала Джо о своём желании отдать своё пианино Мэг, кошек – тебе, а бедную старую куклу – Джо, которой придётся полюбить её ради Бет. Она жалела, что может отдать так мало, и решила оставить всем нам по пряди своих волос, а дедушке – передать свою искреннюю любовь. Она и не задумывалась о составлении завещания.

Говоря это, Лори подписал и запечатал документ, не поднимая глаз, как вдруг на бумагу упала большая слеза. На лице Эми отразилась тревога, но она лишь спросила:

– Разве люди не пишут иногда что-то вроде постскрипта к завещанию?

– Да, это называется «кодицилл».

– Тогда припиши под моим завещанием, что я хочу, чтобы все мои локоны отрезали и отдали моим друзьям. Я забыла, но хочу, чтобы это было сделано, хотя это и испортит мой внешний вид.

Лори дополнил завещание, улыбнувшись последней и величайшей жертве Эми. Потом он развлекал её целый час, с интересом слушая обо всех её злоключениях. Но когда он собирался уходить, то Эми задержала его, чтобы прошептать дрожащими губами:

– А Бет правда угрожает большая опасность?

– Боюсь, что да, но мы должны надеяться на лучшее, так что не плачь, дорогая. – И Лори обнял девочку по-братски, что её очень успокоило.

Когда он ушёл, она пошла в свою маленькую часовенку и, сидя там в сумерках, молилась за Бет со слезами на глазах и болью в сердце, чувствуя, что и миллион бирюзовых колец не утешит её, если она утратит свою нежную сестрёнку.

Глава 20

Секреты

Не думаю, что смогу подобрать слова, чтобы рассказать о встрече матери и дочерей. В реальности такие часы прекрасны, но описать их очень трудно, поэтому я оставлю это на волю воображения моих читателей, сказав лишь, что дом наполнился подлинным счастьем и что слабая надежда Мэг сбылась, потому что, когда Бет очнулась от долгого, исцеляющего сна, первым, что она увидела, были маленькая розочка и лицо матери. Слишком обессиленная, чтобы чему-то удивляться, она только улыбнулась и крепко прижалась к обнимающей её любящей матери, чувствуя, что её страстное желание наконец-то удовлетворено. Потом она снова заснула, и девочки стали ухаживать за матерью, так как та не могла разжать худую руку Бет, которая сжимала её ладони даже во сне.

Ханна состряпала изумительный завтрак для путешественницы, не найдя иного способа выразить свою радость по поводу её приезда, и Мэг с Джо кормили мать, как преданные молодые аисты, слушая, как она шёпотом рассказывает о самочувствии отца, обещании мистера Брука остаться в Вашингтоне и ухаживать за ним, о задержках на обратном пути, вызванных метелью, и о невыразимом утешении, которое принесло ей полное надежды лицо Лори, когда она приехала на станцию, измученная усталостью, тревогой и холодом.

Какой это был странный, но приятный день, такой искрящийся и весёлый снаружи, потому что весь мир, казалось, распахнулся, чтобы приветствовать первый снег.

А внутри было так тихо и спокойно, так как все спали, вымотанные долгим бдением, и субботняя тишина воцарилась в доме, пока Ханна клевала носом, стоя на страже у двери. С блаженным чувством лёгкости от сброшенного бремени Мэг и Джо закрыли усталые глаза и лежали без движения, как побитые штормом лодки, стоящие на якоре в тихой гавани. Миссис Марч не отходила от Бет и дремала в большом кресле, часто просыпаясь, чтобы взглянуть на свою дочь, коснуться её и подумать о ней, как скупец о найденном сокровище.

Лори тем временем отправился утешать Эми и рассказал обо всём так красочно, что даже тётя Марч прослезилась, ни разу не вставив своё «Я же говорила». На этот раз Эми проявила такую силу духа, что, по-моему, размышления о хорошем в маленькой часовне действительно начали приносить плоды. Она быстро вытерла слёзы, сдержала нетерпение поскорее увидеть мать и даже не вспомнила о бирюзовом кольце, и старая леди искренне согласилась с мнением Лори, что она ведёт себя, «как настоящая маленькая женщина». Это произвело впечатление даже на Попку, потому что он самым любезным тоном назвал её «хорошей девочкой», благословил её и предложил «дорогуше» пойти прогуляться. Она с радостью бы вышла на улицу, чтобы насладиться ясным зимним днём, но, увидев, что, несмотря на мужественные усилия это скрыть, Лори валится с ног от усталости, она уговорила его отдохнуть на диване, сама же принялась писать матери. Это заняло немало времени, а когда она вернулась, он всё ещё лежал на диване, заложив руки за голову, и крепко спал, в то время как тётя Марч опустила занавески и праздно сидела, поддавшись необычному для неё порыву доброты.

Через некоторое время они решили, что Лори собирается проспать до вечера, и я уверена, что он так бы и сделал, если бы его не разбудил радостный крик Эми при виде матери. Вероятно, в тот день в городе и вокруг него было много счастливых маленьких девочек, но я лично считаю, счастливее всех была Эми, рассказывавшая матери о своих испытаниях, сидя у нее на коленях, получая утешение и вознаграждение в виде одобрительных улыбок и нежных ласк. Они были одни в часовне, против которой мать, узнав о её предназначении, не стала возражать.

– Напротив, мне это очень нравится, дорогая, – сказала она, переводя взгляд с пыльных чёток на потрёпанную книжечку и прекрасную картину с гирляндой вечнозёленых растений. – Это чудесная идея – найти какое-нибудь место, где можно уединиться, чтобы успокоиться, если нас что-то тревожит или огорчает. В нашей жизни так часто настают трудные времена, но мы всегда можем вынести их, если правильно попросим о помощи. Я думаю, моя маленькая девочка научится этому.

– Да, мама, и, когда я вернусь домой, я устрою себе уголок в большом шкафу, куда положу свои книги и копию этой картины, которую я пыталась сделать. Лицо женщины вышло не очень хорошо, оно слишком красиво, чтобы я могла его нарисовать, но младенец получился лучше, и мне Он очень нравится. И мне приятно думать, что Он тоже был когда-то маленьким ребёнком, так мне кажется, что я не так далеко от Него, и это мне помогает.

Когда Эми указала на улыбающегося младенца Христа, сидевшего на коленях у Богоматери, миссис Марч увидела на поднятой руке дочери нечто, заставившее её улыбнуться. Она ничего не сказала, но Эми заметила её взгляд и после минутной паузы серьёзно добавила:

– Я хотела вам рассказать об этом, но забыла. Сегодня тётя дала мне это кольцо. Она подозвала меня к себе, поцеловала, надела кольцо мне на палец и сказала, что гордится мной и что хотела бы, чтобы я осталась у неё навсегда. Ещё она дала мне эту забавную вставку, чтобы кольцо с бирюзой не слетало с пальца, потому что оно мне велико. Я бы хотела носить их оба, мама, можно?

– Они прелестны, но, по-моему, ты ещё слишком мала для таких украшений, Эми, – сказала миссис Марч, глядя на пухлую маленькую ручку с полоской небесно-голубых камней на указательном пальце и причудливую вставку в виде двух крошечных золотых рук, сцепленных вместе.

– Я постараюсь не быть тщеславной, – сказала Эми. – Я думаю, что это кольцо мне нравится не только потому, что оно такое красивое, но я хочу носить его так же, как девушка из сказки носила свой браслет, – чтобы он мог напоминать мне кое о чём.

– То есть о тёте Марч? – спросила у неё мама, рассмеявшись.

– Нет, о том, что нельзя быть высокомерной.

У Эми был такой невинный вид, что мама перестала смеяться и почтительно выслушала рассказ о её небольшом замысле.

– В последнее время я много думала о своей «котомке грехов», а гордыня – самый большой из них, поэтому я постараюсь исправиться, если смогу. Бет думает не только о себе, и именно поэтому её все любят и чувствуют себя так плохо при мысли о том, что могут потерять её. Люди не стали бы так переживать, если бы заболела я, а не она, и я этого не заслуживаю, но я хотела бы, чтобы меня тоже любили и по мне скучали много друзей, поэтому я буду стремиться быть такой, как Бет. У меня есть привычка забывать о своих обещаниях, но, если бы какая-то вещь всегда напоминала мне об этом, я думаю, что стала бы лучше стараться. Может быть, попробуем так?

– Да, но я больше верю в уголок для уединения в большом шкафу. Носи своё кольцо, дорогая, и старайся изо всех сил. Я думаю, что у тебя всё получится, ведь искреннее желание стать лучше – это уже половина успеха. А теперь я должна вернуться к Бет. Не падай духом, доченька, и скоро ты вернёшься к нам домой.

В тот вечер, когда Мэг писала письмо отцу, чтобы сообщить о благополучном прибытии путешественницы, Джо проскользнула наверх в комнату Бет и, застав мать на её обычном месте, с минуту нерешительно стояла, взволнованно накручивая локон себе на палец.

– В чём дело, дорогая? – спросила миссис Марч, протягивая руку с выражением лица, располагавшим к откровенности.

– Я хочу вам кое-что сказать, мама.

– Насчёт Мэг?

– Как быстро вы догадались! Да, это по поводу неё, и хотя это мелочь, она меня беспокоит.

– Бет спит. Расскажи мне всё, только говори тише. Надеюсь, этого Моффата здесь не было? – довольно резко спросила миссис Марч.

– Нет. Я бы захлопнула дверь у него перед носом, – сказала Джо, усаживаясь на пол у ног матери. – Прошлым летом Мэг забыла у Лоуренсов пару перчаток, и ей вернули только одну. Мы забыли об этом, пока Тедди не сказал мне, что мистер Брук признался, что ему нравится Мэг, но не осмеливается сказать об этом, потому что она так молода, а он очень беден. Ну вот, разве это не ужасно?

– Как ты думаешь, Мэг проявляет к нему интерес? – спросила миссис Марч с беспокойством в голосе.

– Господи! Я не разбираюсь в любви и подобной чепухе! – воскликнула Джо с забавной смесью любопытства и презрения в голосе. – В романах девушки выражают эти чувства, вздрагивая и краснея, они падают в обморок, худеют и ведут себя как дуры. Так вот Мэг ничего подобного не делает. Она ест, пьёт и спит, как любое разумное существо, она смотрит мне прямо в лицо, когда я говорю об этом человеке, и только слегка краснеет, когда Тедди шутит о влюблённых. Я запрещаю ему это делать, но он не обращает на меня внимания.

– Значит, ты считаешь, что Мэг не интересуется Джоном?

– Кем? – воскликнула Джо, вытаращив глаза.

– Мистером Бруком. Теперь я зову его просто Джон. У нас в больнице так повелось, и ему это понравилось.

– О нет! Я догадывалась, что вы встанете на его сторону. Он был добр к отцу, и вы не прогоните его, позволив Мэг выйти за него замуж, если она этого захочет. Как подло с его стороны! Поехать, подлизываться к папе и помогать вам, просто чтобы лестью снискать ваше расположение. – И Джо в гневе снова дёрнула себя за волосы.

– Дорогая моя, не сердись, и я расскажу тебе, как это произошло. Джон поехал со мной по просьбе мистера Лоуренса и так преданно ухаживал за бедным отцом, что мы невольно полюбили его. Он был совершенно откровенен и честен по отношению к Мэг, потому что сказал нам, что любит её, но, прежде чем просить её руки, ему нужно заработать на хороший дом. Он только хотел, чтобы мы позволили ему любить Мэг и работать ради неё и чтобы у него была возможность завоевать её любовь, если ему удастся. Он действительно превосходный молодой человек, и мы не могли не выслушать его, но я против того, чтобы Мэг так рано выходила замуж.

– Конечно, нет. Это было бы идиотизмом! Я знала, что назревает какая-то беда. Я почувствовала это, и теперь всё гораздо хуже, чем я себе представляла. Я уже сама хочу жениться на Мэг, чтобы она могла в безопасности остаться в семье.

Это странное намерение заставило миссис Марч улыбнуться, но она серьёзно сказала:

– Джо, я доверяю тебе и не хочу, чтобы ты пока что-нибудь говорила Мэг. Когда Джон вернётся и я увижу их вместе, я смогу лучше судить о её чувствах к нему.

– Она увидит эти красивые глаза, о которых она всё время твердит, и тогда всё будет кончено. У неё такое мягкое сердце, что оно растает, как масло на солнце, если кто-нибудь посмотрит на неё с нежностью. Она читала те короткие отчёты, которые он нам присылал, дольше, чем твои письма, и щипала меня, когда я говорила об этом, и ей нравятся карие глаза, и она не считает имя Джон противным, и она возьмёт и влюбится в него, тогда и наступит конец спокойствию, нашим весёлым временам и уюту в доме. Я всё это предвижу! Они тут будут любезничать по всему дому, а нам придётся от них уворачиваться. Мэг будет поглощена любовью, и от неё больше не будет никакого толку. Брук наскребёт какие-то деньги, увезёт её с собой и пробьёт брешь в нашей семье, а у меня будет разбито сердце, и всё пойдёт кувырком. Ах, боже мой! Почему мы все не мальчики, тогда бы не было никаких хлопот.

Джо безутешно упёрлась подбородком в колени и погрозила кулаком достойному порицания Джону. Миссис Марч вздохнула, и Джо с облегчением подняла глаза.

– Вам ведь это не нравится, мама? Я так рада. Давайте пошлём его куда подальше и не скажем Мэг ни слова и будем счастливы вместе, как всегда.

– Зря я вздохнула, Джо. Это естественно и правильно, что вы все со временем разъедетесь по своим домам, да, я хотела бы, чтобы мои девочки оставались со мной как можно дольше, и мне жаль, что это случилось так скоро, потому что Мэг всего семнадцать, и потребуется несколько лет, прежде чем Джон создаст семейный очаг. Мы с твоим отцом договорились, что она ни в коем случае не свяжет себя узами брака и не выйдет замуж, пока ей не исполнится двадцать лет. Если они с Джоном любят друг друга, то смогут подождать и таким образом испытать свою любовь. Она совестливая, и я не думаю, что она обойдётся с ним жестоко. Моя милая, нежная девочка! Надеюсь, у неё всё будет хорошо.

– Разве вы не предпочли бы, чтобы она вышла замуж за богатого человека? – спросила Джо, когда голос её матери слегка дрогнул на последних словах.

– Деньги – хорошая и полезная вещь, Джо, и я надеюсь, что мои девочки никогда не будут испытывать в них слишком острую нужду, но и не поддадутся соблазну иметь их слишком много. Мне хотелось бы знать, что Джон прочно укрепился в каком-нибудь хорошем деле, которое давало бы ему достаточно большой доход, чтобы освободиться от долгов и обеспечить Мэг комфортную жизнь. У меня нет честолюбивых помыслов о том, чтобы у моих девочек было солидное состояние, положение в свете или громкое имя. Если бы высокие чины и деньги приносили любовь и добродетель, я приняла бы их с благодарностью и наслаждалась бы вашим благополучием, но я знаю по опыту, сколько подлинного счастья может быть в простом маленьком доме, где зарабатывают на хлеб насущный, а некоторые лишения придают сладость немногочисленным удовольствиям. Я не возражаю, если жизнь Мэг начнётся скромно, потому что, если я не ошибаюсь, она разбогатеет, получив сердце хорошего человека, а это лучше, чем целое состояние.

– Я понимаю, мама, и полностью с вами согласна, но я расстроена из-за Мэг, потому что я рассчитывала, что она скоро выйдет замуж за Тедди и будет всю жизнь упиваться роскошью. Разве это не было бы здорово? – спросила Джо, подняв просиявшее лицо.

– Ты же знаешь, он ведь моложе её, – начала миссис Марч, но Джо её прервала:

– Совсем немного, он выглядит старше своего возраста, высок и его манеры могут вполне быть, как у взрослого, если он захочет. К тому же он богат, щедр, добр и любит всех нас, поэтому я и говорю: как жаль, что мой план сорван.

– Боюсь, Лори едва ли достаточно взрослый для Мэг, и вообще сейчас он как флюгер – слишком непостоянный, чтобы на него можно было положиться. Не строй планов и не своди вместе своих друзей, Джо, предоставь это времени и их собственным сердцам. Мы не можем вмешиваться в такие дела, не нанося вреда, и лучше выкинуть из головы всю эту «романтическую чепуху», как ты это называешь, чтобы она не испортила нашей дружбы.

– Ну, я не буду вмешиваться, но мне неприятно видеть, как всё идёт наперекосяк и запутывается, когда буквально тут подтянешь, там отрежешь – и всё будет в порядке. Хоть каждый день утюг на голове носи, чтобы не повзрослеть. Но бутоны превратятся в розы, а котята – в кошек, а жаль!

– Так что там насчёт утюгов и кошек? – спросила Мэг, которая незаметно вошла в комнату с дописанным письмом в руке.

– Просто одна из моих глупых фразочек. Я иду спать. Пойдём со мной, Мегги, – сказала Джо, разворачиваясь, как ожившая складная картинка-головоломка.

– Совершенно верно и прекрасно написано. Пожалуйста, добавь, что я шлю привет Джону, – сказала миссис Марч, пробежав глазами письмо и вернув его Мэг.

– Ты называешь его Джоном? – спросила Мэг, улыбаясь и глядя на мать невинными глазами.

– Да, он нам теперь как сын, и мы его очень любим, – ответила миссис Марч, бросив проницательный взгляд на дочь.

– Я рада этому, он так одинок. Спокойной ночи, мама, дорогая. Так невыразимо приятно, что ты здесь, – ответила Мэг.

Поцелуй матери был очень нежным, и, когда Мэг уходила, миссис Марч сказала со смесью удовлетворения и сожаления:

– Она ещё не любит Джона, но скоро научится этому.

Глава 21

Лори сеет раздоры, а Джо добивается мира

На следующий день нужно было видеть лицо Джо, ибо тайна очень давила на неё, и она с трудом сдерживалась, чтобы не выглядеть слишком загадочной и важной. Мэг заметила это, но не стала утруждать себя расспросами, так как знала, что лучший способ сладить с Джо – это следовать закону противоположностей, поэтому она была уверена, что сестра ей всё сама расскажет, если её не спрашивать. Поэтому Мэг была несколько удивлена, что молчание всё не нарушалось и Джо приняла покровительственный вид, что явно рассердило Мэг, которая, в свою очередь, стала вести себя с достоинством и сдержанно, целиком посвятив себя матери. Это оставило Джо на произвол судьбы, так как миссис Марч сменила её в роли сиделки и предложила ей отдохнуть, размяться и развлечься после долгого пребывания взаперти. Эми оставалась у тёти Марч, и Лори был её единственным спасением, и хотя ей нравилось его общество, она боялась его, потому что он был неисправимым шалопаем, и она опасалась, что он выманит у неё тайну.

Она была совершенно права, ибо едва этот озорник заподозрил, что у Джо есть секрет, он тут же решил его узнать и устроил ей подлинно мучительную жизнь. Он подлещивался, подкупал, высмеивал, угрожал и ворчал; притворялся равнодушным, чтобы выудить из неё правду; сначала заявлял, что он всё знает, а потом – что ему всё равно; и, наконец, проявив настойчивость, всё же убедился, что тайна касается Мэг и мистера Брука. Негодуя оттого, что наставник не посвятил его в свою тайну, он напряг всю свою сообразительность, чтобы придумать какое-нибудь возмездие, достойное подобного пренебрежения.

Мэг тем временем, по-видимому, забыла об этом и была поглощена приготовлениями к возвращению отца, но внезапно с ней произошла какая-то перемена, и на день или два она стала совсем на себя непохожа. Она вздрагивала, когда с ней кто-то заговаривал, краснела, когда на неё смотрели, была очень тиха и сидела над шитьём с робким, встревоженным выражением лица. На расспросы матери она отвечала, что чувствует себя хорошо, и заставляла умолкнуть Джо, умоляя ту оставить её в покое.

– Она чувствует, что это уже витает в воздухе – любовь, я имею в виду, – и она поддаётся этому очень быстро. У неё есть почти все симптомы – она беспокойная и сердитая, не ест, лежит без сна и хандрит по углам. Я поймала её на том, что она напевала ту песню, которую он для неё перевёл, и однажды она назвала его «Джон», как и вы, а потом покраснела, как маков цвет. И что мы будем делать? – спросила Джо, готовая на любые меры, даже самые жёсткие.

– Ничего, только ждать. Оставь её в покое, будь добра и терпелива, всё прояснит приезд отца, – ответила мама.

– Эта записка – тебе, Мэг, запечатанная. Как странно! Тедди никогда не запечатывает свои записки для меня, – сказала Джо на следующий день, раздавая содержимое маленького почтового отделения.

Миссис Марч и Джо были погружены в свои дела, но, услышав возглас Мэг, они подняли глаза и увидели, что она с испуганным видом смотрит на свою записку.

– Дитя моё, что с тобой? – воскликнула мать, подбегая к ней, в то время как Джо пыталась отобрать листок бумаги, который явно стал причиной какой-то беды.

– Это какая-то ошибка, он не писал эту записку. О, Джо, как ты могла так поступить? – И Мэг закрыла лицо руками, заплакав так, словно её сердце было разбито.

– Я? Я ничего не сделала! О чём она говорит? – растерянно воскликнула Джо.

Мягкий взгляд Мэг воспламенился гневом, когда она достала скомканную записку из кармана и бросила её Джо, укоризненно сказав:

– Ты написала это, а этот скверный мальчишка тебе помог. Как вы могли так бестактно, так подло и жестоко обойтись с нами обоими?

Джо почти не слышала её, потому что они с матерью читали записку, написанную странным почерком.

«Моя дорогая Маргарет!

Я больше не могу сдерживать свою страсть и должен узнать о своей судьбе до того, как вернусь. Я пока не решаюсь рассказать об этом Вашим родителям, но думаю, что они дадут согласие на наш брак, когда узнают, что мы обожаем друг друга. Я умоляю Вас пока ничего не сообщать Вашей семье, но послать через Лори хоть одно обнадёживающее словечко…

Вашему преданному Джону».

– Ах он негодник! Вот как он решил расквитаться со мной за то, что я сдержала слово, данное маме. Я его хорошенько отругаю и приведу сюда просить прощения, – воскликнула Джо, горя желанием немедленно свершить правосудие. Но мать удержала её с видом, который нечасто принимала:

– Перестань, Джо, сначала ты должна оправдаться сама. Ты столько проказничала, что, боюсь, ты приложила руку и к этой проделке.

– Честное слово, мама, нет! Я никогда раньше не видела этой записки и ничего о ней не знаю, – сказала Джо так искренне, что ей поверили. – Если бы я принимала в этом участие, я бы всё устроила получше и написала бы более осмысленную записку. Я думаю, ты должна была быть уверена, что мистер Брук не напишет ничего подобного, – добавила она, презрительно отбросив листок.

– Это похоже на его почерк, – запинаясь, пробормотала Мэг, сравнив записку с другой, которую держала в руке.

– О, Мэг, ты же не ответила на неё? – быстро воскликнула миссис Марч.

– Да, я ответила! – И Мэг снова закрыла лицо, охваченная стыдом.

– Вот это переплёт! Позвольте мне привести сюда этого негодного мальчишку, чтобы он объяснился и выслушал наставления. Я не успокоюсь, пока не доберусь до него. – И Джо снова направилась к двери.

– Спокойно! Позволь мне самой разобраться с этим, потому что всё гораздо хуже, чем я думала. Маргарет, расскажи мне всё, – приказала миссис Марч, садясь рядом с Мэг и не отпуская Джо, чтобы та не улизнула из комнаты.

– Первое письмо от него мне передал Лори, который, похоже, ничего об этом не знал, – начала Мэг, не поднимая глаз. – Сначала я разволновалась и хотела вам всё рассказать, но потом вспомнила, как вам нравится мистер Брук, и подумала, что вы не будете возражать, если я сохраню свой маленький секрет хотя бы на несколько дней. Я так глупа, что мне нравилось думать, что никто ни о чём не догадывается, и пока я решала, что ответить, я чувствовала себя как девушки в книгах, которым приходится заниматься такими вещами. Простите меня, мама, но сейчас я вынуждена расплачиваться за свою глупость. Я больше никогда не смогу смотреть ему в глаза.

– Что ты ему ответила? – спросила миссис Марч.

– Я только сказала, что ещё слишком молода, чтобы делать какие-то шаги, что я не хочу иметь от вас секретов и он должен сначала поговорить с отцом. Я была очень благодарна ему за доброту.

И миссис Марч улыбнулась, как будто была очень довольна, а Джо захлопала в ладоши, воскликнув со смехом:

– Ты почти как Кэролайн Перси[52], которая была образцом благоразумия! Скажи, Мэг, что он на это ответил?

– У него совсем другой стиль, и он утверждает, что никогда не посылал никаких любовных писем и очень сожалеет, что моя плутоватая сестра Джо позволила себе вольности с нашими именами. Это было очень любезно и почтительно с его стороны, но подумайте, как ужасно для меня!

Мэг прижалась к матери, всем видом выражая отчаяние, а Джо ходила по комнате, на все лады браня Лори. Внезапно она остановилась, схватила обе записки и, внимательно посмотрев на них, решительно сказала:

– Тедди написал и ту и другую записку и держит твой ответ у себя, чтобы отомстить мне, потому что я не выдала ему свою тайну.

– Не надо никаких секретов, Джо, расскажи всё маме, как следовало бы поступить мне, и не нарывайся на неприятности, – предостерегающе сказала Мэг.

– Бог с тобой, дитя! Мама сама поделилась со мной этим секретом.

– Достаточно, Джо. Я успокою Мэг, а ты сходи за Лори. Я разберусь в этом деле до конца и немедленно покончу с подобными выходками.

Джо убежала, а миссис Марч вкратце рассказала Мэг об истинных чувствах мистера Брука.

– А теперь, дорогая, скажи, что у тебя на сердце? Любишь ли ты его настолько, чтобы дождаться, когда он сможет обеспечить вас обоих жильём, или ты пока хочешь остаться совершенно свободной?

– Я так напугана и взволнована, что не хочу иметь никаких дел с поклонниками ещё долгое время, а может быть, и никогда больше, – раздражённо ответила Мэг. – Если Джон не знает об этой ерунде, не говорите ему ничего и заставьте Джо и Лори попридержать языки. Я не хочу, чтобы меня обманывали, мучили и выставляли дурой. Какой позор!

Увидев, что обычно кроткая Мэг была возмущена, а её гордость была задета этой озорной шуткой, миссис Марч успокоила её обещаниями хранить полное молчание и соблюдать большую осторожность в будущем. Как только в коридоре послышались шаги Лори, Мэг убежала в кабинет, и миссис Марч осталась одна. Джо не сказала ему, зачем его позвали, боясь, что он не придёт, но он всё понял в ту же минуту, как увидел лицо миссис Марч, и стоял, вертя в руках шляпу с виноватым видом, который сразу же его выдал. Джо отпустили, но она предпочла расхаживать взад и вперёд по коридору, как часовой, опасаясь, что их пленник сбежит. Голоса в гостиной то усиливались, то стихали в течение получаса, но что именно происходило во время этого разговора, девочки так и не узнали.

Когда их снова позвали в комнату, Лори стоял рядом с матерью с таким раскаянием на лице, что Джо тут же простила его, но сочла неуместным показывать это. Мэг приняла его смиренное раскаяние и была очень утешена тем, что Брук ничего не узнал об этой шутке.

– Я никогда не скажу ему об этом до самой смерти, даже дикие лошади не вырвут этого из меня, так что, если ты простишь меня, Мэг, я сделаю всё, чтобы показать, как искренне я сожалею о содеянном, – добавил он, выглядя очень пристыженным.

– Я постараюсь, но это было очень непорядочно, я не думала, что ты можешь быть таким хитрым и злым, Лори, – ответила Мэг, пытаясь скрыть своё девичье смущение за серьёзным укоризненным видом.

– Это было совершенно отвратительно, и я заслуживаю того, чтобы ты со мной не разговаривала целый месяц, но ты ведь всё равно будешь, правда? – И Лори так выразительно сложил руки, когда заговорил своим неотразимо убедительным тоном, что было невозможно более осуждать его, несмотря на его скандальное поведение.

Мэг простила его, и хмурое лицо миссис Марч вновь смягчилось, несмотря на все её усилия сохранить серьёзный вид, когда она услышала, как он объявил, что искупит свои грехи всевозможными епитимьями и будет унижаться перед оскорблённой девицей, как червяк.

Джо тем временем стояла в стороне, пытаясь ожесточить своё сердце против него, но смогла лишь придать своему лицу выражение полного неодобрения. Лори взглянул на неё пару раз, но, поскольку она не проявляла никаких признаков снисхождения, он почувствовал себя оскорблённым и повернулся к ней спиной, пока остальные с ним не договорили, после чего отвесил ей низкий поклон и ушёл, не проронив ни слова.

Сразу же после этого она пожалела, что не была более снисходительной, а когда Мэг и мама поднялись наверх, она почувствовала себя одинокой и начала тосковать по Тедди. Сопротивляясь некоторое время, она поддалась своему порыву и, вооружившись книгой, которую должна была вернуть мистеру Лоуренсу, пошла к большому дому.

– Мистер Лоуренс дома? – спросила Джо у горничной, спускавшейся вниз.

– Да, мисс, но я не думаю, что его сейчас можно видеть.

– А почему нельзя? Он болен?

– Нет, мисс, но у него была сцена с мистером Лори, у которого из-за чего-то очередной приступ гнева, что очень раздражает пожилого джентльмена, так что я бы не осмелилась сейчас к нему и близко подходить.

– А где Лори?

– Заперся у себя в комнате и не отвечает, хотя я стучала. Я не знаю, что делать с обедом, потому что он готов, а есть его некому.

– Пойду выясню, в чём дело. Я не боюсь ни того Лоуренса, ни другого.

Джо поднялась и быстро постучала в дверь маленького кабинета Лори.

– Прекратите стучать, а то я открою дверь и заставлю вас это сделать! – угрожающе крикнул юный джентльмен.

Джо тут же постучала снова. Дверь распахнулась, и она влетела прежде, чем Лори успел прийти в себя от неожиданности. Видя, что он действительно не в духе, Джо, которая знала, как с ним обращаться, приняла сокрушённый вид и, артистично опустившись на колени, кротко сказала:

– Я явилась, чтобы помириться, и не смогу уйти, пока не сделаю этого.

– Всё в порядке. Вставай и не будь такой дурочкой, Джо, – таков был бесцеремонный ответ на её мольбу о прощении.

– Спасибо, я так и сделаю. Могу я спросить, в чём дело? У тебя не очень-то беззаботный вид.

– Мне устроили взбучку, и я этого не потерплю! – возмущённо прорычал Лори.

– Кто это сделал? – спросила Джо.

– Дедушка. Если бы это был кто-то другой, я бы… – И уязвлённый юноша закончил свою фразу энергичным жестом правой руки.

– Это ничего. Я часто устраиваю тебе взбучки, и ты не возражаешь, – ласково сказала Джо.

– Вздор! Ты девушка, и это выглядит забавно, но ни одному мужчине я не позволю меня распекать!

– Не думаю, что кто-нибудь захочет попробовать, если ты будешь так похож на грозовую тучу, как сейчас. Почему с тобой так обошлись?

– Только потому, что я не сказал, зачем я понадобился твоей матери. Я обещал никому не говорить и, конечно, не собирался нарушать данное мной слово.

– Разве ты не мог дать своему дедушке какой-нибудь удовлетворительный ответ?

– Нет, он хотел знать правду, только правду и ничего, кроме правды. Я бы рассказал о своей роли в этом инциденте, если бы мог всё объяснить, не упоминая о Мэг. Так как я не мог этого сделать, то придержал язык и терпел брань, пока старый джентльмен не схватил меня за шиворот. А потом я убежал, боясь, что выйду из себя.

– Это было нехорошо, но он сожалеет об этом, я знаю, так что спускайся вниз и помирись с ним. Я помогу тебе.

– Будь я проклят, если я это сделаю! Я не собираюсь выслушивать нотации и терпеть взбучки от всех подряд лишь за небольшую шалость. Мне было жаль Мэг, и я извинился перед ней, как мужчина, но я не стал бы делать этого перед дедом, ведь тут я не виноват.

– Он этого не знал.

– Он должен доверять мне, а не вести себя со мной, как с ребёнком. Это бесполезно, Джо, он должен понять, что я могу сам о себе позаботиться и мне не нужно держаться за чьи-то завязки от фартука, чтобы не упасть при ходьбе.

– Да, с вами обоими каши не сваришь, – вздохнула Джо. – Как же ты собираешься уладить это дело?

– Что ж, он должен извиниться, и, поверь мне, я не могу рассказать ему, из-за чего весь этот сыр-бор.

– Господь с тобой! Он не будет этого делать.

– Я не спущусь вниз, пока он не извинится.

– Ну же, Тедди, будь благоразумен. Бог с ним, я попробую всё объяснить, как могу. Ты же не можешь вечно оставаться здесь, так что какой смысл драматизировать?

– В любом случае я не собираюсь оставаться здесь надолго. Я ускользну и отправлюсь куда-нибудь в путешествие, а когда дедушка соскучится по мне, он быстро придёт в себя.

– Думаю, что так и будет, но тебе не следует уезжать и этим его беспокоить.

– Хватит читать проповеди. Я поеду в Вашингтон и повидаюсь с Бруком. Там весело, и я смогу отдохнуть после всех этих неприятностей.

– Как же тебе там будет весело! Я бы тоже хотела убежать, если бы могла, – сказала Джо, забыв о своей роли наставницы, ярко представив себе картины военной жизни в столице.

– Тогда поехали! Почему бы и нет? Поезжай и удиви своего отца, а я расшевелю старину Брука. Это была бы великолепная шутка. Давай сделаем это, Джо, оставим записку, что с нами всё в порядке, и сразу же уедем. Денег у меня достаточно. Это пойдёт тебе на пользу и никак не навредит, ведь ты поедешь к своему отцу.

На мгновение могло показаться, что Джо почти согласилась, потому что, какой бы сумасбродной ни была эта затея, девочка ничего не имела против. Она устала от забот и заточения, жаждала перемен, и мысли об отце искушающе смешивались в её воображении с неизведанными прелестями военных лагерей и больниц, свободы и веселья. Её глаза загорелись, когда она задумчиво повернулась к окну, но, как только её взгляд упал на старый дом напротив, она печально покачала головой.

– Если бы я была мальчиком, мы бы сбежали вместе и отлично провели время в Вашингтоне, но так как я несчастная девочка, я должна вести себя прилично и оставаться дома. Не искушай меня, Тедди, это безумный план.

– В том-то и забава, – начал было Лори, у которого случился приступ своеволия, и он был одержим желанием каким-то образом вырваться за пределы дозволенного.

– Попридержи язык! – воскликнула Джо, затыкая уши. – Жеманство и манерность – вот на что я обречена, и я вполне могу это принять. Я пришла сюда, чтобы читать тебе мораль, а не слушать то, что заставляет меня задумываться о побеге.

– Я знаю, что Мэг стала бы наводить скуку, услышав такое предложение, но я думал, что у тебя больше храбрости, – вкрадчиво начал Лори.

– Негодник, замолчи! Сядь и подумай о своих грехах, не заставляй меня приумножать мои. Если я заставлю твоего дедушку извиниться за взбучку, ты перестанешь думать о побеге? – серьёзно спросила Джо.

– Да, но у тебя ничего не выйдет, – ответил Лори, который хотел загладить свою вину, но чувствовал, что сначала нужно успокоить своё оскорблённое достоинство.

– Если я могу справиться с молодым, то справлюсь и со старым, – пробормотала Джо, уходя, оставив Лори склонившимся над картой железной дороги и подпиравшим голову обеими руками.

– Войдите! – И грубый голос мистера Лоуренса прозвучал ещё суровее, когда Джо постучала в его дверь.

– Это всего лишь я, сэр, пришла вернуть книгу, – вежливо сказала она, входя.

– Хотите другую? – спросил старый джентльмен, выглядя мрачным и раздражённым, но стараясь не показывать этого.

– Да, пожалуйста. Мне так понравился старина Сэм, что я, пожалуй, попробую прочесть второй том, – ответила Джо, надеясь умилостивить его, приняв вторую порцию «Джонсона» Босуэлла[53], так как старый джентльмен порекомендовал это яркое произведение.

Косматые брови старика немного расправились, когда он подкатил лестницу к полке с джонсонианской[54] литературой. Джо залезла и села на верхнюю ступеньку лестницы, делая вид, что ищет книгу, но на самом деле раздумывая, как лучше приблизиться к опасной цели своего визита. Мистер Лоуренс, казалось, заподозрил, что она что-то замышляет, потому что, энергично сделав несколько кругов по комнате, обернулся к ней и заговорил так неожиданно, что «Расселас»[55] кувырком упал на пол.

– Что там наделал этот мальчишка? Не пытайтесь защитить его. Я узнал, что он что-то натворил, по тому, как он вёл себя, когда вернулся домой. Я не могу добиться от него ни слова, и когда я пригрозил вытрясти из него правду, он убежал наверх и заперся в своей комнате.

– Он поступил неправильно, но мы простили его и все пообещали никому не говорить ни слова, – неохотно начала Джо.

– Так не пойдет. Он не будет прикрываться обещанием, данным вами, мягкосердечными девочками. Если он совершил плохой поступок, он должен сознаться, попросить прощения и понести наказание. Выкладывайте, Джо, что случилось.

Мистер Лоуренс выглядел таким встревоженным и говорил так резко, что Джо с радостью убежала бы, если бы могла, но она сидела на вершине лестницы, а он стоял у её подножия, как неустранимое препятствие, так что ей пришлось остаться на месте и мужественно взглянуть опасности в лицо.

– Право, сэр, я не могу сказать. Мама мне запретила. Лори признал свою вину, попросил прощения и был достаточно наказан. Мы молчим для того, чтобы защитить не его, а кого-то другого, и ваше вмешательство приведёт к ещё большим неприятностям. Пожалуйста, не надо. Отчасти это была моя вина, но теперь всё в порядке. Так что давайте забудем об этом и поговорим о «Рамблере»[56] или о чём-нибудь приятном.

– К чёрту «Рамблер»! Спуститесь и пообещайте мне, что этот безалаберный мальчишка не совершил никакого неблагодарного или дерзкого поступка. Если он это сделал после всей вашей доброты к нему, я выпорю его собственными руками.

Угроза прозвучала ужасно, но не напугала Джо, потому что она знала, что вспыльчивый старый джентльмен никогда и пальцем не тронет своего внука, как бы он ни уверял в обратном. Она послушно спустилась и как смогла прояснила смысл шутки, не выдав Мэг и не солгав.

– Хм… ха… Ну, если мальчик держал язык за зубами, потому что обещал, а не из упрямства, то я его прощу. Он упрямый парень, и с ним трудно справиться, – сказал мистер Лоуренс, ероша волосы, пока они не стали выглядеть так, словно он попал в шторм, и с облегчением разгладил хмурый лоб.

– Я такая же, но доброе слово усмирит меня, даже если вся королевская конница и вся королевская рать не смогут этого сделать, – сказала Джо, пытаясь замолвить слово за своего друга, который, казалось, выбрался из одной передряги для того, чтобы попасть в другую.

– Вы думаете, я недостаточно добр к нему, а? – последовал резкий вопрос.

– О боже, нет, сэр. Иногда вы бываете слишком добры, а потом слегка запальчивы, когда он испытывает ваше терпение. Вам так не кажется?

Джо была полна решимости выяснить это сейчас же и старалась выглядеть совершенно спокойной, хотя она немного дрожала после своих смелых слов. К её великому облегчению и удивлению, старый джентльмен только с грохотом бросил очки на стол и искренне воскликнул:

– Вы правы, девочка, так и есть! Я люблю этого мальчишку, но он испытывает моё терпение, и я знаю, чем это закончится, если мы будем продолжать в том же духе.

– Я вам скажу, чем это закончится, – он сбежит. – Джо пожалела о сказанном в ту же минуту, как она это произнесла. Она хотела предупредить его, что Лори не станет терпеть слишком строгих ограничений, и надеялась, что он будет более терпеливым с внуком.

Разрумянившийся мистер Лоуренс внезапно изменился в лице и сел в кресло, бросив встревоженный взгляд на фотографию красивого мужчины, висевшую над его столом. Это был отец Лори, который сбежал из дома в юности и женился против воли деспотичного старика. Джо показалось, что он с сожалением вспоминает о прошлом, и она пожалела, что не придержала язык.

– Он не сделает этого, если не будет сильно взволнован, и только иногда этим угрожает, когда устаёт от учебы. Думаю, мне бы тоже этого хотелось, особенно когда я остригла волосы, так что, если вы когда-нибудь по нам соскучитесь, можете дать объявление о пропаже двух мальчиков и поискать на кораблях, отправляющихся в Индию.

Говоря это, она рассмеялась, и мистер Лоуренс, казалось, успокоился, очевидно приняв всё это за шутку.

– Вы, дерзкая девчонка, как вы смеете так говорить? Где ваше уважение ко мне и ваше хорошее воспитание? Мальчишки и девчонки, будь они неладны! Одни мучения с ними, но мы не можем без них обойтись, – сказал он, добродушно ущипнув её за обе щеки. – Пойдите и приведите этого мальчишку обедать, скажите ему, что всё в порядке, и посоветуйте ему не разыгрывать трагедию перед дедушкой. Я этого не выношу.

– Он не придёт, сэр. Он ужасно себя чувствует, так как вы не поверили ему, когда он сказал, что не может открыть вам правду. Я думаю, что эта взбучка очень сильно задела его чувства.

Джо попыталась выглядеть опечаленной, но, должно быть, это ей не слишком удалось, потому что мистер Лоуренс рассмеялся, и она поняла, что победила.

– Я сожалею о том, что случилось, и должен поблагодарить его за то, что он мне самому не задал трёпку, я полагаю. На что, чёрт возьми, этот парень рассчитывает? – И старый джентльмен, казалось, немного устыдился своей раздражительности.

– На вашем месте я бы принесла ему письменные извинения, сэр. Он говорит, что не спустится, пока не получит их, и упоминает о Вашингтоне и болтает о всяких глупостях. Официальное извинение заставит его понять, насколько он глуп, и вынудит его спуститься вниз во вполне дружелюбном расположении духа. Попробуйте так сделать. Он любит повеселиться, к тому же написать записку – лучше, чем болтать. Я отнесу её наверх и объясню ему, в чём состоит его долг.

Мистер Лоуренс бросил на неё проницательный взгляд и, надев очки, медленно произнёс:

– Вы – хитрая кошечка, но я не возражаю, чтобы вы и Бет мной руководили. Ну, дайте мне листок бумаги и давайте покончим с этой чепухой.

Записка была написана в выражениях, которые один джентльмен мог использовать по отношению к другому после того, как нанёс ему какое-то глубокое оскорбление. Джо поцеловала мистера Лоуренса в лысую макушку и побежала, чтобы подсунуть записку с извинениями под дверь кабинета Лори, посоветовав ему через замочную скважину быть покорным, благопристойным и ещё несколько уместных, но невероятных вещей. Обнаружив, что дверь всё ещё заперта, она предоставила записке сделать своё дело, и уже собиралась тихо уходить, когда молодой джентльмен соскользнул по перилам и стал ожидать её внизу, говоря с самым благочестивым выражением лица:

– Какой ты хороший товарищ, Джо! А ты получила на орехи? – со смехом добавил он.

– Нет, в целом он был довольно мягким.

– Ах! Вот я и выкрутился. Но, когда даже ты отвернулась от меня, я почувствовал, что готов был провалиться к чёрту, – начал он извиняющимся тоном.

– Не говори так, переверни страницу и начни с чистого листа, Тедди, сын мой.

– Я то и дело переворачиваю страницы и порчу их, как когда-то портил свои тетради, и я так много раз начинал сначала, что этому никогда не будет конца, – печально сказал он.

– Иди съешь свой обед, после него тебе полегчает. Мужчины всегда ворчат, когда голодны. – И после этого Джо выскочила через парадную дверь.

– Это «порочит мой мужской пол», – ответил Лори, цитируя Эми, и пошёл, чтобы покорно признать свою вину перед дедушкой, который весь остаток дня был кротким, как святой, и вёл себя чрезвычайно почтительно.

Все думали, что инцидент исчерпан и тучка рассеялась, но некрасивый поступок был совершён, и хотя другие забыли об этом, Мэг помнила. Она никогда не упоминала о каком-то конкретном человеке, но много думала о нём, видела о нём сны чаще, чем когда-либо, и однажды Джо, роясь в столе сестры в поисках марок, нашла клочок бумаги, исписанный словами: «Миссис Джон Брук», после чего она издала трагический стон и швырнула этот листок в огонь, чувствуя, что шалость Лори приблизила наступление рокового для неё дня.

Глава 22

Чудные луга

Мирные недели, последовавшие за этими событиями, были подобны солнечному свету после бури. Больные быстро поправлялись, и мистер Марч заговорил о своём возвращении домой в начале нового года. Вскоре Бет смогла лежать на диване в кабинете целый день, сначала развлекаясь с любимыми кошками, а потом с шитьём для кукол, которое, к сожалению, было перед этим надолго заброшено. Её когда-то проворные ноги стали настолько негибкими и слабыми, что Джо носила её во время ежедневных прогулок по дому на своих сильных руках. Мэг с радостью пачкала и обжигала свои белые ручки, готовя изысканные блюда для всеобщей любимицы, в то время как Эми, преданная рабыня кольца, отметила свое возвращение, раздавая столько своих сокровищ, сколько могла, уговаривая своих сестёр их принять.

С приближением Рождества в доме стали появляться признаки обычной для такого праздника таинственности, и Джо часто приводила семью в содрогание, предлагая совершенно невозможные или потрясающе абсурдные церемонии в честь этого необычно весёлого Рождества. Лори мыслил столь же непрактично, и, если бы ему дали волю, он бы разжёг костры, запустил фейерверки и соорудил триумфальные арки. После неоднократных стычек и пренебрежительных отказов пыл этой амбициозной пары считался успешно усмирённым, и они ходили с печальными лицами, с чем не очень сочетались взрывы смеха, когда они оставались вдвоём.

Великолепный рождественский день удачно предвосхитили несколько дней на редкость мягкой погоды. Ханна «костями чуяла», что следует ожидать невероятно погожего дня, и она доказала, что является истинной пророчицей, ибо всё и вся, казалось, было просто обречено на грандиозный успех. Прежде всего мистер Марч сообщил, что скоро будет с ними, затем Бет почувствовала себя необычайно хорошо в то утро и, одетая в подаренный матерью мягкий малиновый халат из мериноса, была торжественно подведена к окну, чтобы увидеть дары Джо и Лори. «Неутомимые» сделали всё возможное, чтобы быть достойными этого названия, потому что они, словно эльфы, колдовали всю ночь и создали забавный сюрприз. В саду стояла величественная снежная баба, увенчанная остролистом, в одной руке она держала корзину с фруктами и цветами, в другой – длинный свиток нот, на её холодные плечи была наброшена прекрасная радужная накидка, а из её губ исходила рождественская песнь, написанная на розовой бумажной ленте.

Юнгфрау[57] к Бет

Благослови вас Бог,

О, королева Бет,

Чтоб не было забот,

Чтоб не было и бед!

Здоровье, счастье, мир

В рождественский денёк

Придут к вам в один миг,

Благослови вас Бог!

И занята «пчела»,

Ей фрукты мы несём,

Чтобы поесть смогла

Рождественским деньком.

Для пианино ей

Тетрадку нот дадим,

Цветочков посвежей –

Для носа и груди.

Несём для пальцев ног

«Пчеле» мы тёплый плед.

Благослови вас Бог,

О, королева Бет!

Да не придёт в ваш дом

Беда! Второй портрет

Джоанны мы несём

Для королевы Бет.

О! Несколько недель

Старался паладин

Искусства – Рафаэль,

Чтоб был портрет правдив.

Какая красота!

О да! Какой пошив

У ленты для хвоста

Мадам Мурлыки – шик!

И длинная она!

Вы примете её?

Как яблочко красна!

А мы – ещё споём!

А вот в ведре – Монблан

Пломбира (автор – Пег),

И я боюсь тепла,

Вся грудь – холодный снег.

У девы Альп в груди

Любовь к вам – так и жжёт!

И радость впереди

прими – от Лори с Джо!

Как же смеялась Бет, когда увидела это зрелище, как Лори бегал туда-сюда, чтобы принести подарки, и какие смешные речи произносила Джо, когда вручала их.

– Я так полна счастьем, что, если бы ещё папа был здесь, то эта капля переполнила бы меня, – сказала Бет, довольно вздыхая, когда Джо отвела её в кабинет отдохнуть после волнений и подкрепиться вкусным виноградом, который ей прислали «Юнгфрау».

– Я тоже, – добавила Джо, хлопнув себя по карману, в котором лежала долгожданная «Ундина и Синтрам».

– Не сомневаюсь, что и я, – эхом отозвалась Эми, внимательно изучая гравированную копию Мадонны с младенцем в красивой рамке, которую подарила ей мать.

– Конечно же, я тоже! – воскликнула Мэг, разглаживая серебристые складки своего первого шёлкового платья, так как мистер Лоуренс настоял на том, чтобы она приняла его подарок.

– Как я могу чувствовать себя иначе? – с благодарностью сказала миссис Марч, переводя взгляд с письма мужа на улыбающееся лицо Бет, и её рука погладила брошь из пепельных, золотистых, каштановых и тёмно-русых волос, которую девочки только что прикололи ей на грудь.

Время от времени в этом будничном мире, как в восхитительной сказке, случается что-то приносящее утешение. Через полчаса после того, как все сказали, что они могут выдержать ещё только одну каплю счастья, эта капля добавилась. Лори открыл дверь в гостиную и очень осторожно просунул голову внутрь. С таким же успехом он мог бы сделать сальто или издать индейский боевой клич, потому что его лицо выражало столько сдерживаемого волнения, а тон был таким предательски радостным, что все вскочили со своих мест, хотя он всего лишь сказал странным, задыхающимся голосом:

– А вот и ещё один рождественский подарок для семейства Марч.

Не успели эти слова слететь с его губ, как его каким-то образом оттеснили, и на его месте появился высокий мужчина, закутанный до самых глаз, опирающийся на руку другого высокого мужчины, который пытался что-то сказать и не мог. Конечно, началась всеобщая толкотня, и в течение нескольких минут все, казалось, потеряли рассудок, потому что происходили самые странные вещи, и при этом никто не произносил ни слова.

Мистер Марч исчез в объятиях четырех пар любящих рук. Джо опозорилась, едва не упав в обморок, и Лори пришлось приводить её в чувства в буфетной. Мистер Брук совершенно случайно поцеловал Мэг, как он несколько бессвязно пояснил позже. А исполненная достоинства Эми споткнулась о табуретку и, даже не подумав о том, чтобы подняться, самым трогательным образом обняла своего отца за ноги и заплакала над его ботинками.

Миссис Марч первой пришла в себя и предостерегающе подняла руку:

– Тише! Подумайте о Бет.

Но было уже слишком поздно. Дверь кабинета распахнулась, на пороге появился маленький красный халат, радость придала сил её ослабевшим конечностям, и Бет бросилась прямо в объятия отца. Не важно, что было после, потому что счастье, переполнявшее сердца, выплеснулось наружу, смывая горечь прошлого и оставляя только сладость настоящего.

Но не всё выглядело так романтично, и доброжелательный смех снова привёл всех в чувство, так как за дверью они обнаружили Ханну, рыдающую над откормленной индейкой, которую она забыла поставить в духовку, впопыхах выбежав из кухни. Как только смех утих, миссис Марч начала благодарить мистера Брука за преданную заботу о её муже, после чего мистер Брук внезапно вспомнил, что мистеру Марчу нужен отдых, и поспешно удалился, прихватив с собой Лори. Затем двум больным было велено отдохнуть, что они и сделали, усевшись вдвоём в одно большое кресло, без умолку разговаривая.

Мистер Марч рассказал, как ему хотелось удивить их, и когда наступила хорошая погода, доктор разрешил ему этим воспользоваться, как преданно помогал ему Брук и какой он в целом достойнейший и честный молодой человек. Почему мистер Марч сделал небольшую паузу именно на этом месте и, бросив взгляд на Мэг, которая яростно ворошила угли в камине, вопросительно поднял брови и посмотрел на свою жену, я предоставляю догадываться вам самим. А также о том, почему миссис Марч едва заметно кивнула и довольно неожиданно спросила, не хочет ли он перекусить. Джо перехватила и поняла этот взгляд и мрачно зашагала прочь, чтобы взять вино и крепкий бульон, хлопая дверью и бормоча себе под нос:

– Ненавижу достойных молодых людей с карими глазами!

Никогда ещё не было такого рождественского ужина, как в тот день. Нужно было видеть откормленную индейку, когда Ханна отправила её наверх, – фаршированную, подрумяненную и празднично украшенную. Как и рождественский пудинг, который таял во рту, и желе, в которое Эми с наслаждением нырнула, как муха в горшочек с мёдом. Всё удалось на славу, что было милостью Божьей, по словам Ханны, «потому как я так разволновалась, мэм, что это чудо, что я пудинг не поджарила, а индейку не нафаршировала изюмом, к тому же забыв обернуть её марлей для запекания».

Мистер Лоуренс и его внук присоединились к обеду, как и мистер Брук, на которого Джо мрачно хмурилась, к величайшему удовольствию Лори. Во главе стола бок о бок стояло два мягких кресла, в которых сидели Бет и её отец – их скромная трапеза состояла из цыплёнка и фруктов. Все выпивали за здоровье друг друга, рассказывали истории, пели песни, «предавались воспоминаниям», как говорят старики, и прекрасно провели время. Было запланировано катание на санях, но девочки не захотели расставаться с отцом, поэтому гости уехали рано, и, когда сгустились сумерки, счастливая семья собралась у камина.

– Всего год назад мы вздыхали по поводу унылого Рождества, которого тогда ожидали. Помните? – спросила Джо, прервав короткую паузу, последовавшую за долгим разговором о многом.

– В целом это был довольно приятный год! – сказала Мэг, улыбаясь, глядя на огонь и поздравляя себя с тем, что достойно держалась с мистером Бруком.

– По-моему, он был довольно трудным, – заметила Эми, задумчиво глядя на блики света на своём кольце.

– Я рада, что всё закончилось, потому что ты вернулся, – прошептала Бет, которая сидела на коленях у отца.

– Довольно тяжкий путь для вас, мои маленькие пилигримы, особенно последний этап. Но вы держались храбро, и я думаю, что бремя очень скоро спадёт с ваших плеч, – сказал мистер Марч, с отеческим удовлетворением глядя на юные лица дочерей, собравшихся вокруг него.

– Откуда ты знаешь? Мама тебе рассказала? – спросила Джо.

– Не так уж много. Но всё же и соломинки показывают, в какую сторону ветер дует, и сегодня я сделал несколько открытий.

– О, расскажи нам каких! – воскликнула Мэг, сидевшая рядом с ним.

– Вот одно из них. – И, подняв её руку, лежавшую на подлокотнике его кресла, он указал на огрубевший указательный палец, ожог на тыльной стороне кисти и две или три мозоли на ладони. – Я помню время, когда эта рука была белой и гладкой, и твоей главной заботой было сохранить её такой, Мэг. Тогда она была очень красива, но для меня она гораздо красивее сейчас, потому что по этим кажущимся изъянам я могу прочесть небольшую историю. Тщеславие сгорело на жертвенном огне, эта огрубевшая ладонь заработала нечто большее, чем волдыри, и я уверен, что шитьё, сделанное этими проколотыми пальцами, прослужит долго, так много доброго участия вложено в стежки. Мэг, дорогая, я больше всего ценю те женские умения, которые делают дом счастливым, а не белые руки или великосветские хорошие манеры. Я горжусь тем, что пожимаю эту добрую, трудолюбивую ладошку, и надеюсь, что у меня не скоро попросят твоей руки.

Если Мэг ожидала вознаграждения за долгие часы терпеливого труда, она получила его в сердечном отцовском рукопожатии и одобрительной улыбке, которую он ей подарил.

– А как же Джо? Пожалуйста, скажи ей что-нибудь приятное, потому что она так старалась и была так добра ко мне, – прошептала Бет отцу на ухо.

Он рассмеялся и посмотрел на высокую девушку, сидевшую напротив с таким необычным для неё кротким видом.

– Несмотря на эти коротко остриженные кудри, я вижу, что это уже не «сынок Джо», которого я оставил год назад, – сказал мистер Марч. – Передо мной молодая леди, которая ровно прикалывает свой воротничок, аккуратно зашнуровывает ботинки и не свистит, не употребляет жаргонных слов и не валяется на ковре, как раньше. Её лицо сейчас довольно худое и бледное от ночных дежурств у больной и тревог, но мне нравится смотреть на него, потому что оно стало мягче, а голос – тише. Она не подпрыгивает, а двигается плавно, и меня восхищает то, как по-матерински она заботится об одной маленькой особе. Я, пожалуй, скучаю по своей юной дикарке, но если взамен я получаю сильную, отзывчивую, добросердечную женщину, то я вполне доволен. Не знаю, обуздала ли стрижка нашу чёрную овечку, но я точно знаю, что во всём Вашингтоне я не смог найти ничего достаточно красивого, что бы я мог купить на те двадцать пять долларов, которые прислала мне моя добрая девочка.

Пронзительный взгляд Джо на минуту затуманился, и её худое лицо порозовело в свете камина, когда она получила похвалу отца, чувствуя, что частично она действительно заслужила эти слова.

– А теперь про Бет, – сказала Эми, с нетерпением ожидая своей очереди, но готовая подождать.

– От неё так мало осталось, что я опасаюсь много говорить из страха, что она совсем ускользнет, хотя она уже не так застенчива, как раньше, – весело начал отец. Но вспомнив, что он чуть не потерял её, крепко обнял дочь, нежно прижавшись к её щеке, и сказал: – Ты цела, моя Бет, и, Бог даст, впредь я буду оберегать тебя.

После минутного молчания он посмотрел на Эми, которая сидела на скамейке у его ног, и сказал, поглаживая её блестящие волосы:

– Я заметил, что за обедом Эми брала голени, весь день бегала по поручениям мамы, уступила Мэг место сегодня вечером и ухаживала за всеми терпеливо и с хорошим настроением. Я также замечаю, что она стала реже капризничать, не смотрится в зеркало и даже ни разу не упомянула об очень красивом кольце на её пальце, поэтому я заключаю, что она научилась думать о других людях больше, чем о себе, и решила попытаться вылепить свой характер так же тщательно, как она лепит свои маленькие глиняные фигурки. Я рад этому, потому что, хотя я бы очень гордился изящной статуей, созданной ею, я буду бесконечно больше гордиться заслуживающей любви дочерью, обладающей талантом украшать как свою, так и чужую жизнь.

– О чем ты думаешь, Бет? – спросила Джо, когда Эми поблагодарила отца и рассказала о своём кольце.

– Я читала сегодня в «Путешествии пилигрима», как после множества испытаний Христианин и Уповающий пришли на чудный зелёный луг, где круглый год цвели лилии, и там они счастливо отдохнули, как мы сейчас, прежде чем отправиться дальше в путь, – ответила Бет и добавила, выскользнув из объятий отца и подойдя к пианино: – Сейчас время петь, и я хочу быть на своём обычном месте. Я попробую спеть песню пастушка, которую услышали пилигримы. Я сочинила музыку для отца, потому что ему нравятся эти стихи.

Итак, сев за любимое маленькое пианино, Бет мягко коснулась клавиш и мелодичным голосом, который члены её семьи уже не надеялись услышать снова, под собственный аккомпанемент запела причудливый псалом, исключительно ей подходивший.

Ты низко, и не бойся пасть.

И не гордись. Бог – проводник

Людей смиренных – тех из нас,

Кто знает, что он не велик.

Будь много у меня всего,

Будь мало – рад всему я, да!

Прошу у Бога моего:

Довольства большего мне дай!

Спасаешь ты таких, Бог мой.

Паломник, отправляясь в путь,

Возьмёт немного, ведь тугой

Мешок сильнее давит грудь.

Нам нужно мало – впереди,

В раю нам Бог блаженство даст,

Ты низко – так иди, иди

И не гордись, не бойся пасть!

Глава 23

Тётушка Марч улаживает дело

Как пчёлы, роящиеся вокруг своей матки, мать и дочери кружили вокруг мистера Марча на следующий день, пренебрегая всем остальным, чтобы осмотреть, обслужить и послушать нового пациента, которого с тем же успехом можно было погубить добротой. Когда он сидел на подушках в большом кресле у дивана Бет, а остальные девочки были рядом и Ханна время от времени просовывала в дверь голову, чтобы «поглядеть на дорогого нашего человека», казалось, ничего им больше не нужно для полного счастья. Но всё же чего-то не хватало, и старшие сёстры это ощущали, хотя никто в этом не признавался. Мистер и миссис Марч с тревогой переглядывались, следя взглядом за Мэг. У Джо случались внезапные приступы задумчивости, и однажды её застали грозящей кулаком зонтику мистера Брука, забытому им в прихожей. Мэг была рассеянной, застенчивой и молчаливой, вздрагивала, когда звонил дверной звонок, и краснела, когда упоминалось имя Джон. Эми сказала: «Все, кажется, чего-то ждут и не могут успокоиться, и это странно, ведь отец дома и ему ничто не угрожает», и Бет наивно удивилась, почему их соседи не заходят, как обычно.

Как-то днём Лори проходил мимо их дома и, увидев Мэг в окне, внезапно, будто в мелодраматическом порыве, пал на одно колено в снег, стал бить себя в грудь, рвать на себе волосы и умоляюще сжимать руки, будто прося о какой-то милости. А когда Мэг велела ему вести себя прилично и уйти, он выжал воображаемые слёзы из носового платка и, пошатываясь, завернул за угол, словно пребывая в полнейшем отчаянии.

– И что же имел в виду этот дурачок? – спросила Мэг, смеясь и стараясь сделать вид, что ничего не понимает.

– Он показывает тебе, как в скором времени будет вести себя твой Джон. Трогательно, не правда ли? – презрительно ответила Джо.

– Не говори «мой Джон», это неприлично и неправда. – Но Мэг задержалась на этих словах, как будто они звучали для неё приятно. – Пожалуйста, оставь меня в покое, Джо, я уже сказала тебе, что он мне безразличен и не о чем больше говорить, но мы все должны остаться друзьями и продолжать жить как прежде.

– Но как прежде быть не может, потому что кое-что было сказано, и выходка Лори испортила твоё отношение ко мне. Я это вижу, и мама тоже. Ты совсем непохожа на себя прежнюю и кажешься такой далёкой от меня. Я не хочу досаждать тебе и перенесу всё как мужчина, но я правда хочу, чтобы всё уже решилось. Я терпеть не могу ждать, так что, если ты когда-нибудь отважишься на такой шаг, поторопись, и покончим с этим поскорее, – раздражённо сказала Джо.

– Я ничего не могу сказать, пока он сам об этом не заговорит, а он не решится, потому что отец заявил ему, что я слишком молода, – начала Мэг, склонившись над своей работой со странной лёгкой улыбкой, означавшей, что она не совсем согласна с отцом в этом вопросе.

– Если бы он заговорил, ты бы не знала, что ответить, и заплакала бы, или покраснела, или позволила бы ему поступить, как он хочет, вместо того чтобы сказать веское решительное «нет».

– Я не такая глупая и слабая, как ты думаешь. Я точно знаю, какой ответ мне следует дать, так как я всё уже обдумала, меня никто не застанет врасплох. Неизвестно, что именно может случиться, и я хотела бы быть готовой ко всему.

Джо не могла сдержать улыбку, увидев, какой важный вид неосознанно напустила на себя Мэг, что было ей так же к лицу, как и красивый румянец, игравший на её щеках.

– Не могла бы ты сказать мне, какой ответ ты ему дашь? – спросила Джо уже более учтиво.

– Почему бы и нет. Тебе уже шестнадцать, ты достаточно взрослая, чтобы быть моим доверенным лицом, и мой опыт, возможно, со временем пригодится тебе самой в делах такого рода.

– Не собираюсь иметь никаких таких дел. Забавно наблюдать, как другие флиртуют, но я бы чувствовала себя дурой, если бы делала это сама, – сказала Джо, выглядя встревоженной этой мыслью.

– Думаю, нет, если бы тебе кто-то очень понравился, а ты бы понравилась ему. – Мэг говорила как бы сама с собой и посмотрела в окно на переулок, где она часто видела влюблённых, прогуливающихся в летних сумерках.

– Ты вроде бы собиралась рассказать, что ты ответишь этому человеку, – сказала Джо, грубо прервав задумчивость сестры.

– О, я бы просто сказала, совершенно спокойно и решительно: «Спасибо, мистер Брук, вы очень добры, но я согласна с отцом, я слишком молода, чтобы вступать в какие-либо отношения в настоящее время, поэтому, пожалуйста, не заговаривайте больше об этом, но давайте останемся друзьями, как и было раньше».

– Хм, довольно твёрдый и холодный ответ! Не верится, что ты сможешь сказать такое, но я знаю, что он не угомонится, даже если ты так ответишь. Если он будет продолжать в том же духе, как поступают отвергнутые влюблённые в книгах, ты скорее уступишь, чем обидишь его.

– Нет, не уступлю. Я скажу ему, что приняла окончательное решение, и с достоинством выйду из комнаты.

С этими словами Мэг встала и уже собиралась прорепетировать полный достоинства выход, когда шаги, доносившиеся из передней, заставили её броситься на своё место и начать шить так быстро, как если бы вся её жизнь зависела от того, чтобы вовремя закончить именно этот шов. Джо подавила смех от такой внезапной перемены в сестре, и, когда раздался робкий стук, она открыла дверь с мрачным и далеко не гостеприимным видом.

– Добрый день. Я пришёл за своим зонтом, то есть узнать, как сегодня чувствует себя ваш папа, – сказал мистер Брук, немного смутившись, переводя взгляд с одного красноречивого лица на другое.

– У него всё хорошо, он на вешалке. Я схожу за ним и скажу, что вы здесь. – И, не случайно перемешав в своём ответе отца и зонт, Джо выскользнула из комнаты, чтобы дать Мэг возможность произнести свою речь и продемонстрировать своё достоинство. Но как только она исчезла, Мэг начала бочком пробираться к двери, бормоча что-то вроде:

– Мама будет рада вас видеть. Прошу вас, садитесь, я позову её.

– Не уходите. Вы боитесь меня, Маргарет?

Мистер Брук выглядел таким печальным, что Мэг подумала, что она, должно быть, совершила какую-то грубость. Она покраснела до маленьких кудряшек на лбу, потому что он никогда раньше не называл её Маргарет, и она с удивлением обнаружила, как естественно и приятно было слышать это от него. Стремясь казаться дружелюбной и непринуждённой, она протянула ему руку, жестом выражая признательность, и с благодарностью сказала:

– Разве я могу вас бояться, вы же были так добры к папе. Не знаю, как я могу отблагодарить вас за это.

– Хотите, я подскажу вам, как это сделать? – спросил мистер Брук, крепко сжимая маленькую ручку в своих ладонях и глядя на Мэг сверху вниз с такой любовью в карих глазах, что её сердце затрепетало, и ей одновременно захотелось убежать, остаться и выслушать.

– О нет, пожалуйста, не надо, мне лучше не… – сказала она, пытаясь освободить свою руку и выглядя испуганной, несмотря на то что она отрицала свой страх.

– Я не буду беспокоить вас. Я только хочу узнать, нравлюсь ли я вам хоть немного, Мэг. Я так люблю вас, дорогая, – нежно добавил мистер Брук.

Вот и представился момент для спокойной, достойной отповеди, но Мэг ничего не сказала. Она забыла все слова, опустила голову и ответила:

– Я не знаю, – так тихо, что Джону пришлось нагнуться, чтобы расслышать этот глупый краткий ответ.

Он, казалось, решил, что это стоило усилий, потому что улыбнулся про себя, как будто был вполне доволен, благодарно пожал пухлую ручку и сказал самым убедительным тоном:

– Не затруднит ли вас это выяснить, потому что я буду работать с тяжёлым сердцем, пока не узнаю, получу ли я в конце концов свою награду или нет.

– Я слишком молода, – запинаясь, пробормотала Мэг, удивляясь, почему она так взволнована, и в то же время наслаждаясь этим ощущением.

– Я подожду, а тем временем вы, возможно, научитесь любить меня. Это будет очень тяжёлый урок для вас, дорогая?

– Нет, если бы я сочла за лучшее выучить его, но…

– Пожалуйста, постарайтесь, Мэг. Мне нравится обучать вас, и это легче, чем немецкий, – прервал её Джон, завладев и другой рукой, так что у неё не было возможности спрятать лицо, когда он наклонился, чтобы заглянуть в него.

Его голос был умоляющим, но, украдкой взглянув на Джона, Мэг увидела, что его глаза были весёлыми и нежными и что на его лице была довольная улыбка человека, который не сомневался в своём успехе. Это её задело. Ей пришли на ум глупые уроки кокетства Энни Моффат, и властолюбие, покоящееся в груди даже лучшей из маленьких женщин, внезапно проснулось и охватило её. Она почувствовала странное возбуждение и, не зная, что ещё предпринять, поддалась этому капризному импульсу и, вырвав руки у Брука, сказала раздражённо:

– Нет, я не стану. Пожалуйста, уйдите и оставьте меня в покое!

Бедный мистер Брук выглядел так, словно его прекрасный воздушный замок рушился у него над головой, потому что он никогда раньше не видел Мэг в таком настроении, и это несколько сбило его с толку.

– Вы действительно так считаете? – с тревогой в голосе спросил он, последовав за ней, когда она отошла от него.

– Да, считаю. Я не хочу, чтобы вы беспокоили меня по этому поводу. Отец говорит, что мне это не нужно, ещё слишком рано, и я бы предпочла этого не делать.

– Могу ли я надеяться, что вскоре вы передумаете? Я подожду и ничего не буду говорить, пока для вас не наступит время. Не играйте со мной, Мэг. Я и не думал, что от вас можно этого ожидать.

– И не думайте обо мне вовсе. Я бы предпочла, чтобы вы этого не делали, – сказала Мэг, которая почувствовала озорное удовлетворение, испытывая терпение поклонника и свою власть над ним.

Теперь он посерьёзнел, побледнел и определённо стал больше походить на героев романов, которые она обожала, хотя он не хлопал себя по лбу и не расхаживал по комнате, как они. Он просто стоял и смотрел на неё с такой тоской, с такой нежностью, что она ощутила, как её сердце невольно смягчилось. Я не могу сказать, что могло бы произойти дальше, если бы в эту интересную минуту не вошла, прихрамывая, тётя Марч.

Пожилая дама не могла устоять перед желанием увидеть своего племянника, встретившись с Лори, когда выходила проветриться, и, услышав о прибытии мистера Марча, сразу же отправилась к нему. Вся семья занималась своими делами в задней части дома, и тётя Марч тихонько прокралась через дверь, чтобы сделать всем сюрприз. Ей удалось удивить только двоих: Мэг вздрогнула, как будто увидела привидение, а мистер Брук юркнул в кабинет.

– Боже мой, что всё это значит? – воскликнула пожилая дама, стукнув тростью об пол и переводя взгляд с бледного молодого джентльмена на покрасневшую молодую леди.

– Это папин друг. Так удивительно видеть вас здесь! – запинаясь, сказала Мэг, чувствуя, что сейчас ей предстоит услышать нотацию.

– Это заметно, – ответила тётя Марч, усаживаясь. – Но что же такого может сказать папин друг, чтобы ты стала похожа на пион? Что-то здесь неладно, и я настоятельно требую объяснений. – Трость в очередной раз стукнула об пол.

– Мы просто беседовали. Мистер Брук пришёл за своим зонтиком, – начала Мэг, жалея, что мистер Брук и его зонтик не успели благополучно покинуть дом.

– Брук? Гувернёр этого мальчишки? А! Теперь я понимаю. Мне всё об этом известно. Джо случайно прочла мне лишний абзац в одном из писем твоего отца, и я заставила её всё мне рассказать. Ты ведь не приняла его предложение, дитя моё? – воскликнула тётя Марч, выглядя возмущённой.

– Тише! Он услышит. Может, мне позвать маму? – спросила сильно обеспокоенная Мэг.

– Пока нет. Мне нужно тебе кое-что сказать, чтобы немедленно облегчить душу. Скажи мне, ты собираешься выйти замуж за этого Кука? Если ты это сделаешь, то никогда не получишь ни одного пенни из моих денег. Запомни это и будь благоразумной девочкой, – выразительно сказала старая леди.

Нельзя не заметить, что тётушка Марч в совершенстве владела искусством пробуждать дух противоречия даже в самых добрых людях и наслаждалась этим. Даже в лучших из нас есть крупица упрямства, особенно когда мы молоды и влюблены. Если бы тётя Марч умоляла Мэг принять предложение Джона Брука, та, вероятно, заявила бы, что не желает об этом думать, но поскольку ей безапелляционно было приказано не любить его, она сразу же решила, что согласится принять предложение. Взаимное расположение, равно как и упрямство, облегчили принятие решения, и, будучи уже и так сильно взволнованной, Мэг оказала сопротивление старой леди с необычайной силой духа.

– Я выйду замуж за кого захочу, тётя Марч, а вы можете оставить свои деньги кому захотите, – сказала она, кивнув с решительным видом.

– Скажите пожалуйста! Так-то вы следуете моим советам, мисс? Вы ещё пожалеете об этом, когда ваша любовь угаснет в шалаше.

– Это не лучше любви, угасшей в больших домах, – возразила Мэг.

Тётя Марч надела очки и взглянула на девушку, потому что она никогда не видела её в этом необычном настроении. Мэг едва узнавала себя, она чувствовала себя такой смелой и независимой, такой счастливой, что могла защитить Джона и отстоять своё право любить его, если бы захотела. Тётя Марч поняла, что не с того начала, и после небольшой паузы снова принялась увещевать девушку, сказав как можно мягче:

– Ну, Мэг, дорогая, будь благоразумна и прислушайся к моему совету. Я говорю это по-доброму и не хочу, чтобы ты испортила себе всю жизнь, в самом начале совершив ошибку. Ты должна выгодно выйти замуж и помогать своей семье. Это твой долг – стать женой богатого человека, ты должна это уяснить.

– Папа и мама так не считают. Они любят Джона, хотя он и беден.

– У твоих родителей, моя дорогая, не больше житейской мудрости, чем у пары младенцев.

– Я рада этому, – решительно воскликнула Мэг.

Тётя Марч не обратила внимания на это возражение и продолжила читать наставления:

– Этот Рук беден и у него нет богатых родственников, не так ли?

– Нет, но у него много состоятельных друзей.

– Ты не можешь жить за счёт друзей, попробуй – и посмотри, как охладятся ваши дружеские отношения. У него ведь нет своего дела, не так ли?

– Пока нет. Мистер Лоуренс собирается ему помочь.

– Это временно. Джеймс Лоуренс – капризный старик, на него нельзя положиться. Итак, ты намерена выйти замуж за человека без денег, положения и своего дела и продолжать работать больше, чем сейчас, хотя могла бы послушаться меня и всю свою жизнь жить в комфорте, найдя жениха получше? Я думала, у тебя больше здравого смысла, Мэг.

– Я бы не смогла найти никого лучше, даже если бы я прождала полжизни! Джон хороший и мудрый человек, у него множество талантов, он готов работать и обязательно добьётся успеха, ведь он такой энергичный и смелый. Все любят и уважают его, и я горжусь тем, что он заботится обо мне, хотя я такая бедная, молодая и глупая, – сказала Мэг, в гневе выглядя ещё красивее, чем когда-либо.

– Он знает, что у тебя есть богатые родственники, дитя моё. Подозреваю, в этом и заключается секрет его симпатии.

– Тётя Марч, как вы смеете говорить такие вещи? Джон выше такой подлости, и я не буду слушать вас больше ни минуты, если вы будете так говорить, – возмущённо воскликнула Мэг, забыв обо всём, кроме несправедливости подозрений старой леди. – Мой Джон не женился бы из-за денег, как и я не вышла бы замуж за богатого. Мы готовы работать и намерены подождать. Я не боюсь жизни в нужде, потому что до сих пор была счастлива в бедности, и я знаю, что буду с ним, потому что он любит меня, и я…

Мэг остановилась, внезапно вспомнив, что ещё ничего не решила, что велела «своему Джону» уйти и что он может подслушать её непоследовательные высказывания.

Тётя Марч очень рассердилась, потому что ей ужасно хотелось, чтобы её хорошенькая племянница нашла достойную партию, и что-то в счастливом молодом лице девушки заставило одинокую старую женщину испытать одновременно и грусть, и гнев.

– Что ж, я умываю руки и отстраняюсь от этого дела! Ты своевольная девчонка, и из-за этой прихоти ты теряешь больше, чем думаешь. Нет, я не остановлюсь. Я разочарована в тебе и не хочу сейчас видеть твоего отца. Не жди от меня ничего, если выйдешь замуж. Пусть о вас позаботятся друзья твоего мистера Брука. С меня хватит, я покончила с тобой навсегда.

И, захлопнув дверь перед носом у Мэг, тётя Марч уехала в сильном раздражении. Казалось, она забрала с собой всю храбрость девушки, потому что, оставшись одна, Мэг на мгновение замерла, не зная, смеяться ей или плакать. Прежде чем она успела на что-нибудь решиться, ею завладел мистер Брук, который выпалил на одном дыхании:

– Я не мог не слышать, Мэг. Спасибо тебе за то, что защитила меня, а тёте Марч – за то, что доказала, что я тебе хоть немного небезразличен.

– Я не знала, насколько сильно ты мне дорог, пока она не оскорбила тебя, – начала Мэг.

– И мне не нужно уходить, я могу остаться и быть счастлив, правда, дорогая?

Появился ещё один прекрасный шанс произнести сокрушительную речь и величественно уйти, но Мэг и не подумала сделать ни того, ни другого и навсегда опозорила себя в глазах Джо, кротко прошептав: «Да, Джон», – и спрятала лицо в жилете мистера Брука.

Спустя пятнадцать минут после ухода тёти Марч Джо тихонько спустилась вниз, на мгновение задержалась у двери в гостиную и, не услышав ни звука, кивнула и с довольной улыбкой сказала себе: «Она выпроводила его, как мы и планировали, и теперь всё кончено. Пойду послушаю и хорошенько посмеюсь над этой забавной историей».

Но бедняжке Джо так и не удалось посмеяться, потому что на пороге она остолбенела при виде зрелища, от которого раскрыла рот, почти так же широко, как и глаза. Войдя в комнату, чтобы возликовать по поводу поверженного врага и восхвалять решительную сестру за изгнание неугодного поклонника, она, несомненно, была потрясена, увидев вышеупомянутого врага, безмятежно сидящего на диване, с решительной сестрой, восседающей на его коленях, как на троне, с выражением самого унизительного смирения на лице. Джо ахнула, как будто её внезапно облили ледяной водой, потому что от такого неожиданного оборота у неё перехватило дыхание. Услышав странный звук, влюблённые обернулись и увидели её. Мэг вскочила, выглядя одновременно гордой и застенчивой, а «этот человек», как называла его Джо, буквально рассмеялся и спокойно сказал, целуя удивлённую новоприбывшую:

– Сестра Джо, поздравьте нас!

Это только подлило масла в огонь, и это было уже слишком, и, изобразив что-то возбуждённым жестом рук, Джо исчезла, не сказав ни слова. Бросившись наверх, она ворвалась в комнату и напугала больных, трагически воскликнув:

– О, кто-нибудь, быстро спускайтесь вниз! Джон Брук ведёт себя отвратительно, а Мэг это нравится!

Мистер и миссис Марч быстро покинули комнату, и Джо, бросившись на кровать, стала плакать и ругаться на чём свет стоит, рассказывая ужасную новость Бет и Эми. Младшие сёстры, однако, сочли, что это очень приятное и интересное событие, и Джо не получила от них особого утешения, поэтому она поднялась в своё убежище на чердаке и поведала о своих бедах крысам.

Никто так и не узнал, что происходило в гостиной в тот вечер, но разговоров было много, и обычно тихий мистер Брук поразил присутствующих своим красноречием и воодушевлением, с которыми он призывал их дать согласие на брак с Мэг, рассказывал о своих планах и уговаривал их устроить всё так, как он хотел.

Звонок к чаю прозвенел прежде, чем он закончил описывать рай, который он собирался обеспечить для Мэг, и Брук с гордостью проводил её к столу, причём они оба выглядели такими счастливыми, что Джо не решилась ревновать или унывать. Эми была очень впечатлена преданностью Джона и гордым видом Мэг, Бет ласково улыбалась им издали, в то время как мистер и миссис Марч смотрели на молодую пару с нежным удовлетворением, и тётя Марч, очевидно, была совершенно права, сказав, что они «не от мира сего, как два младенца». Все ели мало, но выглядели очень счастливыми, и обветшалая комната, казалось, озарилась удивительным светом, когда здесь началась первая любовная история в семье.

– Ты же не сможешь теперь сказать, что в нашем доме никогда не происходит ничего приятного, правда, Мэг? – спросила Эми, пытаясь решить, как бы расположить влюблённых на эскизе, который собиралась набросать.

– Нет, я уверена, что не смогу так сказать. Сколько всего произошло с тех пор, как я это говорила! Кажется, это было год назад, – ответила Мэг, которая теперь в своих блаженных мечтах парила высоко над такими обыденными вещами, как хлеб с маслом.

– На этот раз радости быстро сменяют горести, и я думаю, что перемены уже начались, – сказала миссис Марч. – В большинстве семей время от времени наступает год, полный событий. Этот год был таким и для нас, но в конце концов всё закончилось хорошо.

– Надеюсь, следующий год закончится ещё лучше, – пробормотала Джо, которой было очень трудно видеть, что Мэг так поглощена чужим человеком прямо у неё под носом, ведь Джо очень любила лишь немногих людей и боялась, что их привязанность к ней будет потеряна или по какой-то причине ослабеет.

– Я надеюсь, что через год всё будет ещё лучше. Я имею в виду, что так и будет, если я доживу до осуществления своих планов, – сказал мистер Брук, улыбаясь Мэг, как будто теперь ему всё стало по плечу.

– Не кажется ли вам, что ждать ещё очень долго? – спросила Эми, которая очень торопилась на свадьбу.

– Мне ещё столькому нужно научиться, прежде чем я буду готова, – ответила Мэг с милой серьёзностью на лице, какой никто раньше за ней не замечал.

– Тебе нужно только подождать, я сам обо всём позабочусь, – сказал Джон, начиная свои подвиги с того, что поднял упавшую салфетку Мэг с выражением, которое заставило Джо покачать головой, а затем сказать себе с облегчением, когда хлопнула входная дверь: «А вот и Лори. Хоть теперь-то мы начнём говорить разумные вещи».

Но Джо ошиблась, потому что Лори вошёл вприпрыжку, переполненный хорошим настроением, неся большой свадебный букет для «миссис» Джон Брук и, очевидно, пребывая в заблуждении, что всё произошедшее стало возможным только благодаря его превосходному руководству.

– Я знал, что Брук сделает всё по-своему, он всегда так поступает, потому что, если он решил что-то сделать, так и происходит, пусть хоть небо упадёт на землю, – сказал Лори, вручив свой букет и произнеся поздравления.

– Премного благодарен вам за эту рекомендацию. Я считаю это хорошим предзнаменованием на будущее и прямо сейчас приглашаю вас на нашу свадьбу, – ответил мистер Брук, который чувствовал себя в мире со всем человечеством, даже со своим озорным учеником.

– Я приеду, даже если буду на краю земли, потому что один только вид лица Джо в этом случае стоил бы столь долгого путешествия. У вас не слишком праздничный вид, мэм, в чём дело? – спросил Лори, следуя за ней в угол гостиной, где все собрались, чтобы поприветствовать старого мистера Лоуренса.

– Я не одобряю этот брак, но я решила смириться с ним и не скажу ни слова против, – торжественно заявила Джо. – Ты не представляешь себе, как мне тяжело расставаться с Мэг, – продолжила она с лёгкой дрожью в голосе.

– Ты не отдаёшь её. Вы только делите её пополам, – утешительно сказал Лори.

– Как прежде, уже никогда не будет. Я потеряла самого дорогого друга, – вздохнула Джо.

– Во всяком случае, у тебя есть я. Я знаю, что не на многое гожусь, но я буду рядом с тобой, Джо, всю свою жизнь. Честное слово, я так и сделаю! – И Лори сказал именно то, что думал.

– Я знаю, что ты так и сделаешь, и я тебе очень благодарна. Ты всегда приносишь мне такое утешение, Тедди, – ответила Джо, благодарно пожимая ему руку.

– Ну, не расстраивайся, будь молодцом. Видишь, всё в порядке. Мэг счастлива, Брук подсуетится и сразу же устроится, дедушка позаботится о нём, и будет очень здорово увидеть Мэг в её собственном маленьком домике. После её отъезда у нас наступят отличные времена, потому что я скоро окончу колледж, а потом мы отправимся за границу в какую-нибудь приятную поездку. Разве это тебя не утешит?

– Думаю, что да, но неизвестно, что может случиться через три года, – задумчиво сказала Джо.

– Это правда. Разве тебе не хотелось бы заглянуть в будущее и узнать, где мы все будем тогда? Я бы хотел этого, – ответил Лори.

– Думаю, нет, потому что я могу увидеть что-то печальное, а сейчас все выглядят такими счастливыми, и, по-моему, они не станут счастливее ни на йоту. – И Джо обвела комнату медленным взором, по мере чего её глаза прояснялись, потому что картина, которую она увидела, была приятной.

Отец и мать сидели рядом друг с другом, молча оживляя в памяти первую главу романа, который начался для них почти двадцать лет назад. Эми рисовала влюблённую пару, сидевшую в стороне и пребывавшую в собственном прекрасном мире, свет которого озарял их лица блаженством, но маленькая художница не могла это передать. Бет лежала на диване, весело беседуя со своим пожилым другом, который держал её маленькую ручку, как будто чувствовал, что она обладает силой вести его по мирному пути, которым она шла сама. Джо сидела, откинувшись в своём любимом низком кресле с серьёзным и спокойным выражением лица, подходившим ей больше всего, а Лори стоял, облокотившись на спинку её кресла, при этом его подбородок оказался на одном уровне с её кудрявой головой; он улыбался с самым дружелюбным видом, и его отражение кивало ей из длинного зеркала, отображавшего их обоих.

На этом занавес опускается, скрывая Мэг, Джо, Бет и Эми. Поднимется ли он когда-нибудь снова, зависит от того приёма, который зрители окажут первому акту семейной драмы под названием «Маленькие женщины».

Хорошие жёны

Глава 1

Сплетни

Для того чтобы мы могли заново начать нашу повесть и с лёгким сердцем отправиться на свадьбу Мэг, неплохо было бы немного посплетничать о семье Марч. И здесь позвольте предположить, что если кто-то из старших задумается, не слишком ли много «любви» в этой истории, как я опасаюсь, они могут подумать (я не боюсь, что молодые люди будут против этого возражать), я могу только воскликнуть вместе с миссис Марч: «Чего ещё можно ожидать, когда в доме четыре весёлые девушки, а напротив живёт лихой молодой сосед?»

Три прошедших года мало что изменили в этой тихой семье. Война закончилась, мистер Марч благополучно вернулся домой, занялся своими книгами и маленьким приходом, который нашёл в нём священника как по природе, так и по достоинствам спокойного, вдумчивого человека, богатого мудростью, которая важнее, чем учёность, милосердием, делающим всех людей «братьями», благочестием, преобразующим человека, делая его величественным и прекрасным.

Эти качества, несмотря на бедность и высокую порядочность, мешавшие его житейским успехам, привлекали к нему многих достойных восхищения людей так же естественно, как сладкие травы привлекают пчёл, и так же естественно он давал им мёд, в который за пятьдесят лет тяжёлого жизненного опыта не попало ни одной капли горечи. Серьёзные молодые люди считали седовласого учёного таким же молодым сердцем, как и они, а рачительные или измученные проблемами женщины неосознанно делились с ним своими опасениями, уверенные в том, что найдут самое ласковое участие, самый мудрый совет. Грешники поверяли свои грехи чистосердечному старцу и получали как обличение, так и отпущение. Одарённые люди находили в нём товарища. Честолюбивые улавливали проблески более благородных стремлений, чем их собственные, и даже люди, поглощённые житейскими заботами, признавали, что его убеждения прекрасны и истинны, хотя «они не приносят выгоды».

Со стороны казалось, что пять энергичных женщин правят домом, и во многих отношениях это было так, но тихий учёный человек, сидящий среди своих книг, всё же являлся главой семьи, её совестью, якорем и утешителем, ибо обременённые трудом и заботами женщины всегда обращались к нему в трудную минуту, считая его, в самом прямом смысле этих священных слов, мужем и отцом.

Девушки отдали свои сердца на попечение матери, свои души – отцу, и обоим родителям, которые жили и беззаветно трудились ради них, они дарили любовь, которая росла вместе с ними и мягко связывала их нежнейшими узами, благословляющими жизнь и преодолевающими смерть.

Миссис Марч всё так же бодра и жизнерадостна, хотя и несколько поседела с тех пор, как мы видели её в последний раз, а сейчас настолько поглощена хлопотами Мэг, что госпиталям и домам, всё ещё полным ранеными «мальчиками» и солдатскими вдовами, решительно не хватает визитов этой заботливой миссионерки.

Джон Брук мужественно исполнял свой воинский долг в течение года, получил ранение, был отправлен домой, и на фронт ему вернуться не разрешили. Он не получил ни звёзд, ни знаков отличия, но заслужил их по праву, потому что с готовностью рисковал всем, что имел, а жизнь и любовь очень ценны, когда и то и другое в полном расцвете.

Совершенно смирившись с увольнением, он приложил все свои силы, чтобы восстановить здоровье, подготовиться к работе и накопить на дом для Мэг. С присущими ему здравым смыслом и стойкой независимостью он отказался от более щедрых предложений мистера Лоуренса и согласился на место бухгалтера, чувствуя себя более удовлетворённым, начав с честно заработанного жалованья, чем рискуя брать деньги в долг.

Жизнь Мэг проходила не только в ожидании свадьбы, но и в трудах, она становилась женственнее по характеру, мудрее в искусстве ведения хозяйства и красивее, чем когда-либо, ибо любовь – великое украшение. У неё были свои девичьи стремления и надежды, и она чувствовала некоторое разочарование от того, как скромно должна была начаться её новая жизнь. Нед Моффат только что женился на Салли Гардинер, и Мэг не могла не сравнивать их прекрасный дом и экипаж, множество подарков на свадьбу и великолепный наряд невесты с теми, что будут у неё, втайне желая иметь то же самое. Но почему-то зависть и недовольство вскоре исчезли, когда она подумала о терпеливой любви и труде, которые Джон вложил в маленький домик, ожидавший её, и когда они сидели вместе в сумерках, обсуждая свои невеликие планы, будущее всегда казалось таким прекрасным и светлым, что она забывала о великолепии Салли и чувствовала себя самой богатой, самой счастливой девушкой во всем христианском мире.

Джо никогда больше не возвращалась к тётушке Марч, так как старая леди так полюбила Эми, что подкупила её предложением брать уроки рисования у одной из лучших преподавательниц живописи, и ради этой привилегии Эми служила бы и гораздо более суровой хозяйке. Поэтому она отдавала утро долгу, а вторую половину дня – удовольствиям и прекрасно преуспевала. Джо тем временем посвятила себя литературе и заботе о Бет, все еще не окрепшей после того, как лихорадка ушла в прошлое. Все ещё слабая, она уже не походила на то розовое, здоровое создание, каким была прежде, но неизменно оставалась полной надежд, счастья, безмятежности, предаваясь своим любимым тихим занятиям, она стала другом для всех и ангелом дома задолго до того, как об этом узнали любящие её больше всего на свете.

Всё то время, пока «РАСПРОСТЁРТЫЙ ОРЁЛ» платил доллар в месяц за её «чепуху», как она это называла, Джо чувствовала себя состоятельной женщиной и старательно сочиняла свои маленькие романтические новеллы. Но великие планы бродили в её предприимчивой и честолюбивой голове, и старая жестяная жаровня на чердаке хранила медленно увеличивающуюся стопку измаранных чернильными пятнами рукописей, которые в один прекрасный день должны были поместить фамилию Марч в список знаменитостей.

Лори, послушно поступивший в колледж, чтобы угодить деду, теперь легко справлялся с учёбой, приносившей ему удовольствие. Он был всеобщим любимцем благодаря деньгам, манерам, различным талантам и добрейшему сердцу, из-за чего нередко попадал в неприятные ситуации, пытаясь вызволить из них других людей. Существовала большая опасность, что Лори будет избалованным, и, вероятно, он стал бы таким, подобно многим другим подающим надежды юношам, если бы не имел талисмана против зла в виде мыслей о добром старике, которому он был обязан своим успехом, о матушке Марч, которая заботилась о нём, как о родном сыне, и наконец, но не в последнюю очередь, в виде осознания того, что четыре невинные девушки любят, уважают его и верят в него всем сердцем.

Будучи всего лишь «славным парнем», он, разумеется, резвился и флиртовал, становился щеголеватым, модным, чувственным или физически развитым, как диктовала университетская мода, он подшучивал над другими и сам становился объектом шуток, говорил на жаргоне и не раз был на грани отчисления. Но так как приподнятое настроение и любовь к забавам были причинами его шалостей, ему всегда удавалось спастись благодаря чистосердечному признанию, честному искуплению или непреодолимой силе убеждения, которой он владел в совершенстве. На самом деле он гордился тем, что ему удавалось избежать последствий, и любил пощекотать нервы девушек красочными рассказами о своих победах над гневными наставниками, скучными профессорами и поверженными врагами.

Однокашники Лори были героями в глазах девушек, которые никогда не уставали слушать о подвигах «его товарищей», и им часто позволялось купаться в улыбках этих великих созданий, когда Лори привозил их погостить в свой дом.

Эми особенно наслаждалась столь же высокой честью и стала среди друзей Лори настоящей царицей бала, ибо её светлость рано осознала присущий ей дар очарования и научилась им пользоваться. Мэг была поглощена своей личной жизнью и особенно Джоном, не замечая других венцов творения, Бет – слишком застенчива, чтобы решиться на большее, чем подглядывать за другими и удивляться, что Эми осмеливалась командовать молодыми людьми, а Джо чувствовала себя вполне в своей стихии среди юношей, хотя ей было очень трудно удержаться от подражания манерам джентльменов, их фразам и подвигам, которые казались ей более естественными, чем приличия, предписанные молодым леди. Всем юношам очень нравилась Джо, но они никогда не влюблялись в неё, и лишь очень немногие избежали подношений в виде пары-тройки сентиментальных вздохов на алтарь благоговения перед Эми. И вполне естественно, что, рассуждая о чувствах, мы перейдём к рассказу о «Голубятне».

Так назывался маленький коричневый домик, подготовленный мистером Бруком в качестве первого жилища для Мэг. Лори окрестил его так, сказав, что дом очень подходит для нежных влюблённых, которые «живут вместе, как пара горлиц, сначала целуясь клювиками, а потом воркуя».

Это был крошечный домик, с небольшим садиком позади него и лужайкой перед окнами размером с носовой платок. Здесь Мэг намеревалась устроить фонтан, аллею с кустарником и посадить множество прелестных цветов, хотя сейчас фонтан представлял собой обветшалую урну, очень похожую на неопрятное помойное ведро, аллея с кустарником состояла из нескольких молодых лиственниц, которые находились между жизнью и смертью, а на обилие цветов лишь намекал частокол из палочек, отмечавших места, где посажены семена. Но внутри домик был совершенно очарователен, и от чердака до подвала счастливая невеста не видела в нём никаких недостатков. По правде говоря, передняя была очень тесной, и им повезло, что у них не было фортепиано, потому что инструмент никогда не поместился бы в ней, столовая была так мала, что шесть человек с трудом бы в неё втиснулись, а кухонная лестница, казалось, была построена специально для того, чтобы слуги и фарфоровая посуда падали с неё в ящик с углем. Но если привыкнуть к этим незначительным изъянам, то ничто не могло выглядеть более цельным, ибо расстановка мебели подчинялась здравому смыслу и хорошему вкусу, что дало в высшей степени удовлетворительный результат. В маленькой гостиной не было ни столиков с мраморными столешницами, ни высоких зеркал, ни кружевных занавесок, но простая мебель, множество книг, одна-две прекрасные картины, подставка с цветами в эркере и расставленные тут и там красивые безделушки, подаренные хозяевам друзьями и казавшиеся прекраснее из-за того, что олицетворяли собой пожелания любви.

Я не думаю, что Психея из паросского мрамора, подаренная Лори, утратила свою красоту из-за скобы, которой Джон приладил её к стене, и что любой драпировщик мог бы украсить помещение простыми муслиновыми занавесками более изящно, чем это сделали руки художницы Эми, или что любая кладовая когда-либо была заполнена более добрыми пожеланиями, шутками и счастливыми надеждами, чем та, куда Джо и её мать поместили несколько коробок, бочонков и свёртков Мэг, и вообще, я уверена, что новая, идеально чистая кухня не выглядела бы такой уютной и опрятной, если бы Ханна не переставила все кастрюли и сковородки по дюжине раз и не разложила дрова в очаге, чтобы разжечь их в тот самый момент, когда «миссис Брук войдёт в дом». Я также сомневаюсь, что какая-нибудь молодая замужняя женщина когда-либо начинала жизнь с такого богатого запаса тряпочек, подстаканников и мешочков, потому что Бет сделала их столько, что хватило бы до серебряной свадьбы, и изобрела три разных вида кухонных полотенец, чтобы быстро обтирать свадебный фарфор.

Люди, берущие всё это напрокат, не знают, что теряют, потому что самые обычные домашние дела становятся прекраснее, если их выполняют любящие руки, и Мэг нашла так много доказательств этому, что всё в её маленьком гнёздышке, от держателя для кухонного полотенца до серебряной вазы на столе в гостиной, красноречиво говорило о царящей в доме любви и нежной предусмотрительности хозяев.

Какие счастливые часы они проводили вместе, с каким важным видом они отправлялись за покупками, какие смешные ошибки совершали и какие взрывы смеха вызывали нелепые покупки Лори! В своей любви к шуткам этот молодой джентльмен, хотя и окончивший колледж, оставался сущим мальчишкой. Его последней причудой было приносить с собой во время еженедельных визитов какую-нибудь новую, полезную и оригинальную вещицу для молодой домохозяйки. Как то: мешок с необычными прищепками для белья, чудесная тёрка для мускатного ореха, которая развалилась на куски при первом же испытании, очиститель для ножей, который испортил их все, или механическая щётка, которая ловко снимала ворс с ковра и при этом оставляла нетронутой грязь, эффективное мыло, от которого кожа сходила с рук, надёжный клей, который накрепко склеивал только пальцы обманутого покупателя, и всевозможная жестяная посуда, от игрушечной копилки для мелочи до чудесного котла для стирки белья паром, у которой были все шансы взорваться в процессе работы.

Напрасно Мэг умоляла его остановиться. Джон смеялся над ним, а Джо называла его «мистер Тудл»[58]. Он был одержим манией покровительствовать изобретательности янки и видеть, что его друзья оснащены всем необходимым. Так каждую неделю совершалась какая-нибудь новая нелепость.

Наконец все приготовления были закончены, вплоть до того, что Эми разложила разноцветное мыло в соответствии с разными цветами комнат, а Бет накрыла стол для первой трапезы.

– Ты довольна? Ты чувствуешь себя здесь как дома и что вы будете здесь счастливы? – спросила миссис Марч, когда шла под руку с дочерью по новому владению, потому что в этот момент они, казалось, были ещё крепче связаны друг с другом, чем когда-либо.

– Да, мама, совершенно довольна, спасибо вам всем, и я так счастлива, что не могу передать словами, – ответила Мэг, и ее взгляд был гораздо красноречивее слов.

– Ей бы ещё пару служанок, тогда всё было бы в порядке, – сказала Эми, выходя из гостиной и пытаясь определить, где лучше смотрится бронзовая фигурка Меркурия – на этажерке или на каминной полке.

– Мы с мамой всё обсудили, и я решила сначала попробовать вести хозяйство так, как делала она. Здесь вряд ли найдётся много дел, но у меня будет достаточно работы, чтобы не облениться и не затосковать по дому, а Лотти будет выполнять мои поручения и немного мне помогать, – спокойно ответила Мэг.

– У Салли Моффат их четыре, – начала Эми.

– Если бы у Мэг было четыре служанки, дом бы их не вместил, и хозяину с хозяйкой пришлось бы разбить палатку в саду, – вмешалась Джо, которая, обернувшись большим синим передником, наводила последний блеск на дверные ручки.

– Салли замужем не за бедняком, и иметь много служанок вполне соответствует её высокому положению. Мэг и Джон начинают семейную жизнь скромно, но у меня такое чувство, что в маленьком доме будет столько же счастья, сколько и в большом. Молодые девушки, подобные Мэг, совершают большую ошибку, когда они ничего не делают, кроме как меняют наряды, отдают распоряжения и сплетничают. Когда я только вышла замуж, мне очень хотелось, чтобы моя новая одежда скорее износилась или порвалась, чтобы я могла с удовольствием чинить её, потому что мне тогда ужасно надоело заниматься рукоделием и заботиться лишь о состоянии своего носового платка.

– Почему же вы не отправились на кухню, чтобы приготовить «кушанья», как, по словам Салли, она поступает, чтобы развлечься, хотя у неё никогда ничего не получается и слуги над ней смеются, – сказала Мэг.

– Я туда и отправилась спустя некоторое время, но не для того, чтобы готовить «кушанья», а чтобы научиться у Ханны, как это нужно делать, чтобы у слуг не было повода смеяться надо мной. Тогда это казалось игрой, но пришло время, когда я была искренне благодарна, что у меня есть не только желание, но и возможность готовить здоровую пищу для моих маленьких девочек и справляться своими силами, если я буду не в состоянии нанять себе помощников. Ты начинаешь не с того конца, Мэг, дорогая, но уроки, которые ты получишь сейчас, со временем пригодятся тебе, когда Джон разбогатеет, потому что хозяйка дома, каким бы роскошным он ни был, должна знать, как следует работать, если она хочет, чтобы ей хорошо и честно служили.

– Да, мама, я это понимаю, – сказала Мэг, внимательно выслушав это маленькое поучение, так как даже лучшая из женщин любит порассуждать о всепоглощающем предмете домашнего хозяйства. – Знаете, эта комната в моём игрушечном домике мне нравится больше всего, – добавила Мэг через минуту, когда они поднялись наверх и она заглянула в свой доверху заполненный бельевой шкаф.

Там была Бет, которая аккуратно раскладывала снежно-белые кипы белья на полках, радуясь такому прекрасному порядку. Все трое засмеялись, когда Мэг заговорила, потому что этот бельевой шкаф был объектом всеобщих шуток. Видите ли, заявив, что если Мэг выйдет замуж за «этого Брука», то не получит ни цента из её денег, тётушка Марч оказалась в неловком положении, когда время усмирило её гнев, заставив раскаяться в данном обете. Она никогда не нарушала своего слова и много размышляла над тем, как бы ей обойти это затруднение, и в конце концов придумала план, который мог бы её удовлетворить. Миссис Кэррол, матушке Флоренс, было велено купить, сшить и пометить щедрый запас постельного и столового белья, а затем прислать его в подарок на свадьбу; всё это было добросовестно исполнено, но тайна просочилась наружу, и семья очень обрадовалась, потому что тётя Марч старалась выглядеть совершенно непричастной и настаивала, что не может подарить на свадьбу ничего, кроме старомодного жемчуга, давно обещанного первой невесте.

– Это очень по-домовитому, и мне приятно это видеть. У меня была молодая подруга, которая начала вести хозяйство всего лишь с шестью простынями, но зато у неё были чаши для ополаскивания пальцев гостей, и это её устраивало, – сказала миссис Марч, поглаживая камчатные скатерти и, как истинная женщина, восхищаясь их качеством.

– У меня нет ни одной чаши для ополаскивания пальцев, но этого запаса белья мне хватит на всю жизнь, как говорит Ханна. – И вид у Мэг был вполне довольный, как и следовало ожидать.

Высокий, широкоплечий молодой человек, с коротко остриженными волосами, в фетровой шляпе, похожей на тазик, и развевающемся пальто, громко протопал по дороге широкими шагами и, не желая останавливаться, чтобы открыть калитку, перемахнул через низкий забор, приблизился прямо к миссис Марч, протянув к ней обе руки и сердечно сказал:

– А вот и я, мама! Да, у меня всё в порядке.

Последние слова были ответом на взгляд немолодой леди, добродушный, вопросительный взгляд, который красивые глаза юноши встретили так открыто, что небольшая церемония приветствия завершилась, как обычно, материнским поцелуем.

– Для миссис Джон Брук, с поздравлениями и поклоном от изготовителя. Благослови тебя Бог, Бет! Что за забавный вид, Джо? Эми, ты становишься слишком красивой для незамужней леди.

Пока Лори говорил, он передал Мэг свёрток в коричневой бумаге, дёрнул Бет за ленту для волос, уставился на передник Джо и с притворным восторгом застыл перед Эми, затем пожал всем руки, и начался разговор.

– А где Джон? – с тревогой спросила Мэг.

– Задержался, чтобы получить разрешение[59] на завтра, мэм.

– Какая команда выиграла последний матч, Тедди? – спросила Джо, которая, несмотря на свои девятнадцать лет, продолжала испытывать интерес к мужским видам спорта.

– Наши, конечно. Жаль, что тебя там не было.

– Как поживает прелестная мисс Рэндал? – спросила Эми с многозначительной улыбкой.

– Стала ещё суровее, чем раньше. Разве ты не видишь, как я чахну? – И Лори звонко хлопнул себя по широкой груди, издав мелодраматический вздох.

– Что за новый сюрприз? Развяжи узел и посмотри, Мэг, – сказала Бет, с любопытством разглядывая бугристый свёрток.

– Это полезная вещь в доме на случай пожара или воров, – заметил Лори, когда в разгар девичьего смеха появилась трещотка сторожа.

– В любое время, когда Джон уедет и вы испугаетесь, миссис Мэг, просто помашите ею из фасадного окна, и она мигом разбудит всю округу. Отличная вещь, не правда ли? – Лори показал им, как она работает, что заставило их заткнуть уши.

– Вот тебе и благодарность! И говоря о благодарности, я должен упомянуть, что ты можешь сказать спасибо Ханне за то, что она спасла ваш свадебный торт от уничтожения. Я видел, как его вносили в ваш дом, когда проходил мимо, и если бы она мужественно не защищала его, я бы попробовал кусочек, потому что он выглядел весьма аппетитно.

– Интересно, Лори, вырастешь ли ты когда-нибудь, – сказала Мэг тоном почтенной матроны.

– Я стараюсь изо всех сил, мэм, но боюсь, что не смогу стать выше, так как шесть футов – это почти всё, на что способен мужчина в наше время вырождения, – ответил молодой джентльмен, чья голова почти касалась маленькой люстры под потолком.

– Полагаю, было бы кощунством есть что-либо в этой маленькой беседке, так что, поскольку я ужасно голоден, предлагаю сделать перерыв, – тут же добавил он.

– Мы с мамой дождёмся Джона. Остались кое-какие мелочи, – сказала Мэг, торопливо удаляясь.

– Мы с Бет идём к Китти Брайант, чтобы купить ещё цветов на завтра, – добавила Эми, водружая живописную шляпку поверх своих живописных кудрей и наслаждаясь этим зрелищем не меньше остальных.

– Ну же, Джо, не бросай друга. Я так ослаб, что не могу дойти до дома без посторонней помощи. Не снимай фартук, чем бы ты ни занималась, он тебе очень идёт, – сказал Лори, когда Джо спрятала предмет его особого отвращения в свой вместительный карман и протянула руку, чтобы поддержать этого еле шагающего молодого человека.

– А теперь, Тедди, я хочу серьёзно поговорить с тобой о завтрашнем дне, – начала Джо, когда они вместе удалились. – Ты должен пообещать мне, что будешь вести себя хорошо, не станешь устраивать никаких розыгрышей и не испортишь наши планы.

– Ни одного розыгрыша!

– И не шути, когда мы должны быть серьёзными.

– Я никогда не шучу. Это ты шутишь.

– И я умоляю тебя не смотреть на меня во время церемонии. Я не удержусь и рассмеюсь, если ты это сделаешь.

– Ты меня не разглядишь, ты будешь так сильно плакать, что густой туман вокруг тебя скроет весь обзор.

– Я никогда не плачу, разве что из-за какого-нибудь крупного несчастья.

– Например, когда твои друзья уезжают учиться в колледж, а? – вставил Лори с многозначительным смешком.

– Не зазнавайся. Я только слегка похныкала за компанию с девочками.

– Вот именно. Послушай, Джо, как дедушка на этой неделе? Вполне дружелюбный?

– Очень. Ты что, попал в передрягу и хочешь знать, как он это воспримет? – довольно резко спросила Джо.

– Ну же, Джо, как ты думаешь, я бы мог глядеть в глаза твоей матери и говорить «у меня всё в порядке», если бы это было не так? – И Лори внезапно остановился, выглядя обиженным.

– Нет, не думаю.

– Тогда не будь подозрительной. Я только хочу попросить немного денег, – сказал Лори, снова идя вперёд, умиротворённый её сердечным тоном.

– Ты много тратишь, Тедди.

– Господь с тобой, я не трачу деньги, они тратятся сами собой и исчезают прежде, чем я успеваю это осознать.

– Ты так великодушен и добр, что даёшь людям взаймы и никому не можешь отказать. Мы слышали о Хеншоу и обо всём, что ты для него сделал. Если бы ты всегда тратил деньги именно так, никто бы тебя не осуждал, – тепло сказала Джо.

– О, он сделал из мухи слона. Вы же не хотите, чтобы я позволил этому славному парню изнурять себя работой до смерти только из-за того, что он нуждается в небольшой поддержке, а сам стоит дюжины наших лентяев, я прав?

– Конечно, но я не вижу смысла в покупке семнадцати жилетов, кучи галстуков и новой шляпы каждый раз по возвращении домой. Я думала, что ты уже пережил период дендизма, но время от времени это проявляется в новой форме. Сейчас вошло в моду уродовать себя, стричь волосы под жёсткую щётку, носить обтягивающую одежду, похожую на смирительную рубашку, оранжевые перчатки и ботинки на толстой подошве с квадратными мысами. Если бы это было дёшево, я бы ничего не говорила, но это стоит не дешевле других вещей, и меня это совершенно не устраивает.

Лори запрокинул голову и так искренне расхохотался над этими нападками, что фетровая шляпа упала, и Джо наступила на неё. Это оскорбление лишь дало ему возможность рассуждать о преимуществах готового и кое-как сшитого костюма, при этом он сложил злосчастную шляпу и сунул её в карман.

– Не читай мне больше нотаций, будь другом! Я всю неделю их выслушиваю и хочу отдохнуть, когда приезжаю домой. Я наряжусь завтра, не считаясь с расходами, и порадую своих друзей.

– Я оставлю тебя в покое, если только ты отрастишь волосы. Я не аристократка, но мне не хочется, чтобы меня видели в обществе человека, похожего на молодого боксёра, – строго заметила Джо.

– Этот непритязательный стиль способствует учёбе, вот почему мы выбрали его, – возразил Лори, который, конечно, не мог быть обвинён в тщеславии, добровольно пожертвовав красивыми кудрями ради щетины длиной в четверть дюйма.

– Кстати, Джо, я думаю, что малыш Паркер действительно теряет голову из-за Эми. Он постоянно говорит о ней, пишет стихи и ходит как лунатик с самым подозрительным видом. Ему лучше подавить свою маленькую страсть в зародыше, правда? – добавил Лори доверительным тоном старшего брата после минутного молчания.

– Конечно. Нам не нужно больше свадеб в этой семье в ближайшие годы. Господи, о чём только думают эти дети? – Джо выглядела настолько шокированной, как будто Эми и малыш Паркер ещё даже не достигли подросткового возраста.

– Это беспутный век, и я не знаю, что нас ждёт впереди, мэм. Ты ещё совсем ребёнок, но ты выйдешь замуж следующей, Джо, и мы все будем оплакивать тебя, – покачал головой Лори, осуждая испорченность нравов.

– Не волнуйся. Я не из тех, с кем приятно общаться. Никто не захочет взять меня в жёны, и это благо, потому что в семье всегда должна быть одна старая дева.

– Ты никому не даёшь шанса, – сказал Лори, искоса взглянув на неё, и было заметно, что, несмотря на свой загар, он чуть покраснел. – Ты не показываешь мягкую сторону своего характера, а если кто-то случайно её заметит и не сможет не показать, что ему это понравилось, ты обходишься с ним, как миссис Гаммидж[60] со своим возлюбленным: обливаешь его холодной водой и становишься такой колючей, что никто не смеет ни прикоснуться к тебе, ни взглянуть на тебя.

– Мне не нравятся такие вещи. Я слишком занята, чтобы волноваться о всякой ерунде, и мне кажется, что это ужасно – так разбивать семью. И больше не говори мне об этом. Свадьба Мэг вскружила нам головы, и мы говорим только о влюблённых и прочей ерунде. Я не хочу сердиться, так что давай сменим тему. – И Джо, похоже, уже была готова принять в штыки малейшую провокацию.

Какими бы ни были чувства Лори, он нашёл для них выход, издав протяжный негромкий свист и сделав страшное предсказание, когда они расставались у ворот:

– Помяни моё слово, Джо, ты выйдешь замуж следующей.

Глава 2

Первая свадьба

Июньские розы у крыльца в это утро проснулись весело и рано, искренне радуясь безоблачному солнечному свету, как добрые маленькие соседи людей. Зардевшись, словно от волнения, они раскачивались на ветру, шепча друг другу о том, что видели в доме, потому что одни заглядывали в окна столовой, где был накрыт праздничный стол, другие взбирались повыше, чтобы кивнуть и улыбнуться сёстрам, когда те одевали невесту, третьи приветственно махали тем, кто приходил и уходил по разным поручениям в сад, на крыльцо и в переднюю, и все цветы, от ярко-розового, полностью распустившегося цветка до бледного бутона, дарили красоту и благоухание своей доброй хозяйке, которая любила их и заботилась о них так долго.

Мэг сама была очень похожа на розу, потому что всё самое лучшее и милое в её сердце и душе, казалось, отразилось в этот день на её лице, сделав его прекрасным и нежным, добавив очарования, более великолепного, чем красота. Ни шёлка, ни кружев, ни флёрдоранжа у неё не было.

– Я не хочу модной свадьбы, я соберу вокруг себя только тех, кого люблю, – для них мне хочется выглядеть и быть самой собой.

Поэтому она сшила свадебное платье своими руками, вложив в него нежные надежды и невинную романтику девичьего сердца. Сёстры заплели её красивые волосы в косы и уложили в красивую причёску, и единственным украшением её наряда были ландыши, которые «её Джон» любил больше всех цветов, растущих в саду.

– Ты выглядишь по-прежнему как наша дорогая Мэг, только такая милая и прелестная, что я обняла бы тебя, если бы не боялась помять свадебное платье, – воскликнула Эми, с восторгом глядя на неё, когда приготовления были завершены.

– Тогда я довольна. Но, пожалуйста, обнимите и поцелуйте меня, все до единой, и не беспокойтесь о платье. Я хочу, чтобы сегодня на нём было очень много таких складок. – И Мэг раскрыла объятия сёстрам, которые на мгновение прижались к её щекам лицами, мокрыми от слёз счастья, чувствуя, что новая любовь Мэг не заменила старую в её душе.

– Сейчас я завяжу Джону галстук, а потом побуду несколько минут с отцом в кабинете. – И Мэг побежала вниз, чтобы исполнить эти маленькие ритуалы, а затем сопровождать мать, куда бы та ни пошла, сознавая, что, несмотря на улыбающееся материнское лицо, её сердце скрывало тайную печаль, оттого что первый птенец покидает гнездо.

Пока младшие девочки стоят рядом друг с другом, придавая последние штрихи своим простеньким нарядам, возможно, настало время рассказать о некоторых переменах, которые привнесли в их внешность три года, потому что в этот день они все были при параде.

Угловатость Джо значительно смягчилась, она научилась вести себя непринуждённо, если не сказать изящно. Её кудряшки отросли и превратились в густые волнистые локоны, больше подходящие к маленькой головке, венчающей высокую фигуру. На её смуглых щеках играл здоровый румянец, в глазах появился мягкий блеск, и в этот день только нежные слова слетали с её обычно острого язычка.

Бет стала худой, бледной и ещё более тихой, чем раньше. Красивые, добрые глаза, казалось, стали больше, и в них появилось такое выражение, которое может огорчить окружающих, хотя само по себе оно не печально. Тень боли с таким трогательным терпением легла на юное лицо, хотя Бет редко жаловалась и всегда с надеждой говорила, что «скоро ей станет лучше».

Эми по праву считалась «цветком семьи», потому что в шестнадцать лет у неё были вид и осанка взрослой женщины, хотя она не была красавицей, но обладала тем неописуемым очарованием, которое называется грацией. Это чувствовалось в линиях её фигуры, в движениях рук, в форме складок на платье, в волнах её волос, – её изящество было неосознанным, но гармоничным и столь же притягательным для многих, как истинная красота. Нос Эми всё еще огорчал её, так как было очевидно, что он никогда не станет греческим, как и рот, – он был слишком широким, а подбородок – волевым. Эти обидные черты придавали изюминку всему её лицу, но она никогда не могла этого оценить и утешала себя тем, что обладала удивительно белой кожей, проницательными голубыми глазами и кудрями, которые стали более золотыми и пышными, чем раньше.

Все три сестры были в тонких серебристо-серых костюмах (своих лучших летних нарядах), с алеющими розами в волосах и на груди, и все они выглядели именно такими, какими были на самом деле, – румяными, счастливыми девушками, которые на мгновение оторвались от своих напряжённых занятий, чтобы задумчиво прочесть самую милую главу в романе о женственности.

Свадьба планировалась без каких-либо пышных церемоний, всё должно было проходить как можно более естественно и по-домашнему, поэтому, когда приехала тётушка Марч, она была шокирована, увидев, как невеста сама бежит приветствовать её и ведёт в дом, как жених самостоятельно закрепляет упавшую гирлянду, и краем глаза заметила отца-священника, чинно шествующего вверх по лестнице с серьёзным выражением лица, неся по бутылке вина под мышками.

– Бог мой, что же тут творится! – воскликнула старая леди, усаживаясь на приготовленное для неё почётное место и с громким шорохом расправляя складки своего платья из лилового муара. – Тебя не должны видеть до последней минуты, дитя моё.

– Я не позёрка, тётушка, и сюда не придут те, кто станет разглядывать меня, критиковать моё платье или подсчитывать стоимость моего свадебного обеда. Я слишком счастлива, чтобы беспокоиться о том, что кто-то скажет или подумает, и я собираюсь устроить свою маленькую свадьбу так, как мне нравится. Джон, дорогой, вот твой молоток. – И Мэг отправилась помогать «этому человеку» в его крайне неподобающем жениху занятии.

Мистер Брук даже не сказал «спасибо», но, наклонившись, чтобы забрать этот неромантичный инструмент, поцеловал свою невестушку за складывающейся дверью и так посмотрел на неё, что тётя Марч внезапно выхватила из кармана носовой платок и на острые глаза старушки навернулись слёзы.

Грохот, крик и смех Лори, сопровождавшиеся неблагопристойным восклицанием: «Юпитер Амон![61] Джо опять опрокинула торт!» – мгновенно вызвали переполох, который едва успел улечься, как явилась стайка кузин и «вечеринка пришла», как в детстве говорила Бет.

– Пускай этот юный великан держится от меня подальше, он беспокоит меня больше, чем комары, – прошептала старая леди Эми, когда комнаты заполнились гостями, над которыми возвышалась чёрная голова Лори.

– Он обещал сегодня очень хорошо себя вести, ведь он, если захочет, может быть очень галантным, – ответила Эми и ускользнула, чтобы предупредить Геркулеса не приближаться к дракону. Вопреки этому напутствию он стал неотступно преследовать старую леди, что почти сводило её с ума.

Свадебной процессии не было, но когда мистер Марч и молодая пара заняли свои места под свадебной зелёной аркой, в комнате воцарилась внезапная тишина. Мать и сёстры придвинулись друг к другу, словно не желая расставаться с Мэг. Отеческий голос не раз срывался, что, казалось, только делало церемонию ещё прекраснее и торжественнее. Руки жениха заметно дрожали, и никто не расслышал его ответа. Но Мэг посмотрела прямо в глаза мужу и сказала: «Я согласна!» – с таким нежным доверием в лице и голосе, что сердце её матери возрадовалось, а тётушка Марч громко шмыгнула носом.

Джо не плакала, хотя один раз была очень близка к этому, и от проявления эмоций её спасло только сознание, что Лори пристально смотрит на неё с забавной смесью веселья и волнения в озорных чёрных глазах. Бет прятала лицо на плече матери, а Эми стояла как грациозная статуя, и солнечный лучик, который был ей очень к лицу, касался её белого лба и цветка в волосах.

Боюсь, это было не к месту, но в тот момент, когда Мэг была обвенчана, она воскликнула: «Первый поцелуй мамочке!» – и, повернувшись к матери, от всего сердца поцеловала её. В течение следующих пятнадцати минут она выглядела ещё более похожей на розу, чем когда-либо, потому что все в полной мере воспользовались привилегией поздравить невесту, от мистера Лоуренса до старой Ханны, которая, украшенная дивным головным убором, накинулась на неё в холле, рыдая и восклицая: «Благослови тебя Господи, голубушка, сто раз! Торт нисколечко не пострадал, и всё выглядит прекрасно».

Затем все успокоились и сказали что-то искромётное, или попытались сказать, что было очень кстати, потому что смех не заставит себя ждать, когда на сердце светло. Не было никакого смотра подарков, потому что их все уже отнесли в маленький домик, не было и изысканного обеда, только обильный завтрак, состоявший из торта и фруктов, украшенных цветами. Мистер Лоуренс и тётя Марч пожали плечами и улыбнулись друг другу, когда оказалось, что вода, лимонад и кофе – это единственные виды нектара, которые подавали гостям три Гебы[62]. Никто не сказал ни слова, пока Лори, настоявший на том, чтобы обслужить невесту, не появился перед ней с полным подносом в руке и озадаченным выражением лица.

– Джо, случайно, не разбила все бутылки? – прошептал он. – Или я просто пребываю в заблуждении, что сегодня утром видел пропавшие бутылки лежавшими без присмотра?

– Нет, твой дедушка действительно любезно предоставил нам своё самое лучшее вино, и тётя Марч прислала несколько бутылок, но отец отложил немного для Бет, а всё остальное отправил в солдатский госпиталь. Ты же знаешь, он считает, что вино следует употреблять только во время болезни, а мама говорит, что ни она, ни её дочери никогда не предложат его ни одному молодому человеку под крышей нашего дома.

Мэг говорила серьёзно и ожидала, что Лори нахмурится или рассмеётся, но он не сделал ни того, ни другого, потому что, бросив на неё быстрый взгляд, сказал в своей порывистой манере:

– Мне это по душе! Потому что я видел достаточно зла от вина и хочу, чтобы другие женщины думали так же, как вы.

– Надеюсь, ты научен не личным опытом? – И в голосе Мэг послышались тревожные нотки.

– Нет. Даю тебе слово. Не нужно думать обо мне слишком хорошо, однако вино не является одной из моих слабостей. Я жил в стране, где вино пьют как воду, и оно почти так же безвредно, но мне оно не нравится, хотя когда хорошенькая девушка предлагает выпить, не хочется отказываться.

– Но откажись – ради других, если не ради себя. Ну же, Лори, обещай мне это и дай мне ещё один повод назвать этот день самым счастливым в моей жизни.

Столь внезапное и серьёзное требование заставило молодого человека на мгновение заколебаться, ибо добровольно от чего-то отказаться часто легче, чем терпеть насмешки окружающих. Мэг знала, что если он даст слово, то сдержит его во что бы то ни стало, и, чувствуя свою власть, воспользовалась ею, как истинная женщина, во благо своего друга. Она молчала и выразительно смотрела на него со счастливым видом и улыбкой, словно говоря: «Сегодня мне никто ни в чём не может отказать».

Лори, конечно, не мог отказать и, улыбаясь в ответ, протянул ей руку, сердечно сказав:

– Спасибо тебе, большое-большое спасибо.

– А я подниму тост за долговечность твоего решения, Тедди! – воскликнула Джо, взмахнув бокалом и одобрительно улыбаясь ему, и окропила его брызгами лимонада, словно производя обряд крещения.

Итак, они выпили за это, клятва была произнесена и неукоснительно исполнена, несмотря на множество соблазнов, ибо девушки воспользовались счастливой минутой с присущей им мудростью, чтобы оказать своему другу услугу, за которую он благодарил их потом всю свою жизнь.

После обеда гости прогуливались по двое и по трое по дому и саду, наслаждаясь солнечным светом внутри и снаружи дома. Мэг и Джон стояли вместе посреди лужайки, когда Лори охватило вдохновение, придавшее последний штрих этой немодной свадьбе.

– Все женатые люди, возьмитесь за руки и танцуйте вокруг молодожёнов, как это делают немцы, а мы, холостяки и незамужние девицы, будем парами плясать по внешнему кругу! – воскликнул Лори, прохаживаясь по дорожке с Эми, и затем пустился с ней в пляс так заразительно и ловко, что все остальные безропотно последовали их примеру. Мистер и миссис Марч, тётя и дядя Кэррол начали первыми, остальные быстро к ним присоединились, даже Салли Моффат, после минутного колебания, перебросила свой шлейф через руку и увлекла Неда в круг. Но кульминацией танца стал выход мистера Лоуренса и тёти Марч: когда статный пожилой джентльмен торжественно подошёл к старой леди скользящим шагом, она сунула трость под мышку и проворно ускакала, чтобы взяться за руки с остальными и танцевать вокруг новобрачных, в то время как молодые люди заполнили сад, как бабочки в летний день.

Когда гости запыхались, импровизированный бал подошёл к концу, и все начали расходиться.

– Я желаю тебе добра, моя дорогая, от всего сердца желаю, но думаю, что ты пожалеешь об этом, – сказала тётя Марч Мэг и добавила, обращаясь к жениху, когда он вёл её к экипажу: – У вас есть сокровище, молодой человек, смотрите, будьте достойны его.

– Это самая прелестная свадьба, на которой я была за целую вечность, Нед, и я не понимаю почему, ведь в ней не было ни капли шика, – заметила миссис Моффат мужу, когда они отъезжали.

– Лори, мой мальчик, если ты когда-нибудь надумаешь сделать что-то подобное, обратись за помощью к одной из этих девчушек, и я буду чрезвычайно рад, – сказал мистер Лоуренс, усаживаясь в своё мягкое кресло, чтобы отдохнуть после утренних волнений.

– Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы угодить вам, сэр, – ответил Лори с необычной сговорчивостью, осторожно отстёгивая букетик, который Джо вставила ему в петлицу.

Маленький домик находился рядом с домом Марчей, и единственным свадебным путешествием Мэг была тихая прогулка с Джоном от старого дома к новому. Когда она спустилась вниз, похожая на хорошенькую квакершу[63] в своём сизом костюме и соломенной шляпке, перевязанной белой лентой, все близкие собрались вокруг неё, чтобы попрощаться так нежно, как будто она собиралась отправиться в далёкое путешествие.

– Не думай, что мы разлучаемся с тобой, дорогая мамочка, или что я стала любить тебя меньше из-за того, что так сильно полюбила Джона, – сказала она, прильнув к матери, и на глаза её моментально навернулись слёзы. – Я буду приходить каждый день, отец, и надеюсь сохранить своё прежнее место в ваших сердцах, хотя я и вышла замуж. Бет собирается проводить со мной много времени, и другие девочки будут иногда заглядывать ко мне, чтобы пошутить над моими попытками вести домашнее хозяйство. Спасибо вам всем за этот счастливый день моей свадьбы. До свидания, до свидания!

Они стояли и смотрели на неё глазами, полными любви, надежды и нежной гордости, когда она уходила, опираясь на руку мужа, держа охапку цветов, и июньское солнце освещало её счастливое лицо – и так началась замужняя жизнь Мэг.

Глава 3

Творческие поиски

Людям требуется много времени, чтобы научиться видеть разницу между талантом и гениальностью, особенно если это амбициозные молодые женщины или мужчины. Эми училась видеть эту разницу путём многих испытаний, потому что, ошибочно принимая энтузиазм за вдохновение, она с юношеской дерзостью бралась почти за все виды изобразительного искусства. Так как в лепке «куличиков» долгое время продолжалось затишье, Эми посвятила себя тончайшему рисунку пером и чернилами, в котором она проявила такой вкус и мастерство, что её изящные работы оказались и приятными, и прибыльными. Но перенапряжение зрения заставило её отложить перо и чернила ради смелой попытки попробовать свои силы в выжигании по дереву.

Пока длился этот порыв, вся семья жила в постоянном страхе перед пожаром, потому что в любое время дня и ночи дом наполнялся запахом горящего дерева, с чердака и из сарая валил дым и распространялся с пугающей частотой; повсюду беспорядочно были разбросаны раскалённые докрасна покеры[64], и Ханна никогда не ложилась спать без обеденного колокольчика и не поставив у своей двери ведро с водой на случай пожара. Лицо Рафаэля было рельефно выжжено на обратной стороне разделочной доски, а на пивной бочке – Бахус. На крышке ведёрка с сахаром красовался поющий херувим, а попытки изобразить Ромео и Джульетту какое-то время служили щепками для растопки.

Переход от выжигания к масляным краскам был естественным для обожжённых пальцев, и Эми с неослабевающим рвением принялась за живопись.

Один знакомый художник снабдил её своими палитрами, кистями и красками, и она малевала не покладая рук, изображая пасторальные и морские виды, которых доселе свет не видывал ни на суше, ни на море. Монстры, которые у неё получались вместо домашнего скота, могли бы занять призовые места на сельскохозяйственной ярмарке, а смертельная качка её кораблей вызвала бы морскую болезнь даже у самого опытного в мореплавании зрителя, если бы полное пренебрежение всеми известными правилами судостроения и оснастки не заставило бы его задрожать от смеха с первого же взгляда на картины Эми. Смуглые мальчики и темноглазые Мадонны, уставившиеся на вас из угла студии, напоминали манеру Мурильо[65]. Маслянисто-коричневые тени на лицах с яркой полосой света в неправильных местах походили на Рембрандта. Пышногрудые дамы и младенцы, явно страдающие водянкой, – на Рубенса, а стиль Тёрнера[66] появлялся в шквалах голубых бурь, оранжевых молний, коричневого дождя и пурпурных облаков, с пятном томатного цвета посередине, которое могло быть как солнцем, так и буем, бушлатом матроса или королевской мантией, как угодно зрителю.

Затем последовали портреты углем, и лица всех членов семьи висели на стене в ряд, выглядя такими взъерошенными и покрытыми сажей, как будто их только что достали из угольного ящика. Их черты на карандашных набросках смягчились, и они выглядели лучше, потому что сходство было очевидным, а волосы Эми, нос Джо, рот Мэг и глаза Лори были объявлены «особенно удавшимися». Затем последовало возвращение к глине и гипсу, и слепки её знакомых, подобно привидениям, наполняли углы дома или падали с полок шкафов людям на головы. В качестве моделей привлекались соседские дети, пока после их бессвязных рассказов о её таинственных деяниях мисс Эми не стали считать чуть ли не юной людоедкой. Однако её творческие поиски в этом направлении внезапно прекратились из-за одного несчастного случая, который охладил её пыл. Так как другие модели некоторое время отсутствовали, она решила сделать слепок своей прелестной ножки, и однажды все члены семьи перепугалась из-за страшного шума и визга и, прибежав на помощь, обнаружили, что юная энтузиастка отчаянно прыгает по сараю с ногой, крепко застрявшей в кастрюле с гипсом, который неожиданно быстро затвердел. Эми извлекли с большим трудом и некоторым риском для её здоровья, потому что Джо так смеялась, пока пыталась расковырять гипс, что её нож зашёл слишком глубоко, порезал бедную ногу и надолго оставил память по крайней мере об одном из творческих начинаний юной художницы.

После этого Эми успокоилась, пока мания рисовать эскизы с натуры не заставила её бродить вдоль реки, в лесу и по полю, чтобы заниматься живописью на пленэре и тосковать по возможности нарисовать руины с натуры. Она постоянно подхватывала простуду, сидя на влажной траве, чтобы сделать набросок какого-нибудь «лакомого кусочка», состоявшего из камня, пня, гриба и сломанного стебля коровяка или «изумительной груды облаков», которые выглядели в её исполнении как перины, выставленные на продажу в витрине. Она жертвовала своим безукоризненным цветом лица, плавая по реке в лодке под летним солнцем, чтобы научиться искусству светотени, и у неё появилась морщинка меж бровей из-за попыток найти нужный «угол зрения», или как там называется эта тренировка для глаз с приближением и удалением объекта.

Если «гений – это вечное терпение», как утверждает Микеланджело, то Эми вполне могла претендовать на обладание этим божественным качеством, поскольку она, несмотря на все препятствия, неудачи и разочарования, твёрдо верила, что со временем она просто обязана создать нечто, что можно было бы назвать «высоким искусством».

Тем временем она училась, занималась и наслаждалась другими вещами, потому что решила стать привлекательной и образованной женщиной, даже если никогда не станет великой художницей. И здесь она больше преуспела, потому что была из тех счастливых созданий, которые могут нравиться, не прилагая к этому усилий, везде заводят друзей и принимают жизнь так изящно и легко, что менее удачливые люди склонны полагать, будто такие счастливчики рождены в рубашке. Её все любили, потому что одним из её лучших достоинств было чувство такта. Благодаря внутреннему чутью она знала, что может быть приятным и правильным, так как она всегда говорила то, что нужно и кому нужно, делала то, что было своевременным и уместным, и она была так уверена в себе, что её сёстры обычно говорили: «Если бы Эми пришлось явиться в суд без всякой подготовки, она бы и тогда точно знала, как себя вести».

Одной из её слабостей было желание вращаться в «нашем лучшем обществе», не будучи до конца уверенной в том, какое общество на самом деле является лучшим. Деньги, высокое положение, светское воспитание и изысканные манеры были пределом её мечтаний, и ей нравилось общаться с теми, кто обладал всем этим, хотя она часто ошибочно принимала ложное за истинное и восхищалась тем, что недостойно восхищения. Всегда помня о своём благородном происхождении, она воспитывала в себе аристократические вкусы и чувства, чтобы, когда представится возможность, быть готовой занять место, сейчас недоступное из-за бедности. «Миледи», как называли её подруги, искренне желала стать настоящей леди и была таковой в глубине души, но ей ещё только предстояло узнать, что за деньги нельзя купить утончённость натуры, что высокое положение не всегда обеспечивает благородство души, а истинное воспитание даёт о себе знать, даже несмотря на внешние недостатки.

– Я хочу попросить вас об одолжении, мама, – сказала Эми, войдя однажды в комнату с важным видом.

– Да, девочка моя, в чём дело? – спросила её мать, в чьих глазах эта статная барышня по-прежнему оставалась «малышкой».

– Наш курс рисования заканчивается на следующей неделе, и, прежде чем девочки разъедутся на летние каникулы, я хочу пригласить их сюда на денёк. Им не терпится увидеть реку, сделать эскизы развалин моста и скопировать некоторые наброски, которые им понравились в моём альбоме. Они были очень добры ко мне во многих отношениях, и я благодарна им за это, потому что все они богаты, а я знаю, что бедна, но это никогда не имело для них значения.

– А разве это должно иметь для них значение? – Этот вопрос миссис Марч задала с выражением лица, который дочери называли «вид Марии-Терезии»[67].

– Вы не хуже меня знаете, что это имеет значение почти для всех, так что не горячитесь, как любящая и заботливая наседка, когда её цыплят клюют птицы посильнее. Гадкий утёнок ещё превратится в лебедя, вы же знаете. – И Эми улыбнулась без горечи, потому что у неё был весёлый нрав и оптимистичная натура.

Миссис Марч рассмеялась и, подавив свою материнскую гордость, спросила:

– Ну, мой лебедь, каков твой план?

– Я хотела бы пригласить девочек на ланч на следующей неделе, чтобы отвезти их туда, где они хотят побывать, например покататься на лодке по реке и устроить для них небольшой творческий праздник.

– Это вполне осуществимо. Что ты хочешь на обед? Торт, бутерброды, фрукты и кофе – этого хватит, я полагаю?

– О боже, нет! Кроме этого, нам понадобятся холодный язык и курица, французский шоколад и мороженое. Девочки привыкли к таким блюдам, и я хочу, чтобы мой обед был приличным и изысканным, хотя я и зарабатываю себе на жизнь сама.

– Сколько же юных леди в вашей группе? – спросила её мать, посерьёзнев.

– Двенадцать или четырнадцать человек в группе, но, думаю, приедут не все.

– Боже мой, детка, тебе придётся нанять омнибус, чтобы отвезти их на прогулку.

– Мама, как вы могли такое подумать? Скорее всего, приедут не больше шести-восьми человек, так что я найму открытую коляску или одолжу у мистера Лоуренса «шерри-бум». – Так Ханна произносила слово «шарабан».

– Всё это будет дорого стоить, Эми.

– Не очень. Я прикинула расходы и заплачу за всё сама.

– Не кажется ли тебе, дорогая, что, поскольку эти девушки привыкли к подобным вещам и их не впечатлит даже лучшее из предложенного нами, какой-нибудь более скромный план понравился бы им больше – для разнообразия, и это было бы гораздо лучше для нас, чем покупать или нанимать то, что нам не нужно, и пытаться перенимать манеры, не соответствующие нашим возможностям?

– Если я не смогу устроить всё так, как мне хочется, то я не хочу ничего устраивать вообще. Я уверена, что прекрасно осуществлю свой замысел, если вы с девочками мне немного поможете, и не вижу причин, почему мне нельзя этого сделать, ведь я готова заплатить за всё сама, – сказала Эми с решимостью, которую сопротивление могло превратить в упрямство.

Миссис Марч знала, что опыт – отличный учитель, и, если это было возможно, она предоставляла своим дочкам самим набивать шишки, и она с радостью облегчила бы этот процесс, если бы они не возражали против её советов так же, как против слабительного или сенны.

– Отлично, Эми, если тебе так хочется и ты знаешь способ, как это сделать без чрезмерных затрат денег, времени и сил, я больше не скажу ни слова. Обсуди это с сёстрами, и, какое бы решение вы ни приняли, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вам помочь.

– Спасибо, мама, вы всегда так добры. – И Эми ушла, чтобы изложить сёстрам свой план. Мэг тотчас согласилась и пообещала ей помочь, с радостью предлагая всё, что у неё есть, от самого её маленького домика до своих лучших ложечек для соли. Но Джо смотрела на весь этот проект неодобрительно и поначалу не хотела иметь ничего общего с этим предприятием.

– С какой стати ты собираешься тратить деньги, беспокоить семью и переворачивать весь дом вверх дном из-за кучки девчонок, которые на тебя плевать хотели? Я думала, что у тебя хватит гордости и здравого смысла, чтобы не заискивать перед каждой смертной только потому, что она носит французские сапожки и ездит в карете, – сказала Джо, которую только что оторвали от трагической кульминации её романа, и она была не в лучшем настроении для организации светских приёмов.

– Я ни перед кем не заискиваю и, как и ты, терпеть не могу, когда на меня смотрят свысока! – возразила Эми с негодованием, потому что две сестры всё ещё не упускали случая вступить между собой в перебранку, когда возникали подобные вопросы. – Этим девочкам я действительно нравлюсь, а они – мне, и у них в достатке доброты, ума и таланта, несмотря на то что ты называешь «модной чепухой». Это ты не стараешься понравиться людям, стать частью хорошего общества, привить себе хорошие манеры и вкусы. А я хочу этого, и я собираюсь воспользоваться каждым шансом, который у меня появляется. Можешь идти по миру, уперев локти в бока и задрав нос, называя это независимостью, если тебе нравится, но это не мой путь.

Когда Эми давала волю своему остроумию, одновременно облегчая душу, ей обычно удавалось одерживать верх в споре, потому что она часто выступала за здравый смысл, в то время как Джо в своей любви к свободе и непринятию условностей заходила так безгранично далеко, что, естественно, оказывалась проигравшей. Определение, данное Эми пониманию независимости Джо, было настолько удачным, что обе рассмеялись, и дискуссия приняла более дружеский оборот. Хотя и вопреки своей воле, Джо наконец согласилась пожертвовать одним днём ради «миссис Гранди»[68] и помочь сестре с тем, что она всё ещё считала «бессмысленным занятием».

Приглашения были разосланы, почти все из них приняты, и следующий понедельник был отведён для торжественного мероприятия. Ханна была не в духе, потому что привычный для неё еженедельный распорядок работы был нарушен, и предсказала, что «ежели стирка и глажка не сделаны в срок, всё остальное тоже не заладится». Эта поломка главной пружины всего домашнего механизма плохо сказалась на всём предприятии, но девизом Эми было «Nil desperandum»[69], и, однажды решив, что нужно делать, она продолжала прикладывать усилия в этом направлении, невзирая на все препятствия. Начать следует с того, что стряпня Ханны в этот раз не очень удалась. Курица была жёсткая, язык слишком солёный, а шоколад плохо пенился. Затем оказалось, что торт и мороженое стоят больше, чем Эми ожидала, так же как и повозка, а различные другие расходы, которые сначала казались пустяковыми, вылились в довольно крупную сумму, когда их затем посчитали. Бет простудилась и слегла в постель. У Мэг было необычное количество посетителей, что удержало её дома, а Джо была так рассеянна, что неловкости, неприятные случайности и ошибки, которые она совершала, были на редкость многочисленными, значительными, и это всех очень раздражало.

Если в понедельник погода не будет ясной, барышни приедут во вторник – договорённость, которая в высшей степени рассердила Джо и Ханну. В понедельник утром погода находилась в том состоянии неопределённости, которое досаждает больше, чем непрекращающийся ливень. То немного моросил дождь, то ненадолго выглядывало солнце, то поднимался ветерок – погода будто бы не могла решиться, на чём ей остановиться, пока не стало слишком поздно, чтобы и люди могли принять хоть какое-то решение. Эми встала на рассвете и подняла всех остальных с постелей, чтобы они поскорее позавтракали и начали приводить дом в порядок. Гостиная вдруг поразила её своим необычайно убогим видом, но Эми было некогда вздыхать о том, чего у неё не было, она попыталась умело использовать то, чем она располагала: она расставила стулья так, чтобы они скрывали потёртые места ковра, прикрыла пятна на стенах статуэтками собственного изготовления, что придало комнате творческую атмосферу, как и прекрасные вазы с цветами, расставленные Джо в разных местах.

Накрытый стол выглядел аппетитно, и, окидывая его взглядом, Эми искренне надеялась, что еда будет вкусной и что взятые взаймы бокалы, фарфоровая посуда и серебряные приборы вернутся к своим обладателям в целости и сохранности. Экипажи были обещаны, Мэг и мама были готовы принимать гостей, Бет была в состоянии помогать Ханне «за кулисами», Джо обещала быть настолько приветливой и дружелюбной, насколько возможно с её рассеянностью, мигренью и решительным неодобрением всех и вся, и, устало одеваясь, Эми подбадривала себя предвкушением счастливого момента, когда, благополучно завершив ланч, она наконец уедет с подругами на целый день, чтобы получать творческое удовольствие, ибо «шерри-бум» и развалины моста были самыми сильными сторонами её плана.

Затем наступили часы ожидания, в течение которых она переходила из гостиной на крыльцо, в то время как общественное мнение менялось, как флюгер. Сильный ливень в одиннадцать часов, очевидно, погасил энтузиазм юных леди, которые должны были приехать в двенадцать, потому что никто так и не приехал, а в два часа истомлённое семейство село за стол под палящими лучами солнца, чтобы съесть скоропортящиеся праздничные кушанья, чтобы они не пропали.

– Насчёт сегодняшней погоды можно не сомневаться, они обязательно приедут, так что мы должны поторопиться и быть готовыми к их визиту, – сказала Эми, когда солнце разбудило её на следующее утро. Она говорила бодрым голосом, но в глубине души сожалела, что разрешила девушкам приехать во вторник, потому что её интерес к этой затее угасал с той же скоростью, как её торт терял свежесть.

– Я не смог раздобыть омаров, так что сегодня вам придётся обойтись без салата, – сказал мистер Марч, войдя через полчаса в дом с выражением тихого отчаяния на лице.

– Тогда заменим их курицей, жёсткое мясо не повлияет на вкус салата, – посоветовала миссис Марч.

– Ханна на минуту оставила курицу на кухонном столе, и котята добрались до неё. Я очень сожалею, Эми, – добавила Бет, которая всё ещё была покровительницей кошек.

– Тогда омар просто необходим, потому что одного языка недостаточно, – решительно заявила Эми.

– Может, я слетаю в город и потребую, чтобы мне его продали? – спросила Джо с великодушием мученицы.

– Ты же вернёшься домой, держа его под мышкой, без всякой обёртки, просто мне назло. Я сама поеду, – ответила Эми, которая уже начала терять терпение.

Накинув плотную вуаль и вооружившись изящной дорожной корзинкой, она удалилась, надеясь, что утренняя свежесть успокоит её смятенные чувства и подготовит к напряжённому дню. Не без некоторой задержки, но предмет её вожделения был добыт, как и бутылочка с соусом, чтобы предотвратить дальнейшую потерю времени на его приготовление дома, и она поехала обратно, вполне довольная своей предусмотрительностью.

Поскольку в омнибусе был ещё только один пассажир – сонная пожилая дама, Эми сунула в карман свою вуаль и коротала скучную дорогу, пытаясь сообразить, куда же делись все её деньги. Она была так занята своей картой расходов, исписанной упрямыми цифрами, что не заметила нового пассажира, который вскочил в экипаж на ходу, пока мужской голос не произнёс: «Доброе утро, мисс Марч», и, подняв глаза, она увидела одного из самых элегантных друзей Лори по колледжу. Горячо надеясь, что он выйдет раньше её, Эми не обращала никакого внимания на корзину у своих ног и, про себя поздравив себя с тем, что на ней новое дорожное платье, ответила на приветствие молодого человека с присущей ей учтивостью и оживлённостью.

Они разговорились, так как Эми вскоре избавилась от причины своего беспокойства, узнав, что джентльмен выйдет первым, и она как раз что-то говорила в особо возвышенной манере, когда старая леди поднялась с места. Ковыляя к выходу, она споткнулась, опрокинула корзинку, и – о ужас! – омар во всём своём до неприличия крупном размере и великолепии предстал высокородному взору Тюдора.

– Клянусь Юпитером, она забыла здесь свой обед! – воскликнул ничего не подозревающий юноша, тростью заталкивая алое чудовище на место и готовясь подать корзину выходившей старой леди.

– Пожалуйста, не надо… это… это моё, – пробормотала Эми, лицо которой стало почти таким же красным, как её добыча.

– О, в самом деле, прошу прощения. Он необыкновенно хорош, не правда ли? – сказал Тюдор с большим присутствием духа и выражая сдержанный интерес, что делало честь его воспитанию.

Эми быстро взяла себя в руки, смело поставила корзину на сиденье и со смехом спросила:

– А вам не хотелось бы отведать салата, в который мы собираемся его добавить, и повидаться с очаровательными юными леди, которые будут его есть?

Вот это было настоящее проявление чувства такта, ибо она затронула две главные мужские слабости. Омара мгновенно окружил ореол приятных воспоминаний, и любопытство, вызванное упоминанием «очаровательных юных леди», отвлекло молодого человека от случившегося только что забавного происшествия.

«Наверное, он потом будет смеяться и шутить над этим с Лори, но я об этом не узнаю, что меня очень утешает», – подумала Эми, когда Тюдор раскланялся и вышел.

Она не стала упоминать об этой встрече дома (хотя обнаружила, что из-за падения корзинки её новое платье сильно пострадало от разводов соуса, появившихся на подоле), занявшись приготовлениями, которые теперь казались ещё более утомительными, чем прежде, и в двенадцать часов всё было готово. Чувствуя, что соседи интересуются её передвижениями, она желала стереть воспоминания о вчерашнем провале грандиозным успехом сегодняшнего дня, поэтому заказала «шерри-бум» и уехала в город встречать и сопровождать гостей на банкет.

– Слышится шум колёс, они едут! Пожалуй, выйду на крыльцо, чтобы их встретить. Это будет выглядеть гостеприимно, а я хочу, чтобы бедняжка хорошо провела время после всех этих хлопот, – сказала миссис Марч, выполняя сказанное. Но одного взгляда на улицу было достаточно, чтобы она отступила назад с неописуемым выражением лица, так как, совершенно затерявшись в большом экипаже, внутри сидели только Эми и ещё одна молодая леди.

– Беги, Бет, и помоги Ханне убрать со стола половину приборов. Было бы слишком нелепо выставить обед на двенадцать персон всего лишь перед одной гостьей! – воскликнула Джо, в спешке спускаясь на нижний этаж, слишком взволнованная, даже чтобы остановиться и рассмеяться над сложившейся ситуацией.

Вошла Эми, совершенно спокойная и восхитительно радушная к единственной девушке, которая сдержала своё обещание. Остальные члены семьи, будучи людьми артистичными, тоже хорошо отыграли свои роли, и мисс Элиот нашла их весьма весёлой компанией, так как никто из них не был в состоянии полностью сдержать охватившее всех веселье. Когда переделанный для одной гостьи обед, ко всеобщей радости, был съеден, состоялось посещение студии и сада, а также воодушевлённое обсуждение искусства, после чего Эми заказала двухместную коляску (а не элегантный «шерри-бум», увы) и спокойно возила подругу по окрестностям до заката, пока «вечеринка не закончилась».

Когда она вошла в дом, выглядя очень усталой, но, как всегда, невозмутимой, заметила, что все следы неудачного праздника исчезли, за исключением подозрительной морщинки в уголках рта Джо.

– Погода сегодня была чудесной – вполне подходящая для поездки, дорогая, – сказала мама тактично, словно приехали все двенадцать приглашённых гостей.

– Мисс Элиот очень милая девушка и, кажется, осталась довольна, – заметила Бет с необычайной теплотой.

– Не могла бы ты со мной поделиться своим тортом? Мне он действительно понадобится, у меня так много гостей, а сама я не сумею приготовить такой вкусный торт, как у тебя, – серьёзно сказала Мэг.

– Возьми его целиком. Я здесь единственная, кто любит сладкое, и он заплесневеет раньше, чем я успею с ним справиться, – ответила Эми, со вздохом подумав о том, какую щедрую сумму она потратила ради такого финала.

– Жаль, Лори здесь нет, он бы нам помог, – начала было Джо, когда они во второй раз за два дня приступили к поеданию мороженого и салата.

Предостерегающий взгляд матери остановил дальнейшие высказывания, и вся семья ела в героическом молчании, пока мистер Марч деликатно не заметил:

– Салат был одним из любимых блюд у древних, и Эвелин… – Тут общий взрыв хохота прервал «историю салатов», к великому удивлению учёного джентльмена.

– Сложи всё в корзинку и отправь Хюммелям. Немцы любят такую стряпню. Меня уже тошнит от одного вида всего этого, и вы не обязаны умирать от обжорства только потому, что я была такой дурой, – воскликнула Эми, вытирая слёзы.

– Я думала, что умру, когда увидела, как вы, две девочки, с грохотом катитесь в этом, как бишь его, наподобие двух маленьких зёрнышек в огромной ореховой скорлупе, а мама-то ожидала встретить целую толпу, – вздохнула Джо, изрядно устав от смеха.

– Мне очень жаль, дорогая, что ты разочарована, но мы сделали всё возможное, чтобы ты осталась довольна, – сказала миссис Марч тоном, полным материнского сочувствия.

– Я довольна. Я выполнила задуманное и не виновата, что всё пошло не так. Эта мысль меня утешает, – сказала Эми с лёгкой дрожью в голосе. – Я очень благодарна вам всем за помощь, и ещё больше буду благодарна, если вы не будете упоминать об этом хотя бы месяц.

В течение нескольких месяцев никто и не упоминал об этом случае, но слова «творческий праздник» всегда вызывали всеобщую улыбку, а подарком Лори на день рождения Эми был крошечный коралловый брелок в виде омара для цепочки её карманных часов.

Глава 4

Уроки литературы

Фортуна внезапно улыбнулась Джо и бросила на её пути счастливое пенни. Не то чтобы это было золотое пенни, но я сомневаюсь, что даже полмиллиона долларов принесли бы ей больше настоящего счастья, чем та скромная сумма, которая досталась ей литературным трудом. Каждые несколько недель она запиралась в своей комнате, надевала «костюм для бумагомарания» и «падала в водоворот», как она выражалась, когда писала свой роман, вкладывая в него всё сердце и душу, потому что не могла успокоиться, пока не допишет его. Её «костюм для бумагомарания» состоял из чёрного шерстяного передника, о который она могла вытирать перо, когда захочет, и украшенной забавным красным бантом шапочки из того же материала, под которую она убирала волосы, когда палубы были расчищены и она готова была пуститься в плавание. Эта шапочка служила маяком для любопытных глаз членов её семьи, которые в эти периоды держались от писательницы подальше, лишь изредка просовывая головы к ней в комнату, чтобы с интересом спросить: «Ну как, Джо, гений разгорелся?» Они даже не всегда решались задавать этот вопрос, лишь наблюдая за положением шапочки и делая соответствующие выводы. Если этот выразительный предмет одежды был низко надвинут на лоб, это говорило о том, что идёт процесс тяжёлой работы, в волнительные моменты он был дерзко сдвинут набок, а когда отчаяние переполняло автора, она решительно срывала шапочку и швыряла её на пол. В такие моменты незваный гость молча удалялся, и только тогда, когда красный бантик вновь задорно возвышался над челом гения, можно было осмелиться обратиться к Джо. Она ни в коем случае не считала себя гениальной, но когда её обуревал писательский порыв, она полностью и самозабвенно отдавалась ему и вела счастливую жизнь, забывая о потребностях, заботах или плохой погоде, спокойно и благополучно пребывая в своём воображаемом мире, полном друзей, почти как настоящих, которые были дороги ей не меньше, чем живые люди. Сон покидал её, еда оставалась нетронутой, день и ночь были слишком коротки, чтобы можно было успеть насладиться счастьем, которое переполняло её только в такие моменты и делало эти часы достойными того, чтобы жить, даже если они не приносили никаких иных плодов. Божественное вдохновение обычно длилось неделю или две, а затем она выходила из своего «водоворота» голодная, сонная, сердитая или угрюмая.

Она как раз приходила в себя после одного из таких приступов, когда её уговорили сопроводить мисс Крокер на лекцию, и в обмен на свою добродетель она была вознаграждена новой идеей. Это была лекция открытого курса о египетских пирамидах, и Джо весьма удивил выбор подобной темы для такой аудитории, но она согласилась допустить, что, возможно, будет побеждено какое-то великое социальное зло или какая-то великая потребность будет удовлетворена, если раскрыть славу фараонов перед публикой, занятой мыслями о ценах на уголь и муку и посвящавшей свои жизни попыткам решить более сложные вопросы, чем загадка Сфинкса.

Они пришли на лекцию раньше времени, и, пока мисс Крокер вязала пятку чулка, Джо развлекалась, разглядывая лица людей, сидевших с ними на одной скамье. Слева от неё расположились две матроны с массивными лбами и соответствующими шляпками, обсуждавшие права женщин и плетение кружев. Чуть дальше сидела пара скромных влюблённых, бесхитростно державшихся за руки; мрачная старая дева, поедавшая мятные леденцы из бумажного пакетика, и пожилой джентльмен, решивший вздремнуть перед лекцией под жёлтым носовым платком. Единственным соседом справа от неё был парень прилежного вида, поглощённый чтением газеты.

Это была иллюстрированная газета, и Джо рассматривала ближайшую к ней иллюстрацию, от нечего делать задаваясь вопросом, какое случайное стечение обстоятельств могло свести вместе ради мелодраматической картинки индейца в полном боевом облачении, падающего в пропасть с волком, вцепившимся ему в горло, двух разъярённых молодых джентльменов с неестественно маленькими ногами и выпученными глазами, которые кололи друг друга ножами, и женщину с растрёпанными волосами и широко раскрытым ртом, спасающуюся бегством на заднем плане изображения. Прервав чтение, чтобы перевернуть страницу, парень заметил, что Джо смотрит на него, и с мальчишеским добродушием предложил половину своей газеты, спросив прямо:

– Хотите почитать? Сюжет отличный!

Джо с улыбкой приняла предложение, потому что так и не переросла своей симпатии к молодым парням, и вскоре оказалась вовлечённой в традиционный лабиринт любви, тайн и убийств, поскольку история принадлежала к тому роду развлекательной литературы, в которой разыгрываются страсти, и когда у автора не хватает изобретательности, грандиозная катастрофа очищает сцену от одной половины personae dramatis[70], оставляя другую половину ликовать по поводу гибели первой.

– Великолепно, да? – спросил паренёк, когда она пробежала глазами последний абзац своей части истории.

– Я думаю, мы с вами могли бы написать рассказ не хуже этого, если бы попытались, – снова повернулась к молодому человеку Джо, умиляясь его восхищению этим литературным мусором.

– Я бы считал себя счастливчиком, если бы мог так писать. Говорят, она неплохо зарабатывает на таких историях. – И он указал на имя автора – миссис С. Л. Э. Н. Г. Нортбери[71] – под заголовком рассказа.

– Вы её знаете? – спросила Джо с внезапно возникшим интересом.

– Нет, но я читал все её произведения и знаю одного парня, который работает в конторе, где печатается эта газета.

– Вы сказали, она неплохо зарабатывает на подобных историях? – И Джо с большим уважением посмотрела на взволнованную группу людей на иллюстрации и густую россыпь восклицательных знаков, которые украшали страницу.

– Ещё бы! Она точно знает, что нравится людям, и ей хорошо платят за то, что она пишет.

Но тут началась лекция, хотя Джо почти ничего не слышала из неё, потому что, пока профессор Сэндс разглагольствовал о Бельцони[72], Хеопсе, скарабее и иероглифах, она тайком переписала адрес редакции и смело решила поучаствовать в конкурсе на сенсационный рассказ за приз в сто долларов, о котором было объявлено в одном из разделов газеты. К тому времени когда лекция закончилась и публика проснулась, Джо сколотила себе неплохое состояние (уже не первое, построенное на бумаге) и уже была глубоко погружена в сочинение своего рассказа и не могла решить, должна ли дуэль состояться до побега или после убийства.

Дома она ничего не рассказала о своей затее, но на следующий день приступила к работе, вызвав большую обеспокоенность матери, которая всегда выглядела немного озабоченной, когда «гений разгорался». Джо никогда раньше не пыталась писать в таком стиле, довольствуясь вполне невинными любовными рассказами для «Распростёртого Орла». Теперь ей пригодились её опыт и беспорядочное чтение, давшие ей некоторое представление о том, что именно создаёт драматический эффект, и снабдившие её сюжетом, нужным стилем языка и костюмами. Её рассказ был полон безрассудства и отчаяния, насколько позволяло её ограниченное знакомство с этими душевными волнениями, и, избрав местом действия Лиссабон, она закончила своё произведение землетрясением[73] в качестве поражающей воображение и вполне подходящей развязки. Рукопись была тайно отправлена в редакцию и сопровождалась запиской, скромно сообщавшей, что, если рассказ не получит премии, на которую автор вряд ли осмеливался рассчитывать, Джо будет очень рада получить любую сумму, которой мог быть достоин её рассказ.

Шесть недель – долгий срок для ожидающего, и ещё более долгий срок для девушки, которая вынуждена хранить секрет, но Джо справилась и с тем, и с другим, и, едва она начала терять всякую надежду когда-либо снова увидеть свою рукопись, как пришло письмо, от которого у неё перехватило дух, потому что, когда она открыла конверт, ей на колени упал чек на сто долларов. С минуту она смотрела на него как на змею, потом прочитала письмо и заплакала. Если бы доброжелательный джентльмен, написавший эту любезную записку, мог знать, какое безмерное счастье он принёс ближнему, я думаю, он посвятил бы свои часы досуга, если бы они у него были, только этому занятию, потому что для Джо это письмо обладало большей ценностью, чем деньги, ведь оно обнадёживало, и после многих лет усилий было так приятно обнаружить, что она хоть чему-то научилась, пусть даже только умению писать сенсационные рассказы.

Редко можно увидеть более гордую молодую женщину, чем она, когда, взяв себя в руки, Джо взбудоражила всю семью, представ перед всеми с письмом в одной руке и чеком в другой и объявив, что она выиграла приз. Конечно, после этого было большое торжество, и когда эта история появилась в газете, все прочитали и похвалили её, хотя потом отец сказал, что язык хорош, любовная линия оригинальна и душевна, а трагедия довольно увлекательна, но, покачав головой, он добавил со свойственной ему непрактичностью:

– Ты вполне можешь написать что-нибудь получше, Джо. Стремись к самому высокому и не думай о деньгах.

– А я считаю, что деньги – лучшая часть всего этого. Что ты будешь делать с таким богатством? – спросила Эми, благоговейно глядя на волшебный листок бумаги.

– Отправлю Бет с мамой на море на месяц или два, – не задумываясь ответила Джо.

После долгих обсуждений они всё-таки отправились к морю, и хотя Бет вернулась домой не такой пухлой и румяной, как хотелось бы, ей стало гораздо лучше, а миссис Марч заявила, что чувствует себя на десять лет моложе. Так что Джо была довольна вложением своих призовых денег и принялась за работу с приподнятым настроением, стремясь заработать побольше восхитительных чеков. В тот год она заработала несколько таких чеков и начала чувствовать, что обладает значительной властью в семье, потому что волшебство пера превратило её «чепуху» в блага для всей семьи. «Дочь герцога» оплатила счет мясника, «Призрачная Рука» расстелила новый ковёр, а «Проклятие Ковентри» оказалось благословением для семейства Марч, обеспечив его бакалейными продуктами и платьями.

Богатство, безусловно, самая желанная вещь, но и бедность имеет свою солнечную сторону, и одно из приятных свойств невзгод – это подлинное удовлетворение, которое может доставить усердная работа ума или рук, и именно нужда вселяет вдохновение, которому мы обязаны половиной мудрых, прекрасных и полезных мирских благ. Джо наслаждалась вкусом этого удовлетворения и перестала завидовать более богатым девушкам, находя большое утешение в том, что она может обеспечить свои потребности и не должна просить ни у кого ни гроша.

Её рассказы не привлекли большого внимания публики, но своего читателя они нашли, и, воодушевлённая этим, она решила сделать ещё один смелый шаг к славе и богатству. Переписав свой роман в четвёртый раз, прочитав его всем своим близким друзьям и предложив его со страхом и трепетом трём издателям, она наконец сбыла его с рук с условием, что сократит его на треть и уберёт все те части, которыми особенно восхищалась.

– Теперь я должна либо отправить его обратно в свою жестяную жаровню, чтобы он там заплесневел, либо мне придётся самой оплатить печать, либо нарезать его на мелкие кусочки, приспособив к требованиям покупателей, и получить за него столько, сколько смогу. Слава – это очень хорошо, но наличные деньги мне больше пригодятся, поэтому я хочу узнать ваше мнение по этому важному вопросу, – сказала Джо, созвав семейный совет.

– Не порти свою книгу, девочка моя, в ней заложено больше, чем ты осознаёшь, и идея хорошо продумана. Пусть он полежит и дозреет, – таков был совет её отца, и он сам делал то, что проповедовал, терпеливо ожидая тридцать лет, пока созреют плоды его собственных трудов, и не спешил пожинать их даже сейчас, когда они стали сладкими и сочными.

– Мне кажется, Джо извлечет больше пользы, если примет участие в испытании, чем если будет ждать, – сказала миссис Марч. – Критика – лучшая проверка такой работы, потому что она покажет ей как неожиданные достоинства, так и недостатки и поможет в следующий раз написать что-то получше. Мы слишком пристрастны, но похвала и порицание со стороны могут оказаться полезными, даже если она выручит не так много денег.

– Да, – сказала Джо, нахмурив брови, – в том-то и дело. Я так долго возилась с этим романом, что действительно не знаю, хорош он, плох или посредственен. Мне очень поможет, если спокойные, беспристрастные люди взглянут на него и скажут мне, что они о нём думают.

– Ты всё испортишь, если сделаешь то, что сказал издатель, потому что самое интересное в романе – это мысли, а не действия персонажей, и всё запутается, если ты не будешь давать объяснений по ходу дела, – сказала Мэг, которая твёрдо верила, что эта книга была самым замечательным романом, когда-либо написанным.

– Но мистер Аллен пишет: «Опустите объяснения, сделайте их краткими и драматичными, пусть персонажи сами расскажут историю», – перебила Джо, обращаясь к записке издателя.

– Делай, как он говорит. Он знает, что можно продать, а мы – нет. Сделай хорошую, популярную книгу и получишь столько денег, сколько возможно. Мало-помалу, когда у тебя будет имя, ты сможешь позволить себе отступать от темы и включать в свои романы философов и метафизиков, – сказала Эми, которая придерживалась сугубо практического взгляда на дело.

– Ну, – сказала Джо со смехом, – если мои герои «философы и метафизики», то это не моя вина, потому что я ничего не знаю о таких вещах, кроме того, что иногда слышу от отца. Если некоторые из его мудрых идей вплетаются в мой роман, тем лучше для меня. Ну, Бет, а ты что скажешь?

– Мне бы так хотелось, чтобы его напечатали поскорее, – вот и всё, что сказала Бет, и улыбнулась. Однако на последнем слове она невольно сделала особый акцент, а задумчивый взгляд её глаз, которые никогда не теряли своего по-детски искреннего выражения, заставил Джо на минуту похолодеть от ощущения надвигавшейся беды и решить «поскорее» пуститься в своё рискованное предприятие.

Итак, со спартанской решительностью юная писательница положила своего первенца на стол и искромсала его так безжалостно, как какая-нибудь людоедка. В надежде всем угодить она следовала каждому совету и, как старик и осёл в басне[74], в итоге так и не смогла угодить никому.

Её отцу понравилась метафизическая струя, которая неожиданно для самого автора проникла в роман, так что этой струе было позволено остаться, хотя у Джо имелись сомнения на этот счёт. Её мать считала описания слишком подробными. Поэтому они были удалены, как и многие связующие звенья в романе. Мэг хвалила драматические сцены, поэтому Джо ещё больше сгустила краски, чтобы угодить ей, а Эми, в свою очередь, возражала против комедии, и с самыми лучшими намерениями Джо убрала весёлые сцены, которые вносили разнообразие в мрачную тональность повествования. Затем, чтобы довершить разрушение, она сократила роман на треть и доверчиво отправила бедный коротенький роман, как ощипанную малиновку, в большой, неспокойный мир, чтобы попытать свою судьбу.

Что ж, роман напечатали, и Джо получила за него триста долларов, а также множество похвал и упрёков – и того и другого намного больше, чем она ожидала, что повергло её в некоторое замешательство, и ей потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя после этого.

– Вы говорили, мама, что критика будет мне полезна. Но чем она может помочь, если всё настолько противоречиво, что я не могу понять, написала ли я многообещающую книгу или нарушила все десять заповедей? – воскликнула бедная Джо, перебирая ворох рецензий, чтение которых наполняло её то гордостью и радостью, то гневом и ужасом. – Вот один критик пишет: «Изумительная книга, которая полна правды, красоты и искренности. Всё в ней свежо, безупречно и высоконравственно», – продолжала озадаченная писательница. – А второй пишет так: «Теоретическая база книги слабая; роман полон порочных фантазий, спиритуалистических идей и неестественных персонажей». Но ведь у меня не было никакой «теоретической базы», я не верю в спиритуализм и брала своих персонажей из жизни, я не понимаю, как этот критик может оказаться прав. Третий отмечает: «Это один из лучших американских романов, выходивших в течение многих лет». (Я же знаю, что это не так.) А следующий утверждает, что «хотя роман оригинальный и написан очень убедительно и проникновенно, эта книга опасна». Но она не такая! Одни высмеивают роман, другие превозносят его достоинства, и почти все настаивают на том, что у меня была глубокая теория, которую я хотела изложить, хотя я написала роман только ради собственного удовольствия и денег. Жаль, что я не напечатала его целиком, или лучше вообще не отдавала бы в печать, потому что я терпеть не могу, когда обо мне судят превратно.

Её семья и друзья великодушно подбадривали и поддерживали её. И всё же это было непростое время для чувствительной, жизнерадостной Джо, желавшей сделать как лучше и, по всей видимости, добившейся обратного результата. Но это пошло ей на пользу, потому что те, чьё мнение имело реальную ценность, дали ей критику, что служит лучшим уроком для автора, и когда минуло чувство обиды, она могла посмеяться над своей бедной книжечкой, но всё ещё верила в неё, чувствуя себя мудрее и сильнее после перенесённых ударов.

– Это меня не убьёт, ведь я не гениальна, как Китс[75], – твёрдо сказала она, – и в конце концов, это я сыграла с ними шутку, потому что части книги, взятые прямо из реальной жизни, осуждаются как невозможные и абсурдные, а сцены, которые я выдумала из своей собственной глупой головы, объявляют «очаровательно естественными, нежными и правдивыми». Так что я утешу себя этим, а когда буду готова, снова поднимусь на ноги и попробую ещё раз.

Глава 5

Опыты домоводства

Как и большинство других молодых женщин, Мэг начала свою замужнюю жизнь с решимости стать образцовой домохозяйкой. Джон должен обрести рай в доме, он должен всегда видеть улыбающееся лицо жены, должен великолепно питаться каждый день и никогда не думать о потерянной пуговице. Она вкладывала в работу по дому столько любви, энергии и бодрости, что не могла не преуспеть, несмотря на некоторые препятствия. Ее домашний рай не был безмятежным, потому что маленькая женщина хлопотала, слишком стремилась угодить мужу и суетилась, как истинная Марфа[76], обременённая множеством забот. Иногда она слишком уставала, чтобы даже улыбнуться, у Джона начиналось расстройство желудка после перемен изысканных блюд, и он неблагодарно требовал простой еды. Что касается пуговиц, то она вскоре стала удивляться, куда они исчезают, качать головой из-за беспечности мужчин и грозить мужу, что заставит его пришивать их самому и посмотрит, справятся ли с этим его неуклюжие нетерпеливые пальцы лучше, чем её.

Они были очень счастливы даже после того, как обнаружили, что они не могут жить лишь любовью. Джон не считал, что Мэг стала менее красивой, даже когда она улыбалась ему из-за привычного кофейника. Мэг не пропускала ни одного романтичного ежедневного расставания, когда муж вслед за поцелуем нежно спрашивал её: «Не прислать ли мне телятины или баранины, чтобы ты приготовила ужин, дорогая?» Их домик перестал быть разукрашенной беседкой, но стал просто домом, и молодые вскоре почувствовали, что эта перемена – к лучшему. Сначала они играли в домашнее хозяйство и радовались, как дети. Затем Джон решительно окунулся с головой в работу, чувствуя на своих плечах бремя главы семьи, а Мэг убрала свои батистовые платья в шкаф, надев большой фартук, и принялась за работу, как уже было сказано, скорее с большей энергией, чем с осмотрительностью.

Во время своего приступа кулинарной мании она изучила «Книгу рецептов» миссис Корнелиус от корки до корки, как будто это был задачник по математике, решая задачи с терпением и осторожностью. Иногда они приглашали Марчей, чтобы те помогли им съесть слишком обильные удавшиеся блюда, или втайне отправляли Лотти с порциями неудавшихся кушаний к юным Хюммелям, которые должны были скрыть неудачу от посторонних глаз в своих желудках, вполне пригодных для этой цели. Вечер, проведённый с Джоном, склонившимся над своими бухгалтерскими книгами, обычно приводил к временному затишью в кулинарном энтузиазме, за ним следовал приступ бережливости, во время которого беднягу кормили хлебным пудингом, тушёным рагу с овощами и чуть тёплым кофе, что испытывало его терпение, хотя он переносил это с похвальной стойкостью. Однако ещё до того, как была найдена золотая середина, Мэг включила в свой домашний обиход то, без чего молодые пары редко обходятся в течение длительного времени, – семейную ссору.

Воспылав желанием по-хозяйски наполнить свою кладовую домашними заготовками, она взялась за приготовление желе из собственной смородины. Джону было дано указание заказать домой дюжину или две маленьких горшочков и сахара сверх обычного количества, так как смородина в их садике созрела и должна была быть немедленно обработана. Поскольку Джон был твёрдо убеждён, что его жёнушке всё было по плечу, и, естественно, гордился её мастерством, он решил сделать ей приятное и заготовить единственный созревший у них урожай в самом приятном виде для употребления зимой. Дома появились четыре дюжины очаровательных горшочков, полбочки сахара и маленький мальчик, чтобы помочь ей собрать смородину. Убрав свои красивые волосы под чепчик, обнажив до локтей руки и надев клетчатый фартук, который выглядел кокетливо, несмотря на то что доходил ей до горла, молодая хозяйка принялась за работу, не сомневаясь в успехе – разве она не видела сотни раз, как это делала Ханна? Поначалу её поразило количество горшочков, но Джон так любил желе, а милые баночки так мило смотрелись бы на верхней полке кладовой, что Мэг решила заполнить их все и потратить целый день, собирая ягоды, кипятя, процеживая и хлопоча над своим желе. Она старалась изо всех сил, она сверялась с книгой рецептов миссис Корнелиус, она ломала голову, вспоминая, как бы поступила Ханна с тем, что Мэг не довела до конца, она снова кипятила, снова добавляла сахар и убавляла огонь, но это ужасное варево никак не застывало в желе.

Ей очень хотелось броситься домой к маме, как она была, в фартуке, и попросить о помощи, но они с Джоном договорились, что никогда никому не будут досаждать своими личными заботами, переживаниями или ссорами. Они смеялись над этим последним словом, как будто сама идея, которую оно обозначало, была нелепой, но они решили держать своё слово, и всякий раз, когда можно было обойтись без посторонней помощи, они так и поступали, и никто не вмешивался в их жизнь, потому что так посоветовала миссис Марч. Итак, Мэг в одиночестве билась с неподатливым сладким варевом весь тот жаркий летний день, а в пять часов вечера села посреди перевёрнутой вверх дном кухни, заломила свои измазанные вареньем руки, вскрикнула и заплакала.

Тогда, в первые дни своей замужней жизни, она часто говорила: «Мой муж всегда будет волен пригласить домой друга, когда пожелает. Я должна быть всегда готова к этому. Не будет никакой суеты, ссор, неловкости, а будет убранный дом, весёлая жена и хороший обед. Джон, дорогой, тебе не нужно спрашивать у меня разрешения, приглашай кого захочешь и будь уверен, что я окажу гостеприимство».

Это было очаровательно, разумеется! Джон прямо-таки светился от гордости, услышав эти слова от неё, и почувствовал, какое это счастье – иметь такую замечательную жену. Но хотя время от времени у них бывали гости, их приход никогда не был нежданным, и у Мэг до сих пор не было возможности отличиться. Так всегда бывает в этой юдоли слёз, это неизбежность, которой мы можем только удивляться, сожалеть об этом и переносить как можем.

Если бы Джон не забыл о желе, с его стороны действительно было бы непростительно выбрать именно этот день из всех дней в году, чтобы неожиданно привести друга домой на ужин. Похвалив себя за то, что утром были заказаны прекрасные продукты, будучи уверенным в том, что их вот-вот приготовят, и предвкушая, какой великолепный эффект он произведёт, когда его хорошенькая жена выбежит ему навстречу, он сопроводил друга в своё жилище с неудержимым удовлетворением молодого хозяина и мужа.

Но этот мир полон разочарований, как обнаружил Джон, приблизившись к «Голубятне». Обычно гостеприимно открытая входная дверь сегодня была не только закрыта, но и заперта, и ступени украшала грязь, не убранная со вчерашнего дня. Окна гостиной были закрыты, шторы опущены, и на веранде не было его хорошенькой жены в белом платье, занятой шитьём, с умопомрачительным бантиком в волосах, и хозяйка дома с блеском в глазах и застенчивой улыбкой не приветствовала своего гостя. Ничего подобного не наблюдалось, потому что не видно было ни одной живой души, кроме спавшего под кустами мальчика, испачканного соком ягод, словно кровью.

– Боюсь, что-то случилось. Пройди в сад, Скотт, а я пока поищу миссис Брук, – сказал Джон, встревоженный тишиной и безлюдьем.

Он обежал вокруг дома, следуя за резким запахом жжёного сахара, и мистер Скотт со странным видом пошёл за ним. Он осторожно остановился в отдалении, когда Брук скрылся в доме, но со своего места он мог хорошо видеть и слышать всё происходящее и, будучи холостяком, предвкушал грядущую семейную сцену.

На кухне царили беспорядок и отчаяние. Желе переливалось из одного горшочка в другой, стекало на пол и бойко подгорало на плите. Лотти с тевтонским хладнокровием невозмутимо ела хлеб со смородиновым сиропом, потому что желе оставалось безнадёжно жидким, в то время как миссис Брук, уткнувшись в свой фартук, сидела на кухне, горько всхлипывая.

– Моя дорогая девочка, что произошло? – воскликнул Джон, врываясь в комнату, ошеломлённый видом обожжённых рук, известием о неожиданном происшествии и втайне ужасаясь при мысли о госте в саду.

– О, Джон, я так устала, мне жарко, я злюсь и волнуюсь! Я занималась этим до полного изнеможения. Помоги же мне, или я умру! – И измученная хозяйка бросилась ему на грудь, оказывая ему сладкий приём во всех смыслах этого слова, потому что и её передник и пол были «окроплены» вареньем, словно перенеся обряд крещения.

– Что тебя так расстроило, дорогая? Случилось что-нибудь ужасное? – спросил встревоженный Джон, нежно целуя маленький чепчик, который съехал набок с макушки.

– Да, – в отчаянии всхлипнула Мэг.

– Тогда рассказывай быстрее. Не плачь. Я могу вынести всё что угодно, только не слёзы. Выкладывай, любовь моя.

– Же… Желе не загустевает, и я не знаю, что делать!

Джон Брук расхохотался над этим так, как впоследствии никогда не осмеливался, и насмешливый Скотт невольно улыбнулся, услышав этот искренний раскат смеха, который явился последней каплей горя, переполнившего бедняжку Мэг.

– И только-то? Выбрось это в окно и забудь. Я куплю тебе кварты желе, если захочешь, но, ради бога, не устраивай истерику, потому что я привёл с собой Джека Скотта поужинать и…

Джон не успел продолжить, потому что Мэг оттолкнула его и рухнула в кресло, трагически сложив руки, и тоном, в котором смешались негодование, упрёк и смятение, произнесла:

– Человек пришёл на ужин, а в доме беспорядок! Джон Брук, как ты мог так поступить?

– Тише, он в саду! У меня из головы выскочило это злосчастное желе, но теперь ничего не исправишь, – сказал Джон, с тревогой оглядываясь вокруг.

– Тебе нужно было послать мне весточку или сказать об этом сегодня утром, и ты должен был помнить, чем я была занята, – раздражённо продолжала Мэг, потому что даже голубки клюются, если взъерошить их пёрышки.

– Утром я не знал, что приглашу его, да и времени не было послать весточку, потому что я встретил его по дороге домой. Мне и в голову не пришло спрашивать у тебя разрешения, ведь ты всегда говорила, чтобы я поступал, как мне хочется. Я никогда не делал этого раньше, и будь я проклят, если я когда-нибудь снова так поступлю! – добавил Джон с обиженным видом.

– Надеюсь, что ты так не поступишь! Уведи его немедленно. Я его не приму, и ужин не приготовлен.

– Подумать только! Где же говядина и овощи, которые я послал домой, и пудинг, который ты обещала приготовить? – крикнул Джон, бросаясь в кладовую.

– У меня не было времени готовить ужин. Я думала, мы поедим у мамы. Прости, но я была так занята. – И у Мэг на глаза снова навернулись слёзы.

У Джона был мягкий характер, но он был живой человек, и ни душевному, ни физическому спокойствию не способствовало после долгого рабочего дня прийти домой усталым, голодным и полным надежд, а вместо этого увидеть беспорядок, пустой стол и сердитую жену. Однако он снова сделал над собой усилие, и небольшой шторм миновал бы, если бы не одно неудачное слово, сказанное им.

– Да, неприятная ситуация, я согласен, но с твоей помощью мы справимся и хорошо проведём время. Не плачь, дорогая, а просто сделай небольшое усилие и приготовь нам что-нибудь. Мы оба голодные как волки, так что нам всё равно, что поесть. Дай нам холодного мяса, хлеба и сыра. Не нужно нам желе.

Он хотел, чтобы это прозвучало добродушно, как шутка, но одно-единственное слово решило его судьбу. Мэг подумала, что было слишком жестоко намекать на её досадную неудачу, и последняя капля переполнила чашу её терпения, когда он так пошутил.

– Тебе нужно как можно скорее уладить эту ситуацию. Я слишком устала, чтобы «делать небольшое усилие» ради кого-либо. Это так похоже на мужчин, приводить в дом человека и подавать на стол кость и простой хлеб с сыром. Я не потерплю ничего подобного в своём доме. Отведи этого Скотта к маме и скажи ему, что я в отъезде, больна, умерла, что угодно. Я его не приму, а вы оба можете смеяться надо мной и моим желе сколько угодно. Вам здесь больше ничего не светит.

И, на одном дыхании бросив этот вызов, Мэг швырнула фартук и поспешно покинула поле боя, чтобы поплакать в своей комнате. Что эти два существа делали в её отсутствие, ей было неизвестно, но мистера Скотта не отвели «к маме», и когда Мэг спустилась вниз после того, как муж с другом вместе ушли, она обнаружила следы беспорядочного обеда, и это привело её в ужас. Лотти сообщила, что они «ели много и много смеялись, и хозяин велел ей выбросить сладкое варево и убрать горшки».

Мэг очень хотелось пойти и рассказать обо всём случившемся маме, но чувство стыда за свои собственные недостатки, чувство верности Джону, «который может быть жесток, но никто не должен об этом знать», удержало её, и после небольшой уборки она нарядилась и села ждать, когда Джон вернётся и будет прощён.

К сожалению, Джон не пришёл к ней, так как был иного мнения о случившемся. Он обернул это в хорошую шутку для Скотта, как мог, извинился за свою жёнушку и разыграл из себя гостеприимного хозяина так ловко, что его другу понравился импровизированный ужин, и он пообещал прийти снова, но в действительности Джон был зол, хотя и не показывал этого, так как чувствовал, что Мэг бросила его в трудный час.

– Было нечестно говорить мужчине, чтобы он приводил домой друзей в любое время, когда захочет, а когда он припомнил это тебе, ты разозлилась, обвинила его и бросила одного на произвол судьбы, чтобы он выглядел смешным или жалким. Нет, клянусь богом, это нечестно! И Мэг должна это понять.

Он внутренне кипел от злости во время обеда, но когда волнение утихло и он пошёл домой, проводив Скотта, его настроение смягчилось.

– Бедняжка! Ей было тяжело, когда она от всего сердца старалась угодить мне. Конечно, она не права, но она так молода. Я должен быть терпеливым и воспитывать её.

Джон надеялся, что жена не ушла домой к маме – он терпеть не мог пересуды и вмешательство в свою личную жизнь. На мгновение он снова рассердился при одной только мысли об этом, но затем страх, что Мэг сейчас доплачется до истерики, смягчил его сердце и заставил его ускорить шаг; он решил быть спокойным и добрым, но твёрдым, очень твёрдым и показать ей, что она не выполнила свои обязательства перед супругом.

Мэг тоже решила быть «спокойной и доброй, но твёрдой» и показать мужу, в чём заключаются его обязательства. Ей очень хотелось выбежать ему навстречу, попросить прощения, чтобы он её поцеловал и утешил, и она была уверена, что так и будет, но, конечно, не сделала ничего подобного и, увидев Джона, приближающегося к дому, начала совершенно непринуждённо напевать себе под нос, раскачиваясь в кресле-качалке и заниматься шитьём, как леди, отдыхающая в своей прекрасной гостиной.

Джон был немного разочарован, не встретив нежную Ниобу[77], но, чувствуя, что его достоинство требует, чтобы она извинилась первой, он не попросил прощения, лишь неторопливо вошёл и лёг на диван с исключительно уместным замечанием:

– Скоро будет новолуние, дорогая.

– Ничего не имею против, – так же спокойно ответила Мэг.

Мистер Брук пытался заговорить на некоторые другие общие темы, но они встретили холодный приём со стороны миссис Брук, и беседа сошла на нет. Тогда Джон подошёл к одному из окон, развернул свою газету и, образно говоря, с головой ушёл в неё. Мэг придвинулась к другому окну и принялась шить, словно новые розочки для тапочек были одним из предметов первой необходимости. Никто не произнёс ни слова. Оба выглядели вполне «спокойными и твёрдыми», и оба чувствовали себя безумно неловко.

«О боже, – подумала Мэг, – жизнь в браке очень тяжела и требует не только любви, но и бесконечного терпения, как говорит мама». Слово «мама» наводило на мысль о других материнских советах, данных давным-давно, которые воспринимались с недоверием и несогласием.

«Джон хороший человек, но у него есть свои недостатки, и ты должна научиться их видеть и мириться с ними, помня о своих собственных. Он очень решителен, но никогда не будет упрямиться, если ты будешь терпелива в своих доводах и не станешь раздражённо спорить. Он очень педантичен и щепетилен в том, что касается истины, – хорошая черта, хотя ты и называешь его «дотошным». Никогда не обманывай его ни взглядом, ни словом, Мэг, и он окажет тебе доверие, которого ты заслуживаешь, поддержку, в которой ты нуждаешься. У Джона вспыльчивый характер, но не такой, как у нас, – мы быстро вспыхиваем, но быстро остываем, – его гнев разгорается медленно, ровно, но если однажды распалится, то погасить его нелегко. Будь осторожна, очень осторожна, чтобы не разгневать его, ибо мир и счастье в семье зависят от сохранения его уважения к тебе. Следи за собой, будь первой, кто попросит прощения, если вы оба не правы, и остерегайся мелких обид, недоразумений и опрометчивых слов, которые часто приводят к горькой печали и раскаянию».

Эти напутствия вспомнились Мэг, когда она сидела за шитьём на закате дня, особенно последняя фраза. Это была их первая серьёзная ссора, её опрометчивые речи казались ей теперь и глупыми и злыми, когда она их вспоминала, её гнев теперь выглядел детским, а мысли о бедном Джоне, который возвращается домой с работы и видит такую ужасную картину, совершенно растопили её сердце. Она взглянула на него со слезами на глазах, но он этого не заметил. Она отложила шитьё и поднялась, подумав: «Я первая скажу «прости», – но он, казалось, не слышал, как она встала. Мэг очень медленно пересекла комнату, потому что ей было трудно перебороть свою гордость, подошла и встала рядом с ним, но он не повернулся к ней. На мгновение ей показалось, что она действительно не может извиниться, затем ей в голову пришла мысль: «Это только начало. Я сделаю всё, что от меня зависит, и мне не в чем будет себя упрекнуть», и, наклонившись, она нежно поцеловала мужа в лоб. Конечно, это всё решило. Покаянный поцелуй был лучше, чем все слова на свете, и в следующее мгновение Джон усадил её к себе на колени, нежно говоря:

– Это было ужасно – шутить над бедными горшочками с желе. Прости меня, дорогая. Я никогда больше не буду так делать!

Но, боже мой, он смеялся потом над этим случаем сотни раз, и Мэг тоже смеялась, и оба объявили, что это было самое сладкое желе, которое они когда-либо делали, потому что вместе с желе в баночках были законсервированы семейный мир и согласие.

После этого Мэг пригласила мистера Скотта на званый ужин и устроила ему настоящий пир без вскипевшей жены в качестве первого блюда, и в этот раз она была так весела и любезна и всё прошло так замечательно, что мистер Скотт назвал Джона везучим и всю дорогу домой качал головой, размышляя над тяготами холостяцкой жизни.

Осенью на Мэг обрушились новые испытания и переживания. Салли Моффат возобновила свою дружбу с ней, постоянно забегала в маленький домик, чтобы посудачить о том о сём, или приглашала «бедняжку» заглянуть к ней на денёк в свой большой дом. Мэг это нравилось, потому что, когда было пасмурно, она часто чувствовала себя одинокой. Все были заняты своими делами в доме Марчей, Джон возвращался домой поздно вечером, и ей совсем нечем было заняться, кроме как шить, читать или бесцельно бродить по комнатам. Поэтому само собой случилось так, что Мэг стала слоняться без дела и болтать со своей подругой. Глядя на красивые безделушки Салли, Мэг стала страстно желать иметь такие же и страдала из-за того, что у неё их не было.

Салли была очень добра и часто предлагала подарить ей эти вожделенные вещицы, но Мэг отказывалась, зная, что Джону это не понравится, а потом эта глупая маленькая женщина взяла и сделала то, что Джону не понравилось ещё больше.

Она знала размеры доходов своего мужа, и ей нравилось сознавать, что он доверяет ей не только своё счастье, но и то, что некоторые мужчины, кажется, ценят гораздо больше, – свои деньги. Она знала, где они лежат, могла свободно брать столько, сколько ей хочется, и единственное, о чём он просил Мэг, – это чтобы она вела учёт каждого пенни, раз в месяц оплачивала счета и помнила, что она жена небогатого человека. До сих пор она хорошо справлялась с этим, была бережлива и аккуратна, чётко вела свои маленькие книги расходов и без страха ежемесячно показывала их мужу.

Но той осенью змий-искуситель проник в рай Мэг и стал сбивать её с пути истинного, как многих современных Ев, не яблоками, а платьями. Мэг не любила, когда её жалели и заставляли чувствовать себя бедной. Это её раздражало, но ей было стыдно в этом признаться, и время от времени она пыталась утешиться, купив что-нибудь красивое, чтобы Салли не думала, что ей приходится экономить деньги. После этого она всегда чувствовала себя согрешившей, потому что красивые вещи редко были необходимыми, но на тот момент они стоили так дёшево, что не вызывали беспокойства, поэтому количество мелочей незаметно увеличивалось, и в походах по магазинам она больше не была пассивной наблюдательницей.

Но мелочи стоили больше, чем Мэг могла себе представить, и когда в конце месяца она посчитала расходы, итоговая сумма её несколько напугала. В тот месяц Джон был занят своей работой и поручил ей вести счета, в следующем месяце он уехал в командировку, но на третий устроил большой квартальный расчёт, и Мэг запомнила этот случай навсегда. За несколько дней до этого она совершила ужасный поступок, который угнетал её совесть. Салли покупала шёлк, и Мэг давно мечтала о новом красивом лёгком платье для выхода, так как её чёрное шёлковое платье смотрелось слишком просто, а носить вечерние наряды из более тонких тканей больше подобало юным девушкам.

На Новый год тётушка Марч обычно дарила каждой сестре по двадцать пять долларов. Ждать оставалось всего месяц, а на распродаже был прекрасный фиолетовый шёлк, и у Мэг хватило бы на него денег, если бы только она осмелилась их взять. Джон всегда говорил, что то, что принадлежит ему, принадлежит и ей, но сочтёт ли он правильным, если она потратит не только ожидаемые на Новый год двадцать пять долларов, но и ещё двадцать пять из семейного бюджета? Вот в чём был вопрос. Салли уговаривала её, предлагала одолжить ей денег и с самыми лучшими намерениями на свете искушала Мэг так, что та не могла противиться. В недобрый момент продавец вскинул вверх прекрасные сверкающие складки и сказал: «Почти даром, уверяю вас, мэм». Она ответила: «Я беру», и ткань была отрезана и оплачена. Салли ликовала, а Мэг смеялась, как будто никаких последствий не предвиделось, и уехала домой с чувством, словно полиция преследовала её за кражу.

Дома она попыталась унять угрызения совести, разложив перед собой прекрасный шёлк, но теперь он выглядел не таким серебристым, всё-таки не шёл ей, и слова «пятьдесят долларов» казались отпечатанными на каждом отрезе ткани, как узор. Она убрала его в шкаф, но он преследовал её не как восхитительный образ платья, а был ужасно похож на призрак глупости, от которого нелегко избавиться. Когда в тот вечер Джон достал свои расходные книги, сердце Мэг защемило, и впервые за всю свою супружескую жизнь она почувствовала страх перед своим мужем. Его карие глаза смотрели по-доброму, но ей они казались суровыми, и, хотя он был необычайно весел, она решила, что он раскусил её, но не хотел, чтобы она об этом догадалась. Все счета за дом были оплачены, все расходные книги – в порядке. Джон похвалил её и уже разворачивал старый бумажник, который они называли «банком», когда Мэг, зная, что он совершенно пуст, остановила его руку, нервно сказав:

– Ты ещё не посмотрел мою книгу личных расходов.

Джон никогда не просил её показывать эту книжечку, но она всегда настаивала на этом, обычно наслаждаясь его мужским изумлением по поводу странных вещиц, необходимых женщине, и вынуждала его догадываться, что такое «кант», настойчиво требовать объяснить ему, что означает «кофточка в обтяжку», или удивляться, как безделица, состоящая только из трёх бутонов роз, лоскутка бархата и пары нитей, могла оказаться шляпкой и стоить шесть долларов. Тем вечером он выглядел так, словно предвкушал, как будет шутливо расспрашивать о расходах и притворяться, что его пугает её расточительность, как он часто делал, но на самом деле он особенно гордился благоразумием своей жены.

Мэг медленно извлекла книжечку, положив перед ним, и встала позади его кресла под тем предлогом, что хотела разгладить морщины на его усталом лбу, и, стоя за его спиной со всё возраставшим ужасом, проговорила:

– Джон, дорогой, мне стыдно показывать тебе мою книгу расходов, потому что в последнее время я действительно была ужасно расточительной. Я так часто бываю на людях, что мне, знаешь ли, нужно во что-нибудь одеваться, и Салли посоветовала мне купить это, что я и сделала, и мои деньги в подарок на Новый год частично покроют эти расходы, но я пожалела, что так поступила, потому что знала, что ты сочтёшь это неправильным.

Джон рассмеялся, притянул её к себе, обведя вокруг кресла, и добродушно сказал:

– Не отходи и не прячься от меня. Я не буду наказывать тебя из-за пары сногсшибательных сапожек. Я горжусь ножками своей жены и не имею ничего против, если она заплатит восемь или девять долларов за сапожки, если они хорошие.

Это была одна из последних купленных ею «мелочей», и взгляд Джона упал именно на эту сумму, когда он говорил.

«О, что он скажет, когда дойдёт до этих ужасных пятидесяти долларов!» – подумала Мэг и содрогнулась.

– Это хуже, чем сапожки, это шёлковое платье, – сказала она с отчаянным хладнокровием, желая, чтобы худшее поскорее осталось позади.

– Ну, дорогая, каков «клятый общий итог», как говорит мистер Манталини?[78]

Это было не похоже на Джона, и она знала, что он смотрит на неё тем открытым взглядом, который она всегда была готова встретить, ответив ему так же открыто. Она перевернула страницу и одновременно отвернула в сторону голову, указывая на сумму, достаточно большую и без пятидесяти долларов, а с учетом последней покупки оказавшуюся совершенно ужасной. На минуту в комнате воцарилась тишина, затем Джон медленно произнёс, но она почувствовала, что ему стоило больших усилий не выражать неудовольствия:

– Ну, я не думаю, что пятьдесят долларов – это много для платья, со всеми этими оборками и штучками, которые тебе необходимы, чтобы отделать его по сегодняшней моде.

– Оно пока не сшито и не отделано, – тихо вздохнула Мэг, внезапно вспомнив о расходах, которые ещё придётся понести, и эта мысль ошеломила её.

– Двадцать пять ярдов шёлка, кажется, достаточно, чтобы с головой укрыть маленькую женщину, но я не сомневаюсь, что моя жена будет выглядеть не хуже, чем миссис Нед Моффат, когда наденет его, – сухо сказал Джон.

– Я знаю, что ты сердишься, Джон, но ничего не могу с собой поделать. Я не хочу тратить твои деньги впустую, и я не думала, что эти мелочи в итоге окажутся такими дорогими. Я не могу устоять, когда вижу, как Салли покупает всё что захочет и сочувствует мне, потому что я этого не делаю. Я стараюсь быть всем довольной, но мне трудно, я устала быть бедной.

Последние слова были произнесены так тихо, что ей показалось, муж их не расслышал, но он их слышал, и они глубоко его ранили, потому что он отказывал себе во многих удовольствиях ради Мэг. Она хотела откусить себе язык, сказав это, потому что Джон оттолкнул от себя книги и встал, сказав дрожащим голосом:

– Я боялся этого. Я стараюсь изо всех сил, Мэг.

Если бы он отругал её или даже устроил взбучку, это не ранило бы ей сердце, как эти несколько слов. Она подошла и прижалась к нему, роняя слёзы раскаяния:

– О, Джон, мой дорогой, добрый, трудолюбивый мальчик. Я не это имела в виду! Это было так низко, так нечестно и неблагодарно, как я могла так сказать! О, как я могла сказать такое!

Он был очень добр, с готовностью простил её и не высказал ни единого упрёка, но Мэг осознавала, что́ именно она совершила и её слова не скоро забудутся, хотя Джон, возможно, никогда больше не упомянет об этом. Она обещала любить его в горе и в радости, и вот она, его жена, упрекнула его в бедности, после того как безрассудно потратила заработанные им деньги. Это было ужасно, и хуже всего было то, что Джон продолжал потом вести себя так спокойно, как будто ничего не произошло, кроме того, что стал задерживаться в городе допоздна и работал дома по ночам, когда она уходила плакать, пока не заснёт. Через неделю-другую угрызения совести чуть не довели Мэг до болезни, а известие о том, что Джон отменил заказ на новое пальто для себя, привело её в состояние отчаяния, и на неё было жалко смотреть. В ответ на её удивлённые расспросы он просто сказал:

– Я не могу себе этого позволить, дорогая.

Мэг ничего не ответила, но через несколько минут он обнаружил жену в холле, уткнувшуюся лицом в старое пальто и плачущую так, словно её сердце вот-вот разорвётся.

В тот вечер они долго беседовали, и Мэг стала больше любить своего мужа за его бедность, потому что нужда, казалось, сделала его мужчиной, дала ему силу и мужество прокладывать свой путь в жизни и научила его нежному терпению, с которым он выносил неудачи и усмирял естественные желания тех, кого любил.

На следующий день она спрятала свою гордость в карман, пошла к Салли, рассказала ей правду и попросила оказать любезность, купив у неё шёлк. Добродушная миссис Моффат охотно сделала это, и у неё хватило деликатности не подарить ей этот шёлк сразу же после покупки. Потом Мэг заказала домой мужское пальто, и когда Джон пришёл с работы, она надела его на себя и спросила, нравится ли мужу её новое шёлковое платье. Можно себе представить, что он ответил ей, как воспринял этот подарок и какая счастливая жизнь началась потом. Джон возвращался домой рано, Мэг больше не слонялась без дела, и это пальто по утрам надевалось очень счастливым мужем, а по вечерам снималось самой преданной жёнушкой. Так прошёл год, и в середине лета Мэг пережила новый опыт, самый важный и нежный в жизни женщины.

Однажды в субботу взволнованный Лори прокрался на кухню «Голубятни» и был встречен звоном кимвалов, потому что Ханна хлопнула в ладоши, держа кастрюлю в одной руке и крышку в другой.

– Как поживает маленькая мамочка? Где все? Почему вы не сообщили мне об этом до того, как я вернулся домой? – громким шёпотом начал Лори.

– Счастлива, как королева, голубушка наша! Все до последней души наверх поднялись и поклоняются. Нам здесь потрясения были не нужны. А теперь идите-ка в гостиную, и я пришлю их к вам. – И так, несколько запутанно, ответив Лори, довольная Ханна скрылась, хихикая от упоения.

Вскоре появилась Джо, гордо неся фланелевый свёрток, лежащий на большой подушке. Лицо Джо было очень серьёзным, но её глаза блестели, и в голосе чувствовался странный отзвук какого-то подавляемого чувства.

– Закрой глаза и вытяни вперёд руки, – заманчиво проговорила она.

Лори поспешно отступил в угол и, спрятав руки за спину, умоляюще сказал:

– Нет, спасибо, лучше не стоит. Я уроню его или раздавлю, как пить дать.

– Тогда ты не увидишь своего племянничка, – решительно сказала Джо, поворачиваясь, словно хотела уйти.

– Ладно, ладно, давай! Только за нанесённый ущерб будешь отвечать ты. – Повинуясь приказу, Лори героически закрыл глаза, в то время как нечто было вложено ему в руки. Взрыв смеха Джо, Эми, миссис Марч, Ханны и Джона заставил его раскрыть глаза в следующий момент, чтобы обнаружить, что ему вручили двух младенцев вместо одного.

Неудивительно, что все рассмеялись, потому что выражение его лица было таким забавным, что даже квакер стал бы хохотать до судорог, ведь он стоял и переводил ошарашенный взгляд с невинных младенцев на весёлых зрителей с таким ужасом, что Джо осела на пол, умирая со смеху.

– Близнецы, клянусь Юпитером! – вот и всё, что он сказал в течение минуты, а затем, повернувшись к женщинам с умоляющим взглядом, который был так забавно жалобен, он добавил: – Скорее, заберите их у меня, кто-нибудь! А то я сейчас рассмеюсь и уроню их.

Джо подхватила малышей и прошествовала по комнате из угла в угол, держа по одному близнецу в каждой руке, как будто уже была посвящена в тайны ухода за детьми, а в это время Лори смеялся, пока слёзы не потекли по его щекам.

– Это лучшая шутка сезона, не так ли? Я тебе не сообщила сразу, потому что мне очень хотелось удивить тебя, и я тешу себя надеждой, что мне это удалось, – сказала Джо, когда отдышалась.

– Это самое большое потрясение в моей жизни. Разве это не забавно? Это мальчики? Как вы собираетесь их назвать? Дайте мне ещё раз взглянуть. Поддержи меня, Джо, клянусь жизнью, их слишком много для меня, – ответил Лори, разглядывая младенцев с видом большого доброжелательного ньюфаундленда, взирающего на пару маленьких котят.

– Мальчик и девочка. Разве они не прелестны? – сияя улыбкой, сказал гордый папа, глядя на маленьких красных барахтавшихся существ как на неоперившихся ангелов.

– Самые замечательные младенцы, которых я когда-либо видел. Кто из них кто? – И Лори наклонился, как колодезный журавль, чтобы рассмотреть эти два чуда.

– Эми повязала голубую ленту на мальчика и розовую на девочку, согласно французской моде, так что можно различить, кто есть кто. Кроме того, у одного близнеца голубые глаза, а у другого карие. Поцелуй их, дядя Тедди, – лукаво сказала Джо.

– Боюсь, им это может не понравиться, – начал Лори с несвойственной ему робостью.

– Конечно, понравится, они уже привыкли к этому. Сделайте это сейчас же, сэр! – скомандовала Джо, опасаясь, что он может предложить передать им поцелуй через неё.

Лори состроил гримасу и повиновался, осторожно чмокнув каждую маленькую щёчку, что вызвало у всех новый взрыв смеха и пронзительный визг у детей.

– Ну вот, я так и знал, что им не понравится! Это точно мальчик, смотри, как он брыкается и заправски бьёт кулачками. Эй, Брук-младший, бей в лицо мужчинам своего размера, ладно? – воскликнул Лори, в восторге от тычка в лицо крошечным кулачком, которым малыш бесцельно размахивал в воздухе.

– Его назовут Джон-Лоуренс, а девочку Маргарет – в честь матери и бабушки. Мы будем звать её Дейзи, чтобы не было двух Мэг, а мальчонку – Джек, полагаю, если мы не подберём лучшего имени, – сказала Эми с важным видом, как у тётушки.

– Назовите его Демиджон, а для краткости – Деми[79], – предложил Лори.

– Дейзи и Деми, как раз то, что нужно! Я была уверена, что Тедди сможет придумать имя малышам, – воскликнула Джо, хлопая в ладоши.

Тедди тогда, несомненно, это удалось, потому что с той поры детей всегда называли Дейзи и Деми.

Глава 6

Визиты

– Собирайся, Джо, пора идти.

– Куда?

– Уж не хочешь ли ты сказать, что забыла про своё обещание сегодня нанести со мной полдюжины визитов?

– В своей жизни я совершила немало опрометчивых и глупых поступков, но не думаю, что когда-либо совсем сошла с ума, пообещав сделать шесть визитов за день, хотя даже из-за одного я потом целую неделю сама не своя.

– Да, но мы же договорились. Я должна была закончить для тебя пастельный портрет Бет, а ты должна была сопровождать меня подобающим образом и нанести ответные визиты нашим соседям.

– Если бы стояла ясная погода, и это было прописано в договоре, а я буду придерживаться буквы договора, Шейлок[80]. На востоке куча облаков, это несправедливо, и я не пойду.

– А это называется увиливать. Сегодня прекрасный день, дождя не предвидится, и ты гордишься тем, что всегда сдерживаешь свои обещания, так что будь честна, иди и выполни свой долг, а затем будешь жить спокойно ещё шесть месяцев.

В этот момент Джо была особенно поглощена шитьём одежды, потому что она была главной портнихой в семье и ставила себе это в особую заслугу, так как умела пользоваться иглой не хуже, чем пером. Ей было очень неприятно, что её захватили в плен во время первой примерки и приказали совершать визиты в своей лучшей одежде в тёплый июльский день. Джо терпеть не могла официальных визитов и избегала их, если только Эми не вынуждала её с помощью сделки, подкупа или обещания. В данном случае выхода не было, и, непокорно щёлкнув ножницами и по-прежнему утверждая, что чувствует признаки надвигающейся грозы, она сдалась, отложила своё шитьё и, с покорным видом взяв шляпку и перчатки, сказала Эми, что жертва готова к выходу.

– Джо Марч, ты так капризна, что и святого выведешь из себя! Надеюсь, ты не собираешься наносить визиты в таком виде? – воскликнула Эми, с изумлением взглянув на неё.

– Почему бы и нет? Я опрятно одета, держу себя в руках и спокойна, что вполне подходит для пыльной прогулки в тёплый день. Если люди больше интересуются моей одеждой, чем мной, я не хочу их видеть. Ты можешь нарядиться за нас обеих и выглядеть настолько элегантной, насколько тебе заблагорассудится. Тебе воздастся за то, что ты отлично выглядишь. Это не для меня, и оборки меня только раздражают.

– О боже! – вздохнула Эми. – Теперь у неё приступ своенравности, и она сведёт меня с ума, прежде чем я успею привести её в порядок. Я уверена, что мне не доставит удовольствия сегодня выходить в свет, но это долг, который мы должны выполнять перед обществом, и никто другой его не заплатит, кроме нас с тобой. Я сделаю для тебя всё что угодно, Джо, если только ты нарядно оденешься и поддержишь меня в учтивом обхождении. Ты можешь так хорошо говорить, выглядеть так аристократично в своих лучших нарядах и вести себя так замечательно, если постараешься, что я могу гордиться тобой. Я боюсь идти одна, пойдём, ты приглядишь за мной.

– Ах ты хитрая маленькая кокетка, льстишь своей сердитой старой сестре! Подумать только, я аристократка и хорошо воспитана, а ты боишься идти куда-то одна! Я не знаю, что из этого абсурднее. Что ж, я пойду, если надо, и сделаю всё, что в моих силах. Ты будешь командиром экспедиции, а я буду слепо тебе подчиняться, тебя это устроит? – спросила Джо, внезапно переходя от несговорчивости к кроткому подчинению.

– Ты просто херувим! А теперь надень все свои лучшие вещи, и я расскажу тебе, как вести себя в том или ином доме, чтобы произвести хорошее впечатление. Я хочу, чтобы ты нравилась людям, и они полюбят тебя, если ты постараешься быть немного более любезной. Сделай красивую причёску и приколи розовую розу к шляпке. Это тебе идёт, и ты выглядишь слишком строгой в своём простом наряде. Возьми свои тонкие перчатки и вышитый носовой платок. Мы зайдём к Мэг и одолжим у неё белый зонтик, тогда ты сможешь взять мой, сизого цвета.

Пока Эми одевалась, она давала указания, и Джо слушалась её беспрекословно, однако вздыхала, с шуршанием облачаясь в своё новое кисейное платье, мрачно хмурясь своему отражению в зеркале, завязывая тесёмки своей шляпки в безупречный бант, сражалась с булавками, злобно прикалывая свой воротничок, наморщила лицо, встряхивая платочек, вышивка на котором раздражала её нос не менее, чем предстоящая миссия – её чувства, и когда она втиснула руки в тугие перчатки с тремя пуговицами и кисточкой, что было последним штрихом элегантности, она повернулась к Эми с дурашливым выражением лица и смиренно сказала:

– Я совершенно несчастна, но если ты считаешь, что я выгляжу презентабельно, я умру счастливой.

– Ты выглядишь в высшей степени приятно. Медленно повернись и дай мне хорошенько тебя рассмотреть.

Джо повернулась, и Эми добавила пару штрихов там и тут, затем откинулась назад, склонив голову набок, любезно заметив:

– Да, пойдёт. Твоя голова выглядит превосходно, потому что эта белая шляпка с розой просто восхитительна. Не сутулься и следи, чтобы руки были раскованны, даже если перчатки тебе жмут. Одно у тебя выходит хорошо, Джо, это носить шаль. У меня так не получается, но на тебя мне приятно смотреть, и я так рада, что тётя Марч подарила тебе эту прелестную шаль. Она простая, но красивая, и эти складки на руке выглядят действительно эстетично. Моя накидка не криво сидит? А подол я ровно подколола? Мне нравится, когда видно мои сапожки, потому что у меня красивые ноги, в отличие от носа.

– Ты – воплощение красоты и вечной радости, – сказала Джо, с видом знатока рассматривая голубое перо на фоне золотистых волос сквозь сложенную в трубочку ладонь. – А мне что прикажете, волочить своё лучшее платье по пыли или лучше подколоть его, мэм?

– Придерживай его рукой, когда выйдешь из дома, но опусти, когда зайдёшь в помещение. Тебе очень идут платья в пол, и ты должна научиться изящно носить свои юбки так, чтобы они скользили за тобой. Ты не до конца застегнула свою манжету, сделай это немедленно. Ты никогда не будешь выглядеть идеально, если внимательно не отнесёшься к мелким деталям, потому что они составляют привлекательное целое.

Джо вздохнула и принялась застёгивать манжету, при этом чуть не оборвав пуговицы на перчатке, но наконец обе были готовы и выплыли из дома, выглядя «красивыми, словно картиночки», как сказала Ханна, высунувшись из окна второго этажа, чтобы полюбоваться ими.

– Джо, дорогая, Честеры считают себя людьми утончёнными, поэтому я хочу, чтобы ты постаралась продемонстрировать им свои лучшие манеры. Воздержись от своих резких замечаний и не совершай никаких эксцентричных поступков, хорошо? Просто будь спокойной, сдержанной и скромной, это безопасно и по-женски, и ты без труда сможешь себя так вести в течение пятнадцати минут визита, – сказала Эми, когда они подошли к первому дому, перед этим одолжив белый зонтик у Мэг, которая подвергла их тщательному осмотру, держа в каждой руке по ребёнку.

– Дай-ка подумать. «Спокойствие, сдержанность и скромность», да, полагаю, я могу это обещать. Я играла роль чопорной молодой леди во время домашних представлений, и я попробую ещё раз это сделать. Я же великая актриса, вот увидишь, так что не волнуйся, дитя моё.

Эми вздохнула с облегчением, но озорная Джо следовала её совету буквально, потому что во время первого визита она сидела, грациозно сложив ноги и руки, при этом каждая складка её платья лежала ровно, она была невозмутима, как море летом, холодна, как сугроб, и нема, как сфинкс. Напрасно миссис Честер ссылалась на её «очаровательный роман», а юные мисс Честер пытались завести разговор о вечеринках, пикниках, опере и моде. Каждой из них была ответом улыбка, кивок и сдержанное «да» или прохладное «нет». Напрасно Эми знаками призывала её «поговорить», пыталась втянуть её в разговор и украдкой толкала ногой. Джо сидела, как будто ничего не замечая, с манерами, похожими на лицо Мод: «Как мрамор, холодны черты лица её и царственно спокойны»[81].

– Какое надменное, неинтересное создание эта старшая мисс Марч! – к несчастью, слишком громко заметила одна из дам, когда дверь за гостьями закрылась. Джо беззвучно смеялась, пока они шагали по передней, а Эми выглядела недовольной тем, что её инструкции были неправильно выполнены, и, вполне естественно, обвинила во всём Джо.

– Как ты могла всё перепутать? Я просто хотела, чтобы ты держалась с достоинством и сдержанно, а ты была застывшей, как статуя. Постарайся быть общительнее у Лэмбов. Болтай, как это делают другие девушки, и прояви интерес к одежде, флирту и всякой чепухе, о которых заводят разговор. Они вращаются в лучшем обществе, являются ценными людьми для нас, и я не упущу возможности произвести на них хорошее впечатление.

– Я постараюсь. Я буду болтать и хихикать, испытывать ужас или восторг по любому пустячному поводу, как ты пожелаешь. Мне это весьма нравится, и на этот раз я буду изображать, что называется, «очаровательную девушку». Я справлюсь, возьму Мэй Честер в качестве образца и усовершенствую её манеры. Вот увидишь, Лэмбы скажут: «Какое живое, милое создание эта Джо Марч!»

Эми чувствовала тревогу, как и следовало ожидать, потому что, когда Джо чудила, неизвестно было, до каких границ она дойдёт. Стоило взглянуть на лицо Эми, когда она увидела, как её сестра впорхнула в следующую гостиную, перецеловала всех юных леди, болтая всякую чепуху, любезно улыбнулась молодым джентльменам и присоединилась к беседе с видом, поразившим сестру. Миссис Лэмб завладела своей любимицей Эми и заставила её выслушать длинный рассказ о последнем сердечном приступе Лукреции, в то время как три очаровательных молодых джентльмена топтались поблизости, ожидая паузы, когда они могли бы броситься ей на помощь. Находясь в таком положении, она была не в состоянии контролировать Джо, которую, казалось, обуял дух озорства, и она безудержно болтала, как словоохотливая леди. Несколько голов склонились над ней, и Эми напрягала слух, чтобы расслышать, о чём шла речь, потому что обрывки фраз наполняли её любопытством, а частые раскаты смеха возбуждали её желание разделить веселье. Можно себе представить, как она страдала, когда до неё доносились фрагменты разговоров, подобных этому:

– Она великолепно ездит верхом.

– Кто её учил?

– Никто. Она тренировалась в верховой езде и держала поводья, сидя прямо на старом седле, закреплённом на стволе дерева. Сейчас она может ездить верхом на чем угодно, потому что не знает, что такое страх, и конюх задёшево даёт ей лошадей напрокат, так как она обучает их осторожно возить дам. Она так страстно увлекается верховой ездой, и я часто говорю ей, что если из неё не выйдет ничего другого, она может стать объездчицей лошадей и таким образом зарабатывать себе на жизнь.

Услышав эти ужасные слова, Эми с трудом сдержалась, так как создавалось впечатление, что она довольно легкомысленная молодая леди, а такие особы вызывали у неё отвращение. Но что она могла поделать? Пожилая дама едва достигла середины рассказа, и задолго до того, как он был закончен, Джо снова сорвалась, делая ещё более забавные откровения и совершая ещё более страшные промахи.

– Да, в тот день Эми была в отчаянии, потому что все хорошие лошади были разобраны, и из трёх оставшихся один жеребец был хромым, другой – слепым, а третий – таким упрямым, что надо было сунуть комок грязи ему в пасть, чтобы он тронулся с места. Милое животное для приятной поездки, не так ли?

– Какого же она выбрала? – со смехом спросил один из джентльменов, которому понравилась эта тема разговора.

– Никакого. Она слышала о молодом жеребце на ферме за рекой, и хотя ни одна леди никогда не ездила на нём верхом, она решила попробовать, потому что он был красив и энергичен. На её усилия было действительно жалко смотреть. Некому было подвести лошадь к седлу, поэтому она сама отнесла седло к лошади. Бедняжка, она действительно переправилась через реку на лодке, взгромоздила седло себе на голову и направилась к сараю, к крайнему изумлению старика-фермера!

– Так ей удалось на нём покататься?

– Конечно, и она отлично провела время. Я ожидала, что увижу, как её привезут домой по частям, но она прекрасно справилась с этим жеребцом и была душой компании.

– Ну, я считаю это отважным поступком! – И юный мистер Лэмб бросил одобрительный взгляд на Эми, гадая, что такого могла сказать его мать, чтобы заставить девушку так покраснеть и почувствовать себя столь неловко.

Через мгновение она ещё больше зарделась и смутилась ещё сильнее, когда разговор внезапно перешёл на тему одежды. Одна из юных леди спросила Джо, где она купила такую красивую желтовато-серую шляпку, которую она надевала на пикник, и глупая Джо, вместо того чтобы просто назвать место, где она была куплена два года назад, непременно должна была ввернуть с излишней откровенностью:

– О, это Эми её покрасила. Шляпки таких тёплых оттенков нигде не купишь, поэтому мы красим их сами в любой цвет, какой пожелаем. Очень удобно – иметь сестру-художницу.

– Какая оригинальная идея! – воскликнула мисс Лэмб, которая находила Джо очень забавной.

– Это ничто по сравнению с некоторыми другими её блестящими достижениями. Этой девочке всё по плечу. К примеру, она захотела надеть голубые сапожки на вечеринку Салли, поэтому она просто покрасила свои старые грязно-белые сапожки в самый прекрасный небесно-голубой оттенок, какой вы когда-либо видели, и они выглядели в точности как сшитые из атласа, – добавила гордившаяся сестрой Джо, и Эми настолько разгневалась, что успокоилась бы, лишь запустив в сестру своим кошельком для визиток.

– На днях мы прочли ваш рассказ, и он нам очень понравился, – заметила старшая мисс Лэмб, желая сделать комплимент литераторше, вид которой, надо признаться, в тот момент не соответствовал этому образу.

Любое упоминание о её «сочинениях» всегда плохо действовало на Джо, которая либо становилась суровой и выглядела оскорблённой, либо резко меняла тему, как сейчас:

– Жаль, что вы не смогли найти ничего лучшего для чтения. Я пишу эту чушь, поскольку она хорошо продаётся и нравится обывателям. Вы собираетесь в Нью-Йорк этой зимой?

Поскольку рассказ Джо «очень понравился» мисс Лэмб, в этих словах не было ни признательности, ни лести. Едва сказав это, Джо поняла, что допустила ошибку, но, боясь усугубить ситуацию, внезапно вспомнила, что именно она должна первой собраться уходить, и сделала это с такой внезапностью, что трое слушателей не успели ей ответить.

– Эми, нам пора уходить. До свидания, дорогая, заходите к нам. Мы просто жаждем вас увидеть. Я не осмеливаюсь приглашать вас, мистер Лэмб, но если вы к нам заглянете, думаю, будет бессердечно вас не принять.

Джо сказала это, так забавно подражая манере Мэй Честер, что Эми как можно быстрее покинула комнату, испытывая сильное желание рассмеяться и расплакаться одновременно.

– Ну? Я хорошо справилась? – спросила довольная Джо, когда они уходили.

– Хуже и быть не могло, – сокрушённо ответила Эми. – Какая нелёгкая тебя толкнула рассказывать эти истории о моём седле, о шляпках, сапожках и обо всём остальном?

– Ну, это забавно и веселит людей. Они знают, что мы бедны, поэтому нет смысла притворяться, что у нас есть грумы, что мы покупаем по три-четыре шляпки за сезон и что всё у нас так же легко и прекрасно, как у них.

– Тебе не следовало бы рассказывать им обо всех наших женских уловках и выставлять нашу бедность в совершенно неприглядном виде. У тебя нет ни капли настоящей гордости, и ты никогда не поймёшь, когда надо придержать язык, а когда говорить, – в отчаянии сказала Эми.

Бедняжка Джо выглядела смущённой и молча тёрла кончик носа накрахмаленным носовым платком, словно наказывая себя за свои проступки.

– А как мне вести себя в этом доме? – спросила она, когда они подошли к третьему особняку.

– Как тебе будет угодно. Я умываю руки, – последовал короткий ответ Эми.

– Тогда я дам себе волю. Там есть мальчики, и мы отлично проведём время. Видит бог, мне нужно немного сменить обстановку, потому что элегантность плохо сказывается на моём организме, – грубовато ответила Джо, огорчённая своим неуместным поведением. Восторженный приём со стороны трёх мальчиков постарше и нескольких славных ребятишек быстро успокоил её расстроенные чувства, и, оставив Эми развлекать хозяйку и мистера Тюдора, который, как оказалось, тоже зашёл в гости, Джо посвятила себя молодым людям и нашла перемену обстановки бодрящей. Она с большим интересом слушала рассказы о колледже, безропотно ласкала пойнтеров и пуделей, от души соглашалась, что «Том Браун – молоток»[82], невзирая на неподобающую форму этой похвалы, и когда один юноша предложил посмотреть на водоём с черепахами, с готовностью последовала за ним, сопровождаемая улыбкой их матушки, поправлявшей чепец, весьма пострадавший от её дочерних объятий, по-медвежьи неуклюжих, но ласковых и более дорогих для неё, чем самая безупречная причёска, созданная руками вдохновенной француженки.

Предоставив сестру самой себе, Эми продолжила развлекаться в своё удовольствие.

Дядя мистера Тюдора женился на англичанке, приходившейся троюродной сестрой ныне здравствующему лорду, и Эми относилась ко всей этой семье с большим уважением, потому что, несмотря на своё американское происхождение и воспитание, она испытывала то почтение к титулам, которое преследует даже лучших из нас. То было непризнанное преклонение перед древней верой в королей, приводившее граждан самой демократической страны в мире в восторг при появлении паренька с соломенными волосами и королевской кровью. В этом преклонении до сих пор есть что-то от любви юной страны к Старому Свету, подобно любви взрослого сына к властной маленькой матери, что держала его при себе, пока могла, и отпустила с ворчанием, когда тот взбунтовался. Но даже удовольствие от разговора с дальним родственником британских аристократов не заставило Эми забыть о времени, и когда прошло надлежащее количество минут, она неохотно оторвалась от этого благородного общества и огляделась в поисках Джо, горячо надеясь, что её неисправимая сестра не окажется в положении, опозорившем бы имя Марч.

Дела могли обстоять и хуже, но Эми считала, что всё очень плохо. Джо сидела на траве, окружённая мальчишками, словно на привале, и собака с грязными лапами улеглась на подоле её выходного платья, при этом она рассказывала своей восхищённой аудитории об одной из шалостей Лори. Один малыш тыкал в черепашек нежно любимым зонтиком Эми, второй ел пряник прямо над лучшей шляпкой Джо, а третий играл её перчатками в футбол. Но всем было весело, и когда Джо подобрала своё повреждённое имущество и собралась уходить, свита провожала её до выхода, умоляя прийти снова:

– Было так весело услышать о проделках Лори.

– Отличные ребята, не правда ли? Я снова чувствую себя молодой и бодрой, – сказала Джо, шагая, заложив руки за спину, отчасти по привычке, отчасти для того, чтобы скрыть испачканный зонтик.

– Почему ты всегда избегаешь мистера Тюдора? – спросила Эми, благоразумно воздержавшись от каких-либо комментариев по поводу неряшливого вида Джо.

– Не нравится он мне: важничает, оскорбляет своих сестёр, доставляет беспокойство своему отцу и неуважительно высказывается о своей матери. Лори говорит, что он легкомысленный, и я не считаю его желанным знакомым, поэтому не обращаю на него внимания.

– По крайней мере, ты могла бы обходиться с ним вежливо. Ты холодно кивнула ему, а перед этим вежливо поклонилась и улыбнулась Томми Чемберлену, чей отец держит бакалейную лавку. Если бы ты просто поменяла местами кивок и поклон, это было бы уместно, – укоризненно сказала Эми.

– Нет, не было бы, – возразила Джо, – Тюдор мне не нравится, я не уважаю его и не восхищаюсь им, пусть племянница племянника дяди его деда и была троюродной кузиной лорда. Томми беден, скромен, добр и очень умён. Я о нём хорошего мнения и хочу это продемонстрировать, так как он джентльмен, несмотря на то что заворачивает покупки в коричневую обёрточную бумагу.

– Бесполезно с тобой спорить, – начала Эми.

– Совершенно бесполезно, моя дорогая, – перебила Джо, – так что давай поступим вежливо и оставим свою карточку здесь; по-видимому, Кингов нет дома, за что я им глубоко признательна.

Использовав по назначению кошелёк с визитками, девушки отправились дальше, и Джо возблагодарила небо ещё раз, когда они добрались до пятого дома и им сказали, что юные леди заняты.

– А теперь пойдём домой, и даже не думай навестить сегодня тётю Марч. Мы можем заскочить к ней в любое время, и очень жаль будет тащиться по пыли при полном параде, к тому же мы так устали и раздражены.

– Говори за себя, пожалуйста. Тётя Марч любит, когда мы оказываем ей уважение, приходя нарядными и нанося официальные визиты. Это пустяки, но наше посещение доставит ей удовольствие, и я не думаю, что дорога к ней повредит твоим вещам больше, чем если дать волю грязным собакам и позволить неуклюжим мальчишкам пачкать их. Наклонись и позволь мне смахнуть крошки с твоей шляпки.

– Какая ты хорошая девочка, Эми! – сказала Джо, переводя полный раскаяния взгляд со своего испорченного костюма на платье сестры, всё ещё свежее и безупречно чистое. – Я хотела бы с такой же лёгкостью, как ты, делать людям приятные пустяки. Я помню об этом, но они отнимают слишком много времени, поэтому я жду случая оказать крупную услугу и упускаю мелочи, но, думаю, в конце концов именно они значат больше.

Эми улыбнулась и сразу же смягчилась, сказав с материнским видом:

– Женщины должны учиться быть обходительными, особенно бедные, потому что у них нет другого способа отплатить за доброе отношение, которое им оказывают. Если ты будешь помнить об этом и превратишь это в привычку, ты будешь нравиться людям больше, чем я, потому что ты талантливее.

– Я капризная старуха и останусь такой навсегда, но готова признать твою правоту, только мне легче рисковать жизнью ради человека, чем быть с ним любезной, когда мне этого не хочется. Это большое несчастье – иметь такие сильные симпатии и антипатии, не так ли?

– Но ещё большая беда – не уметь их скрывать. Мне ничего не стоит признать, что я не одобряю поведения Тюдора даже больше, чем ты, но я не обязана говорить ему об этом в лицо. И ты тоже, и нет смысла выставлять себя такой же неприятной, как и он.

– Но я считаю, что девушки должны демонстрировать молодым мужчинам своё неодобрение, и как ещё они могут это выразить, если не с помощью манер? Поучения не приносят никакой пользы, насколько мне, к моему сожалению, известно, так как мне приходилось направлять Тедди. Но есть много маленьких уловок, с помощью которых я могу повлиять на него без слов, и я утверждаю, что мы должны по возможности поступать так же и с другими юношами.

– Тедди – замечательный мальчик, но по нему нельзя судить о других молодых людях, – сказала Эми торжественным тоном, услышав который «замечательный мальчик» смеялся бы до колик. – Если бы мы были красавицами или состоятельными и уважаемыми женщинами, мы, возможно, могли бы так себя вести, но если бы мы хмурились одним молодым джентльменам, потому что не одобряем их поведения, и улыбались другим, так как они нам приятны, то это не произвело бы ни малейшего эффекта, и все бы считали нас странными пуританками.

– То есть мы вынуждены мириться с положением дел и людьми, которых не выносим, лишь потому, что мы не красавицы и не миллионерши, так? Прекрасная мораль.

– Мне трудно рассуждать на эту тему, я только знаю, что так принято в мире, и над людьми, которые противопоставляют себя ему, все только смеются из-за их тщетных усилий. Мне не нравятся бунтари, и я надеюсь, что ты никогда не станешь одной из них.

– А мне они нравятся, и я стану одной из них, если смогу, потому что, несмотря на насмешки в их адрес, мир никогда не обойдётся без таких людей. Мы не можем прийти к согласию с тобой, ибо ты принадлежишь к консервативному кругу, а я – к кругу бунтарей. Ты будешь более удачлива, а мне будет веселее. Думаю, я бы предпочла насмешки и улюлюканье.

– Ну, ну, успокойся и не тревожь тётю своими новыми идеями.

– Я постараюсь этого не делать, но меня всегда подмывает разразиться перед ней какой-нибудь особенно резкой речью или огорошить её моими революционными настроениями. Таков мой жребий, и я ничего не могу с этим поделать.

В гостях у старой леди они застали тётю Кэррол, они обе были поглощены какой-то очень интересной темой, но, когда девушки вошли, старшие дамы замолчали с многозначительным видом, выдающим, что они как раз обсуждали своих племянниц. Джо была не в духе, и к ней вернулся приступ своенравия, а Эми, добродетельно выполнявшая свой долг, держала себя в руках и всем понравилась, так как была в самом ангельском расположении духа. Её дружелюбие сразу же почувствовалось, и обе тётушки стали ласково обращаться к ней «дорогуша», наблюдая за тем, что они потом красноречиво выразят словами: «Это дитя становится всё лучше с каждым днём».

– Ты поможешь нам с ярмаркой, дорогуша? – спросила миссис Кэррол, когда Эми присела рядом с ней с участливым видом, который так ценят пожилые люди в молодых.

– Да, тётя, миссис Честер пригласила меня, и я согласилась занять столик, так как я больше ничего не могу предложить, кроме своего времени.

– А я ничем не помогу, – решительно вставила Джо. – Я терпеть не могу, когда мне покровительствуют, а Честеры считают, что делают большое одолжение, разрешая нам помочь организовать их ярмарку с гостями из высшего общества. Я удивляюсь, что ты согласилась, Эми, им же от тебя нужна только работа.

– Я готова поработать. Эта ярмарка пойдёт на пользу не только Честерам, но и вольноотпущенным, и я думаю, что с их стороны очень любезно позволить мне разделить с ними труд и развлечение. Покровительство меня не тяготит, если преследует благие цели.

– Совершенно правильно и разумно. Мне нравится твой благодарный настрой, дорогуша. Очень приятно помогать людям, которые ценят наши усилия. Некоторые этого не делают, и это раздражает, – заметила тётя Марч, глядя поверх очков на Джо, которая сидела в сторонке и с несколько мрачным видом качалась в кресле-качалке.

Если бы Джо только знала, какое великое счастье висит на волоске для одной из них, она бы моментально стала кроткой, как голубка, но, к сожалению, у нас нет окошек в груди, и мы не можем видеть, что происходит в душах наших друзей. Даже лучше для нас не видеть этого постоянно, но время от времени это было бы таким утешением, такой экономией времени и нервов.

Благодаря следующим словам Джо лишила себя нескольких лет удовольствия и получила своевременный урок в искусстве держать язык за зубами.

– Я не люблю оказывать услуги, это угнетает меня, заставляя чувствовать себя рабыней. Я предпочла бы сама со всем справляться и быть совершенно независимой.

– Гм! – негромко кашлянула тётя Кэррол, переглянувшись с тётей Марч.

– Я же тебе говорила, – сказала тётя Марч и недвусмысленно кивнула тёте Кэррол.

К своему счастью, не сознавая, что она сделала, Джо сидела, задрав нос с бунтарским видом, который можно было назвать каким угодно, но только не привлекательным.

– Ты говоришь по-французски, дорогуша? – спросила миссис Кэррол, положив свою руку на руку Эми.

– Довольно неплохо, благодаря тётушке Марч, которая позволяет Эстер разговаривать со мной так часто, как мне хочется, – ответила Эми с благодарным взглядом, заставившим старую леди приветливо улыбнуться.

– А как у тебя дела с языками? – спросила миссис Кэррол у Джо.

– Не знаю ни слова. Я слишком тупая, и мне плохо даётся изучение чего бы то ни было, терпеть не могу французский, это такой скользкий, глупый язык, – последовал резкий ответ.

Дамы снова переглянулись, и тётя Марч сказала Эми:

– Ты выздоровела и хорошо себя чувствуешь, не так ли, дорогуша? С глазами у тебя всё в порядке?

– Да, вполне, спасибо, мэм. Я чувствую себя хорошо и намерена совершить великие дела следующей зимой, чтобы подготовиться к поездке в Рим, когда бы ни произошло это радостное событие.

– Хорошая девочка! Ты заслуживаешь того, чтобы поехать туда, и я уверена, что когда-нибудь ты это сделаешь, – сказала тётя Марч, одобрительно погладив её по голове, когда Эми поднимала с пола её клубок.

– Брюзга, закройся на замок, садись к огню, вяжи чулок! – пронзительно завопил Попка, наклоняясь со своего насеста на спинке кресла, чтобы заглянуть Джо в лицо, с таким забавным, нахально-вопрошающим видом, что невозможно было не рассмеяться.

– Очень наблюдательная птица, – сказала старая леди.

– Пойди-ка прогуляйся, дорогуша! – воскликнул Попка, прыжками подбираясь к шкафу с фарфором, рассчитывая заполучить кусочек сахара.

– Спасибо, я так и сделаю. Пойдём, Эми. – И Джо завершила этот визит, чувствуя сильнее, чем когда-либо, что визиты плохо влияют на её здоровье. Она пожала тётушкам руки на мужской манер, а Эми поцеловала обеих старушек, и девушки ушли, оставив после себя впечатление тени и солнечного света, что заставило тётю Марч сказать, когда они скрылись за дверью:

– Так и поступим, Мэри. А денег я дам.

И тётя Кэррол решительно ответила:

– Не сомневайся, я всё сделаю, если её родители согласятся.

Глава 7

Последствия

Благотворительная ярмарка миссис Честер была столь изысканным и элитарным мероприятием, что для юных леди со всей округи считалось большой честью быть приглашёнными поторговать за столиками, и все были очень в этом заинтересованы. Эми пригласили, а Джо – нет, к счастью для всех, так как в этот период жизни она всё ещё расхаживала подбоченясь, и потребовалось немало ударов судьбы, чтобы научить её легко ладить с людьми. Это «надменное неинтересное создание» было сурово отвергнуто, тогда как талант и вкус Эми были должным образом оценены, что выразилось в предложении занять художественный стол, и она приложила все усилия, чтобы подготовить и обеспечить всё необходимое для его достойного оформления.

Всё шло гладко, пока за день до открытия ярмарки не случилась одна из тех маленьких стычек, которых почти невозможно избежать, когда около двадцати пяти женщин, пожилых и молодых, со всеми их личными обидами и предрассудками, пытаются работать вместе.

Мэй Честер весьма завидовала Эми, потому что она, а не Мэй была всеобщей любимицей, и это чувство обострили несколько пустяков, случившихся на ярмарке. Изящные работы Эми, выполненные пером и чернилами, полностью затмили расписные вазы Мэй – это была первая заноза. Затем неотразимый Тюдор на последней вечеринке четырежды потанцевал с Эми и только один раз с Мэй – это была заноза номер два. Но главная обида, которая терзала её душу и оправдывала недружелюбное поведение Мэй, была вызвана нашёптанными ей некой услужливой сплетницей слухами, что сёстры Марч высмеивали её у Лэмбов. Обвинение в этом оскорблении целиком пало на Джо, потому что её озорное передразнивание было слишком похоже на оригинал, чтобы никто не узнал в нём Мэй, и шаловливые Лэмбы позволили этой шутке распространиться. Однако до самих виновниц не дошло и намёка на нанесённую ими обиду, и можно представить себе смятение Эми, когда, в то время как она наносила последние штрихи, оформляя свой красивый столик вечером накануне ярмарки, миссис Честер, несомненно возмущённая мнимыми насмешками над своей дочерью, с холодным взглядом, но мягким тоном обратилась к ней:

– Я узнала, дорогая, что юные леди несколько недоумевают по поводу того, что я выделила этот стол не своим дочкам, а кому-то другому. Поскольку это самый заметный и, как некоторые отмечают, наиболее выгодно расположенный стол и так как главные устроительницы ярмарки – мои дочери, я считаю, что будет лучше, если это место займут они. Мне очень жаль, я знаю, что вы искренне заинтересованы в участии в этой ярмарке и поэтому не будете принимать это небольшое личное разочарование близко к сердцу, и, если хотите, вам предоставят другой столик.

Миссис Честер сначала думала, что эта маленькая речь дастся ей без особого труда, но когда пришло время её произносить, этой даме оказалось довольно непросто сказать эти слова естественно, глядя ничего не подозревающей Эми прямо в глаза, выражавшие удивление и тревогу.

Эми чувствовала, что за этим что-то кроется, но не могла догадаться, что именно, и спокойно ответила, чувствуя себя уязвлённой, показывая это всем своим видом: «Может быть, вы предпочли бы, чтобы у меня вообще не было стола?»

– Ну же, моя дорогая, не обижайтесь, прошу вас. Дело всего лишь в целесообразности, видите ли, мои девочки, естественно, возьмут на себя обязанности по управлению ярмаркой, и этот стол занимает вполне подходящее для этого место. Я лично считаю, что для ваших экспонатов вполне подходит именно этот стол, и я очень благодарна вам за то, как вы оформили его, но сейчас мы, конечно, вынуждены отказаться от наших личных пожеланий, и я позабочусь о том, чтобы у вас был хороший стол в другом месте. Как вам тот столик с цветами? Младшие девочки взялись за его оформление, но им не управиться в одиночку. Вы могли бы превратить этот стол в нечто очаровательное, а цветочный столик, знаете ли, всегда привлекает внимание.

– Особенно джентльменов, – добавила Мэй, бросив взгляд, который просветил Эми относительно одной из причин её внезапного впадения в немилость. Она покраснела от злости, но не стала обращать внимания на этот девичий сарказм, ответив с неожиданной любезностью:

– Как вам будет угодно, миссис Честер. Я немедленно освобожу место здесь и займусь цветами, если вам угодно.

– Ты можешь расставить свои вещи на том столе, если хочешь, – начала Мэй, чувствуя себя немного виноватой, глядя на красивые подставки, раскрашенные раковины и оригинальные миниатюры, которые Эми так тщательно сделала и так изящно расставила. Мэй хотела сказать это по-доброму, но Эми неправильно её поняла и быстро ответила:

– О, конечно, если они тебе мешают. – И, как попало смахнув свои экспонаты в передник, она удалилась, чувствуя, что ей и её произведениям было нанесено непростительное оскорбление.

– Ну вот, теперь она разозлилась. О боже, лучше бы я не просила вас с ней поговорить, мама, – сказала Мэй, безутешно глядя на свой опустевший стол.

– Девичьи ссоры быстро угасают, – ответила ей мать, которая чувствовала себя немного неловко из-за своего участия в этой размолвке, и не безосновательно.

Маленькие девочки с восторгом приветствовали Эми с её сокровищами, и этот сердечный приём несколько успокоил её растревоженные чувства, и она принялась за работу, полная решимости преуспеть в цветочном искусстве, если не удалось в художественном. Но всё, казалось, было против неё. Было уже поздно, и она устала. Все были слишком заняты своими делами, чтобы помогать ей, а младшие девочки только мешали, потому что эти милые создания суетились и болтали, как сороки, внося немалую неразбериху своими бесхитростными попытками сохранить идеальный порядок. Когда она подняла вечнозелёную арку, её никак не получалось закрепить, и она покачивалась, а когда подвесные корзины наполнились цветами, арка грозила упасть Эми на голову. На её лучшую мозаику попали брызги воды, и на щеке Купидона образовалась слеза цвета сепии. Все руки Эми были в синяках от работы молотком, она простыла на сквозняке, и последнее из несчастий вызвало у неё особые опасения за завтрашний день. Любая юная читательница, прошедшая через подобные невзгоды, посочувствует бедной Эми и пожелает ей удачно справиться со своей задачей.

Когда дома вечером она рассказала о произошедшем, это вызвало бурю негодования. Мама сказала, что это безобразие, но Эми поступила правильно. Бет заявила, что вообще не пошла бы на эту ярмарку, а Джо спросила, почему та не забрала все свои красивые вещицы и не ушла – пусть эти дрянные людишки обходятся без неё.

– Нет причины становиться такой же подлой. Мне это не по душе, и хотя я думаю, что имею право обидеться, я не собираюсь им этого показывать. До них это дойдёт лучше, чем гневные речи или раздражённое поведение, не так ли, мамочка?

– Это правильный настрой, моя дорогая. На удар всегда лучше отвечать поцелуем, хотя иногда это не так-то просто, – сказала ей мать с видом человека, знающего разницу между наставлением и его осуществлением.

Несмотря на различные вполне естественные искушения, побуждавшие её возмутиться или отомстить, весь следующий день Эми придерживалась своего решения, стремясь победить своего врага добротой. Она неплохо начала, благодаря одному молчаливому напоминанию, которое явилось неожиданно, но как нельзя кстати. В то утро, пока маленькие девочки наполняли корзины в передней, Эми, приводя в порядок стол, взяла в руки любимое из своих творений – маленькую книжечку, старинную обложку которой её отец обнаружил среди своих сокровищ и чьи веленевые листы[83] она расписала красивыми миниатюрами к разным текстам. Когда Эми с простительной гордостью переворачивала страницы, изобилующие изящными рисунками, её взгляд упал на стих, заставивший её остановиться и задуматься. Обрамлённые яркими алыми, синими и золотыми завитушками с маленькими духами доброй воли, помогающими друг другу взбираться и спускаться сквозь тернии и цветы, слова гласили: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя».

«Я должна любить, но я этого не делаю», – подумала Эми, переводя взгляд с красочной страницы на недовольное лицо Мэй, видневшееся за большими вазами, которые не могли скрыть пустот, оставшихся вместо её прелестных работ. Эми с минуту постояла с книгой в руке, переворачивая страницы и читая на каждой из них какой-нибудь ласковый упрёк за все проявления недовольства и жестокости. Каждый день мы слышим много мудрых и искренних наставлений от невольных проповедников: на улице, в школе, на работе или дома. Даже стол на ярмарке может стать церковной кафедрой, если на нём появляются добрые и полезные слова, которые всегда оказываются уместными. Здесь и сейчас в этом тексте Эми увидела наставление собственной совести и сделала то, на что многие из нас не всегда бывают способны, – приняв эту проповедь близко к сердцу, она сразу же последовала ей. Группа девушек стояла у столика Мэй, восхищаясь красивыми вещицами и обсуждая смену мест продавщиц. Они понизили голоса, но Эми поняла, что говорят о ней, узнав обо всём лишь с одной стороны и вынося соответствующие суждения. Это было неприятно, но её духовное начало одержало верх, и вскоре представился шанс это доказать. Она услышала, как Мэй печально сказала:

– Всё очень плохо, потому что делать другие вещи времени нет, и я не хочу заполнять пустые места чем попало. До этого стол был полностью оформлен. Теперь он никуда не годится.

– Мне кажется, она положила бы свои вещицы обратно, если бы ты её об этом попросила, – предположил кто-то из девушек.

– Как я могу это сделать после такого скандала? – начала Мэй, но не закончила, поскольку с другого конца зала донёсся приятный голос Эми, которая любезно сказала:

– Пожалуйста, можешь взять мои экспонаты, не спрашивая разрешения, если они тебе нужны. Я как раз подумала о том, чтобы предложить вернуть их обратно, потому что твоему столу они подходят больше, чем моему. Вот они, пожалуйста, возьми мои поделки и прости меня за то, что я поторопилась и унесла их прошлым вечером.

Сказав это, Эми вернула свои работы, кивнув и улыбнувшись, и поспешила удалиться, чувствуя, что совершить дружеский поступок проще, чем задержаться и выслушать слова благодарности за сделанное.

– Что ж, я считаю, это мило с её стороны, не так ли? – воскликнула одна девушка. Ответ Мэй трудно было разобрать, а другая юная леди, вероятно, после приготовления лимонада приобретшая кислый вид, заметила с неприятной усмешкой:

– Очень мило, ведь она знала, что за своим столом ей свои вещицы не продать.

Что ж, это действительно было нелегко. Когда мы приносим свои небольшие жертвы, нам хочется, чтобы их по крайней мере оценили, и на мгновение Эми пожалела о своём порыве, чувствуя, что сама по себе добродетель не всегда является наградой. Но вскоре она обнаружила, что так и есть, ведь ее настроение начало улучшаться, столик расцвёл в её умелых руках, девочки были очень добры к ней, и её небольшой подвиг, казалось, удивительным образом разрядил обстановку.

Это был очень долгий и тяжёлый день для Эми, ведь она часто сидела за своим столом в полном одиночестве, так как маленькие девочки очень скоро её покинули. Мало кому хотелось покупать цветы летом, и букеты Эми начали увядать задолго до наступления вечера.

Художественный стол был самым привлекательным в зале. Весь день вокруг него толпились люди, и помощники постоянно носились туда-сюда с важными лицами, держа в руках позвякивающие монетами коробки.

Эми часто с тоской смотрела в ту сторону зала, мечтая оказаться там, где она чувствовала бы себя комфортно и была бы счастлива, а не в этом углу, где ей нечего было делать. Кому-то из нас такое испытание может показаться не таким уж тяжёлым, но для хорошенькой, жизнерадостной молодой девушки оно было не только скучным, но и крайне изматывающим, а мысли о Лори и его друзьях превращали всё это в настоящую пытку.

Она вернулась домой только ближе к ночи, такая бледная и молчаливая, что все домашние поняли: день был тяжёлым, хотя она не жаловалась и даже не рассказала о своём поступке.

Мама налила ей чашку крепкого чая. Бет помогла ей одеться и сделала очаровательный веночек для волос, а Джо удивила всю семью, нарядившись с необычной аккуратностью и мрачно намекнув, что ситуация со столиками вот-вот поменяется.

– Обойдись без грубости, прошу тебя. Я не хочу никаких скандалов, так что оставь всё как есть и веди себя прилично, – умоляла Эми, уходя с утра пораньше, надеясь пополнить запасы цветов, чтобы освежить свой бедный маленький столик.

– Я просто намерена перебороть себя и стать очаровательно милой со всеми знакомыми, удерживая их в твоём углу как можно дольше. Тедди и его ребята нам помогут, и мы ещё повеселимся от души, – ответила Джо, перегибаясь через калитку, высматривая Лори. Вскоре в сумерках раздался знакомый шум шагов, и она выбежала ему навстречу.

– Это ведь мой мальчик?

– Конечно, а это моя девочка! – И Лори подал ей руку с видом человека, которому не о чем больше и мечтать.

– О, Тедди, у нас тут такое! – И Джо с сестринским рвением рассказала об обидах, нанесённых Эми.

– Скоро сюда прибудет ватага наших парней, и я буду не я, если не заставлю их купить все её цветы до единого, а потом разбить лагерь вокруг её столика, – сказал Лори, горячо поддерживая Джо.

– Эми говорит, цветы никуда не годятся, а свежие могут не успеть привезти вовремя. Не хочется быть предвзятой или подозрительной, но я не удивлюсь, если они вообще не прибудут. Когда люди совершают одну подлость, они, скорее всего, способны и на другую, – заметила Джо с отвращением.

– Разве Хейз не предоставил вам лучшие цветы из нашей оранжереи? Я велел ему это сделать.

– Я этого не знала, он, наверное, забыл, и, поскольку твоему дедушке нездоровилось, мне не хотелось беспокоить его, хотя я собиралась попросить немного цветов.

– Ну же, Джо, как ты могла подумать, что на это нужно разрешение? Цветы такие же твои, как и мои. Разве мы не всегда всё делим пополам? – начал Лори тем тоном, от которого Джо всегда становилась колючей.

– Боже правый, надеюсь, что нет! Половина некоторых твоих вещей мне бы совсем не подошла. Но здесь не место для заигрываний. Я должна помочь Эми, так что ступай и приведи себя в порядок, а если ты будешь так добр, что попросишь Хейза отнести несколько красивых цветов в павильон, я буду вечно тебя благодарить.

– А ты не могла бы отблагодарить меня прямо сейчас? – спросил Лори с таким многозначительным видом, что Джо с негостеприимной поспешностью захлопнула калитку у него перед носом и крикнула сквозь забор:

– Уходи, Тедди, я занята.

Благодаря заговорщикам в тот вечер ситуация поменялась, потому что Хейз прислал красивую корзину с огромным, идеально составленным букетом цветов, который стал главным украшением стола Эми. Затем в полном составе явилась семья Марч, и Джо из кожи вон лезла, чтобы люди не только подходили к цветочному столу, но и задерживались там, смеясь над её шутками, восхищаясь вкусом Эми и, как видно, очень хорошо проводя время. Лори и его друзья галантно бросились на помощь, скупили все букеты, расположились лагерем вокруг стола и сделали этот угол самым оживлённым местом в зале. На сей раз Эми чувствовала себя как рыба в воде и по меньшей мере из чувства благодарности была со всеми настолько вежлива и любезна, насколько это было возможно, и в конце концов пришла к выводу, что добродетель всё-таки сама по себе награда.

Джо держалась с исключительной пристойностью и, в то время как почётный караул окружил Эми, ходила по залу, собирая различные отрывки сплетен, пролившие свет на тему внезапной перемены места расположения Честеров. Она упрекнула себя за ту роль, которую сыграла в возникшей неприязни к Эми, и решила как можно скорее оправдать сестру. Она также узнала, как Эми поступила со своими экспонатами утром, и сочла её образцом великодушия. Проходя мимо художественного стола, она оглядела его в поисках вещиц сестры, но их и след простыл.

«Спрятали с глаз долой, я полагаю», – подумала Джо, которая могла простить, если обижали её саму, но горячо возмущалась, когда оскорбляли её семью.

– Добрый вечер, мисс Джо. Как поживает Эми? – спросила Мэй примирительным тоном, желая показать, что она тоже может быть великодушной.

– Она продала всё, что только можно было продать, и теперь весело проводит время. Столик с цветами всегда привлекателен, знаете ли, «особенно для джентльменов».

Джо не смогла удержаться от этой лёгкой пощёчины, но Мэй приняла её так кротко, что та через минуту пожалела о сказанном и принялась нахваливать большие вазы, которые всё ещё никто не купил.

– А остались ли ещё миниатюры Эми? Мне захотелось купить что-нибудь для отца, – сказала Джо, стремясь узнать судьбу работ своей сестры.

– Все поделки Эми давно проданы. Я позаботилась о том, чтобы нужные люди заметили её вещицы, и те заработали для нас неплохую сумму, – ответила Мэй, которая в тот день, как и Эми, преодолела множество небольших искушений.

Очень довольная, Джо бросилась обратно к цветочному столу, чтобы поделиться хорошей новостью, и Эми была одновременно тронута и удивлена сообщением о словах и поведении Мэй.

– А теперь, джентльмены, я хочу, чтобы вы пошли и исполнили свой долг у других столов так же великодушно, как и у моего, особенно у художественного, – сказала она, отсылая в зал «команду Тедди», как девушки называли его друзей по колледжу.

– «Повышай цену, Честер, повышай!» – таков девиз того стола, но вы всё равно выполняйте свой долг, как настоящие мужчины, тогда вы обретёте достойные ваших денег произведения искусства, во всех смыслах этого слова, – сказала неугомонная Джо, в то время как преданная сёстрам фаланга приготовилась идти в бой.

– «Я просьбу выполню, но знай, что март прекраснее, чем май»[84], – сказал малыш Паркер, который изо всех сил пытался быть одновременно остроумным и ласковым и чей пыл Лори быстро охладил, ответив:

– Весьма недурно, сынок, для такого маленького мальчика! – И проводил его в зал, отечески погладив по голове.

– Купи у неё вазы, – прошептала Эми Лори, в последний раз отплачивая добром за зло своего врага.

К великому удовольствию Мэй, мистер Лоуренс не только купил её вазы, но и стал прохаживаться по залу, держа их под мышками. Другие джентльмены с той же опрометчивостью переплачивали за всевозможные хрупкие безделушки, а потом беспомощно бродили, обременённые восковыми цветами, расписными веерами, украшенными орнаментом папками для бумаг и другими весьма полезными и необходимыми покупками.

На ярмарке была тётя Кэррол, которая узнала обо всём, что произошло, выглядела довольной и что-то сказала в уголке миссис Марч, из-за чего последняя просияла от удовольствия и посмотрела на Эми с гордостью, смешанной с трепетом, хотя и не выдавала причину этой гордости следующие несколько дней.

Было объявлено, что ярмарка прошла успешно, и Мэй пожелала Эми спокойной ночи без обычных словоизлияний, нежно поцеловав её со взглядом, который будто говорил: «Прости и забудь». Это удовлетворило Эми, и когда она вернулась домой, то обнаружила вазы, выставленные напоказ на каминной полке гостиной, с большим букетом в каждой. «Награда за заслуги – великодушной Марч», как торжественно объявил Лори.

– В тебе гораздо больше принципиальности, великодушия и благородства, чем я могла предположить, Эми. Ты вела себя восхитительно, и я уважаю тебя за это всем сердцем, – тепло сказала Джо, когда той ночью перед сном они расчёсывали волосы.

– Да, мы все уважаем её и любим за то, что она может прощать с такой готовностью. Должно быть, это было ужасно тяжело, после столь долгих трудов и учитывая то, что ты всем сердцем хотела продать свои красивые вещицы сама. Я не думаю, что смогла бы поступить так же любезно, как ты, – добавила Бет со своей подушки.

– Ну, девочки, не нужно так хвалить меня. Я просто поступила так, как хотела, чтобы поступили со мной. Вы смеётесь надо мной, когда я говорю, что хочу быть леди, но я имею в виду истинную благородную женщину по уму и поведению, и я стремлюсь к этому, как только могу. Мне трудно точно это объяснить, но я хочу быть выше мелких подлостей, глупостей и недостатков, которые портят так много женщин. Сейчас я далека от идеала, но я стараюсь изо всех сил и надеюсь со временем стать такой, как наша мама.

Эми говорила искренне, и Джо сказала, сердечно её обняв:

– Теперь я понимаю, что ты имеешь в виду, и я никогда больше не буду смеяться над тобой. Ты приближаешься к своей цели быстрее, чем думаешь, и я буду брать у тебя уроки истинной вежливости, потому что ты уже научилась ей, я в этом убеждена. Старайся, дорогая, когда-нибудь ты будешь вознаграждена, и никто не будет радоваться за тебя так, как я.

Неделю спустя Эми действительно получила свою награду, но бедняжке Джо было тяжело разделить её радость. Пришло письмо от тёти Кэррол, и когда миссис Марч его прочитала, её лицо так озарилось, что Джо и Бет, которые были рядом с ней, спросили, что это за радостные вести.

– Тётя Кэррол в следующем месяце уезжает за границу и хочет…

– Чтобы я поехала с ней! – перебила её Джо, вскакивая с кресла в безудержном восторге.

– Нет, дорогая, не ты. А Эми.

– О, мама! Она слишком молода, сначала моя очередь. Я так давно этого хотела. Это принесло бы мне столько пользы и было бы так великолепно. Поехать должна я!

– Боюсь, это невозможно, Джо. Тётя однозначно пишет об Эми, и не нам ей диктовать, что делать, если она предлагает такое одолжение.

– Так всегда. Всё самое интересное – Эми, вся работа – мне. Это несправедливо, о, это несправедливо! – с чувством воскликнула Джо.

– Боюсь, отчасти это твоя вина, дорогая. Когда тётя говорила со мной на днях, она сожалела о твоих грубых манерах и слишком независимом нраве, и вот она пишет, как будто цитируя что-то, что ты говорила: «Сначала я планировала взять с собой Джо, но так как «услуги её тяготят» и она «ненавидит французский», я думаю, что не рискну её пригласить. Эми более покладиста, станет хорошей компаньонкой для Фло и с благодарностью извлечёт всю ту пользу, которую может принести ей эта поездка».

– О, мой язык, мой отвратительный язык! Почему я не могу научиться держать его за зубами? – простонала Джо, вспоминая слова, сгубившие её надежды.

Услышав объяснение процитированных фраз, миссис Марч с грустью сказала:

– Я бы хотела, чтобы ты поехала, но на этот раз надежды на это нет, так что постарайся перенести это с радостью и не омрачай удовольствие Эми упрёками или сожалениями.

– Я постараюсь, – сказала Джо, часто моргая, опустившись на колени, чтобы поднять опрокинутую на радостях корзину. – Я возьму пример с неё и постараюсь не только казаться довольной, но и быть такой и не завидовать ни минуте её счастья. Но это будет нелегко, потому что это ужасное разочарование. – И несколько очень горьких слезинок из глаз Джо скатились на маленькую пухлую подушечку для булавок в её руках.

– Джо, дорогая, я очень эгоистична, но я не смогу обойтись без тебя, и я рада, что ты пока не уезжаешь, – прошептала Бет, обнимая сестру, корзинку и всё остальное так крепко и с таким любящим лицом, что Джо почувствовала себя утешенной, несмотря на острое сожаление, из-за которого ей захотелось надрать себе уши и кинуться смиренно умолять тётю Кэррол обременить её этим одолжением и убедиться, с какой благодарностью она будет нести это бремя.

К тому времени как вошла Эми, Джо смогла принять участие в семейном ликовании, возможно, не так сердечно, как обычно, но без сожалений по поводу успеха Эми. Сама же юная леди восприняла это известие как великую радость, ходила в некотором торжественном восторге и в тот же вечер начала отбирать свои краски и упаковывать карандаши, оставляя такие мелочи, как одежда, деньги и паспорт, тем членам семьи, кто менее, чем она, был поглощён творческими мечтами.

– Для меня это не просто увеселительная поездка, девочки, – сказала она с чувством, соскребая старую краску со своей лучшей палитры, – это определит моё будущее, потому что, если у меня есть какой-то талант, в Риме он проявится, и я сделаю что-нибудь, чтобы это доказать.

– А что, если его нет? – спросила Джо, не отрывая покрасневших глаз от шитья новых воротничков, которые должны были быть переданы Эми.

– Тогда я вернусь домой и буду преподавать рисование, чтобы зарабатывать себе на жизнь, – ответила соискательница славы с философской невозмутимостью. Но, представив такую перспективу, она скорчила гримасу отвращения и принялась скрести ножом свою палитру с таким видом, будто она готова пойти на все решительные действия, прежде чем отказаться от своих надежд.

– Нет, ты этого не сделаешь. Ты ненавидишь тяжёлую работу и выйдешь замуж за какого-нибудь богатого мужчину, вернёшься домой и будешь наслаждаться роскошью всю оставшуюся жизнь, – сказала Джо.

– Твои предсказания иногда сбываются, но я не уверена, что это случится. Конечно, я бы хотела этого, потому что, если я сама не смогу стать художницей, я хотела бы иметь возможность помогать тем, у кого это получится, – сказала Эми, улыбаясь, как будто амплуа леди Баунтифул[85] подошло бы ей больше, чем роль бедной учительницы рисования.

– Хм! – сказала Джо со вздохом. – Если ты этого хочешь, ты это получишь, потому что твои желания всегда исполняются, а мои – никогда.

– А ты бы хотела поехать? – спросила Эми, задумчиво похлопывая себя по носу ножом.

– Конечно!

– Хорошо, через год или два я пришлю тебе приглашение, и мы жадно набросимся на Форум в поисках реликвий и осуществим все планы, которые строили столько раз.

– Благодарю. Я напомню тебе об этом обещании, когда наступит этот счастливый день, если он когда-нибудь наступит, – ответила Джо, принимая неопределённое, но великолепное предложение Эми со всей возможной благодарностью.

На сборы было не так много времени, и пока Эми не уехала, в доме царил переполох. Джо держалась очень хорошо до последнего взмаха исчезающей вдали голубой ленты, после чего она удалилась в своё убежище на чердаке и плакала до тех пор, пока не обессилела. Эми тоже стойко держалась до самого отплытия парохода. Затем, как раз в тот момент, когда собирались убрать трап, ей внезапно открылось, что скоро целый океан будет разделять её и тех, кто любил её больше всего на свете, и она крепко обняла Лори, последнего из провожавших, и сказала, всхлипнув:

– О, позаботься о них ради меня, и если что-нибудь случится…

– Я позабочусь, дорогая, позабочусь, и если что-нибудь произойдёт, я приеду и утешу тебя, – прошептал Лори, не смея и помыслить о том, что ему придётся сдержать своё слово.

Итак, Эми отбыла, чтобы обрести Старый Свет, который всегда нов и прекрасен для юных глаз, в то время как её отец и друг наблюдали за ней с берега, горячо надеясь, что ничего, кроме счастливой судьбы, не постигнет простодушную девушку, махавшую им рукой, пока они ничего уже не могли разглядеть, кроме ослепительного блеска летнего солнца на морских волнах.

Глава 8

Наш иностранный корреспондент

Лондон

Мои дорогие,

А вот и я, сижу сейчас в номере отеля «Бат» у окна, выходящего на площадь Пикадилли. Это не самая фешенебельная гостиница, но дядя останавливался здесь много лет назад и ни за что не хочет ехать ни в какую другую. Однако мы не собираемся задерживаться здесь надолго, так что это не имеет большого значения. О, я просто не могу выразить, как мне всё здесь нравится! Я никогда не смогу этого сделать, поэтому я лучше буду присылать вам отрывки из своего блокнота, ведь с самого начала путешествия я ничего не писала, кроме эскизов и этих небрежных каракулей.

Я черкнула вам строчку из Галифакса, когда мне было совсем плохо, но после этого я прекрасно себя чувствовала, меня редко укачивало, я целыми днями гуляла по палубе в окружении множества приятных людей, которые меня развлекали. Все были очень добры ко мне, особенно офицеры. Не смейся, Джо, джентльмены действительно очень нужны на борту корабля, они могут поддержать или поухаживать, и, поскольку им больше нечем заняться, вполне гуманно сделать их полезными, иначе, боюсь, они могут докуриться до смерти.

Тётушку и Фло всю дорогу укачивало, и им хотелось, чтобы их оставили в покое, поэтому, когда я сделала для них всё возможное, я пошла веселиться. Какие это были прогулки по палубе, какие закаты, какой великолепный воздух и волны! Это было почти так же захватывающе, как быстрая езда верхом на лошади, когда мы так величественно мчались вперёд. Я бы хотела, чтобы ко мне присоединилась Бет, для неё это было бы так полезно. Что касается Джо, она бы забралась на кливер грот-марса, или как там называется эта высокая штука, подружилась бы с механиками, а если бы она покричала в капитанский рупор, это привело бы её в полный восторг!

Всё это было просто божественно, но меня охватила радость при виде побережья Ирландии, и оно показалось мне очень красивым, таким зелёным и залитым солнечным светом, с прелестными домиками тут и там, руинами на некоторых холмах, загородными имениями знатных господ в долинах и оленями, пасущимися в парках. Было раннее утро, но я не пожалела, что встала ни свет ни заря, чтобы посмотреть на всё это, потому что в заливе было полно маленьких лодок, берег был таким живописным, а над головой розовело небо. Я никогда этого не забуду.

В Квинстауне нас покинул один из моих новых знакомых, мистер Леннокс, и когда я сказала что-то об озёрах Килларни, он вздохнул и пропел, глядя на меня:

О! Слышали ли вы о Кейт Киарни?

Чей дом стоит на берегу Килларни[86],

Её взгляд роковой

Уносит покой,

И беды несёт взгляд Кейт Киарни…

Такой вздор, не правда ли?

Мы остановились в Ливерпуле всего на несколько часов. Это грязное, шумное место, и я была рада покинуть его. Дядя сбегал в город и купил пару лайковых перчаток, какие-то уродливые массивные ботинки и зонтик, но первым делом он побрился, оставив только бакенбарды. После этого он всё тешил себя надеждой, что выглядит как истинный британец, но стоило ему решить впервые почистить свои новые ботинки, маленький чистильщик обуви понял, что их обладатель американец, и сказал с усмешкой: «Вот, пжалста, сэр. Я их начистил до блеска, по последней моде янки». Это очень рассмешило дядю. О, я должна рассказать вам, что выкинул этот смешной Леннокс! Он попросил своего друга, мистера Уорда, который плыл с нами дальше, заказать для меня букет, и первое, что я увидела в своём номере, были прекрасные цветы и открытка с надписью: «С наилучшими пожеланиями от Роберта Леннокса». Разве это не забавно, девочки? Я люблю путешествовать.

Я никогда не доберусь до Лондона, если не потороплюсь.

Поездка была похожа на галоп по длинной картинной галерее со множеством прекрасных пейзажей вокруг. Особый восторг у меня вызвали фермерские домики с соломенными крышами, плющом до самых карнизов, решётчатыми окнами и пышными женщинами с румяными детишками у дверей. Даже скот выглядел там более спокойным, чем наш, – коровы стояли по колено в клевере, а курочки удовлетворенно кудахтали, как будто они никогда не бывают такими нервными, как куры янки. Таких идеальных цветов я никогда не видела: трава такая зелёная, небо такое голубое, нивы такие жёлтые, лес такой тёмный, – я была в восторге всю дорогу, как и Фло. Мы то и дело метались от окна к окну, пытаясь всё разглядеть, пока неслись со скоростью шестьдесят миль в час. Тётя устала и уснула, а дядя читал свой путеводитель и ничему не удивлялся. Вот так мы и ехали. Эми, которая всё подскакивала: «О, это, должно быть, Кенилуорт, вон то серое пятно среди деревьев!» Фло, бросаясь к моему окну: «Как мило! Мы должны как-нибудь съездить туда, правда, папа?» А дядя, спокойно любуясь своими ботинками: «Нет, моя дорогая, если только ты не хочешь выпить пива, это же пивоварня».

Пауза – затем Фло восклицает: «Боже мой, там виселица, и человек на неё поднимается». – «Где, где?» – кричит Эми, уставившись на два высоких столба с перекладиной и несколькими свисающими с неё цепями. «Шахта», – замечает дядя, подмигивая. «А вон там чудесное стадо ягнят на привале», – говорит Эми. «Посмотрите, папа, разве они не прелестны?» – сентиментально добавила Фло. «Это гуси, юные леди», – отвечает дядя таким тоном, что мы замолкаем, пока Фло с наслаждением не принимается за «Любовные похождения капитана Кавендиша»[87], и пейзаж остаётся целиком в моём распоряжении.

Когда мы добрались до Лондона, конечно же, шёл дождь и ничего не было видно, кроме тумана и зонтиков. Мы отдохнули, распаковали вещи и немного прошлись по магазинам в перерывах между ливнями. Я уехала в такой спешке, что не успела собрать свой чемодан, поэтому тётя Мэри купила мне кое-какие новые вещи: белую шляпку с голубым пером, муслиновое платье в тон и самую красивую накидку, которую можно себе представить. Магазины на Риджент-стрит просто чудесные. Кажется, что всё такое дешёвое, красивые ленты всего по шесть пенсов за ярд. Я ими запаслась впрок, но перчатки куплю в Париже. Это звучит как-то элегантно и богато, не так ли?

Пока тёти и дяди не было дома, мы с Фло, забавы ради, заказали двухколёсный кеб и отправились кататься, хотя потом узнали, что юным леди не пристало ездить в таких колясках одним. Зато это было так весело! Потому что, когда кучер закрыл деревянные створки перед нами, он поехал так быстро, что Фло испугалась и велела мне остановить его. Но он был где-то снаружи и сзади, и я не могла до него докричаться. Он совсем не слышал, как я его звала, не видел, как я махала зонтиком перед собой, и так мы, совершенно беспомощные, с грохотом мчались на головокружительной скорости, вихрем заворачивая за углы. Наконец, в отчаянии, я заметила маленькую дверцу в крыше, и, когда я открыла её, появился покрасневший глаз, и голос, дыхнув запахом пива, сказал:

– Ну, что такое, мэм?

Я постаралась отдать распоряжение как можно спокойнее, и, хлопнув дверцей, со словами: «Да, да, мэм» – кучер пустил свою лошадь шагом, как будто на похоронах. Я снова ткнула в дверцу и попросила: «Чуть быстрее», и тут он понёсся, как и прежде, сломя голову, и мы смирились со своей судьбой.

Сегодня погода была ясная, и мы отправились в Гайд-парк, он находится неподалёку, ведь мы аристократичнее, чем кажемся. Герцог Девонширский наш сосед. Я часто вижу, как его лакеи бездельничают у задних ворот, и дом герцога Веллингтона совсем недалеко. А какие сцены я видела, дорогие мои! Они были не хуже, чем в журнале «Панч»: толстые величественные пожилые дамы, катающиеся в своих красных с жёлтым каретах, с великолепными лакеями в шёлковых чулках и бархатных ливреях на запятках и с напудренными кучерами спереди. Франтихи-гувернантки с такими румяными детьми, каких я никогда ещё не видела; красивые девушки, выглядящие полусонными; праздношатающиеся денди в странных английских шляпах и лавандовых лайковых перчатках; высокие солдаты в коротких красных куртках и беретах, сдвинутых набок, которые смотрелись так забавно, что мне захотелось их нарисовать.

«Роттен-Роу» на самом деле значит «Route de Roi», или «королевская дорога», сейчас это больше похоже на школу верховой езды, чем на что-нибудь ещё. Лошади великолепны, и мужчины, особенно грумы, хорошо держатся в седле, а женщины неуклюжи и подскакивают при езде, что расходится с нашими правилами. Мне очень хотелось показать им бешеный американский галоп, потому что они с важным видом трусили рысцой туда-сюда, в своих амазонках с укороченными подолами и в цилиндрах, похожие на фигурки женщин из игрушечного Ноева ковчега. Верхом ездят все – старики, полные дамы, маленькие дети – а молодые люди здесь много флиртуют, я видела, как пара обменивалась розовыми бутончиками, потому что их обычно носят в петлице, и я подумала, что это довольно милая идея.

В полдень – в Вестминстерское аббатство, но не ждите, что я смогу описать его, это не в моих силах, поэтому я скажу только, что это было грандиозно! Сегодня вечером в театре мы увидим Фехтера[88], что станет подходящим завершением этого самого счастливого дня в моей жизни.

Уже очень поздно, но я не смогу отправить это письмо завтра утром, не рассказав вам сначала, что произошло вчера вечером. Как вы думаете, кто пришёл, когда мы пили чай? Английские друзья Лори, Фред и Фрэнк Воэны! Я была так удивлена, ведь я не узнала бы их, если бы не визитные карточки. Они оба так выросли и носят бакенбарды, Фред красив в английском стиле, а Фрэнк почти выздоровел, теперь он только слегка прихрамывает и не пользуется костылями. Они узнали от Лори, где мы собирались остановиться, и пришли пригласить нас к себе домой, но дядя не хотел переезжать, так что мы сами потом нанесём им ответный визит и увидимся с ними, когда сможем. Они пошли с нами в театр, и мы действительно хорошо провели время, потому что Фрэнк уделял всё своё внимание Фло, а мы с Фредом обсуждали прошлые, настоящие и будущие развлечения, как будто знали друг друга всю жизнь. Скажи Бет, что Фрэнк спрашивал о ней и был огорчён, узнав о её слабом здоровье. Фред рассмеялся, когда я заговорила о Джо, и послал свой «почтительный поклон большой шляпе». Никто из них не забыл ни лагерь Лоуренса, ни то, как мы там веселились. Кажется, это было сто лет назад, правда?

Тётя стучит в стену в третий раз, так что я вынуждена остановиться. На самом деле я чувствую себя прекрасной лондонской леди, которая ведёт разгульный образ жизни; я пишу здесь до позднего вечера в своей комнате, где полно красивых вещей, и в моей голове мешанина из парков, театров, новых платьев и любезных кавалеров, которые говорят: «Ах!» – и крутят свои светлые усы с истинно английским благородством. Я жажду увидеть вас всех, и, несмотря на мою глупость, я, как всегда, люблю вас…

Эми.

Париж

Дорогие девочки,

В своём последнем письме я рассказывала вам о нашем визите в Лондон, о том, какими добрыми были Воэны и какие славные вечеринки они для нас устраивали. Больше всего мне понравились поездки в Хэмптон-Корт и Кенсингтонский музей, потому что в Хэмптоне я увидела эскизы Рафаэля, а в музее – залы, полные картин Тёрнера, Лоуренса, Рейнольдса, Хогарта и других великих художников. День в Ричмонд-парке был очаровательным: мы устроили настоящий английский пикник, и вокруг меня было больше великолепных дубов и групп оленей, чем я могла запечатлеть, также я слышала пение соловья и видела, как жаворонки взлетают в небо. Благодаря Фреду и Фрэнку мы изъездили Лондон вдоль и поперёк, и нам было жаль уезжать, потому что, как мне кажется, хотя англичане не спешат принимать вас у себя, но если они однажды решат это сделать, их нельзя превзойти в гостеприимстве. Воэны надеются встретиться с нами в Риме следующей зимой, и я буду ужасно разочарована, если они этого не сделают, потому что мы с Грейс очень подружились, а ребята очень милые, особенно Фред.

Ну вот, не успели мы здесь устроиться, как Фред заявился снова, сказав, что приехал на каникулы и собирается отправиться в Швейцарию. Сначала тётя приняла это сдержанно, но он отнёсся к этому так спокойно, что она не смогла ничего сказать. И теперь у нас всё прекрасно, и мы очень рады, что он приехал, потому что он говорит по-французски как на родном языке, и я не знаю, что бы мы без него делали. Дядя едва ли знает больше десяти французских слов и настойчиво говорит по-английски очень громко, как будто от этого люди лучше его поймут. У тёти старомодное произношение, а мы с Фло, хотя и льстили себя надеждой, что знали много слов, обнаружили, что это не так, и очень благодарны Фреду за то, что он, по словам дяди, может «парле-ву-кать».

Как восхитительно мы проводим здесь время! Осмотр достопримечательностей с утра до вечера, недолгие перерывы на приятные обеды в весёлых кафе и всевозможные забавные приключения. Дождливые дни я провожу в Лувре, наслаждаясь картинами. Джо бы капризно отвернулась от некоторых из лучших произведений, потому что у неё не лежит душа к искусству, в отличие от меня, и я спешу скорее развить свой глаз и вкус. Ей больше бы понравились старинные вещи великих людей, ведь я видела треуголку и серое пальто Наполеона, его колыбельку и старую зубную щётку, а также маленькую туфельку Марии-Антуанетты, кольцо Святого Дионисия, меч Карла Великого и много других интересных предметов. Я буду рассказывать об этом часами, когда приеду домой, но сейчас у меня нет времени писать.

Пале-Рояль – это райское место, там столько драгоценностей и милых вещей, и я просто схожу с ума из-за того, что не могу их себе позволить. Фред хотел купить мне кое-что, но я, конечно, не позволила ему это сделать. Затем Булонский лес и Елисейские Поля – trés magnifique[89]. Я несколько раз видела императорскую семью, император некрасивый, суровый мужчина, императрица – бледная и миловидная, но одета, как мне показалось, безвкусно – фиолетовое платье, зелёная шляпа и жёлтые перчатки. Маленький Нап[90] – красивый мальчик, который всё время болтал со своим наставником и посылал людям воздушные поцелуи, проезжая в своём четырёхколёсном ландо с грумами в красных атласных куртках и с конной охраной спереди и сзади.

Мы часто гуляем в садах Тюильри, так как они прекрасны, хотя я предпочитаю им старинный Люксембургский сад. Пер-Лашез очень любопытное кладбище, многие склепы похожи на небольшие комнатки, и, заглядывая внутрь, можно увидеть стол со скульптурами или портретами умерших и стульями, на которых могут посидеть скорбящие, приходя оплакивать усопших. Это так по-французски.

Наши комнаты находятся на улице Риволи, и, сидя на балконе, мы можем обозревать эту длинную, прекрасную улицу во всех направлениях. Там так приятно находиться, что мы проводим на балконе вечера за разговорами, когда слишком устаём от дневных занятий, чтобы выходить из дома. Фред очень интересный и в целом самый приятный молодой человек, которого я когда-либо знала, – за исключением Лори, чьи манеры более очаровательны. Я бы предпочла, чтобы у Фреда были тёмные волосы, потому что мне не нравятся светловолосые мужчины, однако Воэны очень богаты и происходят из знатного рода, поэтому я не буду придираться к их светлым волосам, так как мои собственные волосы ещё светлее.

На следующей неделе мы отправляемся в Германию и Швейцарию, и так как мы будем ехать быстро, я смогу посылать вам только весточки, написанные второпях. Я веду свой дневник и стараюсь «правильно запоминать и чётко описывать всё, что вижу и чем восхищаюсь», как советовал мне отец. Для меня это хорошая тренировка, и, увидев мои наброски, вы получите лучшее представление о моей поездке, чем читая эти каракули.

Adieu[91], нежно вас обнимаю, Votre Amie[92].

Гейдельберг

Моя дорогая мама,

Пока у меня есть свободный час перед отъездом в Берн, я постараюсь рассказать вам, что произошло, потому что случилось нечто очень важное, о чём вы сейчас узнаете.

Речная прогулка вверх по Рейну была превосходной, и я просто сидела и изо всех сил наслаждалась ею. Возьмите старые отцовские путеводители и прочтите в них об этом сами. У меня не хватает красивых слов, чтобы описать всё. Мы прекрасно провели время в Кобленце, так как несколько студентов из Бонна, с которыми Фред познакомился на корабле, пропели нам серенаду. Светила луна, и приблизительно в час ночи нас с Фло разбудили звуки самой восхитительной музыки под нашими окнами. Мы вскочили и спрятались за шторами, но, подглядывая украдкой, увидели, что это Фред со студентами распевают там внизу. Я никогда не видела ничего романтичнее – река, понтонный мост, огромная крепость напротив, повсюду лунный свет и звучит музыка, способная растопить даже каменное сердце.

Когда они закончили петь, мы бросили им несколько цветов и увидели, как они борются за них, потом они поцеловали руки невидимым дамам и, смеясь, ушли, наверное, курить и пить пиво. На следующее утро Фред показал мне смятый цветочек в кармане жилета и при этом выглядел очень сентиментальным. Я посмеялась над ним, сказав, что этот цветок бросила не я, а Фло, что, казалось, вызвало у него отвращение, потому что он швырнул его в окно и снова стал благоразумным юношей. Я боюсь, что у меня, по всей видимости, будут проблемы с этим мальчиком.

В купальнях в Нассау было очень весело, как и в Баден-Бадене, где Фред проиграл немного денег, и я отругала его за это. Ему нужен кто-то, кто мог бы присматривать за ним, когда Фрэнка нет рядом. Кейт как-то заметила, что надеется на его скорую женитьбу, и я вполне с ней согласна: для него это было бы вполне разумно. Франкфурт восхитителен. Я видела дом Гёте, памятник Шиллеру и знаменитую Ариадну Даннекера[93]. Она очень милая, но понравилась бы мне больше, если бы я получше знала сюжет мифа о ней. Мне не хотелось спрашивать, так как все знали или делали вид, что знают эту легенду. Я бы хотела, чтобы Джо рассказала мне всё об этом. Мне следовало бы больше читать, так как я признаю, что ничего не знаю, и меня это огорчает. Теперь начинается серьёзная часть, потому что это произошло здесь и Фред только что ушёл. Он был так добр и весел, что мы все очень к нему привязались. Я никогда не задумывалась о чём-то, кроме дружбы в путешествии, до вечера серенады. С тех пор я начала чувствовать, что прогулки при луне, разговоры на балконе и ежедневные приключения были для него чем-то большим, чем просто забавой. Я не кокетничала, мама, правда, но помнила, что ты мне говорила, и старалась изо всех сил. Я ничего не могу поделать с тем, что нравлюсь мужчинам. Я и не стараюсь им понравиться, и переживаю, если они мне безразличны, хотя Джо говорит, что у меня нет сердца. Ну вот, я знаю, что мама теперь покачает головой, а девочки скажут: «О, маленькая меркантильная негодяйка!» – но я приняла решение, и если Фред попросит меня выйти за него замуж, то я приму его предложение, хотя я и не влюблена в него по уши. Он мне нравится, и мы прекрасно ладим друг с другом. Он красив, молод, достаточно умён и очень богат – намного богаче Лоуренсов. Я не думаю, что его семья стала бы возражать, и я была бы очень счастлива, потому что они добрые, воспитанные, щедрые люди и я им нравлюсь. Фреду, как старшему из близнецов, я полагаю, достанется имение, и какое великолепное! Городской дом на фешенебельной улице, не такой эффектный, как особняки у нас в Америке, но куда более уютный и полный солидной роскоши, которой англичане придают большое значение. Мне это нравится, потому что эта роскошь неподдельна. Я видела столовое серебро, фамильные драгоценности, старых слуг и картины, на которых изображено загородное поместье с парком, большим домом, чудесными угодьями и прекрасными лошадьми. О, это всё, о чем я могла бы мечтать! И я предпочла бы это какому-нибудь титулу, за который так охотно хватаются девушки, а потом находят, что за ним ничего нет. Может, я и меркантильна, но я ненавижу бедность и не собираюсь терпеть её ни минуты дольше. Одна из нас должна удачно выйти замуж. Мэг этого не сделала, Джо не сделает, Бет пока не может, так что это сделаю я, и всё изменится к лучшему во всех смыслах. Я бы не вышла замуж за человека, которого ненавижу или презираю. Вы можете быть уверены в этом, и хотя Фред не является моим идеальным героем, он делает всё как надо, и со временем я полюблю его, если он будет ко мне хорошо относиться и позволит делать то, что я захочу. Так вот, я прокручивала этот вопрос в голове всю последнюю неделю, потому что невозможно не обращать внимания на то, что я нравлюсь Фреду. Он ничего не говорил, но это и так заметно по мелочам. Фред никогда не сопровождает Фло, он всегда рядом со мной в экипаже, за столом или на прогулке, наедине со мной он выглядит сентиментальным и хмурится, глядя на любого, кто осмеливается заговорить со мной. Вчера за ужином, когда австрийский офицер уставился на нас, а затем сказал что-то своему другу, барону щеголеватого вида, упомянув «ein wunderschönes Blondchen»[94], у Фреда вид был свирепый, как у льва, и он так яростно резал мясо, что оно чуть не слетело с его тарелки. Он не из холодных, чопорных англичан, но довольно вспыльчив, потому что в нём есть шотландская кровь, как можно догадаться по его красивым голубым глазам.

Итак, вчера вечером на закате мы отправились в замок, по крайней мере все мы, кроме Фреда, который должен был встретиться с нами там после того, как сходит на почту за письмами. Мы чудесно провели время, осматривая руины, подвалы, где находится бочка чудовищных размеров, и прекрасные сады, которые когда-то давно курфюрст разбил для своей жены-англичанки. Мне больше всего понравилась большая терраса, потому что вид оттуда был божественный, поэтому пока остальные ходили осматривать комнаты внутри, я сидела там, пытаясь нарисовать серую каменную голову льва на стене в обрамлении свисающих по бокам алых побегов жимолости. Я чувствовала себя так, словно стала героиней романа, сидя там, наблюдая, как по долине катит воды Неккар[95], слушая музыку австрийского струнного оркестра, доносящуюся снизу, и ожидая своего возлюбленного, как настоящая девушка из сборника рассказов. У меня было предчувствие, что что-то должно было произойти, и я была к этому готова.

Я не ощущала ни что краснею, ни что я дрожу, но была совершенно спокойна и лишь слегка взволнована.

Вскоре я услышала голос Фреда, а затем он торопливо вошёл через большую арку и нашёл меня. Он выглядел таким встревоженным, что я совсем забыла о себе и спросила его, в чём дело. Он сказал, что только что получил письмо, в котором его умоляли вернуться домой, потому что Фрэнк тяжело заболел. Поэтому он сразу же уезжает ночным поездом и успевает только попрощаться. Мне было очень жаль его, и я была разочарована из-за себя, но лишь одно мгновение, потому что, пожимая мне руку, он сказал, и сделал это так, что я не могла ошибиться: «Я скоро вернусь, вы не забудете меня, Эми?» Я ничего ему не обещала, но посмотрела на него так, что он остался доволен, и у него не было времени ни на что, кроме прощаний и просьбы передать сообщения, потом он уехал через час, и нам всем его не хватает. Я знаю, он хотел мне что-то сказать, но я думаю, судя по тому, на что он однажды намекнул, он обещал своему отцу не делать ничего подобного ещё некоторое время, потому что он опрометчивый юноша, а старый джентльмен боится невестки-иностранки. Мы скоро встретимся с ним в Риме, и тогда, если я не передумаю, я скажу: «Да, согласна», если он спросит: «Вы согласны?»

Конечно, всё это очень личное, но я хотела бы, чтобы вы знали, что происходит. Не беспокойтесь обо мне, помните, что я ваша «благоразумная Эми», и будьте уверены, что я никогда не поступлю опрометчиво. Присылайте мне столько советов, сколько захотите. Я воспользуюсь ими, если получится. Жаль, что я не могу увидеться с вами, мамочка, чтобы хорошенько всё обсудить. Любите меня и доверяйте мне.

Всегда ваша Эми.

Глава 9

Перипетии любви

– Джо, меня беспокоит Бет.

– Ну, мама, она кажется необычайно здоровой с тех пор, как появились малыши.

– Сейчас меня беспокоит не её здоровье, а её настроение. Я уверена, у неё что-то на уме, и я хочу, чтобы ты выяснила, что именно.

– Почему вы так думаете, мама?

– Она часто сидит в одиночестве и больше не разговаривает с отцом так много, как раньше. На днях я застала её плачущей над малышами. Когда она поёт, её песни всегда грустные, и время от времени я вижу на её лице выражение, значения которого не понимаю. Это не похоже на Бет, и это меня тревожит.

– Вы спрашивали её об этом?

– Я пыталась несколько раз, но она либо отвечала уклончиво, либо выглядела такой расстроенной, что я прекращала расспросы. Я никогда не заставляю своих дочерей откровенничать, и мне редко приходится долго ждать, пока они мне сами откроются.

Миссис Марч бросила взгляд на Джо, говоря это, но лицо дочери, казалось, совершенно не выражало никакой тайной тревоги, кроме беспокойства за Бет, и Джо продолжила задумчиво шить, а через минуту сказала:

– Я думаю, она взрослеет и поэтому начинает предаваться мечтам, и у неё появляются надежды, страхи и тревоги, но она не знает почему или не в состоянии объяснить причину. Мама, Бет восемнадцать, но мы этого не осознаём и относимся к ней как к ребёнку, забывая, что она уже женщина.

– Да, так и есть. Дорогая, вы так быстро взрослеете, – ответила мать со вздохом и улыбкой.

– Ничего не поделаешь, мама, так что вы должны смириться со всевозможными тревогами и позволить своим пташкам вылететь из гнезда, одна за другой. Я обещаю никогда не улетать слишком далеко, если вас это утешит.

– Это большое утешение, Джо. Я всегда чувствую себя сильнее, когда ты рядом, теперь, когда Мэг покинула наш дом. Бет слишком слаба, а Эми слишком молода, чтобы на неё можно было положиться, а когда нужно поработать, ты всегда готова помочь.

– Ну, вы же знаете, я не возражаю против тяжёлого труда, и в семье всегда должен быть один неудачник. Эми великолепно справляется с тонкой работой, а я нет, но я чувствую себя в своей стихии, когда нужно поднять и выбить все ковры, или если половина семьи заболевает одновременно. Эми блистает за границей, но если что-то не так дома, я к вашим услугам.

– Тогда я передаю Бет в твои руки, потому что она откроет своё нежное маленькое сердечко скорее своей Джо, чем кому-то другому. Будь с ней помягче и не позволяй ей заподозрить, что за ней кто-то следит или обсуждает её. Если бы она снова стала здоровой и жизнерадостной, мне было бы больше нечего желать.

– Вы счастливая женщина! А у меня целая куча желаний.

– Дорогая моя, чего же ты хочешь?

– Сперва улажу проблемы Бетти, а потом расскажу вам о своих желаниях. Они не слишком меня занимают, так что пусть подождут. – И Джо снова принялась за шитьё, мудро кивнув, что успокоило сердце её матери, по крайней мере на данный момент.

Хотя внешне казалось, что Джо поглощена своими собственными делами, она успела понаблюдать за Бет и после многих противоречивых предположений наконец остановилась на одном, которое, как ей казалось, объясняло произошедшую в сестре перемену. Незначительный случай, по мнению Джо, дал ей ключ к разгадке тайны, а живое воображение и любящее сердце сделали всё остальное. Однажды в субботу днём, когда они с Бет остались вдвоём, Джо притворялась, что деловито пишет. В то же время, выводя свои каракули, она не сводила глаз со своей сестры, которая казалась необычно тихой. Работа Бет, сидящей у окна, часто падала ей на колени, и она понуро опускала голову на руку, не сводя при этом взгляда с унылого осеннего пейзажа. Внезапно кто-то прошёл внизу, насвистывая, как певчий дрозд, и чей-то голос крикнул:

– Всё в порядке! Зайду сегодня вечером.

Бет вздрогнула, подалась вперед, улыбнулась и кивнула, наблюдая за прохожим, пока его быстрые удаляющиеся шаги не затихли вдали, затем она тихо сказала, как будто про себя:

– Каким сильным, здоровым и счастливым выглядит этот милый мальчик.

– Хм! – сказала Джо, всё ещё пристально вглядываясь в лицо сестры, потому что её яркий румянец исчез так же быстро, как вспыхнул, улыбка пропала, и вскоре на подоконнике заблестела слезинка. Бет смахнула её, и на повёрнутом вполоборота к сестре лице читалась нежная скорбь, от которой глаза Джо тоже наполнились слезами. Боясь выдать себя, она выскользнула из комнаты, пробормотав, что ей нужно взять ещё бумаги.

– Господи, Бет влюбилась в Лори! – сказала она, садясь в своей комнате, побледневшая, в шоке от открытия, которое, как ей казалось, она только что сделала. – Подумать только. Что скажет мама? Интересно, а её… – Тут Джо осеклась и покраснела от внезапной мысли. – Если он не ответит взаимностью, это будет ужасно. Он должен её полюбить. Я его заставлю! – И она угрожающе покачала головой, посмотрев на портрет озорного мальчишки, смеющегося над ней со стены. – О боже, мы вовсю взрослеем. Мэг вот уже замужем и стала мамой, Эми процветает в Париже, а Бет влюблена. Я единственная, у кого хватает здравого смысла держаться подальше от этих неприятностей. – Джо на минуту задумалась, не сводя глаз с портрета, затем морщины на её лбу разгладились, и она сказала, решительно кивнув лицу напротив: – Нет, спасибо, сэр, вы очень обаятельны, но постоянства у вас не больше, чем у флюгера. Так что не нужно писать трогательных записочек и так вкрадчиво улыбаться, потому что ничего хорошего из этого не выйдет, и я этого не потерплю.

Затем она вздохнула и замерла в задумчивости, не покидавшей Джо, пока ранние сумерки не заставили её спуститься вниз, чтобы возобновить наблюдения, лишь подтвердившие её подозрения. Хотя Лори флиртовал с Эми и шутил с Джо, к Бет он всегда относился с особенной добротой и нежностью, но и все остальные вели себя так же. Поэтому никому и в голову не приходило, что он проявляет к Бет больше интереса, чем к другим. На самом деле, в последнее время в семье царило общее мнение, что «наш мальчик» всё больше привязывается к Джо, которая, однако, не желала слышать ни слова на эту тему и яростно возмущалась, если кто-нибудь осмеливался это предположить. Если бы они только знали о том, сколько различных проявлений знаков внимания было пресечено в зародыше, они бы с огромным удовлетворением сказали: «Мы же говорили». Но Джо ненавидела «заигрывания» и не допускала этого, всегда имея наготове шутку или улыбку при малейшем признаке надвигающейся опасности. Когда Лори только поступил в колледж, он влюблялся примерно раз в месяц, но эти маленькие вспышки страсти были настолько же краткими, насколько пылкими, не причиняли никакого вреда и очень веселили Джо, которая проявляла большой интерес к чередованиям надежды, отчаяния и смирения, которые были доверены ей во время их еженедельных бесед. Но пришло время, когда Лори перестал поклоняться многим святыням, загадочно намекал на одну всепоглощающую страсть и время от времени предавался байроническим приступам уныния. Затем он вообще стал уклоняться от этой деликатной темы, начал писать Джо записки философского содержания, стал прилежно учиться и объявил, что станет «зубрилой», намереваясь закончить обучение в блеске славы. Это устраивало юную леди больше, чем доверительные беседы в сумерках, нежные рукопожатия и красноречивые взгляды, потому что у Джо мозг развился раньше, чем сердце, и она предпочитала воображаемых героев реальным, так как когда она уставала от них, первых можно было запереть в жестяной жаровне до тех пор, пока они снова не понадобятся, а вторые были менее управляемыми.

Таков был вечер великого открытия, и тогда Джо наблюдала за Лори так пристально, как никогда раньше. Если бы ей не пришла в голову новая мысль, она бы не увидела ничего необычного в том, что Бет была слишком тихой, а Лори – очень внимательным к ней. Но когда она дала волю своей живой фантазии, та понесла её галопом на огромной скорости, и здравый смысл не пришёл ей на помощь, будучи несколько ослабленным длительным опытом написания романтических произведений. Бет, как обычно, лежала на диване, а Лори сидел в низком кресле рядом, развлекая её всевозможными сплетнями, потому что она ждала этих еженедельных «новостишек», и он никогда её не подводил. Но в тот вечер Джо показалось, что Бет с особым удовольствием задержала взгляд на живом смуглом лице напротив неё и что она с большим интересом слушала рассказ о каком-то волнительном крикетном матче, хотя фразы «поймать мяч на лету с отскока», «выбить игрока за поле» и «трёхочковый удар ногой» были понятны ей не больше, чем санскрит. Она также вообразила, всей душой желая это видеть, что заметила несколько усилившуюся мягкость в поведении Лори, что он время от времени понижал голос, смеялся меньше обычного, был слегка рассеян и накрывал ноги Бет пледом с усердием, которое и правда было почти любящим.

«Кто знает? Случались и более странные вещи, – размышляла Джо, беспокойно хлопоча в комнате. – Она воспитает из него настоящего ангела, а он сделает жизнь восхитительно лёгкой и приятной для нашей душечки, если только они будут любить друг друга. Не понимаю, как он может не влюбиться в неё, и я действительно считаю, что он сделал бы это, если бы некоторые из нас не стояли у него на пути».

Поскольку никто, кроме неё самой, не стоял у него на пути, Джо почувствовала, что ей следует как можно скорее самоустраниться. Но куда же ей деваться? И, сгорая от желания возлечь на алтарь сестринской преданности, она села подумать, как уладить этот вопрос.

Да, старый диван был настоящим патриархом среди диванов – длинный, широкий, с удобными подушками и низкий, немного потёртый, каким он и должен был быть, потому что девочки спали на нём и ползали по нему в младенчестве, детьми они «ловили рыбу», перекинув удочки через его спинку, скакали верхом на подлокотниках, устраивали под диваном зверинец и приклоняли усталые головы, видели сны и слушали любовные сплетни, сидя на нём, когда стали молодыми женщинами. Они все любили этот диван, потому что он был семейным прибежищем, и один из его углов всегда оставался любимым местом отдыха Джо. Среди множества подушек, украшавших почтенный диван, была одна, жёсткая, круглая, крытая волосяной бортовкой и отделанная бугристыми пуговицами с каждого конца. Эта отвратительная подушка была её исключительной собственностью, она использовалась в качестве оборонительного оружия, баррикады или строгой предупредительной меры против слишком долгого сна.

Лори хорошо знал ее, и у него были причины относиться к ней с глубоким отвращением, так как в прежние времена, когда разрешалось резвиться, его немилосердно колотили этой подушкой, а теперь она часто лишала его места на диване, которого он жаждал больше всего – в углу, рядом с Джо. Если «сарделька», как Лори называл эту подушку, стояла стоймя, это был знак, что он может подойти и присесть, но если она лежала плашмя поперёк дивана, горе тем мужчине, женщине или ребёнку, которые посмели бы её передвинуть! В тот вечер Джо забыла забаррикадировать свой угол и не пробыла на своём месте и пяти минут, как рядом с ней расположилась массивная фигура, и, положив обе руки на спинку дивана, вытянув перед собой обе длинных ноги, Лори воскликнул со вздохом удовлетворения:

– Вот это по мне – дёшево и сердито.

– Попрошу без просторечных выражений, – огрызнулась Джо, швыряя подушку. Но было слишком поздно, на диване для подушки не было места, и после того как она сползла на пол, сразу же исчезла самым таинственным образом.

– Ну же, Джо, не будь такой колючей. После того как парень всю неделю изнурял себя учёбой до состояния скелета, он заслуживает ласки и должен её получить.

– Бет тебя приласкает. Я занята.

– Нет, не нужно её беспокоить, тебе же раньше нравилось, если только ты вдруг не потеряла к этому вкус. Неужели потеряла? Ты возненавидела своего мальчика и хочешь швырять в него подушками?

Редко можно было услышать что-нибудь более льстивое, чем этот трогательный призыв, но Джо охладила пыл «своего мальчика», атаковав его суровым вопросом:

– Сколько букетов ты послал мисс Рэндал на этой неделе?

– Ни одного, честное слово. Она помолвлена. А что?

– Я рада, ведь это одна из твоих глупых причуд – посылать цветы и прочее девушкам, до которых тебе нет никакого дела, – укоризненно продолжила Джо.

– Разумные девушки, до которых мне очень даже много дела, не позволяют мне посылать им «цветы и прочее», так что же я могу поделать? Моим чувствам нужна отдушина.

– Мама не одобряет флирт даже в шутку, а ты, Тедди, флиртуешь, не заботясь о последствиях.

– Я бы всё отдал, чтобы сказать: «Ты тоже». Поскольку я не могу так ответить, я просто скажу, что не вижу никакого вреда в этой маленькой игре, если все стороны понимают, что это всего лишь игра.

– Ну, это и правда выглядит мило, но я не могу понять, как это делается. Я пыталась, потому что в компании чувствуешь себя неловко, не делая того, что делают все остальные, но, похоже, у меня не получается, – сказала Джо, забыв о своей роли наставницы.

– Бери уроки у Эми, у неё к этому настоящий талант.

– Да, у неё это получается очень изящно, и, кажется, она никогда не заходит слишком далеко. Я полагаю, что одним людям естественно нравиться окружающим, не прилагая к этому усилий, а другие всегда говорят и делают не то и не там, где надо.

– Я рад, что ты не умеешь флиртовать. На самом деле приятно встретить разумную, прямолинейную девушку, которая может быть весёлой и доброй, не выставляя себя дурой. Между нами говоря, Джо, некоторые мои знакомые девушки действительно заходят так далеко, что мне за них стыдно. Я уверен, что они не хотят ничего плохого, но если бы они знали, что мы, парни, говорим о них потом, мне кажется, они вели бы себя по-другому.

– Они поступают так же, как и вы, но поскольку их языки острее, вам, ребята, достаётся больше, чем им, потому что вы точь-в-точь такие же глупые, как и они. Если бы вы вели себя должным образом, они бы делали то же самое, но, зная, что вам нравятся их глупости, они продолжают в том же духе, и потом вы их вините во всём.

– Много вы об этом знаете, мэм, – снисходительно сказал Лори. – Мы не любим проказниц и кокеток, хотя иногда можем вести себя так, как будто они нам нравятся. О милых, скромных девушках мы в обществе джентльменов никогда не говорим иначе как уважительно. Святая ты простота! Если бы ты могла побыть на моем месте хоть месяц, ты бы увидела кое-что, что слегка удивило бы тебя. Честное слово, когда я встречаю одну из этих легкомысленных девиц, мне всегда хочется воскликнуть вместе с нашим Красногрудым Робином[96]: «Стыд и срам, позор тебе, ты дерзкая кокетка!»

Невозможно было не рассмеяться над забавным противоречием, возникшим между рыцарским нежеланием Лори плохо отзываться о женщинах и его вполне естественным презрением к глупости, не имевшей ничего общего с женственностью и множество примеров которой являлось ему в светском обществе. Джо знала, что среди светских мамаш «молодой Лоуренс» считался самой привлекательной parti, их дочери часто улыбались ему, и лести в его адрес от дам всех возрастов было достаточно, чтобы сделать из него самодовольного хлыща, поэтому его подруга довольно ревниво следила за ним, опасаясь, что он станет избалованным, и радовалась больше, чем могла в этом признаться, обнаружив, что он всё ещё ценит скромных девушек. Внезапно вернувшись к своему наставническому тону, она сказала, понизив голос:

– Если твоим чувствам так нужна «отдушина», Тедди, возьми и посвяти себя одной из тех «милых, скромных девушек», которых ты действительно уважаешь, и не трать своё время на глупышек.

– Ты и вправду советуешь мне это сделать? – И Лори посмотрел на неё со странным выражением тревоги, смешанной с оживлением.

– Да, советую, но тебе лучше подождать, пока не окончишь колледж, и вообще, тебе нужно готовиться занять хорошее место. Ты и вполовину недостоин… ну, кем бы ни была эта скромная девушка. – И вид у Джо был немного странным, потому что у неё чуть было не вырвалось имя той девушки.

– Да, так и есть! – согласился Лори с совершенно непривычным для него выражением смирения, опустив глаза и небрежно наматывая тесёмку передника Джо себе на палец.

«Боже мой, так дело не пойдет», – подумала Джо и добавила вслух:

– Иди-ка спой мне. Я умираю от желания послушать музыку, а в твоём исполнении она мне всегда нравилась.

– Спасибо, я лучше останусь здесь.

– Ну нет, нельзя, тут нет места. Ступай и сделай что-нибудь полезное, так как ты великоват, чтобы служить декорацией. Я думала, ты ненавидишь быть привязанным к тесёмкам женского фартука, – парировала Джо, цитируя некоторые из его бунтарских высказываний.

– Ах, всё зависит от того, кто носит этот фартук! – И Лори дерзко дёрнул за тесёмку.

– Ты будешь петь или нет? – потребовала Джо, ныряя за диван, чтобы достать подушку.

Он тут же отскочил к пианино и заиграл, а она, улучив удобный момент, когда он запел «Да здравствуют береты Бонни Данди!»[97], улизнула, чтобы больше не возвращаться до тех пор, пока молодой джентльмен не ушёл в глубоком возмущении.

Джо долго не могла уснуть в ту ночь и уже засыпала, когда звуки сдавленного рыдания заставили её подлететь к кровати Бет с тревожным вопросом: «В чём дело, дорогая?»

– Я думала, ты спишь, – всхлипнула Бет.

– Старая боль беспокоит, моя драгоценная?

– Нет, новая, но я могу её вынести. – И Бет попыталась сдержать слёзы.

– Расскажи мне всё и позволь мне излечить эту боль, как я часто исцеляла другую.

– Ты не можешь, лекарства от этого нет. – Тут голос Бет дрогнул, и, прижавшись к сестре, она заплакала так отчаянно, что Джо испугалась.

– Где болит? Мне позвать маму?

– Нет, нет, не зови её, не говори ей ничего. Скоро мне станет лучше. Ложись рядом и погладь меня по голове. Я успокоюсь и засну, правда засну.

Джо повиновалась, но пока её рука мягко скользила по горячему лбу и влажным векам Бет, её сердце переполняли чувства, и ей очень хотелось заговорить. Но какой бы юной она ни была, Джо поняла, что с сердцем, как с цветком, нельзя обращаться грубо, оно должно раскрыться само, поэтому, хотя она и верила, что знает причину новой боли Бет, она только сказала самым нежным голосом:

– Тебя что-нибудь беспокоит, дорогая?

– Да, Джо, – после долгой паузы прозвучал ответ.

– Разве тебя не утешит, если ты расскажешь мне, что с тобой?

– Нет, не сейчас, пока нет.

– Тогда я не буду тебя спрашивать, но помни, Бетти, что мама и Джо всегда рады выслушать и помочь тебе чем смогут.

– Я знаю. Я тебе потом обо всём расскажу.

– А теперь боль утихла? – спросила Джо.

– О да, мне намного лучше, с тобой так уютно, Джо.

– Ложись спать, дорогая. Я побуду с тобой.

Так, прижавшись щекой к щеке, они и заснули, а на следующее утро Бет снова казалась такой, как прежде, потому что в восемнадцать лет ни душа, ни голова не болят слишком долго, а большинство болезней может исцелить любящее слово.

Однако Джо приняла решение и, поразмыслив несколько дней над одним своим планом, поделилась им с матерью.

– На днях вы спросили меня, каковы мои желания. Я расскажу вам об одном из них, мамочка, – начала она, когда они сидели вдвоём. – Я хочу поехать куда-нибудь этой зимой для разнообразия.

– Почему, Джо? – И её мать бросила на неё быстрый взгляд, как будто эти слова подразумевали некий скрытый смысл.

Не отрывая глаз от работы, Джо серьёзно ответила:

– Я хочу чего-то нового. Я чувствую беспокойство и желание видеть, делать и узнавать больше, чем это возможно здесь. Я слишком поглощена своими мелкими заботами, и мне нужно встряхнуться, так что, если этой зимой можно обойтись без меня, я хотела бы попробовать свои крылья и слетать куда-нибудь недалеко от дома.

– Куда же ты хочешь слетать?

– В Нью-Йорк. Вчера мне пришла в голову блестящая мысль, и вот она. Вы помните, миссис Кирк написала вам, что ищет какую-нибудь порядочную молодую особу, которая могла бы обучать её детей и умеет шить. Довольно трудно найти именно такую девушку, какую им нужно, но я думаю, что я бы им подошла, если бы постаралась.

– Дорогая моя, уехать из дома, чтобы работать обслугой в этом огромном пансионе! – И вид миссис Марч выражал удивление, но без недовольства.

– Это будет не обычная работа обслугой вдали от дома, потому что миссис Кирк – ваша подруга, добрейшая душа на свете, и я знаю, она сделает приятным моё пребывание у себя. Её семья живёт отдельно от постояльцев пансиона, и меня там никто не знает. А если знают, то мне всё равно. Это честная работа, и я её не стыжусь.

– И я не стыжусь. Но как же твоя писательская карьера?

– Перемены пойдут мне только на пользу. Я увижу и услышу что-то новое, у меня появятся новые идеи, и, даже если у меня там будет мало времени, чтобы писать, я привезу домой много материала для моей литературной чепухи.

– Я не сомневаюсь, но разве это единственная причина твоего внезапного каприза?

– Нет, мама.

– Могу я узнать, каковы остальные?

Джо подняла глаза, опустила их, затем медленно сказала, внезапно покраснев:

– Может быть, это тщеславно и так говорить неправильно, но, боюсь, Лори начинает слишком сильно привязываться ко мне.

– Значит, ты не испытываешь к нему тех же чувств, какие, очевидно, он начинает проявлять к тебе? – И когда миссис Марч задавала этот вопрос, вид у неё был встревоженный.

– О боже, нет! Я люблю нашего дорогого мальчика, как и всегда, и безмерно горжусь им, но о чём-то большем не может быть и речи.

– Я рада это слышать, Джо.

– Почему, скажите, пожалуйста?

– Потому что, дорогая, я не считаю, что вы подходите друг другу. Как друзья вы очень счастливы вместе, и ваши частые ссоры быстро утихают, но боюсь, вы оба взбунтуетесь, если будете связаны браком на всю жизнь. Вы слишком похожи друг на друга и слишком цените свободу, не говоря уже о вашем вспыльчивом темпераменте и сильной воле, чтобы счастливо жить вместе в браке, который требует бесконечного терпения и снисхождения, кроме любви.

– Это именно то, что у меня на сердце, хотя я и не могла это выразить. Я рада, что, по вашему мнению, в нём только зарождаются чувства. Меня бы огорчило, если бы я сделала его несчастным, но разве я могу влюбиться в этого милого старину Лори только из благодарности, правда?

– Ты уверена в его чувствах к тебе?

Румянец на щеках Джо стал ещё ярче, когда она ответила со смешанным выражением удовольствия, гордости и страдания, что бывает у молодых девушек, когда они говорят о своих первых поклонниках:

– Боюсь, что да, мама. Он пока ничего мне не сказал, но выглядит очень похоже. Я думаю, мне лучше уехать, пока это ни к чему не привело.

– Я с тобой согласна, и, если это возможно, тебе надо уехать.

Джо вздохнула с облегчением и, помолчав, сказала, улыбаясь:

– Вот бы миссис Моффат удивилась, узнав о том, как неумело вы пристраиваете своих дочерей! А как она обрадуется, узнав, что у Энни ещё может появиться надежда!

– Ах, Джо, матери могут по-разному улаживать эти дела, но надежда у всех одна – видеть своих детей счастливыми. У Мэг это получилось, и я довольна её удачей. Ты же наслаждайся твоей свободой, пока она тебе не надоест, ибо только тогда ты обнаружишь, что есть нечто более приятное. Эми теперь моя главная забота, но с ней её здравый смысл – он ей поможет. Что касается Бет, то по поводу неё я питаю только одну надежду – что она будет здорова. Кстати, в последние пару дней она кажется веселее. Ты с ней поговорила?

– Да, она призналась, что у неё были проблемы, и она пообещала рассказать мне о них со временем. Я больше ничего не сказала, потому что, кажется, я знаю, что с ней происходит. – И Джо поделилась своими соображениями с матерью.

Миссис Марч покачала головой, не разделяя столь романтичного взгляда на этот вопрос, но помрачнела и повторила своё мнение, что Джо должна на время уехать ради Лори.

– Давайте ничего не будем говорить ему об этом, пока всё не будет готово, а потом я удеру, не успеет он опомниться и огорчиться. А Бет пусть считает, что я уезжаю, чтобы развлечься, ведь так оно и есть, а о Лори я с ней говорить не могу. Но зато она сможет приласкать и утешить его после того, как я уеду, и таким образом излечить его от этих романтических намерений. Он столько раз подвергался подобным мелким искушениям, что привык к этому и скоро оправится от своей безответной любви.

Джо говорила оптимистично, но не могла избавиться от предчувствия, что выдержать именно это «мелкое искушение» будет труднее, чем другие, и что Лори не сможет справиться со своей «безответной любовью» так же легко, как он делал это раньше.

План был обсуждён на семейном совете и согласован, так что миссис Кирк с радостью приняла Джо и пообещала, что в гостях та будет чувствовать себя как дома. Преподавание сделало бы её финансово независимой, и тот досуг, который у неё будет, она могла бы с выгодой для себя посвятить писательству, в то время как новая обстановка и общество были бы ей и полезны, и приятны. Джо понравилась эта перспектива, и ей не терпелось поскорее уехать, потому что домашнее гнёздышко становилось слишком тесным для её беспокойной натуры и авантюрного духа. Когда всё было окончательно улажено, не без страха и дрожи она рассказала обо всём Лори, но, к её удивлению, он воспринял это очень спокойно. В последнее время он был серьёзнее, чем обычно, но очень любезен, и когда его в шутку пожурили за то, что он начал всё с чистого листа, он спокойно ответил: «Так и есть, и я хочу этот лист назад не переворачивать».

Джо испытала огромное облегчение оттого, что именно тогда у Лори случился один из приступов добродетели, Бет казалась более жизнерадостной, поэтому Джо начала готовиться к отъезду со спокойной совестью, надеясь, что она поступает наилучшим образом ради всех.

– Кое-что я поручаю твоим особым заботам, – сказала она вечером перед отъездом.

– Ты имеешь в виду свои бумаги? – спросила Бет.

– Нет, моего мальчика. Будь очень добра к нему, хорошо?

– Конечно, буду, но я не могу заменить тебя, и он будет по тебе очень скучать.

– Это не причинит ему вреда, так что помни, я оставляю его на твоё попечение, чтобы изводить, ласкать и обуздывать его.

– Я сделаю всё, что в моих силах, ради тебя, – пообещала Бет, удивляясь, почему Джо так странно на неё посмотрела.

Когда Лори прощался с Джо, он многозначительно прошептал ей на ухо:

– Ничего хорошего из этого не выйдет, Джо. Я глаз с тебя не спущу, так что поосторожнее там, или я приеду и заберу тебя домой.

Глава 10

Дневник Джо

Нью-Йорк, ноябрь

Дорогие мама и Бет.

Я собираюсь написать вам целую книгу, потому что мне есть о чём рассказать, хоть я и не прекрасная юная леди, путешествующая по континенту. Когда лицо дражайшего папы скрылось из виду, мне стало немного грустно, и я готова была пролить пару горьких слёз, если бы меня не отвлекла одна ирландская леди с четырьмя маленькими детьми, плакавшими навзрыд, и я стала развлекаться, бросая имбирное печенье через сиденье каждый раз, когда они открывали рты, чтобы зареветь.

Вскоре выглянуло солнце, я приняла это за доброе предзнаменование, на душе у меня тоже стало светло, и я от всего сердца наслаждалась своим путешествием.

Миссис Кирк встретила меня так радушно, что я сразу почувствовала себя как дома, хотя этот дом большой и тут полно незнакомых людей. Она выделила мне забавную маленькую чердачную мансарду – свободных комнат больше не было, но тут есть печка и хороший стол у окна на солнечную сторону, так что я могу сидеть здесь и писать, когда мне захочется. Прекрасный вид и башня церкви напротив компенсируют множество ступеней моей лестницы, и мне сразу же приглянулась моя каморка. Детская, где я должна преподавать и шить, – милая комната рядом с личной гостиной миссис Кирк, а две маленькие девочки – хорошенькие, правда, довольно избалованные, как мне кажется, но они расположились ко мне после того, как я рассказала им сказку про семерых непослушных поросят, и я не сомневаюсь, что из меня получится образцовая гувернантка.

Я могу обедать в комнате с детьми, если предпочту это общему столу, и пока я так и делаю, потому что я застенчива, хотя никто в это не поверит.

– Ну, дорогая моя, чувствуйте себя как дома, – сказала миссис К. с материнской нежностью. – Я на ногах с утра до вечера, как вы понимаете, с таким-то большим семейством, но если я буду знать, что дети с вами целы и невредимы, огромный груз забот спадёт с моей души. Двери моих комнат всегда открыты для вас, а вашу мансарду я сделаю настолько удобной, насколько смогу. В доме есть несколько приятных людей, если вы захотите с кем-нибудь пообщаться, и по вечерам вы всегда свободны. Если что-то пойдёт не так, приходите ко мне, и будьте счастливы, как только можете. Вот и звонок к чаю, я должна бежать и переодеть свой чепец. – И она засуетилась, оставив меня устраиваться в моём новом гнёздышке.

Вскоре после этого я спустилась вниз и увидела кое-что, что пришлось мне по вкусу. Лестничные пролёты в этом высоком доме очень длинные, и когда я стояла на площадке третьего этажа, ожидая, пока маленькая служанка поднимется наверх, я увидела, как за ней быстро поднялся один джентльмен, взял у неё из рук тяжёлое ведёрко с углем, отнёс его наверх, поставил у ближайшей двери и, уходя, по-доброму кивнул и сказал с иностранным акцентом:

– Так будет лутше. Маленькая спинка слишком молода, чтоп нести такую тяшесть.

Разве это не хорошо с его стороны? Мне нравятся такие проявления, потому что, как говорит папа, мелочи указывают на характер. Когда я вечером рассказала об этом миссис К., она рассмеялась и сказала:

– Должно быть, это был профессор Баэр, он всегда делает что-то подобное.

Миссис К. сказала мне, что он из Берлина, очень образованный и добрый человек, но бедный, как церковная мышь, и даёт уроки, чтобы содержать себя и двух своих племянников – маленьких сирот, которых он обучает здесь в соответствии с пожеланиями своей сестры, бывшей замужем за американцем. Не очень романтическая история, но она меня заинтересовала, и я была рада услышать, что миссис К. предоставляет ему свою гостиную для занятий с некоторыми из его учеников. Между гостиной и детской есть стеклянная дверь, и я собираюсь украдкой взглянуть на него, а потом расскажу вам, как он выглядит. Ему почти сорок, так что ничего страшного, мама.

После чая и возни с маленькими девочками перед сном я взялась за большую рабочую корзину и провела тихий вечер, болтая со своей новой подругой. Я буду вести дневник-письмо и отправлять его раз в неделю, так что спокойной ночи, а остальное – завтра.

Вечер вторника

Сегодня утром я весело провела время в своей «школе», потому что дети проказничали, и один раз я даже подумала, что нужно задать им изрядную взбучку. Какой-то добрый ангел внушил мне мысль попробовать гимнастику, которой я продолжала заниматься с ними до тех пор, пока они не были рады посидеть спокойно. После обеда служанка вывела их на прогулку, а я старательно принялась за своё рукоделие, как маленькая Мейбл[98]. Я как раз благодарила свою счастливую звезду за то, что научилась красиво промётывать петли для пуговиц, как вдруг дверь гостиной открылась и закрылась, и кто-то начал напевать себе под нос песню Kennst du das Land[99], жужжа, как большой шмель. Это было ужасно неприлично, я знаю, но я не смогла устоять перед искушением и, приподняв один конец занавески над стеклянной дверью, заглянула внутрь. Там был профессор Баэр, и, пока он раскладывал свои книги, я внимательно его рассмотрела. Настоящий немец – довольно полный, с каштановыми волосами, взъерошенными по всей голове, густой бородой, крупным носом, самыми добрыми глазами, которые я когда-либо видела, и великолепным сильным голосом, который очень приятен для слуха, после нашего резкого или небрежного американского бормотания.

Его одежда порыжевшая, руки большие, и у него нет ни одной по-настоящему красивой черты лица, кроме превосходных зубов, но всё же он мне понравился, потому что у него была голова прекрасной формы, на нём очень хорошая льняная рубашка, и он выглядит как благородный человек, хотя на его пальто не хватает двух пуговиц, а на одном ботинке заплата. Он выглядел серьёзным, несмотря на своё пение, пока не подошёл к окну, чтобы повернуть луковицы гиацинтов к солнцу и погладить кошку, которая приняла его как старого друга. Затем он улыбнулся и, когда раздался стук в дверь, громко и отрывисто крикнул: «Herein!»[100]

Я как раз собиралась ретироваться, как вдруг заметила маленькую кроху, несущую большую книгу, и остановилась посмотреть, что происходит.

– Моя хочет моя Баэр, – сказала малютка, с шумом уронив книгу и побежав ему навстречу.

– Ты полутшишь сфоего Баэра. Ну же, подойди и обними его хоротшенько, моя Тина, – сказал профессор, со смехом подхватывая малютку на руки и поднимая так высоко над головой, что ей пришлось наклонить своё маленькое личико, чтобы поцеловать его.

– А теперь мне нада учи урок, – продолжала забавная маленькая кроха. Тогда он усадил её за стол, открыл большой словарь, который она принесла, дал ей бумагу и карандаш, и она что-то писала, время от времени переворачивая страницу книги и проводя своим маленьким пухленьким пальчиком по строчкам, как будто ища слово, и так серьёзно, что я чуть не выдала себя смехом, в то время как мистер Баэр стоял, с отеческим видом поглаживая её красивые волосы, из-за чего я подумала, что она, должно быть, его дочь, хотя она была похожа скорее на француженку, чем на немку.

Ещё один стук и появление двух юных леди отправили меня обратно к моему шитью, и я добродетельно оставалась сидеть на месте, несмотря на шум и бормотание, которые доносились из-за двери. Одна из девушек постоянно притворно смеялась и кокетливо восклицала: «Ну профессор!», а другая говорила на немецком с таким акцентом, который, должно быть, мешал ему оставаться серьёзным.

Обе, казалось, изрядно действовали ему на нервы, потому что я не раз слышала, как он твёрдо говорил: «Нет, нет, непрафильно, фы не слушаете, что я гофорю», а один раз раздался громкий шум, как будто он грохнул по столу своей книгой, затем последовало восклицание: «Фи! В этот день фсё идёт наперекосяк».

Бедняга, я пожалела его и, когда девушки ушли, ещё раз украдкой заглянула, чтобы посмотреть, выжил ли он. Мне показалось, что он устало откинулся на спинку стула и сидел там с закрытыми глазами, пока часы не пробили два, тогда он вскочил, положил свои книги в карман, как будто собираясь провести другой урок, и, взяв на руки маленькую Тину, которая заснула на диване, тихонько вынес её из комнаты. Мне кажется, у него непростая жизнь. Миссис Кирк пригласила меня спуститься на ужин к общему столу в пять часов, и, чувствуя лёгкую тоску по дому, я решила, что спущусь, просто чтобы посмотреть, что за люди живут со мной под одной крышей. Поэтому, придав себе подобающий вид, я попыталась проскользнуть в обеденный зал за спиной миссис Кирк, но, так как она невысокая женщина, а я её выше, мои попытки спрятаться за ней оказались довольно неудачными. Она усадила меня рядом с собой, и после того, как моё раскрасневшееся лицо остыло, я набралась смелости и огляделась по сторонам. За длинным столом свободных мест не было, и все присутствующие горели желанием поскорее поужинать, особенно джентльмены, которые, казалось, ели по расписанию, потому что они во всех смыслах этого слова глотали пищу не разжёвывая и исчезали, как только доедят. Это было обычное сборище молодых людей, поглощённых собой, молодых пар, увлечённых друг другом, замужних дам, занятых своими детьми, и пожилых джентльменов, погружённых в политику. Я не думаю, что мне захочется сближаться с кем-либо из них, кроме одной миловидной незамужней леди, в которой, кажется, есть что-то особенное.

В самом конце стола сидел профессор, выкрикивающий ответы на вопросы очень любознательного глухого старого джентльмена с одной стороны и беседующий о философии с французом – с другой. Если бы Эми была здесь, она бы навсегда отвернулась от него, потому что, к сожалению, у него был отличный аппетит, и он уплетал свой ужин так, что это привело бы в ужас «её светлость». Я же ничего не имею против этого, потому что мне нравится «видеть, как люди едят так, что за ушами трещит», как говорит Ханна, и бедняге, должно быть, нужно было хорошо подкрепиться после того, как он весь день учил идиотов.

Когда я поднималась наверх после ужина, два молодых человека надевали шляпы перед зеркалом в прихожей, и я услышала, как один тихо спросил другого:

– Кто эта новая особа?

– Гувернантка или что-то в этом роде.

– Какого чёрта она сидит за нашим столом?

– Приятельница старой леди.

– Красивое личико, но вкуса никакого.

– Да, ни капельки. Давай закурим и пойдём.

Сначала я разозлилась, а потом мне стало всё равно, потому что гувернантка не хуже клерка, я обладаю если не вкусом, то здравым смыслом, и у меня его побольше, чем у некоторых, судя по замечаниям тех элегантных существ, которые удалились, громко топая и дымя, как засорённые трубы. Не выношу заурядных людей!

Четверг

Вчерашний день прошёл тихо, я преподавала, шила и занималась писательством в своей маленькой комнатке, которую лампа и камин делают очень уютной. Я узнала несколько новостей и была представлена профессору. Оказывается, Тина – дочь француженки, которая гладит мелкое бельё в здешней прачечной. Малышка просто влюблена в мистера Баэра и неотступно ходит за ним повсюду, как собачонка, когда он дома, и это его радует, так как он очень любит детей, хотя сам он «холодстяк». Китти и Минни Кирк тоже относятся к нему с любовью и поведали мне всевозможные истории об играх, которые он затевает, подарках, которые он дарит, и замечательных сказках, которые он рассказывает. Молодые люди, похоже, дразнят его, называя Старым Фрицем, Светлым Пивом, Ursa Major[101] и всячески шутят над его фамилией. Но он от этого веселится, как мальчишка, как говорит миссис Кирк, и принимает шутки так добродушно, что все его любят, несмотря на его иностранные привычки.

Незамужняя леди – мисс Нортон, богатая, образованная и добрая. Она заговорила со мной сегодня за ужином (я снова ела за общим столом, ведь так весело наблюдать за людьми) и пригласила меня зайти к ней в комнату. У неё прекрасные книги и картины, она знакома с интересными людьми и кажется дружелюбной, я постараюсь быть с ней милой, потому что на самом деле хочу попасть в хорошее общество, только не то, которое нравится Эми.

Вчера вечером я была в нашей гостиной, когда вошёл мистер Баэр с газетами для миссис Кирк. Её там не было, но Минни, маленькая старушка, очень мило представила ему меня:

– Это подруга нашей мамы, мисс Марч.

– Да, она весёлая, и она нам очень нравится, – добавила Китти, enfant terrible[102].

Мы поклонились друг другу, а затем рассмеялись, потому что чопорное знакомство и прямолинейное добавление составляли довольно забавный контраст.

– Ах да, я слышал, что эти шалуньи досаждают вам, мис Марш. Если это повторится, позовите меня, и я приду, – сказал он, угрожающе сдвинув брови, что привело маленьких негодниц в восторг.

Я пообещала, что так и сделаю, и он ушёл, но, похоже, я обречена часто с ним видеться, потому что сегодня, когда я проходила мимо его двери, выходя из дома, случайно постучала в неё своим зонтиком. Дверь распахнулась, и передо мной предстал профессор в халате, с большим синим носком в одной руке и штопальной иглой в другой. Он, казалось, совсем не смутился, потому что, когда я объяснилась и поспешила дальше, он махнул мне рукой, носком и всем остальным, сказав, как обычно громко и весело:

– Прекрасный день для прогулки. Bon voyage, mademoiselle![103]

Я смеялась всю дорогу вниз, но мне было немного жаль его: подумать только, бедняге приходится самому чинить свою одежду. Немецкие мужчины умеют вышивать, я знаю, но штопать носки – это совсем другое дело и не так изящно.

Ничего особенного, о чём можно было бы написать, не случилось, кроме визита к мисс Нортон – у неё комната, в которой полно красивых вещей, и сама она была очень обаятельна, потому что показала мне все свои сокровища и предложила иногда ходить на лекции и концерты в качестве её сопровождающей, если они мне понравятся. Она попросила об этом как об одолжении, но я уверена, что миссис Кирк рассказала ей о нас, и она делает это из доброты ко мне. Я горда, как Люцифер, но подобные одолжения от таких людей меня не обременяют, и я с благодарностью согласилась.

Когда я вернулась в детскую, в гостиной поднялся такой шум, что я заглянула туда и увидела мистера Баэра, стоявшего на четвереньках с Тиной на спине, Китти вела его на поводке из скакалки, а Минни кормила двух маленьких мальчиков печеньем с тмином, в то время как те ревели и яростно бились в клетках, построенных из стульев.

– Мы играем в зоопарк, – объяснила Китти.

– Это мой солн! – добавила Тина, держа профессора за волосы.

– Мама всегда разрешает нам делать то, что мы хотим, по субботам, когда к нам приходят Франц и Эмиль, не так ли, мистер Баэр? – спросила Минни.

«Солн» сел с таким же серьёзным видом, как и у всех остальных, и простодушно сказал мне:

– Я даю вам честное слофо, это правда, если мы будем шуметь слишком громко, скажите нам: «Тише!» – и мы будем играть потише.

Я пообещала так и сделать, но оставила дверь открытой и наслаждалась весельем не меньше, чем они, потому что я никогда не видела ничего более славного, чем эти забавы. Они играли в пятнашки и солдатиков, танцевали и пели, а когда начало смеркаться, все повалились на диван рядом с профессором, пока он рассказывал очаровательные сказки об аистах на верхушках дымоходов и маленьких «кобольдах»[104], которые катаются на падающих снежинках. Вот бы американцы вели себя так же просто и естественно, как немцы, правда?

Мне так нравится писать письма, что я могла бы продолжать вечно, если бы меня не останавливали соображения экономии, потому что, хотя я использовала тонкую бумагу и писала мелким почерком, я дрожу при одной мысли о марках, которые понадобятся, чтобы отправить это длинное послание. Перешлите мне, пожалуйста, письма Эми, как только вы сможете от них оторваться. Мои скромные истории звучат очень уныло по сравнению с её великолепием, но я знаю, они вам нравятся. Неужели Тедди так усердно учится, что не может найти время написать своим друзьям? Позаботься о нём как следует ради меня, Бет, и расскажи мне всё о малышах, и подари им всем море любви от вашей преданной Джо.

P. S. Перечитывая своё письмо, я нахожу его довольно «баэрским», но меня всегда интересовали эксцентричные люди, и мне действительно больше не о чем было писать. Благослови вас Господь!

Декабрь

Моя драгоценная Бетси,

Поскольку это будет не письмо, а небрежные каракули, я обращаюсь к тебе, так как оно может тебя позабавить и дать некоторое представление о том, как у меня идут дела, а у меня хотя всё и тихо, но довольно занятно, чему – о, возрадуйся! Приложив то, что Эми назвала бы «геркулановыми[105] усилиями» к возделыванию духа и морали[106], посеянные мной семена свежих идей начинают давать всходы, и молодые побеги изгибаются в нужном мне направлении. Мои ученицы не так мне интересны, как Тина и мальчишки, но я выполняю свой долг перед ними, и они меня любят. Франц и Эмиль – весёлые маленькие мальчики, они вполне пришлись мне по сердцу, так как смесь немецкого и американского духа постоянно побуждает их к бурной деятельности. Субботние вечера – это оживлённое время, проводим ли мы его дома или на улице, потому что в приятные деньки дети гурьбой идут гулять, как настоящие школьники, а мы с профессором следим за порядком, а потом нам так весело!

Теперь мы с профессором очень хорошие друзья, и я начала брать у него уроки немецкого. Я, правда, не могла удержаться, и всё было так забавно, что я должна тебе об этом рассказать. Начну с того, что миссис Кирк окликнула меня однажды, когда я проходила мимо комнаты мистера Баэра, где она копалась в его вещах.

– Вы когда-нибудь видели такое логово, моя дорогая? Зайдите-ка и помогите мне расставить по своим местам эти книги, потому что я перевернула тут всё вверх дном, пытаясь выяснить, что он сделал с шестью новыми носовыми платками, которые я недавно ему дала.

Я вошла и, пока мы убирались, огляделась, потому что это, без сомнения, было «логово» холостяка. Повсюду были разбросаны книги и бумаги, на каминной полке лежали старая, давно забытая флейта и сломанная пенковая трубка, на одном подоконнике щебетала ободранная птица без хвоста, а на другом красовалась коробка с белыми мышами. Среди рукописей лежали незаконченные кораблики и обрывки шнурков. Грязные маленькие ботиночки сушились перед камином, и по всей комнате виднелись следы, оставленные горячо любимыми профессором мальчиками, рабом которых он стал. После тщательного обыска были найдены три пропавших платка: один на птичьей клетке, другой – весь в чернильных пятнах, а третий обгорелый – он явно использовался в качестве прихватки.

– Что за человек! – добродушно рассмеялась миссис К., складывая то, что осталось от платков, в мешок для обрезков. – Я полагаю, остальные платки порваны, чтобы снарядить кораблики, перевязать порезанные пальцы или сделать хвосты воздушным змеям. Это ужасно, но я не могу его ругать за это. Он такой рассеянный и добрый, что позволяет этим мальчишкам из себя верёвки вить. Я согласилась стирать и зашивать его вещи, но он забывает мне их отдавать, а я забываю их проверять, так что иногда он выглядит совсем неопрятно.

– Позвольте мне починить его вещи, – попросила я. – Мне несложно, и ему незачем об этом знать. Я бы с удовольствием ему помогла, он так добр ко мне, приносит мою почту и одалживает свои книги.

Итак, я привела в порядок его вещи и связала пятки к двум парам его носков, потому что они потеряли форму из-за его странной штопки. Никто ему ничего не сказал, и я надеялась, что он и не узнает, но однажды на прошлой неделе он застал меня за этим занятием. Мне так интересно и забавно слушать уроки, которые он дает детям, что я полюбила учиться, потому что Тина вбегает и выбегает, оставляя дверь в гостиную открытой, и я слышу, что происходит за ней. Я сидела возле этой двери, заканчивала последний носок и пыталась понять, что он сказал своей новой ученице, которая так же глупа, как и я. Девушка ушла, и я подумала, что он тоже ушёл, было так тихо, и я деловито бормотала какой-то глагол и раскачивалась взад и вперёд самым нелепым образом, когда чей-то радостный возглас заставил меня поднять глаза, и я увидела мистера Баэра, который смотрел на меня и тихо смеялся, делая знаки Тине, чтобы она не выдавала его.

– Итак! – сказал он, когда я остановилась и уставилась на него как дурочка. – Вы подглядываете за мной, а я подглядываю за вами, и это неплохо, но, видите ли, я серьёзно спрашиваю: «Хотите учить немецкий?»

– Да, но вы слишком заняты. А я слишком глупа, чтобы учиться, – выпалила я, покраснев, как пион.

– Фуй! Мы найдем время, и нам удастся найти способности. Фечером я с великой радостью преподам вам небольшой урок, потому что, послушайте сюда, мис Марш, я должен вернуть вам долг. – И он указал на моё шитьё. – Да, – скажут они друг другу, эти такие добрые дамы, – он глупый старик, он не заметит, что мы делаем, он никогда не заметит, что пятки его носков больше не дырявые, он подумает, что его пуговицы вырастают заново сами, когда отрываются, и поверит, что шнурки сами себя зашивают. Ах! Но у меня есть глаза, и я многое вижу. У меня есть сердце, и я чувствую благодарность за это. Ну же, небольшой урок время от времени, или больше ни одна добрая фея не будет работать на меня и моих ребят.

Конечно, я ничего не могла сказать на это, и так как это была великолепная возможность, я пошла на его условия, и мы начали занятия. Я взяла четыре урока, а потом крепко увязла в грамматическом болоте. Профессор был очень терпелив со мной, но для него это, должно быть, было мучением, и время от времени он смотрел на меня с таким выражением тихого отчаяния, что я не знала, смеяться мне или плакать. Я попробовала делать и то, и другое, но когда дело дошло до шмыганья носом от стыда и горя, он просто бросил учебник грамматики на пол и вышел из комнаты. Я почувствовала себя опозоренной и покинутой навсегда, хотя ни капельки не обвиняла его, но не успела я собрать свои бумаги, собираясь броситься наверх и хорошенько себя встряхнуть, как он вернулся, такой бодрый и сияющий, как будто я уже покрыла себя славой.

– Теперь мы попробуем по-другому. Мы с вами вместе прочтём эти милые маленькие Märchen[107] и больше не будем копаться в этой скучной книге, которая будет стоять в углу за то, что безобразничала тут с нами.

Он говорил так ласково и так заманчиво открывал передо мной сказки Ганса Андерсена, что мне стало стыдно, как никогда, и я набросилась на немецкий так, будто всё было поставлено на карту, что, казалось, очень позабавило профессора. Я забыла о своей застенчивости и пахала (никакое другое слово не выразит этого), путаясь в длинных словах, произнося их по наитию и стараясь изо всех сил. Когда я закончила читать первую страницу и остановилась, чтобы перевести дух, он стал хлопать в ладоши и воскликнул с присущей ему сердечностью:

– Das ist gut! Теперь у нас всё хорошо! Моя очередь. Я говорю по-немецки, фы слушаете.

И он начал читать, громко произнося слова своим звучным голосом и с наслаждением, и мне было приятно не только слушать, но и смотреть на него. К счастью, это была сказка «Стойкий оловянный солдатик», она забавная, как ты знаешь, так что там есть над чем посмеяться, что я и делала, хотя не понимала половины того, что он читал, потому что я не могла удержаться, он был таким серьёзным, а я – так взволнована, и всё это было так потешно. После этого у меня стало лучше получаться, и теперь я довольно хорошо читаю задания, потому что такой способ обучения мне подходит, и я вижу, что грамматика усваивается легче, когда её, словно пилюли в варенье, подкладывают в сказки и стихи. Мне это очень нравится, и профессору, кажется, это ещё не надоело, что великодушно с его стороны, правда? Я собираюсь подарить ему что-нибудь на Рождество, потому что не смею предлагать деньги. Подскажите мне, мамочка, какой-нибудь приятный подарок.

Я рада за Лори: он выглядит таким счастливым и занятым, что даже бросил курить и отрастил волосы. Вот видите, Бет умеет обращаться с ним лучше, чем я. Я не ревную, дорогая, старайся, только не делай из него святошу. Боюсь, он не мог бы мне понравиться без пикантной примеси человеческого озорства. Почитайте ему отрывки из моих писем. У меня нет времени много писать, пожалуй, хватит на сегодня. Слава богу, Бет по-прежнему чувствует себя хорошо.

Январь

Счастливого Нового года всем вам, моя дорогая семья, которая, конечно же, включает в себя мистера Л. и молодого человека по имени Тедди. Я не могу передать вам, как мне понравился ваш рождественский подарок, ведь он пришёл ночью, когда я уже не надеялась его получить. Ваше письмо пришло утром, но вы ничего не упоминали о посылке, желая сделать сюрприз, и я была разочарована, хотя у меня и было «смутное ощущение», что вы меня не забудете. Мне было немного грустно, когда я сидела в своей комнате после чая, и когда мне принесли большой, испачканный, потрёпанный свёрток, я так и обхватила его руками, запрыгав от радости. Это было так по-домашнему и ободряюще, что я села на пол, стала читать, рассматривать, и есть, и смеяться, и плакать – так неуклюже, как обычно. Все подарки именно такие, как я хотела, и самое главное то, что они сделаны руками, а не покупные. Новый «чернильный передник» от Бет отличный, а коробка имбирного печенья от Ханны – настоящее сокровище. Я обязательно буду носить красивое фланелевое бельё, которое вы прислали мне, мамочка, и внимательно прочитаю книги, в которых отец сделал пометки. Огромное вам всем спасибо, спасибо, спасибо!

Написав о книгах, я вспомнила, что я становлюсь всё богаче в этом отношении, потому что на Новый год мистер Баэр подарил мне чудесное издание Шекспира. Это книга, которой он очень дорожил, и я часто ею восхищалась, она стояла на почётном месте рядом с его немецкой Библией, Платоном, Гомером и Мильтоном, и вы не можете себе представить, что я почувствовала, когда он снял с полки томик, без футляра, и показал мне написанное в ней моё имя и подпись: «От вашего друга, Фридриха Баэра».

– Вы часто говорите, что хотели бы собрать библиотеку. И вот, я тарю вам эту книгу, потому что под этим переплётом (он имел в виду обложку) находится множество книг в одной. Прочтите её внимательно, и она вам очень пригодится, ибо изучение характеров в этой книге поможет вам понять их в жизни и описать их своим пером.

Я поблагодарила его как могла и теперь говорю о «своей библиотеке», как будто у меня сотня книг. Я никогда раньше не знала, как много всего в Шекспире, но тогда у меня не было какого-нибудь Баэра, чтобы объяснить мне это. Ну не смейтесь над его ужасной фамилией. Она звучит не так, как её обычно произносят – «Бэр» или «Бир», – а как нечто среднее, так только немцы могут её произнести. Я рада, что вам обеим нравится то, что я вам о нём пишу в письмах, и надеюсь, что когда-нибудь вы его увидите. Маме понравилось бы его доброе сердце, отцу – его мудрая голова. А я восхищаюсь и тем, и другим и чувствую себя богаче, обретя нового «друга Фридриха Баэра».

Не имея много денег и не зная, чего бы ему хотелось получить на Рождество, я купила несколько безделушек и разложила их в его комнате, где он неожиданно их найдёт. Они полезны, красивы и забавны: новая чернильница, которую я поставила на стол, вазочка для его цветка – у него всегда стоит цветок или немного зелени в стакане, чтобы поддерживать свежесть, как он говорит, – и прихватка для его каминных мехов, чтобы ему не приходилось сжигать то, что Эми называет «mouchoir»[108]. Прихватку я сшила похожей на те, которые придумала Бет, – большую бабочку с толстым телом, чёрно-жёлтыми крыльями, шерстяными усиками и глазами-бусинками. Она очень пришлась профессору по душе, и он положил эту прихватку на свою каминную полку как знак добродетели, так что в конце концов идея полезного подарка провалилась. Каким бы бедным он ни был, он не забыл ни о прислуге, ни об одном ребёнке в доме, и ни одна живая душа, от француженки-прачки до мисс Нортон, не забыла о нём. Я была так этому рада.

Они устроили маскарад и весело отмечали сочельник. Я не собиралась спускаться вниз, у меня не было подходящего костюма. Но в последний момент миссис Кирк вспомнила о каком-то старом парчовом платье, и мисс Нортон одолжила мне кружева и перья. Поэтому я нарядилась в костюм миссис Малапроп[109] и вплыла в зал участницей маскарада. Никто меня не узнал, потому что я изменила голос, и никто даже не подозревал, что молчаливая и надменная мисс Марч (так как большинство из них думает, что я очень чопорная и холодная, я такая и есть – для самонадеянных юнцов) могла танцевать, переодеваться и сыпать «богатым запасом всяких безумных эпитафий», таких как «аллегория на берегах Нила»[110]. Я была в восторге, и когда мы сняли маски, было забавно видеть, как все уставились на меня. Я слышала, как один из молодых людей сказал другому, что я была актрисой, он был в этом уверен, и на самом деле решил, что вспомнил, как видел меня на сцене одного из небольших театров. Мэг понравится эта шутка. Мистер Баэр был ткачом Основой, а Тина была Титанией[111], настоящей маленькой феей на его руках. Их танец был «ну просто картина маслом», если применить «теддизм».

В итоге я очень счастливо встретила Новый год, и когда я всё обдумала в своей комнате, то почувствовала, что кое в чём я преуспела, несмотря на свои многочисленные неудачи, потому что теперь я всё время бодра, работаю с охотой и проявляю больше интереса к другим людям, чем раньше, что приятно осознавать. Благослови вас всех Господь! Всегда ваша любящая…

Джо

Глава 11

Друг

Хотя Джо была очень довольна окружающей её социальной средой и каждый день была очень занята работой, с помощью которой зарабатывала себе на хлеб и делала его слаще своими усилиями, она всё же находила время и для литературного труда. Цель, которая теперь овладела ею, была естественной для бедной и амбициозной девушки, но средства, которые она использовала для достижения этой цели, были не самыми лучшими. Она понимала, что деньги дают возможности, поэтому решила заработать их – не только для себя, но и для тех, кого любила больше жизни.

Мечты обеспечить дом земными благами, дать Бет всё, что она хочет, от клубники зимой до фисгармонии в её спальне, самой поехать за границу и всегда иметь более чем достаточно, чтобы можно было предаваться роскоши благотворительности, в течение многих лет были самым заветным воздушным замком Джо.

Опыт написания рассказов для конкурса, казалось, открывал ей дорогу, которая после долгих скитаний и трудных подъёмов в гору могла привести к этому восхитительному château en Espagne[112]. Но катастрофа с её романом на какое-то время лишила Джо мужества, ибо общественное мнение – это великан, который напугал и более отважных Джеков, взбиравшихся на более высокие бобовые стебли, чем она. Подобно этому бессмертному герою, она решила немного передохнуть после первой попытки, которая закончилась падением и получением наименее привлекательного из сокровищ великана, если я правильно помню сюжет сказки. Но настрой «снова подняться на ноги и попробовать ещё раз» был так же решителен у Джо, как и у Джека, на этот раз она стала карабкаться с теневой стороны и получила ещё больше трофеев, но чуть не забыла о том, что было гораздо ценнее мешков с деньгами.

Она взялась за написание сенсационных рассказов, потому что в те «тёмные века» даже такая образцовая страна, как Америка, любила читать всякую чушь. Никому ничего не сказав, Джо состряпала «захватывающую историю» и смело отнесла её мистеру Дэшвуду, редактору еженедельника «Вулкан». Она никогда не читала «Перекроенного Портного»[113], но у неё была женская интуиция, подсказывающая ей, что одежда оказывает на многих более сильное впечатление, чем достоинства характера или магия хороших манер. Поэтому она оделась во всё самое лучшее и, пытаясь убедить себя, что она не волнуется и не нервничает, храбро преодолела две пары тёмных и грязных пролётов, чтобы оказаться в неопрятной комнате, в облаке сигарного дыма и в присутствии трёх джентльменов, сидящих, задрав ноги выше шляп, и никто из них не потрудился снять головные уборы при её появлении. Несколько обескураженная таким приёмом, Джо замешкалась на пороге, бормоча в сильном смущении:

– Извините, я ищу редакцию еженедельника «Вулкан». Я хотела бы видеть мистера Дэшвуда.

Пара выше всех задранных каблуков опустилась на пол, дымящий сигарой сильнее всех джентльмен встал, бережно держа её между пальцами, выдвинулся вперёд с лёгким поклоном и лицом, не выражавшим ничего, кроме сонливости. Чувствуя, что она должна каким-то образом пройти через это испытание, Джо достала свою рукопись и, краснея всё больше и больше с каждой фразой, выпалила отрывки небольшой речи, тщательно подготовленной для этого случая:

– Моя подруга просила меня предложить… рассказ… просто в качестве эксперимента… хотела бы узнать ваше мнение… с удовольствием напишет ещё, если этот рассказ подойдёт.

Пока она краснела и сбивчиво говорила, мистер Дэшвуд взял рукопись и перелистывал страницы двумя довольно грязными пальцами, скользя критическим взглядом сверху вниз по аккуратно исписанным листам.

– Это не первая попытка, я правильно понимаю? – спросил он, заметив, что страницы пронумерованы, исписаны только с одной стороны и не перевязаны лентой – верный признак новичка.

– Нет, сэр. У неё есть некоторый опыт, и она получила приз за рассказ в «Знамени Камня Красноречия».

– О, неужели? – И мистер Дэшвуд бросил на Джо быстрый взгляд, который, казалось, отметил всё, что на ней было надето, от банта на шляпке до пуговиц на ботинках. – Ладно, можете оставить это, если хотите. У нас на руках подобных вещей больше, чем мы можем сейчас пристроить, но я просмотрю это и дам вам ответ на следующей неделе.

Джо уже расхотелось «оставлять это» здесь, потому что мистер Дэшвуд ей совсем не понравился, но в сложившихся обстоятельствах ей ничего не оставалось, как поклониться и уйти, выглядя особенно величественной и гордой, как она обычно делала, когда была уязвлена или смущена. В этот момент она испытывала смешанные чувства, ибо по понимающим взглядам, которыми обменялись джентльмены, было совершенно очевидно, что её выдумка о подруге была сочтена хорошей шуткой, а смех, вызванный каким-то чуть слышным замечанием редактора, когда он закрывал за ней дверь, довершил её замешательство. Почти приняв решение никогда больше не возвращаться в это место, она отправилась домой и дала выход раздражению, энергично зашивая передники, и через час-другой достаточно остыла, чтобы посмеяться над случившимся, и стала с нетерпением ожидать следующей недели.

Когда она снова пришла, мистер Дэшвуд был один, чему она обрадовалась. Мистер Дэшвуд был гораздо бодрее, чем в первую встречу, что было приятно, и мистер Дэшвуд не был настолько поглощен сигарой, чтобы забыть о своих манерах, поэтому вторая беседа была гораздо менее напряжённой, чем первая.

– Мы примем это (редакторы никогда не говорят «я»), если вы не возражаете против некоторых исправлений. Рассказ слишком длинный, и если опустить отмеченные мной отрывки, он станет как раз подходящей длины, – сказал он деловым тоном.

Джо с трудом узнала свою собственную рукопись, настолько скомканными и исчёрканными были её страницы и абзацы, но, чувствуя себя как любящий родитель, которого просят отрезать ножки своему ребенку, чтобы он мог поместиться в новую колыбель, она посмотрела на отмеченные отрывки и с удивлением обнаружила, что все нравоучительные размышления, которые она бережно добавила, чтобы уравновесить большое количество романтических эпизодов, были вычеркнуты.

– Но, сэр, я думала, что в каждой истории должна быть какая-то мораль, поэтому я позаботилась о том, чтобы некоторые из моих грешников раскаялись.

Редакторская серьёзность мистера Дэшвуда сменилась улыбкой, потому что Джо забыла о своей «подруге» и говорила так, как мог говорить только сам автор.

– Люди хотят, чтобы их развлекали, а не поучали, знаете ли. Мораль не продаётся в наши дни. – Что, кстати, было не совсем верным утверждением.

– Значит, вы считаете, что этот рассказ сгодится с такими изменениями?

– Да, сюжет неизбитый, довольно хорошо проработан, язык неплохой и так далее, – любезно ответил мистер Дэшвуд.

– Что вы… то есть какое вознаграждение… – начала Джо, не совсем зная, как лучше выразиться.

– Ах да, ну, мы даём от двадцати пяти до тридцати долларов за произведения такого рода. Плата после публикации, – ответил мистер Дэшвуд, как будто этот момент он упустил. Говорят, что такие мелочи нередко ускользают от внимания редактора.

– Очень хорошо, можете его опубликовать, – сказала Джо, возвращая рассказ с довольным видом, потому что после работы по доллару за колонку даже двадцать пять долларов казались хорошей платой.

– Могу ли я передать моей подруге, что вы возьмёте ещё одну рукопись, если у неё найдётся что-то получше этого рассказа? – спросила Джо, не сознавая своей маленькой оговорки и ободрённая своим успехом.

– Хорошо, почитаем. Не могу обещать, что примем. Скажите ей, чтобы она сделала его короче и острее, и пусть забудет про мораль. Каким именем ваша подруга хотела бы его подписать? – спросил он небрежным тоном.

– Никаким, если можно, она не хочет, чтобы упоминалось её имя, и у неё нет псевдонима, – сказала Джо, невольно краснея.

– Конечно, как ей будет угодно. Рассказ опубликуют на следующей неделе. Вы зайдёте за деньгами сами или мне их куда-то отправить? – спросил мистер Дэшвуд, который испытывал естественное желание узнать, кто его новый автор.

– Я зайду за деньгами. Хорошего дня, сэр.

Когда она ушла, мистер Дэшвуд задрал ноги и сделал изящное замечание:

– Бедная и гордая, как обычно, но сойдёт.

Следуя указаниям мистера Дэшвуда и сделав миссис Нортбери своим прототипом, Джо опрометчиво нырнула в пенистое море сенсационной литературы, но благодаря спасательному кругу, брошенному ей другом, она снова вынырнула и не стала вести себя намного хуже, чем перед тем, как нырнула.

Подобно большинству начинающих бумагомарателей, она искала своих героев и декорации за границей, и разбойники, графы, цыгане, монахини и герцогини появлялись на её сцене и играли свои роли с такой точностью и живостью, как можно было ожидать от них. Её читатели не придавали особого значения таким мелочам, как грамматика, пунктуация и правдоподобие, и мистер Дэшвуд любезно разрешил ей заполнять колонки в его газете по самой низкой цене, не посчитав нужным сообщить ей истинную причину его благоволения, а именно то, что один из его писак, получив более высокий гонорар в другом издании, подло бросил своего редактора в беде.

Вскоре Джо стала испытывать интерес к своей работе, потому что её исхудавший кошелёк стал наполняться, а небольшие накопления, которые она откладывала, чтобы отвезти Бет в горы следующим летом, медленно, но верно росли с каждой неделей. Единственное, что омрачало её радость, было то, что она ни о чём не рассказывала своим домашним. У неё было ощущение, что отец и мать не одобрят её поведения, и предпочла сначала поступить по-своему, а затем покаяться. Было легко сохранить всё в тайне, потому что ни один её рассказ не был подписан её именем. Мистер Дэшвуд, конечно, очень скоро узнал, как её зовут, но пообещал молчать и, как ни странно, сдержал своё слово.

Она думала, что это не причинит ей никакого вреда, потому что она искренне хотела не писать ничего такого, чего бы ей пришлось стыдиться, и успокаивала все уколы совести предвкушением счастливого мгновения, когда она покажет дома, сколько заработала, и посмеётся над своей так хорошо хранимой тайной.

Но мистер Дэшвуд отвергал всё, кроме рассказов, вызывавших трепет, и поскольку трепета нельзя добиться иначе как путём терзания душ читателей, то для этой цели должны были быть подробно изучены история и любовные романы, происшествия на суше и море, наука и искусство, полицейские отчёты и пациенты психиатрических клиник. Джо вскоре обнаружила, что её невинный жизненный опыт дал ей неполное представление о трагическом мире, скрытой стороне общества, поэтому, рассматривая это с деловой точки зрения, она принялась восполнять свои лакуны со свойственной ей энергичностью. Стремясь найти материал для рассказов и будучи вынужденной сделать их оригинальными по сюжету, если не виртуозными в исполнении, она искала в газетах сообщения о несчастных случаях, происшествиях и преступлениях. Она возбуждала подозрения служащих публичных библиотек, спрашивая книги о ядах. Она изучала лица людей на улицах и характеры – хорошие, плохие и посредственные – всех, кто её окружал. Она копалась в пыли древних времён в поисках фактов или вымыслов, настолько старых, что они были всё равно что современные, и познакомилась с глупостью, грехом и страданиями, насколько ей позволяли её ограниченные возможности. Ей казалось, что она успешно преуспевает, но подсознательно начинала порочить некоторые черты характера, которые относились к самой сути женственности. Она жила в дурном обществе, пусть и воображаемом, её затронуло его влияние, потому что она питала своё сердце и воображение вредной и пустой пищей и быстро стирала налёт невинности со своей натуры преждевременным знакомством с тёмной стороной жизни, которая рано или поздно и так становится нам знакома.

Она начинала скорее чувствовать, чем понимать это, потому что частое описание страстей и эмоций других людей заставляло её изучать и размышлять о своих собственных – болезненное развлечение, которому здоровые молодые умы добровольно не предаются. Проступок всегда влечёт за собой наказание, и Джо была наказана, когда больше всего в этом нуждалась.

Я не знаю, помогло ли ей изучение произведений Шекспира понимать характеры или природное женское чутьё на то, что было честным, храбрым и сильным, но, наделяя своих воображаемых героев всеми совершенствами на свете, Джо открывала для себя живого героя, который интересовал её, несмотря на многочисленные человеческие несовершенства. Мистер Баэр в одной из их бесед посоветовал ей изучать простых, правдивых и добрых персонажей, где бы она их ни находила, в качестве хорошей тренировки для писателя. Джо поймала его на слове, хладнокровно обернулась и изучающе посмотрела на него самого – поступок, который сильно бы удивил профессора, если бы он об этом узнал, потому что этот достойный человек был о себе очень скромного мнения.

Поначалу Джо озадачивало, почему он всем нравится. Он не был ни богат, ни знаменит, ни молод, ни красив, ни в каком отношении не был тем, кого называют обворожительным, импозантным или блистательным, и всё же он был так же привлекателен, как живительный огонь, и люди, казалось, собирались вокруг него так же естественно, как у тёплого очага. Он был беден, но, казалось, всегда что-то отдавал; чужестранец, но все были его друзьями; уже не молодой, но весёлый, как мальчик; некрасивый и своеобразный, но его лицо многим казалось привлекательным, и его странности ему легко прощались из-за его характера. Джо часто наблюдала за ним, пытаясь обнаружить, в чём его шарм, и в конце концов решила, что именно добрый нрав творит эти чудеса. Если у него и было какое-то горе, «оно сидело, спрятав голову под крыло», и он поворачивался к миру только своей солнечной стороной. На его лбу появились морщины, но Время, казалось, прикасалось к нему нежно, помня, как он был добр к другим. Приятные складочки вокруг его рта были памятными заметками о многих дружеских словах и весёлом смехе, его взгляд никогда не был холодным или суровым, а крепкое пожатие его большой руки было тёплым и более выразительным, чем слова.

Сама его одежда, казалось, была частью приветливой натуры её владельца. Она выглядела так, как будто чувствовала себя непринуждённо, и ей нравилось быть для него удобной. Его просторный жилет наводил на мысль о большом сердце под ним. Его порыжевшее пальто имело компанейский вид, а мешковатые карманы явно свидетельствовали о том, что детские ручки часто влезают в них пустыми, а вылезают полными. Даже его ботинки были доброжелательными, а воротнички никогда не были жёсткими и раздражающими кожу, как у других мужчин.

«Вот оно что!» – сказала себе Джо, когда наконец обнаружила, что подлинное доброжелательство к ближним может украсить и облагородить даже тучного учителя немецкого языка, который жадно уплетает обед, сам штопает свои носки и отягощён фамилией Баэр.

Джо высоко ценила доброту, но она также обладала присущим женщинам большим уважением к интеллекту, и маленькое открытие, которое она сделала в отношении профессора, значительно усилило её уважение к нему. Он никогда о себе не рассказывал, и если бы к нему не приехал его соотечественник, никто так и не узнал бы о том, что в своём родном городе он был человеком, которого очень уважали и ценили за учёность и честность. Этот приятный факт раскрылся в беседе с мисс Нортон, так как он сам никогда не говорил о себе. От неё Джо обо всём и узнала, и ей ещё больше понравилась эта новость из-за того, что сам мистер Баэр никогда этого не обсуждал. Она испытала гордость, узнав, что он был заслуженным профессором в Берлине, будучи всего лишь бедным учителем немецкого языка в Америке, и его простую, трудную жизнь очень украшал тот романтический оттенок, который ей придало это открытие. Другой дар, даже лучший, чем интеллект, был продемонстрирован ей самым неожиданным образом. Мисс Нортон имела доступ в большинство светских кругов, куда Джо не смогла бы попасть, если бы не её соседка. Амбициозная девушка заинтересовала одинокую женщину, которая любезно оказала множество одолжений такого рода и Джо, и профессору. Однажды вечером она взяла их с собой на закрытую вечеринку, организованную в честь нескольких приглашённых знаменитостей.

Джо пошла туда, готовая с благоговением преклониться перед великими людьми, которых она с юношеским энтузиазмом почитала издалека. Но в тот вечер её преклонению перед гением был нанесён сильный удар, и ей потребовалось некоторое время, чтобы оправиться от открытия, что великие создания, в конце концов, были всего лишь обычными мужчинами и женщинами. Представьте себе её смятение, когда она украдкой бросила взгляд робкого восхищения на поэта, чьи строки наводили на мысль о неземном существе, питающемся только «духом, огнём и росой», и увидела, как он поглощает свой ужин с таким пылом, что к его интеллектуальному лицу приливает кровь. Отвернувшись от него, как от поверженного идола, она сделала другие открытия, которые быстро развеяли её романтические иллюзии. Великий романист с регулярностью маятника придвигался то к одному, то к другому графину; знаменитый теолог открыто флиртовал с одной из мадам де Сталь[114] своего времени, которая бросала уничтожающие взгляды на вторую Коринну[115], которая, в свою очередь, добродушно высмеивала её, одолев свою соперницу в попытках захватить внимание мудрого философа, который пил чай по-джонсоновски[116] и, казалось, дремал, так как болтливость этой леди не давала ему возможности вставить хоть слово. Знаменитые учёные, забывшие о своих моллюсках и ледниковых периодах, судачили об искусстве, с присущей им энергией поглощая устриц и мороженое; молодой музыкант, очаровавший город, как второй Орфей, – обсуждал лошадей; а представитель британской знати, присутствовавший на встрече, оказался самым заурядным человеком.

Не прошло и половины вечера, как Джо почувствовала себя настолько разочарованной, что села в углу, чтобы прийти в себя. Вскоре к ней присоединился мистер Баэр, тоже чувствовавший себя неловко, и через какое-то время несколько философов, каждый оседлав своего конька, подошли вразвалочку, чтобы провести интеллектуальный турнир в укромном уголке. Их беседа была за пределами понимания Джо, но она ей понравилась, хотя Кант и Гегель были для неё неведомыми божествами, Субъективное и Объективное – непонятными терминами, а единственным, что «возникло в её внутреннем сознании», была сильная головная боль после того, как всё закончилось. Постепенно до неё стало доходить, что мир разбирается на куски и собирается воедино на новых и, по словам ораторов, бесконечно лучших, чем раньше, принципах, что религию вполне можно обоснованно превратить в ничто, а интеллект должен стать единственным Богом. Джо понятия не имела ни о философии, ни о метафизике, но необычное волнение, отчасти приятное, отчасти болезненное, охватило её, когда она слушала и ощущала, что её уносит во времени и пространстве, как новый воздушный шарик, выпущенный из рук на празднике.

Она огляделась, чтобы посмотреть, что об этом думает профессор, и обнаружила его смотрящим на неё с самым мрачным выражением лица, которое она когда-либо замечала у него. Он покачал головой и поманил её за собой, но в этот момент она была очарована свободой спекулятивной философии и не двинулась с места в попытке выяснить, на что намеревались опереться эти мудрые джентльмены после того, как они уничтожат все старые верования.

Что ж, мистер Баэр был застенчивым человеком и не спешил высказывать свои собственные взгляды, но не потому, что они были непостоянными, а потому, что они были слишком искренними и серьёзными, чтобы их можно было изложить без труда. Когда он перевёл взгляд с Джо на нескольких других молодых людей, привлечённых яркостью философских фейерверков, он нахмурил брови и испытал сильное желание заговорить, опасаясь, что какая-нибудь легковоспламеняющаяся молодая душа может быть сбита с толку пиротехническими ракетами и обнаружит, когда представление закончится, что у неё осталась только палочка или обожжённая рука.

Он терпел это сколько мог, но когда к нему обратились с просьбой высказать своё мнение, он вспыхнул искренним негодованием и начал защищать религию со всем красноречием истины – красноречием, которое сделало его ломаный английский музыкальным, а его некрасивое лицо – прекрасным. Бой был тяжёлым, потому что эти интеллектуалы хорошо спорили, но он не признавал себя побеждённым и стоял на своём, как настоящий мужчина. Каким-то образом, пока он говорил, мир снова упорядочился для Джо. Старые убеждения, которые продержались так долго, показались ей лучше новых. Бог не был слепой силой, и бессмертие было не красивой сказкой, а благословенным фактом. Она почувствовала, как будто у неё снова появилась твёрдая почва под ногами, и едва мистер Баэр оборвал речь, когда его переспорили, но ни на йоту не убедили, Джо захотелось захлопать в ладоши и поблагодарить его.

Она не сделала ни того, ни другого, но запомнила эту сцену и стала питать к профессору самое искреннее уважение, так как знала, что ему в тот момент стоило больших усилий высказаться, потому что его совесть не позволила ему промолчать. Она начала понимать, что характер – это более ценное достояние, чем деньги, положение, интеллект или красота, и считать, что если величие – это то, что один мудрый человек определил как «правду, уважение и доброжелание»[117], то её друг Фридрих Баэр был не просто хорошим, а великим человеком.

Эта вера крепла с каждым днём. Джо была дорога его оценка, она жаждала его уважения, хотела быть достойной его дружбы, и как раз тогда, когда её желание было самым искренним, она была близка к тому, чтобы потерять всё. Это началось с треуголки, потому что однажды вечером профессор пришёл в гостиную, чтобы дать Джо урок, в солдатской шляпе из газеты на голове, которую Тина надела на него, а он забыл её снять.

«Очевидно, он не смотрит в зеркало перед тем, как спуститься», – подумала Джо с улыбкой, когда он сказал: «Тобрый фечер» – и спокойно сел, совершенно не осознавая нелепого контраста между предметом занятий и головным убором, потому что он собирался прочитать ей «Смерть Валленштейна»[118].

Сначала она ничего ему не сказала о треуголке, потому что ей нравилось слышать его громкий, сердечный смех, когда случалось что-нибудь смешное, поэтому она предоставила ему самому обнаружить шляпу у себя на голове и вскоре забыла обо всём, потому что слушать, как немец читает Шиллера, – довольно увлекательное занятие. После чтения последовал урок, который был оживлённым, потому что Джо была в приподнятом настроении в тот вечер, и вид треуголки заставлял весёлые огоньки плясать в её глазах. Профессор не знал, что о ней думать, и наконец решил спросить с видом мягкого, но неотразимого удивления:

– Мис Марш, зачем вы смеётесь ф лицо своему учителю? Неужели вы совсем не уважаете меня, что так плохо себя ведёте?

– Как я могу быть почтительной, сэр, если вы забываете снять шляпу в помещении? – сказала Джо.

Подняв руку к голове, рассеянный профессор с серьёзным видом нащупал и снял маленькую треуголку, с минуту смотрел на неё, а затем запрокинул голову назад и засмеялся, как весёлая виолончель.

– Ах! Теперь я вижу, этот бесёнок Тина со своей шляпой выставила меня дураком. Ну, это ничего, но смотрите, если этот урок не заладится, вам тоже придётся надеть её.

Но через пару минут урок окончательно прервался, потому что мистер Баэр заметил картинку на треуголке и, развернув её, сказал с большим отвращением:

– Я хотел бы, чтобы эти газеты не появлялись в доме. Они не предназначены ни для детей, ни для молодых людей. Это нехорошо, я не терплю тех, кто наносит такой вред.

Джо взглянула на газетный лист и увидела симпатичную иллюстрацию, изображавшую сумасшедшего, мертвеца, злодея и гадюку. Ей не понравилась картинка, но побуждение, заставившее её перевернуть листок, было вызвано не брезгливостью, а страхом, так как на минуту ей показалось, что эта газета называется «Вулкан». Однако это была другая газета, и паника Джо утихла, когда она вспомнила, что, даже если бы это был «Вулкан» с одним из её рассказов, он не был подписан, что могло бы её выдать. Однако она сама себя выдала взглядом и румянцем, потому что, хотя профессор и был рассеянным человеком, он замечал гораздо больше, чем окружающие могли себе представить. Он знал, что Джо пишет, и не раз встречал её неподалёку от редакций газет, но, поскольку она никогда не говорила об этом, он не задавал вопросов, несмотря на сильное желание ознакомиться с её произведениями. Теперь ему пришло в голову, что она делает то, в чём ей стыдно признаться, и это его встревожило. Он не сказал себе: «Это не моё дело. Я не имею права ничего говорить», как поступили бы многие люди. Он помнил только, что она была молодой и бедной девушкой, живущей вдали от материнской любви и отеческой заботы, и его обуяло желание помочь – такой же быстрый и естественный порыв, как тот, который побудил бы его протянуть руку ребёнку, помогая ему выбраться из лужи. Всё это мгновенно промелькнуло у него в голове, хотя лицо его не отразило и следа этих мыслей, и к тому времени, когда газетный лист был перевёрнут, а нитка снова была вдета в иголку Джо, он тут же сказал совершенно непринуждённо, но очень серьёзно:

– Да, вы правы, что отбросили это. Я думаю, что хорошие молодые девушки не должны видеть такие вещи. Некоторым они кажутся приятными, но я бы скорее позволил своим мальчикам играть с порохом, чем читать этот газетный мусор.

– Возможно, всё не так уж плохо, просто глупо, знаете ли, и если есть спрос на такие вещи, я не вижу никакого вреда в том, чтобы это публиковать. Многие очень достойные люди честно зарабатывают на жизнь тем, что называют сенсационными рассказами, – сказала Джо, которая так энергично скребла по оборкам булавкой, что на ткани оставался ряд небольших борозд.

– Спрос есть и на виски, но я не думаю, что мы с вами захотим им торговать. Если бы эти достойные люди знали, какой вред они наносят, они бы не считали, что живут честно. Они не имеют права добавлять яд в леденцы и угощать ими малышей. Нет, они должны немного пораскинуть мозгами и скорее начать подметать грязь на улице, чем идти на такое.

Мистер Баэр говорил страстно и подошёл к камину, скомкав газетный лист в руках. Джо сидела неподвижно, выглядя так, словно огонь охватил её саму, потому что её щёки горели ещё долго после того, как треуголка превратилась в дым, который благополучно улетел в трубу.

– Мне бы очень хотелось послать за ней все остальные, – пробормотал профессор, отходя от камина с видом облегчения.

Джо подумала, какое яркое пламя разгорелось бы из стопки газет с её рассказами наверху, и почувствовала в этот момент, что её с трудом заработанные деньги лежат довольно тяжёлым грузом на её совести. Затем она решила себя утешить и подумала: «Мои рассказы не такие, они просто глупые, но никогда не были аморальными, так что не буду переживать», – и, взяв учебник, сказала с прилежным видом:

– Продолжим, сэр? Теперь я буду вести себя очень хорошо и учтиво.

– Буду на это надеяться, – вот и всё, что он ответил, но его слова значили больше, чем она могла себе представить, и от взгляда его серьёзных, добрых глаз она почувствовала, как будто слова «Еженедельник «Вулкан» были крупными буквами напечатаны у неё на лбу.

Как только она вошла в свою комнату, она достала свои газеты и внимательно перечитала каждый из своих рассказов. Будучи немного близоруким, мистер Баэр иногда надевал очки, Джо однажды примерила их, и с улыбкой отметила, как они хорошо увеличивают мелкий шрифт в её книге. Теперь на ней, казалось, тоже были духовные или нравственные очки профессора, потому что огрехи этих несчастных рассказов теперь ослепительно выделялись и приводили её в ужас.

«Это – писательский мусор, и скоро он станет ещё отвратительнее, если я продолжу в том же духе, потому что каждый из рассказов ещё более сенсационный, чем предыдущий. Я шла вперёд на ощупь, вредя себе и остальным, ради денег. Я знаю, что это так, потому что я не могу читать эту чушь трезво и серьёзно, не испытывая ужасного стыда, а что мне делать, если мои рассказы увидят дома или они попадут в руки мистеру Баэру?»

Джо бросило в жар от одной этой мысли, и она засунула всю пачку газет в печь, так что пламя чуть не полыхнуло вверх по трубе.

«Да, это лучшее место для такой взрывоопасной бессмыслицы. Наверное, мне лучше сжечь дом дотла, чем позволить кому-то подорваться на моём порохе», – подумала она, наблюдая, как «Демон острова Джура»[119] уносится прочь, словно маленький чёрный уголёк с горящими глазами.

Но когда от всего её трёхмесячного труда не осталось ничего, кроме кучки пепла и денег на коленях, Джо успокоилась и, сидя на полу, стала размышлять, что ей делать со своим гонораром.

– Я думаю, что ещё не успела нанести кому-то большого вреда и могу оставить это себе в качестве платы за потраченное время, – сказала она после долгого раздумья и нетерпеливо добавила: – Я почти жалею, что у меня есть совесть, это так неудобно. Если бы меня не волновало то, что надо поступать правильно, и мне не было бы неловко, делая что-то неправильное, я бы основательно преуспела. Иногда я не могу удержаться от желания, чтобы мама и папа не были настолько принципиальными в таких вопросах.

Ах, Джо, вместо того, чтобы желать этого, благодари Бога, что твои «папа и мама были принципиальными» и от всего сердца пожалей тех, у кого нет таких защитников, окружающих их принципами, которые могут показаться тюремными стенами не терпящей ограничений молодёжи, но станут надёжным фундаментом для построения характера взрослеющей женщины.

Джо прекратила писать сенсационные истории, решив, что деньги не окупят «острых ощущений», которые могут выпасть ей на долю, но, ударившись в другую крайность, как это обычно бывает с людьми её склада, она избрала путь миссис Шервуд, мисс Эджуорт и Ханны Мор[120] и написала рассказ, который правильнее было бы назвать эссе или проповедью, настолько напыщенно моральным он был. У неё с самого начала были сомнения насчёт этого произведения, потому что её живая фантазия и девичий романтизм чувствовали себя так же неловко в новом жанре, как если бы она переоделась в неуклюжий и громоздкий костюм прошлого века. Она отправила этот поучительный шедевр в несколько издательств, но никто его так и не купил, и она была склонна согласиться с мистером Дэшвудом в том, что мораль нынче не в ходу.

Затем она попробовала написать детский рассказ, который легко могла бы сбыть с рук, если бы не была настолько корыстолюбива, чтобы требовать за него презренный металл. Единственным человеком, который предложил достаточно, чтобы заинтересовать её написанием детской литературы, был один достойный джентльмен, который считал своей миссией обратить весь мир в свою особую веру. Но как бы ей ни нравилось писать для детей, Джо не могла согласиться на то, чтобы описывать, как всех непослушных мальчиков съедают медведи или поднимают на рога бешеные быки, потому что они не ходят в определённую субботнюю школу, а также писать, что хороших детишек, которые посещают эту школу, вознаграждают всевозможными благами, от позолоченных пряников до ангельской свиты, когда они покидают этот мир, шепелявя псалмы или проповеди. Так что из этих попыток ничего не вышло, и Джо заткнула чернильницу пробкой, сказав в порыве весьма здравого смирения:

– Я ничего не умею. Подожду, пока чему-нибудь научусь, потом попробую снова, а тем временем буду «подметать грязь на улице», на худой конец, – по крайней мере, это будет честно.

Её решение доказало, что второе падение с бобового стебля принесло ей некоторую пользу.

В то время как происходили эти внутренние изменения, её внешняя жизнь была такой же напряжённой и небогатой событиями, как обычно, и если она иногда и выглядела серьёзной или немного грустной, никто, кроме профессора Баэра, этого не замечал. Джо было неведомо, что он украдкой наблюдал за ней, чтобы выяснить, восприняла ли она его упрёк и извлекла ли из него пользу, но она выдержала испытание, и он был удовлетворён, потому что, хотя между ними не было сказано ни слова об этом, он понял, что она бросила писать. Он догадался об этом не только по тому факту, что указательный палец её правой руки больше не был испачкан чернилами, – теперь она проводила вечера внизу, он больше не встречал её неподалёку от редакций газет, и она учила немецкий с упорством и терпением, которые убедили его, что она решительно настроена занять свой ум чем-то полезным, если не приятным.

Профессор во многом помогал ей, доказав, что он настоящий друг, и Джо была счастлива, потому что, пока её перо лежало без дела, кроме немецкого языка она получала и другие уроки, закладывая основу для сенсационной истории своей собственной жизни.

Это была приятная и долгая зима, и Джо уехала от миссис Кирк только в июне. Казалось, все сожалели, когда настало это время. Дети были безутешны, а шевелюра мистера Баэра стояла дыбом, потому что он всегда яростно ерошил волосы, когда был встревожен.

– Едете домой? Ах, как вам повезло, что у вас есть дом, куда можно вернуться, – сказал он, когда она сообщила ему о своём отъезде, и молча сидел в углу, дергая себя за бороду, пока она устраивала небольшую вечеринку в тот последний вечер.

Она собиралась уехать рано утром, поэтому решила попрощаться со всеми накануне вечером, а когда подошла очередь профессора прощаться, тепло сказала: «Ну, сэр, вы ведь не забудете навестить нас, если когда-нибудь окажетесь в наших краях, правда? Я никогда не прощу вас, если вы этого не сделаете, потому что я хочу, чтобы все мои домашние познакомились с моим другом».

– Правда? Я могу приехать? – спросил он, глядя на неё сверху вниз с выражением готовности, которой она не заметила.

– Да, приезжайте в следующем месяце. Тогда Лори окончит колледж, и вы сможете заново насладиться выпускным актом.

– Это ваш лучший друг, тот, о ком вы говорите? – спросил он изменившимся тоном.

– Да, мой мальчик Тедди. Я очень горжусь им и хотела бы, чтобы вы его увидели. – Джо подняла глаза, совершенно не осознавая ничего, кроме собственного удовольствия от перспективы представить их друг другу. Что-то в лице мистера Баэра внезапно напомнило ей о том, что она могла бы найти в Лори нечто большее, чем «лучшего друга», и только потому, что ей особенно не хотелось показать, будто что-то не так, она невольно начала краснеть, и чем больше она старалась этого не делать, тем больше краснела. Если бы не Тина, сидевшая у неё на коленях, она бы не знала, что бы с ней стало. К счастью, малышка повернулась, чтобы обнять её, поэтому ей удалось на мгновение спрятать лицо, надеясь, что профессор ничего не заметил. Но он всё заметил, на его собственном лице мимолётное беспокойство снова сменилось на обычное выражение, и он сердечно сказал:

– Боюсь, у меня не будет на это времени, но я желаю вашему другу больших успехов, а всем вам – счастья. Да благословит вас Господь! – И с этими словами он тепло пожал ей руку, посадил Тину себе на плечи и ушёл.

Но после того как мальчики легли спать, он долго сидел перед своим камином с усталым выражением лица и ощущая «heimweh», или тоску по дому, грузом лежащую у него на сердце. И вдруг, вспомнив Джо, когда она сидела с маленьким ребёнком на коленях и эту необычную мягкость в её лице, он на минуту опустил голову на руки, а затем встал и принялся бродить по комнате, словно искал что-то и не мог найти.

«Это не для меня, я не должен надеяться на это сейчас», – сказал он себе со вздохом, который был почти стоном. Затем, как бы оправдываясь за тоску, которую он не мог подавить, он подошёл и поцеловал две взъерошенные головы на подушке, взял с камина свою редко используемую пенковую трубку и открыл своего Платона.

Он старался отвлечься изо всех сил и делал это мужественно, но я думаю, он пришёл к выводу, что пара необузданных сорванцов, трубка или даже божественный Платон не были вполне подходящей заменой жене, собственному ребёнку и дому.

Несмотря на ранний час, на следующее утро он был на вокзале, чтобы проводить Джо, и благодаря ему она начала своё одинокое путешествие с приятным воспоминанием о знакомом лице, улыбающемся на прощание, с букетиком фиалок, подаренных, чтобы составить ей компанию в дороге, и, что самое главное, со счастливой мыслью: «Ну вот и зима прошла, а я не написала книг, не заработала огромных денег, но у меня появился достойный друг, и я постараюсь сохранить его на всю свою жизнь».

Глава 12

Душевные муки

Какими бы ни были мотивы Лори, в тот год он учился не без успехов, окончил колледж с отличием и произнёс речь на латыни с изяществом Филлипса[121] и красноречием Демосфена, по словам его друзей. Все при этом присутствовали: его дедушка – о, как он гордился внуком, – мистер и миссис Марч, Джон и Мэг, Джо и Бет, и все они ликовали с искренним восхищением, которое недооценивается юношами в этот миг славы, но которое они не могут снискать у окружающих никакими последующими победами.

– Мне придётся остаться на этот проклятый ужин, но завтра я вернусь домой пораньше. Вы придёте встретиться со мной, как обычно, девочки? – спросил Лори, усаживая сестёр в экипаж после того, как радостные события этого дня подошли к концу. Он сказал «девочки», но имел в виду Джо, потому что она была единственной, кто придерживался этого старого обычая. У неё не хватило духу в чём бы то ни было отказывать своему замечательному, добившемуся таких успехов мальчику, и она тепло ответила:

– Я приду, Тедди, в дождь или в ясную погоду, и буду маршировать перед тобой, играя «Да здравствует герой-победитель» на варгане.

Лори поблагодарил её взглядом, из-за которого она подумала в приступе внезапной тревоги: «О боже мой! А вдруг он что-нибудь скажет, и как мне тогда быть?»

Вечерние раздумья и утренние заботы несколько развеяли страхи Джо, и, решив, что она не будет настолько тщеславна, чтобы полагать, что человек собирается сделать ей предложение после того, как она ясно дала ему понять, каков будет её ответ, она отправилась в назначенное время, надеясь, что Тедди не вынудит ее сделать что-то способное задеть его несчастные чувства. Визит к Мэг, ободряющее общение с Дейзи и Демиджоном ещё больше укрепили её дух перед разговором тет-а-тет, но когда она увидела рослую фигуру, маячившую в отдалении, у неё возникло сильное желание развернуться и убежать.

– Где же варган, Джо? – воскликнул Лори, подойдя к ней ближе.

– Я совсем о нём забыла. – И Джо снова воспрянула духом, потому что нельзя было считать, что это приветствие исходило от влюблённого человека.

Она всегда брала друга под руку в таких случаях, теперь она этого не сделала, и он не обиделся, что было плохим знаком, а продолжал быстро говорить о всевозможных отдалённых предметах, пока они не свернули с дороги на маленькую тропинку, которая вела к их домам через рощу. Затем он замедлил шаг, внезапно потерял нить своей прекрасной речи, и время от времени стала повисать ужасная пауза. Чтобы вытащить разговор из очередной пропасти молчания, в которую он постоянно падал, Джо поспешно сказала:

– Теперь у тебя должен начаться хороший долгий отдых!

– Я и собираюсь отдохнуть.

Что-то в его решительном тоне заставило Джо быстро поднять глаза и увидеть, что он смотрит на неё сверху вниз с выражением, которое убедило её, что настал страшный момент, и это заставило её протянуть вперёд руку с мольбой:

– Нет, Тедди. Пожалуйста, не надо!

– Нет, надо, и ты должна меня выслушать. Бесполезно, Джо, мы должны с этим разобраться, и чем скорее, тем лучше для нас обоих, – ответил он, пунцовый и взволнованный.

– Тогда говори, что тебе угодно. Я выслушаю, – сказала Джо с какой-то отчаянной покорностью.

Лори был неопытным, но искренним влюблённым и намеревался «разобраться с этим», даже если бы эта попытка привела к его гибели, поэтому он с головой кинулся в этот омут со свойственной ему импульсивностью, говоря голосом, который время от времени прерывался, несмотря на мужественные усилия сделать его спокойным:

– Я полюбил тебя с тех пор, как впервые увидел, Джо, ничего не мог с этим поделать, ты была так добра ко мне. Я пытался тебе показать свою любовь, но ты мне не давала шанса. Теперь я собираюсь заставить тебя меня выслушать и дать ответ, потому что я больше не могу так продолжать.

– Я хотела тебя от этого уберечь. Я думала, ты поймёшь… – начала Джо, поняв, что говорить об этом намного сложнее, чем она ожидала.

– Я знаю, ты пыталась, но девушки такие странные – никогда не знаешь, что они имеют в виду. Они говорят «нет», подразумевая «да», и сводят человека с ума просто ради забавы, – ответил Лори, подкрепляя свою позицию этой неопровержимой истиной.

– Я не знаю. Я никогда не хотела, чтобы ты так сильно полюбил меня, и я уехала, чтобы уберечь тебя от этого, если возможно.

– Я так и думал. Это было в твоём духе, но всё бесполезно. Я только ещё больше полюбил тебя и изо всех сил старался тебе угодить, бросил бильярд и всё, что ты осуждала, ждал и никогда не жаловался, так как надеялся, что ты полюбишь меня, хотя я и наполовину недостаточно достоин… – На этом его голос затих из-за спазма, который нельзя было сдержать, поэтому он начал обезглавливать лютики, пока прочищал своё «проклятое горло».

– Ты, ты, ты слишком хорош для меня, и я так тебе благодарна, так горжусь тобой и люблю, я не знаю, почему я не могу полюбить тебя так, как ты хочешь. Я пыталась, но не могу ничего поделать с этим чувством, и было бы ложью сказать, что я люблю, если это не так.

– Это в самом деле правда, Джо?

Он резко остановился и схватил обе её руки, задавая свой вопрос взглядом, который она не скоро забыла.

– В самом деле правда, дорогой.

Теперь они были в роще, рядом с изгородью, и когда последние слова с неохотой слетели с губ Джо, Лори отпустил её руки и повернулся, как будто собираясь идти дальше, но впервые в жизни изгородь оказалась для него непосильным препятствием. Поэтому он просто положил голову на мшистый столб и стоял так неподвижно, что Джо испугалась.

– О, Тедди, мне жаль, так отчаянно жаль, я могла бы покончить с собой, если бы это принесло хоть какую-то пользу! Я бы хотела, чтобы ты не принимал это так близко к сердцу, я ничего не могу с собой поделать. Ты же понимаешь, что люди не могут заставить себя любить кого-то, если они не любят, – безыскусно, но с раскаянием воскликнула Джо, нежно поглаживая его по плечу, вспоминая то далёкое время, когда он так же утешал её.

– Иногда они так делают, – донёсся приглушённый голос со стороны столба.

– Я не считаю, что это истинная любовь, и я бы предпочла не пробовать, – был решительный ответ.

Последовала долгая пауза, а в это время чёрный дрозд беспечно пел на иве у реки, а высокая трава шелестела на ветру. Наконец Джо сказала серьёзным тоном, садясь на ступеньку у забора:

– Лори, я хочу тебе кое-что сказать.

Он вздрогнул, как будто в него выстрелили, вскинул голову и яростно закричал:

– Не говори мне, Джо, я сейчас этого не вынесу!

– Не говорить – что? – спросила она, удивляясь его порывистости.

– Что ты любишь этого старика.

– Какого старика? – спросила Джо, думая, что он, должно быть, имеет в виду своего дедушку.

– Того чёртова профессора, о котором ты постоянно писала. Если ты скажешь, что любишь его, я знаю, что сделаю что-нибудь отчаянное. – И он выглядел так, словно сдержит своё слово, когда сжал кулаки с искрой гнева в глазах.

Джо хотела рассмеяться, но сдержалась и тепло сказала, потому что она тоже начала чувствовать волнение из-за всего этого:

– Не ругайся, Тедди! Он не старый, и ничего плохого в нём нет, он хороший и добрый, это мой лучший друг, после тебя. Молю, не горячись. Я хочу быть доброй, но я знаю, что рассержусь, если ты будешь оскорблять моего профессора. У меня нет ни малейшего намерения любить его или кого-либо другого.

– Но ты полюбишь кого-то через некоторое время, и что тогда будет со мной?

– Ты тоже полюбишь кого-нибудь другого, как благоразумный мальчик, и забудешь обо всех этих горестях.

– Я не могу любить никого другого, и я никогда тебя не забуду, Джо, никогда! Никогда! – И он топнул ногой, подчёркивая свои страстные слова.

– Ну что мне с ним поделать? – вздохнула Джо, обнаружив, что эмоции поддаются контролю труднее, чем она ожидала. – Ты не выслушал того, что я хотела сказать. Сядь и послушай, потому что я действительно хочу поступить правильно и сделать тебя счастливым, – произнесла она, надеясь урезонить его логическими доводами, и это доказывало, что она ничего не смыслила в любви.

Увидев луч надежды в этой последней реплике, Лори бросился на траву у её ног, облокотился рукой о нижнюю ступеньку и посмотрел на неё снизу вверх с видом, выражающим надежду.

Что и говорить, это обстоятельство не способствовало спокойной речи или ясным мыслям Джо, потому что как она могла говорить серьёзные вещи своему мальчику, когда он смотрел на неё глазами, полными любви и тоски, и его ресницы всё ещё были влажными от пары горьких слёз, которые исторгло у него из глаз её жестокосердие? Она мягко отвернула его голову и заговорила, приглаживая волнистые волосы, которые он отрастил ради неё, – несомненно, это было так трогательно!

– Я согласна с мамой в том, что мы с тобой не подходим друг другу, так как наши вспыльчивость и своенравие, вероятно, сделали бы нас очень несчастными, если бы мы были настолько глупы, чтобы… – Джо немного помолчала перед последним словом, но Лори произнёс его сам с восторженным выражением:

– Пожениться – нет, не стоит! Но если бы ты полюбила меня, Джо, я стал бы просто святым, потому что ты могла бы сделать из меня всё что захочешь.

– Нет, не могу. Я пыталась и потерпела неудачу, и я не буду рисковать нашим счастьем ради такого опасного эксперимента. Мы не подходим друг другу и никогда не уживёмся, так что лучше останемся хорошими друзьями на всю жизнь, но не станем делать ничего опрометчивого.

– Нет, уживёмся, если у нас будет шанс, – бунтарски пробормотал Лори.

– Ну же, будь благоразумен и взгляни на этот вопрос здраво, – взмолилась Джо, почти теряя терпение.

– Я не буду вести себя разумно. Я не хочу «смотреть на этот вопрос здраво», как ты говоришь. Это мне не поможет, а только всё усложнит. Я не верю, что у тебя есть сердце.

– Лучше бы его у меня не было.

В голосе Джо послышалась лёгкая дрожь, и, решив, что это доброе предзнаменование, Лори обернулся, собираясь вложить всю силу убеждения в свои слова, и сказал елейным голосом, который никогда раньше не был так опасно вкрадчив:

– Не разочаровывай нас, дорогая! Все этого ждут. Дедушка всем сердцем желает этого, твоим родным это понравится, и я не могу жить без тебя. Скажи, что согласна, и давай будем счастливы. Давай же, скажи!

Только спустя несколько месяцев Джо поняла, какая сила духа ей потребовалась, чтобы твёрдо придерживаться решения, которое она приняла, когда пришла к выводу, что не любит своего мальчика и никогда не сможет его полюбить. Это было очень трудно, но она справилась, зная, что медлить бесполезно и жестоко.

– Я не могу сказать «да» от души, поэтому я вообще не буду этого говорить. Со временем ты поймёшь, что я права, и будешь благодарен мне за это… – торжественно начала она.

– Будь я проклят, если буду! – И Лори вскочил с травы, сгорая от негодования при одной мысли об этом.

– Нет, будешь! – настаивала Джо. – Через некоторое время ты справишься с этим чувством и найдёшь какую-нибудь красивую, хорошо воспитанную девушку, которая будет обожать тебя и станет хорошей хозяйкой в твоём прекрасном доме. Я не смогу. Я некрасивая, неуклюжая, странная и старая, и тебе было бы стыдно за меня, и мы обязательно рассоримся – мы даже сейчас не можем удержаться от ссоры, видишь, – и мне бы не понравилось вращаться в высшем обществе, а тебе бы понравилось, и ты бы возненавидел мою писанину, а я не смогла без неё обойтись, мы были бы несчастны и жалели бы, что пошли на это, и всё бы кончилось ужасно!

– И это всё? – спросил Лори, поняв, что ему трудно терпеливо слушать этот пророческий порыв.

– Больше ничего, кроме того, что я не уверена, что когда-нибудь вообще выйду замуж. Я счастлива и так и слишком люблю свою свободу, чтобы спешить отказаться от неё ради какого-либо смертного мужчины.

– Мне лучше знать! – вмешался Лори. – Ты сейчас так думаешь, но придёт время, и ты полюбишь кого-то, и будешь обожать его до умопомрачения, станешь жить ради него и будешь готова умереть за него. Я знаю, что так будет, это в твоём духе, а мне придётся быть рядом и смотреть на это. – И отчаявшийся влюблённый бросил шляпу на землю жестом, который показался бы смешным, если бы его лицо не было таким печальным.

– Да, я буду готова жить и умереть ради этого человека, если он когда-нибудь появится и заставит меня полюбить его вопреки себе самой, и ты должен сделать всё, что в твоих силах! – воскликнула Джо, теряя терпение с бедным Тедди. – Я сделала всё, что могла, но ты не хочешь вести себя разумно, и с твоей стороны эгоистично продолжать выпрашивать у меня то, чего я не в силах тебе дать. Я всегда буду любить тебя, сильно любить как друга, но я никогда не выйду за тебя замуж, и чем скорее ты это осознаешь, тем лучше будет для нас обоих – и точка!

Эта речь словно подсыпала порох в огонь. Лори с минуту смотрел на неё, как будто не совсем понимая, что ему с собой делать, затем резко отвернулся и сказал с отчаянием:

– Когда-нибудь ты пожалеешь об этом, Джо.

– О, куда ты идешь? – воскликнула она, потому что выражение его лица напугало её.

– К чёрту! – последовал утешительный ответ.

На минуту сердце Джо замерло, когда он бросился вниз по берегу к реке, но нужно немало безрассудства, грехов или невзгод, чтобы подтолкнуть молодого человека к насильственной смерти, а Лори был не из тех слабаков, которых способна победить первая же неудача. Он не подумал совершать театральный прыжок в воду, но какой-то слепой инстинкт заставил его бросить шляпу и пальто в лодку и грести изо всех сил, двигаясь вверх по реке быстрее, чем в любой гонке, в которой он участвовал. Джо сделала глубокий вдох и, разжав руки, стала смотреть, как бедняга пытается преодолеть горе, которое переполняло его сердце.

– Это пойдёт ему на пользу, и он вернётся домой в таком мягком, раскаивающемся душевном состоянии, что я не рискну с ним встретиться, – сказала она и добавила, медленно направляясь к дому с таким чувством, словно убила какое-то невинное существо и похоронила его под листьями: – А теперь я должна пойти и подготовить мистера Лоуренса к тому, чтобы он был очень добр к моему бедному мальчику. Я бы хотела, чтобы он полюбил Бет, возможно, со временем он это сделает, но я начинаю думать, что ошибалась на её счет. О боже! Как девушкам может нравиться иметь поклонников и отвергать их? Мне кажется, это ужасно.

Полная уверенности, что никто не справится с этим делом лучше её, она отправилась прямо к мистеру Лоуренсу, храбро рассказала грустную историю с начала до конца, а затем не сдержалась и так горько заплакала из-за собственной бесчувственности, что добрый старый джентльмен, хотя и был сильно разочарован, не произнёс ни слова упрёка. Ему было трудно понять, как какая-либо девушка может не полюбить Лори, и он надеялся, что Джо передумает, но знал, даже лучше, чем она, что насильно мил не будешь, поэтому он печально покачал головой и решил увезти своего мальчика от греха подальше, потому что прощальные слова Пылкого Юноши, переданные ему Джо, встревожили его больше, чем он мог признаться.

Когда Лори вернулся домой, смертельно усталый, но совершенно спокойный, дедушка встретил его так, как будто ничего не знал, и очень успешно поддерживал эту иллюзию в течение нескольких часов. Но когда они сидели вместе в сумерках – прежде им так нравилось проводить вместе это время суток, – старику было тяжело болтать о том о сём, как обычно, а молодому человеку ещё труднее было слушать похвалы прошлогодним успехам, которые теперь казались ему тщетными проявлениями любви. Он терпел это столько, сколько мог, потом подошёл к своему роялю и начал играть. Окна особняка были открыты, и Джо, гуляя по саду с Бет, на этот раз понимала музыку лучше, чем сестра, потому что он играл Патетическую сонату, и играл её так, как никогда раньше.

– Совсем неплохо, но и достаточно печально, чтобы довести кого-то до слёз. Сыграй-ка нам что-нибудь повеселее, юноша, – сказал мистер Лоуренс, чьё доброе старое сердце было полно сочувствия, которое он хотел выразить, но не знал, как это сделать.

Лори решительно заиграл более оживлённую мелодию, неистово продолжал играть несколько минут и отважно доиграл бы до конца, если бы во время краткой паузы не раздался голос миссис Марч, зовущий: «Джо, дорогая, зайди. Ты мне нужна».

Именно это Лори и хотел сказать, но с другим значением! Прислушавшись, он забыл, где остановился, музыка закончилась арпеджио, и музыкант остался молча сидеть в темноте.

– Это выше моих сил, – пробормотал старый джентльмен. Он встал, ощупью добрался до рояля, по-доброму положил руки на широкие плечи внука и сказал нежно, как женщина: – Я знаю, мой мальчик, я всё знаю.

С минуту не было ответа, затем Лори резко спросил:

– Кто вам рассказал?

– Сама Джо.

– Тогда давайте закончим этот разговор! – И он нетерпеливым движением стряхнул с себя руки дедушки, потому что, хотя и был благодарен за сочувствие, его самолюбие не могло вынести мужской жалости.

– Не торопись. Я хочу сказать тебе кое-что, а потом закончим этот разговор, – ответил мистер Лоуренс с необычной мягкостью. – Возможно, ты теперь не захочешь оставаться дома?

– Я не собираюсь убегать от девчонки. Джо не может помешать мне видеться с ней, я останусь и буду делать это столько, сколько захочу, – с дерзким видом перебил своего деда Лори.

– Нет, не будешь, если ты джентльмен, кем я тебя считаю. Я тоже разочарован, но девушка ничего не может с собой поделать, и единственное, что тебе остаётся, это на время уехать. Куда бы ты хотел поехать?

– Куда угодно. Мне всё равно, что со мной будет. – И Лори встал с беспечным смехом, который резал его деду слух.

– Смирись с этим как мужчина и, ради бога, не поступай опрометчиво. Почему бы тебе не уехать за границу, как ты планировал, и не забыть обо всём этом?

– Я не могу.

– Но ты был одержим этой идеей, и я обещал, что ты это сделаешь, когда окончишь колледж.

– Ах, но я собирался поехать туда не один! – Тут Лори начал быстро ходить по комнате, и хорошо, что его дедушка не видел выражения лица своего внука при этом.

– Я и не предлагаю тебе ехать одному. Есть человек, который готов и рад отправиться с тобой в любую точку мира.

– Кто это, сэр? – Лори остановился, чтобы выслушать ответ.

– Я.

Лори вернулся к деду так же быстро, как отошёл, и протянул к нему руку, хрипло сказав:

– Я эгоистичное животное, но… вы понимаете… дедушка…

– Помилуй бог, да, я знаю, потому что однажды я тоже прошёл это в юности, а потом это случилось с твоим отцом. А теперь, мой дорогой мальчик, просто сядь спокойно и выслушай мой план. Всё готово и может быть приведено в исполнение, – сказал мистер Лоуренс, удерживая молодого человека, словно боясь, что он сбежит, как это сделал когда-то его отец.

– Ну, сэр, что за план? – И Лори сел, не выразив ни малейшего интереса ни выражением лица, ни тоном.

– Есть в Лондоне одно дело, которое надо уладить. Я хотел, чтобы ты об этом позаботился, но лучше я сам всё сделаю, а здесь дела будут идти очень хорошо, потому что Брук со всем справится. Мои партнёры делают почти всё за меня, я просто держусь, пока ты не займёшь моё место, и я могу отойти от дел в любое время.

– Но вы же ненавидите путешествовать, сэр. Я не могу просить вас об этом в вашем возрасте, – начал Лори, который был благодарен деду за такую жертву, но предпочёл бы поехать один, если бы вообще решился на путешествие. Пожилой джентльмен прекрасно это осознавал и хотел предотвратить именно это, так как настроение, в котором он видел своего внука, убедило деда, что было бы неразумно оставлять Лори на произвол судьбы. Поэтому, подавляя естественное сожаление при мысли о домашнем уюте, который ему придётся покинуть, он решительно сказал:

– Видит бог, меня ещё рано списывать со счетов. Мне очень нравится эта идея. Поездка пойдёт мне на пользу, и мои старые кости вовсе не пострадают, потому что путешествовать в наши дни почти так же просто, как сидеть в кресле.

Беспокойные движения Лори свидетельствовали о том, что либо ему было непросто сидеть в кресле, либо не понравился план, поэтому старик поспешно добавил:

– Я не хочу быть помехой или обузой. Я поеду, так как считаю, что ты будешь чувствовать себя спокойнее, чем если бы я остался дома. Я не собираюсь таскаться за тобой повсюду, ты будешь волен ездить, куда тебе заблагорассудится, пока я буду развлекаться по-своему. У меня есть друзья в Лондоне и Париже, и я хотел бы их навестить. Тем временем ты можешь отправиться в Италию, Германию, Швейцарию, куда захочешь, и наслаждаться картинами, музыкой, видами, приключениями, сколько душе угодно.

Как раз когда Лори чувствовал, что его сердце было совершенно разбито, а мир превратился в унылую пустыню, при звуке некоторых слов, которые старый джентльмен искусно вставил в своё заключительное предложение, разбитое сердце вдруг сильно забилось, и в унылой пустыне внезапно появилось несколько зелёных оазисов. Он вздохнул, а затем сказал бесстрастным тоном:

– Как вам будет угодно, сэр. Не имеет значения, куда я поеду и что буду делать.

– Это имеет значение для меня, помни об этом, мой мальчик. Я даю тебе полную свободу, но я верю, что ты ею воспользуешься во благо. Обещай мне это, Лори.

– Обещаю вам всё, что пожелаете, сэр.

«Ладно, – подумал старый джентльмен, – сейчас тебе всё равно, но придёт время, когда это обещание убережёт тебя от беды, или я сильно ошибаюсь».

Будучи энергичным человеком, мистер Лоуренс ковал железо, пока горячо, и пока несчастное создание не собралось с силами, чтобы взбунтоваться, они отправились в путь. Всё время, которое необходимо было потратить на приготовления, Лори вёл себя так, как обычно ведут себя молодые джентльмены в его положении. Он был то угрюм, то раздражителен, то задумчив, он терял аппетит, стал небрежно одеваться, посвящал много времени неистовой игре на рояле, избегал Джо, утешая себя тем, что смотрел на неё из окна с печалью на лице, которое ночью преследовало её во снах, а днём угнетало тяжёлым чувством вины. В отличие от некоторых других страдальцев, он никогда не говорил о своей безответной страсти и никому, даже миссис Марч, не позволял утешать его или выражать сочувствие.

В некотором смысле его друзьям это казалось облегчением, но недели, предшествовавшие его отъезду, были очень неприятными, и все радовались, что «наш бедный, дорогой друг уезжает, чтобы забыть о своих горестях и вернуться домой счастливым». Конечно, он мрачно улыбнулся их заблуждению, но не стал обращать на них внимания с чувством печального превосходства человека, который знал, что его верность, как и любовь, нерушима.

Когда настало время отъезда, он вёл себя наигранно весело, чтобы скрыть некоторые неуместные эмоции, которые, казалось, имели тенденцию иногда заявлять о себе. Эта весёлость никого не обманула, но все старались делать вид, что поверили – ради Лори, и он очень хорошо держался, пока миссис Марч не поцеловала его с материнской заботой, прошептав ему что-то на ухо. Затем, поняв, что ему пора отправляться в путь, он поспешно всех обнял, не забыв о расстроенной Ханне, и сбежал вниз, как будто спасаясь от гибели. Джо последовала за ним через минуту, чтобы помахать ему рукой, если он оглянется. Он действительно оглянулся, вернулся, обнял её, стоящую на ступеньке над ним, и посмотрел на подругу снизу вверх с таким выражением, которое делало красноречивым и трогательным его короткое обращение:

– О, Джо, ты всё-таки не можешь?

– Тедди, дорогой, если бы я только могла!

Вот и всё, не считая небольшой паузы. Затем Лори расправил плечи, сказал:

– Всё в порядке, не обращай внимания, – и ушёл, не сказав больше ни слова. Ах, но всё было не так, и Джо не могла «не обращать внимания», потому что, лишь только кудрявая голова опустилась к её руке спустя мгновение после её жестокого ответа, она почувствовала себя так, словно вонзила нож в своего самого дорогого друга, и когда он ушёл не оглядываясь, она знала, что мальчик Лори никогда больше не вернётся к ней.

Глава 13

Тайна Бет

Когда Джо вернулась домой той весной, её поразила перемена в Бет. Никто ничего не говорил и, казалось, даже не осознавал, потому что всё развивалось постепенно, не пугая тех, кто видел её ежедневно, но это бросилось в глаза Джо, чей взгляд был обострён долгим отсутствием дома, и на её сердце лёг тяжёлый груз, когда она пригляделась к лицу своей сестры. Оно стало чуть более осунувшимся, хотя и не более бледным, чем осенью, и всё же оно приобрело странный прозрачный вид, как будто всё смертное в ней медленно истончалось, а бессмертное с неописуемо трогательной красотой просвечивало сквозь бренную плоть. Джо увидела и почувствовала это, но тогда промолчала, и вскоре первое впечатление потеряло свою остроту, потому что Бет выглядела счастливой, и никто, казалось, не сомневался, что она чувствует себя лучше, и вскоре за другими заботами Джо на время забыла о своих страхах.

Но после того как Лори уехал и в доме снова воцарился покой, вернулось смутное волнение и стало её преследовать. Джо покаялась в своих литературных грехах и была прощена, но когда она рассказала о своих сбережениях и предложила Бет поехать в горы, та сердечно поблагодарила её, но попросила не уезжать так далеко от дома. Другая небольшая поездка на морское побережье подошла бы ей больше, и, поскольку бабушку нельзя было уговорить расстаться с внуками, Джо одна отвезла Бет в тихое местечко, где сестра могла проводить много времени на открытом воздухе и свежий морской бриз немного окрасил бы румянцем её бледные щёки.

Это не было популярным местом отдыха, но даже в окружении приятных людей девушки завели там немного знакомств, предпочитая общество друг друга. Бет была слишком застенчива, чтобы наслаждаться общением с людьми, а Джо была так поглощена здоровьем сестры, что не могла думать о ком-то ещё. Так, они были всем друг для друга, приходили и уходили, совершенно не замечая интереса, который они вызывали у окружающих, сочувственно следивших за сильной сестрой и слабой, – девушки всегда были вместе, как будто инстинктивно чувствуя, что долгая разлука уже не за горами.

Они действительно это ощущали, но ни одна из них не говорила об этом, потому что между нами и теми, кто нам близок и дорог, часто присутствует некая сдержанность, которую очень трудно преодолеть. Джо осознавала, будто некая завеса разделяет её сердце и сердце Бет, но когда она протянула руку, чтобы приподнять её, в тишине показалось что-то сакральное, и она ждала, когда Бет заговорит первой. К тому же она удивлялась и была благодарна их родителям за то, что они, казалось, не замечали очевидного для неё, и на протяжении этих спокойных недель, когда мрак сгущался вокруг них, она ничего не сообщала домашним, полагая, что состояние Бет само за себя скажет, если оно не улучшится по возвращении. Ещё больше она задумывалась о том, догадывалась ли её сестра о жестокой правде и какие мысли проносились в её голове в течение долгих часов, когда она лежала на тёплых камнях, положив голову на колени Джо, в то время как её живительно обдувал ветер, а музыка моря раздавалась у её ног.

И однажды Бет ей всё рассказала. Джо думала, что сестра спит, так тихо она лежала, и, отложив книгу, сидела, задумчиво глядя на неё, пытаясь разглядеть толику надежды в слабом румянце на щеках Бет. Но она не могла обнаружить хоть что-нибудь, что удовлетворило бы её, потому что скулы девушки выступали, а руки казались слишком слабыми, чтобы удержать даже маленькие розовые ракушки, которые девушки собирали на берегу.

И тут ей стало как никогда горько оттого, что Бет постепенно отдаляется от неё, и её руки инстинктивно обняли самое дорогое сокровище, которым она пока ещё обладала. С минуту она ничего не видела, потому что её глаза были затуманены, а когда они прояснились, Бет смотрела на неё снизу вверх так нежно, что ей почти не нужно было говорить:

– Джо, дорогая, я рада, что ты догадалась. Я пыталась сказать тебе, но не могла.

Ответа не последовало, вместо этого щека сестры прижалась к её лицу, но слёз не было, потому что, когда Джо была глубоко тронута чем-то, она не плакала. Сейчас она была в слабой позиции, а Бет пыталась успокоить её и поддержать, обнимая и шепча ей на ухо слова утешения:

– Мне давно всё известно, дорогая, и теперь, когда я свыклась с этой мыслью, мне нетрудно думать об этом и я могу это вынести. Постарайся посмотреть на это, как я, и не беспокойся обо мне, потому что так будет лучше, действительно лучше.

– Это то, из-за чего ты была такой несчастной осенью, Бет? Ты тогда этого не осознавала и так долго скрывала, да? – спросила Джо, отказываясь в это верить или говорить, что «так будет лучше», но радуясь, что Лори непричастен к горю Бет.

– Да, тогда я перестала надеяться, но мне не хотелось в этом признаваться. Я пыталась думать, что это всё плод моих фантазий, и не позволяла себе никого тревожить. Но когда я видела, какие вы все здоровые, сильные и полные счастливых надежд, мне было тяжело чувствовать, что я никогда не смогу быть такой, как вы, и это делало меня несчастной, Джо.

– О, Бет, и ты ничего мне не сказала, не позволила прийти на помощь? Как ты могла отгородиться от меня, проходя через всё это в одиночку?

В тоне Джо был слышен нежный упрёк, и у неё защемило сердце при мысли о той борьбе, которую, должно быть, в одиночестве вела Бет, пока она училась прощаться со здоровьем, любовью и жизнью и несла свой крест с такой готовностью.

– Возможно, это было нехорошо, но я старалась поступать правильно. Я не была уверена, никто ничего не говорил мне, и я надеялась, что ошиблась. Было бы эгоистично пугать всех вас, когда мама так волновалась о Мэг, а Эми уехала, и ты была так счастлива с Лори – по крайней мере, так я думала тогда.

– А мне казалось, это ты влюблена в него, Бет, и я уехала, потому что не могла полюбить его! – воскликнула Джо, радуясь, что сказала всю правду.

Бет выглядела настолько поражённой этой идеей, что Джо улыбнулась, несмотря на свои переживания, и тихо добавила:

– Значит, ты не была влюблена, душечка? Я боялась этого и всё это время представляла себе твоё бедное маленькое сердечко, полное безответной любви.

– Ну что ты, Джо, как я могла, ведь он так любил тебя? – спросила Бет невинно, как ребёнок. – Я действительно к нему очень привязана. Он так добр ко мне, как я могу не любить его? Но он никогда не мог быть для меня никем, кроме брата. Я надеюсь, что когда-нибудь он действительно станет мне братом.

– Не благодаря мне, – решительно сказала Джо. – Ему осталась Эми, и они бы отлично подошли друг другу, но сейчас к таким вещам у меня душа не лежит. Мне всё равно, что будет с кем-то, кроме тебя, Бет. Ты должна поправиться.

– Я хочу выздороветь, о, так хочу! Я пытаюсь, но с каждым днём теряю силы и всё больше убеждаюсь, что никогда не верну своё здоровье. Это как морской отлив, Джо, когда он начинается, то наступает медленно, и его нельзя остановить…

– Его необходимо остановить, твой отлив не должен наступить так скоро, в девятнадцать лет – это слишком рано, Бет. Я не могу тебя отпустить. Я буду работать, молиться и бороться с этим. Я удержу тебя, несмотря ни на что. Наверняка есть способ, не может быть слишком поздно. Господь не будет настолько жесток, чтобы забрать тебя у меня, – запальчиво воскликнула бедная Джо, ибо её характер был совсем не так благочестиво покорен, как у Бет.

Бесхитростные, искренние люди редко распространяются о своём благочестии. Оно проявляется скорее в поступках, чем в словах, и оказывает большее влияние, чем проповеди или торжественные заявления. Бет не могла рассуждать о вере или объяснить, как она даёт ей мужество и терпение отказаться от жизни и ждать смерти с радостью. Как доверчивый ребёнок, она не задавала вопросов, но оставила всё Богу и природе, Отцу и Матери всех нас, чувствуя уверенность в том, что они, и только они, могут научить и укрепить сердце и дух для этой жизни и жизни грядущей. Она не пыталась переубедить Джо душеспасительными речами, только ещё больше любила сестру за её страстную привязанность и крепче льнула к сердечной человеческой любви, от которой наш Отец никогда нас не отлучит, но через которую Он приближает нас к Себе. Она не могла сказать: «Я радуюсь смерти», потому что жизнь была очень дорога для неё. Она могла только всхлипнуть: «Я стараюсь подготовиться», – крепко держась за Джо, когда первая горькая волна этого великого горя накрыла их обеих.

Мало-помалу Бет спросила с вернувшимся к ней умиротворением:

– Ты расскажешь об этом, когда мы вернёмся домой?

– Я думаю, они поймут всё без слов, – вздохнула Джо, ведь теперь ей казалось, что Бет меняется с каждым днём.

– Возможно, не поймут. Я слышала, что люди, которые любят нас больше всего на свете, часто слепы и не замечают таких вещей. Если они этого сами не почувствуют, скажи им за меня. Я не хочу ничего скрывать, и будет добрее заранее раскрыть им мою тайну. У Мэг есть Джон и дети, они её утешат, но ты должна поддержать отца и мать, да, Джо?

– Если смогу. Но, Бет, я ещё не сдалась. Я буду считать, что это твоя больная фантазия, и не позволю тебе самой поверить в это, – сказала Джо, стараясь говорить бодро.

Бет полежала минуту в раздумьях, а затем сказала своим обычным спокойным тоном:

– Я не знаю, как открыться, и не должна пытаться это сделать перед кем-то, кроме тебя, потому что я не могу быть откровенна ни с кем, кроме моей Джо. Я только хочу сказать, что у меня такое чувство, будто мне никогда не было суждено прожить долго. Я не такая, как все вы. Я никогда не строила никаких планов о том, чем буду заниматься, когда вырасту. Я никогда не задумывалась о браке, как все вы. Я, кажется, могу представить себя только глупенькой малышкой Бет, хлопочущей по дому, и я могу пригодиться только там. Мне никогда не хотелось никуда уезжать, а сейчас самое трудное – это оставить всех вас. Я не боюсь этого, но мне кажется, что я обязательно буду скучать по вам даже на небесах.

У Джо стоял ком в горле, и в течение нескольких минут не раздавалось ни звука, кроме дуновения ветра и плеска прилива. Мимо пролетела белокрылая чайка, на серебристой груди которой блестели солнечные блики. Бет следила взглядом за птицей, пока та не исчезла из виду, и её глаза наполнились печалью. Маленький кулик с серым оперением, спотыкаясь, бежал по пляжу, тихонько чирикая себе под нос, словно наслаждаясь солнцем и морем. Птичка подошла совсем близко к Бет, дружелюбно посмотрела на неё и села на тёплый камень, очищая свои мокрые перья, совсем без страха. Бет улыбнулась и почувствовала себя спокойнее, потому что крошечное существо, казалось, предлагало свою маленькую дружбу, напомнив ей, что она всё ещё может наслаждаться этим прекрасным миром.

– Какая милая маленькая птичка! Видишь, Джо, она совсем ручная. Мне больше нравятся эти щебечущие птички, чем чайки. Они не такие вольные и красивые, но кажутся счастливыми и доверчивыми крошечными созданиями. Прошлым летом я называла их своими птичками, и мама сказала, что они напоминают ей меня – деловитые существа с незатейливым оперением, они всегда рядом с берегом и постоянно щебечут свою довольную песенку. Ты чайка, Джо, сильная и необузданная, любящая шторм и ветер, летающая далеко над морем и счастливая в полном одиночестве. Мэг – горлица, а Эми похожа на жаворонка, о котором она писала, она пытается воспарить к облакам, но всегда снова падает обратно в своё гнездо. Милая маленькая девочка! Она такая амбициозная, но сердце у неё доброе и нежное, и как бы высоко она ни взлетела, она никогда не забудет свой дом. Я надеюсь, что увижу её снова, но кажется, она так далеко.

– Она приедет весной, и я правда хочу, чтобы вы смогли увидеться и всласть наговориться. Я собираюсь сделать тебя здоровой и румяной к тому времени, – начала Джо, чувствуя, что из всех изменений в Бет перемена в манере речи была самой сильной, потому что теперь говорить, казалось, не стоило ей никаких усилий, и она будто думала вслух – совсем не так, как прежняя, застенчивая Бет.

– Джо, дорогая, не надейся больше. Это не принесёт никакой пользы. Я в этом уверена. Но не будем печалиться, будем наслаждаться тем, что мы вместе, пока ждём. Для нас грядут счастливые времена, потому что я не сильно страдаю, и думаю, что отлив пройдёт легко, если ты мне поможешь.

Джо наклонилась, чтобы поцеловать спокойное лицо сестры, и этим долгим поцелуем она посвятила себя душой и телом своей Бет.

Она оказалась права. Когда они вернулись домой, не было нужды в словах, потому что отец и мать теперь ясно видели то, от чего они молили Бога их уберечь. Устав от этого короткого путешествия, Бет сразу же легла в кровать, сказав, как она рада, что вернулась домой, и когда Джо спустилась вниз, то обнаружила, что будет избавлена от трудной задачи раскрывать тайну Бет. Отец стоял, прислонившись головой к каминной полке, и не повернулся, когда она вошла в гостиную, а мать протянула руки, словно прося о помощи, и Джо, не говоря ни слова, подошла, чтобы утешить её.

Глава 14

Свежие впечатления

В три часа дня всё модное общество Ниццы можно увидеть на Promenade des Anglais[122] – это очаровательное место, где широкая аллея, окаймлённая пальмами, цветами и тропическими кустарниками, с одной стороны граничит с морем, а с другой – с большой дорогой, вдоль которой выстроились отели и виллы, за которыми раскинулись апельсиновые сады и холмы. Здесь представлено много наций, говорят на разных языках, носят разнообразные костюмы, и зрелище в солнечный день такое же весёлое и блестящее, как карнавал. Надменные англичане, весёлые французы, суровые немцы, красавчики испанцы, уродливые русские, кроткие евреи, непринуждённые американцы – все здесь ездят в экипажах, сидят или прогуливаются, обсуждают новости и критикуют новоприбывшую знаменитость – Ристори[123] или Диккенса, Виктора Эммануила[124] или королеву Сандвичевых островов. Экипажи столь же разнообразны, как и члены общества, и привлекают не меньше внимания, особенно низкие ландо с плетёными, словно корзинки, кузовами, в которых дамы сами правят парой лихих пони, с яркими сетками, чтобы пышные оборки платьев не перелились через края этих миниатюрных транспортных средств, и маленькими грумами на козлах сзади.

По этой аллее в рождественский день медленно, заложив руки за спину, прогуливался высокий молодой человек с несколько отсутствующим выражением лица. Он был похож на итальянца, был одет как англичанин и имел независимый вид американца – сочетание, заставлявшее каждую без исключения пару женских глаз одобрительно смотреть ему вслед, а каждого без исключения денди в чёрном бархатном костюме, в розовом галстуке, с бежевыми перчатками и оранжевыми цветами в петлице пожимать плечами, а потом завидовать росту юноши. Там было немало хорошеньких лиц, которыми можно было восхищаться, но молодой человек почти не обращал на них внимания, разве что время от времени поглядывал на какую-нибудь блондинку в голубом. Вскоре он дошёл до конца набережной и немного постоял на перекрёстке, словно в нерешительности, пойти ли послушать оркестр в Jardin Publique[125] или побродить по пляжу, направляясь в сторону Замкового холма[126]. Скакавшие рысью пони заставили его поднять глаза – мимо него по улице торопливо проезжал один из маленьких экипажей, в котором сидела одинокая молодая леди. Эта леди была молодой блондинкой в голубом. Он смотрел на неё с минуту, потом его лицо оживилось, и, размахивая шляпой, как мальчишка, он поспешил к ней навстречу.

– О, Лори, неужели это ты? Я уж думала, ты никогда не придёшь! – воскликнула Эми, бросая поводья и протягивая ему обе руки, к великому возмущению французской мамочки, которая заставила свою дочь ускорить шаг, чтобы ту не развратил вид фривольных манер этих «сумасшедших англичан».

– Я задержался по пути сюда, но обещал провести Рождество с тобой, и вот я здесь.

– Как поживает твой дедушка? Когда ты приехал? Где остановился?

– Дедушка здоров… приехал вчера вечером… остановился в «Шовене». Я заходил к тебе в отель, но тебя там не было.

– Мне так много нужно тебе рассказать, и я не знаю, с чего начать! Садись ко мне, и мы спокойно поговорим. Я собиралась прокатиться и так скучала без компании. Фло экономит силы перед сегодняшним вечером.

– А что будет вечером, бал?

– Рождественская вечеринка в нашем отеле. Там много американцев, и они устраивают бал в честь этого дня. Ты, конечно, пойдёшь с нами? Тётя будет очень рада.

– Благодарю. Куда теперь? – спросил Лори, откидываясь назад и скрещивая руки на груди, что вполне устраивало Эми, которая предпочитала сама управлять экипажем, так как её хлыстик-зонтик и голубые поводья над спинами белых пони доставляли ей бесконечное удовольствие.

– Сначала мне надо заехать в контору за письмами, а потом на Замковый холм. Оттуда такой прекрасный вид, и мне нравится кормить павлинов. Ты там когда-нибудь бывал?

– Да, много раз, очень давно, но я не против взглянуть на это место снова.

– А теперь расскажи мне всё о себе. Последнее сообщение о тебе было от твоего дедушки, он писал мне, когда ты приедешь из Берлина.

– Да, я провёл там месяц, а затем присоединился к нему в Париже, где он обосновался на зиму. У него там друзья и много развлечений, так что я периодически уезжаю от него и приезжаю обратно, и мы отлично ладим.

– Это такое дружеское соглашение, – сказала Эми, не находя чего-то в манере поведения Лори, хотя она и не могла сказать, чего именно.

– Видишь ли, он терпеть не может путешествовать, а я ненавижу сидеть на месте, так что каждый из нас поступает как ему нравится, и никаких проблем. Я часто провожу с ним время, и ему нравится слушать рассказы о моих приключениях, в то время как мне приятно ощущать, что кто-то мне рад, когда я возвращаюсь из своих странствий. Грязная старая дыра, не так ли? – добавил он с отвращением, когда они ехали по бульвару к площади Наполеона в Старом городе.

– Грязь живописна, так что я не возражаю. Река и холмы восхитительны, и эти проблески узких поперечных улиц – просто восторг. Теперь нам придётся подождать, пока эта процессия пройдёт мимо. Они направляются к церкви Святого Иоанна.

Пока Лори с безразличием смотрел на процессию священников под балдахинами, монахинь в белых вуалях с горящими свечами в руках и членов какого-то братства в синих одеждах, которые нараспев читали молитвы на ходу, Эми наблюдала за ним и чувствовала, как её охватывает необычная робость, потому что он изменился, и в угрюмом мужчине рядом с ней она не могла разглядеть того весёлого мальчика, которого она оставила дома. Он был красив, как никогда, и значительно похорошел, как показалось ей, но теперь, когда вспышка удовольствия от встречи погасла, он принял усталый и вялый вид – его нельзя было назвать мрачным или особенно несчастным, но он стал выглядеть старше и серьёзнее, чем должен был после пары лет беззаботной жизни. Она не могла понять причину такой перемены и не решалась задавать вопросы, поэтому покачала головой и подстегнула своих пони, когда процессия, извиваясь, прошла под арками моста Пальони и скрылась в церкви.

– Que pensez-vous?[127] – спросила она, демонстрируя свой французский, который улучшился если не качественно, то в количественном отношении с тех пор, как она приехала за границу.

– Эта мадемуазель с пользой провела здесь время, и результат очарователен, – ответил Лори, поклонился, приложил руку к сердцу и бросил восхищённый взгляд на Эми.

Она покраснела от удовольствия, но почему-то этот комплимент не порадовал её так, как грубые похвалы, которые он обычно делал ей дома, прохаживаясь вокруг неё на праздниках, когда он говорил, что она была «совершенно восхитительна», сердечно улыбаясь и одобрительно поглаживая по голове. Ей не понравился его новый тон, потому что, хотя он и не был пресыщенным, но звучал равнодушно, несмотря на его взгляд.

«Если он будет взрослеть так дальше, я бы хотела, чтобы он навсегда остался мальчиком», – подумала она со странным чувством разочарования и неловкости, стараясь при этом казаться довольно непринуждённой и весёлой.

У Авигдора она получила драгоценные письма из дома и, передав поводья Лори, с наслаждением стала их читать, когда они свернули на тенистую дорогу между зелёными изгородями, где чайные розы цвели не менее ярко, чем в июне.

– Мама пишет, что Бет очень слаба. Я часто думаю, что мне следует вернуться домой, но все мне говорят «останься». И я остаюсь, потому что у меня никогда не будет другой такой возможности, – сказала Эми, серьёзно просматривая одну из страниц письма.

– Я думаю, что здесь ты права. Ты ничего не сможешь сделать дома, и для них большое утешение знать, что ты здорова, счастлива и тебе так здесь нравится, моя дорогая.

Сказав это, он придвинулся немного ближе и стал больше похож на себя прежнего, и страх, который периодически сдавливал сердце Эми, утих, потому что этот взгляд, жест, братское обращение «моя дорогая», казалось, уверили её, что если случится какая-нибудь беда, она не останется с ней одна в чужой стране. Она вдруг рассмеялась и показала ему небольшой набросок Джо в костюме для писанины, с бантиком, угрожающе торчащим на её шапочке, а из её рта вырывались слова: «Гений разгорелся!»

Лори улыбнулся, взял набросок, положил в карман жилета, «чтобы его не унесло ветром», и с интересом выслушал строки оживлённого письма, которое прочитала ему Эми.

– Для меня это будет настоящее весёлое Рождество, с утренними подарками, с тобой и письмами я проведу день, а вечером будет бал, – сказала Эми, когда они остановились среди развалин старого форта, и стая великолепных павлинов окружила их, покорно ожидая, когда их покормят. Пока Эми, смеясь, стояла на насыпи над ним и бросала крошки ярким птицам, Лори разглядывал её так же, как она изучала до этого его самого, с естественным любопытством, желая увидеть, какие изменения произвели в ней время и отъезд из дома. Он не нашёл ничего, что могло бы сбить его с толку или разочаровать, но обнаружил то, чем можно было бы восхититься или что можно одобрить, ибо, если не принимать во внимание некоторую лёгкую манерность в речи и поведении, она была всё такой же жизнерадостной и грациозной, как всегда, не считая чего-то неописуемого в одежде и осанке, что принято называть элегантностью. Всегда зрелая не по годам, Эми приобрела определённую самоуверенность в манере держаться и говорить, что делало её более похожей на светскую даму, чем она была на самом деле, хотя время от времени появлялась прежняя капризность, её сильная воля всё ещё не была сломлена, а врождённую искренность не испортил иностранный лоск.

Лори не читал всего, что было написано выше, наблюдая, как она кормит павлинов, но увидел достаточно того, что понравилось ему и заинтересовало, и он надолго сохранил в памяти очаровательный образ: девушка с сияющим лицом, стоящая в лучах солнечного света, который делал ярче мягкий оттенок её платья, здоровый цвет её щёк, золотистый блеск её волос и выделил её фигуру на фоне приятного пейзажа.

Когда они поднялись на каменное плато, венчающее холм, Эми махнула рукой, как бы приглашая Лори на своё любимое место, и, указывая рукой то туда, то сюда, стала говорить:

– Ты помнишь собор и Корсо, рыбаков, тянущих свои сети в заливе, и прекрасную дорогу к Вилла Франка[128], башню Шуберта[129], чуть ниже, а самое лучшее – то пятнышко далеко в море, которое, как говорят, и есть остров Корсика?

– Я помню. Здесь мало что изменилось с тех пор, – ответил он без особого энтузиазма.

– Джо отдала бы многое за то, чтобы увидеть это знаменитое пятнышко! – сказала Эми, находясь в прекрасном расположении духа и желая видеть его таким же.

– Да, – это было всё, что сказал он, однако повернулся и напряг зрение, чтобы увидеть остров, который теперь сделался более интересным в его глазах благодаря узурпаторше, что была могущественнее, чем сам Наполеон.

– Посмотри хорошенько на него ради неё, а потом подойди ко мне и расскажи, чем ты занимался всё это время, – сказала Эми, усаживаясь и приготовившись к долгому разговору.

Но долгого разговора не получилось, потому что, хотя Лори присоединился к ней и честно ответил на все её вопросы, она смогла узнать лишь, что он путешествовал по Европе и был в Греции. Поэтому, просидев впустую целый час, они поехали обратно, и, засвидетельствовав своё почтение миссис Кэррол, Лори ушёл, пообещав вернуться вечером.

Нужно отметить, что тем вечером Эми прихорашивалась с особым тщанием. Время и расставание сделали своё дело – оба молодых человека изменились. Она увидела своего старого друга в новом свете, не как «нашего мальчика», а как красивого и приятного мужчину, и у неё возникло вполне естественное желание снискать его расположение. Эми знала о своих достоинствах и умело ими пользовалась со вкусом и мастерством, в которых и заключается всё состояние красивой, но бедной женщины.

Кисея и тюль в Ницце стоили дёшево, поэтому она в особых случаях облачалась в них и следовала разумной британской моде на простые платья для молодых девушек, украшала свои очаровательные маленькие туалеты свежими цветами, несколькими безделушками и всевозможными изящными деталями, которые были одновременно и недорогими, и эффектными. Следует признать, что художник в ней иногда преобладал над женщиной и забавлялся причёсками в античном стиле, статными позами и классическими драпировками. Но, дорогие мои, у всех нас есть маленькие слабости, поэтому нетрудно простить их молодым людям, которые радуют наши глаза своей красотой и веселят наши сердца своим бесхитростным тщеславием.

– Я действительно хочу, чтобы он нашёл, что я хорошо выгляжу, и рассказал об этом домашним, – сказала себе Эми, надевая старое белое шёлковое бальное платье Фло и покрывая его облаком нового тюля, из-за которого показывались её белые плечи и золотистая головка, производя самое выразительное воздействие. У неё хватило здравомыслия оставить свои волосы в покое, после того как она собрала густые волны и завитки в пучок à la[130] Геба на затылке.

– Это не модно, но мне идёт, и я не могу позволить сделать из себя пугало, – говорила она, когда ей советовали завить, распустить или заплести волосы в косы, как того требовала последняя мода.

Не имея достаточно красивых украшений для этого важного события, Эми обвила свои пышные юбки розовыми гроздьями азалии и обрамила белые плечи нежными зелёными виноградными лозами. Вспомнив о раскрашенной обуви из прошлого, она с девичьим удовлетворением оглядела свои белые атласные туфельки и прошлась по комнате, восхищаясь своими аристократическими ножками.

– Новый веер как раз подходит к моим цветам, перчатки гармонируют с подвеской, а настоящее кружево на тётином mouchoir придает воздушный вид всему моему наряду. Если бы только у меня были классические нос и рот, я была бы совершенно счастлива, – сказала она, критически оглядывая себя в зеркало и держа по свече в каждой руке.

Несмотря на эти изъяны, она выглядела необычайно весёлой и грациозной, когда поплыла к выходу. Она редко бегала – это не соответствовало её стилю, как она думала, и с её высоким ростом ей больше подходила стать Юноны, чем игривый или легкомысленный образ. В ожидании Лори она прохаживалась из одного конца длинной гостиной в другой и раз встала под люстрой, которая выгодно освещала её волосы, затем передумала и отошла в другой конец зала, как будто стыдясь девичьего желания сразу же произвести благоприятное впечатление. Так вышло, что Эми поступила как нельзя лучше, потому что Лори вошёл так тихо, что она не услышала его шагов, стоя у дальнего окна, повернув голову на полоборота и одной рукой придерживая подол платья, при этом её стройная белая фигура на фоне красных занавесей смотрелась не менее эффектно, чем удачно размещённая статуя.

– Добрый вечер, Диана! – сказал Лори с так нравившимся ей выражением удовольствия в глазах, которые он не сводил с неё.

– Добрый вечер, Аполлон! – ответила она, улыбнувшись ему в ответ, потому что он тоже выглядел необычайно элегантным, и мысль о том, что она сейчас войдёт в бальный зал под руку с таким представительным мужчиной, заставила Эми от всей души пожалеть четырёх некрасивых мисс Дэвис.

– Держи цветы. Я сам их подбирал, помня, что тебе не нравилось то, что Ханна называет «покупными букетами», – сказал Лори и протянул ей изящные цветы в портбукетнице, о которой она так давно мечтала, каждый день видя её на витрине магазина «Кардилья», мимо которого проходила.

– Как ты добр! – с благодарностью воскликнула она. – Если бы я знала, что ты сегодня придёшь, я бы приготовила для тебя какой-нибудь подарок, хотя, боюсь, не такой красивый, как этот.

– Благодарю. Этот букет не так красив, как должен быть, но в твоих руках он выглядит изящнее, – добавил он, когда она защёлкнула серебряный браслет на запястье.

– Пожалуйста, не надо.

– Я думал, тебе по душе такие комплименты.

– Не от тебя, это звучит неестественно, и мне больше нравится твоя прежняя прямота.

– Я рад, что это так, – ответил он с облегчением, затем помог ей застегнуть перчатки и спросил, прямо ли у него повязан галстук, как он обычно делал, когда они вместе ходили на вечеринки в Америке.

Общество, собравшееся в длинном обеденном зале в тот вечер, было таким, какого не увидишь нигде, кроме как на континенте. Гостеприимные американцы пригласили всех своих знакомых, которых они застали в Ницце, и, не испытывая предубеждений против титулованных гостей, добились приезда нескольких аристократов, чтобы придать больше блеска своему рождественскому балу.

Русский князь снизошёл до того, чтобы часок посидеть в углу и поговорить с крупной дамой, одетой, как мать Гамлета, в чёрный бархат с жемчужной уздечкой под подбородком. Восемнадцатилетний польский граф посвятил себя дамам, которые назвали его «очаровательным милашкой», а некая немецкая Его Светлость, явившись на ужин в одиночестве, рассеянно бродила по залу в поисках съестного. Личный секретарь барона Ротшильда, широкоплечий еврей в тесных ботинках, лучезарно улыбался всем вокруг, как будто имя его хозяина венчало его золотым нимбом. Толстый француз, лично знакомый с императором, пришёл, чтобы удовлетворить свою страсть к танцам, и леди де Джонс, британская матрона, украсила бал своей семейкой из восьми человек. Конечно, там было много легконогих американских девушек с пронзительными голосами, красивых, безжизненных и одинаковых англичанок, несколько некрасивых, но обворожительных французских дам, а также обычный набор путешествующих молодых джентльменов, которые весело резвились, в то время как мамочки всех наций выстроились вдоль стен и ласково улыбались им, когда те танцевали с их дочерьми.

Любая молодая девушка может представить себе душевное состояние Эми, когда она «вышла на сцену» в тот вечер под руку с Лори. Она знала, что хорошо выглядит, любила танцевать, чувствовала, что «ступает по родной земле» в бальном зале, и наслаждалась восхитительным чувством власти, что приходит к молодым девушкам, когда они впервые открывают для себя новое и прекрасное королевство, которым они рождены править благодаря своей красоте, молодости и женственности. Ей действительно было жаль юных, но неуклюжих, некрасивых сестёр Дэвис в сопровождении лишь мрачного papa и трёх ещё более мрачных незамужних тётушек, и, проходя мимо них, она поклонилась им самым дружелюбным образом, что оказалось весьма удачно, так как это дало им возможность разглядеть её платье со всех сторон и сгорать от любопытства, желая узнать, кем может быть её спутник, выглядевший так изысканно. С первым аккордом оркестра Эми залилась румянцем, её глаза заискрились, а туфельки стали нетерпеливо постукивать по полу, потому что она хорошо танцевала и хотела, чтобы Лори об этом узнал. Поэтому потрясение, которое она испытала, можно легче представить себе, чем описать, когда он сказал совершенно спокойным тоном:

– Что, хочешь потанцевать?

– На балу обычно принято танцевать.

Её изумлённый взгляд и быстрый ответ заставили Лори исправить свою оплошность как можно скорее.

– Я имел в виду первый танец. Окажешь мне честь?

– Ты получишь его, но мне придётся отказать графу. Он божественно танцует, но он извинит меня, так как ты мой старинный друг, – сказала Эми, надеясь, что этот титул произведёт хорошее впечатление и покажет Лори, что с ней шутки плохи.

– Милый малыш, но эта польская жёрдочка[131] слишком коротка, чтобы на неё могла опереться… «дама, застывшая, как мрамор, высокая! И я признать готов, что всех она прекрасней – дочь богов»[132]. – Таким ответом ей и пришлось удовольствоваться.

Группа танцующих, в которой они оказались, состояла из англичан, и Эми была вынуждена чинно исполнять котильон, всё время ощущая, что с большим удовольствием станцевала бы тарантеллу. Лори уступил её «очаровательному милашке» и отправился исполнять свой долг перед Фло, не обещая Эми грядущих танцевальных радостей, и эта предосудительная непредусмотрительность была ею должным образом наказана, так как она немедленно согласилась на приглашения от других молодых людей на все танцы вплоть до ужина, намереваясь всё же смягчиться, если он проявит какие-либо признаки раскаяния. Когда он лениво подошёл, вместо того чтобы со всех ног броситься к ней, чтобы пригласить на следующий танец – великолепную редову, – она с притворно-застенчивым удовольствием показала ему свою бальную карточку с именами кавалеров, которым она обещала танцы. Но его вежливые сожаления её не обманули, и когда она ускакала в танце с графом, то увидела, как Лори сел рядом с её тётушкой с видом искреннего облегчения.

Это было непростительно, и Эми долгое время не обращала на него никакого внимания, разве что время от времени перекидывалась с ним парой слов, когда в перерывах между танцами подходила к своей тётушке, если ей нужна была булавка или небольшой отдых. Её гнев возымел положительный эффект, хотя она скрыла его за улыбкой и казалась необычно весёлой и блистательной. Лори с удовольствием следил за ней, потому что она не резвилась и не фланировала по залу, а танцевала с воодушевлением и грацией, делая это восхитительное развлечение таким, каким оно должно быть. Естественно, что он принялся изучать её с новой точки зрения и ещё до того, как вечер подошёл к середине, решил, что «маленькая Эми становится весьма очаровательной женщиной».

Зрелище было оживлённым, потому что вскоре дух торжественного приёма овладел всеми присутствующими, и рождественское веселье озарило лица, осчастливило сердца, облегчило ноги. Музыканты играли на скрипках, дудели и грохотали, как будто сами получали от этого удовольствие, все, кто мог, танцевали, а те, кто не мог, с необыкновенной теплотой выражали своё восхищение другими. Воздух потемнел от сестёр Дэвис, а многочисленные Джоунзы скакали, как стая молодых жирафов. «Золотой» секретарь, как метеор, носился по залу в паре с лихой француженкой, чей шлейф из розового атласа покрывал пол, как ковёр. Тевтонская светлость наконец обнаружила стол, накрытый к ужину, и была счастлива, одно за другим поглощая блюда из меню, приводя официантов в ужас произведёнными ей опустошениями. А друг императора покрыл себя славой, танцуя все танцы, которые умел и не умел, сопровождая их импровизированными пируэтами, если фигуры танцев приводили его в замешательство. Юношеская самоуверенность этого толстяка была очаровательна, потому что, «имея большой вес», он отплясывал, как резиновый мячик. Он бегал, летал, гарцевал, его лицо лучилось, лысая голова блестела, фалды фрака неистово развевались, его туфли так и мелькали в воздухе, и когда музыка смолкала, он вытирал капли пота со своего чела и лучезарно улыбался своим собратьям-кавалерам, как французский Пиквик без очков.

Эми и её «польская жёрдочка» отличались не меньшим энтузиазмом, чем тучный француз, но более грациозной ловкостью, и Лори поймал себя на том, что невольно отбивает такт, следя за тем, как ритмично взлетают и опускаются на пол белые туфельки, порхавшие так неутомимо, словно у них были крылья. Когда маленький Владимир наконец отпустил её, уверяя, что «ему жаль уходить так рано», она захотела отдохнуть и посмотреть, как её рыцарь-предатель перенёс своё наказание.

Её замысел увенчался успехом, ведь в двадцать три года любовные разочарования находят живительный эликсир в дружеском общении, юношеские нервы трепещут, молодая кровь играет, и настроение здорового молодого человека поднялось под воздействием красоты, света, музыки и движения. Когда Лори встал, чтобы уступить ей место, вид у него был встревоженный, а когда он поспешил принести ей перекусить, она подумала с довольной улыбкой: «Ах, я так и знала, что это пойдёт ему на пользу!»

– Ты похожа на бальзаковскую «Femme peinte par elle-même»[133], – сказал он, одной рукой обмахивая её веером и держа чашку с кофе – в другой.

– Мой румянец не сойдёт. – И Эми потёрла свою разгорячённую щёку, показав ему оставшуюся белой перчатку с простодушной наивностью, которая заставила его искренне рассмеяться.

– Как называется эта ткань? – спросил он, дотрагиваясь до складки её платья, которая коснулась его колена.

– Тюль.

– Хорошее название. Это очень красивая… новая ткань, не так ли?

– Тюль стар как мир. Ты видел его на десятках девушек, и так и не понял, что он красив – до сих пор? Stupide![134]

– Я никогда раньше не видел тюль на тебе, что, как видишь, и объясняет мою оплошность.

– Никаких комплиментов, это запрещено. Я бы предпочла сейчас выпить кофе, а не выслушивать любезности. Нет, не сиди развалясь, это меня нервирует.

Лори сел прямо и смиренно взял у неё пустую тарелку, получая странное удовольствие оттого, что «крошка Эми» распоряжается им, потому что теперь она утратила свою застенчивость и испытывала непреодолимое желание поработить его, какое появляется у девушек, когда «венцы творения» проявляют какие-либо признаки подчинения им.

– Где ты всему этому научилась? – спросил он с насмешливым видом.

– Поскольку «всё это» – довольно расплывчатое выражение, будь любезен объяснить, что ты имеешь в виду? – ответила Эми, прекрасно понимая, что он подразумевал, но коварно предоставив ему описывать неописуемое.

– Ну – общее впечатление, стиль, сдержанность, тюль – ты же понимаешь, – засмеялся Лори, не в силах дать объяснения и помогая себе выйти из затруднительного положения с помощью нового слова.

Эми была довольна, но, конечно, не показала этого и спокойно ответила:

– Жизнь за границей шлифует человека вопреки его воле. Я учусь играючи, а что касается этого, – тут был лёгкий жест в сторону её платья, – ну, тюль дешёвый, букеты можно приобрести практически задаром, и я привыкла извлекать максимум пользы из своих бедных вещичек.

Она немного пожалела о последней фразе, опасаясь, что она была немного безвкусна, но Лори Эми нравилась как раз за это умение, и он понял, что восхищается и уважает её мужественное терпение, с которым она максимально использовала данные ей возможности, и за жизнерадостность, с которой она прикрывала свою бедность цветами. Эми не знала, почему он так ласково посмотрел на неё, почему он взял и полностью заполнил её бальную карточку своим именем и посвятил ей остаток вечера самым восхитительным образом, но толчок к этой приятной перемене был результатом того свежего впечатления, которое они получили и неосознанно произвели друг на друга.

Глава 15

Долгий ящик

Во Франции молодым девушкам жить скучно до тех пор, пока они не выйдут замуж, и тогда их девизом становится «Vive la liberte!». В Америке же, как всем известно, девушки рано подписывают декларацию независимости и наслаждаются своей свободой с республиканским рвением, а молодые матери обычно отрекаются от престола с появлением первого наследника и уходят в уединение почти такое же замкнутое, как французский женский монастырь, хотя и отнюдь не такое же тихое. Нравится им это или нет, но их практически откладывают в долгий ящик, как только утихает свадебная кутерьма, и большинство из них могли бы воскликнуть, как это сделала на днях одна очень привлекательная женщина: «Я так же красива, как и прежде, но никто не обращает на меня внимания, потому что я замужем».

Не будучи красавицей или даже светской львицей, Мэг не испытывала таких переживаний, пока её детям не исполнился год, так как в её маленьком мире преобладали простые традиции, и она обнаружила, что теперь ею восхищаются и любят больше, чем когда-либо.

Поскольку она была маленькой женщиной в истинном смысле слова, материнский инстинкт в ней был очень сильно развит, и она была полностью поглощена своими детьми, абсолютно не замечая ничего и никого вокруг. День и ночь она лелеяла своих отпрысков с неустанной преданностью и тревогой, оставляя Джона на сердечное попечение кухарки, ибо теперь у них на кухне хозяйничала одна ирландская леди. Будучи человеком домашним, Джон решительно скучал по вниманию жены, к которому привык, но поскольку он обожал своих детей, то с радостью отказался на время от своего личного комфорта, с мужской недальновидностью полагая, что порядок в семье скоро будет восстановлен. Но прошло три месяца, а гармония в семью так и не вернулась. Мэг выглядела измученной и нервной, дети поглощали каждую минуту её времени, в доме царил беспорядок, а Китти, кухарка, которая относилась к жизни «лехко», держала отца семейства на хлебе и воде. Когда он выходил утром из дома, его сбивали с толку небольшие поручения пленённой детьми мамы, если он приходил вечером в весёлом расположении духа и хотел обнять свою семью, его останавливали словами: «Тише! Они только что уснули после того, как весь день места себе не находили». Если он предлагал немного развлечься дома, он слышал: «Нет, это может потревожить малюток». Если он намекал на посещение лекции или концерта, ему отвечали укоризненным взглядом и решительным: «Оставить детей ради собственного удовольствия – никогда!» Его сон нарушали детские вопли и вид призрачной фигуры, бесшумно расхаживающей туда-сюда глубокой ночью. Его трапезы прерывались частыми отлётами верховного божества, которое бросало его, наполовину обслуженного, одного за столом, если из гнёздышка наверху доносилось приглушённое чириканье. И когда он вечером читал свою газету, колики Деми попадали в накладные, а падения Дейзи влияли на цены акций, потому что миссис Брук интересовали только местные новости.

Бедняга чувствовал себя очень неуютно, так как дети лишили его жены, дом теперь был сплошной детской комнатой, и постоянное «тише!» заставляло его чувствовать себя жестоким захватчиком всякий раз, когда он заходил в священные пределы Детской Страны. Он терпеливо переносил всё это в течение полугода, и когда не появилось никаких признаков исправления ситуации, он сделал то, что делают другие отцы-изгнанники – попытался найти немного утешения в другом месте. Скотт женился, вёл своё хозяйство по соседству, и Джон забегал к нему на час-другой по вечерам, когда его собственная гостиная опустела, а его жена пела колыбельные, которым, казалось, не будет конца. Миссис Скотт была живой, симпатичной девушкой, которой ничего не оставалось, кроме как быть приятной, и эту миссию она выполняла наиболее успешно. Их гостиная была неизменно светлой и привлекательной, шахматная доска всегда готова к игре, пианино настроено, забавных сплетен в избытке, а приятный небольшой ужин сервирован в самом заманчивом стиле.

Джон предпочёл бы сидеть у своего собственного камина, но сейчас там было так одиноко, что он с благодарностью принимал нечто лучшее, наслаждаясь обществом своего соседа.

Поначалу Мэг, пожалуй, была не против нового порядка вещей и вздохнула с облегчением, узнав, что Джон хорошо проводит время у соседей, вместо того чтобы дремать в гостиной или бродить по дому и будить детей. Но мало-помалу детские зубки прорезались и беспокойство, с этим связанное, прошло, кумиры Мэг стали ложиться спать по расписанию, оставляя маме больше времени на отдых, тогда она начала скучать по Джону, находя свою корзинку с шитьём скучной компанией, если муж не сидел напротив в своём старом халате, уютно прогревая свои тапочки на каминной решётке. Она не просила Джона остаться дома, но чувствовала себя оскорблённой, так как он сам не догадывался, что она хочет побыть с ним вдвоём, совершенно забыв о многочисленных вечерах, когда муж напрасно ждал её саму. Она нервничала и была измотана ночными бдениями и заботами, находясь в том безрассудном расположении духа, которое иногда испытывают даже лучшие из матерей, когда их угнетают домашние хлопоты. Недостаток физической активности лишает их жизнерадостности, а из-за своей чрезмерной преданности чайнику, этому идолу американских женщин, им кажется, что они состоят из сплошных нервов, а не мышц.

«Да, – говорила она, глядя в зеркало, – я становлюсь старой и уродливой. Джон больше не считает меня интересной, поэтому он оставляет свою увядшую жену одну и отправляется навестить симпатичную соседку, которая не обременена никакими хлопотами. Что ж, малыши меня любят, им всё равно, что я худая и бледная и у меня нет времени делать себе причёску, они – моё утешение, и когда-нибудь Джон поймёт, чем я с радостью пожертвовала ради них, не так ли, мои драгоценные?»

На этот трогательный призыв Дейзи отвечала воркованием, Деми – гуканьем, и жалобы Мэг менялись на упоение материнством, что на время утешало её в одиночестве. Но боль её усиливалась по мере того, как Джон всё больше погружался в политику, постоянно убегая к Скотту, чтобы обсудить с ним интересные темы, совершенно не сознавая, что Мэг скучает без него. Однако она не сказала ему ни слова, пока однажды мать не застала её в слезах и не настояла на том, чтобы выяснить, в чём дело, так как упадок духа Мэг не ускользнул от её внимания.

– Я бы ни с кем не поделилась этим, кроме вас, мама, но мне действительно нужен совет, потому что, если Джон продолжит в том же духе ещё какое-то время, это для меня будет всё равно что овдоветь, – ответила миссис Брук, с обиженным видом вытирая слёзы слюнявчиком Дейзи.

– Продолжит в том же духе – это как, моя дорогая? – с тревогой спросила мать.

– Он весь день на работе, а вечером, когда я хочу его видеть дома, он постоянно уходит к Скоттам. Несправедливо, что мой удел – постоянно очень тяжело работать и никогда не иметь никаких развлечений. Мужчины очень эгоистичны, даже лучшие из них.

– Как и женщины. Не вини Джона, пока не поймёшь, в чём ты сама не права.

– Но не может быть, чтобы он был прав, пренебрегая мной.

– А разве ты сама не пренебрегаешь им?

– Ну, мама, я думала, вы встанете на мою сторону!

– Я на твоей стороне в том, что касается сочувствия, но я думаю, что ты сама виновата, Мэг.

– Я не вижу, в чём моя вина.

– Позволь мне доказать это тебе. Джон когда-нибудь пренебрегал тобой, как ты это называешь, когда у вас был обычай проводить в обществе друг друга вечера, его единственное свободное время?

– Нет, но я не могу делать это сейчас, мне нужно ухаживать за двумя детьми.

– Я считаю, что ты могла бы это делать, дорогая, и думаю, ты должна постараться. Могу я говорить совершенно откровенно с тобой, и не забудешь ли ты, что Мать, которая обвиняет, – это та же Мать, которая сочувствует?

– Конечно, не забуду! Говорите со мной так, как будто я снова маленькая Мэг. Мне часто кажется, что я нуждаюсь в обучении больше, чем когда-либо, с тех пор как у меня появились малыши, которые во всём зависят от меня.

Мэг придвинула свой низкий стульчик к креслу матери, и, после небольшой паузы обе женщины, каждая держа по ребёнку в руках, продолжали баюкать их и с любовью разговаривать друг с другом, чувствуя, что узы материнства связывают их больше, чем когда-либо.

– Просто ты совершила ошибку, как и большинство молодых жён, – забыла о своём долге перед мужем, растворившись в любви к детям. Очень естественная и простительная ошибка, Мэг, но её лучше исправить, пока каждый из вас не пошёл своим путём, потому что дети должны сближать вас, как ничто другое, а не разделять, как будто они только твои и Джону не остаётся ничего другого, кроме как содержать их. Я наблюдала за этим в течение нескольких недель, но молчала, пребывая в уверенности, что всё само наладится со временем.

– Боюсь, что не наладится. Если я попрошу его остаться, он подумает, что я ревную, а я бы не хотела оскорблять его такой мыслью. Он не замечает, как я хочу, чтобы он остался со мной, и я не знаю, как донести ему это без слов.

– Сделай так, чтобы ему было хорошо дома, и он не захочет уходить. Моя дорогая, он тоскует по своему уютному домику, но без тебя это не дом, а ты всегда в детской.

– Разве я не должна там быть?

– Не всё время, слишком долгое заточение делает тебя нервной, и тогда ты ни на что не годишься. Кроме того, ты должна исполнять свой долг перед Джоном, а не только перед детьми. Не пренебрегай мужем ради детей, не закрывай от него детскую, лучше покажи, как ему тебе помочь. Он должен бывать там, как и ты, и дети нуждаются и в отце. Дай ему почувствовать, что и для него есть дело, он всё сделает – честно и с удовольствием, и это будет самый лучший выход для всех вас.

– Вы действительно так думаете, мама?

– Я знаю, Мэг, потому что я проверила это на собственном опыте, и я редко даю советы, если не проверила их полезность. Когда вы с Джо были маленькими, я вела себя так же, как и ты сейчас, чувствуя, что не выполню свой долг, если не посвящу себя вам полностью. Ваш бедный папа взялся за свои книги, после того как я отказалась от всех его предложений помощи, и оставил меня проводить свой эксперимент в одиночку. Я боролась изо всех сил, но с Джо я не могла справиться. Я чуть не испортила её потаканием. Вы часто болели, и я так беспокоилась о вас, что слегла сама. Затем ваш отец пришёл мне на помощь, спокойно справился со всем сам и оказал мне такую поддержку, что я поняла свою ошибку, и с тех пор никогда больше не могла обойтись без него. В этом секрет нашего домашнего счастья. Он не позволяет работе отвернуть его от мелких забот и обязанностей, которые затрагивают всех нас, а я стараюсь не позволять домашним заботам уничтожить мой интерес к его занятиям. Каждый сам по себе во многих делах, но по дому мы всегда работаем вместе.

– Это правда, мама, и я страстно желаю стать для своего мужа и детей тем, кем вы всегда были для своих близких. Научите меня как, и я сделаю всё, что вы скажете.

– Ты всегда была послушной дочерью. Что ж, дорогая, на твоём месте я бы позволила Джону больше заниматься Деми, потому что мальчику нужно мужское воспитание, и никогда не рано начать это делать. Потом я бы сделала то, что я часто предлагала: пригласила бы Ханну прийти и помочь тебе. Она превосходная няня, и ты можешь доверить ей своих драгоценных малышей, пока будешь делать больше работы по дому. Тебе нужна физическая активность, Ханна с радостью возьмёт на себя остальные заботы, а Джон снова обретёт свою жену. Чаще выходи из дома, веселись, а не только трудись, потому что от тебя зависит хорошая атмосфера в семье, и если ты становишься мрачной, хорошей погоды в доме не будет. Затем я бы попыталась проявить интерес к тому, что нравится Джону, – поговори с ним, позволь ему почитать тебе что-нибудь, обменяйся с ним идеями, и таким образом вы могли бы помочь друг другу. Не запирайся в картонной коробке только потому, что ты женщина, попробуй выяснить, что происходит вокруг, и занимайся самообразованием, чтобы принимать участие в обсуждении того, что происходит в мире, потому что всё это касается тебя и твоих близких.

– Джон так умён, боюсь, он подумает, что я глупая, если буду задавать вопросы о политике и тому подобном.

– Я не верю, что он стал бы так думать. Любовь искупает множество грехов, и к кому ещё ты можешь обратиться более открыто, чем к нему? Попытайся и посмотри, сочтет ли он твоё общество гораздо более приятным, чем ужины у миссис Скотт.

– Я попробую. Бедняга Джон! К сожалению, я, кажется, пренебрегала им, но я думала, что я права, и он никогда ничего мне не говорил.

– Он старался не быть эгоистом, но, мне кажется, чувствовал себя довольно одиноко. Сейчас как раз то время, Мэг, когда молодые женатые люди склонны отдаляться друг от друга, и как раз то время, когда они должны наиболее тесно сплотиться, потому что первые нежные чувства быстро проходят, если не позаботиться о том, чтобы их сохранить. И нет времени, более прекрасного и драгоценного для родителей, чем первые годы жизни маленьких созданий, которых им предстоит всему научить. Не допусти, чтобы Джон стал чужим для детей, потому что в будущем они сделают больше, чем кто-либо другой, чтобы уберечь его и сделать счастливым в этом мире испытаний и искушений, и через них вы научитесь познавать и любить друг друга так, как следует. А теперь, дорогая, до свидания. Подумай над маминым наставлением, действуй в соответствии с ним, если оно покажется тебе полезным, и да благословит вас всех Господь.

Мэг действительно обдумала всё сказанное, нашла советы полезными и действовала в соответствии с этим наставлением, хотя первая попытка была предпринята не совсем так, как она хотела. Конечно, дети тиранили её и властвовали в доме, с тех пор как узнали, что брыкание и вопли приносят им всё, что они хотят. Мама была жалкой рабыней детских капризов, но папу было не так легко подчинить, и время от времени он огорчал свою нежную супругу попытками по-отечески приструнить своего буйного сына. Ибо Деми унаследовал толику твёрдости характера своего отца, не будем называть это упрямством, и когда он стремился что-то получить или сделать, вся королевская конница и вся королевская рать не могли изменить решения этого непоколебимого маленького ума. Мама считала милого мальчика ещё слишком юным, чтобы научить его преодолевать свои предубеждения, но папа считал, что научить послушанию никогда не бывает слишком рано. Итак, господин Деми рано понял, что когда он отваживался «баротца» с «парпаром», то всегда терпел поражение, но, как свойственно англичанам, малыш уважал человека, покорившего его, и любил отца, чьё веское «нет, нельзя» было более впечатляющим, чем все мамины нежные поглаживания. Через несколько дней после разговора с матерью Мэг решила попробовать провести вечер с Джоном, поэтому она заказала хороший ужин, привела в порядок гостиную, красиво оделась и уложила детей спать пораньше, чтобы ничто не мешало её эксперименту. Но, к сожалению, самым непобедимым предубеждением Деми было нежелание ложиться спать, и в ту ночь он взбунтовался. Так что бедняжка Мэг пела колыбельную, баюкала, рассказывала сказки и пробовала все хитрости, которые могла придумать, чтобы уложить его спать, но всё было напрасно, большие детские глаза не закрывались, и ещё долго после того, как Дейзи, эта пухленькая маленькая добродушная девочка, отправилась «бай-бай», непослушный Деми лежал, уставившись на свет с самым обескураживающе бодрым выражением лица.

– Деми полежит спокойно, как хороший мальчик, пока мама сбегает вниз и напоит бедного папу чаем? – спросила Мэг, когда входная дверь тихонько закрылась и послышались хорошо знакомые шаги Джона, который на цыпочках вошёл в столовую.

– Деми хочет чай! – сказал Деми, готовясь присоединиться к веселью.

– Нет, никакого чая, но я оставлю тебе немного кексиков на завтрак, если ты ляжешь бай-бай, как Дейзи. Ляжешь, милый?

– Дя! – И Деми крепко зажмурился, словно хотел побыстрее уснуть и ускорить желанный день.

Воспользовавшись благоприятным моментом, Мэг ускользнула и сбежала вниз, чтобы поприветствовать мужа с улыбкой и маленьким голубым бантиком в волосах, который был предметом его особого восхищения. Он сразу всё заметил и сказал с радостным удивлением:

– Ах, маленькая мамочка, как мы веселы сегодня вечером! Ты ждёшь гостей?

– Только тебя, дорогой. Нет, мне надоело выглядеть неряшливой, поэтому я оделась красиво для разнообразия. Ты всегда хорошо одеваешься, когда приходишь к столу, как бы ты ни устал, так почему бы и мне не сделать того же, если у меня появляется на это время?

– Я делаю это из уважения к тебе, моя дорогая, – сказал старомодный Джон.

– И я, и я, мистер Брук, – засмеялась Мэг, которая снова выглядела молодой и хорошенькой, и кивнула ему поверх чайника.

– Ну, это просто восхитительно, как в старые добрые времена. Какая вкусная еда. Я пью за твоё здоровье, дорогая. – И Джон отхлебнул чаю с видом умиротворённого восторга, который, однако, длился очень недолго, потому что, когда он поставил свою чашку на стол, дверь таинственно загремела, и послышался тихий голос, нетерпеливо говоривший:

– Отклойте двей. Это Деми!

– Опять этот непослушный мальчишка. Я сказала ему, чтобы он ложился спать один, и вот он здесь, внизу, и сейчас простудится насмерть, шлёпая босиком по этому холщовому коврику, – сказала Мэг, отвечая на детский призыв.

– Узе утло, – радостно объявил Деми, входя в столовую в длинной ночной рубашке с подолом, изящно перекинутым через руку, и каждый локон на его голове весело подпрыгивал, когда он скакал вокруг стола, бросая любящие взгляды на «кексики».

– Нет, ещё не утро. Ты должен лечь спать и не беспокоить бедную маму. Тогда ты получишь маленький кекс, посыпанный сахарной пудрой.

– Я люблю парпару, – сказал хитрец, готовясь взобраться на отцовские колени и насладиться запретными радостями. Но Джон покачал головой и сказал Мэг:

– Если ты велела ему оставаться наверху и спать одному, заставь его сделать это, иначе он никогда не научится тебя слушаться.

– Да, конечно. Пойдём, Деми. – И Мэг повела сына в спальню, испытывая сильное желание отшлёпать этого мелкого пакостника, который подпрыгивал рядом с ней, пребывая в заблуждении, что ему полагается взятка, которая будет выдана, как только они доберутся до детской.

И он не был разочарован, потому что мама, эта недальновидная женщина, действительно дала ему кусок сахара, уложила в постель и запретила впредь разгуливать до утра.

– Дя! – сказал Деми-клятвопреступник, блаженно посасывая сахар и считая свою первую попытку в высшей степени удачной.

Мэг вернулась за стол, и ужин приятно продолжался, как вдруг маленький призрак снова появился и разоблачил материнский проступок, смело потребовав:

– Ещё сахалу, мармар.

– Так не пойдёт, – сказал Джон, ожесточая своё сердце против очаровательного маленького грешника. – Мы никогда не узнаем покоя, пока этот ребёнок не научится ложиться спать вовремя. Ты достаточно долго превращала себя в рабыню. Один раз преподай ему урок, и на этом всё закончится. Уложи его в постель и оставь одного, Мэг.

– Он не останется там, он никогда не останется, если я не буду сидеть рядом с ним.

– Я с ним разберусь. Деми, иди наверх и ложись в свою постель, как велит тебе мама.

– Не пойдю! – ответил юный мятежник, хватая вожделённый «кексик» и начиная его есть со спокойной дерзостью.

– Не смей так говорить папе. Я отнесу тебя, если ты не пойдёшь сам.

– Уходи, Деми не любит парпару. – И Деми отступил под прикрытие материнской юбки.

Но даже это убежище оказалось бесполезным, потому что он был передан врагу со словами «Будь с ним помягче, Джон», которые повергли преступника в смятение, потому что, если уж мама покинула его, судный день был не за горами. Лишённый своего кекса, предательски прерванный во время игры и унесённый сильной рукой на эту ненавистную кровать, бедный Деми не смог сдержать своего гнева и открыто бросил вызов папе: он брыкался и громко кричал всю дорогу наверх. Как только его уложили в постель с одной стороны, он скатился с другой и устремился к двери, но был позорно схвачен за хвост своей маленькой тоги и снова уложен на место, и это оживлённое представление продолжалось до тех пор, пока силы юного создания не иссякли, и тут он решил начать реветь во весь голос. Это вокальное упражнение обычно брало верх над Мэг, но Джон сидел неподвижно, как пень, который ещё и глух, как принято считать. Ни уговоров, ни сахара, ни колыбельной, ни сказки, даже свет был потушен, и только красное зарево камина оживляло «большую тёмную фигуру», на которую Деми смотрел скорее с любопытством, чем со страхом. Этот новый порядок вещей вызывал у него отвращение, и когда его гневные страсти утихли, к пленённому самодержцу вернулись воспоминания о его нежной рабыне, и он уныло завыл, требуя «мармару». Жалобный вопль, сменивший страстный рёв, проник в сердце Мэг, и она взбежала наверх, чтобы сказать умоляюще:

– Позволь мне посидеть с ним, Джон, теперь он будет послушным.

– Нет, моя дорогая. Я сказал ему, что он должен лечь спать, как ты ему велела, и он уснёт, даже если мне придётся остаться здесь на всю ночь.

– Но он изведёт себя плачем до тошноты, – взмолилась Мэг, упрекая себя за то, что бросила своего мальчика.

– Нет, ничего с ним не будет, он так устал, что скоро уснёт, и тогда проблема будет решена, потому что он поймёт, что надо слушаться. Не вмешивайся, я сам с ним справлюсь.

– Это мой ребёнок, и я не допущу, чтобы его характер так жестоко ломали.

– Он и мой ребёнок тоже, и я не позволю, чтобы его характер портили потворством. Спускайся вниз, моя дорогая, и предоставь мальчика мне.

Когда Джон говорил с ней таким властным тоном, Мэг всегда подчинялась и ещё никогда не пожалела о своей покорности.

– Пожалуйста, позволь мне поцеловать его хоть разок, Джон?

– Пожалуйста. Деми, пожелай маме спокойной ночи и дай ей отдохнуть, потому что она заботилась о вас весь день и очень устала.

Мэг всегда настаивала на том, что в итоге победил поцелуй, потому что, получив поцелуй, Деми стал всхлипывать тише и совершенно неподвижно замер в изножье кровати, где он оказался, извиваясь в душевных муках.

«Бедный малыш, он измучен бессонницей и плачем. Я укрою его, а потом пойду и успокою Мэг», – подумал Джон, крадучись подойдя к кровати в надежде увидеть своего непокорного наследника спящим.

Но малыш не спал, потому что в тот момент, когда отец взглянул на него, глаза Деми открылись, его маленький подбородок задрожал, и он вытянул руки, с раскаянием икнул и сказал: «Деми тепей хоросий».

Сидя на лестничных ступенях снаружи, Мэг удивлялась долгой тишине, наступившей после криков, и, представив себе все возможные и невозможные несчастные случаи, она проскользнула в комнату, чтобы прогнать свои страхи. Деми крепко спал, но не раскинувшись на кровати, как обычно, а свернувшись калачиком в объятиях отца и держась за его палец, как будто мальчик почувствовал, что правосудие умеряется милосердием, и отошёл ко сну ребёнком, умудрённым горьким опытом. Удерживаемый таким образом, Джон терпеливо, как женщина, ждал, пока маленькая ручка ослабит хватку, и, ожидая, заснул сам, уставший от этой борьбы с сыном больше, чем от всей своей работы днём.

Пока Мэг стояла, глядя на два лица на подушке, она улыбалась про себя, а затем выскользнула, удовлетворённо сказав: «Мне не нужно бояться, что Джон будет слишком суров с моими детьми. Он действительно знает, как с ними обращаться, и будет мне большим подспорьем, потому что с Деми мне становится слишком тяжело справиться».

Когда Джон наконец спустился вниз, ожидая увидеть печальную или обиженную жену, он был приятно удивлён, обнаружив Мэг, спокойно пришивающую отделку к шляпке, и был встречен просьбой почитать что-нибудь о выборах, если он не слишком устал. Джон тут же понял, что происходит какая-то революция, но нашёл благоразумным не задавать вопросов, хорошо зная Мэг, которая была таким честным маленькими существом, что не могла долго хранить секреты даже под страхом смерти, и поэтому ключ к разгадке наверняка скоро появится. Он прочитал записи о длинной дискуссии с самой любезной готовностью, а затем объяснил их наиболее понятно, в то время как Мэг пыталась выглядеть глубоко заинтересованной, чтобы задать умные вопросы, не позволяя своим мыслям блуждать от состояния нации к состоянию её шляпки. В глубине души, однако, она решила, что политика не лучше математики и что задача политиков, кажется, заключается в том, чтобы оскорблять друг друга, но она держала эти, типично женские, мысли при себе, и когда Джон сделал паузу, покачала головой, сказав, как она думала, по-дипломатически расплывчато:

– Что ж, я действительно не понимаю, к чему это нас приведёт.

Джон рассмеялся и с минуту смотрел, как она вертит в руках небольшое изящное изделие из кружев и цветов, рассматривая его с таким неподдельным интересом, какого не удалось разбудить всеми разглагольствованиями мужа.

«Она пытается полюбить политику ради меня, так что я постараюсь полюбить её шляпки, это будет вежливо», – подумал Джон Справедливый и добавил вслух:

– Очень красиво. Это то, что называется чепцом для завтрака?

– Милый, это же шляпка! Моя самая лучшая шляпка для посещения концертов и театров.

– Прошу прощения, она такая маленькая, что я, естественно, принял эту шляпку за одну из тех невесомых вещиц, которые ты иногда носишь. Как она надевается?

– Эти кружевные ленточки застёгиваются под подбородком с помощью бутона розы, вот так. – И Мэг проиллюстрировала это, надев шляпку и посмотрев на него с видом спокойного удовлетворения, что было неотразимо.

– Восхитительная шляпка, но я предпочитаю лицо под ней, потому что оно снова выглядит молодым и счастливым. – И Джон поцеловал это улыбающееся лицо, сильно смяв бутон розы под подбородком.

– Я рада, что тебе нравится, и я хочу, чтобы ты сводил меня на один из новых концертов как-нибудь вечером. Мне действительно нужна музыка, она создаст мне настроение. Ты согласен?

– Конечно, я сделаю это от всей души, мы сходим на концерт и туда, куда тебе будет угодно. Ты так долго сидела взаперти, что это принесёт тебе исключительную пользу, и мне самому будет это интересно, кроме всего прочего. Как это пришло тебе в голову, маленькая мамочка?

– Ну, на днях я говорила с мамой и поделилась с ней тем, как я нервничала, злилась и была не в духе, и она сказала, что мне нужны перемены и поменьше тревог, так что Ханна поможет мне с детьми, а я приведу в порядок дом и буду время от времени немного развлекаться, просто чтобы не превратиться в беспокойную, разбитую, старую женщину раньше времени. Это всего лишь эксперимент, Джон, и я хочу попробовать его провести как ради тебя, так и ради себя, потому что в последнее время я позорно пренебрегала тобой, и я собираюсь сделать дом таким, каким он был раньше, если получится. Надеюсь, ты не возражаешь?

Неважно, что сказал на это Джон или как мало шансов было у маленькой шляпки на спасение от полного разрушения. Всё, что нам нужно знать, – это то, что Джон, похоже, не возражал, судя по изменениям, которые стали постепенно происходить в доме и его обитателях. Всё, конечно же, не превратилось в рай на земле, но всем стало лучше благодаря новой системе разделения труда. Дети процветали под отцовским началом, ибо педантичный, непоколебимый Джон привнёс порядок и послушание в Детское Царство, в то время как Мэг пришла в себя и успокоила нервы разнообразной физической активностью, небольшими удовольствиями и долгими доверительными беседами со своим благоразумным мужем. Дом снова стал уютным, и Джону не хотелось покидать его, если только он не брал с собой Мэг. Теперь сами Скотты заходили к Брукам и находили маленький домик весёлым местом, полным счастья, довольства и семейной любви. Даже Салли Моффат любила здесь бывать.

– Здесь всегда так тихо и приятно, это положительно на меня влияет, Мэг, – говорила она, задумчиво озираясь вокруг, как будто пытаясь раскрыть, в чём очарование этого места, которое она могла бы придать своему большому дому, полному великолепного одиночества, потому что там не было буйных, жизнерадостных младенцев и Нед жил в своём собственном мире, где для неё не было места.

Это семейное счастье Джон и Мэг обрели не сразу, но они подобрали к нему ключ, и каждый год совместной жизни учил их, как им пользоваться, чтобы открыть сокровищницы настоящей любви к дому и взаимопомощи, которыми могут обладать самые бедные люди, а самые богатые не могут купить. Это своего рода долгий ящик, в который молодые жены и матери могут согласиться попасть, ища там защиты от треволнений и мирской суеты, находя верных друзей в маленьких сыновьях и дочерях, которые крепко держатся за них; не боясь горя, бедности или старости, в ясную погоду и ненастье идя бок о бок с верным другом, который в истинном смысле старого доброго саксонского слова является «главой семьи»[135], узнав, как узнала Мэг, что самое счастливое царство женщины – это её дом, её высшая честь – искусство править им не как королева, а как мудрая жена и мать.

Глава 16

Ленивый Лоуренс

Лори поехал в Ниццу, намереваясь пробыть там неделю, а остался на месяц. Он устал от одиноких скитаний, и привычное присутствие Эми, казалось, придавало домашнее очарование заграничным сценам, в которых она принимала участие. Он немного скучал по «ласкам», которые раньше получал дома, и снова наслаждался их вкусом, потому что никакое внимание, каким бы лестным оно ни было со стороны незнакомых людей, и вполовину не было таким приятным, как сестринское обожание девочек Марч. Эми никогда не «ласкала» его так, как её сёстры, но сейчас она была очень рада его видеть и крепко держалась за него, чувствуя, что он – член дорогой ей семьи, по которой она тосковала больше, чем хотела бы в этом признаться. Они, конечно, находили утешение друг в друге и много времени проводили вместе, катаясь верхом, гуляя, танцуя на балах или бездельничая, потому что в Ницце никто не может быть особенно трудолюбив во время весёлого сезона. Но, развлекаясь, по-видимому, самым беззаботным образом, они полусознательно делали открытия и формировали мнение друг о друге. Эми ежедневно росла в глазах своего приятеля, а он в её глазах падал, и каждый интуитивно узнал правду ещё до того, как было произнесено хоть слово об этом. Эми старалась угодить Лори, что ей удавалось, потому что она была благодарна ему за многочисленные удовольствия, которые он ей доставлял, и платила ему теми небольшими услугами, которые истинные женщины умеют оказывать с неописуемым очарованием. Лори не прилагал никаких усилий, а просто позволял себе плыть по течению как можно более комфортно, стараясь забыть о своей любви, думая, что все окружающие женщины просто обязаны сказать ему доброе слово, потому что одна из них была с ним холодна. Ему не стоило никакого труда быть щедрым, и он отдал бы Эми все безделушки в Ницце, если бы она согласилась их принять, но в то же время он чувствовал, что не может изменить мнение, которое она о нём сформировала, и слегка побаивался проницательных голубых глаз, которые, казалось, смотрели на него с таким отчасти печальным, отчасти презрительным удивлением.

– Все уехали на день в Монако. Я предпочла остаться дома и написать письма. Я уже закончила и еду в Вальрозу рисовать, а ты поедешь со мной? – спросила Эми, встретив Лори в один прекрасный день, когда он, как обычно, забрёл к ней около полудня.

– Ну да, но не слишком ли жарко для такой долгой прогулки? – медленно ответил он, потому что затенённая гостиная выглядела привлекательно после яркого света снаружи.

– Я собираюсь взять маленький экипаж, Батист будет править, так что тебе ничего не придётся делать, кроме как держать зонтик и беречь свои перчатки, – ответила Эми, бросив саркастический взгляд на безупречные лайковые перчатки, которые были слабостью Лори.

– Тогда я с удовольствием поеду. – И он протянул руку за её эскизником. Но она сунула его под мышку с едким:

– Не утруждайся. Мне это не составит труда, а вот тебе, кажется, такое не по зубам.

Лори поднял брови и лениво последовал за ней, когда она легко сбежала вниз, но, сев в экипаж, он сам взял поводья, и маленькому Батисту не оставалось ничего, кроме как скрестить руки у себя на груди и заснуть на своих козлах.

Эти двое никогда не ссорились. Эми была слишком хорошо воспитана, а Лори теперь стал слишком ленив, поэтому через минуту он с вопросительным видом заглянул под поля её шляпы. Она ответила ему улыбкой, и они поехали дальше в самом дружеском расположении духа. Это была прекрасная поездка по извилистым дорогам, богатым живописными пейзажами, которые радуют глаза, восприимчивые к красоте. Здесь – древний монастырь, откуда до них доносится торжественное пение монахов. Там – пастух в деревянных башмаках, коротких брюках, остроконечной шляпе и грубой куртке, перекинутой через плечо, – он играет на дудке, сидя на камне, в то время как его козы скачут среди камней или лежат у его ног. Мимо проходят кроткие ослы мышиного цвета, нагруженные корзинами со свежескошенной травой, везущие хорошенькую девушку в капоре, которая едет верхом между зелёными снопами сена, или старушку, попутно прядущую на прялке. Смуглые дети с добрыми глазами выбегают из причудливых каменных лачуг, чтобы предложить проезжающим букеты цветов или гроздья апельсинов прямо на ветках. Искривлённые оливковые деревья покрывают холмы своей серо-зелёной листвой, в садах висят золотистые плоды, а большие алые анемоны окаймляют обочину дороги, в то время как за зелёными склонами и скалистыми вершинами на фоне голубого итальянского неба возвышаются островерхие белые Приморские Альпы.

Вальроза вполне заслужила своё название, потому что в этом климате вечного лета розы цветут повсюду. Они нависают над аркой, протискиваются между прутьями больших ворот, нежно приветствуя прохожих, и выстраиваются вдоль аллеи, петляющей между лимонными деревьями и пушистыми пальмами, в сторону виллы на холме. Каждый тенистый уголок, где скамьи располагают к тому, чтобы присесть и отдохнуть, полон цветов, в каждом прохладном гроте – мраморная нимфа, улыбающаяся из-за вуали цветов, и в каждом фонтане отражаются алые, белые или бледно-розовые цветы роз, склоняющиеся к воде, чтобы улыбнуться своей собственной красоте. Розы покрывают стены домов, ниспадают с карнизов, взбираются на колонны и буйно вьются по балюстраде широкой террасы, откуда открывается вид на залитое солнцем Средиземное море и белостенный город на его берегу.

– Это настоящий рай для медового месяца, не так ли? Ты когда-нибудь видел такие розы? – спросила Эми, останавливаясь на террасе, чтобы насладиться видом и роскошным ароматом, распространявшимся повсюду.

– Нет, не видел, и такие шипы меня тоже не кололи, – ответил Лори, засунув большой палец в рот после тщетной попытки схватить одинокий алый цветок, который рос за пределами его досягаемости.

– Попробуй опустить ветку и выбрать тот цветок, у которого нет шипов, – сказала Эми, срывая три крошечные кремовые розы, которые усыпали стену позади неё. Она вставила их ему в петлицу в знак дружбы, и он постоял с минуту, глядя на них со странным выражением лица, потому что итальянская часть его натуры имела отпечаток суеверия, и он как раз находился в том состоянии сладковато-горькой меланхолии, когда молодые люди с богатым воображением обычно придают значение мелочам, повсюду отыскивая пищу для романтических фантазий. Он подумал о Джо, когда потянулся за колючей красной розой, потому что она часто выбирала такие в оранжерее его дома и носила их, так как яркие цветы были ей к лицу. Бледные розы, которые преподнесла ему Эми, были из тех, что итальянцы кладут в руки усопшим, а не вставляют в свадебные венки, и на мгновение он задумался, не было ли это предзнаменованием для Джо или для него, но в следующее мгновение его американское здравомыслие взяло верх над сентиментальностью, и он рассмеялся таким искренним смехом, которого Эми не слышала с тех пор, как он приехал.

– Это хороший совет, тебе лучше последовать ему и поберечь свои пальцы, – сказала она, думая, что его развеселила её реплика.

– Спасибо, я так и сделаю, – ответил он в шутку, а несколько месяцев спустя сделал это всерьёз.

– Лори, когда ты собираешься поехать к своему дедушке? – спросила она наконец, усаживаясь на скамью, выполненную в сельском стиле, со спинкой, украшенной резьбой.

– Очень скоро.

– Ты говорил это дюжину раз за последние три недели.

– Осмелюсь заметить, что короткие ответы избавляют от затруднений.

– Он тебя ждёт, и тебе правда надо поехать.

– Гостеприимное же ты создание! Я сам знаю, что мне надо.

– Тогда почему ты этого не делаешь?

– Природная испорченность, полагаю.

– Ты хочешь сказать – природная лень. Это просто ужасно! – И вид у Эми был суровый.

– Не так ужасно, как кажется, потому что я бы только докучал ему, если бы приехал, так что я мог бы остаться и досаждать тебе ещё какое-то время, ты лучше это переносишь, на самом деле я даже считаю, что это в высшей степени тебе полезно. – И Лори устроился поудобнее на широком выступе балюстрады.

Эми покачала головой и открыла свой эскизник с выражением смирения на лице, но она твёрдо решила прочитать нотацию «этому мальчишке» и через минуту начала снова:

– Чем ты сейчас занимаешься?

– Наблюдаю за ящерицами.

– Нет, нет. Я имею в виду, что ты намерен делать и чем хочешь заняться?

– Выкурить сигару, если позволишь.

– Какой ты несносный! Я не одобряю сигары и позволю тебе курить только при условии, что ты разрешишь мне поместить тебя в мой эскиз. Мне нужна человеческая фигура.

– С превеликим удовольствием. Как ты хочешь меня изобразить: в полный рост или в три четверти, стоящим на голове или на ногах? Я почтительно предлагаю тебе позу лёжа, а затем добавь и свою фигуру в эскиз и назови его «Dolce far niente»[136].

– Оставайся как есть и можешь даже спать, если хочешь. Я намерена усердно поработать, – сказала Эми самым решительным тоном.

– Какой восхитительный энтузиазм! – И он прислонился к высокой вазе с видом полного удовлетворения.

– Что бы сказала Джо, если бы увидела тебя сейчас? – нетерпеливо спросила Эми, надеясь расшевелить его упоминанием имени своей ещё более энергичной сестры.

– Как обычно: «Уходи, Тедди. Я занята!» – Он рассмеялся, говоря это, но смех прозвучал неестественно, и тень пробежала по его лицу, потому что звук произнесённого знакомого имени задел ещё не зажившую рану. И тон, и тень на лице Лори поразили Эми, потому что она уже слышала и видела их раньше, и теперь она подняла глаза как раз вовремя, чтобы уловить новое выражение лица Лори – страдальческий серьёзный взгляд, полный боли, досады и горя. Это выражение исчезло прежде, чем она успела хорошо его рассмотреть, и прежний безразличный вид вернулся к нему снова. Она с минуту наблюдала за ним с наслаждением художника, думая, как он похож на итальянца, когда так лежал, греясь на солнце, с непокрытой головой и глазами, полными южной мечтательности, потому что он, казалось, совсем забыл о ней и впал в задумчивость.

– Ты похож на рельефное изображение одного молодого рыцаря, спящего вечным сном на своей могиле, – сказала она, тщательно выводя чётко очерченный профиль на фоне тёмного камня.

– Хотел бы я им быть!

– Это глупое желание, если только ты не совсем испортил себе жизнь. Ты так изменился, что я иногда думаю… – Тут Эми остановилась и посмотрела на него наполовину робко, наполовину задумчиво, но более многозначительно, чем её незаконченная фраза.

Лори заметил и понял нежное опасение, которое она не решалась выразить, и, глядя ей прямо в глаза, сказал так, как обычно говорил её матери:

– Всё в порядке, мэм.

Это удовлетворило Эми и развеяло сомнения, которые беспокоили её в последнее время. К тому же это тронуло её, и она выразила это, сказав сердечным тоном:

– Я так рада! Я не считала тебя совсем плохим мальчиком, но я подумала, что ты, возможно, растратил деньги на развлечения в этом порочном Баден-Бадене, потерял голову из-за какой-нибудь очаровательной, но замужней француженки или попал в некоторые другие неприятности, которые молодые люди, похоже, считают необходимой частью зарубежного турне. Не оставайся там на солнце, лучше иди сюда, ляг на траву и «давай подружимся», как говорила Джо, когда мы забирались в угол дивана и делились секретами.

Лори послушно растянулся на траве и начал развлекаться, втыкая маргаритки под ленты лежащей рядом шляпы Эми.

– Я совершенно готов к секретам. – И он с явным интересом поднял глаза на неё.

– Мне нечего рассказывать. Можешь начинать.

– У меня нет ни одного секрета за душой. Я подумал, может быть, у тебя есть какие-нибудь новости из дома…

– Тебе известно всё, что произошло в последнее время. Разве ты не часто получаешь письма? Я думала, Джо шлёт тебе их целыми стопками.

– Она очень занята. Я всё время переезжаю с места на место, так что, знаешь ли, невозможно регулярно переписываться. Когда же ты начнёшь работу над своим великим произведением искусства, Рафаэлла? – спросил он, резко меняя тему разговора после очередной паузы, во время которой он задавался вопросом, знает ли Эми его секрет и хочет ли она поговорить об этом.

– Никогда, – ответила она с унылым, но решительным видом. – Рим начисто лишил меня тщеславия, потому что, увидев там все эти чудеса, я почувствовала себя слишком ничтожной в жизни и в отчаянии отказалась от всех своих глупых надежд.

– Зачем отказываться, с такой энергией и талантом, как у тебя?

– Именно поэтому, ведь талант – это не гениальность, и никакая энергия не может сделать из человека гения. Я хочу стать великой или ничем. Я не буду заниматься банальной мазнёй, поэтому я больше не буду пытаться.

– И что ты собираешься делать теперь, можно спросить?

– Отшлифую другие свои таланты и стану украшением общества, если у меня будет такая возможность.

Это были типичные для Эми слова, и звучали они дерзко, но смелость молодым людям к лицу, а амбиции Эми имели под собой хорошие основания. Лори улыбнулся, но ему понравился настрой, с которым она взялась за осуществление новой цели, когда похоронила свою заветную мечту, не тратя время на скорбь.

– Хорошо! И вот тут на сцену выходит Фред Воэн, я полагаю.

Эми хранила благоразумное молчание, но на её опущенном лице было такое задумчивое выражение, что Лори сел и серьёзно сказал:

– Теперь я хочу поиграть в брата и задать несколько вопросов. Можно?

– Я не обещаю, что отвечу на них.

– Твоё лицо ответит, если язык не повернётся. Ты ещё не стала светской дамой до такой степени, чтобы уметь скрывать свои чувства, моя дорогая. В прошлом году до меня дошли слухи о вас с Фредом, и я лично считаю, что, если бы его не вызвали домой так внезапно и не задержали так надолго, из этого что-то вышло бы, так?

– Не мне об этом говорить, – мрачно ответила Эми, но её губы растянулись в улыбке, а глаза предательски блеснули, и это выдало, что она понимала, в чём заключалась её сила, и наслаждалась осознанием этого.

– Надеюсь, вы не помолвлены? – И Лори вдруг стал очень серьёзен и ещё больше похож на старшего брата.

– Нет.

– Но собираетесь, если он вернётся и опустится на колени, как это принято, не так ли?

– Весьма вероятно.

– Значит, ты любишь старину Фреда?

– Я могла бы его полюбить, если бы постаралась.

– Но ты не собираешься пытаться до подходящего момента? Какое неземное благоразумие, кто бы мог подумать! Он хороший парень, Эми, но не тот мужчина, который, как я думаю, мог бы тебе когда-нибудь понравиться.

– Фред богат, он джентльмен и обладает восхитительными манерами, – сказала Эми, стараясь сохранить спокойствие и достоинство, но чувствуя себя немного пристыженной, несмотря на искренность её намерений.

– Я понимаю. Покорительницы общества не могут обойтись без денег, так что ты хочешь сделать хорошую партию и начать с этого? Это разумно и вполне пристойно, как говорится, но это звучит странно из уст одной из дочерей твоей матери.

– Тем не менее это правда.

Это была короткая фраза, но спокойная решительность, с которой она была произнесена, странно контрастировала со сказавшей её молодой особой. Лори инстинктивно почувствовал это и снова лёг на траву, испытывая чувство разочарования, которое он не мог объяснить. Его взгляд и молчание, а также некоторое внутреннее недовольство собой взбудоражили Эми и заставили её принять решение прочитать Лори свою нотацию без промедления.

– Я бы хотела, чтобы ты оказал мне услугу и немного пришёл в себя, – резко сказала она.

– Так приведи меня в чувство сама, моя умница.

– Я бы смогла, если бы попыталась. – И она выглядела так, как будто ей хотелось это сделать немедленно.

– Тогда попробуй. Я тебе разрешаю, – ответил Лори, которому нравилось кого-то поддразнивать, особенно теперь, после долгого воздержания от этого любимого им занятия.

– Ты разозлишься через пять минут.

– Я никогда не сержусь на тебя. Чтобы развести огонь, требуются два кремня. Ты же прохладная и мягкая, как снег.

– Ты не знаешь, на что я способна. Снег может передать свет или вибрацию, если его грамотно изобразить. Твоё безразличие отчасти притворное, и хорошая встряска докажет это.

– Ну, живее, мне это не повредит, а тебе, может быть, даже понравится, как сказал один здоровяк, когда его избивала маленькая жёнушка. Отнесись ко мне как к мужу или ковру и бей, пока не надоест, если тебя устраивает такое упражнение.

Будучи сильно уязвлённой и страстно желая увидеть, как он стряхнёт с себя апатию, которая так изменила его, Эми заточила свой язык и карандаш и начала:

– Мы с Фло придумали тебе новое прозвище. Это Ленивый Лоуренс[137]. Что ты на это скажешь?

Она думала, что это разозлит его, но он только заложил руки за голову и невозмутимо сказал:

– Неплохо. Благодарю вас, дамы.

– Ты хочешь знать, что я на самом деле думаю о тебе?

– Жажду услышать.

– Что ж, я тебя презираю.

Если бы она даже сказала: «Я тебя ненавижу» – раздражённо или кокетливо, он бы рассмеялся, и ему бы это даже понравилось, но серьёзный, почти печальный тон её голоса заставил его открыть глаза и быстро спросить:

– Почему же, скажите на милость?

– Потому что, имея все возможности стать хорошим, полезным и счастливым человеком, ты испорчен, ленив и несчастен.

– Сильные слова, мадемуазель.

– Если ты не против, я продолжу.

– Пожалуйста, это довольно любопытно.

– Я так и думала, что ты найдёшь это любопытным. Эгоистичные люди всегда любят поговорить о себе.

– Я эгоистичный? – Этот вопрос случайно у него вырвался и был произнесён с удивлением, ибо единственной его добродетелью, которой он гордился, было великодушие.

– Да, очень эгоистичный, – продолжала Эми спокойно и холодно, что в тот момент производило больше впечатления, чем сердитый тон. – Я докажу тебе, почему я так считаю, ведь я изучала тебя, пока мы развлекались вместе, и я тобой совсем недовольна. Ты пробыл за границей почти полгода и только и делал, что тратил время и деньги впустую, разочаровывая своих друзей.

– Разве молодой человек не может как-то развлечься после четырёхлетней зубрёжки?

– Ты не выглядишь так, будто развлечения пошли тебе впрок. Во всяком случае, пользу тебе это не принесло, насколько я могу судить. Когда мы впервые встретились, я сказала, что ты стал лучше. Теперь я беру свои слова обратно, так как не думаю, что ты и вполовину так хорош, как был тогда, когда я в последний раз видела тебя дома. Ты стал отвратительно ленив, полюбил сплетни и тратишь время на легкомысленные развлечения, тебе начало нравиться, когда дураки льстят тебе и восхищаются тобой, вместо того чтобы пользоваться любовью и уважением умных людей. С твоими деньгами, талантом, положением, здоровьем и красотой, ах, тебе нравится это старое доброе Тщеславие! Но это правда, поэтому я не могу не сказать об этом, со всеми твоими великолепными данными, которыми можно пользоваться и наслаждаться жизнью, тебе совершенно нечем заняться, кроме как бездельничать, и вместо того, чтобы стать тем человеком, которым ты должен быть, ты всего лишь… – Тут она остановилась, и в её взгляде читались боль и жалость.

– Святой Лаврентий на железной решётке[138], – добавил Лори, любезно заканчивая предложение. Но нотация начала производить эффект, потому что теперь в его глазах проснулся блеск, и наполовину сердитое, наполовину обиженное выражение лица пришло на смену прежнему безразличию.

– Я ожидала, что ты так это воспримешь. Вы, мужчины, говорите нам, что мы ангелы и что мы можем слепить из вас всё, что мы захотим, но стоит нам честно попытаться сделать вам добро, вы смеётесь над нами и не слушаете нас, что доказывает, чего стоит вся ваша лесть, – с горечью проговорила Эми и повернулась спиной к несносному мученику, распростёртому у её ног.

Через минуту рука Лори опустилась на эскиз, не давая ей продолжить рисовать, и он сказал, забавно подражая голосу раскаивающегося ребёнка:

– Я буду холёсим, о, я буду холёсим!

Но Эми не засмеялась в ответ, она не шутила и, постучав карандашом по его расправленной ладони, серьёзно сказала:

– Тебе не стыдно, что у тебя такая рука? Она мягкая и белая, как у женщины, и выглядит так, будто она никогда ничего не делала, только носила лучшие перчатки от Жувена и срывала цветы для дам. Ты, слава богу, не денди, и я рада видеть, что на твоих пальцах нет ни бриллиантов, ни больших перстней с печатками, только маленькое старое колечко, которое очень давно подарила тебе Джо. Родная моя Джо, как бы я хотела, чтобы она здесь оказалась и помогла мне!

– А как я бы этого хотел!

Рука исчезла так же внезапно, как появилась, и в повторении Лори её желания было столько энергии, что это удовлетворило бы даже Эми. Она взглянула на него сверху вниз, и новая мысль пришла ей в голову, а он лежал, надвинув шляпу на половину лица, как будто чтобы притенить его, и усы скрывали его губы. Она только заметила, как грудь Лори вздымалась и опускалась от глубокого дыхания, которое вполне можно было принять за вздохи, а руку, на которой было кольцо Джо, прикрывала трава, будто пряча нечто слишком драгоценное или слишком нежное, чтобы об этом говорить. В одно мгновение различные намёки и мелочи обрели форму и значение в сознании Эми и поведали ей о том, в чём сестра никогда ей не признавалась. Она вспомнила, что Лори никогда сам не заговаривал о Джо, она подумала о тени, только что промелькнувшей на его лице, перемене в его характере и маленьком старом колечке, которое не могло служить украшением красивой мужской руки. Девушки быстро прочитывают такие знаки и чувствуют их красноречивость. Эми подозревала, что, возможно, любовные переживания были корнем изменений в её друге, а теперь она была в этом уверена. Проницательные глаза девушки наполнились слезами, и когда она снова заговорила, её голос был удивительно нежным и сердечным, каким она могла его делать, если хотела.

– Я знаю, что не имею права так разговаривать с тобой, Лори, и если бы ты не был парнем с самым мягким характером на свете, ты бы очень рассердился на меня. Но мы так любим тебя и гордимся тобой, и мне невыносимо думать, что все наши близкие разочаруются в тебе так же, как и я, хотя, возможно, они поймут эту перемену лучше, чем я.

– Я думаю, они поймут, – донёсся из-под шляпы мрачный голос, столь же трогательный, как и прерывистый.

– Они должны были мне всё рассказать и не дать мне так опрометчиво отчитывать тебя, вместо того чтобы быть к тебе добрее и терпимее, чем когда-либо. Мне никогда не нравилась эта мисс Рэндал, а теперь я её ненавижу! – сказала хитрая Эми, желая на этот раз удостовериться в своих догадках.

– Да пропади она, эта мисс Рэндал! – И Лори сбросил шляпу с лица с таким выражением, которое не оставляло сомнений в его чувствах к этой молодой леди.

– Прошу прощения, я думала… – И тут Эми сделала дипломатическую паузу.

– Нет, не думала, ты прекрасно знала, что я никогда никого не любил, кроме Джо, – сказал Лори своим прежним пылким тоном и при этом отвернулся.

– Я так и знала, но они никогда и словом не обмолвились об этом в письмах, а ты уехал, и я предположила, что ошиблась. А разве Джо не была добра к тебе? Я была уверена, что она нежно тебя любит.

– Она была добра, но не в том смысле, и ей повезло, что она меня не любит, раз я такой никчёмный парень, каким ты меня считаешь. Хотя это её вина, и можешь ей это передать. – Когда он это сказал, его взгляд снова стал жёстким и горьким, и это встревожило Эми, потому что она не знала, какой бальзам пролить на его душу.

– Я была не права, но я ничего не знала. Мне очень жаль, что я так рассердилась, но я не могу не желать, чтобы ты перенёс это легче, Тедди, дорогой.

– Не надо, этим именем называла меня она! – И Лори быстрым жестом поднял руку, чтобы остановить слова, сказанные тоном как у Джо: наполовину добрым – наполовину укоризненным. – Подожди, пока сама не испытаешь того же, – добавил он тихим голосом, вырывая пучки травы целыми пригоршнями.

– Я бы приняла это мужественно, и меня бы зауважали, если бы не могли полюбить, – сказала Эми с решимостью человека, который совершенно не разбирался в этих вопросах.

Что ж, Лори льстил себе мыслью, что перенёс это разочарование на удивление хорошо, не издавая ни стона, не прося сочувствия и увезя с собой свою беду, чтобы пережить её в одиночестве. Нотация Эми осветила этот вопрос с новой стороны, и пасть духом при первой неудаче, замкнувшись в угрюмом безразличии, впервые показалось ему проявлением слабости и эгоизма. Он почувствовал себя так, словно внезапно очнулся от печального сна и обнаружил, что больше не может заснуть. Наконец он сел и тихо спросил:

– Как ты думаешь, Джо стала бы презирать меня так же, как ты?

– Да, если бы она увидела тебя сейчас. Она ненавидит лентяев. Почему бы тебе не сделать что-нибудь исключительное и не заставить её полюбить тебя?

– Я сделал всё, что мог, но это было бесполезно.

– Ты имеешь в виду, хорошо окончить колледж? Это было не больше, чем следовало бы сделать ради твоего дедушки. Было бы позорно провалиться, потратив столько времени и денег, когда все знали, что ты в состоянии преуспеть.

– Я и правда провалился, что бы ты ни говорила, потому что Джо меня не любит, – начал Лори, уныло подпирая голову рукой.

– Нет, не провалился, и ты признаешь это в конце концов, потому что это пошло тебе на пользу и доказало, что ты мог бы чего-то добиться, если бы постарался. Если бы ты только поставил перед собой какую-нибудь другую цель, ты бы скоро снова стал самим собой, бодрым и счастливым, и забыл бы о своих невзгодах.

– Это невозможно.

– Попробуй, и увидишь. И не нужно пожимать плечами, думая: «Много она знает о таких вещах». Я не претендую на мудрость, но я наблюдательна и замечаю гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Меня интересует опыт людей, их противоречивость, и хотя я не могу всего этого объяснить, я запоминаю и использую это в своих интересах. Люби Джо хоть всю жизнь, если хочешь, но не позволяй этому чувству испортить тебя, потому что нехорошо отбрасывать так много славных даров только из-за того, что ты не можешь получить желаемое. Ну вот, я больше не буду читать тебе морали, так как знаю, что ты проснёшься и будешь вести себя как мужчина, вопреки этой жестокосердной девчонке.

Несколько минут оба молчали. Лори сидел, вертя маленькое колечко на пальце, а Эми наносила последние штрихи на торопливый набросок, над которым работала, пока говорила. Затем она положила листок ему на колени, спросив только:

– Что скажешь?

Он взглянул, а затем улыбнулся, так как не мог сдержать улыбки, ведь эскиз был выполнен великолепно: вытянутая фигура лениво лежит на траве с апатичным выражением лица и полузакрытыми глазами, держа в руке сигару, от которой исходит маленький клуб дыма, окутывающий голову мечтателя.

– Как ты хорошо рисуешь! – сказал он, искренне удивляясь и радуясь её мастерству, и добавил, усмехнувшись: – Да, это я.

– Какой ты есть сейчас. А вот таким ты был. – И Эми положила ещё один эскиз рядом с тем, который он держал в руках.

Рисунок был сделан далеко не так хорошо, но в нём были жизнь и дух, которые искупали множество недостатков, и он так ярко напоминал о прошлом, что внезапная перемена промелькнула на лице молодого человека, пока он разглядывал этот эскиз. Это был всего лишь карандашный рисунок Лори, укрощающего лошадь. Шляпа и пальто были сняты, и каждый изгиб энергичной фигуры, решительное лицо и властная поза были полны силы и значения. Красивое животное, только что укрощённое, стояло, выгнув шею под туго натянутыми поводьями, нетерпеливо постукивая одной ногой по земле и навострив уши, словно прислушиваясь к голосу человека, который одолел его. Во взъерошенной гриве коня, в развевающихся волосах и прямой осанке всадника было что-то говорившее о внезапно прерванном движении, о силе, мужестве и юношеской жизнерадостности, которые резко контрастировали с расслабленной грацией эскиза «Dolce far niente». Лори ничего не сказал, но Эми заметила, что, переводя взгляд с одного рисунка на другой, он покраснел и сжал губы, как будто прочитал и воспринял небольшой урок, который она ему преподала. Она осталась довольна и, не дожидаясь, пока он заговорит, сказала своим обычным жизнерадостным тоном:

– Разве ты не помнишь тот день, когда изображал из себя Рэйри[139], укрощая Проказника, и мы все смотрели на это? Мэг и Бет испугались, Джо хлопала в ладоши и подпрыгивала, а я сидела на заборе и рисовала тебя. На днях я нашла этот набросок в своей папке, подправила его и сохранила, чтобы показать тебе.

– Премного благодарен. С тех пор ты стала значительно лучше рисовать, и я тебя поздравляю с этим. Могу ли я, находясь в «раю для медового месяца», рискнуть предположить, что пять часов – это время обеда в вашем отеле?

С этими словами Лори встал, вернул рисунки Эми, поклонившись с улыбкой, и посмотрел на часы, как бы напоминая ей, что даже нравоучения должны иметь конец. Он попытался принять прежний непринуждённый, безразличный вид, но теперь это было явным притворством, потому что толчок к пробуждению был более действенным, чем он мог признать. Эми почувствовала небольшую прохладность в его поведении и сказала себе:

«Ну вот, я его обидела. Что ж, я рада, если урок пойдёт ему на пользу, даже если после этого он меня возненавидит, мне жаль, но это была правда, и я не могу забрать свои слова обратно».

Они смеялись и болтали всю дорогу домой, и маленький Батист, сидевший сзади над ними, подумал, что месье и мадемуазель были в замечательном настроении. Но им обоим было не по себе. Дружеское доверие было подорвано, туча затмила солнце, и, несмотря на их внешнюю весёлость, в сердце каждого из них закралось тайное недовольство.

– Мы увидимся с вами сегодня вечером, mon frère?[140] – спросила Эми, когда они прощались у двери комнаты её тёти.

– К сожалению, у меня назначена встреча. До свидания, мадемуазель. – И Лори наклонился, словно для того, чтобы поцеловать ей руку на иностранный манер, что шло ему гораздо больше, чем многим другим мужчинам. Но что-то в его лице заставило Эми сказать быстро и сердечно:

– Нет, будь собой, Лори, и попрощайся со мной по-старому. Я бы предпочла сердечное английское рукопожатие всем сентиментальным прикладываниям к ручке, принятым во Франции.

– До свидания, дорогая. – И с этими словами, произнесёнными тоном, который ей понравился, Лори покинул её, крепко, почти до боли, пожав ей руку.

На следующее утро вместо обычного визита Лори послал Эми записку, которая заставила её улыбнуться в начале и вздохнуть в конце.

Моя дорогая Наставница, пожалуйста, передай adieu[141] от меня тёте и возрадуйся, потому что Ленивый Лоуренс уехал к своему дедушке, как примернейший мальчик. Приятной зимы, и пусть боги даруют тебе блаженный медовый месяц в Вальрозе! Я думаю, Фреду тоже пошла бы на пользу такая встряска. Передай ему это от меня вместе с поздравлениями.

С благодарностью, твой Телемах[142]

– Какой молодец Лори! Я рада, что он уехал, – сказала Эми, одобрительно улыбнувшись. В следующее мгновение её лицо вытянулось, когда она оглядела пустую комнату, добавив с невольным вздохом: – Да, я рада, но как мне будет его не хватать.

Глава 17

Долина смертной тени

Когда первая горечь прошла, семья смирилась с неизбежным и постаралась перенести это не падая духом, помогая друг другу возросшей привязанностью, которая появляется, чтобы нежно связать семью вместе в трудные времена. Они решили не думать о своём горе, и каждый по мере сил старался сделать этот последний год счастливым.

Бет была отведена самая уютная комната в доме, и в ней было собрано всё, что девушка больше всего любила: цветы, картины, её пианино, маленький рабочий столик и ненаглядные кошечки. Туда переместились лучшие книги отца, мягкое кресло матери, письменный стол Джо, самые удачные эскизы Эми, а Мэг каждый день водила своих детей сюда в паломничество любви, чтобы доставить радость тёте Бет. Джон втайне ото всех выделил небольшую сумму, чтобы иметь удовольствие угощать больную фруктами, которые она так любила и о которых мечтала. Старая Ханна без устали готовила изысканные блюда, чтобы возбудить прихотливый аппетит девушки, роняя в еду слёзы во время готовки, а из-за моря приходили небольшие подарки и весёлые письма, казалось приносившие тёплое дыхание и ароматы из стран, которые никогда не знали зимы.

Здесь, лелеемая, как домашняя святая в своём святилище, сидела Бет, спокойная и занятая делом, как всегда, ибо ничто не могло изменить её милую, бескорыстную натуру, и, даже готовясь уйти из жизни, она старалась сделать счастливее тех, кого она была вынуждена оставить.

Ослабевшие пальцы Бет никогда не знали покоя, и одним из её развлечений было мастерить маленькие вещицы для школьников, ежедневно проходивших мимо дома, бросать из окна варежки для пары посиневших от холода рук, игольницу для какой-нибудь маленькой мамы множества кукол, перочистки для юных писцов, с трудом пробирающихся сквозь дебри крючков и палочек, альбомы с вырезками для глаз, любящих рассматривать картинки, и всевозможные милые приспособления, пока дети, вынужденные взбираться по лестнице учений, не обнаружили, что их путь усыпан цветами, и не стали считать нежную дарительницу своего рода феей-крёстной, которая сидела наверху, осыпая их подарками, чудесным образом соответствующими их вкусам и потребностям. Если Бет и хотела какого-то вознаграждения, она находила его в светящихся от радости маленьких лицах, всегда обращённых к её окну с кивками и улыбками, и в забавных коротких письмах, приходивших к ней полными клякс и слов благодарности.

Первые несколько месяцев были очень счастливыми, и Бет часто оглядывала свою залитую солнцем комнату, говоря: «Как красиво!», когда все домашние собирались вместе у неё, дети пихались и шумели на полу, мать и сёстры сидели рядом за работой, а отец читал своим приятным голосом некоторые места из мудрых старых книг, которые, казалось, содержали много добрых и утешительных слов, таких же актуальных сейчас, как и столетия назад, когда они были написаны, – комната превратилась в маленькую часовню, где отец-священник учил свою паству трудным урокам, которые все должны усвоить; он пытался показать, что любовь может утешить надежда, а смирение становится возможным благодаря вере. Это были простые проповеди, проникавшие прямо в души тех, кто их слушал, ибо отец был священником Бога, и частая дрожь в голосе делала более красноречивыми слова, которые он произносил или читал.

Это умиротворение явилось для всех них благом, чтобы подготовить их к грядущему скорбному часу, так как со временем Бет стала чаще говорить, что швейная игла «такая тяжёлая», а затем отложила её навсегда. Разговоры стали утомлять её, лица окружающих – беспокоить, боль всё сильнее заявляла о себе, и безмятежный дух Бет был печально омрачён недугом, терзавшим её слабую плоть. Увы! Какими тяжкими были дни, какими бесконечно долгими – ночи, как болели сердцем и как страстно молились те, кто любил её больше всего, когда они были вынуждены видеть исхудавшие руки, умоляюще протянутые к ним, и слышать горький крик: «Помогите мне, помогите!», понимая, что помочь ей нельзя. Печальное помрачение безмятежной души, острая борьба молодой жизни со смертью – и то, и другое было милосердно кратким, а затем естественное сопротивление закончилось, прежняя умиротворённость Бет вернулась к ней, сделав её ещё более прекрасной, чем когда-либо. С разрушением её хрупкого тела душа Бет окрепла, и хотя она мало говорила, окружающие чувствовали, что она готова, видели, что первый призванный пилигрим был самым достойным, и ждали вместе с ней на берегу, пытаясь увидеть лучезарных существ, которые придут, чтобы принять её к себе, когда она переправится через реку.

Джо не отходила от неё ни на час с тех пор, как Бет сказала: «Я чувствую себя сильнее, когда ты со мной». Она спала на кушетке в комнате Бет, часто просыпаясь, чтобы поддерживать огонь в камине, накормить, поднять или обслужить терпеливое существо, которое редко о чём-либо просило, «стараясь не доставлять хлопот». Весь день она бродила по комнате, ревнуя к любой другой сиделке и гордясь тем, что выбрали её, больше, чем любой другой честью, которая когда-либо выпадала на её долю в жизни. Для Джо это были драгоценные и полезные часы, ибо теперь её сердце проходило ту школу, в которой нуждалось. Уроки терпения были преподаны ей так деликатно, что она не могла не усвоить их: милосердие ко всем, прекрасная натура, которая может простить и по-настоящему забыть любое зло, верность долгу, облегчающему самые большие трудности, истинная преданность безбоязненной и безоговорочной вере.

Просыпаясь, Джо часто обнаруживала, что Бет читает свою потрёпанную книжечку, слышала, как сестра тихо поёт, чтобы скоротать бессонную ночь, или видела, как она закрывает лицо ладонями, и её слёзы медленно струятся сквозь прозрачные пальцы, и Джо лежала, наблюдая за ней, слишком глубоко задумавшись, чтобы плакать, чувствуя, что Бет по-своему, непосредственно и неэгоистично пытается отучить себя от дорогой ей прежней жизни и подготовить себя к миру иному с помощью священных утешительных слов, тихих молитв и музыки, которую она так любила.

Созерцание этого повлияло на Джо больше, чем самые мудрые проповеди, самые священные псалмы, самые пылкие молитвы, которые могли звучать из любых уст. Ибо глазами, прояснившимися от многих слёз, и сердцем, смягчённым нежнейшей печалью, она познала красоту жизни своей сестры – небогатой событиями, бескорыстной, но полной подлинных добродетелей, которые «цветущим в прахе пахнут лепестком»[143], самозабвение, благодаря чему о самых смиренных людях на земле быстрее всего вспоминают на небесах, – истинное достижение, доступное всем.

Как-то ночью Бет просматривала книги на своём столике в поисках той, которая могла бы заставить её забыть о смертельной усталости, которую было почти так же трудно вынести, как боль, и, переворачивая страницы своего с детства любимого «Путешествия пилигрима», она нашла маленький листок бумаги, исписанный неразборчивым почерком Джо. Имя на нём привлекло её внимание, и размытые строки убедили её в том, что на него падали слёзы.

«Бедная Джо! Она крепко спит, так что не буду её будить, чтобы спросить разрешения прочесть. Она показывает мне все свои произведения, не думаю, что она будет возражать, если я взгляну и на это стихотворение», – подумала Бет, взглянув на свою сестру, лежащую на ковре, рядом с каминными щипцами, готовую проснуться, как только бревно рассыплется на угли.

МОЕЙ БЕТ

Терпеливо сидишь ты в тени,

Ждёшь лучей благодатного света.

Беспокойный наш дом, наши дни

Освещает он – мы им согреты.

От печалей, надежд, от оков

Земных радостей свет нас избавит,

Так рябь волн у речных берегов

Всегда бьётся о гальку и гравий.

Ты стоишь у реки… о сестра!

Ты уйдешь от меня, от раздоров

И забот в свой ликующий рай,

Я прошу о немногом: о добром,

Мне оставь добродетелей дар,

Что недолгую жизнь украшали…

Дорогая, терпения дай,

Укреплявшего стойкость в морали.

И дай мужества – стать похрабрей…

Устелился путь долга цветами –

Под смиренной походкой твоей,

Под твоими босыми ногами.

Милосердия дай – чтобы я

Стала кроткой, всю злобу простила

Ради вечной любви… и таят

Дни грядущего новые силы.

С каждым днём уменьшается боль

После нашей разлуки – усвою

Я урок, и потеря, что столь

Угнетала, даст что-то иное.

Прикасается горе ко мне –

Оттого стану я безмятежней,

Устремлюсь к миру духа извне,

Устремлюсь – и не стану я прежней.

Тогда с берега нашего я

Буду видеть тебя и твой берег,

Подожди же, родная моя,

Мы с тобой будем вместе, я верю.

Моя Вера с Надеждой придут,

Словно ангелы – дочери грусти,

И к тебе поведут, и мой дух

В дом на том берегу к тебе впустят.

Какими бы испачканными кляксами, несовершенными и слабыми ни были эти строки, они оставили на лице Бет след невыразимого утешения, ибо единственным, о чём она сожалела, было то, что ею было сделано так мало, но стихи, казалось, убеждали её в том, что жизнь была прожита не напрасно и что её уход не принесёт родным отчаяния, которого она боялась. Пока она сидела, сжимая в руках листок, обугленное полено в камине развалилось на части. Джо вскочила, разворошила угли в камине и подкралась к кровати, надеясь, что Бет заснула.

– Я не сплю, но так счастлива, дорогая. Видишь, я нашла это и прочитала. Я знала, что ты будешь не против. Неужели я стала для тебя всем этим, Джо? – спросила она с задумчивой, смиренной серьёзностью.

– О, Бет, намного, намного больше! – И голова Джо склонилась на подушку рядом с головой сестры.

– Тогда я не считаю, что прожила свою жизнь впустую. Я не так хороша, какой ты меня описала, но я старалась поступать правильно. И теперь, когда уже слишком поздно даже начинать делать что-то большее, это такое утешение – знать, что кто-то так сильно любит меня и чувствует, что я чем-то помогла.

– Больше, чем кто бы то ни был во всём мире, Бет. Раньше я думала, что не смогу отпустить тебя, но я свыкаюсь с мыслью, что не теряю тебя, что ты станешь значить для меня больше, чем когда-либо, и смерть не сможет разлучить нас, хотя кажется, что грядёт разлука.

– Я знаю, что смерти это не удастся, и я больше не боюсь её, потому что уверена, что останусь твоей Бет, буду любить и помогать тебе больше, чем при жизни. Ты должна занять моё место, Джо, и быть всем для отца и матери, когда меня не станет. Они обратятся к тебе за помощью, не подведи их, и если тебе будет трудно справляться в одиночку, помни, что я не забуду о тебе и что ты станешь счастливее, помогая своим близким, чем если ты напишешь великолепные книги или объездишь весь мир, потому что любовь – это единственное, что мы можем унести с собой, когда уйдём в другой мир, и она облегчает наш конец.

– Я постараюсь, Бет.

И именно тогда Джо отказалась от своих прежних устремлений, посвятила себя новому и лучшему призванию, признав убожество остальных желаний и почувствовав благословенное утешение веры в бессмертие любви.

Итак, весенние дни приходили и уходили, небо прояснялось, земля покрывалась зеленью, цветы довольно рано начали распускаться, и птицы вернулись как раз вовремя, чтобы проститься с Бет, которая, как усталый доверчивый ребёнок, цеплялась за руки, которые направляли её всю жизнь, а теперь отец и мать нежно провели её по Долине Тени, чтобы вручить Богу.

Редко, разве только в книгах, умирающие произносят запоминающиеся слова, удостаиваются видений или уходят с блаженным выражением лица, и те, кто провожал многих умирающих, знают, что для большинства из них конец наступает так же естественно и просто, как сон. Как и надеялась Бет, «отлив прошёл легко», и в тёмный предрассветный час, на той же груди, на которой она сделала свой первый вдох, она тихо сделала свой последний выдох, без прощальных слов, но с любящим взглядом, с лёгким «ах».

Со слезами и молитвами мать и сёстры нежными руками подготовили её к долгому сну, который никогда больше не омрачится страданием; их благодарные глаза увидели на лице покойной прекрасную безмятежность, которая вскоре пришла на смену печальному терпению, так долго терзавшему их сердца, и с благоговейной радостью поняли, что смерть их любимицы явилась ей как добрый ангел, а не как призрак, наводящий ужас.

Когда наступило утро, огонь в камине погас впервые за много месяцев, место Джо опустело, и в комнате наступила тишина. Но птичка беспечно пела на распускающейся ветке неподалёку от дома, подснежники только что распустились под окном, и весеннее солнце лило свой свет, как благословение, на безмятежное лицо на подушке, лицо, полное такого лишённого страдания покоя, что те, кто любил его больше всего на свете, улыбались сквозь слёзы и благодарили Бога за то, что Бет наконец хорошо.

Глава 18

Учимся забывать

Нотация Эми пошла Лори на пользу, хотя, конечно, он понял это только гораздо позже. Мужчины редко осознают такие вещи, потому что, когда женщины выступают в роли наставниц, владыки всего сущего игнорируют советы, пока не убедятся, что они сами намеревались поступить именно так, как им советовали. Затем они действуют в соответствии с этим советом, и, если добиваются успеха, они признают заслуги немощнейших сосудов[144] лишь наполовину. Если же они терпят неудачу, то великодушно возлагают на женщин всю ответственность за это. Лори вернулся к своему деду и был беззаветно предан ему в течение нескольких недель, и старый джентльмен заявил, что климат Ниццы чудесно повлиял на внука, посоветовав ему испытать это воздействие снова. Молодой джентльмен только об этом и мечтал, но после того, как он получил такой нагоняй от Эми, даже слонам вряд ли удалось бы затащить его туда. Гордость не позволяла ему вернуться, и всякий раз, когда его желание поехать усиливалось, он подкреплял свою решимость, повторяя слова, которые произвели на него глубокое впечатление: «Я презираю тебя», «Сделай что-нибудь исключительное и заставь её полюбить тебя».

Лори часто прокручивал эту тему в своей голове, и вскоре дошёл до того, что признал: он действительно был эгоистичным и ленивым, но потом подумал, что когда у человека большое горе, он может предаться всевозможным капризам, пока не переживёт свою боль до конца. Он осознал, что его растоптанные чувства теперь совершенно умерли, и, хотя он никогда не перестанет быть преданным плакальщиком, не было никакого повода носить траур демонстративно. Джо не полюбит его, но он мог бы заставить её себя уважать и восхищаться им, совершив поступок, призванный доказать, что отказ девушки не испортил ему жизнь. Он всегда собирался что-нибудь сделать, и совет Эми был совершенно излишним. Он только ждал, пока вышеупомянутые растоптанные чувства будут пристойно похоронены. Сделав это, он ощутил, что готов «скрыть своё разбитое сердце и продолжить трудиться».

Как Гёте, испытывая радость или горе, выражал это в песнях, так и Лори решил забальзамировать свою любовную печаль в музыке и сочинить реквием, который должен был растревожить душу Джо и растопить сердце каждого слушателя. Поэтому в следующий раз, когда старый джентльмен решил, что внук стал беспокойным и угрюмым, и велел ему уехать, Лори отправился в Вену, где жили его друзья-музыканты, и принялся за работу с твёрдой решимостью выразить себя в музыке. Но то ли горе было слишком велико, чтобы воплотиться в музыке, то ли музыка была слишком бестелесной, чтобы поддержать смертного в печали, но вскоре он обнаружил, что написать реквием в данный момент ему не по силам. Было очевидно, что его разум ещё не пришёл в рабочее состояние, и мысли необходимо было прояснить, так как он поймал себя на том, что на пике меланхоличного напряжения напевает танцевальную мелодию, которая живо напоминала о бале в честь Рождества в Ницце, особенно о толстом французе, и из-за этого сочинение трагического произведения на время приостановилось.

Затем он попробовал написать оперу, ибо поначалу ничто не казалось невозможным, но и здесь перед ним встали непредвиденные трудности. Он хотел, чтобы Джо была главной героиней, и призвал на помощь память, чтобы вооружиться нежными воспоминаниями и романтическими образами своей любви. Но память предала Лори, и, словно одержимая своенравным характером девушки, позволяла вспомнить лишь странности, недостатки и причуды Джо, выставляя её только с самых неприглядных сторон – выбивающей половики с головой, повязанной пёстрым платком, забаррикадировавшейся от него диванной подушкой или обливающей холодной водой его страсть а-ля миссис Гаммидж, – и непреодолимый смех портил романтичную картину, которую он пытался нарисовать. Опера никак не могла вместить в себя Джо, и ему пришлось отказаться от своей затеи со словами: «Ей-богу, эта девчонка просто мучение!» – и он вцепился в свои волосы, как подобает растерянному композитору.

Когда он огляделся в поисках другой, менее упрямой девицы, которую можно было бы увековечить в мелодии, память с самой услужливой готовностью выдала одну из них. У этого видения было много лиц, но у неё всегда были золотистые волосы, она была окутана прозрачным облаком и легко парила перед его мысленным взором в манящем хаосе роз, павлинов, белых пони и голубых лент. Он не дал благодушному призраку никакого имени, но он принял эту даму за свою героиню и очень полюбил её, что было неизбежно, так как он наделил её всеми мыслимыми талантами и прелестями на свете и заслонял её, невредимую, от невзгод, которые уничтожили бы любую смертную женщину.

Благодаря этому приливу вдохновения какое-то время у него всё шло гладко, но постепенно работа потеряла своё очарование, и он забывал сочинять, сидя в задумчивости с пером в руке, или бродил по оживлённому городу, чтобы получить какие-то новые впечатления и освежить свой ум, который, казалось, пребывал в некотором беспокойстве той зимой. Он мало что делал, но много думал и осознавал, что помимо его воли в нём происходит какая-то перемена. «Возможно, это кипение гения. Я дам ему вскипеть и посмотрю, что из этого выйдет», – сказал он с тайным подозрением, что всё это время кипел не гений, а происходило нечто гораздо более обычное. Что бы это ни было, но у этого кипения был какой-то смысл, ибо в Лори росло недовольство своей беспечной жизнью, он начал тосковать по какой-то реальной и серьёзной работе, которой можно было бы отдаться и душой и телом, и наконец пришёл к мудрому заключению, что не все, кто любит музыку, являются композиторами. Вернувшись после посещения одной из великих опер Моцарта, великолепно исполненной в Королевском театре, он просмотрел партитуру своего произведения, сыграл несколько лучших партий, сел, уставившись на бюсты Мендельсона, Бетховена и Баха, которые благосклонно взирали на него. Затем он внезапно порвал ноты своей оперы, одну страницу за другой, и, когда последний листок выпорхнул из его рук, он серьёзно сказал себе:

«Она права! Талант – это не гений, и невозможно по своей воле сделать его таким. По-настоящему гениальная музыка лишила меня тщеславия, как Рим лишил её своих амбиций, и я больше не буду никого обманывать. Но что же мне теперь делать?»

На этот вопрос было трудно ответить, и Лори пожалел, что ему не приходится зарабатывать на хлеб насущный. Теперь, как никогда вовремя, представилась подходящая возможность «пойти к чёрту», как он однажды сильно выразился, потому что у него было много денег, но нечем заняться, а дьявол, как говорится, любит предоставлять работу для богатых и праздных рук. У бедняги было достаточно искушений извне и изнутри, но он довольно хорошо противостоял им, потому что, как бы он ни дорожил свободой, он больше ценил честность и доверие, поэтому его обещание деду и его желание иметь возможность честно смотреть в глаза женщинам, которые любили его, и говорить им: «Всё в порядке» – оберегали его и держали в равновесии.

Вполне вероятно, что какая-нибудь миссис Гранди[145] заметила бы: «Я этому не верю, мальчишки есть мальчишки, молодые мужчины должны совершать ошибки молодости, а женщины не должны ждать от них чудес». Осмелюсь сказать, что хотя вы не верите, миссис Гранди, но тем не менее это правда. Женщины сами творят много чудес, и я убеждена, что они могут даже повысить планку мужественности, если откажутся повторять подобные высказывания. Пусть мальчишки остаются мальчишками, чем дольше, тем лучше, и пусть молодые люди совершают ошибки молодости, если им это необходимо. Но матери, сёстры и друзья могут помочь совершить их поменьше и уберечь многих молодых людей от развращённости, веря и показывая, что они считают вполне вероятной приверженность добродетелям, которые делают мужчин наиболее мужественными в глазах хороших женщин. Если это всего лишь женское заблуждение, не мешайте нам наслаждаться им, пока это возможно, потому что без этого красота и романтика жизни будут наполовину утрачены и печальные предчувствия наполнят горечью все наши надежды на храбрых, добросердечных маленьких мальчиков, которые всё ещё любят своих матерей больше, чем самих себя, и не стыдятся признаться в этом.

Лори думал, что задача забыть свою любовь к Джо захватит все его жизненные силы на долгие годы, но, к своему великому удивлению, он обнаружил, что с каждым днём это становится всё легче переносить. Сначала он отказывался в это верить, злился на себя и не мог этого понять, но наши чувства – любопытные и противоречивые явления, и время и природа действуют по своей воле, вопреки нам. Сердце Лори никак не хотело болеть. Рана настойчиво заживала с удивляющей его быстротой, и вместо того, чтобы пытаться забыть, он обнаружил, что силится вспомнить. Он не предвидел такого поворота событий и не был готов к нему. Он испытывал отвращение к самому себе, удивлялся собственному непостоянству и был полон странной смеси разочарования и облегчения оттого, что он смог так быстро оправиться от столь страшного удара. Он пытался тщательно разворошить угли своей потерянной любви, но они отказывались вспыхивать ярким пламенем. Осталось только спокойное мерцание, которое согревало и шло ему на пользу, не доводя до лихорадки, и он был вынужден с неохотой признать, что мальчишеская страсть постепенно уступала место более сдержанному чувству, очень нежному, немного грустному и всё ещё обиженному, что, несомненно, пройдёт со временем, оставив лишь братскую привязанность, которая будет длиться непрерывно до конца дней.

Когда слова «братская любовь» промелькнули у него в голове во время одного из приступов его задумчивости, он улыбнулся и взглянул на портрет Моцарта, висевший перед ним.

«Что ж, он был великим человеком, и когда он не смог добиться одной сестры, то взял в жёны другую и был счастлив».

Лори не произнёс этого, но он об этом подумал и в следующее мгновение поцеловал маленькое старое колечко, сказав себе: «Нет, я не смогу! Я не забыл её, я никогда не забуду. Я попробую ещё раз, и если ничего не выйдет, ну тогда я…»

Оставив фразу незаконченной, он схватил перо и бумагу и написал Джо, что не может ни на что решиться, пока есть хоть малейшая надежда, что она передумает. Не могла бы она, не хочет ли она позволить ему вернуться домой и быть счастливым? Ожидая ответа, он ничего не делал, но был активен, потому что его лихорадило от нетерпения. Наконец ответ пришёл и окончательно его успокоил, потому что Джо решительно не может и не хочет. Она поглощена Бет и никогда больше не желает слышать слова «любовь». К тому же она умоляла его обрести счастье с кем-нибудь другим, но всегда хранить маленький уголок в своём сердце и для своей любящей сестры Джо. В постскриптуме она просила его не говорить Эми, что Бет стало хуже, она и так вернётся домой весной, и не было необходимости омрачать остатки её пребывания за границей. Время ещё есть, даст Бог, но Лори должен писать ей почаще и не допустить, чтобы она чувствовала себя одинокой, тосковала по дому или волновалась.

«Так я и сделаю, напишу прямо сейчас. Бедняжка, боюсь, ей будет грустно возвращаться домой». И Лори открыл свой письменный стол, как будто письмо к Эми было надлежащим завершением предложения, оставленного незаконченным несколько недель назад.

Но в тот день он не написал письма, потому что, просматривая свою любимую газету, он наткнулся на нечто, изменившее его намерение. Несколько писем Джо в беспорядке лежали на одной стороне стола среди счетов, паспортов и различных деловых документов, а на другой стороне лежали три записки от Эми, аккуратно перевязанные одной из её голубых лент и мило напоминавшие о маленьких засохших розах, спрятанных внутри конвертов. С отчасти извиняющимся, отчасти обрадованным выражением лица Лори собрал все письма Джо, разгладил, сложил и аккуратно убрал их в маленький ящик стола, постоял минуту, задумчиво поворачивая кольцо на пальце, затем медленно снял его, положил к письмам, запер ящик и вышел послушать Торжественную мессу в церкви Святого Стефана, чувствуя себя, как будто состоялись похороны, и хотя он не был слишком подавлен горем, это казалось более подходящим способом провести остаток дня, чем писать письма очаровательным молодым леди.

Письмо, однако, было отправлено очень скоро, и ответ на него пришёл быстро, потому что Эми скучала по дому и призналась в этом с совершенно очаровательной откровенностью. Переписка лихо закрутилась, и письма летали туда и обратно с неизменной регулярностью всё начало весны. Лори продал свои бюсты, сделал из страниц своей оперы розжиг для огня и вернулся в Париж, надеясь, что кто-нибудь скоро к нему присоединится. Он отчаянно хотел поехать в Ниццу, но ждал приглашения, а Эми не хотела этого делать, потому что как раз в то время переживала некий личный опыт, из-за чего предпочла бы избежать насмешливых взглядов «нашего мальчика».

Фред Воэн вернулся и задал вопрос, на который она когда-то решила ответить: «Да, согласна», но теперь она сказала: «Нет, благодарю», по-доброму, но твёрдо, потому что в тот момент мужество оставило её, и она обнаружила, что для удовлетворения нового страстного желания, которое наполнило её сердце нежными надеждами и страхами, требовалось нечто большее, чем деньги и положение. Фраза «Он хороший парень, Эми, но не тот мужчина, который, как я думаю, мог бы тебе когда-нибудь понравиться», как и выражение лица Лори, когда он это говорил, постоянно крутились у неё в голове так же назойливо, как и её собственные слова, когда она показала взглядом, если не вслух: «Я выйду замуж ради денег». Ей было неприятно это вспоминать, теперь она предпочла бы забрать свои слова обратно, ведь это прозвучало так недостойно женщины. Она не хотела, чтобы Лори считал её бессердечным, суетным созданием. Теперь ей и вполовину не так хотелось быть покорительницей общества, как хотелось быть женщиной, достойной любви и уважения. Она была так рада, что он не возненавидел её за те ужасные слова, которые она ему говорила, но воспринял их просто прекрасно и стал относиться к ней добрее, чем прежде. Переписка с ним была для неё огромным утешением, потому что письма из дома приходили очень нерегулярно, и даже когда она их получала, те и наполовину не были такими приятными, как от Лори. Отвечала она на них не только с удовольствием, но и из чувства долга, потому что бедняга был несчастен и нуждался в ласке, так как каменное сердце Джо оставалось непреклонным. Ей следовало бы сделать над собой усилие и попытаться полюбить Лори. Не может быть, чтобы это было столь трудно, многие гордились бы и радовались, что такой милый юноша любит их. Но Джо никогда не вела себя как другие девушки, так что ей оставалось только быть к Лори как можно добрее, относясь к нему как к брату.

Если бы со всеми братьями обращались так же, как с Лори в тот период, они были бы гораздо более счастливыми существами, чем сейчас. Теперь Эми никогда не читала нотаций. Она спрашивала его мнение по всем вопросам, интересовалась всем, что он делал, дарила ему милые безделушки и по два раза в неделю посылала письма, полные весёлых сплетен, сестринских признаний и очаровательных зарисовок прелестных пейзажей, которые её окружали. Поскольку немногие братья удостаиваются того, что сёстры носят их письма с собой в кармашках, внимательно читают и перечитывают их, плачут, когда получают в ответ короткие записки, целуют послания, если они достаточно длинные, и бережно хранят каждое из них, и мы не будем намекать на то, что Эми совершила какую-либо из этих нежных глупостей. Но той весной она определённо стала немного бледнее и задумчивее, почти совсем утратила тягу к обществу и часто выезжала рисовать эскизы в одиночестве. Когда она возвращалась из этих поездок, ей обычно было мало что показать, но осмелюсь предположить, что она изучала природу, часами сидя на террасе в Вальрозе, сложа руки или рассеянно делая эскиз какого-нибудь образа, который приходил ей в голову: фигуру рослого рыцаря, вырезанного на могильной плите, молодого человека, спящего в траве с надвинутой на глаза шляпой, или девушку с вьющимися волосами в великолепном наряде, прогуливающуюся по бальному залу под руку с высоким джентльменом, при этом оба лица были размыты в соответствии с последним веянием в искусстве, что было допустимо, но не совсем удовлетворительно.

Тётушка подумала, что её племянница сожалеет из-за своего отказа Фреду, и Эми, поняв, что отрицать это бесполезно, а объяснить невозможно, не стала мешать ей думать, как ей угодно, но позаботилась о том, чтобы Лори узнал об отбытии Фреда в Египет. Только и всего, но он всё понял и, вздохнув с облегчением, сказал себе с видом умудрённого жизнью человека:

«Я был уверен, что она передумает. Бедный старина Фред! Я прошёл через это и могу только посочувствовать».

Произнеся это, он глубоко вздохнул, а затем, словно отдав свой долг прошлому, взобрался с ногами на диван и насладился чтением письма от Эми.

Пока за границей происходили эти перемены, в дом семьи Марч пришла беда. Но письмо, в котором говорилось, что Бет слабеет, до Эми не дошло, а следующее письмо застало её в Веве, поскольку майская жара выгнала Кэрролов туда из Ниццы, и они медленно продвигались в Швейцарию через Геную и итальянские озёра. Она перенесла новости очень хорошо и спокойно подчинилась семейному решению, что ей не следует сокращать свой визит, потому что, поскольку было уже слишком поздно прощаться с Бет, ей лучше остаться за границей и дать расстоянию смягчить свою печаль. Но на сердце у неё было очень тяжело, она мечтала оказаться дома и каждый день с тоской смотрела в сторону озера, ожидая, что Лори приедет и утешит её.

Он действительно приехал очень скоро, потому что он был в Германии, и хотя одна и та же почтовая служба доставляла письма им обоим, потребовалось несколько лишних дней, чтобы письмо добралось до него. Как только Лори прочитал его, он собрал свой рюкзак, попрощался с другими пешими путешественниками и отправился выполнять своё обещание с душой, полной радости и печали, надежды и тревожного ожидания.

Веве был хорошо известен Лори и, как только лодка причалила к маленькой пристани, поспешил вдоль берега в сторону Ла Тур, где Кэрролы жили в пансионе. Гарсон был в отчаянии: вся семья отправилась на прогулку по озеру, но нет, белокурая мадемуазель могла быть сейчас в саду замка. Если бы месье потрудился присесть, то она бы предстала перед ним через мгновение. Но месье не мог ждать даже «мгновение» и в середине этой речи сам отправился на поиски мадемуазель.

Милый старый сад на берегу прекрасного озера, с каштанами, шелестящими над головой, плющом, вьющимся повсюду, и чёрной тенью башни, пересекающей залитую солнцем воду. В одном углу широкой низкой стены стояла скамейка, и сюда Эми часто приходила почитать, порисовать или утешиться окружавшей её красотой. В тот день она сидела здесь, подперев голову рукой, с тоскующим по дому сердцем и печальным взглядом, думая о Бет и удивляясь, почему Лори не едет. Она не слышала, как он пересёк внутренний двор, и не видела, как он остановился в арке, которая вела из подземного хода в сад. Он постоял с минуту, глядя на неё по-новому, заметив то, чего никто никогда раньше не видел, – нежную сторону характера Эми. Всё в ней безмолвно говорило о любви и печали: покрытые пятнами от слёз письма у неё на коленях, чёрная лента, которой были перевязаны волосы, женская боль и терпение на лице, даже маленький крестик из чёрного дерева у неё на шее показался Лори трогательным, потому что это он подарил его ей, и она носила этот крестик в качестве своего единственного украшения. Если у него и были какие-то сомнения по поводу приёма, который она ему устроит, они развеялись в ту минуту, когда она подняла глаза и увидела Лори и, бросив всё, подбежала к нему, восклицая тоном, в котором, несомненно, угадывались любовь и тоска:

– О, Лори, Лори, я знала, что ты приедешь ко мне!

Я думаю, что в тот момент всё было сказано и решено, потому что, когда они некоторое время стояли вместе в полной тишине – темноволосая голова, покровительственно склонившаяся над светлой, – Эми почувствовала, что никто не может утешить и поддержать её лучше, чем Лори, а он решил, что Эми была единственной женщиной в мире, которая могла бы занять место Джо в его сердце и осчастливить. Он не сказал ей этого, но она не была разочарована, потому что оба почувствовали правду, были довольны и с радостью оставили остальное невысказанным.

Через мгновение Эми вернулась на своё прежнее место, и пока она вытирала слёзы, Лори собирал разбросанные бумаги, обнаружив во множестве потрёпанных писем и многозначительных набросков предвестников доброго будущего. Когда он сел рядом с ней, Эми снова смутилась и покраснела при воспоминании о своём порывистом приветствии.

– Я не могла себя сдержать, мне было так одиноко и грустно, и я так тебе обрадовалась. Это было так неожиданно – поднять глаза и увидеть тебя, как раз когда я начала бояться, что ты не приедешь, – сказала она, тщетно пытаясь говорить совершенно естественно.

– Я приехал, как только узнал. Я хотел бы сказать что-нибудь, чтобы утешить тебя в связи с потерей дорогой малышки Бет, но я могу только посочувствовать, и… – Он не смог продолжить, потому что тоже внезапно смутился и не совсем понимал, что нужно говорить. Ему очень хотелось положить голову Эми себе на плечо и сказать ей, чтобы она хорошенько выплакалась, но он не осмелился, потому вместо этого взял её за руку и сочувственно пожал, что было красноречивее слов.

– Тебе не нужно ничего говорить, ты и так меня успокаиваешь, – тихо сказала она. – Бет теперь хорошо, и она счастлива, я не должна желать её вернуть, но я боюсь возвращаться домой, как бы мне ни хотелось всех увидеть. Не будем говорить об этом, потому что я сейчас заплачу, и я хочу насладиться твоим присутствием, пока ты рядом. Тебе не нужно сразу возвращаться обратно, не так ли?

– Нет, если ты хочешь, чтобы я остался, дорогая.

– Я хочу, очень хочу. Тётя и Фло очень добры, но я считаю тебя членом нашей семьи, и я бы успокоилась, побыв с тобой некоторое время.

Эми говорила и была так похожа на тоскующего по дому ребёнка, чьё сердце переполняла скорбь, что Лори сразу забыл о своей застенчивости и дал ей именно то, что она хотела, – ласку, к которой она привыкла, и ободряющую беседу, в которой она нуждалась.

– Бедняжка, у тебя такой вид, словно ты сейчас заболеешь от горя! Я хочу позаботиться о тебе, так что не плачь больше, лучше пойдём прогуляемся, ветер слишком холодный, чтобы сидеть здесь на скамейке, – сказал он наполовину ласковым, наполовину командным тоном, который понравился Эми. Лори завязал ленты её шляпы, взял под руку и начал водить взад-вперёд по солнечной дорожке под молодыми листьями каштанов. Он чувствовал себя более непринуждённо на ногах, а Эми было приятно опереться на сильную руку, видеть улыбку на знакомом лице и слышать голос, ласково говорящий с ней одной.

Причудливый старый сад стал убежищем для многих пар влюблённых и, казалось, был создан специально для них, таким освещённым солнцем и уединённым он был, и в нём не было ничего, кроме башни, возвышавшейся над ними, и широкого, покрытого рябью озера внизу, уносившего эхо их слов. Целый час эта новая пара гуляла и разговаривала или отдыхала у стены, наслаждаясь милыми впечатлениями, которые придавали очарование времени и месту, и когда далёкий от романтики звонок к обеду предупредил их о том, что нужно уходить, Эми почувствовала, будто в том саду замка она оставила всё бремя одиночества и печали.

В тот момент, когда миссис Кэррол увидела изменившееся лицо девушки, её озарила новая догадка, и она воскликнула про себя: «Теперь я всё поняла – детка тосковала по молодому Лоуренсу. Господи, подумать только!»

С похвальным благоразумием добрая леди промолчала и не проявила никаких признаков своего озарения, но сердечно попросила Лори остаться, а Эми она предложила насладиться его обществом, так как это принесет ей больше пользы, чем столь долгое уединение. Эми была образцом послушания, и так как её тётя много занималась Фло, ей пришлось развлекать своего друга самой, что она и делала с гораздо большим, чем обычно, успехом.

В Ницце Лори бездельничал, а Эми его распекала. В Веве Лори никогда не сидел сложа руки, но постоянно гулял, ездил верхом, плавал на лодке или чрезвычайно энергично учился, в то время как Эми восхищалась всем, что он делал, и следовала его примеру с такой готовностью и неукоснительностью, как только могла. Он сказал, что перемена произошла из-за климата, и она не стала с ним спорить, радуясь подобному оправданию для восстановления своего собственного самочувствия и настроения.

Бодрящий воздух пошёл им обоим на пользу, и физические нагрузки привели к благотворным изменениям как в сознании, так и в теле. Казалось, они получили более ясное представление о жизни и долге там, среди вечных гор. Свежий ветер развеял сомнения, обманчивые фантазии и мрачные туманы.

Тёплое весеннее солнце пробудило всевозможные возвышенные идеи, нежные надежды и счастливые мысли. Озеро, казалось, смыло все беды прошлого, а величественные старые горы благосклонно взирали на них сверху вниз, говоря: «Детки, любите друг друга».

Несмотря на недавнее горе, это было очень счастливое время, такое счастливое, что Лори не мог решиться нарушить его ни единым словом. Ему потребовалось некоторое время, чтобы оправиться от удивления, вызванного исцелением от своей первой и, как он твёрдо верил, последней и единственной любви. Он оправдывал себя за кажущееся предательство мыслью о том, что сестра Джо была почти такой же, что и сама Джо, и убеждением, что было бы невозможно полюбить любую другую женщину, кроме Эми, так скоро и так сильно. Его первое сватовство было бурным, и он оглядывался назад, как будто через долгие годы, с чувством жалости, смешанной с раскаянием. Он не стыдился этого опыта, но стал думать об этом как об одном из горько-сладких переживаний своей жизни, за которое он мог быть благодарен, когда боль пройдёт. Он решил, что его второе предложение должно быть как можно более спокойным и простым. Не было никакой необходимости устраивать бурных сцен, едва ли нужно было прямо говорить Эми, что он любит её, она поняла это без слов и уже давным-давно дала ему ответ. Всё произошло само собой, никто не стал бы протестовать, и он знал, что все будут довольны, даже Джо. Но если нашу первую маленькую страсть жестоко погасили, мы склонны быть осторожными и медлительными, совершая вторую попытку, поэтому Лори медлил, наслаждаясь каждым часом и оставляя на волю случая произнесение слова, которое положило бы конец первой и самой приятной части его нового романа.

Он предполагал, что, скорее всего, сделает предложение в саду замка при лунном свете, в самой изящной и благопристойной манере, но получилось с точностью до наоборот, поскольку всё разрешилось на озере в полдень с помощью нескольких незатейливых слов. Они катались на лодке всё утро, проплывая от мрачного Сен-Женгольфа к солнечному Монтрё, с Савойскими Альпами по одну сторону, Монт-Сен-Бернаром и Дан-дю-Миди – по другую, прелестным Веве в долине и Лозанной на холме за ним, безоблачным голубым небом над головой и ещё более голубым озером внизу, усеянным живописными лодками, похожими на белокрылых чаек.

Они говорили о Бонниваре[146], скользя на лодке мимо Шильона, и о Руссо, когда смотрели вверх на Кларан, где он писал свою «Элоизу»[147]. Ни он, ни она не читали эту книгу, но оба знали, что это история любви, и каждый про себя задавался вопросом, была ли она хотя бы наполовину так интересна, как их собственная. Эми опустила руку в воду во время небольшой паузы, возникшей в их разговоре, и когда она подняла глаза, Лори опирался на вёсла и смотрел на неё с выражением, которое заставило её поспешно сказать, просто чтобы не молчать:

– Ты, должно быть, устал. Отдохни немного и позволь грести мне. Это пойдёт мне на пользу, потому что с тех пор, как ты приехал, я совершенно обленилась и стала изнеженной.

– Я не устал, но ты можешь взять одно весло, если хочешь. Тут достаточно места, хотя мне приходится сидеть посередине, иначе лодка будет крениться набок, – ответил Лори, как будто ему понравилось новое расположение.

Чувствуя, что она не очень-то исправила ситуацию, Эми заняла предложенную ей Лори треть сиденья, откинула волосы с лица и взялась за весло. Грести она умела хорошо, как и многое другое, и хотя она налегала на весло обеими руками, а Лори грёб только одной, вёсла двигались в такт, и лодка плавно скользила по воде.

– Хорошо у нас получается, правда? – спросила Эми, которая в этот момент не могла вынести молчания.

– Так хорошо, что я хотел бы, чтобы мы всегда плыли в одной лодке. Ты выйдешь за меня, Эми? – очень нежно спросил Лори.

– Я согласна, Лори, – прозвучал очень тихий ответ.

Затем они оба перестали грести и неосознанно дополнили отражение видов, расплывающихся в воде озера, красивой сценой человеческой любви и счастья.

Глава 19

Совсем одна

Легко давать обещания о самопожертвовании, когда ты сам поглощён другой личностью, а сердце и душа очищаются хорошим примером. Но когда поддерживающий голос умолк, ежедневно преподносимый урок закончился, присутствие дорогого существа ушло и не осталось ничего, кроме одиночества и горя, Джо обнаружила, что ей очень трудно сдержать своё обещание Бет. Как она могла «утешить отца и мать», когда её собственное сердце болело от непрекращающейся тоски по сестре, как она могла «сделать дом весёлым», если весь его свет, тепло и красота, казалось, ушли вместе с Бет, покинувшей старый дом ради нового, и где во всём мире она могла «найти себе какое-нибудь полезное, счастливое дело», чтобы заменить верное служение, которое было бы само по себе наградой? Она слепо и безнадёжно пыталась выполнить свой долг, втайне постоянно противясь ему, потому что ей казалось несправедливым, что её немногочисленные радости уменьшаются, бремя делается тяжелее, а жизнь становится всё труднее и труднее, несмотря на то что она трудится не покладая рук. Некоторым людям, казалось, выпадает весь солнечный свет, а другим достаётся лишь тень. Это было несправедливо, потому что она больше, чем Эми, старалась стать лучше, но так и не получила никакой награды, только разочарование, горе и тяжёлую работу.

Бедная Джо, для неё это были мрачные дни, ибо что-то похожее на отчаяние охватило её, когда она подумала о том, чтобы провести всю свою жизнь в этом тихом доме, посвящая себя однообразным заботам, нескольким маленьким удовольствиям и долгу, который, казалось, никогда не станет легче выполнять.

«Я не могу сдержать слово. Я никогда не была предназначена для такой жизни, и я знаю, что убегу и сделаю что-нибудь отчаянное, если кто-нибудь не придёт мне на помощь», – сказала она себе, когда её первые усилия пошли прахом и она впала в угрюмое, печальное состояние, которое часто наступает, когда человек сильной воли вынужден уступить неизбежному.

Но кто-то действительно помог ей, хотя Джо не сразу узнала своих добрых ангелов, потому что они явились ей в виде знакомых людей, волшебство же их было простым и лучше всего подходившим бедной человеческой природе. Она часто просыпалась по ночам, думая, что Бет зовёт её, и когда вид маленькой пустой кровати заставлял её плакать и горько взывать в непокорной печали: «О, Бет, вернись! Вернись!» – она с тоской протягивала свои руки в пустоту не напрасно. Ибо, так же быстро услышав её рыдания, как однажды до неё дошёл едва слышный голос её сестры, мать пришла, чтобы утешить её не только словами, но и терпеливой нежностью, которая успокаивает прикосновением, слезами – немым напоминанием о бо́льшем горе, чем у Джо, и прерывистым шёпотом, более красноречивым, чем мольбы, потому что полное надежды смирение шло рука об руку с естественной печалью. Священные мгновения, когда сердце говорило с сердцем в ночной тишине, превращая скорбь в благословение, утоляющее горе и укрепляющее любовь. Почувствовав это, Джо представила, что ей легче нести своё бремя, долг становится приятнее, а жизнь – более сносной, если смотреть на неё из безопасного укрытия материнских объятий.

Когда больное сердце немного утешилось, беспокойный ум тоже обрёл помощь, ибо однажды она зашла в кабинет отца и, склонившись над милой седой головой, поднявшейся от бумаг, чтобы поприветствовать её со спокойной улыбкой, Джо очень скромно сказала: «Папа, поговори со мной, как ты разговаривал с Бет. Мне это нужно сейчас больше, чем ей, потому что я делаю всё не так».

«Моя дорогая, ничто не сможет меня так утешить, как этот разговор», – ответил он с дрожью в голосе и обнял дочь обеими руками, как будто он тоже нуждался в помощи и не боялся просить о ней.

Затем, сев в маленькое кресло Бет рядом с ним, Джо рассказала о своих бедах, о возмущённой скорби утраты, о бесплодных усилиях, которые обескураживали её, о недостатке веры, из-за чего жизнь казалась такой мрачной, и о том печальном замешательстве, которое мы обычно называем отчаянием. Она полностью ему доверилась, он оказал необходимую ей поддержку, и они оба нашли в этом утешение. Ибо пришло время, когда они могли разговаривать друг с другом не только как отец и дочь, но и как мужчина и женщина, способные с радостью быть полезными друг для друга со взаимным сочувствием и любовью. Счастливые, познавательные часы, проведённые там, в старом кабинете, который Джо называла «церковью одного адепта», откуда она вышла с обретённым мужеством, восстановленной бодростью и более смиренным духом. Ибо родители, научившие одно своё дитя, как бесстрашно встретить смерть, теперь пытались научить другое – принять жизнь без уныния или недоверия и использовать доступные прекрасные возможности с благодарностью и энергией.

И другая помощь пришла к Джо – со стороны скромных, полезных обязанностей и удовольствий, чью благотворную роль в её спасении нельзя отрицать и которые она постепенно научилась замечать и ценить. Мётлы и кухонные полотенца уже не казались Джо такими отвратительными, какими были когда-то, потому что всем этим заведовала Бет, и что-то от её домовитого духа словно сохранилось в маленькой швабре или старой щётке, которые так и не выбросили. Пользуясь ими, Джо поймала себя на том, что напевает песни, которые раньше напевала сестра, подражая аккуратности Бет и нанося то тут, то там небольшие штрихи, поддерживающие свежесть и уют, что стало первым шагом к тому, чтобы сделать дом счастливым, хотя она и не догадывалась об этом, пока Ханна ей не сказала, одобрительно пожимая руку:

– Чуткая вы малютка, удумали не дать нам соскучиться по нашей-то дорогой овечке. Мы мало говорим, да всё видим, и Господь вас вознаградит за это, увидите, уж Он вознаградит.

Когда они вместе сидели за шитьём у Мэг, Джо заметила, насколько лучше стала её сестра, насколько красиво она стала говорить, как много она знала о добрых женских порывах, мыслях и чувствах, как она была счастлива с мужем и детьми и как много они все делали друг для друга.

– Брак всё-таки прекрасная вещь. Интересно, расцвела бы я хотя бы наполовину так, как ты, если бы тоже попробовала? Уж я-то всегда считала, что да, – сказала Джо, сооружая воздушного змея для Деми в перевёрнутой вверх дном детской.

– Это как раз то, что тебе нужно, чтобы раскрыть нежную женственную сторону твоей натуры, Джо. Ты похожа на плод каштана – колючая снаружи, но шелковисто-мягкая внутри, и у тебя прекрасное ядро, если до него добраться. Любовь однажды заставит тебя показать своё сердце, и тогда грубая оболочка спадёт.

– Плоды каштанов раскрываются от мороза, мэм, и требуется хорошая встряска, чтобы они упали с дерева на землю. Мальчишки обожают собирать каштаны, а мне не хочется, чтобы они засунули меня в мешок, – ответила Джо, склеивая воздушного змея, которого никогда не унесёт ни один порыв ветра, потому что Дейзи привязала себя к нему вместо хвоста.

Мэг рассмеялась, с радостью увидев слабый проблеск прежнего духа Джо, но она считала своим долгом отстаивать своё мнение с помощью всех доводов из своего арсенала, и сестринские беседы не пропали даром, тем более что двумя самыми действенными аргументами Мэг были дети, которых нежно любила Джо. Горе лучше всего раскрывает некоторые сердца, и Джо была почти готова к тому, чтобы её засунули в мешок. Ещё немного солнечного света, чтобы каштан созрел, и тогда уже не мальчишка будет нетерпеливо трясти дерево, а мужская рука потянется, чтобы осторожно вытащить ядро из кожуры и убедиться, что оно крепкое и сладкое. Если бы она заподозрила это, то закрылась бы покрепче и стала бы ещё более колючей, чем когда-либо, к счастью, она не думала о себе, поэтому, когда пришло время, она сама упала с дерева на землю.

Итак, если бы она была героиней из нравоучительного сборника рассказов, она должна была бы в этот период своей жизни обрести совершенную святость, отреклась бы от мира и пошла творить добро в увядшем чепце, с религиозными брошюрами в кармане. Но, видите ли, Джо не была героиней, она была всего лишь борющейся с трудностями живой девушкой, как и сотни других, и она просто действовала в соответствии со своей природой, будучи грустной, сердитой, апатичной или активной, как подсказывало ей настроение. В высшей степени достойно говорить, что мы будем стремиться стать добродетельными, но мы не можем сделать этого сразу, и требуются длительные, мощные и совместные усилия, прежде чем некоторые из нас даже найдут правильную дорогу. Джо далеко продвинулась по этому пути, она училась исполнять свой долг, и если у неё это не получалось, она чувствовала себя несчастной, но исполнять его бодро – ах, это было совсем другое дело! Она часто говорила, что хочет сделать что-то исключительное, как бы трудно это ни было, и теперь её желание исполнилось, ибо что может быть прекраснее, чем посвятить свою жизнь отцу и матери, стараясь сделать их дом таким же счастливым для них, каким они делали его для неё? И если трудности были необходимы для того, чтобы сделать усилия ещё исключительнее, что могло бы быть более трудной задачей для беспокойной, целеустремлённой девушки, чем отказаться от своих надежд, планов и желаний, с радостью проживая свою жизнь ради ближних?

Провидение поймало её на слове. Перед ней встала задача, не такая, как она ожидала, а ещё лучше, потому что её собственное «я» не принимало в этом никакого участия. Что ж, сможет ли она это сделать? Она решила, что попробует, и в своей первой попытке обрела помощников, на которых я до этого намекала. Ещё один помощник был ей дан, и она приняла его не как награду, а как утешение, подобно Христиану, принявшему отдых, обретя его в маленькой беседке, где он уснул, когда взбирался на гору под названием Затруднение[148].

– Почему ты ничего не пишешь? Это всегда делало тебя счастливой, – спросила однажды мать, когда приступ уныния омрачил душу Джо.

– У меня не хватает храбрости писать, а если бы и хватило, никому нет дела до моих произведений.

– Нам есть дело. Напиши что-нибудь для нас, и не обращай внимания на остальной мир. Попробуй, дорогая. Я уверена, что это пошло бы тебе на пользу и очень порадовало бы нас.

– Не уверена, что у меня получится.

Но Джо выдвинула свой письменный стол и начала просматривать свои незаконченные черновики.

Через час её мама заглянула в комнату и увидела дочь, бойко царапающую пером, сидя в своём чёрном переднике с сосредоточенным выражением лица, что заставило миссис Марч улыбнуться и ускользнуть, оставшись очень довольной успехом своего предложения. Джо так и не поняла, как это произошло, но в этом рассказе оказалось что-то проникающее прямо в сердце читателя, так как, когда её семья насмеялась и наплакалась над этим произведением, отец отправил его, во многом против воли автора, в редакцию одного из популярных журналов, и, к её крайнему удивлению, рассказ не только купили, но и запросили другие редакции. После публикации этого небольшого рассказа последовали письма от нескольких персон, чья похвала была честью, газеты перепечатывали его, незнакомые люди, как и друзья, восхищались им. Для такого пустяка успех был огромный, и Джо теперь была удивлена не меньше, чем когда её роман одобряли и осуждали одновременно.

– Ничего не понимаю. Что может быть такого в столь простом маленьком рассказе, как этот, чтобы люди так его восхваляли? – спрашивала она, совершенно сбитая с толку.

– В нём правда, Джо, вот в чём секрет. Юмор и сентиментальность делают его живым, и ты наконец нашла свой стиль. Ты писала, не думая о славе и деньгах, вложив в эту вещь своё сердце, дочка. Ты испытала горечь, теперь настало время для сладости. Дерзай и так же, как и мы, радуйся этому успеху.

– Если в том, что я пишу, есть что-то хорошее или истинное, то это не моя заслуга. Всем этим я обязана тебе, маме и Бет, – сказала Джо, более тронутая словами отца, чем любой похвалой извне.

Наученная любовью и печалью, Джо писала свои короткие рассказы и отсылала их на поиски друзей для себя и для неё, найдя этот мир слишком милосердным к таким скромным скитальцам, потому что их радушно принимали, и они, в знак уважения к своей матери, отправляли домой приятные подарки, как послушные дети, которые снискали удачу.

Когда Эми и Лори написали о своей помолвке, миссис Марч испугалась, что Джо будет тяжело разделить эту радость, но вскоре её страхи развеялись, потому что хотя поначалу Джо выглядела мрачной, она восприняла это очень спокойно и была полна надежд и планов по поводу «детей», ещё до того, как дважды перечитала письмо. Это был своего рода письменный дуэт, в котором каждый прославлял другого, как принято у влюблённых, что было очень приятно читать и о чём было приятно поразмышлять, поскольку ни у кого не было возражений против их помолвки.

– Вам это по душе, мама? – спросила Джо, когда они отложили исписанные убористым почерком листы и взглянули друг на друга.

– Да, я надеялась на это, с тех пор как Эми написала, что отказала Фреду. Тогда я была уверена, что на неё снизошло нечто лучшее, чем то, что ты называешь «корыстолюбием», и намёки, мелькавшие в её письмах, заставили меня заподозрить, что любовь и Лори выиграют эту битву.

– Как вы проницательны, мама, и как долго хранили молчание! Вы ведь никогда и словом не обмолвились об этом.

– Матери должны иметь острый глаз и сдержанный язык, чтобы уметь обращаться с девочками. Я немного побаивалась заронить эту мысль тебе в голову, чтобы ты не написала и не поздравила их ещё до того, как всё будет решено.

– Я уже не такая разгильдяйка, как раньше. Вы можете мне доверять. Теперь я серьёзна и достаточно разумна, чтобы быть чьей-то наперсницей.

– Это так, моя дорогая, и я должна была сделать тебя своей наперсницей, только мне казалось, тебе может быть больно узнать, что твой Тедди полюбил кого-то другого.

– Да что вы, мама, неужели вы думали, что я могу быть такой глупой и эгоистичной, после того, как я отвергла его любовь, самую первую, если не самую искреннюю?

– Я знала, что тогда ты была искренна, Джо, но в последнее время я подумала, что, если бы он вернулся и сделал предложение снова, ты, возможно, захотела бы дать другой ответ. Прости меня, дорогая, я не могу не замечать, что ты очень одинока и иногда в твоих глазах появляется алчущее выражение, которое трогает моё сердце. Поэтому я решила, что твой мальчик мог бы заполнить пустоту, если бы попытал счастья теперь.

– Нет, мама, так будет лучше, и я рада, что Эми полюбила его. Но в одном вы правы. Я одинока, и, возможно, если бы Тедди попытался ещё раз, я могла бы ответить ему «да», но не потому, что я полюбила, а потому, что теперь я больше хочу быть любимой, чем когда он уехал.

– Я рада, Джо, ведь это показывает, что ты делаешь успехи. Многие любят тебя, так что постарайся пока довольствоваться папой и мамой, сёстрами и братьями, друзьями и детьми, пока лучший на свете из любящих тебя людей не придёт, чтобы вручить тебе твою награду.

– Матери – лучшие любящие существа на свете, но я не против шепнуть маме, что хотела бы испытать и другую любовь. Это очень любопытно, но чем больше я пытаюсь довольствоваться всевозможными естественными привязанностями, тем больше любви мне, кажется, хочется. Я и понятия не имела, что так много чувства может поместиться в сердце. А моё так растянулось, что теперь, кажется, оно никогда не наполнится любовью, а раньше мне было вполне достаточно только своей семьи. Я этого не понимаю.

– А я понимаю. – И миссис Марч улыбнулась своей мудрой улыбкой, когда Джо перевернула страницы, чтобы прочитать, что ещё Эми пишет о Лори.

«Это прекрасно – когда тебя любят так, как Лори любит меня. Он не сентиментален, мало говорит об этом, но я вижу и чувствую любовь во всех его словах и делах, и это делает меня такой счастливой и такой смиренной, что я уже, кажется, не та девушка, какой была прежде. Я никогда не догадывалась до сих пор, каким добрым, щедрым и нежным он всегда был, ведь он открыл мне, что у него на сердце, и я нахожу его полным благородных порывов, надежд и стремлений, и я так горжусь от мысли, что это сердце принадлежит мне. Он говорит, что чувствует, будто «готов совершить роскошное путешествие по морю жизни, взяв меня с собой помощником капитана, а большая любовь будет грузом, чтобы уравновесить наш корабль». Я молюсь, чтобы у него всё получилось, и стараюсь быть именно такой, какой он меня считает, потому что я люблю своего доблестного капитана всем сердцем и душой и никогда не оставлю его, пока Бог дозволяет нам быть вместе. О, мама, я никогда не знала, насколько близок к раю может быть этот мир, когда два человека любят и живут друг для друга!»

– И это пишет наша холодная, сдержанная и светская Эми! Воистину любовь творит чудеса. Они, должно быть, очень-очень счастливы! – И Джо заботливо сложила шуршащие листки, как мы закрываем прекрасный роман, который крепко удерживает внимание читателя, пока он не закроет книгу и вновь не окажется наедине с будничным миром.

Потом Джо поднялась наверх, потому что шёл дождь и она не могла пойти прогуляться. Беспокойство овладело ею, и старое чувство вернулось снова, не горькое сожаление, как уже было когда-то, а мучительно терпеливое удивление, почему одной сестре достаётся всё, что она хочет, а другой – ничего. Это было неправдой, она знала это и гнала прочь такие мысли, но естественная тяга Джо к любви была сильна, и счастье Эми пробудило в ней алчущее желание кого-то «любить всем сердцем и душой и прильнуть друг к другу, пока Бог дозволяет быть вместе». Наверху, на чердаке, где закончились беспокойные скитания Джо, стояли в ряд четыре маленьких деревянных сундучка, каждый из которых был помечен именем владелицы, и каждый был наполнен реликвиями детства и девичества, закончившимися теперь для всех них. Джо заглянула в сундучки, а когда дошла до своего, оперлась подбородком о его край и рассеянно уставилась на хаотичное собрание предметов, пока её взгляд не привлекла пачка старых тетрадей. Она достала их, стала перелистывать и возродила в памяти ту приятную зиму у доброй миссис Кирк. Сначала она улыбнулась, потом задумалась, затем погрустнела, и когда она дошла до небольшой записки, написанной рукой профессора, её губы задрожали, книги соскользнули с её колен, и она застыла, глядя на дружеские слова так, будто они приобрели новый смысл и затронули чувствительное место в её сердце.

«Дождитесь меня, друг мой. Возможно, я немного опоздаю, но я обязательно приеду к вам».

«О, только бы он смог приехать! Такой добрый, такой любезный, всегда такой терпеливый со мной, мой дорогой старый Фриц. Я и вполовину недостаточно ценила его, когда он был рядом, но теперь я бы очень хотела его видеть, потому что все, кажется, скоро оставят меня, и я совсем одна».

И, крепко сжав маленькую бумажку в руках, как будто это было обещание, которое ещё предстояло выполнить, Джо положила голову на мягкий мешок с лоскутами и заплакала, словно отвечая дождю, барабанящему по крыше.

Было ли это жалостью к себе, одиночеством или плохим настроением? Или это было пробуждением чувства, которое ждало своего часа так же терпеливо, как тот, кто его внушил? Кто скажет?

Глава 20

Сюрпризы

Джо в одиночестве лежала в сумерках на старом диване, смотрела на огонь и думала. Это был её любимый способ проводить время после заката. Никто не беспокоил её, и она обычно лежала, подложив под голову красную подушечку Бет, придумывая сюжеты рассказов, мечтая или нежно думая о сестре, которая никогда не казалась ей далёкой. Её лицо было усталым, серьёзным и довольно грустным, потому что завтра у неё день рождения, и она думала о том, как быстро пролетают годы, какой старой она становится и как мало, как ей казалось, она успела сделать. Ей почти двадцать пять, и ничего особенного она не добилась. Но Джо ошибалась. Чего-то она всё же достигла, и постепенно она стала это осознавать и была благодарна за это.

«Старая дева, вот кем я точно стану. Старая дева-литераторша, с пером в качестве супруга, семьёй из рассказов вместо детей и, возможно, получившая кусочек славы – лет через двадцать, когда, как бедный Джонсон, я совсем состарюсь и не смогу ни насладиться ею, ни с кем-то её разделить, да она уже и не пригодится мне, такой одинокой и независимой. Что ж, зачем мне становиться святошей с кислой миной или эгоистичной грешницей, к тому же я смею думать, что жизнь старой девы очень удобна, если к этому привыкнуть, но…» – И тут Джо вздохнула, как будто такая перспектива её не так уж привлекала.

Поначалу эта перспектива редко бывает привлекательной, и для двадцатипятилетних тридцатилетие кажется концом всего. Но всё не так плохо, как кажется, и человек может жить вполне счастливо, если он может найти какую-то опору в самом себе. В двадцать пять лет девушки начинают говорить о том, что останутся старыми девами, но втайне решают, что никогда ими не будут. В тридцать лет они об этом молчат, но принимают этот факт спокойно, и если они благоразумны, то утешают себя, вспоминая, что у них впереди есть ещё двадцать полезных, счастливых лет, в течение которых они, возможно, научатся стареть красиво. Не смейтесь над старыми девами, дорогие девочки, ибо сердца, которые так тихо бьются под строгими платьями, часто скрывают очень нежные, трагические истории любви и многие молчаливые жертвы молодости, здоровья, стремлений, самой любви делают их увядшие лица прекрасными в глазах Бога. Даже с грустными, угрюмыми сёстрами следует обращаться по-доброму хотя бы потому, что они пропустили самую сладостную часть жизни. И, глядя на них с состраданием, а не с презрением, девушки в расцвете сил должны помнить, что они тоже могут пропустить время цветения. Что румянец на щеках не вечен, что серебряные нити появятся в красивых каштановых волосах и что со временем доброта и уважение станут такими же приятными, как любовь и восхищение сейчас.

Джентльмены, то есть мальчики, будьте вежливы со старыми девами, какими бы бедными, простыми и чопорными они ни были, ибо единственное достойное рыцарство – это то, которое готово оказывать почтение старшим, защищать слабых и служить женщинам, независимо от их положения, возраста или цвета кожи. Просто подумайте о добрых тётушках, которые не только читали вам нотации и докучали по пустякам, но и ухаживали за вами и ласкали, слишком часто не получая благодарности, вспомните те неприятности, из которых они вам помогли выбраться, деньги на чай, которые они выдавали вам из своих небольших сбережений, стежки на вашей одежде, которые сделали терпеливые старые пальцы, шаги, которые старые ноги сделали ради вас, и с благодарностью делайте милым старушкам те маленькие знаки внимания, которые женщины любят получать всю свою жизнь. Ясноглазые девицы быстро их замечают, и вы ещё больше понравитесь им, и если смерть, почти единственная сила, которая может разлучить мать и сына, лишит вас ваших родителей, вы обязательно встретите нежный приём и материнскую заботу у какой-нибудь тёти Присциллы, сохранившей самый тёплый уголок своего одинокого старого сердца для «лучшего племянничка на свете».

Джо, должно быть, заснула (как, смею предположить, и мой читатель во время этого небольшого нравоучения), потому что внезапно призрак Лори, казалось, предстал перед ней, материальный, словно живой призрак, склонившийся над ней с тем взглядом, который у него обычно появлялся, когда он испытывал радость, но ему не хотелось это показывать. Но, подобно Дженни в балладе[149], «она поверить не могла, что это он», и продолжала лежать, уставившись на Лори в испуганном молчании, пока он не наклонился и не поцеловал её. Но вот она узнала его и вскочила с дивана, радостно воскликнув:

– О, мой Тедди! О, мой Тедди!

– Дорогая Джо, так, значит, ты рада меня видеть?

– Рада! Мой благословенный мальчик, словами не выразить мою радость. А где Эми?

– Твоя мама завладела ею у Мэг. Мы зашли туда по пути, а потом мою жену так и не удалось вырвать из их хватки.

– Твою – кого? – воскликнула Джо, потому что Лори произнёс эти два слова с неосознанной гордостью и удовлетворением, которые выдали его.

– О чёрт! Ну да, я женился. – И он выглядел таким виноватым, что Джо обрушилась на него, как молния:

– Ты взял и женился!

– Да, прости, пожалуйста, но я больше никогда так не буду. – И он опустился на колени, покаянно сложив руки, преисполненный озорства, веселья и торжества.

– На самом деле женился?

– На сто процентов женился, спасибо.

– Господи. Какой ещё ужасный поступок ты собираешься совершить?

И Джо упала на своё место, открыв рот от удивления.

– Типичное, но не совсем лестное поздравление, – ответил Лори, всё ещё находясь в покаянной позе, но сияя от удовольствия.

– Чего ты ожидал, когда прокрадываешься сюда, как грабитель, и выпускаешь всех котов из мешка, отчего у человека дыхание перехватывает? Вставай, нелепый мальчишка, и расскажи мне всё.

– Ни слова не скажу, пока ты не пустишь меня на моё старое место и не пообещаешь не баррикадироваться подушкой.

Джо рассмеялась, чего не делала уже много долгих дней, и приглашающе похлопала по дивану, сказав сердечным тоном:

– Старая подушка на чердаке, и она нам сейчас не нужна. Так что садись и признавайся, Тедди.

– Как приятно слышать, когда ты называешь меня Тедди! Никто никогда не называет меня так, только ты. – И Лори сел с видом полного удовлетворения.

– А как же тебя называет Эми?

– Милорд.

– Это в её духе. Ну, ты и выглядишь соответственно. – И взгляд Джо ясно выразил, что она нашла своего мальчика красивее, чем когда-либо.

Подушки между ними не было, но тем не менее присутствовал естественный барьер, воздвигнутый расстоянием, временем и переменой в чувствах. Оба ощутили это и с минуту смотрели друг на друга, как будто эта невидимая преграда отбрасывала на них небольшую тень. Эта тень, однако, тотчас же исчезла, когда Лори сказал в тщеславной попытке принять важный вид:

– Разве я не похож на женатого мужчину и главу семьи?

– Ни капельки, и никогда не будешь похож. Ты стал выше и красивее, но ты всё такой же шалопай, как и всегда.

– Ну правда, Джо, тебе не помешало бы относиться ко мне с бо́льшим уважением, – начал Лори, которому всё это очень нравилось.

– Не могу, ведь сама мысль о тебе, женатом и благонравном, так непреодолимо забавна, что я не могу оставаться серьёзной! – ответила Джо, улыбаясь во весь рот, да так заразительно, что они ещё раз посмеялись, а затем устроились поудобнее, чтобы как следует побеседовать, как в старые добрые времена.

– Тебе нет смысла выходить на холод встречать Эми, потому что они сейчас сами придут все вместе. А я не мог дождаться. Я хотел первым преподнести тебе этот грандиозный сюрприз и «первым снять пенки», как мы говорили, когда ссорились из-за сливок.

– Конечно, ты, как всегда, так и сделал и испортил весь рассказ, начав не с того конца. А теперь начинай снова и поведай мне, как всё произошло. Мне не терпится узнать.

– Ну, я сделал это, чтобы угодить Эми, – начал Лори с таким озорным огоньком в глазах, что Джо воскликнула:

– Выдумка номер один. Эми сделала это, чтобы доставить тебе удовольствие. Продолжайте и скажите наконец правду, если можно, сэр.

– Теперь она собирается всё испортить. Ну не смешно ли её слушать? – сказал Лори, обращаясь к камину, и огонь вспыхнул и заискрился, как будто был вполне с ним согласен. – Знаешь, это неважно, мы с ней всё равно теперь одно целое. Мы планировали вернуться домой вместе с Кэрролами месяц или больше назад, но они внезапно передумали и решили провести ещё одну зиму в Париже. А дедушка хотел вернуться домой. Он поехал в Европу, чтобы угодить мне, и я не мог допустить, чтобы он возвращался домой один, как и не мог оставить Эми, а у миссис Кэррол эти английские представления о компаньонках и прочей ерунде, и она ни за что не позволила бы Эми ехать с нами. Поэтому я просто решил этот вопрос, сказав Эми: «Давай поженимся, а потом сможем свободно поступать так, как захотим».

– Конечно, ты так и сделал. Всё всегда идёт по-твоему.

– Не всегда. – И что-то в голосе Лори заставило Джо поспешно сказать:

– Как тебе удалось уговорить тётю дать согласие?

– Это был тяжкий труд, но, между нами говоря, нам это удалось, потому что на нашей стороне была масса веских причин. Не было времени писать сюда и просить разрешения, но вам всем нравилась эта идея, вы бы со временем тоже согласились, и надо было всего лишь «действовать решительно», как говорит моя жена.

– Разве мы не гордимся этими словами и разве нам не нравится их произносить? – перебила Джо, в свою очередь обращаясь к огню в камине и с восторгом видя счастливый свет, казалось, отражавшийся от него в глазах, которые были так трагически мрачны, когда она видела их в последний раз.

– Возможно, немного, она такая очаровательная маленькая женщина, что я не могу не гордиться ею. Ну, всё-таки дядя и тётя присутствовали, чтобы соблюсти приличия. Мы были так поглощены друг другом, что нас абсолютно невозможно было разлучить, и это замечательное соглашение могло всё облегчить, поэтому мы и поженились.

– Когда, где, как? – спросила Джо в пылу женского интереса и любопытства, потому что она ни на йоту не могла осознать этого.

– Шесть недель назад, в американском консульстве в Париже; конечно, свадьба была очень тихой, потому что даже в нашем счастье мы не забывали о дорогой малышке Бет.

Джо вложила свою руку в его, когда он сказал это, и Лори нежно погладил красную подушечку Бет, которую хорошо помнил.

– Почему вы нам не сообщили потом? – спросила Джо более спокойным тоном, после того как они с минуту посидели в совершенной тишине.

– Мы хотели сделать сюрприз. Сначала мы думали поехать прямо домой, но милый старый джентльмен, как только мы поженились, обнаружил, что он будет готов к поездке не раньше чем через месяц, и отправил нас провести медовый месяц туда, куда мы пожелаем. Эми как-то назвала Вальрозу настоящим раем для медового месяца, поэтому мы отправились туда и были счастливы так, как люди бывают счастливы только раз в жизни. Клянусь! Разве это не была любовь среди роз!

Лори, казалось, на минуту забыл о Джо, и Джо была рада этому, потому что его такой свободный и такой непринуждённый рассказ убедил её в том, что он всё простил. Она попыталась высвободить свою руку, но он как будто угадал мысль, вызвавшую этот полунепроизвольный порыв, крепко сжал её кисть и сказал с мужественной серьёзностью, которой она никогда раньше в нём не замечала:

– Джо, дорогая, я хочу сказать тебе одну вещь, а потом мы забудем об этом навсегда. Как я уже писал тебе в своём письме, говоря, что Эми была так добра ко мне, я никогда не перестану любить тебя, но эта любовь изменилась, и я понял, что так лучше. Эми и ты поменялись местами в моём сердце, вот и всё. Я думаю, что так и должно было случиться, и это произошло бы естественно, если бы я подождал, что ты и пыталась заставить меня сделать, но я никогда не был терпеливым, и поэтому я так страдал. Тогда я был мальчишкой, упрямым и жестоким, и мне потребовался тяжёлый урок, который указал мне на мою ошибку. Потому что это и была ошибка, Джо, как ты сказала, и я узнал об этом только после того, как выставил себя дураком. Честное слово, одно время я так запутался и не знал, кого люблю больше, тебя или Эми, пытаясь любить вас обеих одинаково. Но я не мог этого сделать, и когда я встретился с ней в Швейцарии, всё, казалось, сразу же прояснилось. Вы обе заняли свои места в моём сердце, и я был уверен, что благополучно покончил со старой любовью, прежде чем её сменило новое чувство, и теперь я честно могу поделить своё сердце между сестрой Джо и женой Эми, нежно любя их обеих. Поверишь ли ты в это и вернёшься ли в те счастливые старые времена, когда мы впервые узнали друг друга?

– Я поверю в это всем сердцем, но, Тедди, мы никогда больше не сможем снова быть мальчиком и девочкой. Счастливые старые времена не вернутся, и мы не должны этого ожидать. Теперь мы мужчина и женщина, нам предстоит серьёзная работа, потому что время игр закончилось и мы должны перестать резвиться. Я уверена, что и ты это чувствуешь. Я вижу перемены в тебе, и ты найдёшь их во мне. Мне будет не хватать моего мальчика, но я буду любить в тебе мужчину так же сильно и восхищаться им ещё больше, потому что он становится тем, кем, я надеялась, он станет. Мы больше не сможем быть маленькими товарищами по играм, но мы будем братом и сестрой, чтобы любить и помогать друг другу всю нашу жизнь, не так ли, Лори?

Он не сказал ни слова в ответ, но взял руку, которую она ему протянула, и на минуту приник к ней щекой, чувствуя, что из могилы мальчишеской страсти поднялась прекрасная, крепкая дружба, которая может осчастливить их обоих. Не желая, чтобы возвращение Лори домой было печальным, Джо скоро весело сказала:

– Я не могу поверить, что вы, дети мои, действительно женаты и собираетесь обустраивать свой быт. Кажется, только вчера я застёгивала пуговицы на слюнявчике Эми и дергала тебя за волосы, когда ты меня дразнил. Господи, как летит время!

– Так как один из детей старше тебя, не строй из себя бабушку. Я льщу себя надеждой, что я «джентльмен взрослый», как сказала Пиготти о Дэвиде[150], а когда ты увидишь Эми, то скорее всего найдёшь, что она развита не по годам, – сказал Лори, подсмеиваясь над её материнским видом.

– Может, ты и немного старше меня по возрасту, но я намного старше тебя по чувствам, Тедди. Женщины всегда ощущают себя старше мужчин, а этот последний год был таким тяжёлым, что я чувствую себя сорокалетней.

– Бедняжка Джо! Мы оставили тебя переживать это горе в одиночестве, а сами отправились развлекаться. Ты действительно стала старше. Вот морщина, а вот ещё одна. Когда ты не улыбаешься, твои глаза выглядят грустными, а только что коснувшись подушки, я обнаружил её мокрой от слёз. Тебе через многое пришлось пройти, и всё это – в одиночку. Каким же эгоистичным животным я был! – И Лори с полным раскаяния видом дёрнул себя за волосы.

Но Джо лишь перевернула предательски выдавшую её подушку и ответила, стараясь говорить бодро:

– Нет, со мной рядом были мама и папа, которые помогали мне, и дорогие малыши, утешавшие меня, а мысль о том, что вы с Эми были в безопасности и счастливы, облегчила мои страдания здесь. Иногда мне бывает одиноко, но я полагаю, что это мне во благо, и…

– Тебе никогда больше не будет так одиноко, – вмешался Лори, обнимая её за плечи, как будто хотел укрыть от всех человеческих невзгод. – Мы с Эми не сможем обойтись без тебя, поэтому ты должна заходить к нам и учить «чад своих» вести хозяйство и всё делить пополам, как мы это делали раньше, позволь нам приласкать тебя, и все будут блаженно счастливы и дружны вместе.

– Если я не помешаю, это было бы очень хорошо. Я уже начинаю чувствовать себя опять молодой, потому что каким-то образом все мои проблемы, кажется, улетучились, когда ты приехал. Ты всегда был моим утешением, Тедди. – И Джо положила голову ему на плечо, как делала много лет назад, когда Бет слегла и Лори предложил ей держаться за него.

Он посмотрел на неё сверху вниз, задаваясь вопросом, помнит ли она то время, но Джо улыбалась про себя, как будто на самом деле все её проблемы исчезли с его приходом.

– Ты всё та же Джо, которая то роняет слёзы, то смеётся уже через минуту. Сейчас ты выглядишь немного озорной. В чём дело, бабушка?

– Мне было интересно, как вы с Эми ладите друг с другом.

– Как ангелы!

– Да, конечно, но кто из вас главный в семье?

– Я не прочь сказать тебе, что сейчас она, по крайней мере я позволяю ей так считать, знаешь ли, ей это нравится. Со временем мы будем главными по очереди, потому что брак, как говорится, вдвое уменьшает права и удваивает обязанности.

– Всё будет продолжаться так, как началось, и Эми будет руководить тобой до последнего дня твоей жизни.

– Ну, она делает это так незаметно, поэтому я не думаю, что буду сильно возражать. Она из тех женщин, которые умеют правильно руководить. На самом деле мне это даже нравится, потому что она обводит тебя вокруг пальца так нежно и изящно, как будто наматывает шёлковую нить на катушку, при этом заставляя тебя думать, что она всё это время делала тебе одолжение.

– Довелось же мне дожить до того, чтобы ты стал мужем-подкаблучником и наслаждался этим! – воскликнула Джо, воздев руки.

Было приятно видеть, как Лори расправил плечи, с мужским презрением ответил улыбкой на эти инсинуации, и, приняв свой «великий и могучий» вид, сказал:

– Эми слишком хорошо воспитана для этого, а я не из тех мужчин, которые будут терпеть такое обращение. Мы с женой слишком уважаем себя и друг друга, чтобы допустить самодурство или ссоры.

Джо это понравилось, и она подумала, что вновь возникшее чувство собственного достоинства ему очень идёт, но мальчик, казалось, слишком быстро превращался в мужчину, и к её удовольствию примешивалось сожаление.

– Я в этом уверена. Вы с Эми никогда не ссорились, как мы с тобой. Она – солнце, а я – ветер, как в басне[151], и солнце лучше обращалось с человеком, если ты помнишь.

– Она тоже может вздуть, а не только сиять, – усмехнулся Лори. – Какая нотация мне была прочитана в Ницце! Даю честное слово, это было намного хуже, чем любой выговор или обычная взбучка, которые ты мне устраивала. Когда-нибудь я расскажу тебе об этом всё, Эми никогда сама не расскажет, потому что, заявив, что она презирает и стыдится меня, она отдала своё сердце этому презренному, никчёмному субъекту и вышла за него замуж.

– Какая низость! Что ж, если впредь она будет плохо с тобой обращаться, приходи ко мне, и я встану на твою защиту.

– Я выгляжу так, будто мне это нужно, да? – сказал Лори, вставая и принимая позу, которая внезапно изменилась с внушительной на восторженную, когда послышался голос Эми, зовущей:

– Где она? Где моя дорогая старшая сестрица Джо?

В гостиную вошла и толпа родственников, все неоднократно обнялись и поцеловались, и после нескольких тщетных попыток троих путешественников всё-таки усадили, чтобы на них посмотреть и бурно порадоваться их приезду. Мистер Лоуренс, как всегда крепкий и энергичный, так же изменился в лучшую сторону после зарубежного турне, как и молодые люди, потому что его раздражительность, казалось, почти исчезла, а старомодная учтивость обрела лоск, и он стал добродушнее, чем когда-либо.

Было приятно видеть, как он улыбается «своим детям», как он называл молодую пару. Ещё приятнее было замечать, что Эми платит ему дочерним долгом и любовью, которые полностью завоевали сердце старика, а приятнее всего было наблюдать, как Лори вьётся вокруг них обоих, будто неустанно наслаждаясь прекрасным зрелищем, которое они демонстрируют.

Взглянув на Эми, Мэг тотчас осознала, что её платью не хватает такого парижского стиля, что молодую миссис Моффат полностью затмит юная миссис Лоуренс и что «её светлость» в целом стала на редкость элегантной и грациозной женщиной. Джо подумала, наблюдая за этой парой: «Как хорошо они смотрятся вместе! Я была права, Лори всё-таки нашёл красивую, воспитанную девушку, которая создаст ему семейное гнёздышко и подойдёт ему лучше, чем неуклюжая старушка Джо, будет его гордостью, а не мучением». Миссис Марч с мужем улыбались и кивали друг другу со счастливыми лицами, видя, что их младшая дочь не только преуспела в мирских делах, но и обрела лучшее богатство любви, доверия и счастья.

Ибо лицо Эми было преисполнено нежным сиянием, которое свидетельствовало о сердечном спокойствии, в её голосе появилась новая нежность, а холодная, чопорная манера держаться сменилась мягким достоинством, одновременно женственным и обаятельным. Его нисколько не портила некоторая искусственность манер, искренняя доброжелательность её поведения была очаровательнее недавно приобретённой красоты или прежней грации, ибо она сразу же наложила на Эми очевидный отпечаток истинной благородной женщины, которой она до этого надеялась стать.

– Любовь принесла много пользы нашей малышке, – тихо сказала её мать.

– Всю жизнь у неё перед глазами был хороший пример, моя дорогая, – прошептал в ответ мистер Марч, с любовью глядя на усталое лицо и седовласую голову его жены рядом с ним.

Дейзи не могла оторвать глаз от своей «касивой тётеньки», и, подобно комнатной собачке, следовала по пятам за Эми, словно та была замечательной хозяйкой замка, воплощением восхитительных прелестей. Деми взял паузу, чтобы оценить новых родственников, прежде чем скомпрометировать себя опрометчивым принятием из их рук подношения, имевшего соблазнительную форму семейства деревянных медведей из Берна. Однако фланговый манёвр привёл к безоговорочной капитуляции малыша, поскольку Лори знал к нему подход.

– Молодой человек, когда я впервые имел честь познакомиться с вами, вы ударили меня по лицу. Теперь я требую сатисфакции, как у джентльмена. – И с этими словами высокий дядюшка принялся так подбрасывать и тормошить своего маленького племянника, что это настолько разрушило его философское достоинство, насколько вызвало восторг в мальчишеской душе.

– Да чтоб меня! Она ведь вся в шелках с головы до ног! Ну не отрадно ли видеть, как она там сидит, такая стройненькая, прямо скрипочка, и слышать, как все говорят «миссис Лоуренс» нашей-то малютке Эми! – бормотала старая Ханна, которая не могла удержаться и часто «подглядывала» из-за подноса, совершенно беспорядочно накрывая на стол. Боже мой, как они все заговорили! Сначала один, потом вступал другой, потом все вместе разражались потоками слов – пытаясь вместить события трёх лет в полчаса. К счастью, под рукой был чай, чтобы говорящие могли сделать перерыв и подкрепить свои силы, потому что, если бы беседа ещё какое-то время продолжилась, они бы охрипли и совсем ослабли.

Ах, какая счастливая процессия направилась в небольшую столовую! Мистер Марч с гордостью сопровождал миссис Лоуренс. Миссис Марч так же гордо опиралась на руку «своего сына». Пожилой джентльмен шёл с Джо и шепнул ей: «Теперь ты будешь моей девочкой», бросив взгляд на пустой угол у камина, отчего Джо прошептала в ответ: «Я постараюсь занять её место, сэр».

За ними шли вприпрыжку близнецы, чувствуя, что близится их золотой век, потому что все были так заняты новоприбывшими, что не мешали малышам веселиться, как им вздумается, и можете быть уверены, они использовали эту возможность в полной мере. Разве они не отхлебнули чаю, не объелись имбирными пряниками ad libitum[152], не получили каждый по тёплому печенью, и – что было апогеем всех детских прегрешений, – разве каждый из них не сунул по очаровательному маленькому фруктовому пирожному в свои крошечные кармашки, где они предательски слиплись и рассыпались, научив их, что выпечка так же хрупка, как и человеческая природа? Обременённые сознанием вины за припрятанные пирожные и опасаясь, что острые глаза Додо[153] проникнут сквозь ненадёжное прикрытие из батиста и мериноса, скрывавшее их добычу, маленькие грешники приникли к «деде», на котором не было очков. Эми, передаваемая из рук в руки как нечто вроде угощения, вернулась в гостиную под руку с отцом Лоуренсом. Остальные разбились на пары, как было раньше, из-за чего Джо осталась без собеседника. В тот момент она не возражала против этого, потому что задержалась в столовой, чтобы ответить на нетерпеливый вопрос Ханны:

– А мисс Эми теперь будет в двухместной карете ездить и кушать из всей этой прекрасной серебряной посуды, которую мы далеко прибрали?

– Не удивлюсь, если она будет ездить на шестёрке белых лошадей, есть с золотой посуды и каждый день носить бриллианты да игольное кружево. Тедди для неё ничего не пожалеет, – ответила Джо с бесконечным удовлетворением.

– Так и не надо жалеть! На завтрак будете мясо с подливой или рыбные тефтели? – спросила Ханна, которая благоразумно смешивала поэзию и прозу.

– Мне всё равно. – И Джо закрыла дверь, чувствуя, что еда в тот момент была неподходящей темой. Она постояла минуту, глядя на удаляющихся наверх участников вечеринки, и когда короткие ножки Деми в клетчатых брючках с трудом взобрались на последнюю ступеньку, внезапное чувство одиночества охватило её с такой остротой, что она огляделась вокруг мутным взором, будто искала, на что опереться, потому что даже Тедди покинул её. Если бы она знала, какой подарок на её день рождения с каждой минутой приближался всё ближе и ближе к их дому, она бы не сказала себе: «Я немного поплачу перед сном. А сейчас не годится быть унылой». Затем она провела рукой по глазам, потому что одной из её мальчишеских привычек было никогда не знать, где её носовой платок, и едва она успела изобразить улыбку, как раздался стук во входную дверь.

Она открыла с гостеприимной поспешностью и вздрогнула, как будто ещё один призрак явился, чтобы её удивить: на пороге стоял рослый бородатый джентльмен, сиявший улыбкой из темноты, как полночное солнце.

– О, мистер Баэр, как я рада вас видеть! – воскликнула Джо, вцепившись в его руку, как будто боясь, что ночь поглотит его прежде, чем она успеет впустить его в дом.

– И я хотеть увидеть мисс Марш, но нет, у фас гости. – И профессор сделал паузу, когда до них донеслись звуки голосов и топот танцующих ног.

– Нет, гостей нет, тут только члены семьи. Моя сестра и друзья только что вернулись домой, и мы все очень счастливы. Заходите и станьте одним из нас.

Хотя мистер Баэр и был очень общительным человеком, я думаю, он благовоспитанно ушёл бы и нанёс визит в другой день, но как он мог так поступить, когда Джо закрыла за ним дверь и отобрала шляпу? Возможно, выражение её лица имело к этому какое-то отношение, потому что при виде его она забыла скрыть свою радость, выразив её с откровенностью, перед которой одинокий мужчина просто не мог устоять, ведь такой приём намного превзошёл его самые смелые надежды.

– Если я не буду Monsieur de Trop[154], то с радостью познакомлюсь со всеми ними. Вы были больны, мой друг?

Он задал вопрос внезапно, потому что, когда Джо вешала пальто, свет упал на её лицо, и он увидел в ней перемену.

– Не больна, я устала и убита горем. У нас случилась беда с тех пор, как я видела вас в последний раз.

– Ах да, знаю. Моё сердце болело за вас, когда я это услышал. – И он снова пожал руку с таким сочувствием, что Джо поняла: никакое утешение не может сравниться со взглядом этих добрых глаз, пожатием этой большой тёплой руки.

– Папа, мама, это мой друг, профессор Баэр, – сказала она с выражением такой неудержимой гордости и удовольствия в лице и голосе, что с таким же успехом она могла бы протрубить в трубу и с размаху распахнуть дверь.

Если у гостя и были какие-то сомнения по поводу возможного приёма, то они мгновенно рассеялись благодаря сердечному гостеприимству, с которым он был встречен. Все приветствовали его по-доброму, сначала ради Джо, но очень скоро он им понравился сам по себе. Они не могли не расположиться к нему, потому что у него был талисман, открывающий все сердца, и эти простые люди сразу прониклись к нему теплотой, чувствуя ещё большее дружелюбие потому, что он был беден. Ибо бедность обогащает тех, кто живёт так, будто они выше её, и является верным пропуском в мир истинно гостеприимных душ. Мистер Баэр сидел, оглядываясь по сторонам с видом странника, который постучался в незнакомую дверь, а когда она открылась, оказался у себя дома. Дети бросились к профессору, как пчёлы к горшочку с мёдом, и, усевшись к нему на колени, принялись очаровывать, обшаривая карманы, дергая за бороду и с детской смелостью изучая карманные часы. Женщины жестами показывали друг другу своё одобрение, и мистер Марч, чувствуя, что у него появилась родственная душа, открыл свои отборные запасы тем для обсуждения со своим гостем, в то время как молчаливый Джон слушал и наслаждался беседой, но не говорил ни слова, а мистер Лоуренс обнаружил, что задремать ему не удастся.

Если бы Джо не была занята чем-то другим, поведение Лори позабавило бы её, потому что лёгкий укол, не ревности, а чего-то похожего на подозрение, заставил этого джентльмена поначалу держаться в стороне, наблюдая за новоприбывшим с братской настороженностью. Но это продолжалось недолго. Он невольно заинтересовался и, не успев опомниться, был втянут в разговор. Ибо мистер Баэр хорошо говорил в этой добродушной атмосфере и показал себя с наилучшей стороны. Он редко обращался к Лори, но часто смотрел на него, и по его лицу пробегала тень, как будто он сожалел о своей ушедшей юности, наблюдая за этим молодым человеком в расцвете сил. Затем его глаза обращались к Джо с такой тоской, что она наверняка ответила бы на его немой вопрос, если бы встретилась с ним взглядом. Но Джо нужно было заботиться о своих собственных глазах, и, чувствуя, что им нельзя доверять, она предусмотрительно сфокусировалась на маленьком носке, который вязала, как примерная незамужняя тётушка.

Время от времени украдкой бросаемый взгляд освежал её, как глоток чистой воды после ходьбы по пыльной дороге, ибо взгляды в сторону выявили для неё некоторые благоприятные предзнаменования. Лицо мистера Баэра утратило прежнее рассеянное выражение и излучало теперь живой интерес к происходящему, выглядя, в общем-то, совсем молодым и красивым, решила Джо, забыв сравнить его с Лори, как она обычно делала с незнакомыми мужчинами, и совершенно не в их пользу. В тот момент он казался вполне воодушевлённым беседой, хотя тема древних погребальных обычаев, к которой отклонился разговор, не может считаться столь волнующей. Джо прямо-таки светилась триумфом, когда Тедди проиграл в споре, и, взглянув на сосредоточенное лицо отца, она подумала про себя: «Как бы ему понравилось каждый день разговаривать с таким человеком, как мой профессор!» В конце концов мистер Баэр был облачён в новый чёрный костюм, который делал его более похожим на благородного человека, чем когда-либо. Его густые волосы были подстрижены и гладко причесаны, но не оставались приглаженными надолго, потому что в волнующие моменты он забавно взъерошивал их, как делал это раньше, и Джо больше нравилось, когда они торчали в разные стороны, а не были уложены, так как считала, что это придаёт его прекрасному лбу черты Юпитера. Бедняжка Джо, она так возвеличивала этого обыкновенного человека, пока тихо сидела и вязала, но ничто не укрылось от её взгляда, даже тот факт, что у мистера Баэра на самом деле были золотые запонки в его безукоризненных манжетах.

«Милый старина! Он не мог привести себя в порядок с большим тщанием, даже если бы собирался свататься», – сказала про себя Джо, а затем внезапная мысль, рождённая этими словами, заставила её покраснеть так густо, что ей пришлось уронить свой клубок и наклониться за ним, чтобы спрятать лицо.

Однако этот манёвр удался не так удачно, как она ожидала, потому что, хотя профессор как раз собирался поджечь погребальный костер, он, образно говоря, отбросил свой факел и кинулся за маленьким голубым клубочком. Конечно, они лихо стукнулись головами, отчего у них посыпались искры из глаз, и оба встали, раскрасневшиеся и хохочущие, без клубка, чтобы вернуться на свои места, жалея, что покинули их.

Никто не заметил, что вечер прошёл, потому что Ханна ловко отвела малышей спать пораньше – они клевали носом, как два румяных мака, а мистер Лоуренс отправился домой отдыхать. Остальные сидели вокруг камина, беседуя и совершенно не обращая внимания на ход времени, пока Мэг не собралась уходить, так как её материнский инстинкт внушал ей твёрдую уверенность в том, что Дейзи вывалилась из кроватки, а Деми поджёг свою ночную рубашку, изучая строение спичек.

– Мы должны спеть по нашему старому доброму обычаю, потому что мы все опять в сборе, – сказала Джо, чувствуя, что ликование в её душе нашло бы безопасный и приятный выход, если бы она хорошо покричала.

Но не все они были в сборе. Однако никто не счёл предложение Джо бессмысленным или неверным, потому казалось, что Бет всё ещё мирно присутствует среди них, невидимая, но ставшая им дороже, чем когда-либо, поскольку смерть не в силах разрушить семейный союз, который любовь сделала нерушимым. Маленький стульчик стоял на своём прежнем месте, а на привычном месте на полке – аккуратная корзинка Бет с незаконченным шитьём, потому что игла стала для неё «такой тяжёлой». К любимому ею музыкальному инструменту теперь редко кто-то прикасался, никто его не передвигал, и над ним было лицо Бет, безмятежное и улыбающееся, как в далёкие дни, оно смотрело на них сверху вниз, казалось говоря: «Будьте счастливы. Я с вами».

– Сыграй что-нибудь, Эми. Пусть все услышат, насколько ты стала лучше играть, – сказал Лори с простительной гордостью за свою многообещающую ученицу.

Но Эми прошептала с полными слёз глазами, подкручивая выцветший табурет:

– Не сегодня, дорогой. Сегодня вечером я не могу красоваться.

Но она продемонстрировала нечто лучшее, чем блеск или мастерство, исполнив песни Бет с нежной музыкальностью в голосе, чему не научил бы самый лучший музыкант, так как она затронула сердца слушателей с более сладостной силой, чем та, которую могло бы ей придать вдохновение иного рода. В комнате стало очень тихо, когда её чистый голос внезапно прервался на последней строчке любимого псалма Бет. Было трудно сказать: «На земле нет такого горя, от которого не могли бы избавить небеса»[155]; и Эми оперлась на своего мужа, стоявшего позади неё, ощущая, что её возвращение домой не было вполне совершенным без поцелуя Бет.

– А теперь мы должны закончить песней Миньоны, потому что её хорошо поёт мистер Баэр, – предложила Джо, прежде чем пауза стала тягостной. И мистер Баэр, прочистив горло с довольным «Хм!», шагнул в угол, где стояла Джо, и сказал:

– Вы будете петь со мной? Мы отлично споёмся.

Кстати, это была приятная выдумка, поскольку Джо разбиралась в музыке не больше, чем кузнечик. Но она бы согласилась, даже если бы он предложил ей спеть с ним целую оперу, и блаженно залилась пением, не обращая никакого внимания на ритм и мелодию. Это не имело большого значения, так как мистер Баэр пел как истинный немец, искренне и хорошо, и Джо вскоре стала приглушённо подпевать с закрытым ртом, чтобы послушать мягкий голос, который, казалось, звучал для неё одной.

«Ты знаешь ли край, где лимонные рощи цветут?» – раньше это была любимая строчка профессора, потому что слово «край» означало для него Германию, но теперь он, казалось, с особой теплотой и мелодичностью подчеркнул другие слова:

«Туда бы с тобой, туда бы ушёл я, мой друг дорогой!» – и одна слушательница была так взволнована этим нежным приглашением, что ей страстно захотелось сказать, что действительно знает этот край и с радостью отправится туда, когда ему заблагорассудится.

Песня снискала большой успех, и певец удалился на своё место, увенчанный лаврами. Но несколько минут спустя он совершенно забыл о хороших манерах и уставился на Эми, надевающую шляпку, потому что её представили ему просто как «сестру», и с тех пор, как она приехала, никто из них не обращался к ней по-новому – миссис Лоуренс. Он ещё больше забылся, когда Лори сказал на прощание самым любезным образом:

– Мы с женой были очень рады познакомиться с вами, сэр. Пожалуйста, не забывайте, что в доме по соседству вам всегда окажут радушный приём.

Затем профессор так сердечно поблагодарил его и так внезапно просиял от удовольствия, и Лори подумал, что он самый восхитительно открытый старик, которого он когда-либо встречал.

– Я тоже пойду, но с радостью приду снова, если фы позволите, дорогая мадам, потому что небольшое дело в городе задержит меня здесь ещё на несколько дней.

Он говорил с миссис Марч, но смотрел на Джо, и голос матери выражал такое же сердечное согласие, как и глаза дочери, потому что миссис Марч не была так уж слепа в отношении интересов своих дочерей, как предполагала миссис Моффат.

– Я думаю, он умный человек, – с безмятежным удовлетворением заметил мистер Марч, стоя на коврике у камина, когда ушёл последний гость.

– Я уверена, он хороший человек, – с явным одобрением добавила миссис Марч, заводя часы.

– Я так и думала, что он вам понравится, – только и сказала Джо, ускользая в свою комнату спать.

Она задавалась вопросом, что за дело привело мистера Баэра в город, и в конце концов решила, что он получил где-то какую-то очень почётную должность, но был слишком скромен, чтобы об этом упоминать. Если бы она видела его лицо, когда, находясь в своей комнате, где его никто не видел, он смотрел на фотографию суровой и строгой молодой леди с копной густых волос, которая, казалось, довольно мрачно устремила свой взор в будущее, это могло бы пролить некоторый свет на причину его приезда, особенно когда он выключил газ и поцеловал эту фотографию в темноте.

Глава 21

Милорд и миледи

– Пожалуйста, мадам мама, не могли бы вы одолжить мне мою жену на полчаса? Прибыл наш багаж, и я перерыл все парижские наряды Эми, пытаясь найти кое-что нужное мне, и ничего не нашёл, – сказал Лори, на следующий день зайдя к семье Марч и обнаружив миссис Лоуренс сидящей на коленях у матери, как будто она снова стала «деточкой».

– Конечно. Иди, дорогая, я забыла, что у тебя есть другой дом, кроме этого. – И миссис Марч пожала белую руку с обручальным кольцом на пальце, словно прося прощения за свою материнскую жадность до внимания дочери.

– Я бы не пришёл, если бы мог справиться самостоятельно, но я никак не могу обойтись без моей маленькой женщины, без неё я не более чем…

– Чем флюгер без ветра, – предположила Джо, когда он сделал паузу, чтобы подыскать нужное сравнение. Джо снова стала дерзкой, как прежде, с тех пор как Тедди вернулся.

– Точно, потому что Эми заставляет меня большую часть времени указывать на запад, лишь изредка обращаясь к югу, и у меня ни разу не было позыва повернуться на восток с тех пор, как я женился. Ничего не знаю о северной стороне, но в целом климат у нас живительный и здоровый, да, миледи?

– Пока погода прекрасная. Я не знаю, как долго это продлится, но я не боюсь штормов, так как учусь правильно управлять своим кораблём. Пойдём домой, дорогой, я сама найду твой зажим для снятия сапог. Я полагаю, именно его ты искал среди моих вещей. Мужчины такие беспомощные, мама, – сказала Эми с видом почтенной женщины, что привело в восторг её мужа.

– Чем вы собираетесь заниматься после того, как обустроите своё хозяйство? – спросила Джо, застёгивая плащ на Эми, как она обычно застегивала ей слюнявчики.

– У нас есть кое-какие планы. Мы пока не собираемся распространяться о них, мы же ещё такие совсем «новые мётлы», но не намерены сидеть сложа руки. Я займусь делом деда с полной отдачей, которая его порадует и докажет, что я не избалованный внук. Мне нужно что-то в этом роде, чтобы держать себя в тонусе. Я устал бездельничать и намерен работать, как подобает мужчине.

– А Эми, что она собирается делать? – спросила миссис Марч, очень довольная решением Лори и энергией, с которой он говорил.

– После того как мы нанесём все визиты вежливости и выгуляем нашу лучшую шляпку, мы удивим вас изысканным гостеприимством нашего особняка, блестящим обществом, которое мы соберём вокруг себя, и благотворным влиянием, которое мы окажем на весь мир в целом. Вот и всё, не так ли, мадам Рекамье?[156] – спросил Лори, насмешливо взглянув на Эми.

– Время покажет. Уходим, нахал, и не шокируй мою семью, дразня меня перед ними, – ответила Эми, решив, что сначала нужно создать дом и хорошую жену, а потом уже открывать салон в качестве покорительницы общества.

– Кажется, эти дети так счастливы вместе! – заметил мистер Марч, обнаружив, что ему трудно погрузиться в своего Аристотеля после ухода молодой четы.

– Да, и я думаю, что это продлится ещё долго, – добавила миссис Марч со спокойным видом лоцмана, который благополучно привёл корабль в порт.

– Я знаю, что так и будет. Счастливая Эми! – И Джо вздохнула, а затем широко улыбнулась, когда увидела, что профессор Баэр нетерпеливым толчком открывает калитку.

Позже вечером, когда Лори уже успокоился по поводу зажима для сапог, он неожиданно сказал своей жене:

– Миссис Лоуренс.

– Милорд?

– Этот человек собирается жениться на нашей Джо!

– Я надеюсь на это, а ты, дорогой?

– Ну, любовь моя, я считаю, он славный малый, во всех смыслах этого ёмкого выражения, но мне бы хотелось, чтобы он был немного моложе и намного богаче.

– Ну же, Лори, не будь слишком привередливым и расчётливым. Если они любят друг друга, то совершенно неважно, сколько им лет и насколько они бедны. Женщины никогда не должны выходить замуж за деньги… – Эми осеклась, когда эти слова слетели с её губ, и посмотрела на мужа, который ответил с ехидной серьёзностью:

– Конечно, нет, хотя иногда можно услышать, как очаровательные девушки говорят, что намереваются поступить именно так. Если мне не изменяет память, ты когда-то считала своим долгом найти себе богатого жениха. Это, возможно, объясняет твой брак с таким никчёмным человеком, как я.

– О, мой дорогой мальчик, не надо, не говори так! Я забыла о том, что ты богат, когда ответила: «Я согласна». Я бы вышла за тебя замуж, даже если бы у тебя не было ни пенни, и иногда мне хочется, чтобы ты был беден, чтобы я могла показать, как сильно я тебя люблю. – И Эми, которая держалась с большим достоинством на публике и была очень любящей наедине с мужем, предоставила убедительные доказательства истинности своих слов. – Ты ведь правда не думаешь, что я такая корыстолюбивая особа, какой пыталась быть когда-то, правда? Моё сердце разобьётся, если ты не поверишь, что я с радостью стала бы грести с тобой в одной лодке, даже если бы тебе пришлось зарабатывать на жизнь, перевозя людей в этой лодке через то озеро.

– Я что, идиот и скотина? Как я могу так считать, после того как ты отказала ради меня более богатому мужчине и не позволяешь мне давать тебе и половину того, что я хочу дать сейчас, когда у меня есть на это право? Девушки поступают так каждый день, бедняжки, и их наущают, что это их единственное спасение, но у тебя были уроки получше, и хотя было время, когда я с дрожью опасался за тебя, но в результате не разочаровался, потому что дочь оказалась верна наставлениям матери. Я так и сказал нашей матушке об этом вчера, и она выглядела такой довольной и благодарной, как будто я дал ей чек на миллион долларов, чтобы она потратила его на благотворительность. Да вы не слушаете моих нравоучительных высказываний, миссис Лоуренс. – И Лори сделал паузу, потому что взгляд у Эми был отсутствующий, хотя и устремлённый на его лицо.

– Нет, слушаю, и в то же время я восхищаюсь родинкой на твоём подбородке. Я не хочу, чтобы ты зазнался, но я должна признать, что горжусь красотой моего мужа больше, чем всеми его деньгами. Не смейся, но твой нос – такое утешение для меня. – И Эми нежно погладила эту хорошо очерченную черту лица с удовлетворением художника.

Лори в своей жизни получал много комплиментов, но ни один из них не пришёлся ему по вкусу больше, чем этот, что он ясно дал понять, хотя и смеялся над своеобразным вкусом своей жены, в то время как она медленно произнесла:

– Могу я задать тебе вопрос, дорогой?

– Конечно, задавай.

– А тебе будет неприятно, если Джо выйдет замуж за мистера Баэра?

– О, в этом вся проблема, не так ли? А я было подумал, что есть в этой родинке что-то такое, что тебе не совсем нравится. Я не собака на сене, а самый счастливый человек на свете, уверяю тебя, так что я буду танцевать на свадьбе Джо с таким же лёгким сердцем, как и мои ноги. Ты сомневаешься в этом, моя дорогая?

Эми посмотрела на него снизу вверх и осталась довольна. Её маленький ревнивый страх исчез навсегда, и она поблагодарила его с выражением, полным любви и доверия.

– Я бы хотел, чтобы мы чем-нибудь помогли этому замечательному старому профессору. Неужели нельзя выдумать какого-нибудь богатого родственника, который любезно умрёт там, в Германии, оставив ему аккуратненькую кругленькую сумму в наследство? – сказал Лори, когда они стали под руку прогуливаться туда и обратно по длинной гостиной, как они любили делать, в память о саде у замка в Швейцарии.

– Джо нас раскусит и всё испортит. Она очень гордится им, таким, какой он есть, и вчера сказала, что считает бедность прекрасной.

– Благослови Господь её доброе сердечко! Она передумает, когда у неё появится муж-литературовед и дюжина маленьких профессоров и профессорш, которых нужно содержать. Сейчас мы не будем вмешиваться, но воспользуемся удобным случаем, если он появится, и сделаем для них доброе дело вопреки их воле. Я частично в долгу перед Джо за своё образование, и она считает, что люди должны честно платить свои долги, так что я обведу её вокруг пальца таким образом.

– Как приятно иметь возможность помогать другим, не правда ли? Это всегда было одним из моих заветных желаний – иметь возможность свободно дарить, и благодаря тебе эта мечта сбылась.

– Ах, мы совершим ещё множество добрых дел, не так ли? Есть одна форма бедности, помогать которой мне особенно нравится. Об отъявленных нищих часто заботятся, но бедным благородным людям живётся плохо, потому что они не просят о поддержке, и люди не осмеливаются предлагать им благотворительность. И всё же есть тысяча способов помочь им, если только знать, как это сделать деликатно, чтобы не обидеть. Должен сказать, мне больше нравится быть полезным обнищавшему джентльмену, чем льстивому попрошайке. Я полагаю, что это неправильно, но я так делаю, хотя это сложнее.

– Потому что для этого нужно самому быть джентльменом, – добавил другой член общества семейного восхищения.

– Спасибо, но боюсь, я не заслуживаю такого милого комплимента. Однако я хотел сказать, что, бездельничая за границей, я встречал немало талантливых молодых людей, которые шли на всевозможные жертвы и терпели настоящую нужду, чтобы осуществить свои мечты. Некоторые из них были славными ребятами, которые героически трудились, бедные и одинокие, но такие безгранично мужественные, терпеливые и цельные, что мне было стыдно за себя, и я страстно желал оказать им какую-нибудь хорошую и уместную услугу. Это люди, которым приятно помогать, потому что, если у них есть талант, это большая честь – иметь возможность поддерживать их и не позволить этому таланту исчезнуть или допустить остановку его развития из-за нехватки топлива, поддерживающего кипение котла. Если же дарований нет, то мне доставляет удовольствие утешать бедняг и уберегать их от отчаяния, когда они узнают правду о себе.

– Да, это так, и есть ещё один тип бедности, который не может ни о чём просить и страдает молча. Я кое-что знаю об этом, потому что сама принадлежала к такому типу до того, как ты сделал из меня принцессу, как король осчастливил нищенку в старой сказке. Честолюбивым девушкам приходится нелегко, Лори, и они часто вынуждены наблюдать за тем, как молодость, здоровье и благоприятные возможности уходят просто из-за отсутствия небольшой поддержки в нужную минуту. Люди были очень добры ко мне, и всякий раз, когда я вижу, как девушки борются, как мы с сёстрами это делали раньше, я хочу протянуть руку и поддержать их, как поддерживали меня.

– И ты протянешь им руку, как ангел, кем ты и являешься! – воскликнул Лори, решив в пылу филантропического рвения основать и содержать учреждение для молодых женщин, обладающих художественными способностями. – Богатые люди не имеют права сидеть и наслаждаться жизнью или копить деньги, чтобы кто-то из наследников потом растратил их впустую. Оставлять наследство после смерти и вполовину не так разумно, как использовать деньги мудро при жизни и охотно делать своих ближних счастливыми с их помощью. Мы будем радоваться жизни сами и получим ещё больше удовольствия, щедро делясь с другими людьми. Ты готова стать маленькой Доркас[157], которая ходит с большой корзиной, опустошает её, раздавая подаяния, и наполняет снова благодеяниями?

– Всей душой, если ты будешь, как смелый святой Мартин[158], храбро скакать на коне по свету, останавливаясь, чтобы поделиться своим плащом с нищими.

– По рукам, и мы только выиграем от этого!

Итак, молодые супруги пожали друг другу руки, а затем с удовольствием зашагали дальше, чувствуя, что их милый дом может стать более уютным, так как они надеялись украсить жилища других людей, веря, что их ноги будут ступать увереннее по цветущему пути, расстилающемуся перед ними, если они сгладят неровности дороги для других ног, и чувствуя, что их сердца ещё теснее связала любовь, нежно помнящая о тех, кто менее счастлив, чем они.

Глава 22

Дейзи и Деми

Я не могу считать, что выполнила свой долг скромного историка семьи Марч, не посвятив по крайней мере одну главу двум самым ценным и важным её членам. Дейзи и Деми достигли возраста, с которого люди начинают нести ответственность за свои поступки, потому что в этом скоротечном периоде жизни дети трёх-четырёх лет заявляют о своих правах, а также добиваются их осуществления, и это больше, чем удаётся многим взрослым. Если когда-либо и существовали близнецы, которым грозила опасность стать окончательно испорченными обожанием, то это были эти щебечущие Бруки. Конечно, они были самыми замечательными детьми, когда-либо появлявшимися на свет, и это будет ясно, когда я упомяну, что они уже ходили в восемь месяцев, бегло разговаривали в двенадцать, а в два года заняли свои места за столом и вели себя, соблюдая приличия, которые очаровывали всех очевидцев. В три года Дейзи потребовала «игольник» и сшила мешочек буквально в четыре стежка. Она также обустроила домашнее хозяйство в буфете и управлялась с игрушечной кухонной плитой с таким мастерством, что это заставило Ханну прослезиться от гордости, а Деми учил буквы со своим дедушкой, который изобрёл новый способ обучения алфавиту, изображая буквы руками и ногами, таким образом объединяя гимнастику для ума и тела. У мальчика рано развились способности к механике, что восхищало его отца и расстраивало мать, потому что он пытался скопировать каждый механизм, который видел, и всегда устраивал хаотичный беспорядок в детской, установив там свою «швеймашину», таинственное устройство из верёвок, стульев, прищепок и катушек, чтобы колёсики «крутились и крутились». Кроме того, на спинку стула была подвешена корзина, в которую он тщетно пытался усадить свою слишком доверчивую сестру, с женской преданностью позволявшую ставить шишки на свою маленькую головку во время испытаний, пока её не спасли, тогда молодой изобретатель негодующе заметил: «Ну, мармар, это же подъёмник, и Деми пробует его поднять».

Хотя близнецы были совершенно непохожи по характеру, они замечательно ладили друг с другом и редко ссорились больше трёх раз в день. Конечно, Деми тиранил Дейзи и смело защищал её от любого другого агрессора, в то время как Дейзи превратила себя в рабу на галерах и обожала своего брата как единственное совершенное существо в мире. Розовощёкая, пухлая, весёлая, юная кроха, Дейзи могла найти свой путь к сердцу каждого и уютно устроиться там надолго. Она была одной из тех очаровательных маленьких девочек, которые, кажется, созданы для того, чтобы их целовали и обнимали, наряжали и обожали, как маленьких богинь, и выставляли на всеобщее одобрение по всем торжественным поводам. Её маленькие достоинства были так милы, что она бы вполне могла считаться ангелом, если бы некоторые небольшие шалости не делали её существом восхитительно человеческим. В её мире всегда была прекрасная погода, и каждое утро она в своей ночной рубашечке карабкалась на подоконник, чтобы выглянуть из окна и сказать, независимо от того, шёл ли дождь или светило солнце: «О, холоший день, о, холоший день!» Все были её друзьями, и она так доверчиво целовала любого незнакомца, что самый закоренелый холостяк смягчался, а те, кто любит детей, становились верными поклонниками этой малышки.

– Дейзи любит всех, – сказала она однажды, раскрывая объятия, держа ложку в одной руке и кружку в другой, словно желая обнять и накормить весь мир.

По мере того как она росла, её мать всё больше понимала, что «Голубятню» благословило присутствие такой безмятежной и любящей обитательницы, как та, что помогла сделать старый дом уютным и родным, и молилась, чтобы её обошла беда, подобная той, которая недавно показала им, как долго они принимали у себя ангела, не подозревая об этом. Дедушка часто называл её Бет, а бабушка присматривала за ней с неустанной преданностью, словно пытаясь исправить какую-то прошлую ошибку, которую ничьи другие глаза не могли обнаружить.

Деми, как истинный янки, был любознателен, хотел всё знать и часто сильно огорчался, когда не мог получить удовлетворительных ответов на своё вечное «Для чего?».

Он также обладал склонностью к философии, к великому удовольствию своего деда, который имел обыкновение вести с ним сократические беседы, в которых не по годам развитый ученик иногда ставил своего учителя в тупик, к нескрываемому удовольствию женской части семейства.

– Что заставляет мои ноги ходить, деда? – спросил молодой философ, с задумчивым видом рассматривая эти энергичные части своего тела, отдыхая однажды вечером после шалостей, связанных с укладыванием в постель.

– Это твой маленький умишко, Деми, – ответил мудрец, почтительно поглаживая светлую головку.

– Что такое маленький умишек?

– Это то, что заставляет твоё тело двигаться, как пружина заставляла вращаться колёсики в моих часах, когда я показывал тебе их.

– Открой меня. Я хочу посмотреть, как оно крутится внутри.

– Я не могу этого сделать, так же как ты не можешь открыть часы. Бог заводит тебя, и ты ходишь, пока Он не остановит тебя.

– Правда? – И карие глаза Деми расширились и заблестели, когда он осознал новую мысль. – И меня заводят, как часы?

– Да, но я не могу показать тебе, как это делается, потому что это происходит, когда мы не видим.

Деми пощупал свою спину, словно ожидая обнаружить там крышку, как у часов, а затем серьёзно заметил:

– Я думаю, что Бох делает это, пока я сплю.

Последовали тщательные разъяснения, которые он выслушал так внимательно, что встревоженная бабушка сказала:

– Дорогой, ты считаешь разумным говорить о таких вещах с таким маленьким ребёнком? У него уже опухают веки от усталости, и он учится задавать самые неразрешимые вопросы.

– Если он достаточно взрослый, чтобы задать такой вопрос, то он достаточно взрослый, чтобы получить правдивые ответы. Я не вкладываю мысли в его голову, но помогаю ему раскрыть те идеи, которые у него уже есть. Эти дети мудрее нас, и я не сомневаюсь, что мальчик понял каждое слово, которое я ему сказал. А теперь, Деми, скажи мне, где у тебя ум.

Если бы мальчик ответил, как Алкивиад[159]: «Клянусь богами, Сократ, я не могу сказать», его дедушка не удивился бы, но когда, постояв мгновение на одной ноге, как задумчивый юный аист, он ответил тоном спокойной убеждённости: «В моём животике», старый джентльмен мог только присоединиться к бабушкиному смеху и закончить этот урок метафизики.

Возможно, у материнской тревоги были бы основания, если бы Деми не привёл убедительных доказательств того, что он был не только подающим надежды философом, но и настоящим мальчишкой, так как часто после обсуждения, которое заставляло Ханну пророчествовать со зловещими кивками: «Этому ребёнку недолго жить на свете», он разворачивался и успокаивал её страхи некоторыми шалостями, которыми милые, чумазые, непослушные маленькие негодники расстраивают и радуют сердца своих родителей.

Мэг установила много моральных правил и старалась их соблюдать, но какая мать могла устоять против обаятельных уловок, хитроумных увёрток или невозмутимой дерзости этих маленьких мужчин и женщин, которые так рано проявляют себя истинными искусными ловкачами?[160]

– Больше никакого изюма, Деми. От него тебя стошнит, – говорит мама мальчику, который с неизменной регулярностью предлагает свои услуги на кухне в дни, когда готовят пудинг с изюмом.

– Мне нравится, когда тошнит.

– Ты сейчас здесь мне не нужен, так что беги и поиграй с Дейзи в ладушки.

Он неохотно уходит, но его обида грузом лежит на его сердце, и позднее, когда появляется возможность получить компенсацию, ему удаётся перехитрить свою маму ловкой сделкой.

– Вы сегодня были хорошими детками, и я поиграю с вами во всё, во что захотите, – говорит Мэг, ведя своих поварят наверх, тогда как пудинг преспокойно подрагивает в кастрюле.

– Правда, мармар? – спрашивает Деми, в чьей припудренной мукой голове уже родилась блестящая идея.

– Да, правда. Всё, что скажете, – отвечает недальновидная родительница, готовясь спеть «Три маленьких котёнка» полдюжины раз или отвести своё семейство «купить булочку за пенни», несмотря на ветер или озорного мальчишку. Но Деми загоняет её в угол спокойным ответом:

– Тогда мы пойдём и съедим весь изюм.

Тётя Додо была главным партнёром по играм и наперсницей обоих детей, и эта троица переворачивала вверх дном их маленький домик. Тётя Эми была для них до этих пор лишь именем, тётя Бет вскоре превратилась в приятное смутное воспоминание, но тётя Додо была живой реальностью, и они использовали её по максимуму, и за эту любезность она была глубоко им благодарна. Но когда появился мистер Баэр, Джо забыла о своих товарищах по играм, и страх и одиночество обрушились на их маленькие души. Дейзи, которая любила торговать поцелуями, потеряла своего лучшего клиента и обанкротилась. Деми с детской проницательностью вскоре обнаружил, что Додо больше нравится играть с «человеком-медведем», чем с ним, но, хотя ему было обидно, он скрыл свою боль, потому что у него не хватило духу оскорбить соперника, чей карман жилета был кладезем шоколадного драже и хранил в себе часы, и особо страстным любителям разрешалось вынимать их из футляра и даже беспрепятственно трясти.

Некоторые люди, возможно, сочли бы эти приятные вольности взятками, но Деми не рассматривал это в таком свете и продолжал покровительствовать «человеку-медведю» с рассудительной приветливостью, в то время как Дейзи одарила его своей маленькой привязанностью при третьем визите, считая его плечо своим троном, его руку – своим убежищем, его дары – сокровищами исключительной ценности.

Джентльмены иногда внезапно впадают в приступы обожания юных родственников дам, которых они удостаивают своим вниманием, но от этой фальшивой чадолюбивости неловко им самим, и это никого не может обмануть.

Привязанность к детям мистера Баэра была искренней, но тем не менее эффективной, ибо честность – лучшая политика в любви, как и в суде. Он был одним из тех мужчин, которые держатся с детьми свободно, и он выглядел особенно хорошо, когда маленькие личики составляли приятный контраст с его мужественным лицом. Его дела, какими бы они ни были, задерживали его день за днём, но редко мешали ему навестить семью Марч по вечерам – ну, он всегда спрашивал, дома ли мистер Марч, так что, я полагаю, именно из-за него он приходил к ним в дом. Славный папа пребывал в заблуждении, что так оно и было, и наслаждался долгими беседами с родственной душой, пока случайное замечание более наблюдательного внука его внезапно не вразумило.

Мистер Баэр пришёл однажды вечером, чтобы остановиться на пороге кабинета, и был поражён зрелищем, представшим его взору. На полу лежал распростёртый мистер Марч, задрав свои почтенные ноги кверху, а рядом с ним, также распростёртый, лежал Деми, пытаясь скопировать эту позу своими короткими ножками в алых чулках, оба лежащих были всерьёз поглощены своим занятием и не замечали наблюдателей, пока мистер Баэр не рассмеялся своим звучным смехом, а Джо не воскликнула с возмущением:

– Отец, отец, профессор пришёл!

Ноги в чёрном опустились, а седая голова поднялась, когда наставник сказал с невозмутимым достоинством:

– Добрый вечер, мистер Баэр. Извините, одну минуту. Мы как раз заканчиваем наш урок. А теперь, Деми, составь букву и назови её.

– Я знаю эту букву! – И после нескольких судорожных усилий ножки в красном приняли форму циркуля, и умный ученик торжествующе воскликнул:

– Это буква V, деда, это Уи!

– Он прирождённый Уэллер[161], – засмеялась Джо, когда её родитель поднялся с пола и выпрямился, а племянник попытался встать на голову – единственный способ выразить свою радость, оттого что урок закончился.

– Чем ты занимался сегодня, bubchen?[162] – спросил мистер Баэр, подхватывая гимнаста.

– Я навещал маленькую Мэри.

– И что ты там делал?

– Я поцеловал её, – начал Деми с бесхитростной откровенностью.

– Фуй! Ты рано начинаешь. И что на это сказала маленькая Мэри? – спросил мистер Баэр, продолжая исповедовать юного грешника, который стоял на коленях, исследуя карман жилета профессора.

– О, ей это понравилось, и она поцеловала меня в ответ, и мне это тоже понравилось. Разве маленьким мальчикам не должны нравиться маленькие девочки? – спросил Деми с набитым ртом и умильным удовольствием.

– Какой не по годам развитый ребёнок! Откуда только это у тебя в голове? – спросила Джо, восхищаясь невинным откровением племянника не меньше, чем профессор.

– Не в голове, а во рту, – ответил прямодушный Деми, высунув язык с шоколадным драже на нём, думая, что она имеет в виду конфеты, а не идеи.

– Тебе следовало бы оставить немного своей маленькой подруге. Сладкое – сладеньким, mannling[163]. – И мистер Баэр предложил Джо немного драже, бросив на неё взгляд, который заставил её задуматься, не был ли шоколад нектаром богов. Деми тоже заметил эту улыбку, она его впечатлила, и он бесхитростно поинтересовался:

– А большим мальчикам нравятся большие девочки, фессор?

Как и Вашингтон в детстве, мистер Баэр «не умел лгать», поэтому он дал несколько расплывчатый ответ, что, по его мнению, они им нравятся иногда, – таким тоном, что мистер Марч отложил щётку для одежды, бросил взгляд на смущённое лицо Джо, а затем опустился в кресло с таким видом, как будто «не по годам развитый ребёнок» внушил ему мысль, которая была одновременно приятной и удручающей.

Почему, когда Додо поймала племянника в буфете полчаса спустя, она чуть не задушила его, сжав детское тельце в нежных объятиях, вместо того чтобы устроить взбучку за то, что он там был, и почему она продолжила своё необычное поведение, неожиданно выдав ему большой ломоть хлеба с желе, – это оставалось одной из загадок, над которыми Деми размышлял своим маленьким умишком и был вынужден навсегда оставить этот вопрос нерешённым.

Глава 23

Под зонтиком

В то время как Лори и Эми совершали супружеские прогулки по бархатным коврам, приводя в порядок свой дом и планируя блаженное будущее, мистер Баэр и Джо наслаждались прогулками иного рода, по грязным дорогам и росистым полям.

«Я всегда выхожу прогуляться ближе к вечеру, и я не понимаю, почему я должна отказываться от этого, только потому, что по пути я случайно встречаю профессора», – сказала Джо себе после двух или трёх встреч, потому что, хотя было две тропинки к дому Мэг, какую бы она ни выбрала, она была уверена, что встретит его либо идущим ей навстречу, либо возвращающимся. Он всегда шёл быстро и, казалось, никогда не видел её до тех пор, пока не оказывался совсем близко, и тогда делал вид, что до этого момента не мог узнать приближающуюся леди из-за своей близорукости. Далее, если она собиралась к Мэг, у него всегда было что передать для детей. Если она направлялась к своему дому, он просто прогуливался в сторону реки, и как раз возвращался, чтобы зайти к ним, если только они не устали от его частых визитов.

Что ещё оставалось Джо в сложившихся обстоятельствах, кроме как вежливо поприветствовать его и пригласить зайти? Если она и уставала от его визитов, то умело скрывала свою усталость, заботясь о том, чтобы к ужину был кофе, «так как Фридрих – я имею в виду мистера Баэра – не любит чай».

Ко второй неделе все прекрасно понимали, что происходит, но старались делать вид, как будто они совершенно не замечали перемен в лице Джо. Они никогда не спрашивали, почему она поёт за работой, причёсывается по три раза на дню и просто расцветает после вечерних прогулок. И ни у кого, казалось, не возникло ни малейшего подозрения, что профессор Баэр, беседуя с отцом о философии, давал его дочери уроки любви.

Джо даже не могла благопристойно впасть в уныние, но вместо этого пыталась сурово подавить свои чувства и, не сумев этого сделать, вела несколько взволнованную жизнь. Она смертельно боялась, что над ней будут смеяться за то, что она сдалась, после её многочисленных и страстных заявлений о жажде независимости. Лори вызывал у неё особый трепет, но благодаря контролю своей жены он вёл себя с похвальной пристойностью, никогда прилюдно не называл мистера Баэра «славным малым», никогда не намекал, даже отдалённо, на изменившуюся к лучшему внешность Джо и не выражал ни малейшего удивления, чуть ли не каждый вечер видя шляпу профессора на столе Марчей. Но когда никто не видел, он ликовал, мечтая о том времени, когда сможет подарить Джо маленькую табличку в виде медведя с сучковатым посохом в качестве подходящего герба.

В течение двух недель профессор являлся к ним и уходил с регулярностью поклонника. Затем он не приходил целых три дня и не подавал никаких признаков жизни, что заставило всех принять серьёзное выражение лица, Джо сначала стала задумчивой, а затем – увы и ах! – очень сердитой.

«Осмелюсь предположить, ему стало противно и он уехал в Германию так же внезапно, как и появился. Конечно, мне совершенно всё равно, но я думаю, что он должен был зайти и попрощаться с нами, как джентльмен», – сказала она себе, с отчаянием взглянув на калитку, когда однажды пасмурным вечером одевалась перед своей обычной прогулкой.

– Тебе лучше взять маленький зонтик, дорогая. Похоже, собирается дождь, – сказала мама, заметив, что на ней новая шляпка, но не намекая на этот факт.

– Да, мамочка, тебе что-нибудь нужно в городе? Мне надо сбегать в магазин за бумагой, – ответила Джо, выправляя бантик под подбородком перед зеркалом, используя это как предлог, чтобы не смотреть на мать.

– Да, мне нужно немного силезской саржи, пакетик иголок номер девять и два ярда узкой ленты лавандового цвета. Ты надела ботинки на толстой подошве и что-нибудь тёплое под плащ?

– Думаю, да, – рассеянно ответила Джо.

– Если ты случайно встретишься с мистером Баэром, приведи его к нам домой на чай. Я очень хочу увидеть этого дорогого человека, – добавила миссис Марч.

Джо услышала это, но ничего не ответила, только поцеловала мать и быстро ушла, подумав с благодарностью, несмотря на свою душевную боль: «Как она добра ко мне! И как приходится девушкам, у которых нет матерей, которые помогли бы им справиться с их бедами?»

Галантерейных магазинов не было среди контор, банков и оптовых складов, где обычно собираются джентльмены, но Джо оказалась в этой части города, прежде чем она выполнила хоть одно поручение, слоняясь без дела, как будто кого-то ждала, с самым неженским интересом рассматривая инженерные инструменты в одной витрине и образцы шерсти – в другой, она спотыкалась о бочки, её чуть не раздавили опускающиеся тюки, и её без церемоний отталкивали занятые мужчины, которые выглядели так, как будто они задавались вопросом: «Как, чёрт возьми, её сюда занесло?» Капля дождя на щеке вернула её мысли от разбитых надежд к испорченным дождём лентам.

Ибо капли продолжали падать, и, будучи влюблённой женщиной, она чувствовала, что, хотя было уже слишком поздно уберечь своё сердце, она ещё могла бы спасти шляпку. Теперь она вспомнила о маленьком зонтике, который забыла взять, в спешке уходя из дома, но сожаления были напрасны, и ничего не оставалось, кроме как одолжить его или покорно промокнуть. Она посмотрела вверх на небо, которое затягивали тучи, вниз на алый бант, уже испещрённый чёрными пятнами, вперёд на грязную улицу, затем медленно оглянулась и посмотрела назад – долгим взглядом, на некий закопчённый склад с вывеской «Хоффман, Шварц и Компания» над дверью, сурово и укоризненно сказав себе:

«Так мне и надо! Во имя чего я надела все свои лучшие вещи и приволоклась сюда в надежде встретить профессора? Джо, мне стыдно за тебя! Нет, ты не пойдёшь туда, чтобы одолжить зонтик или узнать у его друзей, где он. Ты потащишься прочь и выполнишь поручения под дождём, и если ты простынешь и испортишь свою шляпку, то большего ты и не заслуживаешь. Вот так, ну же»

С этими словами она пересекла улицу так стремительно, что едва избежала гибели, увернувшись от проезжавшей грузовой телеги, и угодила в объятия величественного пожилого джентльмена, который сказал: «Прошу прощения, мэм» – и выглядел смертельно оскорблённым. Несколько обескураженная, Джо выпрямилась, накрыла носовым платком обречённые на уничтожение ленты и, оставив позади искушение, поспешила дальше, ощущая всё усиливающуюся влажность в области лодыжек и громкий стук зонтиков у себя над головой. Тот факт, что довольно ветхий синий зонт неподвижно остановился над беззащитной шляпкой, привлёк её внимание, и, подняв глаза, она увидела, что мистер Баэр смотрит на неё сверху вниз.

– Мне кажется, я знаю эту решительную леди, которая так храбро проходит под носом у многих лошадей и так быстро двигается по грязи. Что вы здесь делаете, друг мой?

– Я иду за покупками.

Мистер Баэр улыбнулся, переводя взгляд с фабрики по производству маринадов с одной стороны улицы на оптовую компанию по продаже шкур и кожи – с другой, но он только вежливо сказал:

– У вас нет зонтика. Могу я пойти с вами и нести ваши свёртки?

– Да, спасибо.

У Джо щёки были красными, как её лента, и она спросила себя, что он думает о ней, но ей было всё равно, ибо через минуту она обнаружила, что шагает под руку со своим профессором, чувствуя, будто солнце вдруг вышло из-за туч и засияло необычайно ярко, что мир снова в полном порядке и что одна совершенно счастливая женщина шлёпает по лужам в этот день.

– Мы думали, вы уехали, – поспешно сказала Джо, потому что знала, что он смотрит на неё. Её шляпка была недостаточно большой, чтобы скрыть лицо, и она боялась, как бы он не подумал, что радость, которую она обнаруживала, была неподобающей девушке.

– Неужели вы подумали, что я мог уехать, не попрощавшись с теми, кто был так изумительно добр ко мне? – спросил он с таким упрёком, что она почувствовала себя так, словно оскорбила его этим предположением, и с жаром ответила:

– Нет, я не думала. Я знала, что вы заняты своими делами, но мы очень скучали по вам, особенно папа и мама.

– А вы?

– Я всегда вам рада, сэр.

В своём стремлении сделать так, чтобы её голос звучал совершенно спокойно, тон Джо получился довольно холодным, и ледяное короткое односложное слово в конце, казалось, огорчило профессора, потому что его улыбка исчезла, и он серьёзно сказал:

– Я благодарю вас и зайду ещё один раз, перед отъездом.

– Значит, вы уезжаете?

– У меня здесь больше нет никаких дел, всё кончено.

– Надеюсь, успешно? – спросила Джо, потому что в его коротком ответе была слышна горечь разочарования.

– Надо думать, что да, так как мне открылся способ, которым я смогу заработать себе на хлеб и ещё больше помогать своим Jünglings[164].

– Расскажите мне, пожалуйста! Мне хочется узнать всё о… о мальчиках, – нетерпеливо сказала Джо.

– Это так любезно, я с радостью расскажу вам. Мои друзья нашли для меня место в колледже, где я буду преподавать как дома, в Германии, и заработаю достаточно, чтобы облегчить жизнь Францу и Эмилю. Я должен быть благодарен за это, не так ли?

– Да, в самом деле. Как здорово, что вы будете заниматься тем, что вам нравится, и сможете часто видеться с нами и мальчиками! – воскликнула Джо, цепляясь за мальчиков в качестве оправдания за удовольствие, которого она не могла скрыть.

– Ах! Но, боюсь, мы не будем часто видеться, это место находится на Западе.

– Так далеко! – И Джо бросила свои юбки на произвол судьбы, как будто теперь не имело значения, что будет с её одеждой или с ней самой.

Мистер Баэр умел читать на нескольких языках, но он ещё не научился читать в душах женщин. Он льстил себе мыслью, что довольно хорошо знает Джо, и поэтому был очень удивлён контрастами оттенков её тона, выражений лица и поведения, быструю смену которых она продемонстрировала ему в тот день, потому что в течение получаса её настроение колебалось с полдюжины раз. Когда она встретила его, то выглядела удивлённой, хотя невозможно было не заподозрить, что она пришла именно с этой целью. Когда он предложил ей руку, она приняла её с выражением, которое наполнило его сердце восторгом, но когда он спросил, скучала ли она по нему, она дала такой холодный, формальный ответ, что его охватило отчаяние. Узнав о его удаче, она чуть не захлопала в ладоши. Было ли это радостью только за мальчиков? Затем, услышав, куда он собирается уехать, она сказала: «Так далеко!» – тоном отчаяния, который вознёс его на вершину надежды, но в следующую минуту она снова опустила его с небес на землю, заметив, как человек, полностью поглощённый другой проблемой:

– Здесь я куплю то, что мне поручено. Не зайдёте со мной? Это не займёт много времени.

Джо слегка гордилась своим умением совершать покупки и хотела произвести особенное впечатление на своего спутника точностью и быстротой, с которыми она справится с этим делом. Но из-за волнения, в котором она пребывала, всё пошло наперекосяк. Она опрокинула поднос с иглами, забыла сказать, что саржа должна быть силезской, пока ткань не отрезали, расплатилась не той монетой и совершенно осрамилась, попросив ленту лавандового цвета у прилавка с набивным ситцем. Мистер Баэр стоял рядом, наблюдая, как она краснеет и ошибается, и пока он смотрел, его собственное замешательство, казалось, сходило на нет, так как он начал понимать, что в некоторых случаях поведение женщин, как и сны, следует трактовать в противоположном смысле.

Когда они вышли на улицу, он уже с более весёлым видом сунул свёрток под мышку и зашлёпал по лужам так, как будто в целом был всем доволен.

– Не следует ли нам купить то, что вы называете гостинцами для детей, и устроить прощальный пир сегодня вечером, если я совершу свой последний визит в ваш такой милый дом? – спросил он, останавливаясь перед витриной, полной фруктов и цветов.

– Что же мы им купим? – спросила Джо, игнорируя последнюю часть его фразы и с притворным восторгом вдыхая смешанные запахи, когда они вошли в лавку.

– Можно ли им апельсины и инжир? – спросил мистер Баэр с отеческим видом.

– Они их едят, когда могут их получить.

– Вы любите орехи?

– Люблю, как белка.

– Гамбургский виноград. Да, представим, что мы пьём вино за мой Fatherland?

Джо неодобрительно смотрела на такую расточительность и спросила, почему бы ему просто не купить корзинку инжира, бочонок изюма, мешочек миндаля и покончить с этим? После чего мистер Баэр отобрал у неё кошелек, достал свой и завершил покупку, приобретя несколько фунтов винограда, горшок с розовыми маргаритками и прелестную баночку мёда, если рассматривать её с точки зрения Демиджона. Затем, растянув свои карманы бугристыми свёртками и дав ей нести цветы, он раскрыл старый зонтик, и они снова отправились в путь.

– Мисс Марш, у меня к вам большая просьба, – начал профессор после прогулки под дождём длиной в полквартала.

– Да, сэр. – И сердце Джо забилось так сильно, что она испугалась, как бы он это не услышал.

– Я осмеливаюсь просить об этом, несмотря на дождь, потому что у меня остаётся так мало времени.

– Да, сэр. – И Джо чуть не раздавила цветочный горшочек, внезапно с силой сжав его.

– Я хочу купить платьице для моей Тины, и я слишком глуп, чтобы идти в магазин один. Не будете ли вы так любезны помочь мне советом с вашим вкусом?

– Да, сэр. – И Джо внезапно почувствовала себя такой спокойной и невозмутимо прохладной, как будто она вошла в холодильный шкаф.

– Возможно, также шаль для мамы Тины, она такая бедная и больная, а с её мужем так много забот. Да, да, плотная тёплая шаль была бы приятной вещью, чтобы подарить маленькой мамочке.

– Я с удовольствием помогу, мистер Баэр.

«Я иду слишком быстро, а он становится всё дороже мне с каждой минутой», – добавила Джо про себя, затем, мысленно встряхнувшись, она приступила к делу с энергией, которую было приятно наблюдать. Мистер Баэр предоставил всё ей, поэтому она выбрала красивое платье для Тины, а затем попросила принести шали. Продавец, будучи женатым мужчиной, проявил интерес к паре, которая, по-видимому, делала покупки для своей семьи.

– Вашей супруге может понравиться эта шаль. Превосходная вещь, невероятно подходящая по цвету, вполне строгая и элегантная, – сказал он, встряхивая удобную серую шаль и набрасывая её на плечи Джо.

– Вас она устроит, мистер Баэр? – спросила она, поворачиваясь к нему спиной и чувствуя глубокую благодарность за представившуюся возможность спрятать лицо.

– Отлично, мы её берём, – ответил профессор, улыбаясь про себя, расплачиваясь за шаль, в то время как Джо продолжала обшаривать прилавки, как убеждённая охотница за скидками.

– Теперь мы пойдём домой? – спросил он, как будто ему было очень приятно произносить эти слова.

– Да, уже поздно, и я так устала. – Голос Джо звучал жалобнее, чем она думала. Ибо теперь солнце, казалось, зашло так же внезапно, как и вышло, мир вокруг снова стал грязным и убогим, и она впервые обнаружила, что её ноги замёрзли, голова болит и что её сердце было холоднее, чем первое, и болит больше, чем второе. Мистер Баэр уезжает, она нравится ему только как друг, всё это было ошибкой, и чем скорее это закончится, тем лучше. С такими мыслями в голове она стала так резко подзывать приближающийся омнибус рукой, что маргаритки вылетели из горшка и были сильно повреждены.

– Это не наш омнибус, – сказал профессор, отмахиваясь от перегруженной повозки и останавливаясь, чтобы подобрать бедные цветочки.

– Прошу прощения. Я не разглядела название. Не берите в голову, я пойду пешком. Я привыкла барахтаться в грязи, – ответила Джо, усиленно моргая, потому что скорее умерла бы, чем открыто вытерла свои глаза. Мистер Баэр заметил слёзы на её щеках, хотя она и отвернулась. Это зрелище, казалось, очень тронуло его, потому что, внезапно наклонившись, он спросил тоном, который означал очень многое:

– Дорогая моя, почему вы плачете?

Что ж, если бы Джо не была новичком в такого рода делах, она бы сказала, что не плачет, что у неё насморк, или выдумала бы любую другую женскую уловку, соответствующую случаю. Вместо этого это недостойное существо ответило, неудержимо всхлипывая:

– Потому что вы уезжаете.

– Ах, mein Gott, как это хорошо! – воскликнул мистер Баэр, пытаясь заломить руки, несмотря на зонтик и свёртки. – Джо, я не могу подарить вам ничего, кроме своей большой любви. Я приехал узнать, как вы к этому относитесь, и я ждал, желая удостовериться, что я для вас больше, чем просто друг. Так ли это? Можете ли вы найти в своём сердце местечко для старины Фрица? – выпалил он на одном дыхании.

– О да! – сказала Джо, и он был вполне удовлетворён, потому что она обвила его локоть обеими руками и посмотрела на него с выражением, которое ясно показывало, как она была бы счастлива идти по жизни рядом с ним, даже если бы у неё не было лучшего укрытия, чем старый зонтик, только бы он держал его в своей руке.

Это было, конечно, предложением, сделанным в сложных обстоятельствах, потому что, даже если бы мистер Баэр захотел опуститься на колени, он не смог бы этого сделать из-за грязи. Он также не мог протянуть Джо руку, разве что в переносном смысле, потому что обе его руки были заняты покупками. Тем более он не мог позволить себе продемонстрировать нежные чувства на улице, хотя и был готов это сделать. Поэтому единственным способом, каким он мог выразить свой восторг, был взгляд на неё с выражением, которое ярко освещало его лицо до такой степени, что в каплях дождя, искрившихся на его бороде, казалось, появились маленькие радуги. Если бы он так сильно не любил Джо, я не думаю, что он смог бы полюбить её в тот момент, потому что она выглядела далеко не привлекательно, её юбки были в плачевном состоянии, резиновые сапоги забрызганы до лодыжек, а шляпка окончательно испорчена. К счастью, мистер Баэр считал её самой красивой женщиной на свете, и она нашла его «похожим на Юпитера» более чем когда-либо, хотя поля его шляпы безвольно повисли, и небольшие струйки воды стекали с неё на его плечи (потому что он держал зонтик только над Джо), и каждый палец на его перчатках нуждался в починке.

Прохожие, вероятно, сочли их парой безобидных сумасшедших, потому что они совершенно забыли поймать омнибус и неторопливо прогуливались, не обращая внимания на сгущающиеся сумерки и туман. Их мало заботило, что думают о них остальные, потому что они наслаждались счастливым часом, который редко наступает больше одного раза в жизни, этим волшебным моментом, дарующим молодость старику, красоту некрасивому, богатство бедняку, а человеческим сердцам даёт предвкушение райского блаженства. Профессор выглядел так, словно завоевал целое королевство, и миру больше нечего было предложить ему на пути к счастью, в то время как Джо еле передвигала ноги подле него, чувствуя себя так, словно её место всегда было рядом с этим мужчиной, и удивляясь, как она вообще могла выбрать какой-то иной жребий. Конечно, она заговорила первой, я имею в виду внятно, потому что эмоциональные высказывания, последовавшие за её порывистым «О да!», не были ни связными, ни заслуживающими упоминания.

– Фридрих, почему вы не…

– Ах, небо, она насфала меня по имени, как никто не называл с тех пор, как умерла Минна! – воскликнул профессор, останавливаясь в луже, чтобы посмотреть на неё с восторженной благодарностью в глазах.

– Я всегда называю вас так про себя – я забылась, но я больше не буду, если вам это не нравится.

– Не нравится? Это для меня милее, чем я могу выразить словами. А также говори мне «ты», и я скажу, что твой язык почти так же прекрасен, как мой.

– Не слишком ли сентиментально слово «ты»?» – спросила Джо, про себя подумав, как же прекрасно это односложное слово.

– Сентиментально? Да. Слава Gott, мы, немцы, ещё верим в сентиментальность и сохраняем молодость таким образом. Ваше английское «вы» звучит так холодно, говори мне «ты», дорогая моя, это так много значит для меня, – умолял мистер Баэр, больше похожий на романтичного студента, чем на серьёзного профессора.

– Ну, тогда почему ты не сказал мне всё это раньше? – застенчиво спросила Джо.

– Теперь я должен открыть тебе своё сердце целиком, и я с радостью это сделаю, потому что ты должна будешь заботиться о нём в дальнейшем. Видишь ли, моя Джо, – ах, какое милое, забавное маленькое имя – у меня было желание кое-что сказать тебе в тот день, когда я прощался с тобой в Нью-Йорке, но я решил, что ты была помолвлена с тем своим красивым другом, и поэтому я промолчал. Сказала бы ты мне тогда «да», если бы я не промолчал?

– Я не знаю. Боюсь, что нет, потому что в тот момент у меня вообще не было сердца.

– Фуй! В это я не верю. Оно дремало, пока сказочный принц не прошёл через лес и не разбудил его. Ах, ну что ж, «Die erste Liebe ist die beste»[165], но такого я не ожидал.

– Да, первая любовь – самая лучшая, но можешь быть доволен, потому что у меня никогда не было другой привязанности. Тедди был всего лишь мальчишкой и вскоре справился со своим маленьким капризом, – сказала Джо, стремясь исправить ошибку профессора.

– Хорошо! Тогда я буду счастлив и уверен, что ты отдала мне всё. Я так долго ждал, что становлюсь эгоистом, как ты сама потом увидишь, Professorin[166].

– Мне нравится, – воскликнула Джо, в восторге от того, как он её назвал. – Теперь скажи мне, что наконец привело тебя сюда именно тогда, когда я хотела тебя видеть?

– Вот это. – И мистер Баэр достал из кармана своего жилета маленькую потёртую бумажку.

Джо развернула её и смутилась, потому что это было одно из стихотворений её сочинения, которое она послала в газету, платившую за стихи, что и объясняло её попытку отправлять их туда наугад.

– Как это могло привести тебя сюда? – спросила она, гадая, что он имел в виду.

– Я нашёл его случайно. Я узнал его по именам и инициалам, и в нём была одна маленькая строфа, которая, казалось, звала меня. Прочти и найди её. Я буду следить, чтобы ты не наступила в лужу.

НА ЧЕРДАКЕ

Ряд сундучков под слоем пыли,

Их здесь четыре – тусклых, старых…

Давным-давно их смастерили –

И отдали детишкам даром.

Пустое место в сундучишках

Когда-то наполняли дети…

Четыре имени мальчишка

На крышках сундучков отметил.

И на стене, чердачной, тёмной,

На лентах выцветших над ними

Четыре ключика укромно

Висят – по ключику на имя…

Их с детской гордостью в дождливый

День привязали… прячет каждый

Из сундучков – следы счастливых

Историй, прожитых однажды.

На чердаке – тенистом, тесном,

Играли четверо детишек,

И слушали ребята песню

Дождя, несущуюся с крыши.

Вот имя старшей, «Мэг», – на гладкой

Изящной крышке. И я вижу

Коллекцию вещей, их кратко

Для вас я перечислю ниже.

Стихи, и свадебное платье,

И туфелька, и детский локон,

Игрушек нет – близняшкам дать их

Пора пришла – так больше проку –

Для новой жизни, новой пьесы…

О мать счастливая! Ты слышишь

Припевы колыбельных песен

Дождя с остроконечной крыши?

На поцарапанной, помятой

Сундучной крышке – «Джо». Трофеи

Волшебных стран чудаковатых

Там спрятаны. Вот куклы-феи,

Но без голов. И звери, птицы,

И стопки рваных книг… как пёстро!

Мечтанья – им не воплотиться,

Стихи, написанные сёстрам,

Но не дописаны, нескладны

Рассказы, дневники и строчки

Из писем, страстных и прохладных, –

Нигде нельзя поставить точку.

Здесь память о былом и планы…

Хранилище полно намёков

На участь женщины, что рано

Взрослела в доме одиноком.

И слышу я в дожде печальный

Рефрен: «Ты будь любви достойна,

Любовь придёт» – припев прощальный.

Я вновь в тоске заупокойной.

Сотру я с крышки Бет слой пыли,

Как будто слёзы с глаз любимых…

О Бет! Сюда мы положили

Реликвии, как пилигримы.

За крышкой с именем-пометкой

В святыне нашей колокольчик

Из серебра – был слышен редко

Его весёлый голосочек.

И шапочка, что украшала

В последний раз мою святую.

Смешались песни Бет без жалоб

С дождём – я слышу голос в струях.

Последний сундучок, чья крышка

Отполированная – время

Пришло, и вырос для малышки

Отважный рыцарь – муж для Эми,

И буквы золотые в имя

Сложились на щите; тут ленты

С волос, и туфли с танцев, с ними –

Увядшие цветы, презенты.

Страсть в валентинках эйфоричных –

Все мелочи, что роль сыграли

В надеждах и стыде девичьем,

В её судьбы мемориале.

Теперь душа её изучит

Другую азбуку – правдивей

Под свадебное многозвучье,

Смешавшееся с днём дождливым.

Четыре сундучка, четыре

Души… урок богатства с горем:

Любить, трудиться в этом мире.

На час расстались – встреча вскоре.

Одна из нас ушла пораньше –

Но мощь любви даёт нам близость

С душою Бет – сестрёнка наша

Теперь в лучистом парадизе.

Когда те сундучки Владыке

Небес откроются – пусть будут

Полны времён, и дел великих

И жизней ярче изумрудов.

И запоёт хор душ, и в свете,

Когда дождь кончится – ликуя,

Он воспарит, и Бог ответит

На песни хора – аллилуйя.

– Это очень плохие стихи, но я чувствовала это, когда писала их, однажды, когда мне было очень одиноко, и я много плакала в мешок с лоскутами. Я и не думала, что стихи окажутся там, где они смогут что-то разболтать, – сказала Джо, разрывая лист со стихами, которыми профессор так долго дорожил.

– Отпусти их, они исполнили свой долг, и я получу новое стихотворение, когда прочитаю всю коричневую книгу, в которой она хранит свои маленькие секреты, – сказал мистер Баэр с улыбкой, наблюдая, как клочки бумаги улетают по ветру. – Да, – серьёзно добавил он, – я прочёл это и подумал про себя: у неё горе, она одинока, она могла бы найти утешение в настоящей любви. Моё сердце переполнено, переполнено любовью к ней. Разве я не должен пойти и сказать: «Если это не слишком мало, чтобы обменять на то, что я надеюсь получить взамен, возьми мою любовь во имя Gott’а»?

– И вот ты приехал и обнаружил, что это не слишком мало, а наоборот, единственное сокровище, которое мне нужно, – прошептала Джо.

– Сначала у меня не хватило смелости задуматься об этом, какой бы замечательно добрый приём ты мне ни оказала. Но вскоре у меня появилась надежда, и тогда я решил: «Я добьюсь её, даже если мне придётся умереть, я её добьюсь!» – воскликнул мистер Баэр, вызывающе кивнув, как будто стены тумана, смыкавшиеся вокруг них, были препятствием, которое он должен был преодолеть или доблестно разрушить.

Джо подумала, что это великолепно, и решила стать достойной своего рыцаря, хотя он и не прискакал на коне в роскошном наряде.

– Почему тебя так долго не было? – спросила она наконец, находя настолько приятным задавать вопросы личного характера и получать восхитительные ответы, что не смогла молчать.

– Это было нелегко, но я не находил в себе мужества забрать тебя из такого счастливого дома, пока у меня не появилась возможность подарить тебе новый дом, возможно, спустя много времени и после тяжкого труда. Как я мог просить тебя пожертвовать столь многим ради бедного старика, у которого нет состояния, кроме его скромных познаний?

– Я рада, что ты беден. Я бы не вынесла богатого мужа, – решительно сказала Джо и добавила более мягким тоном: – Не бойся бедности. Я знакома с ней достаточно давно, чтобы лишиться страха и быть счастливой, работая ради тех, кого я люблю, и не называй себя старым – сорок лет – это расцвет жизни. Я не могла бы не полюбить тебя, даже если бы тебе было семьдесят!

Профессор нашёл это настолько трогательным, что был бы рад воспользоваться своим носовым платком, если бы мог до него добраться. Поскольку он не мог, Джо сама вытерла ему глаза и со смехом сказала, забирая у него пару свёртков:

– Может, я и своенравна, но никто не скажет, что сейчас я не в своей тарелке, потому что особая миссия женщины – вытирать слёзы и нести бремя. Я должна разделить твою долю, Фридрих, и помогать зарабатывать на дом. Решайся на это, или я никогда с тобой не поеду, – решительно добавила она, когда он попытался забрать у неё свою ношу.

– Посмотрим. Хватит ли у тебя терпения долго ждать, Джо? Я должен уехать и выполнить свою работу один. Сначала мне нужно помочь своим мальчикам, потому что даже ради тебя я не могу нарушить слово, данное мной Минне. Сможешь ли ты простить меня за это и быть счастливой, пока мы надеемся и ждём?

– Да, я знаю, что смогу, потому что мы любим друг друга, и это облегчит все тяготы. У меня тоже есть свой долг и своя работа. Я не смогу наслаждаться жизнью, если пренебрегу этим даже ради тебя, так что нет нужды торопиться или проявлять нетерпение. Ты можешь выполнить свою часть работы на Западе, я могу внести свою лепту здесь, и мы оба будем счастливы, надеясь на лучшее, и пусть будет так, как пожелает Бог.

– Ах! Ты даруешь мне такую надежду и мужество, а я ничего не могу дать взамен, кроме любящего сердца и этих пустых рук! – воскликнул профессор, совершенно покорённый.

Джо никогда, никогда не научится вести себя благовоспитанно, потому что, когда он сказал это, стоя вместе с ней на ступеньках, она просто вложила обе своих руки в его и нежно прошептала:

– Теперь они не пустые. – И, наклонившись, поцеловала своего Фридриха под зонтиком. Это было ужасно, но она сделала бы это, даже если бы стайка неопрятного вида воробьёв на изгороди были людьми, потому что она действительно зашла очень далеко и совершенно не обращала внимания ни на что, кроме своего счастья. Хотя всё произошло так прозаично, это был кульминационный момент их жизни, когда, придя из ночи, бури и одиночества к ожидавшим их домашнему свету, теплу и покою, с радостным «Добро пожаловать домой!» Джо ввела своего возлюбленного в дом и закрыла дверь.

Глава 24

Время сбора урожая

Целый год Джо со своим профессором работали и ждали, надеялись и любили, время от времени встречались и писали друг другу такие объёмистые письма, что рост цен на бумагу можно было считать вполне обоснованным, как заметил Лори. Второй год начался довольно непросто, так как перспективы у них оставались безрадостными и тётя Марч внезапно скончалась. Но когда их первое горе улеглось – все любили пожилую леди, несмотря на её острый язычок, – выяснилось, что у них всё-таки есть повод для радости, потому что она оставила Пламфилд Джо, и это могло помочь осуществить всевозможные приятные замыслы.

– Это прекрасный старинный особняк, и он принесёт приличную сумму, потому что ты, конечно же, собираешься его продать, – сказал Лори, когда они все вместе обсуждали этот вопрос несколько недель спустя.

– Нет, не продам, – решительно ответила Джо, поглаживая толстого пуделя, которого она забрала себе из уважения к его бывшей хозяйке.

– Ты же не собираешься там жить?

– Нет, собираюсь.

– Но, моя дорогая девочка, это огромный дом, и потребуется много денег, чтобы содержать его в порядке. Только для сада и огорода нужны двое или трое мужчин, а сельское хозяйство, как я понимаю, не конёк Баэра.

– Он попробует свои силы в этом, если я предложу.

– И ты рассчитываешь жить за счёт продукции сельского хозяйства имения? Что ж, это похоже на райскую жизнь, но вы скоро осознаете, какая это отчаянно трудная работа.

– Урожай, который мы собираемся собрать, будет достаточно прибыльным. – И Джо рассмеялась.

– И что же это за прекрасный урожай, мэм?

– Мальчики. Я хочу открыть школу для маленьких мальчиков – хороший, счастливый, по-домашнему уютный пансион, я буду заботиться о них, а Фриц станет там преподавать.

– Этот план поистине в духе Джо! Разве это не похоже на неё? – воскликнул Лори, обращаясь к семье, все члены которой были так же удивлены, как и он.

– Мне нравится, – решительно заявила миссис Марч.

– Мне тоже, – добавил её муж, которого прельщала мысль о возможности опробовать сократический метод образования на современных детях.

– Это потребует безмерного внимания Джо, – сказала Мэг, поглаживая по голове своего единственного сына, который поглощал всё её время.

– Джо справится и будет довольна. Это великолепная идея. Расскажи нам всё об этом, – воскликнул мистер Лоуренс, которому очень хотелось протянуть влюблённым руку помощи, но он знал, что они не примут его предложение.

– Я знала, что вы поддержите меня, сэр. Эми тоже так думает – я вижу это по её глазам, хотя она терпеливо ждёт, чтобы сначала благоразумно всё обдумать, прежде чем высказываться. А теперь, мои дорогие, – серьёзно продолжила Джо, – просто поймите, что это не новая идея, а давно вынашиваемый план. Ещё до того, как у меня появился Фриц, я часто думала о том, что если я сколочу состояние и никому не понадоблюсь дома, то сниму большой дом, наберу несколько бедных, несчастных маленьких мальчиков, потерявших матерей, стану заботиться о них и обеспечу им замечательную жизнь, до того как станет слишком поздно. Я вижу, как много ребят гибнет из-за отсутствия помощи в нужный момент, а мне так нравится делать что-нибудь полезное для таких несчастных мальчиков, я, кажется, знаю, чего они хотят, и сочувствую их бедам, и, о, я так хотела бы быть им матерью!

Миссис Марч протянула Джо руку, та взяла её, улыбаясь, со слезами на глазах, и продолжила говорить с прежним воодушевлением, какого они уже давно у неё не видели.

– Однажды я рассказала Фрицу о своём плане, и он сказал, что это как раз то, чего ему хотелось бы, и он согласился попробовать, если мы разбогатеем. Да благословит Господь его доброе сердце, он же делал это всю свою жизнь – помогал бедным мальчикам, я имею в виду, не становясь при этом богачом, и он им никогда не станет. Деньги надолго не задерживаются в его кармане так, чтобы их можно было накопить. Но теперь, благодаря моей доброй старой тётушке, которая любила меня больше, чем я когда-либо заслуживала, я богата, по крайней мере, я так думаю, и мы сможем прекрасно существовать в Пламфилде, если у нас будет процветающая школа. Имение просто создано для мальчиков, дом большой, а мебель в нём прочная и простая. Внутри достаточно места для десятков человек, а снаружи великолепные угодья. Ребята могли бы помогать в саду и в огороде. Такая работа полезна для здоровья, не так ли, сэр? Фриц мог бы заниматься с ними гимнастикой и учить их чему хочет, а отец ему поможет. Я могу кормить, нянчить, хвалить и ругать их, мама меня будет заменять. У меня всегда была мечта окружить себя множеством мальчиков, и мне всегда их не хватало, теперь же я смогу наполнить ими дом до отказа и наслаждаться маленькими дорогими малышами, сколько моей душе угодно. Подумать только, какая роскошь – мой собственный Пламфилд и куча ребят, которые будут получать от него удовольствие вместе со мной.

Когда Джо взмахнула руками и восторженно вздохнула, семья разразилась бурным весельем, а мистер Лоуренс так хохотал, что все испугались, как бы с ним не случился апоплексический удар.

– Не вижу ничего смешного, – серьёзно сказала она, когда все утихли. – Ничто не может быть более естественным и правильным, чем если мой профессор откроет школу, а я предпочту жить в своём собственном поместье.

– Она уже важничает, – сказал Лори, который отнёсся к этой идее как к отличной шутке. – Но могу я спросить, как вы намерены содержать это заведение? Если все ученики – маленькие оборванцы, я боюсь, что ваш урожай не будет прибыльным в житейском смысле, миссис Баэр.

– Ну же, не будь занудой, Тедди. Конечно, у меня будут и богатые ученики – возможно, я вообще сначала буду принимать только таких мальчиков. Потом, когда дело пойдёт, я смогу приютить и пару оборванцев, просто ради удовольствия. Дети богатых людей тоже часто нуждаются в заботе и поддержке, так же как и дети бедняков. Я видела несчастных маленьких существ, оставленных на попечение слугам, или отстающих мальчиков, которых толкали вперёд, а это ведь настоящая жестокость. Некоторые не слушаются из-за плохого обращения или пренебрежения, а другие лишаются матерей. Кроме того, даже лучшие из них должны пройти через подростковый период, и именно в это время им больше всего нужны терпение и доброта. Над ними смеются, носятся с ними, стараются держать подальше от глаз и ожидают, что они сразу превратятся из прелестных детишек в прекрасных молодых людей. Они не жалуются – отважные маленькие души, – но они всё чувствуют. Я сама пережила кое-что подобное, и я всё об этом знаю. У меня особый интерес к таким маленьким медвежатам, и мне нравится показывать им, что я могу разглядеть горячие, честные, благонравные сердца мальчиков, скрывающиеся за их неуклюжими руками, ногами и рассеянными мыслями. У меня уже был опыт, ведь разве я не воспитала одного такого мальчика, сделав его гордостью и честью для своей семьи?

– Я свидетель – ты пыталась это сделать, – сказал Лори, взглянув на неё с благодарностью.

– И я преуспела сверх своих надежд, потому что вот ты какой: уравновешенный, разумный предприниматель, делаешь кучу добра с помощью своих денег и копишь благодарности бедняков вместо долларов. Но ты не просто деловой человек, ты любишь хорошие и красивые вещи, наслаждаешься ими сам и позволяешь другим делить с тобой эту радость, как ты всегда делал в старые времена. Я горжусь тобой, Тедди, потому что ты становишься лучше с каждым годом, и все это чувствуют, хотя ты и не позволяешь им говорить об этом. Да, и когда у меня появятся ученики, я просто укажу на тебя и скажу им: «Вот образец для вас, ребята».

Бедный Лори не знал, куда девать глаза, потому что, хотя он уже и был мужчиной, что-то от прежней застенчивости охватило его, когда этот шквал восхвалений заставил все лица одобрительно повернуться к нему.

– Послушай, Джо, это уже чересчур, – начал он в своей прежней мальчишеской манере. – Вы все сделали для меня столько, что я никогда не смогу вас отблагодарить, за исключением того, что я приложил все старания, чтобы не разочаровывать вас. Однажды ты в некотором смысле отвергла меня, Джо, но тем не менее мне была оказана самая лучшая поддержка. Так что, если я вообще преуспел в жизни, то можно поблагодарить и этих двоих. – И он с нежностью положил одну руку на голову своего дедушки, а другую на золотую головку Эми, потому что эта троица никогда не находилась слишком далеко друг от друга.

– Я правда считаю, что семья – это самое прекрасное, что есть на свете! – вырвалось у Джо, которая в тот момент была в необычно приподнятом настроении. – Когда у меня появится своя семья, я надеюсь, что она будет такой же счастливой, как эти три, которые я знаю и люблю больше всего на свете. Если бы только Джон и мой Фриц были здесь, всё превратилось бы в настоящий маленький рай на земле, – добавила она уже тише.

И этой ночью, когда она вошла в свою комнату после блаженного вечера семейных советов, надежд и планов, её сердце так переполняло счастье, что она могла успокоиться, только встав на колени у пустой кровати, всегда находившейся рядом с её, и с нежностью подумав о Бет.

Это был просто изумительный год, потому что всё, казалось, происходило необычайно быстро и восхитительно. Не успела Джо опомниться, как вышла замуж и поселилась в Пламфилде. Затем, как грибы, выросло семейство из шести или семи мальчиков, которое на удивление процветало, – ребята были как бедные, так и богатые, ведь мистер Лоуренс постоянно находил какой-нибудь трогательный случай нищеты, умолял Баэров сжалиться над очередным ребёнком, и он с радостью платил немного за их обучение. Таким образом, хитрый старый джентльмен обманул гордую Джо и обеспечил её именно тем типом мальчиков, который ей нравился больше всего.

Конечно, поначалу это был тяжкий труд, и Джо с непривычки совершала ошибки, но мудрый профессор благополучно направил её в спокойную гавань, и в конце концов самый необузданный оборванец был усмирён. Как Джо наслаждалась своей «кучей мальчиков», и как бы стенала бедная, дорогая тётя Марч, если бы она была жива и увидела, как священную территорию чопорного, размеренного Пламфилда наводнили Томы, Дики и Гарри! В конце концов, в этом была своего рода ирония судьбы, потому что старая леди наводила ужас на мальчиков во всей округе, а теперь изгнанники свободно закусывали запрещёнными сливами[167], невозбранно разбрасывали гравий своими нечестивыми башмаками и играли в крикет на большом поле, где раздражённая «корова с погнутым рогом» обычно предлагала опрометчивым юношам подойти поближе и получить трёпку. Это место стало своего рода раем для мальчиков, и Лори предложил назвать школу «Баэргартен» – название, отдающее должное её хозяину и вполне соответствующее обитателям.

Эта школа так никогда и не стала модным учебным заведением, и профессор не скопил большого состояния, управляя ею, но это было именно то, чего хотела Джо, – «счастливый, по-домашнему уютный пансион для мальчиков, которые нуждались в обучении, заботе и доброте». Вскоре все комнаты в большом доме были заполнены детьми. У каждого маленького участка в саду вскоре появился свой владелец. В конюшне и сарае образовался настоящий зоопарк, где разрешалось держать домашних животных. И три раза в день Джо улыбалась своему Фрицу, сидя во главе длинного стола, по обе стороны которого располагались ряды счастливых юных лиц, что поворачивались к ней с любящими взглядами, доверительными речами и благодарными сердцами, полными признательности «маме Баэр». Теперь ей вполне хватало мальчиков, и она не уставала от них, хотя они ни в коей мере не были ангелами, и некоторые из них доставляли профессору и «профессорше» много хлопот и беспокойства. Но её вера в добро, уголок для которого есть в сердце даже самого озорного, дерзкого, совершенно безнадёжного маленького оборванца, давала ей терпение, сноровку и со временем вела к успеху, потому что ни один смертный мальчик не смог бы долго сопротивляться папе Баэру, сияющему благосклонной улыбкой, подобно солнцу, и маме Баэр, которая прощала его до семижды семидесяти раз. Особенно дорога для Джо была дружба мальчиков, их покаянные всхлипывания и исповеди шёпотом после проступка, их забавные или трогательные маленькие признания, их милые восторги, надежды и планы, даже их неудачи, потому что этим они только внушали ей ещё больше любви к себе. Среди них были медлительные и робкие, хилые и буйные, шепелявые и заики, там была пара хромых и один весёлый маленький квартерон, которого не принимали в другие учебные заведения, но которому были рады в «Баэргартене», хотя некоторые предсказывали, что зачисление туда этого ребёнка погубит всю школу.

Да, Джо была очень счастлива в своём пансионе, несмотря на тяжёлый труд, немалое беспокойство и постоянный шумный гомон. Она искренне наслаждалась всем этим и считала, что одобрение её мальчиков было более приятно, чем любая похвала на свете, потому что теперь она не рассказывала сказок собственного сочинения никому, кроме своих учеников, восторженных сторонников и почитателей. Прошли годы, и два собственных сыночка умножили её счастье – Роб, названный в честь дедушки, и Тедди, беззаботный малыш, который, казалось, унаследовал светлый нрав своего отца, а бойкость – от матери. Как им вообще удалось выжить и вырасти в этом водовороте мальчиков, было загадкой для их бабушки и тётушек, но они расцветали, как одуванчики весной, и их грубоватые няни любили их и были им полезны.

В Пламфилде организовывали очень много праздников, и одним из самых восхитительных из них был ежегодный сбор яблок. Ибо тогда Марчи, Лоуренсы, Бруки и Баэры являлись в полном составе и вместе отмечали этот день. Через пять лет после свадьбы Джо состоялся один из таких праздников плодородия, в один приятный октябрьский день, когда воздух был полон бодрящей свежести, которая поднимала настроение и от которой кровь жизнерадостно играла в венах. Старый сад оделся в свой праздничный наряд. Мшистые стены окаймляли золотарники и астры. Кузнечики бодро прыгали в сухой траве, а сверчки стрекотали, как волшебные дудочники на пиру. Белки были заняты сбором своего маленького урожая. Птицы щебетали на прощание с ветвей ольховника вдоль аллеи, и каждая яблоня, если её едва потрясти, была готова обрушить на землю град своих красных или жёлтых плодов. Все собрались в этот день.

Они смеялись и пели, взбирались на деревья и падали вниз. Все объявили, что никогда ещё не было настолько прекрасного праздника и столь весёлой компании, которые принесли им столько радости, и каждый отдавался простым удовольствиям этих часов с таким размахом, будто в мире не существовало таких вещей, как заботы и печали.

Мистер Марч спокойно прогуливался, цитируя Тассера[168], Каули[169] и Колумеллу[170] мистеру Лоуренсу, наслаждаясь «винным соком нежных яблок».

Профессор носился туда-сюда по аллеям между деревьями, подобно крепкому тевтонскому рыцарю с шестом вместо копья, ведя за собой вооружённый крюками и лестницами отряд мальчиков, которые проявляли чудеса спортивной и воздушной акробатики. Лори целиком и полностью отдался малышам, катал свою маленькую дочь в большой корзине, возносил Дейзи к птичьим гнёздам и старался не допустить, чтобы безрассудно смелый Роб сломал себе шею. Миссис Марч и Мэг сидели среди груд яблок, как две Помоны[171], сортируя всё новые и новые порции, в то время как Эми с по-матерински красивым выражением лица рисовала различные группы присутствующих на празднике и присматривала за одним бледным мальчиком, который сидел, с обожанием глядя на неё, положив свой маленький костыль рядом с собой.

В тот день Джо была в своей стихии и носилась повсюду, с подколотыми юбками, в шляпе, болтавшейся где угодно, только не у неё на голове, с ребёнком под мышкой, готовая к любому весёлому приключению, которое может подвернуться. Жизнь у малыша Тедди была счастливой, потому что с ним никогда не случалось ничего плохого, и Джо никогда не испытывала ни малейшего беспокойства, когда один мальчик втаскивал её сына на дерево, другой носился вприпрыжку с ним на спине или когда его угощал кислыми коричными яблоками собственный снисходительный папаша, пребывавший в немецком заблуждении, что детский желудок может переварить всё что угодно, от квашеной капусты до пуговиц, гвоздей и своих же ботиночек. Она знала, что маленький Тед снова появится перед ней в положенный срок, невредимый и румяный, чумазый и безмятежный, и всегда принимала его в свои объятия с сердечным радушием, потому что Джо нежно любила своих детей.

В четыре часа наступило затишье, и корзины стояли пустые, в то время как сборщики яблок отдыхали и сравнивали свои прорехи и синяки. Затем Джо и Мэг с отрядом старших мальчиков накрыли ужин на траве, потому что чай на свежем воздухе всегда был кульминацией радостей таких дней. В подобных случаях земля буквально сочилась молоком и мёдом, потому что ребятам не нужно было сидеть за столом, вместо этого им разрешалось наслаждаться закусками по своему усмотрению, ведь свобода – это излюбленная приправа мальчишеской души. Они в полной мере воспользовались своей редкой привилегией, поскольку некоторые из них в качестве приятного эксперимента попробовали пить молоко, стоя на голове, другие придали новый вкус чехарде, поедая пирог в паузах между прыжками, печеньем беспорядочно засеяли поле, а яблочные пирожки угнездились на ветках деревьев, подобно птицам нового вида. У маленьких девочек было отдельное чаепитие, а Тед бродил среди угощений по своему собственному усмотрению.

Когда все наелись, профессор предложил первый обычный тост, который всегда поднимали в такие моменты: «За тётушку Марч, благослови её Бог!» Это был тост, от души произнесённый добрым человеком, который никогда не забывал, сколь многим он ей обязан, и мальчики, которых учили всегда хранить память о благодетельнице, тихо выпили за неё.

– А теперь – за бабушкино шестидесятилетие! Долгой ей жизни, ещё трижды три столько лет!

За это выпили с готовностью, как вы вполне можете себе представить, и как только начались одобрительные возгласы, их было трудно остановить. Тосты поднимались за здоровье каждого, от мистера Лоуренса, который считался особым покровителем школы, до ошарашенной морской свинки, которая удалилась от отведённого для неё места и заблудилась в поисках своего юного хозяина. Деми, как старший внук, преподнёс королеве этого дня различные подарки, настолько многочисленные, что их доставили на место праздника в тачке. Некоторые из подарков были забавными, но то, что в них кому-то могло показаться изъянами, являлось украшением для бабушки, потому что все подарки дети сделали своими руками. Каждый стежок, который терпеливые маленькие пальчики Дейзи сделали на подбитых ею носовых платках, был для миссис Марч лучше, чем любая тонкая вышивка. Чудо механического мастерства являл собой подарок Деми, хотя крышка прибора и не закрывалась, скамеечка для ног от Роба покачивалась на своих неровных ножках, что, по словам бабушки, действовало успокаивающе, и ни одна страница драгоценной книги, которую подарила ей дочка Эми, не была такой красивой для именинницы, как та, на которой нетвёрдой рукой заглавными буквами были написаны слова: «Дорогой бабушке от её малышки Бет».

Во время церемонии поздравления мальчики таинственным образом исчезли, и когда миссис Марч попыталась поблагодарить детей и разрыдалась, Тедди утёр ей слёзы своим передничком, а профессор внезапно запел. Затем, откуда-то сверху, детские голоса один за другим подхватывали слова, и от дерева к дереву эхом раздавался невидимый хор: мальчики пели от всего сердца маленькую песенку, слова которой написала Джо, Лори положил их на музыку, а профессор отрепетировал со своими ребятами, чтобы произвести наилучший эффект. Это было что-то необычное и возымело грандиозный успех, потому что миссис Марч не могла прийти в себя от удивления и настояла на том, чтобы пожать руки каждой птице без перьев, начиная от высокого Франца и Эмиля до маленького квартерона, у которого был самый приятный голос из всех.

После этого мальчики разошлись, чтобы предаться последним проказам, оставив миссис Марч с дочерьми под праздничной яблоней.

– Не думаю, что мне когда-нибудь придётся снова назвать себя «невезучая Джо», ведь моё самое заветное желание так прекрасно исполнилось, – сказала миссис Баэр, вынимая маленький кулачок Тедди из молочника, в котором он восторженно взбивал молоко.

– И всё же твоя жизнь сильно отличается от той, что ты рисовала себе много лет тому назад. Ты помнишь наши воздушные замки? – спросила Эми, улыбаясь, наблюдая, как Лори и Джон играют в крикет с мальчиками.

– Как мне дороги эти ребята! Моё сердце радуется, когда я вижу, как они забывают обо всех своих делах и резвятся целый день, – ответила Джо, которая теперь говорила обо всём человечестве как мать. – Да, я помню те замки, но жизнь, о которой я мечтала тогда, теперь кажется мне эгоистичной, одинокой и холодной. Я ещё не потеряла надежду, что смогу написать хорошую книгу, но я могу ещё подождать, и я уверена, что она будет только лучше благодаря таким впечатлениям и примерам, как эти. – И Джо указала на оживлённых парней вдалеке, на своего отца, опирающегося на руку профессора, гулявших взад и вперед под лучами солнца, погружённых в одну из бесед, которые так нравились им обоим, а затем на мать, сидящую как на троне среди своих дочерей, с внуками на коленях и у её ног, как будто все обретали поддержку и счастье в лице, которое для них никогда не состарится.

– Мой замок был наиболее достижимым из всех. Конечно, я желала великолепных вещей, но в глубине души я знала, что была бы вполне довольна, если бы у меня был маленький дом, Джон и несколько таких милых детишек, как эти. Слава богу, у меня есть всё это, и я самая счастливая женщина на свете. – И Мэг положила руку на голову своего сына с выражением лица, которое передавало всю полноту нежности и искреннего удовлетворения.

– Воплощение моего воздушного замка сильно отличается от того, что я планировала, но я бы не стала ничего менять, хотя, как и Джо, я не отказываюсь от всех своих художественных стремлений и не ограничиваюсь тем, чтобы помогать другим воплощать их мечты о красоте. Я начала лепить фигурку младенца, и Лори говорит, что это лучшее, что я когда-либо создавала. Я и сама так считаю и намерена изваять эту скульптуру в мраморе, чтобы, если что-то случится, я могла по крайней мере сохранить образ моего маленького ангела.

Пока Эми говорила, большая слеза упала на золотистые волосы спящего ребёнка у неё на руках, потому что её единственная любимая дочь была очень слабым маленьким созданием, и страх потерять её тенью лежал на счастье Эми. Это испытание много значило и для отца, и для матери крошки, ибо любовь и скорбь ещё теснее связывали их друг с другом. Натура Эми становилась всё милее, глубже и нежнее. Лори превращался в ещё более серьёзного, сильного и решительного мужчину, и они оба понимали, что красота, молодость, удача и сама любовь не могут уберечь от забот и боли, потерь и печали даже самого счастливого человека, ибо

Пусть в каждой жизни дождь немного поиграет.

И дни должны быть чуть дождливы и мрачны[172].

– Она поправится, я уверена в этом, моя дорогая. Не отчаивайся, надейся и будь счастлива, – сказала миссис Марч, когда добросердечная Дейзи сползла с колен бабушки, чтобы прижаться розовой щёчкой к бледной щеке своей маленькой кузины.

– Я никогда не отчаюсь, пока у меня есть вы, матушка, кто подбодрит меня, и Лори, который возьмёт на себя большую часть любой ноши, – тепло ответила Эми. – Он никогда не показывает мне своего беспокойства, он так мил и терпелив со мной, так предан Бет и всегда так заботится и утешает меня, что он заслуживает моей любви больше, чем я могу ему дать. Так что, несмотря на свой единственный крест, я могу сказать вместе с Мэг: «Слава богу, я счастливая женщина».

– Мне нет нужды это говорить, потому что все и так видят, что я намного счастливее, чем заслуживаю, – добавила Джо, переводя взгляд со своего доброго мужа на своих пухлых детей, кувыркающихся на траве рядом с ней. – Фриц седеет и толстеет. Я становлюсь худой, как тень, и мне уже тридцать. Мы никогда не разбогатеем, и Пламфилд может сгореть в любую ночь, потому что этот неисправимый Томми Бэнгз так и будет курить самокрутки из ранника под одеялом, хотя уже трижды поджигал себя самого. Но, несмотря на эти неромантичные факты, мне не на что жаловаться, и никогда в жизни мне не было так «чудненько». Извините за это выражение, но, живя среди мальчиков, я не могу время от времени не выражаться, как они.

– Да, Джо, думаю, ты соберёшь хороший урожай, – начала миссис Марч, отгоняя большого чёрного сверчка, который пристально уставился на Тедди.

– Но и вполовину не такой хороший, как ваш, мама. Вот он, и мы никогда не сможем отблагодарить вас в достаточной мере за то терпение, с которым вы разбрасывали семена, и за плоды, которые вы пожали, – воскликнула Джо с любящей горячностью, для которой она никогда не будет слишком взрослой.

– Я надеюсь, что с каждым годом будет всё больше зёрен и всё меньше плевел, – тихо сказала Эми.

– Да, урожай велик, но я знаю, что в вашем сердце найдётся место и для него, дорогая матушка, – с нежностью добавила Мэг.

Тронутая до глубины души, миссис Марч могла только протянуть руки, словно хотела прижать к себе всех детей и внуков и сказать с видом и голосом, полными материнской любви, благодарности и смирения:

– О, девочки мои, сколько бы вы ни прожили, я никогда не смогу пожелать вам большего счастья, чем это!

Сноски

1

Перевод В. Чарного.

2

«Макбет». Перевод Б. Пастернака. (Здесь и далее прим. ред.)

3

Vivandièr – маркитантка.

4

«Путешествие пилигрима» – книга английского писателя и проповедника Джона Баньяна (1628–1688).

5

Аполлион – греческое имя Абаддона, ангела бездны и смерти в мифологии иудаизма.

6

То есть в «Путешествии пилигрима».

7

Mein Gott! – Мой Бог! (нем.)

8

Das ist gut! Die Engelkinder! – Хорошо! Дети – ангелы! (нем.)

9

В оригинале Олкотт использует слово «Sancho», употреблявшееся матерями в Новой Англии XIX века в отношении непослушных сыновей.

10

Роман Шарлотты Янг (1823–1901).

11

Швейцарский город в кантоне Во.

12

Как зовут молодую девушку в красивых туфлях? (фр.)

13

Гейдельберг – город в Германии, где расположен знаменитый университет, где в XIX в. среди студентов было немало американцев.

14

Известные в XIX в. конфеты, заворачиваемые в фантик, на внутренней стороне которого был написан стишок, пословица или девиз.

15

Популярная в XIX в. детская игра, участники которой по кругу быстро называли числа. Вместо числа, кратного семи или пишущегося с цифрой семь (например, 7, 14, 27), говорилось «Бззз». Совершивший ошибку выбывал из игры.

16

Рейдовак – чешский танец.

17

См. «Пятое путешествие Синдбада-морехода»: злой старик, обманом севший ему на шею и поработивший его, заставляя таскать на себе. В совр. значении – прилипала.

18

Томас Белшем (1752–1827) – английский писатель, историк, поддерживавший американцев, противившихся английской короне.

19

Волшебный персонаж повести Диккенса (1845), входящей в состав «Рождественских повестей».

20

Персонаж романа «Семейство, или Домашние радости и огорчения» шведской писательницы Фредрики Бремер (1801–1865).

21

Роман английского писателя Оливера Голдсмита (1728–1774).

22

Знаменитый антирабовладельческий роман американской аболиционистки Гарриет Бичер-Стоу (1811–1896).

23

Эми ненароком искажает lapsus linguae (лат.) – оговорка.

24

Налог на импорт лаймов в США XIX в. был низок, и по причине их дешевизны маринованные лаймы были чрезвычайно популярным лакомством среди школьников.

25

Персонаж романа Чарльза Диккенса «Домби и сын» (1846–1848).

26

Евангелие от Матфея, 26:41.

27

Схожая с кисеёй лёгкая хлопчатобумажная ткань, из которой шили женские платья в XIX в.

28

Очаровательна, очень красива (фр.).

29

Персонаж басни, приписываемой Эзопу, – тщеславная галка, подобравшая павлиньи перья в попытке стать одной из них.

30

Мистер Уинкль, то есть Эми, коверкает французское «comme il faut» – «должным образом».

31

Постельные грелки в XIX в. немного напоминали сковороду с очень длинной ручкой.

32

Леток – отверстие в скворечнике или улье для вылета птиц или пчёл.

33

Самфир, или саликорния, – напоминающее спаржу съедобное растение, встречающееся на берегу моря, в солончаках и на мелководье.

34

Персонаж романа Чарльза Диккенса «Мартин Чезлвит» (1843–1844), вечно пьяная сиделка.

35

Повесть американской писательницы Элизабет Уэтрел (1819–1885).

36

Героиня сатирической поэмы Уильяма Аллена Батлера «Нечего надеть» (1857).

37

Персонаж ветхозаветной «Книги Руфи».

38

Комический персонаж пьесы Ричарда Бринсли Шеридана «Соперники» (1775). Постоянно оговаривается, используя слова в ином значении, нежели принято.

39

Речь о революционно-освободительной войне 13 английских колоний в Северной Америке, во время которой было создано независимое государство США.

40

Танец, с XIX в. ставший популярным среди моряков.

41

Собирательный аллегорический образ «истинного англичанина», впервые появившийся в памфлете Джона Арбетнота «История Джона Булля» (1727).

42

Роттен-роу – аллея для верховой езды в лондонском Гайд-парке.

43

Сравнение Бет с Давидом в способности успокоить сердца музыкой (в юности Давид, играя на арфе, успокаивал приступы гнева и отчаяния царя Саула). (Прим. Л. Сумм.)

44

Героиня древнегреческих мифов, знаменитая своей красотой и несравненностью в беге.

45

Эми вновь коверкает уже знакомое нам «comme il faut».

46

Фанни Бёрни (1752–1840) – английская писательница.

47

Верно: ma chère maman (фр.) – моя дорогая мама.

48

Раппаханнок – река в штате Вирджиния.

49

В XIX в. мышьяк применялся в терапевтических целях, в том числе в качестве антипиретика и противокашлевого средства при простудах.

50

Верно: Notre Dame – Дева Мария, Богородица.

51

Верно: anno Domini (лат.) – нашей эры.

52

Героиня романа Марии Эджуорт «Покровительство» (1814).

53

Джеймс Босуэлл (1740–1795) – шотландский писатель, мемуарист, автор «Жизни Сэмюэля Джонсона», считающейся значительнейшим биографическим произведением XVIII в.

54

Стиль, названный в честь английского писателя Сэмюэля Джонсона (1709–1784) – близкий к классицизму, тяжеловесный, морализаторский.

55

«Расселас, принц Абиссинский» – философская повесть Сэмюэля Джонсона.

56

«Рамблер» – журнал Сэмюэля Джонсона.

57

Юнгфрау – название горы в Альпах.

58

Мистер Тудл – персонаж романа Ч. Диккенса «Домби и сын».

59

Разрешение на заключение брака.

60

Персонаж романа Ч. Диккенса «Дэвид Копперфилд»; отличалась желчным, мрачным нравом.

61

В античной литературе египетский бог Амон иногда отождествлялся с римским Юпитером.

62

Богиня юности в древнегреческой мифологии.

63

Квакеры – религиозная христианская секта в Англии и США.

64

В данном случае речь об острых наконечниках прибора для выжигания.

65

Бартоломео Эстебан Мурильо – севильский живописец XVII в.

66

Джозеф Мэллорд Уильям Тёрнер (1775–1851) – британский пейзажист.

67

Мария Терезия Вальбурга Амалия Кристина (1717–1780) – эрцгерцогиня Австрийская.

68

Вымышленный английский персонаж, олицетворение придирчивости и ханжества.

69

Никогда не отчаиваться (лат.).

70

Действующие лица (лат.).

71

Отсылка к Эмме Дороти Элизе Невитт Саутворт (1819–1899), самой читаемой американской писательнице XIX в.

72

Джованни Баттиста Бельцони (1778–1823) – итальянский путешественник и авантюрист, увлекавшийся культурой Древнего Египта и впервые систематически описавший ее памятники.

73

1 ноября 1755 года землетрясение, сменившееся цунами и пожарами, практически стёрло Лиссабон с лица земли.

74

Басня «Отец, сын и осёл», приписываемая Эзопу.

75

Джон Китс (1795–1821) – английский поэт-романтик.

76

Марфа – персонаж Нового Завета. Мария слушала Христа, а Марфа хлопотала, чтобы его угостить. (Прим. Л. Сумм.)

77

В греческой мифологии – символ материнского горя.

78

Персонаж романа Ч. Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никльби».

79

«Деми» – значит «полу», следовательно, Лори предлагает назвать мальчика «полу-Джоном».

80

Персонаж пьесы Шекспира «Венецианский купец», бессердечный ростовщик.

81

Героиня одноименной монодрамы Альфреда Теннисона (стихи в переводе А. М. Федорова).

82

Герой романа Томаса Хьюза «Школьные годы Тома Брауна» (1857).

83

Бумага высшего сорта из чистой целлюлозы.

84

March, May – март и май (англ.).

85

Персонаж пьесы Джорджа Фаркера (1678–1707), дама, занимающаяся благотворительностью.

86

Озеро на юго-западе Ирландии.

87

«Любовные похождения капитана Кавендиша» – роман Уильяма Джонсона Нила (1812–1893).

88

Чарльз Альберт Фехтер (1824–1879) – англо-французский актер.

89

Весьма славные (фр.).

90

Наполеон IV Эжен Луи Жан Жозеф Бонапарт (1856–1879) – сын Наполеона III, последний наследник французского престола.

91

До свидания (фр.).

92

Ваша подруга (фр.).

93

Иоганн Генрих фон Даннекер (1758–1841) – немецкий скульптор, автор знаменитой «Ариадны верхом на пантере», выполненной из мрамора.

94

Ein wunderschönes Blondchen – красивая блондинка (нем.).

95

Река в Германии.

96

Robin Redbreast, или Красногрудый Робин, – один из персонажей англо-американских детских стихотворений «Сказки Матушки Гусыни».

97

«Бонни Данди» – песня на стихи Вальтера Скотта «Bonnie Dundee». Посвящена лорду Джону Грэму Кловерхаузу, предводителю восстания якобинцев, носивших береты.

98

Героиня стихотворения Мэри Хауитт «Mabel on Midsummer Day, a Story of the Olden Time» (1847, на русский язык не переводилось).

99

«Ты знаешь край…» (нем.) – первая строка песни Миньоны, персонажа романа Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера».

100

Войдите! (нем.)

101

Старый Фриц – прозвище Фридриха II Великого (1712–1786), короля Пруссии. Фамилия профессора Baer созвучна с английским beer (пиво) и bear (медведь). Ursa Major – Большая Медведица (лат.).

102

Несносное дитя (фр.).

103

В добрый путь, мадемуазель! (фр.)

104

Кобольды – проказливые домашние духи в немецком фольклоре.

105

Правильно «геркулесовыми». Геркуланум – древнеримский город в Италии, засыпанный пеплом при извержении Везувия в 79 г. н. э.

106

Цицерон ввёл понятие cultura animi – «возделывание души», применив сельскохозяйственную метафору к развитию души как философской категории (прим. пер.).

107

Сказки (нем.).

108

Носовой платок (фр.).

109

Персонаж комедии «Соперники» ирландского драматурга Ричарда Шеридана (1751–1816).

110

Типичный пример «малапропизма» – ошибочное использование слов (здесь следовало бы сказать «эпитет» и «аллигатор»), дающее юмористический эффект.

111

Персонажи шекспировской комедии «Сон в летнюю ночь» (1595).

112

Замок в Испании (фр.).

113

Роман английского писателя Томаса Карлайла (1795–1881).

114

Анна Луиза Жермена де Сталь (1766–1817) – французская писательница.

115

Героиня романа де Сталь «Коринна, или Италия» (1807).

116

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский литературный критик, лексикограф и поэт, заядлый любитель чая.

117

Цитата из лекции «Величие» американского философа и эссеиста Ральфа Уолдо Эмерсона (1803–1882).

118

Заключительная часть драматической трилогии Фридриха Шиллера «Валленштейн» (1799).

119

Четвёртый по величине остров в архипелаге Внутренние Гебриды, на западе Шотландии.

120

Мэри Марта Шервуд (1775–1851), Мария Эджуорт (1767–1849), Ханна Мор (1745–1833) – английские писательницы.

121

Уэнделл Филлипс (1811–1884) – американский оратор, аболиционист.

122

Английская набережная (фр.).

123

Аделаида Ристори (1822–1906) – итальянская актриса.

124

Виктор Эммануил II (1820–1878) – первый король единой Италии нового времени.

125

Общественный сад (фр.).

126

Парк, где раньше находился замок, разрушенный в XVIII в.

127

Что вы думаете? (фр.)

128

Вильфранш-сюр-Мер – курортный городок в 6 километрах к востоку от Ниццы.

129

Вероятно, Эми либо Луиза Мэй Олкотт путают Шуберта с Берлиозом, создавшим в башне Белланда увертюру к «Королю Лиру», или Мейербером, написавшим там же оперу «Роберт-дьявол».

130

Наподобие (фр.).

131

Игра слов: в оригинале «Pole» – поляк, «pole» – жердь, шест.

132

Из стихотворения Альфреда Теннисона «Сон о праведных женщинах» (A Dream of Fair Women, 1833–1842) (прим. пер.).

133

«Женщина, нарисовавшая себя сама» (фр.) – см. «La femme comme il faut» Бальзака (1839).

134

Глупый! (фр.)

135

Husband – от древнескандинавского hús-bóndi – глава семьи (прим. пер.).

136

Сладостное безделье (ит.).

137

Персонаж одноимённого рассказа Марии Эджуорт (1800).

138

Святой Лаврентий, казнённый в 258 г., был подвергнут пытке на раскалённой решётке.

139

Джон Соломон Рэйри (1827–1866) – известный заклинатель лошадей.

140

Мой брат (фр.).

141

Adieu – «прощай» (фр.).

142

Сын Одиссея. Согласно Гомеру, став юношей, отправился на поиски отца, уехавшего на Троянскую войну.

143

Из стихотворения Джеймса Ширли «Гимн Калхаса на похоронах Аякса после спора Аякса и Одиссея» (прим. пер.).

144

…обращайтесь с жёнами благоразумно, как с немощнейшим сосудом… – 1-е послание ап. Петра, 3:7 (прим. пер.).

145

Собирательный образ придирчивого, мелочного человека.

146

Франсуа де Боннивар (ок. 1493–1570) – швейцарский священник и историк, жизнь которого вдохновила Байрона на создание «Шильонского узника».

147

«Юлия, или Новая Элоиза» – роман Жан-Жака Руссо (1757–1760).

148

См. «Путешествие пилигрима в Небесную страну» Дж. Баньяна.

149

Речь о балладе «Старый Робин Грей» шотландской поэтессы Энн Линдсей (1750–1825).

150

«Дэвид Копперфилд» Ч. Диккенса, гл. 21.

151

«Солнце и ветер» – басня.

152

По собственному желанию (лат.).

153

Джо (прим. пер.).

154

Лишний человек (фр.).

155

Строка из баллады «Come, Ye Disconsolate» ирландского поэта Томаса Мура (1779–1852).

156

Жюли Рекамье (1777–1849) – французская писательница, хозяйка парижского салона, где собирались выдающиеся литераторы и политики.

157

Доркас (греч.), или Тавифа (др.-евр.), – благочестивая женщина, помогавшая бедным, после смерти воскрешённая апостолом Петром (Деяния апостолов, 9:36).

158

Святой Мартин Турский (316–397).

159

Алкивиад (450–404 до н. э.) – древнегреческий полководец, политик и оратор.

160

Прозвище Джека Докинза, персонажа романа Ч. Диккенса «Оливер Твист» (1838).

161

Персонаж «Записок Пиквикского клуба» Ч. Диккенса, весёлый чистильщик обуви.

162

Карапуз (нем.).

163

Искаж. англ. manning – малыш.

164

Мальчикам (нем.).

165

«Первая любовь – лучшая» (немецкая пословица).

166

Профессорша (нем.).

167

Пламфилд – англ. Plumfield, «сливовое поле».

168

Томас Тассер (1524–1580) – английский поэт и фермер.

169

Эйбрахам Каули (1618–1667) – английский поэт.

170

Луций Юний Модерат Колумелла (4–70 от Р.Х.) – римский писатель, автор труда «О сельском хозяйстве».

171

Богиня плодов и фруктовых деревьев у древних римлян.

172

Из стихотворения Генри Уодсворта Лонгфелло «Дождливый день» (1842) (прим. пер.).

Content

Луиза Мэй Олкотт
Маленькие женщины. Хорошие жены

Искусство понимать девочек, или Сила женщины

Маленькие женщины

Глава 1 Игра в пилигримов

Глава 2 Счастливого Рождества

Глава 3 Лоуренс-младший

Глава 4 Тяжёлые ноши

Глава 5 Добрые соседи

Глава 6 Бет находит Украшенный Чертог

Глава 7 Эми в Долине Унижений

Глава 8 Джо встречается с Аполлионом

Глава 9 Мэг отправляется на ярмарку тщеславия

Глава 10 «П.К.» и «П.О.»

Пиквикский портфель 20 мая 1861 Поэтический уголок Юбилейная ода

Элегия (В память о Гладкой Лапке)

Глава 11 Эксперименты

Глава 12 Лагерь Лоуренса

Глава 13 Воздушные замки

Глава 14 Секреты

Глава 15 Телеграмма

Глава 16 Письма

Песнь из-под мыльной пены

Глава 17 Маленькая праведница

Глава 18 Мрачные дни

Глава 19 Завещание Эми

Глава 20 Секреты

Глава 21 Лори сеет раздоры, а Джо добивается мира

Глава 22 Чудные луга

Юнгфрау к Бет

Глава 23 Тётушка Марч улаживает дело

Хорошие жёны

Глава 1 Сплетни

Глава 2 Первая свадьба

Глава 3 Творческие поиски

Глава 4 Уроки литературы

Глава 5 Опыты домоводства

Глава 6 Визиты

Глава 7 Последствия

Глава 8 Наш иностранный корреспондент

Глава 9 Перипетии любви

Глава 10 Дневник Джо

Глава 11 Друг

Глава 12 Душевные муки

Глава 13 Тайна Бет

Глава 14 Свежие впечатления

Глава 15 Долгий ящик

Глава 16 Ленивый Лоуренс

Глава 17 Долина смертной тени

Глава 18 Учимся забывать

Глава 19 Совсем одна

Глава 20 Сюрпризы

Глава 21 Милорд и миледи

Глава 22 Дейзи и Деми

Глава 23 Под зонтиком

Глава 24 Время сбора урожая

Сноски