Даша Почекуева

Квартира

Даша Почекуева — молодая российская писательница и дизайнер. Родилась в Омске, живет в Санкт-Петербурге., пишет с ранней юности.

«Квартира» — дебютный роман автора.

1

Была пятница, Фролов возвращался домой с работы. В коридоре общежития пахло кислыми щами, и Фролов по привычке задержал дыхание, проходя мимо кухни. За кухней начинался длинный коридор с потертым линолеумом. Фролов подошел к своей комнате и сунул ключ в замочную скважину. Раздался короткий двухчастный звук: щелк-щелк — и дверь открылась.

В этой комнате Фролов прожил почти полжизни. Сервант и ширма делили пространство на части: пятачок у двери имитировал прихожую, за ним стояла ширма, за ширмой стол, диван, телевизор. Над головой нависали антресоли. У окна за сервантом прятался уголок сына — там он спал и делал уроки. Обычно Фролов ходил по комнате, как по узкому лабиринту — то бочком, то в полуприседе, боясь задеть локтем старые санки, висящие на гвозде.

Фролов остановился у двери и поставил портфель на пол. Он хотел сесть и разуться, но увидел под стулом чужие ботинки. Ботинки были очень хорошие, югославские. Фролов скользнул взглядом вверх. Со спинки стула свисал рукав голубой рубашки в узор из огурцов.

Из глубин комнаты раздался женский голос:

— Вань, ты, что ли?

Раздался шорох, скрип дивана и неразборчивый шепот. Из-за ширмы выглянула жена Лена, замотанная в длинное покрывало.

— Ой, Вовка! Ты почему так рано?

За ее спиной снова скрипнул диван.

Фролов хотел напомнить, что в воскресенье День строителя — из-за него на заводе сокращенный день, — но слова были лишними. Диван скрипел нестерпимо громко; гость, кем бы он ни был, судорожно пытался производить поменьше звуков, и чем больше пытался, тем больше шумел. Жена покраснела и сдула со лба прядь волос.

Вдруг Фролов все понял. Ему стало легко. По лицу Лены он сообразил, чего она ждет: он должен скандалить, грязно и громко, чтобы сбежались соседи, любовник кубарем покатился по лестнице, а вслед ему полетели югославские ботинки и рубашка с узором. Еще было бы хорошо, если бы Фролов зарыдал, побил посуду в серванте, а потом до ночи сидел бы на кухне, качаясь на табуретке, и пил водку за три шестьдесят две.

Вместо этого он развернулся к двери. Лена тихо сказала:

— Вов… ты послушай…

Но Фролов уже не хотел слушать. Он вышел из комнаты, миновал длинный коридор и лестницу, потом вынырнул на улицу и остановился у стены перед палисадником.

Стоял жаркий звенящий август. В воздухе пахло поздним летом, скошенной травой и цветущей мальвой. За зарослями пышных розовых цветов виднелись желтые «Жигули», припаркованные у забора. Мимо прошел дворник с метлой. У него было широкое доброе лицо с раскосыми глазами; на затылке красовалась грязная тюбетейка. Сдвинув тюбетейку и почесав затылок, он сказал Фролову: «Здрасьте».

— Здрасьте, — согласился Фролов.

Немного погодя на улицу вылетел взмыленный мужик в рубахе с узорами. Он пронесся мимо Фролова и дворника, не замечая их, и бросился к «Жигулям». У Фролова было секунды три на то, чтобы разглядеть детали: стриженый затылок, бледную шею, длинные ноги-ходули.

Фролов провожал взглядом любовника жены, и какое-то новое чувство накатывало на него волнами. Брак сдулся, как выпущенный из рук воздушный шарик, и полетел вверх и вниз, с каждой секундой съеживаясь и истончаясь.

* * *

А начиналось все неплохо.

Фролов встретил Лену семнадцать лет назад в гостях у Шурика Егорова. Лена сидела на диване в углу, скрестив длинные ноги в капроновых чулках.

— Знакомься, — сказал Шурик. — Это Лена, мы вместе учимся.

Фролов и так знал, кто она такая. Шурик бредил ею уже недели три. На Лене свет сошелся клином; все дороги вели к ней, мысли сворачивали к ней, разговоры — к ней. Фролов еще не был знаком с Леной, а она уже порядочно ему осточертела.

Влюбившись без памяти, Шурик позвал Лену на день рождения в надежде, что абхазское вино и родительская квартира сделают свое дело, но затея была обречена. Лена никого здесь не знала, тяготилась чужой компанией и весь вечер норовила уйти. Шурик умолял ее задержаться еще чуть-чуть.

Гости смутно догадывались, что Лене плевать и на Шурика, и на его квартиру, но тактично помалкивали, чтобы не обижать именинника. Кто-то шепнул Фролову на ухо: Ленка ему не пара, слишком красивая. Она и правда была красивая, из породы женщин, которых побаиваешься: величавая, с покатыми плечами и прямой спиной. Ее немного портило лишь обилие косметики: в тот вечер она зачем-то жирно обвела губы и еще жирнее — брови. Темные волосы она закрутила в пышные кудри по последней моде. Над верхней губой темнели еле заметные усики — лет через пять Лена начала стесняться их и выщипывать, а тогда считалось, что это добавляет темперамента. Создавалось обманчивое впечатление, что характер у Лены не дай боже.

Шурик обхаживал ее как мог: подливал вина, подкладывал в тарелку салат и иногда якобы случайно задевал локтем. Лена оставалась безучастной. К концу вечера Шурик напился, обнаглел и зажал Лену около вешалки в коридоре. Она вывернулась, схватила сумку и выскочила на лестничную клетку.

Фролов как раз вышел покурить. Лена стояла у окна, размазывая по щекам слезы. Чулки порвались, прочертив длинную полосу над щиколоткой. Фролов в нерешительности остановился, теребя сигарету в пальцах.

— Все хорошо? — спросил он после паузы. Вопросы он задавал глупые, а выглядел и того глупее. Лена бросила на него короткий взгляд через плечо.

— Да, я… Я просто забыла пальто.

Голос у нее был бархатный, очень красивый — с таким голосом петь бы в русском хоре. Фролов, как положено джентльмену, сходил за пальто. Пока его не было, Лена успела успокоиться, вытерла щеки и теперь глядела исподлобья. Фролов чувствовал себя обязанным чем-то ей помочь, но не знал чем.

— Ты прости за Шурика. Он, как выпьет, становится дурной.

Она промолчала. Он посмотрел на ее рваные чулки.

— Живешь далеко?

Лена насторожилась.

— А что?

— Поздно уже, троллейбус не ходит. Придется пешком идти.

— Я… я у автовокзала.

Он прикинул: ехать минут двадцать, пешком больше часа.

— Можешь остаться у меня в общаге. Постелю на тахте, сам лягу на пол. Только пододеяльника нет.

Она продолжала глядеть на него со смесью недоумения и опаски. Тогда он еще не знал, что Ленка не из пугливых, просто Шурик выбил ее из колеи. Лена приняла любезность Фролова за грубые ухаживания, хотя он просто хотел ее выручить.

Раздумывая, она раздавила окурок о край жестяной банки.

— А ты когда пойдешь?

— Не знаю, — сказал Фролов. — Можно хоть сейчас.

— Общага где-то рядом?

— Да, через два дома.

Фролов сделал все, как обещал: привел Лену в общагу, постелил на тахте, сам лег на пол. Много лет спустя она рассказывала, что в ту ночь приготовилась отбиваться, но Фролов сразу уснул, и ночь прошла спокойно.

Утром Фролов угостил Лену бутербродами и налил чаю. Перед завтраком она смыла боевой раскрас. Теперь на Фролова смотрели большие, круглые и беззащитные глаза, полные смутного беспокойства — будто Лена уже тогда догадывалась, что с ним что-то не так, и желала знать, что именно. Несколько дней спустя, убедившись, что Фролов безопасен во всех отношениях, Лена пригласила его в кино. Он бы отказался, но показывали отличный трофейный фильм.

Так между ними завязался странный, отстраненно-холодноватый роман. Обиженный Шурик сначала скандалил, потом смирился и стал расспрашивать Фролова о свиданиях. Фролову нечего было рассказать: ну да, были в кино, затем гуляли по парку. Катались на велосипедах. Она рассказывала об институтской программе. Разок поцеловались.

Ну, такое. Нормально.

— Нормально? — возмутился Шурик. Его потрясало, что Фролову даром достается то, что сам он выбивал с боем.

Конечно, этому стоило порадоваться. Но Фролова вообще мало что радовало. Его отношение к женщинам было осторожно-избегающим; периодически он с кем-то сходился, но всегда держал дистанцию. Не умел ни соблазнять, ни отказывать. Фролов избегал всего, что могло поставить его в неудобное положение, и после нескольких скоротечных и малоинтересных историй свыкся с чувством несовпадения. Выбирать партнершу сердцем не получалось, поэтому он выбирал умом. Из всех девушек, что ему встречались, Ленка была самой-самой. Умная и красивая, не скандальная, не легкомысленная — что еще надо. К тому же она сама проявляла инициативу — видимо, после Шурика Фролов приятно удивил ее тем, что не пытался сразу затащить в койку. Фролов смотрел на Лену и думал: что ж, если уж с ней не получится, то с кем тогда? С кем-то же надо.

В тот год жизнь еще не вошла в колею. Фролов только-только приехал из Ленинграда по распределению. Вокруг простиралась серая хмарь — это был город трестов и комбинатов, строительных кранов, ремонтных цехов, и небо над ним всегда блекло-бурое. На заводе Фролов познакомился с Шуриком, обзавелся еще парой приятелей и подал заявку на общежитие. Ему дали большую комнату — семнадцать с половиной метров, угловую, с двумя окнами. По меркам тех лет, все складывалось неплохо. Фролов решил, что года три поработает по распределению, как полагается, а потом сообразит, что делать дальше. Время есть.

В первый год он много кутил: что ни день, то пьянки с Егоровым, ночные распевы под гитару, кино, вино и танцы по пятницам в местном доме молодежи. Увеселения быстро ему наскучили. На второй год Фролов пошел от обратного и с головой окунулся в работу, но и пламенный труд тоже не увлек. Он не то чтобы не любил работу, скорее не видел в ней ничего заманчивого: какие-то документы, бумажки, заводские отчеты. Поступило пять тонн стали, израсходовано четыре с половиной тонны — что тут может вдохновлять.

Шурик понимал ситуацию иначе.

— А знаешь, Вовка, я тебе завидую. Работа непыльная, не вагоны разгружать. Разобрался с бумажками и в пять уже свободен. Можешь болтаться, где хочешь, девчонок клеить. И главное, все не навсегда. Отработаешь свои три года, а потом рванешь домой, в Ленинград, и поминай как звали. Вот это житуха!

Ленинградское прошлое Фролова вызывало у всех вокруг деятельное уважение. Лене тоже очень нравилось, что Фролов нездешний, и не просто приезжий парень из области, а кавалер из культурной столицы. От всех прочих ее поклонников Фролов отличался усталостью от жизни. Эта черта мало вязалась с обликом молодого человека двадцати трех лет, она добавляла ему мнимой опытности, привлекательной в глазах сверстников. Лена принимала безразличие Фролова к местным порядкам за столичную пресыщенность, холодность — за воспитанность, тоску по прошлому — за поэтичность.

Годы спустя, когда у них уже родился Ванька и деться друг от друга было некуда, Фролов наконец осознал, что очень плохо знает Лену. Да и Лена знает его не лучше. Она достраивала Фролова в своем воображении, добавляя ему несуществующие черты характера, вкусы и стремления. Иногда он замечал, как она мимоходом роняет свои странные выводы таким тоном, будто на свете нет ничего очевиднее. «Ты же любишь баклажаны», «Ты, кстати, хотел поехать к ребятам на дачу», «Когда договоришься о повышении, мы купим новый диван».

Ленка брала информацию о нем неизвестно откуда — не спрашивая, а додумывая. Поначалу Фролов сопротивлялся, но пыла хватило ненадолго. Его стало раздражать, что Ленка вечно сочиняет ерунду и принимает его за черт-те кого; ее, в свою очередь, раздражало, что подлинный Фролов сильно отличается от додуманного. Она не говорила этого вслух, но инстинктивно он понимал, что Лена предпочла бы жить с человеком куда более открытым. Он почти ничем с нею не делился, редко и мало говорил о себе, увиливал от прямых вопросов о прошлой жизни, особенно о женщинах. Поначалу Лена предполагала, что он скрывает от нее разбитое сердце — скажем, несчастную любовь к какой-нибудь ленинградской актрисе. Потом догадалась, что разбитого сердца не было: Фролов не любил ни Лену, ни тех, что были до нее. Это оказалось еще хуже.

Сын появился у них случайно. Ленка забеременела через два месяца после встречи с Фроловым. В первую неделю задержки она напряженно помалкивала, а затем заявила, что знает какую-то бабку. Фролова это возмутило, и они долго спорили. В те годы ему казалось, что ребенок не дается просто так. Родительство — это что-то вроде испытания, которое нужно пройти, чтобы стать лучше. Он был готов к испытанию; не признаваясь в этом даже себе, он ждал такого испытания много лет и страстно хотел доказать всему миру, что достоин семьи, достоин нормальной жизни, и вообще — во всех отношениях он ничем не хуже других.

Он твердил: давай оставим ребенка. Лена хмыкала, всем своим видом выражая сомнение. В этом звуке он слышал упрек, который она не смела произнести вслух: мол, ты, дружок, сегодня здесь, а завтра там, а мне воспитывать.

Фролову стало обидно, что его связь с еще не рожденным сыном низвели до такой незначительной малости. Он еще не успел проявить себя, а уже был объявлен никудышным отцом.

— Мы ведь могли бы пожениться, — ляпнул Фролов, не задумавшись. Хотел вернуть себе власть над обстоятельствами.

Ленка вгляделась в его лицо еще пристальнее, округлила глаза и засмеялась. И так звонко, так весело смеялась, будто нарочно хотела растоптать в нем самое ценное.

— Лена, я не шучу. Выходи за меня. У меня есть комната в общежитии, сможем в углу кроватку поставить. Да, не хоромы, но ребенку много не надо. У завода детский садик хороший.

Когда схлынула первая злость, Фролов и сам поверил в живописную картину будущего, которую описывал Лене. Ему привиделась детская кроватка у окна, игрушки на паркетном полу, прогулки с коляской по парку, песочница, смешные грабельки, цветные рейтузы в складочку, а потом — дача, кошка, большая добрая собака, лампа с бахромой, скатерть в клеточку и сладкий запах яблок. Идиллическое детство, которого не было ни у него, ни у Ленки; оба втайне о нем мечтали и порывались создать.

Ленка сначала не верила, потом отнекивалась из упрямства, потом взяла паузу и посоветовалась с матерью. Мать сказала: соглашайся, дура, второго шанса может и не быть. И Лена согласилась.

* * *

Расписались в марте. Пришли Шурик Егоров, пара общих приятелей, Ленкина подруга Ляля и родители.

Мама Лены — Тамара Лаврентьевна — оказалась величественной, говорливой и всем недовольной дамой, чья красота уже клонилась к закату, но все еще поражала воображение. Рядом с ней муж, и без того невзрачный, выглядел неприметным, как камень. Его звали Михаил Иванович, он все время улыбался, и всякий раз очень застенчиво, будто не вполне уверенный в своем праве на улыбку. Фролов мысленно называл тещу царицей Тамарой, а тестя — ее вассалом.

Глядя на Фролова, царица Тамара всякий раз чуть поджимала губы, выдавая досаду. Зять ничем не мог ее поразить. Небогатый парень с завода, сделавший предложение из-за беременности, не бог весть какой обаятельный, широкоплечий, но не то чтобы статный и уж точно не одаренный академическими талантами. Даже не очень остроумный. Даром что ленинградец — и спасибо, что не деревенщина, — а в остальном глазу не на чем отдохнуть.

Глядя на Ленину мать, Фролов кое-что понял и о самой Лене. Вот откуда ее беззащитность, стремление соответствовать ожиданиям и страх быть отвергнутой. Лену разрывало между противоречивыми желаниями — она хотела одновременно и угодить матери, и в то же время размежеваться с нею, четко обозначив свою инаковость. Может, именно это общее чувство и сблизило Фролова с Леной. Как куклы из одного набора, они были сломаны похожим образом. После свадьбы у них даже случился период душевного подъема, который с натяжкой можно было назвать влюбленностью. Вдохновленные собой, друг другом и открывшейся картиной будущей жизни, они в первый и последний раз съездили вместе в Ленинград.

Ленинград, город-мираж. Столица империи, канувшей в Лету. Прошлое, которое не вернуть, на которое больно смотреть, а не смотреть невозможно. С поезда Фролов сразу повез жену в мамину квартиру. Дом был хороший, трехэтажный, упрятанный во дворе другого дома на пересечении Гагаринской и Чайковского. Мать открыла дверь, увидела Ленку с округлившимся животом и застыла от изумления.

— Мама, это Лена. Лена, это мама.

Дальше — хлопоты, чай и матрас, расстеленный в коридоре. Бестолковое знакомство было омрачено недоумением, которое мать тщательно и безуспешно пыталась скрыть. Фролов ничего не говорил ей о Ленке, женитьбе и будущем внуке. Изредка звонил и спрашивал какую-то ерунду, а о главном даже ни словом не обмолвился.

Ленка тоже поняла, что ее никто не ждал, и быстро нашла причину. Брюхатая жена-провинциалка, ну конечно. Неудивительно, что Фролов постыдился говорить о ней ма-тери.

Фролов не мог объяснить, что дело не в стыде. Наоборот — он не только не стыдился Лены, но и собирался ею похвастаться. Беда была в том, что мать не оценила красивого жеста; пытаясь ее впечатлить, Фролов вечно промахивался в деталях.

Той же ночью Фролов столкнулся с матерью на кухне. Лена уже спала на диване в большой комнате, через стенку было слышно, как она посапывает, уткнувшись носом в подушку. Включив лампу на подоконнике, мать заваривала чай.

— Кипятка плеснуть?.. Нет, стой, не уходи. Сядь и посиди с матерью.

Со вздохом он сел за стол. Мать поставила перед ним чашку и тоже села. В свете лампы он заметил, что она седеет: полголовы будто пудрой присыпало.

— А ты что, взял моду сутулиться? Похож на какое-то чучело.

Он послушно выпрямил спину.

— Вот, так-то лучше. А теперь поговорим насчет этой девушки. Знаю, ты стараешься исправиться. И это, конечно, не так плохо, но я в упор не понимаю, чего ты пытаешься добиться детскими выходками. Ладно, хорошо, решил жениться — пусть, это тебе полезно… Но ребенок? Так скоро? Неужели ты не понимаешь, что можешь испортить девушке жизнь? Или чужая жизнь для тебя уже ничего не значит?

Внутренности Фролова сковало холодом. Он чувствовал, как холод змеится в кишках и желудке. Это был застарелый страх перед матерью, преследующий всех детей, не оправдавших ожиданий.

— Мам, — сказал он нетвердым голосом. — Я тебя прошу…

— Вова, рассуди сам. Эта девушка ведь хочет семью и ребенка. Она не знает, какой ты на самом деле, она не знает, что ты только стоишь на пути исправления, и впереди еще очень много работы.

— Мам, — тихо сказал Фролов, — эта девушка — моя жена. И я… знаешь, я же ничем не хуже других.

— Да неужели, — сказала мать, не скрывая сарказма. — Кому угодно можешь рассказывать, а вот мне не надо. Вспомни хотя бы про дядю Яшу.

У Фролова сдавило горло.

— Прости, я… я очень устал и хочу спать, — он встал из-за стола.

— Сядь и послушай, что я скажу. Являешься сюда раз в пять лет и еще смеешь меня игнорировать?

— И вовсе не пять…

— Ты чего там мямлишь? Говорить нормально не можешь?.. Сядь, я сказала.

Дрожа, Фролов вынырнул из кухни в коридор и лег на свой матрас. В темноте было слышно, как мать сердито гремит чашками. Потом всю неделю она пыталась вызвать его на разговор. Избегая ее, Фролов с утра уходил из дома и возвращался лишь к ночи. Он водил Ленку по Невскому и Литейному, показывал вестибюли метро, Эрмитаж и Петропавловскую крепость. Город испугал Ленку имперским размахом. Она бы впечатлилась красотой Ленинграда, если б красота была строго дозирована: одна-две купеческие улицы, а вокруг — обычный советский пейзаж. Увы, Ленинград был несдержанно велик. Каждая улица в центре кричала, что она принадлежит прекрасному, давно ушедшему миру, к которому ни Ленка, ни ее семья не имели никакого отношения.

Из вежливости Лена улыбалась, но было видно, что благосклонность напускная. С таким выражением лица люди выдают дежурные комплименты — без энтузиазма, но не желая обижать.

Когда пришло время возвращаться домой, Лена с облегчением залезла в плацкартный вагон, достала книжку из сумки и погрузилась в чтение. Фролов сидел у столика и смотрел, как Ленинград проплывает мимо — казалось, не он уезжает из города, а город отдаляется от него.

— Слушай, Лен… — Он подумал и внезапно сказал: — А давай переедем сюда.

Лена, отложив книгу, воззрилась на него с сомнением.

— Переедем? Зачем?

— Ну как? В Ленинграде больше возможностей. Для нас, для ребенка. Да, поначалу будет нелегко, однако потом, через пару лет…

— Вов, мне рожать скоро.

— Я помню.

— А у тебя распределение.

— Тоже помню.

— И как ты вообще себе это представляешь? Думаешь, это легко?.. Может, нам вообще не дадут разрешения. Да и твоя мать вряд ли будет в восторге, если мы у нее поселимся.

— У нее? Нет-нет, не у нее! Слушай, я имел в виду, найдем работу, добьемся общежития, а там, может, и квартиру дадут.

— И чем это отличается от нынешней жизни?

— Ну… Если так рассуждать, то конечно… Но ты все-таки не воспринимай в штыки. Конечно, необязательно переезжать сейчас. Подождем, когда ребенок родится, там видно будет. Просто держи в голове эту возможность.

— Да нет никакой возможности. К тому же с малышом я тем более никуда не поеду.

В запасе у Лены был десяток аргументов, почему уезжать не стоит — или, по крайней мере, не сейчас. Сначала она говорила: куда таскаться с младенцем, пусть Ванька хотя бы пойдет в ясли. Затем придумала доводы посложнее: здесь точно есть работа, а там ее надо искать. Прописку могут и не разрешить. Работа может и не найтись. А еще здесь друзья, здесь мама с отцом. Фролов чуть не брякнул в ответ: чего ты держишься за эту маму, она еще хуже моей.

Он догадывался, что был еще один аргумент, главный, но его Ленка никогда не озвучивала: Ленинград большой, там она никто, всю жизнь надо выстраивать заново. Фролову приятно быть никем — так он не привлекал к себе лишнего внимания. Но Лена всегда хотела стать кем-то.

Фролов уже тогда замечал, что они ни в чем не совпадают — ни в стремлениях, ни в мечтах, ни в представлении о том, что такое счастье. Но был один общий жизненный план — квартира. Через пару лет после рождения Ваньки Фролову пообещали по профсоюзной линии двушку в новом доме от комбината.

Очередь двигалась медленно — заводу вечно не хватало материалов. Несмотря на вечные скандалы в профкоме, дома сдавали с большой задержкой. Положение Фролова в очереди было шатким: поначалу он находился в первой тысяче счастливчиков, но потом что-то изменили в системе подсчета, и Фролов съехал на две тысячи двести семьдесят девятое место. Вперед стали выдвигать ветеранов войны и ярых общественников. Потом дошла очередь до многодетных семей, затем — до семей с двумя детьми. Если бы у Фроловых был не только Ванька, но еще и дочка, дело пошло бы быстрее. Фролов даже уговаривал жену завести второго ребенка, но она не соглашалась. Был еще один вариант — съехаться с родителями жены или хотя бы просто прописать Тамару Лаврентьевну в общежитии. Но тут уже сам Фролов был против.

Лет восемь назад каким-то непостижимым образом Фролов скакнул на тысяча восемьсот десятое место, но затем вляпался в нехорошую историю, перепутав документы при сверке. Ему сделали выговор за халатность на партсобрании — благо, без занесения в трудовую книжку, — а затем он снова переместился назад, в пятую тысячу несчастных.

Впрочем, номер в очереди ничего не обещал. Жилищные условия Фролова были не так уж плохи, и при каждой смене обстоятельств его легко сдвигали. Фроловы жили не в бараке, а в просторной комнате. Полагалось иметь не меньше шести квадратных метров на человека, а у них было пять целых восемьдесят три сотых. В более невыгодном положении были только бездетные холостяки. Однажды Фролов по доброй воле уступил очередь Свете Никифоровой из отдела кадров — она уже три года жила на тех же семнадцати метрах, но у нее были муж, двое детей, да еще свекор. И, кстати, свекор парализованный. Рядом с такими случаями претензии Фролова на квартиру звучали смехотворно, и он даже сам торопился от них отказаться, лишь бы кто-нибудь не подумал о нем дурного.

Был еще вариант — бросить все и уехать куда-нибудь в закрытый город, где срочно нужны специалисты, а стало быть, и квартиру можно получить быстро. Но идею отъезда куда бы то ни было Лена по-прежнему не разделяла. В душе Фролова теплилась надежда, что все еще сбудется. Он ловил намеки и слухи в курилках, и чутье подсказывало, что однажды он дождется. Пусть не сейчас, пусть через пять лет, но квартира будет. Эта мысль скрепляла брак и давала им с Леной надежду на общее будущее.

Мечта о возвращении в Ленинград постепенно выветривалась, как выветриваются духи в старом флаконе. С каждым годом она казалась все более фантастичной. Фролова повысили до старшего сверщика. Ленка нашла работу в трамвайном депо. Ванька пошел в детский сад. Комната, в которой они жили, год от года заполнялась новыми вещами: санками, зеркалами, тумбочками. На смену детской кроватке пришла длинная тахта. Рядом с ней появился стол, где Ванька мог заниматься. Сервант забился книгами, посудой, сувенирами, постельным бельем. С каждым годом нажитое добро становилось все более неподъемным грузом. Забрать его с собой было бы трудно, а бросить еще труднее.

Иногда Фролов звонил сестре и спрашивал, как дела в Ленинграде. Катька в ответ сообщала, что здоровье матери становится все хуже. Мать страдала тяжелой формой сахарного диабета. Фролов искал в себе сочувствие к ней, но не находил. Ему вообще не хотелось общаться с матерью; всякий раз, когда Катя предлагала передать ей трубку, Фролов находил повод завершить разговор.

Однажды он нашел в ящике письмо — аккуратный конверт с ровно приклеенной маркой и ленинградским штемпелем. В конверте лежало два листа, исписанных мелким убористым почерком. Фролов пробежался взглядом по строчкам: мать просила привезти внука на каникулы в Ленинград, упрекала Фролова в черствости и неблагодарности и сетовала, что жить осталось всего ничего. Письмо завершалось фразой: «Я знаю, у нас были разногласия, но все же надеюсь, что в тебе еще осталась толика порядочности».

Порядочность. Фролова задело это слово. Мать была помешана на благопристойности. В ее представлении вся жизнь должна быть расставлена по полочкам, расчерчена, согласована с обществом, ни шагу вправо-влево.

Положа руку на сердце, именно так Фролов и жил: старательно соблюдая приличия, боясь осуждения и лишних домыслов. Но мать считала, что этого мало. Уже много лет он не давал повода подозревать себя в грехах, однако мать придирчиво присматривалась к нему, высказывала сомнение. Даже этим письмом, которое вообще-то относилось к Ваньке, мать намекала, что, уехав из родительского дома, Фролов растерял сакральное знание о приличиях.

Вот что она пыталась ему вдолбить: сам по себе, без матери и ее бдительного ока, Фролов мало что собой представляет, норовит сразу согрешить и испортиться, но она спасет его. Укажет на несовершенство. Напомнит про грех и, если понадобится, осудит за него — разумеется, ради общего блага. В знак доброй воли, признавая пользу такого воспитания и выражая благодарность, Фролов должен доверить ей воспитание внука. Это было последнее, что Фролов собирался сделать.

Положа руку на сердце, никакого особого воспитания Ваньке и не требовалось: он рос сам по себе, как подсолнух в поле, — счастливый ребенок, не знающий страха, не обожженный виной, не желающий зла ни себе, ни другим. Фролов так отчаянно боялся его испортить, что перегибал палку с контролем: он присматривался к каждому шагу сына, каждому слову и жесту, выискивая худшие черты, которые Ванька мог унаследовать. Как-то раз он пришел забирать Ваню из садика. Натягивая колготки, сын мечтательно произнес:

— А вы с мамой правда устроите праздник?

Это была Ленкина идея — отметить Ванькин пятый день рождения, позвав в общагу малышню из детсада.

— Правда.

Ваня улыбнулся, надел уличные штаны поверх колготок и уточнил:

— И будет торт?

— Будет.

— И Никиту позовем?

Фролов наклонился к сыну, чтобы помочь завязать шнурки на ботинках, и осторожно ответил:

— И Никиту, и Валеру, и Витю тоже.

— А Наташку?

— Какую Наташку?

— Наташку из нашей группы, — сбивчиво объяснил Ваня и порозовел.

У Фролова в груди что-то екнуло. Он завязал сыну шнурки и принялся подпоясывать на нем серый кроличий полушубок.

— Эта Наташка тебе нравится?

— Ну… да… Знаешь, у нее волосы красивые, очень длинные. И она дает мне конфеты, — задумавшись, Ваня предположил: — Наверное, она меня тоже любит, а то бы не давала.

— Само собой, — согласился Фролов и взял сына за руку.

Ванька приосанился. Всю дорогу он напевал что-то себе под нос, обрадованный и обнадеженный: Наташка обязательно придет. У Фролова жгло глаза. Он так и не понял, что это — счастье или печаль. Казалось удивительным, что мальчик не знает, какое проклятье над ним нависало, какая мука, какая кара за неведомые грехи; все это только что лопнуло, как мыльный пузырь, и радость даже отметить было не с кем.

Фролов сказал себе: видишь, не все так плохо. Пусть ты с гнильцой, но хотя бы сын у тебя нормальный. У мальчика будет счастливая семья, хорошая работа. Он вырастет лучшим человеком, чем ты. Станет сосудом для всего, к чему ты не подходишь. Теперь главное — оградить Ваню от того, что могло бы сбить с пути.

В итоге Фролов выбросил письмо матери, не рассказав о нем ни сыну, ни жене.

Мать умерла через полгода. Уведомление от сестры пришло по почте уже после похорон. Узнав о смерти матери, Фролов не испытал ни горя, ни радости. Горевать было не по чему: материнская любовь, и без того хрупкая и переменчивая, была потеряна давным-давно. Смерть ничего не прибавляла и не убавляла.

Через три месяца, когда Шурик в очередной раз завел речь о Ленинграде, Фролов неосторожно обмолвился, что мать умерла. Шурик немедленно заявил, что нужно нагрянуть в Ленинград и заявить права на квартиру. Разве это дело: Фролов с женой и сыном ютятся в комнате у черта на рогах, в то время как его родная сестра в одиночку распоряжается отличной двухкомнатной квартирой в центре Ленинграда.

Узнав об идеях Шурика, Лена сурово сообщила, что это подлость и низость. Думать надо было раньше. Стоило прописаться в ленинградской квартире еще при жизни матери, заручившись ее согласием, а нынешние нападки на сестру — немыслимое свинство.

— И в конце-то концов, нам скоро дадут свое жилье. Нам не нужно отбирать чужое. Егорову так и передай.

У Фролова не было твердого мнения насчет этой квартиры. С одной стороны, когда-то он мечтал вернуться в Ленинград, и квартира, безусловно, была бы нелишней. С другой стороны, ему претила мысль воевать с сестрой. Катька бы сказала: братец, а где ж ты был все эти годы? Почему не общался с матерью, почему не приезжал?

Особенно страшила мысль, что сестра может ткнуть его носом в старые грешки. Не дай бог, расскажет что-нибудь Лене. Вечно боясь разоблачения, Фролов избегал любых намеков на прошлое. Никому не рассказывал ни о детстве, ни о юности. Сам старался не вспоминать и другим не давал. Он не ударил, чтобы не давать сестре повода ударить в ответ.

Через год после смерти матери позвонив по привычному номеру, Фролов услышал незнакомый голос. В доме на Чайковского теперь жили чужие люди: Катя вышла замуж, обменяла квартиру с доплатой и переехала с мужем в Кустанай. С тех пор он ничего о ней не слышал.

Шурик, узнав об этом, окончательно утвердился во мнении, что Фролов дурачок и ему явно чего-то не хватает: то ли ума, то ли твердости характера, то ли деловой хватки. Сестра исчезла, забрав все, что ей причиталось, а Фролов остался в дураках — с женой-гордячкой, без жилья и без особенных надежд.

Сказать по правде, мнение Шурика было недалеко от истины: Фролову перевалило далеко за тридцать, а он все еще ждал своей очереди. Будь он порасторопнее, жизнь могла бы сложиться иначе. Разумеется, сам Шурик добился большего — он женился на Ляле, Ленкиной подруге из обеспеченной семьи, обзавелся хорошей кооперативной двушкой в новом районе и добился неплохой должности в профкоме.

Фролов утешал себя одной мыслью: не все же мерить деньгами. Есть еще моральная, семейная сторона вопроса. Тут упрекнуть Фролова было не в чем: он, в отличие от Шурика, не изменял жене, не выпивал, исправно приносил домой зарплату. Лена не мотала ему нервы и не требовала лишнего. У них был общий ребенок, и ребенок чудесный. Фролов сосредоточил мысли и надежды на сыне.

Закрыв глаза на некоторые нестыковки, Фроловых можно было назвать обычной семьей. Не хуже и не лучше других. Фролов годами мысленно повторял эту мантру, отводя Ваньку в школу и забирая из продленки, сидя на родительском собрании, отворачиваясь к стене и притворяясь спящим, когда Ленка ложилась на кровать рядом. Он повторял себе это на семейных застольях: у нас не все так плохо; повторял всякий раз, когда сердце сжималось от необъяснимого холода, а оно сжималось часто.

Со временем Фролов сумел убедить себя, что его жизнь сложилась не худшим образом, однако червячок сомнения никуда не делся. Его грызла мысль о собственной несостоятельности. Годы шли, сын взрослел, квартира все не появлялась. Фролову исполнилось сорок лет. Он играл роль обывателя средних лет в предлагаемых обстоятельствах — в основном перед сыном, но заодно и перед общими друзьями, перед Ленкиными подругами, перед Тамарой Лаврентьевной и ее мужем. Если когда-то он и был другим человеком, то давно об этом забыл.

2

Держась за поручень и мерно покачиваясь в вагоне трамвая, Фролов смотрел в окно. Он старательно не думал о жене и ее любовнике и вместо этого думал о сыне. Сегодня он должен был встретиться с репетитором по английскому для Ваньки. Репетитор жил в двух остановках от общежития.

На другой стороне дороги росли серебристые тополя. От ветра кроны шевелились; белая изнанка изумрудных листочков мельтешила перед глазами, будто кто-то с улицы махал Фролову белым платком.

— Улица Карла Либкнехта! — крикнул кондуктор.

Фролов протиснулся к выходу и выскочил из трамвая.

За остановкой виднелась вывеска «Гастроном». По дороге к дому репетитора Фролов закурил, задумчиво пожевывая сигарету. Он прошел мимо кустов боярышника, телефонной будки и цистерны с квасом и наконец увидел дом репетитора. С обеих сторон его зажимали пятиэтажные «панельки».

Сам дом был очень старым и поэтому казался особенно величественным; его три этажа по высоте были равны соседним пятиэтажкам. С фасада осыпалась штукатурка, но каким-то чудом еще держалась лепнина. Подойдя к нужному подъезду, Фролов выбросил окурок в ведро у лавочки и остановился, рассматривая старый фонарь, висящий над подъездной дверью.

— Товарищ! — раздался голос из-за спины. — Вы куда?

Фролов обернулся. На лавочке у подъезда сидели три сморщенные старухи. Одна из них, близоруко щурясь, грозно повторила:

— Вы к кому?

— В четвертую, к Юдину. Юдин здесь живет?

Одна из старух махнула рукой куда-то вверх: мол, иди по лестнице, не ошибешься. Фролов пошел; на лестничной клетке с высоченными потолками гудели лампы, пахло кипяченым бельем, чьи-то дети волокли ржавый велосипед.

Нужная дверь была покрыта слоем ссохшейся краски. Из-под него выглядывал дореволюционный декор; на ручке краска отлетела, и открылся небольшой участок латуни. Фролов нашел взглядом дверные звонки и некоторое время постоял, изучая таблички с разномастными фамилиями. Нужная табличка висела с края. Звонок, прилагавшийся к ней, выглядел самым старым.

Дверь открыла дама преклонных лет — низенькая, кругленькая и седая, с покатыми плечами, покрытыми шалью. Увидев Фролова, она приветливо улыбнулась.

— Вы к Сереже? Входите. У него сейчас ученик, но они скоро закончат.

Фролов зашел в длинный темный коридор коммунальной квартиры. Над дверью висели гроздья проводов, круглые черные счетчики торчали из стены, как бородавки. Под ногами крутилась серая полосатая кошка, она с удовольствием обтерлась о брюки Фролова.

— Налью вам кофе, — пообещала дама. — Разувайтесь, разувайтесь. Сейчас покажу, где можно помыть руки. Томка, а ну брысь!

За чашечкой кофе Фролов почистил брюки и узнал, что даму зовут Роза Эдмундовна. Она занимала вторую по коридору комнату в длинной изгибистой квартире. Квартира еще хранила следы былой роскоши из ушедшей эпохи, и в комнате Розы Эдмундовны все было чинно: подоконник сиял свежей побелкой, на потолке сохранилась опрятная лепнина. Вдоль стены стояли книжные шкафы и сервант со стеклянными полками; в серванте поблескивал хрусталь, фарфоровые собачки и цветное стекло — ему, наверное, было уже лет двадцать.

Фролов подмечал мелочи безотчетно. Он думал о своей квартире так давно и так часто, что мысли о ремонтах и квадратных метрах вошли в привычку. Он присматривался к чужим потолкам и дверным проемам, изучал стеллажи и лакированные шкафы-стенки. Больше всего ему нравились румынские серванты — легкие, компактные, на тонких ножках — не то что тяжеловесные чехословацкие «гробы» от пола до потолка. Но достать румынский сервант было сложновато, да и Ленке не хватило бы места под постельное белье и посуду.

Он покрутил в руках чашку с кофейной жижей. Роза Эдмундовна пошла за блюдцем. Над столешницей мерно раскачивался круглый абажур. День был длинным, странным и вел неизвестно куда.

Вдруг раздался веселый и громкий голос:

— Мама Роза! А куда это вы пропали?

В дверном проеме появилась встрепанная кудрявая голова; вслед за головой в комнату просочился ее владелец — сияющий и несколько несуразный живчик в красной водолазке и синих штанах. Штаны были мешковатые и придавали человеку сходство с цирковым клоуном.

— О! Вы маму Розу не видели?

— Она на кухню ушла.

— А вы, наверное, ко мне, — предположил незнакомец и шагнул к Фролову. — От Ирины Михалны?

— Да.

— Мы вроде на шесть договаривались.

— Я пришел раньше.

Фролов привстал из-за стола. Репетитор протянул руку для пожатия:

— Юдин Сергей Саныч, — и вдруг, сделав страшные глаза, он выкрикнул: — Сумасшедшая, бешеная кровавая муть! Что ты — смерть?! Или исцеленье калекам?..

Поймав ошарашенный взгляд Фролова, репетитор пояснил:

— Ну, Сергей Саныч. Как Есенин, помните?

Почему-то он полагал, что Фролов непременно должен это помнить.

Рука у него была крепкая и горячая. Сергей Саныч был на полголовы ниже Фролова, чуть шире в кости и приземистее; казалось, он даже крепче стоит на ногах. В нем всего было многовато: чересчур черные густые юношеские кудри; чересчур ясные и светлые глаза; чересчур длинный нос; чересчур широкая улыбка. Пружинистая походка и подвижное лицо. Когда он улыбался — а улыбался он постоянно, — между зубами мелькала обаятельная щербинка.

Фролова будто ударили под дых; он стоял растерянный, не зная — то ли улыбнуться в ответ, то ли, наоборот, сделать лицо посуровее. Помедлил буквально секунду, но заминка стала заметной и оттого неловкой.

— Можно просто Сергей, — поспешно добавил репетитор.

— А я… кхм… Фролов.

— Просто Фролов?

Фролов не успел ответить, поскольку за спиной репетитора возникла Роза Эдмундовна. Опять началась суета, репетитор рассыпался в благодарностях и напоследок беззастенчиво клюнул Розу Эдмундовну в щеку, что с точки зрения Фролова было совершенно неуместно при посторонних.

Затем он отвел Фролова в соседнюю комнату и объявил:

— Садитесь.

Просторная комната с большим эркером была залита светом. На полу лежал потертый паркет. У стены слева стоял диван, напротив — легкое синее кресло, а у окна громоздился стол, заваленный книгами. Книги были повсюду: лежали на подоконнике, на полу у двери, а около дивана здоровенная стопка книг заменяла тумбочку.

Фролов тут же подумал: будь это моя комната, я бы распорядился пространством иначе — раздобыл нормальную тумбочку, у выхода поставил велосипед, у двери повесил бы зеркало, под зеркалом сколотил бы шкаф для обуви. А еще, конечно, натер бы паркет мастикой.

В этих мыслях было что-то спасительное. Фролов думал о комнате, а сам исподтишка разглядывал нового знакомого; чтобы не слишком пялиться на репетитора, остановил взгляд на радиоле у стены. Над радиолой висела полка, забитая разномастными пластинками. Человек, пожелавший вычислить музыкальный вкус Юдина по этим пластинкам, потерпел бы фиаско. Впереди красовалась остромодная пластинка с надписью «Битлз» — полгода назад Ванька умолял подарить ему такую же на день рождения, и Фролов с огромным трудом достал ее через знакомых. За «Битлами» виднелась обложка «Лучшие песни Клавдии Шульженко».

— Ну-с. — Юдин плюхнулся в кресло и откуда-то выудил потрепанный блокнот. — Вы, значит, ищете репетитора по английскому… Сын, дочка? Язык учите просто так или для поступления в институт?

— Сын идет в десятый класс.

— Значит, для поступления, — одобрительно кивнул репетитор и что-то черкнул в блокноте. — Это хорошо, что вы заранее пришли. А то у нас любят в последний момент спохватиться… Как зовут?

— Меня?

— Сына.

Фролов покраснел.

— Ваня.

Тут репетитор улыбнулся, и сразу до ушей.

— А вас как?

— Вова, — машинально сказал Фролов и тут же исправился: — Владимир Павлович.

— Ясно. А чего вы сына с собой не взяли?

— Ну как? Сначала надо договориться.

Юдин глянул в блокнот, снова поднял взгляд и сказал:

— У меня дорого.

Фролова это задело.

— Ясно.

— Хотите в иняз? В этом году как раз проходной балл вырос.

— Нет, — Фролов кашлянул. — Нам надо, чтобы сын поступил в институт в Москве. Пусть это будет дорого, но чтоб наверняка.

Брови репетитора поползли вверх. Он разглядывал Фролова с таким неподдельным интересом, будто судьба свела его с австралийским туземцем. Даже блокнот отложил, чтобы не отвлекаться.

— Вот как, — сказал репетитор.

В тоне не было ни одобрения, ни осуждения, но Фролов бросился оправдываться, за что тут же себя возненавидел:

— Ваня способный парень, можете не сомневаться. Мне рекомендовали вас именно из-за этого. Сказали, что ваши ученики в прошлом году поступили в МГУ.

— Было дело, — согласился репетитор. — Однако гарантий нет, все сильно зависит от ребенка. Ваш сын хочет в какой-то конкретный институт?

— Пока нет, но готовиться надо уже сейчас. Иностранный язык везде будет хорошим подспорьем. Хоть в МГУ, хоть в МГИМО. Где угодно.

Брови Юдина окончательно зажили своей жизнью и поднялись так высоко, что почти слились с кудрями.

— Но позвольте, — сказал он, — вы ведь в курсе, что в МГИМО нет открытого набора?

— Но как же? Официально есть.

Юдин постучал карандашом по блокноту и задумчиво изрек:

— Официально и мясо в магазинах есть… И колбаса, и стерлядь, и сыр рокфор из книги о вкусной и здоровой пище…

«Умника из себя строит, что ли?», — неодобрительно подумал Фролов.

— Хорошо, не в МГИМО. Подойдет любой московский институт.

— Почему именно московский?

— Можно и в ленинградский.

— Да, но почему не здешний?

С точки зрения Фролова, такой вопрос мог задать либо блаженный, либо идиот. Ему хотелось спросить: а вы, Сергей Саныч, давно были на улице? Там-то не ваша просторная комната, не лепнина, не эркеры, не милая мама Роза за стенкой. Там скучный серый город, в котором жизни чахнут, едва начавшись. Мир только и ищет, кого бы сожрать живьем, но Ваню он не получит.

— У вас есть дети?

— Нет, — репетитор покачал головой.

— Но вы, наверное, и так понимаете, что родители всегда хотят лучшей жизни для своих детей.

Юдин покусал губы и пробормотал:

— Да-да, я понимаю… но все-таки…

Фролов перебил с излишней резкостью:

— Вы возьметесь или нет?

Они глядели друг другу в глаза. Казалось, что репетитор силится разгадать в лице Фролова какой-то сложный, но занимательный ребус.

— Ну хорошо, — наконец сказал он. — Приводите сына, посмотрим.

Это была какая-никакая, а все-таки победа. Фролов с чувством пожал репетитору руку. По дороге домой он припоминал детали разговора и смаковал предвкушение. Представлял, как все расскажет Ваньке и как тот скажет ему спасибо за хлопоты.

Дома царило необычное оживление. Из комнаты доносился веселый голос сына. Ванька рассказывал Ленке о каких-то транзисторах. Месяц назад он выпросил набор для радиолюбителя и теперь говорил о нем часами. Отвлекшись от разговора, Лена выглянула из-за ширмы и увидела Фролова. Улыбка сразу сползла с ее лица.

— А, Вова, привет… Есть будешь?

— Буду, — согласился Фролов и поставил обувь на то место, где днем стояли югославские ботинки.

Лена вытерла руки о полотенце.

— Слушай. Надо обсудить насчет Сени.

Лена старалась говорить очень тихо, чтобы Ваня не слышал. Щеки у нее побледнели, причем не целиком, а пятнами. Фролову стало ее жалко, и мимоходом он удивился: вот, значит, как зовут кавалера — Сеня. С его точки зрения, тот мужик в рубахе с огурцами больше тянул на Эдуарда, Филиппа или хотя бы Антона.

— Лен, а что на ужин? — перебил он чуть громче, чем надо. Лена совсем растерялась.

— А?.. С-сайра.

— С картошкой?

— Ну да.

— С картошкой — это хорошо, — он протиснулся в комнату, обходя Лену, и приземлился за стол напротив Ваньки. — Что там у тебя?

Ванька продолжил тарахтеть про транзисторы. Лена, косясь на Фролова, разложила по тарелкам рассыпчатую, пышущую жаром картошку с маслом и укропом, затем достала две банки сайры и принесла вилки. Она переставляла тарелки, протирала полотенцем и поправляла скатерть, и все это время не сводила глаз с лица мужа.

— Пап, а ты че такой довольный? — спросил Ваня.

Он сидел за столом, забравшись на стул с ногами. Длиннорукий, длинноногий и по-юношески нескладный, Ванька напоминал смешное и безобидное насекомое.

— А… у меня новость. Хорошая.

Ленка от неожиданности уронила вилку.

— Я нашел репетитора по английскому.

Ваня поковырял вилкой сайру в банке, нашел кусок пожирнее и отправил его в рот.

— Репетитор хороший, — добавил Фролов, надеясь разжечь в сыне огонек интереса. — Готовит к институту, в прошлом году его ученик даже в МГУ поступил. И живет недалеко, на Либкнехта. Сможешь ездить к нему после школы на трамвае. Скажи, здорово?

— Здорово, — согласился Ванька без энтузиазма.

Он всегда на все соглашался. На него и в три года не могли нарадоваться соседи. Охали и ахали: какой прекрасный, беспроблемный ребенок. Обычно Фролов радовался покладистости сына, но сейчас ему хотелось добиться от Ваньки хоть какого-нибудь чувства, пусть даже протеста или возмущения. Все лучше, чем вежливая безразличность.

— Пойдем к нему завтра. Но ты помни, если вдруг тебе что-то не нравится…

— Ладно, ладно. — Ваня вдруг заметил, как капнул маслом на скатерть. — Ой! Прости, мам.

— Ничего, я уберу.

После ужина сын засобирался к друзьям. Фролову не хотелось оставаться наедине с Леной; он попытался удержать Ваню дома, спросив про уроки.

— Пап, ну какие уроки! Еще даже учебный год не начался.

Тогда Фролов предложил партию в шахматы. Ванька отмахнулся, забрал гитару и ушел.

Все попытки отсрочить неприятный разговор с женой потерпели крах. Фролов включил телевизор, чтобы не сидеть в гнетущей тишине, и невидящим взглядом уставился в экран. На экране появился Аркадий Райкин и завел что-то интеллигентно-ироническое в своей манере. Лена протерла клеенчатую скатерть и убрала остатки сайры в холодильник. Еще какое-то время она ходила по комнате, не находя себе места, и наконец села в кресло напротив Фролова.

— Вов, я так не могу. Скажи хоть что-нибудь.

Райкин в телевизоре громко фыркнул. Фролов отозвался, не отрывая глаз от экрана:

— Что именно? Опять про Сеню?

— Слушай. Я знаю, ты должен был узнать по-другому… Мерзко, конечно, все… И это моя вина.

В порыве чувств она даже закрыла лицо руками. Фролов удивился — прежде Лена не позволяла себе сцен. Даже ругалась как-то тихо, почти не повышая голос. А тут вдруг жесты, заламывания рук, да еще эти неуместные покаяния.

— Ну что теперь, в грудь себя будешь бить? — мягко спросил Фролов, пытаясь как-то успокоить жену. — Было и было.

— Вов, прости меня.

— Перестань.

— Нет, я не шучу. Прости.

— Да чего прости, забыли уже. Просто сделай так, чтобы Ванька не узнал. Он будет дергаться, переживать, еще экзамены завалит. Лучше подожди до института.

— А мы?

— А что — мы?

— С нами-то что?

— Ну, делай, что хочешь. Только Сеню домой не зови. А то Ванька вас застукает или соседи узнают.

Лена посмотрела на Фролова как на ненормального. Открыла рот. Закрыла. Потом опять открыла. Фролов представил, что сейчас будет: рассказ о том, почему она так поступила. Будут аргументы, чем хорош герой-любовник Сеня и чем плох он, Фролов. Фролов и сам догадывался, чем он плох, и совершенно не хотел это обсуждать.

— Не смотри на меня так. Я же сказал: забыли.

* * *

На другой день Фролов повел сына к репетитору. Ванька пробыл в комнате Юдина около получаса. Фролов ждал его в длинном коридоре коммуналки, прислушиваясь к звукам за дверью и гадая, выгорит ли что-то с репетиторством. О Сене и Лене он старательно не думал.

Сегодня Розы Эдмундовны не было. Вместо нее в коридоре мелькали другие жильцы. Где-то шумел телевизор. Под ногами опять крутилась кошка. Открылась дверь вдалеке — вышла сгорбленная старуха, зыркнула на Фролова и, шаркая тапками, удалилась в кухню.

Наконец дверь комнаты открылась, и Ванька вышел в коридор.

— Ну что? — накинулся на него Фролов.

Ванька пожал плечами.

— Нормально. То есть… я не против.

— Но тебе ведь понравилось? Если не понравилось, только скажи — найдем другие варианты.

— Нет, пап. Меня все устраивает.

В дверном проеме появился Юдин. Обведя взглядом Фролова и не заметив недружелюбной старухи, выглянувшей из кухни, он кашлянул.

— Можно вас на минутку?

Ванька покраснел и засобирался.

— Пап, я тебя на улице подожду. Мы ведь домой?

Фролов не хотел домой.

— М-м-м… Да. Но я попозже. Хочешь — езжай один.

Ванька похлопал себя по карманам, ища проездной, поправил сумку на плече и вышел.

Еще пару секунд Фролов и репетитор неловко топтались на узком пятачке у входной двери. Фролов пошел справа — репетитор тоже шагнул вправо, Фролов шагнул влево, но все равно чуть не столкнулся к ним нос к носу. Отпустив смешок, репетитор пропустил гостя в комнату. Фролова нервировало лукавое и понимающее выражение на его лице: будто он замечал неуклюжесть Фролова, но находил эту черту не отталкивающей, а забавной.

Со вчерашнего дня в комнате мало что изменилось. Только на столе теперь лежали исписанные листочки, а из-под дивана на полу торчал уголок журнала.

— Я заставил вас ждать. — Юдин хлопнул себя ладонью по лбу. — Простите, голова дырявая. Обычно мама Роза принимает гостей, но сегодня суббота. В субботу она на даче.

«Зачем ты мне это рассказываешь?» — подумал Фролов. Чем дальше, тем больше он убеждался в том, что репетитор не от мира сего.

— Ясно.

— Хотите кофе?

Фролов хотел.

Дожидаясь кофе, он стоял у эркера, наблюдая жаркое утро разгорающегося августа; за окном качалась тяжелая ветка разлапистого клена. Но больше уличного пейзажа Фролова интересовало само окно — на нем, кажется, даже шпингалеты были дореволюционные.

— Сын у вас замечательный, — сказал Юдин, занося в комнату чайник. Он достал откуда-то две разномастные кружки, щедро насыпал кофе, плеснул кипятку и размешал.

Фролов вздрогнул от звука ложечки, звонко бьющейся о стенки, и отвернулся от окна.

— Значит, вы возьметесь за него?

Вместо ответа Юдин протянул кофе.

— Берите. Сахар в миске.

— Спасибо, — Фролов взял кружку. — Так вы возьметесь или нет?

— Давайте сначала присядем.

Фролов сел на диван, Юдин тоже. Его подвижное молодое лицо оказалось напротив. Фролов старался лишний раз в него не всматриваться: то казалось, что репетитор слишком молод, то, наоборот, что чересчур опытен. Он побаивался людей, сочетающих в себе прямоту и проницательность.

— Я задам один вопрос, только вы не обижайтесь.

Формулировка подсказывала, что именно после таких вопросов люди и обижаются.

— Ваня знает, что вы хотите отправить его в Москву?

— В каком смысле? — переспросил Фролов и, не дожидаясь ответа, продолжил: — В смысле учебы? Конечно, он знает, что после школы надо куда-то поступать.

— Нет, я имею в виду переезд. У меня сложилось впечатление, что Ваня… Ваня очень добрый. Домашний мальчик. Таким ребятам обычно тяжело отрываться от родителей. Мне на его месте было бы тяжело.

— Ну… э-э… да, он домашний. Это плохо?

— Нет.

— Вот и я так думаю. Нет ничего дурного в том, что наши дети не такие закаленные, как мы. В конце-то концов, этому поколению уже не нужно осваивать целину.

Он сказал так, чтобы щелкнуть Юдина по носу: разговор о целине совершенно не вязался ни с обликом Юдина, ни с его манерами, ни с привычным ему миром.

Юдин в ответ лишь улыбнулся.

— Да, вы правы, это совсем неплохо. Но Ване придется в одиночку переехать в другой город и там устроиться. Не то чтобы мое мнение что-то значило, но вам не кажется, что ему будет трудно?

Фролов промолчал. Внутри его смутно клубилось и ворочалось чувство без названия где-то между гневом и восхищением: надо же, какой наглый. Еще ничего не знает, а уже советы раздает.

— Вы поймите, — торопливо прибавил Юдин, — здесь все зависит от желания. Мы с вами можем увлечь парня английским и здорово подтянуть его за год. Но если он сам не захочет ехать в Москву или Ленинград…

— С чего вы взяли, что не захочет?

— Я спросил у Вани, какие у него планы после школы. Он говорит, что раздумывает о радиотехнике. Английский там не нужен.

Фролов стиснул кружку. Предчувствие не обмануло: этот Сергей Саныч говорил так, будто лучше его знал Ваньку. Будто ему хватило получаса, чтобы все понять и просчитать. Теперь он считал себя вправе попрекать Фролова. Мол, вы, дорогой Владимир Палыч, тешитесь мыслью, что ваш сын далеко пойдет. А сынок-то ваш предпочтет остаться в этой богом забытой дыре. У него кишка тонка уехать.

Фролов взял себя в руки и медленно, с расстановкой произнес:

— Вы Ваню не слушайте. Он не любит разочаровывать взрослых. Вы спросили об институте, а он постеснялся сказать, что планов нет. Мое мнение — надо готовиться к институту уже сейчас, а к какому именно, мы поймем в процессе.

— А если Ваня поймет, что все-таки хочет в наш институт, а не в Москву?

— По-вашему, мой сын идиот?

— А что, на радиотехнику поступают идиоты?

— Если у Вани есть возможность уехать в город получше, а она у него есть, зачем ему оставаться?

— Здесь дело не в возможностях. — Юдин покачал головой. — Слушайте, я знаю, как это выглядит. Я лезу в душу и задаю неудобные вопросы. Конечно, уедет Ваня или нет — решать Ване. И вам… и вашей жене…

Про жену он сказал после паузы, будто спохватившись.

— Но я же не просто так вам надоедаю. Вы хотите гарантий, что Ваня поступит в МГУ, а я не могу их дать. Я даже не уверен, что Ваня захочет поступать в МГУ. И сам Ваня в этом не уверен. Как бы мы ни выстроили учебную программу, все может пойти псу под хвост.

— А вам что, деньги не нужны?

— Я просто не хочу, чтобы вы зря их тратили.

Фролов вспомнил вчерашнее «у меня дорого» и то колкое чувство ущербности, которое он после этого испытал.

— Очень… ммм… любезно с вашей стороны. Мне пора идти.

Внезапная смена темы огорошила Юдина. Он встал с кресла. Лицо у него было растерянное.

— Владимир Палыч, вы меня простите. Я совсем не хотел обидеть.

— Вы и не обидели, — солгал Фролов и поставил нетронутую кружку с кофе на столик.

— Решение целиком за вами, и ваши деньги, сын, ваша жизнь — совершенно не мое дело. Просто я хочу быть честным и не обещать лишнего. Извините, если перегибаю. Это со мной бывает.

Фролов подумал: интересно, он так пытается зацепить и удержать? Эти взгляды, улыбки, душеспасительные разговоры про сына, уверения в честности — иными словами, попытки набить себе цену — все это действительно работает? Наверное, да, раз Фролов до сих пор не ушел.

— Мне пора, — повторил он, окончательно разозлившись. Ему уже хотелось уйти из принципа — чтобы Юдин не думал, что его приемчики останутся безнаказанными.

— А что насчет Вани?

— Насчет Вани не беспокойтесь.

— Владимир Палыч…

— Мне правда пора идти.

Юдин проводил его до дверей, бормоча под нос извинения. В темном коридоре они с Фроловым чуть не столкнулись плечами. Буркнув дежурное «до свидания», Фролов вынырнул из коммуналки и, торопясь, спустился по лестнице. Ступенька, вторая, быстрее, быстрее. Выбрался на свет, вдохнул, зажмурился: слава богу.

3

Август перевалил за середину. На излете лета время замедлилось, стало вязким и монотонным, и казалось, что солнце, неподвижное и огромное, все время стоит в зените, лениво вглядываясь в человеческое копошение где-то внизу. Ванька наслаждался последними деньками каникул и редко появлялся дома. Лена тоже где-то пропадала — как подозревал Фролов, встречалась с Сеней, пытаясь урвать час-другой после работы.

Фролов частенько ловил себя на мысли, что придумывает остроумные ответы для репетитора — колкие и злобноватые, с оттенком превосходства. Они бы точно сбили с Юдина спесь. Что может знать о воспитании бездетный, бессемейный, ни за кого не отвечающий человек? Вырастил бы сначала парочку своих детей, а потом лез с ценным мнением в чужую семью.

Это ничем не прикрытое чувство гнева было для Фролова ново. Он давным-давно не испытывал такого яркого раздражения и теперь не знал, куда его деть. Мысленно он возражал репетитору, но где-то в глубине души его грызло сомнение: а что, если Юдин прав насчет Вани? Пару раз Фролов нарочно заводил пространные разговоры о том, как дети уезжают из родительского дома, и спрашивал, куда Ванины сверстники собираются после школы. Ваня в ответ пожимал плечами и отшучивался.

— Хочешь меня сбагрить? Еще чего!

А за четыре дня до первого сентября вскрылось ужасное. За ужином Фролов предложил съездить в универмаг и купить канцтовары.

— Давай в выходные или в пятницу, а то мне завтра еще за книгой ехать к одному студенту. Я не рассказывал? Живет на другом конце города, ехать далеко, но дело стоящее. — Ваня намазал на хлеб большой кусок масла и с удовольствием откусил. — Сеффгесаффч дфал аффрес…

— Прожуй сначала.

— Сергей Саныч дал адрес. Парень у него в прошлом году учился. У него папаша из каких-то важных шишек, у них дома есть иностранная литература. Может дать почитать Конан Дойла. Будем по нему английский изучать.

От неожиданности Фролов замер, не донеся до рта вилку.

— Ты ходишь к репетитору?

— Хожу, конечно, — согласился Ваня. — По средам после обеда, как договаривались.

— Мы не договаривались.

— Э-э-э… да? А я так понял, что все улажено.

Лена переводила взгляд с Вани на Фролова. Фролов покраснел и ковырнул вилкой гречку.

— И сколько уже занятий было?

— Сегодня третье.

— Мог бы предупредить.

— Я думал, ты знаешь.

— И что, ты собираешься и дальше к нему ходить? — все больше раздражаясь, уточнил Фролов.

— Ну… э-э-э… да. Мы прошли тест. Разговаривали. Он проверял, как я на слух понимаю. Кстати, он так здорово по-английски шпрехает — как эти… синхронные…

— Синхронисты, — негромко подсказала Лена.

— Точно.

— А деньги? Кто за это платит?

— Я думал, ты вперед заплатил.

С лица Фролова схлынула краска. Теперь он сидел бледный, до боли стиснув в руках вилку. Лена поглядывала на него с опаской, будто ждала, что сейчас он издаст вопль отчаяния и со всей дури воткнет вилку в стол.

— Короче, завтра я смотаюсь за книжкой, — закончил Ваня, тоже косясь на отца. — А послезавтра, в пятницу, купим канцтовары. Идет?

— Ладно, — сказал Фролов и положил вилку на стол. Его самого напугала собственная реакция. — Прости, что-то я… неверно понял… А что насчет института?

— Что?

— Сергей Александрович говорил, что ты подумываешь о радиотехнике. Это правда?

Ваня неопределенно пожал плечами.

— Не знаю. Возможно.

— Ты ведь понимаешь, что есть варианты получше. Необязательно выбирать из местных институтов.

— Да, пап. Я в курсе.

— Есть Москва, есть Ленинград… Вариантов гораздо больше, чем кажется. Ты у нас способный парень, тебе все дороги открыты. Нельзя рассуждать так, как будто у тебя одна извилина… И не смотри на меня так, я говорю правду. Если здесь что-то не подходит, ты всегда можешь выбрать другой город, а мы с матерью сделаем все, чтобы…

— Знаю, — скупо обронил Ваня. — Давай потом.

— Когда потом?

— До института еще целый год.

— Но решение придется принимать раньше, — возразил Фролов.

— Пап, давай так: сейчас я устал и не хочу говорить.

— От чего ты устал? Ты же ничего не делаешь.

Уязвленный, Ваня отодвинул тарелку и отряхнул стол от крошек.

— Пойду в душ, я место застолбил.

— Но институт…

— Вов, — перебила Лена, — не наседай. Времени еще полно.

* * *

На заводе творилось черт-те что: приближалась сентябрьская сдача отчетности. Пришлось раз по двадцать перепроверять одно и то же; едва дождавшись конца рабочего дня, Фролов с досадой сложил документы в папку, туго перевязал папку тесемкой и поехал к репетитору.

Трамвай напоминал Ноев ковчег — люди возвращались домой после смены, вминаясь друг в друга, толкаясь локтями и теряя человеческий облик. Перетерпев тесноту, Фролов выскочил из трамвая и пошел знакомой дорогой к дому Юдина. У подъезда стоял красный «Запорожец» с распахнутым багажником. Фролов подошел поближе и увидел в багажнике гору яблок. Из-за машины выглянула Роза Эдмундовна и воскликнула:

— Ах, это вы! Здравствуйте-здравствуйте! Снова пришли к Сереже? Семен Семеныч, знакомьтесь, это Вова. Его сын ходит к Сереже на английский.

Из «Запорожца» вылез суховатый дедок в кепке и пожал Фролову руку. Роза Эдмундовна просияла улыбкой. Она обращалась с Фроловым так, будто он был старым другом семьи.

— Ой, Вова, а могу ли я попросить об одолжении? Нам тут нужно забрать яблоки из машины, у меня страшно болит спина, а Сережа ведет урок. Нет, вы видели, сколько в этом году яблок? А еще даже не осень. Я делаю с ними компот и шарлотку. Вы пьете компот?

Фролову дали большое жестяное ведро. Он наполнил его яблоками и понес, шагая за Розой Эдмундовной. На лестнице ему навстречу вылетел Юдин. Оба остановились. Фролов подумал: какой же он нелепый. Глаза голубые, губы красные, на голове какой-то бешеный взрыв кудрей.

— Владмрпалыч, — Юдин опустил взгляд вниз и уставился на ведро с яблоками. — Вы чего?

— Ох, Сереж, прости, — всполошилась Роза Эдмундовна. — Я думала, у тебя урок. Попросила Володю помочь.

— Давайте я, — предложил Юдин и попытался забрать у Фролова ведро, но Фролов его не отдал.

— Нет уж, я сам.

— Сережа, если хочешь помочь, сходи вниз и забери у Семен Семеныча второе ведро. Там еще полно яблок. Володя, заходите. Ведро несите в комнату. Вот сюда.

Пока Роза Эдмундовна хлопотала на кухне, Фролов задержался у окна. С высоты второго этажа ему была видна суета вокруг «Запорожца». Опираясь о капот, Семен Семеныч курил, являя собой пример величавой неспешности. Юдин, напротив, шустро скакал около багажника. Он был неловок. Хватал яблоки и ронял, поднимал и опять ронял. Из каких-то темных глубин выплыло детское воспоминание: Фролову пять лет, он сидит в цирке на Фонтанке рядом с дядей Яшей, а на арене в луче света носится смешной клоун, жонглируя мячами.

Визит затянулся неприлично и неоправданно. Разгрузив машину, Юдин уехал с Семен Семенычем в гараж, чтобы забрать закаточную машинку для банок с компотом. Фролов остался ждать, чувствуя себя идиотом. Роза Эдмундовна уговорила на тарелку супа и, пока он орудовал ложкой, невзначай поинтересовалась:

— А почему вы сегодня пришли — из-за Вани? Как раз хотела сказать, какой у вас чудесный мальчик.

— Какой там мальчик, восемнадцать лет почти.

— Тоже мне! Это разве возраст? Вот посмотрите на Сережу, ему уже тридцать третий год идет, а иной раз такой ребенок… Вот и его мама, царствие ей небесное, всегда говорила: за Сережей нужен глаз на глаз… Возьмите салфетку, не стесняйтесь, я сама ее шила. У нас в соседнем доме прекрасный галантерейный магазин, и неделю назад они выбросили потрясающий отрез ситца.

Фролов опустошил тарелку, взял предложенную салфетку — синюю в клеточку — и промокнул губы.

— Значит, вы пришли насчет Вани? — продолжала Роза Эдмундовна.

— Да, хочу вернуть долг. Сергей Саныч не взял предоплату.

— О, с ним такое сплошь и рядом. Стесняется говорить про деньги.

— Мне так не показалось.

— Дайте угадаю: Сережа наверняка болтал, что у него дорого. — Роза Эдмундовна отмахнулась. — Он одержим идеей, что должен работать только с заинтересованными детьми и такими же заинтересованными родителями, вот и устраивает проверки. Я ему говорила, что глупо отпугивать людей при первой встрече, но он меня не слушает.

В этот момент в дверном проеме появилась кудрявая голова.

— О! Вы все еще здесь! — воскликнул Юдин. — Я боялся, что не застану. Мама Роза, держите машинку. Владмрпалыч, можно вас?

Он произносил имя Фролова сплошной абракадаброй, слегка задыхаясь. Фролов выбрался из-за стола. В суете он почти позабыл, зачем пришел, и, только оказавшись в комнате наедине с репетитором, вспомнил. Юдин закрыл дверь, повернулся к нему и нервно расчесал волосы пятерней.

— Слушайте, это очень хорошо, что вы пришли. Я как раз хотел извиниться. В прошлый раз мы разошлись на нехорошей ноте, и мне показалось, я вас задел. С моей стороны было самонадеянно лезть к вам с советами, и вы правильно сделали, что послали меня к черту.

— Я не посылал вас к черту, — уверенно соврал Фролов. — Я только сказал, что мне пора идти. К тому же вы уже извинялись.

— А… ну да. — Юдин стушевался и снова запустил руку в волосы. — В любом случае еще раз прошу прощения. Я хотел передать вам, что мы с Ваней уже занимаемся, но решил, что он сам вам расскажет. К тому же у меня нет вашего телефона. А вы, наверное, подумали обо мне черт-те что?

— Нет.

— Нет?.. На вашем месте я бы разозлился.

— А я нет, — снова солгал Фролов.

Сам не знал, зачем врет. Просто не хотелось выглядеть злопамятным.

— Забудем. — Фролов достал кошелек из кармана брюк. — Я пришел погасить долг.

— Какой долг?

— За первые три недели.

— А.

— Подзабыл, сколько вы берете за занятие?

Юдин слегка покраснел, кашлянул и назвал сумму. Не так уж дорого — Фролов готовился к худшему. Он пересчитал купюры в кошельке. Уже собирался протянуть Юдину деньги и попрощаться, но тут Юдин брякнул:

— А вообще-то я передумал. Для вас это будет дешевле.

Фролов поднял брови и изучающе уставился на Юдина, втайне радуясь, что у него есть повод рассмотреть его поближе. В голове крутилось плоское и опасное слово — «красивый». Это слово Фролов использовал за неимением более точных определений. В действительности Юдин не был красив: его портил длинный нос и крупные черты лица.

— Я могу заплатить и полную цену, — на всякий случай сообщил Фролов.

— Конечно, можете. — Юдин широко улыбнулся. У Фролова в груди что-то екнуло. — У нас страна возможностей. Вы можете платить, а я могу не брать деньги.

— Но все-таки возьмите. И считайте, что мы договорились. Ваня будет приходить по средам. Рассчитываться буду раз в месяц, вас устроит?

— Здесь слишком много.

— Здесь ровно столько, сколько вы сказали.

— Но я передумал.

— А я нет. Берите деньги и не морочьте мне голову.

Победа была за Фроловым: он вложил купюры в горячую руку Юдина, стиснул чужие пальцы и, замерев на миг, от греха подальше отступил.

Потом он вспоминал, что, кажется, выдал себя именно этой секундой — слишком медленно сжал чужую руку, слишком надолго растянул прикосновение. Надо было просто положить деньги на столик, но Фролов поддался порыву. Он надеялся, что порыв останется незамеченным, но вдруг случилось нечто странное.

Юдин вздрогнул, посмотрел вниз, на деньги в руках, и вверх, на Фролова. Он тоже помедлил, но затем шагнул к Фролову, сокращая дистанцию. Будто хотел удержать какое-то ускользающее чувство, которое повисло в воздухе между ними, но еще не успело растаять.

— Послушайте. Я как раз хотел спросить…

Фролова пронзил испуг. Дистанция стала опасной — он увидел прожилки в голубых глазах, морщинку между бровями и тонкий волосок на плече водолазки.

— То есть… я… — бормотал Юдин. — Я подумал, может быть, вы…

— Извините, — перебил Фролов, — мне уже пора. Жена дома ждет.

Юдин споткнулся и посмотрел на него по-другому.

— Что ж, — сказал он, подумав, — передавайте жене привет.

— Обязательно.

4

Репетитор снился Фролову. Во сне он шел по улице. В руках у него было большое ведро с дурацкими яблоками, он улыбался. Подошел поближе и спросил что-то про жену. Фролов проснулся. На часах было четыре утра. Лена посапывала на другой стороне дивана. Ванька храпел в углу за сервантом.

Фролова терзало расслоенное чувство: и уязвленность, и сожаление, что сон кончился, и жгучий стыд за то, что его хотелось продолжить.

Он смотрел в потолок и думал о том, что надо быть аккуратней. Не стоило убегать от Сергей Саныча, он ведь проницательный сукин сын — вечно что-то додумывает, трактует по-своему, да потом еще и высказывает. Додумает и в этот раз. Надо было дождаться сформулированного вопроса. Сто шансов к одному, что вопрос был безобидный — может, Юдин хотел уточнить, в каких числах производить расчет. И уж конечно, не стоило приплетать к разговору жену. Стремление прикрыться женой выдавало Фролова с потрохами.

Настроение было скверное. Пятничный вечер они с Ванькой провели в очереди за канцтоварами, а в субботу Фролов бросился выбивать ковер во дворе и разбирать хлам на антресолях. К вечеру пришла какая-то девчонка.

— Здрасьте, а Ваня дома?

С виду ей было лет пятнадцать. Высокая и миловидная, с беличьими зубами и блестящими волосами. Ваня охнул и бросился обуваться.

— Пап, это Оксана. Оксан, это мой папа… Все, мы убежали в кино, не теряйте. Буду вечером.

Стоило Фролову закрыть за ними дверь, как Лена, не отвлекаясь от глажки, сообщила:

— Оксанка учится с ним в одном классе.

Фролову не понравилось, что жена знает что-то, чего не знает он.

— И давно они так гуляют?

— Месяца два. Может, три.

— А мне, значит, ни слова… Парню, между прочим, надо учиться, а не за девочками бегать.

Лена только покачала головой.

У Фролова появилось неприятное чувство, что реальность стала ускользать из-под его контроля. В довершение утром первого сентября он столкнулся в курилке с Шуриком Егоровым. Это тоже было так себе впечатление.

— Вовка! — закричал Егоров и с чувством хлопнул Фролова по спине. — Сто лет не виделись.

Фролов вздрогнул и выдавил улыбку.

— А, гражданин начальник. Я вас издалека и не узнал.

— Да иди ты.

Егоров распотрошил пачку сигарет и жестом попросил прикурить. Вид у него был деловитый и вальяжный, как и подобает начальнику. Года три назад Шурик подружился с нужными людьми и перевелся в профком. Теперь он был при деньгах и на хорошем счету, и звали его не Шурик, а Александр Геннадьевич. Фролов во избежание недоразумений перестал обращаться к нему по имени.

— Что-то тебя давно не видать, — сказал Егоров. — Мы в пятницу распекали Пашку Мутовкина. Я думал, уж ты-то точно придешь.

Егоров имел в виду собрание профсоюза — гнусное сборище, на котором культработники, общественники и ярые комсомольцы выступали с обличениями несознательных коллег. Обычно осуждали пьянство и разгильдяйство, но могло прилететь и за другое. После случая с перепутанными бумагами Фролов боялся таких собраний как огня.

— Ты ж у нас образец благопристойности, Вовка. Тебе обязательно надо быть.

Эту мысль Егоров изрек с оттенком ехидства. Фролов подозревал, что так звучит эхо давней обиды. Егоров был злопамятный, как дьявол, и все еще держал в уме, что Фролов когда-то отбил у него Лену.

— Мутовкин — это кто-то из снабжения?

— Да-да, рыжий такой, с портфельчиком.

— И что он натворил?

— Заделался бардом, отрастил бороду и патлы почти до плеч. Девки из кадров предупреждали: Паша, ты зарос как обезьяна, позоришь весь отдел, а к нам на той неделе придут с телевидения. Мутовкину хоть бы что. Ну, мы и сделали ему выговор. Жаль, тебя не было.

— Да я… это… Первое сентября как-никак. Надо канцтовары купить, костюм приготовить… ну и так далее.

— Он же у тебя здоровенный лоб. Сам не справится, что ли?

Фролов пожал плечами и затянулся сигаретой. Егоров улыбнулся еще шире.

— А я уж подумал, ты на выходные к теще на дачу уехал.

— Нет. Может, на следующие.

— Как там поживает Тамара Виссарионовна?

Егоров считал себя бесстрашным юмористом. У Фролова даже зубы заныли.

— Ты, кстати, слышал, что твой дом почти достроили? Я вчера узнавал у нас в профкоме, завод обещает сдать его к ноябрю.

Фролов от волнения уронил пепел себе на брюки и спешно бросился их отряхивать.

— Э-э-э… да… да, конечно… — Ему не хотелось и здесь обнаруживать свою неосведомленность. — Здорово. Уже к ноябрю…

— Я считаю, это дело надо обмыть. Приходите в гости. Двойной повод: у вас с Ленкой квартира на носу, а у нас с Лялей годовщина свадьбы. Грех не отметить, а?

Егоров скорчил рожу, которая означала: в гробу я видел эту годовщину, но сам понимаешь — бабы есть бабы. Затем Егоров посмотрел на часы и спохватился:

— Ох, старик, мне пора бежать. В следующее воскресенье, договорились?

Бодро насвистывая, Егоров исчез за поворотом. Оставшись в одиночестве, Фролов потушил дотлевающий окурок. Пепельницей служила стеклянная банка из-под болгарских консервов.

* * *

Новость о квартире окончательно сбила Фролова с толку. Мысли путались и перескакивали с одного на другое. Не может быть, чтобы к ноябрю. Егоров шутит. Перспектива наконец-то получить квартиру вытеснила из головы переживания о Ванькиной учебе и Сергее Саныче Юдине. Весь день Фролов смотрел в строчки отчета, не видя их. Перед глазами мелькали квадратные метры, комнаты, окна, двери, обои. Фролов размышлял о том, с каким ремонтом сдадут квартиру, и уже прикидывал, как лучше организовать переезд.

Он мысленно сетовал на неудобное время года: в ноябре уже будет лежать снег, а значит, поздно мыть окна, но тут же упрекал себя за привередливость. Какие, к черту, окна, когда речь идет о целой квартире. Плевать, до весны они легко доживут и с грязными окнами. А если кто-нибудь из соседей решит его упрекнуть, так Фролов живо поставит его на место. Квартира — это не комната в общаге, там у человека свои правила, и они кое-что значат.

Перед уходом он заглянул в профком. За столом в приемной сидела секретарша Танечка и, широко открыв рот, подводила глаза черным карандашом. От уголка правого глаза к виску бежала длинная жирная стрелка.

— А, Владимир Палыч. — Таня, не отвлекаясь, помахала рукой. — Вы к кому? Все уже ушли.

— Я к вам. — Фролов просочился в приемную и закрыл за собой дверь. — Егоров сегодня сказал, что наш дом сдадут к ноябрю.

Танечка сурово сдвинула брови к переносице.

— Ох уж этот Александр Геннадьевич. Ведь черным по белому сказано: держать язык за зубами до официального объявления.

Имя Егорова Танечка выговаривала лукаво, с туманной игривостью. Фролов уже давно подозревал, что Егоров спит с ней за спиной у жены. Он точно знал, что до Танечки у Егорова был какой-то мутный роман в бухгалтерии. Видимо, бухгалтерия ему наскучила, и теперь Егоров переключился на профком.

— А чего вы от меня-то хотите? — спросила Танечка. — Я здесь ни с какого боку.

— Вы просто скажите: это правда? Насчет ноября?

Ради приличия Таня хмурилась еще минутку. За эту минуту она успела закончить левый глаз и достать из сумочки помаду. Наконец смилостивилась и сообщила:

— Так говорят.

— Кто говорит?

— Шульгина, — заявила Таня. — Вера Степанна. Ну, Вера Степанна, в очках такая, помните?

Фролов не помнил, но на всякий случай кивнул.

— Ну, вот Вера Степанна с весны ведет у нас очередь на квартиры. После того как Надя Полунина в декрет ушла. Надю-то вы помните?..

— Так что насчет очереди?

— Я о ней и говорю. Вчера Вера Степанна докладывала, что из районной комиссии пришел план по сдаче объектов. До Нового года надо обязательно сдать дом, иначе в следующем году бюджеты сократят. Там рабочие как раз заканчивают отделочные работы…

Волнуясь, Фролов сел за стол напротив Тани. Она трещала без умолку. Иногда он выхватывал из ее монолога отдельные слова, бередившие душу.

— А где, говорите, этот дом?

— Где-то в Автозаводском. — Таня заглянула в бумажки, разбросанные на столе, и весомо добавила: — Вот, точно. Автозаводской район, улица Брестская, дом восемь.

Брестская! Совсем недурно. Далековато, но зато вредные производства не близко, и район не самый скверный, рядом бульвар и больница.

— Вот, значит, сдадут дом через полтора месяца… — продолжала Таня.

— Даже так?

— Но вы раньше времени не радуйтесь. Дальше уже вопрос бумажной волокиты. Сами понимаете, надо всех очередников по спискам прошерстить, провести проверку, собрать документы, организовать приемку…

— Вы сказали, будут шерстить очередников? Это как?

Таня посмотрела на него с легким укором.

— Всех проверят по спискам. Профкому нужно знать, насколько семья соответствует нормативам.

— Так ведь все проверяли.

— Когда это было! С тех пор уже столько воды утекло. Вы не хуже меня знаете, что у нас эта очередь годами тянется. А люди женятся, разводятся, детей заводят. Умирают, в конце концов. Полгода назад была история: подошла очередь одной женщины, ей уже ключи готовились выдавать, и тут выясняется, что ее дочь вышла замуж и у мужа прописалась, а муж этой женщины ушел к другой, представляете?

— Муж дочери? — запутался Фролов.

— Муж матери! Той, которая в очереди стояла. В итоге она осталась одна в своей однушке. А мы уже двухкомнатную ей готовились давать в расчете на всю семью. Вы понимаете, какая наглость?.. У нас и постановление есть: перепроверять жилищные условия очередников перед тем, как подтвердить место в очереди. Вот у вас какое место?

— Двести девятнадцатое, — сказал Фролов.

Танечка запнулась.

— Какое-какое?

— Двести девятнадцатое.

Танечка поворошила какие-то графики и таблицы, нетерпеливо перевернула лист с плохо отпечатанным планом этажа и после некоторых размышлений изрекла:

— Плохо.

— Почему же плохо? — Фролов вытянул шею, пытаясь заглянуть в бумаги.

— Смотрите. Здесь по документам девять этажей, на каждой лестничной клетке четыре квартиры. Умножаем девять на четыре, выходит… ммм… тридцать шесть. Стало быть, тридцать шесть квартир в подъезде. А подъездов у нас шесть. — Таня ткнула в план этажа. — Значит, шесть раз по тридцать шесть — это у нас…

— Двести шестнадцать, — похолодев, подсказал Фролов.

Танечка сочувственно поджала губы.

— Вот видите.

Что-то в его душе оборвалось и упало вниз. Он двести девятнадцатый, а квартир двести шестнадцать. На душе стало пусто и стыло, и еще почему-то неудобно перед Танечкой.

Этим утром, приходя на работу, он знать не знал, что скоро получит квартиру, но теперь уже поверил, позволил нетерпению захватить себя — и вот все кончилось, даже не начавшись.

— Вы только не торопитесь с выводами, — сказала Танечка. Она бросила взгляд на висящие на стене часы и спохватилась: — Ох, что-то я засиделась. Бежать пора, а то в гастроном не успею.

Фролов зачем-то подождал, когда она выключит свет и закроет кабинет. Вместе с Танечкой по инерции дошел до проходной. Каблуки звонко стучали по бетонному полу.

— Послушайте, — снова начала она. — Вы не расстраивайтесь. Может, при проверке кого-нибудь из списка вычеркнут.

Фролов с трудом сбросил оцепенение.

— Вы думаете?

— Владимир Павлович, да ведь вам всего три места не хватает. Три человека из двухсот шестнадцати вычеркнут — и все, квартира ваша. Я уверена, так оно и будет.

С этими словами Таня успокоительно похлопала его по предплечью.

— Я попробую достать списки, а вы не унывайте, договорились? Все, я побежала. Александру Геннадьевичу передавайте привет.

По пути домой Фролов впал в прострацию. У общежития он чуть не сбил с ног дворника. Дворник уронил метлу, ругнулся и, кряхтя, наклонился за ней. Фролов как раз извинялся, когда из подъезда выскочил Ваня.

— А, пап, это ты. Я гулять с ребятами.

Вид у него был невеселый.

— А чего такой понурый?

— Там это, — Ваня махнул рукой и поморщился, — бабушка пришла.

У Фролова вырвался тяжкий вздох. Поднимаясь по лестнице, он мрачно размышлял, что при Тамаре Лаврентьевне ни за что не расскажет о бедах с квартирой. Теща никогда не упускала случая уколоть Фролова; она блестяще справлялась с этой задачей и без повода, а уж с поводом развернулась бы по-царски.

Справедливости ради, она ничего не имела против него лично. Тамара Лаврентьевна нападала не только на Фролова, а почти на всех хоть сколько-нибудь знакомых людей. Выбирая жизненную миссию, она пришла к выводу, что ее долг — задавать окружающим золотой стандарт поведения в обществе. Однажды она поставила планку, как следует жить, и с тех пор неустанно всем на нее указывала.

С точки зрения Фролова, любить Тамару Лаврентьевну было так же трудно, как испытывать теплые чувства ко льву, который грызет твою ногу. Еще на подходе к двери Фролов услышал ее хорошо поставленный голос:

— …вы разбаловали ребенка, Лена. Нет, не спорь, я говорю: разбаловали, значит, так и есть.

Фролов скользнул в комнату, сел на стул на пятачке у двери и не спеша разулся. Ему хотелось оттянуть момент, когда придется поздороваться.

— Убежал неизвестно куда и даже не извинился, — продолжала теща. — Хотя видит, что в гостях бабушка… Это дверь хлопнула?

Фролов беззвучно выругался себе под нос. Лена выглянула из-за ширмы.

— А, Вова, это ты.

— Вова пришел? — крикнула теща. — Зови скорее к столу.

Фролов поставил ботинки под стул и нехотя зашел в комнату. Тамара Лаврентьевна сидела за столом, внушительная, как кобра, и перемешивала сахар в фарфоровой чашечке. Чашка была из парадного сервиза, к ней еще прилагалось тонкое блюдце с вензелями. Рядом в вазочке золотисто поблескивали обертки от конфет «Кара-Кум».

— Что-то ты поздно, — неодобрительно сказала Тамара Лаврентьевна, окинув Фролова взглядом.

— А… да. На работе задержали.

— Это хорошо, если за переработки вам доплачивают. Деньги никогда не лишние… Да, Лена? Вам бы деньги не помешали… Что-то Вова похудел и бледный какой-то. Вова, ты хорошо спишь?

Как всегда, при встрече с тещей у Фролова отключилось сознание. Он сел за стол и только после паузы понял, что теща обращалась к нему, а он забыл ответить.

— Э-э-э… Да. Спасибо, все в порядке. Что у нас на ужин?

Лена подала ему тарелку с варениками. Вареники были плотные, блестящие от масла, с большими ушками по краям.

— Видимо, дело в питании, — заключила Тамара Лаврентьевна, наблюдая за тем, как Фролов ест. — Вова, ты как из голодного края. Лена наверняка тебя не кормит.

Если бы за каждый упрек Тамара Лаврентьевна получала по копейке, она бы давно уже разбогатела, купила себе новую дочь и зятя и окунулась бы в пучину отчаяния, окруженная идеальными людьми, к которым не придерешься.

— Мам, ну что ты, — сказала Лена. — Мы отлично питаемся.

— А я что? Я добра желаю. Посмотрела в ваш холодильник — разве так едят? Какие-то консервы, булки, картошка. Вареники эти.

— Ване нравятся вареники. И я их люблю.

— При чем тут люблю — не люблю? Есть такое слово — надо. Семье надо питаться полноценно, а не забивать живот тестом и картошкой. Нужно варить супы, тушить рагу…

— Я ведь с утра до вечера работаю, — произнесла Лена, оправдываясь. Тон у нее был беспомощный. Фролова пронзило чувство где-то между жалостью и омерзением.

— Да это смех, а не работа. И, Лен, я ведь давно говорю: пора взяться за хозяйство. Ты бы хоть на курсы какие сходила, может, научишься чему. По вечерам в нашем ДК есть отличные курсы для домохозяек.

— Лучше расскажи, как дела у папы.

Тамара Лаврентьевна отмахнулась.

— Он целыми днями на даче.

— А что на даче?

— Да какая разница? Чинит забор, наверное. Или крышу латает, я уже и не помню. — В тоне Тамары Лаврентьевны появилась нотка раздражения. Она не любила, когда ее уличали в безразличии к мужу. — Ты же его знаешь — из него лишнего слова не вытянешь. Вот и ты такая же. В семье поговорить не с кем.

Вареники в тарелке кончились, и теперь Фролов с трудом находил причину оставаться за столом.

— Выйду, — сказал он и потянулся за сигаретами.

— Все еще куришь? Наш сосед, Иван Палыч, помните, старичок с болонкой?.. Умер от рака легких. Два месяца мучился, под конец уже с постели не вставал. Похоронили в прошлую пятницу.

Фролов встал из-за стола. Лена посмотрела на него с тайной мольбой. Этот взгляд означал: пожалуйста, не оставляй меня с ней.

— Удивляюсь я вам, — горестно сказала Тамара Лаврентьевна. — Молодые еще, а живете как старики. Даже поговорить не о чем.

Сделав вид, что не заметил взгляда жены, Фролов вернул пустую тарелку и вышел в коридор. Перед глазами все еще стояло бледное, осунувшееся лицо Лены, большие глаза, серые круги под ними. Место для перекура было на лестничной площадке этажом выше. Фролов вдыхал дым, оцепенело глядя в окно и наблюдая за дворником. Тот медленно и монотонно обметал пятачок перед общежитием; тюбетейка на затылке съезжала вниз.

Выкурив две сигареты подряд и дождавшись, когда дворник уронит тюбетейку, Фролов снова услышал голоса жены и тещи. Тамара Лаврентьевна шагала вниз по лестнице и выговаривала Лене, какой равнодушный у нее муж.

— Он же меня игнорирует, Лена. Вот от кого Ваня унаследовал эти замашки…

Лена тихо и неразборчиво оправдывалась.

5

Если не углубляться в детали, Автозаводской район выглядел прилично. В центре проходил длинный зеленый бульвар с раскидистыми кленами, лавками и фонтаном. У фонтана стоял памятник челюскинцам. По обе стороны от бульвара расходились сталинские дома с тяжелыми балконами и пилястрами. За широкими арками скрывались тихие зеленые дворы.

Дома строили для начальства, стахановцев и ответственных работников. Кто бы ни планировал этот район, он явно питал напрасные надежды на популяцию. Ответственных работников оказалось не так уж много. За десятком хороших домов начинался другой ландшафт: длинные ряды двухэтажных деревянных бараков, обитых щербатыми черными досками. Они появились здесь еще до сталинок, в конце тридцатых, когда из деревни в город хлынули толпы крестьян, спасающихся от голода и колхозов. Город распухал на глазах: новоприбывшие набивались в тесные комнатки, носились с тюками и узлами, толпились в очередях, гомонили, шумели, лаялись.

В ту пору бараки тянулись до самого горизонта: ряд за рядом, крыша за крышей, понурые и уставшие, как зэки на перекличке в лагере. Со временем город начал их стесняться. Черные бараки с прохудившимися крышами смущали, как гнилые зубы в улыбке. Над ними вечно вился дымок от печек-буржуек, во дворах на веревках беззастенчиво колыхалось нижнее белье, от уличных нужников воняло нечистотами.

К концу пятидесятых город начал сносить их, чтобы возвести панельные дома. Сначала появились хрущевские пятиэтажки; к началу семидесятых их начали теснить брежневки. В одном из таких домов Фролов должен был получить квартиру.

Вечером во вторник он ехал мимо на автобусе и напряженно вглядывался в городской пейзаж. Что ж, не так плохо. Могло быть намного хуже. Хорошо, что рядом бульвар, Лене это понравится. Парадные сталинские дома с большими окнами и колоннами вызывали у Фролова смутное беспокойство, но он знал, что жена считает их красивыми. Да и Шурик обязательно скажет, что соседство со сталинками — это шик. У его родителей была квартира в одном из таких домов, и Шурик всю жизнь твердил, что подобная среда здорово его облагородила. Хотя, с точки зрения Фролова, благородство Шурика было под большим вопросом.

Соседство с бараками не пугало Фролова. Ему было приятнее созерцать разруху, чем роскошь. Всякий раз, проезжая мимо квартала сталинок, он невольно вжимал голову в плечи.

Автобус остановился около больницы. Фролов выпрыгнул из автобуса и пошел по деревянному настилу между бараков. Доски кое-где прохудились, и при каждом шаге раздавался хлюпающий звук. Мимо пробежала бродячая собака. Вскоре бараки кончились и начались стройплощадки: разрытые котлованы, сваи, краны, сваленные в кучу трубы и панели.

Стройка была в разгаре, но один дом выглядел уже почти готовым. Фролов остановился на пустыре. Его взгляд скользнул по окнам снизу вверх. В одном из открытых окон мелькнула фигура человека в шапочке из газеты. Стало быть, что-то красят, а может, даже клеят обои. Осталось совсем чуть-чуть, и через пару месяцев Фролов получит заветные ключи.

Он глядел то на одно окно, то на другое в тщетной надежде понять, какая из этих квартир достанется ему. Хорошо бы где-то посередине, этаж четвертый или пятый, с балконом, выходящим во двор. Окружение, конечно, подкачало, но так будет не всегда. Через пару лет на пустыре вырастут гастрономы, появятся лавочки и лотки с мороженым. А через десять лет деревья поднимутся до третьего этажа. У подъезда зацветут палисадники, и если повезет, на месте бараков разобьют парк.

* * *

Итак, нужно было добыть список очередников. Фролов решил взять приемную профкома штурмом. Он подстерегал Танечку на обеде, на перекуре и перед уходом, интересуясь, как дела со списками. Танечка обещала, что узнает, но дни шли, а новостей все не было.

В душе Фролова росла тревога: что, если троих несчастных действительно вычеркнут из списков, но кто-нибудь втиснется вперед по блату? Или, что еще хуже, вдруг вычеркнут самого Фролова? Формальных поводов не было, он все еще проходил по нормативу, но кого и когда это останавливало. Списки были нужны ему как воздух.

В пятницу, подходя к приемной профкома, Фролов опять столкнулся в коридоре с Егоровым.

— Ух ты, Вовка, — брови Егорова взлетели вверх. — Карьеру решил поправить?

— Да нет, я к Тане… по делу.

Егоров расплылся в понимающей улыбке.

— Ну-ну, по делу. Знаем мы это дело.

Прежде чем Фролов успел возразить, Егоров хлопнул его по плечу и подмигнул:

— Про следующее воскресенье помнишь? Ждем вас с Ленкой к шести часам. Ну все, я побег. Ленке привет.

Разозленный на Егорова, Фролов излишне резко дернул дверь приемной. Танечка, сидящая за столом, вздрогнула от неожиданности:

— Ой!

— Извините, — пробубнил Фролов. — Я опять насчет списков.

— Списков еще нет, — отрезала Танечка. — Когда будут — не знаю.

На столе отчаянно зазвонил телефон. Она с облегчением схватила трубку.

— Алло! Кто говорит? Потапов? А мы вас ждем уже третий день!

Фролов жестом показал, что уходит. Танечка кивнула. По лицу было ясно, что она уже сто раз пожалела, что пообещала помочь, и теперь рада от него избавиться.

Вернувшись в отдел, Фролов совсем пал духом. В кабинете за соседними столами возбужденно переговаривались сверщики. Один — пузатый и импозантный, его звали Валера. Второй — худой и вертлявый, его звали Белкин. У Белкина был шанс прожить счастливую жизнь без идиотских прозвищ, однако мать опрометчиво назвала его Евгением. Теперь, подписывая документы, он всякий раз с тяжелым сердцем выводил инициалы: «Е. Е. Белкин». Занимательный факт не укрылся от внимания коллег, и иначе как Ебелкиным его не называли. Валера и Ебелкин были неразлучны, как Тарапунька и Штепсель.

Краем уха прислушиваясь к их разговору, Фролов узнал главную новость отдела: полчаса назад прошел слух, что в гастрономе на Либкнехта выкинули шоколадные конфеты в коробках.

— Чего тут думать! Идти надо, — авторитетно заявил Валера. — Пока смена кончится, уже все разберут. А мы тут сидим, ушами хлопаем.

— А вдруг проверка? — с жаром возразил Ебелкин. — Сунутся в отдел, а тут никого. Вот меня уже дважды распекали на собрании, еще раз, и побегу искать другую работу. А Лерочку кто будет кормить — ты, что ли?

— Не драматизируй, — строго сказал Валера, — успеем в гастроном, купишь своей Лере конфеты.

Весь отдел знал, что год назад от Ебелкина ушла жена, и теперь он один тянул семилетнюю дочку. В этом году Лерочка пошла в первый класс, и Ебелкин стал уходить с работы раньше обычного — ему вечно надо было бежать то в очередь за канцтоварами, то за бантами и гольфами, то в продленку.

Пока они спорили, Фролов размышлял о том, что коробка шоколадных конфет пришлась бы кстати. Получив такой подарок, Танечка отнеслась бы к его просьбам снисходительнее. А там, глядишь, и дело бы пошло на лад. Опыт общения с Егоровым подсказывал Фролову, что ничто так не способствует успеху предприятия, как любезность, вовремя оказанная нужным людям.

Валера и Ебелкин решились и убежали в гастроном, не дожидаясь конца смены. На часах еще и четырех не было. Втайне презирая Валеру за безалаберность, а Ебелкина — за податливость, Фролов зашел в каморку к начальнику и попросил разрешения уйти ровно в четыре. Начальник, дородный мужик, которого все звали просто Петровичем, бормотнул что-то утвердительное, не поднимая головы от бумаг.

Толкучки в трамвае еще не было — обычно час пик начинался в пять, зато на подходе к гастроному людское море сгущалось. Очередь гигантской змеей ползла по улице. Топчась на месте, люди спрашивали, кто куда стоит — оказалось, кроме конфет, в гастрономе выкинули еще и колбасу.

— Гражданочка, вы за кем? — разорался плюгавенький мужичок далеко впереди Фролова. — Голову мне не морочьте, я здесь второй час стою.

Продвигаясь ближе к двери гастронома, Фролов выглядывал вперед. Он встал на цыпочки и вытянул шею, надеясь увидеть прилавки в торговом зале. До прилавков было еще далеко. В обзор попадали только людские головы — лысые и волосатые, русые и рыжие, в кепках и шляпах. Толпа, двигаясь по шажочку, по-пингвиньи покачивалась из стороны в сторону.

Фролова окликнули:

— Владмрпалыч!

Он огляделся.

— Владмрпалыч, это я!

Фролов заметил какое-то шевеление в недрах очереди. Впереди кто-то протискивался сквозь толпу. Еще секунда, и из гастронома вынырнул Юдин — как всегда кудрявый, растрепанный и энергичный. Он налетел на Фролова вихрем и потряс руку с таким воодушевлением, будто на свете не было более захватывающего занятия.

— Вы какими судьбами?

— Я? За конфетами.

— О! И я за конфетами. Идемте вперед, я там очередь занял.

Он снова занырнул в толпу и утянул за собой Фролова. Внутри гастронома толпа была кучнее и гомонила громче. Краснолицая женщина в синем ситцевом платье громко рявкнула на Фролова, но Юдин тут же перебил:

— Он со мной. А я занимал перед вами.

— Ну, знаете, — обиделась женщина.

Фролов встал рядом с Юдиным, маясь одновременно приятным и неловким чувством, что ему сделали одолжение.

— А я и не знал, что вы здесь живете, — сказал Юдин непринужденным тоном. Можно было подумать, что они встретились на дворянском балу, а не в очереди к прилавку.

— Не то чтобы живу. Просто еду с работы.

— А! Вы, значит, с завода? Смотрю, сегодня в очереди столько заводских.

— Да, я сверщик, — сказал Фролов.

— Сварщик? — переспросил Юдин.

— Нет-нет, сверщик. Сверяю план и факт продукции.

И тут же сам удивился: зачем сказал? Какая Юдину разница, сверщик я или рогатый черт? Лишь бы вовремя платил за занятия.

— А, сверщик! Это, наверное, очень интересно, — предположил Юдин.

— Да не особенно. Одни бумажки.

— Ну, не скажите.

Глаза Юдина весело блеснули. Фролов смутился и отвел взгляд, но все же не выдержал и снова взглянул на Юдина. Что-то в этом человеке его притягивало.

— Однажды, — вдохновенно сказал Юдин, — я переводил заводские документы. Англичане привезли какие-то хитрые станки для шлифования, к станкам прилагались инструкции, и никто не мог с ними разобраться. Наш профессор на кафедре подрабатывал переводами и мог бы взяться, но в тот месяц защищались кандидаты, и он заседал в совете. Так что он послал на завод нас, молодых и зеленых лингвистов с четвертого курса. Мы ужасно боялись сплоховать и, разумеется, наломали дров по всем фронтам. Вы вот знали, что англичане помешаны на чае не меньше нашего?

— Неужели?

— Клянусь, хлещут чай как не в себя. Один мой сокурсник называл англичан «наши чаевники». Ну, и еще кое-что добавлял для крепкого словца. Думал, они по-нашему ни бе ни ме, и смело обзывал их, пока не выяснилось, что один англичанин из делегации говорит по-русски. Такой скандал был! Я думал, нас всех попрут из института.

— И что, поперли?

— Нет, ну что вы. Мы загладили недоразумение. И знаете что? Оказалось, что лучший английский чай — это армянский коньяк.

Фролов закашлялся от смеха. Толпа ожила и немного продвинулась вперед. Краснолицая женщина нашла собеседника — прямо за ней стоял мужик в кепке и деятельно возмущался работой магазина.

— Что ж все так медленно! Скоро закрываться будут, а еще столько людей.

— Безобразие, — согласилась краснолицая.

— Хоть бы повесили объявление, за чем стоят, — встряла в разговор старушка в шляпке.

— Говорят, грильяж дают, — сказал мужик.

— А я слышала, что вишню в шоколаде, — возразила краснолицая.

Пока соседи по очереди выясняли, что дают, Фролов продолжал украдкой разглядывать Юдина.

— А вы конфеты берете на праздник? — брякнул он, желая еще что-нибудь спросить.

— А, нет. Это для мамы Розы. Она жутко любит шоколад… А вы?..

— Да так, подарок коллеге.

— Что, старое доброе взяточничество?

— Почему же сразу взяточничество. Хочу отплатить кое-кому за услугу.

— Так это оно и есть. Взяточничество в чистом виде. У нас, знаете, на кафедре висел хороший плакат на эту тему. Что-то в том духе, что взятка разлагает общество.

— А вы, когда англичанам коньяк дарили, разве не разлагали общество?

— Ой, ну бросьте, это ж англичане! У них классовое сознание. Как известно, оно разлагается само.

Тут из подсобки вынырнул заведующий и закричал на весь зал:

— Граждане! Гастроном закрывается через полчаса! Не занимайте очередь.

По толпе пронесся разочарованный стон, сменившийся волной гнева. Мужик в кепке успокаивал краснолицую женщину: «Вы не волнуйтесь, мы успеем». Толпа бурлила и напирала вперед. В какой-то момент Фролова прижало к Юдину; из деликатности он отвернул голову так, чтобы не столкнуться с ним щекой. Перед прилавком места было чуть больше — продавщица рявкала на всех, кто наваливался на витрину, и люди волей-неволей расступались. Юдин отлип от Фролова и схватил две разрешенные коробки грильяжа. Фролов попросил одну, и продавщица удивленно напомнила:

— Можем дать две в одни руки.

— Точно, — спохватился Фролов. — Тогда две.

Вместе с Юдиным они вышли из гастронома и двинулись по дороге через сквер. Дорожка расходилась: Фролову нужно было на трамвайную остановку, а Юдин засобирался домой. Он остановился в нерешительности, сунул конфеты в авоську и пожал Фролову руку.

— Ну, всего доброго. Приятно было увидеться.

Повинуясь порыву, Фролов протянул Юдину одну из своих коробок.

— Вот, возьмите. Это для Розы Эдмундовны.

Юдин округлил глаза.

— Вы чего? Не нужно.

— Нет-нет, берите. Мне все равно нужна только одна коробка.

— А как же ваша жена? Подарите ей вторую.

Что он заладил: жена да жена. Перед глазами у Фролова опять встало бледное лицо Лены; он отмахнулся от этого видения и, сам не понимая, зачем это делает, сердито повторил:

— Возьмите.

После некоторых колебаний Юдин взял коробку и рассеянно поблагодарил:

— Спасибо.

— Не за что. Я пойду.

Когда он уже сделал несколько шагов к остановке, вслед полетел оклик:

— Владмрпалыч! Будете рядом — заходите в гости.

Уже возвращаясь домой, Фролов вспомнил, что ничего не спросил об успехах Вани, не обсудил уроки, не уточнил, когда зайти в следующий раз. Он не то чтобы думал о Юдине, но в груди поселилось непривычное чувство, что случилось что-то важное; чувство свернулось в груди клубком, как кошка, и грело его.

В понедельник Фролов проснулся с ощущением, что неделя будет необыкновенно хорошая. И неделя и вправду оказалась лучше прежней. Танечка получила коробку конфет, оттаяла и пообещала скоро раздобыть списки. Соседи привезли из деревни мясо и по доброте душевной продали пару кило. Из половины мяса Фролов накрутил фарш на пельмени, остаток пошел на суп и рагу, на которых так настаивала Тамара Лаврентьевна. Он озвучил эту мысль Лене: думал подбодрить ее — мол, видишь, живем по заветам твоей матери, пусть порадуется. Лена тускло улыбнулась и отвернулась, не сказав ни слова.

Единственное, что омрачило настроение Фролова, — случай с Ванькой в середине недели. Ванька принес из школы четверку по английскому.

— А почему не «пять»? — спросил Фролов. — Тебе репетитор не подходит или что?

Ваня сконфузился и промямлил что-то неубедительное.

— Чего говоришь? Не слышу.

— Я говорю… ну… репетитор-то хороший… просто зачем мне вообще английский?

— В смысле — зачем? Чтобы быть образованным человеком.

— Пап, но я бы лучше пошел в секцию по радиотехнике. У нас в ДК есть кружок радиолюбителей, там как раз по средам…

— Голову мне не морочь.

Еще пару раз после работы Фролов заезжал в гастроном с тайной надеждой увидеть Юдина и переброситься парой слов, но Юдин не появлялся. Какая-то часть Фролова жалела об этом. Другая замечала: и слава богу.

6

В воскресенье Фролов и Лена поехали на годовщину к Егоровым. Егоровы жили в Гагаринском. Это был небольшой новый район, возникший семь лет назад на месте старой деревни. Егоровым досталась квартира с улучшенной планировкой: комнаты не смежные, а изолированные, ванная и туалет отдельно, в коридоре — ниша для хранения зимней одежды, лыж и велосипеда.

Первые пару лет Шурик водил по квартире экскурсии для новых знакомых, сетуя на вечный ремонт и непритязательный вид из окна. Все понимали, что Шурик лукавит: место было хорошее, квартира на загляденье, и, чтобы получить ее, пришлось поднапрячься с кооперативными взносами.

Гости собрались к пяти. Кроме Фроловых, на годовщину еще позвали Комаровских — семейную пару с Лялиной работы, и Аркашу, давнего приятеля Шурика, который недавно развелся и не упускал случая об этом пошутить. Фролов с Леной пришли раньше всех, без пятнадцати шесть. Ляля металась между кухней и комнатой, расставляя по столу тарелки. Фролов улучил момент и подарил ей букет белых гвоздик.

— С праздником, Лялечка, — сказала Лена. — Вов, правда же она у нас сегодня очень красивая?

— Ну довольно, — покраснела Ляля. К празднику она накрутила бигуди, подвела глаза и губы, выщипала брови да еще и нарядилась в блестящее платье с вырезом. — А где Ваню потеряли?

— Он сегодня не придет, ушел к девушке.

— К девушке? Во дает. А я для него конфеты достала. Шоколадные, с помадкой, как он любит.

Последние десять лет Ляля говорила о Ване как о пятилетнем.

— Ему вообще не до нас, — сказал Фролов. — У него одна Оксана на уме.

— Ребята, проходите скорее. Лена, какие у тебя шикарные туфли.

— Да-а-а-а, выкинули у нас в универмаге, полдня за ними стояла.

— С ума сойти… А Ванечке конфеты с собой возьмешь? Я тебе потом напомню, не бойся. Или давай прямо сейчас отложим, чтобы не забыть.

Фролову всегда было неловко от Лялиного простодушия и ее настойчивой заботы о Ваньке. Ляля много лет лечилась по женской части — пыталась завести ребенка, но не могла, и потому направляла всю свою нерастраченную любовь на чужих детей. Бесплодие мучило ее, как дьявол мучает праведника, проверяя на прочность. Ей было тридцать девять лет, и больше всего на свете она боялась раннего климакса. В прошлом году на праздновании Нового года Ляля выпила лишнего и принялась изливать Фролову душу. Фролов, втайне уверенный, что проблема в Шурике, а не в Ляле, молчал об этом, не желая никого обижать.

— Дай сюда. — Лена отобрала у мечущейся Ляли хрустальное блюдо с соленьями и поставила на стол. — Сколько, говоришь, человек?

— Вместе с нами? Семеро.

— Тогда еще двух стульев не хватает.

Фролов пошел за стульями. На кухне у окна стоял Шурик и меланхолично курил «Мальборо». Бело-золотистая пачка небрежно валялась на подоконнике.

— Вовка! Хорошо, что ты пришел. Лена с тобой? Дай мне знать, как будет минутка.

Раздался звонок в дверь. Ляля, охнув, понеслась открывать. В коридоре возникло столпотворение: пришли Комаровские и вручили Ляле букет. Потом явился Аркаша — громкий, широкоплечий и уже успевший тяпнуть.

Началась обыкновенная праздничная суета: все сели за стол, путаясь в местах и уступая друг другу. Произнесли первый тост за годовщину. Ляля вспомнила, что забыла принести стаканы для сока, а Шурик похвастался новым дорогим кассетником. Комнату наполнила музыка. Пела Анна Герман: «А он мне нравится, нравится, нравится, и для меня на свете друга лучше нет».

Комаровские, перекрикивая музыку и друг друга, рассказывали какой-то вопиющий случай с работы. Лена хвалила Лялин салат «Мимоза». Ляля делилась секретом: главное — тертое яблочко. Тяпнувший Аркаша разлил по рюмкам домашнюю настойку на клюкве.

Аркаша сидел прямо напротив Фролова. Когда он поднялся с места и произнес второй тост «За встречу!», в желтом свете люстры блеснула пряжка ремня на его широких штанах. И вдруг в голове Фролова электрическим импульсом пронеслась цепочка ассоциаций. Широкие штаны. Комната Розы Эдмундовны. Голова в дверном проеме. Веселый голос Юдина.

Теперь Фролов уже не слушал, что говорили за столом. Мысли сами собой переметнулись к Сергею Санычу. Уставившись вперед, Фролов вспоминал взгляд, которым Юдин смотрел на него. Веселый, добрый, что-то обещающий. «Будете рядом — заходите в гости».

Зачем он это сказал? Намекал на что-то? А если и так, то на что?

Голос Анны Герман протяжно выводил: «Оди-и-ин ра-а-аз в год са-а-ады цвету-у-ут…» Вдруг перед глазами Фролова встала картина: он и Юдин стоят у стены, Юдин воюет с пуговицами на его рубашке. Трясется сервант, а в нем звенит посуда, и фарфоровая собачка звонко бьется о стеклянную полку. В зеркале напротив видна встрепанная кудрявая голова, и Фролов ее гладит, пропуская кудри сквозь пальцы.

Издалека донеслось:

— Ну что, на перекур?

Фролов вздрогнул. Шурик встал и размашисто хлопнул его по спине.

— Угощаю «Мальборо», Вовка!

Боже, боже. Фролов встал и на негнущихся ногах пошел за Шуриком на кухню.

— Пятнадцать лет брака, а? — Шурик сокрушенно качал головой, как бы изумляясь, что протянул так долго.

Он что-то говорил и говорил, а в ушах у Фролова шумело. Пробил озноб. Фролов обнял себя за плечи и растер их руками. Это все настойка на клюкве. В трезвом уме он бы никогда… ни за что… даже думать о таком было дурно.

— Эй, Вовка. Ты чего такой?

— Какой?

— Странный какой-то. Как вообще, Вова? Как раз хотел с тобой поговорить. Но сначала: ты помни, что мы с Лялей всегда за тебя. Что бы ни стряслось, мы тебя поддержим.

Это многообещающее начало было испорчено рассеянно-туповатым выражением на лице Фролова. Егоров нахмурился и жестом предложил «Мальборо» — Фролов отказался и достал свои сигареты, болгарские. Пальцы плохо слушались. Егоров улыбнулся, ловко выудил сигарету из пачки и щелкнул зажигалкой.

— Ляля сказала, что у Ленки кто-то появился.

Фролов слегка протрезвел от неожиданности.

— А?

— Какой-то хрен с горы, зовут Семен. Я так понял, он инженер из электросбыта.

Фролов подумал: ничего себе хрен с горы. Сеня был не абы кто, он нравился Ленке, водил «Жигули», носил югославские ботинки и хорошую рубашку. Уже эти факты вызывали в душе Фролова деятельное уважение. Сам он смог исполнить только один пункт списка — понравился Ленке. Да и то это было давно и неправда.

Наблюдая за его реакцией, Егоров продолжал:

— Ты меня извини. Ляля говорит, чтобы я помалкивал, а я считаю, так нельзя. Ну не поступают так с мужиком. Это не по-человечески… Ты, кстати, как? Нормально?

Пауза требовала от Фролова каких-то комментариев. Он не успел сделать скорбное лицо, а теперь уже было поздновато.

— Ну… э-э… да… Инженер, значит….

Егоров охотно подхватил:

— Да этих инженеров сейчас как грязи. У Ленки, видать, что-то в голове помутилось.

— Ммм… Понятно, — сказал Фролов.

— Ты только сам не куролесь, договорились? Держи себя в руках… Нет, Вовка, не делай такое лицо. Знаю, ты думаешь, я лезу не в свое дело. Но ты мне друг или кто? Я тебя всегда пойму, что бы ни стряслось. И в конце концов, семья — штука трудная, чего только не насмотришься. У нас вот с Лялей сегодня пятнадцать лет. За пятнадцать лет мы такое вместе пережили, вспомнить страшно. Но ничего, мыкаемся вдвоем помаленьку… Я уверен, у вас с Ленкой тоже все наладится. Ты, главное, мозги ей вправь, — с жаром продолжал Егоров, не замечая, что Фролов тяготится этим разговором. — Бабам это нужно, а то забывают свое место. Особенно такие, как твоя Лена.

— Какие — такие? — спросил Фролов и сразу пожалел об этом. Лучше бы воспользовался паузой и вернулся к столу.

— Ну, фифы. Думают, они лучше нас, нос воротят, все такие чистенькие. А потом — хоба — уже с кем-то… ну, ты понимаешь. С этим надо что-то делать. Проведи просветительскую работу. Хлопни кулаком по столу. Ты законный муж и имеешь полное право. Я считаю, иногда можно и стукнуть маленько для профилактики. Главное, не по лицу.

— Слушай, я бы не хотел…

— Да ты-то понятно, — пренебрежительно перебил Егоров. — Ленка тобой крутит, как ей вздумается. Но так же нельзя. Должна же у тебя быть хоть капля самоуважения!

Только теперь Фролов уловил в его голосе нотку торжества, и наконец до него дошло, что Егоров наслаждается разговором. Наверное, он планировал его заранее. Так пещерный человек, затачивая наконечник копья, прикидывает, как лучше уколоть мамонта: то ли снизу, то ли сбоку. Зверюга толстокожая, шкуру просто так не пробьешь, вот и приходится включать смекалку.

— …и в конце-то концов, надо же иметь совесть. Она ведь ведет себя, не побоюсь этого слова, аморально. Должна быть управа на безнравственное поведение…

— Спасибо, — коротко сказал Фролов. — Я подумаю.

Он раздавил окурок в пепельнице. В кухню заглянула Ляля и замахала рукой.

— Вова, пойдем на третий тост!

— Третий тост за любовь, — значительно сообщил Аркаша, высунув голову из-за спины Ляли.

После тоста подали горячее, а затем начались танцы. Аркаша потерял человеческий облик на пятом тосте, и его аккуратно увлекли поспать на кушеточку в соседней комнате. Комаровские, лихо отплясав пару танцев, ни с того ни с сего поругались, но тут же помирились. Только перед десертом Ляля спохватилась:

— Мы ведь не выпили за квартиру! Шурик сказал, в ноябре дом уже достроят.

— Какой дом? — Лена наморщила лоб.

Фролов запоздало вспомнил, что забыл рассказать ей об этом.

— Ну, ваш дом. Ты, наверное, уже и занавески выбираешь? Мы, когда эту квартиру получали, чуть с ума не сошли: и вещи перевезти, и обстановку спланировать, а сколько с документами бегать. Но я так за вас рада, вот ей-богу, больше, чем за себя была. И у Ванечки своя комната будет, а им в таком возрасте это очень нужно.

Ляля трещала без умолку, а Лена слушала с отсутствующим выражением лица.

— Да, новость так новость, — сказал Фролов, пытаясь как-то сгладить обескураженность жены. — Мы, как видишь, и сами еще не переварили.

— Выпьем за вашу квартиру, — Ляля подняла бокал с лимонадом и чокнулась с Фроловым. — Ребята, ешьте, пожалуйста, торт. Вова, возьми кусочек, я сама пекла.

7

Когда они ушли от Егоровых, на часах было восемь. Солнце село. Закат принес свежесть, и листья на деревьях таинственно шелестели от редких дуновений ветра. Фролов и Лена стояли на остановке, дожидаясь автобуса.

Лена поправила ремень сумки на плече. Из сумки торчал кулек с конфетами для Вани, который Ляля все-таки всучила перед выходом. Автобус не шел, и на остановке никого не было.

— А что, дом правда достроят в ноябре?

— А… Да. Может, даже раньше. Но там еще волокита с документами.

— Давно ты в курсе?

— Недели две, — сказал Фролов, но тут же спохватился, как это звучит: будто у него есть какая-то тайна, которую он скрывает неделями. — То есть я не то чтобы в курсе. Еще мало что известно. Может, на нас вообще квартир не хватит.

— Это как?

Он коротко пересказал все, что знал: о списках, планах этажей, двести шестнадцати счастливчиках и собственных надеждах на Танечку. Лена слушала молча, а потом спросила:

— И когда ты собирался мне сказать?

— Ну, не знаю. Может, на днях.

— Егоров и Ляля в курсе, что у нас будет квартира. А именно мне ты решил не говорить?

— Они в курсе исключительно потому, что Егоров работает в профкоме. И ничего я не решил, просто были другие дела.

Лена колко поинтересовалась:

— Что, за две недели ни минуты не нашлось?

Он сразу начал оправдываться, сбивчиво и глуповато, больше по привычке, чем из искреннего сожаления.

— Лен, ну брось ты… Я ж хотел рассказать, но в тот день пришел домой, а там твоя мама. Сама подумай: она же нас съест, если узнает. Скажет: вот вроде был шанс получить квартиру, а вы его упустили. И может, будет даже права. А лично я не хочу, чтоб она была права — да и ты, наверное, не хочешь.

— За меня решать не надо.

— Ладно. Брось, говорю. Лучше дождемся, когда все будет ясно, и потом расскажем. Не хватало еще давать ей повод…

— Ну понятно. Кругом враги.

— Да какие враги? Я хоть раз тебя чем-то упрекнул? Я даже перед Егоровым тебя выгораживаю.

— Что там с Егоровым?

— Догадайся.

— Что, он… он знает?..

— А ты как думаешь?

Лена нервно поправила сумку на плече.

— Ты просто подумай, — сказал Фролов. — Представь на минутку, что нас ждет. Егоров из профкома, он запросто может настучать. А наша очередь, как ты теперь знаешь, висит на волоске. Сейчас не время скандалить.

Лена подытожила:

— То есть если мы потеряем квартиру, это будет моя вина. А если получим, то твоя заслуга.

Сегодня жена жутко раздражала Фролова.

— Да боже ты мой. Я ведь не говорил, что ты будешь виновата. Я сказал, что Егоров знает о Сене. Вопросы в профкоме я улажу, но тебе нужно быть осторожнее. И Сеню попросить о том же.

Подъехал пустой автобус, залитый изнутри желтым электрическим светом. Оплатив проезд, они сели на горячие сиденья из кожзама. За окном, трясясь, медленно проплывал спальный район. В «панельках» загорались окна.

— Ну правда, Лен. Насчет квартиры…

— Опять ты про эту квартиру.

— Ну хочешь, свожу тебя туда. Это на Брестской. Брестская улица, дом восемь.

— Вот как, уже и адрес знаешь? Пятнадцать лет мучаешь меня с этой квартирой, а потом нате, забыл сказать.

— Ты опять? Я же сроду не давал тебе повода жаловаться. Я, на минуточку, терплю все твои закидоны… твою измену…

— Ничего ты не терпишь, тебе просто плевать.

— Мне?!

— Ну скажи еще, что ревнуешь.

Фролов мгновенно напрягся. Ему сковало спину и плечи, напряжение поползло вверх, к шее, и даже челюсть обожгло. Тело подавало сигнал тревоги: вот сейчас поосторожнее, притормози, отмерь каждое слово. Фролов чутко улавливал малейший намек на подозрение в свой адрес; эта привычка родилась еще в детстве и никогда его не покидала.

— Прекрати. Если я не устраиваю скандалы из вежливости, это еще не значит, что мне все равно.

Впервые жена вгляделась в его лицо с искренним интересом. Она смотрела на него как на хорошего актера, который вдруг сфальшивил. Охваченный раздражением, Фролов выскочил из автобуса. Лена осталась безучастна: она не бросилась за ним и даже не спросила, когда он будет дома.

Дверь хлопнула за спиной Фролова. Автобус уехал. Фролов постоял на остановке, глядя ему вслед, затем вышел на тропинку за остановкой и побрел вперед, не разбирая, куда.

Он пытался по привычке задушить страх в зародыше, но мысли о жене клубились над ним черной тучей. Может быть, она что-то подозревает. Руки стали липкими, и Фролов вытер их о штаны. Страх подхлестывала обида от несправедливости. Правила-то простые: не ругаться на людях, не устраивать сцен, держать себя в руках, а если уж изменяешь, изменять по-тихому, чтобы мужу не пришлось выслушивать нотации от друзей семьи. Лена не справилась даже с этим, зато нашла повод упрекнуть его каким-то смутным подозрением.

Хотя в чем, собственно, подозревать? Он ничего не сделал.

Прибавив шагу, Фролов свернул в небольшой скверик, где гуляли собачники и мамы с колясками. Гравий хрустел под подошвами. Фролов шел и думал: разве можно упрекать человека, не побывав в его шкуре? Откуда Лене знать, скольким он пожертвовал за семнадцать лет их брака? Каких усилий ему стоило держать в узде все, что могло бросить тень на семью?

Трудно сказать, любил ли он жену. Фролов никогда об этом не думал. Она была ему небезразлична, но в этом небезразличии никогда не хватало страсти. Обычно Фролов не требовал близости, а избегал ее. Он тянул, сколько можно было тянуть; ему не хотелось, чтобы жена сочла его импотентом, поэтому рано или поздно он собирался с духом и делал свое дело, но делал неохотно, быстро, норовя скорей закончить, отвернуться и заснуть.

Последний раз он занимался любовью с женой два года назад, перед Новым годом. Ваня в тот день остался ночевать у друга, а Фролов с Леной допоздна смотрели по телевизору «Семнадцать мгновений весны». В январе после того случая на него свалилось много работы, в феврале Лена уехала с подругой в санаторий, а в марте Тамара Лаврентьевна затеяла ремонт на даче.

Сначала не было подходящего случая, потом от усталости уже и не хотелось. Несколько раз Лена предпринимала робкие попытки к нему прикоснуться; он чувствовал, как ее прохладные пальцы ползут к нему под одеялом, как она тихонько скребет ногтем его бедро. Будто надеется достучаться до чего-то, что скрыто внутри тела. Фролов неразборчиво мычал в ответ и отворачивался к стенке. По намекам и случайно оброненным фразам он замечал, что обида копится в Лене по капле. Но до поры до времени предпочитал делать вид, что не замечает.

Ленино желание завести любовника было оправдано. Он не злился, не ощущал обиды. Вообще ничего по этому поводу не чувствовал — какая разница, с кем Лена и где. Однако хотелось, чтобы жена признала истину: пусть он был не самым страстным мужем, но никаких иных грехов за ним не числилось. Все деньги приносил в семью. Не делал ничего, что могло бы опорочить жену и сына. Не искал утешения в выпивке или случайных связях. Что особенно важно, никогда не лез жене в душу.

С каких пор этого мало? Пусть он не идеальный муж, хотя и старался, но неужели за годы совместной жизни он не заслужил хотя бы внешнего соблюдения приличий?

Фролов не заметил, как подошел к гастроному на Либкнехта. Он остановился у темной витрины. На двери висела табличка «Закрыто». В отражении бликовала искривленная фигура: не человек, а только его тень, мутная и неясная, с блеском в глазах и испариной на лбу. Он был немного нескладен, странновато слеплен и в свои сорок лет угловат, как подросток. Впрочем, в остальном время его не пощадило. Приглядевшись к отражению, можно было обнаружить длинные морщины на высоком лбу, впалые щеки, заострившийся нос и подбородок. Все лицо как помятая папиросная бумага. Иногда Фролова пронзало недоумение: неужели это я? По утрам в ванной он часто смотрел на человека в зеркале и лишь смутно узнавал то, что видел.

А вспомнить то наваждение, что посетило его в гостях у Егоровых. Вот с чем он боролся долгие годы. В награду за борьбу он получил вечную усталость. Неужели именно так и должно было быть?

Неужели такой была задумана его жизнь, и за этим он появился на свет — чтобы быть проклятым и всю жизнь душить в себе это? Чтобы мысленно спрашивать себя: кто ты и что ты? Существо, которое хочет верить: если у меня будет то же, что у них, однажды и я превращусь в них.

Глупо было так думать. Не превратился.

Он стоял и смотрел в темноту витрины. Потом медленно обернулся и зашагал по тропинке к дому Юдина. Он подошел к подъезду. На лавочке никого не было. Фролов поднял голову и покачался на носках, сунув руки в карманы. В окне эркера на втором этаже горел свет, и, прислушавшись, можно было расслышать хриплый и надрывный голос Высоцкого.

Фролов закрыл глаза. Темнота сгущалась вокруг; над дверью подъезда тускло помаргивал старый фонарь. Что-то внутри молило: пожалуйста, выйди, ну пожалуйста, выйди прямо сейчас. Вот бы узнать, каково это. Он все ждал, ждал и ждал, ненавидя себя так зримо, так остро, как еще никогда в жизни.

Наконец из-за двери подъезда раздались шаги. Кто-то спускался по лестнице. Фролов открыл глаза и испуганно посмотрел в окно эркера. Свет больше не горел. Черт, черт, черт. Резко развернувшись, Фролов обернулся и уже зашагал обратно к гастроному, как вдруг его догнал голос.

— Влдмирпалыч?

Фролов обернулся. Юдин стоял у подъезда, вытягивая шею и вглядываясь в темноту. В свете фонаря его спутанные кудри отливали рыжиной, а нос отбрасывал длинную тень на подбородок и губы. На ногах у Юдина были тапки, в руках мусорное ведро.

— Ух ты, это и правда вы. А я вас в окне увидел, думал — показалось. Все-таки решили зайти в гости? Хоть бы позвонили, что ли.

— Нет-нет, — запротестовал Фролов, — я…

— Сейчас, только мусор вынесу и вернусь, выпьем кофе. Вы, главное, никуда не уходите.

Фролов хотел сказать, что ему не нужен никакой кофе, но Юдин уже рысцой понесся к мусорным бакам. Тапки шлепали по асфальту. Пришлось ждать, переминаясь с ноги на ногу.

— Вы знаете, я, пожалуй, пойду, — сказал Фролов, когда Юдин вернулся к подъезду.

— Почему?

— Поздно уже для кофе.

— Тогда выпьем чаю.

Нужно было отказаться, но язык не поворачивался сказать «нет». Какое-то животное чувство толкало Фролова вперед. Колеблясь, он опять посмотрел наверх, в окно эркера, и перевел взгляд на дверь подъезда.

— Идемте, — решительно повторил Юдин.

Они поднялись по лестнице на второй этаж. Фролов разулся в коридоре коммуналки и зашел в комнату. Пока Юдин бегал на кухню, Фролов рассматривал окружающий бардак. На столе и на полу были разбросаны книги и бумаги, на диване валялся скомканный свитер и пара носков. На радиоле лежала обложка пластинки Высоцкого.

Что я здесь делаю, подумал Фролов. Домой надо ехать.

Юдин вернулся с бутылкой в руках, закрыл за собой дверь и сунул Фролову стакан.

— Я вам наврал, чая нет. Пейте.

— Что это?

— Вермут.

Фролов поморщился.

— Та еще бормотуха, — согласился Юдин, залпом выпил свою порцию и настойчиво повторил: — Пейте-пейте.

Фролов взял стакан и выпил. Вермут был горький, вязкий и по вкусу напоминал сироп от кашля.

— Ну что, полегче?

— Угу.

— А я сразу понял, что у вас что-то стряслось. Кстати, если хотите поговорить — я с удовольствием выслушаю.

Надо было ответить — что-то вежливое, легкое и безо всяких намеков, но Фролов не знал что. Он помолчал, допил вермут и поставил пустой стакан на столик.

— Знаете, зря я… зря я тут, в общем… Мне лучше уйти.

— Нет! Нет, постойте. — Юдин вскочил и преградил дорогу. — Владмрпалыч, я… я пытаюсь вас понять, но, честно скажу — черт ногу сломит!

— Я просто шел мимо, — повторил Фролов с упрямым чувством человека, который давным-давно заврался, но не может расстаться с ложью. — Поздно уже. Не хочу вам мешать.

— Разве я сказал, что вы мне мешаете? Как вы можете мешать?

— Нет, я… Мне пора идти, — повторил Фролов и встал. Юдин тоже встал.

— Я вас, конечно, не держу. Но, повторюсь, если вдруг захотите поговорить… о чем угодно, когда угодно…

Привязался же, сукин кот. Какой же дурак этот репетитор. Он думает, что разговаривает с нормальным человеком. Набивается в друзья, предлагает нелепую помощь. Он что, не догадался, что перед ним чудовище? Еще и стоит так близко. Почему он все время так стоит?.. Фролов открыл рот, попытался что-то сказать, но не смог и замолчал. Тут Юдин сделал страшную вещь: он протянул руку и тронул Фролова за плечо.

— Правда, Вова. Не нужно все держать в себе.

Внутренности Фролова скрутило в узел.

— Сядьте, — мягко попросил Юдин.

Фролов снова сел. Юдин протянул ему вермут.

— Пейте.

Фролов выпил. Кровь стучала у него в ушах. Он весь напрягся, будто у марионетки натянули ниточку, и ниточка дрожала, и сам он дрожал. Юдин сел прямо на пол и придвинулся ближе.

— Не надо, — сказал Фролов.

— Что не надо?

— Вот этого.

— Я что-то не так сделал?

Фролов не понял смысла вопроса.

— Простите. Я правда пойду.

— Тшш. Все нормально.

— Соседи услышат, — ляпнул он, пытаясь придумать какую-то причину, чтобы уйти.

— Не услышат, — тихо возразил Юдин.

— Надо идти.

— Останься.

Фролов встал, обошел Юдина кругом и повторил:

— Надо идти.

Он нащупал замок на двери, щелкнул и вылетел в коридор. Оттуда — на лестничную клетку. Фролов успел спуститься на один пролет, прежде чем Юдин нагнал его и крикнул в спину:

— Подожди! Подожди минутку!

Фролов остановился — не потому что хотел, а потому что испугался крика. Соседи могли заметить, что Юдин говорит ему «ты».

Свесившись с перил, Юдин сказал:

— Все нормально, правда. Останься. Можем просто поговорить.

Фролов побежал вниз по лестнице. Уже на остановке вспомнил, что слишком поздно: трамваи не ходят, придется добираться пешком. Город быстро заволакивала ночь. Фролов шел вдоль дороги в свете высоких фонарей. Длинные тени, перекрещиваясь, то подкрадывались из-за спины, то истончались и исчезали.

Когда он явился домой, стрелка часов перевалила за полночь. Даже дворник ушел спать, и в общаге было темно и тихо. Фролова потрясло, что все было как прежде: те же стены, та же мебель, тот же темный город за окном. Он ждал, что Земля закрутится по другой оси, весь прежний мир снесет волной, а новый мир придется собирать по кускам и ошметкам.

Фролов тихонько перелез через спящую жену и лег на свою половину дивана. На стене тикали часы. В углу комнаты похрапывал Ванька. Фролов долго ворочался и задремал только под утро. Ему снилось детство, далекое и смутное; обычно он старался не вспоминать те годы, но они упрямо поднимались из недр сознания. Так со дна реки всплывает темный мешок и, прибиваясь к берегу, качается на воде.

— Это не я, — пробормотал Фролов во сне. — Я не делал этого. Я не делал…

Лена проснулась и тронула его за плечо. Фролов всхрапнул и замолчал.

8

А вообще-то он был очень зол на себя. И еще испуган. Его лихорадило, как больного в гриппе, мысли куда-то уплывали. Особенно пугало то, что он терял контроль над разумом. Днем было еще ничего, но перед сном тревога сгущалась, вибрировала в теле. Он смотрел в потолок, в темноту и пыль, и непроизвольно начинал думать о Юдине, перебирать все случившееся, каждую фразу, жест и тайный смысл, за ними стоящий. Взвешивал в уме, насколько это опасно. Явится Юдин к нему домой или нет. Расскажет кому-нибудь или скроет. Пока что Юдин не напоминал о себе — ни в понедельник, ни во вторник вестей не было. В среду вечером Ванька вернулся с занятия по английскому. За ужином Фролов невзначай спросил, как прошло занятие, и Ванька пустился в разговоры о Конан Дойле.

К пятнице Фролов был вынужден признать, что Юдин ничего не предпринял. Если он и рассказал кому-нибудь о случившемся, то Фролов ничего об этом не знал.

Такая снисходительность к чужим грехам заставляла задуматься. Факт оставался фактом: Юдин уговаривал его остаться. Может, из жалости. Пару дней Фролов убеждал себя, что все так и было, избегая другой, более правдоподобной версии: Сергей Саныч был не против. Он этого хотел. Хотел по-настоящему.

Однажды допустив подобную мысль, Фролов уже не мог от нее отмахнуться. Мысль пробила брешь в толстом панцире, и теперь из-под панциря прорывались другие мысли, пострашнее и позлее. Они выползали сороконожками и разбегались в разные стороны. Как-то утром Фролов ехал на работу и фантазировал о том, какая у него была бы жизнь, будь все это нормальным.

Ведь живут же как-то люди, которым не надо ни к чему себя принуждать. Они женятся по любви, а не потому что надо. Прикасаются к своим женам без содрогания. Не носят повсюду тревогу, свернувшуюся клубком в груди. Но главное — не втискиваются в чужую реальность, как в коробочку. Эти люди не согнуты в три погибели, не изломаны, не подточены.

Почему же у него не так? В его жизнь закралась ошибка. То ли с ним что-то стряслось в утробе матери, то ли взыграли гены дяди Яши, но все покатилось к чертям и, что самое обидное, без его участия.

Будь у него выбор, неужели он бы выбрал такую маету? Вечный стыд, вечную неустроенность. Нет, он никогда не совершал выбора, но отчего-то расплачивался за него. Кто-то другой должен был родиться с таким проклятием. Балерун, актер, певец, богемный жиголо; диссидент, бросающий вызов обществу; пусть даже Сергей Саныч Юдин, живчик и знаток английского языка. Но не он, Владимир Павлович Фролов, работник домостроительного комбината.

— Владимир Павлович! — радостно вскрикнула Танечка, завидев его в курилке в понедельник. — А у меня для вас новости.

Фролов затянулся сигаретой.

— Что, списки пришли?

— Пришли, — согласилась Танечка и, оглянувшись по сторонам, добавила таинственным шепотом: — У меня есть копия. Перепечатка с оригинала в двух экземплярах. Специально для вас и для Александра Геннадьевича.

— А ему-то зачем?

— Ой, вы как будто его не знаете. Ему надо все про всех знать. Ну все, я побежала. Приходите сегодня после обеда.

К пяти часам у Фролова на руках был список очередников. Двести шестнадцать фамилий уместились на десяти листах. Кроме фамилий, в списке указывался номер очереди, дата постановки на учет, дата рождения, площадь проживания, положенный норматив и количество членов семьи, живущих с заявителем на одной площади. Фролов аккуратно свернул бумаги и положил в портфель.

Хлопоты о квартире заставили Фролова отвлечься. Спасительные заботы. Кое-кого из списка он знал, но большинство фамилий звучали невнятной абракадаброй. Абакумова, Абрамов, Арзамасов… Буров, Вострыкина, Грибанов… Лавриненко, Мамонов… Следующей значилась фамилия Носов, и тут сердце Фролова дрогнуло: он отлично знал Носова и частенько обедал с ним в заводской столовой. Носов уволился полгода назад, когда через знакомых устроился в НИИ жилищного строительства.

Сразу за Носовым нашелся еще один человек, внесенный в список по ошибке, — Охотский. Фролов точно помнил, как в апреле весь отдел скидывался на его похороны. Охотский умер от сердечного приступа прямо за рабочим столом. По еловому венку, изгибаясь, ползла траурная ленточка: «Помним, любим, скорбим, домостроительный комбинат № 2».

Теперь Фролов интуитивно понимал, кого ищет: ему нужны были не только те очередники, кто недотягивал до норматива, но и мертвые души — уволившиеся, умершие и неблагонадежные.

В замке заскрежетал ключ. Ванька поставил на пол сумку с продуктами из магазина и занырнул в свой закуток за сервантом. Лена устало спросила:

— Ты чего сидишь как сыч? — Включила лампу на столе и нажала кнопку на телевизоре. Вспыхнул экран, и на фоне привычно зажурчала новостная телепрограмма.

За ужином Ванька опять рассказывал Лене про транзисторы, а Фролов, не убирая бумаг, одной рукой подносил вилку ко рту, а другой переворачивал страницы. Когда Ванька случайно рассыпал крошки по столу, Фролов цыкнул и ревностно поправил стопку.

— Давай-ка поаккуратнее.

Он успел заметить, как Ванька переглянулся с матерью. Лена едва заметно пожала плечами. Этот жест означал: ты же его знаешь. Фролова мучило подозрение, что у Ваньки и Лены есть тайная жизнь, протекающая без его участия: свой язык, мимика и жесты. Общность, из которой он был исключен, несмотря на то, что сидел за тем же столом, жил в той же комнате, дышал тем же воздухом.

Может, они чувствовали, что он другой? Давно уже догадывались, а вслух не говорили.

— А что там у тебя? — Ванька с любопытством заглянул в бумаги. — Ого, это что, списки на квартиру?

Все-то он знает, везде лезет. Фролов перевернул лист и снова пробежался взглядом по строчкам.

— Ты только шибко не распространяйся, особенно про институт.

— Чего это?

— Сейчас как раз шерстят списки очередников, и все, кто не подходит по нормативам, вылетают на раз-два. Мы, слава богу, подходим, но лучше проверяющим не знать, что состав семьи изменится.

— Изменится? — эхом переспросил Ванька.

— Я имею в виду, что ты уедешь в Москву или Ленинград и, очевидно, получишь там общежитие как иногородний студент. Значит, придется выписаться из квартиры, и норматив у нас будет уже другой.

— Стоп-стоп. Я уеду?

— Мы это уже обсуждали.

— Да, и сошлись на том, что еще есть время подумать.

— Повторюсь: главное, никому пока не говори, а то дойдет до проверяющих.

Ванька сказал:

— А вдруг я никуда не уеду?

— С чего бы? — удивился Фролов. — Уедешь, конечно. У тебя есть для этого все данные.

Он сделал сыну комплимент, а тот его даже не заметил.

— Пап, а мое мнение вообще что-нибудь значит?

— Разумеется, — согласился Фролов. — Просто в твоем возрасте оно часто меняется.

— Я ж не ребенок.

— Но и не взрослый. Так, погоди минутку, мне надо выписать пару фамилий.

Лена достала из серванта карандаш и клочок бумаги и протянула Фролову. Сверяясь со списками, Фролов выписал три фамилии: Носов, Охотский и некая Т. С. Иванова.

Первые два пункта подходили на все сто, а про Иванову стоило еще разузнать. С одной стороны, он точно помнил, что какая-то Иванова уехала с мужем на вахту в начале лета, с другой стороны, на заводе работали десятки людей с такой фамилией.

— Почему ты держишь меня за идиота? — спросил Ванька.

Фролов так удивился, что даже поднял голову от списков.

— Чего?

— Думаешь, я не разберусь, в какой институт поступать?

Лицо у него было напряженное и сердитое. Фролов едва не закатил глаза.

— Слушай, я все понимаю: ты хочешь быть взрослым и самостоятельным. Молодчина, хвалю. Но поверь, не все в твоем возрасте могут принимать взвешенные решения. Мы с матерью хотим уберечь тебя от этого, вот и все.

Лена посмотрела на него с выражением угрюмости и неприятного удивления. Вероятно, этот взгляд означал: меня-то не впутывай.

— Знаешь, а ведь это не такое уж большое дело — понять, что тебе нравится. Мне уже сейчас все ясно.

— Это ты так думаешь. Поверь опыту, а? Мне сорок лет, а тебе семнадцать.

— Ну и что?

— Повторяю: тебе семнадцать. И я уже говорил: молодые люди часто не могут принимать нормальные решения.

— Кто, например, не смог? Ты?

— Не хами.

— Я серьезно. Вот ты уехал из Ленинграда. И чего, счастлив?

С тем же успехом Ванька мог взять кирпич и от души шмякнуть отца по физиономии.

— Если бы не уехал, тебя бы вообще не было.

— Это понятно, — согласился Ванька. — Но раз ты сюда приехал по доброй воле, значит, и здесь не так плохо? А там было хуже?

— Мой случай совершенно не имеет отношения к твоему.

— Если твой опыт не считается, то почему ты решил, что разбираешься в таком деле? — допытывался Ванька. — Ты вот говоришь, что в Ленинграде куча возможностей. Если так, то зачем ты оттуда уехал?

— Ну хорошо, — согласился Фролов, охваченный прорывающимся гневом. — Можно в Свердловск — там, говорят, тоже неплохо…

— А если я останусь здесь?

— Мы уже обсуждали это. Не останешься.

— Но почему?! Если ты так хочешь уехать — так соберись и едь, при чем тут я?

— Ваня! — рявкнул Фролов. — Я твой отец, ты живешь в моем доме. И пока это так, я решаю, что для тебя лучше. Нельзя всю жизнь — вот так, по течению!.. Тебе же скоро восемнадцать! Пора бы подумать, как строить жизнь.

— Уже подумал, хочу подать документы на радиотехнику.

— Из-за этих чертовых транзисторов? Большое дело — всю жизнь телевизоры ремонтировать.

— А мне вот нравится.

— Ладно! Нравится ему! Ну прекрасно!

— Пап, ты чего орешь?

— Я ору?! Я? Хочешь остаться в этой глуши — ради бога, протирай штаны на этой своей технике. Только не приходи ко мне через двадцать лет со словами, что жизнь прошла зря. Ты меня понял?

Разозлившись, он вскочил, взял с полки пачку сигарет и вышел в коридор общежития. Когда он вернулся, Ваньки уже не было: тот забрал гитару и ушел гулять — не то с Оксаной, не то еще с кем-то. За окном стемнело, и по телевизору началась программа «Время». Лена стояла у окна и смотрела на улицу. Где-то там в синих сумерках вспыхивали и гасли чужие окна, во дворе желтым светом моргал высокий фонарь.

— Зачем тебе это все? — спросила Лена.

— Зачем? — переспросил Фролов.

— Здесь его дом. Его семья и друзья.

— Ёлки-палки, парню семнадцать лет, а ты никак не можешь оторвать его от юбки.

Лена, не оборачиваясь, пожала плечами. На мужа она не смотрела.

— Вова, я хочу подвести тебя к мысли, что было бы неплохо помогать ему, а не устраивать проверку на прочность. У него такой возраст… мы либо его поддержим, либо станем ему врагами. Я выбираю поддержку.

— Ну разумеется. Пусть он тратит свою жизнь на всякие глупости, зато ты останешься хорошей в его глазах.

— Значит, вот как? Я хочу казаться хорошей?

— Без обид, но…

— Ты бы посмотрел на себя, а? Мы не для того заводили сына, чтобы…

— Мы? — переспросил Фролов. — Да ты-то вообще его не хотела.

Лена ошеломленно замолчала. Фролов набычился и скрестил руки на груди.

— И чего ты от меня хочешь? Чтобы я сказал: да, Ванюша, иди и порти себе жизнь? Уж прости, я его отец, и я имею право защищать своего ребенка от всяких глупостей. А это самая настоящая глупость.

— Господи! Вова! Ты хоть представляешь, как это его обижает? Все, что придумал ты, хорошо и правильно, а все, что нравится ему, глупость и детский сад!

— Так ты определись, чего хочешь: чтобы он не обижался или чтобы у него жизнь хорошо сложилась?

— Ой, все, с меня хватит.

Все опять скатывалось в какую-то ссору, вязкую и безвыходную. Фролова потрясало, как жена не понимает простых вещей: что ребенок остается ребенком, даже если выглядит почти как взрослый, и если у него еще не хватает ума и опыта сделать верный выбор, к выбору нужно подтолкнуть. На то и нужны родители.

С ноткой злорадства, совершенно ему несвойственного, Фролов даже подумал, что эта узость Лениного мышления вызвана ее же нерешительностью в прошлом. Она так и не согласилась уехать в Ленинград, хотя шансы были, так и выбрала жизнь в этом непримечательном городе рядом с властной матерью и без особых успехов.

Может, придерживая Ваню рядом, она таким образом пыталась оправдать собственный выбор. Фролов не хотел с ней спорить, но был обязан выступить против — если не ради собственной правоты, так ради сына.

9

— Иванова? — переспросила Танечка, затягиваясь сигаретой. — Тамара Сергевна? Да, она уехала на вахту в Нижневартовск. У нее муж крановщик, здоровенный такой, ростом под два метра, мы с девчонками его видели как-то раз. Говорят, хороший мужик, когда не пьет. Зато как выпьет — ой, мама дорогая.

— Вы уверены?

— А как же. Я сама помогала Тамаре составлять характеристику для партсобрания. Его там круто чихвостили за то, что он попал в вытрезвитель.

— Да нет, — нетерпеливо возразил Фролов. — Я не об этом. Вы уверены, что Иванова уехала в Нижневартовск?

— Не верите — спросите у кадровиков.

В отделе кадров кипела жизнь. Секретарша после недолгих уговоров согласилась покопаться в бумагах. Среди бесчисленных папок, перевязанных тесемками, быстро нашлась нужная на букву «И». В ней было восемь Ивановых, но ни одной с инициалами «Т. С.». Фролов попросил посмотреть дела уволенных сотрудников, и гипотеза подтвердилась: Иванова Тамара Сергеевна тысяча девятьсот сорок второго года рождения в июне написала заявление по собственному желанию.

Фролов поблагодарил секретаршу, вышел в коридор и тут же столкнулся с Егоровым.

— А, Вовка! А я как раз хотел тебя на перекур позвать. Ты что тут делаешь?

— Тебя ищу, — солгал Фролов.

— Чуть не разминулись. Пошли покурим. Я как раз хотел спросить, что там у вас.

В курилке Фролов меланхолично уставился в окно. Егоров впился в него любопытным взглядом.

— Ну, рассказывай. Поговорил с Ленкой? Что говорит?

— Насчет чего?

— Насчет любовника, конечно.

Ах да, любовник. История с Сеней вылетела у Фролова из головы.

— Ничего.

— Так уж прямо ничего?

— Ну, раскаивается, — снова солгал Фролов. — Но она гордая, ты же знаешь.

— Гордая — это еще мягко сказано, — фыркнул Егоров. — Уже решил, что будешь делать?

Фролов перевел взгляд на Егорова.

— А что надо?

— Во дает. Ему жена изменяет, а он ни бе ни ме.

— Но ведь и правда. — Фролов не заметил, как сбился с вежливого тона на резкий. — Скажи, раз такой умный.

Егоров пристальнее всмотрелся в лицо Фролова с едва скрываемым удовольствием: задел, задел за живое.

— Я бы на твоем месте нашел этого Семена и душу из него вытряс. Чтоб неповадно было к чужим женам шары катить.

— И дальше что?

— С Ленкой провести воспитательную беседу. Объяснить как следует, что в другой раз ты ничего подобного не потерпишь и живо подашь на развод. Причем все будут на твоей стороне. А ей, может быть, даже на собрании достанется.

— Но ведь у нас ребенок.

— И что? Семьи с детьми, что ли, не разводятся? Да и сын у вас взрослый. Скоро сам на ком-нибудь женится.

— Ни на ком он не женится, — отрезал Фролов. — У него институт еще впереди, некогда за юбками бегать.

— Ой, да ладно тебе. Институт — это самое время. Вот в нашем возрасте романтические подвиги уже не с руки, а у Ваньки все впереди.

Фролов вспомнил про Ванькину Оксану и вчерашнюю ссору с женой, насупился и свернул разговор.

— Ладно, пойду я работать.

— Ты что, обиделся?

— Нет. Просто работать пора.

— Хочешь, достану для тебя адрес этого Семена?

— Нет, не беспокойся. Понадобится — сам найду.

— Воля твоя, — неодобрительно сказал Егоров. — Но если что, обращайся.

* * *

День был долгий и скверный. Фролов, разбирая бумаги, то и дело возвращался мыслями к Егорову, и с каждой минутой настроение неудержимо портилось. Идти домой ему не хотелось. Отвлечься тоже было не на что. К шести, когда отдел опустел, он закончил план сверки, но все еще не ушел. На столе перед ним лежало стекло, а под стеклом — всякая дребедень: расписание трамваев, календарик и блеклая фотокарточка, где Фролов стоял на Ванькиной линейке рядом с Леной.

Некогда эти мелочи казались ему симпатичными. Все такое мелкое, грошовое, неинтересное. Зачем он положил сюда фотографию с Леной? Ваньки в кадре не было, вокруг мелькала ничем не примечательная линейка седьмого, что ли, класса; Лена на фотокарточке выглядела усталой, а Фролов — насупленным.

— Ух ты, Палыч! А я думал, все ушли.

Фролов вздрогнул и оторвал взгляд от фотокарточки под стеклом. В дверном проеме стоял взмыленный Ебелкин. Он держал за руку маленькую глазастую девочку с двумя белыми бантами.

— Здрасьте, — пролепетала девочка.

— Здрасьте, — сказал Фролов.

Ебелкин бросился к своему столу и запыхтел, выдвигая ящики.

— Представляешь, я ключи потерял… Пфф. Дырявая голова!.. Говорю охраннику: у меня запасные ключи в кабинете, без них домой не могу попасть. А он уперся рогом: нет, мол, все уже ушли. Вот сволочь, ты подумай. Как же ушли, если свет горит?

Как обычно, бегая по кабинету, Ебелкин производил много лишних звуков.

— А я и не знал, что это ты здесь. Думал, Петрович.

— Да, я… надо было задержаться.

— Палыч, ты мои ключи запасные не видел?.. А вот же они! — Ебелкин издал победный клич. — Фух, а я уже перепугался… Не на улице же ночевать… А ты чего так поздно тут сидишь? — Ебелкин скользнул взглядом по бумагам и изменился в лице. — Ёлки-моталки. Ты что, работу за нас доделываешь?

— Нет-нет… то есть да, но я уже доделал. Не страшно.

Ебелкин искренне расстроился.

— Палыч, прости, пожалуйста. Я с этой школой скоро башку потеряю. Все забыл.

Заперев кабинет, они вышли в темный коридор. Ебелкин тарахтел про школу и первоклашек. Лерочка держалась за его руку и с любопытством глазела по сторонам. Фролов тоскливо подумал, успеет ли в гастроном. Пожалуй, уже нет, но и ладно.

Он чувствовал себя усталым и разбитым. Ебелкин продолжал что-то рассказывать. Из вежливости Фролов кивал, делая вид, что слушает, а про себя с тоской думал: похоже, все-таки придется ехать домой. Сколько уже, шесть? Половина седьмого? Впереди долгий безрадостный вечер. Скорей бы все решилось с квартирой; получив квартиру, он, по крайней мере, какое-то время будет занят ремонтом. Будет приходить домой и что-то подклеивать, подпиливать, вешать полочки, разбирать ящички. Найдет себе занятие месяца на три вперед. А там уже зима кончится. Весной всегда легче.

Они дошли до остановки. Ебелкин наклонился, чтобы поправить воротничок на школьной форме Лерочки; она послушно подставила ему шею. Фролов посмотрел на них, и вдруг без предупреждения навалилось отчаяние. Он сам не понял, откуда оно взялось.

Вот же сучья жизнь; ведь были времена, когда и он вот так носился с сыном, поправлял ему воротничок, забирал из школы. Теперь все ушло. Следующим летом после долгих уговоров Ваня сдастся, уедет в Москву или Ленинград, а Фролов с Леной разойдутся по комнатам с чувством выполненного долга.

Они закончат ремонт, встанут в очередь на румынский сервант. Потом, может быть, начнут копить на машину. Проживут остаток своих дней, периодически встречаясь в коридоре и в ванной. Ванька будет приезжать на каникулы, потом найдет себе кого-нибудь в Москве, женится, устроится на работу. Фроловы будут ходить в гости к Егоровым и тужиться, изображая какую-никакую пару. Егоров продолжит зубоскалить. Ляля продолжит с ним мучиться. Квартира Фроловых потом достанется Ване или Ваниным детям — при условии, что те захотят в ней прописаться. Потом они придумают хитрую схему с разменом и доплатами, чтобы жить в Москве или Ленинграде.

И это — хороший исход, правильный исход. Он с детства знал, что именно так и следует жить: обязательно в браке, твердо стоя на ногах, думая о будущем, все отдавая детям. А куда еще деваться? Нет других путей, колея одна, и с нее не съехать. Теперь он почти добрался до нужной цели, и вроде жаловаться было не на что.

Почему же было так паскудно, так мерзко на душе, будто приближалось что-то жуткое, а он ничего не мог сделать? С трудом сбросив морок, Фролов выбросил бычок в урну. Подъехал трамвай. Пытаясь справиться с накатившей печалью, Фролов смотрел в окно и убеждал себя, что надо собраться. В окне проплывала нескончаемая серая хмарь. Он закрыл глаза на пару минут и глубоко вдохнул. Лерочка тронула Фролова за рукав и спросила:

— Вам плохо?

Фролов открыл глаза.

— Мне хорошо.

Трамвай тряхнуло на повороте.

— Держись за поручень, — сказал Ебелкин Лерочке.

Все втроем сдвинулись ближе к окну на задней площадке. Фролов обвел взглядом трамвай и вдруг увидел Юдина. Тот сидел у пыльного окна в середине трамвая, повернувшись вполоборота, и разговаривал с двумя студентами. Он был веселый, встрепанный, в какой-то дурацкой куртке и что-то увлеченно вещал, размахивая руками. Студенты смеялись.

— Лера права, Палыч, — донесся издалека голос Ебелкина. — Что-то ты сам не свой.

Фролов перевел взгляд на Ебелкина.

Заметил? Не заметил?

— А… да это мигрень.

— О-о-о, у меня у тетки такое было. Ей, кстати, неплохо помогал компресс с уксусом. Ты попробуй, штука стоящая.

Юдин поднял взгляд и увидел Фролова. Он моргнул и как будто слегка улыбнулся, но улыбка тут же потухла. Фролов отвел глаза.

Трамвай, дребезжа, свернул направо. Фролова прижало к стеклу. Теперь он не видел Юдина, но почему-то был уверен, что тот все еще на него смотрит. Взгляд пронизывал Фролова сквозь куртку, забирался под рубашку и обжигал лопатки.

На следующей остановке студенты попрощались с Юдиным и вышли. Ебелкин тоже засобирался. Он пожал руку Фролову, еще раз поблагодарил за план сверки и дал рецепт компресса. Фролов пообещал, что запомнит, и тут же забыл. Он цеплялся взглядом за белые банты Лерочки, пока глаза не стали слезиться. Потом банты исчезли из виду. Не было такого занятия, которое спасло бы Фролова от неизбежного. Помедлив, Юдин встал, подошел к дверям и схватился за тот же поручень, что и Фролов.

Притворяться, что не заметил знакомого, было уже невозможно, и теперь Фролов размышлял, поздороваться или нет. Наверное, надо. Хорошо бы даже пошутить, да еще как-нибудь особенно смешно и легко, чтобы стало понятно, что тот эпизод в квартире Юдина был недоразумением, которое осталось в прошлом.

Но здороваться было уже поздно. Слишком надолго растянулась эта треклятая пауза. В какой-то момент трамвай тряхнуло, рука Юдина сползла вниз по поручню и дотронулась мизинцем до руки Фролова.

Сначала Фролову показалось, что это случилось без умысла. Сейчас Юдин уберет руку, иначе будет нехорошо. Секунды шли, а Юдин не двигался. Так они и ехали, не глядя друг на друга.

Кожа у Юдина была горячей, как печка; Фролову показалось, он весь излучал тепло. У Фролова внутри сжалась невидимая пружина и гудела, гудела в каждой клетке тела. Трамвай подъехал к остановке «Улица Карла Либкнехта». Юдин поднял голову и посмотрел на Фролова с вопросительным выражением.

«Что ты смотришь? — подумал Фролов. — Что смотришь, собака, что еще тебе надо?»

Дверь открылась. Рука Юдина медленно, будто нехотя соскользнула с поручня. Он вышел на улицу, и двери трамвая захлопнулись за его спиной. Сквозь стекло Фролов смотрел, как Юдин стоит на остановке, сунув руки в карманы, и провожает взглядом трамвай.

10

Значит, не показалось.

Не выдумал — все было настоящее. Путей к отступлению нет; один раз понял — и теперь обречен нести непосильное знание, дурман и стыд, вину и тягу.

После ужина Фролов, как всегда, помыл посуду, ожесточенно стирая щеткой черный налет с видавшей виды чугунной сковороды. На кухню общежития вплыла соседка баба Клава и сосредоточенно помешала рыжее варево, кипящее на плите. От варева по всей кухне распространялся едкий пар. От него слезились глаза и запотевали окна.

Баба Клава ревностно посмотрела в раковину — не стибрил ли Фролов чужие тарелки, — и, убедившись, что не стибрил, со скучающим видом вернулась к вареву.

— Пап!

От неожиданности Фролов вздрогнул и уронил тарелку в раковину. Тарелка треснула пополам.

— Черт…

— Извини, — сказал Ванька. Он стоял в дверях кухни с кедами в одной руке и шнурками в другой — видимо, собирался опять убежать к своей Оксане. Фролов выбросил осколки в мусорное ведро.

— Тебе чего?

— Мама просила передать, что ей передали… то есть она передает… короче, комиссия придет завтра.

— Какая еще комиссия?

Ваня скрючился в дверном проеме, пытаясь вдеть шнурки в дырочки на кедах. От усердия он даже язык высунул.

— Там что-то насчет квартиры. Говорят, придут проверять жилищные условия.

Фролов закрыл дверь шкафчика, где стояло мусорное ведро, и выпрямился.

— Когда?

— Вроде завтра вечером. — Ванька сунул ноги в кеды и завязал шнурки бантиком. — Короче, вот. Я побежал, буду поздно.

— Стой, — приказал Фролов. Ваня покорно остановился. — Тогда завтра вечером будь дома.

— Стоп-стоп, завтра я не могу. У меня же английский, помнишь?

— Значит, отмени английский.

— Пап, ну неудобно. Сергей Саныч подумает, что я отлыниваю.

— Не выдумывай, ничего он не подумает.

— Тогда позвони ему и скажи, что занятие отменяется.

— Тебе что, три года? Сам позвонить не можешь?

— Ну пап!

Фролов уже хотел сказать, что никому звонить не будет, но тут вмешалась баба Клава и зарычала на Ваню:

— А ну не топчи здесь! Ходют, топчут…

Спорить при бабе Клаве было неудобно.

— Короче, я оставлю тебе номер, — подытожил Ванька и исчез в коридоре.

Через пять минут, вернувшись в комнату, Фролов обнаружил на столе записку с кое-как нацарапанным номером Сергея Саныча. Долго смотрел на нее. Сердце билось. Лена, сидящая в кресле у окна, отвлеклась от книжки.

— Я слышала грохот.

— Да ерунда, тарелку разбил… Пойду вниз, надо позвонить репетитору.

Комкая бумажку в руках, он сначала перекурил — понадеялся, что это поможет успокоиться. Не помогло. Фролов спустился на первый этаж, где рядом с будкой вахтерши стоял телефонный автомат. Он бросил монетку и, сверяясь с бумажкой, набрал нужные цифры. Черный диск с дырочками крутанулся и встал на место.

— Алло! — звонко сказал в трубке мальчик лет семи.

Фролов пробубнил:

— Сергей Саныч дома?

Мальчик по ту сторону пронзительно завопил:

— Сере-е-е-га!

На заднем фоне громыхали кастрюли и тявкала собака. Раздался треск и шорох, потом Юдин громко сказал:

— Слушаю.

Фролов замер, ошеломленный тем, как ясно звучит его голос.

— Я слушаю, — повторил Юдин громче.

— Сергей Саныч. Зд-дравствуйте. Это Владимир Палыч, отец Вани.

В трубке повисла тишина. Фролов сглотнул.

— Я звоню сказать, что завтра Ваня не сможет прийти на занятие. У нас в-вечером будут гости. Понимаю, что поздняя отмена неудобна и следовало сообщить раньше, однако все выяснилось только сегодня, и мы…

— Нет-нет, — сказал Юдин. — Я понимаю, всякое бывает. Все в порядке. И спасибо, что сообщили.

— Ну… э-э-э… значит, решено. Занятие отменяется.

— Да. Все верно.

— Спасибо. Рад, что все уладилось.

— Никаких проблем, — сказал Юдин.

Фролов представил, как репетитор стоит в коридоре около тумбочки, плечом прижав трубку к уху. В темноте коридора виден только силуэт: встрепанная голова, сутулая спина и ноги в помятых штанах. Интересно, какое у него сейчас лицо: скучающее? Сосредоточенное? Может, немного усталое, как бывает после обычного звонка по работе?

— Ладно, — пробормотал Фролов. — Спасибо вам большое… я пойду…

— Володя, — вдруг позвал Юдин.

Сверкнула пауза, пронзительная, как молния.

— Здорово, что вы позвонили… Я думал, что испугал вас в этом трамвае. Хотел сам звякнуть, но не знал, как вы… — Юдин глубоко вдохнул, — не знал, как ты отнесешься. Да и номера у меня нет.

Повесь трубку, сказал себе Фролов. Повесь немедленно.

— Если я тебя смущаю, только скажи, и я отстану. Но я бы хотел поговорить, если ты позволишь.

Фролов молчал. Нужно было что-то сказать, но что именно? Не смог придумать.

— Я ведь тебя раньше не видел, — сбивчиво продолжил Юдин. Голос у него стал чуть тише, взволнованнее. — Среди наших.

Любопытство пересилило страх, и Фролов спросил:

— Каких наших?

— Ну, наших. У «Огонька».

Фролов не стал уточнять, что за «Огонек». В трубке помолчали. Где-то вдалеке вопил детский голос.

— Сегодня у нас соседи день рождения отмечают. Куча народу.

— Я так и понял.

— Ага… Я тут подумал: ты на рыбалку ходишь?

— Э-э-э… что?

Мысли Фролова смешались.

— На рыбалку, — повторил Юдин.

— Нет, — соврал Фролов и тут же устыдился — так неправдоподобно это звучало. — То есть… Хожу, если надо.

— Поехали в субботу. Утром. У нас дача в Морозовке, там речка рядом. Первая электричка отходит с вокзала в восемь ноль — пять. Я тебя встречу на перроне в Морозовке.

Сердце Фролова чуть не выскочило из груди. Восемь ноль — пять — поздновато для рыбалки.

— Ясно.

— Значит… до субботы?

— Да, — сказал Фролов.

Еще несколько секунд он слушал тихое дыхание по ту сторону трубки, затем решился и опустил трубку на рычаг. Скомкал бумажку с номером, положил в карман брюк. Медленно поднялся по лестнице. Лена по-прежнему сидела у окна и читала книгу.

— Ну что, позвонил репетитору?

— Да.

— Как там дела?

Он споткнулся, будто напоролся на невидимую стену, и после паузы ответил:

— Нормально.

Голос слегка дрогнул. Фролову подумалось, что Лена обязательно это заметит, но она не заметила. Перевернула страницу и сказала:

— Завтра комиссия придет, Ванька тебе передал?.. Я постараюсь отпроситься с работы пораньше.

Отпрашиваться не пришлось — комиссия явилась поздно, почти в семь вечера. Все были уже уставшие. Первой вошла кудрявая женщина с сумкой. Вид у нее был задерганный. Сердито оглядев коридор общежития, она спросила, где комната. Фролов показал, куда идти. За кудрявой женщиной семенил тщедушный молодой человек с впалой грудью. В руках он держал папку с бумагами и без конца что-то в ней помечал. Замыкала процессию пожилая дама в очках, утомленная окружающей действительностью.

Все эти люди решали, позволено Фроловым жить в отдельной квартире или нет, и волей-неволей в их присутствии Фролов чересчур храбрился. На пятачке у двери возникло столпотворение: часть комнаты, которая имитировала прихожую, никак не могла вместить такую делегацию.

— Где разуваться? — спросила женщина с сумкой.

— Не разувайтесь. Сумку можно поставить на стул. Проходите, пожалуйста.

Они зашли, внимательно осматривая обстановку: стены, уставленные мебелью, ширму, сервант, стол, диван и телевизор. Женщина с сумкой заглянула за сервант, пробежалась взглядом по Ванькиному уголку и что-то сказала парню с бумагами. Он законспектировал.

Ванька стоял у стола, хмуро рассматривая процессию. Весь его вид выражал досаду оттого, что приходится участвовать в досмотре. Лена без особого энтузиазма предложила гостям чай и конфеты, они решительно отказались. Пожилая утомленная дама стояла у двери и посматривала на часы.

— Стало быть, живете здесь втроем?

— Да, — сказал Фролов. — Я, жена и сын.

— И как давно?

— Семнадцать лет.

— Давненько, — посетовала женщина с сумкой.

— Вот именно, — согласился Фролов. — Нас уже шесть раз двигали в очереди. Разумеется, по не зависящим от нас причинам. Лена, скажи же?..

— А вы где работаете? — осведомился парень с бумагами, обращаясь к Лене. Та пожала плечами.

— Кадровик в трамвайном депо.

— А вы у себя там, в депо, в очереди на улучшение жилищных условий не стоите?

— Как-то не приходилось. Мы все на Вовин комбинат надеялись.

— Но такая возможность есть?

— Да, но…

— Ясно, — парень опять что-то черкнул в бумагах. — А сколько лет сыну?

— Семнадцать, — подал голос Ванька.

— Скоро в институт, значит, — проницательно заметила женщина с сумкой.

Фролов стрельнул взглядом в сына: не вздумай сказать, что уезжаешь.

— Да, — сказал Ваня. — Буду поступать на радиотехнику.

— Это хорошо, — одобрила женщина, — хорошо… Там ведь дают общежитие?

— На всех не напасешься, — вмешался Фролов. — Приоритет у сельских, сами знаете. Считается, что у нас, городских, уже есть жилье. Но что у нас за жилье — сами видите. Стены как картон, общие помещения такие, что ни одна комиссия не одобрит, да и контингент никуда не годится. И это я еще молчу про метраж и нормативы.

Женщина хмыкнула, задала еще несколько вопросов про состояние труб, что-то измерила, постучала по стенам. Затем заявила, что вопросов больше нет, все учтено и записано. Фролов проводил делегацию на выход.

Вернувшись, он застал Ваньку за сборами, а Ленку за чаем. Хмуро уставившись в кружку, она размешивала заварку с сахаром.

— Что с вами такое? Чуть не сорвали все!

— Пап, я сделал все, как ты просил. А теперь извини, мне надо бежать.

— Опять к этой Оксане?.. Я одного не пойму: ты как вообще собираешься поступать? Уже почти сентябрь прошел, а я ни разу не видел тебя за уроками.

Ваня покраснел и, не отвечая, нырнул обуваться за ширму.

— Не цепляйся к нему, — попросила Лена.

Разъяренный, он обернулся к жене, и все опять покатилось по наклонной. «А ты? Ты тоже хороша!» — «Вова, прекрати, я ничего такого не сказала». — «Вот именно — не сказала, а надо говорить, а то все упустим!» — «Хватит, Вова, хватит». — «Можно подумать, мне одному эта квартира нужна. Что вы за люди!»

Хлопнула дверь: это Ванька, бормотнув что-то прощальное, убежал по своим делам. Фроловы продолжали ругаться, ничего не слыша, пока за стенкой не постучали соседи: мол, хорош кричать, уже и телевизора не слышно.

Лена с мрачным видом ушла на кухню разогревать ужин, а Фролов сел на диван и закрыл глаза. Под веками пульсировали пятна света. Он жутко устал и все еще был раздосадован на жену, сына и комиссию; вместе с тем в душу закрадывалось смутное чувство вины, будто причина его взвинченности была вовсе не в комиссии и он зря накинулся на Лену.

11

Ранним утром в субботу Фролов вскочил без будильника, быстро оделся, а затем долго стоял у зеркала, включив тусклую лампу. Свитер подойдет или нет? Брюки обычные или выходные? Что с обувью — надеть ботинки или сапоги?

Уже выходя, он случайно разбудил Ваню. Зевая и шлепая босыми ногами по полу, сын вышел к двери и шепотом сказал:

— Пап, сегодня ж выходной.

— Я знаю. Поехал на рыбалку, не теряй.

— А где удочка? — удивился Ваня.

— У друга возьму.

— У дяди Саши, что ли?

— Нет, — Фролов взял портфель и, пока сын не задал еще один неудобный вопрос, выскользнул за дверь. — Иди поспи, рано еще.

Он был на вокзале за полчаса до отправления электрички. Нервничая, навернул пару кругов вокруг вокзала и купил в дорогу газету. Ему попалась статья о проблемах комбайнеров: то ли им чего-то не хватало, то ли, наоборот, чего-то было чересчур. Фролов перечитал статью раз пять и, отчаявшись что-то понять, бросил газету в урну.

Подошла электричка. Он выбрал безлюдный вагон, сел в углу у окна и закрыл глаза. Ехал, думал. Было страшновато. Наконец голос в репродукторе объявил:

— Следующая станция — Морозовка.

Электричка замедлилась, двери открылись, и Фролов вышел на платформу.

Справа и слева от платформы простирались ряды домов — островерхие крыши, веранды, парники и грядки. Пахло примятой травой и бабьим летом. На дальнем краю платформы стоял Юдин, сунув руки в карманы потрепанной куртки. При виде Фролова он выпрямился и бодрым шагом пошел навстречу.

Он шел пружинистым шагом, улыбаясь Фролову как старому другу. Подошел, протянул руку. Фролов пожал ее. Они спустились с платформы и пошли по тропинке вдоль дачных домиков.

Погода стояла прекрасная: в этом году лето растянулось на весь сентябрь, и даже теперь, в преддверии октября, солнце все еще пекло макушку. Попискивали комары. Ветер принес с реки слабый запах глины и камышей.

Юдин какое-то время молчал, а потом начал рассказывать ерунду — что-то об электричке, дачах, родственниках. Оказывается, эту дачу еще в тридцатых годах построил его дед, профессор ботаники. На участке он посадил яблони и редкий гибридный сорт груш. Груши были румяные, сладкие и терпкие, из них получалось волшебное грушевое вино — то есть самогонка, конечно, но дед называл ее вином. Слово «груша» он произносил как «хруша», чем ужасно раздражал сына-лингвиста — папу Юдина.

Выяснилось, что у деда были научные работы и государственные награды, он одно время работал с Мичуриным в Тамбовской области, но потом вернулся. Ему предложили сделать питомник при дендрарии.

— И, кстати, на чердаке до сих пор лежит его архив, нужно разобрать, а у меня все руки не доходят, — посетовал Юдин.

Все навалилось на Фролова без предупреждения: дача, груши, папа, дед. Он шел и лихорадочно думал: на кой черт ты это рассказываешь и какой реакции ждешь?

— Мы почти пришли.

Юдин свернул с тропинки и открыл калитку. Из-за зарослей деревьев выглядывал двухэтажный дом с белыми ставнями. На крыльце лежали вязанка дров и старые калоши.

— Забежим на минутку, — сказал Юдин. В руках у него позвякивала связка ключей.

Фролов как во сне поднялся на крыльцо. В сенях было светло. На окнах болтались белые занавески. Фролов разулся и заглянул в комнату. Это была то ли гостиная, то ли столовая.

Он остановился около большого круглого стола и зачем-то потрогал белую кружевную салфетку посередине столешницы. Над ней возвышался старый графин с сухостоем. Цветы немного осыпались, и по столу тянулся след из мелких лепестков.

— Будешь чай? — крикнул Юдин с кухни.

— Нет, — сказал Фролов. — Но спасибо.

Встревоженный его тоном, Юдин выглянул из кухни.

— Я слишком много болтаю, да?

Что-то в лице Фролова заставило его остановиться. Он замер в дверном проеме — замер, как кролик перед коброй, и Фролову стало смешно.

Стояла тишина, какой никогда не бывает в городе. Тикали часы. Из окна пробивался широкий луч света; он падал на пол, разрезая пространство надвое, и в полосе солнца кружилась пыль. Фролов подумал: какой смысл ходить вокруг да около, вспоминать о деде, пить чай, вести бессмысленный разговор о грушах. Пусть удар судьбы случится сразу, быстрый, как выстрел.

Фролов подошел поближе. Юдин не двигался, просто ждал. Фролов шагнул вперед и поцеловал его в губы. Потом помедлил, стряхнул с Юдина куртку, зарылся рукой в его волосы и сгреб в охапку темные кудри.

— Подожди, — пискнул Юдин. — Там же чай… чайник на плите.

Чайник зашипел, как гюрза, потом забулькал и наконец сбился на свист, звонкий и нарастающий, полный дрожи. Руки Фролова быстро шарили под чужой рубашкой, потом расстегнули ремень Юдина и нырнули в брюки. Раздался придушенный всхлип. Фролов трогал Юдина, как мог бы трогать себя, если бы это было позволено: зло и жадно, захлебываясь от исступления. Даже не замечал, отвечают ему или нет, главное, чтоб не оттолкнули. Если бы Фролов задумался о том, что творит, он бы замер, охваченный ужасом, но задумываться было некогда — он тискал и щупал, дышал сквозь сцепленные зубы, утыкался носом Юдину в шею, удивляясь: что ж это за шея такая, почему она так дивно пахнет?

Потом все кончилось. Все прошло, схлынуло, как волна. Все еще одетый, Фролов сидел на полу рядом с расхристанным Юдиным. Постепенно сквозь шум в ушах до него начали доходить звуки внешнего мира: громкое дыхание, скрип половиц и далекий отчаянный свист.

— Чайник, — тихо подсказал Юдин. — Надо газ выключить.

Фролов сходил на кухню и добросовестно выключил газ. Чайник взвизгнул и успокоился. Фролов навис над плитой, тоже пытаясь успокоиться; казалось, еще секунда — и голова лопнет с таким звонким и громким звуком, с каким лопается надутый до предела воздушный шарик.

Он взял полотенце с вешалки и вытер дрожащие руки. В дверном проеме кухни появился Юдин. Из его расстегнутых штанов бесстыдно торчало белое хлопковое белье.

— Слушай, — начал он, — но ведь ты не… в смысле, давай я…

Фролов помотал головой. Он уступил Юдину место у плиты, а сам сел на табурет у двери и спрятал руки в полотенце, чтобы Юдин не заметил, как сильно они дрожат.

— Совсем пустой, — рассеянно сказал Юдин, взвесив в руке чайник. Затем он обратил внимание на Фролова, оставил чайник и сел перед табуретом на корточки. — Что-то ты бледный. Все нормально?

Глаза у него были ясные, как у ребенка. Голубые-голубые, с темным гвоздиком зрачка посередине; вокруг частокол длинных ресниц, как у девчонки, и ранние складочки морщин в уголках глаз. Не дождавшись ответа, он провел рукой по волосам Фролова, так легко и ненавязчиво, будто уже много раз это делал.

— Ну, че насчет чая? Будешь?

Фролов кивнул. Ему было неловко от прикосновения, и он согласился бы на что угодно, лишь бы это прекратилось.

Потом они сидели за столом в комнате и пили чай из фарфоровых чашек. Фролову досталась чашка с еле заметной трещинкой у ручки и парадным золотистым ободком. Он подумал: сейчас такие красивые сервизы даже в «Березке» не найдешь, а у Юдиных они преспокойно стоят в буфете на даче и используются не в праздник, а в обычный день.

Он задался вопросом: если Юдины так хорошо живут, то почему не могут добиться отдельной кооперативной квартиры, как у Егорова? Вопрос был идиотский. Мозг Фролова судорожно искал привычное. Он готов был думать о чем угодно, лишь бы не о главном: значит, вот как это бывает. Теперь я не я? Я кто-то другой? Теперь все изменится? Казалось немыслимым, что сегодня Фролов вернется домой и будет как раньше смотреть в глаза Лене и Ваньке.

— И все-таки не могу понять, откуда ты взялся, Вов. Так странно, что я тебя раньше не видел.

— Может, видел и забыл.

— Ага, конечно. Ты чего, не знаешь, что ты очень красивый?

У Фролова подвело живот.

— Хороший сервиз, — сказал он, чтобы сменить тему. В фарфоровой чашке кружились мелкие чаинки.

— А… да. Это еще папа привез. Не помню, откуда.

Пауза растянулась надолго. Тикали часы. Звякала ложечка, мерно перемешивающая чай.

— Ну… мне, наверное, пора, — сказал Фролов.

— Стой, погоди. Может, останешься?

— Пойду.

— Правда, останься. Куда спешить?

— Нет. Я пойду. Извини.

Юдин догнал Фролова в сенях.

— Мы еще даже на рыбалку не ходили.

Фролов подумал: какая рыбалка, ну кого ты обманываешь.

Все было так глупо, так ярко и так дико. Фролов ехал в электричке и смотрел в окно. В какой-то момент громыхнули двери, и в дверях вагона появился грузный мужчина в кепке и больших очках. Он блаженно улыбался и смотрел куда-то вдаль — не на людей, а поверх голов. Откашлявшись, он затянул «Одинокую гармонь».

— Словно ищет в поте-е-е-мках кого-то… и не мо-о-ожет никак отыскать!..

Он пел не так уж плохо, но слишком уж громко. То ли был глуховат, то ли не соизмерял силы. В вагоне электрички клубилось раздражение, а Фролов был даже рад, что все взгляды обращены к певцу. Теперь он мог закрыть руками лицо и безнаказанно всхлипнуть.

Никого не слушая и ни на кого не глядя, певец допел свою песню, снял кепку и прошелся с ней по вагону. Фролов бросил в кепку двадцать копеек.

— Дай вам бог здоровья, — громко и внятно сказал блаженный, сунул двадцать копеек в карман безразмерных штанов и пошел в другой вагон.

Фролов проводил его взглядом и с завистью подумал: свобода.

12

Вот так. Хорошо. Можно считать, что ничего не было. Фролов стоял под струями душа и смывал с тела день. Если бы можно было содрать кожу, он бы уже содрал ее; стоял под горячим душем минут пятнадцать, распаренный и красный, как рак, он все еще чувствовал запах дачи и леса; и еще один запах, тонкий, но ощутимый, вроде глаженого белья. Так пахло от Юдина.

На противоположной стене висели старые полотенца и гроздь прищепок на бельевой веревке, ниже на полу громоздились побитые табуретки, тазы и эмалированные ведра с сухими тряпками. Пахло белизной и хозяйственным мылом. На бортике ванны стоял чей-то дезодорант «Свежесть».

В дверь затарабанили. Фролов закрутил кран и обернулся полотенцем.

— Что за дела? — возмутилась баба Клава. — Я очередь еще на той неделе застолбила.

— Извините, — пробормотал Фролов. Баба Клава проводила его ревностным взглядом.

За ужином Фролов был молчалив и смотрел в тарелку. Ванька снова рассказывал про транзисторы. Ленка заговорила о каком-то родительском собрании. Сквозь белый шум Фролов расслышал ее слова, обращенные к нему:

— Не забудь — в следующий раз твоя очередь идти на собрание.

Он кивнул, а про себя повторил: моя очередь. Моя очередь в ванную. На квартиру. На собрание. Куда ни глянь, везде стоишь в очереди. Везде чего-то ждешь, везде бесконечная маета и скука, и вся жизнь проходит в ожидании жизни.

— Пап, ты слышишь?

— А?

— Я говорю, ты чего без рыбы?

Фролов поднял взгляд от тарелки и снова опустил.

— Клева не было. Ошиблись с местом.

— А что за место?

— Тебе-то что?

Ванька пожал плечами.

— Просто интересно.

— Интересно ему, — проворчал Фролов. — Любопытной Варваре на базаре нос оторвали.

— Да ну тебя, уже и спросить нельзя. Я почему-то подумал, ты с дядей Сашей на озеро поедешь. — Ванька ковырнул вилкой картофельное пюре.

— Нет, я же сказал. Ездил в Морозовку. С другом.

Ванька посмотрел на него с таким глубоким недоумением, будто не мог взять в толк, откуда у отца взялся еще какой-то друг. Фролов подхватил пустую тарелку и унес ее на кухню.

Зачем сказал про Морозовку? Так, спокойно, Морозовка еще ни о чем не говорит. Он склонился над раковиной, дрожа и сглатывая тревогу: успокаивался, выравнивая дыхание, скрадывал шипы и колючки. Подошла Лена, поставила в раковину еще одну тарелку и жестом предложила: давай помою. Фролов взял себя в руки и помотал головой:

— Не надо. Я сам.

* * *

Наутро он проснулся как с похмелья. Болела голова, потряхивало тело. Ехал на работу, вцепившись в поручень трамвая, смотрел в окно и думал: позвонить Юдину? Не позвонить? Наверное, не стоит.

Позвонить — значит признать, что думаешь об этом; случайный эпизод на даче был неслучайным, а оставил какой-то след и требует продолжения. Кем Фролов станет, если продолжит это умопомешательство? Нет, звонить не стоит, это нехорошо.

С другой стороны, не мешало бы все прояснить. Ведь мало ли на что рассчитывает Юдин. Мало ли что привиделось ему в том помутнении рассудка, чего он теперь ждет и кем считает Фролова. Фролов до конца не понимал, что именно будет говорить, но взвесил все и решил: надо найти повод встретиться, а там будет видно.

Фролов терпел воскресенье, понедельник и вторник. Слава богу, в среду нашлась уважительная причина заглянуть к Юдину. Он вышел из трамвая, миновал сквер и гастроном и остановился у нужного дома. Лавочка у подъезда была пуста. Он закурил и выдохнул дым, надеясь перевести дух. Как назло, тут же дверь подъезда открылась, и на улицу выпорхнул Ванька.

— О, а ты чего здесь делаешь?

Фролов заранее приготовил ответ, но все равно замешкался и от волнения закашлял.

— Т-тх-так ведь первое октября. День расчета.

— А, ну да. Тебя подождать?

Фролов откашлялся и прохрипел:

— Нет, лучше иди. Переброшусь парой фраз с Сергей Санычем и поеду домой.

— Ну ладно. Только ты давай побыстрее, а то у него следующий ученик скоро придет.

Фролов дождался, когда сын скроется из виду, раздавил окурок о стенку мусорного ведра и поднялся на второй этаж. Все было как обычно: гудели лампы, пахло кипяченым бельем, из-за дверей коммуналок раздавались голоса и шорохи. Фролов с минуту постоял у нужной двери, собираясь с духом, и наконец нажал на звонок. Из-за двери раздались звуки шагов и приглушенный голос:

— Да это, наверное, Ваня что-то забыл. Я открою.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Юдин. Он обвел Фролова взглядом.

— Сережа, кто там? — крикнула Роза Эдмундовна из глубины квартиры.

— А… да это Ванин папа.

— Пришел рассчитаться за занятия, — тихо подсказал Фролов.

— …пришел рассчитаться за занятия.

— Ох, Володя! Давно не заглядывал. Надо предложить ему кофе.

— Влдмирпалыч, вы кофе хотите?

— Нет.

— Ну тогда… э-э-э… пойдемте в комнату.

Фролов разулся и занырнул в комнату. Юдин зашел следом, плотно закрыл за собой дверь и повернулся к Фролову. Посмотрел выжидательно.

— Так, — сказал Фролов. — Насчет дачи.

Он собирался сказать что-то вроде: «Спасибо за все, но обойдемся без продолжения», однако даже в уме эта фраза звучала неуклюже. Он запнулся и воззрился на Юдина с немой мольбой: помоги мне. Как всегда, Юдин все истолковал неверно и шагнул к нему навстречу.

Фролов растерялся и слабо запротестовал:

— Да ты чего, с ума сошел… — хотя рука его уже вцепилась в рубашку Юдина, скомкала, притянула ближе.

Теперь все было совсем не так, как на даче. Там — тишина и уединение, а здесь повсюду глаза и уши. Фролов попятился к стене подальше от эркера, чтобы не попасться случайному прохожему. За стеной Роза Эдмундовна слушала радиоспектакль, а в коридоре громко топал ребенок.

— Ох, Вов, у меня времени в обрез, сейчас ученик придет. Давай завтра? Ты во сколько освободишься?

— В пять.

— Отлично, приходи после пяти.

— Что, прямо сюда?

— А куда ж еще?

— Хорошо. Я приду.

И вот все покатилось к черту, трясясь, грохоча и разваливаясь на ходу. В четверг Юдин встретил Фролова на пороге квартиры, охваченный радостью как огнем, и громко прошептал:

— Пошли скорее.

Много лет спустя Фролов вспоминал эти минуты как благословенное чудо, а тогда казалось — ужас, а вдруг кто-нибудь заметит. Сердце выпрыгивало у него из груди. Он был проклят и одновременно благословлен. Все говорил себе: вот сейчас, еще минуточку. Еще секундочку. Уйти было невозможно. Каким-то краем сознания Фролов уже понял, что никуда не денется от Юдина. Он будет думать о нем, таскаться к чужому дому, торчать на лестнице, укоряя себя за слабость и страшась переступить порог. Но, слава богу, не сейчас, а чуть позже, а сейчас можно и поддаться.

Смешно, что он мыслил эту странную связь именно в таких терминах: «поддаться». Будто что-то надвигалось на него и захлестывало, а он выбирал — уворачиваться или нет. Все это было похоже на горный обвал. Минуту назад стоял на ногах — и вот уже лежишь, погребенный под неподъемной тяжестью.

В те первые дни они почти не разговаривали, только набрасывались друг на друга за закрытой дверью, боясь издать лишний звук. Фролову стало казаться, что раньше он не замечал, как вблизи выглядят лица. Какого цвета глаза, как блестит лоб, какой бывает форма губ и кожа на кончике носа. Впервые в буднях Фролова появилось что-то, о чем хотелось вспоминать перед сном. На работе он был рассеян, с трудом мог сосредоточиться на делах и часто поглядывал на часы. Танечка в курилке спросила, как там дела с Ивановой, и Фролов даже не сразу вспомнил, о чем речь.

— А?

— Иванова из Нижневартовска, помните? Вы еще хотели уточнить в отделе кадров, уехала она или нет.

— Ах да… Все верно, уехала.

— А я что говорила? Видите, эта квартира уже у вас в кармане.

— Наверное, — согласился Фролов.

— Не наверное, а так и есть, — убежденно сказала Танечка.

Нужно было изобразить радость — Фролов изобразил. Но стоило Танечке скрыться за углом, как он снова выбросил из головы лишние мысли. Умом он уже был в гостях у Юдина, в комнате с эркером, закрытой на ключ и с задернутыми шторами.

13

Погода испортилась. На второй неделе октября зарядили ледяные дожди, началась слякоть, и от холода зуб на зуб не попадал. Дворник переоделся в безразмерный брезентовый дождевик и бродил в нем, опустив голову под капюшоном. Ебелкин взял больничный, чтобы сидеть с простуженной Лерочкой. Валерка обмотался шарфом и поминутно чихал, бормоча извинения себе под нос. Фролов за компанию со всеми кутался в свитер, натягивая его до подбородка, и сидел в кабинете, нахохлившись и ни с кем не разговаривая. Даже в курилку почти не ходил — боялся нарваться на Шурика с его расспросами о браке.

Ему казалось, что, затаившись, он как-то переживет эту странную осень. Дома ничего не спрашивали, новых скандалов не было — ни Лена, ни Фролов не поднимали острых тем, а Ванька вечно пропадал черт знает где. И все же Фролов был осторожен. Он не злоупотреблял встречами с Юдиным и придумал убедительное объяснение, почему иногда задерживается: потому что работы свалилось много, а коллега на больничном, и приходится работать за двоих.

Одного он не учел: Юдин и тайна противоречили друг другу. Все сокровенное, что во Фролове было стиснуто, в Юдине прорывалось наружу. Ты красивый! Приезжай сегодня же! Почему не приедешь? Ф-фыр! Обиделся! А знаешь что! Знаешь! Ооо! Была история! А вот еще! И на тебе! Защекочу!

У Фролова сосало под ложечкой — так он боялся этой мощи; но в страхе было много восхищения и тайного любования: как он так может и почему не могу я?

Фролова даже пугало, что Юдин нравится ему как-то безмерно. Фролов чувствовал себя в большей безопасности, когда чувства были строго дозированы. А теперь его куда-то несло, как ребенка, бегущего по холму под уклон, и, в испуге таращась вперед, он бежал и бежал, пока не начинало колоть в боку, но и тогда не мог остановиться.

В один из таких безумных дней Юдин без предисловий позвал Фролова на дачу в выходные, но теперь с ночевкой и без рыбалки. Что особенно поражало — даже без видимости приличий.

— Ну почему, почему нет? На даче нас не увидят.

— Все равно.

— Это из-за семьи, что ли? Да начхать мне, что ты женат. Я, знаешь ли, не ханжа.

«Не ханжа» — это еще мягко сказано.

— Нет, не из-за этого.

— Тогда почему?

— Так будет лучше.

— Кому лучше?.. Вовка, да что ж ты такой дикий?

В его устах даже слово «дикий» звучало ласково.

Помучившись день, Фролов принял решение. Он сказал жене и сыну, что снова поедет на рыбалку, объявив, что это последний выезд в сезоне, и пропустить его никак нельзя. В субботу ранним утром он уже трясся в электричке. Ехал и смотрел, как за окном проплывают поля — черные, серые, буро-рыжие, как спины рысаков, проносящихся мимо. Было страшно, но по-юношески легко. Раз уж решился, какая теперь к черту разница.

День на даче выдался долгим, а ночь бессонной. Они бродили по лесу и искали поздние грибы. Грибов было мало, за последнюю неделю все перемерзли, и за три часа Фролов насобирал половину маленького ведерка. Сережа грибы искал плохо и не отличал маслята от поганок.

Вечером они растопили печь и сварили суп, а ночью любили друг друга. Фролов задыхался, целуя Сережу в щеки, губы и шею. Когда Сережа лежал на спине, под грудной клеткой у него торчали ребра. На стыке ключицы и шеи темнела дивная круглая родинка. Волоски вокруг сосков смешно щекотали пальцы.

Часа в два ночи начался ливень с громом и молниями, последняя гроза в году. На чердаке намокли коробки с архивом деда. Запахнув халат, Сережа бросился спасать архив. Вместе с Фроловым они развесили по дому бельевые веревки, цепляя к ним бумаги на прищепках. Желтые листочки, вырезки и зарисовки растений теперь сушились по всему дому и таинственно шуршали от сквозняка.

Ближе к утру Сережа встал с постели и пошел попить воды. Фролов на всю жизнь запомнил картину: в ночном полумраке Сережа, забыв о халате, пробирается мимо развешанных по комнате листов бумаги. Во тьме раздается скрип половиц, и светлым пятном мелькает сизо-сиреневое тело, чем-то похожее на обезьянье: длинные руки и короткие крепкие ноги, бедра, покрытые темным пухом, и кустистая чернота, уходящая вниз от пупка.

Воскресенье выдалось праздным. Пока Сережа колдовал над поздним завтраком, Фролов взялся разбирать оставшиеся завалы на чердаке. Под руку попался старый фотоальбом. Фролов открыл и бегло посмотрел страницы: вот дед-ботаник стоит перед каким-то саженцем, величаво опираясь на трость. Круглое лицо обрамляет окладистая белая борода. Вот какая-то холеная светлоглазая женщина с квадратной челюстью — может, Сережина мама — надменно смотрит в камеру фотоателье. На одной из фотографий был запечатлен отец Сережи, сидящий за рабочим столом. Фролов понял это по подписи «Саша» в углу снимка. У отца было доброе лицо с мягкими чертами, и впечатление портила лишь болезненная бледность.

Фролов аккуратно вытер обложку альбома и потянулся к полке, чтобы поставить на место. Из альбома выпорхнула фотокарточка и, совершив кульбит в воздухе, приземлилась на ковер.

Фролов поднял ее и уставился на снимок: два молодых человека лучезарно улыбались, обнявшись за плечи. Тот, что справа, узнавался с первого взгляда: Сережа, лет на десять моложе и заметно худее, но такой же обаятельный, кудрявый и светлоглазый. Сережа выглядел счастливым почти неприлично: у него еще не было морщинок на лбу, еще не сутулилась спина. Слева от него стоял высокий скуластый парень с густыми черными бровями. Фролов перевернул снимок и прочел надпись карандашом на обороте: «С Женькой в Сочи, лето 1964».

У Фролова был соблазн спросить, кто такой этот Женька, но он одернул себя: не стоит лезть в душу. Разговоры о прошлом — это ни к чему: слишком личное, слишком тонкое, а где тонко, там и рвется. Он и так уже увлекся слишком сильно. С этой мыслью Фролов вложил снимок между страницами фотоальбома и задвинул альбом на полку.

* * *

Еще у Фролова бывали дни, полные нервного чувства на стыке страха и радости, когда он встречал Сережу на улице и делал вид, что встреча случайна. Они стояли рядом в очереди в гастрономе, не прикасаясь друг к другу даже локтями, и вели чинную беседу без определенной темы, как едва знакомые люди. Потом, отстояв очередь, шли к остановке через сквер, медленно и неторопливо; мимо них стайками сновали прохожие.

— Вова! Вот знаешь, что мне в тебе нравится? Ты вроде тихий, как камень, а присмотришься — буря внутри.

— Тише, умоляю.

— Да слышу я, слышу. Ты что думаешь — я легкомысленный? Ну и пусть! Пошло оно все. Спорим, я поцелую тебя при всех, и никто не догадается?

— Больной совсем?

— Сам ты больной.

Сережа обогнал его и пошел спиной вперед. На нем было длинное разлетающееся пальто и такой же длинный шарф, едва не волочащийся по земле.

— А вот посмотришь, — вдруг, нахмурив брови, Сережа объявил голосом Брежнева: — Пыазвольте па-аблагодарить вас за пла-адотворное социс-с-стическое с-трудничество!

С этими словами он схватил Фролова за плечи и впечатал в губы сухой и прочувствованный поцелуй. Фролов отшатнулся и чуть не сбил двух старушек, идущих рядом по дорожке.

— Да они пьяные, — равнодушно заметила одна из них.

Впереди Фролов заметил еще пару прохожих — те даже не замедлили шаг.

— Видишь. А ты боялся.

У Фролова опять затряслись руки, и он сунул их в карманы.

— Не делай так.

— Эй, да ты что? Все ж нормально.

Заметив, как Фролов трясется, Сережа осекся и нехотя добавил:

— Ладно. Прости… Зря я на тебя налетел… но, честное слово, ты чересчур многого боишься. Жизнь и так не сахар, а если она еще и в тисках…

Фролов ничего не рассказывал о себе, и одному богу было известно, как Сережа вывел умозаключение, что Фролов в тисках. Но идея уязвляла и ранила, как и всякая мысль, в которой есть зерно правды.

— Если бы я был в тисках, как ты выражаешься… разве бы я пришел к тебе тогда? Разве поехал к тебе на дачу?

— Да, — спокойно сказал Сережа. — Ты решительный человек, я и не спорю. Но… Вова, послушай, дело же не в том, что ты…

И тут он сказал слово, которое Фролов не произносил даже в уме.

— Я кто?.. Да ты что, совсем уже, — Фролов потер пальцами переносицу, оглянулся — старушки, слава богу, ушли. Опавшая желтая листва таинственно шуршала под ногами, и в каждом шорохе Фролову чудился шепот. — Потише нельзя?

— Я ж не кричал.

— Не кричал он…

— Вов, я говорю как есть.

— Ты все понимаешь неправильно, ясно? Я не из этих… как ты говоришь, гомо… У меня только с тобой так.

У Сережи дрогнула щека. Было непонятно: то ли он сейчас улыбнется шальной улыбкой, то ли нахмурится в гневе.

— Вова, я понимаю. Правда, понимаю. Но пойми и ты, нет смысла отпираться. Когда отпираешься, все время кажется, что это бог весть что. Клеймо какое-то. И ты проклят, и остальные прокляты.

— А что, не прокляты?

— Ты поди думаешь, что таких, как мы, и на свете нет? Но, Вовка, нас же много. И все друг друга знают. Да и город не такой уж большой. Кстати, я удивился, когда понял про тебя. Все думал, мерещится мне или нет. Помнишь, когда ты деньги принес? Я набрался храбрости и хотел позвать тебя в кино, поговорить, расспросить. И тут ты сказал про жену. Я уже решил, что мне все почудилось…

— В кино? — переспросил Фролов. — Тебе сколько лет?

— А сколько надо? Ладно-ладно, не делай такое лицо. Мне тридцать два. А ты что, не пошел бы со мной в кино?

— Там же люди.

— Ну и что? Могли бы сходить. Никто даже не поймет, что мы вместе… ну, в этом смысле. Людям вообще такое в голову не приходит. Да и я не имел в виду ничего такого.

Фролов усмехнулся.

— И что, ты часто ходишь с кем-то в кино?

— Прямо сейчас? Ни с кем. А вообще… Ну, ты знаешь, как это бывает. Видишься с кем-нибудь, а он вдруг говорит, что собрался жениться, и дает тебе от ворот поворот. Или еще хуже: женится, а через полгода опять погуливает у «Огонька». Терпеть это не могу — когда вот так, на два фронта.

— Что это за «Огонек» такой?

— Да ты что, совсем темный? Ну, «Огонек». Магазин такой, галантерея, обувь, все прочее. Иногда у левого входа собираются наши. Сейчас уже не знаю расписания, но раньше была пятница.

— Идиоты, что ли?

— Почему?

— Повязать могут.

— Ну, это если свидетелей найдут, — сказал Сережа. — И если захотят. Всех подряд не сажают. В основном по доносам… Повторюсь, Вов: дело не в том, что ты… — Он опять сказал это слово и рассердился, заметив лицо Фролова. — Слушай, да прекрати уже вздрагивать!.. Дело в том, что ты несвободен. А ведь если подумать: разве не этим мы, люди, отличаемся от животных — возможностью любить ради самой любви, а не ради размножения?

— Хос-с-споди.

— Что?

— Ты все это серьезно?

— Ну да. А почему нет?

— Ты что, ни разу не получал?

— А ты получал?

Фролов покачал головой и закурил, лишь бы чем-то занять руки.

— Тебе тридцать лет, а ведешь себя как ребенок.

Сережа пожал плечами.

— И чего? Не так уж плохо.

14

Фролов не сразу начал интересоваться жизнью Сережи. За первые две недели он не задал ему и пары вопросов о прошлом; не потому что был нелюбопытен, а потому что не приходило в голову, что вопросы дозволены. К тому же было страшновато переходить черту, за которой начинались чересчур личные отношения. Но Сережа все время норовил рассказать то одну байку, то другую, и мало-помалу Фролов выстроил картину его жизни из обрывков.

Он узнал, что когда-то вся роскошная квартира с эркером принадлежала семье Юдиных. Уже упомянутый дед-ботаник, как оказалось, был из бывших. Классово чуждый элемент, но с редким примером удачной судьбы. В революцию его здорово потрепало, однако квартиру не тронули. Деда спасли научные труды и хорошая рабоче-крестьянская специализация — он изучал методы борьбы с сорняками.

После революции дед женился и родил двух сыновей, в конце двадцатых его жена — Сережина бабушка — бросила семью и уехала к любовнику на Дальний Восток. Детали истории Сережа не знал — раздавленный изменой, дед не распространялся об этом. Он так и не женился во второй раз, и личное несчастье обратило его к работе. Профессиональное рвение деда было так велико, что через несколько лет он заработал Государственную премию, а вместе с премией ему пожаловали дачу, новый статус и целую кафедру в институте.

Старшего сына, Сережиного дядю, звали Антон; его потом призвали на войну, и он погиб где-то под Сталинградом. Младшего — Сережиного папу — звали Саша; от призыва его уберегли серьезные проблемы с сердцем, и войну он пережил в тылу.

Саша страстно увлекался литературой, легко поступил на филфак и на первом курсе института познакомился с Зиной — нервной девушкой из обедневшей профессорской семьи. Они так увлеклись друг другом, что расписались через пару месяцев после знакомства. Зина явилась в дом супруга с одним чемоданчиком, где аккуратной стопкой лежали трусы, носки и два штопаных платья.

Брак был бурный, страстный, но бестолковый. Сережин папа обо всем рассуждал трезво и взвешенно; Сережина мама, напротив, жила чувством и минутным импульсом. Папа был прагматичен и полагался на науку; мама была суеверна и допускала существование сверхъестественных сил. С пеной у рта споря о мировоззренческих вопросах, они часто ссорились и быстро мирились.

Шел сорок второй год. В большой пятикомнатной квартире семья жила вчетвером: дед, папа, мама и новорожденный Сережа — желанный ребенок с хорошим детством; ни война, ни послевоенные лишения не оставили на нем хоть сколько-нибудь значимого следа. Как и всякий ребенок, чьи родители были очень разными людьми и мало в чем сходились, Сережа рос непоседой, взвинченным и чутким к миру, умел мирить и успокаивать, отвлекать и отшучиваться. Как-то раз он заявил Фролову:

— Знаешь, мне никогда не хватало духу думать, что есть один верный путь, по которому следует идти. Ведь раз истина одна, значит, все остальные пути ошибочны. Значит, одни спасутся, а другие не спасутся. Ты понимаешь, какая это страшная позиция? Еще ничего не знаешь о людях, а уже осудил, уже приговорил, уже решил, что ты лучше!

Фролов слушал его молча, подавляя порыв заметить, что такие мысли наивны без меры. Сережа вообще любил порассуждать об эфемерных материях, не имеющих практического смысла. Все принимал, ко всему был готов. Даже самые постыдные человеческие слабости вроде той, что связала его с Фроловым, Сережа воспринимал как закономерный путь, имеющий право на существование.

В сорок третьем году весь город забурлил. С запада прибывали поезда с эвакуированными. В городе разворачивались госпитали, заводы перепрофилировали на производство военной техники. Толпы людей нужно было где-то размещать. Однажды пришло уведомление: ведомство требовало уплотнить квартиру и освободить хотя бы две комнаты из пяти.

По этому поводу в семье разразились жаркие споры. Дед, колеблясь, предложил заселить в квартиру двух коллег из дендрария. За формулировкой «коллеги из дендрария» скрывались деревенские бабы, пропалывающие грядки от сорняков. Зина воспротивилась и заявила, что не потерпит в доме никаких хабалок. Саша, хмурясь, выдвинул было кандидатуру Любочки, лаборантки с кафедры прикладной химии, но Зина заподозрила, что он неравнодушен к Любочке, и выставила ее вон.

Дело кончилось тем, что в сорок четвертом году в одну из комнат по настоянию домоуправления въехала дворничиха с сыном, а в другую — Роза Эдмундовна Левенсон, преподавательница теории музыки из музыкального училища по соседству. У Розы Эдмундовны была одна дивная особенность: не имея собственных детей, она становилась матерью всем, кто в этом нуждался. Идеальный матриарх в бестолковой инфантильной семье — а Юдины, без сомнения, являлись именно такими. Первые воспоминания Сережи были связаны с мамой Розой: она читала ему стихи Корнея Чуковского, выводила гулять в парк, варила манную кашу и молочный суп с макаронами-звездочками. С той же нежностью и заботой Роза Эдмундовна относилась и к Сережиному отцу, и к его маме.

К концу сороковых разразилась кампания по борьбе с безродными космополитами, и еврейку маму Розу уволили из училища. Дед Сережи считал антисемитизм неприличным и после недолгих раздумий предложил маме Розе работу няни. Так она осталась в семье на много лет, пережила и Сашу, умершего в пятьдесят четвертом году от сердечного приступа, и деда, который скончался во сне в пятьдесят шестом.

Что касается дворничихи и ее сына, то они тоже сыграли свою роль в судьбе Сережи. Сына дворничихи звали Витька. Это был крепкий и бодрый карапуз на три года старше Сережи. К тринадцати годам Витька стал статным и серьезным, высоченным, плечистым. Из-под густых насупленных бровей смотрели пронзительные черные глаза, как у Маяковского.

Сережа с азартом рассказывал Фролову: ему стукнуло десять, когда он впервые понял, что Витька ему нравится. В школе Сережа делил парту с девочкой по имени Надя. Надя считалась первой красавицей — миловидная, курносая, маленького роста, с длинными роскошными косами. Кто только не дергал ее за эти несчастные косы. Наденька всем нравилась.

Считалось, что Сереже страшно повезло — Надя улыбалась ему с большей благосклонностью, чем другим. Но если бы Сережа мог, он бы променял свои привилегии на один вечер с Витькой.

Его фантазии в то время были невинны, как фантазии любого другого мальчика в нежном возрасте: он представлял, как Витька зовет его гулять и, отбирая игроков в свою футбольную команду, без тени сомнений указывает на него. Мечтал заговорить с Витькой на кухне, смешно пошутить, когда Витька будет проходить мимо, или поболтать в школе на перемене.

Такого рода чувство не напугало Сережу и не разделило мир на «до» и «после». Он принял собственные пристрастия так же легко, как цвет глаз и волос. Для него это было то же самое, что мышцы под кожей и кровь в сосудах — данность, которую не исправить. Единственное горе Сережи состояло в том, что подружиться с Витькой было трудновато. Едва заселившись в квартиру, дворничиха затеяла войну с Зиной. Они не могли поделить кастрюли, ругались из-за графика уборки и цеплялись друг к другу по пустякам. Роза Эдмундовна пыталась их помирить, но безуспешно. Поэтому все Сережины попытки заговорить с Витькой были омрачены давней междоусобицей.

Однажды Сереже повезло: дворничиха, наступив на горло собственной гордости, попросила Зину проверить орфографию в сочинении сына. При всех своих достоинствах Витька был вопиюще безграмотен и в двух словах умудрялся сделать три ошибки. Сережа ухватился за возможность и, пока мать была занята, сам поправил Витькино сочинение.

В следующий раз дворничиха принесла тетрадку уже не Зине, а Сереже. Он переписал за Витьку половину домашки, стараясь не умничать. После этой нехитрой манипуляции Витька впервые в жизни получил четыре с плюсом по русскому языку.

На другой день в дверь Сережиной комнаты робко постучали. На пороге стоял Витька. Переминаясь с ноги на ногу, он поинтересовался, может ли Сережа помочь с сочинением по литературе. Тема сочинения: «К чему призывает роман «"Как закалялась сталь"». За следующие два года Сережа научился писать такие опусы, не приходя в сознание.

Сереже удалось завоевать если не симпатию Витьки, то хотя бы уважение. Теперь они здоровались друг с другом, столкнувшись в коридоре. Однажды Витька заступился за него, когда напали хулиганы. В другой раз помог оттащить в пункт приема десять килограммов макулатуры. За них давали талон на «Робинзона Крузо».

В восемнадцать лет Витьку призвали в армию. По возвращении он быстро женился и куда-то съехал вместе с женой и дворничихой. Три года назад Сережа случайно встретил Витьку в ЖЭКе. Он работал слесарем-ремонтником; возмужал, потяжелел, стал еще шире в плечах, но не утратил великодушия. По старой дружбе Витька бесплатно починил Сереже холодильник, а Сережа в знак признательности подарил ему книгу сказок для дочки.

Уже лет в пятнадцать Сережа окончательно понял, что никаких Наденек в его жизни не будет. Может быть, не будет никого. Но «никого» — тоже не приговор; лучше жить, не познав любви, чем прививать ее себе насильно. Фролов мог поспорить с этой позицией — сам он выбрал другую жизнь — но спор подразумевал аргументы, апелляцию к собственному опыту или рассказ о прошлом. Обсуждать нынешнюю жизнь — с женой и сыном — было бы неуместно, а говорить о прошлом он не умел и побаивался. Прошлое надежно похоронено под толщей серых будней; Фролов ни с кем не делился воспоминаниями, опасаясь то ли осуждения, то ли уязвимости.

* * *

Что касается матери, то Сережа утверждал, что она не догадывалась о его страстях, а если и догадывалась, то не считала нужным это обсуждать.

После смерти мужа Зину уже совсем не волновали сердечные дела — ни свои, ни чужие. Она разом постарела, отрешилась от мирского, перестала собачиться с дворничихой и погрузилась в работу. Без конца строчила статьи по лингвистике. Статьи были увлеченные, слегка безумные и полные философских отвлечений. Мать умерла, когда Сереже было двадцать шесть. Перед этим она долго болела раком, но сама в это не верила — отмахивалась, не лечилась, норовила свернуть к каким-то знахаркам, колдуньям, травницам. Даже за день до смерти твердила, что скоро встанет на ноги: «Сережа, ты не понимаешь, мне кровь из носу надо сдать статью». Потом легла спать и не проснулась.

Всю жизнь мать больше интересовалась теоретическими идеями, нежели реальностью, а Сережа, наоборот, страстно желал жить здесь и сейчас. Ближе всех кровных родственников ему была мама Роза. Та принимала любые жизненные коллизии как должное, не уходя ни в теоретизацию, ни в протесты.

Общие потери еще больше сблизили Сережу и маму Розу. Их отношения со временем приобрели тот нежный оттенок, который поражал Фролова. Не укладывалась в голове такая бытовая близость. Сереже было легко выражать привязанность: он целовал в щеку Розу Эдмундовну, когда уходил из дома, мимоходом мог тронуть ее за плечо, обнять, поймать и закружить в танце. Она тоже его не отталкивала, даже наоборот — смеялась и отвечала. Было видно, что такой порядок заведен у них давно, еще с детских лет Сережи, и семейственность прочно скреплена не только узами быта, а обоюдным интересом и нежностью друг к другу. Сережа утверждал, что нет такой вещи, которой он не мог бы поделиться с мамой Розой, и нет такой темы, которую она не приняла бы как должное.

— Но это же дико.

— Да почему дико? Слушай, ты пойми: до тридцатых годов все это было не так скрыто. Особенно в творческой среде, у артистов… Она, правда, иногда причитает. Думает, я буду несчастлив.

— А ты, стало быть, не будешь?

— Нет, не буду. Проживу прекрасную жизнь. Потом умру во сне.

— А дети? Жена?

— Я так не могу.

— Ты пытался?

— Смысл?

— Пытался или нет?

— Вов, отвяжись, пожалуйста. Женщина же будет мучиться. Влюбится еще, не дай бог. Это неправильно.

Фролова удивляло, что Сережа оперирует категориями правильности. Ему-то казалось: какая там правильность, когда вся жизнь подчинена греху.

Иногда его даже мучила эта мысль. Пример Сережи показывал, что семью можно было и не заводить. Оказывается, у кого-то — пусть не у всех, пусть у редких людей вроде Сережи — были на руках другие карты. Жизнь предназначена им в какой-то иной вариации.

Фролов невольно вспоминал и свою жизнь, пытаясь понять, в какой момент мог свернуть в другую сторону. И был ли вообще такой момент? Вот Фролову четыре с половиной года, он сидит в игровой комнате в детском саду и смотрит на большой плакат с усатым стариком, который держит на руках девочку. Воспитательница громко зачитывает слова с плаката: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство».

Дядя Яша поет проникновенный романс на сцене, публика аплодирует. После выступления к нему подходят люди и протягивают букеты цветов. От этих цветов потом еще три дня по всей квартире разносится сумасшедший запах. Маленькому Фролову жутко нравятся розы, но мама сердито сообщает, что носиться с цветами неприлично. «В конце-то концов, ты же мальчик».

Может, где-то здесь был момент. Какая знакомая нота: ты же мальчик. Еще ничего ни у кого не занял, а уже есть долги. Туда не ходи, сюда не смотри. Держи себя в руках и не высовывайся.

Еще воспоминание: у дяди Яши был друг Тимур, он держал дачу где-то под Сестрорецком. Тимур — высокий, статный, с умными глазами и всегда настороженным выражением лица. Дача у него была просторная, в два этажа, с зеленой верандой и плетеными креслами. На заросшем травой участке прыгали лягушки и росла черника. Однажды летом пятилетний Фролов целую неделю провел у Тимура на даче, спускался к озеру, купался, а по вечерам подслушивал разговоры Тимура и дяди Яши на веранде.

Ему тогда очень нравилось общаться с друзьями дяди Яши; особенно нравилось, как тот представляет его друзьям, с каким выражением говорит: «Это мой племянник». В интонации сквозила гордость. Никто, кроме дяди Яши, Фроловым не гордился — да что там, никто и за человека не считал. Он был кем-то вроде неоформленной биомассы, несмышленый, беспутный, одним словом — ребенок; его положено кормить и поучать, но никому бы и в голову не пришло, что внутри у него есть какая-то самость, собственные, никем не навязанные мысли.

Вот еще один кадр. Фролов стоит в коридоре и напряженно вслушивается в разговор на кухне. Из щели в дверном проеме видна материна прямая спина; напротив нее за столом сидит дядя Яша и курит мундштук. Дым сизым облаком поднимается над столом, заволакивая необычно хмурое лицо. Мать выговаривает, что нельзя вести себя так нагло, а дядя Яша явно злится, но ничего не может возразить.

Удивительно, что он все это помнил. Воспоминания годами лежали в темном углу сознания в плотно запечатанной коробочке, и вдруг свет упал в этот угол, крышка коробки распахнулась, и наружу хлынуло черт знает что.

Нет-нет, надо гнать эти мысли. Неважно, в какой момент жизнь повернулась так, как повернулась — главное, что у Фролова, в отличие от Сережи, уже есть семья, и семью никуда не денешь. Это надо иметь в виду. Пожалуй, он чересчур засмотрелся на Сережу. Увлекся, потерял бдительность. Оно и немудрено — Сережа был громкий, шумный и разговаривал с утра до вечера. Часто был ребенком и так же часто не видел берегов. Он не понимал, что существуют тропинки, куда лучше не сворачивать, и темы, которые лучше не затрагивать. Он не знал, куда деть природную энергию, разбрасывал вещи, разводил суету. Здорово готовил, но не умел сделать ничего мужского по дому — ни гвоздя прибить, ни розетку поправить.

В те выходные, которые они провели вместе на даче, Фролов помогал ему чинить крышу и заделывать щели в окнах. Сережа с таким искренним восхищением заявил:

— Вовка, у тебя золотые руки, — и стало даже неловко: ну как он может жить на этом свете, такой неприспособленный в быту белоручка. Как дожил до своих тридцати двух, почему даже не попытался соответствовать ожиданиям.

— Вот смотрю на тебя и думаю: ты, Вовка, современный человек. Столько всего знаешь и умеешь. А во мне все безнадежно устарело… Да-да, не смейся. У меня на этот счет есть теория. Есть такие ребята — гуманисты, они считали, что цивилизация делится на три этапа: древность, Средние века и новое время. И вот мы, Вовка, живем в новое время, которое началось с Возрождения. Мы современники Леонардо и Шекспира с соответствующим представлением об устройстве мира. Нам подавай логичные обоснования, науку, культуру, мораль. Торжество разума! Но главное — нам, людям нового времени, нужна цель. Время у нас устроено линейно, мы движемся из точки А в точку Б, понимаешь?

Фролов согласно промычал.

— И вот ты — ты настоящий человек нового времени, тебе обязательно нужно дойти в точку Б, достигнуть результата. Ты этим результатом меришь счастье.

— Так все живут, — сухо сказал Фролов, запихивая вату в щель оконной рамы.

— Ну-у-у-у, не скажи. Я однажды в студенчестве праздновал Новый год с востоковедами. Они знаешь что говорят? В древних восточных культурах такой одержимости целью нет. Или вот возьмем, к примеру, меня. Я могу идти, никуда не приходя, был бы путь.

Фролов не сдержался:

— А в это время крыша протекает.

Брякнул и тут же заткнулся — испугался, что обидит Сережу. Но Сережу было не так-то просто обидеть.

— Совершенно верно, — согласился он. — В этом-то и проблема бесцельности: когда мало конкретных практических результатов, цивилизация развивается медленно. Если перекладывать то же самое в бытовую жизнь, то концепция порождает бардак.

Сережа помолчал и продолжил:

— Но, знаешь, временами оно и не так плохо. Да, я не силен в том, чтобы наводить порядок. Но зато я не особенно печалюсь, когда порядка нет, цели нет. А у людей нового времени это беда, да? Все чего-то добиваются, куда-то бегут. Дошел до точки, нужна новая, а потом еще и еще. Так и ходят годами. Нет времени насладиться и прочувствовать победу.

— Смотря какая цель, — отозвался Фролов. — Бывают цели, от которых люди становятся счастливыми.

— Например?

— Не знаю. Какой-нибудь статус. Завоевание. Открытие. Свобода.

— А что свобода?

Фролов приблизился к опасной черте, за которой начиналась плотина, отделяющая жизни друг от друга. Он почти физически чувствовал близость этой плотины; слышал, как за границей плещется другая жизнь, грозя вот-вот пролиться на Сережу.

— Ну вот квартира, например, — сказал Фролов, надеясь, что голос звучит небрежно.

— И при чем тут?..

— Ну вот представь, что ты не хозяин в своем доме. Всю жизнь ютишься в чужих комнатах. Тесно везде, люди чужие. Сюда не ходи, туда не смотри, этого не делай. Захотел, извини меня, поссать — изволь отстоять в очереди. Ругаешься с соседями за клочок коридора, за полку в холодильнике, за конфорку на плите. Как твоя мама с дворничихой.

Сережа внимательно слушал, подперев подбородок рукой.

— А если ты всю жизнь так прожил? Свой угол — это ж не просто угол. Это место, где ты сам себе хозяин. Когда оно есть, ты можешь наконец-то вздохнуть спокойно. Там никто тебе не указ. И ты никому ничего не должен.

Сережа помолчал, ожидая, что Фролов еще что-то добавит, но Фролов уже иссяк.

— Но ведь… поправь меня, если я ошибаюсь… можно быть свободным даже без крыши над головой.

— Так говорят те, у кого крыша есть.

Сережа нахмурился, размышляя.

— Знаешь, — сказал он, — я вдруг понял, что меня беспокоит. Допустим, не так уж плохо мечтать о чем-то, планировать, идти в точку Б. Плохо, когда точка в далеком будущем — единственное, что занимает ум. Ты когда-нибудь замечал: чем хуже у народа жизнь, тем ярче картины рая? Люди, живущие фантазиями о будущем, живут, в сущности, галлюцинацией. Будущее редко когда удовлетворяет нашим ожиданиям, и по-настоящему мы можем полагаться только на жизнь здесь и сейчас, только на эту секунду. А все, что дальше, можно назвать планированием или целеполаганием, но — если быть с собой честным — это просто попытка успокоить себя ладно скроенной галлюцинацией. А все почему? Да потому что в жизни здесь и сейчас человеку страшно.

— Это все теоретизирование.

— Может быть, — согласился Сережа. — Но чем плоха теория?

— Тем, что это тоже не жизнь, а только мысли о жизни.

В глазах Сережи забрезжил призрак улыбки.

— Вот видишь, — сказал он с ноткой торжества, — ты теперь тоже философствуешь.

— Научился плохому, — пошутил Фролов. Сережа боднул его лбом в плечо.

Потом, поразмыслив, Фролов решил, что это был глупый порыв — изливать Сереже душу. Сережа покивает, повздыхает, изобретет из этого философскую теорию, а что толку. Лучше молчать.

15

Как-то вечером Фролов вернулся с работы и застал странную картину. Он только-только зашел, поздоровался с женой, стащил с плеч мокрый плащ и поставил портфель на пол. Раздался стук в дверь. На пороге стояла соседка Оленька.

— А Лена дома? Ее там к телефону зовут.

Сунув ноги в тапки, Лена выскочила в коридор. Фролов разулся и стряхнул капли с плаща. Пока чистил плащ, заметил пятно на воротнике, нашарил за вешалкой тряпку и долго возился, стирая пятно, затем повесил плащ на вешалку и прислушался к звукам в коридоре.

Все было тихо: ни голосов, ни шорохов. Заинтригованный, он приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Пусто. Спустился на первый этаж. Лена сидела на стуле около телефонного автомата. Лицо у нее было отсутствующее. Трубка болталась на весу. От нее к аппарату змеился длинный черный провод.

Первая мысль была: Лене рассказали о Сереже. Фролов оцепенел. Лена подняла голову и посмотрела на него неосмысленным взглядом. Потом кивнула на автомат и сказала:

— Папа умер.

Фролов моргнул и почувствовал, как расслабились плечи.

— А что… что случилось?

— Сердце… сердце, кажется. Тут говорят, — она опять кивнула на автомат, — что скорая не успела.

Вечер скомкался во что-то невнятное. Лена от потрясения двигалась заторможенно, взгляд ее блуждал и перебегал с предмета на предмет. Фролов довел ее до комнаты, перерыл аптечку, но нашел только вату, йод, зеленку да какие-то просроченные таблетки. Он сходил к Оленьке, попросил валерьянку и влил в жену двадцать капель.

В десять вечера явился Ванька; вместе они уложили Лену спать, а потом еще час сидели на кухне. Фролов рассказал сыну то немногое, что сам узнал от Лены: что Михал Иванычу стало плохо после ужина, он схватился за сердце и часто дышал. Тамара Лаврентьевна побежала к соседке вызывать скорую. Когда она вернулась, Михал Иваныч был уже мертв.

Ваня спросил, когда будут похороны. Фролов сказал, что все решится завтра. Потом Ванька ушел спать, а Фролов открыл форточку и закурил. Курение на кухне было строго запрещено, но баба Клава уже спала и не могла сделать ему выговор.

Похороны назначили на третий день; он выпал на пятницу, семнадцатого октября. Эти три дня запомнились Фролову душным и томительным ожиданием, очередями, суетой. Он взял отгул — отчасти для того, чтобы помочь Лене с организацией похорон, отчасти чтобы снять с себя груз вины. Он ничего не чувствовал при мысли о смерти тестя, и казалось, что хлопоты о похоронах как-то оправдывают бесчувствие.

Все три дня Фролов без конца куда-то ездил — то в морг и милицию за документами, то на кладбище — выбирать место и договариваться с могильщиками. Похоронный автобус и шофера выделил профсоюз. Поминки решено было проводить дома. Кто-то должен был приготовить кутью и напечь блинов, но Лена была по уши в делах, а Тамара Лаврентьевна отстранилась от бытовых забот. Смерть мужа возвеличила тещу в собственных глазах; вид у нее был торжественный и скорбный, как у вдовы римского патриция. Так что Фролов позвонил из автомата Ляле — единственному земному и доброму существу, которое смог вспомнить, и попросил помочь с готовкой. Ляля, святая душа, приехала с кастрюлями и сковородками и весь четверг скакала на кухне квартиры Тамары Лаврентьевны, готовя блюда к столу.

Организация похорон осложнилась прихотями вдовы: ей вдруг понадобился батюшка для отпевания. Фролов понятия не имел, где искать батюшку. Лена тоже не знала, но, посовещавшись с кем-то по телефону, раздобыла адрес. По уклончивым ответам Фролов догадался, что адрес дал Сеня. Говорить о Сене в присутствии Тамары Лаврентьевны было невозможно, и Фролов не стал задавать вопросов.

Батюшка приехал утром перед похоронами. Борода, свитер и большая сумка роднили его с бардами. Осмотрев квартиру Тамары Лаврентьевны, он отдал пару распоряжений, затем расстегнул сумку и достал тяжелую черную рясу. Ряса превратила барда в священнослужителя: он расправил плечи, приосанился, лицо приобрело суровое выражение. Тамара Лаврентьевна расставила свечи вокруг гроба. Началось долгое и певучее чтение псалмов; Лена беззвучно плакала, Ванька гладил ее по плечу, Тамара Лаврентьевна бормотала невнятные молитвы. Фролов чувствовал себя неловко: он присутствовал при разговоре, которого не понимал, и хотел бы уйти, но уйти было неудобно. Поэтому он стоял и молча смотрел в гроб.

В смерти Михал Иваныч стал неузнаваем. Он и при жизни казался Фролову щуплым, а в гробу совсем ссохся. Парадный костюм с фронтовыми наградами стал ему великоват, и в широких рукавах руки выглядели тонкими, как веточки. Гроб с его телом стоял на двух табуретках; из-за этого все присутствующие взирали на него сверху вниз, с превосходством живых перед мертвым.

После отпевания Тамара Лаврентьевна прошипела Ваньке: «Пойди поцелуй дедушку». Ванька затравленно заглянул в гроб и попятился: то, что лежало внутри, лишь отдаленно напоминало Михал Иваныча. Тамара Лаврентьевна многозначительно сказала заплаканной Лене:

— Видишь, совсем не слушается.

Потом будто впервые обратила на дочь внимание и возмутилась:

— Ты что, в брюках? Нельзя было найти хорошее платье?

Вся эта маета уже порядочно надоела. После отпевания крышку гроба унесли на улицу и поставили у двери подъезда. Затем началась мучительная процедура выноса тела; лифта в доме не было, а лестница была узкая, и приходилось лавировать, обливаясь потом и матерясь. На кладбище не лучше — дул ветер, каркали вороны, холод пробирался под брюки. Облака клубились низко — темно-серые, тяжелые, налитые грядущим дождем. Скорбный ритуал прошел бы мирно и тихо, если бы Тамара Лаврентьевна не критиковала все и вся: сначала ей не понравилось, что шеренга движется слишком вяло, потом — что начальник с работы Михал Иваныча не приехал, и вместо него над гробом зачитала речь какая-то тетка из профсоюза. Затем Тамара Лаврентьевна обрушилась на Лену с упреками насчет места на кладбище.

— Вот там, под рябиной, было бы намного лучше. А что здесь? Никаких опознавательных знаков. Искать замучаемся.

Лена стояла бледная и молча глядела в разрытую могилу. Фролов вдруг задумался, что она сейчас чувствует. А что чувствовал он сам, когда умерла мать? Кажется, ничего. Было не хорошо и не плохо — было никак.

Он так и остался в этом чувстве «никак»; безразличие расползлось по нему, как гангрена. Фролов мало что ощущал, кроме раздражения и тревоги, и так было уже давно, и просвет во тьме был всего один — Сережа. Да и тот тайный.

Пока он глядел на Лену, мужики, ловко орудуя лопатами, забросали могилу землей. Было слышно, как комья стучат о крышку гроба.

— А всего-то надо было, что один раз отнестись к делу повнимательнее, — бубнила Тамара Лаврентьевна. — Лена, я ведь не так много прошу…

Это продолжалось так долго, что даже Ваня не выдержал.

— Бабушка, ты успокоишься или нет?

Тамара Лаврентьевна прервалась на полуслове.

— Что, прости?

— Я говорю, хоть на могиле-то не надо устраивать сцены. Мы тут дедушку хороним, а ты отношения выясняешь.

Тамара Лаврентьевна покраснела. Кровь залила ее лицо снизу вверх, от шеи до щек, и даже на лбу выступили какие-то пятна.

— Ты мне будешь рассказывать, как себя вести?

— Мам, — умоляюще прошептала Лена.

Тамара Лаврентьевна раздулась, как ядовитая жаба. На поминках она долго и свирепо шептала Лене в ухо. Ляля взяла Фролова за рукав и отвела в сторонку.

— Слушай, увези Лену домой. Ты глянь на нее, смотреть страшно.

Лена и впрямь была сама не своя. На бледном полотне лица темнели два провала глаз. Есть она не могла, но по чьему-то наущению выпила пару стопок водки. Теперь ее шатало. Под шумок Фролов вывел жену из-за стола, позвонил в диспетчерскую и вызвал такси. По дороге домой Лена молча смотрела в окно. За окном мелькали красно-зеленые всполохи светофоров.

— Лучше тебе поспать.

— Рано еще… А Ваня где?

— Остался там. Ничего, не маленький, сам доберется. Пойдем в ванную, тебе надо в душ.

— Мы очередь не занимали.

— Все равно пойдем.

Усадив Лену на табуретку в ванной, Фролов расстегнул ее блузку и обнажил плечо с белой лямкой бюстгальтера. Лямка была поношенная и один раз уже порвавшаяся; на месте обрыва серебрилась английская булавка.

— Ну ты чего, — все так же вяло пробормотала Лена. — Я сама могу…

Фролов представил, как бы в такой ситуации повел себя Сережа. Наверное, утешил бы. Сказал что-нибудь доброе и смешное. Фролову ничего не вспоминалось.

— Тише. Надо умыться. Давай, привстань немного… снимем брюки… знаешь, пора бы тебе новое белье прикупить.

Лена издала сдавленный смешок. Фролов помог ей забраться в ванну, включил воду и долго настраивал температуру. Лена ежилась, обхватывала плечи руками — то ли мерзла, то ли стеснялась и хотела прикрыться. Тело у нее было длинное и белое, с острыми плечами и тонкими руками. На небольшой груди темнели рыжие крапинки сосков. С годами бедра потяжелели, но так было даже лучше, и Фролов вдруг подумал: как обидно, что это тело — самое красивое из всех, что он когда-либо видел, — не способно его взволновать.

В дверь свирепо затарабанили. Лена вздрогнула.

— Занято, — сказал Фролов.

Баба Клава за дверью разразилась тирадой. С минуту Фролов и Лена молча слушали ругань. Он взял бутылку шампуня и вылил ей в руки зеленую жижу. Намыливая голову, Лена жмурилась, стискивала челюсти, закрывала ладонями уши — всеми силами отгораживалась от всего, что составляло мир вокруг; не хотела видеть реальность, слышать, пробовать ее на вкус, не хотела быть здесь, но никуда не могла деться.

Фролов разозлился, положил душевую шлейку на дно ванны и рывком открыл дверь.

— Закройте рот, ради бога!

Баба Клава от неожиданности прервала тираду и воззрилась на него круглыми глазами. Потом посмотрела ему за плечо и увидела голую Лену с шапкой пены на голове. Глаза у нее стали еще круглее. Фролов закрыл дверь, помог Лене смыть шампунь и вытер голову полотенцем.

Когда он вешал полотенце на веревку для сушки, Лена ни с того ни с сего сказала:

— Почему папа умер, а она осталась.

Фраза прозвучала без вопросительной интонации, спокойно и монотонно.

— Я не знаю, — сказал Фролов.

Вдруг он вспомнил, как держал в руках бумажку с извещением о смерти дяди Яши, и в голове у него крутился тот же вопрос, предвещающий вину и ужас: что я за сын, если желаю матери смерти. Не рассказывать же об этом Лене? Никогда он не делился с нею историями из детства; не знал даже, как об этом говорить, с чего начать, да и вообще — что это даст? Разговоры не вернут Лене отца и не умалят разрушительное влияние матери. Так он убеждал себя, избегая другой, более важной мысли: Лена только что поделилась с ним чем-то сокровенным, а он не нашел в себе сил ответить тем же.

— Возьми, — сказал он и протянул длинную голубоватую сорочку, висевшую на веревке.

Лена надела сорочку через голову, путаясь в рукавах. Не глядя друг на друга, они вышли из ванной. Коридор был пуст. Дойдя до комнаты, Фролов разложил диван и застелил его простыней. Лена легла, свернулась калачиком под одеялом. Фролов зачем-то сел рядом и поправил влажные волосы на подушке; жест был робкий и несмелый — с его помощью Фролов извинялся, не в силах выразить вину как-то еще. Лена приподнялась над подушкой и прошептала:

— Не надо.

Фролов виновато одернул руку. Больше они не разговаривали: Лена лежала с закрытыми глазами, он сидел рядом и слушал ее дыхание. Когда Лена уснула, Фролов обулся, взял плащ и вышел во двор.

16

Было еще не так поздно — всего шесть вечера. Небо загорелось закатом. Закат был яркий, цвета апельсинов на Новый год, и Фролов шагал ему навстречу.

Он шел и шел, минут сорок, а то и больше. Солнце закатилось за горизонт, на улице стало быстро темнеть, и в домах загорались окна. Фролов оказался у дома Сережи, поднялся вверх по лестнице и нажал на дверной звонок. Сережа открыл не сразу; он был встрепанный, за его спиной в комнате кто-то хохотал и звучала музыка.

— Вовка! Вот те на. Заходи скорее.

Фролов разулся в коридоре коммуналки.

— Ты куда пропал? Всю неделю ни слуху ни духу! А знаешь, здорово, что ты пришел. У нас как раз небольшой сабантуйчик. Пошли, познакомлю тебя с ребятами, — он впихнул Фролова в комнату. — Девчонки, знакомьтесь, это Вова.

На диване сидели две девушки с бокалами в руках. Одна была высокая, полнокровная, чернобровая, с темными волосами и волевым подбородком. Ее звали Марьяна. Вторая — тоненькая, маленькая, коротко стриженная, с русыми волосами и глазами навыкате. Ее звали Катя.

Улыбаясь Фролову, Катя гладила коммунальную кошку Томку. Кошка вольготно расположилась у нее на коленях и громко мурлыкала. На столике у дивана лежал поднос с закусками — салат в хрустальной вазочке, нарезка сыра, хлеб, какие-то соленья, желтые дачные яблоки. На полу у дивана теснились две бутылки вина — одна уже пустая, вторая пустая наполовину.

Фролову всучили тарелку и велели есть. Сережа уступил ему кресло и убежал за четвертым стаканом. За спиной у Фролова крутилась пластинка, и женский голос из колонок заливисто пел:

— А! А! А-а-арлекино, Арлекино, нужно быть смешным для всех…

Фролов так и не понял, зачем пришел и что здесь делает.

— Вова, а вы, наверное, тоже лингвист? — живо поинтересовалась Катя.

— Нет, — пробормотал Фролов. — Совсем нет.

— Сейчас пластинка кончится, — перебила Марьяна. — Давайте включим джаз.

— Оставь, — попросила Катя. — Такой голос шикарный.

Марьяна наклонилась к Фролову и заговорщически сказала:

— У меня бывший муж работает в комсомоле. Как развелись, так он начал мотаться с экскурсионными группами на Запад.

— А что, так можно? — спросил Фролов.

— Ну, если ты чекист, то можно, — Марьяна скривила губы. — А если нормальный, то ни в коем случае… Короче, в Италии этот индюк нахватал кучу вещей — и шмотки, и магнитофон импортный, и пластинки. «Пласты» потом припер мне, хотел помириться. Я их Сереге отдала, он же маньяк.

Вернулся Сережа, вручил Фролову стакан и налил вина. Вино было гранатовое, кисло-сладкое, искрящийся рубин на просвет. Марьяна сказала, что его делают щедрые родственники из Грузии и привозят целыми бутылями.

Сережа сел на пол и скрестил ноги по-турецки. Заговорили о Грузии, в которой Фролов никогда не бывал. Катя и Марьяна наперебой рассказывали про лето в Батуми, горы, море, каменные пляжи, фейхоа и виноград, аджарули и пхали. Катя, смеясь, поймала Марьяну за руку и поцеловала в ладонь.

Фролов смотрел в окно. В далекой вышине на темном покрывале небосвода уже мерцали звезды-пуговицы — он видел их даже из кресла, не вставая. Краем уха прислушался к разговору — говорили о чьем-то муже.

— Ребята, да успокойтесь наконец, — втолковывала Марьяна. — Юрка в жизни не признается, что жена его бросила. Будет юлить до последнего, будет выдумывать оправдания, пытаться вернуть. Неужели вы еще не поняли? Если он признает, что мы не вместе, ему же придется объяснять, почему.

— Ты его недооцениваешь, — сказала Катя.

— Это вы его переоцениваете. И не только Юрку, а вообще всякую шваль из ему подобных.

— И все равно — ты лучше не дразни его. Мало ли кому расскажет. А вдруг психушку вызовет?

— Я повторяю: никому и ничего он не расскажет. Катюш, ну как же ты не поймешь? Ты вот приписываешь Юрке ревность из греческой трагедии, но у него же сил на нее не хватит. У таких, как он, маленькие желания. Маленькие заботы. Маленькие мыслишки.

Боковым зрением Фролов заметил, как Сережа усмехнулся и укоризненно покачал головой: мол, зачем ты так, все люди хороши. Ему подумалось, что Марьяна умнее Сережи. Тут же стало стыдно.

— Да, я злая, — согласилась Марьяна. — Сюсюкать ни с кем не буду. Но вы поймите, им же так мало надо. Им бы кресло пошире, квадратных метров побольше, сервант заграничный, чтоб не как у всех. Юрка если книжек накупит, так поставит в свой сервант корешками наружу, чтоб все гости видели, что он солидный человек. А сам этого Хемингуэя не откроет никогда. Ему бы дачу и путевку в ведомственный санаторий, а уж если в столовую кремлевскую в командировке пустят — все, считай, жизнь удалась. В одну коробочку залез, обжил, захотел другую. И все, Кать, все! Самое страшное, что у него в жизни может случиться, — это если лесенка социальная зашатается. Вот чего он боится, и вот что у него болит. А ты про какую-то ревность, про страхи, про любовь. Любовь — это же очень сложно, Катюш. Нечем ему любить.

Фролов перевел взгляд от окна и посмотрел в стакан.

Еще час он зачем-то сидел здесь, не мог уйти, но и оставаясь, ощущал себя чужим и лишним. Пришли два парня — то ли коллеги из Сережиного института, то ли старые знакомые-одногруппники. Они тоже были шумные и говорливые. Сережа представил Фролова как своего друга. Фролов понял, что все присутствующие догадываются о природе такой дружбы: прямо не говорят, но все понимают. Ему стало очень неловко, и весь вечер он ото всех отводил глаза.

Впрочем, тема быстро забылась: компания ничего не стеснялась и ни на чем не задерживала внимания. Вино кончилось, но один из парней жестом фокусника достал из сумки две бутылки портвейна. Портвейн был встречен хохотом и аплодисментами. Фролов вышел на перекур. Марьяна пошла вместе с ним, стояла рядом, дымила «Беломором» и сверлила взглядом его руку с обручальным кольцом. Фролов примерно представлял, что она о нем думает: скучающий женатик нашел себе экзотическое приключение, чтобы пощекотать нервишки.

— Так чем ты занимаешься? — спросила Марьяна.

Фролов стряхнул пепел в клумбу.

— Инженер.

— Инженер чего?

— Сверяю план и факт продукции завода.

— Ох ты, — восхитилась Марьяна. — И как тебя с такой приличной профессией угораздило встретить Серегу?

Фролов покраснел и промолчал.

— Ладно, — сжалилась Марьяна. — Пошли назад, а то весь портвейн допьют без нас.

Вечеринка не кончалась. Все вокруг двигалось, гомонило, тонуло в голосах. Кто-то принес гитару, и все стали петь Окуджаву. Улучив момент, Фролов выскользнул в коридор и нашарил свои ботинки, но тут из комнаты вышел Сережа.

— О! Ты чего это?

— Извини, — сказал Фролов. — Мне домой пора.

— Так рано, — сказал Сережа с неподдельным сожалением. — Тебе ребята не понравились?

— Ребята отличные.

— Тогда чего? Детское же время…. Я подумал, тебе будет интересно побыть среди наших… ну, сам понимаешь.

Вдруг Фролов отчетливо подумал о том, что Сережа, в сущности, знает его очень плохо и понятия не имеет, что ему понравится. Все, что он делает, он делает наугад, не имея под ногами твердой почвы. Может быть, это и не его вина — ведь что Фролов рассказывал ему о себе? Почти ничего, как и Лене. И вот опять началось додумывание, шаткие гипотезы. Вова, я подумал, тебе понравится съездить к маме на дачу. Вова, я подумал, тебе будет интересно побыть среди наших.

— Хотя, знаешь, — сказал Сережа после паузы, почувствовав разлитую в воздухе неловкость, — пожалуй, Марьяна может быть немного резковатой. Но ты не бери в голову, это камень не в твой огород.

— Все нормально, — сказал Фролов. — Мне просто пора домой.

В висках колотилась мысль, что он должен хоть что-то сказать о себе. Хоть одну вещь. Невозможно же всю жизнь — вот так.

— Тесть умер. Сегодня похоронили.

— Ох. Черт. Прости, пожалуйста.

— Брось.

— Хочешь, пойдем пройдемся? Скажу ребятам, что отойду на полчаса.

— Не хочу, но спасибо.

17

В понедельник Сережа все-таки уговорил Фролова пойти в кино. На нужной остановке — рядом со зданием электросбыта — Фролов вышел из троллейбуса, добрел до кинотеатра и, остановившись у ступенек, закурил. Со всех сторон дул пронизывающий ветер. Мимо неспешно прохаживались люди, пришедшие на сеанс. Парень в куртке на рыбьем меху встретил девушку в пальто, чмокнул ее в щеку и вручил букетик сухостоя. Парочка взялась за руки и поднялась по лестнице. Фролов проводил их взглядом.

Сережа появился в шесть двадцать, и они сразу поспешили в гардероб. Вешалки уже ломились от дубленок и курток всех мастей.

— Номерок один? — деловито спросил гардеробщик, принимая пальто у Фролова и Сережи.

— А?

— Я говорю, пальто можно повесить на один номерок?

Сережа молча пожал плечами и выжидательно посмотрел на Фролова.

— Нет, — сказал Фролов. — Давайте два номерка.

Гардеробщик обернулся и осмотрел переполненные вешалки.

— Свободных нет.

— А зачем тогда спрашиваете?

— Ну… Так положено.

— Ладно, повесьте на один.

Забирая номерок, Фролов поймал взгляд Сережи — была в нем какая-то тягость. Фролов смущенно сунул номерок в карман брюк. В зале еще не погас свет, и было видно, что людей на сеансе полно. Фролов на миг растерялся, увидев десятки голов, рук и ног; людское море волновалось, переговаривалось, спешило занять свои места. Они поднялись к последнему ряду. Сережа шел впереди, а Фролов держался в метре от него. Он даже немного отстал, испугавшись мысли, что все на него смотрят, и не глазел по сторонам, чтобы не подтверждать догадку.

Лишь заняв свое место и дождавшись, когда выключат свет, Фролов вздохнул с облегчением. Он сидел по центру последнего ряда, расположившись в твердом неудобном кресле. В этом ряду почти никого не было. Только одинокая женщина средних лет — видимо, работница кинотеатра — заняла место с края. Она не отрывала глаз от экрана и не обращала внимания на соседей.

На экране вспыхнула заставка «Мосфильма»: рабочий и колхозница, взявшись за руки, медленно выплывали из темноты. За их спинами занимался рассвет новой жизни. Еще пара секунд — и появился первый кадр фильма. Крупная надпись, занимающая половину экрана, назидательно сообщала: «В условиях социализма каждый выбившийся из трудовой колеи человек может вернуться к полезной деятельности».

В какой-то момент Сережа наклонился к Фролову и восхищенно шепнул:

— Ты посмотри, как снято.

На экране мелькали сельские пейзажи, одуванчики на зеленых полях, печки и косынки. Сосредоточиться было трудно: номерок жег Фролову карман. Он смотрел то на экран, то на Сережу, пытаясь заглушить голос тревоги, пробивавшийся из самых глубин его существа. А вдруг догадаются. Вдруг все вокруг все поймут. Или уже поняли?

Фильм уже кончался, когда Фролов спохватился, что совершенно не обращал внимания на Сережу. Он набрался храбрости и, колеблясь, накрыл ладонью руку друга на подлокотнике. Они сидели так минут пять, ни о чем не думая. Потом сбоку что-то скрипнуло — женщина, сидящая на краю ряда, пошевелилась в кресле. Фролов убрал руку.

Потом в зале вспыхнул свет, и толпа потянулась к выходу. Фролов и Сережа тоже вышли, отстояли очередь в гардероб и забрали пальто. Фролов с большим облегчением вернул гардеробщику номерок. Уже на улице Сережа сказал:

— Сбегаю в туалет, ага? Подождешь минутку?

У туалетов, должно быть, образовалась очередь — его не было минут десять. Фролов томился, мерз, приплясывал на месте. Его взгляд бесцельно блуждал по окрестностям, провожая парочки, спешащие домой. Ветер, слава богу, стих, и теперь с неба сыпалась мелкая белая крупа, кружась в свете фар и фонарей. Сквозь снег Фролов разглядел желтые «Жигули» на стоянке у здания электросбыта.

Вокруг «Жигулей» суетились двое, какой-то мужчина стряхивал щеткой снег с лобового стекла. В метре от него стояла женщина в рыжей лисьей шапке и, ежась от холода, глядела по сторонам. Словно почувствовав, что на нее смотрят, женщина повернула голову к кинотеатру и уставилась прямо на Фролова. Сердце Фролова екнуло. Это была Лена.

Пару секунд они глядели друг на друга. Толпа уже почти схлынула из вестибюля на улицу, и ничто не загораживало обзора. Вдруг на Фролова налетел Сережа.

— Ну что, пойдем?

Сердце Фролова совершило акробатический кульбит в груди и застряло где-то в горле, у кадыка. Он с трудом сглотнул.

— М-м-м… да…

— Видал, каков Шукшин? Ну до чего ж берет за живое. Говорю тебе, это фильм на века, но вот Шукшина очень жалко… Может, шиканем и вызовем такси? Ты как считаешь? Вон, гляди, уже и машина подъезжает. Эй, шеф!

Сережа махнул рукой водителю и остановил такси. Выбрасывая бычок в урну, Фролов заметил, как дрожит рука, и поскорей сунул ее в карман.

Вот так, хорошо. Ничего не случилось. Да, Лена видела его с Сережей — но с чего бы Лене догадаться, что именно это было? Ни словом, ни жестом он не выдал себя.

Фролов глубоко вдохнул и снова посмотрел на стоянку электросбыта. Лена уже залезала в желтые «Жигули». Через пару секунд машина тронулась со стоянки.

— Вовка, ну ты чего там торчишь? — Сережа помахал рукой. — Айда!

Спотыкаясь, Фролов спустился с лестницы и влез на заднее сиденье такси. Машина неслась сквозь темноту и снег. Желтые «Жигули» мелькали впереди первые метров двести, а потом свернули на перекрестке. У Сережиного дома такси притормозило. Юдин расплатился, решительно отказавшись от предложенных Фроловым денег. Они вышли и немного постояли у подъезда под причудливым фонарем у двери.

— Зайдешь?

Фролов поколебался: рассказывать о Лене или нет.

— Нет… я… извини, что-то… простыл, наверное.

Сережа задумчиво подопнул сугроб.

— Слушай, я знаю, для тебя это большой шаг. Я его ценю. Но тебе надо научиться хотя бы изредка отпускать вожжи. Как видишь, никто не съел тебя в этом кино. Ну и к чему тогда было трястись? Ведь все нормально.

Фролов проглотил то, что хотел сказать.

— Угу.

— В выходные на дачу поедем?

— Да… да, наверное…

— Повторюсь: если ты волнуешься, не надо. Волноваться не о чем.

Слушать эти увещевания не было сил, и Фролов соврал:

— Я не волнуюсь. Просто голова болит.

— А.

— Простыл, говорю же.

— Вот зараза, не надо было тебе ждать меня на этой чертовой лестнице… Ладно, все, иди домой и выспись. Сам доберешься?

— Да-да. Само собой. Давай, до связи.

18

У гастронома Фролов притормозил и попытался представить, что будет дальше. Скоро он дойдет до общежития, поднимется на свой этаж, откроет дверь и увидит жену и сына. Нужно будет что-то сказать. Что именно? Фролов лихорадочно прикидывал, как объяснить сцену у кинотеатра.

Ладно. Подумаем головой. Лена не знает, что Сережа — Ванькин репетитор. Прежде она ни разу его не видела. Можно сказать, что Фролов ходил в кино с Ебелкиным и его женой. Допустим, жена Ебелкина уже оделась, но в последний момент решила вернуться в зрительный зал и поискать потерянную шапку. Версия была убедительной, и, главное, уличить Фролова не в чем. Лена не имела понятия ни о самом Ебелкине, ни о том, что жена давно его бросила.

Фролов поднялся на свой этаж. В коридоре пахло жареным луком. Заглянул на кухню — Лена стояла у плиты и перемешивала лопаткой картошку в глубокой чугунной сковороде. Картошка весело скворчала.

— Привет, — сказал Фролов.

Лена, не оборачиваясь, кивнула. В нерешительности Фролов потоптался в дверном проеме.

— А Ванька дома?

— Гуляет где-то… Ужинать будешь?

— Буду.

— Подай тарелки, пожалуйста.

— Угу.

За ужином молчали. Фролов ждал сформулированного вопроса, боясь выдать себя преждевременными оправданиями. Лена ничего не спросила. Фролов ловил ее отсутствующий взгляд, устремленный в никуда. Убирая тарелки со стола, она вдруг вышла из забытья и спросила:

— Поможешь с закупками? В пятницу же девять дней.

У Фролова вырвался вздох: так вот о чем она думала все это время.

— Да. Конечно.

— Ляля опять приедет помогать с готовкой. Не знаю, что бы мы без нее делали.

— Это точно. Завтра съезжу в гастроном, возьму что-нибудь на стол.

— Спасибо.

Он включил телевизор и сел на диван. Шел эстрадный концерт. Выступал дуэт Маврикиевны и Никитичны — два мужика в старушечьих платочках изображали благообразных бабулек. Публика умирала от смеха.

Где-то внутри Фролова бродила неясная мысль: что-то о закупках, поминках, похоронах. Стараясь унять стихающую тревогу, он прикинул, сколько денег возьмет на завтра и что сможет купить. Счастье, если удастся урвать колбасу для салата и курицу на котлеты. Еще можно попросить Сережу постоять в очереди за конфетами.

Он думал, думал и вдруг понял.

— Лен.

— М-м-м.

— А на какие деньги мы похороны оплатили?

Лена тихо пробубнила:

— Профсоюз папин дал.

— Что, все сразу? Там же было немало.

Лена стряхнула крошки со стола.

— Ну, Сеня помог. Нельзя?

— Да нет, конечно, можно… Только матери не проговорись. Она ведь тебя измучает.

Лена тяжело вздохнула. Снова посмотрела потусторонним взглядом куда-то в пространство, что-то взвесила.

— Знаешь… Я тут подумала… Ты можешь телевизор потише сделать?

Фролов встал и нехотя убавил громкость.

— Спасибо. Так вот, я подумала… может, нам развестись?

— Что? — переспросил Фролов.

— Я говорю: может, нам развестись. Как ты думаешь?

Фролов уставился на жену. Она села за стол, сцепив руки в замок, и немного погодя он сел напротив, двигаясь медленно, как кот.

— Я навела справки. Нужно сходить в суд и подать заявление. Наш суд недалеко, на Ворошиловской, я тебе покажу. Нужно будет заплатить пошлину, но деньги я уже отложила.

— Какую еще пошлину?

— Ну, за развод.

— Гм… Гм.

— О жилье можешь не волноваться: я уеду, и комната останется тебе. Если Ваня захочет, сможет остаться здесь или уехать со мной. Пообещай не мотать ему нервы переездом в Москву или Ленинград, и я выступлю за то, чтобы он остался. Тут школа близко. Буду приезжать и готовить, голодными не останетесь. Если что, сможешь делать Ване яичницу по утрам?

Голова Фролова заныла медленной восходящей болью от шеи к затылку. Прежде он врал, что голова болит, и вот — по-настоящему. Фролов закрыл глаза, борясь с желанием вернуться на диван, лечь и растечься по подушкам.

— Я… я что-то не понимаю.

— Что именно — насчет суда? Говорю же, тут все просто…

— Нет, стоп. Ты это всерьез? Про развод?

Лена закрыла глаза, собираясь с силами, открыла и медленно произнесла:

— Вов… Но ведь нам плохо вместе. Не подходим мы друг другу. Я же вижу.

Фролов подумал: ну нет, какой развод. Это даже звучит дико.

— Так… Лен… ну да, сейчас не самый простой период. Твой папа… Похороны, поминки, то-се…

— Это не период. Это длится уже много лет.

— Ну уж не надо.

— Знаешь, я стояла там у могилы и думала: мои родители никогда не были счастливы. Папа с мамой мучился, а она даже не замечала, как все плохо. И вот он умер. Все так просто кончилось… Целая жизнь насмарку. Это же ненормально, так не должно быть. И я так жить уж точно не хочу.

Голос у нее был отрешенный, как всегда в последнее время. Вдруг, опомнившись, она зачем-то спросила:

— А твои родители?

— Что — мои?

— Были счастливы?

Этот разговор утомлял Фролова еще больше, чем идея о разводе.

— Лен, кончай уже. Какая разница.

— Я бы не хотела повторять путь. У нас все становится только хуже.

— Неправда. Есть много хороших моментов.

Лена остановила на нем взгляд. В груди Фролова поднялось чувство, не предвещавшее ничего хорошего: показалось, будто вот-вот Лена спросит о кинотеатре.

— А если б хороших моментов не было, ты бы это признал?

— Слушай, давай потом. Разберемся с поминками, ты успокоишься. Там посмотрим.

— Ничего не изменится, — сказала Лена и потерла пальцами переносицу. Фролов догадался, что у нее тоже болит голова.

— Выпей таблетку. Вон там, в ящике.

— Вов, давай еще раз…

— Не надо никаких «еще раз». Просто выпей таблетку.

Вся эта тема уже казалась ему разновидностью умственного помешательства. Продолжая разговор, он по глупости поддерживал Ленино безумие, вместо того чтобы зарубить его на корню — а еще рисковал поднять из глубин тот самый вопрос, в ответ на который ему пришлось бы врать и оправдываться. Фролов ушел на перекур, а когда вернулся, Лена, слава богу, уже остыла и лежала на диване лицом к стене.

— Таблетку выпила?

Не оборачиваясь, Лена помотала головой. Он принес ей аспирин и тронул за плечо.

— Вот, возьми.

19

— Вовка, а у тебя точно все хорошо?

— А что?

— Не знаю. Хмурый какой-то.

Фролов и Сережа стояли в очереди к прилавку. Очередь двигалась медленно, а Сережа, как назло, приставал с вопросами, и деться от него было некуда. Фролов вытянул шею и посмотрел вперед очереди.

— Спал плохо. А так все нормально.

Сережа понизил голос:

— Это из-за похорон?

— Дел много. Девять дней на носу.

— Я так и понял… А ты дружил с тестем?

— Не особенно.

— Вчера Ваня приходил. Он тоже убитый, путался в словах, еле соображал… Я его домой отпустил. Это занятие считать не будем.

Фролову стало неудобно.

— Деньги я тебе возмещу.

— Ты чего? Не надо никаких денег. Ты бы просто поговорил с ним. Парню трудно.

Фролов понятия не имел, о чем именно нужно поговорить, но, чтобы Сережа отстал, согласился:

— Ладно.

Очередь продвинулась вперед на два шажка.

— Заглянешь в выходные? — спросил Сережа.

Фролова окатило страхом. Он даже оглянулся — не подслушивает ли кто. Потом тихо попросил:

— Давай не здесь.

Они еще постояли. В начале очереди произошло радостное оживление: выяснилось, что сегодня дают не только колбасу, а еще и вологодское масло. Очередь разделилась на два потока. Сережа отправился к маслу, Фролов — к колбасе.

В одиночестве Фролову стало легче; он стоял среди чужих тел, устремив бессмысленный взгляд в пространство, ничем не занимаясь и ничего не видя. Он думал о разводе, и сердце сжималось от страха. Нужно быть осмотрительнее. Не позволять себе лишнего. Нужно отговорить Лену от глупой затеи и самому не высовываться. Тогда, может быть, пронесет.

Выстояв очередь в отдел и в кассу, Фролов забрал колбасу и вышел на улицу. За дверьми гастронома чуть поодаль от хвоста очереди стоял Сережа и ждал его, сунув руки в карманы.

— Держи, вот твое масло. Я еще молока купил. Так, на всякий.

— Спасибо, — сказал Фролов.

Они шли по скверу, нахохлившись от холода. Фролов заметил, что изо рта Сережи вырываются облачка белого пара, и в душе удивился: значит, уже минус. А еще недавно кончалось лето, солнце пекло спину, потом вдруг разразилось золото осени, и была дача, и чай на кухне, и электрички, и сладкий запах ранеток.

— Я вообще с тобой поговорить хотел. Это насчет Вани. Вчера еще кое-что стряслось… В общем, Ваня больше не хочет учить английский. Говорит, все-таки собрался поступать на радиотехника. Мы все обсудили, и я не стал отговаривать. Раз уж все решено, ему надо математику и физику подтягивать, а английский — дело десятое. Он парень умный, не пропадет. Самое главное — он уже сейчас знает, чего хочет.

Эта новость вырвала Фролова из размышлений.

— Это Ваня-то знает? — перебил он с излишней резкостью.

— Ну, мне так показалось…

— Вот именно — показалось. А что он тебе наплел — что останется здесь или поедет в Ленинград?

Сережа смутился и нервно почесал нос.

— Вроде здесь хочет остаться.

От раздражения у Фролова даже зубы заныли. Его задело даже не то, что Сережа высказывает такие предположения, а то, что Ваня предпочел обсудить это с чужим человеком, а не с отцом. Стало быть, вчера сын вернулся домой, уже поговорив с Сережей и отменив занятие. А дома и слова не сказал.

— Вов, так ты не обидишься? Я же обещал, что помогу Ване поступить в институт. А теперь получается, что толку от меня как с козла молока.

— Да брось ты. Слушай его больше. Я сказал, что он поедет в Ленинград — значит, поедет.

— А зачем ты вообще гонишь его в Ленинград?

— Ты еще спроси, почему небо голубое и трава зеленая.

Они подошли к остановке. Сережа глядел на Фролова со странным выражением: то ли горечи, то ли сочувствия, будто Фролов был чем-то болен.

— Ты меня прости, я опять лезу не в свое дело… но, честное слово, Вова, у тебя отличный парень растет, с головой на плечах и силой воли — неужели ты думаешь, что он не найдет себе места здесь? Да его с руками оторвут, вот увидишь.

Фролов проигнорировал вопрос — благо, в эту минуту подъехал трамвай, избавив от необходимости изобретать убедительные объяснения. Сережа пожал ему руку — это был их способ дотронуться друг до друга на людях. В этот раз даже этот невинный жест напугал Фролова, и он быстро отдернул руку.

— Ладно. Поеду.

— Вов, если я могу чем-то помочь…

— Нет, не бери в голову.

— Точно?

Фролов, не отвечая, запрыгнул в трамвай в последнюю секунду, и дверь закрылась за его спиной. Он хотел бы сохранить самообладание и быть с Сережей полюбезнее, но день ото дня хорошие новости убавлялись, и держать себя в руках оказывалось все сложнее.

За день до поминок тестя, в четверг, Фролов сходил на родительское собрание. Сидел, томясь, на задней парте и целый час выслушивал новости класса. Первые полчаса распекали хулиганов. Затем взял слово завуч — нервный и недобрый фронтовик с блестящей лысиной на затылке. Его громкий голос выдавал давнюю контузию. Завуч гаркнул, что в этом году на золотую медаль идут десять учеников с параллели, а на весь выпуск школы из министерства спустили только семь медалей.

— Запомните, товарищи! Как минимум три медалиста останутся без медалей. Все будет зависеть от сочинения. А я напоминаю, что в прошлом году у Петровского сняли медаль за то, что он недостаточно раскрыл революционную роль Ленина. Не приходите потом жаловаться, я вас предупредил!

Родители возмущенно загомонили. Фролов молча ерзал на последней парте. Он надеялся услышать что-нибудь ценное о Ване, но Ваня был недостаточно хулиганистым хорошистом. Ему светила только серебряная медаль, и то если повезет.

После собрания Фролов подошел к классной руководительнице. Она рассеянно уточнила:

— Вы чей-то папа?

Фролов уже лет десять ходил на родительские собрания, а она обращалась к нему так, будто он явился в школу впервые.

— Вани Фролова.

— Ах да… И что с ним?

— Как раз хотел у вас узнать.

Классная руководительница наморщила лоб, силясь что-нибудь вспомнить. После заминки Фролов задал наводящий вопрос: не нужно ли Ване подтянуть какой-нибудь предмет. Классная руководительница сочувственно пожала плечами. Ему удалось выжать из нее совсем немного: Ваня — тихий и неприметный мальчик, в конкурсах не участвует, на олимпиады не выдвигается, но зато учителя на него не жалуются. Это уже неплохо.

Фролов вышел из школы в мрачном настроении. Рядом с ним к остановке шла компания родителей, возмущенных нормативом на золотые медали, а сразу за ними шагали набыченные матери местных хулиганов. Фролов зашел в коридор общежития и в дверях столкнулся с Ванькой. В последнее время застать сына дома было почти невозможно, и их встреча равносильна чуду. Фролов уже приготовился сказать ему пару ласковых, но тут Ваня быстро оттарабанил, что останется ночевать у друзей, и так же быстро исчез. Бежать ему вслед и потрясать кулаком было уже бессмысленно — по коридору бродили соседи, баба Клава гремела эмалированными тазами, а Оленька стояла перед зеркалом и ожесточенно втирала в кожу заграничный крем из красивой банки.

Раздосадованный и злой как собака Фролов нырнул в комнату. Как всегда, в углу сонно бурчал телевизор. Лена сидела в кресле, подтянув колени к груди, и отсутствующим взглядом смотрела в окно. За окном все было темное, густо-синее, и вдалеке разгорались огни в окнах соседнего дома.

— Ванька опять домой не придет. Останется у каких-то друзей. Знаешь, это переходит всякие границы. — Фролов, пыхтя, стянул ботинки. — На собрании тоже ничего хорошего не говорят, звезд с неба не хватает… Ты, кстати, в курсе, что Ванька бросает английский?

Не отрывая взгляд от окна, Лена молча кивнула.

— И что будем делать?

Она пожала плечами.

— Лен, — сказал Фролов, безуспешно борясь с гневом, — а тебя хоть что-нибудь вообще волнует? Или мне самому отдуваться?

Лена вышла из забытья и перевела на него взгляд.

— Я уже сказала, что меня волнует. Давай разведемся.

У Фролова вырвался тяжкий вздох. Он задвинул ботинки под стул и выпрямился.

— И опять… Издеваешься ты, что ли?..

— Знаю, что тебе трудно, но бегать от этого бесполезно. Давай хотя бы поговорим.

— О чем? — уточнил Фролов. — Что ты не в своем уме?

— Уверяю тебя, я полностью отдаю себе отчет.

— А как же квартира? Ты же понимаешь, что с разводом нам квартиру не дадут?

Он схватился за решающий аргумент с облегчением. Квартира, в отличие от чувств, желаний и претензий, была твердой валютой, и оперировать ею куда проще, чем эфемерными страстями вроде «Мы не подходим друг другу».

— Подожди до ноября. Я уже все пороги обил, пытаясь все уладить. Мы столько лет прождали, и в последний момент ты говоришь про какой-то развод. Так же нельзя.

— И зачем? — сухо спросила Лена.

— Что — зачем?

— Зачем квартиру ждать. Дождемся, хорошо. Дальше что?

— Что значит что? В кои-то веки заживем по-человечески. Не придется никуда переезжать. Может, и ты успокоишься.

— Успокоюсь?

Он снова вздохнул, еще громче и горше.

— Лен, давай начистоту: нам нужна эта квартира. Мне, тебе, Ваньке. И не забывай, пожалуйста: ему надо думать об учебе, а не переживать из-за нас. И, кстати, возвращаясь к теме учебы: просто возмутительно, что он решил бросить английский, не посоветовавшись ни со мной, ни с тобой, как будто мы уже ничего не значим. Это вообще как? В голове не укладывается. Знаешь, нам пора бы наконец всерьез за него взяться.

Он говорил и говорил, не замечая, что Лена не слушает. Лишь когда монолог иссяк, она выждала пару секунд и монотонно сказала:

— Так что насчет развода — дашь или нет?

Фролов чуть не выматерился.

— Ладно, Лен. Ладно. Воля твоя. Давай поступим так: ты успокоишься, возьмешь время подумать хотя бы месяц, а потом…

— Я тебе сто раз уже сказала! Ни завтра, ни через месяц, ни через год ничего не изменится.

— Посмотрим, — туманно сказал Фролов. — Тебе что, так трудно подождать?

— Я просто хочу понять, — с расстановкой сказала Лена, — что нас держит рядом, кроме этой проклятой квартиры.

— Много чего. Я тебе уже перечислял.

Она помолчала и спросила:

— Ты меня любишь?

Фролов никогда об этом не думал. Не хотел думать и сейчас. Сел на диван, скрестил руки на груди.

— Вот зачем ты начинаешь?

— Я совершенно серьезно спрашиваю.

— Да, мне не все равно, что будет с нашей семьей.

В словах был прозрачный упрек: я думаю о семье, а ты — только о себе. Лена возразила:

— Я о другом спрашивала.

— И что? — вскинулся Фролов. — Думаешь, если бы я не… я бы носился с этими похоронами? Поминками? Спасал тебя от матери?

— А меня не надо спасать.

— Да ну? Сама ты пальцем не шевельнешь, чтобы от нее избавиться! А она тебя сжирает с потрохами. И, будь уверена, однажды сожрет. И так всегда было. Помнишь, мы собирались уехать в Ленинград, а ты уже тогда держалась за нее. Вот мы и не уехали.

— Мы не уехали вовсе не из-за мамы, а потому что ты все время хотел куда-то сбежать. А я не понимала, зачем тебе это. До сих пор не понимаю. Что тебе с нами так жмет, Вова?

К горлу подкатило что-то склизкое, застарелое, вроде плохо переваренной пищи. Чувства, которые он подавлял годами, спрессовавшиеся в тошнотворный ком.

— А я не понимаю знаешь что? Откуда ты взяла идею, что мы должны изливать друг другу душу. Что за мода такая — давайте сядем и будем ныть не пойми о чем?

Он говорил все громче, а Лена, наоборот, все тише.

— Вов, ну что мне, учить тебя жизни? Люди делятся друг с другом, потому что хотят быть ближе. Хотят что-то значить друг для друга… Видимо, ты хочешь другого. Я тебя уже не виню, просто надо нам признать, что мы разные.

Лена еще помолчала и добавила:

— Ты прости меня. Я перед тобой виновата.

— Перестань, — оборвал ее Фролов.

— Но ведь и ты не святой, Вов. И даже если забыть про Сеню, я уже не помню, когда мы последний раз о чем-то важном разговаривали.

— Сейчас, — сказал Фролов звенящим голосом. — Мы разговариваем сейчас. Тебя и это не устраивает?

— Это другое.

— Лена, я тебя умоляю…

— Нет, послушай. — Лена запустила руку в волосы и нервно дернула прядь. — Это же какое-то колесо, а не жизнь. Встаю утром, готовлю завтрак, глажу одежду, иду на работу. Возвращаюсь с работы, готовлю ужин, мы стираем, моем посуду, потом говорим о Ванькиной учебе, смотрим телевизор и ложимся спать… Вова, зачем это все, зачем? Я не пойму. Я же не всегда была такая, ведь были у меня какие-то цели, желания, была какая-то настоящая жизнь, а не эта видимость. Вот сейчас мы с тобой поговорим, а утром опять будет то же самое. Я уже не знаю, зачем иду домой. Почему я иду сюда, а не к Сене? Смотрю и думаю — ну наверное, по привычке. Но нельзя же всю жизнь прожить по привычке. Сорок лет уже, пора бы пожить по-настоящему.

В наступившей тишине стало слышно, как кривляется артист в телевизоре.

— И потом, Вова… Мы ведь нестарые. Вся жизнь еще впереди. И у тебя ведь тоже кто-то есть.

У Фролова пересохло во рту.

— Чего?

— Я тебя видела у кинотеатра.

— Что ты видела?

Лена издала каркающий смешок, от которого у Фролова внутри все сжалось. Он поспешно добавил:

— Да, я… я ходил в кино. После работы.

— С коллегой, наверное, — подсказала Лена.

— Д-да. С Женей Белкиным и его женой.

— Ах, ну да. Конечно.

— Я не понимаю, что тут такого… и к чему вообще этот тон…

— А ты когда последний раз был в кино?

— Это так важно?

— Дуру из меня делаешь.

— Да какую дуру?..

— Слушай, я спорить не буду, все это глупо и ни к чему не ведет. Только ты, пожалуйста, не считай меня черт знает кем. Эти твои поездки, работа допоздна. Всю жизнь плевать хотел на свой завод, и тут пожалуйста, карьеристом заделался. По кинотеатрам начал ходить, на рыбалку ездить. Да ты и рыбы-то ни разу не принес, а все врешь, будто я совсем безмозглая и любую глупость проглочу. Давай это прекратим. Это уже попросту унизительно. Будем жить порознь, я с Сеней, ты — с кем-то еще. Простим друг друга. Все будет нормально.

Повисла такая тишина, какая бывает, когда закладывает уши. Фролова обволакивало что-то ватное, смутное. Оно облепляло лицо и уши. Сквозь пелену он расслышал бормотание телевизора и собственный голос, звучавший чуждо и едко:

— А тебе бы, наверное, хотелось, чтобы у меня кто-то был. Но знаешь что? Я тебе за всю жизнь ничего плохого не сделал. Спроси кого угодно. Лялю спроси, Шурика спроси. Любой скажет, что я старался.

— Ну хорошо, ты старался. И все равно не пойму, зачем друг друга мучить.

— Мучить?! Ты присмотрись к людям-то вокруг! Так все живут. Что же это получается, весь мир ошибается, одна ты решила пожить правильно?

— А при чем тут весь мир? Мне какая разница, как живет мир?

— Ой, хватит!

— Вова, ну если тебе так важно ломать комедию, так хотя бы потрудись объяснить мне, перед кем! А то вечно — хватит, хватит. Ваня и так видит, что мы все время ругаемся, соседей тоже не обманешь, Ляля с Шуриком знают про Сеню — так для кого мы играем спектакль, для кого? Объясни!

Видимо, он совсем не знает ее, а она — его; мысль, еще недавно казавшаяся утешительной, вдруг показалась Фролову страшной. Он встал, подошел к двери и снял с вешалки плащ. Похлопал по карманам — сигареты на месте.

— Вова! — бессильно крикнула Лена вслед. — Вова, елки зеленые!..

Не ответив, он вышел и закрыл за собой дверь.

Сумерки сгущались, а с ними сгущался и холод. Подняв повыше ворот плаща, Фролов шел, не разбирая дороги. Выкурил две сигареты — легче не стало. Первая мысль: пойти к Сереже. Идея была плохая. Фролов и так здорово рисковал каждый раз, когда приходил к Сереже после работы.

Куда еще? Может, к Ляле? Но там Шурик… Может, к Ебелкину? Но не такие уж они друзья.

Вдруг Фролов с пугающей ясностью осознал, что идти некуда и не к кому, и даже остановился в оцепенении под моргающим фонарем. Вдалеке светилась вывеска железнодорожного вокзала.

Он добрел до вокзала, зашел в вестибюль и сел на лавку. Рядом с ним, поджав под себя ноги в истертых башмаках, спал какой-то забулдыга; напротив измученная женщина с сумкой-тележкой протирала платком лоснящийся лоб. Взгляд Фролова бессмысленно блуждал по людям, сиденьям, колоннам и указателям. Он посмотрел на круглые часы, висящие перед выходом на перрон. На часах было еще только восемь вечера.

Задумавшись, он сходил в кассу и спросил расписание. Утренняя электричка из Морозовки прибывала в город в восемь сорок пять, а вечерняя отходила в Морозовку через двадцать минут. Уже что-то.

20

— Владимир Палыч, — сказала Танечка в курилке. — А ведь дом-то ваш сдают. Говорят, на той неделе начнется приемка.

— Прекрасно, — сказал Фролов без энтузиазма.

— Ох, и дел у вас с женой будет. Вы как хотите, ремонт оставить? Мне недавно Петровы рассказывали, что обои, откосы, полы ну вообще никуда не годятся. Они квартиру еще весной получили, а потом все лето пахали: то подклеить что-то надо, то потолок покрасить, то пол выровнять.

— М-да.

— Зато потом, в сентябре, махнули с мужем в Болгарию. Там ведь в сентябре бархатный сезон. Солнце, море, заграница, — мечтательно сказала Танечка, взирая на стену дождя за окном. — Не то что у нас…

— Угу.

— А вы как отпуск проводите?

— Да как… дача, грибы, рыбалка.

— И что, жена не хочет к морю? — удивилась Танечка и кокетливо заметила: — Будь я вашей женой, я бы обязательно утащила вас к морю. Вот хотя бы в Крым.

Фролов с отчаянием вспомнил Гайдая: «Будь вы моей женой, я бы повесился». Покопавшись в памяти, он сказал:

— Да, мы иногда бываем в Крыму.

«Иногда» означало «пять лет назад».

— А, ну это хорошо, — одобрила Танечка. — В общем, насчет квартиры: очень за вас рада.

Она улыбалась ему, но как-то натянуто, словно бы утешительно. Взгляд скользнул по вчерашней щетине. Утром Фролову было нечем бриться, и он поехал на работу как есть, помятый и неопрятный.

Догадалась, подумал Фролов. Поняла, что он ночевал не дома, и аккуратно выясняет, все ли хорошо с женой. Может, Шурик растрепал про Ленкину измену, или просто сложила одно с другим. По опыту наблюдения за коллегами Фролов знал, что слухи о чьем-то разрушенном браке расходятся в профкоме быстрее, чем ветрянка в детском саду.

— Вот и мы рады, — брякнул Фролов и для убедительности соврал: — Лена уже обои выбирает. Нашла где-то по блату семь рулонов.

— Семь, — ахнула Таня. — И что за узор, в цветочек?

— В полосочку.

— О-о-о, в полосочку — это еще лучше.

— Вам виднее, что сейчас в моде.

— Ой, ну скажете тоже.

Фролов заставил себя улыбнуться.

Обсуждая ремонт и обстановку жилья, они выкурили еще по одной сигарете. Таня поделилась сногсшибательной историей, как урвала по дешевке отличную краску. Ее продавал какой-то несун с завода лакокрасочных изделий. Таня пообещала дать его телефон.

Фролов выслушал историю с преувеличенной заинтересованностью и для верности вставил еще пару фраз про Лену. Когда он вернулся в кабинет, там никого не было: коллеги разбрелись кто куда — Валерка к начальству, Ебелкин в отдел кадров. В тишине Фролову стало хуже. Он сел за стол и уставился в папку с бумагами.

Глаза слипались от усталости. Ночь он провел на Сережиной даче: взял запасной ключ под цветочным горшком и пробрался в дом. В доме было холодно, но включать свет и топить печку Фролов не решился — соседи могли увидеть. Поэтому спал он в одежде, скрючившись и поджав под себя ноги, и просыпался через каждый час — все мерещились какие-то шорохи.

Думал, ничего хуже этой ночи уже не будет, но на работе ничуть не легче. На Фролова косились с удивлением — прежде он не позволял себе расхлябанности во внешнем виде. Ебелкин осторожно поинтересовался, все ли в порядке. Фролов отоврался тем, что сегодня поминки тестя. Ебелкин охнул и кивнул.

Все вокруг будто нарочно напоминало ему о семье. На запястье поблескивали часы, которые Ванька подарил Фролову два года назад на двадцать третье февраля. На столе под стеклом лежала фотография Лены.

Он зачем-то вспомнил слова жены. Настойчивый вопрос, повторяемый из раза в раз: зачем друг друга мучить. Подумать только: мучить. Можно подумать, он один сорвал куш с этого брака. Все, кого Лена встречала до Фролова, относились к ней по-скотски и намного хуже, чем Фролов. Мать сетовала, что Лене не удалось продать себя подороже. Шурик Егоров добивался ее, не интересуясь тем, что она за человек. Мужчины часто хотели обладать ею как вещью, да Лена и сама воспринимала себя как вещь.

Только Фролов не использовал Лену для удовлетворения своих прихотей. Позволил любить кого угодно — хоть Сеню, хоть черта лысого, лишь бы не на людях. Он дал жене то, в чем отчаянно нуждался сам, — свободу без осуждения. Да, без любви. Даже без большой дружбы. Однако такая свобода — все равно драгоценность, подарок, который для многих недостижим, а Лена получила его случайно и еще чем-то недовольна.

Лене легко рассуждать о том, что для нее хорошо, а что плохо — у нее есть альтернатива. Можно развестись с мужем и выйти замуж за любовника. Можно делать что угодно, был бы человек, который это с тобой разделит. А вот Фролову не из чего выбирать: на одной чаше весов несчастье, а на другой несчастье еще хуже. Если бы Лена хоть немного его знала, она бы это поняла.

Фролов открыл папку с бумагами, пытаясь сосредоточиться на цифрах. Это не помогло. В голову лезли неуместные воспоминания. Он не соврал Танечке — однажды они и вправду ездили в Крым. Июль в Коктебеле, жаркий и солнечный. Запах шашлыка и столетних кипарисов. Ваньке было одиннадцать, и он еще не стеснялся проводить время с родителями. Фролов запомнил шаткий домик недалеко от пансионата писателей, солнечную бухту с сияющей голубой водой, шахматы на пляже и писательских жен, степенно шагающих вдоль аллеи. Лена отвешивала в их адрес саркастические комментарии — едкие, но очень смешные.

В первые дни того отпуска Лена загорела и оживилась. На ней было легкое крепдешиновое платье, под платьем — раздельный купальник желтого цвета. В особенно жаркие дни Лена надевала большую соломенную панаму и в ней выглядела как западная кинозвезда. Сияла, как положено звезде. На пляже на нее оглядывались и женщины, и мужчины.

Ленкина красота никогда не трогала Фролова — он либо не замечал ее, либо любовался как картиной, без вожделения, — но в то лето он поддался мимолетному порыву и немного увлекся женой. Он еще не понимал, что чувства стремительно кончаются, а потому переживают кульминацию. Последнее зарево ярким всполохом освещает небо, а потом меркнет, закатываясь за горизонт, и оставляет после себя длинную холодную ночь.

21

На поминки тестя Фролов не поехал. Он позвонил Лене на работу из телефонного автомата и, не вдаваясь в подробности, соврал, что простыл. Она не спросила, где он ночевал, и лишь бесцветно ответила что-то односложное. На заднем фоне кто-то позвал ее, и Лена повесила трубку.

Горло Фролова сдавило спазмом. Он прижался лбом к стеклянной перегородке; дышать было трудно, и в висках стучали молоточки. Он думал только одну мысль: не может быть, чтобы Лена с ним развелась.

Одиночество было опаснее брака. Брак по крайней мере держал в узде все осуждаемое, скользкое, во что мать тыкала Фролова носом. Браком он загораживал себя, как щитом, от лишних подозрений и пересудов, и жуткое чувство, которым он был охвачен, объяснялось грядущей беззащитностью.

А еще квартира.

Если не будет квартиры — чем жить? Чем дышать? С какой мыслью просыпаться?

Без квартиры он голодранец, кабинетная крыса, бледная тень в коридоре общежития. Неудачник, не добившийся в жизни ни личного счастья, ни материального благополучия. Квартира возвышала Фролова над этим, придавала его личности некую ценность. Он остро чувствовал, что ощущение ценности больше неоткуда взять.

Сглотнув, Фролов с трудом сосредоточился, бросил в автомат еще одну монетку и набрал номер Сережи.

— Вовка, — сказал Сережа в трубке. — Мне совсем не нравится твой голос. Ты вообще живой там?

— Да… Да, я… Прости. Время трудное.

— Как поминки?

— Я не поехал.

— Ох ты ж. Точно все нормально? Может, встретимся? Хочешь — заходи прямо сегодня.

Фролову стало легче, но не так чтобы очень.

— Сегодня уже не могу. Лучше завтра, на даче.

— Ну ладно. Тогда до завтра.

Вечер прошел без новостей: Фролов вернулся домой, помылся, побрился и лег спать. Когда Лена и Ваня пришли с поминок, он уже спал, а утром проснулся раньше всех и оставил записку, что едет на рыбалку с ночевкой. По пути на вокзал он вспомнил, что Лена упрекала его этой рыбалкой, но придумывать другой предлог было уже поздно.

Голова вообще соображала плохо. Глядя в окно электрички на проплывающие мимо поля, Фролов перескакивал с одной мысли на другую. Ни к чему эта тревога. Впереди хорошие спокойные выходные, дача, Сережа. И не так важно, что Лена говорит о разводе. Поговорит и успокоится. Он попросит прощения за то, что не пришел на поминки, а потом они помирятся и заживут как раньше. Да, да, все так.

Он ощущал, что в этих увещеваниях есть что-то болезненное. Прогорклое чувство тщетности усилий росло внутри его, как растет опухоль. Подавив подступающий страх перед будущим, он вышел на знакомый перрон станции Морозовка, спустился на дачную аллею и пошел вдоль рядов островерхих домиков.

Утро было холодное и хмурое. Под ногами похрустывали подмерзшие лужи. Фролов ускорил шаг, высматривая дом с белыми ставнями. Этот дом успокаивал его одним своим видом, обещал что-то доброе и светлое.

Фролов нырнул в приоткрытую калитку. На крыльце стояли старые калоши, а в окне горел свет. Сережа открыл дверь локтем, на ходу вытирая руки кухонным полотенцем в красную клеточку. Из глубин дома пахнуло натопленной печкой, выпечкой, выходным днем. На Сереже был испачканный мукой фартук, а волосы стояли дыбом.

— Раздевайся давай, — поторопил он. — Ты как, не замерз? Если замерз, не молчи — дам свитер. Пошли на кухню.

Фролов сел за кухонный стол и стал смотреть, как Сережа ловко управляется с готовкой: отщипывал кусочки от туго скрученной колбаски из теста и раскатывал на присыпанной мукой столешнице. Получались ровненькие тонкие кружочки, один к одному.

— Это мне Катька рецепт подсказала. Помнишь Катьку, на посиделки с Марьяной приходила? Она же в Ухте родилась, это на Севере, в Коми. Подай, пожалуйста, кастрюлю с плиты, а то у меня все руки в тесте.

Фролов глядел на Сережу, и что-то горькое и склизкое, что мучило его последние дни, медленно отступало. Он не то чтобы освободился — свобода была иллюзорна, — но получил временную передышку от кошмара. Сережа тем временем переключился на рассказ о Катьке и Марьяне, расхвалил Катькины кулинарные таланты, потом стал ложкой раскладывать картофельное пюре по кружочкам теста.

— Честное слово, Вовка, мне жутко не нравится, как ты выглядишь. Не обижайся, ладно? Может, к врачу сходишь? У меня есть один знакомый, тоже из наших…

— Я здоров.

— Я и не говорю, что болен, но провериться никогда не помешает… А вообще: ты же в курсе, что можешь рассказать мне обо всем?

— Да, я знаю. Спасибо.

— Можем прямо сейчас поговорить. О плохом, о хорошем, — туманно сообщил Сережа. — Обо всем, что волнует.

— Ну… Конкретно сейчас меня волнует завтрак. Я голодный как собака. Скоро там твои пирожки?

— Скоро, скоро.

Сережа загрузил в духовку противень и снова вытер руки полотенцем.

— Кстати. Утром соседка заходила. Сказала, здесь кто-то ночевал. Она видела через оградку, как вчера утром из дома выходили, но было темно, лица она не разглядела. Я проверил ключ под горшком — ключа нет.

Фролов не сразу нашелся с ответом.

— Вов, — позвал Сережа. — Ключ у тебя?

— Угу.

— Еще чуть-чуть — и я обижусь.

— Извини. Не обижайся. Мне надо было где-то переночевать.

— Мог бы прийти ко мне в коммуналку.

— Не мог. В коммуналке все все видят… Хотя, может, и здесь видят?

— Не говори ерунды. Соседка не сдаст, мы с ней сто лет знакомы. — Сережа отошел от кухонной тумбы и сел на корточки перед Фроловым. — Поругались, что ли, из-за Ваньки?

Фролов собрался с духом и медленно произнес:

— Да это все Лена. Нашла себе другого. Развода хочет.

Секунду Сережа смотрел на него без всякого выражения. Потом по его лицу расползлась улыбка.

— Ты серьезно?.. Фух! А я уж переживал. Вовка, да ведь это отличная новость. А чего такой убитый? Любишь жену?

— Какая разница?

— Разница есть. Любишь или нет?

Фролов так же медленно покачал головой вправо-влево.

— Ну вот! — воодушевился Сережа. — Вот!..

— Что — вот? Нет никакого значения, люблю я ее или нет.

— Вовка, ведь теперь все пойдет по-другому! За это даже выпить можно! Сейчас, погоди, где-то у меня был еще мускат на донышке.

Он вскочил, забегал по кухне. Его неуемная радость — бездумная, как у веселой собаки, — даже немного раздражала Фролова.

— Блин, ты бы знал, как я рад. Надоело все до смерти! Свободные вечера подгадывать, в одном гастрономе и видеться… В кои-то веки не придется искать предлоги.

— Ты смеешься, что ли? — сказал Фролов. — Как раз теперь и придется.

Сережа нашел в шкафу бутылку с остатками муската и посмотрел на свет.

— Допустим, я дам ей развод. И дальше что? Люди же начнут спрашивать, чего это я один.

— Ну, один и один. Большое дело.

— Придется кого-нибудь искать… елки-палки, вот что ей надо? Встречалась бы со своим Сеней. Я ей не мешаю… А квартира? Ведь все сорвется.

Он бормотал себе под нос, на минуту даже забыв, что между двумя жизнями есть плотина, и обсуждать с Сережей брак в корне неправильно.

— Это на нее смерть отца так влияет. Я не дурак, все понимаю. Но е-мое!.. Может, у нее кризис среднего возраста? Бывает у женщин кризис, не знаешь?

— Не знаю. — Сережа поставил бутылку на стол и плеснул мускат в две фарфоровые чашки для чая. — А что плохого в желании развестись? Ведь ты же сам сказал, что ее не любишь.

— И ты туда же! При чем тут люблю, не люблю? Ты хоть представляешь, сколько будет проблем? Она заберет Ваню.

— Взрослый парень. Сам разберется, с кем жить.

— Говорю тебе, жить он точно будет с ней. А я? Да и люди начнут подозревать. Надо найти кого-нибудь.

— Найти кого и зачем?

— Ну кого, по-твоему? Женщину.

У Фролова мелькнула мысль о Танечке, и сразу хлынул поток размышлений. Танечка, слава богу, ветреная и не будет досаждать. Самый безопасный вариант — немного приударить, чтобы все видели, а потом по-тихому сойти с дистанции, не доведя дело до конца. Все будут думать, что Фролов на волне кризиса среднего возраста развелся с женой и увлекся юной гурией, а она его отвергла. Даже делать почти ничего не придется — Шурик Егоров уже сейчас верит, что Фролов волочится за Танечкой. Надо немного подтолкнуть его к этой мысли, а дальше Егоров сам разнесет слух по конторе.

Поток прервал раздраженный голос Сережи:

— И по-твоему, это как — нормально?

— В смысле?

— Я про брак. Женщина сама не будет знать, во что ввязывается.

Фролов не сдержался:

— Ты большой специалист по женщинам? Или по нормальности?

— Смешно — сил нет. Я говорю о принципах. Мы взрослые люди. У взрослых людей есть представления: что хорошо, что плохо. И уж прости, но в моем представлении удерживать женщину, лишь бы тебя не заподозрили…

— А что, выбор есть? Хочешь продолжать вот это все — надо позаботиться об алиби.

— Алиби? — с насмешкой переспросил Сережа. — То есть мы с тобой преступники, творим разбой и грабеж…

— А ты как будто и не в курсе, что есть уголовная статья. За всю жизнь не поинтересовался ни разу?

— Что ты, блин, заладил с этими статьями! У тебя чуть что, сразу посадят.

Фролов с большим трудом сдержал порыв сказать Сереже пару ласковых.

— Володь, ну что такого может случиться, если ты не будешь никого искать? Разведешься — будем видеться чаще. Могли бы здесь, на даче, вместе жить. Электрички с раннего утра ходят, на них можно и на работу ездить. Будет дольше, чем на трамвае, но терпимо. А если боишься, что нас заметят, так скоро зима, а зимой в поселке вообще никого не бывает. Даже если нас увидят, тут всем плевать.

— Ты правда такой наивный или прикидываешься? Какое «вместе», бляха-муха?

— А что не так?

На мгновение Фролов даже потерял дар речи.

— Так, я кое-что скажу, а ты, пожалуйста, не обижайся. Там вокруг не райский сад.

— Где — там?

— Везде, Серег! И люди там не похожи на твою маму Розу. Как только я разведусь…

— Небо упадет на Землю?

Теряя терпение, Фролов уточнил:

— Да кем я, по-твоему, стану? Сейчас я хотя бы муж и отец.

— А со мной, выходит, ты отброс общества?

— Ну головой-то подумай! Хорошо, нам не повезло, родились ущербными. Но не понимаю, зачем это выпячивать, почему не вести себя по-тихому, как нормальные мужики…

— Ущербными? — эхом повторил Сережа.

Фролова охватило опасное чувство. С садомазохистским наслаждением он выговаривал то, что хотел сказать уже давно, но щадил Сережу, сглаживал углы. Теперь ожесточенный спор дал ему индульгенцию.

— А что, нет? Хочешь сказать, если бы у тебя был выбор, ты бы меня выбрал? Скажи еще, что тебе нравится, что все вокруг нормальные, а ты нет. Что тебе от этого не противно!

У Сережи потемнело лицо. Он с усилием проговорил:

— Итак, я ущербный и ненормальный, и быть таким противно.

— Не перевирай. Я сказал по-другому.

— Молодец, Вова. Молодец… Теперь послушай еще раз. Не будет никакой другой жизни, где можно все повернуть иначе.

— И поэтому ты требуешь от меня геройства? Просишь, чтобы я все бросил?

— А теперь вот ты перевираешь. Я тебя ни о чем не просил и развода не требовал.

— Еще бы ты требовал. Не совсем же дурак!

— Вова, я просто предлагаю жить с тем раскладом, что у нас есть. Другого расклада не будет. Ты и только ты сам решаешь, как жить эту жизнь.

— Слова-то, конечно, красивые. Но ты скажи — что, что у нас есть? Вот эти встречи у черта на рогах? Пустые разговоры? Стайка таких же ненормальных друзей, в обществе которых можно прикинуться, что все в порядке? Или что еще — воображаемые миры? Будем жить весело и свободно, пока никто не видит! Себя-то слышишь?

— Хватит, — сказал Сережа. — Хватит.

Он уже побагровел. Лоб и щеки пошли пятнами. Сережа взял чашку с мускатом, выпил и сел на стул. Обхватил голову руками и посидел так с минуту. С этого ракурса Фролову были видны его шея и кудрявый затылок.

— Ты, оказывается, страшный человек, Вова. А что хуже всего, ты даже не понимаешь, насколько ты страшный… и почему… Мне иногда от тебя так жутко.

— Перестань, Серег. Не обижайся.

— Вот что, — сказал он после долгой паузы. — Если не хочешь жить вместе, то и не надо.

— Я не говорил, что не хочу. Просто надо быть реалистами.

Сережа усмехнулся и покачал головой.

— Ненавижу это все. Думаешь, ты такой первый? Как вы мне надоели. Реалисты, блин… Мир вокруг им мешает… в постели ничего не мешает, а как заикнешься о другом, так сразу все нельзя.

— Постель-то тоже нельзя.

— Что-то ты не вспоминал об этом раньше.

— Сереж. Это не я придумал. Вокруг народ, и этот народ дикий.

— Да? А ты сам, что ли, не дикий?

Вдруг он схватил Фролова за руку и притянул к себе. Фролов от неожиданности не удержал равновесия. Сережа укусил его за губу, метко и больно, а потом вдруг завозился рукой где-то у ремня.

— Ладно… сделаем, как хочешь…

— Ты чего?

— А почему нет? Ты ж за этим приезжаешь. Давай по-быстрому, пока там духовка… Потом к жене своей поедешь… Или кто там у тебя еще?

Его рука шустро и нагло делала что-то беззастенчивое, возвратно-поступательное. Фролов отшатнулся и отпихнул руку.

— Не бойся, — сказал Сережа. — Шторы задернем.

— Прекрати. — Фролов встал и, пятясь, оперся о кухонную тумбу.

— Что, теперь и это нельзя? Теперь ты опять порядочный?

— Приди в себя, пожалуйста, — попросил Фролов и вышел на крыльцо.

Он хотел уйти тихо, без сцен и красивых жестов — просто выйти подышать, чтобы не наговорить глупостей. Но без театральности все же не обошлось: Фролов забыл придержать дверь в сенях, и она громко хлопнула за его спиной. Потом он долго курил, ежась от холода и топчась на крыльце. Наконец, промерзнув до печенок, вернулся в дом. В сенях с ним случилась неприятность: засовывая сигареты в карман пальто, он случайно содрал со стены вешалку. Обернулся и увидел в дверном проеме Сережу. Тот глядел на него, скрестив на груди руки.

— Я поправлю, — буркнул Фролов. — Вроде был где-то здесь молоток…

— Оставь, пошли есть.

— Да я… я домой поеду. Наверное.

— Ты же голодный был. А следующая электричка через два с половиной часа.

Фролову пришлось задержаться. Они выпили чаю и съели целый противень карельских пирожков. Между ними стояла сахарница и пузатый чайник со среднеазиатскими узорами; Фролов делал вид, что разглядывает узоры, а сам украдкой косился на Сережу. Сережа был непривычно молчалив; казалось, на ссору ушел весь запас его сил. После завтрака он удалился в комнату, где обложился рукописями и книгами. В доме стало безжизненно-тихо, и только иногда, прислушиваясь, Фролов замечал шуршание страниц.

Сидеть без дела было трудно, поэтому Фролов нашел на чердаке молоток и прибил вешалку. Заодно заменил перегоревшую лампочку и проверил утеплитель на крыше. День прошел за хлопотами по дому, а за ужином Сережа предложил остаться с ночевкой.

Фролов пробормотал что-то невразумительное — вроде того, что может лечь спать на пол. Сережа смерил его взглядом и вздохнул. Спать легли вместе.

* * *

Ночью Фролову снилась тьма. Затем из тьмы появился просторный зал. Фролов стоял посреди необъятного серого пространства. Своды потолка уходили ввысь и терялись в чернильно-синем небе.

Немного погодя глаза привыкли к полумраку. Он начал понимать, где находится. Это был зал судебных заседаний, но причудливый и мало похожий на реальность. Под потолком возвышалась трибуна. За ней кто-то был, но Фролов не мог разглядеть, кто именно. На скамье подсудимых виднелись едва различимые серые тени; почти сливаясь со стенами, они сидели, низко опустив головы. А в центре зала в глубоком железном кресле, напоминающем инквизиторское, сидел Сережа.

Он был юн — лет двадцать, не больше, — бледен и страшно напуган, но даже в этом состоянии вызывающе ярок: от него исходило свечение. Сама жизнь пульсировала в нем огненным шаром. Шар освещал и Сережу, и кресло, и пространство вокруг. Свет доходил до скамьи подсудимых и там затухал, столкнувшись с невидимой стеной отчуждения.

Фролов перевел взгляд на скамью и заметил, что у теней появились лица. Тот, что сидел в первом ряду, оказался дядей Яшей. Рядом с ним замер один дяди-Яшин друг… Тимур, что ли?.. Точно Тимур. Еще дальше — безучастный ко всему тщедушный мальчик лет пятнадцати. За его спиной из тьмы выступали Марьяна и Катя.

— Эй, — сказал Фролов.

Никто из подсудимых не шелохнулся. Фролов позвал дядю Яшу, но тот не услышал, попробовал заговорить с Тимуром — тоже без толку. Постепенно до него дошло, что тени за скамьей подсудимых не могут ни слышать его, ни видеть. За эту незримую стену не проникал не только свет, но еще и звук.

Вдруг под сводами эхом прокатился голос:

— Слушается дело… возмутительное нарушение порядка…

Голос показался Фролову знакомым. Он вытянул шею и даже встал на цыпочки, силясь рассмотреть, что там наверху. Наконец увидел: за трибуной возвышался судья в пышном белом парике. Его мать. Точно такая, какой он запомнил ее в детстве — серолицая женщина средних лет со сжатыми в нитку губами. Мать держала в руках большой деревянный молоток и глядела свысока.

Фролов оглянулся на Сережу, опять посмотрел наверх, на мать, и вдруг понял, что случится. Скоро мать возьмет молоток, стукнет по трибуне, и огонь внутри Сережи потухнет. Его засосет это серое… бесформенное… бесплотное, чем бы оно ни было.

Тут Фролов вскрикнул и проснулся.

Он лежал на кровати рядом со спящим Сережей. Одеяло скомкалось и вылезло из дырки в пододеяльнике. Сердце загнанно колотилось, спина прилипла к простыне. Фролов вцепился в Сережину спину и дышал ему в шею. Дышал очень громко, захлебываясь. Каким-то чудом Сережа не проснулся, и еще минуты три Фролов, успокаиваясь, вдыхал запах его плеча и затылка.

Тогда он первый раз задумался о том, чем на самом деле было его проклятие. Может, проклятие не в противоестественной страсти? Если проблема только в этом влечении к Сереже, разве бы он мучился все прежние годы, когда никакого Сережи не было и на горизонте? Нет, проклятие нависало над ним всегда — и тогда, когда он грешил по-настоящему, и тогда, когда жил по всем правилам. Даже не совершив ничего преступного, он уже называл себя преступником, ждал расплаты за неслучившееся. Втягивал шею в плечи, пригибал спину, пятился в темноту — не дай бог попасться кому-нибудь на глаза, не дай бог привлечь к себе толику внимания.

Всю жизнь он рвался назад, в темноту и глубину времен. Ему так и не удалось полюбить себя — да и как вообще можно любить что-то столь жалкое и трусливое. Нет, любовь и счастье были не для него; они, как солнце, светили кому-то другому, пока он прятался в тени.

Такие мысли даже не уязвляли Фролова, в них не было ничего нового и ранящего. Он давным-давно с этим свыкся. Лишь одна мысль тянула на внезапное озарение: как же он объяснит все это Сереже? И надо ли объяснять? Сережа с детских лет купается в лучах жизни; живет, не боясь, потому что знать не знает, чего надо бояться. Как рассказать ему, что есть люди, которым тьма милее света?

Фролов выровнял дыхание, с трудом высвободился из одеяла. В одних трусах и босиком он выскочил в сени, а оттуда на крыльцо. На крыльце было холодно. Фролов закурил. Где-то в глубине дачного поселка, за деревьями и домами, пару раз глухо гавкнула собака.

Он не успел докурить, как за спиной открылась дверь. Сережа вышел, сунул ему галоши с теплой подкладкой и набросил одеяло на плечи.

— Сдурел совсем. Холод собачий.

На Фролова накатило болезненное облегчение. Они вернулись в дом и снова легли. Сережа отвернулся от него и уткнулся носом в подушку. Фролов робко погладил Сережу по волосам.

Было очень тихо. Фролов не решался заговорить. Он лежал и гладил темные кудри, пропуская прядки через пальцы, пока Сережа не повернулся к нему лицом.

— Ладно тебе. Давай спать.

Фролов потянулся к нему и обнял.

— Эй, Вовка. Ну ты чего?

— Ничего, — сказал Фролов и эхом повторил: — Давай спать.

22

За ночь двор замело снегом. Снег и теперь шел крупными хлопьями и, кружась, оседал на ветках грушевых деревьев. Стояла такая тишина, что можно было услышать, как на соседнем участке хлопает на веревке замерзшее белье. Фролов собирался молча, страшась того, что прозвучит, если нарушит хрупкое молчание. Сережа тоже не лез с душещипательными разговорами. В электричке они выбрали место вдали от всех и сидели в тишине, разглядывая белое безмолвие за окном. В полупустом вагоне сонно помаргивала лампа в круглом плафоне на потолке.

— Знаешь, — вдруг сказал Сережа, — насчет вчерашнего.

— Забыли, — сказал Фролов.

— Нет, не забыли. Я вот о чем думаю. Все время пытаюсь спорить с тобой, что-то в тебе переделать. Это моя ошибка.

— Брось.

— Взглянем правде в глаза: я хочу видеться чаще. Мне осточертело строить жизнь вокруг каких-то случайных встреч. Я бы согласился даже попробовать пожить вместе, и ясно, что в таких планах мы не совпадаем. Надо бы трезво обдумать, что с этим делать.

— Серег, я прошу тебя. Не надо ничего обдумывать, все уже решено. Мы будем видеться чаще, сделаю, что смогу, обещаю. Просто не надо рисковать.

— То есть сейчас ты снова скажешь, что все нельзя?

— Слушай…

— Честно, Вов, на твоем месте я бы промолчал.

Фролов тяжело вздохнул. Опять повисло мучительное молчание, холодное и хрупкое, как ранний лед. Электричка замедлилась и притормозила на станции. Суховатый дедок, пыхтя, протащил по проходу тележку.

В эту минуту Фролов отдал бы все на свете, лишь бы Сережа снова завел какой-нибудь необременительный разговор и пустился в отстраненные размышления о природе вещей, восточных религиях и тому подобной ерунде. Какой-то частью своего существа он понимал, что без Сережиной живости утратит то единственное безымянное чувство, которое придавало его собственной жизни подлинную радость.

— Не знаю, как еще тебе объяснить, — пробормотал Фролов сиплым полушепотом, пытаясь найти хоть какие-то слова, пусть даже не очень умные. — То, что ты предлагаешь, — огромный риск. В первую очередь для тебя самого.

— Спасибо, о себе я как-нибудь позабочусь сам.

— Серег… Если б я мог…

— Но ты не можешь. Да. Я понял.

Отчаявшись, Фролов сказал то, что совсем не собирался говорить:

— Ты для меня очень много значишь.

Сережа усмехнулся, разглядывая сугробы за окном.

— Но, видимо, не так много, как твои привычки? Нет, ладно, не отвечай. Я вообще-то все понимаю. Просто не морочь мне голову, а то еще поверю сдуру.

Фролов открыл рот, намереваясь возразить. В этот момент откуда-то сбоку донесся голос.

— Вова, это ты?

Фролов оглянулся. У соседней лавки стояли двое: женщина в пальто с меховым воротником, рядом — мужчина в дубленке. Почему-то Фролов сначала увидел воротник и только потом поднял взгляд к лицу. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что перед ним Ляля. Рядом с Лялей стоял Шурик. На его круглом, слегка обрюзгшем лице пылали замерзшие щеки.

Улыбаясь, Ляля всплеснула руками.

— Вова, это все-таки ты!

Слова застряли у Фролова в горле.

— А мы еще идем мимо и думаем: твой голос или нет.

— Да конечно его, чей же еще. — Шурик сел у окна напротив Сережи и протянул ему руку для пожатия. — Мы вроде незнакомы. Саша Егоров. Старый друг этого балбеса.

— Сергей.

Ляля тоже села и с трудом втиснула в проход между лавками увесистую сумку с ранетками. Ранетки были розовые, слегка подвядшие. Несколько штук упали на пол и закатились под ноги.

— Ой, прости, Вов… я сегодня жутко неуклюжая…

— Так как вас, говорите, зовут? — переспросил Шурик.

— Сергей.

— Ах вот оно что. Вы, наверное, тот самый Вовкин друг.

— Тот самый?

— Да-да… будем знакомы. Я, знаете ли, очень рад. А то мне тут Ляля заявила, что Вовка ездит на рыбалку с Женей Белкиным. Ей Ленка так передала… Ну, Женя Белкин, коллега наш из Вовкиного отдела. Я даже удивился: почему вдруг с Белкиным, а не со мной? Как так? Подошел к нему на днях, спросил, а он ни сном ни духом ни о какой рыбалке.

Фролов почувствовал, как деревенеет спина. Он открыл рот, но не издал ни звука; не смог вспомнить ни одного слова. Ему показалось, что все слова в мире кончились.

— Ну, думаю, либо Ляля что-то напутала, либо Ленка врет, либо Вовка темнит. Уже грешным делом задумался, не завел ли наш Вовка кого-то на стороне…

— Шура, — одернула его Ляля. — Прекрати.

— А что прекрати?.. Я и не начинал.

В голове Фролова пронеслось паническое: он знает. Мысль была яркая и быстрая, как взрыв петарды; она прошила все тело, и Фролов замер в одной позе, не смея расправить плечи или хотя бы посмотреть Шурику в лицо. Вслед за этим возникла пауза, до того неловкая, что Ляля тут же попыталась ее заполнить:

— Кстати, хотела сказать насчет ранеток. Мы поехали на дачу к родителям Шурика — надо было забрать, ноябрь же на носу, эти ранетки сгниют через неделю… Теперь думаю: может, отдать кому? Вам не нужны, Вов? А вам, Сергей? На варенье, на компот?

— Ляль, никому не сдались твои ранетки.

— Шур, вот что ты лезешь к людям.

— Я лезу? — Егоров улыбнулся, оскалив крепкие желтоватые зубы. — Я-то как раз не лезу, хотя мог бы… Что мне, уже и с другом поговорить нельзя?

Ляля сняла шапку и нервно взбила рукой примятые кудри.

— Возвращаясь к нашим баранам. Выходит, это вы ездите с Вовкой на рыбалку? — уточнил Егоров у Сережи. Улыбка не сходила с его лица.

— Да, я. Мы же уже выяснили.

— И, выходит, с Женей Белкиным вышла путаница.

Сережа сухо обронил:

— Выходит, так.

— С ума сойти, неужели и сейчас рыбачите? Рыба разве не засыпает? Не уходит на глубину?

Сережа пожал плечами.

— Есть же и зимняя рыбалка, — робко вклинилась Ляля.

— Это конечно, — согласился Егоров. — Тут ты совершенно права. Если есть подходящие снасти, теплая палатка да снаряжение — милое дело, почему нет.

Его взгляд как бы сам собой скользнул по Фролову и Сереже.

— А вы, я гляжу, налегке, — добавил он, даже не пытаясь скрыть наслаждение. — Ну, наверное, снасти пришлось в сарае оставить… да, Вова? Что-то ты молчишь сегодня.

Фролов смотрел не на Шурика, а правее, в окно. Электричка тронулась, и за окном опять пролетали сугробы.

— Ну да ладно, — сказал Егоров. — Видите, как Ляля волнуется — опять думает, что я лезу не в свое дело… Ладно, ладно. Не будем ворошить былое. Давайте я лучше историю расскажу. На прошлой неделе позвали меня на день рождения к нашему директору завода. Большой человек, мировой мужик. От таких приглашений не отказываются. К нему кто только не приезжает, один раз даже космонавт был, герой Советского Союза… А в этот раз позвали секретаря горкома из областного центра. Он приехал с охранником. Да-да, с охранником. Я сам видел. И вроде сидят себе спокойно, пьют как нормальные мужики, закуски всякие жрут. А потом часа через два как начали в углу обжиматься — я думал, у меня глаз выпадет. Я говорю нашему директору: это что, мать-перемать, такое? А директор отвечает: ты, Саша, не лезь, это у них давно, и все вокруг все знают. Просто не обращай внимания. Я ему чуть не сказал: Васильич, а если кучу тебе наложат прям посреди квартиры — тоже скажешь, мол, не обращать внимания? У нас во дворе за такое били, и правильно били. Вот теперь думаю: пойти, что ли, заявление написать на этого секретаря. Ты, Вова, как считаешь?

Фролов не смел отвести глаз от окна. Боковым зрением он видел: Шурик смотрит прямо на него. Чувство было — будто на него навели дуло и вот-вот прицелятся.

— А?..

— Говорю, можно заявление на него написать. В профком областного центра или сразу в милицию.

— Д-да. Пожалуй.

— Че ты там мямлишь? Говори внятно.

— Да, — сказал Фролов чуть тверже.

Сережа сделал короткое, едва уловимое движение подбородком — то ли отвернул голову, то ли покачал ею.

— Вот и я так думаю, — согласился Егоров. — Заразу надо травить сразу, а не ждать, пока разрастется.

Ляля сидела красная как рак и нервно комкала шапку. Электричка снова начала притормаживать. Сережа вдруг встал и перешагнул через сумку с ранетками.

— А что, уже уходите? — удивился Егоров. Ироничное выражение все еще не сходило с его лица.

Сережа посмотрел без улыбки.

— Моя станция.

Вместо того чтобы пожать на прощание руки, он поднял кулак вверх, как на плакате «Но пасаран!». Потом развернулся и ушел. У Фролова на душе стало пусто. Забывшись, он смотрел на дверь вагона, за которой только что скрылась Сережина спина.

— Чего это с ним? — насмешливо сказал Егоров.

Фролов перевел взгляд и секунду смотрел на Егорова не мигая, будто первый раз увидел его по-настоящему. Вместо человеческого лица перед ним гнусно усмехалась краснощекая рожа с прищуренными поросячьими глазками. В них читалась предельно ясная мысль, которую Фролов почему-то не замечал раньше, а она всегда сидела там, в глубине глаз, и всегда дожидалась своего часа. Сдавайся, сука. Сдавайся, пока живой.

— Не знаю, — бесцветно ответил Фролов, ненавидя себя за то, что говорит именно те слова, которые надо сказать, и не говорит те, что не надо.

Егоров удовлетворенно улыбнулся и легко солгал:

— Вот и я не знаю.

23

Вокруг расцветало и множилось безумие. Фролов сидел за рабочим столом и смотрел на бумажки под стеклом. Бумажки сливались в одно разноцветное месиво; красные календарики, черно-белая фотокарточка, желтая вырезка из газеты с расписанием трамваев — все это кружилось у Фролова перед глазами, плясало и пульсировало. Кто-то звал его, но звук доносился издалека, как сквозь толщу воды. Фролов с трудом сфокусировался на фотокарточке: усталая жена на школьной линейке сына. Посмотрел правее — рядом лежали два билета в кино с оторванными корешками. Надо позвонить Сереже.

— Вовка! Ты че, уснул?

Фролова тронули за плечо. Он вздрогнул и поднял голову. Рядом стоял Ебелкин и показывал на дверь.

— Тут к тебе из профкома заходили. Ты че, не слышал?

— А?..

— Ордер! Ордер пришел, из райисполкома!

Фролов пулей вылетел из кабинета и быстрым шагом миновал несколько коридоров, прежде чем оказался у нужной двери. Танечка встретила его улыбкой.

— Вера Степанна! Вера Степанна, тут Фролов пришел.

— Ну наконец-то, — проворчала Вера Степанна, дородная женщина в строгих очках. Она вынырнула из-за картотеки и порылась в большом ящике с отсортированными по алфавиту бумагами. — Фролов, Фролов… Сейчас найдем…

Из недр ящика показался узкий листок. Вера Степанна положила его на стол, раскрыла большую книгу учета и, долистав до нужной фамилии, сказала:

— Распишитесь.

Он взял ручку и расписался напротив своей фамилии. Вера Степанна придирчиво проверила запись и, убедившись, что подпись стоит в нужной графе, протянула Фролову листок.

— Вот здесь указан адрес. Пойдете в домоуправление и возьмете ключи.

Взгляд Фролова зацепился за строку на листке: улица Брестская, дом восемь, квартира сорок восемь. Он так долго ее разглядывал, что Вера Степанна не выдержала и сказала:

— Все, можете идти.

— А… да… может, еще что-то нужно достать? Подписать?..

— Нет, я же вам говорю — все. Ключи возьмете в домоуправлении.

— А… еще какие-то документы? Что-то еще, наверное, попросят…

— Ничего не попросят. Товарищ, не отвлекайте от работы, у нас еще много таких. Идите.

Он вышел в коридор, сжимая в руке ордер. Мимо прошло несколько человек; они входили и выходили из кабинетов, о чем-то переговариваясь. До Фролова долетали обрывки фраз. Он положил ордер в карман, но вдруг испугался, что помнет его или выронит. Достал, расправил уголки и понес в руке.

В кабинете царило радостное оживление. Фролов сел за свой стол и положил ордер поверх всех бумаг. Тут же налетели Валера и Ебелкин; восхищенно цокая языками, они разглядывали ордер и расспрашивали Фролова, как все прошло. Фролов отвечал запоздало и невнятно.

Потом открылась дверь, и в кабинет всунулась встрепанная голова.

— Белкин! Евгений! В профком!

Ебелкин подпрыгнул от волнения и расправил пиджак.

— Ну, я пошел.

— Ни пуха, — сказал Валера.

Минут через десять Ебелкин вернулся, счастливый и ошалевший, с таким же ордером, как у Фролова.

— Вовка! У тебя какая, сорок восьмая? У меня сорок пятая! Будем соседями на одном этаже — представляешь, а?!

Он был так счастлив, что Фролову тоже пришлось изобразить какую-никакую радость. Он нашел на столе старый конверт, положил в него ордер и аккуратно, не сминая, опустил конверт во внутренний карман пальто. Когда Фролов уходил, Ебелкин с Валеркой открывали припасенный в шкафчике коньяк, который лежал там еще с прошлого Нового года.

Фролов сел в трамвай. За окном простиралась знакомая осенняя темнота, изредка прерываемая желтыми пятнами фонарей. Когда фонарей не было, он видел в стекле собственное отражение — сухой мужчина средних лет с растушеванным лицом и беспокойными глазами. Прежде ему рисовалась картина невиданного счастья, приходящего в день, когда он получит квартиру, но теперь ум занимала одна мысль, никак не связанная с квартирой и повторяющаяся, как припев в песне: надо позвонить Сереже.

Он уже собрался выйти на одну остановку раньше, чтобы забежать в телефонный автомат, но в последний момент передумал. Его остановило предчувствие, что разговор будет тяжелый и на него нужны силы, которых сейчас нет.

Фролов дождался своей остановки и вышел. Он брел вдоль дороги и смотрел на загорающиеся окна в многоэтажках. Вдруг ему пришла в голову мысль: увижу дворника — все будет хорошо. Это было одно из тех странных суеверий, которые посещают людей в минуту тяжелых раздумий. Фролов добрел до общаги и остановился. Пространство перед общагой замело снегом, и дворника нигде не было видно. Фролов достал сигареты и закурил, отчаянно надеясь, что вот сейчас, с минуты на минуту, дворник появится. Лицо, руки и ноги уже совершенно замерзли. Он нахохлился, всматриваясь в темноту. Вдруг из-за угла вынырнул дворник. Он был укутан в телогрейку и, шатаясь, волок за собой метлу. Когда он подошел ближе, стало ясно, что дело плохо — дворник мертвецки пьян.

— Че уставился? — пробурчал он Фролову.

Поморщившись, Фролов поднялся на крыльцо, дернул на себя дверь и ввалился в холл общежития. Негромко бормотало радио — шел вечерний радиоспектакль. В стеклянной будке вахтерша вязала носки. Фролов прошел мимо и бормотнул дежурное приветствие. Вахтерша его даже не заметила.

Дома Фролова ждало временное затишье. Лена еще не вернулась с работы. Ванька сидел за столом и, высунув язык от усердия, сосредоточенно срисовывал схемы с книжного листа. Свет лампы обрисовывал его угловатое лицо с длинным носом и впалыми щеками. По левую руку от Ваньки возвышалась стопка библиотечных книг. Фролов снял пальто, прошел мимо стола к холодильнику и только потом, очнувшись, вспомнил о сыне.

— Чем занимаешься?

Ванька что-то промычал.

— Чего-чего? — рассеянно переспросил Фролов.

— Да ты все равно не поймешь.

В холодильнике на полке лежала одинокая банка кильки в томате. Фролов достал кильку, без энтузиазма вскрыл банку и нарезал хлеб. Ванька пододвинул книги, чтобы освободить отцу место за столом. Закончив одну схему, он перевернул лист и взялся за другую. Когда он приподнял книгу, чтобы положить ее поближе, Фролов краем глаза заметил название, отпечатанное на обложке: «Справочник радиотехника».

И опять Фролова уколола настороженность. Он сжался в струну, напрягся. Первая мысль: надо спросить у Вани, какого дьявола он бросил английский. Вторая мысль: надо позвонить Сереже. Нет, нет, не сейчас.

— Вань, скажи-ка, — Фролов подцепил вилкой кильку, — когда ты собирался сказать, что бросаешь английский?

Ванька задержал взгляд на схеме.

— А когда ты собирался сказать, что вы с мамой разводитесь?

От неожиданности Фролов капнул томатным соусом на стол.

— Что?.. Мы не разводимся.

Не поднимая глаз от листа, Ванька прокомментировал:

— А мама почему-то считает иначе.

Фролов потянулся за полотенцем и с досадой вытер пятно от соуса.

— У твоей мамы сейчас тяжелый период. Ей нужно время прийти в себя. Но это еще не значит, что мы разводимся.

— Ну да, — скептически отозвался Ваня.

— У взрослых бывают трудные моменты. Вырастешь, поймешь.

— Обязательно говорить со мной как с ребенком?

— Не веди себя как ребенок, никто и говорить не будет.

Ваня поднял взгляд от схемы и воззрился на Фролова с упреком.

— Что я такого сделал, что ты опять злишься?

— Я не злюсь. Просто спросил у тебя про английский.

— Да он и не был мне нужен, этот английский.

— Что значит не нужен? А поступать в Ленинграде ты как собираешься — схемы будешь свои показывать? Там таких умников со схемами…

— Ага. Сейчас ты мне раскроешь, какой я идиот, а все остальные умные.

Раздражение поднялось в душе Фролова, как поднимается буря; он уже устал от этого чувства, всюду преследовавшего его по пятам, и теперь особенно нелюбезно рявкнул:

— Не хами отцу.

— Пап, да просто я сто раз уже сказал: не поеду я ни в какой Ленинград.

— А я сказал, что поедешь. Закрыли тему.

— Пап, да ведь мне там будет плохо!

— Что ты вообще знаешь о том, что такое плохо? Тебе хоть когда-нибудь было по-настоящему плохо?

Ваня поджал губы точь-в-точь как мать.

— Над тобой все и всегда тряслись. Получал все, что хотел, на блюдечке с голубой каемочкой. Так что не рассказывай мне, где и как тебе будет плохо — ты понятия не имеешь, что это значит.

— Пап, я в курсе, что тебе в моем возрасте было трудно, но…

— Ты ничего не знаешь. Ничего. И закроем тему.

На несколько секунд воцарилась тишина, а затем Ваня спросил:

— А что насчет вашего развода?

— Не будет никакого развода.

— С тобой хоть о чем-нибудь поговорить можно?

— И это ты мне говоришь? Тебя же дома не бывает, как вообще с тобой разговаривать? Шляешься неизвестно где, и это в выпускной год.

Ноздри Вани раздулись. Он склонился над тетрадкой и пробубнил:

— Да ты сам-то ждешь не дождешься, как бы слинять от нас на выходные.

И тут случилось неожиданное: Фролов, не успев задуматься и остановиться, ударил рукой по столу. Звук был внезапный и очень громкий. Ванька вздрогнул и уронил на пол тетрадку.

— Будешь говорить свое мнение, когда я спрошу. Тебе ясно?

Замерев, Ванька посидел так несколько секунд, ошеломленный случившимся, затем медленно наклонился и поднял тетрадку с пола. В замке заворочался ключ, и скрипнула дверь — Лена вернулась с работы.

— Я говорю, ясно? — повторил Фролов на тон ниже.

Ваня посмотрел на отца исподлобья и еле слышно ответил:

— Ясно.

— И чтобы я больше не слышал никаких оправданий, ты понял?

Лена заглянула за ширму. Вид у нее был настороженный.

— Что происходит?

— Ничего, разговариваем.

— Ты кричишь.

— Нет, не кричу.

Она хмыкнула так громко и многозначительно, что Фролов не выдержал:

— Лена, ради бога, хоть ты не мотай мне нервы!.. Я тебя просил об одной вещи: не нагружать проблемами Ваню! Одна-единственная вещь — ты и этого не смогла сделать.

Лена остановилась у ширмы. Только теперь Фролов заметил, что в руках она держит два чемодана. Опустив их на пол, жена выпрямилась и стянула с головы лисью шапку.

— А это еще что? — рявкнул Фролов.

— Ничего. Я ухожу.

— Что, прости?

— Собираю вещи и уезжаю к Сене. Если поможешь с чемоданами, буду благодарна. Если нет, хотя бы не мешай.

Ваня поднял голову от тетради. Его взгляд перебегал с отца на мать.

— Нет, подожди, — сказал Фролов, — подожди. Что значит к Сене? Эй! Я с тобой разговариваю!

Не разуваясь, Лена прошла в комнату и открыла дверцу шкафа. Фролов схватил ее за локоть, и жена посмотрела неприязненно.

— Пусти, пожалуйста.

— Лена. Вернись на землю. Давай все обсудим.

— Обсудим что? Документы о разводе можешь не подписывать. Больше обсуждать нечего.

— Мам, — подал голос Ваня, — а мне-то что делать?

— Ты остаешься, — сказал Фролов.

Лена вырвала локоть, достала из шкафа стопку белья и положила в чемодан.

— Пусть сам решает. Вань, если хочешь, можешь поехать со мной.

— Да ты совсем уже, что ли?! — рявкнул Фролов и, потеряв самообладание, шагнул вперед, намереваясь хорошенько встряхнуть Лену за плечи.

Ванька выскочил из-за стола и встал между ним и матерью, нелепо растопырив руки. Это было так дико и так комично, что Фролов даже притормозил от изумления. Тяжело дыша, он смотрел, как Лена резво складывает вещи в чемодан.

— Я не понял: проблема-то в чем?

Лена издала короткий клокочущий смешок. Ваня, убедившись в том, что отец не собирается ни на кого бросаться, убрал руки, достал со шкафа походный рюкзак и побросал в него учебники.

— Милый, — обратилась Лена к сыну, — пойди на кухню и принеси мою чашку.

— Но я…

— Принеси, будь добр. Пожалуйста.

Ваня угрюмо кивнул. Уши у него пылали багровым цветом.

— Так в чем проблема? — повторил Фролов, дождавшись, когда сын уйдет.

— Ты издеваешься, что ли?

— Издеваюсь?.. В смысле — издеваюсь? Ты же сама пришла с чемоданами… И потом, квартира! — Он вдруг вспомнил, бросился к пятачку у двери и вернулся с ордером в конверте. — Вот! Мне же сегодня дали ордер!

Сдув с лица прядь волос, Лена поставила чемодан на бок и выпрямилась. Посмотрела сначала на ордер, потом прямо на Фролова, не таясь и не пряча взгляд. Он увидел, что в глазах у нее блестят слезы, и, как в замедленной съемке… туго, с усилием… в голову прокралась мысль, что Лена знает о Сереже.

— Что? — повторил он чужим голосом, напрасно пытаясь придать словам какую-то твердость. — Ордера тебе мало? У нас будет своя квартира.

— Кто такой этот Сергей?

— А?..

— Сергей. С которым ты ездишь на рыбалку. Кто он?

Он подумал, что умрет, умрет прямо сейчас. Но шли секунды, Лена смотрела на него, а Фролов все не умирал.

— Слушай, при чем тут… не знаю, с чего ты это…

Лена молча открыла второй чемодан и побросала в него остатки вещей — полотенце, косметичку, несколько книг.

— Тебе Шурик, что ли, наплел? Шурик?.. Слушай, ну ты нашла, кого слушать, он же только и ждет момента, чтобы гадость сказать. Помнишь, как он разоблачал тебя с Сеней? На годовщине, помнишь? Капал мне на мозги, пытался с тобой поссорить…

Она остановилась, и Фролов осекся. Слезы градом катились по ее щекам. Она вытирала их рукой, но они катились снова.

— Лена, — беспомощно вымолвил он. — Послушай меня… Я не виноват, неужели не понимаешь?..

— Одного не пойму: почему ты мне развода не даешь, — сказала Лена и вдруг, споткнувшись, дрожащим голосом добавила: — Или вот поэтому?..

Помолчала, осмысляя внезапную мысль.

— Господи, Вова. В кого же ты меня превратил? Я же не человек, я уже какая-то мебель… ширма…

— Хватит, — перебил Фролов. — Ты не в себе. Брось чемодан и сядь.

— …я думала, мы с тобой муж и жена, пусть какие-никакие, но муж и жена, а тебе это все… плевать, да?

Забывшись, она бормотала, жарко и горячечно:

— И ведь что я за дура? Всегда же знала… всегда замечала, что тебе главное. Главное, чтоб все было как у людей… как только раньше не догадалась?

— Слушай, ну зачем ты так. Давай сядем, поговорим.

— Поговорим о чем — опять о тебе? О том, как бы тебе приличия сохранить? А как же я, Вова? Как же моя жизнь?

Он замолчал, ошеломленный самой постановкой вопроса. Наклонившись над чемоданом, Лена еще некоторое время постояла, пытаясь успокоиться. Подышала, вытерла глаза. С кухни вернулся Ваня с ее любимой кружкой.

— Мам! Ты что? Тебе плохо?

— Мне хорошо. Собирайся, поехали.

Кружку положили в чемодан, обложив цветными носками в рубчик. Ванька кое-как впихнул в рюкзак набор радиотехника, потом взял гитару и забросил ремень за плечо. Все это время Фролов молчал, привалившись плечом к стене.

Минут через пять позвонили в дверь. Лена открыла. В комнату заглянул Сеня; вид у него был смущенный и настороженный, будто он до конца не понимал, в каком качестве здесь находится. Фролову оставалось лишь молча наблюдать, как он забирает чемоданы у Лены и уносит их в коридор.

Вместе со всеми Фролов спустился и вышел на улицу. Перед этим долго обувался — ноги почему-то не попадали в ботинки, он маялся, пытаясь завязать шнурки. Так и пошел — с развязанными шнурками — и остановился на крыльце общаги, наблюдая за тем, как чемоданы, рюкзак и гитару грузят в багажник желтых «Жигулей».

Лена залезла на переднее сиденье. Фролов до последнего надеялся, что что-то еще случится. Лена оглянется. Может быть, скажет ему хоть что-нибудь, пусть даже бросит в лицо страшное, прежде невысказанное обвинение. Лена не оглянулась. Над машиной мелькнула ее рыжая шапка. Потом хлопнула дверь «Жигулей». Сын напоследок повернулся к Фролову — вроде хотел помахать, но только нелепо повел плечами, как шарнирная кукла с оборвавшейся ниточкой. Затем тоже сел в машину, «Жигули» тронулись, доехали до перекрестка и исчезли из виду.

24

Ночью проснулся от противного писка. Оказалось, уснул под жужжание телевизора и не заметил, как кончилось вещание. На экране горели разноцветные полосы, освещая опустевшую комнату, незадернутые шторы и скомканное белье на диване. Он выключил телевизор и снова лег.

Луна белела в окне, как привидение. Прежде он частенько не мог уснуть, а теперь, наоборот, не мог проснуться, спал и спал в блаженном ощущении небытия. Ничего не снилось, ничего не тревожило ум. Проснувшись, он еще долго лежал, завернувшись в колючее одеяло и уткнувшись носом в стену. Не хотелось поворачиваться и обнаруживать, что Лены нет рядом, и особенно не хотелось вспоминать, почему ее нет.

К обеду ему все-таки пришлось встать. На полпути к ванной он встретил бабу Клаву. Обведя Фролова взглядом, она многозначительно ухмыльнулась. Фролов прибавил шагу и заперся в ванной, прежде чем она успела что-то спросить. Он ощущал себя в тумане, как под наркозом. Ему не было ни хорошо, ни плохо, будто онемела какая-то часть души, отвечающая за самоощущение, и теперь он не был уверен даже в том, существует ли вообще эта часть. Может, ее оторвало, как, бывает, отрывает руку или ногу.

Он что-то съел на обед, но не запомнил что. В кухню забежала соседка Олечка. Стрельнув во Фролова любопытным взглядом, она схватила ковшик и исчезла. Потом в коридоре раздалось шарканье тапок, и на пороге появилась баба Клава.

— А Ленка-то где? — осведомилась она, не утруждая себя вступлениями. — И пацан?

Фролов мог дать на отсечение правую руку, что старуха и так прекрасно знает, куда запропастились соседи. Не могла же она пропустить вчерашнюю сцену с выносом вещей.

— Уехали, — туманно ответил он.

— Уехали? Это куда еще?

Фролов перевел взгляд на чайник, пытаясь взглядом заставить его вскипеть побыстрее.

— Вам-то что.

— Ну здрасьте… Бросила жена — так и скажи. Соседи-то все видят. Учти, разведешь бардак — я на тебя пожалуюсь. Знаю я вас, мужиков, живете без бабской руки как свиньи.

Чайник тоненько взвизгнул, Фролов быстро схватил его и наполнил чашку с заваркой до краев. Дойдя до комнаты, он поставил чашку на стол, вернулся и закрыл дверь на ключ. Стало полегче, но не так чтобы очень.

После обеда его пронзило желание сделать хоть что-нибудь, не важно что, любую мелочь, лишь бы не сидеть одному в четырех стенах, натыкаясь взглядом на пустые полки. Фролов поехал в Автозаводской район. Дом на улице Брестской вовсю заселялся; веселые и озабоченные новоселы крутились у подъезда, таскали сумки, коробки, ковры и шкафы. Фролов остановил на улице девушку и узнал, как пройти к домоуправлению. Она охотно показала дорогу и, сияя, пожелала удачи. Удача была совершенно ему не нужна.

Уже в домоуправлении Фролов вспомнил, что сегодня суббота, а значит, выходной. Он в растерянности подергал закрытую дверь.

— Возвращайтесь в понедельник, — посоветовала женщина на соседнем крыльце.

Ехать домой не хотелось. До вечера Фролов шлялся по городу без цели и смысла. Зашел в гастроном, отстоял две очереди — сначала за растворимым кофе в банке, потом за рижскими шпротами. Уже выходя из гастронома, Фролов представил, как сядет за стол и будет в одиночестве есть эти шпроты под жужжание телевизора, а потом ляжет спать и снова провалится в темную яму без снов. Ему вдруг захотелось купить бутылку водки, но это было совсем уж последнее дело.

— Извините, — бормотнул он, случайно задев плечом человека у входа. Отряхивая снег с плеч, тот поднял голову, увидел Фролова и притормозил в дверях гастронома.

Фролов тоже замер. Перед ним стоял Сережа в своем разлетающемся пальто и длинном шарфе. Пару секунд они ошеломленно глядели друг на друга, а потом Фролова смело толпой сердитых горожан, спешащих занять очередь.

Он улучил момент и протиснулся к выходу. Сережа тоже вышел. Они отошли метров на двадцать и остановились у лавочки в сквере.

— Прости, — сказал Фролов без предисловий. — Хотел позвонить, но замотался. Столько всего случилось, сразу и не расскажешь.

Сережа шмыгнул носом и поправил воротник пальто. Помолчал, посмотрел на Фролова выжидательно.

— Лена забрала Ваню и съехала. Думаю, Егоров рассказал, что встретил нас в электричке, и добавил к этому какие-то домыслы. Знаешь, я все думал о том, откуда он это взял. Кажется, Лена о чем-то догадывалась, рассказала Ляле, та — Егорову, а Егоров, проходя мимо, услышал, как мы разговариваем…

— Вов, да не важно, как все догадались.

— А… да… ну, в общем… я только хотел сказать, что я… я постараюсь все уладить.

Сережа вздохнул. Изо рта вырвалось облачко пара.

— Как именно?

— Ну… не знаю пока… что-то придумаю, поговорю с Леной…

— Скажи ей, что оступился и ужасно раскаиваешься, подожди месяц-другой, а потом опять берись за старое. Так у многих прокатило. Может, и тебе повезет.

Фролов споткнулся и вопросительно поднял брови. Сережа недобро улыбнулся.

— Да брось. Не делай такое лицо. Я уже играл в такую игру…. Будешь плакать мне в жилетку, как семья тебя бросила, а я буду хлопать тебя по спине и говорить, что все наладится. Потом все заново, до следующего раза, когда жена устроит тебе разбор полетов, а приятель припугнет статьей. И ты будешь уходить, возвращаться, обещать кино, домино, выходные на даче, просить затаиться и не высовываться какое-то время. Я буду кивать и верить. Кстати, я тебе не рассказывал про Женьку, с которым мы в институте учились? Он меня так пять лет полоскал.

— Серег. Ты послушай, прежде чем судить, ладно?

— Кто тебя судит, Вова? Ты уже сам себя осудил.

— Я только хочу сказать: если не высовываться — скажем, не видеться какое-то время, — все все забудут. А потом все станет по-другому, мы найдем способ видеться.

Сережа опять поправил воротник и заодно прибрал длинный шарф, чуть не волочащийся по земле.

— Возможно, — сказал он после некоторого размышления.

Фролов уже приготовился доказывать свою точку зрения, и внезапная податливость Сережи его удивила.

— В каком смысле — возможно?

— Возможно, нам лучше не видеться.

Голова Фролова соображала плоховато, и смысл слов доходил не сразу.

— Так. Это что значит?

— Просто констатирую факт.

Повисла тягостная тишина. Рядом прошла степенная пожилая пара, потом веселым косяком пронеслись школьники с ледянками. Сережа опять шмыгнул носом и сунул руки в карманы. Это придавало ему сходство с нахохлившимся воробьем.

— Вов, ты помнишь, как я тебе говорил: надо трезво все обдумать. Я вот обдумал. Извини, но я так не смогу. Вот эта идея — жить вполсилы с вечными мыслями, как бы кому не попасться… Это не мое. Не смогу я слушать разговоры о том, как бы твою жену вернуть или найти кого-то ей на замену. И поддакивать твоим приятелям тоже не смогу. Даже просто смотреть на это уже противно.

Фролов закрыл лицо рукой и потер пальцами переносицу.

— Ты про электричку, что ли?.. Серег, да я же о тебе заботился. Я бы сказал что угодно, лишь бы Егоров не настучал.

— Я не просил так обо мне заботиться.

— Черт! Ладно! Скажу по-другому. Ты вообще представляешь, как тюрьма выглядит?

— Да, представляю.

— А для таких, как мы?

Сережа подопнул сугроб.

— Если кто-то в самом деле захочет нас сдать, будь уверен, он сдаст. Как бы ты ни выкручивался.

— И что, даже не пытаться? Не защищаться?.. Просто ждать, пока в дверь постучат?

Сережа поднял взгляд, оценивающе посмотрел и затем произнес — тихо, но твердо:

— Когда ты встаешь на сторону того, кто бьет, лишь бы тебя самого не били, — это не защита.

Чувство было такое, будто из надутого шара в груди выкачали воздух.

— Прости, — сказал он после паузы. — Я знаю, что тебе сейчас трудно. Мне очень жаль, что Ваня от тебя уехал и жаль, что с женой все разладилось. Но так ведь не может продолжаться.

— Серег…

— Между нами ничего не изменилось. И не изменится. Ты ясно дал мне понять, что с разводом или без него, но все останется по-прежнему. Мне такое не подходит, я уже там был. Какой остается выход? Уговаривать тебя измениться я не хочу. Сам меняться тоже не собираюсь. Так что давай просто отпустим друг друга. Станет легче.

Он проговаривал эти слова как-то механически, словно повторял записанное на бумажке; внезапно Фролов догадался, что Сережа долго подбирал фразы и репетировал, оттачивал формулировки, чтобы не слишком обидеть — но именно эта отточенность теперь и выбивала из Фролова дух. Он вдруг понял, что все решено. Ему бы хотелось сказать: пожалуйста, не делай этого. Дай еще один шанс. Ведь проблема не во мне — проблема в них. Это все они с нами делают, а я — я не виноват, слышишь, я не виноват. Но все было решено, он знал это.

— Прости, — повторил Сережа. — Мне надо идти, ученик придет через полчаса.

Он еще немного постоял, качаясь на носках, потом обернулся и пошел по дорожке в глубь сквера.

25

Фролов не мог вспомнить, как провел выходные. Что-то занимало его ум. Чем-то был занят. Что-то, наверное, ел. Тишина накрыла его густым и плотным туманом. Он был один в своих семнадцати с половиной метрах; зашел в комнату и не узнал ее — все чужое. Метры тянулись безликой пустотой вперед и вверх.

В понедельник Фролов взял отгул. Поехал в домоуправление. Ордера принимали в дальнем окошке, к которому тянулась длинная очередь. Фролов просидел в ней два часа. Все вокруг шумело и двигалось: туда и обратно проходили чьи-то ноги в сапогах и ботинках, шуршали дубленки, падали на пол шапки, кто-то вздыхал и кряхтел. Фролов ждал момента, когда очередь подойдет, втайне желая, чтобы этого не случилось. Пока он сидел в коридоре перед окошечком, жизнь была к чему-то устремлена и имела какой-то смысл.

— Мужчина, вы следующий.

Фролов подошел к окошку и протянул в него ордер вместе с паспортом. У него спросили что-то о членах семьи, заявленных в ордере; он пообещал прийти с женой и сыном, чтобы оформить прописку.

Еще пять минут томительного ожидания, несколько подписей, ворох листочков — и вот он отошел от окошечка, уступив место солидному мужику в бобровой шапке. В правой руке Фролов держал ключ от своей квартиры. К ключу была прицеплена картонная бирка с адресом.

Ну что ж, подумал Фролов, вот и все.

Какая-то часть его еще не верила. Он добрел до дома и нашел нужный подъезд. У подъезда, как и вчера, суетились новоселы. Фролов пропустил вперед пару молодых ребят с большим синим диваном. Они заняли лифт, а Фролов пошел вверх по лестнице на третий этаж.

В подъезде пахло свежей краской, подоконники и пол были усыпаны известью. У двери под номером сорок восемь Фролов остановился. Бирка на ключе сообщала, что он не ошибся — все было правдой, все происходило здесь и сейчас.

Поколебавшись, Фролов сунул ключ в замок и провернул.

Дверь мягко открылась. Фролов ступил в коридор. Впереди была кухня, справа — туалет и ванная, слева — темный закуток с двумя дверями в комнаты. Пол дощатый, крашенный глянцевато-коричневой краской. По углам виднелись белые следы извести.

Он захлопнул за собой дверь и медленно обошел квартиру. Комната поменьше была почти квадратной, комната побольше — вытянутой в длину. Обе светлые, окнами на восток. В туалете стоял унитаз, а за соседней дверью белела большая чугунная ванна. На кухне он заметил дверь балкона; повоевав со шпингалетом, Фролов открыл ее, и с улицы тут же потянуло холодом. Под ним простирался заснеженный пустырь, вдалеке виднелся смешанный лес с редкими проблесками хвои. Фролов стоял и курил, разглядывая лес.

26

Вова Фролов родился в Ленинграде в тридцать четвертом году. Он был типичным городским ребенком тридцатых: худым, жилистым, крепким, со сжатыми кулачками, серьезными глазами и неулыбчивым лицом.

Отца у него не было, и он о нем не спрашивал. От отца в доме осталась одна вещь — мятый серый пиджак в шкафу. Мать вечно пропадала на работе. Ее день был расписан по минутам: к восьми утра уходила в диспетчерскую, в пять заканчивала смену, но задерживалась в профсоюзе. Возвращаясь домой в районе семи, мать уходила за дровами или керосином, растапливала печь, стирала и убирала, а в десять вечера ложилась спать. Периодически бывали и ночные дежурства.

С раннего детства Вова привык быть один. Сама собой к нему пришла мысль, что мир не крутится вокруг его надежд и желаний; мир крутится вокруг материного распорядка дня, в который она неохотно встраивает сына. По обрывкам разговоров он понял, что появился у нее случайно, по досадному недосмотру. Соблюдая приличия, она не говорила этого прямо, но душой и телом Вова чувствовал: матери жилось бы легче, если бы его не было. Увы, он никак не мог преуменьшить факта своего существования. Вова занимал свое место в квартире и регулярно требовал внимания. Изо дня в день его нужно было обслуживать: водить в ясли и в общественную баню, кормить, стирать за ним вещи, стелить пеленки, отвечать на глупые вопросы. Все это вызывало у матери нескрываемое раздражение.

Помимо работы и вороха домашних дел, мать еще занималась общественной работой — рисовала стенгазеты, участвовала в субботниках и готовила агитационные лекции «Бой тунеядству». О, какие это были лекции! Сами вожди не смогли бы выступить лучше. Повзрослев, Фролов заподозрил, что своей горячей партийной активностью мать от чего-то защищается: то ли от одиночества, то ли от ощущения бессмысленности бытия.

Он не помнил, чтобы у нее когда-либо были друзья — или уж ладно, пусть не друзья, а хотя бы товарищи с работы. Мать не приглашала домой гостей и сама ни к кому не ходила. Не было у нее и кавалеров. Она не то чтобы не интересовалась этой стороной жизни, а скорее презирала ее, считая любые попытки построить личное счастье проявлением распущенности. Судьба дала ей одно пламенное чувство в жизни — веру в советскую власть. Только на собраниях профсоюза, выступая с речами и объясняя темным людям революционный смысл нового быта, мать оживала по-настоящему.

Пару раз Вова видел это вживую: вот мать слушает кого-то в зрительном зале, кроткая и тихая, серая, почти неотличимая от кресла, в котором сидит; а вот минуту спустя она же стоит за трибуной, громкая, свирепая, в глазах огонь, рот изрыгает проклятия. Потрясая кулаком, горячо осуждает какого-то забулдыгу. Взлетев на недостижимую высоту нравственности, резко пикирует вниз и коршуном клюет пороки. И какие слова говорит: пьянство, разгильдяйство, дебоширство. Поведение, недостойное советского человека.

Все эти страстные проповеди придавали будням матери какой-то смысл, и с каждым годом она все больше погружалась в свое помешательство. Когда Вове стукнуло года четыре, он стал ей совсем уж в тягость. С того момента обязанности по его содержанию и воспитанию почти целиком легли на дядю Яшу.

Дядя Яша был младше мамы на пять лет. Все, что их объединяло, — общий отец, а в остальном трудно было представить людей, более непохожих друг на друга. Во-первых, дядя Яша был веселый — если не сказать дурной. Во-вторых, его было трудно не заметить. Росту в дяде Яше было метра два; зимой и летом он ходил в безразмерном плаще, в карманах которого прятались ириски, книжки, табакерки и просроченные билеты в театр. Одна нога у него была короче другой. Из-за этого походка была смешная, немного прыгающая. Грандиозную фигуру с широкими плечами, как у Маяковского, венчала лобастая голова с темно-рыжими буйными кудрями.

Откуда он взялся, было неведомо. Фролов знал только то, что всю сознательную жизнь дядя провел в Ленинграде, и юность его пришлась на двадцатые годы. В то время дядя Яша зарабатывал на жизнь тем, что писал сатирические очерки в уморительную газету, высмеивающую НЭП. Когда печататься стало невозможно, дядя Яша переквалифицировался в исполнители. Он пел по кабакам старомодные сладкозвучные романсы и безыдейные фокстроты на западный манер.

Однажды он даже записал пластинку; она называлась по заглавной песне — «Помнишь лето на юге». Знаменитое довоенное танго, протяжные завывания с придыханием: помнишь лето на юге, берег Черного моря, кипарисы и розы в огне зари. Потом в фольклоре закрепился другой вариант этой песни на ту же пронзительную польскую мелодию — «Утомленное солнце». Голоса у дяди Яши почти что не было — лишь узнаваемая интонация, какой-то особый тембр, всех приводивший в трепет. Пластинка продавалась так хорошо, что однажды по пути из садика какой-то поклонник остановил дядю Яшу и попросил автограф.

Потом Фролов удивлялся этим воспоминаниям: неужели и правда были автографы и поклонники? Значит, было чему поклоняться.

Иногда — чаще всего во сне — Фролова пронзали ранние детские воспоминания, потрясавшие красочностью. Вот дядя Яша стоит на сцене, на нем белая сорочка с вольно расстегнутым воротом. По улице, щебеча, летит стайка девушек в ситцевых платьях. Где-то играет фокстрот. На футбольном поле у художественного училища мальчишки в гольфах резво лупят по мячу. На перекрестке стоит будка на колесах, а в ней торгуют эскимо. По дороге из детского сада Вова с дядей Яшей заходят в кондитерский магазин и покупают конфеты в бумажном кульке, а иногда даже нарядные леденцы в железной банке.

Вова обожал дядю Яшу. Обожал его лицо, его смех, голос, походку и огромную фигуру, похожую на пожарную каланчу. Особенно завораживали дяди-Яшины ручищи: огромные, сильные, в рыжей поросли волос — руки грузчика, а не музыканта.

Жил дядя Яша неподалеку — у него была комнатка в коммуналке на Чайковского. Комнатка неплохая, но больно уж тесная, особенно для большого человека. Вдоль стен громоздились шкафы, заполненные книгами и пластинками, на полу лежало сразу два ковра, у окна на почетном месте возвышался роскошный старый граммофон. Еще были полки на стенах и над дверью, заваленные бесчисленными безделушками — дядя Яша то коллекционировал фигурки слонов, то собирал необычные чашки, то выращивал укроп и базилик в кособоких горшочках.

Комната была средоточием всего прекрасного. Вова обожал, забравшись с ногами на подоконник, листать подшивку дореволюционного журнала «Нива». Журнал тоже был пришельцем из другой, исключительно прекрасной эпохи. Под броской, пышно украшенной обложкой прятались длинные полосы текста с причудливой орфографией, между колонками размещались фотографии томных дам и задумчивых джентльменов, иллюстрации с ангелочками, репродукции картин. На первой и последней полосе иногда встречалась реклама: объявления о продаже кремов, пургена, пудры и какао-порошка.

С трудом верилось, что журнал когда-то издавался; ведь кто-то же выставлял его в витрине магазина и кто-то покупал, всерьез интересуясь пудрой, изящными экипажами фабрики Степанова, роялями фирмы «Беккеръ» и духами «Ла Фюильри». В реальности тридцать девятого года этот мир был невероятен. Шло самое трудное, самое страшное время; Вова еще не понимал этого, но уже смутно ощущал, как сгущаются краски. Недалеко от садика, на Литейном, как раз недавно построили Большой дом. Многоэтажное здание НКВД возвышалось над всей округой. По пути из садика Вова всегда видел эту каменную громаду в конце улицы — вокруг нее то клубились толпы, то рыдали женщины, то, наоборот, все застывало в мрачной безлюдной неподвижности — ни звука, ни шороха. Дом был напоминанием о том, что за пределами дяди-Яшиного мирка есть и другой мир, больше и страшнее, и в нем происходит что-то темное и скрытое, о чем Вове повезло не знать. Тогда он еще не догадывался, что это не везение, а отсрочка.

Такое время можно было пережить, лишь затаившись. Дядю Яшу спасли два свойства: привычка подальше держаться от важных людей и полная безыдейность. В комнате на Чайковского всегда толкался какой-то народ, но это были люди, подобные самому дяде Яше: маргиналы, мелкие сошки, заезжие гастролеры, выгнанные из дома неверные мужья и жены, бесчисленные растяпы, не успевшие на последний трамвай, все как один беспартийные, не занимающие ценных постов и имевшие привычку уклоняться от советской власти. Все это суетливое многоголосое сборище составляло мир, противопоставленный официальной действительности; мир беспутный, бестолковый и неустроенный, но легко принимающий всех и вся.

Среди толпы дяди-Яшиных гостей особенно выделялся Тимур — он приходил чаще других. Тимур был высокий и подтянутый, с умными темными глазами. Вова привык к Тимуру и считал его кем-то вроде друга семьи. Его даже не смущало, что дядя Яша однажды попросил не рассказывать матери о Тимуре; мягко, но настойчиво он произнес что-то в том духе, что сестра не всегда разделяет его мнение о друзьях, и лучше ей не знать то, что ее огорчит. Вова не понял, что это значит, но согласился.

От всех прочих персонажей дяди-Яшиной жизни Тимур отличался редкой проницательностью. Летом сорок первого он первым понял, что надо уезжать. Вова сидел на подоконнике, листал журнал «Нива» и слышал, как Тимур втолковывает дяде Яше, что скоро будет эвакуация.

— Медлить нельзя, Яш. Только не в этот раз. Бери в охапку сестру и Вовку и езжай, куда разрешат.

— Так она и поедет, — иронически возразил дядя Яша. — А кто тогда будет обличать старый режим?

— Тебе бы все шуточки шутить, а дело серьезное. Допрыгаешься как-нибудь.

— Война скоро кончится.

— А я слышал другое. Ты что, не видишь, сколько людей понабежало в город? От чего, по-твоему, они бегут?

Дядя Яша глотнул чай из большой кружки и угрюмо посмотрел на Тимура.

— Война наступает, Яш, мы уже никуда от нее не денемся. У тебя-то белый билет, но…

— Будешь упрекать? Да я первым понесся записываться на фронт, пять военкоматов оббежал, не берут!

— Кто тебя упрекает, я? Яша, я вообще о другом. Юрку помнишь? Пашу, Кольку Радищева? Все на фронте. На Юрку похоронка пришла на той неделе… Не кончится эта война за месяц. Боюсь, даже за год не кончится. Я и сам здесь сижу и с тобой разговариваю только потому, что завод меня отвоевал. У них, видите ли, есть бронь на специалистов… Говорю тебе, надо ехать. Отправь хотя бы Вовку.

— И что он, поедет один неизвестно куда?

— Езжай с ним.

— Сестра не пустит.

— Яш, ну что ты как маленький! Я тебя по-человечески прошу: придумай что-нибудь. Давай устрою тебя к нам на Кирзавод, там есть какая-то труппа. Получишь приписку к заводу — будет тебе билет в эвакуацию.

— А ты что, здесь останешься? Я тогда не поеду.

— Болван! — воскликнул Тимур в сердцах. — Какой болван! Красивый жест решил сделать? Прошло время для жестов, дурик!

Так они спорили до пены у рта. Наконец Тимур одержал победу. Задним числом дядю Яшу приписали к Кировскому заводу. Как и ожидалось, мать была против: во-первых, она не одобряла авантюры с заводом, во-вторых, не хотела бросать диспетчерскую. Упрямилась больше месяца, пока в сентябре не начались долгие и страшные артобстрелы, а потом и перебои с продовольствием. Линия фронта сдвинулась к Петергофу, и по городу прокатилась паника. Ходили слухи, что со дня на день немцы вступят в город. Как-то ранним утром Фролов застал мать у окна на кухне: она стояла у открытой форточки и смотрела за стекло. Улицу заволокло дымом, и в предрассветной синеватой темноте было видно, как вдалеке полыхают рыжие пожары.

— Вова, собери вещи, — отрывисто сказала мать. Это звучало так, будто идея эвакуации только что впервые пришла ей в голову.

Мать не любила признавать неправоту и совсем уж не выносила, когда правым оказывался Яша.

Фроловы хотели уехать вместе с другими счастливчиками на барже в двадцатых числах сентября, но в те дни прошел шторм. Две баржи затонули в Ладожском озере. Очередь на эвакуацию замерла. Прошло еще несколько дней, полных тревожного ожидания, и вдруг чудом нашлись какие-то суда, готовые принять эвакуированных. Вова запомнил неразбериху при посадке, собачий холод на палубе и нескончаемо длинную, глянцево-темную гладь воды.

Плыли очень долго и, как всем казалось, неизвестно куда. Пересели на поезд. Первые дней пять ехали в пассажирском вагоне и спали на жестких лавках, потом пришлось сменить их на темные товарные теплушки, где на деревянных нарах лежала примятая солома. Поезд шел на восток и часто останавливался, пропуская эшелоны с солдатами. Солдаты курили на станциях, собравшись в тесный кружок — молодые парни в стеганых штанах, гимнастерках и куртках-ватниках. Командиров можно было опознать по шинелям и полушубкам. В те дни ударили морозы, и Вова смотрел на белые овчинные воротники с тайной завистью.

В Челябинске семья сошла с поезда. Вокзал был переполнен, у эвакуационного пункта змеилась огромная очередь на получение пайка. Всюду, куда только падал глаз, лежали тюки с вещами. Дядя Яша с боем выбил уголок неподалеку от билетной кассы. В этом уголке Вова с матерью провели полтора дня, пока дядя Яша бегал по городу и искал съемное жилье. Вскоре нашлась премилая старушка, божий одуванчик лет под восемьдесят. У старушки был просторный старый дом из сруба, в нем сдавалась большая и теплая комната метров пять в длину и три в ширину. Вове досталось место у печи. Мать и дядя Яша спали валетом на кровати в углу: мать у стены, дядя Яша с края.

Проявив чудеса изобретательности, дядя Яша устроился в местный дом молодежи. Даже в эвакуации он умудрялся зарабатывать на жизнь любимым делом: выступал перед работниками завода. Репертуар пришлось осовременить, да и денег стало меньше, чем было до войны, но хватало на еду и оплату комнаты. За ужином дядя Яша радостно рассказывал, что ему даже не придется просиживать штаны на собраниях профкома. На гражданскую сознательность артистов в доме молодежи смотрели сквозь пальцы.

Мать глядела на него волком. В отличие от брата, она-то как раз усиленно рвалась в число общественников, но на партийных собраниях никто не давал ей слова, а в местном профкоме на нее, как на бесчисленное море других приезжих, смотрели свысока. В город приехало слишком много переселенцев, и найти место, похожее на прошлое, она так и не смогла. Пришлось пойти техничкой в тот же дом молодежи, что и Яша, но с условиями куда хуже.

Годы спустя, вспоминая эти времена, Фролов пришел к выводу, что именно тогда мать и прониклась стойкой неприязнью к дяде Яше. Ей было трудно вынести милость, которую он оказывал ей, сам того не осознавая. Дядя Яша — беспартийный, политически неграмотный, не читающий «Правду», до войны даже не слышавший о стройках пятилетки — бестолочь, одним словом, — каким-то образом ухитрялся неплохо устроиться в жизни, да еще кормить и сестру, и ее сына. Подобные случаи возмущали мать до самых глубин, подрывали основу ее веры. Как всякий человек, калечащий других, она и сама была покалечена и, не замечая своих ран, упорно притворялась здоровой и даже пыталась насаждать здоровье другим.

В ее попытках взять хоть что-нибудь под контроль угадывался ужас перед жизнью. Мать боялась неизвестности, боялась непрочного положения, которое занимала в мире. Ни на что в жизни она не могла положиться — ни на родителей, которые умерли, когда она была совсем молода и еще толком не встала на ноги; ни на мужчин, которые появлялись в ее жизни случайно, а потом бесследно исчезали; ни на сына, который относился к ней с опаской, не любил ее, даже не очень уважал; ни на друзей — ведь их толком не имелось. Единственной опорой материной жизни было стойкое и неукоснительное соблюдение правил; она так хотела верить, что с людьми, соблюдающими правила, не может случиться ничего плохого, что мало кто смел ей возразить.

Самая жуткая, самая неприятная правда пришла к ней в облике младшего брата. Выходит, был иной путь. Брат воплощал его всем своим существом. Блага жизни доставались ему даром, без трудов и упорства, без правил и запретов. Он даже не замечал всеобщей безусловной симпатии, не обращал внимания на собственное положение баловня судьбы. Его везде любили. Его ждали. Его, поверхностного живчика, балагура и бесстыдника, встречали с распростертыми объятиями. С каждым годом мать все острей, все свирепее его ненавидела; ненависть набухала в ней гнойным чирьем, и это был лишь вопрос времени — в какой момент вскроется нарыв.

* * *

В сорок третьем году жизнь опять круто переменилась. С фронта вернулся сын хозяйки дома, немолодой тяжелораненый солдат с землистым лицом и усталыми глазами. Глядя на него, трудно было представить, что этот человек мог с кем-то воевать: тихий, робкий, невыразительный мужичок, редко встающий с постели. Вова ни разу не слышал его голоса.

О его существовании в доме никто бы и не вспомнил, если бы мать не взялась за ним ухаживать. Несколько месяцев она кормила его и поила, обмывала в большом тазу, делала какие-то хитрые перевязки. Ранней весной сорок третьего он умер. Через три месяца мать родила девочку, которую назвали Катей.

Этот поворот потряс Вову до глубины души. Прежде он считал, что появился на свет по ошибке, но не могла же мать промахнуться дважды. Он стал задаваться мучительным вопросом: зачем мать при всей ее страсти к порядку решила завести детей? Дети порождали шум и хаос, вели себя неприлично, вносили сумятицу. Выходит, у матери была цель, только Вова не понимал какая.

Катька появилась на свет слабой и болезненной, часто плакала по ночам и от всего на свете покрывалась сыпью. Вову она совершенно не трогала. Дядя Яша поначалу питал к девочке нежные чувства и предлагал помощь с ребенком, но мать цыкала и отказывала. То ли в ней проснулся материнский инстинкт, то ли обострилась ненависть к брату.

Чтобы не путаться под ногами, дядя Яша стал задерживаться в доме молодежи. Несколько недель он приходил домой поздно и врал, что репетирует новый концерт, пока однажды летом сорок третьего его не застукали за кулисами с местным осветителем. Скандал был такой, что хотелось провалиться под землю.

В тот год Фролову исполнилось девять лет. Он никогда и ни с кем не обсуждал эту сторону жизни, но смутно догадывался, что именно подразумевается под расплывчатой формулировкой. Вернувшись из школы, он еще в сенях услышал, как мать с дядей Яшей орут друг на друга в комнате.

— Что не так? — переспрашивала мать. — Ты правда не понимаешь, что не так?! Соседи скоро пальцем начнут показывать!

— И какое тебе дело? Есть грехи и пострашнее.

— Ты мне не рассказывай!.. Я про твои грехи знать ничего не хочу. И в конце концов, здесь же ребенок.

Было слышно, как дядя Яша желчно цокнул языком.

— А ты что, заботливой мамашей теперь заделалась? Разок загуляла, и сразу глава семьи.

— Заткнись! Закрой рот! Еще я таких, как ты, не слушала.

— Таких, как я, — повторил дядя Яша. — Это каких же?

— Говори тише, Вова сейчас придет.

— Да что ж он? Совсем, что ли, дурак? Думаешь, сам не догадался?

Голос матери сбился на громкий шепот. Вове пришлось выйти из сеней в коридор, чтобы расслышать.

— Это все ты, — прошипела мать. — Все ты и твои дружки.

— Благодаря этим дружкам ты, милая моя, жива и здорова.

— Омерзительно. Вы все мне омерзительны. Не могу представить большего позора.

— Ладно, допустим, я позор семьи, — согласился дядя Яша. — И что конкретно я должен сделать — стать кем-то другим?

— Ох, что я слышу? — вскинулась мать. — Неужели у тебя хватит духу выставлять себя жертвой? Как отец тебя терпел, ума не приложу, но я-то терпеть не буду. Еще одна выходка, и ты ничего не замнешь. Уж я позабочусь.

— А чего ждать? — сказал дядя Яша. — Иди стучи в свой профком хоть сейчас. Может, повышение заработаешь. Мой тебе подарок.

И тут она что-то сказала в ответ — что-то тихое, чего Вова не расслышал, но потом, много лет спустя, достроил в уме. Это явно было одно слово, емкое и хлесткое. Скрипнул пол в комнате. Дядя Яша пулей вылетел в коридор. Вова еле успел отпрыгнуть в сторону и спрятаться за дверным откосом кухни. В темноте коридора дядя Яша нашарил обувь. Остервенело зашнуровывая ботинки, он поднял голову и заметил племянника.

Дядя замер, скрючившись. В этом полусогнутом, преломленном состоянии он уже не выглядел жизнерадостным исполином.

— Ты чего прячешься? — проворчал он чужим уставшим голосом. — Иди уроки делай.

Потом выпрямился, открыл дверь и вышел.

* * *

Вова, конечно, давно догадался. Он не то чтобы вывел какое-то умозаключение из ряда фактов — фактов толком и не было. Дядя Яша не скрывался, но и не светил эту сторону жизни. Ни о чем не умалчивал, но и не говорил прямо.

С самого начала Вове все было ясно. Не приходило в голову удивиться, почему дядя Яша не женат. Не удивляли и друзья дяди: среди них встречались типы, которых мать сочла бы воплощением безнравственности, но Вове их присутствие казалось само собой разумеющимся.

Насчет себя Вова тоже не обманывался. Они с дядей Яшей были похожи. Не во всем, конечно, но в этом — точно. С самого рождения Вова инстинктивно ощущал их сходство, не выраженное ни в словах, ни в действиях. Так кошка узнает другую кошку среди собак.

Потом, когда мать все узнала, она, конечно, заявила, что Вова заблуждается. Вова не мог родиться с таким противоестественным чувством — нет, он лишь попал под дурное влияние дяди Яши.

Мать путала причину и следствие: думала, что общее свойство натуры рождается из душевной близости. Но все было наоборот — душевная близость появилась на свет, подкрепленная общим свойством. Дядя Яша потому и стал для Вовы отцом — потому что он один хоть в чем-то с ним совпадал. Он один знал, каково это — родиться белой вороной. И только он нес подобную ношу не сгибаясь, не считал ее странной, противной и неугодной людскому роду.

В сорок пятом году война кончилась. Часть Кировского завода еще оставалась в Челябинске, но Фроловы решили вернуться в Ленинград. И снова им повезло так, как мало кому везло. Вернувшись в Ленинград, они обнаружили, что оба дома — и материн, и дяди-Яшин — устояли при бомбардировках, да еще и в брошенное жилье никто не успел въехать.

Где-то в глубине души Вова наивно надеялся, что с возвращением в Ленинград жизнь войдет в прежнее русло и все станет по-прежнему. Мать и дядя Яша помирятся. В дяди-Яшину комнату вернутся беззаботные гости. По улицам снова будут порхать девушки в легких платьях, а со сцены будет греметь фокстрот. Но первые пару недель в Ленинграде дали понять, что жизнь изменилась бесповоротно и ничего уже не будет как раньше.

Город обмелел и съежился; тут и там стояли разбомбленные дома с обугленными глазницами окон. Во дворах лежали куски разбитых печей и сколотая взрывами лепнина. Улицы стали напоминать улыбки с выбитыми зубами. Бесчисленные полчища друзей дяди Яши куда-то запропастились. Кто-то умер в блокаду, кто-то ушел на фронт и не вернулся, кого-то эвакуировали далеко на восток. Дяди-Яшины пластинки больше не продавались, да и концертов не было. Он все еще отыскивал какие-то халтурки, но с каждым днем это давалось ему все труднее. Всего за пару недель вид у него стал потрепанный: глаза ввалились в череп, а на могучем лбу, вечно собранном в гармошку, прорезались длинные мор-щины.

Да, в послевоенном Ленинграде найти работу оказалось непросто, но дело было не только в работе. Что-то треснуло в самом мироздании, Вова это чувствовал. Однажды вечером в квартире Фроловых раздался звонок. Вова открыл дверь и увидел Тимура на лестничной клетке. Тимур стоял, сунув руки в карманы пиджака. За те годы, что они не виделись, он постарел и осунулся, но сохранил осанку и настороженное выражение лица.

— А, Вовка, — сказал Тимур, — я надеялся, что тебя встречу. Надо же, какой видный парень вымахал. Помнишь меня?

Вова кивнул.

— Как ты? Как мама? Живы-здоровы?

— Да, все хорошо. А у вас?

— И я цел, как видишь… Слушай, а что с Яшей? Давно с ним виделся?

— Дня четыре назад.

За спиной у Вовы скрипнули половицы. Не оборачиваясь, он почти физически почувствовал приближение матери: как она подошла, как остановилась, как вытянула шею, разглядывая гостя на пороге.

— Добрый вечер, — поздоровался с ней Тимур.

— Вы кто? — спросила мать.

— Знакомый вашего брата. Пришел узнать, все ли с ним в порядке.

Мать обвела Тимура неприязненным взглядом. В комнате громко заревела двухлетняя Катька. Мать оглянулась на комнату и сказала:

— Не приходите сюда.

С этими словами она потянулась вперед, оттеснила сына и закрыла дверь. Затем, бормоча себе под нос: «Совсем с ума посходили», ушла успокаивать Катьку.

Вова остался в коридоре. Он встал на цыпочки и посмотрел в глазок: Тимур спускался по лестнице. Еле слышно щелкнув замком, Вова выскочил из квартиры и понесся за ним.

— Постойте! Погодите, пожалуйста!

Тимур остановился на нижней ступеньке. Вова налетел на него и чуть не сбил с ног.

— Что случилось с дядей Яшей?

— Чтоб я знал. Он мне дверь не открывает.

— А давно?

— Да уж недели три. Я приходил раз пять, все без толку.

— А соседи что говорят?

Тимур пожал плечами, и Вова догадался, в чем дело: видимо, Тимур постеснялся беспокоить соседей, дабы не нарваться на ту же реакцию, что у матери.

— Ладно, — сказал Вова. — Идемте вместе.

До дома дяди Яши идти было две минуты. Они поднялись на третий этаж и позвонили в звонок — никто не открыл. Тогда Вова осмелел и позвонил в соседний звонок, принадлежавший ворчливому деду. Дед открыл и тут же разразился проклятиями, адресованными всей ленинградской молодежи.

Пока дед распинался, Тимур заглядывал ему за спину. Вдруг хлопнула дверь, и дядя Яша появился в коридоре. Он был закутан в длинный халат, волосы, и без того всегда всклокоченные, стояли дыбом. Оттеснив деда, он начал:

— Вовка, ты чего тут де… — но вдруг осекся, увидев Тимура.

Общими усилиями деда удалось утихомирить, и он скрылся в своей комнате, злой на весь мир. Вова тоже проскользнул в квартиру, но Тимур не сдвинулся с места.

— Нам надо поговорить.

— Вова, иди в комнату, — сказал дядя.

Вова для приличия послушался, но, едва оказавшись в комнате, прильнул к приоткрытой двери.

— Хоть бы весточку отправил, — с упреком в голосе сказал Тимур. — Я три недели тут пороги обиваю.

— Зачем?

— Хочу поговорить.

— Лучше иди домой.

— Наши ребята говорят, ты ни с кем не общаешься.

— Ну, значит, есть причины.

— Какие еще причины?

— Слушай, это все долгий разговор, а я не хочу тебя утомлять. И сейчас я не то чтобы в форме.

Тимур вздохнул и сказал на тон ниже:

— Я знаю про ту историю в Челябинске, Вера мне рассказала. Я на тебя не злюсь и все понимаю, только не надо от меня бегать. Давай лучше сядем и все обсудим.

— Обсудим что? Нечего нам обсуждать, живи спокойно. Тебе же будет лучше, если пойдешь домой.

Вова не понял, что это значит. Еще какое-то время они шушукались, перейдя на шепот. Потом дядя Яша закрыл дверь и зашел в комнату. У него был вид человека, который смертельно устал. Не замечая племянника, он сел в продавленное кресло, обхватил руками голову и заплакал.

Не зная, что сделать, Вова потоптался у порога. Дядя Яша плакал, уронив голову на грудь. Слезы градом катились по его лицу и терялись где-то в вороте халата. Достав из кармана безразмерный платок, он вытер глаза, но не успокоился.

Много лет спустя Вова корил себя за то, что ничего не спросил. В юные годы ему казалось, что дядя Яша оплакивает неудавшиеся отношения. Что-то у них с Тимуром не сложилось. Лет через десять, вспоминая тот случай, Вова начал думать, что Тимур здесь ни при чем — встреча с ним оказалась последней каплей. Может, дядю Яшу измучила тоска по утраченному беззаботному прошлому, которое было до войны и безвозвратно исчезло после нее.

А уже позже, в зрелые годы, Фролов почему-то счел, что дядя Яша устыдился собственной натуры. Стало казаться, что слезы, которые он лил, были слезами стыда и унижения и что такова закономерная реакция на разоблачение.

Но в тот день Вова ни о чем таком не думал — его просто парализовало видение плачущего великана. Он стоял столбом, пока дядя Яша собирался с силами. Тяжело дыша, тот высморкался в платок, кинул его на столик и сказал:

— Ты бы тоже шел домой. Нечего тебе здесь делать.

И Вова, как дурак, послушался. А мог бы остаться. Мог бы в кои-то веки поговорить по душам, не таясь и не стесняясь. Ему ведь было уже не пять и не семь, а двенадцать. В двенадцать лет уже должны быть какие-то мозги, чтобы сообразить, как поступать по совести.

Так он говорил себе следующие тридцать лет, снова и снова прокручивая в голове тот день и обжигаясь виной за бездействие. Дома его встретила мать и с порога накинулась с обвинениями. Как в тумане, он слушал монолог о Тимуре. Как это гадко и низко — идти на поводу у дяди-Яшиных дружков, и как все эти люди — Тимур отчего-то подразумевался во множественном числе — потеряли всякий стыд, раз приходят средь бела дня.

Пытаясь сбежать от нее, Вова зашел на кухню и накачал примус. Потом водрузил на него тяжелый чугунный чайник. Мать продолжала говорить, но слова теперь долетали до него запоздало. Он хорошо расслышал только последнюю фразу:

— …и чтоб ты больше не смел к нему ходить.

Сбросив оцепенение, Вова повернулся к матери.

— Ты что, шутишь?

— Нет, я последний раз тебе говорю, что запрещаю ходить к Яше. Изволь послушаться хотя бы раз! Я, в конце концов, твоя мать.

Вову захлестнула страшная обида и, не сдержавшись, он выпалил:

— Ты мне никто. Меня дядя Яша воспитал.

Вдруг мать замахнулась и влепила ему оплеуху. Это было не больно — больше унизительно. Он стоял, прижав руку к щеке, безмерно удивленный материной реакцией: еще никогда при нем она не теряла самообладания.

* * *

Всю неделю от дяди Яши не было ни слуху ни духу, и в пятницу после школы Вова решился навестить его еще раз. Он застал в коммуналке картину разгрома. Дверь в комнату была распахнута, внутри царил страшный бардак: на полу натоптано, книги разбросаны, ковры скручены в рулон.

В коридоре Вове встретился озлобленный дед. Он презрительно буркнул, что Яшку забрали.

— Куда? — растерялся Вова. — Когда?

— А я знаю? Утром вроде. Пришли люди в форме. Что я, без мозгов — лезть им под руку.

Вову охватило смятение. Нужно было куда-то бежать и что-то делать. Он подумал о Тимуре, но понял, что не знает его адреса в Ленинграде. Смутно припомнил, как проехать к Тимуру на дачу, но дача была далеко.

Отчаявшись, Вова зачем-то побежал к матери на работу. Мать вышла из кабинета в коридор, выслушала его с непроницаемым лицом и тихим голосом напомнила:

— Я же велела туда не ходить.

— Да, но дядя Яша… там его вещи…

— С вещами и без тебя разберутся.

— Но надо ведь узнать, что произошло! Сходить в милицию, поговорить там с кем-нибудь…

— Хорошо, я схожу. А ты будь добр, иди домой.

Она развернулась на низких каблуках и скрылась за дверью кабинета. Он остался в коридоре, чувствуя, как вокруг сжимаются стены, как воздуха становится меньше и грудь стискивает холодный обруч.

Дядю Яшу забрали. Но как, почему, зачем? Он ведь не бандит, не злодей, даже не пьяница. Что и кому он мог сделать? Охваченный тревогой, Вова вернулся к дому дяди Яши, взлетел вверх по лестнице и замолотил в дверь. Дед открыл ему и снова разразился проклятиями, но Вова, не слушая, скользнул в комнату и остолбенел на пороге.

Ковров уже не было. Роскошный граммофон, по обыкновению стоящий у окна, куда-то пропал. На полу лежали осколки разбитой чашки из прелестного бело-голубого сервиза. Вова достал из шкафа дорогое зимнее пальто дяди Яши, забрал его любимую кружку, шкатулку с часами и цепочками. Потом выволок из книжных завалов коробку с пластинками и подшивкой журнала «Нива». Все это добро он потом тащил по улице, скрючившись под весом вещей. На него оглядывались. Какой-то сердобольный дядечка в кепке согласился помочь и дотащил коробку до квартиры Фроловых.

Вова спрятал все, что нашел, под кровать в своей комнате, и спрятал очень вовремя — как раз вернулась мать. Она зашла в квартиру и села на стул в коридоре, чтобы снять туфли.

— Ну? — спросил Вова. — Сходила в милицию?

— Арестован, — холодно ответила мать и посмотрела на Вову исподлобья. Ему показалось, что глаза матери торжествующе блеснули. — Будут судить по статье сто пятьдесят четыре а.

— Что?.. По какой еще статье?

— Сто пятьдесят четыре а, — повторила мать, как будто это все объясняло.

Ночью Вова плохо спал, мысли путались. На другой день прогулял половину уроков в школе — просто не мог сосредоточиться. Сбежав из школы к полудню, он отправился в районную библиотеку и сбивчиво объяснил, что ищет свод законов с перечнем статей.

— Это для стенгазеты. Против… э-э… хулиганства.

— Ладно, — нехотя сказал библиотекарь и встал из-за стойки. — Идемте за мной.

Они прошли в читальный зал, где Вова получил на руки увесистый том со светлой обложкой: «Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР». Вова сел за стол, положил рядом школьный портфель и склонился над книгой, всматриваясь в строчки под светом лампы.

Справа и слева за столами сидели студенты и что-то конспектировали. В библиотеке было жарко, и под рубашкой по спине ползла капля пота. Вова пролистал статей двадцать, тридцать… пролистал сорок… статьи все не кончались. Наконец он добрался до сто сороковых статей и воспрял духом. Сто пятидесятая… дальше, дальше… Взгляд впился в пометку «154-а». Рядом с ней ровным убористым шрифтом было указано: «Половое сношение мужчины с мужчиной (мужеложство) — лишение свободы на срок от трех до пяти лет».

Локоть соскользнул со стола, задел портфель, и портфель с грохотом упал на пол. Студенты за столами вздрогнули. Вова бросился подбирать портфель, выпавшие из него книги, деревянный пенал, чернильницу. Через весь зал к нему спешил библиотекарь. Вид у него был рассерженный. Торопясь, Вова впихнул вещи в портфель и сел на стул.

— Молодой человек, — громким шепотом возмутился библиотекарь, — можно потише?

— Да, да… Извините.

Еще много дней эта фраза крутилась у него в голове. Она всплывала из недр его сознания, как всплывает древнее чудовище из глубин океана — не целиком, а фрагментами. Длинным хребтом, скользкими щупальцами, а потом мощным спинным плавником и шипастым хвостом.

Половое. Сношение. Мужчины. С мужчиной. Лишение. Свободы. От трех. До пяти. Лет.

Больше всего Вову потрясли не слова — потрясло то, что он понятия не имел о существовании подобных преступлений. Внутри себя он называл преступлением только то, что причиняло вред другим людям. Например, карманную кражу или ограбление гастронома. Мошенничество и обман. Нападение и разбой. Террор, насилие. Если бы хоть что-то из этого списка согласовывалось с миром дяди Яши, Вова мог бы смириться. Но не было никаких совпадений. Вова не мог вспомнить ни одного случая, чтобы жизнь дяди Яши хоть как-то наносила урон другим людям.

Выходит, он ошибся? Преступлением считалось не причинение вреда; преступлением мог стать сам образ жизни, само существо человека. Преступлением было то, как дядя Яша жил, как он вел себя, с кем встречался, кого принимал в гостях. И все это было написано в своде законов, черным по белому, Вова сам видел.

Как же он так сглупил? Даже не догадался узнать, спросить… даже в голову не пришло, что надо. Вдруг он выскользнул из пузыря, в котором жил много лет, и оказался в том самом большом мире, где воздух пропитан тревогой, и безопаснее было молчать, чем говорить. Как оказалось, он совсем не знал правил этого мира и нарушил их, еще ничего не успев сделать. В воскресенье он подорвался и поехал на дачу к Тимуру. Ему было необходимо поговорить хоть с кем-нибудь из прошлого мира.

На дворе стоял август сорок пятого, солнце светило ярко и высоко. На нужной станции Вова вышел и побрел по тропинке вдоль сосен. Последний раз он ездил на дачу к Тимуру лет в шесть, но дорогу помнил хорошо и теперь, оглядываясь, сверял ощущения. Лес заметно поредел: тут и там лежали обгоревшие бревна — остатки довоенных вековых сосен. Вова высматривал дом между деревьев, и скоро дом появился. С непривычки зрелище ошеломляло. Второй этаж был наполовину разрушен, а у веранды снесло крышу. Участок, прежде зеленый и поросший высокой травой, был изрыт траншеями. Половины забора как не бывало. Вова в нерешительности остановился перед калиткой, недоуменно взирая на все, что осталось от дачи.

Из-за пристройки справа выглянул хозяин: он шел в галошах строго по проложенной дорожке, не сворачивая. Вова позвал его. Тимур на минуту скрылся в доме, затем вышел — уже в ботинках и с портфелем в руках.

— Ты что здесь делаешь?

— Да я… поговорить надо.

— Поговорить, — сердито повторил Тимур. — Сдурел, что ли? Ехать в такую даль, да еще в одиночку… А как ты ходишь? Под ноги надо смотреть. У нас на соседнем участке неделю назад парень подорвался, так что, если ты думаешь, что я шучу…

— Дядю Яшу забрали, — перебил Вова.

— Куда забрали? — Тимур вышел за калитку, закрыл ее и кивнул на дорогу к станции. — Пошли, расскажешь по пути.

Они шли вдоль сосен, внимательно глядя под ноги. Вова сбивчиво пересказал все, что знал: о разгромленной комнате, о том, как мать ходила в милицию, а потом и про статью сто пятьдесят четыре а. Лицо Тимура неприятно побледнело. Он молчал, не перебивая и не комментируя, и, когда Вова закончил, спросил только одно:

— Ты с кем-нибудь еще это обсуждал?

Вова помотал головой.

— Это хорошо, — сказал Тимур. — Хорошо…

Не доходя до станции, он остановился и тронул Вову за плечо:

— Вот как мы поступим. Ты сядешь на электричку и поедешь домой. И никому не скажешь то, что сказал мне. Не будешь обсуждать это ни с матерью, ни с кем угодно еще. В школе знают? Нет? Хорошо… Если позовут в милицию, говори, что первый раз обо всем слышишь.

— Но… я подумал: надо сходить в юридическую консультацию. Видел в газетах объявление…

Тимур посмотрел на него молча и безо всякого выражения.

— То есть… это же какое-то безумие, — добавил Вова, оправдываясь. — Не сядет же он в тюрьму. Как он будет сидеть, там же одни преступники… Надо что-то делать. Узнать, где он сейчас, кто его защищает, объяснить, что ничего такого не было и произошла ошибка. Наверное, его там с кем-то перепутали. Ведь он… он же не какой-нибудь…

Тимур все еще смотрел на него с непроницаемым лицом.

— Что? — окончательно растерялся Вова.

— Ничего. Сделай, как я сказал. Езжай домой и ни с кем не разговаривай.

— Слушайте, если вы не хотите помогать, ну тогда я сам в милицию пойду. Узнаю, в чем дело.

Тимур оборвал его:

— Не вздумай.

— Да вы чего?.. Ладно, даже если насчет дяди Яши все правда — это же никому не вредило, так? Кому какое дело, как… какой он? Просто так не стали бы арестовывать. Явно кто-то донес. Я вот думаю, соседи позарились на комнату. Следователю надо знать такие вещи.

— Хорошо, я попробую прояснить ситуацию. Только ты сам не дергайся и ни с кем не разговаривай.

— Вы правда попробуете или говорите так, чтобы я успокоился?

Тимур вздохнул и повторил:

— Делай, как я говорю. Езжай домой.

Его новый уклончивый тон, приказы и невнятные ответы до того не понравились Вове, что он не выдержал и брякнул:

— Даже если он правда такой — а мы с вами оба знаем, что это правда, — он ведь не один этим занимался!

Вова не хотел такое говорить, но слова вырвались против его воли.

— Вы же были с ним, так? Вы тоже…

— Ты ничего не знаешь.

— Еще как знаю.

— Не знаешь, — с нажимом повторил Тимур. — Ты не видел.

— Но…

— Потому что, если ты что-то видел — значит, ты знал и никому не сказал.

— Но…

— Вова, пойми! Если бы я мог что-то сделать, пошел бы и сделал. Только мы уже никак ему не поможем. Послушай меня, если будешь пытаться, если будешь рваться спасать Яшу… все, чего ты добьешься: жизнь станет тяжелее. И намного, поверь. От этого не отмоешься. Надо быть осторожным. Так что сделай, как я прошу, ладно? Без глупостей. Яша бы очень не хотел, чтобы тебя задело.

— Вы говорите, как моя мать.

— И при ней я особенно советую не поднимать эту тему.

Вдруг в душе у Вовы забрезжила смутная догадка.

— Так вы что, думаете… это она?.. она… на него…

Он не сумел договорить — слова застряли в горле.

— Пообещай, что не будешь лезть на рожон, — повторил Тимур, выговаривая слова медленно и с усилием, — и не будешь обсуждать с матерью Яшу. Обещаешь?

— Я? Да… да, но послушайте… не могла же она…

— А теперь идем, — перебил Тимур. — Посажу тебя на электричку. И не возвращайся, ясно? Давай скорей, до отправления пять минут.

* * *

Поначалу ему не верилось. Волей-неволей Вова окружал себя самообманом. Так обкладывают ватой фарфоровую куклу в коробке. В душе у него зрело подозрение, оно порождало стыд: что за сын обвиняет мать в таком подлом предательстве?

Он бы мог прямо спросить: «Мама, это ты написала донос на дядю Яшу?» Но кому стало бы легче? Если бы мать ответила «нет», Вова бы ей не поверил. Если бы мать ответила «да», он бы не знал, как с этим жить.

Теперь он смотрел на нее иначе. Приглядывался, прислушивался к каждому слову, пытался из обрывков разговоров и случайных жестов составить какую-то картину, объясняющую происходящие перемены. Прежде казалось, что он за годы детства и отрочества успел хорошенько ее изучить. Но что, собственно, он знал? Только то, что по умолчанию его мать всегда ждала, что любой встреченный ею человек будет готов подстроиться под большинство. Себя она считала воплощением большинства, а значит, и морального права. Мать носила с собой список требований, периодически перетряхивая его, дополняя, расширяя новыми пунктами. Груз ее ожиданий вырос в громаду, но дядя Яша на то и был великаном, чтобы не замечать тяжести. Он прожил с сестрой всю жизнь, но так ее и не понял. Все, что дядя Яша считал солью жизни, было для матери нестерпимо.

Когда он исчез, внешне в матери ничего не изменилось. Она не выражала ни злорадства, ни горя. Иногда, спрашивая мать о ходе дела, Вова улавливал в ее ответах легкую нотку мрачного торжества, но не был уверен, что это ему не мерещится. Возможно, он замечал эти гнусности лишь потому, что сам настойчиво их искал.

Однажды, через месяц или полтора после ареста дяди Яши, Вова случайно подслушал, как мать разговаривает с соседкой по лестничной клетке. Соседка сказала:

— Что-то вашего брата давно не видно.

Мать, не моргнув и глазом, ответила:

— Он сейчас в другом городе, — и тут же перевела тему.

Еще через неделю Вова достал из почтового ящика письмо. Это был маленький, плотно запечатанный конверт с кучей разномастных штемпелей. В углу указано его имя. Вова поднялся в квартиру, закрыл дверь и только на кухне развернул конверт.

«Здравствуй, Вова. Наконец получил возможность тебе написать. Очень хочу узнать, как ты живешь. Пожалуйста, напиши, хорошо ли ты учишься и как у тебя дела…»

Бумага была папиросная, коричневая, тончайшая. На ней писали карандашом, стараясь не слишком давить, чтобы не порвать. Пока Вова читал, у него дрожали руки. За кратким вступлением следовал длинный и чрезмерно жизнелюбивый рассказ, полный подробностей и цветистых оборотов. Дядя Яша повествовал о погоде и режиме дня, хвалил советское тюремное питание, а также пересказывал историю незадачливого сокамерника, укравшего два ведра с цементом.

Вову не покидало ощущение, что все это вранье. Письмо завершалось словами: «Пожалуйста, напиши, здоров ли Тарас». Какой Тарас? Ведь есть только Тимур. В письме не было ничего о матери, о суде, о сроке и причине ареста. То есть ничего, что действительно волновало Вову. Разочарованный, он аккуратно сложил листки в конверт и оставил его на столе в своей комнате. Нужно было хорошенько обдумать ответ и подобрать правильные формулировки.

На другой день письмо исчезло. Он перерыл все ящики и перетряс учебники, даже отодвинул стол от стены и пошарил в пыльном проеме — тщетно. Заподозрив неладное, он залез в мусорное ведро, но ничего не нашел, и тогда, пронзенный догадкой, открыл печную заслонку. Среди золы и непрогоревших поленьев виднелся кусок газеты, которой мать растапливала печь, а рядом лежал почерневший уголок знакомого конверта со штемпелем. От него остался только клочок. На нем нельзя было прочитать даже адреса.

Вову захлестнула обида вперемешку с ужасом. Как же он теперь напишет дяде Яше? Адреса нет. Он дождался, когда мать вернется с работы, и с порога на нее набросился. Мать как раз снимала тулупчик с Катьки, опустившись на колени.

— Это было мое письмо! Мое! Ты не имела права его трогать!

Губы матери сжались в нитку. Катька с любопытством поглядела на Вову круглыми глазами-пуговками.

— Я не давала тебе повода говорить со мной в таком тоне.

— Еще как давала!

Он кричал все громче, а мать, наоборот, говорила все тише.

— Подожди на кухне.

— Не буду я ничего ждать. Объясни сейчас, какого черта ты роешься в моих вещах!

— На кухню, — повторила мать шелестящим шепотом сквозь зубы. Затем она вытряхнула Катьку из тулупчика и увела ее в комнату, а, вернувшись, нырнула в кухню.

— Закрой дверь и сядь.

Дрожа от негодования, Вова хлопнул дверью чуть громче, чем надо, и плюхнулся на стул за столом. Мать скрестила руки на груди.

— Я не понимаю, чем ты думаешь, когда хранишь у себя такие письма.

— Дядя Яша мне написал! Мне! Ты не имела права…

— Я твоя мать и имею право на все. Не смей поднимать на меня голос в моем собственном доме.

— Но это и мой дом.

— Твоего здесь ничего нет, — отрезала мать. — Вот вырастешь, съедешь в свою квартиру, там и выступай. И еще, Вова: я не потерплю, чтобы ты переписывался с какими-то тюрьмами. Соседи могут увидеть.

Вова задохнулся от возмущения.

— Да что соседи? Пусть знают, что невиновного посадили!

— Ага, конечно, невиновного. Головой-то думай.

— Он же твой брат.

— Так ты что, считаешь, у нас будут зря человека в тюрьме держать?

Он так злился, что был готов чем-нибудь швырнуть в нее.

— Я знаю, что это ты. Ты написала донос. Я не понимаю, как… как ты живешь с этим, как ты можешь еще что-то говорить о порядочности… ты же собственного брата…

Втайне он надеялся, что сейчас она возмутится и скажет, что все не так. Случилась ошибка, Вова понял неправильно. Но вместо того чтобы возмутиться, мать ответила:

— Считай, что у меня нет брата.

— Но он есть! Он существует! Он живой человек, а ты ведешь себя так, будто он уже умер!

— И пусть бы умер. Такие как он вообще не должны рождаться.

— Но… но…

Мать посмотрела на него прямо и холодно; ему даже почудилось, что она глядит сквозь, видит все его мысли, чувства, его беззащитное нутро. Казалось, она говорит не только о дяде Яше, но и о нем самом; открыто и не таясь сожалеет, что родила его на свет, и сетует, что уже ничего нельзя сделать.

Именно в тот момент он впервые в жизни остро ощутил, что его не любят. Это чувство было ясным и болезненным, как прямой удар кулаком в солнечное сплетение. Да, мать его не любит. То ли потому, что он шумный, глупый, чересчур много требующий от мира — иными словами, неудавшийся, не такой, как она хотела. То ли потому, что напоминает ей о совершенных ошибках. Честно говоря, он не знал, почему; так жук, ползающий по травинке, не знает, почему его давят ботинком.

Весь следующий месяц Вова ждал, когда дядя Яша пришлет другое письмо. Перед тем как уйти в школу, он проверял почтовый ящик, а возвращаясь домой, часами караулил почтальона. Появилась идея фикс добраться до письма раньше матери. Он даже выстроил теорию, почему письма до сих пор нет. Дядя Яша догадался, что сестра уничтожила первый конверт, и опасается повторения. Второе письмо он отправит не на домашний адрес, а прямо на почтамт, до востребования.

Эта мысль захватила Вову; он заволновался, поверил и стал ходить на почтамт каждый день. Потом через день. Потом раз в неделю. Письма все не было.

Теперь его грызла другая мысль, тревожнее и страшнее: может быть, дядя Яша решил не писать, пока не получит ответа. Может быть, он так же, как и Вова, каждый день ждет весточки и недоумевает, почему до сих пор ее не получил. Что хуже всего, дядя Яша мог подумать, что Вова не отвечает ему сознательно. От этой мысли внутри все сжималось, и Вова торопливо убеждал себя, что быть такого не может.

Прошло четыре месяца, наступила зима. В преддверии нового, тысяча девятьсот сорок шестого года весь город оживился. В школе организовали карнавал с новогодними костюмами, а во дворе поставили елку, украшенную картонными шарами и гирляндами из флажков. В каждом парке исполком устраивал празднества: то катание на лыжах, то каток.

Город был захвачен предвкушением, и чувствовалось, что всем не хватает радости. Мать задерживалась на службе, помогая организовывать елку для детей сотрудников домоуправления. Катьку она брала с собой или оставляла в продленке, и по вечерам Вова часто сидел дома один, томясь ощущением, что он один на всем свете не рад всеобщему веселью.

В будущем году его не ждало ничего хорошего. Ясно было, что дяде Яше дали не меньше трех лет, а то и все пять. Это значило, что он выйдет на свободу не раньше сорок восьмого, а может, и в пятидесятом. Все эти годы придется провести в обществе матери. Иногда Вова тайно представлял себе, как мать выходит за дверь и бесследно исчезает, и они с Катькой остаются одни. Он даже прикидывал, как именно будет заботиться о сестре: найдет работу после школы или вообще бросит учебу, научится зарабатывать деньги, варить рисовую кашу, стирать Катькины рейтузы. А там и дядя Яша вернется, и жизнь, расколовшаяся в один день, снова склеится воедино. На Новый год он загадал, чтобы все так и случилось.

Почта пришла в понедельник седьмого января. Вова вернулся домой из школы и, как обычно, полез в почтовый ящик. Из ящика выпала желтая бумага, текст был набран на печатной машинке. Документ адресован матери. Вова прочел ее имя, уже собрался положить бумагу в карман и пойти домой — даже поставил ногу на ступеньку, но непроизвольно скользнул взглядом по строчкам.

…сообщаем, что ваш брат Фролов Яков Сергеевич умер 29 ноября 1945 года. За получением свидетельства о смерти обратитесь в управление записи актов гражданского состояния.

Вова моргнул и еще раз перечитал извещение. Сверху с лестницы спустилась соседка и доброжелательно с ним поздоровалась. Он добрел до двери и открыл ее ключом. В коридоре было темно и прохладно. Вова положил на пол школьный портфель, привалился спиной к стене и медленно съехал на пол.

Нет. Конечно, нет. Какая глупость, какой подлый розыгрыш. Может, мать сама это подстроила, чтобы Вова прекратил с ним общаться. Или там, в тюрьме, что-то перепутали. Мало ли Фроловых сидит по всей стране; не такая уж редкая фамилия, всякое может быть. Он сидел на полу, лихорадочно перебирая в уме тысячу объяснений, даже самых нелепых и неправдоподобных, и был готов поверить в любое из них, лишь бы не оставаться наедине с ошеломительным ужасом.

Человек был. Потом его не стало.

Вова просидел на полу в коридоре до самого вечера. Было темно, и темнота сгущалась. Потом пришла мать, держа за руку Катьку. С порога строго спросила, что происходит. Вова молча протянул извещение, мать быстро пробежалась взглядом по строчкам и вздохнула. Такой же раздраженный и удивленный вздох вырывался у нее из груди, когда магазин закрывался на час раньше, чем положено, или когда дворник по три дня не вывозил мусор со двора.

Лишь выражение ее лица было странным — на нем застыло легкое замешательство. Вова внимательно наблюдал за лицом матери, пытаясь найти в нем какое-то сожаление. Может быть, даже раскаяние. Но если что-то подобное и мелькнуло в ее чертах, то лишь на мгновение. Потом мать взяла себя в руки, посмотрела на него и сказала:

— Иди в комнату, я принесу ужин.

Всю следующую неделю они не разговаривали — Вова не мог заставить себя выдавить хоть слово, а мать не задавала вопросов. Сталкиваясь на кухне, они молчаливо расходились по углам. Иногда мать заходила в его комнату, чтобы прибраться или забрать вещи в стирку, и роняла односложные фразы вроде «Подай рубашку». Вова молча слушался. Ему больше не приходило в голову протестовать.

Да и против чего? Против кого? Он оказался один в оглушающей пустоте, где протесты ничего не значили. Споры ничего не решали, правота не могла никого спасти. Он мог только представлять, что именно случилось с дядей Яшей, но и эти вымышленные картины не приносили облегчения.

Дядя Яша умер лишь однажды, в неизвестных обстоятельствах, далеко от дома, бог знает с кем. Но в воображении Вовы он умирал постоянно: каждый день, по многу раз, в разных местах, с разными людьми, с болью и без боли, быстро и мучительно медленно, проклиная мир и благодаря его. Он умирал, так и не получив письма от Вовы. Всю Вовину жизнь — почти тринадцать лет — он был главным человеком на свете, источником утешения и вдохновения, опорой и надеждой. А теперь при одной мысли о нем внутри все леденело.

К весне Вова начал замечать, что из комнаты пропадают вещи, с таким трудом спасенные из разгромленной коммуналки: сначала куда-то делось пальто, которое он прятал в своем платяном шкафу, потом исчезла подшивка журнала «Нива», хранившаяся под кроватью. Дядя Яша исчезал из мира постепенно, месяц за месяцем, пока не осталось вещей, напоминавших о его существовании. Через пару лет его имя перестало мелькать даже в разговорах. Новым знакомым мать не сообщала, что у нее был брат, старым знакомым заявила, что он уехал, а с Вовой предпочитала не говорить о нем без особой нужды. Сами разговоры о дяде Яше стали неприличны, и стало казаться, что его никогда не было. Он существовал только в воображении Вовы — в том ярком, странном, буйном мире, который он нес внутри себя и никому не показывал. А то как накинутся, как отберут.

* * *

В тот год ему было трудно оставаться дома, и после школы он стал ездить на трамвае в парк. Выбирал безлюдные дорожки и шел быстрым шагом. Потом начал бегать. Ему нравилось ощущение, которое возникало минут через сорок непрерывного движения: голова пустела, будто кто-то выметал из нее все мысли. В тот год он очень хотел ни о чем не думать.

Постепенно «после школы» превратилось во «вместо школы». К весне он забросил половину занятий. Ему вдруг стало трудно выносить наставительный тон учителей и рьяный энтузиазм одноклассников, к тому же он вообще перестал понимать, зачем все это нужно. Зачем чего-то достигать, чем-то увлекаться, зачем искать дело всей жизни. От ровесников его отделяла незримая и непробиваемая стена: они, дураки, рассуждали о том, как поступят в техникум и вступят в комсомол, полагая, что это верный путь к благополучию. Но он-то знал, что за порогом школы всех ждет мир, полный первозданного хаоса, и успех в этом мире никому не обещан. А даже если чудом повезет урвать несколько лет счастья, всякая жизнь может оборваться в один день.

Что-то в нем изменилось. Теперь он ничем не увлекался, чтобы не разочаровываться, и ничего не имел, чтобы нечего было отнять. Друзья, которых он нажил до сих пор, почувствовав перемену в характере Фролова, мало-помалу отдалились. Они не знали, о чем с ним говорить, а он не имел ни малейшего желания чем-то с ними делиться.

Фролов не принимал сознательного решения отгородиться от мира; он пошел по такому пути, потому что иначе бы не пережил оглушительного горя и такой же оглушительной вины. Вина была не озвучена, но он чувствовал нутром ее выжигающую силу; запихивал вину поглубже, убеждая себя, что он ничего не сделал, но вина всплывала на поверхность, как всплывает темный мешок со дна реки.

Там, в потаенных глубинах души, он прекрасно знал, в чем именно виноват. Он не нашел в себе сил сопротивляться. Вот дядя Яша вроде был не боец, но даже он позволял себе иронические комментарии, возражал сестре, говорил, что думает, и жил, не стесняясь. А у Фролова не хватило духу. Дядя Яша верил в его доброту и силу, а он подвел, оказался слаб. Продолжал жить под одной крышей с матерью, ясно осознавая: ведь это она убила дядю Яшу. Приняв эту правду, Фролов утратил последние остатки иллюзии, присущей детям, — что мать способна от чего-то его защитить. Но кроме этой веры, он утратил и другую опору — собственную совесть. Не осталось возможности называться хорошим человеком, и очень скоро он вообще перестал задаваться вопросом, хороший он человек или нет.

Через пару лет такой жизни ему даже стало казаться, что у матери и впрямь была веская причина осудить дядю Яшу — ведь он испорченный и заслуживал всяческого порицания. Держаться другой точки зрения было нельзя, это обрекало на войны, а воевать не хватало сил. Со временем нелюбовь и избегание неудобств склеили Фролова с матерью, и склеили лучше, чем иных людей склеивает симпатия. Все опостылело, все утратило краски.

Если бы Фролов мог, он бы бросил школу, но с матерью это было невозможно: узнав о прогулах, она вызвала его разговор и отчитала, как пьяницу на собрании профсоюза. Фролов решил, что будет ходить в школу, лишь бы не повторять этого опыта, но в учебе не усердствовал и быстро скатился в касту троечников.

Потом ему повезло: бегая в парке, он заметил объявление о наборе в гребной клуб. Тренер без обиняков заявил, что тринадцать лет — поздновато для старта спортивной карьеры, но Фролов напросился на пару тренировок. Ему нравились тяжелые мощные рывки, вышибающие дух из тела, а в перерывах между ними — мерная качка лодки.

— Раньше не занимался? — хмуро уточнил тренер, оценивающе осматривая Фролова. Фролов помотал головой. — Оно и видно. Смотри, так грести нельзя, будет растяжение. Следи за тем, как ноги ставишь. И еще, парень: без разминки в воду больше не лезь. Приходи в четверг, покажу, как правильно держать весла.

Гребля захватила его на все лето. Первые три метра на воде были самые тихие, потом начинался ад.

— Ты что, сумасшедший? — возмущался тренер. — Лупишь веслом по воде как ненормальный! Мягче надо, умнее! Давай еще раз.

Отдуваясь, он греб мощными рывками: рывок — тянешь весло к животу и отталкиваешь вперед, от себя. Секундная передышка. Потом опять к себе и опять от себя. Спина гудит от напряжения, плечи ноют; колени сгибаются и разгибаются, зад елозит по деревянной лавке лодки.

Гребешь, пока не становится больно; когда больно — останавливаешься, ждешь и дышишь. Голова кружится от усталости. Только в этой усталости и спасение: некогда, да и незачем думать, нет сил сокрушаться и вспоминать прошлое. Прошлого нет, есть только эта минута, стук крови в ушах, резь в груди, сладкая боль во всем теле. Слава богу, невозможно одновременно задыхаться от бессилия и тосковать о потерях.

Он выбрал задыхаться. Он хотел этого. Боль, которую он испытывал, доказывала, что в нем осталось что-то живое; что в пустоте, где он вдруг оказался после смерти дяди Яши, все же есть какие-то чувства. И впредь он теперь выбирал боль, выбирал раздражение, выбирал нелюбовь; выбирал все, что наказывало его и терзало, и только так ощущал себя живым.

* * *

В сорок шестом казалось — случилась катастрофа, ничего хуже уже не случится. Но последний гвоздь в крышку гроба был забит позже, летом сорок восьмого. Фролову дали путевку в пионерский лагерь для спортсменов. Он не хотел, но поехал назло всему.

Путевка была хорошая — не Артек, но тоже ничего. При заселении Фролову достался корпус в чаще леса. Комнаты — четырехместные, но Фролову повезло: в его комнату заселили только двоих. Вторым был худой, горбоносый и женоподобный мальчик, похожий на шарнирную куклу. По документам его звали Моисей — хуже имени и придумать трудно. Да еще на перекличке он сдуру представился Моней. Пацаны из отряда немедленно нарекли его Маней. Фролов запомнил его большие распахнутые глаза: Маня на весь мир смотрел с выражением растерянности и бескрайнего удивления.

С Маней возникло много проблем. Он был сыном поварихи и попал в лагерь по блату; его мать не учла одного — что лагерь спортивный, а Маня не мог пробежать стометровку, не свалившись с ног. На соревнованиях он быстро выдыхался и через пять минут после начала игры падал на лавку без сил. На линейке никто не хотел стоять с ним рядом. На танцах на Маню не глядели девчонки. В столовой у него отбирали компот, а в душе кто-то воровал его полотенце. По ночам Маня писался, вскакивал, спотыкался о тумбочку, гремел дверцей и будил Фролова. Вдобавок ко всему Маня ходил в кружок макраме и сидел там среди девчонок, увлеченно ковыряясь в схемах и ниточках.

Даже если бы он старался вызвать насмешки, вряд ли это вышло бы у него лучше. Поначалу Фролов даже сочувствовал Мане, но с каждым днем все больше раздражался. Особенно его задевала беззащитность соседа — растерянные глаза, чахлый вид, беспомощное лопотание, да еще это несчастное макраме. Был бы Маня собакой, он упал бы на спину и открыл врагам живот в знак покорности. Эта покорность была для Фролова бельмом на глазу. Он-то уже понял негласное правило: не нарывайся на неприятности — и тебе не прилетит от других; но если нарвался, не жалуйся. Сам дурак, раз не просек, как все устроено. Никто кроме тебя самого не подстелет соломки, никто не объяснит, как жить.

Для очистки совести Фролов попытался спасти Маню: один раз ночью помог забаррикадировать дверь, чтобы Маню не изрисовали зубной пастой, в другой раз предупредил, что парень из соседней комнаты собирается украсть у него шорты. Он не собирался становиться Маниным другом, но Маня — святая душа — немедленно прилепился к нему клещом. Стоило Фролову появиться в корпусе, как Маня налетал на него и спрашивал, как дела. Это раздражало еще больше.

Как-то раз Фролов услышал, как Маня плачет среди ночи. Плач был тихий и долгий; к нему можно было привыкнуть, как к фоновому шуму, но Фролов не сумел. Маясь, он встал с кровати, дошел до душевой и попил воды прямо из лейки. Наивно понадеялся, что за время его отсутствия Маня успокоится.

В коридоре было тихо, и шаги звучали гулко и громко. Из соседней двери выглянула вожатая и шикнула на Фролова. Он поспешно вернулся в комнату, но забыл плотно прикрыть дверь.

Фролов остановился посреди комнаты, близоруко всматриваясь в темноту. Съежившись в постели, Маня отвернулся к себе и уткнулся носом в подушку, но плечи у него все еще дрожали, и был слышен сдавленный рев, словно кто-то выл сквозь толщу воды.

— Эй, — прошептал Фролов. — Ну ты чего?

Маня не ответил. Фролов осторожно присел на край его кровати — хотел убедиться, что все в порядке. Пружины кровати скрипнули. Маня повернулся к Фролову и хлюпнул носом. В темноте они глядели друг на друга. Фролову стало не по себе.

— Ты чего? — повторил он.

Маня, наверное, вообразил себе какие-то глупости. То ли его тронула забота, то ли он принял любезность Фролова за знак симпатии, но неожиданно Маня сел на койке, потянулся к Фролову и прижался губами к его губам.

Это даже поцелуем не было. Что-то мокрое и неуклюжее, ошарашивающее новизной. Фролов не знал, как реагировать. Тут дверь без предупреждения открылась, и вожатая сердито прошипела:

— Да хорош уже!

Свет из открытой двери упал на пол и осветил койки. Задохнувшись, Фролов отпрянул от Мани, промямлил что-то вроде «простите», лег на свою койку и укутался в одеяло. Вожатая еще какое-то время постояла в дверях, потом вышла и плотно закрыла дверь.

Маня что-то прошептал, но Фролов не слушал. Потрясенный, он смотрел на то место, где только что была вожатая.

— Вова, — позвал Маня погромче. — Вов, прости, пожалуйста, я просто… я…

— Заткнись, — отрезал Фролов. Его колотило.

— Вов, — опять повторил Маня.

— Заткнись, говорю! Я тебя знать не хочу, понял? Урод.

Все звуки разом прекратились. Маня лежал не шелохнувшись, Фролов тоже не шевелился. В тишине было слышно, как в соседней комнате кто-то ворочается во сне.

Утром Маня опять попытался завести невнятный разговор, но Фролов молча вышел из комнаты. Ночью он опять услышал, как Маня плачет, и с наслаждением подумал: плачь, гад. Так тебе и надо.

В голове у него вертелись две мысли, и обе страшные. Первая: Маня — жалкое существо; если такое существо решилось на поступок, значит, у него была веская причина. Маня разглядел во Фролове что-то близкое и посмел понадеяться на взаимность. Выходит, это заметно? Выходит, что-то в его поведении позволяло предположить подобное? Выходит, и другие тоже могут увидеть — и парни из отряда, и вожатая, и тренер в гребном клубе, и… и мать?

Вторая мысль казалась еще хуже: Фролов мог возмутиться и врезать Мане по шее, но шанс был упущен. Та вожатая могла застать Фролова за избиением Мани, и это было бы не так стыдно, не так… гадко. Но в минуту поцелуя тело Фролова замерло, мысли остановились; Маня совсем ему не нравился, но и внутреннего протеста тоже не было.

Произошло что-то противоестественное, но Фролов не сразу это понял. Он удивился, но не более того. Получается, не так уж сильно ошибся Маня, когда его выбрал. Фролов тоже был дефектный: там, где нормальные люди легко определяли границы допустимого, Фролова подводило чутье.

Он представил, как бы все обернулось, будь на месте Мани какой-то другой мальчик. Кто-то живой, веселый, сильный. Кто-то вроде дяди Яши. Фролова бросило в холодный пот.

В оставшиеся дни он только и думал о своем позоре. Ему казалось, что со дня на день Маня сдаст его. Ему нечего было терять. Весь отряд и так относился к Мане с отвращением, еще одна мерзкая история ничего бы не изменила, зато подарила бы возможность отомстить. Фролов прикидывал, как будет обороняться от нападок, воображал пламенные речи и едкие шутки в адрес Мани, которые мог бы произнести при всех, чтобы ни у кого не осталось сомнений в его невиновности.

Смена подошла к концу. Маня так никому и не рассказал, а Фролову так и не выдался шанс произнести речь в свою защиту. В конце сезона они разъехались по домам, и больше Фролов ничего не слышал о Мане. Его укололо слабое чувство вины, но он поскорей затолкал его внутрь, как теперь часто подавлял неприятные мысли и нежелательные эмоции. Успел понадеяться, что эта история никогда не всплывет, как вдруг через три дня после возвращения из лагеря мать вызвала его на кухню.

Он до сих вспоминал этот момент как в тумане. Мать усадила его за стол. На столе лежала скатерть в мелкий цветочек. Он ждал, безмолвно уставившись в эту скатерть. Руки матери придирчиво стряхнули с ткани крошки.

— Вова, я говорила с твоей вожатой. Она рассказала мне о мальчике… его, кажется, зовут Моисей?

Фролов, не мигая, глядел на скатерть. Желтый цветочек у края стола приковал все его внимание.

— Вова, не молчи. Я хочу услышать объяснения.

— Это случайность. Больше не повторится.

Мать посмотрела на него пытливо. Не отрывая глаз от скатерти, он ощущал ее взгляд кожей.

— Ты в этом уверен?

— Да.

— Тебя кто-нибудь еще видел?

— Нет.

— А было что еще видеть?

— Нет. Я же сказал. Я… я нормальный.

Мать помолчала. Когда она наконец заговорила, голос неожиданно смягчился:

— Послушай… я понимаю, все это не твоя вина. У тебя ведь не было отца… Мне стоило, конечно, следить за твоим воспитанием, не отдавать тебя Яше…

Фролов поднял взгляд от скатерти. Он бы мог поспорить, но от удивления растерялся: никогда прежде не слышал, чтобы мать признавала ошибки.

Раздумывая, она споткнулась, помолчала, а потом заговорила снова:

— Это, конечно, дурное влияние. Но ты молод, еще можешь исправиться. С хорошим примером все еще может сложиться. Не идеально, конечно, но худо-бедно.

Здесь она снова сделала паузу — то ли устыдившись собственной слабости, то ли подбирая верные наставления.

— Но в первую очередь, Вова, ты должен понять: вся эта ситуация, эта… мерзость… она требует контроля. Если будешь держать себя в руках, у тебя появится шанс, но если пустишь на самотек, последствия будут катастрофическими. Ты загубишь себе жизнь, Вова. Главное, помни, что это ненормально.

Пожалуй, было бы легче, если бы мать отнеслась к нему с ужасом и гневом, как к преступнику. Но в голосе матери сквозили лишь жалость и отвращение. Будто в нем сидела какая-то зараза, внушавшая матери омерзение, вроде живучего паразита, но из снисхождения она подавляла это чувство, делала ему одолжение. Случись нечто подобное два или три года назад, он бы на нее напустился: с чего ты взяла, что лучше всех знаешь, как надо жить? И по какому праву ты решила, что ты — достойный человек и что можешь научить этому других? Внутри его все еще звучали эти вопросы, но звучали тихо и отдаленно, будто издалека. Такие вопросы мог задать лишь свободно мыслящий человек, а Фролов им не был. Он заранее знал, что должен сказать, чтобы все кончилось, и был готов это сказать.

— Ты ведь обещаешь, Вова? Обещаешь, что будешь над собой работать? Пока ты живешь в моем доме, под моей крышей…

— Д-да, — сказал Фролов.

— Хорошо, — сказала мать, комкая уголок скатерти. Желтый цветочек с краю смялся и съехал на угол. — Хорошо…

— Могу я идти?

— Иди. Только не забывай, что я сказала.

Тогда ему казалось, что годы все сгладят. Он оступился и сглупил, но второй раз не оступится. Он будет притворяться нормальным, пока в самом деле не станет нормальным, и мать больше не найдет повода его упрекнуть.

Увы, надежды на спокойную жизнь были напрасны. После того разговора мать не унялась, наоборот — стала присматривать за ним с недоверием и неутихающей тревогой. По вечерам она часто заглядывала в его комнату. Он заранее чувствовал ее приближение: сначала в коридоре раздавался тонкий скрип старого паркета, потом — звук шагов, потом тень матери появлялась на стене у дверного проема и замирала на какое-то время. Фролов тоже замирал. Секунду спустя в дверном проеме появлялась материна голова с гладкой прической — ни одного «петуха» в туго затянутом хвосте. Быстро обшарив взглядом комнату, мать поджимала губы и исчезала в коридоре — то ли довольная окружающей благопристойностью, то ли, наоборот, разочарованная тем, что не за что сделать выговор.

Раз он осмелел и сказал:

— Это моя комната.

Мать ответила так же, как отвечала уже много раз:

— Твоего здесь ничего нет.

Фролов даже привык к этой мысли, звучащей рефреном при любом неповиновении: твоего здесь ничего нет. Квартира была материна, семья — тоже, все решения оставались за ней, приговоры выносила она. Мать стала мерой всех вещей; специальной оптикой, сквозь которую он смотрел на мир. Со временем он усвоил, что единственное верное мнение — ее мнение; единственное безопасное поведение — то, что одобрила она. Жизнь, которую он жил, тоже принадлежала матери.

Многим сверстникам Фролова хотелось верить, что они умнее и сильнее своих родителей, но Фролов не позволял себе обманываться. Он знал, что природа не наделила его никакими особенными дарованиями. В нем не было стойкости, чтобы вынести долгую иссушающую войну с матерью; не было и хитрости, чтобы уклониться от ее контроля. Мать умудрилась сокрушить даже дядю Яшу — с его-то мощью, его жизнелюбием, его отвагой, — и если дядя Яша не устоял, Фролову и вовсе не на что было надеяться.

* * *

С греблей у него не срослось. Заняв второе место на всесоюзных соревнованиях, Фролов какое-то время подавал надежды. Но затем тренер предложил ему попробовать силы в парной гребле. Даже выбрал ему хорошего партнера — старожила клуба по имени Степа.

Степа был на полтора года старше Фролова и шире в плечах. Он носил зеленую майку и причудливо стригся. На тренировках Степа всегда садился впереди, и Фролов видел его бритый затылок. Когда Степа тянулся вперед и мощным рывком притягивал к себе весла, под майкой у него перекатывались мускулы, лопатки приходили в движение. Тело жило своей жизнью, не связанное условностями. В конце тренировки Степа так уставал, что майка липла к спине. Фролов не мог отвести от нее взгляд. Он выдержал две или три тренировки, а затем перестал ходить на греблю.

Других увлечений он так и не приобрел. Все, что ему нравилось, все, что было дорого и приносило радость, мало-помалу исчезало, песком просачивалось сквозь пальцы. Ему еще не исполнилось двадцати, а он уже устал жить, и с тех пор усталость уже его не покидала. После школы Фролов выбрал инженерно-экономический институт — по той единственной причине, что это понравилось матери. Любой другой выбор предполагал утомительный поиск, волевые решения и жаркие споры, на которые не было сил. Так он и жил годами, слушая сначала мать, а потом голос в голове, подозрительно напоминающий материн. Не общайся с ними. Не будь дураком. Займись делом. Веди себя по-человечески. Ладно.

Только на последнем курсе что-то в нем вдруг встрепенулось. Ему предложили уехать по распределению в заводской город, восемь часов от Ленинграда на поезде.

— Сколько-сколько? — переспросил он.

— Восемь часов.

В голове пронеслась мысль: а ведь путь неблизкий. Мать не сможет приезжать в будни, в выходные наверняка тоже. Ей придется его оставить.

Вдруг он снова, как много лет назад, представил, какой могла быть жизнь без матери. В мире, где ему что-то принадлежит, где он наделен правом принимать решения. Можно будет не спрашивать у матери, кем быть, с кем общаться, куда ходить. Мелькнула даже детская мысль: он в кои-то веки получит право закрыть дверь в свою комнату.

— Я согласен, — быстро сказал Фролов, боясь передумать.

Его попросили расписаться в каких-то бумагах, и Фролов расписался. Он вышел на улицу, ослепленный свободой. Казалось, впереди его ждет другая жизнь, другие правила. Воспоминания о тех надеждах теперь отзывались в груди странной пустотой, будто Фролов вспоминал о старом друге, которого давно уже не было на свете. Вспоминать — страшно, но забыть — еще страшнее.

Тогда он еще не знал, что, уезжая, заберет с собой мать и будет волочить ее за собой долгие годы; она умрет, а он все равно продолжит искать ее одобрения. О, если бы он знал тогда, что всю жизнь проживет с этим ярмом. Всю жизнь будет оглядываться на мать, сверяться с нею; если б он только знал, что всю жизнь будет искать кого-то, похожего на дядю Яшу, кого-то, наделенного чувством свободы и правом на нее, но, наконец найдя, потеряет, не в силах удержать сокровище, а вместе с тем потеряет и семью, и жизнь, и все, что было прикрытием, и все, что стоило прикрывать.

27

— Эй, Палыч. Палыч! Ты чего, уснул?

Фролов вздрогнул. Он стоял на пороге пустой комнаты и смотрел на пожелтевшие обои, и стоял, кажется, уже давно. За его спиной суетился Ебелкин, вызвавшийся помогать с переездом.

— Мы там с Валеркой уже тюки погрузили.

— А… да… спасибо.

— Что-то еще осталось?

— Нет. Вроде нет. Спасибо.

Из кухни доносилось грохотание кастрюль, а за стенкой шумел телевизор. Звуки эхом отдавались от стен. Из потолка торчал провод, оставшийся от свинченной люстры. Доски на полу протерлись, а в том месте, где стояла стенка, и вовсе потускнели от застарелой пыли.

Ебелкин осторожно заметил:

— Ехать пора.

— Да, — Фролов отмер. — Пора.

Дальше все было как по списку. Найти в коридоре Оленьку, отдать ей ключи для коменданта, выдержать вежливые причитания. Потом лестница. Вниз, скорее вниз. Кабина грузовика, веселый водитель из села, анекдоты в дороге. Светофоры, многоэтажки. Подтаявший серый снег. Перетаскав тюки и мебель в квартиру, Фролов сердечно поблагодарил Ебелкина и Валерку и с большим облегчением закрыл за ними дверь.

Оставшись в одиночестве, он прошелся по пустым комнатам в новой квартире, удивляясь тому, как много здесь места. Тюки были свалены неопрятной грудой в маленькой комнате; кроме них, в комнате еще стояла старая Ванькина тахта. Стол оттащили на кухню. Сервант и диван поставили в дальней комнате — той, что побольше. Фролов остановился у окна и долго смотрел, как темнеет горизонт. Странно, еще только четыре часа — какой закат? Он запоздало и через силу вспомнил, что уже почти зима.

Мысли вообще давались ему трудно, особенно отвлеченные и беспредметные.

Да, зима. Он смотрел и смотрел, как на горизонте сгущается тьма, пытаясь вместить в голове мысль, что теперь будет здесь жить. Здесь, в этом раннем мраке. Среди голых стен. Разбирая тюки с ненужными вещами, предназначенными для другого существования, для жены, для сына. Такой теперь будет его жизнь — и, похоже, все и вело к этому.

Дни потянулись серой вереницей — невыразительные и похожие друг на друга.

Он делал то, что нужно было делать для поддержания жизни: просыпался, ел кусок хлеба с чаем и ехал на работу. На проходной завода виновато проскальзывал мимо охранников, втянув голову в плечи. В кабинете ни с кем не говорил, а если к нему обращались, отвечал тихо и односложно. Перед тем как выйти из кабинета в туалет или столовую, он выглядывал в приоткрытую щелочку между дверью и проемом: не видать ли там Танечки или, что еще хуже, Егорова. Ходить в курилку перестал. Вместо этого грыз и ломал карандаши, разбросанные по кабинету. В верхнем ящике стола уже скопилась целая гора карандашных огрызков; Фролов выдвигал ящик с осторожностью, боясь привлечь внимание грохотом.

Старые знакомые, увидев его сейчас, сказали бы, что это не Фролов. Фролов намного выше, он держит спину прямо, а говорить пытается твердо. У Фролова есть голос. У этого нет ничего. Этот прошмыгивает мышью, сутулится, бормочет что-то себе под нос и корчится, как червь, вырванный из земли. На лбу у него испарина, руки трясутся, протягивая рубль в кассу гастронома. Ходит он тоже как-то боком, пригибая голову, пряча руки; никому не глядит в глаза и, даже показывая кондуктору проездной, отводит взгляд в сторону. После работы скорее несется в гастроном — но не в тот, что у Сережиного дома, а в другой, через три остановки. В гастрономе покупает концентрированный суп в брикете, чай и кирпич ржаного хлеба. Дома разминает брикет и, залив его холодной водой, варит в кастрюле. Суп получается зеленоватого цвета, на поверхности плавают желтые макароны-звездочки. Этот хлебает суп без интереса, монотонно и медленно, боясь расплескать капли на стол; моет посуду, садится на продавленный диван, до ночи слушает веселые голоса соседей за стенкой и сонное бурчание телевизора. Потом спит. Не засыпает, а проваливается в темную яму сна, чтобы через восемь часов с трудом разлепить глаза, посмотреть в потолок и вздохнуть. Опять утро, опять надо жить эту жизнь.

Как-то раз, выходя из квартиры, Фролов столкнулся с Ебелкиным; тот предложил идти вместе, отказаться было неудобно, а поддерживать разговор — тягостно. Ебелкин говорил громко и оживленно, задавал какие-то вопросы про переезд и обустройство дома. Фролов отвечал заторможенно, потел и пыхтел. В итоге решил, что больше с Ебелкиным на работу не поедет. Отныне перед выходом на лестничную клетку он всегда смотрел в глазок и, затаив дыхание, прислушивался к грохотанию лифта.

Скоро у него вошло в привычку избегать любой возможности поговорить с людьми. Даже с самим собой Фролов не затевал бесед, даже под нос не бормотал. Слова утратили вескость и ценность; утрачена была сама необходимость в них. Возвращаясь домой, он выбирал самые безлюдные, самые невзрачные тропинки между бараками. Он никому не сообщил нового адреса и не открыл дверь, когда пришла знакомиться управдомша.

* * *

Лишь однажды пришлось изменить отшельничеству. Как-то вечером в дверь позвонили. Фролов не собирался открывать, но звонили долго и очень настойчиво. Фролов подкрался к двери и глянул в дверной глазок. На лестничной площадке стоял рослый молодой человек в ярко-синей куртке.

— Пап, — позвал он. — Открой, пожалуйста. Это я, Ваня.

Фролов охнул и торопливо завозился с замком.

Как потом выяснилось, Ваня пришел за зимним пальто. Уезжая с матерью к дяде Сене, он думал, что едет ненадолго, и захватил с собой лишь тонкую куртку-ветровку, но дело затянулось до декабря, а в начале зимы ударили морозы. Ваня поехал в общежитие за зимними вещами. Быстро обнаружил, что ни отца, ни вещей там уже нет. В комнату заселялись чужие люди, не имевшие ни малейшего понятия, куда делся предыдущий жилец, и даже баба Клава вяло огрызнулась, что Фролов перед нею не отчитывался, и куда уехал — шут его знает.

Всю неделю Ваня мерз, надевая под куртку по два свитера. Поговорил с матерью, она назвала адрес: улица Брестская, дом восемь. Вжавшись в стену, Фролов слушал эту речь с отупелым и бессмысленным выражением лица.

— Там, — пробормотал он и кивнул на дверь справа. — Там…

Ваня скрылся в маленькой комнате. Из комнаты донеслось деятельное шуршание.

— Нашел! Фух, слава богу… О, и лыжи мои здесь… Я за ними еще забегу, договорились?

Он вынырнул из комнаты, подошел поближе.

— Эй, пап. Слышишь?

Пожарная каланча. То ли всегда был ростом под потолок, то ли это Фролова со страху скукожило.

— Пап. Ты чего?

— Н-ничего.

— Я говорю, зайду на днях. За лыжами.

— Ладно.

Ваня недоверчиво всмотрелся в его лицо. Взгляд пробежался по каплям пота на лбу, запавшим глазам и заострившемуся носу.

— Заболел, что ли? Может, в аптеку сходить?

Фролов промямлил, что не надо.

— Ну, если что, ты скажи.

— Угу.

— Ты прости. Мне бежать пора, правда.

Он снял тонкую куртку, хотел повесить ее на вешалку, но вешалка лежала на полу, так и не прибитая к стене. Замешкавшись, Ваня положил куртку на табуретку, стоящую в коридоре. Затем накинул на плечи зимнее клетчатое пальто.

— Все, побежал. Увидимся.

Фролов закрыл за ним дверь, обернулся, рассеянно обвел взглядом коридор. Ему вдруг бросилось в глаза убожество. Эта вешалка на полу, эта колченогая табуретка с курткой, да еще пыль по углам, неразобранные тюки в комнате.

После Ваниного появления одиночество Фролова стало еще острее и заметнее, а быт в новой квартире — еще ничтожнее. Почему-то он уже не мог не замечать, какой мелкой, мышиной жизнью живет. А чего ты хотел, спрашивал он себя по вечерам, забившись в угол дивана. Неужели ты думал, что парень останется на чай-кофе? Будет заходить после школы или по воскресеньям, или когда там принято заходить, если родители в разводе. У тебя и кофе-то нет, и на стол поставить нечего. И говорить, если честно, не о чем; правду все равно нельзя, а от неправды тошно.

Нет, как отец ты тоже не годишься, сказал он себе очень твердо и убедительно. Даже не пытайся. Все равно не выйдет.

Все это звучало верно, но почему-то он сам себя не послушался и на другой день подстерег сына у школы. Заговорить не хватило смелости; он молча шел за сыном, держа дистанцию. Ванька сел в трамвай — Фролову пришлось зайти в задние двери. Проводил до дома. Дом был приличный, кирпичная сталинская трехэтажка. Фролов постоял, разглядывая входную дверь, за которой скрылся сын, потом обернулся, чтобы уйти, и вдруг увидел Лену. Она стояла метрах в пяти от него, около палисадника. В руках у нее была сумка, из сумки торчал белый батон; опустив голову, она ожесточенно рылась в кармане.

Фролова окатило такой мукой, что он на мгновение замер, ошеломленный силой чувства; один вид Лены ужалил его так, что сперло дыхание. Лена подняла голову и глянула на Фролова. Только тогда до него дошло, что это вовсе не Лена, а совершенно чужая женщина. Она посмотрела на Фролова с недоумением, вытащила ключи из кармана и двинулась к двери подъезда. Фролов попятился и, спотыкаясь, пошел назад к остановке. Сначала шел медленно, потом ускорился. В боку закололо. Остановился и оглянулся — ни дома, ни женщины.

28

Как-то раз Фролов проснулся и понял, что не хочет вставать. Устало перебрал в памяти все, что ждало его впереди: чай с хлебом, ожидание у двери, лифт, тропинку между бараками, автобус, проходную, несколько часов за столом с бумагами, цифры, цифры, ящик со сломанными карандашами, потом обед, потом опять цифры, проходную, автобус, гастроном, брикет супа, мерцание телевизора и, наконец, сон. Скорее бы сон.

Ему вдруг остро захотелось перестать присутствовать в собственной жизни; встать и уйти, как уходят с неинтересного спектакля, если хватает наглости. В первый раз эта мысль испугала его. На второй день он уже принял ее спокойнее и даже позволил себе поразмышлять, как бы это было, если бы он решился. На третий день он зашел в хозяйственный магазин и купил хороший моток веревки. Купил просто так, на всякий случай, и положил на полку в пустом серванте. Смотрел телевизор, а сам то и дело прикипал взглядом к серванту. Люстру он так и не повесил, и крюк под потолком был свободен. Хороший крепкий крюк, такой бы точно не сломался.

Он сидел в кресле и думал: может, сделать это сейчас? Тогда завтра не придется вставать с постели. И что, в сущности, его держит? Работа не стоит того, чтобы о ней думать; за сорок лет так и не удалось обзавестись делом жизни. Семья ушла, и неудивительно, что ушла; удивительно, что этого не случилось раньше. Сережи тоже нет. Это уже не изменишь. Как там он сказал — «оставим друг друга, станет легче»? Что ж, ему-то точно станет легче.

Мысли о несуществовании захватили Фролова целиком, и это длилось, длилось, длилось. Дни шли один за другим, пока пытался решиться.

Ладно, сказал он себе очередным морозным утром в пятницу. Хватит, сделаю это сегодня. Нужно написать записку, приготовить деньги на похороны, оставить открытой дверь. Ужинать не буду. Воду тоже лучше не пить. Так он готовил себя целый день и даже занес Ебелкину запасные ключи от квартиры — отоврался тем, что это по-соседски. Однако вечером он только и сумел что привязать веревку к крюку; теперь она болталась под потолком немым укором.

В субботу он тоже не смог. Долго не получалось найти мыло. Он перерыл все до сих пор не разобранные тюки. Кусок хозяйственного мыла нашелся в одном мешке с полотенцем. Он выпал Фролову под ноги и весело запрыгал по полу. Фролов поднял его, намылил веревку и уже поднялся на табуретку — и вдруг, не в силах опустить голову в петлю, замер. Нет. Не получится.

Не могу, не могу, не могу. Много чего могу. Но не это.

Потом он сидел на полу, обняв колени, и рыдал, сотрясаясь всем телом.

Вот оно что. Восемнадцать лет назад хотелось сбежать из города, и бегство ничего не дало; теперь хочется сбежать еще дальше, из обитаемого мира, — и не получается.

Ненавижу, сказал он себе. Как я тебя ненавижу. Твою безвольность, тупость, трусость; ненавижу эти мысли, разбегающиеся тараканами; ненавижу, как ты жалеешь себя, как ты вцепляешься в ничтожные крохи жизни, упиваешься глоточком спертого воздуха, не можешь проститься даже с несчастьем. Ненавижу за то, что ты даже умереть не можешь по-настоящему, и любое дело у тебя понарошку. Семья была липовая, жизнь липовая, любовь не удалась, а теперь и смерть не доведешь до ума. Ничтожество. Решись хоть раз, и все будет кончено.

Начнешь сначала.

Он повторил это шепотом несколько раз: все будет кончено, начнешь сначала — будто убаюкивал испуганного мальчика. Он точно знал: мальчик сидит внутри. Видел его в зеркале: два напуганных детских глаза на стареющем лице.

Ребенок, который выглядывает в мир из панциря тела, как испуганный солдатик из окошка танка. Вот кто ты такой. Всю жизнь прожил в обмане: говорил, что взрослый, говорил, что умный, а теперь говоришь, что точка — это запятая. Черт, да неужели и в смерти себе врать? За границей телесной жизни не будет ни покоя, ни искупления; вообще ничего не будет. Ты умрешь, этим все кончится, и это навсегда. Навсегда, слышишь, навсегда. Никакого «сначала».

Раздираемый агонией, он трясся, всхлипывал, вцеплялся себе в волосы; он точно знал, что все будет кончено. Все уже кончено. Какой бы ни была старая жизнь — плохой ли, хорошей, — эта жизнь подошла к финалу; даже если сегодня он не покончит с собой, ему все равно не выжить. Никакого счастья уже не может быть. Больше не ходить ему с дядей Яшей в детский сад, не скакать в траве довоенных дач, не листать журнал «Нива», не бить веслами по пруду. Больше не пить водку на квартирниках, не глушить тоску шумными компаниями, не курить на лестнице с рыдающей Леной. Больше не жениться. Не прикрываться женой, сыном, семьей. Больше не жить в семнадцатиметровой клетушке. Больше не искать в себе гаснущую страсть, не бояться разоблачения, не вонзать ногти в ладони. Больше ему не влюбиться в Сережу. Душой погиб, вдохнул и не выдохнул; возврата нет, и живо лишь тело.

Последний раз всхлипнув, он вдруг с оглушительной ясностью понял: я либо сойду с ума, либо стану другим человеком. Если сумею удержаться… удержаться в пространстве жизни хотя бы телом, разумом, сохраню какую-то искру… если сумею открыть глаза и вернуться в реальность, то это будет новая жизнь.

29

Время текло медленно. Было слышно, как за стенкой у соседей бухтит телевизор; из подъезда по коридору донесся нестерпимый запах жареной картошки, и Фролов как проснулся. Оказывается, он все еще сидел на полу и просидел так по меньшей мере полчаса. Рядом лежал кусок мыла. Под потолком все еще болталась веревка, под ней стоял табурет. У Фролова урчало в животе и затекли колени.

Он закрыл лицо рукой, пытаясь спастись от запаха, сбросить морок. Но запах не исчезал, а в животе по-прежнему урчало. В коридоре раздался звонок. Фролов подумал: пошли все к черту. Дайте спокойно побыть с собою, никого не жду. Каждая клеточка тела гудела: оставьте меня, оставьте. Немного погодя звон прекратился.

Тем же вечером Фролов слег. Сначала заболела голова. За болью пришла ломота в костях, поднялась температура. Фролов с трудом доковылял до квартиры Ебелкина и попросил передать начальству, что берет больничный. Затем вернулся к себе, укрылся двумя одеялами и провалился в лихорадочный сон.

Он не знал, сколько прошло часов. Он спал, просыпался, опять проваливался в тьму. Периодически сон прерывался звонками в дверь; Фролов не хотел, да и не мог подняться.

Потом появился чей-то голос. Голос попросил очнуться, но Фролов и этого не мог. Он плыл в безвременье, в пульсирующем жаре. Ему показалось, что кто-то сидит рядом и смотрит на него; мелькнула мысль, не Сережа ли это вернулся. Но нет, не Сережа. Ебелкин, наверное. Плохо соображая, Фролов встал с постели, схватился за руку благодетеля и поковылял в туалет.

— Вот так, — сказал благодетель. — Ножками двигай, давай. А теперь пошли обратно, тебе надо поспать.

На третий день жара стала сниться Лена.

Он видел ее разной. Сначала — двадцатилетней, с накрашенными губами и черными кудрями, стрелкой на колготках, потеками туши в уголках глаз. Видел на свадьбе. Белое бесформенное платье — тщетная попытка скрыть округлившийся живот. Видел с ребенком на руках. Вот он встречает ее из роддома, забирая кулек с новорожденным сыном; Лена бледная, осунувшаяся, очень счастливая, волосы стянуты в растрепанный хвостик, на плечах — цветастый ситцевый халат. «Выглядишь как чучело», — сердито бормочет теща, ревностно поглядывая то на дочь, то в кулек — на внука.

Еще он видел ее тридцатилетней, на дне рождения Ляли. Платье в клеточку. Бокал в руке. Танцует под Муслима Магомаева. Она смотрит на мужа и еще иногда улыбается, но уголки губ уже тянутся вниз, в глазах угадывается тень печали. Печаль будет только расти. Фролов разочарует Лену, и много раз. Он будет что-то обещать ей, но обещания обернутся крахом. Он скажет, что все ради ее блага, и это тоже будет ложь. Она будет плакать на кухне, ругаться с ним, потом даже просить развода. Однажды она спросит: а как же я? — и впервые он всерьез задумается: в самом деле, а как же?

Теперь, в лихорадке, он первый раз увидел ее всю, со всем страданием, которое принес. Осознание вины пронизывало его, как луч света пронизывает воздух; в этом луче было хорошо видно, как хрупок человек и как мало нужно, чтобы сделать его несчастным.

— Лена, — пробормотал он во сне. — Лена.

— Что? — спросил голос рядом.

Фролов разлепил глаза и увидел человека перед собой; свет бил ему в спину, и лица не было видно. Фролов ясно различал только ореол света вокруг головы.

— Скажи моей жене… скажи, я виноват… я дам ей развод….

— Тихо, тихо. На, выпей воды…Теперь спи. Спи давай, спи, ты болеешь…

Нет, это была не болезнь. Это в теле рождался новый человек; рождался сам из себя, как бывает только с древними существами, которые еще не поняли, отчего на свет появляется новая жизнь.

Что-то случилось. Неведомая сила разбудила в нем новое. Может быть, сила вины. Может, сила разума. Из камня, из столкновения частиц, из войны воды и неба, земли и огня рождалась тайна жизни. Крошечную букашку вынесло на берег; из плавников отращивая лапы, она поползла на сушу, в голодной страсти бросилась что-то есть и что-то пить; умирая, возрождалась снова, уворачивалась от метеоритов, отращивая позвонки, глаза, зубы, училась двигаться, глядеть, грызть; топала копытами, шипела, скулила; укрощала огонь, хватала палку и била, чтобы однажды наконец оторваться от матери-природы, пересечь черту, где начинается человек, поднять голову вверх и, преодолевая вялость и косность ума, задаться вопросом, что она такое.

Так из ничтожной песчинки рождался и он, Фролов.

Хватая ртом воздух, он дышал, чувствуя, как расправляются легкие. Что-то внутри него, что прежде сидело съежившись, начало распрямляться. Хрустели позвонки, встающие на место. Затекшие мышцы покалывало, руки и ноги подергивались, тело колотило. Пальцы скрючивались, суставы двигались, жилы натягивались. Он уже не горевал по утраченной жизни, не жаловался на несправедливость своего положения, не боялся разоблачения, не торговался насчет будущего. Он кутался в одеяло, дрожал и думал: как же я умру? — словно сама мысль о смерти была абсурдна и никто до него еще никогда не умирал.

Как умереть, если толком не жил? За все сорок лет удалось урвать всего ничего: может, пару беспечных лет в детстве, еще три-четыре счастливых года с Леной, пока Ванька был мелкий, да еще эти два месяца с Сережей.

Все остальное время таился, пугался, ждал. Ждал, когда вырастет и уедет от матери, когда дадут квартиру, когда Лена согласится вернуться в Ленинград, когда Ваня подрастет, когда можно будет ни на кого не оглядываться. Пока ждал, всех вокруг калечил, не давал жить ни себе, ни людям. Ожидание длилось и длилось, и жизнь проходила в приготовлениях к будущему. Вот она, мысль, знакомая до отвращения: я не был счастливым, потому что мне не дали. А разве важно — что мне дали?.. Что, так уж много нам всем дают?

30

Он спал очень долго. Сны перестали сниться на пятый день. На шестой день прошла лихорадка. Фролов открыл глаза и посмотрел в белый потолок.

По потолку медленно ползло пятно солнечного света. Он разглядывал сероватое пятнышко побелки, мелкую трещинку у карниза, стык потолка со стеной, кусочек обоев в цветочек. Форточка была приоткрыта, и с улицы доносился шум жизни: далекий звук проезжающих машин, крики строителей на соседнем участке, визг ребенка на детской площадке.

Фролов повернул голову — рядом с диваном стояла табуретка, на табуретке — стакан воды и тарелка с жареной колбасой. Колбаса была остывшая, чуть подгоревшая с одного края. Рядом на краю тарелки лежал аккуратно отрезанный кусок серого хлеба.

Опираясь на локти, он медленно сел. На нем была белая майка и трусы до колена. Он выпил воды. Вода была очень вкусная и оставляла во рту солоноватый привкус железа. Затем он медленно, прислушиваясь к ощущениям в теле, встал; колени немного дрожали — давно не ходил. Схватившись за подлокотник дивана, он сделал пару шагов к коридору. В коридоре висела вешалка, на ней — пальто. Ниже валялись смутно знакомые ботинки.

— Эй, — хрипло позвал Фролов. — Эй.

Дверь в маленькую комнатку была приоткрыта. Фролов доковылял до нее. На маленькой тахте в окружении тюков, сунув руку под голову и согнув ноги в коленях, спал Ваня. Пятки свисали с края тахты.

Фролов постоял в дверях, разглядывая сына. В груди разбухало большое неназванное чувство; он глубоко вздохнул, ожидая, когда оно схлынет. Будить Ваню не стал. Медленно обернулся, пошел на кухню. Взял с подоконника пачку болгарских сигарет и спички. Навалился на балконную дверь, щелкнул шпингалетом и нырнул в морозное утро выходного дня.

С балкона был виден весь дворик. Холод стоял собачий. На детской площадке в снегу уже торчала елка в серебристом дождике, хилая, с растопыренными ветками и картонной звездой на верхушке. Пара детей бодро карабкалась на горку. У подъезда стоял грузовик, и очередные новоселы выволакивали из него холодильник.

Фролов закурил, с наслаждением выдохнул дым, перевел взгляд вперед и уставился на далекий лесок на горизонте. Впереди была пустошь, а позади — черт-те что. В эту минуту его впервые остро и сладко ужалило счастье; счастье глупое, без оговорок и оправданий; счастье босяка, что поднимает взгляд от земли и видит высокое синее небо.

Ничего. Жизнь-то долгая.

Fin.

Content

Даша Почекуева
Квартира