Тамерлан Гаджиев

Синефилия

«I am a camera with its shutter open, quite passive, recording, not thinking».

– Christopher Isherwood, Goodbye to Berlin, 1939[1]

© Гаджиев Т., текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Все события, диалоги и персонажи, представленные в данном романе, являются плодом авторской фантазии. Любые совпадения с реально живущими или жившими людьми, фактами их жизни или местами проживания являются случайными. Упоминание культурно-исторических реалий служит лишь для создания необходимой атмосферы.

В произведении упоминаются социальные сети Instagram, WhatsApp и Facebook, принадлежащие компании Meta – запрещенной в России экстремистской организации.

Глава 1

I

Они пинали его по очереди. Я сидел на низкой скамейке, скрестив руки и вытянув ноги, и наблюдал за тем, как по полю, едва касаясь газона, летает футбольный мяч. Денис бегал на острие атаки: он был капитаном FC White Horse. Счет на табло – 1:1. Играть осталось три минуты. Если никто не забьет, начнется серия пенальти. Как назло, наш основной вратарь на прошлой игре вывихнул плечо, на воротах стоял Колин Барнз, который, едва завидев мяч, отпрыгивал в сторону.

Над стадионом сгущались тучи – синоптики обещали солнце и, как всегда, обманули. Год назад никто и представить не мог, что наша команда окажется в финале первенства школ Западной Англии. И меня даже не расстраивал тот факт, что я стану чемпионом, так ни разу и не выйдя на поле.

– Marat! – тренер выкрикнул мое имя.

Я подбежал к бровке и сбросил ядовито-зеленый жилет, надетый поверх футбольной формы. Я заменил правого полузащитника, который всю игру носился по флангу и только дважды коснулся мяча. Пока я плелся до позиции, Денис объяснял тактику:

– Старайся навешивать в штрафную, я попытаюсь головой пробить.

Мы были единственными русскими на поле, никто нас не понимал. Мимо прошел игрок другой команды, недоверчиво оглядел нас, а после плюнул куда-то в сторону. Ему было поручено прикрывать Дениса, поэтому он не отходил от него ни на шаг. Игра возобновилась.

Денис носился возле штрафной соперника. Болельщики на трибунах выкрикивали названия школ, чирлидерши трясли помпонами, а наш талисман – белый конь – мотал хвостом и гривой под музыку, которую, как потом оказалось, он слушал в наушниках на протяжении всего матча. Играть осталось одну минуту.

Мяч оказался у меня. Я стоял совсем один недалеко от штрафной, но ко мне уже мчались разъяренные соперники. На противоположном фланге я заметил высокую фигуру Дениса, его длинные светлые волосы виднелись из-за спин защитников. Я замахнулся, чтобы навесить в штрафную, как мы договаривались, и у меня даже получилось что-то вроде пинка. Мяч взлетел в воздух и какое-то время кружил вокруг своей оси, словно танцовщица в кабаре. Я засмотрелся на него и не заметил, как в голень врезались шипы полузащитника команды противника. Я упал на газон, судья тут же засвистел что есть мочи, и на поле выскочили дежурные медики. Мое участие в первенстве не продлилось и двух минут.

Судья назначил штрафной, Денис вызвался его пробить. Я приподнял голову, чтобы посмотреть, как он разбегается, подражая Роналду. Заметив мой взгляд, он подмигнул в ответ и приподнял большой палец.

Игроки слушались Дениса беспрекословно, капитанская повязка ему очень шла. Он поразил тренера выносливостью, знанием многочисленных финтов и «феноменальным» видением поля. В первой игре он забил и отдал голевую, на третью вышел с капитанской повязкой.

В отличие от Дениса, который уже стал лучшим бомбардиром турнира за десять лет его существования, я был в футболе случайным персонажем, придуманным только для того, чтобы заполнить брешь на скамейке запасных. Я записался в команду, поскольку спортивная секция необходима для получения аттестата. Выбирать пришлось между футболом, крикетом и сквошем. О последних двух и говорить нечего.

– Ты тот парень с класса истории? – спросил Денис на первой тренировке. – Я тебя знаю, за мной сидел.

Помню тот урок. Профессор Вудли, не обратив поначалу никакого внимания на Дениса, который пять минут топтался на пороге с рюкзаком на правом плече, посадил его за первую парту, отметив, что у него, вероятно, слабое зрение.

– В противном случае вы бы смогли разглядеть время на часах.

Затем он подошел к электронной доске и написал: «Что такое история?»

– Прошлое, – ответил кто-то с задней парты. Наверняка с хорошим зрением.

– Не совсем, – ответил профессор Вудли. – История – это оправдание настоящего. На уроках мы попытаемся найти причины событий, которые происходят с нами сегодня. Для меня, как для историка, важно не столько знание фактов, сколько умение их правильно интерпретировать.

– Хренов зануда, – сказал Денис по-русски.

Мне почему-то захотелось показать, что я его понял. До сих пор не могу объяснить, чем это было вызвано. Но я фыркнул достаточно громко, чтобы Денис обернулся и ухмыльнулся в ответ.

Стадион заорал во всю глотку, заиграла музыка – гимн школы. Тренер и запасные выбежали на поле, тряся кулаками. Директор школы профессор Тоунер аплодировала и улыбалась, всем своим видом демонстрируя благопристойную радость. Получалось так себе, выглядела она скорее сконфуженной. Денис пробил в девятку. Команда White Horse, представляющая Wellington School, победила в финальном матче турнира школ Западной Англии по футболу. Церемонию награждения я простоял на одной ноге, за что получил прозвище Steadfast – стойкий.

II

Существует два наисладчайших вкуса – вкус победы и вкус холодного эля, когда тебе нет восемнадцати. Мы отмечали триумф в местном пабе, который носил название нашей команды – White Horse. Для паба это было такое же знаменательное событие, как и для нас. Бармен сказал, что теперь мы просто обязаны наклеить на футболки эмблему бара – белая лошадь тащит повозку с бочкой пива. «We are now officially sponsoring you»[2], – говорил он. Кстати говоря, форма у нас и правда красивая: футболка в красно-золотистую полоску и шеврон с гербом школы на левой груди. На спинке были вышиты наши имена и номер: я носил 19-й, а Денис был 7-м, как Роналду. И только Колину Барнзу разрешили носить форму вратаря «Манчестер Юнайтед».

– Прекрасный день. Держи, твоя пинта, Steadfast. Заслужил! – сказал Денис.

– Теперь всегда будете меня так называть?

– А ты как хотел? – ухмыльнулся Денис. – Привыкай. Твоя игра принесла нам победу. Можешь собой гордиться.

– Да пошел ты. Я с самого начала говорил, что футбол не мое.

– Да. Ты всегда был больше про кино.

При этих словах он чокнул свою кружку о мою и сделал глоток. Затем выдохнул в точности как в знаменитой рекламе пепси.

– Кстати, о кино. Я решил, куда хочу поступать, – отпив немного, я вернул стакан на стол.

– Слава яйцам!

– Помнишь, как я ставил Уайльда в школьном театре? Профессор МакКарти говорит, у меня неплохо получается. И еще она сказала, что, видимо, это мое и… короче, я хочу писать.

– Типа писать фильмы? Ну круто…

– Да, и не только. Снимать, если повезет… Думаю поступать на Film Studies. Только фиг его знает… тут и талант, и везение, и…

– Слушай, хорош ныть! Талант у тебя есть. Вон, даже МакКарти сказала. Уж кто-кто, а она точно шарит. Она тебе за литру ни разу ниже 90 не поставила.

– Ну, однажды она влепила 70 за «Джейн Эйр». И то я не читал…

– Чувак, я даже понятия не имею, кто это, – сказал Денис. – Короче, я чё хочу сказать: не оставляй мечту, едва шагнув к ней. Успех – это мечта, прошедшая испытания.

– Сильно сказано.

– Ага. Это из фильма…

– Hey, captain, – к нам, приветливо растопырив руки, подошел тренер. Он был все в той же спортивной форме, в которой стоял на бровке во время матча. Я уверен, он и спал в этих трениках. Лишь однажды он появился в рубашке. В первый день учебы на праздничном ужине, когда профессор Тоунер представляла преподавательский состав.

– Come here, son, I want to introduce you to someone[3].

Тренер увел Дениса в сторону. Я вернулся к игрокам. Увидев меня, они тут же заорали: «Steadfast!» – и я понял, что с новым прозвищем придется жить вечно… Команда уже прилично напилась и теперь распевала школьный гимн. Колин Барнз рассказал, что на матче присутствовал скаут из манчестерской футбольной академии, который ищет игроков для предсезонки.

– Dan might serve them well[4], – подмигнул он.

Колин принялся разглядывать чирлидерш, сидевших за столом на другом конце бара. К одной из них, Эмме Старк, он неровно дышал и совсем не скрывал этого. По вторникам футболисты и девчонки тренировались вместе, и Колин приходил с букетом ромашек, сорванных на заднем дворе кампуса. На пробежке от него за сто метров разило одеколоном. Все находили это весьма трогательным, и за то время, что Колин ухаживал за Эммой, мы не придумали ни одной уничижительной шутки. И я до сих пор уверен, что, когда я или кто-то другой из команды окажется на Страшном суде, нам это зачтется.

Сама Эмма, как и прочие чирлидерши, вздыхала по Денису. Когда он проходил мимо, натянув на нос капюшон своего худи, они старались привлечь его внимание, выкрикивая: «Hello, Daniel!» Что касается меня, то я органично смотрелся в роли друга крутого парня. Еще в школе я мечтал снять роуд-муви со мной и Денисом в главных ролях.

Тогда я только посмотрел «Беспечного ездока» и представлял, как мы, словно Питер Фонда и Деннис Хоппер, колесим по Америке, населенной байкерами и хиппи, и попадаем в передряги. Быть может, «Беспечный ездок» – самый стильный фильм Нового Голливуда. Каждый кадр передает, какое удовольствие Джек Николсон, Питер Фонда и Деннис Хоппер получают от съемок. Фонда на байке, разукрашенном в цвета американского флага, – олицетворение шестидесятых. И эта музыка… Не фильм, а настоящий рок-н-ролл!

– Офигеть чё щас было! – Денис хлопнул меня по плечу и сел между мной и Колином. – Мне только что предложили место в футбольной академии!

Едва я успел его поздравить, как Денис перевел новость Колину.

– Congrats, mate! I knew it![5] – сказал Колин.

Остальные сидевшие за столом, услышав, что Денису предложили место в академии, встали со своих мест, подняли кружки и трижды хором прокричали:

– Dan! Dan! Dan!

Прошло столько лет, а я все никак не вспомню, видел ли хоть раз Дениса таким счастливым. Он сидел, гордо выпятив грудь и положив руку на спинку стула Колина. Время от времени подмигивал чирлидершам, а те в ответ краснели и звонко хихикали.

– Смотри, чё щас будет, – шепнул он мне и направился к их столу.

Он подошел к Эмме и пригласил ее танцевать. Музыкальный аппарат играл плейлист, составленный Квентином Тарантино. Сначала Денис схватил Эмму за талию, но с каждым па его руки опускались всё ниже и ниже, и Колин Барнз, который минуту назад восхищенно смотрел на своего товарища по команде, спрятал покрасневшее лицо в ладонях. Потом он встал, бросил на стол десять фунтов и был таков. Я представил, как он идет по набережной, поднимается на мост, разглядывает свой силуэт в воде, дробящейся лунным светом, а затем ныряет – в последний раз в жизни. Но нет, в понедельник Колин вновь пришел на урок английского, который, как обычно, начался с вопроса о том, когда мы наконец пройдем его любимого Оруэлла.

С Дэном мы встретились после занятий и вместе отправились на обед. В столовой давали какую-то примитивную дрянь – остывшую рыбу во фритюре и жареную картошку.

– Ты кетчунеза побольше клади: так вкуснее, – говорил Денис каждый раз, когда я ворчал на еду.

– Ну что, ты отцу звонил? – спросил я.

– Нет, сегодня позвоню, – ответил Денис. – Ссыкотно как-то, если честно.

– А что так?

– Да блин… я же в детстве на секцию ходил… ну помнишь, я говорил. Так вот, папа тогда сказал: «Молодец, но ставку делай на учебу». Я спрашиваю: «А вдруг футболистом стать захочу?»

– Погоди, ты же говорил, что он сам тоже на футболе повернут.

– Да в том-то и дело… Ему когда лет семнадцать было, он решил выебнуться и в воздухе ножницами пробить. Ну и приземлился на копчик. Операцию сделали, тьфу-тьфу-тьфу, все хорошо. – Денис трижды постучал по столу. – Но играть запретили.

– И что? С тех пор он ни разу мяч не пинал?

– Не, почему? Пробовал как-то, знаешь, на любительском уровне. Но ничего серьезного. А потом уже девяностые. Братки там, все дела. Я вылупился, уже не до футбола было.

– Странно. Если ему когда-то не повезло, почему он считает, что с тобой будет то же самое?

– И я о том же. Но он такой человек. – Денис тяжело вздохнул. – Сам меня на матчи таскал. У него еще привычка была – да она и сейчас есть: он, когда видит, что наши за мяч ухватиться не могут, начинает ногой трясти. Я потом узнал, почему он так нервничал всегда. Ставки делал. Не, мужик он классный. Просто параноик, и ничего с этим не поделаешь.

Я вспомнил своих предков и их причуды: отца, который каждый год устраивал ремонт, из-за чего половину детства я провел у бабушки с дедушкой, и маму, которая до моего тринадцатилетия боялась отпустить одного даже за хлебом. Мое детство прошло перед теликом. Я сидел на полу на расстоянии одного метра от экрана и познавал мир. До четвертого класса я думал, что почти все взрослые русские работают ментами, а американцы в большинстве своем извращенцы или агенты ФБР. В прайм-тайм бабушка с дедушкой вели ожесточенную борьбу за пульт, из-за чего я пришел к выводу, что вечерние новости – это многосерийная мыльная опера с бессменным главным героем.

– В позапрошлом году мы ездили на финал Лиги чемпионов, – продолжал Денис. – До матча зашли в музей «Реала», и там был такой типа стенд со списком прославленных игроков. Так он вкратце пересказал биографии почти всех легенд клуба! Я посмотрел на стенд: нигде не ошибся. Сам понимаешь, ни английского, ни испанского он не знает. Вот такой фанат. Прикинь.

– Прикинул, – ответил я. – Слушай, все равно поговори с ним. Раз он так любит футбол, чем бог не шутит. Вдруг оплатит академию. В конце концов, ты сам сказал: «Успех – это мечта, прошедшая испытания».

– Да, ты прав. Вечером наберу его.

Через два стола сидела Эмма, на лице ее было написано такое негодование, что казалось, будто поедание рыбы причиняет ей жутчайшую боль.

– Как с Эммой вчера?

– Ой, лучше не спрашивай. – Денис засмеялся. – Такая жесть! Проводил до общаги. Она говорит, что охрана меня не пропустит. А я такой типа: «Ну ок» – и пролез через окно. Она запаниковала, но я успокоил. Короче, лежим, сосемся, и я давай уже там мацать… Ну ты понял, в общем. А она ломаться начинает. «Give me some time, I need to think»[6]. А чё тут думать? Говорю: «Давай, чё ты!»

– Фига ты Данила Багров!

– Ага, хер там плавал, – вновь засмеялся Денис. – Слушай, чё дальше было. Вдруг слышу: кто-то в дверь ломится. Думаю: ну ежкин крот, кого угораздило. Оказывается – хаус пэрэнт[7]. В общем, выписали Эмме ворнинг[8], а меня за «спортивные заслуги» простили. Вот и вся история.

– Ну и хорошо, на самом деле. А то Колин вчера приуныл, когда ты Эмму танцевал. Ты бы его видел. Мне даже показалось, что он руки на себя наложит.

– Пусть не расстраивается. В конце концов, нельзя исключать, что это он нас сглазил. Колин – парень хороший, но любовь всех превращает в подонков… Ладно, давай доедай. Домахи на завтра дохерища! Hey, Emma!

– Fuck you, Daniel!

III

Крис Дженкис дежурил у моей комнаты и разминал кулаки. На нем были светлые джинсы, белая футболка, красная ветровка – типичный хулиган из комедий Джона Хьюза. Увидев меня, он крикнул: «Hey, prick!»[9] – и ринулся ко мне. Я хотел было сбежать, но говнюк запрыгнул на меня и повалил на пол.

– Where is my damn money, twat? You owe me 30 quids![10]

В Англии дорогие сигареты. Поэтому мы с Денисом привозили их из России и продавали одноклассникам. В магазине пачка Marlboro стоила девять фунтов, мы отдавали за шесть. На рождественских каникулах Крис попросил купить целый блок, я уговорил заплатить вперед. На таможне потребовали показать содержимое чемодана. Увидев там четыре блока, таможенники тотчас конфисковали товар, и я прибыл в школу ни с чем.

– It was a force majeure, I don’t owe you nothing[11], – кричал я, пока меня мутузили по голове.

Вокруг столпились однокашники. Никому из них и в голову не пришло за меня заступиться. Кто-то снимал происходящее на телефон. Только очкастый индус с гигантским рюкзаком, проходя мимо, спросил, что тут происходит, и, получив ответ, пошел дальше.

– Какого хера?! – послышался голос Дениса.

Денис оттолкнул зевак и врезал Крису с ноги. Тот повалился на спину и охнул. Денис набросился на него с кулаками и принялся мутузить Криса так, как секунды назад тот бил меня.

Я встал. В глазах потемнело, закружилась голова, но мне удалось удержаться на ногах. Я схватил Дениса за локоть и оттащил в сторону:

– Не надо, хаус пэрэнт…

– Ублюдок сраный, – сказал Денис и плюнул на лежащего Криса.

Мы направились в медпункт. К кабинету дежурного врача выстроилась очередь – в основном из покашливающих парней. Две девчонки-китаянки сидели в углу, спрятав лицо за телефонами, которые противно кликали каждый раз, когда они что-то строчили в мессенджер. Каждый клик отдавался в голове приступом неистовой боли, как будто кто-то забивал гвозди прямо в виски.

– Can you mute it, for fuck’s sake![12] – закричала появившаяся на пороге медсестра. Затем она со всей силы захлопнула дверь. Я почувствовал, как по башке врезали бейсбольной битой.

– Все бабки хочет? – спросил Денис.

– Ага… – ответил я.

– Ты можешь сходить пожаловаться. Скажи, мол, у тебя силой деньгу клянчат. Тогда пидараса точно отчислят. Хотя… он же англичашка. Расисты сраные…

– Шовинисты. Расист – это когда дискриминируешь другую расу.

– Не будь занудой, у тебя глаз подбит.

– Ты о себе лучше подумай.

– А чё я? – спросил Денис.

– За то, что ты Криса отмудохал, тебе грозит отчисление. Это не в комнату Эммы пробраться, так просто с рук не сойдет. В тот раз забили, в этот могут за яйца схватить.

– Да не! – Денис демонстративно махнул рукой. – Ничего они мне не сделают. Во-первых, куча свидетелей, которые докажут, что я повел себя как «настоящий джентльмен». Во-вторых, есть ты и твой подбитый глаз!

И вдруг Денис засмеялся. Так громко, что даже китаянки отвлеклись от телефонов.

– Что такое? – спросил я.

– Уже второй раз за два дня злоупотребляю твоими травмами. То ты ногу подвернул, то глаз подбили. Реально Steadfast.

И правда, это было забавно; я попытался засмеяться, но к голове поднялась жуткая пульсирующая боль. Я схватился за скамью, подташнивало.

Врач выкрикнул мое имя. Я оказался в комнате, пропахшей антисептиками. На фоне голубых обоев и белого кафеля я не сразу заметил врача, который сидел на металлическом стуле и выстукивал что-то на клавиатуре.

– How can I help you? – начал он, оборачиваясь ко мне. – Oh, gosh! You look beastly![13]

Осмотрев меня, он наложил пару швов на виски и выписал парацетамол. Я был освобожден от занятий на пять дней. Неделю я провел за просмотром «Коня БоДжека», прерываясь только на созвон с родителями: мама распереживалась, отец поздравил с посвящением в мужчины.

Время от времени заходил Денис. Он рассказал, что профессор Тоунер ждет моего выздоровления, чтобы «прояснить обстоятельства произошедшего».

– Ты, главное, не забудь сказать, что я за тебя заступился! – говорил он.

– Ну ясен пень. О чем ты вообще?

Спустя неделю я отправился к профессору Тоунер. Ее кабинет находился в самой отдаленной части кампуса за толстой дубовой дверью. Возле кабинета всегда царила гробовая тишина. Стульев в коридоре не было: директор не радовалась гостям. Я постучался.

– Come in[14].

Профессор Тоунер сидела за огромным столом, на котором располагались широкий монитор и стопка разноцветных папок. Директор смотрела на меня выжидающе – так, словно это не она меня вызвала, а я к ней напросился.

– Please, sit down[15], – сказала она наконец.

Я сел на чертовски неудобное скрипучее кресло. По привычке хотел закинуть ногу на ногу, но сдержался. Директор спросила о моем самочувствии.

– Better[16], – ответил я.

Профессор Тоунер стала расспрашивать о «чудовищном инциденте, который произошел в кампусе на прошлой неделе». Я сказал, что Крис Дженкис силой вымогал у меня деньги и что я отказался их ему давать, из-за чего он меня избил.

– Why would he want your money? – спросила она.

– I don’t know… you know, there is a stereotype about rich Russians, – ответил я. – All these BBC shows and Chelsea and oligarchs… stuff like that…

– Yes, I know. But it’s not for nothing, is it?

– The oligarchs?

– No, you and Chris[17].

И тут я понял, что забыл придумать, зачем Крису понадобились мои деньги. Сказать профессору Тоунер, что я продаю сигареты, значило бы вырыть себе еще более глубокую яму. Нет, не только себе, но и всей школе. Наверняка профессор Тоунер задала похожий вопрос Денису, но тот забыл меня предупредить.

– What did Chris say?[18] – спросил я.

Крис, по словам профессора Тоунер, вообще отказался называть причину драки. Она сказала, что у нее возникли подозрения о каких-то «темных делишках» и что она обязательно докопается до правды. Я спросил, как накажут Криса.

– The same way we’ll punish Daniel, – ответила она. – They will have to write a 2000-word essay on fighting dangers.

– But he stood up for me![19] – запротестовал я.

Профессор Тоунер сказала, что перед школьными правилами все равны, а о запрете драк говорится на первой странице инструкции по безопасности.

– You’ve read it, haven’t you?[20]

Я ответил, что мог прочитать невнимательно или вовсе подписать, едва бросив взгляд на текст.

– Ignorance of the law is not an excuse[21], – сказала она и добавила, что я могу быть свободен.

IV

Настроение испортилось. Впрочем, оно и так было ни к черту. Я выбрался из кампуса и отправился в школьный парк. Деревья покрылись первой зеленью, и в парке было приятно спрятаться от весенней духоты. Где-то высоко на ветках носились беспечные белки. Я порылся в сумке и нашел пачку недоеденных сухариков. Раскидав их вокруг, я сел на пенек в ожидании, что белки оценят мою доброту. Одна из них прискакала к кучке, взяла один сухарь, понюхала его и брезгливо отбросила в сторону, после чего забралась на высоченную сосну.

Прилетели вороны. Они жадно набросились на сухари, а когда остались только крохи, принялись отбирать их друг у друга, противно гаркая и махая крыльями. «Ну хоть кому-то моя благотворительность понадобилась», – подумал я и поплелся назад в школу.

На обратном пути встретились Эмма с Колином. Они шли, держась за руки. Движения Колина, и без того всегда красноречивые, казались со стороны самоуверенными и развязными. Эмма смотрела под ноги, время от времени поворачивалась к нему спиной и говорила что-то в духе: «чудесный день» или «как же здесь хорошо». Я наступил на ветку – она хрустнула, и голубки обернулись. Я попытался изобразить безразличие. Они, в свою очередь, изобразили невинность. Мы поравнялись и вместе добрались до кампуса.

По пути Колин расспрашивал о драке. Он называл Криса тупорылым ослом.

– But Dan is no better[22], – добавил он. Эмма закашлялась.

Я сказал, что Денис поступил как настоящий друг и что любой нормальный человек на его месте сделал бы то же самое. Сказал, что это всяко лучше, чем стоять и смотреть, как кого-то бьют по башке, и снимать драку в Снэпчат. Эмма согласилась. Колин замолчал.

Я опоздал на историю. Профессор Вудли приветливо улыбнулся и пригласил сесть. Он стал прилюдно расспрашивать о моем самочувствии и сказал, что может замолвить за меня словечко, если потребуется. Затем он вручил мне эссе, которое я ему отправил, пока лежал с подбитым глазом.

Денис на урок не пришел. Я застал его в столовой. Он сидел в наушниках, смотрел в телефон и пил кофе.

– Что смотришь? – спросил я.

– Рэп-батл.

– И как?

– Слушай, прикольно. Мне Оксимирон нравится. Он, кстати, тоже в Англии учился. В Оксфорде.

– Ого, круто.

– Не пойду я в футбольную академию, – Денис снял наушники и отложил телефон. – Не быть мне новым Роналду. Отец против. Я знал, что так будет. Говорил же: параноик.

– Да ладно? Ты серьезно?

– Да. Сказал, что не отправлял меня в Англию дурака валять. Говорит: «Ты должен учить экономику». А меня уже тошнит от этой экономики! Я показал ему результаты за прошлый год. Говорю: «Не получается у меня. Какой смысл?» Он ответил: «Нет, надо стараться, поставь перед собой цель». Я говорю: «Вот цель, я поставил». Дальше он стал заливать, что я еще пиздюк, что буду жалеть, бла-бла-бла. В общем, денег не даст.

– А ты попробовал с академией обговорить? Вдруг они какой-нибудь сколаршип[23] дадут на первое время?

– Да какой сколаршип? Больно я им нужен! У них этих «молодых талантов» жопой жуй! Еще заливает, что без него я был бы никем. Так он сам не дает мне возможность кем-то стать. Я-то не против… Сука, блин… Слушай, есть покурить?

– Так тренер запрещает…

– Какой на фиг тренер? Нет больше тренера! В жопу этот футбол! Мне экономику учить надо! – На слове «надо» его голос сорвался.

И вдруг он заплакал. Плакал он как-то неуклюже, словно разучился. Вытирал слезы рукавом, хотя на столе была салфетница.

В столовую вошел Крис в окружении малознакомых ребят. Денис мгновенно успокоился и за долю секунды принял обычный беззаботный вид.

– What’s up, Chris? Came to get fucked one more time?[24] – спросил он с издевкой.

Крис рассказал, что был у профессора Тоунер, сказал ей, что «просил» у меня деньги, потому что решил, будто я их украл. Якобы я последний человек, который был в его комнате до пропажи. И что потом он нашел деньги в другом месте и извинился предо мной.

– You tell her same shit[25], – сказал он и вместе со своей компашкой пошел дальше.

– А знаешь, он не такой остолоп, каким кажется на первый взгляд, – заметил Денис.

– Возможно, его кто-то надоумил. Хотя бы перестал клянчить бабки. И на том спасибо!

Мы отправились в курилку. Денис продолжал ругать отца. После долгих уговоров ему удалось стрельнуть у меня сигарету. Я дал при условии, что это будет первая и последняя сигарета, которую он у меня взял. Так и случилось, далее он покупал сигареты самостоятельно.

Денис курил неумело, почти не затягиваясь. А если и вдыхал дым, то начинался приступ дикого кашля, остановить который могли только глоток воды и плевки на пол.

– Ну и дрянь. Как вы можете этим дышать?

– Привычка, – ответил я.

– А давай гульнем! – вдруг сказал он. – Пойдем в паб, возьмем пивка или чего покрепче. Отметим мой фэйл.

– Слушай, какой фэйл? Все еще впереди…

– Давай, пошли. – Денис дернул меня за рукав.

Мы отправились в White Horse. Воняло мочой и пивом. В тот вечер в пабе проходил паб-квиз, собрались местные. Детишки бегали по бару со стаканами апельсинового сока и проливали содержимое на пол. Папы пили запотевшие пинты и выкрикивали неправильные ответы, их жены орали на детей и двулично улыбались соседним столикам. Денис взял пиво, и мы сели у окна, за которым наступал вечер.

– Завтра к первому… – начал я.

– Насрать, – прервал Денис. – Не можешь с другом побыть в трудную минуту?

– Не, почему? Могу…

– Вот и славно.

Денис сильно напился. До общежития всего двадцать минут пешком, но чтобы туда добраться, пришлось вызвать кеб. В такси Дениса вырвало. Разъяренный водитель высадил нас в начале улицы, вдоль которой росли аккуратно подстриженные кустарники. Денис пошатнулся, упал на один из них и попросил оставить его там.

– Как хорошо, господи…

От его кофты, мокрой от блевотины и разлитого пива, смердело так, что я невольно заткнул нос. Мимо проходили «голубки». Я попросил Колина помочь донести Дениса до общежития. Он сначала посмотрел на Эмму, а затем кивнул в знак согласия. По дороге Колина тоже стало подташнивать. Он рванул к кустам, громко кашляя и поминая господа всуе. Помогать пришлось Эмме. Она достала из сумки влажную салфетку и протерла Денису лицо.

Охранник, смотревший на айпэде сериал, не обратил на нас никакого внимания. Кое-как мы дотащили Дениса до кровати. Его соседа в комнате не оказалось. Эмма где-то раздобыла бутылку газировки. Колин, как обычно, принялся расспрашивать, что произошло.

– Shut up, Colin![26] – не выдержала Эмма.

Я пошел в курилку. Не помню, сколько времени просидел там, но в какой-то момент пришел охранник и сказал, что студентам запрещено покидать комнаты после одиннадцати вечера. Собрался было уходить, но охранник остановил меня и спросил, не найдется ли сигареты.

– No, – отрезал я и пошел спать.

Глава 2

I

Я сидел за последней партой. Передо мной, положив голову на стол, спал Денис, от которого разило перегаром на всю аудиторию. Когда он только вошел, я первым делом обратил внимание на его покрасневшие глаза.

– Хапнул на похмелье, – объяснил он.

Последние два месяца он тусовался с Маркусом, своим соседом по комнате. Маркус родился на Марбеле. Как и Денис, болел за «Реал Мадрид», был защитником FC White Horse и с утра до ночи играл в «фифу».

– The kids must be crazy. Imagine being a video game character at your twenties[27], – говорил он.

В их комнате рос небольшой кустик конопли. Когда Денис в очередной раз попытался уговорить отца заплатить за академию и вновь получил отказ, Маркус поделился с ним косяком. С тех пор они проводили дни за приставкой, прерываясь только на то, чтобы покурить в туалете с включенной вытяжкой.

Денис перестал посещать занятия. Первые недели о нем спрашивал лишь профессор Вудли, да и тот вскоре позабыл. Денис бросил футбол. Тренеру соврал, что усердно готовится к экзаменам. По выходным его можно было встретить в пабе или в единственном на весь Веллингтон ночном клубе. Там он напивался до умопомрачения и влезал в драки с арабами, персами и пакистанцами.

Отец Дениса родился в Сальске, в девяностые переехал в Ростов и женился. Когда Денису исполнилось четырнадцать, семья перебралась в Краснодар строить новый бизнес. Отец открыл сеть автосалонов, и уже в семнадцать Денис разъезжал по городу на «Порше».

– Права выбили у знакомого гаишника, – рассказал он.

Денис плохо учился, родителей часто вызывали в школу из-за бесконечных драк и прогулов. Школе Денис предпочитал видеоигры и езду на высоких скоростях. У отца имелись связи среди местных ментов, и Денису многое сходило с рук. До Англии он никогда не употреблял наркотики, предпочитал вместо этого потеть на футбольном поле.

Как-то ночью Денис, как обычно, жал газ в пол и игнорировал гаишников с их радарами. Редкие фары проезжавших мимо автомобилей еле освещали трассу, вдоль которой росли столбы дорожных знаков и плакатов с социальной рекламой. На один из таких плакатов и засмотрелся Денис, когда протаранил джип местного священника.

– Чудом уцелел!

– Слушай, джип все-таки. И он, наверное, пристегнут был.

– Да я про себя! А поп этот руку сломал и сотрясение мозга получил… Но жить будет. И живет, я слышал, неплохо.

Чтобы как-то замять эту историю, отец отдал сына в первую попавшуюся британскую школу. Веллингтон выбрали случайно, школу посоветовали в агентстве по образованию за рубежом. Отца Дениса привлекли «регулярные занятия спортом, поощрение творчества и самое главное – 90 % учеников поступают в престижнейшие вузы Великобритании».

– Без понятия, на что пахан рассчитывал. Что я вдруг академиком стану? У меня даже репетитора никогда не было.

Языка Денис почти не знал, первое время ему приходилось посещать дополнительные занятия. Поначалу он разговаривал только со мной, но из-за врожденной общительности быстро завел кучу новых приятелей и был знаком со всеми учениками Wellington School.

Колин зажал нос и чихнул, его губы издали тарахтящий звук. Мы хором засмеялись. Хихиканья и улюлюканья не прекращались минут десять. Но в смехе этом ощущалась нервозность: все переживали по поводу экзамена.

Все, кроме Дениса. Когда смех затих, он демонстративно встал со своего места, положил пустые листы на стол экзаменаторше и пообещал, что попробует пересдать в следующем году. Экзаменаторша вежливо намекнула, что ей в общем-то плевать, сдаст Денис или нет, и попросила его бесшумно покинуть аудиторию. Следом выбежал Маркус. Вечером я застал их за приставкой. О том, как прошел экзамен, они даже не поинтересовались.

II

– Ты день рождения праздновать собираешься? – спросил Денис.

– Экзамены же.

– Ой, да ладно! Посидим где-нибудь, выпьем.

– Денис, ты же вчера тусил!

– Да, но вчера я тусил без повода. А сейчас повод есть! – посмеялся он. – Зови гостей, устроим пати. Тебе уже восемнадцать, черт бы тебя побрал!

Денис забронировал стол в White Horse, куда входил уже как ковбой в салун на Диком Западе. Он пригласил на мой день рождения себя, Маркуса, Колина с Эммой и еще двух ребят из футбольной команды, Тома и Тайлера. Эмма привела Джинни. У Джинни были сиреневые волосы, и она постоянно одевалась в мерч любимых рок-групп: AC/DC, Led Zeppelin, Scorpions – то, что Денис называл «батькиным говнороком».

– Hip-hop is about today. Any new Kendrick album is much more topical than the grandads you listen to, Jeenny, – сказал Маркус. – Tell’em, Tom!

– Don’t be rude, Marcus[28], – хором сказали Колин, Эмма и Джинни.

Пока ребята спорили, я засмотрелся на пару старичков, танцевавших медляк в центре зала. Дедуля оделся в потрепанный твидовый пиджак, женщина привязала к руке воздушный шарик в форме числа 35. Вокруг бесновались дети, их внуки.

– They’re cute, aren’t they?[29] – Эмма тоже разглядывала танцующих старичков.

– Сейчас будет бомба! – сказал Денис, простоявший десять минут в очереди за барной стойкой. Он расположил на столе шесть стаканов с зеленоватой жидкостью. Затем достал из-за пазухи две чайные ложки и отсыпал в них сахарный песок.

– Что это?

– Абсент. Повторяй за мной.

Денис зачерпнул содержимое ложкой и поджег. Напиток тлел около секунды, после чего Денис потушил ложку, слизал с нее сахар и залпом опрокинул оставшийся в стакане абсент. Потом Денис поджег и сам стакан, потушил, приложил ко рту и вдохнул образовавшийся пар. Он уронил стакан на стол и прокашлялся.

– Ух! Три таких – и ты готов!

Я повторил за Денисом.

Тем временем за столом разразился спор о правах женщин. Джинни и Эмма ругали консерваторов. Колин, отец которого служил приходским священником в местечке Салфорд к западу от Манчестера, защищал любимую партию своей семьи.

– What have Tories done to women in this country? They keep making them prime ministers![30] – говорил он.

Маркус нашел фразу остроумной. Он предложил тост. Гости нехотя чокнулись. Джинни вновь принялась проповедовать феминизм. Она загуглила статистику, согласно которой при тори женщины стали занимать меньше государственных постов и управленческих должностей в крупных компаниях. Джинни связала это с распространением правого популизма и принялась ругать Трампа и Брекзит. В те дни в Англии все что угодно могли связать с Брекзитом.

– How did you vote? – спросил Маркуc.

– I didn’t, – ответила Джинни.

– Neither did I, – сказала Эмма.

– You can’t judge people’s choice if you didn’t vote, – сказал Маркус. Колин поддакивал.

– We were seventeen, you stupid morons![31] – ответили девушки.

Мы с Денисом прикончили второй стакан. Стены паба, обвешанные фотографиями лошадей и жокеев, поскакали из стороны в сторону. Пол затрясся, какое-то время я простоял на одной ноге, тяжело дыша и растопырив руки.

– Look at Steadfast! – заржал Колин.

– You right, lad?[32] – спросил дедушка в твидовом пиджаке.

Денис и Маркус схватили меня за локти и повели в уборную.

– Ты, главное, не паникуй, – сказал Денис.

Я разглядывал возникавшие передо мной лица и испытывал какое-то необыкновенное безразличие, какое, наверно, бывает у игроков в русскую рулетку. Денис промыл мне лицо. Маркус посоветовал проблеваться. Забежавший в тесную уборную Колин стал спрашивать, чем он может помочь. Бугай в футболке английской сборной занял второй из трех писсуаров. Он воодушевленно мочился, должно быть, терпел с самого утра. Бугай ушел только после того, как услышал поросячий визг и кашель из моей кабинки.

– Братишка, сколько начосов ты сегодня сожрал? – Денис держал меня за волосы.

Придя в себя, я вернулся за стол. Эмма и Джинни уговаривали меня пойти на собрание анонимных алкоголиков. Джинни рассказала о дальнем родственнике, который нажрался, поджег соседский сарай и до сих пор мотает срок. Я обещал Джинни никогда не подходить к сараям ближе, чем на сто шагов. Когда я бываю пьян, мне двигаться неохота, не то чтобы что-то поджигать.

– Извини… Больше не пей, – Денис обладал поразительной способностью всегда делать вид, что всё под контролем. Закручивая косяк под столом, он выглядел настолько беззаботно, насколько позволяли следы блевотины на его кедах.

– Слушай, я там это…

– Да забей. На крайняк отдам в химчистку.

Маркус в подробностях рассказал о случившемся в туалете Тому и Тайлеру, которые в ответ захохотали, поглядывая в мою сторону. Но вскоре все об этом забыли, потому что в пабе разгорелась драка.

Денис и Маркус вышли во двор раскурить косяк. К ним пристала компашка рэднеков. Одетые в умбро и адики, они напоминали гопников из сериалов про английскую глубинку. Самый лысый и самый синий упрашивал Маркуса угостить их травкой. Маркус протянул было им джойнт, но Денис его остановил.

– What the fuck, mate? – спросил лысый.

Рэднеки окружили ребят и принялись вразнобой выкрикивать оскорбления. Один из гопников выбил косяк из рук Маркуса. Другой, опередив Дениса, схватил джойнт и отбежал в сторону. Маркус хотел за ним помчаться, но лысый его остановил. Тогда Денис дал лысому по роже.

Со стороны драка напоминала сцену из мультиков про Багза Банни: из столпа пыли время от времени показывалась чья-то рука или нога. Я наблюдал потасовку из окна, всеми силами стараясь игнорировать комментарии Колина. Том и Тайлер выбежали помогать. Я тоже решил вмешаться, несмотря на два стакана абсента и патологическую неспособность сжимать руки в кулак.

Улица окрасилась в красно-синие цвета, завыли сирены, заорала рация – приехала полиция. Из белого хэтчбека выбрались мускулистые офицеры Скотленд-Ярда. Одна из полицейских – темнокожая женщина – быстро и уверенно зашагала в нашу сторону. Что-то в ней заставляло повиноваться, и когда она приказала «не двигаться», мы тут же отпрыгнули от рэднеков.

Гопники разбежались. Копы потребовали встать лицом к стене и не делать резких движений. Они принялись нас обыскивать. Внимательно осмотрели пачку сигарет, которую нашли в моем заднем кармане. У Маркуса обнаружили табак, бумагу и фильтры – ничего запрещенного. У Тома и Тайлера в карманах нашлись билеты на поезд до Лондона. Когда копы принялись обыскивать Дениса, он стал качать права. Он говорил, что ловить в первую очередь надо рэднеков, а не «иностранных студентов», и что «не вывернет карманы, пока ему не предоставят адвоката». Тогда копы повалили его на асфальт, сложили руки за спину и нацепили на Дениса наручники. Женщина посадила его на заднее сиденье.

Копы записали наши адреса. Маркус назвался туристом и дал испанский адрес. Колин, едва заслышав сирены, схватил Эмму за руки и сбежал. Джинни копы попросту не заметили: она стояла возле дверей паба, на ее лице читалась трогательная взволнованность, и в эту минуту она мне очень нравилась.

Денис дергал локтями и продолжал требовать адвоката, но полицейские не обращали на него никакого внимания. Он прижал лоб к окну, фонари светили ему прямо в лицо, и я заметил свежий синяк под его правым глазом.

Маркус был уверен, что все закончится депортацией Дениса. Всю жизнь Денис попадал в бессмысленные авантюры вроде этой. Но вместо того чтобы как-то из них выкарабкиваться, он предпочитал от них убегать и делать вид, что «начинает новую жизнь». Он даже не подозревал, что жизнь одна и что она уже идет.

III

Когда в запотевшее от перегара окно постучалась белка, я проснулся. Сосед по комнате сидел на кровати и натягивал носки.

– You smell like shit, – сказал он.

– Just like your soсks[33].

Мы заселились в один день. Сосед был родом из китайской провинции с непроизносимым названием. Об этом и о том, как его зовут, он рассказал в день знакомства. Я не запомнил ни первого, ни второго. Мы почти не разговаривали.

В комнате стоял неаппетитный запах лапши быстрого приготовления. Из коридора доносились шаги студентов, торопившихся на занятия. Я схватил с тумбочки телефон – батарейка села. Спросил у соседа, который час.

– 09:40.

– Блядь! – я вскочил с кровати и бросился одеваться. Только в коридоре обнаружил, что надел футболку наизнанку. Натолкнулся на хаус пэрэнта, которая стучалась в двери проспавших студентов. Она спросила, почему я до сих пор не на экзамене. Я с ходу выдумал какое-то дурацкое оправдание и побежал в кампус.

У главного входа валялась разлитая чашка кофе, образовавшееся месиво было закидано сигаретными окурками. Наступив на это маленькое болотце, я вбежал в здание школы и помчался в аудиторию. Чернокожий охранник что-то прокричал вслед, но я не стал слушать. Постучавшись, я вошел в экзаменационный зал. Моя тяжелая отдышка нарушила мертвую тишину, царившую в аудитории. Экзаменатором в тот день был профессор Вудли. Он проводил меня до парты и вручил билет. «США начала XX века в творчестве Теодора Драйзера» – худшее, что может случиться с похмелья.

– Good luck[34], – сказал профессор и вернулся на свое место в конце аудитории.

Я облокотился на парту и уставился в окно. Охранник стучал шваброй по луже с окурками и ею же прогонял подходивших слишком близко к месиву школьников. Изредка с улицы доносился рокот проезжавших автомобилей. На ближайшей к кампусу улице меняли асфальт. Писать не хотелось.

– You have one hour left![35]

Денис объявился ближе к вечеру. Он провел бессонную ночь в участке и выглядел так, словно его обвесили кирпичами и заставили бегать марафон. Войдя в мою комнату, он рухнул на кровать и закрыл лицо ладонью.

– Это пиздец!.. – сказал он, когда я спросил, что случилось. – Надо ехать!

– Объясни, что произошло.

– Дай комп.

Он принялся стучать по клавиатуре, словно обезумевший. Он достал из-за пазухи загранпаспорт и стал вводить данные. Я взглянул на монитор: Денис покупал билеты в Краснодар.

– Почему ты уезжаешь? Что случилось?

– С-сука!

– Что?

– Батя бонусы истратил… похер, мамкиной кредиткой заплачу.

Денис взял билет на утренний рейс.

– Есть попить? – спросил он и, не дожидаясь ответа, схватил со стола открытую бутылку колы, из которой уже давно улетучился газ.

– Ты собираешься рассказать, что произошло?

Денис прикончил бутылку и смачно рыгнул. В этот момент я обрадовался, что в комнате не оказалось соседа, который всегда смотрел на Дениса с легким прищуром. Однажды он и вовсе прямо сказал, что визиты Дениса ему неприятны: «Какого хрена? Он лапает все подряд и не дает учиться!»

– Это пиздец, – повторил Денис.

– Да понял я! Ты можешь объяснить?

Я с трудом мог представить, что именно в системе ценностей Дениса является «пиздецом». Если полиция сообщит о случившемся школе, то Дениса могут отчислить. Но ему было бы на это глубоко наплевать: занятия он давно не посещал, да и учиться нам оставалось всего неделю. На худой конец ему могли впаять какой-то баснословный штраф, но зачем покупать билет?

– У меня был стаф, – признался Денис. – Они взвесили: больше шести грамм.

– На фига тебе столько? И что теперь будет?

– Ну, они отпустили пока… но будет суд. Повестка придет в кампус… Ты куришь в комнате?

– Нет, не курю, – я протянул Денису электронку. – Тебя могут посадить?

– Да, – Денис выдул два колечка. – Боже храни королеву и презумпцию невиновности! Идиоты даже не додумались вручить подписку о невыезде.

Вошел сосед. Он окинул Дениса неприветливым взглядом и тяжелым шагом поплелся к письменному столу.

– How was the exam? – спросил Денис нарочито дружелюбным тоном.

– Passed, I guess[36], – сосед надел гигантские наушники. На мониторе загорелась надпись: «Dota 2».

– Ты так и не объяснил, откуда у тебя шесть грамм.

– Ах, да… – Денис нервно захихикал. – В общем, мы с Маркусом это… продать хотели. У него же урожай добротный. Не все нам скуривать, верно? Я нашел людей и забил встречу. Сначала мы этих гопарей за них приняли, а потом… ну ты помнишь.

С каждым днем я узнавал его все лучше и лучше. И такие истории были в его духе. Он смотрел на жизнь, как уличный художник смотрит на голую стену: ему всегда хотелось рискнуть, чтобы «получилось красиво». В Краснодаре он жил жизнью провинциального мажора, в Веллингтоне хотел вкусить английской хулиганской эстетики «прям как в фильмах Гая Ричи». Стремление к красоте проявлялось и в его манере играть в футбол: он постоянно финтил и выпендривался перед другими игроками…

Последнюю ночь в Веллингтоне Денис захотел провести «отвязно».

– Кто знает, когда еще сюда вернусь? – сказал он. Они с Маркусом собрались в клуб. – Надеюсь, в этот раз нормальные телки будут!

Денис предложил присоединиться, но я отказался. Сказал, что после дня рождения чувствую себя паршиво и хочу остаться дома вздремнуть.

– Ну как знаешь. Надумаешь – звони. Я спать не собираюсь, – сказал Денис. – Утром зайду попрощаться.

Я лежал на кровати и разглядывал комнату. Уличный фонарь светил сквозь занавески, которые рисовали на стенах причудливые тенистые узоры. Они напоминали каракули, которые я делал на полях во время уроков. Я не особо парился о так называемом будущем. Был уверен, что поступлю в университет. В конце концов, чем я хуже остальных? Неуверенность была только в правильности пути, который я выбрал. В тринадцать я мечтал стать автором комиксов. Каждую неделю, возвращаясь со школы, покупал новые выпуски «Человека-паука» и «Людей Х». Потом Алан Мур со своими «Хранителями», Шпигельман, Кирби… Дома я перерисовывал сцены героических сражений в альбом. Мечта стать новым Стэном Ли или Стивом Дитко разбилась о первое же занятие в школе рисования. Так я впервые ощутил себя бездарным. Где-то вычитал, что осознание собственной бездарности – первый признак художественной зрелости.

«Человек-паук» Сэма Рэйми – первый фильм, который я посмотрел в кинотеатре. Мне было шесть. Мы сели на первый ряд (с тех пор я всегда стараюсь сесть поближе к экрану). Не помню, какой это был кинотеатр. Помню красные сиденья и занавес перед экраном, темноту в зале и как мама улыбалась, когда я время от времени на нее поглядывал. Она совсем не понимала, что происходило на экране. Зато она понимала, насколько происходящее важно для меня. И после сеанса она обещала, что впредь мы будем ходить в кино каждую субботу. Маме было плевать на возрастные ограничения – мы смотрели все: комедии, боевики, детективы, ужастики, драмы… Мама говорила:

– Маратик, кино тебе никак не навредит. Я гораздо больше волнуюсь, когда вы с дедушкой смотрите новости.

На долю секунды мне захотелось набрать Денису, но вместо этого я отправился в курилку. В темноте одиноко порхал огонек сигареты – это была Джинни. Она сидела в гигантских наушниках и листала Снэпчат. Увидев меня, она приспустила наушники на шею.

– Hey, – улыбнулась она.

Я попросил зажигалку. Мы обсудили вчерашний день. Я сказал, что все закончилось хорошо и Дениса отпустили. Затем мы говорили о школе и о том, «как будем скучать по этим временам». Джинни сказала, что первое время будет жить с мамой в Эксетере, а потом переедет в Лондон или Амстердам. Когда начался ливень и Джинни собралась уходить, я спросил, кем она хочет стать.

– I don’t know. Someone I couldn’t imagine, – Джинни засмеялась. – By the way, you like Rick & Morty, don’t you?

Ненавижу «Рика и Морти».

– I love Rick & Morty[37].

IV

Денис: «Куда пропал???»

«Зашел попрощаться, а тебя нет».

«Короче, я пошел».

«На связи».

На часах – половина двенадцатого. Джинни еще спала. Тихонько встав с кровати, я пробрался в ванную. Позвонил отец.

– Я взял билеты на воскресенье, – сказал он. – Успеешь вещи собрать?

Джинни проснулась.

– Why are you running? Let’s have a breakfast and go to cinema afterwards…[38]

Мы сходили на «Войну бесконечности». Джинни жевала карамельный попкорн. На ней была футболка с логотипом MARVEL. Она смеялась с каждой шуточки Роберта Дауни-младшего, ее любимого актера.

На протяжении всего фильма я умничал о феномене кинокомиксов и о том, почему они стали популярны именно сейчас. Люди нуждаются в супергероях в моменты кризисов. Супермен появился в тридцатые, после Великой депрессии и в год прихода к власти Адольфа Гитлера. Бэтмен стал ответом на расцвет организованной преступности, первый комикс вышел в 1939 году – год, когда Аль Капоне досрочно покинул Алькатрас. А кинокомиксы вошли в моду после 11 сентября, когда впервые за много лет цивилизованный мир перестал ощущать себя в безопасности. Поэтому в фильмах MARVEL и DC так часто падают небоскребы.

Джинни сказала, что всегда предпочитала MARVEL из-за их толерантности. У них супергерои всех цветов кожи, и они не объективируют женщин. А еще они смешивают жанры и потому их фильмы нескучные. «Тор» – семейная сага, «Железный человек» – военный блокбастер, «Капитан Америка» – исторический боевик, а «Человек-паук» – подростковая комедия.

– Spider-man wears his mask so audience could easily associate with him[39].

Мы так увлеклись разговором, что поначалу не обратили внимания на женщину средних лет в узких джинсах и с короткой стрижкой. Она попросила нас заткнуться. Мы мешали ее детям.

– It’s a bloody movie! Not some fucking opera[40], – ответил за нас сидевший неподалеку дедуля без 3D-очков.

Мы с Джинни прыснули.

После кино мы пообедали в пиццерии. Играя c соломинкой, она рассказывала о своей семье. Родители развелись, едва Джинни исполнилось десять. Отец работал в Сити, он же оплачивал учебу. Мать вышла замуж во второй раз и жила своей жизнью. Она воспринимала Джинни как лучшую подругу, а не как дочь, о которой нужно заботиться. Из-за этого у них всегда были сложные отношения.

– But I love her. No matter what[41].

День закончился прогулкой по парку. Жители Веллингтона пили пиво, играли в бадминтон и запускали воздушного змея. Кто-то пришел с гигантским бульдогом и распугал детишек; они побежали к родителям и спрятались за их спинами. Родители ругали собачника и грозились вызвать полицию. Джинни предложила пройтись до беседки, потому что видеть копов второй раз за три дня «у нее нет настроения».

Солнце убежало на запад. Где-то за холмом зажглись китайские фонари и грациозно пролетели над нашими головами. Возле беседки застали Колина с Эммой; они, громко чавкая, целовали друг друга в губы. Поначалу мы с Колином сделали вид, что не заметили друг друга, но Джинни и Эмма обменялись многозначительными улыбками. Тогда Колин предложил устроить двойное свидание. Девчонки с радостью согласились.

Чемодан собирали в день вылета, Джинни вызвалась помочь. Как только я сдал хаус пэрэнту ключи от комнаты, пришел Колин. Мы договорились созваниваться.

Школа закончилась, начиналась новая жизнь. В самолете я пытался представить, какой она будет. Строил планы, ставил цели и предавался мечтаниям до тех пор, пока шасси не коснулось посадочной полосы. На борту раздались аплодисменты. Я вернулся домой.

Глава 3

I

Отец вновь затеял ремонт. Большую часть каникул я провел на даче в Лисьем Носу и помогал дедушке по хозяйству. Созванивался с Джинни. Она вернулась к матери в Эксетер и собиралась отправиться с ней на отдых в Испанию. Колин познакомил Эмму с семьей. Они постили фотографии, на которых жарили барбекю и улыбались друг другу за пышно накрытым столом. Маркус сдружился с компашкой Криса. Они остались ждать результаты экзаменов в Веллингтоне. Маркус публиковал сторис, на которых они с Крисом рисовали корявые граффити в эмигрантских районах, обедали в «Макдоналдсе», курили траву и читали рэп. Представляю, как бы к этому бромансу отнесся Денис. Маркус, которого он неоднократно называл своим «близким», тусуется с его «заклятым врагом».

Джинни скучала. По вечерам она выбиралась тусить со старыми приятелями, и я чертовски ревновал. Мы ссорились. Она предложила сделать паузу. Пауза затянулась.

– Копай глубже, чтобы корень целиком поместился. Хватит халтурить! Я с тобой говорю, слышишь?

С тех пор как дедушку отправили на пенсию, он всерьез увлекся садоводством и нуждался в «молодом пышущем здоровьем помощнике». К счастью, я взял айпэд и свободное время проводил за чтением и просмотром сериалов. Бабушка ругалась, говорила, что так я окончательно испорчу зрение. Из книг на даче были детективы Донцовой и тома «Тихого Дона» под ножками стола.

По выходным приезжали родители. Папа запирался в кабинете и выбирался оттуда, только когда садилось солнце. Мы почти не виделись. Моя спальня находилась этажом выше, и до меня доносился его голос: он постоянно с кем-то горячо спорил. Во время ужина отец рассказывал дедушке о громких судебных заседаниях и уголовных делах. Дедушка слушал невнимательно и перебивал при каждом удобном случае.

– Нет, пап, ты не понимаешь, – отвечал отец. – Сейчас все по-другому делается. Те времена давно прошли… – а затем рассказывал, как делается сейчас.

Мама называла папу роботом. «Ты и в личной жизни такой же», – говорила она. Мать любила вспоминать семейную поездку в Париж. Когда мы осматривали залы Версаля, отец без умолку болтал по телефону с клиентом. В конце концов на него шикнули немецкие туристы, которых папа в ответ обозвал «вонючими фашистами».

Мать работала в частной клинике. О пациентах и коллегах она почти не рассказывала. В отличие от отца, она отделяла трудовую жизнь от частной. Поэтому я знаю ее любимый сериал («Аббатство Даунтон»), но понятия не имею, какая у нее специальность.

Результаты пришли в середине августа. Я сдал все экзамены. На следующий день прибыло письмо из университета: меня зачислили на режиссерский. Отец, считавший кинематограф одной из вреднейших форм педерастии, предсказал мне голодную смерть. Студентом он подрабатывал в кинотеатре, вставлял пленки в проектор. Во время сеансов предпочитал отсыпаться или штудировать уголовный кодекс. Поэтому каждый раз, когда мы с мамой включали какой-нибудь фильм, он тут же начинал храпеть. Привычка.

Мать сказала, что «уважает мой выбор».

– Но подумай, сколько мы вложили в твое образование. Ты правда этого хочешь?

Да, хочу. Школу я прогуливал в кинотеатре «Потемкин». Кирпичное здание с железными дверьми. Внутри – картонные фигуры персонажей голливудских блокбастеров прошлого века: Терминатор, Эммет Браун, Индиана Джонс – называйте сами. Это был тот самый кинотеатр, в котором отец подрабатывал в юности. В его годы у них имелся только один старый 35-миллиметровый проектор. В перестройку его заряжали завалявшимся на складах некачественным хламом. Перед каждым показом папа работал за перемоточным столом. Во время перемотки отец засекал переломы, разрывы и подпалины, которые дряхлый проектор мог зажевать. Он их добросовестно ремонтировал, аккуратно разрезал и склеивал. То же самое он проделывал после показа. Как правило, фильмы возвращались на склад в лучшем качестве, чем поступали в «Потемкин». Сейчас в единственном кинозале был только один проектор наподобие тех, что за казенный счет устанавливают в школьных классах.

По средам в обед в «Потемкине» показывали классику советского кино. В основном фильмы о Великой Отечественной. Так я впервые увидел «Двадцать дней без войны» и «Летят журавли». Я влюбился в Татьяну Самойлову, сидя в прохладном, неотапливаемом помещении на шаткой скамейке. Ботинки липли к полу, который с прошлого сеанса забыли отмыть от пролитой газировки. Время от времени в зал заходила контролерша, чтобы проверить, не хулиганит ли кто.

Вечером в «Потемкине» крутили новое кино о войне. Неуклюжее и нелепое, как пилотка на голове младенца. В отличие от советских кинематографистов, современные режиссеры не понимают, что война на экране должна в первую очередь показывать личную драму на фоне общей трагедии. А сейчас только и делают, что выдумывают зрелищные подвиги.

Оставшиеся каникулы я провел в спорах с родителями. В итоге мне удалось их убедить, что «в западном кино крутятся большие деньги». Пришла пора вновь собирать чемоданы и искать общагу. Дедушка подарил свою старую ручную камеру от Sony. В рабочем состоянии.

– А то что это за режиссер такой без кинокамеры?

Посреди этой суматохи меня набрал Денис: он никуда не поступил.

– Братишка, я в Москву перебрался. Работаю в автосалоне папиного друга. Деньги платят нормальные, хату вот снял. Приезжай как-нибудь.

II

Я нашел недорогое студенческое жилье в Шордич. Комната на первом этаже оказалась самой дешевой. В ней стояли кровать, шкаф со встроенными вешалками, телевизор и широченный письменный стол. Мой предшественник оставил на косяке двери две черточки: он измерял свой рост. Оказалось, я заселился в комнату для инвалидов: в ванной не было порогов, отовсюду торчали вспомогательные перила, а над унитазом свисал красный рычажок.

– Если станет плохо, нужно потянуть за нитку – сработает сигнализация, и вас спасут, – объяснила консьержка.

В тот же день я взял дедушкину камеру и отправился гулять. Почти на каждой улице светились вывески модных баров и кофеен, салонов виниловых пластинок, антикварных магазинов и секонд-хендов. Психоделические граффити смотрели со стен на колоритных прохожих, а тротуары были заполнены уличными музыкантами. Вокруг них собирались толпы туристов и снимали видео. Музыканты пытались продать им свои CD или хотя бы уговорить зрителей подписаться на их Инстаграм[42].

Недалеко от общежития стояла неуклюжая пятиэтажка с обвалившейся лепниной. У входа висела реклама библиотеки социалистов, которая находилась на последнем этаже. Подниматься пришлось по металлической лестнице, заваленной сигаретными окурками и пивными бутылками. Воняло мочой. На стенах висели разноцветные бумаги, на которых было написано Models.

На четвертом этаже я наткнулся на невероятной красоты девушку. Она курила на лестничной площадке абсолютно голая: правой рукой держала сигарету, а левой прикрывала грудь. Она приняла меня за очередного клиента.

– What are you looking for, babe? – у нее был латиноамериканский акцент.

– The library.

– Ah, upstairs[43], – она захлопнула дверь, и на лестничной площадке сразу стало сыро.

Библиотека была украшена красными флагами, портретами Ленина, Маркса и Энгельса. У входа висел стенд с работами Лисицкого и рекламными постерами Маяковского. Над прилавком с «популярными авторами» стояла гигантская фотография Че Гевары в позолоченной раме. Отдельный стеллаж был посвящен Оруэллу. «Колину бы здесь понравилось», – подумал я. Библиотекарь сидел у входа и смотрел в телефон.

– Good evening[44], – сказал я.

Ноль внимания. Я повторил, только в этот раз добавил «comrade». Снова молчание. Я осмотрел себя сверху донизу в попытке обнаружить в своем внешнем виде черты буржуазности, которые могли рассердить библиотекаря, но ничего не нашел: я оделся в худи с принтом школы и в потрепанные джинсы. Я постучал по столу. Библиотекарь вскочил с места. Я попятился обратно на лестничную площадку, но вдруг он приложил ладонь к уху и проорал:

– I beg you pardon!!! – библиотекарь ткнул пальцем в стену, на которой висела надпись: «Простите, я глухой. Если вы ищете определенную книгу, напишите название. Я вам ее принесу».

Первый семестр был посвящен истории и теории кино. Наш лектор мистер Патрик был повернут на советском авангарде. Это был лысый мужчина сорока лет с вечно красными, словно отшлепанными, щеками. Несмотря на полноту, он одевался в узкие джинсы и розовую рубашку, отчего за глаза его называли Свинкой Пеппой.

Вопреки прозвищу, он вызывал уважение. Мистер Патрик позволял себе курить электронку во время лекций. Он ходил между рядами, отчего вся аудитория наполнялась паром, пахнущим сочетанием манго, арбуза и лайма. На первом занятии он представился, достал из сумки кассету, вставил ее в видеомагнитофон, и на черном фоне появилась белая надпись на кириллице: «СТАЧКА».

В течение почти полутора часов аудитория завороженно смотрела в экран. Никто и пискнуть не посмел. Только раз мистер Патрик обратился к аудитории: «Не отвлекайтесь на эти ваши никчемные заметки!»

Когда фильм закончился, он вновь принялся за свою электронку.

– Через четыре года те немногие из вас, что дойдут до конца, покажут свои так называемые дебюты, – начал мистер Патрик. – Знаете, что я вам отвечу? Скорее всего, то же, что я ответил всем выпускникам этой школы: «Нет, “Стачка” Эйзенштейна – это дебют. Переснимайте».

В течение первого семестра мистер Патрик строго-настрого запретил смотреть что-то кроме немого кино.

– Мы смотрим все. Не оставляем без обсуждения ни единого кадра. С десяти утра до одиннадцати вечера. У нас одна задача – поставить глаз. С этим поможет справиться только немое кино. Человек, разбирающийся в Дрейере, Ланге, Гриффите, Вертове, не спасует ни перед Линчем, ни перед Бергманом, ни даже перед Ходоровски. Во всем этом можно разобраться самостоятельно. Но кто не поймет прохода Кримхильды к телу Зигфрида из начала седьмой песни «Нибелунгов», тому лучше вообще не связывать свою жизнь с кинематографом. Планка задрана слишком высоко. Если внутри себя вы не верите, что можете взять ее, – не надо. Это не стоит ни вашего времени, ни денег.

После этих слов он покинул аудиторию. Тотчас мы загудели. Кто-то называл мистера Патрика напыщенным индюком, а кто-то, наоборот, посчитал, что требовательный преподаватель пойдет нам на пользу. Одна девушка предположила, что мистер Патрик – неудачливый режиссер, который отыгрывается на студентах. В общем, он никого не оставил равнодушным.

Среди одногруппников друзей не нашлось. Большинство из них были сильно старше меня. Одной моей однокурснице оказалось сорок три, она обращалась ко мне не иначе как darling[45] и говорила, что я очень похож на ее сына. Изучать режиссуру она решила после прочтения романов Тони Моррисон (мечтала экранизировать), а до этого работала водителем автобуса. Другим одногруппником был добродушный дедок из Дании, ходивший в смешной соломенной шляпе и закручивавший усы лаком для волос. Он говорил, что за свою жизнь посмотрел так много фильмов, что вполне мог стать кинокритиком «или кем-то вроде того».

Моей ровесницей была пакистанка с угольными глазами по имени Хадиджа. После занятий я пригласил ее на обед. Пятнадцать минут она вела меня по улочкам мимо всевозможных кафе и ресторанов, и в итоге мы очутились в забегаловке, которая называлась «Бейрутский фалафель». Единственное заведение в округе, где подавали халяль.

Время от времени созванивался с Денисом. Он окончательно рассорился с отцом и ушел из автосалона.

– Есть темка новая. При встрече расскажу. Ну как-то крутимся… Что еще нового? Девушка. Алиса зовут. Классная.

– Круто. Подруги есть?

– Ах-ах! Для тебя всегда найдется.

Стало любопытно, я нашел ее инстаграм. Алиса ходила на рейвы и фоткала еду. У Алисы рыжие волосы и татуировка на предплечье в виде анимешного котенка. Одевалась она в черный. Джинни как-то сказала, что так девушки скрывают полноту.

На выходных приехали Колин и Эмма. Мы сходили в бар, который к тому же являлся залом для пинг-понга. Заведение было освещено ультрафиолетом. Повсюду скакали зеленоватые шарики, из-за грохота мы не смогли толком поговорить. Эмма пожалела, что «мы с Джинни не сошлись энергетикой». Колин рассказал, что скоро переезжает в Бирмингем изучать право. Прощаясь, они попросили меня «не скучать».

Чтобы как-то скрасить будни, я занялся бегом. Заказав на «Амазоне» безделушки: беспроводные наушники, держатель для телефона, спортивную бутылку, – я принялся изучать городские улицы. По утрам бегал по пустынному Сити. Из метро выкарабкивались сосредоточенные банкиры в дорогих костюмах. Глядя на них, я прикидывал, который из них мог оказаться отцом Джинни.

Клерки стояли в очередях у кофеен. По промытой плитке маршировали сногсшибательные дамы в деловых нарядах и на высоких каблуках. У автобусных остановок валялись утренние газеты. Пассажиры поднимали их и садились в транспорт. Кто-то их попросту вытаптывал. От порывов ветра газеты взлетали на воздух и врезались в прохожих, вглядывавшихся в мобилах в показатели фондовых рынков.

Вечером я бегал вдоль Темзы или канала. Очертания города, свет окон на водной глади, толпы прохожих на набережной. Бродил по узким улочкам, где после проливного дождя отражались в мокром асфальте кирпичные стены с неоновой рекламой. В Уэст-Энде из-за каждого угла выпрыгивали навязчивые постеры и театральные афиши. Их тут же закрашивали яркими граффити. Лондон пах кофе, выпечкой и свежей газетой.

Безмолвный и парализованный, я проводил дни, укутавшись в одеяло, слишком короткое, чтобы спрятать ноги. Голова на подушке, глаза уткнулись в потолок. Надо мной парит муха, время от времени она садится на стеклышко моих очков. Мне даже лень отгонять ее. Муха приняла меня за «Человека, который спит».

Написал Джинни. Спросил, собирается ли она в Лондон. Сообщение в Ватсап нацепило две голубые галочки и осталось без ответа. Скачал Тиндер. За подписку платить не стал. Вместо этого купил гитару. На фига мне гитара?

III

Университет организовал конкурс на съемки короткого метра. Для участия требовалось отправить синопсис на шесть тысяч знаков. Я придумал историю, в которой главный герой настолько увлекся супергеройскими комиксами, что сам стал бродить по городу в черном пальто и маске и блюсти закон. Однажды он видит, как двое накачанных мужиков гонятся за пожилой женщиной, и решает вмешаться. Он сбивает мужчин с ног, бабушке удается сбежать. Преследователи хватают героя и вызывают полицию. Выясняется, что это никакая не бабулька, а переодетый воришка, а мужики – охранники ювелирного магазина. Героя подозревают в сообщничестве. На суде ему удается доказать свою невиновность. Узнав, как все обстояло на самом деле, судья и присяжные взрываются от хохота. Героя отпускают домой. На следующее утро ему в дверь звонит почтальон и вручает газету. На последней странице напечатан комикс про произошедший с героем курьез.

Я вспомнил про стопку непрочитанных книг из социалистической библиотеки. Это случилось в день, когда там проходило собрание неомарксистского кружка. Какой-то старичок читал лекцию о необходимости четырехдневной рабочей недели. После старичка выступала девушка, которая рассказывала о работе в Сити и отношении к женщинам в коллективе. В глазах начальства она устроилась на работу, только чтобы «подцепить» большую шишку, ее никто не воспринимал всерьез. Однажды она подслушала разговор коллег, один из которых сказал, что «трахнул бы ее при случае». В тот день девушка уволилась. Ее речь встретили аплодисментами. Задние ряды зарыдали.

Слово дали мужчине сорока лет из Северной Англии. Выглядел он весьма неотесанно: сальные волосы, мешковатая одежда, под левым глазом у него был то ли синяк, то ли огромная уродливая родинка. У него имелся ярко выраженный ливерпульский акцент, из-за чего слушатели с трудом могли разобрать, что он говорил. А говорил он о том, как полжизни просуществовал на пособия и как ему не удалось найти работу «из-за гребаных поляков» (в зале послышался неодобрительный ропот). Тогда мужчина стал собирать у автобусной остановки вечерние газеты и продавать их на улице. Ему удалось продать всего пару копий, «пока какие-то пидарасы (а-ах!) не настучали на него в полицию»; теперь пособия получают только жена и двое детей.

Слушатели принялись осуждать бедолагу. Говорили, что неплохо бы воспитать в себе хоть капельку толерантности и что обманывать прохожих не очень-то хорошо. Отдельно отчитали за гомофобию. Выступавшая до него девушка спросила: мол, не стыдно ли мужчине разбазаривать семейное пособие? Он ответил, что у него нет выбора, но слушать его никто не хотел.

После собрания гости устроили вечеринку. Открыли просекко. Какой-то остряк назначил библиотекаря ответственным за музыку. Когда его спросили, «what the actual fuck», он призвал не ущемлять Джимми из-за глухоты.

На лестничной площадке стояла тишина. На потолке горела одинокая лампа. Ее слабого света едва хватало, чтобы разглядеть ступени. Внезапно открылась дверь квартиры, в которой жила проститутка. Оттуда вышел обруганный социалистами безработный. Девушка сказала, что либо он платит вперед, либо она вызовет полицию.

– Focking ell, – сказал он и помчался вниз, матеря проститутку, социалистов и все на свете.

– Did you find the library?

– Yes, – ответил я.

– Got a fag?[46]

Я достал из заднего кармана мятую пачку. Она трогательно улыбнулась, что я интерпретировал как спасибо, и попросила зажигалку. Я тоже закурил. Какое-то время простояли молча.

– 150, two hours, sex plus blowjob[47], – сказала она вдруг.

– Ok.

Она возилась с членом почти час. В спальне стоял жуткий холод. Напротив кровати висел знаменитый постер «Лолиты» Кубрика для галереи «Споук Артс»: леденец, одновременно напоминавший трусики. Комната была освещена розоватым светом, который, по словам девушки, создавал интимную обстановку. Я погладил ее за ухом и спросил имя.

– Роузбад.

Она легла рядышком и закурила. Я сказал, что дело вовсе не в ней. Она ответила, что все хорошо и что такое случается почти с каждым.

– You’re the type of men who prefer talking rather than fucking[48].

Я спросил, не было ли это очевидно, когда она назвала ценник. Она ответила, что не могла поступить иначе, потому что я выглядел «таким потерянным». И потом, это ее работа. На прощание я пообещал, что обязательно зайду еще и что в следующий раз все пройдет лучше. Она ответила, что мы видимся в последний раз, потому что мне будет стыдно, и оказалась права.

Конкурс короткого метра я не прошел.

IV

В Британском музее шла выставка терракотовых статуэток, принадлежавших древней цивилизации нок. В железном веке нок населяли территорию современной Нигерии, цивилизация исчезла в шестом веке нашей эры при неизвестных обстоятельствах. Статуэтки обнаружили в двадцатых годах прошлого века. С тех пор они находятся на Альбионе, и чтобы оценить богатство нигерийской культуры, совсем не обязательно летать в Африку. Это я прочел на афише, спускаясь в метро на эскалаторе.

У края платформы засмотрелся на крыс, бегущих по шпалам. На фоне рекламных плакатов «Макдоналдс» они производили совсем отталкивающее впечатление. Промокшие пассажиры возились с зонтами, шуршали одеждами, посматривали на часы, топали ногами и ходили из стороны в сторону. Поезд прибыл на станцию.

Напротив сел позолоченный араб в темных очках. Его аккуратно окантованная борода воняла на весь вагон удом. Всем своим видом он демонстрировал изможденность, свойственную привыкшим просыпаться в полдень.

На сумрачном небе едва виднелась белая выхлопная нить. Я решил пройти к каналу мимо старого кладбища с ветхими могилками. После семи у канала собирались почти все лондонские типажи: менеджеры в белых рубашках, выпивавшие здесь в конце рабочего дня, стоунеры, бросавшие бычки в воду, бегуны с тяжелым дыханием и просто зеваки, которые сами не понимали, что тут забыли.

Изредка попадались влюбленные парочки. Одна из них прижалась к кованому заборчику недалеко от мостика и, жадно целуясь, о чем-то хихикала. Парень шептал девушке нежности. Она блаженно улыбалась и поглаживала ему спинку.

Где-то вдали замерцали красно-синие огоньки, послышался джаз. Но это был какой-то особенный джаз, я прежде не слышал ничего подобного; саксофон и барабан смешались с восточным звучанием. Музыка становилась громче. Казалось, не я направляюсь к ней, а она ко мне. Так и есть: музыканты катились по каналу на длинной лодке, вдоль бортов которой были развешаны разноцветные гирлянды. На палубе сидели четверо: саксофонист – толстый афроамериканец в экзотичной зеленой рубашке и черном жилете, второй афроамериканец, игравший на барабане, пожилой бородач в тюбетейке с инструментом, похожим на скрипку, и парень двадцати пяти лет, игравший на переносном синтезаторе. Когда лодка проплыла мимо, саксофонист приветливо приподнял черную шляпу.

– Good evening, – сказал я. – Fancy your music[49].

Лодка замедлилась, саксофонист протянул шляпу и легонько ею потряс.

– He’s dumb, – сказал барабанщик. – He wants you to toss a coin to floating troubadours![50]

Я бросил в шляпу пару пенсов. То глухой попался, теперь вот немой… Какой-то абсурд…

– Whither goest thou? – спросил барабанщик.

– Excuse me… I think I don’t…[51]

– He wants to know where you goin’[52], – сказал тот, что сидел за синтезатором. Все это время он продолжал играть какую-то мелодию, импровизацию. Он играл тихо, будто боясь, как бы громкая музыка не спугнула сказочность встречи.

– Em… nowhere. I’m just wandering around. Planned to go home, really, – ответил я.

– Come, join us! We’ll take you to the shore[53], – сказал барабанщик.

Пианиста звали Сеймур. Он и остальные музыканты были членами квартета, который возглавлял его отец. Рафик и Тофик – братья. С ними Сеймур познакомился во время учебы в Королевском колледже музыки.

– Вроде нигерийцы, а имена наши азербайджанские, – сказал, хихикая, Махир Ага, который, в отличие от сына, говорил на русском совсем без акцента. – А как же? Я школу русскую закончил.

Сеймур тоже отращивал бороду, носил длинную мантию и вообще больше походил на какого-нибудь араба. Когда он поступил в колледж, Махир Ага – на тот момент уже известный в Баку музыкант – перебрался вместе с сыном в Лондон. Здесь им пришло в голову основать джаз-бенд.

Лодку музыканты арендовали. Квартет на ней не только жил, но и репетировал. На палубе стоял самовар, который Махир Аге удалось достать на блошином рынке. Также здесь находились музыкальные инструменты и переносной мангал, на нем музыканты готовили практически все блюда, начиная c яичницы на завтрак и заканчивая кебабом на ужин. Комнат как таковых не было, спальни отделялись полупрозрачными шторками – их Рафик и Тофик привезли из Нигерии.

Пока Рафик подкидывал угли в самовар, Сеймур и Тофик рассказали его историю. Несмотря на то, что он был немым с рождения, Рафик обладал потрясающим слухом. В детстве ему в руки попал старый саксофон, оставленный «колониалистами». Увидев по телику, как им пользоваться, Рафик самостоятельно научился играть. Позже они с Тофиком записались в музыкальную школу. Выиграли грант, перебрались в Лондон.

Я рассказал про цивилизацию нок и о выставке в Британском музее, но они об этом ничего не слышали. Я посоветовал им сходить.

– Have you been there? Is it nice? – спросил Тофик.

– No, but I saw the poster. It must be good[54].

– Hm, ok… – они переглянулись.

Махир Ага настраивал свой похожий на скрипку инструмент.

– А что это такое?

– Кеманча. Единственный музыкальный инструмент, способный повторить человеческий голос, – после этих слов он сыграл краткую мелодию.

Квартет исполнял синтез современного джаза и восточной музыки. Они сыграли композицию, которую как раз репетировали. Дядя Махир суетливо перебирал пальцы по грифу, пока остальные участники квартета пытались поймать нужный ритм. Рафик достал продолговатый предмет, похожий на дудочку. Прежде чем начать свою партию, он затопал ногой в такт, который Тофик отбивал на барабане. И только Сеймур играл самостоятельно, словно его партия существовала отдельно от остального квартета. Он чередовал сильные удары по клавишам с более мягкими и прерывался, только чтобы дать послушать основную партию дяди Махира.

Композиция показалась вычурной. Возникло ощущение, что квартет намеренно усложнил и без того замысловатый мотив, разбавив его восточными инструментами. Местами звучало монотонно, долгие партии чередовались редкими переходами. И все это вместе с загадочной улыбкой дяди Махира, немотой Рафика, театральностью Тофика и беспечной игрой Сеймура обладало мнимой странностью и деланой многозначительностью.

– Красиво. Но как-то… затянуто, что ли?

Они хором засмеялись.

– Я не хотел обидеть!

– На современном Западе чересчур потребительское отношение к музыке… да и вообще к искусству в целом, – сказал Сеймур. – Все эти ваши аукционы, платиновые альбомы, кассовые сборы… ужасно… Пиар-компании артистов зачастую интереснее альбомов. Вы разучились вслушиваться. А ведь умели когда-то…

Я вспомнил, с каким восторгом Денис рассказывал об очередных чудачествах Канье Уэста, называя его «Христом нашей эпохи». Когда вышел альбом, Денис дал мне послушать и, заметив мой скепсис, сказал: «Он может позволить себе плохой альбом. Канье уже давно всем все доказал».

– Восточная музыка говорит о жизненном потоке, – продолжал Сеймур. – Ты сказал, что наша музыка кажется затянутой. Но и жизнь не так уж коротка. Европейцы все время куда-то торопятся. Жизнь для вас – что для белки колесо. За всем этим вы не успеваете ею насладиться, прочувствовать. Вы помните лишь краткие мгновения и называете их словом «счастье».

– А вы на Востоке всегда счастливы?

– Нет, мы счастья не ищем. Мы бываем лишь… благодарны. За хлеб, за воду, за солнце, за любовь, если повезет. И благодарим мы за все Всевышнего.

Сеймур рассказал о суфиях – приверженцах мистического направления в исламе. Махир Ага был шейхом бакинского тариката, в который позже вступили Рафик и Тофик. Вместе они хотели создать музыку, которая вводит в транс, позволяющий приблизиться к богу.

– Джаз – наиболее яркая иллюстрация западного мышления. И наиболее красочная, – сказал Махир Ага. – Хаотичность, неупорядочность, импровизация… Я сам начинал с джаза, еще когда учился у Вагифа Мустафы-заде. Слышали о таком?

– Нет.

– Послушайте. Он начал нашу миссию и основал тарикат.

Все это время Рафик и Тофик тихо отыгрывали какие-то фрагменты, словно аккомпанируя нашему разговору. Они совсем не понимали русской речи, и Тофик время от времени шутливо выкрикивал «перестройка» или «балалайка».

Дядя Махир сидел по-турецки на верхней палубе и курил длинную трубку, которая пахла корицей. Глаза его были закрыты, казалось, он медитирует. Может, так оно и было. Рафик и Тофик принялись играть в короткие нарды. Тофик говорил о чем-то без умолку, а Рафик внимательно разглядывал доску и посматривал на кипятящийся самовар.

– Откуда ты берешь вдохновение? – спросил я Сеймура.

В ответ он поднял глаза вверх, где из-за чернеющей листвы и тяжелых облаков выглядывала луна, освещающая узкий канал, по которому дрейфовала одинокая лодка с четырьмя трубадурами и начинающим режиссером.

Глава 4

I

– Гитара, говоришь? Dope. Могу научить, если захочешь.

Сеймур смотрел музыкальные инструменты в магазинчике на Дэнмарк-стрит. В крошечном помещении теснились покупатели: профессиональные музыканты, любители, родители с детьми и простые зеваки, которых привлекла яркая витрина с восковой фигурой Джимми Пейджа в натуральную величину. Худощавый длинноволосый парень рассказывал Сеймуру о преимуществах того или иного банджо.

– А ты играть на этом умеешь? – спросил я.

– Думаю, не сильно отличается от гитары. Научусь, да поможет Аллах. Банджо – своевольный инструмент. Интересно, как он будет звучать с кеманчой…

– Мне кажется, получится не очень…

– Мне тоже так кажется. Но попробовать стоит. Испытывая хаос, мы познаем симметрию.

Сеймур обещал продавцу зайти позже. Мы отправились в дорогущий с виду алкобутик в Сохо. На стеллажах красовались бутылки выдержанного виски, у входа стояла коробка сигар. На зеленом кожаном диване, закинув ногу на ногу, сидел мужчина в костюме-тройке и читал газету. Он не обратил на нас никакого внимания.

– А разве твоя религия не запрещает пить?

– Не совсем. Пророк проклинал не пьющих, а опьяненных, – Сеймур многозначительно подмигнул. – Спроси Тофика, он объяснит. Но сегодня я пить не собираюсь.

В противоположном конце магазина громоздился книжный шкаф. Сеймур подошел к нему и осмотрел корешки. Книги оказались ненастоящими. Сеймур потянул один из корешков, и шкаф отворился. За ним показалась лестница в подвал.

Повеяло благовониями, дорогими духами и пролитым виски. Мы очутились в просторном помещении. С потолка свисали разноцветные лампады. Повсюду стояли деревянные столы с оттертыми до блеска канделябрами. На противоположном конце возвышалась небольшая сцена. Недалеко от нее за барной стойкой двое официантов болтали с миловидной девушкой. Девушка направилась к нам.

– Кристина, знакомься, это Марат. Мой новый приятель.

– Приятно познакомиться, – бросила Кристина. – Ну что, примешь оффер? – обратилась она к Сеймуру.

– Мы с отцом подумали… Да, пусть будет по-вашему. 20 % с выручки – не так много, – улыбнулся Сеймур.

– Ок. Тогда завтра жду ребят, чтобы собрали сцену. И плиз, не надо столько барганинг. Клиенты знают, что каждый четверг – лайв-мюзик. Не надо их дисапойнтить.

– Извини. Передай шефу, что нам страшно неловко.

На вечер суфийской музыки Кристина надела платье с восточным орнаментом. Черноволосая и голубоглазая, она привлекала посетителей обворожительной улыбкой. Те, кого она усаживала за стол, смотрели ей вслед с нескрываемым вожделением. Большинство гостей были из Ближнего Востока. Их покрытые жены ревниво просили официантов налить вина «или чего покрепче».

Я сел недалеко от сцены и заказал негрони. Время от времени подсаживалась Кристина.

– Это место для стаффа, но ладно, сиди пока, – говорила она.

Квартет играл с азартом. Сеймур пел, зажмурив глаза. Рафик использовал духовые на полную катушку. Тофик стучал по барабанной установке в точности как Майлз Теллер в «Одержимости». И только Махир Ага играл с блаженным, почти святым выражением лица. Он как будто искал в своей музыке новые смыслы и интонации. Держал инструмент краешками пальцев, и, казалось, еще чуть-чуть – он его выронит. Присмотревшись, можно было заметить, как он что-то шепчет под нос.

– Ты сама какую музыку любишь?

– Тс, дай послушать, – Кристина приложила палец к губам.

В качестве ведущего выступал Сеймур. Он объявлял названия композиций: Believers of Blind Mullah, Sheikh Said, the Mountains of Karabakh, Aran Women, Fight for Medina – все они звучали как лозунги. После каждой композиции раздавались сдержанные аплодисменты. И только по окончании концерта прогремели овации, на заднем ряду закричали: «Bravo!»

– Спасибо огромное, что пришли, – сказал Сеймур на английском. – Я благодарен клубу The Bookshelf за возможность выступить перед вами. Хочу предоставить слово нашему шейху, своему учителю и отцу Махир Аге.

– Спасибо большое, – начал Махир Ага. – Однажды мой учитель Вагиф Ага, царство ему небесное, сказал: «Преимущество нашей музыки перед европейской в том, что мы знаем простую истину: каждую секунду мир исчезает и возникает заново». Он первым это наглядно продемонстрировал, интегрировав мугам в джаз. Или джаз в мугам – кому как больше нравится.

Махир Ага улыбнулся и дал Сеймуру время на перевод.

– Помню, как мы познакомились, – продолжил он. – Я только перебрался из Шуши в большой космополитичный город. Баку – туристический рай Советского Союза. Этот город я собирался покорить своей музыкой. Мать говорила: «Ты что, на свадьбах играть собрался?» Почему нет? Свадьба – благое дело, не так ли? – при этих словах Махир Ага бросил недвусмысленный взгляд на сына. – Так вот, Вагиф Ага. Он преподавал в нашем музыкальном училище. Поначалу он отчитывал меня за нетерпение. «Все случится вовремя, если научишься ждать», – говорил он. А мне хотелось выступать на большой сцене. Стать знаменитостью – такой же, как он. В те дни он находился в зените славы, гастролировал по всему Союзу. И тогда же основал бакинский тарикат…

Вагиф Ага находил учеников везде, где только мог: в Ташкенте, Самарканде, Ереване, Тбилиси, Риге и даже в Москве. Цель у ордена была одна – примирить Запад и Восток. Он считал, что надо начинать с музыки. «Музыка и запахи, – говорил он, – не имеют границ, они универсальны». Находясь здесь, в Лондоне, с этим трудно не согласиться, правда?

Дядя Махир рассказал о гибели Вагифа Мустафы-заде. По его словам, джазмена убили «сильные мира сего».

– Ведь если наступит мир между Востоком и Западом, мировым лидерам попросту не о чем будет говорить. Они предстанут такими, какие они есть на самом деле: скучными мужичками с плохой осанкой и слабым здоровьем, считывающими циферки с бумажек. Без вражды эти цифры никому не нужны…

После смерти Вагиф Ага я… места себе не находил. Но следуя заветам учителя, мы привносили в наше искусство каждый свое. Мой сын, к примеру, познакомил джаз-мугам с электроникой. Вот эти молодые люди, – дядя Махир указал на Рафика с Тофиком, – благодаря африканскому колориту сделали нашу музыку по-настоящему неповторимой. Другие ученики Вагиф Ага: Сарабский, Ахмедовский, Новраслы, Бабаев покойный – вы знаете эти фамилии. Мы распространили учение по всему миру…

Но проповеди дорого обходятся. Организаторы платят скупо. Приходится надеяться только на тех, кто разделяет наши ценности. На вас, дорогие друзья, – при этих словах многие в зале приосанились и горделиво выпятили грудь. – Прошу помочь тарикату, кто чем может. Деньги пойдут на покупку инструментов для бакинской школы музыки. В том числе виолончели Страдивари… слышал, она снова продается.

Пока Сеймур переводил, Рафик прошелся по столам, протягивая зрителям шляпу как в день нашего знакомства. Гости бросали в шляпу свежие хрустящие купюры. Купюры пахли арабским парфюмом и районом Найтсбридж. Некоторые говорили: «No cash!» – и в ту же секунду прибегал Тофик с кассовым аппаратом.

Гости рассеялись. Сеймур и дядя Махир прошли в каморку для швабр, где они обустроили гримерку. Я остался сидеть с Рафиком и Тофиком. Кристина рассаживала новых гостей. Вместо квартета на сцену вышел бенд, исполнявший боса-нову. Рафик внимательно следил за игрой музыкантов и качал головой в ритм кабасы.

Захотелось в туалет. На обратном пути, проходя мимо каморки, я услышал голос дяди Махира:

– Вот гады. Опять какую-то мелочь набросали!

– На дело хватит.

Разговор продолжился на азербайджанском. Дверь распахнулась.

– А, это ты! – сказал Сеймур.

– В туалет ходил, – сказал я.

– Да это понятно, – Сеймур засмеялся. – Чего оправдываешься?

II

Наступила весна. Первые солнечные дни пришлись на пасхальные каникулы. Во дворе общежития появился гигантский кролик, жонглировавший крашеными яйцами. Фигуру напечатали на 3D-принтере студенты архитектурного института. Она должна была простоять до конца каникул. Вскоре выяснилось, что кролика чертовски трудно разобрать. Тогда консьержка решила оставить скульптуру, а яйца убрать в подвал и вернуть только на следующую Пасху. Заяц превратился в местную достопримечательность, появился хештег «shoreditchrabbit».

Я решил-таки научиться играть на гитаре. Сеймур вызвался меня тренировать. Я хотел играть джаз. Получалось не очень.

– Без обид, тебе будет сложновато. Попробуй что-нибудь попроще…

Кое-как Сеймур научил меня блатным аккордам, но мне не удавалось поставить барре.

– Да не жми ты так! Струны порвешь!

В перерывах Сеймур рассказывал любимые байки из истории музыки. Например, про то, как Джонни Кэш прогнал Боба Дилана, когда тот отказался есть свиные ребрышки.

– Не знал, что Дилан религиозен.

– Нет. Он просто находил свинину негигиеничной. Кстати, любопытный факт special for you![55] Отец Дилана владел кинотеатром в Миннесоте, и все детство он бесплатно смотрел кино.

– Ух ты! Не знал.

– Даже знаю, какой у него любимый фильм. Называется «Школьные джунгли». Одна из первых подростковых драм про расизм и мультикультурализм. А это, между прочим, пятидесятые!

– Ничего себе. Посмотрю обязательно.

– Да, неплохой фильм. Я не так хорошо разбираюсь в кино. Просто очень люблю старика Дилана.

Квартет продолжал давать концерты. Я посетил почти каждый. По просьбе Сеймура я снимал их на камеру. Кассеты он потом забирал. Говорил, что хочет оцифровать для портфолио. Обещал вернуть, но не возвращал.

После одного из выступлений Махир Ага сказал:

– Я вижу в тебе покорность и в то же время потребность творить и познавать. Из тебя мог бы получиться достойный суфий.

Я сказал об этом Сеймуру.

– Знаю, это я его надоумил, – отве-тил он.

– Но ведь я не мусульманин…

– Ты разве не татарин? – удивился Сеймур.

– Все так думают. Но меня назвали в честь прадеда. А прадеда в честь революционера.

– Интересно как… Дорис Лессинг знаешь?

– Кто это?

– Писательница. Нобелевский лауреат. Она была главой лондонского тариката, но при этом никогда не принимала ислам. Знаешь, что она сказала о суфизме? «Древний путь к современной свободе». Очень точно, как по мне. Был еще такой французский философ Генон. Только не помню, принял ли он в итоге ислам. Это ты лучше у отца спроси, я не так хорошо знаю.

Мы шли по Ковент-Гарден. Было около девяти вечера. Зрители покидали театры. Со всех сторон на нас светили красочные вывески мюзиклов. Бары только начали заполняться людьми, а на центральной площади, где днем шумел гастрорынок, выступали клоуны и акробаты. Мы подошли к гигантской повозке, которая служила сценой. Акробаты показывали трюки с огнем, отчего запряженный в повозку конь трусливо моргал и отворачивался.

– О какой миссии вы все время говорите? Я не понимаю… – спросил я.

– Ее сложно сформулировать… – начал Сеймур. – Можно сказать: «Мир во всем мире». Но это будет чудовищным упрощением. Человечеству необходимо построить мосты между двумя культурами. И мы взяли на себя смелость… Вот ты, к примеру, много восточных авторов читал? Мураками не в счет. Знаешь ли ты арабских или иранских режиссеров? Аббаса Киаростами того же. Нет. А ведь они снимают ничуть не хуже Тарантино или того неуклюжего очкарика, как его… ну который по фильму в год клепает на один и тот же сюжет.

– Вуди Аллен.

– Точно! На тебя похож чем-то, – Сеймур перечислил восточных режиссеров, которых мне следовало посмотреть. – В общем, изучи вопрос на досуге.

– Кто еще из знаменитостей суфий?

– Да многие… Орхан Памук… Обама хотел вступить, но в решающий момент выбрал президентство. В искренность Канье Уэста не поверили. Салмана Рушди прогнали из-за той книжки, – Сеймур погладил бороду. – Слушай, у меня идея!

– Какая?

– Давай тебя в тарикат зачислим. Отец всему научит. Объяснит философию и расскажет подробно о миссии.

– Слушай, я не достоин…

– Я, что ли, достоин? Послушай, это в первую очередь нужно тебе самому. Я же говорил: только смиренность и служение великой цели питает творчество. Ты же хочешь снимать кино? Мы поможем!

Со стороны Сеймур напоминал тех безумцев, которые проповедуют у входа в метро. Он был невероятно артистичен: говорил страстно, активно жестикулировал. Когда Сеймур замолкал, чтобы перевести дух, он поглаживал бороду. Пока я говорил, он нетерпеливо разглядывал мои кроссовки. Едва я заканчивал, он тут же брал слово и опровергал все мною сказанное. Он очень любил спорить.

– Неправда. Просто у меня развито критическое мышление.

Сеймур считал, что искусство должно прославлять Всевышнего и мир, который он создал. Сеймур не догадывался о моем атеизме. Я решил пока не рассказывать. Боялся навредить дружбе.

Дома я целыми днями гуглил суфизм. Читал статьи, смотрел Ютьюб… И многое расходилось с тем, о чем рассказывал Сеймур. Но это всего лишь интернет. А тут рядом суфий, самый настоящий. Ему, наверное, виднее.

Написал Денис: «Как дела, братишка?»

Я: «Привет».

Денис: «Рассказывай, чё нового».

Я: «Учеба. Ничего не происходит. Ты расскажи».

Денис: «Да что рассказывать? Музыкой вот увлекся».

Я: «И ты туда же…»

Денис: «???»

Я: «Ничего. Что за музыка?»

Денис: «Дрил. Ну это жанр такой. Хип-хоп».

Я: «Класс».

Денис: «Ага. Заценишь?»

Я: «Скинь, послушаю».

III

На последнем семестре первого курса мистер Патрик преподавал монтаж. Он считал монтаж важнейшим аспектом кинопроизводства и доказывал это на примерах из своего любимого Эйзенштейна.

– На моем экзамене, – говорил он, – любая цитата из «Монтажа» или мемуаров этого русского гения будет считаться плюсом. Говорю это не потому, что я его преподаю, а преподаю, потому что так думаю. Кадры в кино, как слова в романе, обязаны своей силой и ценностью только своему расположению и соотношению.

Чтобы точно не прогадать, я привел хрестоматийный пример монтажа аттракционов из «Стачки»: ребенок оказывается под ногами казацкой лошади. Мать бросается выручать ребенка. Казак (мужской образ) + мать (женский образ) = ребенок.

Мистер Патрик отчитал меня за банальный пример, но дал шанс выкрутиться. Спросил, за что Андрей Тарковский критиковал монтаж аттракционов.

– Тарковскому было легко критиковать раннего Эйзенштейна, – ответил за меня мистер Патрик. – Ведь и сам Эйзенштейн называл монтаж аттракционов детской шалостью. В сущности, критика Тарковского ничего не говорит об Эйзенштейне, но зато многое объясняет про самого Тарковского. Вы любите Тарковского?

У него был смешной акцент, когда он говорил на русском. Позже я узнал, что он родился в Польше. Переехал в Британию в середине девяностых. Русский он выучил еще в школе.

– Тарковский не снимал фильмы, а экранизировал смыслы. И во многом его кино, как мне кажется, это саморефлексия. «Страсти по Андрею» или «Ностальгия». Апогея в этом он достиг в «Зеркале»: ну, помните, отцовские стихи, и мама, и жена.

– Да, – согласился мистер Патрик. – Забавно, но сам он считал, что «выражает сущность мира». На самом деле он рассказывал, как эта сущность отражается в нем самом. Он и есть зеркало. Ладно, – он взял в руки электронку, – на курсе монтажа это не имеет никакого значения. Дадим русскому кино еще один шанс. У вас «А». Можете идти.

Наступило лето. Туристический сезон. Лондонцы старались не выбираться в центр без надобности и почти все свободное время проводили за городом. По Лестер-сквэр маршировала группа японских туристов. Впереди, высоко задрав антенну с красным наконечником, шла гид. Она просила группу держаться вместе, но туристы постоянно разбегались и позировали у каждого памятника.

– Так появляются стереотипы, – сказал Сеймур.

– А ты правда веришь?

– Во что?

– Ну в бога.

– Конечно! – Сеймур вскочил с места. – Как я могу не верить? Да все, чего я добился, случилось благодаря Всевышнему!

– Мне кажется, ты просто удачно родился. Тебе с отцом повезло. Он поощрял твой талант вместо того, чтобы что-то от тебя требовать.

– Что ты хочешь сказать?

– В Веллингтоне я дружил с одним парнем. Денис звали. Он был звездой школьной футбольной команды. Играл, как я не знаю кто. Ему пророчили большое будущее. А футболом увлекся благодаря отцу, который брал его с собой на стадион.

– Видишь, как классно! Твой друг полюбил футбол и обрел стихию. У меня то же с музыкой. Это и есть рабита – важнейший шаг к познанию истинной веры. Твой друг – счастливый человек.

– А если я тебе скажу, что отец запретил ему стать футболистом?

– Почему?

– А вот запретил и все. Захотел, чтобы сын стал экономистом. Не дал денег на футбольную академию.

– Сочувствую. Должно быть, ему тяжко. Но суфизм учит, что мюрида должен во всем слушаться мюршида. Ведь ученик совершает байа, ее нельзя нарушать.

– Денис не совершал никакой байды! Он просто хотел играть в футбол. Вот что бы ты сделал, если бы дядя Махир запретил тебе заниматься музыкой?

Сеймур прошелся взад и вперед, улыбаясь чересчур доброжелательной улыбкой.

– Что? – спросил я.

– Это невозможно, – Сеймур продолжал улыбаться.

– А ты представь.

Сеймур призадумался. Японцы давно покинули площадь. Чернокожий мойщик поставил в колонках регги и, пританцовывая, мыл окна кофейни. Музыка заткнула даже истошный звон колоколов на Свис корт, что не могло меня не порадовать.

– Классный трек, – сказал Сеймур. – Знаешь, как я люблю музыку? Но если отец запретит, я не ослушаюсь. Такова воля Всевышнего.

Мне хотелось обдумать его слова, понять их смысл, «философию». Не получалось. В голову лезла банальщина про восточный менталитет и кавказское упрямство.

Сеймур предложил сходить в мексиканскую забегаловку. Мы заказали такос и две бутылки «Короны».

– Вот Омар Хайям, он же суфий? Почему он воспевал внебрачную любовь и вино? Разве это не противоречит исламу? И сам ты тоже пьешь.

– Есть два толкования. Первое и самое распространенное: опьянение – это метафора приближения к богу, – Сеймур сделал глоток. – По этой причине в Средние века суфиев обвиняли в ереси.

– А второе толкование?

– Узнаешь сегодня ночью. Меня позвали на пати сыграть сет. Айда со мной.

Вечеринка проходила в квартире, окна которой смотрели на Пикадилли. Снаружи сверкали рекламные ролики, они мерцали перед глазами так ярко, что можно было ослепнуть. Реклама служила светомузыкой: на блестящем паркете, сплошь замусоренном стразами и пластиковыми стаканами, поочередно отражались ролики кока-колы, сникеров «Найк» и поздравлений в честь дня рождения королевы.

В квартире обитал толстопузый коренастый шейх, отмечавший день рождения в один день с ее величеством. Гости были такие же пузатые и ходили с аккуратно окантованными бородами. Я был единственным европейцем на тусовке, если не считать пятерых эскортниц. Они по очереди бегали в туалет и возвращались оттуда в приподнятом настроении. После этого они хватали за руки пьяных гостей и тащили их на танцпол. За бар отвечал сам именинник.

– Want some whiskey? – спросил он.

– Nah, this shit is older than me![56]

Я представил лицо Дениса, узнавшего, что я отказался от двадцатипятилетнего «Макаллана».

– Right choice, mashallah[57], – ответил именинник и залпом прикончил предложенный мне стакан.

Сеймур играл техно. Ему это доставляло такое же удовольствие, как игра в джаз. В электронной музыке Сеймур употреблял ближневосточные мотивы, которые, кажется, сильно нравились одному из гостей, танцевавшему с босой эскортницей. Он что-то страстно орал ей в ухо, а она отвечала терпеливой гримасой. Музыка на долю секунды прервалась, и я расслышал:

– Dubai, babe, I’ll take you to Dubai![58]

Появились Рафик и Тофик. Они не собирались играть, а пришли просто поддержать Сеймура. Тофик спросил, почему я не пью. Я ответил, что не делаю этого в незнакомой компании, и рассказал про абсент. Тофик ответил, что абсент – одно из тысяч зол, которое белый человек принес с собой в Северную Африку.

– La folie en bouteille[59].

Я спросил у новых друзей, не запрещает ли ислам алкоголь. Неужели в этой квартире одни грешники? И тогда Тофик рассказал притчу про то, как пророк Мухаммед проезжал мимо распивавших вино джахилев. «Мир вам», – сказал пророк. На обратном пути Мухаммед увидел, как выпившие грубо шутили, дрались, ругались и приставали к женщинам. «Харам вам», – сказал он.

– Drink but do not get drunk[60], – такими словами Тофик закончил притчу. Рафик приподнял виски с колой, как будто говоря: «Ваше здоровье», и сделал пару глотков.

В туалет собралась очередь. Парни стучали в дверь, девушки запаниковали. Сеймур перестал играть. Именинник пнул дверь ванной – нет ответа. Еще раз – снова тишина. Тогда он притащил из кухни топор и стал колотить замок. Дверь распахнулась. На полу лежала девушка – та самая, которую приглашали в Дубай. По кафелю рассыпался кокаин, у девушки из носа сочилась кровь. Пухлые губы окрасились в синий, тело дрожало – передоз. Кто-то из гостей захотел набрать полицию, но именинник выхватил телефон из его рук. Другая проститутка стала требовать, чтобы ей как можно скорее вызвали такси.

– Fuck off bitch! – заорал именинник.

IV

– Жаль, что тебе пришлось все это видеть, – сказал Сеймур на следующий день по телефону. – Это было ужасно!

Эскортницу забрала скорая. Арабам пришлось пропылесосить ванную, чтобы замять следы. Две унции кокса коту под хвост. Деньги за выступление Сеймур так и не получил, трубку никто не брал.

– Что будешь делать?

– Попытаюсь связаться с ними, когда все уляжется. Раньше они всегда платили… А пока собираемся с Кристиной в Брайтон.

– С Кристиной?

– Да. Ты с ней знаком. Та, что в The Bookshelf работает.

– Вау! Круто, рад за вас.

– Верю, – Сеймур посмеялся. – Ладно, давай. Не скучай тут без меня. На связи! И можешь навестить отца? Вдруг ему что-то понадобится…

– Без проблем.

Лодка Махир Аги была пришвартована в Маленькой Венеции. На соседнем судне жарили сосиски, их запах доносил до нас ветер, скользящий по водной глади. Махир Ага подал кальян с бергамотом.

– В университетские годы мы гадали на стихах, – Махир Ага достал сборник суфийской поэзии. – Открывали на случайной странице и зачитывали, что попадется. Попробуй.

Я зачитал:

Ломая как безумец дверь,

Чтобы прорваться внутрь снаружи,

Я с удивленьем обнаружил,

Что мой напор совсем не нужен:

Я изнутри ломился в дверь.

– Чудесные стихи! Замечательные. В них основная идея суфизма. То, что мы пытаемся донести.

– Что истина в нас самих?

– Человеку остаются только духовные поиски. А где их искать, как не в себе самом? Я – истина. Кто, если не я?

– У меня недавно был разговор на эту тему. С преподавателем в киношколе. Он говорил, что Тарковский в своем творчестве показывал, как в нем отражается сущность мира.

– Да, он всегда был больше поэтом, чем режиссером. Личное восприятие для него важнее рационального или, я бы даже сказал, эпистемологического. Он же из-за этого с Лемом поссорился. Но я все же на стороне Тарковского. Материальный мир нам неподвластен. Это творение Аллаха, его искусство. – Дядя Махир сделал затяжку. – У русских это четко прослеживается. «Искусство» произошло от слова «искушение».

– Но дядя Махир…

– Прошу, называй меня Махир Ага. Так привычнее.

– Хорошо, Махир Ага. Не является ли музыка удовлетворением материальных потребностей? Концерты, что вы даете. Вы же получаете за них деньги.

– Ох, сын мой, – тяжко вздохнул Махир Ага. – Деньги идут на благотворительность. Ту самую школу. И Сеймур правильно делает, что выступает не только в Лондоне. Так учение распространится быстрее.

Я спросил, не запрещает ли суфизм наносить себе вред – курить кальян и трубку, например. Махир Ага ответил, что запрещено причинять вред духовный.

– Много лет назад, в веке, кажется, XIV или XV, в Хорасане жила блудница. Если верить источникам, неземной красоты. Она считается одной из величайших суфиев, дервиши со всего Востока приходили к ней выразить почтение. Ее идея заключалась в следующем: будучи наложницей, она категорически отказалась от физического существования. Она говорила, что достигла абсолютного блаженства и просветления, потому что ее тело ей больше не принадлежит. А душа ее – собственность Аллаха.

– И что вы про это думаете?

– Конечно, я бы не стал доходить до такой крайности. – Махир Ага сделал затяжку. – Но не имею ничего против такой интерпретации. Ведь каждый проходит жизнь своим путем.

Казалось, Махир Ага рассказывал это не мне, а проговаривал вслух то, что занимало его самого. Он часто отвлекался, внезапно менял тему и прерывался, только чтобы сделать очередную затяжку. Закончив, он передал мне кальян и поставил чай. Солнце клонилось к закату. Допив чай, я отправился пешком до общежития. Позвонил Денис.

– Ну что, ты послушал?

– М-м, да-да. Классно. Мне понравилось.

– Спасибо, очень рад. Как сам? Ты еще в Англии?

– Пока да. Но скоро домой на каникулы.

– А приезжай в Москву! Нет, я серьезно. Потусим, как в старые добрые. Мы больше года, считай, не виделись!

И в самом деле, почему бы не слетать в Москву? Родители собирались на лето в Турцию. Отдыхать с ними – так себе затея. Махать лопатой на дедушкином огороде не хотелось вовсе.

– Слушай, неплохая идея. Почему бы и нет? Сегодня же посмотрю билеты.

.

Глава 5

I

Таджики с тяжелыми сумками расталкивали загорелых баб, оравших трехэтажным матом. На выходе дежурили таксисты. Росгвардейцы хватали за шкирку курящих в неположенном месте. Из-за парковки показались первые лучи солнца. Денис обещал встретить в аэропорту, но… В последний раз он был в сети три часа назад.

Электричка отправилась в семь. Кроме меня в вагоне сидели еще двое. Первый громко говорил по телефону на китайском, а второй – крепкий мужик в бушлате – никак не мог заснуть. От него разило перегаром. Иногда он «блякал», но китаец не обращал на это внимания.

Светало. За окном возникли панельные дома и многополосные трассы. Я достал камеру. По эстакаде курсировали грязные иномарки и шумные «Газели». На пешеходном переходе висел портрет Суворова с надписью: «Россия – страна героев». Вдоль железной дороги стояли столбы с рекламой ЛДПР и элитной недвижимости. По краям гнездились ржавые гаражи с граффити футбольных команд.

На Павелецком вокзале через каждые два метра встречались металлодетекторы и железные ограждения. Бродили менты с овчарками. Начинался дождь, пассажиры спешили в метро.

Ховрино. Конечная. Гугл провел меня вдоль вереницы автомобилей, припаркованных у кирпичных панелек. На желто-зеленых детских площадках висели картонные таблички: «Окрашено». Прошел дождь. По луже скакали воробьи. С электропроводов за ними наблюдала стая голубей.

Панелька Дениса не отличалась от остальных. Она находилась в самом сердце этого густонаселенного района. В придомовом садике красовалась уродливая фигура лебедя из обшарпанных покрышек. Парадную сторожил керамический гном с разбитым лицом. Изрисованная маркером металическая дверь распахнута.

Внутри было темно, воняло кошачьим лотком. Кто-то вырвал дверцы почтовых ящиков. Грузовой лифт запечатан. На доске объявлений висели постеры кандидатов на выборах. Непонятно, каким партиям они принадлежали и за что выступали, агитацию заслонил плакат в честь Дня Победы.

– Вы к кому?

Консьержкой работала седая бабуля в вязаном халате. Она держала в руках серебристого котенка, который царапался, вредно мяукал и пытался вырваться на свободу.

– Стрельцов Денис.

– А-а-а, вам на седьмой. И кошку возьмите. Опять сбежала, хулиганка.

Квартиру нашел сразу: на двери висел вымпел «Реал Мадрид».

– Открыто, заходи!

В нос ударил запах грязной посуды, чипсов, кошачьего дерьма и травы. За тот год, что мы не виделись, Денис потолстел, появилось пузо. Волосы он по-прежнему оставлял до плеч, но перестал носить заколку. Эмма сходила с ума по этой заколке.

– Братишка! – Мы обнялись. – О, кошару притащил. Спасибо. – Денис взял котенка на руки. – Чемодан оставь, потом разберемся.

Квартира состояла из спальни, гостиной, кухни, ванны и туалета. В раковине громоздилась гора немытой посуды. Чашка с недопитым кофе служила пепельницей.

– Не обижайся: похоже на притон.

– В субботу генеральная уборка. Кстати, помощь не помешает.

Из мусорного ящика торчали пакеты из «Яндекс Лавки», в которых тотчас поспешила порыться Молли.

– Мы ее так назвали, потому что познакомились с Алисой, когда танцевали под МДМА на концерте «Пошлой Молли».

– А сама она где?

– На работе. Вышла за пять минут до тебя. Не встретились? – Денис выглянул в окно.

Друг предложил позавтракать. Мы отправились в кофейню на первом этаже. Денис заказал кофе и сэндвич. Я взял чебурек.

– 275 рублей, – объявила бариста.

– Слушай, деньжат не будет? Кошель дома оставил.

Сперва Денис вернулся к предкам в Краснодар. Отец пристроил его в свой автосалон. Мать спалила курящим косяк в ванной. Денис обещал завязать. Отец ни о чем не догадывался.

В московском офисе «Фольксваген» освободилось место. Собеседование провел Николай Семенович, «папин друг детства». Работа Денису нравилась. Он любил машины, и вообще автосалоны всегда «пахнут успехом». Глядя на покупателей и разговаривая с ними, Денис возжелал красивой жизни. По вечерам он брал корпоративный «Туарег» и катал по Патрикам девчонок из Тиндера.

– Как в том клипе группы «Звери»!

Спустя три месяца «Туарег» вылетел на тротуар и продавил газетный киоск. Без пострадавших.

– Так часто попадаешь в аварии… ты был бы отличным футболистом!

– Отвали!

Николай Семенович попросил друга забрать сына обратно. Отец решил иначе:

– Позвони, когда станешь человеком! Щенок!

Денису пришлось перебраться в квартиру похуже.

– Зато рядом с метро. Восемь остановок – и считай на Тверской. Удобно.

Тогда же Денис познакомился с Wasted Gang. Парни устраивали хип-хоп-тусы на территории Бадаевского завода. Выступали знаменитости. Денис сходил на концерт Хаски и сблизился с организаторами.

У Wasted Gang имелась небольшая студия. Как-то они в шутку предложили Денису записаться. Трек получился «охуительным».

– Я скидывал, помнишь?

– Да. Ты потом еще записывался?

– Деньги просят. Черти. Ну ничего, копим.

– А живешь на что?

– Что-то присылает мама. Тайком от отца. Алиса работает. В фирме какой-то, хуй знает. Рекламу придумывают. Сам кручусь… Бывает, нам с Максом какая халтура перепадет.

– А Макс кто?

– Альбом с ним записываю. Норм тип. Познакомлю.

II

Меня поразила поспешность, с которой передвигались местные жители. Среди них почти не было никого младше пенсионного возраста. Семидесятилетняя старушка, обгоняя нас, проворчала:

– Вы на прогулке?

– Да, а чё? – огрызнулся Денис. – Никак не могу привыкнуть к московскому хамству, – повернулся он ко мне. – Все такие до фига деловые, а на деле спешат в «Магнит» за углом. Знаешь, есть стереотип о вечно занятых москвичах. Бред это. Все просто домой поскорее хотят. Чтобы жопа на диване, а в руке пульт от телика.

Мы ударились в ностальгию. Денис расспрашивал о Колине с Эммой. Я рассказал про их визит в Лондон. Затем речь зашла о футболе. Мы вспомнили финал. Денис жестикулировал и демонстрировал каждый финт и удар по мячу. Вновь назвал меня Steadfast.

– Не думал в футбик вернуться? – спросил я.

– Нет. Зачем? И потом… уже поздно. Я свое отыграл.

Мы присели на скамейку. Я рассказал о Джинни.

– Ты знаешь, что она Маркуса отшила?

– Нет, не знал. Вы общаетесь?

– Хочешь прикол? – Денис вдруг засмеялся. – Этот придурок на меня дисс записал!

– Кто? Маркус?

– Да. И братан его новый. Крис. Помнишь Криса?

Как я мог забыть Криса?

– В общем, они с Маркусом теперь кенты. Перебрались в Вайтчапел, тусят с паками и ямайцами. Я слышал их музло. Полное говно! Грайм уже лет сто не качает.

Мы пошли по узкой тропинке. Иногда приходилось вставать на газон, чтобы пропустить мчавшихся мимо самокатчиков.

– Эти додики в Лондоне тоже есть?

– У нас больше велосипедистов.

– Как тебе там вообще? Нравится?

– Хочу насовсем остаться. Мне нравится тамошняя жизнь. Одинокая джазовая свобода.

– Фига ты! Про джаз загнул…

– А ты тоже джаз слушай. Корни хип-хопа, между прочим.

– Да знаю я, – отмахнулся Денис. – Но мне важен текст. Стихи, понимаешь? В рэпе это на первом месте. За музыку отвечает Макс. Я, кстати, Маяковского читать начал. Первый рэпер!

– Что?

– В паблике одном увидел. – Денис почесал руки, как делал, когда отвечал у доски. – Мне нравятся его стихи. Вот, послушай, – он достал телефон и зачитал:

Я думал – ты всесильный божище,

а ты недоучка, крохотный божик.

Видишь, я нагибаюсь,

из-за голенища достаю

сапожный ножик.

– Здесь больше хип-хопа, чем во всей новой школе.

Он ушел в эту тему с головой. Говорил о Маяковском, потом принялся рассказывать про батл-рэп.

– Окси и Гнойный – сто пудов слышал. Не притворяйся! Помнишь, я тебе показывал?

Денис рассказал, что собирается на концерт Оксимирона в Олимпийском и что они с Алисой уже взяли билеты. Он говорил обо всех значимых событиях русского рэпа, о Wasted Gang, о цензуре – в общем, о том, что не имело никакого отношения к его собственной музыке.

– Расскажи лучше, как тебе Москва.

– Слушай, не жалуюсь, – сказал он. – Хата есть? Есть. Телка? И телка есть. Тачка была, но фиг с ней. На метро быстрее получается. И самое главное – шмаль лучше той, что курили в Веллингтоне.

Денис прошел за покрашенные поверх ржавчины гаражи.

– Постоишь на шухере, ладно?

– Почему нельзя было дома покурить?

– Так я и дома покурил. Просто пока шли, стало отпускать. Толер высокий.

Я прислонился к фонарному столбу и закурил сигарету. Из-за гаражей раздавался кашель Дениса, время от времени он отхаркивался и что-то бормотал себе под нос. Неподалеку стояла ржавая «Лада», за руль которой в последний раз садились, наверное, еще при Ельцине. Стекла потрескались, диски выкручены. Машина держалась на кирпичных блоках, которые напоминали тома «Тихого Дона» на дедушкиной даче.

– Много куришь. – Денис прикончил джойнт и, покашливая, выбрался из-за гаражей. – У тебя может развиться рак.

– Кто бы говорил…

– От травы еще никто не умирал. Слышал про чувака, который сыграл Молчаливого Боба? Не помню, как зовут. Короче, у него случился сердечный приступ, приехала скорая. А он в тот момент до небес обхапался. И знаешь, что врачи сказали? Трава спасла ему жизнь. Если бы он не накурился, ускорилось бы сердцебиение и все, хана парню.

Мы выбрались из аллеи. Пред нами тотчас выросла безвкусная новостройка, на вершине которой имелась вертолетная площадка. Здание было цилиндрическим, из него, как прыщи на роже, торчали кондиционеры и спутниковые тарелки. Здание выделялось на фоне остальных построек масштабом и мнимым благосостоянием.

– Было бы неплохо тут хату снять, но дорого пиздец. Максу с предками повезло, дауншифтерами оказались. Свалили на Бали строить новую жизнь.

На теменной части головы Макс набил татуировку – автограф Dr. Dre. Носил баскетбольные шорты. Казался неприветливым: едва я хотел что-то сказать, он тут же задавал Денису какой-нибудь необязательный вопрос. Если ко мне Денис относился как к младшему брату, то с Максом он проявлял свои худшие качества. Например, он мог попросить у Макса сигарету, но прозвучать это могло как приказ. Денис мог запросто толкнуть его или сказать что-то в духе: «Иди давай, заебал!» Макс не возражал. Он выглядел так, словно очень нуждался в Денисе или в чем-то перед ним провинился. Как и все друзья, они любили друг друга подкалывать, но в подколах Макса ощущалось двойное дно.

Максим родился в Москве и никогда не покидал город больше чем на две недели. По его словам, Москву он знал как никто другой. Денис называл его «экспертом по местам». Макс посоветовал Wasted Gang проводить вечеринки на Бадаевском. С тех пор, когда его спрашивали, чем он занимается, он то ли в шутку, то ли на полном серьезе отвечал:

– Я спот-менеджер в Wasted Gang.

Он хотел продемонстрировать причастность к чему-то большему. Таким людям комфортнее ощущать себя винтиком огромной махины, нежели самим стать локомотивом. Максим был человеком, всю жизнь стремившимся занять второе место.

– Надо новый спот подобрать. Бадаевский сносят. Небоскребы будут. Город пытается до небес достучаться. – Макс показал рендер будущих зданий. – И для кого это?

– Николай Семенович в одном из таких жил, – сказал Денис. – На Ленинградке. К нему в падик ворвались чехи и грохнули какого-то типа. Он им сорок лямов торчал. Сорок лямов! О чем только думал? Вот ты бы что сделал с четырьмя лярдами?

– Съебался бы, конечно, – ответил Макс.

Меня поразила осведомленность Макса в архитектуре и градостроительстве. За те полчаса, что мы ехали на метро, он пересказал план развития Москвы на годы вперед. Каждое лето он участвовал в посадке цветов в парке Горького или волонтерствовал на «Архстоянии». Ратовал за строительство трамваев и подписал по этому поводу кучу петиций. «Единственный москвич с Активным Гражданином на мобиле», – иронизировал Денис.

– То есть ты, получается, на архитектора учишься? – спросил я.

– Ага, щас! – ответил за него Денис. – Просто целыми днями в Ютьюб пялится.

– Да я бы и пошел на архитектора или урбаниста, но там матан нужен. Я ЕГЭ плохо сдал. Зато на басухе играю. Вот и пошел на звукорежиссера.

Денис познакомился с Максом на Park Live. В тот самый день, когда Макс выкапывал клумбы, Денис и Wasted Gang пришли послушать Gorillaz. Макс оказался рядом. Ребята разговорились, и выяснилось, что Макс тоже увлекается музыкой. За это его угостили апельсиновым соком с водкой и пригласили на афтепати. Под утро, когда открылось метро, Макс и Денис сели в один вагон и вышли на одной станции. С тех пор ребята виделись почти каждый день.

– Устал от его вечно объебанной морды!

– Да пошел ты!

III

Бадаевский завод оказался огромной стройкой. По территории бродили рабочие в светящихся жилетах, повсюду гремели тракторы и цементовозы. Дореволюционные кирпичные корпуса пышно выделялись на фоне советских бараков и складов.

– Склады снесут, а завод оставят, – сказал Макс.

Мимо проезжали дорогие автомобили. Они высаживали длинноногих красавиц у помпезных ресторанов, возле которых красноречиво жестикулировали шумные кавказцы. Время от времени к кавказцам подкрадывались продавцы воздушных шариков, которые, едва заслышав вой сирен, убегали внутрь дворов.

Фэйсеры оказались приятелями Дениса, нас пропустили бесплатно. Вечеринка походила на субкультурный аттракцион, почти все носили спортивки и сникеры. Четырнадцатилетние девчонки клянчили бухло. Им не отказывали. Когда они допивали «Рэд Булл» с водкой, их уводили на танцпол, в курилку, в такси, в туалет.

– Ну тут голяк конкретный, – проворчал Макс.

Играли хип-хоп. Девчонки в широких штанах и коротких майках вставали спиной к диджею и трясли задницами. Это продолжалось до тех пор, пока на танцпол не выбежали типы в разноцветных балаклавах и не разбрызгали шампанское. Они забрались на сцену и отобрали у диджея микрофон.

– Velial Squad, – объяснил Денис. – Сегодня их концерт.

За шоу наблюдали двое. Первый оделся в шубу на голое тело и не снимал солнцезащитных очков. Рядом, облокотившись на барную стойку, стоял накачанный парень с длинноватой крашеной челкой. Он носил мешковатую футболку с принтом Даффи Дака. Это были организаторы. Денис и Максим направились к ним.

Нас пригласили на кухню, которая служила гримеркой и местом, «где артисты могли почилить». На журнальном столике стоял водник. Вокруг столика располагались кожаные диваны, на которых валялись парни и девушки. Парни устроили фристайл-батл. Макс поспешил к ним.

– Это Марат, мой друг из Англии, – Денис представил меня Wasted Gang. – Знакомься, G Trip и K Shot.

K Shot – с принтом Даффи Дака – был главный. Без его одобрения не мог выступить ни один артист. Говорил он вальяжно, лениво. Из-за того, что к нему постоянно кто-то обращался, он строил из себя Крестного отца. Многие советовались с ним по пустякам, как делают, когда хотят подлизаться. Мы с Денисом стояли в сторонке, пока K Shot терпеливо слушал какого-то кавказца, который просил помочь достать билеты на ASAP Rocky. Когда они закончили, K Shot поманил Дениса к себе.

– Дэн, я не даю отсрочек, – сказал он, не позволив Денису договорить.

– Ты же сказал, что дерьмо зашло.

– Мало ли что куда заходит! Я не могу рисковать. Ты все на дурь спустишь. Я говорил, завязывай. Пока не отработаешь долг, альбом не запишешь. Бывай.

– Пидрила, – сказал Денис, едва K Shot отошел достаточно далеко.

– Про какой долг он говорит?

Ничего не ответив, Денис налил виски и залпом осушил стакан.

В помещении становилось душно, стоял едкий запах марихуаны. Кухонная вытяжка не справлялась. Внезапно на журнальный стол забралась светловолосая девушка в мокрой белой рубашке. Она пнула водник, он разлился.

– Лиза, слазь, нахуй! – крикнул ей K Shot.

– Да пошел ты! – ответила она.

K Shot повалил девушку на пол. Она сопротивлялась – давала пощечины и пыталась расцарапать ему лицо.

– Ублюдок, абьюзер, думаешь до хера крутой?

K Shot потащил ее к выходу.

– Say goodnight to the bad guy[61], – сказал Денис.

В Wasted Gang давно привыкли к подобным сценам. Лиза выделялась на фоне остальных девушек с вечеринки. Она была дочерью какого-то «заряженного типа», училась в МГИМО и называла окружающих «конченым быдлом».

– С десятью ка подписчиков я бы тоже окружающих считал быдлом, – сказал Денис, когда мы уже сидели в такси.

– А они оба, получается, мажористые?

– Типа того, – ответил Макс. – Дед Кирилла – так его зовут в реале – большая шишка, на три поколения вперед заработал. А внук в гангстера играет. Как-то раз G Trip отправил в нокаут гаишника из-за трех сраных тысяч рублей. K Shot позвонил нужному человеку, дело удалось замять.

– Настоящее имя G Trip – Гога, – продолжил Денис. – Никто не знает, где родился, кто по нации. Еврей-грузин – один хуй. Живет в одном поселке с Кириллом. Тоже из МГИМО. Ездит в уник на «Панамере». Конченый, как и все хачи, в общем-то.

– Всегда интересовался: на хера двадцатилетнему пацану такая быстрая тачка? – заговорил вдруг таксист. – Был у меня случай, на Кутузу клиента отвозил. А там же восемь полос по обе стороны. Гоняют… мама не горюй. Один на пятой бэхе как в грузовик въехал и меня сбоку зацепил. Помогли парнише выбраться, молодой совсем. Ровесник ваш. Его вытаскивают, а он бормочет: «Папа убьет, папа убьет». «Конь педальный, – говорю, – ты сам себя чуть не убил. И других бы с собой забрал». Молодежь пошла безбашенная! А все потому, что сытые ходят.

IV

– Дэн, возьми пакеты! – Алиса и вправду оказалась полнее, чем в Инстаграм. У нее были зеленые кошачьи глаза и рыжие волосы – пышные, как на картинах прерафаэлитов. Алиса носила узкие джинсы и обтягивающую футболку, из-под которой выглядывали проколотые соски. Язык у нее тоже был проколот, из-за чего она мило шепелявила. Она велела спрятать продукты в холодильник, пока «приходит в себя после работы».

– Киса, кис. Скучала по маме? Какое счастье, что мы тебя приютили.

Мое внимание вновь привлекла татуировка: Алиса была помешана на котах. Она взяла Молли на ручки и прошла в гостиную. Котенок довольно мурлыкал и терся щекой об Алису.

– Дэн, Марат у нас останется?

– Да!

– Нет. Я хостел сниму.

– Какой хостел? С ума сошел? – сказала Алиса и повернулась к Максу: – А ты чё тут забыл?

– Так мы вместе с вечеринки…

– И что? Спать тоже вдвоем будете?

– Почему? Можем втроем, – Макс игриво улыбнулся.

– Иди в жопу.

Денис принес поднос с закусками: чебупели, чоко-пай, крекеры и прочую сухомятку. Я, не евший полдня, тут же набросился на чебупели и запил их колой. Она оказалась разбавлена виски.

– А вы чего так рано? – спросила Алиса. – На вас не похоже.

– Так он всю ночь не спал, – Денис кивнул в мою сторону. – И потом, я устал от этих тусовок…

– Да ну на хуй! – саркастично вскричал Макс.

– Заткнись, – прервала его Алиса и повернулась к Денису: – Теперь ты по вечерам дома? Надо же. И чем будешь заниматься?

– Музыку писать.

– Ты мне зубы не заговаривай! – Алиса обладала самым строгим голосом, который я когда-либо слышал. – Найди студию попроще. Забей на Wasted Gang.

– Ты права! И чтобы поставить точку в этом вопросе, надо как следует подкрепиться. – Денис достал из-за телевизора пакетик с белым порошком.

– Фу, только не эта дрянь, – сказала Алиса.

Денис начертил шесть дорожек картой «Пятерочка». Алиса отказалась. Макс принялся отчаянно сморкаться.

– А может, в другом месте хобот прочистишь? Мерзко… – Алиса сморщилась.

– Да, братан, сходи в туалет.

Макс вернулся, достал заранее скрученную в трубочку купюру и громогласно снюхал дорогу.

– Нет, ну в натуре слон! – захохотал Денис.

Алиса принялась осыпать меня вопросами о Денисе и его прошлом. Я рассказал о нашей футбольной команде.

– А девушки? Девушки у него были?

– Да не особо… – сказал я.

– Всегда знал, что ты пидор, – заржал Макс.

– До того, как ее встретил. – Денис оттолкнул Молли и обнял Алису. Котенок противно замяукал и принялся царапать диван.

– Нет, погоди. Прям совсем ничего серьезного не было? – Алиса попыталась вырваться из рук Дениса.

– Да какая разница? Забей.

– Просто меня заебало, что ты никогда не говоришь про Англию. Тут с ни хера прилетает твой друг, а я про него почти ничего не знаю. Про предков молчишь. Что ты скрываешь?

– Что мне скрывать?

– Я ебу? Вдруг ты насильник или маньяк какой! Я же должна знать, с кем трахаюсь!

Макс вышел на балкон, я отправился следом. Свет из окон дома напротив напоминал фигурки из тетриса. На небе, пародируя звезды, мигали сигнальные лампочки самолетов. С улицы доносились звуки огромного мегаполиса: вой сирен, шум бесконечных автомагистралей и строек.

– В два часа ночи?

– Наземное метро строят. В Лондоне есть наземка?

– Вроде есть…

– Знаю, там все на велике ездят. И ты тоже, наверное. Я в Германии был как-то, там сплошь велосипедисты.

Балкон служил местом хранения рухляди прошлых хозяев. Здесь был шкаф с детскими книжками, на нем громоздилась фигурка совы с часиками вместо живота. На перилах стояла чашка с окурками. На ней красовалась надпись: «Even your coffee surprised you woke up so early»[62]. Макс хотел выкинуть бычок, но задел чашку, она полетела вниз и с грохотом разбилась.

– Бля… – прошептал Макс.

– Что там? – из квартиры послышался голос Дениса.

– Ничего, – Макс запаниковал. – Когда они с Алисой ссорятся, пизды всегда получаю я. Она вообще не хочет, чтобы я тут появлялся.

– Почему?

Макс не успел договорить.

– Что тут стряслось? – Денис осмотрелся, но ничего не заметил.

– Забей, просто базарим.

Денис закрыл за собой дверь, прислонился спиной к шкафу и закурил.

– И часто вы так? – спросил я, когда Макс вернулся в гостиную.

– Каждый гребаный день. – Денис пустил дым из ноздрей. – Это еще ерунда. Вообще она классная, но… любит драмы, понимаешь? Хочет жить в кино. Знаешь, что она тут недавно выдала? «Ты как герой фильма. За это тебя люблю». Прикинь? Даже не актер, а типа сам персонаж.

– И как бы ты к этому отнесся? Просто я тут думал: может, кино про тебя сделать? И взять на главную роль. Ну, пока я здесь. Короче, в кино сейчас мода на докуфикшен. Это наполовину документальное, наполовину игровое. Актеры играют самих себя, партизанская съемка, не на студии… Попробуем?

– Знаешь, с кайфом. Фильм оправдает всю хуйню, которая со мной происходит. Любая тупость обретает смысл, если ее показать на экране или в книге. Не каждый интересен настолько, чтобы о нем писать. Но если о тебе написали, то все – mission passed respect plus[63]. А где пепельница?

Денис вновь осмотрел балкон. Затем он перегнулся через перила и разглядел разбитую чашку, упавшую прямо к подножию фонарного столба.

Глава 6

I

Алиса вызвалась показать мне культурную Москву и повела смотреть выставку в «Гараже». Мы бродили среди сюрреалистических картин и абстрактных фигур. Я вчитывался в описания работ, но все они больше походили на перечень терминов учебника французской философии.

– Понимаешь, современное искусство… оно либо прет, либо нет, – объясняла Алиса, пока я снимал ее на Sony. – Не надо искать в нем скрытого смысла. Это такая же сублимация, как и все остальное.

После музея мы прошлись по Андреевскому мосту, на стеклянной крыше которого москвичи пили пиво и любовались закатом. Мы оказались в Хамовниках. Было пустынно, если не считать роботов-курьеров «Яндекса». Аккуратно припаркованные автомобили выглядели удивительно чистыми, несмотря на свисавшие над ними липовые деревья.

– Классно в Англии на режиссерском учиться? – спросила Алиса за ужином на Усачевском рынке.

– Да. Но мне кажется, мне не хватает… жизненного опыта.

– Жизненный опыт – дело серьезное, – сказала Алиса, облизав пальцы. – Я где-то прочла, что у каждого есть история, которую можно рассказать. Даже у тебя. Дэн, например.

– А что с ним?

– Из него получился бы отличный персонаж. Тебе не кажется?

– Никогда не думал, – соврал я.

– А ты подумай. Напиши сценарий.

Алиса хотела стать искусствоведом или галеристом. Но поступить на менеджера в РАНХиГС оказалось проще, чем на историю искусств МГУ.

– Дай камеру посмотреть. – Она по-ребячески протянула руки.

Я вручил ей свою Sony. Она повертела ее, нашла включатель и направила на меня объектив.

– Ну, рассказывай.

– Что рассказать? – я растерялся.

– Да что угодно. Про кино. Нравится Ларс фон Триер?

– Я уже достаточно разбираюсь в кино, чтобы с уверенностью сказать: «Ларс фон Триер – мошенник». Что ни образ – то заемный. Что ни кадр – то цитата.

– Тебя часто называют душнилой?

– Направь камеру на те стеклянные здания. Сейчас закат, красиво получится.

Алиса послушалась.

– Тебя, наверное, в киношколе научили таким повелительным тоном говорить. Никаких «пожалуйста» или «будь так любезна».

Я промолчал. Непонятно, всерьез ли она это все говорила или шутит. Солнечные блики стучались об окна элитных новостроек, небо окрасилось в красный.

– Ну правильно, – продолжала она. – Режиссер должен быть упрямым эгоистом. Как еще держать в узде такое количество людей!

– Слушай, ну не совсем, – возразил я. – Ты права, в съемках принимает участие огромное количество людей: от актеров и сценаристов до монтажеров и художников по костюмам. Но это не значит, что режиссер должен их тиранить. Скорее наоборот, хороший режиссер не мешает съемочной команде выполнять свою работу. Нам один препод рассказывал, что зачастую успех сцены зависит от вкуса кофе, который заварил ассистент.

– Интересно… Если для того, чтобы снять фильм, нужно уметь готовить кофе, то даже я могу рассчитывать на карьеру в Голливуде!

– Ого, у нас, по ходу, набирается команда! Я снимаю, Денис играет, ты варишь кофе, а Макс делает звук.

– Ой, не говори про Макса… Человек пошел на звукорежиссера, потому что хотел откосить от армии. Но его все равно исключили. Поэтому он эту дурацкую татушку на башке набил, чтоб его комиссия невменяемым признала. Не понимаю, как Дэн с ним общается. Макс ему лапшу навесил, что музыку сводить умеет. Да не умеет он ни хрена. Он на семинары толком не ходил.

– А ты хорошо его знаешь?

– Типа того. У подруги на квартирнике познакомились. Он типа подкатывал, но это так, бред. Несерьезно. Потом пригласил на концерт, и Дэн там был. Так мы познакомились… Кофе будешь?

Я взял капучино, Алиса – лавандовый раф. Мы вышли курить. Над Алисиной губой оставалась трогательная пенка, которую она слизывала нарочито сексуально, стреляя глазами в сторону тусовавшихся неподалеку кавказцев. Меня это пугало.

Она родилась в Благовещенске, городе на границе с Китаем, в котором ей стало «тесно». Она решила перебраться в Москву.

– Я сначала в Шанхай думала, но не люблю китайцев. Я немножко расистка, если честно. Индусов и азиатов не очень люблю. Только японцев.

– Много китайцев знаешь?

– В Благовещенске полно. Не знаю, мерзкие какие-то. У тебя есть нелюбимая нация?

– Вроде нет.

– Предки не хотели, чтобы я уезжала. Но знаешь, как-то сидела на балконе… У меня был такой уютный балкончик с надувным матрасом и фикусом. В хорошую погоду я там читала Фицджеральда или Бегбедера… Не смотри так!.. Так вот, сидела на балконе, глядела на эти заводы, пятиэтажки, на реку, на Хэйхэ и думала: «Да пошло оно в жопу!» Я тогда официанткой работала, деньги накопила. Как узнала, что поступила, собрала вещи и уехала. Родоков набрала из Домодедово. Смирились в конце концов.

Алиса устроилась в рекламную компанию, но работать маркетологом не собиралась. Она подала сотню резюме на Head Hunter, и эта компания единственная откликнулась.

– И поверь, работать в рекламе не так интересно, как писали Бегбедер и Пелевин.

II

– K Shot позвал на день рождения. Завтра у него за городом, – сообщил Денис, когда мы вернулись. – Надо выбрать подарок! Маратик, говорю заранее: оставь камеру дома. Иначе будем как фрики какие-то…

– Предлагаю бонг в виде пираньи! – выкрикнул развалившийся на диване Макс.

– Господи, и ты здесь? – процедила Алиса сквозь зубы.

На следующий день мы с Денисом поехали в «Мегу» и купили дешевенький виниловый проигрыватель.

– Думаешь, оценит?

– Да, он же не дурак, – отмахнулся Денис. – Поймет, что сувенир.

Денис попросил таксиста остановиться у парка.

– Пёхом пройдемся, заодно за сигами заскочим.

Недалеко от парковой аллеи громоздились одинаковые муниципальные здания. Их разделяло футбольное поле с искусственным газоном. Стояла духота. По полю носились подростки с громкой одышкой и пинали мяч.

– Тяжко им, наверное, в такую жару.

– Они не уйдут, пока не доиграют. Помнишь, как тренер говорил: «Of all the unimportant things, football is the most important»[64].

Назначили пенальти. Упитанный парниша пробил мяч и попал в перекладину. Раздался звон, мяч перелетел через ограду и подкатился к нам. Денис принялся его чеканить, обработал головой и со всей силы переправил мяч обратно.

– Талант не пропьешь, – сказал я.

– Пацаны! Не против, если мы тоже попинаем?

Денис отправил меня на ворота, а сам вышел в одиночку против местной школоты. Соперников было пять, и Денис ловко обводил их финтами. Мы понимали, что на голову превосходим этих парниш. После пятого гола мы стали поддаваться. Затем Денис научил ребят бить штрафные. Объяснял, как правильно разбегаться и закручивать мяч. Я отошел за бровку и достал сигарету. Рядом сидел мальчик и пил водичку. Я положил сигарету обратно.

K Shot жил в Новой Риге. Проторчав час в пробке, мы добрались до коттеджного поселка с собственной охраной и «Азбукой вкуса». Поселок напоминал субурбаны, в которых снимают американские семейные комедии. Домики окружали низкие деревянные заборчики, из-за которых виднелись крыши дорогих иномарок. На ухоженных лужайках цвели розы и пионы – другие цветы почему-то не встречались. Аккуратные почтовые ящички у каждого дома. Не хватало только звездно-полосатого флага и разносчика газет на велосипеде.

Вечеринка была в самом разгаре. Из колонок доносился не хип-хоп, а электроника. Это была музыка Сеймура.

– Ммм, круто. – Алиса не придала этому никакого значения.

– Не забудь сказать K Shot, – подмигнул Денис. Он оделся в футболку White Horse.

– Ненавижу техно, – сказал Максим.

Среди гостей были минорные звезды Инстаграма. Большую часть вечеринки они провели в телефонах, отвлекаясь, только чтобы попросить налить еще шампанского. На фоне этого блядского парада неприкрытой пошлости органично смотрелась девушка Кирилла Лиза. Глядя на нее, нельзя было подумать, что между ними происходят сцены, подобные той, которая случилась на Бадаевском. Самого именинника в этот раз окружали не просители, а, как он сам выразился, «крю». Их было пятеро. Они по кругу фристайлили одну и ту же смежную глагольную рифму и больше походили на скоморохов, чем на опасных чуваков из Гарлема.

Кирилл великодушно принял наш подарок и сказал, что проигрыватель будет отлично смотреться в спальне.

– Да, малыш? – повернулся он к Лизе. Та радушно поприветствовала Алису и пригласила ее отведать коктейль, который она научилась готовить специально ко дню рождения Кирилла.

Мы спустились в бильярдную. В соседней комнате за стеклянной дверцей располагался бассейн с джакузи, в котором одиноко плавал надувной фламинго. Пахло хлоркой. Вместо бильярдных шаров на столе были разложены игральные карты и фишки для покера. Вокруг стола разместили барные стулья. K Shot с гостями расселись. G Trip раздал карты, игра началась.

Несмотря на то, что Денис начал с малого блайнда, он пошел ва-банк и выиграл первый круг. Стопка фишек напротив него стремительно росла, и я подумал, не мухлюет ли он. Чем больше он выигрывал, тем чаще повышал ставки. Рисковать никто не хотел, но можно смело предположить, что денег у других игроков было гораздо больше, чем у Дениса. Им, в отличие от Дениса, есть, что терять.

А мне просто не везло с картами. В отличие от сидевших за столом, у меня не было никакого средства заработка. Потому я только и делал, что пасовал. Раз мне выпала пара шестерок, но после того, как Кирилл и Денис уверенно пошли ва-банк, я бросил карты.

Я вспомнил знаменитую сцену из «Казино “Рояль”», в которой Ева Грин в шикарном платье с голой спинкой целует Бонда и сбивает с толку остальных игроков. Представил, как то же самое проделывает Лиза или Алиса. Но они тусовались с остальными девчонками на верхнем этаже, откуда доносился плач The Weeknd по очередной бывшей.

Говорили о музыке. G Trip рассказал, как после концерта упрашивал Velial Squad записать фит.

– Они вообще какие-то мутные. Я им бабос, а они отказываются. Не понимаю, чё им надо вообще…

– Может, им просто твое дерьмо не заходит? – сказал один из игроков.

– Ты хочешь сказать, у меня говняная музыка?

Внезапно G Trip скинул шубу и встал в стойку. Он оказался худощавым, рельефным. На правом плече у него виднелся шрам, который он замаскировал татуировкой. Гога прыгал на месте, переставляя вперед то одну, то другую ногу, из-за чего походил на персонажа Tekken. Парень, которому музыка G Trip показалась говняной, не обращал на него внимания. K Shot быстро успокоил своего товарища, и игра возобновилась.

Осмотревшись, я убедился, что не единственный, на кого давит авторитет Дениса и Кирилла. Их можно сравнить с гориллами, барабанящими в грудь, стоя друг напротив друга. Кто-то явно болел за Дениса, но не из симпатии, а скорее из-за скрытой ненависти к Кириллу. Но большинство подбадривало Кирилла, убеждало его, что Денис блефует. Кирилл из тех, кто слышит только желаемое. Когда пришла пора раскрывать карты, он с деланой аккуратностью разложил на столе пару пятерок – тройка. И тогда Денис бросил карты на стол мастью вверх, ударил по столу и закричал:

– Маратик, мы едем в Америку! Фулл-хаус, парни!

Но Денису все равно пришлось вернуть большую часть фишек Кириллу. Он выиграл сто двадцать тысяч рублей, из которых оставил себе только тридцатку.

– Учти: узнаю, что смухлевал, – оставшийся долг придется возвращать с процентами, – после этих слов Кирилл вернулся к гостям.

Я вновь спросил, о каком долге идет речь. Денис обещал рассказать после вечеринки.

– Куда этот лопух подевался?

Макс сидел на плетеном стуле и всматривался в свое отражение в воде, глаза его как будто остекленели. На фламинго валялась миниатюрная блондинка с татуировкой на ляжке. Глаза у нее были такие же, как у Макса.

– Знаешь, ты славный парень, – сказал он мне. – Да, Кать? Скажи, он славный.

Блондинка что-то промямлила в ответ, попыталась встать, но рухнула в воду. На нас полетели брызги.

– Хорошо-то как, – сказал Макс.

– Опять эмку проглотил? – спросил Денис.

Макс не ответил. Блондинка по-собачьи подплыла к краю бассейна. Мы помогли ей подняться, и она тотчас рухнула Максу на руки. Я разглядел ее татуировку – кролик.

– Рад, что он хоть кого-то склеил, – шепнул Денис. – Заебало, как он на Алису пялится.

Алиса и Лиза лежали на диване и о чем-то болтали. К ним подсели Денис и Кирилл. Ребята поманили меня к себе. Я уселся на пуфик, по-турецки скрестил ноги и стал отвечать на вопросы. Кирилл интересовался Англией и сказал, что планирует приехать с Лизой на Рождество. Алиса рассказала, что я учусь на режиссера, и сказала, как талантливо я обращаюсь с камерой (хотя она почти не видела ни одну из моих работ). Лиза посетовала, что я не взял камеру с собой. При этих словах Денис сжал губы и поднял брови. Видимо, чтобы реабилитироваться, он как бы невзначай упомянул, что я знаком с Сеймуром. Оказалось, Лиза его поклонница и была бы рада с ним «заобщаться». Я удивился, что Лизе нравятся суфийская электроника и мугам-джаз.

– Ой, это всё дебри Спотифая, – засмеялась она.

Кирилл признался, что хип-хоп для него – попросту средство заработка. K Shot – первый человек с предпринимательской жилкой, которого я встречал. После истории с Крисом и сигаретами я зарекся никогда не заниматься бизнесом. Не мое. А Кирилл смотрел на жизнь, как на полку супермаркета: везде видел ценники, знал, какой товар ходовой, а что стоит вернуть на склад.

– За каждым продуктом стоит… идея, – говорил он. – Ты не сможешь его долго продавать без истории. Это как болеть за нуворишский футбольный клуб.

Wasted Gang занимались не только концертами и вечеринками. Кирилл планировал открыть пиццерию и бургерную. Он уже владел кальянной с плейстейшеном на проспекте Вернадского и признался, что основной заработок идет оттуда.

– Думаем мерч запускать. Футболки с принтом Wasted Gang.

Денис предпринимательской жилкой не обладал, но очень хотел. Пока K Shot рассказывал о бизнес-схемах (в которых я ни черта не понял), Денис старался вставить свои пять копеек.

– Постарайся арендовать для новой кальянной помещение в центре. Так будет престижнее. Я видел одно место…

– Нет, Дэн. Аудитория кальянных – пацаны на тачках. В центре дорогая парковка. Никто туда не попрется.

K Shot оценивал не только бизнес-проекты, но и людей. Так, он высоко ставил G Trip’а за его умение «обкашлять любой вопрос». В ближнем окружении он старался держать только тех, кто в чем-то себя проявил и кто, по его мнению, «имел потенциал». Он любил говорить об этом вслух, чтобы дружба с ним воспринималась как нечто значимое.

В школьные годы Денис никогда ни перед кем не пасовал, проявлял лидерские качества не только на футбольном поле, но и за его пределами. Был чем-то средним между Джеймсом Дином и Капитаном Америкой. А теперь он напоминал дрессированного пса. Едва об этом подумал, как меня передернуло. Я вспомнил Сеймура. Тот точно не стал бы ни перед кем пресмыкаться. Сеймур всегда обыгрывал ситуацию таким образом, чтобы человек напротив чувствовал себя должным. Сеймур был на порядок хитрее Дениса.

Я вышел покурить и застал Макса с его новой спутницей. Они обсуждали новый альбом ATL.

– А тебе как? – спросила меня Катя.

– Он в русском рэпе не шарит, – ответил за меня Макс. – Типа эстет. Ему Моцарта подавай.

На подаренном нами виниловом проигрывателе крутилась пластинка Трэвиса Скотта. На ней были расчерчены дорожки кокаина, которые по очереди снюхивали K Shot и члены его «крю». Среди них, нетерпеливо почесывая руки, стоял Денис и хохотал над грузинскими анекдотами G Trip’а. Денис говорил, что у Кирилла один из самых чистых первых в Москве. Я поверил на слово.

III

Мы покинули вечеринку в три часа ночи. Макс остался с Катей. В такси играл «Восток FM». Денис попросил «вырубить это дерьмо», но водитель с сальными волосами ответил, что переключатель сломался. В такси пахло потом, ароматизатором и перегаром. Я приоткрыл окно.

– Дует! – крикнула Алиса.

– Оставь, – голос Дениса вновь стал таким же властным, каким он раздавал команды перед выходом на поле.

– Почему бы тебе не стать управляющим одной из кальянных Кирилла? – начала Алиса. – Опыт работы у тебя есть. Забей на этот рэп…

– Во-первых, я не собираюсь ни на что забивать, – разозлился Денис. – Достало, что все всё за меня решают! У K Shot’а этих управляющих жопой жуй, а нормального артиста на Wasted Gang нет…

– А с чего вдруг ты нормальный?

– Тебя почему ебет, чем я занимаюсь?

– Я твоя девушка, если не забыл. И мне не плевать, чем занимается мой парень. Я стараюсь помочь, дать совет. Ты не слушаешь, ты…

Когда кто-то указывал Денису, как следует поступить, он выходил из себя. В трезвом состоянии он как-то себя сдерживал, но под алкоголем или наркотиками становился невыносим. Только трава помогала ему как-то прийти в себя. Раньше помогал секс, но его становилось все меньше и меньше. Алису выматывали работа и учеба, а Денис потерял либидо из-за мефедрона. Их отношения держались на взаимной фригидности.

– Я бы давно всё закончил, но одному башлять за хату сложновато, – признавался он.

Алиса пошла спать. Денис достал взятый у Кирилла кокаин. Молли легла мне на грудь. В этот момент я подумал, что тоже не прочь завести котенка. Поглаживая Молли, я наблюдал за тем, как искусно Денис чертит дорожки.

– Может, тебе и правда работу найти? – спросил я после того, как Денис прикончил вторую.

– Да есть у меня работа. Просто… Блин, даже не знаю, как сказать… Боюсь тебя разочаровать… Последний год живу в тумане. Какой-то пофигизм и… только эта долбаная работа держит в тонусе. Занимаюсь этим, чтобы знать: я живой, у меня тоже есть инстинкты.

– Чем «этим»?

Денис снюхал еще одну дорогу.

– Пошли на балкон, – мы вышли. – В общем… мы с Кириллом не просто так общаемся. Алиса хочет, чтобы я с ним работал, но мы и так работаем. Просто это не совсем то, чего она хочет… Бля, опять сиги закончились!

На перилах стояла новая чашка окурков – в этот раз с достопримечательностями Краснодара. Денис достал из нее недокуренный бычок. Я протянул зажигалку.

– В общем, раз в неделю K Shot скидывает точку, геолокацию. Мы с Максом идем забирать. Расфасовываем в зиплоки, делаем закладки. В основном по району, но иногда выбираемся в Левобережный. Оставляем в парках, в падиках – в общем, где попадется… Меня только уволили из автосалона, бабки были нужны. Ну и дальше само как-то пошло.

Денис посмотрел на меня из-под бровей, ожидая укор. Но я молчал. Денис скукожился. Вид у него был такой, словно он кругом виноват во всех бедах человечества, и это его последний шанс исповедаться. Я хотел сказать, что мне понятна причина его падения. Что вот человек живет мечтой, а потом эту мечту отбирают. Что есть люди стойкие, которые ищут другой путь, осуществляют мечту во что бы то ни стало. А есть такие, как он. Внешне сильные и независимые, а внутри слабые. Люди-семечки: поднесешь к зубам – скорлупа треснет.

– Ты так и не рассказал, за что Кириллу деньги торчишь.

– Однажды мы забрали большую партию и… в общем, на выходе из леса попались мусорам. Кирилл нас отскочил, но сам понимаешь, это бабок стоило. Даже с его связями. По чуть-чуть возвращаем. Если бы не покер этот сраный…

– По Кириллу не скажешь, что он барыжит.

– Ты думал, откуда деньги на все эти кальянные и прочую поеботу? Мне вообще кажется, что он так тупо бабки отмывает. И дедушкиной фамилией пользуется, если вдруг за яйца схватят. – При этих словах Денис докурил и щелчком, словно дал кому-то щелбан, выкинул бычок на улицу. На темном небе засверкали и тут же погасли искры, окурок полетел вниз.

IV

Алиса проснулась рано. Прошла на кухню в одних трусах, выпила воды и отправилась в ванную. Солнечные блики разгуливали вдоль разбросанных по комнате зиплоков, блокнотов и пачек чипсов. За окном чирикали птички. Молли потягивалась у лотка. Затем, подпрыгивая и виляя хвостом, направилась к ванной и стала терпеливо ждать хозяйку. Я лежал на диване и курил электронку.

– Ты чего так рано? – Алиса смотрелась в зеркало и сушила волосы. – Тоже на работу собрался?

– Нет. Читаю вот, – я приподнял айпэд.

– Не читай на этой хреновине! Глаза испортишь!

– Ты говоришь, как моя бабушка.

– Не понимаю, как можно читать с экрана. Бред какой-то. А книги… они ведь так пахнут…

Дверь за ее спиной захлопнулась. Я трижды попытался прочесть один и тот же фрагмент, но никак не мог понять смысл написанного. Как только я наконец свайпнул на следующую страницу, явился Макс с тяжеленной коробкой.

– У Кати на хате завалялась, ее ёбыря. Он в армии сейчас.

Макс открыл коробку. Внутри оказалась драм-машина.

– Дорогая хреновина. – Денис принялся осматривать находку.

– Она, по ходу, вообще не шарит, для чего это.

Макс признался, что на освоение машинки нужно время. «Всю хату перерыл, инструкцию не нашел». Но ребята уже размечтались, какие биты запишут и как классно под них зачитают.

– Еще надо достать семплер. Без него никуда. Звук должен быть разнообразным. Сейчас в тренде смешение жанров. Как Скрип делает.

Денис предложил найти гострайтера и записать первый трек как можно скорее.

– Не, вы чего? Хреновая идея, – ответил я на их вопрошающий взгляд.

– Да ладно тебе! Ты всяко лучше шаришь за все эти рифмосплетения. Попробуй хотя бы один текст родить, а дальше как пойдет. Мы скажем, что писать.

Макс попросил, чтобы в его парте было как можно больше беспорядочного секса и чужих сук. Он хотел грязных строк и простых рифм.

– И чтобы про наркоту особо не выделялось. Предкам хочу дать послушать…

– Они же дауншифтеры, – сказал Денис.

– Они дауншифтеры, а не дауны. Представляешь, каково, когда сын про наркотики читает?

– А про сук – норм?

– Ну они всегда к этому нормально относились, – Макс почесал затылок.

Денис хотел меньше сук, но больше про жизнь: о подъеме с низов и пути к успеху. Он просил построить куплет вокруг биографии: тяжелое провинциальное детство, авария, Англия и возвращение в Россию.

– Хочу грамотный сторителлинг и хитровыебанные рифмы. Но так, чтоб читать было несложно. Ну ты понял. И добавь про Алису, ей будет приятно. Имя можешь не упоминать.

Макс искал гострайтера на сайте, но «ублюдки задрали цены и написали откровенный кал». Он отправил мне плейлист и попросил прослушать его до конца, чтобы сформировать представление о современном русском рэпе.

– K Shot прислал локацию, – сказал Денис. – В лесу. На автобусе доберемся.

Максим сделал вид, что ничего не слышал.

– Чё встал? Выходим, – подтолкнул его Денис. – Рюкзак не забудь.

– Слушай, это самое, – начал Максим, – он типа в теме?

– Да, он знает. Всё ок.

Макс напялил наушники. Он недоверчиво поглядывал в мою сторону, стало как-то не по себе. Я натянул капюшон худи. Денис уверенно шагал впереди и, кажется, был в приподнятом настроении. Мы сели в автобус и добрались до Химкинского леса. Денис помог покинуть транспорт пожилой женщине в прозрачном дождевике, из-за чего пришлось послушать небольшую тираду о воспитанной молодежи и ее внуке, перебравшемся в Эстонию «работать с компутерами».

– Тоже хочу в Эстонию работать с компьютерами, – сказал Максим.

Солнце, светившее все утро, спряталось за облаками. Летний ветерок качал ветки, на которых гнездились славки. Весь путь до закладки они сопровождали нас своим пением.

Мы добрались до старой сосны с огромным дуплом. Денис и Максим сели на колени и принялись откапывать черный пакет, обмотанный скотчем. Ребята сложили клад в рюкзак. Дупло они на всякий случай сфотографировали и отправили K Shot на Сигнал.

Мы выбрались со стороны улицы Дыбенко и дошли до футбольного поля, на котором в этот раз было пустынно. Рядом находилась школа, в которую ходил Макс. Он рассказал, что сначала родители отдали его в английскую гимназию, но с языками у него не заладилось.

– Жалко. Накоплю денег, найду репетитора. А потом уеду в Европу жить. В Амстердам.

– Мечтать не вредно, – прервал его Денис.

Мы прошли дворами, которыми я шел к Денису в свой первый день в Москве, и натолкнулись на «Рено Логан» с синей полоской. Полиция выписывала штраф за публичное распитие спиртного дворовым алкашам. Один из них называл полицейского по имени и говорил:

– Сань, ну мы же с тобой вместе учились. Не помнишь, что ли? Ну будь человеком.

К кому из стражей правопорядка относились эти слова, было непонятно, потому что оба с безразличными выражениями лиц заполняли протокол.

Оказавшись в квартире, Денис и Максим тотчас принялись взвешивать товар, расфасовывать его в зиплоки и заматывать изолентой.

– Чего стоишь? Помогай давай, – крикнул мне Максим. – Мы теперь повязаны!

– Не впутывай его, – строго сказал Денис.

– Я, что ли, ему обо всем рассказал? Пусть помогает.

– Что тебя так напрягает? Он мой друг, я ему доверяю.

– А со мной посоветоваться? Я его, блин, два дня всего знаю. Ты всегда решаешь за меня. Так не пойдет. То, что ты у меня девушку отбил, не дает тебе право…

– Макс, не перебарщивай! – Денис сжал кулаки.

– Если так хочешь, – сказал я, – если тебе станет легче, я помогу. Но не смей больше меня в чем-то подозревать. Я не крыса.

– А я не называл тебя крысой…

– Закончили, – сказал Денис, и я взялся за первый зиплок.

Рюкзаки с товаром спрятали в кладовке. Максим обещал зайти через пару дней.

– Хочу Катьке Серебряный Бор показать.

Молли носилась по квартире и царапала ковролин. Денис и Алиса курили косяк. По СТС крутили «Клик. С пультом по жизни». В детстве, когда я впервые увидел этот фильм, он меня напугал. Раньше я не думал о старении и смерти. Адам Сэндлер проходит через череду событий, из которых и состоит «нормальная жизнь». Тогда я этого не понимал. Взрослый мир казался таинственным, странным и опасным. Став старше, я понял, что судьба главного героя мало чем отличается от судеб окружавших меня сейчас. Что любовь, измена, развод, болезнь, смерть – это и есть нормальность. Комедия – это трагедия, вывернутая наизнанку. Трагедия Сэндлера в его прозаичности. Так и должна выглядеть «Смерть Ивана Ильича» в голливудских декорациях.

Я сидел в кресле, меня трясло от злости. Каникулы в Москве оказались хреновой идеей. Надо было остаться в Лондоне, отправиться в Шотландию или поехать смотреть Стоунхендж. Уже третий год в Англии, а так ни разу и не посетил Стоунхендж…

Слова Макса задели. Я вспомнил Криса Дженкиса и как Денис тогда з а меня заступился. Он всегда заступался. Раньше я этим даже… гордился. Думал: вот, у меня есть заступник. Старший брат, которого так не хватало в детстве.

От природы я был замкнут, друзей заводил редко. В подростковом возрасте отношения с одноклассниками испортились окончательно: травили за внешний вид, за неуклюжесть, за хорошие оценки… Не скажу, что «только кино спасло меня от жестокости и отчужденности». Это неправда. Кино такой же способ познать мир, как дружба, школа, отношения и домашние животные. Только гораздо более безопасный. Как говорит папа, достаточно иметь глаза и жопу.

Впрочем, в моем классе травили всех. Но только меня повели к психотерапевту. Тот посоветовал сменить школу. Родители послушались и отправили меня в Веллингтон.

С Денисом нас свело его незнание английского и мое стремление найти старшего брата. Теперь, глядя на то, во что превратилась его жизнь, как он ею распорядился, я испытывал разочарование. Вот он сидит, обдолбанный в хлам… Обнимает девушку, которую даже трахнуть нормально не может…

Не заметил, как отошел ко сну. Пробудился посреди ночи от приятной теплоты в ногах. На коленках лежала Молли. Из спальни доносились стоны Алисы и пыхтения Дениса. В ту ночь я не сомкнул глаз.

Глава 7

I

Алиса и Денис отправились в гости к общей знакомой.

– Извини, там только на двоих место. Не обижаешься, Маратик? – сказала Алиса.

Полупустой кинозал. Купив билет на кассе самообслуживания, я сел на первое попавшееся кресло. Закинул ноги на кресло впереди себя. Пока шел трейлер, до меня докопалась супружеская пара.

– Это наше место, – сказала женщина. Из-за ее широких, как у пловчихи, плеч выглядывала голова мужа.

– Какая разница? Мест полно.

– Но я взяла эти места!

– Есть места получше.

– Не хамите!

– Я не хамлю.

– Варенька, – заговорил муж, – не начинай. Видишь же, что по-хорошему не понимает. И правда, какая разница? Просто дальше пройдем…

– По-хорошему не понимает – поймет по-плохому.

– Не надо по-плохому, – испугался мужчина.

Ему удалось увести жену на другой ряд. Время от времени до меня доходили ее брюзжания в мой адрес, из-за которых я не расслышал открывающую реплику фильма.

Фильм повествовал об одинокой женщине, которую в подростковом возрасте изнасиловал однорукий маньяк, и теперь она ищет его, чтобы отомстить. Сам маньяк искал правую руку, которую ему в юности оторвали ковбои за то, что его отец не оплатил долги за ранчо. В конце маньяк находит руку в сарае одного из ковбоев, и ему даже удается пришить ее обратно. Но в этот момент за спиной маньяка возникает фигура женщины, которая отрубает ему вторую руку.

Еще в зале сидела голубоволосая филологиня в длинной прозрачной юбке и фиолетовой кофте. После фильма я застал ее на улице. Она прислонилась к колонне и смотрела на светодиодный экран на фасаде одной из четырех арбатских многоэтажек. Накрапывал дождь, синяя реклама смартфона отражалась в лужах яркими бликами, которые растаптывали немногочисленные прохожие. Девушка нервно курила, громко выпуская из ноздрей струйки тусклого дыма. Я попросил зажигалку. Она вынула из кармана желтый «Крикет». Мне никак не удавалось подкурить сигарету, тогда девушка нетерпеливо выхватила зажигалку из моих рук и, легонько коснувшись колесика, разожгла огонь у самого моего носа. Не дождавшись «спасибо», она развернулась на каблуках на 180 градусов и поплыла в сторону автобусной остановки.

Макс явился утром, когда Денис еще спал. Накануне он сильно перебрал. Мы попытались его разбудить, но он сказал, что у него разболелась голова и вообще, «кажется, простыл».

– Какой простыл? Ебу дал? Мне бабки нужны! Поднимай жопу! – Макс пнул Дениса по заднице. Денис в ответ швырнул в него подушкой, повернулся к стене и захрапел.

Макс зашагал по квартире, выдыхая дым из носа. Время от времени он подбирал какой-нибудь предмет, разглядывал его и клал на место.

– Закладки оставлять умеешь? – внезапно спросил он.

– В смысле?

– В прямом. Оставлял когда-нибудь?

– Нет, конечно.

– Похер, научишься.

Мы снова оказались в лесу. Надвигались тучи. Макс запретил брать зонт. Сказал, что он будет только мешать. По дороге Макс объяснял, что надо делать.

– Выбирай безлюдные места. Но не труднодоступные. Однажды я примагнитил к двери лифта, и клад упал в шахту. Было геморно, потому что торч вместо диспута сразу полез в отзыв. И подальше расставляй, чтобы клиенты друг с другом не сталкивались.

Я попросил говорить потише.

– Да чего ты ссышь? Никто не слышит. – Макс вручил мне дешевенький смартфон. – Свою мобилу для муток лучше не юзать.

Макс вырыл небольшую ямку и закопал в нее комочек в изоленте. Затем он сфотографировал местность и сохранил координаты.

– Понял, что делать? Фотки мне потом отправишь.

Я кивнул и сжал руки в кулак. Ладони вспотели.

– В лесу оставлять проще с практической точки зрения, но здесь чаще мусора пасутся. Есть вариант в падиках, но там заебешься нормальное место искать. Зато на районе везде одинаковый код домофона. И от жителей ныкаться надо. Тоже гемор. – У него громко заурчал желудок. – Хавать не хочешь?

Мы сидели в KFC и жрали баскет-дуэт. В другом конце зала сидел тип в наушниках, который заказал стрипсы и два стакана пива по акции. Больше никого.

– Понимаешь, она мне не то чтоб нравилась, – говорил Макс, – просто, блин, нельзя было сразу все как есть сказать? Зачем яйца крутить? Она выбрала Дэна не потому, что он ей какое-то особое внимание уделял. Просто у телок инстинкт. Самочный. Думала: раз в Англии учился, то все, крутой. Но хуй там плавал. Жалеет, небось. Я же не просто так с Катюхой замутил. Чтобы у Алисы ревность вызвать…

– Странная у тебя логика, – прервал его я. – Почему ты из единичного случая делаешь такой вывод? Может, ты ей просто не нравишься. Человек имеет право быть с кем хочет.

– Нет, ты не подумай. Я не сексист. Я за одинаковые права, зарплату и все такое, но…

В какой-то момент я перестал слушать. За окном кипела жизнь. Народ суетливо выпрыгивал из автобусов и торопился в метро. Загорелый мужик в дырявых джинсовых шортах ниже колен орал в громкоговоритель расписание автобусов в Шереметьево. У остановки сидел инвалид в военной рубашке. На шее у него висела картонка с фотографиями детей. Поверх фотографий он прикрепил георгиевскую ленточку. Снизу надпись: «Помогите вернуться домой».

– А что, из аэропорта сюда можно на автобусе? – спросил я.

– Ну да, – раздраженно сказал Макс. – Ты что, «Яндекс Картами» никогда не пользовался? Как ты работать будешь?

– Я не «работаю». Просто помогаю, ок?

– Как говорил классик: «Я не барыга, просто мне дороги эти дворы!» – сказал Макс и злобно ухмыльнулся.

– Нет, я серьезно. Ты попросил о помощи – мне не в падлу. И вообще, ты сам сказал, что не доверяешь мне.

– И по-прежнему не доверяю. Но сейчас, когда мы повязаны, ты не отвертишься. – Макс говорил «повязаны», как Де Ниро в «Славных парнях». – Тема такая: у тебя стафф Дэна. Ты расставляешь закладки за него, скидываешь мне, и я вношу на маркетплейс. Часть отдаем Кириллу, остальное наше. Ты все хочешь оставить или с Дэном тоже поделишься?

– В смысле?

– Ну в прямом. Не Дэн же расставляет, а ты. Твое дерьмо, получается. И бабки тоже, выходит, твои, – увидев мое замешательство, он добавил: – Ладно, сами между собой обкашляете. Я могила, если что.

При этих словах на его лице появилась хитрая улыбка. Так улыбаются только политики и кинозлодеи.

Макс очень хотел походить на чуваков из Комптона. Как и положено любому уважающему себя гангстеру, он часто говорил о деньгах. Вернее, о том, на что их потратит.

– Уеду в Амстер. Бывал там?

– Нет… А почему к предкам на Бали не хочешь?

– Да не предки они мне… – Макс завертел в руках телефон. – Мать с ёбырем туда поехала. Отчимом моим типа. Но ему на меня плевать. Как и ей, в общем-то.

– А отец?

Макс пожал плечами, закатил губу и развел руки в сторону. Будто у него спросили дорогу, а он не знал местность.

II

Я остался посреди детской площадки с рюкзаком наперевес. Мне постоянно чудилось, что от него несет едким запахом и что окружающие при виде меня все время оборачиваются. Товара в нем было граммов на тридцать-сорок, всего десять закладок. По словам Макса, в моем рюкзаке лежало около ста тысяч рублей. Столько же лежало в его. Рюкзак был не столько балластом, сколько бременем.

Я надел наушники, прошелся немного и тут же их снял. Если вдруг за мной начнется слежка, мне надо быть бдительным. Хотя… какая слежка? Кому ты сдался, черт возьми. Потрогал ладони – очень влажные. Квартал патрулировал «уазик» – тот самый, который штрафовал местных алкашей. Я перебрался на соседнюю улицу.

Новый квартал ничем не отличался от предыдущего. Только детская площадка была окрашена в другие цвета. Двор завален автомобилями. Огромный «Ленд Ровер» занял место для пожарных машин. Одинокая бабка сидела у парадной и листала журнал «Семь дней». У ее ног ласкался рыжий упитанный кот. Иногда он мяукал и с подозрением посматривал в мою сторону.

– Вы что-то ищете, молодой человек?

– Нет-нет, – я отошел чуть в сторону. Закурил. Сигарета осушила рот, я принялся искать глазами продуктовый.

– Быть может, ждете кого-то? – не унималась бабулька.

Под противоположным зданием гнездился продуктовый. Возле него кучковались подростки и пили «Блейзер». Вошел. Пахло моющими средствами и колбасой. Шумел холодильник. Тот самый алкаш, которого штрафовал одноклассник, считал монеты у кассы. Полненькая продавщица сложила руки на груди и нетерпеливо покусывала нижнюю губу.

– Долго еще?

– Да погоди ты… Эй, парень, – алкаш обратился ко мне, – мелочи нет? Врать не буду, на пузырь. По-человечески прошу.

Я сделал вид, что не услышал, и спрятался за прилавками.

– Скотина, – расстроился алкаш.

Снова дождь. Я забежал в парадную, которую по-прежнему сторожила бабулька с журналом «Семь дней», и поднялся на последний этаж. Первую закладку я оставил за приоткрытой форточкой на лестничной площадке. Сфотографировал, записал координаты, спустился вниз.

– А вам код от домофона кто сказал, молодой человек?

– Хозяин. Я курьер, доставку принес…

– Что-то зачастили к нам курьеры ходить.

– Это потому, что обленились все. – Я попытался вызвать у нее симпатию, и мне почти удалось. Только кошка, как назло, стала принюхиваться к рюкзаку.

Не успел я договорить, мимо проехал уазик. Увидев бабульку, они притормозили.

– Здравжелаем, Марья Никитишна. Всё в порядке у вас?

Она помахала им в ответ, и они, даже не посмотрев в ее сторону, поехали дальше.

– Так в какую, говорите, квартиру принесли?

Я бросил взгляд на список должников за ЖКХ.

– 67.

– К Катьке, что ли?

– Да, кажется, – сказал я неуверенно.

– Ну так ей понятно. Инвалид второй группы. Бедняга, почти никуда не выходит. Внучка за ней смотрит.

Я продолжал слушать историю про то, как «Катька попала в аварию и сто лет копила на операцию», пока вахтерша сама не прервала свой рассказ вопросом: «А у вас других заказов нет?»

Накинув капюшон, я покинул квартал. Побежал в сторону дома Дениса, чтобы незаметно вернуть рюкзак на место. Но вдруг увидел, как в парадную заходит Алиса. Она пыталась научить Молли гулять с ошейником, но кошка сопротивлялась, и Алисе пришлось носить ее на руках.

Я спрятался за трансформаторной подстанцией и закурил. За углом мальчишки играли в козла. Докурив, я потушил сигарету об нарисованный на подстанции череп с молнией и вновь отправился бродить по району.

Никто тебя не заставлял. Ты сам согласился. В конце концов, мог бы сказать Максу «нет». И от Алисы не пришлось бы ныкаться. Боже, какой кринж… Согласился – выполняй. А потом вон из Москвы. В жопу Макса. В жопу Дениса.

Запахло осенью. Я зашел в кофейню, в которой завтракал с Денисом, и попросил черный американо.

– Как в «Твин Пикс»? – спросила бариста с проколотым носом.

Я сделал первый глоток, стоя у кассы.

– Чертовски хороший кофе, – мы хором засмеялись.

В кофейне играл электроджаз. Я вспомнил Сеймура. Как там у него дела? Позвонить ему, что ли?

Сеймур: «Privet. Naberu poje. Ok?»

– Клевая музыка, – сказал я девушке.

– О, спасибо, – она расставляла на витрину свежеиспеченные круассаны. – У нас хозяин за музыку отвечает. Круассан не хотите?

– Я надеялся, вишневый пирог предложите. Но от круассана тоже не откажусь.

– Рюкзак классный у вас, – сказала она, подавая круассан. – У моего бывшего такой же, только фиолетовый. Там еще секретный кармашек внутри.

После этих слов я убрал рюкзак под стол. Девушка прикусила губу и все то время, пока я пил кофе, не проронила ни слова. На прощание она подарила мне извиняющийся взгляд, на который я ответил холодным кивком. Когда я оказался на улице, дождь уже прекратился.

Мое внимание привлекла единственная пятиэтажка, которую местные смогли спасти от реновации. Окно на первом этаже было распахнуто. Из него выглядывала голая блондинка с огромными сиськами. Меж пальцев у нее тлела сигарета. За ней показался мужчина – тоже голый. Он обнял ее сзади и схватил за грудь. Они поцеловались, после чего мужчина повел девушку в глубь квартиры.

В этот момент из парадной выбралась женщина с коляской. Я придержал дверь и оказался внутри. Зеленые стены были оклеены рекламой. Предлагали пройти бесплатное обследование или установить винду. В углу под почтовыми ящиками валялась стопка несвежей прессы, от которой воняло мочой.

На этаже послышались стоны, парочка уже вовсю трахалась. Я поднялся на последний этаж. Окно на лестничной площадке отворено. На подоконнике лежали книжки: какая-то фантастика и сентиментальный роман, на обложке которого длинноволосый мужчина с голым торсом обнимал женщину с вызывающим декольте. Рядом стоял горшочек с цветами. В него я закопал клад.

К хрущевке подъехал «уазик». Из него выбрался высокий полицейский с пивным животом. Первым делом он бросил взгляд наверх. Я тотчас сел на корточки.

Снизу послышался звук домофона, хлопок двери. Уже в парадной, поднимался. Шаги у него были тяжелые, он часто покашливал и, кажется, отхаркивался. Не зная, куда деваться, я схватился за рюкзак. Полицейский все поднимался и поднимался, уже на третьем этаже. Я оглянулся по сторонам. На глаза попался мусоропровод. Я в панике выкинул в него рюкзак и «рабочий» телефон. Собрался было сделать непринужденный вид, но полицейский остановился на четвертом и позвонил в дверь.

– Открывай давай, жрать хочу! – Мусор стал колотить в дверь кулаками.

Пронесло. Дождавшись, когда мент войдет в квартиру, я выбрался на улицу. Рухнул на скамью и нервно закурил. Началась икота. Я выкинул сигарету в кусты, несмотря на стоявшую рядом урну. Подошел к двери, за которой должен был находиться мусорный контейнер. Заперто.

III

Я поселился в хостеле на Беговой. На ресепшене работал толстый кавказец, который даже не спросил мой паспорт. Единственное условие – половина суммы, желательно наличными или переводом. Из моего окна открывался вид на железную дорогу, по которой курсировали пригородные электрички. Вдали мигали огоньки башен Москва Сити.

Свой телефон я поставил на авиарежим. Забрать вещи планировал на следующий день, а пока решил не покидать номер. Со мной поселились два брата-киргиза. Они приехали в Москву по приглашению третьего, который обещал устроить их в такси. Они собирались работать по очереди с одними и теми же правами на одной и той же машине. Но брат куда-то пропал, поэтому уже второй день они торчали здесь: пили чай и смотрели ролики на Ютьюб.

– Брат скоро объявится, – уверяли они.

Хостел оказался совмещен с борделем. Или, как говорили постояльцы, бичарней. Ресепшионист предложил на ночь девочку.

– В отдельной комнате. С душем.

Из-за запертых дверей раздавались похотливые крики, кто-то шлепал ремнем. Матерились, стучались в дверь. В одной из комнат играла кавказская музыка. Я выбрался на балкон и закурил. Медленно, как часы, опускался вечер. Я смотрел вдаль и почему-то думал о родителях. Не заметил, как заплакал. Слезы потекли сами собой, и в них не было никакого стыда.

Киргизы храпели, мешали заснуть. Всю ночь я как будто куда-то проваливался, а затем вздрагивал и резко открывал глаза. Учащалось сердцебиение. Вновь засыпал, но сон длился недолго – все повторялось по кругу. Из мобильника киргизов, который они тоже использовали один на двоих, зазвучал азан. Они, извиняясь, помыли руки и ноги в раковине, повернулись ко мне спиной и стали совершать намаз. Сон пропал.

Утром, когда я включил телефон, на меня обрушились громогласные уведомления. Звонили родители, Денис. От Макса пришло одно сообщение: «Ну чё, как оно?» Я перезвонил, он не взял трубку. Еще было сообщение от Сеймура.

Сеймур: «Salam, bratiwka. Kak ti? Kak kanikuli? Ti v Moskve? Pozvoni».

Я решил отложить звонок на попозже. Вместо этого набрал маму.

– Алло? – Мама только проснулась. – Что такое? Ты в порядке?

– Да, мам. Все хорошо.

– Мы тебе звонили вчера, у тебя телефон выключен. С тобой точно все в порядке?

Я посмотрел на киргизов, раскладывающих на табуретке вонючий сыр и помидоры. Они достали из шкафчика чайник и закинули в него дырявые пакетики «Липтон».

– Да. Я с друзьями. Собираемся завтракать. Вы как? Отдыхаете?

– Ой, жара чудовищная. Твой папа так обгорел. Ходит красный, похож на рака. С отелем тоже не повезло. Взяли семейный, думали: будет без «тусовочек». А тут сплошь дети. Носятся туда-сюда. В бассейне нельзя спокойно поплавать. Но пляж чистый. Вода приятная. Вечером идем в а-ля карт. Вчера по магазинам ходили, тут столько брендов. Подделки, понятное дело. Думаю прикупить себе что-нибудь. Тебе что-то нужно?

Я выселился в тот же день. Позавтракал в «Макдоналдсе», где, как ни странно, почти не было посетителей. Из-за бессонной ночи все вокруг казалось каким-то ненастоящим, вымышленным. Мое внимание привлек инвалид, в костыле которого имелся небольшой ящичек. Он достал из него миниатюрную бутылку водки и налил ее в стакан с колой. Увидев, как я на него пялюсь, инвалид приложил к губам указательный палец и подмигнул. Раздался звонок.

– Эй, куда пропал? – Голос Сеймура сильно походил на голос Дениса.

– Не пропал. Я в Москве.

Мы обменялись дежурными фразами, расспросили друг друга о делах и самочувствии. Сеймур увлеченно рассказывал о музыкальном фестивале, который они организовывали с отцом. Сеймур был очень воодушевлен.

– Это самая большая площадка в Баку! Там выступал сам Мустафа-заде!

– Рад за тебя, правда.

– Знаю, спасиб. – Я слышал, как он улыбается. – Кстати, – продолжал он, – ты в Москве надолго?

– Да нет. Собирался уезжать, если честно.

– В Лондон?

– Ну да. То есть сначала в Питер, а потом в Лондон. А что?

– Да ничего. Просто хотел тебя пригласить. На фестиваль. Можешь даже у нас остаться. Буду рад тебя видеть. Мне как раз нужна поддержка из зала, – он как-то по-светски захихикал. – Приезжай, если есть возможность. Отец тоже хочет тебя видеть.

– Салам ему от меня, – послышался голос дяди Махира.

Я обрадовался этому спонтанному приглашению. Неделя в Москве выдалась чересчур утомительной. Внезапно я почувствовал себя… испачканным. Провел руками по волосам, они были засаленные. В последний раз я принимал душ два дня назад. Тело чесалось. Пальцы заляпаны соусом. Паршиво.

Снова набрал родителей. На этот раз отцу. Попросил денег на билет в Азербайджан.

– Дурак, что ли?

Я залип в мобильник, словно впервые его увидел. Наелся. Когда людей стало заметно больше, я направился к выходу. Прохожие на улице. 30 августа. Деревья еще не покрылись желтизной, но листья уже выглядели хрупкими, словно готовились упасть на мокрый асфальт. По многоэтажке, в которой находился мой хостел, карабкались мойщики стекол. В последний раз в году.

IV

– А, вот и ты! Где тебя черти носили? – Денис схватил меня за локоть и затащил в квартиру.

– У родственников ночевал. Они за городом живут, инет плохой…

– Похер. У нас ЧП. Макса по ходу взяли.

– В смысле? То есть как взяли?

– В прямом. На связь не выходит. Ты последним его видел. Не помнишь, он говорил, где оставлять собирался?

Я сказал, что ничего не помню.

– Вроде что-то про лес говорил.

– Лес, говоришь… Его точно менты схватили. – Денис нервно зашагал по комнате. – Сказал же долбоебу не брать разом.

– Привет, где был? – Алиса вышла из ванной, укутанная в полотенце.

– У родственников, – ответил за меня Денис. – Алис, приготовь похавать!

Денис курил одну за другой, держа сигарету у виска, как герой детектива. За то время, что я его знал, мне случалось видеть его и озлобленным, и в отчаянии, и счастливым… Но в тревоге – никогда.

Раздался звонок. Денис долго рылся в диване, пока не нашел телефон. К этому времени звонящий бросил трубку.

– Кирилл звонил. – Денис смотрел на экран туповатыми глазами.

– Ну так перезвони, – сказала Алиса.

– А что я скажу?

– Ну скажи, как есть. Что Макс куда-то пропал и что ты его ищешь.

– Да срать он хотел на Макса. Ему стаф нужен… – он повернулся ко мне. – Ты точно ничего не помнишь?

– Говорю же, нет, – ответил я, а про себя думал, что надо при первой же возможности наведаться в ту злосчастную парадную.

Алиса приготовила яичницу. Она подала ее вместе с хрустящими тостами, на которые намазала авокадо. Рядышком она нарезала огурцы, помидоры и брынзу. Денис тотчас набросился на еду. Заметив, что я даже не притронулся, он воткнул вилку в яичный желток и переложил мою порцию в свою тарелку.

– Денис, ну ты чего? – возмутилась Алиса.

– Так он все равно не жрет ни хрена. А я голоден. И когда ем, лучше соображаю.

– Маратик, ты почему не ешь?

– С родственниками завтракал.

Все это время я чувствовал растерянность и смущение. Противоестественно завтракать, когда ты швырнул в мусоропровод сто тысяч рублей. Я не мог сказать ни слова, только кивал в ответ на редкие реплики, которые Денис и Алиса бросали в мою сторону.

– Чего задумался? – спросили они хором.

– Кириллу звонить будешь? – ответил я вопросом на вопрос.

– Да, сейчас. – Денис ушел в спальню.

– Мне кажется, Макс просто решил нас кинуть, – начала Алиса. – Я от него ожидала. Он таки дождался шанса подставить Дэна.

– А мне кажется, ты себя переоцениваешь.

– Какой ты наивный, Маратик. Я вовсе не про себя. Макс всегда говорил, что хочет уехать. Не сдержался. Забрал стафф, расставил закладки и ждет, когда денежка капнет. Или перепродал все разом, чтобы ни с кем не делиться. Уедет в свой Амстер с концами. Он Дэна надоумил этим заниматься. Быстрые бабки, особого ума не надо. Раньше, до всего этого, Кирилл с Дэном очень хорошо общались. И отлично бы сработались, занимались бы чем-нибудь поприличнее. А теперь всё. Дэн сам так считает, просто не признает.

И тогда я почему-то подумал, что все те глупости, которые совершал Макс, были ради Алисы. Он страстно хотел ее вернуть, поэтому постоянно ошивался рядом с Денисом, в чем-то ему подражал. Ему казалось, что Алисе нравятся «опасные парни». Но он не видел главного – трагедию Дениса. Алису привлекала не торговля наркотиками, не напускной похуизм и даже не шевелюра до плеч, которая сводила с ума Эмму, а обреченность. Алиса прекрасно понимала, что у них с Денисом нет будущего, но продолжала держаться за него. Безысходность очаровывает. Я вспомнил слова Дениса: «Она классная, но… любит драмы, понимаешь? Хочет жить в кино».

Вернулся Денис – весь бледный.

– Ну что?

– Что-что? Спросил, почему товар до сих пор не на сайте. Говорит: или стафф, или бабки. У меня, как ты понимаешь, ни того, ни другого. Угрожать стал. Ментом этим. Ну помнишь, который нас накрыл тогда.

Алиса гладила Денису руки, успокаивала и говорила нежности, которые он, кажется, не слышал уже очень давно. Я почувствовал себя лишним и покинул квартиру. Это был правильный поступок, потому что ни Денис, ни Алиса не спросили, куда я намылился.

Дверь мусорного хранилища по-прежнему была заперта. Я пару раз бестолково потянул за ручку. Не знаю, зачем. На что я рассчитывал? Из парадной вышел тот самый полицейский. Мне представился шанс разглядеть его повнимательнее. Краснощекий, с кудрявыми волосами, он напоминал карикатурного мента из сериала на ТНТ. Пивной животик готовился лопнуть, а пуговица над пупком еле держалась за петлю.

– Ты чего, парень?

– Да книжку случайно в мусоропровод кинул. Вы не знаете, где ключи достать? – Ты отважный дурак, Марат.

– Это к управдому. Первый подъезд… Погоди. Из какой квартиры? Что-то не встречал раньше.

– Да оставь ты хоть раз эти свои ментовские манеры. – Из-за двери показалась полная женщина. Полицейша. – Какая разница, из какой квартиры? Лучше с чемоданом помоги.

Управдом сказала, что моя книжка уже давно уехала на свалку.

– Ты бы еще через год зашел! Тоже мне, книгочей! Мусор забирают ежесуточно. На доске висит специально. За вывоз-то платите хоть? Какая квартира?

Глава 8

I

Чай давно остыл. Погода оставалась пасмурной. От Макса никаких вестей. Денис облокотился левой рукой о спинку стула. В правой тлела сигарета. На краю сигареты серым коротким столбиком дрожал пепел. Я всматривался в дым и пытался найти в нем ответ, как быть дальше. Молли вскарабкалась на стол. Алиса взяла ее на руки и принялась гладить. Довольная кошка замурлыкала.

Алиса настояла, чтобы мы сходили в парк на Красной Пресне – «зарядиться позитивной энергией». Ей нравилось, как из-за деревьев вырастают небоскребы Москва Сити.

– Прям как Центральный парк в Нью-Йорке, скажи?

Денис и Алиса повели меня к Маленькому Принцу.

– Я раньше даже не знала, что такой есть. Побольше бы таких мелочей.

– Это я ей показал. – Денис сел на травку и прислонился спиной к дереву.

– Дя. – Алиса чмокнула его в щеку.

Я запечатлел их на фото.

Настроение сразу улучшилось. На обратном пути мы захватили бутылку светлого. Денис настоял, чтобы мы посмотрели «Восьмую милю». Неплохой фильм, как оказалось. Один из немногих, где приглашенная звезда смотрится органично. Эминем играет самого себя и потому к месту. Сцены рэп-батлов аутентичны. Фильм передает стиль, манеру Эминема. «Восьмая миля» – не только ода целой субкультуре. «Восьмая миля» в каком-то смысле ее пересоздала. В России влияние фильма отразилось на «Версусе» с его интригами, разборками и изысканной клоунадой. Каждый ощущал себя воплощением Кролика – белой вороной в афроамериканской субкультуре. Батл-рэп жил, пока противостояние строилось по принципу «один против всех». Когда каждый строил себе мини-Детройт. Площадка умерла, как только ей попытались привить командный дух. Рэп, как и любая поэзия, – удел одиноких. Все это Денис успел рассказать, пока фильм грузился с торрента.

Денис второй день ходил с выражением лица, как на бюсте Ленина в районной библиотеке. На звонки Кирилла не отвечал. Я по-прежнему не решался рассказать о случившемся. Денис не спрашивал, откуда у меня внезапно появились родственники в Москве. Вместо него о них расспрашивала Алиса.

– Двоюродный брат с женой и ребенком, – сочинял я. – Он раньше тоже в Питере жил.

– А что переехал? В Питере вроде классно, не? Ну, если с остальной Рашкой сравнивать.

– Да, но он, это самое, по работе.

– Где работает? – не унималась Алиса.

– В банке.

– Ого! – оживилась Алиса. – А нам кредит оформит?

– Нет, он по другой части…

– Блин, жалко. Деньги сейчас нужны…

В этот момент дверь распахнулась.

– Сюрпрайз, мазафакеры!

Вошел Кирилл. Вместе с ним в квартиру ворвался высоченный тип в форме участкового. Следом – Гога с Молли на руках. Денис, сжав кулаки, побежал им навстречу. Он готовился дать со всей силы Кириллу по морде. Но в этот момент Кирилл достал из-за пазухи серебристый пистолет и стал размахивать им, словно Венсан Кассель в «Ненависти». Денис встал как вкопанный.

Гога и участковый попытались поставить его на колени, но Денис сопротивлялся. Тогда они скрутили ему руки и повалили на пол. Алиса остановилась в дверном проеме между кухней и гостиной. Меня толкнули на диван и приказали сидеть молча. Молли вышвырнули на балкон.

Гога запер окна и дверь. В квартире, где и без того почти всегда было нечем дышать, стало совсем невыносимо.

– Где мой товар? – спросил Кирилл.

– Не знаю. Все забрал Макс.

– И где этот сучара? – Кирилл приложил ствол к правому виску Дениса.

– Говорю же, не знаю.

– Не ври, уебок. – Кирилл дал Денису пощечину, а затем схватил его за волосы. – Ты о чем думал, когда меня кинуть собрался? Думал, я не знал о твоих проделках? Леха, – обратился Кирилл к участковому, – давай салют!

После этих слов Леха выстрелил из табельного в потолок.

– Заебись! – обрадовался Гога. – Обожаю, когда он так делает!

– Тупорылый мудак, я все знал, но закрывал глаза, – продолжил Кирилл. – Ты настолько тупой, что не додумаешься хаслить без меня. Что? Студию захотел? Хуй тебе! – Кирилл влепил Денису еще одну пощечину.

Леха подсел ко мне. Я отпрянул.

– Тихо, тихо, – прохрипел он. – Не рыпайся.

– Я не рыпаюсь.

– И не рыпайся. – Леха демонстративно покрутил пистолет на пальце. Наверное, видел подобное в каком-нибудь вестерне.

– Может, очкарик знает, где стафф? – Кирилл положил ногу на диван и нагнулся ко мне. – А, очкарик, стафф мой где?

– Не знаю, – я отвел взгляд в сторону. Туда, где стояла Алиса. Она нервно теребила кончик футболки, ее губы дрожали.

– Он ничего не знает, – сказал Денис.

– А кто знает? Я, что ли, знаю? – Кирилл снова ударил Дениса по щеке.

– Прекрати! – закричала Алиса. – Стой! Стой, говорю! Мы тут ни при чем. Я слышала, как Макс с кем-то говорил по телефону. Они обсуждали какую-то сделку. Точно не помню…

При этих словах Кирилл направил ствол на нее. Денис дернулся, но Гога стал сильнее заламывать ему руки. Денис закричал.

– Вспоминай, – приказал Кирилл Алисе.

Денис трясся то ли от страха, то ли от злости. Алиса ему легонько кивнула, мол, «все будет хорошо, доверься мне», и сказала:

– В общем, он договорился спрятать стафф в чьей-то квартире.

– В чьей?!

– Не знаю, я не расслышала… Но, должно быть, у кого-то из одногруппников. У кого же еще?

– Как докажешь?

– Могу поспрашивать… Скажу на неделе или…

– По старой дружбе даю вам 24 часа! – Кирилл повернулся к Денису. – Забери у этого гондона мой стафф или выбей бабки. Позвонишь – доложишь. Скину адрес, туда привезешь. И чтобы все до последнего грамма, понял меня? – после этих слов он плюнул на ковер в сантиметре от Дениса.

II

Алиса вынула из духовки нижнюю подставку и достала пакет с деньгами. Пыльные мятые купюры были обмотаны зеленой резинкой. Деньги пахли гарью и подсолнечным маслом.

– Счастье мое неземное! – сказал Денис дрожащим голосом. – Малышка, ты просто гений!

– Тебе спасибо, что заставил смотреть «Области тьмы», – ответила Алиса. – Здесь около трехсот тысяч. Все, что удалось накопить. Сколько ты торчишь этому выблядку?

– Пятьсот с лишним кэсов. Но я не собираюсь возвращать. Пошел он на хуй! На хуй! Ни копейки гондон не получит. Пусть подавится.

– Нам надо уехать, – сказала Алиса. – Позвоню родителям, поживем у них. В Благовещенске это большие деньги.

– Нет, – сказал Денис. – В Рашке мы не в безопасности. Как только исчезнем, нас объявят в розыск. K Shot об этом…

– Не называй его так, – заорала Алиса. – Говно надо называть говном!

– Хорошо… Говно объявит нас в розыск. Попробуем для начала узнать, где Макс.

– Он был со мной, – выпалил я и рассказал, как помогал Максу расставлять закладки и как выбросил стафф в мусоропровод.

– Какого хуя ты молчал?! – заорал Денис. – Этого пиздеца бы не было!

– Да пошел ты! Это из-за тебя я сейчас по уши в дерьме! Из-за тебя и Макса этого ебаного!

– Нет, это из-за тебя я и Алиса «сейчас по уши в дерьме»! Мог бы сказать, мы бы вместе что-нибудь придумали. А ты повел себя как ссыкло. Что, бля, жизненного опыта набраться захотел? С реальностью поцеловаться? Горько, нахуй!

– Макс попросил…

– И чё? С крыши броситься попросит – прыгнешь? Честно скажи, сюжет искал для киношки своей сраной? Своя жизнь слишком тухлая, решил чужое дерьмо подсмотреть? Ты же абсолютно пустой!

После этих слов я на него набросился. Поначалу он даже не сопротивлялся. Как я уже говорил, у меня патологическая неспособность сжимать руки в кулак. Мои удары больше походили на поиски самого спелого арбуза на рынке, чем на выкрутасы Киану Ривза в «Матрице». У Дениса сдали нервы. Он дал мне по морде. Не сильно, но достаточно, чтобы я рухнул на пол и ударился копчиком.

– Петушиться надо было во время налета, а сейчас какой смысл? – съязвила Алиса.

– Да иди ты тоже на хрен! – Денис пришел в себя и хотел отыграться после унижения. – Хуеву тучу раз говорил, давай уберем лоток из коридора и поставим в квартире! Нет, видите ли, воняет! А люди как живут?

– Ну раз ты привык жить в говне, то окей!

– Да причем тут это? Мы стафф дома храним! Нельзя дверь открытой оставлять!

– Да я, что ли, шмалью торгую? Ты сам в это влез – твои проблемы!

У меня разболелась голова. Денис прав, я хотел поцеловаться с реальностью, и она действительно оказалась горькой. Это нельзя назвать взрослением. Взросление – это когда бежишь заваривать чай с медом, едва почуяв боль в горле: боишься простудиться и пропустить работу. Я остался сидеть на полу, уперевшись спиной в диван. Алиса протянула мне сигарету.

Денис в который раз попытался позвонить Максу, но тот по-прежнему не брал трубку.

– Да говорю тебе, он кидала. Если бы его мусора схватили, он бы тотчас связался с этим мудаком.

– А вдруг у него телефон отобрали? – Денис не хотел верить в предательство Макса. – Надо его найти. Ты, – Денис ткнул в меня пальцем, – идешь со мной.

III

Вход во двор был огорожен высокими чугунными воротами с лубочным псевдоисторическим декором. Из-за решетки на нас глядел усатый охранник в синеватом хаки. На спине у него красовалась разноцветная надпись – что-то на букву «в»: то ли «Варяг», то ли «Витязь». Охранник поприветствовал Дениса как старого знакомого и пропустил нас на территорию жилого комплекса.

Вокруг башни порхала стая голубей. На фоне серого неба они смотрелись весьма зловеще. Денис подбежал к входной двери и быстро набрал код от домофона. Мы очутились в лифте. Денис посмотрел в зеркало. Вид у него был потрепанный: синяки под глазами, волосы торчали в разные стороны. Не помогла и заколка, которую он впервые напялил с тех пор, как вернулся из Англии. Впрочем, мой внешний вид тоже нельзя было назвать образцовым. Мое худи несло отпечаток всех несчастий, которые обрушились на наши головы за последние три дня.

Дверь квартиры Макса была распахнута. Мы на цыпочках пробрались внутрь и услышали голоса – мужской и женский. Мужчина задавал вопросы, женщина пыталась отвечать. Она ничего не знала о местонахождении сына и говорила, что совсем недавно вернулась из-за границы. Денис знаком показал, что нам лучше уйти. Мы забежали обратно в лифт и стали поочередно тыкать на кнопки первого этажа и закрытия двери.

– Это серьезно, – сказал я, чтобы что-то сказать.

Мы направились к ближайшему воркауту. Денис зачем-то стал подтягиваться. Всего пять раз. Затем он направился к другому тренажеру. И так несколько раз. Я терпеливо ждал, оперевшись о брусья. Стояла духота, с резинового покрытия поднимался еле заметный пар. Денис закончил упражнения. Он лег на стоявшую неподалеку скамейку и закурил.

– Я ему морду набью, вот увидишь, – сказал он.

– Максу?

– Нет, дурень. Кириллу. – Денис затянулся. – Макса мы уже не найдем. Алиса права, он нас кинул. А может, грохнул кто. Такое тоже бывает.

– А что там Алиса говорила? Типа он якобы с кем-то по телефону базарил…

– Марат, знаешь, чего я никогда не понимал? Как ты можешь проглатывать по сто фильмов и книг в день и задавать столько тупых вопросов? – Он по-прежнему злился на меня. – Алиса выдумала эту историю, чтобы Кирилл и его петушки съебались с хаты. K Shot любит, когда миньоны сами исправляют ошибки. Сам говорил. Мы попросту выиграли время.

– Тебе с ней повезло.

Денис ничего не ответил. На площадку пришла группа качков с голым торсом и стала показывать трюки на перекладине. Они притащили миниатюрную колонку, из которой играл хип-хоп.

– Безвкусная хрень, – сказал Денис. – Чувак, который сейчас читает, из Wasted Gang. Ты его видел, он с нами в покер играл. Долбоеб продал отцовский шиномонтаж в Саратове, чтобы перебраться в Москву. Он только недавно познакомился с Кириллом и записал эту хуету.

Я прислушался к словам. Парень уверял, что с четырнадцати лет «трахал сук», «рубил котлету» и успел отсидеть по народной статье.

– И да, и нет, – рассказывал Денис. – Мусора схватили его, когда ему было пятнадцать. Вовремя подсуетился, стал сотрудничать со следствием и сдал сообщников. Рассказывал по пьяни.

– А мы-то что будем делать?

– Уедем. Куда-нибудь, где не нужна виза. Я бы в Крас вернулся, но отец хотел, чтобы я стал человеком. Как видишь, пока не очень получается.

Я рассказал про приглашение Сеймура.

– Вас встретят. Он классный чувак. Можете даже у него пожить первое время. Я думаю, Сеймур будет не против. А потом сами освоитесь. Он, кстати, музыкант. Может, и пристроит тебя куда-нибудь.

– А ты что?

– А мне отец не хочет деньги высылать. В Питер вернусь. Поживу у деда, а потом обратно в Лондон. Меня Кирилл искать не станет.

– Ну как знаешь… Точно пацан доверенный?

– Я же тебе про него рассказывал. Лиза его музло ставила, помнишь? Он тебе поможет. И отец у него тоже интересный персонаж.

– Раз ты ему доверяешь, то ок. Но все равно как-то неправильно получается, что пригласили тебя, а едем мы. Набери отцу, может, я уговорю.

IV

Алиса пересчитывала деньги. Она делала это словно бухгалтерша из девяностых. Во всяком случае, так я их себе представляю: бухгалтерши считают наличку с сигаретой в зубах, толстопузые начальники в малиновых пиджаках шлепают их по заднице, и за всем этим наблюдают синяки в темных очках и кожанке.

– У нас ровно триста десять тысяч. Куда летим? – Алиса сидела на чемоданах.

– Посмотри билеты в Баку.

– Куда? Баку? Это где вообще?

– В Азербайджане. Страна такая, – сказал Денис. – Чё смотришь? Ищи!

Я рассказал ей о Сеймуре.

– Блин, бред какой-то.

– Дружбан Марата нас приютит. Так мы сэкономим на жилье. Там дешево должно быть. И виза не нужна.

– А другие страны почему не хотите?

– А ты чё, собралась загорать на Карибах и посасывать пина коладу?

Алиса полезла в «Авиасэйлс». Я позвонил Сеймуру. Сказал, что не смогу приехать сам, но отправлю друзей. Про то, что Денис с Алисой ищут убежище, я умолчал.

– А чего сам не приедешь?

– У меня нет денег.

– Ах-ах, всего-то? Деньги не проблема, брат! Сейчас что-нибудь придумаем. Погоди, я перезвоню.

– Он реально купит тебе билет? – удивился Денис.

– Они с отцом хотят, чтобы я вступил в их орден. Не знаю зачем. Но из-за этого они во всем стараются мне помогать.

– А что ты не вступишь, раз там столько ништяков?

– Я не совсем понимаю, что им от меня нужно. Это все как-то подозрительно.

– Да и хуй с ним. Ты дурак от халявы отказываться?

– Мне кажется, – сказала Алиса, – Маратик осторожничает, потому что они мусульмане. Я права?

Сеймур позвонил через час:

– Братишка, я все решил. Вы будете числиться нашими менеджерами. Вам возьмут билеты и предоставят отель на время фестиваля. Не ахти какой, но зато в самом центре и с завтраком. Кстати, менеджеры и правда нужны…

Денис обрадовался, что удалось сэкономить. Идея поехать в Баку казалась заманчивее, чем прежде. Алиса нашла гид по городу и залипла в нем, параллельно собирая чемоданы. Вещей было совсем немного. Денис и Алиса жили весьма аскетично. Почти все ценности принадлежали хозяевам квартиры. Когда все было готово, она стала расспрашивать меня о Сеймуре и даже нашла одно из его выступлений на Ютьюбе.

– У этой шлюхи неплохой вкус, – сказала она, имея в виду Лизу.

Алиса оставила Молли у вахтерши. Прощаясь с котенком, она подолгу гладила его и целовала в лобик. Молли бестолково глядела по сторонам и время от времени мяукала. Вахтерша обещала регулярно давать котенку молоко, что сама Алиса делала крайне редко.

– Ой, лапки какие нестриженые, – сказала вахтерша и увела Молли в свою каморку.

Алиса заплакала. Впервые за все то время, что мы оказались в этом кромешном пиздеце.

Я набрал маму и сказал, что уезжаю на пару дней в Баку. Попросил сообщить отцу, но он оказался рядом и все слышал.

– Куда намылился? Чего на месте не сидится?

– Оставь, пусть едет. За него уже друзья заплатили, неудобно отказываться.

Мне пришлось минут двадцать слушать их словесную перепалку, пока мама наконец не победила. Отец зарекся отправлять мне денег на карманные расходы, но мама обещала выслать часть своих отпускных.

Спустя пару часов Денис, Алиса и я стояли в пробке на Ленинградском шоссе по дороге в Шереметьево. Тарахтели моторы. Правую полосу заняли тяжеленные фуры. Их выхлопные трубы извергали черный дым, который затмил собой задние фары еле плетущихся иномарок.

– Да епта! – вскрикнул Денис и хлопнул себя по коленке.

– Что такое? – лицо Алисы изобразило тревогу.

– Мы же драм-машину оставили…

– Господи, я уж подумала, зарезали кого! На кой черт тебе драм-машина?

– Как зачем? – удивился Денис. – Марат говорит, эти типы, к которым мы едем, музыканты. Могли бы им сбагрить. Машинка-то новая совсем.

– На кой хрен им сдалась твоя машинка? Они там целый фестиваль проводят, у них этих машинок до хрена, если не больше! Пожалуйста, не позорься!

Это послужило триггером. Оставшийся путь до аэропорта они швыряли друг в друга трехэтажные матерные конструкции, отчего таксисту стало неловко: он переминался с ягодицы на ягодицу и время от времени покашливал. Едва пробка рассосалась, водитель до упора нажал на педаль газа и не отпускал ее до самого терминала D.

Перед вылетом Денис попробовал в последний раз позвонить Максу. Тот снова не взял трубку.

– Я была уверена, что мы его встретим в аэропорту, – сказала Алиса. – Вы не знаете, рейс до Амстердама сегодня отправляется? – спросила она первого попавшегося прохожего.

– Не ёрничай, – строго сказал Денис. – Давайте не привлекать лишнего внимания.

Денис надел кепку и темные очки. Он походил на цэрэушника из блокбастеров про Ирак. Алиса обошлась без кепки и очков, но капюшон сняла только в самолете. Что касается меня, то я, как обычно, выглядел обычно. Мы прошли паспортный контроль и купили в дьюти фри бутылку «Джек Дэниэлса». Как только мы заняли свои места в конце салона, Денис попросил у бортпроводницы пластиковые стаканы. Трижды залпом осушив свой стакан, он приложил лоб к иллюминатору и заснул. Я достал айпэд. Алиса спросила, нет ли на нем какого-нибудь фильма.

– Мне скучно.

На каникулы нам задали посмотреть любой фильм Стэнли Кубрика и написать развернутую рецензию на тысячу слов. Я думал написать про «Заводной апельсин». Еще с Веллингтона у меня завалялись какие-то заметки о Бёрджессе. Специально закачал фильм на планшет, чтобы пересмотреть на досуге.

– Ой, выключи, – сказала Алиса на сцене налета в писательский дом.

Она нажала кнопку блокировки экрана и попросила пропустить ее в туалет, к которому выстроилась длиннющая очередь. На скрипучих креслах сидели женщины с плачущими детьми, пузатые мужики и молодые парни, возвращавшиеся с заработков. Загорелось табло «Пристегните ремни». Начиналась посадка.

Глава 9

I

Самолет едва подъехал к трапу, как пассажиры вскочили со своих мест и потянулись к багажному отсеку. Мы выбрались последними. Перед выходом Денис осушил оставшийся на донышке виски.

Алиса удивилась, что пол в аэропорту покрыт ковролином. Здание стеклянное, футуристичное. Мы ожидали совсем другого. Алиса и какая-то девушка перепутали свои чемоданы, из-за чего мы сильно замешкались.

На выходе нас встретили Рафик и Тофик.

– Hey, guys. Meet my Moscow friends Daniel and Alice[65], – сказал я. – Ребята, Рафик и Тофик.

– Пофиг, – пошутил Денис. Алиса хихикнула.

Погода стояла солнечная. Возле аэропорта кучковалась громкая толпа. Среди встречающих – ни одной женщины. На Алису пялились, как на бутылку минералки в пустыне. Мы привлекали еще большее внимание из-за Рафика с Тофиком. Что-то мне подсказывало, что негры в этих краях – редкость.

Я почти ничего не знал про Азербайджан. По большому счету, только три факта: это бывшая советская республика, здесь есть нефть и именно здесь Борис Барнет снял «У самого синего моря». Мистер Патрик задал его смотреть в качестве «последнего достижения советского авангарда». До этого фильма я не знал, что открывающая сцена может вызвать эрекцию. Снятый в 1936 году – накануне ежовщины – «У самого синего моря» умудряется быть визуальной поэзией. Пока в стране царило «искусство, понятное и любимое массами», Барнет устанавливал камеру на раскачивающуюся лодку (легендарный проход бородатого мужичка по пирсу), сочетал элементы звукового и немого кино, снимал захватывающие панорамы Каспия и рассказывал сказку. В эпоху торжества идеологии над человечностью говорить о любви и дружбе – большой поступок. В общем, как говорил мистер Патрик: «By the Blue Sea is the movie you must see»[66].

– Такси! Такси! – орали со всех сторон.

Все казалось до жути знакомым. В голову полезла всякая чепуха об универсальности постсоветского пространства. Я не ожидал от Баку ничего нового – только широкие проспекты со сталинскими хрущевками и разноцветными панельками. Но вдруг Денис сказал:

– Зацени, у них тоже кебы!

Я присмотрелся: действительно, на парковке стояли такие же хакни кэриджи, как в Лондоне. В автомобилях подобного типа вместо переднего пассажирского сиденья находится багажник, но местным пришло в голову присверлить туда стул. Как потом рассказал Сеймур, кебы здесь из-за темно-фиолетовой окраски называют баклажанами. На них катают туристов, а сами бакинцы предпочитают такси подешевле.

Мы сели в разукрашенный граффити Volkswagen T1. Тофик выкупил его у престарелого хиппи в Гластонбери, куда они с Рафиком отправились вскоре после моего отъезда.

– They had Wu-Tang, man, the crowd went crazy. And Miley Cyrus was there. She’s hot, looks like that porn actress… what was her name?

– Riley Reid, – вмешался Денис. – Yo, you like Wu-Tang?

– Huge fan, man. Can name the whole crew[67], – и действительно, Тофик тотчас перечислил весь состав группы.

Я спросил, почему нас не встретил Сеймур. Тофик сказал, что он в штаб-квартире ордена. Там готовятся к выборам председателя бакинского тариката.

– Isn’t Makhir Aga the head of Azeri tarikat? – удивился я.

– Yes, but there is an old fart from the place called Nakhchivan. He wants to overthrow him[68].

Алиса приоткрыла окно и стала рассматривать город. Вдоль шоссе росли расположенные на приличном расстоянии друг от друга небоскребы причудливой формы. Даже на большой скорости было заметно, что эти стеклянные башни покрыты толстым слоем пыли. Много машин. В большинстве «Приусы», обклеенные рекламой Uber и Bolt.

Отель, в который мы заселились, находился в Старом городе и назывался Old East. Свое название он оправдывал: из моего окна открывался вид на минарет ветхой мечети. Денису с Алисой повезло больше: им выделили номер с балконом, с которого можно было наблюдать за мальчишками, играющими в футбол во внутреннем дворике. На крыше здания напротив жила кошачья семейка – мама и двое котят. Алиса вспомнила Молли: как она там с новой хозяйкой?

Из-за новых впечатлений события предыдущих дней совсем позабылись, хоть я и думал о них на протяжении всего полета. Я принял душ и рухнул на кровать. Открыл Инстаграм. Захотелось дрочить. Потом расхотелось. Так бывает. Врубил зомбоящик. Азербайджанское телевидение все время показывало усатого мужчину с грустными глазами – должно быть, президент. Он осматривал города и поочередно держал в руках то ножницы, которыми обрезал красные ленточки, то лопату, которой закладывал фундамент очередной постройки. Его сопровождала женщина, не снимавшая солнцезащитных очков ни в помещении, ни в плохую погоду.

Зазвонил телефон. Ждали на ресепшене.

В последний раз я видел Сеймура еще до его поездки в Брайтон. С тех пор он изменился. Борода стала гуще. От него на всё лобби разило одеколоном. Оделся он не в восточную мантию, в которой щеголял по Лондону, а вполне по-европейски. Увидев меня, он улыбнулся и продемонстрировал ровные свежеотбеленные зубы.

– Расскажи про Москву. Что ты там такое начудил, что без денег остался? Начитался Хайяма и все потратил на вино и женщин? – при этих словах он легонько ударил меня кулаком в грудь.

– Даже не знаю, с чего начать. Но мне в Москве не понравилось.

– Настоящий петербуржец. Но бывает и наоборот. Встречал одного москвича… Знаешь, как он про Питер отзывался? «Духовная обитель шлюх, алкашей и мефедронщиков».

«Получается, Москва – обитель бездуховная», – подумал я.

– А Кристина где?

– Не сложилось. Чересчур меркантильная. Спорит из-за каждой мелочи, как торговка на табризском базаре. Не люблю таких. В Брайтоне она комментировала внешний вид всех, кто выходил на пляж. В отеле она больше интересовалась ценниками, чем мной. В ресторанах рассматривала меню сосредоточеннее аккаунтанта. И всегда ей что-то нужно. Грех! Грех такое говорить. С ней мне ни разу не удалось достичь ваджда[69]. Ощущал себя каким-то… неполноценным, кривым, косым, разваливающимся. Отец сразу обо всем догадался. У нас случился откровенный разговор. На следующий день мы с Кристиной разошлись.

Кроме нас в лобби сидел толстяк в белой футболке с винными пятнышками. Он уже осушил бокал и теперь жевал фисташки. Иногда он как бы случайно ронял скорлупу на пол, и тогда к нему подбегал уборщик с пылесосом. Они обменивались виноватыми улыбками, как бы говоря друг другу: «Простите, что пришлось вас побеспокоить».

– А друзья твои где? – спросил Сеймур.

II

Первой из лифта вышла Алиса. Следом Денис. Грузной усталой походкой он направился к нам и на расстоянии пяти шагов лениво протянул руку Сеймуру. Алиса подала руку ладонью вниз.

– Так вот он какой, наш спаситель, – шепнула она мне.

Мы отправились на прогулку по Старому городу. Старым его назвать трудно, скорее обновленным. Из исторических зданий, как из новостройки Макса, торчали кондиционеры. Узкие улицы начинались с сувенирных лавочек и заканчивались минаретами. По брусчатке скользили автомобили с дипломатическими номерами. Как будто только что помытые, машины блестели под пылающим солнцем южного города, в котором, по словам Сеймура, «поцеловались Восток и Запад».

Алиса нашла слова Сеймура поэтичными. Я, привыкший к его манере общения, счел, что сегодня Сеймур далеко не в лучшей форме. Денис плелся позади. Он не обращал никакого внимания на окружавший нас город. Я слегка замедлил шаг, чтобы он мог со мной поравняться. Впереди Сеймур увлеченно рассказывал Алисе историю каждого булыжника. Алиса проявляла неподдельный интерес и без конца задавала вопросы.

На каждой улице имелась чайхана. На верандах теснились шумные мужчины всех возрастов. Рубились в нарды. Некоторые выкрикивали имя Сеймура и приглашали сыграть с ними партейку. Сеймур отказывался. При этом он прикладывал правую руку к левой груди.

– Я вырос здесь неподалеку. В соседнем квартале. С детства всех знаю. Бывало, возвращался с музыкалки и играл с ними ночи напролет. Отец ругался. Но сейчас говорит, что нарды полезны. Учат принимать решения при спонтанных обстоятельствах. Я и Рафика с Тофиком научил.

– А меня научишь? – спросила Алиса.

Сеймур не успел ответить, потому что из ближайшей чайханы поднялась массивная черная рука Рафика и поманила нас к себе. Рыжие девушки в коротких шортах и с татуировками были в этом заведении такой же редкостью, как хиджаб в Благовещенске. Соседние столики пытливо поглядывали на нашу компашку, отчего Алисе и мне становилось не по себе. Я шепнул об этом Сеймуру.

– Это суфийская чайхана, – объяснил он. – Здесь почти всегда так пялятся на посторонних. Даже Рафик с Тофиком для них в новинку: они тут впервые. А женщины сюда, как правило, сами не ходят. Вас приняли за заблудившихся туристов. Ничего, перестанут, как только появится отец и лично вас поприветствует.

Махир Ага не заставил себя ждать. Он выбрался из подвального помещения под руку со стариком, напоминавшим что-то среднее между Хоттабычем и разносчиком чая на Эджвер-роуд. Махир Ага надел круглые очки с синеватыми стеклышками. В руках он и его спутник держали четки. Увидев нас, он приподнял четки вверх и приветливо ими помахал. Мы привстали, чтобы поздороваться.

Спутником Махир Аги оказался тот самый «old fart», который мечтал занять его место. Старика звали Юсуф Муаллим. Он, в отличие от Махир Аги, был не музыкантом, а поэтом. Во всяком случае, так он представился.

– Пройдете прямо до крепостных ворот, обойдете здание конституционного суда и наткнетесь на литературный музей. На первом этаже книжный, в нем можно приобрести мой последний сборник.

– То ли еще будет, гардаш, – сказал Махир Ага.

Старики попросили турецкий кофе. Остальным подали чай.

– А пиво здесь есть? – спросил Денис. – «Корону» с лаймом, пожалуйста.

– Нет пива, – презрительно ответил официант.

Соседние столики повернулись к нам. Кто-то из посетителей демонстративно встал и покинул кофейню.

– Здесь не бывает алкоголя, – вежливо объяснил Сеймур. – Но вечером можем сходить на вечеринку в «Газелли». Там есть бар.

– Что это за люди? – спросил Юсуф Муаллим. – Ученики?

Махир Ага ответил на азербайджанском. Старики затеяли спор. Сеймур слушал, затаив дыхание. Даже за густой бородой было заметно, как сильно он побледнел. Рафик с Тофиком тоже замолчали.

– Что-то тухло здесь, – сказал Денис. – Когда вечеринка? Может, препати устроим? Здесь есть пабы?

Махир Ага что-то строго сказал сыну. Тот встал и произнес:

– Да, вы же не чай приехали пить. Пойдемте, город покажу.

III

Внешний город контрастировал с тем, что мы видели внутри крепостной стены: пятиэтажки в стиле модерн, кованые балкончики, на которых жители развесили клумбы с цветами, множество магазинов, баров, кофеен. Местами сложно отличить от какой-нибудь Вены. Почти на каждом здании имелась лепнина, изображавшая персидских или античных героев, даты постройки и буквы. Буквы свисали с последних этажей, но разглядеть их не составляло никакой трудности. Они были огромны. Те, кто их туда нацепил, очень хотели, чтобы буквы заметили.

– Что они значат? – спросила Алиса.

– Сто лет назад, когда только ленивый не добывал бакинскую нефть, нувориши вступили в соперничество: кто построит больше доходных домов и привлечет лучших зарубежных архитекторов. Чтобы упростить подсчеты, они стали лепить на здания свои инициалы.

– И кто в итоге победил?

– ЗТ: Зейналабдин Тагиев. – Сеймур показал на трехэтажный дом с красной парадной дверью и пристроенным сбоку длинным навесом. Под навесом располагались торговые ряды. Продавали компактные диски, книги и сувениры. Жарили каштаны, сладкий аромат которых наводнил всю улицу.

Много прохожих. Очень много прохожих. Гуляли группами по три-пять человек. Брутального вида пацаны шли, держась за руки. Тут так принято. Почти все мужчины были одеты в черное. Даже молодые.

Сеймур познакомил нас со своим приятелем. Его звали Айдын. Айдын подходил к каждому столу, чокался со всеми подряд и орал на весь бар:

– Висконти! Нам нужен Висконти! Где, черт возьми, наш Висконти?

Внешне он смахивал на Умберто Эко: клетчатый пиджак, неухоженная рваная борода и очки с широкими стеклышками, за которыми прятались маленькие поросячьи глазки. Когда этот краснолицый добряк подошел к нам, Сеймур представил меня по имени и фамилии.

– Постарайся запомнить! Чтоб, когда Марат получит приз в Каннах, ты не сидел в зале кинотеатра с дурацким выражением лица.

Моя ассоциация с Умберто Эко оказалась верной только отчасти. Айдын торговал телефонами в глухой провинции на юге Азербайджана, но, накопив денег и продав после смерти отца родительский дом, перебрался в Рим изучать итальянский неореализм. Он считал, что постсоветский кинематограф должен прекратить подражать американцам. Вместо этого ему следует пройти путь, который проделал Запад еще в середине прошлого века.

– Хватит снимать сортирные комедии и героические блокбастеры! Время героев прошло. Кого мы обманываем? Кино должно отражать реальность, зафиксировать ее изъяны. А уже потом предлагать решения. Сначала надо показать, как тяжко приходится на земле, а уже потом воображать космическую одиссею. Наша публика пока слишком дурно воспитана, чтобы подражать искусству.

Айдын говорил заранее заготовленными лозунгами, но если верить Сеймуру, искренне верил своим словам. Лучшими фильмами в истории человечества Айдын считал «Рим – открытый город» и «Рокко и его братья».

Еще была Тамара. Она родилась в Грузии, но подростком переехала в Азербайджан. Весь вечер она хитро улыбалась. Сеймур общался с ней вежливо, даже, казалось, заискивал перед ней. Но это нельзя назвать флиртом. Со стороны было похоже на разговор брата со старшей сестрой, которой поручили за ним присматривать.

Тамара с Алисой, как мне показалось, нашли общий язык. Алиса посоветовала мне к ней «присмотреться».

– Тамара, о чем ты мечтаешь? – задал я первый попавшийся вопрос.

– Тебе не скажу, извини. Я вообще никому не рассказываю. Мечтой нельзя делиться. Иначе не сбудется.

Айдын работал на телевидении. Он хотел стать иностранным корреспондентом, чтобы вернуться в «родную» Италию, но продюсеры предпочитали держать его при себе. Сеймур предложил ему вступить в тарикат, но нужно было гарантировать Махир Аге победу на выборах.

– Наша… скажем, «партия» выступает за просвещение, – объяснял Сеймур. – Мы что-то вроде либералов или прогрессистов – you name it. Следуем заветам Ибн Араби, верим в самопознание. А Юсуф Муаллим и его приспешники – сторонники учения ад-дауля Симнани. Они хотят тотального аскетизма и беспрекословного подчинения шейху. То есть самому Юсуфу в случае его победы. Как по мне, они ничем не отличаются от тех же салафитов.

Айдын вызвался снимать предвыборные ролики.

– Не поможет. Времени осталось в обрез. И потом, где ты собираешься их крутить? На входе в чайхану, что ли? Нет, нужно выстрелить на фестивале. Сагитируй канал снять репортаж. Будет полно иностранцев. Успех на международном фестивале упрочит авторитет внутри ордена, как это было при Вагиф Аге. Тогда Юсуф и его шестерки увидят: путь суфизма – культура и просвещение!

– А мне показалось, твой отец и этот Юсуф неплохо между собой ладят. Под руку ходят, кофе пьют. Или я ошибаюсь? – вмешалась Алиса.

– Про раскол в ордене знают единицы, для большинства выборы – простая формальность. Пусть так думают. Нельзя казаться слабыми. Нас попросту сожрут. Если о конфликте отца с Юсуфом узнают остальные, возникнут вопросы о способностях отца руководить тарикатом. А Юсуф предпочитает действовать исподтишка.

– Давно ты политиком сделался? – спросил я.

– Обстоятельства так сложились, – ответил Сеймур с пафосом.

IV

Денис чувствовал себя лишним на этом празднике жизни. Ему было плевать, кто кого куда изберет и как пройдет фестиваль. И Баку ему был неинтересен. Изредка с ним пытались заговорить, но он отвечал невпопад, путался в словах, а под конец вообще стал посылать окружающих на три буквы. Почти весь вечер он просидел в телефоне в тщетных попытках выйти на связь с Максом. Айдын списал поведение Дениса на жаркий климат, к которому «наш северный друг» никак не может привыкнуть.

– Я из Краснодара, – процедил сквозь зубы Денис, и на этом обсуждение его психического состояния прекратилось.

– Твой друг поставил нам подножку. – Сеймур отвел меня в сторону. – Нам это может стоить выборов.

– Ты о чем?

– Попросить пиво в суфийской чайхане – very inappropriate. Что могли подумать окружающие? Махир Ага водится с какими-то русскими алкашами!

– Не произноси, пожалуйста, слово «русский», словно оно ругательное. Это во-первых. Во-вторых, Денис понятия не имеет, что такое суфийская чайхана. И я почти уверен: ему, в отличие от тебя и даже меня, плевать на эти выборы. А ты мог бы предупредить.

– Хорошо, предупреждаю. Мы в Баку, столице тариката. Здесь немного другие правила. Присматривай за товарищем.

Он хлопнул меня по плечу, а затем достал из внутреннего кармана пиджака жвачку.

– Будешь?

Я закинул в рот пару подушек, как в рекламе. Ментоловые. Закурил. Обожаю курить со жвачкой во рту. Непередаваемые ощущения. Спросите у героини Вайноны Райдер в «Ночи на земле».

На тесной многолюдной улице стало яблоку негде упасть. Айдын продолжал докапываться до прохожих с Висконти и итальянским неореализмом. На небе показались звезды. Черт возьми, я давно не видел звезды.

Я присматривал за Денисом, а Денис за Алисой. Рассказы Сеймура казались ей экзотичными, странными и оттого привлекательными. Она расспрашивала его о суфиях и об исламе в целом. Чтобы не слушать проповеди Сеймура по второму кругу, я попытался заговорить с Тамарой. На каждый вопрос, на каждую реплику она находила оригинальный, ни на что не похожий ответ.

– Езжу собирать клубнику, – сказала Тамара, когда я спросил, чем она занимается в свободное время. – Мне нравится, как их сажают стройными рядами. Бродишь между ними и собираешь: одну в рот, другую в корзинку. И так можно до бесконечности. Очень люблю клубнику собирать.

Мысли у нее были несложные, зато сильные и искренние, и это завораживало.

– Марат… Красивое имя. Тоже мусульманин? – это единственный вопрос, который она задала за весь вечер.

– Нет. Меня назвали в честь прадеда, а его в честь революционера.

– Любопытно. Есть чудесная книжка про любовь грузинки и мусульманина, – при этих словах ее зрачки дернулись в сторону Сеймура. – «Али и Нино» называется. Слышал?

Беседа Сеймура и Алисы со стороны казалась приятнее нашей с Тамарой. Во всяком случае, они реже улыбались и больше смеялись. Я не мог расслышать, о чем они говорили, но в какой-то момент Алиса передала Сеймуру мобильник и стала позировать. Чтобы подобрать удачный ракурс, Сеймуру даже пришлось встать на колени. И тут на него напал Денис. Он ударил Сеймура кулаком по затылку, тот упал. Экран телефона потрескался.

– Какого хуя?! – закричала Алиса.

Началась потасовка. Мне, как разнимающей стороне, тоже досталось. Но Айдын, высокий и тучный, закрыл своей спиной Сеймура так, что Денису никак не удавалось его обойти. Несмотря на распутную жизнь, которую Денис вел уже второй год, драться он не разучился. Чего нельзя сказать о Сеймуре, который поначалу растерялся от внезапно посыпавшихся на него ударов, а потом и вовсе панически задрожал.

– Чухан, – прозвал его Денис.

На Алисином лице читалось удовлетворение происходящим. Уж не знаю, считала ли она драку свидетельством любви Дениса, или потасовка попросту тешила ее самолюбие, но она даже не думала их разнимать.

– Мальчики такие мальчики, – говорила она время от времени, на что стоявшая позади нее Тамара реагировала закатыванием глаз и безмолвным «бля».

Драка завершилась победой Дениса, если победой можно назвать фингал Сеймура. Айдын передал ему свой ледяной «Негрони», чтобы Сеймур приложил его ко лбу.

Я уговорил Дениса вернуться в отель. Он схватил Алису за руку и потащил за собой. Всю дорогу она говорила, что Денис поступил глупо и что в XXI веке в драку лезет только быдло.

– И вообще, я имею право общаться с кем захочу. Ясно?

– Послушай сюда, – заорал Денис, схватив ее за плечи. – Я ему охуенно въебал, ясно?

После этого Алиса не сказала ни слова.

Мы прошли мимо суфийской чайханы. Народу в ней стало больше. Средь толпы я разглядел Юсуфа и Махир Агу, который курил свою фирменную трубочку. Мы ускорили шаги и вскоре оказались в отеле. Я тотчас побрел в свой номер, лег на кровать и достал айпэд. Из-за стены доносились голоса Алисы и Дениса. Кажется, они остыли, и у них намечался примирительный секс. Я был уже в полудреме, когда пришло сообщение.

Сеймур: «Spuskaisa, ya zdes».

Сеймур ждал меня на том же месте, что и днем. Он развалился на диване, ел фисташки и нетерпеливо тряс ногой. На месте фингала красовался пластырь.

– Хороший друг, ничего не скажешь.

– Пришел вызвать Дениса на матч-реванш?

– Хотелось бы, конечно, но как-нибудь в другой раз, – фыркнул он. – Нет, я за тобой. Надо показать тебе завию – штаб-квартиру ордена.

После этих слов он вскочил с дивана и направился к выходу. Я пошел следом.

Похолодало. Приморский ветер волочил по асфальту пластмассовую мебель уличных кофеен. Полумесяц и звезды на небе причудливо пялились на нас из-за минаретов и крепостных башен. Где-то на холме громоздились три небоскреба, напоминавшие выползавшие из-под земли щупальца осьминога. Они светились цветами азербайджанского флага или языками пламени.

– Это Flame Towers. Их построили в форме бакинского герба, – объяснил Сеймур. – О, вот мы и пришли.

Он трижды постучал по древним железным воротам, и мы очутились в просторном помещении, освещенном свечами и факелами. Пахло сыростью. Сеймур снял кеды и положил их в угол. Обувницы были заполнены до краев.

Глава 10

I

Два суфия вели быка на алтарь. Кружились дервиши. Играла музыка. Махир Ага сидел по-турецки в окружении остальных шейхов. Мы с Сеймуром расположились чуть подальше, там, где должны сидеть мюриды. Тарикат строго соблюдал возрастную иерархию.

Животное сопротивлялось. Да так, что в какой-то момент одному из мюридов пришлось связать быку ноги. Когда быка привели к алтарю, подошел шейх в фиолетовой мантии и высоченном тюрбане. Он зачитал специальную молитву – Истихару. Махир Ага и остальные стали повторять.

– А ты чего молчишь? – спросил я Сеймура.

– Тише, – прошипел он. – Молитву читают те, кто знает арабский.

Молитва оказалась на редкость длинной. Дервиши продолжали танцевать, отчего у быка закружилась голова. Он закрыл глаза и замычал. Его морда приняла умиротворенный вид. Музыка прекратилась, и только дервиши не прекращали свой гипнотический танец.

Шейх достал из-за пазухи двузубый изогнутый кинжал. Приподнял его, чтобы все смогли разглядеть. На рукоятке блестел синий камень, да и сам кинжал отдавал бликами и размытой радугой.

– Дамасская сталь, – прошептал кто-то.

– Тсс, – ответили ему.

Шейх проткнул быку шею. Животное взревело так громко, что многие вскинули ладони к ушам. При этом бык и не думал сопротивляться, лицо его по-прежнему изображало умиротворение. Бык находился в трансе.

Шейх нанизывал кинжал до тех пор, пока голова быка не свалилась навзничь. Полилась кровь. Махир Ага подошел к туше, встал на колени и макнул пальцы в образовавшуюся лужу. К нему поочередно подходили мюриды. Они совершали полупоклон, и тогда Махир Ага прикладывал к их лбам окровавленный палец. Когда кровь засыхала, Махир Ага вновь садился на колени и вновь макал пальцы, словно художник, размешивающий краски на палитре.

Настала очередь Сеймура. Он подбежал к отцу и смиренно склонил голову. После того как Махир Ага оставил на его лбу крапинку, Сеймур обеими руками схватил отцовскую ладонь и поцеловал ее. Послышался одобрительный рокот. Возвращаясь на свое место, он движением головы подал мне знак: «Давай, ты следующий».

Направляясь к туше, я никак не мог отвести от нее глаза. Казалось, бык еще живой, дышит. Время от времени его ноги судорожно дергались, и тогда я замирал на месте.

– Смелее. Смелее, мальчик мой, – сказал Махир Ага.

– Это тот кафир, – послышалось сзади.

Дошел. Махир Ага приложил большой палец между моих бровей. Сначала я почувствовал легкий холодок, потом кровь засохла. Донесся душный запах, как из пыльного комода, в котором бабушка хранит детективы Донцовой.

– Молодец, – прошептал Сеймур. – Многие в первый раз падают в обморок.

Внесли низкие столики и расставили их буквой «п». Наверху сидели Махир Ага и остальные шейхи. Юсуф Муаллим уселся в углу. Поначалу я не узнал его из-за капюшона с длинным козырьком, который был украшен надписями на арабской вязи. Но сейчас он его снял, и мне удалось разглядеть лицо – угрюмое, задумчивое; Юсуф Муаллим держал в руках хрустальный стакан и слушал, что говорил сидевший напротив толстяк в круглых очках и черной мантии. Одетых в такую же черную мантию было немного. Они выглядели смиренно и почти не разговаривали друг с другом.

– Это партия Юсуфа, – прошептал Сеймур. – Так и норовят отправить нас обратно в Средневековье.

Шейхи позволяли себе носить разноцветные мантии, а молодые мюриды и вовсе оделись по-европейски. Пара человек пришла в костюмах и галстуках.

– Дорогие братья, – Махир Ага заговорил на азербайджанском, Сеймур стал переводить. – Вот уже девять веков наше учение находит сторонников по всему миру. Аль-Газали проповедовал искать Аллаха в музыке, живописи, танцах. В 1969 году впервые прошел фестиваль, на котором Вагиф Ага продемонстрировал синтез джаза и мугама. С тех пор фестиваль проводится каждые пять лет. Но этот фестиваль – особенный. Впервые мы получили финансирование от…

– Опять ты заладил, – сказал сидевший напротив Юсуфа толстяк. – Мы что, по-твоему, концертное агентство? Тарикат в плачевном состоянии! Вместо того чтобы направить деньги на реальные дела, ты даешь концерты!

– Неправда, – ответили ему. – Два месяца назад мы открыли школу.

– И то музыкальную, – засмеялся толстяк.

– Хорошо. Что ты предлагаешь? Отменить фестиваль? Билеты раскуплены, приехали гости из тридцати стран! Что мы им скажем?

– Не надо ничего отменять, – вмешался Юсуф Муаллим. – Откажись от гонорара. Направь его на нужды тариката. Или позволь ордену принимать коллективные решения. Мы тут все разделяем твою любовь к так называемому джазу, но… есть вещи поважнее.

Несмотря на иерархию, между собой шейхи держались свободно. Махир Ага выделялся на фоне остальных только местом за столом.

– И что важно, по-твоему? – спросил он.

– Махир, мы давно дружим, и я не хочу портить отношения. Но в тарикате считают, что ты… не всегда бываешь честен. Мы закрываем глаза на твои лондонские выступления. В конце концов, и мне книжки продавать приходится. Но если ты организуешь фестиваль от имени тариката, то и прибыль от него должна поступать в орден.

– Прибыль идет в тарикат. Я оставляю только гонорар. Ты не в том положении, чтобы требовать отчет.

– А я не требую, – улыбнулся Юсуф Муаллим. – Забавно, когда организатор является и артистом, и тем, кто назначает гонорары. Объясни, как это работает. Вдруг гяуру интересно, – при этих словах он кивнул в мою сторону.

Принесли говяжью бастурму, посыпанную чабрецом. Гарниром подали ассорти овощей на гриле: баклажаны, помидоры и зеленый перец. В качестве закусок на столе лежали сыры и зелень. Тут же стояли кувшины с катыком, в один из которых Сеймур покрошил теплый хлеб.

– Так вкуснее, попробуй, – сказал он.

Я не притронулся к мясу. Каждый раз, когда подносил вилку ко рту, в голове возникал образ умирающего быка. Представить не мог, что когда-нибудь задумаюсь о вегетарианстве.

– Быка жалко, – заплакал один из мюридов.

Соседи по столу принялись его успокаивать. Он не унимался и стал причитать, что орден пора реформировать.

– Долой архаику! – кричал он. – XXI век на дворе, а мы до сих пор приносим в жертву быков и верблюдов.

– А что ты предлагаешь? Отрезать пальцы, как те психи из Аламута? – спросил соратник Юсуфа.

– Я за модернизацию учения, – сказал он. – Хватит! Орден должен быть более открытым. Собственно, поэтому я считаю приглашение представителей других конфессий на фестиваль хорошей идеей.

При этих словах он посмотрел на Махир Агу. Тот ответил одобрительным кивком. Дискуссия возобновилась. Претензии высказывал не Юсуф Муаллим, а его приспешники. Махир Ага отвечал, что не обязан ни перед кем оправдываться, и тем самым, как мне кажется, скорее себе навредил. Я попытался сказать об этом Сеймуру, когда мы уже возвращались в отель.

– Мы не ожидали, что Юсуф начнет атаковать в открытую. Отец не подготовился. Но если Юсуф переходит от подковерных интриг в публичное противостояние, значит, у него в рукаве козырь, и он его вскоре применит… Хосров был хорош! И правда, достали все эти жертвоприношения! Чувствовал, какая вонь стояла?

Я ни черта не смыслил в политике. Уж тем более в суфийской, если так можно выразиться. Но что-то подсказывало: неспособность грамотно ответить на критику – не есть хорошо.

– Что значит «гяур»? И почему Юсуф меня так назвал?

– Так обзывают иноверцев. Байрона в школе учил? Помнишь поэму, где жена турецкого паши переспала с венецианцем? Венецианца звали Гяур – неверный. Раньше в завию иноверцев не пускали совсем. При отце стало мягче. Но большинство никак не откажется от… Prejudice[70] по-русски как будет?

II

На следующий день приехал Тофик и забрал Дениса на студию. У Рафика была припасена коллекция джазовых битов, и братья предложили Денису что-нибудь зачитать. Мы с Алисой отправились смотреть Девичью башню. Позвонил Сеймур, обещал подойти.

Экскурсию вела малорослая женщина с копной волос, как у Гермионы Грейнджер. Она мило шепелявила и постоянно спотыкалась при подъеме по круговой лестнице, чем вызывала смех детишек. Воспитатели уводили детей в сторону и раздраженным шепотом объясняли им, как себя вести. Экскурсовод отвечала на смешки вежливой улыбкой, после чего вновь принималась рассказывать легенду о строительстве башни и о том, почему она зовется Девичьей.

Оказавшись на крыше, я поставил камеру под таким углом, чтобы одновременно виднелись старинные дома внутри Крепости и башни-щупальца. Я попросил Алису встать спиной. Сначала она смотрела вдаль, затем обернулась и стала пристально разглядывать объектив. Алиса умела играть на камеру: ее зрачки забегали по сторонам и вдруг надолго задержались на незначительном предмете; время от времени она еле заметно почесывала нос и щупала мочку уха, что на камеру выглядело как нечто во всех смыслах трогательное, как игра с котенком.

– А вот тебя Дэн за такие прекрасные кадры даже пальцем не тронет, – сказала она.

После экскурсии пошли в кафе. Стояла жара. Нам принесли фисташки. Никто не спрашивает: «будешь – не будешь». Просто ставят перед фактом: сейчас ты ешь фисташки, а после захочешь пить. Алиса заказала турецкий кофе, я попросил воды. В стакан заблаговременно положили лед и дольку лимона. Сервис.

– Завтракал?

– Нет. Ты же меня разбудила.

Я взял омлет с суджуком. Алиса попросила круассан с ветчиной и сыром. Она пристально наблюдала за тем, как я макал лаваш в тарелку, стараясь набрать как можно большую порцию.

– Ох, Маратик, если бы ты знал, как я устала… Я всю жизнь от чего-то бегу. Хочется остановиться где-нибудь, да хотя бы здесь. Тут не так уж и плохо. Море есть. Сеймур обещал пляж показать.

– Побег – это ведь что-то внутри. Оставь прошлое в прошлом…

– Если бы все было так просто…

– Вот я просто плыву по течению. Столько событий перед глазами пролетает, не успеваешь вглядеться. Дурацкий монтаж…

– Хочу с Дэном расстаться, – выпалила она, не дав мне договорить.

– Знаю.

– Только ему не говори. Сама скажу. Попытаюсь все объяснить.

Едва мы закончили завтракать, подоспел Сеймур.

III

Рафик и Тофик ожидали нас в Le Club des Hashischins. Клуб располагался на последнем этаже дворца Мухтарова. Неоготическое здание напоминало банк в Сити, но Сеймур сказал, что его построили в подражание венецианским дворцам. Окно под башней над главным входом было круглым, рамы напоминали звезду Давида, только с чуть изогнутыми линиями. На крыше громоздилась статуя рыцаря, который стоял в позе Александра Невского из фильма Эйзенштейна. Лицо рыцаря выражало крайнее раздражение, будто скульптор заранее знал, как ему будут докучать голуби, гадившие на латы.

Хостесом в заведении работала Тамара. Она оделась в узкую черную кожаную юбку, белую блузку и зеленоватую жилетку с эмблемой клуба. Со мной она поздоровалась как со старым приятелем, а с Алисой они коснулись друг друга щечками, даже не изобразив чмок.

Пока мы поднимались в лифте, Сеймур вкратце рассказал историю дворца. В 1912 году нефтемагнат Мухтаров построил его для своей жены. Жили в нем мирно, пока не случилась Гражданская война. Во внутренний дворик заскочила красноармейская конница и начала разрушать весь первый этаж. Мухтаров попросил их убраться к черту. Те ответили матом, и тогда Мухтаров застрелил красноармейцев из нагана. Он понимал, что за убийство большевиков ему грозит смертная казнь. Деваться было некуда. В нагане оставалась одна пуля – Мухтаров пустил ее себе в висок.

– Приехали, – Тамара указала на двустворчатую деревянную дверь, декорированную головками уродливых ангелочков.

Сеймур трижды постучал, дверь распахнулась. Мы оказались в задымленном помещении. Единственным источником света служили старомодные торшеры с разноцветными лампами. Гости сидели на низких диванах и подушках. Официанты плавно скользили между столиками и подавали гостям чай, кальян или трубки, подобные той, которую курил Махир Ага.

На небольшой сценке исполняла танец живота смуглая женщина с мелированными волосами и кричащей красной помадой. В руках она держала гадюку, которой отпугивала тех, кто пытался к ней подкатить.

Рафик, Тофик и Денис расположились в дальнем углу. На столе стоял кальян, который они, раскашлявшись, передавали по кругу.

– О, это вы, – сказал Денис. – А мы тут чилим. Right, boys?[71]

Сеймур подсел к Тофику. Они обменялись парой фраз, после чего на лице Сеймура возникла довольная ухмылка. Он предложил выпить чай. Нам подали грушевые стаканчики. Рядом разложили лимон, инжирное варенье и плитку шоколада.

Танцовщица вернулась на свое место и стала стрелять глазами по соседним столикам. Ее взгляд остановился на Тофике, который в ответ недвусмысленно подмигнул. Она сделала сердитую гримасу и отвернулась. Змея зашикала.

– Damn, she is hot. Fucking Cleopatra from the Asterix movie.

– You mean Monica Bellucci?

– Was it Monica Bellucci?[72]

– Ой, а кто-нибудь смотрел «Необратимость» с ней? – спросила Алиса. – Ты точно смотрел, – сказала она мне.

– Не смотрел.

– Это же Гаспар Ноэ! – оживился Сеймур. – Братишка, ну ты чего? А еще кино хочешь снимать. Посмотри хотя бы «Вход в пустоту».

– О, я обожаю «Вход в пустоту», – сказала Алиса. – Вообще все его фильмы люблю.

– Меня от его фильмов измена берет, – вмешался Денис. – Особенно тот, про типа, который от бэдтрипа коньки повесил, а потом смотрел сверху, как его сестра с япошкой трахается.

– Да, как раз «Вход в пустоту».

– А ты посмотри не intoxicated[73], – Сеймур впервые после драки обратился к Денису. – Будет проще.

– А я так не могу. У меня, знаешь, терпения не хватает. Мне же не надо, как Марату, весь фильм зубрить. Мне без разницы, чем все закончится. Мне и своя-то жизнь уже по барабану. Сложилась как сложилась. Похуй. Забирай ее, если она не против, – сказал он чуть погодя. – Доедай, если не брезгливый.

– Мне кажется, тебе стоит извиниться, – сказал Сеймур.

– Мне кажется, тебе стоит завалить ебало, – передразнил Денис.

Я попытался вмешаться.

– Тебя ебать не должно, – процедил он сквозь зубы.

Алиса вылила на Дениса оставшийся чай и покинула клуб. Сеймур побежал следом. Рафик и Тофик дипломатично пересели за соседний столик. Мы с Денисом остались наедине.

– Давно было пора это сделать, – начал Денис. – И чем жестче, тем лучше. Как она сказала, все, к чему я прикасаюсь, превращается в говно. Она права. Я не хочу, чтобы и она превратилась в «говно».

– Сказал бы ей.

– Сам видел, как она с этим азерботом сюсюкается. Сначала Макс, потом я, теперь этот – пошла пизда по кочкам.

– Она мне говорила сегодня, что хочет все закончить.

– Так и знал. – Денис схватился за шланг кальяна.

IV

Я предложил пройтись по городу. Все отказались: Рафик с Тофиком пошли репетировать, а Денис сказал, что отправится прямиком в отель. На выходе повстречалась Тамара.

– Хэй, ты чего такой грустный? Пошли, покажу тебе настоящий Баку. Рабочий день закончился. Думала к вам с Сеймуром подсесть. Но он с этой рыженькой куда-то сбежал…

Мы сели в ее старенькую красную Mazda 3. На заднем сиденье валялась одежда вперемешку с учебниками по экономике, какой-то косметикой и пакетами «Макдоналдс».

– Извини за бардак. Совмещаю работу с учебой, не успеваю убраться.

Мы заехали в безлюдный переулок. Она сняла жилетку, бросила ее на задний ряд и стала расстегивать блузку.

– Можешь не отворачиваться, – сказала она в шутку, и я отвернулся.

В переулке стояли переполненные мусорные баки, по которым важно шагали коты. На потрескавшемся асфальте валялись рваные пакеты. Кто-то выбросил огромного розового плюшевого медведя. В окне автомобиля отражалась переодевающаяся Тамара.

– Можешь возвращаться, – сказала Тамара и включила зажигание.

Она переоделась в худи и джинсы. Ее внешний вид резко контрастировал с тем, который она имела на работе. Даже волосы, в клубе казавшиеся тщательно уложенными, теперь были растрепаны, и от того она выглядела более компанейской.

Мы поднялись на холм, недалеко от которого громоздились башни в форме щупалец. Тамара рулила резво, на высоких скоростях. В Баку водят отвратительно: занимают две полосы сразу, бибикают на каждом светофоре.

По дороге Тамара рассказала, как оказалась в Азербайджане:

– Я только наполовину грузинка. Мама родом из Газаха, недалеко от Тифлиса. Когда в Осетии началась война, папа пошел на фронт. Мы с мамой перебрались к бабушке. Там узнали о его смерти. Артиллерийский обстрел – так нам сказали. Мама нашла работу в Баку, она врач. И вот я здесь. В Нархозе[74] учусь.

– У тебя хороший русский.

– Спасибо. Я в детстве азербайджанский почти не знала, меня отдали в русскую школу. Так что да. Без русского сложно работу найти. Считается, что в русских школах лучше преподают. И в университете проще учиться.

– А почему ты в клуб устроилась?

– Папа Сеймура помог. Мне нужна была работа, Сеймур вызвался помочь.

– Погоди, ты хочешь сказать, что клубом владеет Махир Ага?

– Ну… он нигде это не афиширует. Сеймур сказал, что дядя Махир вложил собственные деньги, но кто знает.

Мы добрались до склона, с которого открывался вид на центр города. Солнце садилось, вдали загорелись огни небоскребов. Старый город походил на крошечное оранжевое пятно, от которого лучами тянулись широкие улицы. Полоса света отделяла Баку от Каспийского моря. Вдали мелькал одинокий маяк. Дул сильный ветер. Тамара легла на землю и, словно морская звезда, растопырила руки и ноги.

– Чего встал? Присоединяйся.

Я лег рядом и закурил. Тамара оторвала сигарету от моих губ. Я зажег еще одну.

– Это мое место силы или как там это называется, – начала она. – Здесь я научилась курить сигареты и целоваться. Здесь впервые попробовала пиво. Вон банка висит, я из нее кормушку смастерила. Сеймур помог.

– Давно вы друг друга знаете?

– Лет сто. Может, чуть меньше.

– Расскажешь?

– Зачем? Тебя это возбуждает? – она захихикала.

Я растерялся, не знал, что ответить. Повернулся на бок и посмотрел ей в глаза – в них читалась насмешка. Такая, которую изображают только в попытке скрыть глубокую тоску. Вылитая Анни Жирардо.

– У нас общий ребенок. Дочка. Родилась, когда я должна была учиться в одиннадцатом классе. Мама уговаривала сделать аборт, но дядя Махир отговорил. Просил не грешить. Обещал обеспечить всем необходимым. И, надо сказать, слово сдержал. Платит за мою учебу.

– Сеймур не рассказывал.

– Ну еще бы, – усмехнулась Тамара. – Я все это говорю, чтобы ты особо не очаровывался всей этой суфийской белибердой. Как тебя в «Газелли» увидела, сразу поняла, что Сеймур тебя агитирует.

– Я даже толком не понимаю, чем они занимаются. Какие-то слова общие о мире во всем мире.

– Пилят бюджет. Дядя Махир – лишь пешка. Есть вышестоящий тарикат, которому он подчиняется. Деньги выделяют за каждого нового мюрида. За иностранного дают в два раза больше. Точную сумму не знаю, но что-то под три-четыре тысячи в месяц. Доллары, разумеется. По идее, деньги должны тратиться на строительство школ, распространение учения, проповеди, зарплаты. Никто не платит членских взносов. На какие шиши (правильно, да? шиши?), по-твоему, существует орден?

– Но погоди, Сеймур сказал, что орден покрыл расходы за наше проживание.

– Дай угадаю, в Old East остановились? Дядя Махир сначала предложил там работать, но я отказалась. Меня почти весь персонал в лицо знает, было бы… некрасиво.

Она замолкла, и это молчание не хотелось нарушать. Солнце окончательно село. На темно-синем небе замигали огни пролетающего мимо самолета. Его силуэт затмил луну, которая освещала склон, где мы сидели, положив руки за голову и сжимая в зубах сигареты.

– Красиво, правда? Знаешь, когда я была маленькая, бабушка запрещала мне смотреть на луну. Говорила, что примета плохая. Не знаю почему. Но я все равно смотрела. А когда увидела мультик про Незнайку, стала смотреть чаще. Ха! Я сейчас подумала, что ты сейчас тоже как Незнайка на Луне. А я та девочка в красном, помнишь?

– Ты клевая, – сказал я.

– Ой, прекрати. Я не собираюсь с тобой спать. Сначала, когда увидела Сеймура с этой Алисой, подумала: «Может, и мне гульнуть?» Другой мне не понравился. Мрачный какой-то. На нарика похож. А ты вроде ничего, порядочный. Но сейчас подумала: «Нам же и так хорошо, правда?»

Глава 11

I

Подготовка к фестивалю шла полным ходом. Я настраивал камеры и должен был помогать Айдыну со съемками. Он обещал написать рекомендацию для моего универа. А мне впервые представился шанс поработать с профессиональной кинокамерой. Алиса исполняла роль кого-то среднего между секретаршей Сеймура и главой избирательного штаба Махир Аги. Она придумала раздавать гостям пахлаву вместе с какой-нибудь короткой притчей, прославляющей суфизм. Идея оказалась эффектной и не слишком затратной, что не могло не порадовать Махир Агу.

Денис в подготовке не участвовал. Он пробовал записать трек с Рафиком и Тофиком, но что-то постоянно мешало. Говорил, что у него нет «вдохновения». Возвращаясь в отель, я заставал его за теликом. Днем он смотрел ютьюб-шоу про футбол, а по ночам «Любовь, смерть и роботы». Из комнаты его не выселяли. Тарикат оплатил номер до конца фестиваля.

Алиса переехала к Сеймуру. После подготовки к фестивалю они ездили на пляж и ужинали в рыбацкой деревушке. Сеймур приглашал поехать с ними, но я отказывался. Не хотел злить Дениса.

В один из вечеров я застал его на балконе разглядывающим окно дома напротив. В руках у него дымилась сигарета.

– Подойди сюда, глянь.

Мальчишка лет десяти обклеивал стены квартиры карточками футболистов. Выставлял игроков одной сборной подряд. Стена была расклеена до потолка. Если он куда-то не дотягивался, то забирался на стремянку, которую крепкой хваткой поддерживал его отец.

– У меня тоже была такая стена. Покупал карточки в школьном киоске. Легендарная коллекция! Даже Марадона был. Втихаря спиздил у старшеклассника.

– У меня так с комиксами.

– Я тебе Паука первый выпуск подарил. Не потерял?

– Нет. Он на даче.

– Слушай, а ведь я так перед тобой и не извинился, – сказал Денис. – Ну, когда мы помахались из-за ебалы всей этой. Извини.

Мне тоже стоило извиниться. Если бы я не ввязался в эту дурацкую историю и не согласился помогать Максу, ничего бы не случилось. Но я молчал и думал, как кривая тропа привела нас от школьной парты в английской глубинке на балкон этого прибрежного города.

Денис закончил курить и вернулся в номер. После расставания с Алисой он просил переселить его в комнату поменьше, но отель был забит. Все приехали на фестиваль. Денис жил в пространстве, слишком громоздком для его одиночества. Это одиночество усилилось, когда Алиса попросила меня забрать ее вещи. Пришлось волочить ее тяжеленный чемодан через старый мощеный город, в котором лесенки встречались почти на каждом шагу.

Завыл азан. Денис захлопнул окно.

– Слушай, мне тут Тофик дал номер одного типа, надо к нему зайти. Погнали вместе.

– Да, погнали. Что за тип?

– Ну, это самое, – Денис почесал затылок. – Шмаль забрать.

– Я думал, ты в завязке.

– Это не так быстро происходит.

Мы доехали на такси до спального района на севере города. «Yeni Yasamal» – прочитал я на дорожном указателе. Район был усеян обшарпанными панельками с безобразными балконами. Балконы держались на металлических балках, и, судя по всему, первоначальная конструкция зданий не предполагала их наличие. На первых этажах были продуктовые и салоны видеоигр. Во дворе стояли навесы с разбитыми скамейками, на которых сидели женщины с малолетними детьми.

Имелось футбольное поле. Воротами служили фонарные столбы, между которыми сушилось белье. Поле пустовало. Неподалеку дети снимали Тик-ток.

Вход был без двери, о чем Дениса заранее предупредили. Мы поднялись на предпоследний этаж. Нас встретил худощавый парень в серой футболке с изображением Майка Тайсона. У парня под глазами мешки. Местами седая щетина.

– От Тофика? – Голос визгливый, как у щенят. – Заходи.

Квартира воняла химикатами. У входа висела картина с изображением рогатого черепа, разукрашенного то ли хохломой, то ли мексиканским орнаментом. Денис попросил меня подождать в прихожей. Они вошли в одну из комнат, откуда выбралась женщина средних лет в красном халате, накинутом поверх мокрого голого тела. Ее кожа местами покраснела. Она достала из маленькой сумки пачку тонких сигарет и вышла на лестничную площадку. Я остался внутри.

Спустя десять минут вернулся Денис. Следом барыга, который сказал:

– В общем, сам всё видел. Приходи в любое время, я всегда тут. Только звякни заранее, чтоб я успел все подготовить.

Мы выбрались на улицу. Детишки по-прежнему снимали Тик-ток. Женщины подозрительно поглядывали в нашу сторону. У одной из них на руках заплакал ребенок. Женщины принялись хором его успокаивать. Раздался истеричный смех: дети досняли Тик-ток.

– Выпить не хочешь? – спросил Денис.

II

На соседней с отелем улице располагался небольшой бар, напоминавший тот лондонский, в котором играл квартет. Такое же подвальное помещение, в котором пахло благовониями. Посетители сидели на табуретках, у каждой из которых одна ножка была короче остальных, из-за чего гости покачивались, как колосья на ветру. Мы заказали водку.

– Я часто думаю, как бы все сложилось, если бы папа тогда оплатил эту сраную академию. Играл бы на Уэмбли или все равно стал лузером, как сейчас? Или получил бы травму, как он. Знаешь, что было бы самым уебищным? То, что он стоял бы надо мной с этой своей торжественной рожей и говорил: «Я знал, что так будет». Сейчас все в точности наоборот. Это я могу так сказать. Черт, а ведь я же ему и правда говорил…

– Мстишь… – предположил я.

– Может быть, да. Сам того не понимая. Это что-то из психологии, Алиса рассказывала.

Он спросил официанта, можно ли здесь курить. Официант принес пепельницу.

– Мне начинает нравиться эта страна, – Денис закурил. – Заметил, что все пошло по пизде, когда запретили курить в ресторанах? Какой это был год? Четырнадцатый, кажется?

За соседним столиком сидел упитанный мужчина со своей спутницей. На нем была рубашка с короткими рукавами и только что купленный галстук: на определенных местах виднелись складочки. Спутница оделась в розовое платье с заманчивым декольте, отчего на лбу ее ухажера проступал еле заметный пот.

– Как ты вообще с этим Сеймуром связался?

– Шел куда-то. Уже не помню куда. Они на лодке плыли, музыку играли. Предложили подвезти. Ну я сел, и разговорились.

– А со мной как познакомился, помнишь?

– Помню, – и я пересказал ему, как он опоздал на первое занятие с профессором Вудли. Денис вообще туда не собирался, но свободных классов оставалось всего два – история и химия.

– Знал бы, чем заниматься буду, учил бы химию, – хихикнул он. – А ведь все началось с Криса, помнишь? Когда мы сижками торговали. Скажи, тебе страшно было? Ну, когда он тебя отпиздил? Я вот Кирилла не боялся. Только стремно стало, что он вас с Алисой тронет. Нет, правда. Как думаешь, она увидела, как я дрожу, и я стал ей противен?

– Не думаю. У вас и до этого все как-то коряво было. Ты сам говорил.

– Что я должен был делать? Помнишь, как тренер говорил? I never promised her a rose garden[75].

– Она только это и просила.

Он принялся ругать Сеймура. Называл его двуличным позером, с чем я после разговора с Тамарой не мог не согласиться. Но говорить Денису об этом не стал. Денис сказал, что для него все закончилось и что он собирается найти какую-нибудь подработку, чтобы накопить денег и вернуться в Краснодар. Мать пыталась помирить его с отцом. Безуспешно.

– Упрямый козел!

Отношения с отцом у него были кафкианскими. Он рассказывал, как на Крещение отец заставил его купаться в проруби, после чего Денис болел пневмонией. Несмотря на жесткий характер, папа его никогда не бил.

– Ни разу руку не поднял. Эта собака делает больно по-другому.

Он рассказывал о матери, которую убедили, что «мужчину должен воспитывать отец», отчего та никогда не уделяла сыну должного внимания.

– В четырнадцать узнал, что у нее любовник. Вернулся со школы пораньше, физику прогулял. Как сейчас помню. Слышу стоны. У меня даже встал, если честно. Из их с папой спальни вылезает какой-то мужик. Я бегом в комнату. Мама просила ничего не говорить. Выторговал плейстейшн. Отец ругался, типа из-за нее такой избалованный.

Денис всегда был со мной откровенен. Но в тот вечер он поведал больше, чем мне, наверное, стоило знать.

– Ты записывай, записывай, – шутил он. – Вдруг кино получится. Буду как Ди Каприо с моделями на острова летать.

– А почему нет? Ты достаточно фактурный. Давай прям сейчас. Поставлю камеру и пошел.

– А что надо делать?

– Ничего. Просто будь собой.

Денис продолжил говорить. Поначалу кривлялся на камеру, потом прекратил. А потом и вовсе забыл о ее существовании. И пошло. Он сел боком, закинул руку на спинку стула, сам прислонился к стене. Закурил.

– Вот одного не могу понять, почему нельзя быть одновременно успешным и свободным? Понимаешь, о чем я? Этот тип, Сеймур, он свободный? Нет. Он поставил вокруг себя эту мусульманскую стенку и так хочет от всего отгородиться. Но стенка – это одно. Вратарь должен видеть момент удара, чтобы вовремя среагировать. Вот увидишь, Сеймур прозевает момент удара. Все это время ему просто фартило. Типичный папенькин сынок. Вот, ты понимаешь, что я хочу сказать. И это хорошо. Потому что ты сам такой же. Думаешь, при помощи этой хуйни, – он показал на камеру, – отгородиться от вот этой хуйни, – он обвел рукой бар. – Но так не получится. По себе знаю. Не получится, если сдашься. Нельзя сдаваться. Я мог бы найти другую секцию, взять student loan[76], да просто продолжать тренироваться. Но нет, виноват я сам. Я не хотел стать футболистом, я хотел, чтобы меня им сделал отец.

– «Успех – это мечта, прошедшая испытания», – вспомнил я цитату из прошлого. – Слушай, давно собирался спросить, еще тогда: из какого это фильма?

– Не помню. Да какая разница? Пусть будет из твоего.

– Из нашего, – поправил я.

Мы чокнулись. Конец сцены.

Я дотащил его до номера. Как в тот вечер, когда Денис напился в White Horse. Только Эммы и Колина рядом не оказалось. Правда, и Денис стал более опытным алкоголиком. Я выпил гораздо меньше. Денис на меня не давил. Он искал собеседника, а не собутыльника. Он осушил стакан воды и рухнул на кровать.

– Я мог бы стать охуительнейшим футболистом. – Денис закрыл глаза.

Уставший, я вернулся в свой номер. Едва голова коснулась подушки, набрала Алиса.

– Ну что, как он там?

– В порядке. Ты только это хотела спросить?

– Нет. Сеймур просит, чтобы ты завтра пораньше пришел. Надо помочь свет настроить.

– Слушай, нам за это хоть заплатят?

– Насчет тебя не знаю. Хочешь, спрошу?

– Не надо. Я сам.

III

Фестиваль проходил под открытым небом. Каждую утреннюю молитву шейхи просили солнечную погоду. Аллах их слышал – на небе ни облачка. Несмотря на это, ветер сдувал со столов салфетки, которые кому-то пришло в голову сложить в форме лебедей.

Алиса вжилась в роль организатора. Официанты, музыканты, операторы, хостес – все ей беспрекословно подчинялись. Пару раз я назвал ее деловой колбасой. Она шепотом попросила не говорить так при посторонних, чтобы «не подрывать ее авторитет». Забавно.

Специально для Алисы Сеймур сочинил партию со стихами из «Хосров и Ширин». Алиса должна была сидеть топлес на сцене со спущенными поверх груди волосами и расчесываться. Партия изображала сцену, в которой Хосров встречает Ширин у пруда. Махир Ага сказал, что это «смело». К удивлению самого Сеймура, в тарикате к его идее отнеслись спокойно, если не положительно. Мюриды не пропустили ни одной репетиции.

Сеймур старался выглядеть расслабленным. Он везде ходил с банкой энергетика. С персоналом общался вальяжно. Не позволяя им договаривать, отдавал какой-нибудь бессмысленный приказ, после чего те бежали к Алисе с просьбой разъяснить, чего именно от них хотят. Короче говоря, он боялся ответственности.

Пришла Тамара. Она села за свой столик и велела подать пепельницу; я разглядывал ее на мониторе камеры, которую настраивал на последнем ряду амфитеатра. Она, заметив, что ее снимают, приветливо помахала рукой. К ней подошел Сеймур и что-то сказал. Она пожала плечами, после чего тот ушел.

– Что спрашивал? – Я спустился к ней.

– Ничего. Почему сижу без дела. Я сказала, что Алиса сама отлично справляется. Кстати, она и правда неплохо работает. У меня бы давно сдали нервы, – при этих словах Тамара указала на бармена, жонглировавшего бутылками. – Сейчас уронит, – и действительно, после этих слов разбилась бутылка двадцатипятилетнего «Макаллана». Такого же, какой пили арабы на Пикадилли.

Пока операторы бегали по амфитеатру со штативом наперевес, Айдын объяснял барменам, как готовить «Хемингуэй спешл».

– Да как у вас нету «Мараскино»?! Что за бар такой?

– Айдын, тут твоя помощь нужна…

– Подождет. Садись. На, попробуй.

Я со второй попытки забрался на высоченный барный стул, и Айдын протянул мне «Дайкири» с двойным ромом. Он рассказал о своем «проекте», согласно которому все бакинские бармены должны научиться готовить кубинские коктейли.

– У нас жаркий климат, а народ с советских времен только водку глотать умеет. Ну что такое? Должна же быть на свете хоть какая-то эс-те-ти-ка. Разве нет? Скажи, почему кругом такая безвкусица? Вот ты к нам в гости приехал, расскажи, как ты это понимаешь? Сволочи! На всем экономят! Вместо кожуры кидают в стакан дольки апельсина! Где это видано?

– Опять твой пьяный снобизм. – Сеймур вырос у него за спиной. – Вечно недоволен. Put the bottle down and start to work[77].

Сеймур спросил, придет ли Денис.

– Не знаю.

– Позови. Мы же не зря ему место выделили.

Звонить Денису я не стал. Знал, что откажется.

Рафик с Тофиком обустраивали сцену. Алиса их сторонилась, поэтому командовать ими приходилось Сеймуру. Они с Тофиком горячо спорили, с какой стороны должен располагаться рояль и почему контрабас стоит поставить глубже. Рафик не обращал на них внимания. С лицом падавана, выслушивающего наставления мастера-джедая, он аккуратно расставлял подушки-мутаки.

IV

Тамара сидела недалеко от того места, где стоял я с камерой. Пока выступали артисты, мы обменивались улыбками и читали по губам, что думаем о фестивале. Если выступление нравилось, Тамара показывала большой палец или подмигивала. Если казалось скучным, она доставала телефон и листала Инстаграм. За одним столом с ней сидела пожилая пара, которая каждый раз делала Тамаре замечание и просила понизить яркость.

Благодаря работе оператора я смог детально разглядеть гостей фестиваля. Пришли не только пожилые парочки. Среди гостей было полно мужчин сорока лет в рубашках без воротничков, какие носят в Иране. Многие пришли с покрытыми женами и непоседами-детьми, которым на входе раздали сладкую вату. Была и молодежь, в основном состоявшая из младших мюридов тариката. На заднем ряду сидели мужики со вздутыми животами и хлестали водку. Это были чиновники из министерства культуры.

Первый ряд выделили для высокопоставленных членов ордена. Юсуфа Муаллима можно было узнать по характерной тюбетейке, которая загораживала вид сидевшему позади него мюриду с лакированной бородой. Он, как болото, зыбился на одном месте, но стеснялся попросить Юсуфа снять головной убор: соблюдал иерархию.

– Ты заколебал плебс снимать, на сцену глянь хоть, – в наушниках послышался голос Айдына, который мониторил съемку из операторской.

Первым на сцену вышел грузинский ансамбль из девяти человек, одетых в черные черкески и светлые папахи. Они вытащили на сцену длинный и с виду тяжелый стол. Стулья вынесли худощавые мальчишки с обгоревшими на солнце волосами. Усевшись поудобнее, члены ансамбля мелодично прокашлялись. Один достал из кармана бутылку воды и пустил ее по кругу. Вновь закашляли – и запели. Пели долго. Сидевшие с краю склонились чуть набок и приложили кулаки к талии. Сидевший посередине – грузный, румяный, сытый – пел, положив ладони на стол и чуть склонив голову. Раздались аплодисменты. Тамара показала непонятный жест, который я истолковал как: «Мои ребята».

Затем выступали турецкие рокеры, иранские рэперы, дубайский симфонический оркестр, джаз-бенды из Индонезии и Китая и даже поп-певец из России. Говорили, что он проводит такой же фестиваль в Коктебеле, но я о нем слышал впервые. Музыканты выступали по мере своих талантов. Если грузинский ансамбль покорил зал пением, то остальные старались удивить номерами.

Выключили свет. Со сцены доносилось шушукание. Накануне Сеймур расхваливал акустику. Он прав: кто-то закинул в рот шипучую мармеладку и скомкал фантик.

Заиграла кеманча. Сначала тихо, затем звук постепенно усиливался, вторя освещению. Алиса сидела на подушке. Волосы ее были украшены блестками, которые символизировали капли воды. Сеймур запел. Зрители ахнули. Я уменьшил масштаб изображения, чтобы прочитать субтитры:

В воде сверкающей и роза станет краше.

Еще нежней Ширин в прозрачной водной чаше.

На розу – на себя – она фиалки кос,

Их расплетая мглу, бросала в брызгах рос.

Но кудри вихрились: “Ты тронуть нас посмей-ка!

Ведь в каждом волоске есть мускусная змейка!”»[78]

Вдруг над зрителями пролетел акробат на самодельном дельтаплане и по-супергеройски приземлился на сцене. Следом еще один. Оба в костюмах летучих мышей.

– Видел? – кричал Айдын. – Снимай! Снимай, говорю!

В динамиках заиграл «Полет валькирий». В переднем ряду заплакал мальчик, родители вывели его на улицу. На сцену выбежал упитанный Бэтмен. Он бросал листовки, которые вытаскивал из разложенных Рафиком мутак. Летучие мыши достали длинные толстые хлопушки. Зрители разбежались. Голос Айдына не прекращал орать:

– Снимай! Снимай! Нельзя прососать такой эксклюзив!

Тамара приблизилась к сцене, чтобы снять происходящее на телефон. Ей навстречу неслась толпа, в которой были Сеймур с Алисой. Она прикрыла грудь подушкой, ее блестящие волосы развевались на ветру.

– Что за безобразие? – орал Махир Ага.

В ответ он слышал лишь залп хлопушек и крики убегавших зрителей. Бэтмен снял маску. Темным рыцарем оказался прислужник Юсуфа, которого я видел в завие.

– Исрафил? – Махир Ага пригрозил ему кулаком.

Летучими мышами были Рафик и Тофик. Рафик схватил валторну и сыграл торжественную мелодию. Тофик поднял над головой листовку и подал знак, чтобы я приблизил камеру.

– Чего замер? Приближай, – приказал Айдын.

На листовке – изображение Махир Аги с гримом Джокера. Сверху надпись JOKER с перечеркнутой R. Тамара хохотала. Ее звонкий смех доносился гулким эхом в конец зала, где сидели продолжавшие хлестать водку чиновники минкульта. Они воспринимали происходящее как часть представления.

На сцену вышел Юсуф Муаллим. Исрафил подал ему микрофон. Юсуф трижды стукнул по нему пальцем и зачитал:

Нет ни на суше, ни на море ничего драгоценней Твоей умеренности, друг мой бесценный…

Стихотворение высмеивало жадность Махир Аги. Пока Юсуф читал, Махир Ага успел выбежать на сцену и повалить стойку микрофона. Он хотел ударить Юсуфа, но Рафик с Исрафилом вовремя его остановили.

– Ты всегда мне завидовал! – орал Махир Ага.

Приехала полиция. Ее вызвал какой-то перепуганный зритель. Задержали всех мужчин, отобрали телефоны. Айдын долго препирался с офицером и грозил, что если конфискуют камеры, то он пожалуется начальству.

– Вы хоть представляете, чей это канал? – он затряс ксивой с эмблемой телеканала.

Но его никто не слушал. Никому не интересны слова задержанного, поэтому у него есть право хранить молчание.

Меня посадили в один автозак с Рафиком и Махир Агой. Водитель рулил словно шимпанзе, лихорадочно чередуя газ с тормозом; всю дорогу мы бились о стены и друг о друга.

– Как ты мог, Рафик? – кричал Махир Ага. – Как ты мог пойти на поводу у этого шайтана? Что я тебе сделал? А брату твоему? Да это Сеймур, Сеймур сделал вас людьми! Без него ты бы так и дул в тромбон в своей Африке, шакал!

Мало того что Рафик не мог ему ничего возразить, он совсем не понимал, что ему говорят. Махир Ага попросил меня перевести.

– He is not happy that you betrayed him[79].

Рафик пожал плечами: мол, и что теперь? Он протянул мне миниатюрный Коран, висевший у него на шее.

– Брехня это все. Подкупили его. Никто не мешал ему пять раз в день биться головой об пол.

При этих словах меня осенило: я ни разу не видел, чтобы Махир Ага или его сын совершали намаз. А Сеймур, «правоверный суфий», не знает молитвы.

– То есть это все не по-настоящему? – спросил я.

– Сынок, послушай, – начал Махир Ага, – что значит не по-настоящему? Фестиваль был? Был. Что им не нравится? Я должен, как они, слать деньги этим шарлатанам в «Мезхеп»? Ну нет! И потом, ведь я делился. Мы все кушали с одного стола, ты сам видел. Или я не прав? Скажи, в чем я не прав? Они упрекают меня в большой любви к сыну. К единственному сыну. Только он у меня и есть. Я хотел, чтобы он стал большим музыкантом. В детстве я отругал Сеймура за то, что он потратил карманные деньги на постеры с Вагифом. У ребенка была мечта, а я так грубо… Сеймур про мать не рассказывал? О, чудесная была женщина, директриса. Вот, посмотри.

Он протянул фотографию. Женщина стояла на веранде среди школьников и толкала речь. Сеймур чем-то походил на свою мать. У нее были такие же пухловатые щеки и черные бездонные глаза – полная противоположность Махир Аги, глаза которого постоянно бегали из стороны в сторону.

– Умерла месяц спустя, – рассказывал Махир Ага. – Когда эти подонки взорвали метро[80], – он положил фотографию в нагрудный карман.

Он попытался привстать, но автозак резко качнулся, и Махир Ага рухнул обратно на скамью. Он что-то крикнул водителю на азербайджанском, но его не услышали; на следующем повороте я больно ударился головой.

– В мое время про таких говорили «кони педальные»…

– Сейчас тоже так говорят.

– После Самиры мы жили бедно. Я пробовал сочинять музыку для кино, но кина не случилось. Так прошло двенадцать лет. На собрания тариката я не ходил очень давно. Встретил Юсуфа, он спрашивает: «Ты чего от нас отрекся? Давно тебя не видно, заходи». Зашел. Я и забыл, что орден-то Вагиф основал. Домой прихожу и вижу, как Сеймур с приятелями одновременно его музыку на телефоне включают. Чтоб громче звучало. Все сложилось.

Глава 12

I

Двери автозака распахнулись. Наступили сумерки. Полицейские обращались с нами вежливо, не так, как на фестивале: стеснялись начальства. Вид у старшего офицера был усталый. Он, как все большие начальники, торопился домой, чтобы бездельничать перед телевизором. Начальник наорал на подчиненных, и те принялись оправдываться. Из уст подчиненных часто звучало слово «раис». Я хотел спросить у стоявшего рядом Айдына, что оно значит. Но Айдын еле заметно пнул меня по ноге и прошипел: «Заткнись».

Нас распределили по камерам. В нашей с Айдыном уже проживали двое заключенных. Один насмерть сбил пешехода, второго схватили за взятку. Взяточник уверял, что невиновен. У него имелись электрический чайник, торт и завернутые в лаваш котлеты. Он предложил нам угоститься. Каждому по одной котлете – больше он дать не мог.

– Черт знает, сколько еще здесь проторчу. Без обид, ребята.

Мы с Айдыном расположились на верхнем ярусе. Айдын был пьян. Как только он с моей помощью забрался на кровать, то сразу захрапел. На койке под ним лежал тот, что сбил пешехода. Всю ночь он стучал ногой по кровати Айдына и просил заткнуться. Но Айдын спал сном младенца.

А мне не спалось. В голову лезли дурацкие мысли о джазе, суфизме и Бэтмене, и я не мог ни на одной сфокусироваться. Заварил чай. Горе-водитель угостил меня сигаретой. Мы разговорились. Я спросил, что значит слово «раис».

– Это значит «большой начальник».

Затем он принялся рассказывать о себе и своей семье. Сбил пешехода, когда разговаривал с женой по телефону. Обсуждали дочь, которая переписывалась с мальчиком.

– Это ее воспитание. У них в роду все шлюхи! Весь город про ее двоюродную сестру знает… – говорил он.

Слушая его, я не заметил, как отошел ко сну. Поначалу мне грезился фестиваль, который почему-то проходил в штаб-квартире ордена. Вместо быка в жертву приносили самого Махир Агу. Потом приснилось, что я, Алиса и Тамара оказались в комнате, напоминавшей лондонский бордель – на стене висела та же картина. Мы целуемся. Затем декорации сменились. Я, Денис, Макс и Сеймур собираемся играть в футбол. Делимся на команды. Я выбираю Макса. Денис и Сеймур обижаются. Я пытаюсь объяснить, что не хотел выбирать между ними, но они не хотят меня слушать. Так я проспал до обеда.

На следующий день нас повели на допрос. В кабинете раиса висела карта Азербайджана, а поверх нее – фотография, на которой президент внимательно смотрит на голубоглазого дедушку – наверное, предыдущего президента.

Раис захлопнул окно и включил настольный вентилятор. Сел в кресло, закинул ноги на стол и задал какой-то вопрос.

– Не понимаю. I don’t speak Azeri[81].

Раис с досадой ударил себя по коленке и заорал на кучковавшихся в коридоре подчиненных. Один из них шагнул вперед. Раис указал на меня, и подчиненный сказал:

– Младший лейтенант Манаф Абдинов, я буду переводить.

– Скажите, что я ни в чем не виноват, и я вообще не понимаю, что происходит! За что нас задержали? Я же просто турист!

Раис хлопнул по столу и велел заткнуться.

– Что за стая клоунов и как ты среди них оказался?

– Это музыкальный фестиваль. Я помогал со съемками и…

– Отвечай на вопрос! Кто эти люди?

– Музыканты. А в чем проблема?

– Как они связаны с движением «Мезхеп»?

– Мез… что?

– Не притворяться, мы все знаем!

Раис хотел дать мне пощечину, но не дотянулся и слегка задел нос. Я отпрянул на безопасное расстояние, но переводчик схватил меня и посадил на место. Я потребовал адвоката. Раис заржал. Мне было страшно.

Раис продолжал расспрашивать о «Мезхепе» и о каком-то турецком проповеднике. Я вспомнил, как Тамара рассказывала о вышестоящем тарикате. Возможно, они имели в виду как раз его. Но что я мог рассказать? Я попросил позвонить в посольство.

– Сначала вопросы.

– Говорю же, ничего не знаю.

За время допроса я успел получить две пощечины от раиса и одну сигарету от Манафа. Сигарета тяжелая, от нее закружилась голова. Живот урчал. Раис отломил горбушку хлеба, макнул ее в плавленый сыр и зачавкал. Вентилятор сдувал пыль со стопки нераскрытых дел. Манаф отпросился в туалет.

– Турист? – Раис показал горбушкой посадку самолета.

Я кивнул. Больше он ничего не спросил. Закончив есть, Раис принялся листать дела: они начинались с черно-белой фотографии и заканчивались жирной треугольной печатью.

Манаф вернулся. Допрос продолжился. Вопросы о «Мезхепе» прекратились. Видимо, убедились, что я ничего об этом не знаю. Теперь спрашивали обо мне: где родился, где живу и зачем приехал в Баку.

Из соседнего кабинета раздались крики – это были Юсуф Муаллим и Махир Ага. Из-за суфийских мантий полиция решила, что старики действовали сообща. Допрос суфиев превратился в ток-шоу, старики готовы были сами настучать друг на друга. Раис решил вмешаться.

Мы с Манафом остались наедине. Он промыл стакан, из которого раис пил кофе, и приложил его к стенке.

– О деньгах спорят, – сказал Манаф голосом, который говорил: «Впрочем, ничего особенного».

Мне тоже хотелось послушать, но вряд ли бы Манаф позволил. Хорошо хоть наручники не надели, как на Рафика с Тофиком. Их, в отличие от нас, даже допрашивать не стали. Просто посадили за решетку.

Постучались. Вошла девушка, тоже в форме. С хитрым прищуром, как у героини Барбары Стэнвик в «Двойной страховке». Она что-то сказала Манафу.

– Никуда не уходи. – Манаф запер дверь.

Прислушался: разборка Махир Аги с Юсуф Муаллимом была в самом разгаре.

Пахло плавленым сыром, колбасой и табаком. Вновь заурчал живот. На столе лежала раскрытая упаковка салями. Я съел две штуки.

Послышались шаги, я вернулся на место.

– Короче, – начал Манаф, – за тобой приехали. Но отпустить тебя просто так мы не можем: квота, – при этих словах он кивнул куда-то вверх. – Давай так: ты подпишешь бумагу, что при допросе тебя никто не обижал и ты в целом остался доволен предследственными мероприятиями…

– «Оцените качество работы с клиентами».

– Чего?

– Не, ничего.

– Короче, подпишешь бумагу, мы пришьем мелкий штраф. Стены рисовал когда-нибудь?

– Нет вроде…

– Нарисуешь.

Я спросил об остальных.

– А с остальными разговор отдельный. Деды друг на друга такого наговорили, на мошенничество в крупном размере тянет. Если выяснится, что они связаны с «Мезхеп», то, глядишь… – и он постучал по погонам.

– А что за «Мезхеп»?

– Ты телевизор смотришь вообще? Помнишь, когда в Турции чуть не совершили переворот? Как думаешь, кто за этим стоял?

Оказалась, что «Мезхеп» – тайная секта, которая стремилась внедрить как можно больше людей в государственные и культурные учреждения, чтобы совершить «зеленую революцию».

– Каддафи знаешь кто был? Так вот, эти хотят быть больше Каддафи, чем сам Каддафи. Тот просто мозги пудрил, чтобы править вечно. А эти верят всерьез. Вот увидишь, устроят революцию и – как там ваш президент говорил? – всех за яйца повесят.

– Что-то сомневаюсь… – я обрадовался, что допрос превратился в конспирологические бредни. – Впервые о таком слышу.

– В этом их сила! Никто про них не знает, но они везде, даже в полиции! Недавно арестовали замглавы полиции Баку, можешь себе представить?

– По мне, так обычные жулики.

– Жульничество – неотъемлемая часть любой тайной организации. Честному человеку скрывать нечего.

II

– О боже, Марат. Ты в порядке? – Алиса с Тамарой бросились меня обнимать.

– Братишка, мне жаль, что так получилось, – сказал Сеймур. – Проклятые параноидальные фашисты, – заговорил он шепотом, – подозревают нас во всех грехах.

– Что такое «Мезхеп»? – спросил я.

– О Аллах… мы с ними почти не связаны. Мы просто делаем музыку, ок? Юсуф всегда хотел с ними сблизиться, но мы с отцом были против. Знал, что вся эта сектантская херня до добра не доведет… Рафик и Тофик… Как они могли?

– Ну, судя по тому, как они сорвали концерт, революционеры из них так себе, – смеялась Тамара.

– В чем отца обвиняют? – спросил Сеймур.

– Пока только мошенничество.

– Твою ж мать…

Следом за мной Манаф вывел Айдына. Первым делом он снял пиджак. Подмышки у него вспотели и разили дешевым дезодорантом на весь полицейский участок. Он достал из внутреннего кармана пачку сигарет и закурил. После этого он молча протянул пачку мне и Сеймуру, который закурил впервые на моей памяти.

– Папашу твоего, по ходу, упекут за мошенничество в особо крупном размере. Второй хер получит по самые гланды за связь с этой сектой с тупорылым названием. То же самое негры. Я бы на твоем месте свалил куда подальше. Возвращайся в Лондон. А ты, – он повернулся ко мне, – не ссы. Скину рекомендацию на почту. Так распишу, подумают, что новый Антониони. Хотя нет, этот долбаный концерт больше напоминает Феллини. Не хватало только хоровода и папы римского.

Я захихикал, после чего огляделся по сторонам. Никто не понял аллюзии. Но Айдын на это и не рассчитывал.

– Ладно, далее оставаться в этом пристанище самоуправства я не намерен. Если что, ищите меня в Bar Duck. Arrivederci amici miei![82]

После этих слов он надел пиджак, аккуратно положил шляпу на голову и вышел на улицу, громко захлопнув дверь.

Снова явился Манаф. На этот раз с моим телефоном.

– Мы проверили по базе данных – не краденый.

– Надо же, спасибо, – сказала Тамара с сарказмом. – А мы переживали.

Девять пропущенных – все от мамы. Ни одного от Дениса.

– Я говорила с ним сегодня, – сказала Алиса. – Он сам позвонил. Хотел извиниться. Я сказала, что тебя забрали. Он просил, чтоб ты его набрал.

Пока я созванивался с мамой, чтобы соврать, что все порядке, Сеймур переговаривался с Манафом.

– Бесполезно, – сказал Сеймур, когда Манаф ушел. – У них есть право держать его 48 часов. Потом, скорее всего, арестуют.

– Все будет хорошо, – сказала Алиса и положила голову ему на плечо. – Они не станут поступать так жестоко. Это будет нечестно.

– Да, – сказала Тамара. – Дядю Махира стоит наградить хотя бы за то, что причинил секте существенный финансовый ущерб. На твоем месте, Сеймур, я бы стала искать толкового юриста. Типа Сола Гудмана.

Она схватила меня за руку и повела к выходу, словно родитель, забирающий из детского сада ребенка, который только что нагадил на воспитательницу.

III

Все фонари у полицейского участка были разбиты. Те, что светили, делали это так тускло, что и без того темная улица выглядела еще более мрачной. Тамара врубила двигатель. Зажглись фары. На заборе появилась надпись.

– Что тут написано?

– «Да будет проклята мать того, кто посмеет выбросить сюда мусор».

Я от души посмеялся. Кажется, впервые с налета Кирилла.

– А ты знаешь, что в России полицейских называют мусорами?

– Правда? Не знала, – удивилась Тамара. – Здесь называют псами. У нас во дворе жил парень, он как-то прицепил на задний бампер говяжью кость. Полиция его не останавливала: западло.

Полицейский участок находился не в самом Баку, а в пригороде. Сеймур, Алиса и Тамара долго не могли нас найти. И только на следующий день Сеймуру сообщили, где его отец. Поселение Хырдалан находилось в сорока минутах от города.

Мы выехали на шоссе. Автомобили двигались на огромных скоростях, дистанцию никто не соблюдал. Каждый водитель считал своим долгом кого-то подрезать. Обгонять здесь принято справа и не включая поворотники. Я пристегнулся и схватился за поручень.

Тамара даже не думала пристегиваться. Она вообще не думала о безопасности. Всю дорогу она пялилась в телефон, умудряясь одновременно писать сообщения, переключать музыку, листать Твиттер и время от времени сверяться с навигатором.

– Love, love will tear us apart again… – подпевала она.

– Тамара, я только что, можно сказать, вышел из тюрьмы. Дай насладится свободой.

– Ты о чем?

– Аккуратнее, пожалуйста.

– Pussy[83]. – Тамара надавила на педаль газа.

На въезде в Баку образовалась пробка, Тамара стала рулить спокойнее.

– Как думаешь, у Сеймура с Алисой все серьезно? – спросила она.

– Ну…

– Знаешь, есть люди-вампиры. Они не могут быть рядом с обычными людьми, «Беллами». Они высасывают у них всю энергию. А потом встречают таких же вампиров, и всё у них получается. Мне кажется, Алиса тоже вампир.

– Ревнуешь?

– Нет, о чем ты! Я полюбила свою жизнь с тех пор, как из нее ушел Сеймур. Его отъезд в Лондон оказался полезен моему психическому состоянию больше, чем его музыкальной карьере, – Тамара хихикнула. – Просто он отец моего ребенка, как-никак.

– Понимаю.

– А что твой друг? Он тебе звонил хоть?

– Денис? Нет. Но думаю, он нашел, чем себя занять. Позвоню, когда доедем.

– Слушай, никогда не спрашивала: с чего вы вдруг решили сюда приехать? Не то чтобы я против. Просто не верится, что вы прям загорелись посетить суфийский джаз-фестиваль.

Я рассказал ей про Макса, Кирилла и свою краткую карьеру кладмена.

– Бог ты мой, Марат! А ты, оказывается, бэдбой! – засмеялась она.

– Думал, ты разочаруешься.

– Ни за что. В твоей профессии, Марат, важен любой опыт. И наблюдательность.

– Да, но это была глупость. Из-за моей ссыкливости пострадали в первую очередь Денис и Алиса. Но я сделал выводы и…

– Послушай, – она положила руку мне на колено, – никогда не делай выводов. Ни к чему хорошему это не приведет. Во-первых, ты, скорее всего, опять наступишь на те же грабли. Во-вторых, все, нами прожитое, – это просто классные истории, которые потом можно кому-нибудь рассказать. Смотри и наслаждайся. Только зануды спрашивают, о чем фильм. Тебе ли не знать.

– Да, но у поступков могут быть необратимые последствия.

– Все последствия необратимы. Не переживай, никто же не умер.

Она хотела меня успокоить. Но мне сделалось неуютно, и кресло, в котором я разлегся и спинку которого слегка откинул назад, перестало казаться таким же комфортным, как раньше. Я прислонился к окну и стал разглядывать проезжавшие мимо автомобили. Справа на «Приусе» ехал таксист, который прицепил к торпеде дешевый планшет. На экране шел фильм класса В. На заднем сиденье женщина средних лет говорила по телефону. Водитель постоянно отвлекался на фильм, из-за чего машина позади упрямо бибикала и тщетно пыталась совершить обгон.

Мы обсудили судьбу Махир Аги и квартета в целом. Тамара считала, что отец Сеймура получил по заслугам.

– А как же твоя учеба?

– Ну, могу только порадоваться, что учусь на четвертом. Денег я поднакопила. И мать, если что, поможет. Да, он сделал мне много хорошего. Но это, как ни крути, индульгенция. Дядя Махир, как и все подлецы, страшно боится попасть в ад. Я в ад не верю. Мне кажется, это кощунство – думать, что богу могло прийти в голову такое место.

– Ты знала, что в Библии практически нет описания ада? – Я вспомнил уроки профессора Вудли. – Все наши представления об аде – из Античности.

– Маратик, ты такой душнила, – засмеялась она. – Это комплимент, если что. Не обижайся.

Оставшуюся дорогу она рассказывала о дочери. Ее звали Айлин и, судя по телефону Тамары, она ненавидела фотографироваться и все время отворачивалась от камеры.

IV

Тамара высадила меня у крепостной стены.

– Дальше сам, после десяти машины внутрь не пускают. Или, если боишься заблудиться, могу с тобой пройтись.

– Не, не боюсь. Езжай к Айлин. Спокойной ночи.

Она бибикнула мне на прощание, повернула налево с правой полосы и скрылась за горизонтом.

Я хотел набрать Дениса, но на телефоне закончились деньги. Проклятый роуминг.

Я сел на скамейку у памятника поэту Низами. Тому самому, что написал «Хосров и Ширин». Ветер раскачивал сосны над головой. С ветки ко мне спрыгнула белка.

– У меня для тебя ничего нет, – сказал я.

Она, кажется, прекрасно все поняла, потому что легонько кивнула и побежала искать другого зеваку, у которого в кармане могли найтись орешки или сушеный изюм.

У ворот Старого города дежурил охранник, одетый в светоотражающий жилет. Убедившись, что я направляюсь в крепость без злого умысла, охранник спрятался от ветра в прозрачной будке, обклеенной вырезками из газет и потускневшими обложками магнитофонных кассет.

Возвращаться в отель не хотелось. Тем более Денис меня особо не искал. Я знал, что он даже не покидал свой номер. Я решил прогуляться по Старому городу и, может быть, сделать пару фотографий и видео.

В одном из переулков я застал старика, который шел, не отрывая рук от настенных камней. Несмотря на поздний час, на старике были темные очки. Я тотчас достал телефон – моя Sony осталась в номере. Старик шел медленно. Он знал, что я рядом и что я снимаю. Но он не попросил о помощи. Наоборот, он, если так можно выразиться, помогал мне. Благодаря стенам, хранившим память его прошлых прикосновений, он ни за что не мог заблудиться. Спустя какое-то время он доплелся до металлической дверцы своего дома. Прежде чем войти, он помахал куда-то в сторону. Наверное, прощался со мной.

Несмотря на поздний час, улицы не были пустынны. Горели вывески отелей и ресторанов. Придомовые садики освещались гирляндами. На узких улочках, которые уходили в глубь крепости, целовались влюбленные. Едва кто-то появлялся, они хватались за руки и бежали в соседний переулок.

Минареты казались одинокими на фоне шумных баров и разноцветных сувенирных лавок. На стене одной мечети висел постер – приглашение на фестиваль. Постер изображал Махир Агу в окружении квартета. Кто-то пририсовал ему волшебную палочку, а Сеймуру подрисовали очки и шрам в виде молнии. Я отправил постер Тамаре.

Тамара: «Гарри Поттер и Орден Суфиев. Хотя нет, Гарри Поттер и Узник Хырдалана (эмодзи волшебника)».

Я: «Не печатай за рулем (эмодзи злого беса)».

Тамара скинула селфи с дочерью. Они лежали в кровати, Айлин смотрела в айпэд.

В одном из переулков мне встретилась мемориальная доска: «Основоположнику джаз-мугама Вагифу Мустафе-заде». Доску вмонтировали на пересечении двух улиц. Вагиф Ага как будто вылезал из стены, пытаясь выбраться на свободу. Я прислонился к дому напротив и стал разглядывать музыканта. Кудрявые волосы, усы в форме подковы. Он был одет в рубашку поверх водолазки, рука его указывала направо в сторону парадной, в которой он жил.

В такой поздний час музей наверняка закрыт. Но вдруг из парадной вышла пожилая женщина, в руках она держала черный мусорный пакет. Женщина оделась в серое пальто поверх домашнего халата. Волосы у нее были убраны вверх при помощи бигудей.

– Господи, даже ночью покоя от вас нет, – проворчала она. – Вы тоже из этих, как их там, суфийцев?

– Вы говорите по-русски?

– А на каком я должна говорить? Баку – интернациональный город. И всегда таким был.

– Вы сказали про суфиев. Они сюда часто ходят?

Женщина передала мне мусорный пакет и велела идти за ней.

– Я Вагифа с детства знала. На десять лет меня старше. Помню, когда он из армии вернулся. Худощавый, обгорелый, на гренки похож был. Но красивый. У них телевизора не было, Вагиф к нам приходил кино смотреть. Ему нравились фильмы, в которых играл джаз. Возвращался к себе и пытался повторить. Играл на пианино своей мамы, тети Зивяр. Она преподавала фортепиано. Я тоже у нее училась.

Женщину звали Камала. Она и Вагиф Мустафа-заде одно время были любовниками. Она работала управляющей музея и в нем же ночевала. Когда в квартире жил Вагиф Мустафа-заде, это была обычная коммуналка. Потом, уже став известным, Вагиф переехал за крепостную стену. Но отношения с Камалой поддерживал; она хранила его письма в табакерке, которую прятала в камине.

Про то, что Мустафа-заде основал суфийский орден, она узнала после его смерти. И поначалу не верила. Он никогда не говорил с ней о религии. Но потом у дома стали появляться «паломники».

– Пользуются именем великого музыканта. Дочери Вагифа собираются на них в суд подать. Сами мне рассказывали. Они редко в Баку бывают, в Европе живут. Приезжают только по музейным делам или встретиться со старыми приятелями. Я этих суфийцев не раз прогоняла. Настучала в полицию – ходить перестали.

– А что плохого в том, что они хотят выразить почтение?

– Плохого ничего нет. Но они отпугивают туристов. Одеваются в эти свои лохмотья и доску целуют. Нет чтоб музею помочь. Деньгами там или еще чем. Экспонатом каким-нибудь.

– Ну, они фестиваль в его честь проводят.

– Ой, у этого фестиваля одно имя осталось. Я была на прошлом. Там из мугам-джаза только надпись на билетике. Но люди ходят. Наш народ любит шоу. Вот в этот бак выбросите, пожалуйста.

Камала организовала для меня индивидуальную экскурсию. Квартира была обустроена с нежностью и заботой. Несмотря на то, что это музей, атмосфера в нем царила домашняя. Во всем, даже в фотографиях, развешанных по стенам, ощущался уют. Вагиф Мустафа-заде не всегда отращивал усы. В юности он одевался в мешковатую одежду. Наверное, донашивал за отцом.

– Таким я его полюбила.

Камала рассказывала, как они гуляли по бульвару и ели мороженое, сидя на скамейке в обнимку, и как к ним подошел полицейский и обвинил их в безнравственности.

– Вагиф так перепугался. Обещал полицейскому, что этого больше не повторится. Потом, когда вспоминали, долго смеялись.

– А почему вы расстались?

– Меня выдали за другого. Тогда нравы были строже, не то что сейчас. Помню, я не хотела, грозилась из дома сбежать. Но мать уговорила. И потом покойный Самед хорошим человеком оказался.

– Отчего он умер?

– Война, – Камала тяжко вздохнула.

В углу стояла печатная машинка. Рядом лежала стопка бумаг – она служила книгой жалоб и предложений. Я никогда не пользовался печатной машинкой. Я знал, что есть коллекционеры, которые ищут редкие модели по всему земному шару, и есть графоманы, которые, приобретя машинку, воображают себя великими писателями. Но печатать на машинке, которой когда-то пользовалась знаменитость, – совсем другое дело. Я написал благодарность Камале и пожелал музею процветания, после чего она заварила мне чай.

Вернулся в отель. Атмосфера в нем после уюта квартиры Вагифа Мустафы-заде показалась угнетающей. Мужчина по-прежнему пил вино и по-прежнему бросал на пол скорлупу от фисташек. Молодой человек на ресепшене сидел, закинув ноги на стол, и листал Стивена Кинга. Портье ждал лифт вместе с вещами новых постояльцев – арабской семьи, состоявшей из одного мужа, двух жен и пятерых детей. Часть их чемоданов не вместилась на носилки и ожидала своей очереди у входа в гостиницу.

Когда лифт прибыл, в него зашли новые постояльцы, а мы с портье остались ждать следующий.

– Зачем человеку две жены? – говорил он. – У меня одна, а головная боль как от четырех.

Темнота. Играла музыка. Из-под двери комнаты Дениса виднелась полоска света. Едва я направился туда, лампы в коридоре, мигнув пару раз, загорелись.

– Денис! – Я постучался.

Нет ответа. Я постучал еще. И еще. И еще. Снова без ответа. Подключился к вайфаю, попробовал позвонить. Денис не снимал трубку.

Я побежал обратно к лифту. Он долго не появлялся. Пришлось по лестнице.

– Может, он душ принимает? – ресепшионист явно не хотел отвлекаться от книги.

– Он бы меня услышал. Пожалуйста, пойдемте.

Ресепшионист приложил карточку, дверь отворилась. Телефон Дениса был подключен к дешевым динамикам, которые продавались в сувенирной лавке за углом. Из динамиков раздавались шершавые звуки олдскульного хип-хопа.

– Уй бля, – вскричал ресепшионист, открыв дверь ванной.

Денис лежал на полу. Голый. В собственной блевотине. Из носа у него сочилась кровь. Покрасневшие глаза полуоткрыты. Денис был мертв. На столе у раковины валялись пипетки, скрученные купюры, мундштуки, поднос, кредитная карточка, пакеты, зиплоки. Ресепшионист велел ничего не трогать и стал дрожащими руками набирать полицию. Его голос доходил до меня откуда-то издалека, я толком не мог разобрать, чего он от меня хотел. Он вытолкнул меня из ванной. Находясь в оцепенении, я сел на кровать и стал разглядывать номер. Чемодан Дениса был распахнут, вещи в беспорядке валялись вокруг. На полу, рядом с чемоданом, лежала футболка FC White Horse.

Эпилог

Спустя пару лет Рафика и Тофика экстрадировали в Нигерию. Там их отпустили на волю, нигерийские власти не считали «Мезхеп» экстремистской организацией. Однажды, завтракая в кафе, я увидел репортаж BBC, в котором пожилой генерал награждал братьев медалью, после чего они сыграли концерт. Я попросил официантку включить звук, но мне отказали. Шум мешал посетителям.

Возвращение Рафика и Тофика могло случиться и раньше, но бакинская полиция перепутала Нигерию с Нигером и никак не могла правильно оформить документы.

Мне об этом рассказала Алиса. Они с Сеймуром переехали в Лондон и сняли квартиру на Уорвик-авеню. Визу Алиса получала в Стамбуле, из-за чего пропустила похороны Дениса.

У меня был тяжелый разговор с отцом Дениса, пересказывать который не вижу смысла. Мы больше молчали в трубку, чем обменивались репликами. Он решил хоронить сына «поближе к дому». Я взял обратный билет с пересадкой в Краснодаре. Могила Дениса была убогой, как и само кладбище. В тот день хоронили сапера, подорвавшегося на мине в Сирии. На кладбище присутствовал мэр. Он велел украсить ближайшие могилы георгиевскими ленточками, чтобы смотрелось «патриотичнее».

– Вот бы и Дениску так хоронили, – сказала его мать.

– Да, – вторил отец. – Хотя бы перед соседями не было стыдно.

Сеймур основал новую группу, с которой колесил по Европе и давал концерты в клубах на пятьсот человек. Группа называлась Hold On Coal Field, она играла джаз-фьюжен, к которому Сеймур в глубине души всегда был неравнодушен. Сеймура стали приглашать на эмигрантские тусовки в ресторане Zima, где они с Алисой познакомились с эксцентричным бизнесменом-экспатриатом и донором Лейбористской партии, которому импонировало название группы.

Одновременно Сеймур пытался добиться освобождения отца, слал заявления во всякие правозащитные организации. Писать заявления помогал мой отец. Он же консультировал, в какие организации лучше всего обращаться. Но тщетно. Азербайджанская сторона попросту игнорировала любые запросы.

Однажды мы с Алисой случайно столкнулись на митинге. Она пришла с подругой, вместе с которой работала в организации, помогающей приезжим русским адаптироваться в Англии. Они орали лозунги и просили сфоткать их с бело-синим флагом.

– Ты куда пропал? – спросила Алиса.

– Пишу киноповесть для выпускной работы.

– Про Дэна? Да, ты рассказывал. А я там есть?

Для получения диплома надо было снять два фильма – короткий метр и полный. Первый я снял по сценарию, написанному еще в первом году: про бедолагу, начитавшегося комиксов. Фильм так и назывался – «Кинокомикс». Он получился скромным; кинотеатр, в котором я подрабатывал, платил копейки. Реквизиты пришлось арендовать на блошином рынке. Ювелирный магазин, который разрешил съемку, принадлежал родителям моей пакистанской однокурсницы. На самом деле это был обычный ломбард. Чтобы получить разрешение, мне пришлось заложить дедушкину камеру и взять Хадиджу в качестве второго режиссера.

Я стилизовал фильм под комикс. Во-первых, полукадры. Куда без них? Эпизод, которым горжусь по сей день, – как герой проходит мимо витрин, а в них поочередно отображаются сцены ограбления. Во-вторых, надписи. Они не только описывали звуки, но и возникали в пузырьках, когда я хотел передать, о чем думает персонаж. Иногда я использовал стоп-кадры, которые стилизовал под скринтон – равноудаленные друг от друга точечки. Их используют для наложения цвета и текстуры. А у меня они появлялись, если я хотел выделить героя на фоне декораций или если хотел сфокусировать внимание зрителя на определенной детали.

В общем, получился бюджетный коллаб «Скотта Пилигрима» и фильма «Пипец». Но зрители остались довольны. Мы с Хадиджей распечатали брошюрки с раскадровкой и раздали их после показа в качестве сувенира. Получился комикс по фильму. Последним из зала вышел мистер Патрик.

– The most talented crap I’ve ever seen[84], – он схватил брошюрку и сказал, что ждет от большого метра «чего-то посерьезнее».

Мой круг общения состоял из Колина, который проходил практику в Темпл, и Эммы, искавшей вакансию учительницы английского языка в школе, в которую было бы удобно ездить на метро. По выходным мы ходили в паб, которым, по слухам, владел сам Гай Ричи. Чтобы не обижать Колина, я притворялся, что переживаю за результаты «Манчестер Юнайтед» в последние сезоны, но в глубине души восхищался игрой, которую поставил Юрген Клопп в «Ливерпуле».

Летом отправился в Польшу. Устроился на склад гуманитарной помощи. Занимался сортировкой медикаментов, продуктов питания и одежды. Работал шесть часов в день, а по вечерам оставался в съемной комнате и редактировал сценарий большого метра. Созванивался с родителями. Они говорили, что дома «все по-прежнему, только немного хуже».

– Hey, Marat. Is that you? – Джинни очень шла жилетка волонтера. – Wow, what a coincidence![85]

Джинни приехала вместе с благотворительной организацией. Они помогали детям беженцев с онкологией. Джинни организовывала визиты голливудских звезд в детские больницы.

– You know, it is amazing to see your favorite superhero helps children in need. When Robert Downey Jr came, swear god, I almost cried. I took the picture, take a look[86].

На фотографии она и Роберт Дауни-младший стояли возле кровати больного мальчика. На ребенке была маска Железного человека. Джинни выглядела очень счастливой. Мы вспомнили, как ходили с ней на «Войну бесконечности». Она призналась, что это до сих пор один из ее самых любимых супергеройских блокбастеров. Я рассказал про свой «Кинокомикс», она захотела глянуть.

После работы мы отправились смотреть Люблин. Милый городишко, как оказалось. За неделю, что я здесь прожил, я почти не выходил из дома.

Мы уселись на траве в парке. Светило солнце. Джинни достала из сумки бутылки сидра, которые мы купили в местном супермаркете вместе с сэндвичами и мармеладками. Я врубил на айпэде свою короткометражку.

Неподалеку играли в футбол местные мальчишки. Подали угловой. Мяч полетел в нашу сторону, но мне удалось вовремя его остановить. Я по старой памяти дважды отчеканил мяч коленкой и отдал пас парню, который направлялся к нам деловитой походкой.

– How is Daniel? Is he in Russia?[87] – спросила Джинни.

Я рассказал, что произошло: про увлечение Дениса наркотиками, про рэп, про Алису и Макса, про то, как мы сбежали в Баку, про суфиев и про то, как я обнаружил его тело в ванной.

– Oh gosh, it’s awful. I’m so sorry. He was a nice person and a good friend, wasn’t he?[88]

Я признался, что пишу про Дениса киноповесть и планирую снять по ней фильм. Джинни сказала, что это отличный способ увековечить память о друге. После этих слов на моем лице нарисовалась дурацкая улыбка, которую мог стереть только кожаный мяч, ударившийся об мой выдающийся нос. Джинни засмеялась. Я тоже.

После пикника Джинни познакомила меня с остальными членами благотворительной организации. Они оказались классными ребятами. Мы весело провели время, пили пиво, играли на гитаре. Я сыграл три блатных аккорда, которым меня научил Сеймур, и, к радости Джинни, не ударил в грязь лицом. Ночь мы провели вместе.

Утром застал ее за чтением повести. Спросил, нравится ли она ей. Джинни сказала, что для первого раза – совсем неплохо.

Примечания

1

«Я камера с открытым объективом: весьма пассивная, всё записываю, ни о чем не думаю». Кристофер Ишервуд, «Прощай, Берлин», 1939 (англ.).

2

Мы теперь ваши официальные спонсоры (англ.).

3

Подойди сюда, я хочу тебя кое-кому представить (англ.).

4

Дэн мог бы им пригодиться (англ.).

5

Поздравляю, старина! Я так и знал! (англ.)

6

Дай мне время, мне нужно подумать (англ.).

7

Комендант в общежитии. (Прим. авт.)

8

Предупреждение. (Прим. авт.)

9

Слышь, придурок! (англ.)

10

Где мои чертовы бабки, ублюдок? Ты торчишь мне тридцатку! (англ.)

11

Это форс-мажор, я тебе ничего не должен! (англ.)

12

Выключите звук, чтоб вас! (англ.)

13

Как я могу вам помочь? О боже, вы выглядите чудовищно! (англ.)

14

Войдите (англ.).

15

Присядьте, пожалуйста (англ.).

16

Лучше (англ.).

17

– Зачем ему понадобились ваши деньги?

– Не знаю… знаете, есть стереотип о богатых русских. Из-за всех этих шоу на ВВС, «Челси» и олигархов.

– Знаю. Но это же все не просто так?

– Что не просто так? Олигархи?

– Нет. Я про вас с Крисом (англ.).

18

А что сказал Крис? (англ.)

19

– Так же, как я накажу Дэниэля. Они должны написать эссе на 2000 слов о вреде драк.

– Но ведь он за меня заступился! (англ.)

20

Вы же прочитали, верно? (англ.)

21

Незнание закона не освобождает от ответственности (англ.).

22

Но Дэн ничем не лучше (англ.).

23

Стипендия. (Прим. авт.)

24

Что такое, Крис? Хочешь еще получить? (англ.)

25

Ты скажи ей то же самое (англ.).

26

Заткнись, Колин! (англ.)

27

Эти ребята, должно быть, чокнулись. Представляешь, быть персонажем видеоигры в двадцать лет! (англ.)

28

– Хип-хоп – это музыка про сегодня. Любой новый альбом Кендрика актуальнее дедов, которых слушаешь ты, Джинни. Скажи им, Том!

– Маркус, не будь таким грубым! (англ.)

29

Они милашки, скажи? (англ.)

30

Что тори сделали женщинам? Только при них и становились премьер-министрами (англ.).

31

– А ты сама как проголосовала?

– Я не голосовала.

– Я тоже нет.

– Ну, значит, вы не можете судить выбор большинства, если не голосовали.

– Нам было семнадцать, дураки тупые! (англ.)

32

– Гляньте на стэдфаста!

– Ты в порядке, парень? (англ.)

33

– Хреново пахнешь.

– Прям как твои носки (англ.).

34

Удачи (англ.).

35

У вас остался час! (англ.)

36

– Как прошел экзамен?

– Думаю, что сдал (англ.).

37

– Не знаю. Кем-то, что я не могу даже вообразить. Кстати, ты же любишь Рика и Морти, да?

– Я обожаю Рика и Морти! (англ.)

38

Куда собрался? Давай позавтракаем и пойдем в кино (англ.).

39

Кстати, знаешь почему человек-паук носит маску? Чтобы аудитории было проще себя с ним ассоциировать (англ.).

40

Это же чертово кино, а не какая-то сраная опера (англ.).

41

Но я люблю ее, несмотря ни на что (англ.).

42

Признана экстремистской организацией и запрещена в России. (Прим. ред.)

43

– Что ищешь, малыш?

– Библиотеку.

– А, тебе наверх (англ.).

44

Добрый вечер (англ.).

45

Дорогуша (англ.).

46

– Нашел библиотеку?

– Да.

– Есть сигаретка? (англ.)

47

150 за два часа, секс плюс минет (англ.).

48

Ты из тех мужчин, что предпочитают болтовню сексу (англ.).

49

Добрый вечер. Мне нравится ваша музыка (англ.).

50

Он немой. Хочет, чтобы вы подкинули монет странствующим трубадурам (англ.).

51

Простите, кажется я… (англ.)

52

Он хочет знать, куда направляетесь (англ.).

53

– Да никуда в общем, просто гуляю. Собирался домой, если честно.

– Давай с нами. Высадим тебя на берегу (англ.).

54

– Ты был там? Каково?

– Нет, не был. Но я видел постер. Должно быть классно (англ.).

55

Специально для тебя (англ.).

56

– Виски?

– Не, оно старше меня! (англ.)

57

Мудрое решение, машаллах (англ.).

58

Дубай, детка. Я отвезу тебя в Дубай! (англ.)

59

Безумие в бутылке (фр.).

60

Пей, но не напивайся (англ.).

61

Пожелайте плохому парню спокойной ночи (англ.). Фраза из фильма «Лицо со шрамом». (Прим. авт.)

62

Даже твой кофе удивился, что ты так рано проснулся (англ.).

63

Миссия пройдена (англ.).

64

Футбол – это самое важное из всего неважного (англ.).

65

Привет, ребята. Это мои московские друзья, Дэниель и Алиса (англ.).

66

«У синего моря – это фильм, который вы должны посмотреть» (англ.).

67

– Там выступал Ву-Танг Клан, толпа просто ошалела. И еще там была Майли Сайрус. Она горячая, похожа на ту порноактрису… как там ее звали?

– Райли Рид. Йо, ты слушаешь Ву-Танг?

– Чувак, я большой фанат. Знаю имена всей команды (англ.).

68

– А разве Махир Ага не глава азербайджанского тариката?

– Да, но этот старый пердун из местечка Нахчыван хочет занять его место (англ.).

69

Переживание присутствия божества в суфизме.

70

Предрассудки (англ.).

71

Да, парни? (англ.)

72

– Она чертовски горяча. Как ебучая Клеопатра из фильма «Астерикс и Обелиск».

– Ты имеешь в виду Монику Белуччи?

– Разве это была Моника Белуччи? (англ.)

73

Находиться в состоянии алкогольного или наркотического опьянения (англ.).

74

Старое название Бакинского экономического университета – Институт народного хозяйства.

75

Я звезд с неба не обещал (англ.).

76

Студенческий кредит (англ.).

77

Бросай пить и начни работать (англ.).

78

Перевод К. Липскерова.

79

Он расстроился, что вы его предали (англ.).

80

Теракт в бакинском метро в 1994 году.

81

Я не говорю по-азербайджански (англ.).

82

Прощайте друзья! (итал.)

83

Трусишка (англ.).

84

Самая талантливая чепуха, какую я видел (англ.).

85

Эй, Марат! Это ты? Ух ты, какое совпадение! (англ.)

86

Знаешь, так классно видеть, когда твои любимые супергерои помогают нуждающимся. Когда пришел Роберт Дауни-младший, я чуть не расплакалась, клянусь тебе. Вот, посмотри фото (англ.).

87

Кстати, как там Дэниел? Он в России? (англ.)

88

О боже, это ужасно. Мне очень жаль. Он был хорошим человеком и прекрасным другом (англ.).

Content

Тамерлан Гаджиев
Синефилия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог

Примечания