Бартон Биггс

История инвестиционных стратегий: Как зарабатывались состояния во времена процветания и во времена испытаний

Мнение автора не совпадает с мнением редакции

Переводчик Владимир Скворцов

Редактор Екатерина Жукова

Руководитель проекта И. Позина

Дизайнер Т. Саркисян

Корректор Е. Жукова

Компьютерная верстка Б. Руссо

Copyright © 2008 by Barton M. Biggs

All Rights reserved. This translation published under license with the original publisher John Wiley & Sons, lnc.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина ПРО», 2022

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Вступительное слово от спонсора

Идея издать в России книгу Бартона Биггса «Богатство, война и мудрость» пришла ко мне более десяти лет назад, когда только вышло оригинальное издание. За это время книга ничуть не потеряла своей актуальности. Напротив, события, начавшие разворачиваться в мире в начале 2020 года, сделали идеи Биггса злободневными как никогда. Кризисы были, есть и будут приходить, каждый раз ставя в тупик гуру фондового рынка. В эти моменты нужно уметь слушать голос «рыночной толпы», обладающей коллективной мудростью, недоступной экспертам и алгоритмическим системам. Бартон Биггс ярко показал это на примере деятельности фондовых рынков во время Второй мировой войны. В этом смысле его книга будет интересна и практически полезна как профессионалам, так и начинающим инвесторам. Но по-настоящему выделяет Бартона Биггса из многих других авторов то, что он не пытается учить зарабатыванию прибыли. Он делится мудростью и философией инвестирования, необходимой для тех, кто нацелен на долгосрочные результаты. И если кому-то покажется абсурдной идея, живя в XXI веке, учитывать в своей инвестиционной стратегии риски катаклизмов, подобных мировой войне, то автор отвечает на это цитатой Мольтке, немецкого военачальника XIX века: «Вечный мир есть мечта, и даже далеко не прекрасная. Война – один из элементов мирового порядка, установленного Богом. Без войны мир выродился бы и исчез в трясине материализма». По мнению Биггса, инвестор обязан знать историю. При всем огромном пласте литературы о Второй мировой войне, еще никто не описывал ее историю сквозь призму финансовых рынков.

– Алексей Третьяков

Предисловие

В течение 30 лет Бартон Биггс писал самую элегантную и проницательную прозу в финансовом мире, регулярно публикуя статьи на страницах журнала «Инвестиционные перспективы», выпускаемого Morgan Stanley. Бартон Биггс умеет писать, в том числе благодаря обучению в Йельском университете в 1950-х годах. Бартон Биггс знает рынки, отчасти благодаря инвестированию в Fairfield Partners в конце 1960-х и начале 1970-х годов, отчасти благодаря работе в Morgan Stanley в 1970-х, 1980-х и 1990-х годах, и наконец, благодаря инвестированию в Traxis Partners в 2000-х годах.

Читатели, следящие за финансовой обстановкой и любящие английский язык, будут благодарны Биггсу за то, что он, помимо выполнения своих нынешних обязанностей в хедж-фонде Traxis Partners, уделил время написанию книги «Богатство, война и мудрость».

Бартон Биггс позволяет фактам управлять выводами. Непоколебимо рациональный, Биггс строит анализ на базе фундаментальных исследований. Читатели, знакомые с исследовательскими работами Биггса в Morgan Stanley или с его книгой Hedgehogging («Хеджирование»), уже знают, что темой любой конкретной страницы может стать как альпинистская экспедиция, так и соотношение цены и прибыли или цены к балансовой стоимости. Тем не менее, удивительные истории Биггса продолжают не только просвещать, но и развлекать. Необычное сочетание глубины исследования и обширного жизненного опыта послужили хорошим основанием для написания «Богатства, войны и мудрости».

В книге Бартон Биггс расширяет нашу концепцию рыночной эффективности. На своем студенческом финансовом семинаре в Йельском университете я преподаю проверенное временем трехстороннее описание рыночной эффективности Бертона Малкила, которое включает слабую, относительную и сильную формы. Слабая форма рыночной эффективности просто утверждает, что прошлые цены на акции не содержат прогнозной информации о будущих ценах на акции. Другими словами, импульсные стратегии не работают. Относительная форма постулирует, что инвесторы не могут извлечь выгоду из использования публичной информации для того, чтобы обойти рынок. Другими словами, анализ безопасности не работает. В сильной форме указано, что инвесторы не извлекают выгоду ни из публичной, ни из частной информации. Другими словами, не работает даже инсайдерская торговля. Обратите внимание, что все эти определения сосредоточены на рыночной эффективности на уровне безопасности. Большая часть научных дебатов об эффективности рынка касается относительной формы гипотезы эффективных рынков, а именно того, могут ли инвесторы извлечь выгоду из внимательного анализа безопасности.

Финансовые экономисты тратят меньше времени на изучение предсказательной силы фондового рынка в целом. Хорошо представляющие себе ошеломляющую широту показателей, влияющих на фондовые индексы, финансовые профессора обычно цитируют изречение Пола Самуэльсона о том, что фондовый рынок успешно предсказал девять из последних пяти рецессий, тем самым умело обходя вопрос о предвидении движения фондового рынка[1]. Бартон Биггс, его неутомимый оппонент, положительно разрешает вопрос о способности рынка победить то, что Джон Мейнард Кейнс охарактеризовал как «темные силы времени и невежества, которые окутывают наше будущее».

В «Богатстве, войне и мудрости» Биггса захватывающий рассказ о выдающихся персоналиях и важных сражениях Второй мировой войны переплетается с кратким описанием движений фондового рынка в основных странах как союзников, так и держав оси. В своей работе Биггс выделяет поразительное количество случаев, когда рынки реагировали на события, впоследствии оказавшиеся важными поворотными моментами в ходе войны.

Ошеломляющий вывод, к которому Биггс приходит, заключается в том, что во многих случаях рынок предвидит драматические изменения в перспективах воюющих сторон, полностью ускользающие от современных им рядовых наблюдателей. Бартон Биггс призывает нас рассмотреть возможность того, что мудрость толпы, отраженная в уровне цен на акции, превосходит мудрость даже самых проницательных наблюдателей за текущей ситуацией.

Хотя Биггс приводит впечатляющее количество ассоциаций между движением фондового рынка и знаковыми поворотными моментами в войне, он признает, что его доказательства иногда оказываются недостаточными. В отличие от особенно впечатляющих показателей предвидения на фондовых рынках США и Великобритании, Биггс отмечает, что инвесторы, вкладывавшие деньги в акции во Франции, заслуживают в лучшем случае смешанных оценок.

Биггс пополняет наши знания о долгосрочной доходности рынков ценных бумаг. В своей работе в Йельском университете, в классе, в книгах и в выступлениях я привожу исторические показатели доходности рынков в поддержку того аргумента, что акции заслуживают важной роли в портфелях долгосрочных инвесторов. Данные Роджера Ибботсона на более чем 80-летнем интервале, которые он представил в книге «Акции, облигации, векселя и инфляция», сосредоточены преимущественно на американском фондовом рынке, который более или менее непрерывно функционировал с самого его основания. Более чем двухвековые данные Джереми Сигела, приведенные в книге «Акции для долгосрочной перспективы», уделяют несколько больше внимания неамериканским рынкам, но центральное место в его книге по-прежнему занимают Соединенные Штаты. В целом, наиболее широко используемые подборки данных о рыночной доходности мало что говорят о более сложных историях рынков, которые пострадали от экстремальных потрясений.

Биггс напоминает нам, что многие рынки не пользовались преимуществами относительно непрерывной торговли, которая характерна для рынков США. Его тщательное изучение доходности акций, облигаций и денежных средств на рынках, которые перенесли перебои в торговле, добавляет ценный контекст к зачастую слишком широкому рассмотрению временных рядов доходности рынков. Выводы Биггса о доходности в XX веке для тех, кого он называет «стабильными счастливчиками», которые были избавлены от катастроф (Соединенные Штаты, Великобритания, Австралия, Канада и др.) не удивляют ни одного серьезного исследователя рынков. Доходность акций с поправкой на инфляцию превосходит доходность облигаций и векселей, причем все классы активов опережают инфляцию. Напротив, некоторые выводы Биггса о «неудачниках» (Германия, Япония, Италия, Франция и др.) заставляют читателя задуматься. Неудивительно, что средние показатели доходности классов активов в XX веке для победителей превышают доходность для проигравших во всех категориях. Удивительно, что доходность классов активов в странах-неудачниках демонстрирует привычную картину, когда акции выигрывают у облигаций, а облигации выигрывают у векселей. Что еще более примечательно, только акции в странах-неудачниках смогли обогнать инфляцию, поскольку и облигации, и векселя в среднем приносили отрицательную реальную доходность. Согласно анализу Биггса, даже в тех странах, в которых проявлялись самые экстремальные формы риска, рискованный класс активов – акции – обеспечивал превосходную доходность, а безопасные классы активов – облигации и векселя – не оправдали ожиданий. Биггс делает ставший уже традиционным вывод о том, что акции заслуживают значительного места в инвесторских портфелях, но он приходит к этому выводу нетрадиционным путем[2].

Что касается рыночного тайминга и выбора ценных бумаг, которые наряду с распределением активов представляют собой три основных инструмента для каждого инвестора, Биггс дает неожиданный совет. Несмотря на то, что вся его карьера – сначала в компании Fairfield Partners, затем в Morgan Stanley и, наконец, в Traxis Partners, – вращалась вокруг активного управления инвестиционными портфелями, Биггс рекомендует инвесторам избегать рыночного тайминга и избегать выбора ценных бумаг. Обоснование его совета исходит из признания того, что инвесторы получают выгоду от долгосрочной доходности фондового рынка только в том случае, если инвесторы владеют акциями. Для того, чтобы оставаться на фондовом рынке, необходимо мужество удерживать (или даже пополнять) позиции перед лицом экстремальных ситуаций. Если решение о выборе рынка, каким бы хорошо продуманным оно ни было, заставит инвестора снизить долю акций в портфеле и вернуться к фиксированному доходу в неподходящий момент, портфель инвестора может никогда не восстановиться. Более того, для получения рыночной прибыли необходимо держать рыночную корзину ценных бумаг. Если ряд ставок на ценные бумаги, как бы хорошо они ни были продуманы, нанесет ущерб портфелю, портфель инвестора может никогда не восстановиться. Придерживаться стабильного, ориентированного на акции, индексного портфеля представляет собой хорошую стратегию для подавляющего числа инвесторов.

Книга Бартона Биггса «Богатство, война и мудрость» развлекает нас творческим сопоставлением повествования о войне и истории рынков ценных бумаг. Биггс бросает вызов, утверждая, что фондовые рынки демонстрируют невероятное предвидение. Он учит нас, что ориентированное на акции стабильное распределение пассивно управляемых активов обеспечивает превосходные инвестиционные результаты. Как всегда, на протяжении всей своей замечательной карьеры Бартон Биггс пополняет наши запасы знаний элегантной, великолепно написанной прозой.

– Дэвид Ф. Свенсен,

главный инвестиционный директор

Йельский университет

Ноябрь 2007 г.

Введение

И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом, и голодом, и мором …

– ОТКРОВЕНИЕ 6:8

Две темы давно волнуют меня. Во-первых, фондовые рынки на коротких интервалах случайны, иррациональны и не поддаются расшифровке: но в основных точках смены рыночных настроений и в долгосрочных трендах – действительно ли они интуитивны и мудры в своих суждениях, или же цены на акции по большей части просто отражают бездумный консенсус толпы?

Во-вторых, по крайней мере один раз в каждом столетии происходил эпизод разрушения огромного богатства, когда четыре всадника Апокалипсиса – Мор, Война, Голод и Смерть – мчались по миру. Вторая мировая война была последним случаем, когда скакал бледный конь со Смертью на спине и Ад следовал за ним, устрашая мир.

Как сохранить богатство во времена, когда Четыре Всадника садятся в седло? Из истории мы знаем, что акции увеличивают богатство в хорошие времена, но работают ли акции как истинные хранители богатства, когда их страна, их «родное» общество, сталкиваются с поражением и оккупацией со стороны иностранной державы? Если нет, то что делать человеку с достатком? Насколько хорошо в реальном выражении – с поправкой на инфляцию и покупательную способность – работают публичные акции?

Чтобы стать окончательным хранилищем семейного или институционального капитала, некоторый класс активов, как инвестиционный инструмент, должен быть способен как сохранять, так и приумножать богатство в долгосрочной перспективе – как в плохие, так и в хорошие времена. Ценность накопления богатства катастрофически снижается, если его невозможно сохранить. По мере того как вы становитесь богаче, защита вашего состояния от «пращи и стрел переменчивой фортуны» становится по меньшей мере столь же важной, сколь и его приумножение.

Сохранение богатства во времени – это не академический вопрос. Мир всегда был и по сей день остается подвержен катастрофам, разрушающим огромные накопленные богатства. В прежние века были войны, стихийные бедствия, голод и чума. Затем в XVIII и XIX веках произошли революции, которые уничтожили богатства вместе с их владельцами. Последний век, XX-й, был возможно, самым разрушительным из всех времен: Первая мировая война, гиперинфляция, Великая депрессия, а затем вытекающая из предыдущих бедствий кульминация, страшнейшее среди прочих опустошение, Вторая мировая война. Эта война была мировой в полном смысле слова и, оглядываясь назад, можно с уверенностью сказать, что западная цивилизация в том виде, в каком мы ее знаем, выжила.

Вторая мировая война давно увлекает меня. Она преподносит так много уроков о жизни, политике, финансовых рынках, богатстве и, прежде всего, о выживании. Я много читал о ней, я изучал ее в течение многих лет, но как любитель, а не как профессионал. Вторая мировая война, несомненно, была войной века, возможно, даже войной тысячелетия, потому что она захватила, опустошила и принесла невероятные страдания почти всему миру. Ее влияние на завоеванные, а затем оккупированные страны, а позднее – на проигравших в войне, было настолько экстремальным, что в наше время ее можно рассматривать как финальную проверку того, могут ли публичные акции или любой другой актив сохранить покупательную способность богатства перед лицом длительной и тотальной национальной катастрофы. Это также была эпическая борьба, в которой, казалось, одерживали верх сначала державы оси, а затем союзники.

1930-е и 1940-е годы были невероятно тяжелым временем для всего мира. До тех пор, пока вы не погрузитесь в документальное описание событий, вы не поймете, насколько мрачными были перспективы и как близко мир подошел к новым Темным векам. Поэтому в книге я уделяю много времени приливам и отливам войны, а также характеру и стилю управления лидеров с обеих сторон. Мне кажется, я нашел и включил в книгу несколько необычных взглядов на Гитлера, Черчилля, Муссолини и других. Книга «Богатство, война и мудрость» фокусируется в основном на событиях, произошедших между 1938 и 1943 годами, а не на более поздних победах союзников, потому что наибольшее значение имели именно переломные моменты в борьбе. Корея включена в книгу из-за ее значимости для японского рынка.

Инвесторам (и, если на то пошло, людям вообще) приходится иметь дело с невзгодами и тяжелыми временами. В этой книге рассказывается о том, насколько тяжелыми были поражения и оккупации конца 1930-х и начала 1940-х годов, и о том, как лидеры – в частности Черчилль, Гитлер, Сталин, Макартур и Ямамото, справлялись с ними, а также как они обращались с людьми. Все мы, как профессионалы, должны практиковаться и преодолевать кризисы, и это еще одна причина, по которой инвесторы читают историю и биографии.

Оглядываясь назад с позиции сегодняшнего дня, владея полной информацией и видением перспектив, мы можем определить победы, которые стали основными поворотными моментами. Однако в то время, в тумане войны, было далеко не очевидно, что именно эти события стали переломными для ее хода. Неужели фондовые рынки, обладающие уникальной мудростью толпы, почувствовали эти моменты «через закопченое стекло»? Я думаю, что есть свидетельства того, что они это почувствовали – в то время как пресса и так называемые эксперты-комментаторы и стратеги в основном не обратили внимания; и что мы должны с большим уважением относиться к коллективной мудрости фондовых рынков. Это означает, что следовало бы лучше прислушиваться к тому, что рынок сообщает своими действиями. (Глава 1 дает более глубокое представление о мудрости рынков).

Впервые я увлекся темой мудрости рынков, когда случайно обнаружил, что британский фондовый рынок достиг рекордного для всех времен минимума летом 1940 года, прямо перед битвой за Британию; что американский рынок навсегда развернулся в конце мая 1942 года во время эпической битвы за Мидуэй; и что немецкий рынок достиг своего пика на высшей отметке немецкого нападения на Россию, как раз перед тем, как передовые немецкие передовые патрули увидели шпили московских зданий в начале декабря 1941 года. Это были три великих изменения хода Второй мировой войны – хотя в то время никто, кроме фондовых рынков, не признавал их за таковые. Это, на мой взгляд, подтверждало необычайную (и непризнанную) мудрость рыночных толп.

Это приводит к еще одному важному моменту. Сегодня почти каждый инвестор является консерватором. Все знают об опасностях группового мышления и безумии толпы. Но есть ли особая, интуитивная мудрость в нескоординированных приливах и отливах толпы инвесторов? Я пришел к выводу, что такая мудрость есть. Мистер Рынок – умная, проницательная старая душа, и во время Второй мировой войны он не всегда, но часто, чувствовал важные переломные моменты, которые в то время улавливал мало кто из элиты. Приливы и отливы фондового рынка отражают коллективное мнение толпы инвесторов, и в этой книге я утверждаю, что рынки обладают великой мудростью. Инвестор может игнорировать их послания на свой страх и риск.

Еще одна важная тема книги – что произошло с богатством до, и во время войны, и какие страховые меры должен предпринять состоятельный человек, чтобы защититься от «черного лебедя» – подобия апокалипсиса. Я также изучал, насколько успешно акции и облигации сохранили и приумножили богатство не только в годы чрезвычайного кризиса с 1930 по 1945 год, но и на протяжении всего столетия. Я не смог бы прийти к тем выводам, которые я сделал, без масштабных исследований Элроя Димсона, Пола Марша и Майка Стаунтона из Лондонской школы бизнеса. Я обнаружил, что акции в целом сохраняют богатство – на протяжении всего столетия, и особенно если вы владеете правильными акциями в правильной стране (в главах 9 и 15 эта тема рассматривается достаточно подробно). Однако доходность акций (и облигаций тоже) была значительно выше, если страна, в которой они находились, оказывалась на стороне победителей. Если ваша родина проиграла войну и была оккупирована, публичные акции не работали в годы войны и оккупации, а облигации были еще хуже. Более того, в течение первых 50 лет XX века акции как во Франции, так и в Германии с поправкой на инфляцию оказывались убыточны. Государственные же облигации были катастрофой.

Помогала диверсификация активов. Реальные активы, такие как земля, недвижимость, золото или бизнес, были несколько лучше, чем акции, хотя далеко не идеальны. Работающая ферма защищала и ваше богатство, и вашу жизнь. Другим решением было хранить деньги за пределами страны в надежном убежище, но конечно, это не помогало вам в то время сохранить собственные тело и душу.

Насколько я знаю, большая часть рыночных данных никогда не собиралась в такой форме и не публиковалась ранее. В книге «Богатство, война и мудрость» также рассказывается о том, что произошло с другими формами богатства, такими как облигации, земля, золото, драгоценности и имущество в те годы (опять же, в основном в главах 9 и 15). Тот, у кого есть богатство, должен заботиться обо всем этом. Нет смысла работать до смерти, чтобы накопить богатство, если оно не может быть сохранено и приумножено. В книге есть четкие указания на то, что должен делать обеспеченный человек, чтобы передать богатство будущим поколениям в непредсказуемом и изменчивом мире, хотя я допускаю, что следующий апокалипсис может отличаться от предыдущего.

Я также считаю, что история этой эпической войны, наполненная такими экстравагантными фигурами, является бесконечно интригующим, невероятно драматичным и захватывающим повествованием. Конечно, кто-нибудь может поспорить с моими суждениями о нюансах восприятия и не согласиться с моими интерпретациями лидеров, их действий и настроений того времени.

Инвесторы, в отличие от трейдеров и спекулянтов, должны делать долгосрочные, медленно меняющиеся суждения о ходе событий в экономике и мире. Чем больше они знают и понимают в истории, тем лучше будут эти перспективные решения. Инвестор просто обязан знать историю, а также быть статистиком, психологом и обладать развитой интуицией.

Однако я определенно не являюсь настоящим историком. Это ни в коем случае не настоящая книга по истории – ни фондовых рынков, ни Второй мировой войны. Я не проводил никаких оригинальных исследований по Второй мировой войне, но прочитал ряд книг, которые перечислены в библиографическом списке. Я беззастенчиво заимствовал идеи, мысли и воспоминания настоящих историков и воинов, написавших книги, включенные в библиографию. Несмотря на мое обширное чтение я, однако, не нашел ни одного источника, в котором говорилось бы о том, что на самом деле произошло в годы войны с финансовыми рынками и богатством. Есть рыночная статистика, но очень мало справочной информации. Чтобы найти социальную информацию, представленную в этой книге, я читал старые газеты и общался с людьми, которые жили в то время. Многочисленные диаграммы рынков с упоминаниями событий включены в книгу. Я предлагаю вам собственный взгляд на события тех времен, который, как я надеюсь, найдет читательский отклик и сегодня.

Бартон М. Биггс

Октябрь 2007 г.

Глава 1

Слушая базарную толпу

Тот единственный, кто мудрее всех, – это каждый.

– НАПОЛЕОН БОНАПАРТ

Эта книга – о том, что происходило с благосостоянием во время, возможно, самой страшной и разрушительной глобальной катастрофы во всей истории человечества – Второй мировой войны. Основное внимание уделяется акциям и тому, сохраняют ли они и повышают ли покупательную способность капитала. Также рассматривается, какой объем диверсификации и других активов должны иметь люди с богатством, чтобы защитить покупательную способность своего состояния. В процессе изучения этих вопросов становится поразительно очевидно, что рынки акций основных соперников – США, Великобритании, Германии и Японии – определяли монументальные, эпические поворотные моменты в войне со сверхъестественной точностью. В наши дни принято считать, что толпа – и в частности, толпа на фондовом рынке – это сборище озверевших маньяков. Однако, изучая историю и читая социологические исследования, вы начинаете приходить к выводу, что толпа обладает великой мудростью, что сам по себе рынок акций является олицетворением мудрости толпы, и что нам следует обращать пристальное внимание на его послания, особенно когда тренды разворачиваются вспять.

О «безумии толпы» очень много написано в презрительных тонах. Фактически сама идея «безумия толпы» стала глубоко укоренившейся общепринятой мудростью. Однако, как отметил Джеймс Шуровьески в своей оригинальной и проницательной книге «Мудрость толпы», коллективное мнение толпы и ее интуиция – это то, к чему мы должны отнестись с уважением.

Незыблемой классикой является сочинение Чарльза Маккея – «Необычайные народные заблуждения и безумие толпы» – которое хранится в шкафу каждого профессионального инвестора, словно Священное Писание. Без сомнения, самые известные его строки – это: «Люди, как было хорошо сказано до нас, мыслят стадно. И мы увидим, что с ума они сходят тоже стадно, а вот в себя приходят медленно и по одному». Фридрих Ницше писал: «Безумие – это исключительный случай для одиночки, но для группы людей это правило».

Еще одним классическим трудом о поведении толпы является книга Гюстава Лебона «Толпа: исследование народного разума», опубликованная в 1896 году. Лебон – аристократический автократ, если можно так выразиться, – полагал, что толпа неизменно принимает неверные решения и всегда действует глупо. «Толпа неспособна на действия, требующие высокоразвитого интеллекта, – пишет Лебон. – Она всегда уступает отдельному индивидууму». Определение толпы, которым пользовался Лебон, было довольно широким и включало в себя любую группу, способную принимать решения.

Это презрение к толпе имеет глубокие корни. Существует старинная поговорка, источник которой неизвестен: «Никто из нас не так глуп, как все мы». Самопровозглашенный инвестиционный гений Бернард Барух цитирует немецкого поэта и философа Фридриха фон Шиллера: «Любой человек, будучи сам по себе, достаточно разумен и рассудителен; но, оказавшись в толпе, он мгновенно становится полным тупицей». А шотландский историк Томас Карлайл провозгласил: «Я не верю в коллективную мудрость индивидуального невежества».

Собрание превращается в толпу, когда становится беспорядочным, агрессивным и вульгарным. Этимология слова mob (агрессивная толпа) происходит от латинского mobile vulgus. Вывод состоит в том, что собранием, и особенно толпой, можно легко манипулировать и обратить ее к опасным и злым занятиям. Плохая репутация групп или толп не является незаслуженной, но крайне недооценен тот эффект, что, когда от толпы требуется вынести независимое и рациональное суждение, результаты суждений толпы впечатляют. Другими словами, пренебрежительное отношение к Лебону и другим упомянутым авторам, как правило, неверно.

В современном мире инвестиций само упоминание «толпы» имеет крайне уничижительную коннотацию. Все знают, что быть частью толпы не нужно, потому что толпа всегда ошибается. Избегать сделок, куда уже ломится толпа, стало максимой хедж-фондов. Недоверие к мудрости толпы глубоко укоренилось в психике профессиональных инвесторов, стратегов, экономистов, и даже в средствах массовой информации.

И наоборот, стало очень модно быть контрарным – другими словами, делать противоположное тому, что делает толпа, потому что толпа ведь так глупа и почти всегда ошибается. Если на рынке акций всеми овладевают «бычьи» настроения, то контраргумент будет «медвежьим», и это же работает в обратную сторону. Инвесторы усердно отслеживают индикаторы настроений, чтобы делать все наоборот. Стратеги и экономисты часто в преамбуле к своим отчетам хвастаются тем, что их мнение противоречит общепринятому, как будто это само по себе важнее всего их анализа. В ответ на популярность контрарианства один из лучших инвесторов в мире, Джордж Сорос, однажды назвал себя «контрконтрарианцем».

Люди ведомы стадным инстинктом и склонны впадать в эмоциональные крайности, от эйфории до отчаяния; это уже стало трюизмом. Инвесторы и спекулянты мечутся между жадностью и страхом, слепо пытаясь угнаться за рынком и ценами. Время от времени это приводит к эксцессам и, в конечном счете, к возникновению пузырей. Однако, как будет показано далее, это никоим образом не отменяет главной идеи этой книги: в совокупности толпа инвесторов часто обладает превосходной интуицией в плане долгосрочных событий, и их суждения стоят того, чтобы уважать их и следовать им.

Игнорируйте мнение экспертов: они не являются надежными прогнозистами

С другой стороны, появляется все больше доказательств того, что полагаться на мнение экспертов в вопросах консультирования – это игра для неудачников. Филип Тетлок в новой книге «Экспертное политическое суждение: Насколько оно точно? Как узнать?» приходит к выводу, что мнения экспертов по вопросам политики, экономики и бизнеса следует игнорировать, как бессвязную болтовню, поскольку эксперты еще менее точны, чем неспециалисты, в попытках предугадать, что произойдет. Тетлок отследил экспертов, которые сделали 82 361 прогноз в течение нескольких лет. Какая утомительная работа по просеиванию и оценке массы конского навоза! В любом случае он обнаружил, помимо прочих унизительных вещей, что предполагаемые эксперты оказывались правы менее чем в половине случаев и что в том случае, когда были задействованы многочисленные вероятности, у экспертов предсказывать результат получалось хуже, чем у обезьян – играть в дартс. Как сказал датский физик Нильс Бор: «Предсказывать очень трудно – особенно предсказывать будущее».

Проанализировав данные, которые удалось собрать, Тетлок пришел к выводу, что несмотря на то, что для достоверного прогнозирования событий или экономики необходимо быть достаточно информированным в каком-либо вопросе, обширные знания, позиционирование себя как настоящего эксперта, мудреца, гуру, на самом деле снижает надежность прогнозирования для этого человека. Чем больше фактов, информации и истории знает эксперт, тем больше вероятность того, что у него есть любимые теории и сложные цепочки причинно-следственных связей при составлении прогноза. Тетлок считает, что именно поэтому экспертам не удается превзойти неэкспертов. Максимальные шансы, как правило, имеет наиболее простой и очевидный исход. Тетлок сообщает, что чем более известен, более цитируем, более уверен в себе и более авторитетен эксперт (или лучше сказать проповедник?), тем выше вероятность того, что он ошибается.

Еще одна причина, по которой эксперты, регулярно выступающие на телевидении, особенно ненадежны, заключается в том, что они становятся одержимыми шоуменами. Другими словами, они стремятся прежде всего быть оригинальными и непохожими на других, часто только ради того, чтобы, собственно, быть оригинальными и непохожими. Оригинальный, изобретательный, возмутительный прогноз привлечет больше всего внимания. Их участие в ток-шоу или в передачах каналов CNBC и CNN, а во многих случаях и их гонорары, зависят не от точности их прогнозов (потому что прогнозов так много, что никто не может уследить за ними), а от развлекательного компонента их выступлений. Хотя эксперты могут вовсе не признавать этой части, она мешает им думать и туманит их экспертные головы.

Изучив записи экспертов, Тетлок пришел и к другим интересным выводам. Во-первых, когда эксперты ошибаются, они редко это признают. Во-вторых, эксперты склонны отвергать новую информацию, которая не согласуется с их предыдущими убеждениями или действиями. Это называется когнитивным диссонансом, и он стал болезнью, поразившей администрацию Джорджа Буша – младшего. В-третьих, что еще более разочаровывает, но уже не удивляет, они гораздо жестче оценивают достоверность новой информации, которая подрывает их теории, чем информацию, которая их поддерживает.

Наконец, Тетлок разделил экспертов на две группы, применив классификацию Исайи Берлина о «ежах» и «лисах». «Ежи» – это эксперты, которые много знают о какой-то одной крупной вещи и и склонны анализировать сложные проблемы, исходя из этих рамок. В своем узком кругу компетенции они считаются светилами. «Лисы», по словам Тетлока – это «мыслители, которые знают много мелких вещей, ‹…› скептически относятся к грандиозным схемам, рассматривают объяснение и предсказание ‹…› как гибкие упражнения, требующие объединения различных источников информации, и довольно сдержанно относятся к собственному мастерству прогнозирования». Тетлок обнаружил, что «лисы» оказались значительно лучшими предсказателями, чем «ежи». Когнитивное разнообразие «лисьего» восприятия дает им широкую структуру для анализа сложных проблем.

Например, в мире инвестиций есть высокообразованные, очень умные многочисленные «ежи», вооруженные учеными степенями и мощными компьютерами. В течение какого-то времени их изобретательские модели обеспечивают превосходные результаты для вложенных средств. Затем их успех порождает конкурентов-подражателей. Вскоре их становится так много, что удобные для эксплуатации оценочные аномалии, которые блестящие пионеры выявили и использовали для создания системы управления портфелем, почти сразу же обнаруживаются другими многочисленными «ежами» и быстро перестают работать. Это новейшая версия «созидательного разрушения» в мире инвестиций.

С данными Тетлока трудно спорить. Однако скептик может возразить, что хотя Тетлок, возможно, и прав в отношении всех экспертов как класса, но все же есть некоторые, особенно в таких специализированных областях, как технологии и наука, которым стоило бы уделить внимание. Что касается политических экспертов или прогнозистов фондового рынка, то их немного, и к ним стоит прислушиваться. Проблема в том, что даже если кто-то был прав в последнее время, это не значит, что он будет прав и впредь. На самом деле, с профессиональными инвесторами часто происходит как раз обратное. Тем не менее, послушать внятного и эрудированного прогнозиста может быть забавно, а иногда и полезно. Просто не стоит питать иллюзий относительно долгосрочных прогнозов представителей этого класса.

Все эти нападки на прогнозистов и стратегов написаны с легкой досадой, поскольку автор когда-то и сам скрывался под этим прозвищем.

Глобальные рынки понимали, что происходило во время Второй мировой войны

Интуиция, чутье и здравый смысл играют большую роль при составлении прогнозов. Но, как мы увидим, нужно с уважением относиться не к прогнозам гуру, а к мудрости рынков, коллективным суждениям многих людей, высказанным индивидуально, а затем собранным воедино, – вот на них стоит обратить пристальное внимание. Лондонский фондовый рынок в начале лета 1940 года, еще до битвы за Британию, в то самое время, когда весь мир преисполнился пессимизма и даже многие англичане были в отчаянии, сделал вывод, что Британия не будет завоевана. Акции достигли самой низкой за очень долгое время точки еще в начале июня, хотя до самого октября не было очевидно, что немецкого вторжения в 1940 году не будет, и вплоть до Перл-Харбора, последовавшего 18 месяцев спустя, победа Британии тоже не выглядела очевидной.

Точно так же немецкий фондовый рынок, даже будучи заключенным в тиски полицейского государства, в октябре 1941 года каким-то образом понял, что пик немецкого завоевания достигнут. Это было невероятное понимание. В то время немецкая армия казалась непобедимой. Она никогда не проигрывала сражений, никогда не была принуждена к отступлению. Еще не было никаких признаков провала триумфального наступления на Советский Союз. В самом деле, в начале декабря немецкому патрулю удалось мимолетно увидеть шпили московских зданий, и в то время Германия владела большей частью Европы, чем Священная Римская империя в эпоху своего расцвета. В те дни никто больше не понимал, что это был переломный момент.

Нью-Йоркский фондовый рынок признал, что победы в сражениях при Коралловом море и Мидуэе в мае и июне 1942 года стали переломом для хода войны в Тихоокеанском регионе, и с минимумов той весны никогда не оглядывался назад, но я не могу найти подобных мыслей в газетах или у военных экспертов того времени. Шквал поражений и капитуляций вызвал резкую критику способов ведения войны и конкретных командующих. Мудрецы из средств массовой информации были так заняты заламыванием рук, что не поняли значения сражений в Коралловом море и Мидуэе как высшей точки в грандиозном плане Японии по созданию империи и нападения на Соединенные Штаты.

В самом деле, американские СМИ с самого начала неверно освещали то, что касалось войны. Используя сведения, поступающие из военного министерства США, газета The New York Times в первые недели после Перл-Харбора преувеличивала любые, даже самые незначительные успехи союзников и занижала ущерб, нанесенный Тихоокеанскому флоту. Например, через пять дней после Перл-Харбора, 12 декабря 1941 года, заголовки газет были такими: «Японцы побеждены во всех сухопутных боях; три их корабля потоплены, второй линейный корабль поврежден». В репортаже также говорилось, что один из трех потопленных кораблей был линкором. Это была чистая выдумка. Был потоплен только один японский эсминец: потеря весьма незначительная.

Рынки оказываются умнее экспертов – неважно, человеческих или компьютерных

Но вернемся к теории толпы. В 1945 году экономист и политический философ Ф. А. Хайек написал мощное эссе, которое опровергало популярную на тот момент социалистическую доктрину центрального планирования. Он утверждал, что централизованное планирование в принципе не может быть настолько же экономически эффективным, как ценовой механизм. По его словам, не может быть такого, чтобы центральный планировщик, будь то человек или компьютер, аккумулировал все биты и кусочки разнообразной информации, разбросанной по всему огромному населению, необходимой для принятия столь же эффективных, «годных» экономических решений, подобно тому, как это делает ценовой механизм. Рынки функционируют так эффективно, потому что совокупность всей релевантной информации, включая субъективные предпочтения, агрегируется через механизм цен в единую рыночную оценку, которая может быть и несовершенна, но все равно лучше, чем какое бы то ни было число, состряпанное человеком или даже компьютером.

Отсутствие централизации источников также очень важно, поскольку это имеет решающее значение для сбора того, что Хайек называл «неявным знанием». Неявные знания – это знания, которые интуитивно понятны людям или получены в зависимости от конкретного места, работы или образа жизни. Поскольку это знание настолько интуитивно и инстинктивно, его нелегко обобщить или передать, и по сути, люди, обладающие им, могут даже не знать, что оно у них есть. Тем не менее, оно очень ценно, потому что отражает глубокий жизненный опыт людей, разбросанных по всему миру.

Эта идея легла в основу теории эффективного рынка, но она так и осталась наблюдением, а не выводом. Как недавно отметил Генри Манн, почетный декан Школы права Джорджа Мейсона, эта концепция не объясняет того, как такое огромное количество информации так эффективно распространяется среди цен на товары и услуги. Он задается вопросом: «Как происходит это усреднение?»[3]. Соответственно и «гипотеза эффективного рынка была почти полностью основана на эмпирических наблюдениях и не предлагала теории того, как именно рынок стал настолько эффективным»[4]. Ответ на вопрос Манна, похоже, будет таким: это мудрость толпы.

В своей книге «Мудрость толпы» Шуровьески убедительно доказывает, что группы людей часто оказываются более правы в принятии решений, чем самые блестящие эксперты. Другими словами, «многие умнее немногих». Он указывает на то, что у экспертов есть предубеждения и слепые пятна, и что существует не такая уж большая корреляция между уверенностью эксперта в своем прогнозе и его точностью. Вы с большей вероятностью (хоть и без гарантии) получите более качественную оценку или решение от группы разнообразных, независимых, мотивированных людей, чем от одного или даже пары экспертов. Другие психологи показали, что постановка оценочного вопроса, а затем опрос большого числа людей о том, каким, по их мнению, будет ответ, и вывод среднего значения из совокупности их ответов, оказывается правильнее результата опроса нескольких экспертов, независимо от того, насколько высококвалифицированной или погруженной в вопрос и информированной является группа.

Группа, толпа, рынок должны быть разнообразными внутри себя. Масса инвесторов черпает информацию из своего опыта и взаимодействия с разношерстным окружением. Фондовые рынки обеспечивают эффективную систему агрегирования. Эта система коллективных суждений работает лучше всего, когда у индивидуумов есть стимул не совершать ошибок. Совокупность инвесторов на фондовом рынке, по сути, представляет собой то, что в социальных науках называют «сложной адаптивной системой». Как отмечал в замечательных эссе рыночный стратег Майкл Мобуссин, один из ключевых уроков сложной адаптивной системы заключается в том, что вы не можете постичь целое, складывая части.

Многие люди пытаются понять рынки, разговаривая с экспертами или еще какими-то якобы проницательными инвесторами, но если рынки действительно представляют собой сложную адаптивную систему, то отдельные агенты окажут весьма небольшую или не окажут вообще никакой стоящей помощи в понимании работы или развития рынка. Вот почему я утверждаю, что так важно прислушиваться к рынку. Другими словами, в критические поворотные моменты наблюдайте за тем, что делают рынки, и не обращайте внимания на то, что о происходящем говорят эксперты и комментаторы.

Эксперименты, доказывающие мудрость толпы

В качестве примера работы сложной адаптивной системы Шуровьески рассказывает, как во время знаменитого английского ярмарочного конкурса по определению веса быка, выставленного на продажу, было подано 800 заявок, часть которых была сделана знающими фермерами, но большинство – людьми, не обладавшими никаким опытом. Среднее значение всех предположений в 1197 фунтов не только оказалось почти точно верным (вес составил 1198 фунтов), но и намного превосходило точностью оценки так называемых экспертов по животноводству. Шуровьески также провел эксперимент с группой из 56 студентов, которым показали банку и спросили, сколько желейных бобов в ней находится. Среднее значение по группе составило 871, что было ближе к правильному числу 850, чем все оценки студентов, за исключением одной-единственной.

Шуровьески провел целый ряд подобных экспериментов. В своей книге он рассказывает, как подходил к случайным людям на Таймс-сквер в Нью-Йорке и спрашивал их, сколько желейных бобов находится в пластиковой банке, которую он нес, или просил оценить его вес. Прохожие, должно быть, думали, что он спятил. В другой раз, когда он выступал перед аудиторией, он лаконично описал свой кабинет и попросил угадать, сколько книг в нем находится. В каждом случае среднее значение коллективных догадок было очень близко к истине, и это среднее значение оказывалось точнее, чем подавляющее большинство индивидуальных догадок. Он утверждает, что неправильные суждения, которые делают отдельные люди, эффективно нивелируют сами себя, а вам остаются знания, которыми обладает группа. Кстати, чем больше толпа и (как отмечалось ранее) чем более децентрализованной она является, тем надежнее окажется ее решение. Очевидно, что фондовый рынок – это очень большая толпа, и очень децентрализованная.

Манн далее пишет, что литература о «предсказаниях» или «виртуальных» рынках доказывает, что чем больше участников присутствует в конкурсе и чем лучше они информированы, тем больше вероятность того, что средневзвешенное значение их догадок окажется верным. Шуровьески пишет об удивительно успешных результатах электронных рынков Айовы (IEMs), на которых спекулянты делают ставки на исход выборов. «Предсказания», полученные в результате этих ставок, оказались намного более точными, чем те, что были получены у политических экспертов и в результате опросов. Участники ставок на IEM не предсказывают собственное поведение, а прогнозируют действия избирателей страны. В трех четвертях случаев рыночная цена IEM в день выхода каждого из предвыборных опросов оказывалась точнее, чем результаты опросов.

На последних пяти президентских выборах IEM предсказал процент голосов с абсолютной средней ошибкой, которая была почти на 30 % меньше, чем у экспертов. Незадолго до выборов премьер-министра Австралии в 2004 году эксперты говорили, что кандидаты идут слишком близко друг к другу, а австралийский аналог IEM, Centrebet, показал, что Джон Говард уверенно лидирует. И тот с легкостью победил. Превосходные результаты IEM и Centrebet также подтверждают, что прогнозы получаются лучше, когда прогнозисты мотивированы и на кону стоят реальные деньги.

Групповое мышление и мышление толпы

И Манн, и Шуровьески – оба утверждают, что участники обязательно должны быть максимально разнообразными, а их суждения – никак не связанными друг с другом. Участникам также не должно быть «без разницы». Кроме того, их оценки не должны быть просто случайно брошенными фразами. Участники также не могут сесть и обменяться идеями о том, каким должен быть правильный ответ, чтобы затем, наконец, прийти к консенсусу. Если бы они так поступили, их коллективное суждение превратилось бы в результат группового мышления со всеми его хорошо известными и пагубными чертами. Групповое мышление приводит к принятию решений, разумность которых обычно ниже, чем уровень компетентности индивидуумов, из которых состоит группа. Мышление толпы, при грамотном подходе к делу, – совершенно противоположная штука.

Джеймс Монтье[5] много и хорошо писал о поведенческих финансах, и он утверждает, что эти выводы верны, но только для совершенно определенного стечения обстоятельств. По словам Монтье, есть три условия, которые должны соблюдаться. Во-первых, на людей не должны оказывать влияния решения, принятые другими людьми. Во-вторых, вероятность того, что человек окажется прав, не должна зависеть от вероятности того, что все остальные окажутся правы. В-третьих, на участников никак не должно влиять то, что их собственный голос может оказаться решающим. Я бы еще добавил, что вероятность принятия хороших групповых решений выше, если большинство членов группы либо не знают, либо не придают никакого значения тому, что думают другие члены группы. Другими словами, в толпе действительно заложена коллективная мудрость, которая делает суждения толпы очень проницательными, но эту мудрость нужно умело извлечь. Ценовое действие фондового рынка в долгосрочной перспективе является высокоэффективным механизмом сбора информации.

Не является ли в каком-то роде признание этой истины основным принципом демократии с ее всенародными выборами? Демократия основана на вере в то, что большинство примет лучшие решения, чем правящая элита. Фондовые рынки – это машины для голосования, и я считаю, что мудрость коллективной интуиции такого рода часто проявляется в способности фондовых рынков понимать приливы и отливы человеческой истории и событий – особенно в критические поворотные моменты. Как пишет Шуровьески: «Идея мудрости толпы заключается не в том, что группа всегда даст вам правильный ответ, а в том, что в среднем она постоянно приходит к лучшему ответу, чем тот, который мог бы дать каждый отдельный человек». Японский фондовый рынок был мудрым во время Второй мировой войны и в начале Корейской войны, но французская биржа была в высшей степени неправа в 1941 году, когда предсказывала процветание после немецкой оккупации.

На примере фондового рынка можно всесторонне изучить вопрос, присуща ли толпе какая-либо мудрость. Не мудрость в мелочах, но понимание приливов и отливов великих событий. Фондовый рынок охватывает очень большую и чрезвычайно разнообразную толпу людей, и даже в годы Второй мировой войны на каждом из основных фондовых рынков мира было не менее нескольких сотен тысяч активных участников. Из-за разнообразия внутри этой совокупности инвесторов, а также из-за того, что оно децентрализовано и обладает большим количеством неявных знаний, эта толпа привносит в процесс множество различных интуиций. Кроме того, это относительно умная и хорошо информированная толпа. Все инвесторы – не ученые-ракетчики, но и не полные идиоты. Один тот факт, что у них достаточно денег, чтобы быть инвесторами, говорит о том, что действует некий процесс естественного отбора. Более того, толпа на фондовом рынке отвечает критериям мотивации, потому что суждения, которые выносит эта группа, касаются ее собственных денег. Это толпа «лис», а не толпа «ежей».

В результате можно сказать, что фондовый рынок – это мудрая и дальновидная штука. Он может впадать в панику и безумие в самый разгар событий, и, как мы все знаем, он вполне может быть втянут в мошенничество и надувать огромные пузыри. Отдельные инвесторы и группы инвесторов могут быть иррациональными или время от времени становиться иррациональными, но в целом рынок в долгосрочной перспективе, как правило, рационален. Как сказал Мобюссин: «Мы должны быть очень осторожны, чтобы избежать экстраполяции индивидуальной иррациональности на иррациональность всего рынка».

В действительности инвесторы с их крайностями страха и жадности делают фондовый рынок склонным к циклам бумов и спадов. Но каждая мания проистекает из некоторой степени рациональности в судьбоносных событиях, будь то железные дороги в XIX веке или технологии на закате века XX. Оглядываясь назад, можно сказать, что даже в 2000 году рынку в целом была присуща некоторая рациональность. Акции технологического и интернет-роста продавались по абсурдным ценам, но другие важные сегменты рынка, которые были не в фаворе, были столь же абсурдно недооценены. И я ни на секунду не утверждаю, что толпа является хорошим интерпретатором отдельных секторов или акций.

Однако, несмотря на туман войны и дымовую завесу статистики, у фондового рынка отличный нюх и удивительная интуиция. Именно это демонстрируют старые мудрые трейдеры, когда перед лицом мрачных обстоятельств или плохих новостей они говорят «рынок работает хорошо», или наоборот, «рынок работает плохо». Классический пример всего этого можно пронаблюдать в реакции основных фондовых рынков на самый серьезный кризис XX века: подъем и падение держав оси в 1940-х годах.

Я утверждаю, что фондовый рынок как собрание, поскольку он является коллективным результатом многочисленных, независимых, разнообразных, децентрализованных, мотивированных суждений, значительно отличается от толпы (mob) или группы. Это не означает, что фондовый рынок мудр, не может ошибаться или в краткосрочной перспективе не может неверно оценивать события. Я говорю о том, что в целом его суждения хороши и заслуживают внимания. Окончательным испытанием этого тезиса и акций как хранителей богатства стала Вторая мировая война – время всепоглощающей тревоги и страха. В следующей главе я описываю мир, омраченный страхом, и недомогание, угнетавшее фондовые рынки.

Глава 2

Мир, омраченный страхом

Обзор советской, немецкой и японской агрессии с 1929 по 1945 год

Чтобы понять проблемы и настроения фондовых рынков в конце 1930-х и начале 1940-х годов, необходимо осознать, в каком мрачном состоянии находился весь мир в это время. Как знают все, кто не пребывал в глубокой коме, за Великим крахом 1929 года последовали всемирный спад и глубокая депрессия. Ошибки фискальной и монетарной политики усугубляли отчаяние, а демократическая капиталистическая система казалась неспособной на адекватный ответ этому вызову. От богатства ничего не осталось, а стоимость акций повсеместно и бескомпромиссно упала до рекордно низкого уровня. Несмотря на то, что к 1936 году мировая экономика и финансовые рынки частично восстановились, в конце 1930-х и начале 1940-х годов снова наступил спад. Капитализм начал казаться плохой затеей, и многие вдумчивые люди хотели попробовать либо коммунизм, либо национал-социализм. Но была и другая причина, по которой инвесторы были так подавлены.

С весны 1940 года по весну 1943 года выживание европейских и североамериканских демократий и в целом западной традиции иудео-христианской свободы, казалось, подвергалась крайней опасности со стороны трех различающихся, но одинаково авторитарных, националистических и злобных источников. Первым был экспансионистский коммунизм, Советский Союз, и его лидер, Иосиф Сталин. Вторая опасность исходила от европейского национал-социализма и Адольфа Гитлера; она нашла воплощение в Германии, Италии, а со временем и в периферийных странах Восточной Европы. Третьей опасностью, конечно же, была милитаристская, амбициозная и агрессивная Япония, страдающая от вечной нехватки ресурсов. Все три практиковали террор и были настоящими экспертами в его применении.

Советский террор, пытки и лагеря смерти

По приблизительным оценкам, в 1930-х годах 10 % всего населения Советского Союза прошло через сталинскую пенитенциарную машину или сгинуло в ней. Сталин хотел быть полностью уверенным, что угрозы его правлению нет и никогда не будет. Он провел чистку собственного офицерского корпуса, восточноевропейских коммунистических лидеров, которые совершили ошибку, считая Россию своим прибежищем, и так называемых «внутренних заговорщиков». Пресловутые лагеря были пыточными камерами для получения признаний. Жертвы подвергались не только увечьям, избиениям и другим жестоким пыткам; если они выдерживали мучения, так ни в чем и не признавшись, то их окончательно ломали, заставляя наблюдать за пытками их возлюбленных или детей.

Большинство лагерей было расположено к северу от 69-й параллели и внутри полярного круга. Лагеря различались по своему режиму. Там были свои Йель и Гарвард для самых одаренных и опасных учеников, и государственные университеты для обычных недовольных[6]. Александр Солженицын позже описал эту систему террора и пыток; это сделал и Артур Кестлер в романе «Тьма в полдень», опубликованном в 1940 году. Кестлер в своем великолепном романе описывает, как жестокие и регулярные пытки калечили, давили и в итоге уничтожали заключенных. Официальный Запад оставался глухим к этим известиям, но чувствительные души погрузились в депрессию и ужас.

Сталин использовал трудовые лагеря для уничтожения диссидентов, недовольных, а также потенциальных врагов. Входная табличка в эти лагеря гласила: «Труд – дело чести, доблести и геройства», но истинной целью было заставить заключенных как можно больше работать. Мужчины трудились по 16 часов в день, подвергались жестоким избиениям, спали в неотапливаемых бараках с температурой ниже нуля и получали скудные порции еды. Согласно теории, здорового человека можно довести до полусмерти за 20–30 дней, после чего его расстреливали из пулемета на еженедельной массовой казни[7].

Высокая смертность требовала постоянного притока новой рабочей силы, которую советская тайная полиция, НКВД, поставляла с большим удовольствием. В марте 1940 года тысячи военнопленных, вернувшихся с позорной войны с Финляндией, были встречены в Ленинграде транспарантом «Отечество приветствует своих Героев»; а затем они промаршировали прямо к железнодорожным станциям, где их погрузили в вагоны для скота и отправили в лагеря. Архивы свидетельствуют, что между 1936 и 1939 годами 4,5 млн мужчин и женщин умерли в трудовых лагерях, а общее число погибших в результате сталинской политики «чистки» составило около 10 млн человек.

Германия захватывает Европу

Тем временем Испания пала под властью Франсиско Франко, Китай снова подвергался японскому изнасилованию, Германия издевалась над Чехословакией, а итальянская авиация использовала иприт против деревень эфиопских племен, повинуясь стремлению Бенито Муссолини построить империю. «Ах, – бормотали тем временем благодушные люди, – но ведь он заставил поезда ходить вовремя».

К 1940 году самая непосредственная угроза исходила от фашистских государств, или так называемых держав оси (Германия, Япония, Италия и различные вассальные государства), которые, казалось, были настроены править миром, по крайней мере, в течение целого поколения. В конце концов, некоторое время они были очень близки к этому. Финансовые рынки, чувствительный индикатор настроений, в начале 1940-х годов тряслись и падали. К 1942 году карта мира демонстрировала, что Германия контролирует большую часть Европы, и ее непобедимая гегемония простиралась от Северного моря до самых ворот Москвы и Ленинграда. Япония же на пике своей экспансии в Азии контролировала 10 % мировой суши и большую часть ее наиболее ценных природных ресурсов.

С тех пор, как в 1938 году начались реальные боевые действия, ни одна армия не смогла одержать победу в бою против вермахта – самой высококвалифицированной, дисциплинированной, подготовленной и хорошо оснащенной армии в мире. К 1940 году, как отмечает Джон Лукач в книге «Дуэль», армии Гитлера завоевали всю Западную Европу, потеряв в людях и технике меньше, чем немецкая армия потратила в Первой мировой войне на несколько миль траншей и грязи. Сопротивление небольших европейских стран этому натиску измерялось в лучшем случае днями, а Франция, несмотря на большую армию и якобы неприступную линию Мажино, была позорно разгромлена немецким блицкригом. Британские экспедиционные силы едва избежали полного уничтожения в Дюнкерке, а королевский флот понес тяжелые потери на море, в Северной Африке и Норвегии. Британия по-прежнему решительно защищала свой островной дом, но она начинала медленно умирать от голода, поскольку немецкие подводные лодки перекрыли снабжение Британии, и какими бы доблестными ни были британские войска, они оказались неэффективными против немецких технологий, дисциплины и храбрости.

Возможно, еще более пугающим было экзистенциальное зло, воплощенное в самом нацистском кредо и в его энергичном психопатическом лидере Адольфе Гитлере. Ужасающее истребление евреев, цыган и славян и концепция господствующей расы одновременно заставляли стыть в жилах кровь и погружали в глубокую депрессию, ведь казалось, что так мало людей готовы этому противостоять. Мысли о «Тысячелетнем рейхе» было достаточно, чтобы привести в ужас даже самое стойкое сердце.

В начале 1940-х годов Гитлер, Der Führer, с присущей ему жестокостью, и при этом харизмой и магнетизмом, злобным гением навис над миром. Он единолично, с помощью силы, террора и идеологии, спас Германию от безработицы, голода и, возможно, коммунистической революции. Никогда еще в современной мировой истории один человек не оказывал такого гипнотического действия на миллионы. Гитлер был активным, страстным оратором, способным воспламенить толпу своим фанатичным бредом. Он мог установить с аудиторией сверхъестественную эмоциональную связь, которая выходила за пределы слов. Он полностью понимал, насколько важна зрелищность и, как и Уинстон Черчилль, признавал силу радио. Капрал Гитлер во время Первой мировой войны был дважды ранен и получил два Железных креста первого ранга за исключительный героизм – знак отличия, которым редко награждали простых солдат.

Ницше прославил в академических кругах концепцию сверхчеловека. Когда Гитлер был связным на линии фронта, его жизнь, казалось, была заколдована. Он выполнял задания, которые никто другой не смог бы выполнить, и благополучно возвращался. Но он никогда не бывал безрассудным, только лишь храбрым, и он тщательно готовился, заранее изучая местность, которую ему предстояло пересечь. В перерывах между заданиями, сидя в окопе, он читал Карла фон Клаузевица (прусского солдата конца 1790-х и начала 1800-х годов, который впоследствии стал влиятельным военным теоретиком), которому он однозначно присвоил титул интеллектуального мастера. Отчасти причиной популярности Гитлера как у мужчин, так и у женщин была именно эта аура мужества, непогрешимости и неуязвимости. В глазах многих он представал в обличии немецкого сверхчеловека.

Гитлер был человеком обычного роста, возможно, чуть ниже метра и 80 сантиметров, весом около 70 килограмм. Он не был особенно красив, его нос был слишком толстым; одевался обычно просто, но аккуратно. У него были хорошо вылепленные руки с длинными, изящными пальцами, и он много жестикулировал и при произнесении речей, и при более непринужденных разговорах. Однако именно глаза доминировали над его в остальном довольно обыкновенным обликом. Они смотрели на вас с гипнотической, пронзительной, проникающей силой. Они были светло-голубого цвета, но обладали глубиной.

Даже такой беспристрастный и космополитичный репортер, как Уильям Л. Ширер, который был иностранным корреспондентом CBS и Universal News, написал, что никогда не видел подобных глаз. «Они напомнили мне картины, изображавшие Медузу[8], – писал Ширер, – чей взгляд, по преданию, превращал мужчин в камень или доводил их до импотенции[9]. Женщин зачаровывали глаза Гитлера; однако мужчин они заставляли леденеть. Люди говорили, что этими глазами Гитлер мог заглянуть в будущее. Когда вы смотрели ему в лицо, вас притягивали эти бездонные глаза, в которых была такая сила и такая проницательность».

Гитлер, как и многие другие немцы, считал, что Отечеству после Первой мировой войны был нанесен удар в спину его собственными лидерами. Он утверждал, что гиперинфляция, депрессия и политический хаос, в который погрузился немецкий народ, стали результатом именно этого предательства. На его собственную жизнь повлияли нищета и даже голод, и в течение многих лет, даже когда он восходил к власти, он страдал от непреодолимой страсти к собственной племяннице. Она вполне могла бы стать любовью всей его жизни, но кровное родство делало их отношения обреченными и безнадежными с политической точки зрения. Впоследствии она покончила жизнь самоубийством при загадочных обстоятельствах, а одно из доверенных лиц Гитлера позже рассказало корреспонденту Ширеру, что Гитлер никогда больше не проявлял серьезного сексуального интереса к женщинам. Очевидно, Ева Браун, его любовница, не была для него чем-то серьезным.

Интуитивные догадки Гитлера в отношении военных и политических событий с 1935 по 1943 год были оригинальными, нетрадиционными и почти безошибочными. Он правильно просчитал слабость своих противников и их нежелание сражаться, а его тактические решения и дерзкие авантюры раз за разом приводили к успеху, к большому удивлению немецкого Генерального штаба. Он обладал необыкновенным пониманием человеческой природы и инстинктивным пониманием слабости противников. Как писал Алан Кларк в книге Barbarosa, эпическом исследовании немецкой кампании в России, «Рука самого дьявола направляла Гитлера так же, как позже она защищала его жизнь. Его способность разбираться с деталями, его чувство истории, его цепкая память, его стратегическое видение – все это имело свои недостатки, но если рассматривать их в холодном свете объективной военной истории, они, тем не менее, были блестящими».

В то время широко цитировалось великое стихотворение Уильяма Батлера Йейтса «Второе пришествие», поскольку оно красноречиво передавало те отчаянные настроения, которые преобладали в конце 1930-х годов, когда Гитлер и нацизм, казалось, были готовы завоевать Европу.

Вращенья размыкая круг, не слышит

Сокольничего сокол, тщась все выше.

Все валится, протерта ось до дыр

Анархией, отпущенною в мир.

Прибой кровавый пенится, повсюду

Невинность захлебнуться норовит,

И лучшие безмолвствуют, покуда

У худших оголтело правый вид

(Перевод Наталии Беленькой)

У. Х. Оден выразил те же эмоции, но по-другому, в стихотворении «1 сентября 1939 года».

На улице в пивной, на Пятьдесят Второй,

страдаю я. (Все умники в пивной

страдают точно так же, как невежды).

Напуган и подавлен, я стою

в том самом сентябре. Я на краю

отчаянья, разрушенной надежды.

Тела печальной данностью легли,

поглощены бездонностью земли,

как жертвы неприкаянности Смерти.

И гнев, и мрак, и страх до тошноты,

и мысль о том, что взорваны мосты…

Мне нет покоя в этой круговерти.

(Перевод Татьяны Шепелевой)

Невинные, беспомощные люди дрожали, когда грубые мускулистые мужчины в черных рубашках с мокрыми подмышками маршировали по мостовым, скандируя расистские лозунги, готовые избить до полусмерти любого, кто встанет на их пути. Более того, на большей части Запада после безумной резни окопной Первой мировой войны, когда 1000 человек посылали умирать, как скот, лишь бы отвоевать сотню ярдов грязи, которые на следующий день снова перейдут в руки врага, царила глубокая усталость от войны. Уилфред Оуэн в разошедшейся на цитаты поэме заклеймил знаменитые слова Горация Dulce et decorum est pro patria mori («Умереть за свою страну – это приятно и правильно») «старой ложью».

Многие не желали снова сражаться за «короля и страну» ни при каких обстоятельствах. В XIX веке война ассоциировалась с играющими марши оркестрами, патриотизмом и славой, но с этим было покончено. Поэты поднимали против войны свои голоса. Луис Симпсон писал:

Но как Верден, так и Бастонь

Сломали четкий строй,

И прямо в душу бил патрон

И гнул к земле сырой,

И смерть была скучна, как смерть,

Был в дураках герой.

(Перевод О. Чухонцева)

В стихотворении слово «отдача» (в переводе: «в душу бил патрон, и гнул к земле сырой»), буквально отдача оружия, передает, что человек с оружием наносит увечья себе. Но, возможно, лучше всего об этом сказал Стивен Крейн в стихотворении «Война добра и другие строки».

Громкие, трескучие полковые барабаны;

Ничтожные души, полные боевого задора,

Эти люди рождены, чтобы шагать строем и умирать;

Необъяснимый ореол славы окружает их.

Велик Бог войны, и владения его –

Поля, где лежат тысячи трупов.

Не плачь, малыш, война ведь добрая.

Если твой отец упал на желтый песок в окопе,

Разодрал на груди мундир и, задохнувшись, умер,

Не плачь.

Война добрая.

(Перевод Анатолия Кудрявицкого)

Япония захватывает Азию

Тем временем на другом конце света Япония c помощью флота и армии занималась изменением облика Азии. В начале 1937 года китайцы недальновидно спровоцировали Японию[10], и в последовавших за этим боях китайцы терпели унизительные поражения, кульминацией которых стала печально известная Нанкинская резня, во время которой было убито 300 000 китайских гражданских лиц. «Китайское лобби» в Соединенных Штатах было потрясено и разгневано, а Франклин Делано Рузвельт (ФДР) в своей речи в Чикаго приравнял Японию к нацистам.

Задолго до Перл-Харбора японская агрессия распространилась на юг, и к лету 1942 года Япония контролировала богатейшие страны Юго-Восточной Азии (в главе 7 мы поговорим об этом более подробно). Япония не только получила контроль над огромными запасами природных ресурсов Азии, которые были необходимы для войны, но разгромив и унизив колониальные державы, она навсегда положила конец старой эре западного империализма, дипломатии канонерок, и развенчала миф о превосходстве белого человека. Идея великой восточноазиатской сферы сопроцветания вызвала живой отклик, и во многих регионах японские армии поначалу были встречены местным населением как освободители от колониальных властей.

В долгосрочной перспективе суровая, неоправданно жестокая японская оккупация и ее эксплуататорский характер развеяли эту дружелюбную реакцию и в итоге вызвали ненависть, но в 1942 году это еще не было очевидно. Более того, в Гонконге и Сингапуре, а также в тех странах, которые впоследствии стали Индонезией, Малайзией, Филиппинами и Таиландом, но прежде всего в Индии, нарастало глубинное напряжение и появилось сильное стремление к независимости. Эпоха строительства империй действительно закончилась.

США был нанесен тяжелый удар в Перл-Харборе; они потеряли все свои азиатские владения, за исключением ключевой островной базы Мидуэй в центре Тихого океана. Американская военная некомпетентность была в порядке вещей. К весне 1942 года пали и Филиппины, а 65 000 человек были взяты в плен в битве при Коррегидоре. Сокрушительные морские потери понесли союзники в Сингапурском проливе, в Индийском океане и в битве в Яванском море. Гонконг был взят за несколько дней, Малайзия была разгромлена, а великая крепость – Сингапур – была полностью окружена и бесславно капитулировала. Австралия и Новая Зеландия были в смертельной опасности, и их премьер-министры во всеуслышание выражали недовольство Черчиллем.

Разорение Европы

Начало 1940-х годов было временем, когда большая часть Европы смотрела в будущее с отчаянием и откровенно голодала. Немецкие оккупанты либо отправляли домой огромное количество продовольствия, либо потребляли его на месте. По всей Европе производительность сельского хозяйства упала, так как население в оккупированных странах стало преимущественно женским. Например, одна только Франция, помимо жертв войны, потеряла 2 600 000 мужчин, которые были отправлены в Германию в качестве пленных на принудительные работы. Большая часть Европы верила, что немцы будут у власти в течение многих поколений, и поэтому молчала и сотрудничала. В конце концов, наказанием за сопротивление было или попадание в ласковые руки гестапо, или смерть. К весне 1942 года фамилия «Квислинг» стала нарицательной (и означала коллаборациониста и предателя), концентрационные лагеря стали местом, где бесследно пропадали люди, а гестапо наводило ужас на всю Европу.

Это было время, когда многие якобы мудрые и здравомыслящие мужчины и женщины были убеждены, что союзники уже побеждены как в Европе, так и в Азии, что Германия не только выиграла войну, но и оказалась достойна этой победы. Они задавались вопросами о будущем и говорили о «бездне новой темной эпохи», которая, как предупреждал Черчилль, «может стать еще более ужасной и, возможно, затянется надолго усилиями извращенной науки». Капитализм и демократия потерпели крах, и именно немецкая и японская модель национального социализма, а не коммунизм, может стать приемлемой альтернативой. В конце концов, экономика большей части западного мира все еще находилась в порочном круге депрессии, спада, растущей безработицы и социальных волнений, которые капитализм, казалось, был не в состоянии исцелить. Пессимисты утверждали, что демократия оказалась неэффективной и бессильной формой правления, и ей недостает силы лидерства, эффективности и свежести национал-социализма.

Британская империя распадалась. Ее жемчужина, Индия, была мятежна и неспокойна, она жаждала «свободы в полночь». Ганди угрожал договориться о безопасном проходе японских войск через Индию, чтобы дать им возможность координировать свои действия с Гитлером в обмен на независимость Индии. Черчилль опасался японского вторжения в Индию. Даже в Соединенных Штатах Америки во многих кругах уже не было сочувствия к империи. В начале 1942 года в письме к британскому народу Life (в то время доминирующий американский журнал) предупредил: «Одна вещь, за которую мы точно не боремся, – это сохранение Британской империи».

Вооруженные силы западных демократий казались слабыми, неадекватно оснащенными и плохо руководимыми по сравнению с технологией, дисциплиной, подготовкой и храбростью немецких и японских военных гигантов. В Европе немецкие механизированные дивизии с их танками, бронетранспортерами и моторизованной пехотой просто растоптали и раздавили всяческое сопротивление. В Польше это и вовсе были танки против кавалерии. И немцы, и японцы сразу же установили превосходство в воздухе над любым полем боя, и японцы первыми поняли, что артиллерийские морские бои между кораблями ушли в прошлое и решающим фактором теперь являются авианосцы. Они также поняли, что базирующиеся на авианосцах самолеты могут потопить самые мощные и большие корабли. В конце 1941 года японская авиация потопила у берегов Сингапура гордость Королевского флота, линейный крейсер «Рипалс» и линкор «Принц Уэльский», потеряв лишь несколько торпедоносцев и пикирующих бомбардировщиков. Немецкие и японские стратеги также понимали огромное преимущество внезапности, брони и концентрации сил, и они казались современными, яркими и смелыми тактиками, в то время как союзники и русские выглядели как пожилые пораженцы, думающие только об обороне.

По обе стороны Атлантики было много пессимистов. Даже Черчилль признавал, что и при равном соотношении сил казалось, немцы всегда будут побеждать. К концу 1930-х годов Адольф Гитлер создал самую успешную экономику в Европе. Промышленное производство в Германии росло, а безработица почти исчезла. Это был ложный расцвет, но в то время мало кто это понимал. Гитлер уже привлекал союзников в Центральной Европе, таких как Венгрия, Румыния, а затем и Финляндия. Японцы, благодаря внезапным атакам и хирургически точным захватам, показывали себя изобретательным, жестоким и неумолимым врагом. Муссолини, казалось, реанимировал экономику Италии. Как силы свободы могли одержать победу?

Америка: забывчивая и самодовольная

На фоне всех этих мучений Соединенные Штаты выглядели забывчивыми и снисходительными к себе изоляционистами, и многие люди во всем мире считали, что американский народ слишком узколоб, слишком мягок и слаб, чтобы бороться. В 1937 году американская экономика снова обрушилась. В 1938 году безработица выросла с 14 % до более чем 19 %. Рабочие союзы United Auto Workers заставили General Motors прекратить работу с помощью сидячих забастовок, а полиция стреляла в рабочих, вооруженных только рогатками. 1 октября 1937 года, в день, который был назван «черным вторником», случилась паника на фондовых и товарных рынках. Инвестиционные банки были пойманы на больших андеррайтинговых позициях в облигациях Bethlehem Steel и выпуске привилегированных акций Pure Oil, и возникли разговоры о полном закрытии фондовой биржи.

По иронии судьбы, ровно через 50 лет, 19 октября 1987 года, нью-йоркский фондовый рынок снова потерпел крах.

Великий японский адмирал Исокору Ямамото, который учился в Гарварде и был военно-морским атташе посольства в Вашингтоне, округ Колумбия, заметил, что военно-морской флот США – это «клуб для игроков в гольф и бридж». Как они могли допустить, чтобы в Перл-Харборе их линкоры оказались беспомощно выстроены в ряд, словно сидящие утки? Он сомневался, что в открытом море их экипажи смогут грамотно сражаться. Ямамото высоко ценил промышленную мощь Соединенных Штатов, но ставил под сомнение качество американского профессионального офицерского корпуса. Японские планировщики сбрасывали со счетов любую угрозу со стороны подводных лодок, потому что «американцы по своей природе не приспособлены к физическому и умственному напряжению подводной войны».

Американская армия, стоявшая гарнизонами в Азии, тоже не пользовалась хорошей репутацией. Это была «старая армия», в которой были пони для игры в поло, долгие игры в гольф, дешевая домашняя прислуга, мелкое соперничество и интрижки в армейско-морском клубе. Джеймс Джонс в эпическом романе «Отсюда в вечность» описывает эту застойную среду. Во время вторжения на Филиппины американская армия оказалась несопоставима с закаленными в боях, хорошо обученными японцами. Американский командующий, генерал Дуглас Макартур, был красивым, властным мужчиной (вы могли бы называть его Мак – на свой страх и риск), и он тщательно создавал себе образ Великого Американского Героя.

Другие смотрели на вещи иначе. Гарри Трумэн, который, как мы увидим позже, не был поклонником Макартура, говорил: «Вокруг него никогда не было никого, кто мог бы его окоротить. В его штате не было никого, кто бы не целовал бы его в… Он просто не подпускал к себе никого, кто не целовал бы его задницу». Дуайт Эйзенхауэр комментировал: «Я учился у него драматическому искусству в течение пяти лет в Вашингтоне и четыре года на Филиппинах».

Макартур мог быть способным и вдохновляющим лидером. Он, конечно, не испытывал недостатка в высокомерии, когда утверждал, что является «величайшим военным умом, который когда-либо жил на свете», и он был смелым тактиком, как он позже доказал в неустанном, стремительном продвижении по островам, чтобы отомстить за поражение на Филиппинах, а затем при Инчхоне в Корее. Однако он также был напыщенным, тщеславным и любил производить впечатление – он всегда носил с собой седло для верховой езды. Он закончил Вест-Пойнт первым в своем классе, несмотря на неловкость из-за того, что его мать переехала в отель рядом с Вест-Пойнтом, чтобы вмешиваться в его жизнь. Его отец был генералом и героем Гражданской войны, награжденным Медалью Почета. Макартур был дважды награжден за героизм в Первой мировой войне, а к концу войны он командовал дивизией. Всегда политически прозорливый и чрезвычайно амбициозный, он быстро поднялся по карьерной лестнице в послевоенной армии.

Посланный на Филиппины, он действовал в Маниле фактически на правах императора. В начале 1941 года он пообещал Вашингтону, что сможет защитить Филиппины с помощью огромной армии, состоящей в основном из местных жителей. Его хвастовство было довольно странным. Филиппинские солдаты шли в бой с винтовками времен Первой мировой войны, из которых они раньше никогда не стреляли, и с жалким снаряжением. Фактически, у многих из них не было ни касок, ни обуви. «Эти парни едва знают, как отдавать честь, не говоря уже о том, чтобы стрелять», – с отвращением заметил один американский сержант.

Приказы Макартура своим войскам при отходе через Батаан к Коррегидору были в лучшем случае невыполнимыми, а в худшем – самоубийственными. «Блиндаж Даг», – так называли его морские пехотинцы, которым приходилось копать эти блиндажи каждый раз, когда он приезжал на передовую. В первые несколько дней войны его заносчивый и властный начальник штаба перекрыл к штабу доступ, и в результате военно-воздушные силы не были ни приведены в боевую готовность, ни рассредоточены даже после атаки на Перл-Харбор. Вместо этого, в то самое время, когда японский флот вторжения приближался, самолеты были самым легкомысленным образом припаркованы на взлетно-посадочной полосе крыло к крылу, и были с легкостью уничтожены японцами через 24 часа после нападения на Перл-Харбор.

В 1941 году филиппинское правительство предложило Макартуру звание фельдмаршала и жезл из чистого золота, и он, вопреки всем правилам, согласился. Еще более удивительно, что в 1942 году, когда он бежал с Батаана в Австралию, он принял крупную сумму денег от филиппинского правительства, что было практически взяткой. После того как он бежал в Австралию, Рузвельт, чувствуя, что Соединенным Штатам нужен герой, бездушно наградил Макартура медалью Почета, поразив и разозлив этим офицеров и людей, оставленных им в кровавых пещерах и скалах Коррегидора, которые понимали, что он просто бросил их. Великолепное исследование характера этого сложного человека читайте в историческом романе Джеймса Уэбба «Генерал императора».

Вера Черчилля в американское вмешательство

После Перл-Харбора и других катастроф на Тихом океане, американская пресса начала распространять истории о некомпетентности военных в Тихоокеанском регионе и о неудачах в организации военного производства на родине. Эпитет «красная лента» был придуман для обозначения запутанных процедур бюрократической волокиты. Черчилль, однако, всегда верил, что Соединенные Штаты станут всепобеждающей боевой силой, когда они наконец пробудятся. В начале 1940-х годов он был гораздо более высокого мнения о возможностях Соединенных Штатов, чем многие другие люди, но, как он писал в книге «Поворот судьбы»[11]:

«Глупые люди – а их было много, и не только во вражеских странах – могли не брать в расчет силу Соединенных Штатов. Одни говорили, что американцы бесхребетные, другие – что они никогда не будут едины. Что они будут валять дурака на безопасном расстоянии. Что они никогда не придут к согласию. Что они никогда не смогут выдержать кровопролития. Что их демократия и система периодических выборов парализует их военные усилия. Что они – просто мутное пятно на горизонте для друзей и для врагов. Но теперь мы должны увидеть слабость этого многочисленного, но далекого, богатого и болтливого народа».

Интересно было бы поразмышлять, кто же были те американцы, от которых уши Черчилля свернулись в трубочку настолько, что он назвал нас «болтливым народом». В любом случае, хотя на протяжении всей своей великой шеститомной истории Второй мировой войны Черчилль и сохраняет жесткую выдержку, но он тоже был подвержен приступам уныния. Однажды он описал свои приступы, как визиты депрессивного «черного пса», который всю жизнь периодически преследовал его. Это огромное, волосатое, дурно пахнущее существо внезапно появлялось и тяжело садилось ему на грудь, придавливая его затхлым, больным собачьим дыханием.

Джон Колвилл, личный секретарь Черчилля, в книге «Грани власти: 10 дневников с Даунинг-стрит» рассказывает о случаях, происходивших в 1940 и 1941 годах, когда премьер-министр бывал подавленным, удрученным и раздражительным. В январе 1942 года Черчилль жаловался, что «нам на Британских островах казалось, что все становится хуже и хуже». Он прошел через вотум доверия в Палате общин, и, хотя он и победил, ему пришлось пережить унизительные моменты в парламенте, которые явно действовали ему на нервы. В 1942 году он говорил о «безжалостном потоке поражений и разрушений, который властвовал над нашими судьбами». Он часто ругал своих военачальников за некомпетентность и чрезмерную осторожность. 31 января 1942 года генерал, командующий Британским корпусом в пустыне, послал ему невероятное сообщение: «Я с неохотой вынужден сделать вывод, что для того, чтобы встретить немецкие бронетанковые силы и хоть как-то при этом надеяться на успех, наши собственные бронетанковые силы, учитывая, как они оснащены, организованы и управляются в настоящее время, должны иметь превосходство по крайней мере два к одному». 5 марта 1942 года в пронзительном послании Рузвельту Черчилль написал:

«Когда я вспоминаю, как я страстно мечтал и молился о вступлении Соединенных Штатов в войну, мне трудно даже сознавать, насколько серьезно ухудшились наши британские дела в результате того, что происходило после 7 декабря. Мы потерпели величайшую катастрофу в нашей истории в Сингапуре, и другие несчастья будут настигать нас все чаще и быстрее».

Затем он перечислил угрозы для Мальты, Цейлона, Индии, и победы Роммеля в Африке. Еще более опасным был удушающий контроль немецких подводных лодок над судоходством. По мере развития событий количество потопленных американских и британских кораблей за первые шесть месяцев 1942 года почти сравнялось со всем 1941 годом и превысило все потери за весь срок союзнической судостроительной программы на 3 млн тонн [водоизмещения]. Королевский флот понес тяжелые потери в Индийском океане от японских самолетов, и стало ясно, что устаревший британский надводный флот не мог сравниться с современными японскими линкорами. 1 апреля Черчилль, многолетний стоик и оптимист, закончил личное послание Рузвельту такими строками: «Лично я прекрасно себя чувствую, хотя я прочувствовал тяжесть войны намного сильнее после своего возвращения, чем до». Другими словами, Черный Пес навещал его.

Американский изоляционизм

Поводов для пессимизма в отношении Соединенных Штатов было предостаточно. До Перл-Харбора диспептики, размышлявшие о судьбах мира, утверждали, что Соединенные Штаты останутся нейтральными; Япония с ее потребностями в сырье захватит британские и голландские владения на Дальнем Востоке и будет старательно избегать военных действий с США, а немецкие подводные лодки постепенно задушат Англию и заставят ее просить о мире. Тогда Соединенным Штатам и Канаде пришлось бы противостоять державам оси в одиночку. Однако, даже если бы Британия потерпела поражение, Соединенные Штаты, защищенные огромным океаном, все равно оставались бы в безопасности и процветали. В конце концов, эти «слабые» и «болтливые» люди договорились бы о modus vivendi с Германией и Японией.

На самом деле в Соединенных Штатах имелось сильное изоляционистское движение. Конечно, британский концерт в поддержку войны мог заполнить Карнеги-холл, но митинги «Америка прежде всего» заполняли гораздо более просторный Мэдисон Сквер Гарден. Голоса за изоляцию были громкими и яростными. Чарльз Линдберг, герой-авиатор Америки, красноречиво утверждал, что война в Европе была лишь часть вековой борьбы между европейскими державами, и спрашивал, почему американские мальчики должны умирать, чтобы сохранить Британскую империю. После визита в Германию в 1938 году он сказал: «Англия и Франция слишком слабы в воздухе, чтобы защитить себя. Необходимо осознать, что Англия – это страна, состоящая из огромной массы медлительных, туповатых и равнодушных людей и небольшой группы гениев». Его жена – красивая, поэтичная и чувствительная Энн Морроу Линдберг, написала бестселлер, в котором описала войну как соревнование между «силами прошлого (союзниками)» и «силами будущего (Германией)». Рассел Леффингвелл, видный партнер Дж. П. Моргана, сказал: «Союзники не в силах одолеть немцев. Этих чертей слишком много, и они слишком компетентны».

Многие в Конгрессе выступали за политику строгого нейтралитета. Уже весной 1941 года законопроект о введении обязательной военной подготовки прошел в Конгресс с перевесом всего в один голос. Если бы законопроект провалился, американская армия была бы практически распущена. Половина из 2 млн мужчин, призванных в первый призыв, была демобилизована как физически или психологически непригодные к службе. Изоляционисты выступали с громкими речами о том, что Уолл-стрит и большой бизнес хотят войны только по причине кровожадной страсти к прибыли. Выступая с этой точки зрения, конгрессмен из Висконсина Томас О’Малли представил закон, требующий, чтобы члены богатейших семей были призваны в армию первыми. «В следующей войне будут участвовать рядовые Форд, Рокфеллер и Морган», – сказал он.

Более того, после шока от Перл-Харбора и первых поражений на Филиппинах, американская общественность запаниковала. К весне 1942 года появились слухи, а иногда и газетные истории о шпионаже, саботаже и даже о японском вторжении на Западное побережье. Появились причудливые истории о ночных высадках на Лонг-Айленде и о карликовых подводных лодках в гавани Нью-Йорка. Не кто иной, как комментатор газеты The New York Times Уолтер Липманн предсказывал скоординированный саботаж в огромных масштабах. 19 февраля 1942 года было принято позорное решение об интернировании всего японо-американского населения. Государственное ограничение скорости было снижено до 35 миль в час для экономии бензина, и был принят закон, который ограничивал доходы после уплаты налогов на уровне $25 000, или $250 000 в сегодняшних деньгах. Это было мрачное, отчаянное время, и неудивительно, что инвесторы были в глубокой депрессии.

Глава 3

Борьба фондовых рынков

От Великой депрессии до начала Второй мировой войны

Когда объявлена война, первой ее жертвой становится правда.

– АРТУР ПОНСОНБИ[12]

B конце 1930-х годов экономика и фондовые рынки по всему миру в целом восстановились после эпохи Великой Депрессии и рекордных минимумов начала 1930-х годов. Однако экономическое восстановление было ненадежным, и большинство подъемов фондовых рынков, хотя и резких, сходило на нет после первоначального рывка. В Соединенных Штатах промышленный индекс Доу Джонса к началу 1937 года вырос почти в четыре раза по сравнению с минимумом 1932 года, но все еще оставался примерно на 60 % ниже максимума 1929 года. Инвесторы по всему миру все еще зализывали раны. Акции в США и Европе продавались по цене в пять-восемь раз ниже прибыли, дисконтированной к балансовой стоимости, а доходность по ним была значительно выше, чем по облигациям. Единственным исключением была экономика Германии, которую по стандартам 1930-х годов вполне можно было назвать процветающей, и берлинский фондовый рынок, демонстрировавший устойчивую силу.

Но в целом, травма Великого краха и последующей депрессии нависали над инвесторами подобно огромному темному облаку. Уорреном Баффеттом того времени был ученый профессор Колумбийской школы бизнеса Бенджамин Грэм, написавший фундаментальный учебник «Анализ ценных бумаг». Покупка акций или облигаций, учил Грэм, заключалась в использовании строгого финансового анализа для создания запаса прочности, потому что великая эпоха медвежьего рынка показала, что риск потерь высок. Грэм утверждал, что балансовые отчеты не менее важны, чем отчеты о доходах, и что акции должны иметь более высокую доходность, чем облигации, потому что их стоимость подвержена большим рискам. Кредитоспособность – вот что имело значение. Казначейские облигации имели рейтинг «Пятикратный А» (ААААА). Это была мантра финансового анализа – депрессия, дефляция и секулярный медвежий рынок[13].

Лондонский фондовый рынок и британская экономика

Лондонский фондовый рынок был несколько иным. В конце 1920-х годов он гораздо менее потворствовал спекулятивным эксцессам, чем Нью-Йоркский, в основном потому, что британская экономика и результаты деятельности компаний на протяжении 1920-х годов были достаточно вялыми. Хотя Великий крах, по словам Financial Times, вызвал «ужас и тревогу в городе», присутствовало и некоторое «тихое удовлетворение», потому что британские инвесторы в течение нескольких лет чувствовали себя удрученными тем, что пропустили вечеринку. Они имели все основания наслаждаться правотой своих неоднократных предупреждений об опасностях спекуляций. Однако, как это часто часто случается, самые агрессивные британские инвесторы играли в Нью-Йорке и понесли серьезные убытки. Среди пострадавших был хедж-фонд, которым управляли экономист Джон Мейнард Кейнс и О.Т. «Фокси» Фальк. Они разделили фонд на два отдельно управляемых сегмента для большей гибкости инвестиций, и Фальк занял медвежьи позиции в отношении Нью-Йорка в 1928 году. Вопреки совету Кейнса он вернулся в американские акции летом 1929 года и был практически уничтожен. Его сегмент упал на 63 % за год.

Сегмент Кейнса упал всего на 15 %, и в течение нескольких лет он спекулировал товарами с впечатляющим успехом. К концу 1928 года он был очень богатым человеком. Однако в начале 1929 года он вложился в длинные позиции каучука, кукурузы, хлопка и олова, когда цены на них внезапно рухнули. Убытки на сырьевых рынках заставили Кейнса продать акции, чтобы удовлетворить маржинальные требования, так что к концу 1929 года у него не осталось практически ничего, кроме большой неликвидной позиции в Austin Motors, акции которой рухнули с 21 до 5. Его биограф, Роберт Скидельски, говорит, что к концу 1929 года его чистый капитал упал на 75 % по сравнению с максимумом 1928 года. По иронии судьбы Кейнс был прав относительно излишеств в Нью-Йорке, но все же не смог избежать потопа. Это показывает, насколько сложно избежать действительно жестокого медвежьего рынка, независимо от того, насколько проницательным вы являетесь и насколько заранее предсказываете падение. Цена на все падает, а ликвидность ведет себя, как самый настоящий трус, – она бежит при при первых признаках проблем.

После краха Лондон некоторое время извлекал выгоду, так как инвесторы, обеспокоенные известиями о банковских крахах в Соединенных Штатах и рассматривавшие британские облигации как безопасную гавань, переместили капиталы из Нью-Йорка. Однако к осени 1930 года экономика Великобритании оказалась в таком же тяжелом положении, как и экономика Соединенных Штатов: безработица росла, промышленная активность рушилась, а торговля страдала от протекционизма. Внезапно появились длинные очереди за хлебом в Глазго и Манчестере, и вскоре большая часть Англии обнищала. Повсюду вводился режим жесткой экономии. В начале 1930-х годов, когда премьер-министру нужно было куда-либо поехать, он выходил из дома № 10 по Даунинг-стрит и вызывал такси.

Однако и британская экономика, и фондовый рынок прекратили падение в 1932 году, а к середине 1930-х годов они начали восстанавливаться. К концу 1936 года Индекс Financial Times вырос более чем в два раза и достиг нового исторического максимума. Кейнс, например, сделал большие деньги на этом новом цикле бычьего рынка и снова был на высоте. Затем, в 1937 году, акции снова упали, поскольку экономическое восстановление прервалось, и как Соединенные Штаты, так и Великобритания погрузились в очередную рецессию. Кроме того, поскольку политика Германии становилась все более агрессивной, европейские рынки стали очень чувствительны к международным событиям. Эти американские горки были очень тяжелыми для нервов инвесторов, и Кейнс, который снова полностью вложился в инвестиции как своими, так и заемными средствами, пережил серьезную неудачу, которая вызвала у него депрессию (его посещал собственный Черный Пес) и сильную бессонницу.

В то время премьер-министром Великобритании был Невилл Чемберлен, хороший, но наивный человек. Он оценивал Гитлера как «порядочного, честного человека» и принял на веру слова Гитлера, что после Судетской области у него больше нет территориальных амбиций. Это был один из величайших политических просчетов в истории. 28 сентября 1938 года, в момент максимального напряжения международной обстановки, Чемберлен заявил в Палате общин, что Гитлер принял предложение Муссолини провести переговоры по вопросу о Судетской области, которые впоследствии привели к аннексии Чехословакии Германией. Палата общин и галереи разразились бурными аплодисментами и криками счастья, а Чемберлен скромно пробормотал: «Я считаю, что это мир в наше время»[14]. В тот день британский фунт стерлингов вырос на 13 центов по отношению к доллару, также резко вырос лондонский фондовый рынок. В этот раз рынок, как и Палата общин, оказался временно одурачен. Черчилль, напротив, одурачен не был. Он считал политику умиротворения ошибочной и не присоединился к аплодисментам и не поздравил Чемберлена. «Правительство выбирало между позором и войной. Они выбрали позор; они получат войну», – сказал он.

В это время лондонские журналисты и биржевые комментаторы отзывались о Черчилле в целом пренебрежительно и относились к Гитлеру с осторожным оптимизмом. В те дни инвесторы и общественность получали информацию из книг и газет, а «Майн Кампф» была широко распространена. В ней Гитлер восхвалял боевой дух английской расы и превозносил ее эффективное имперское управление Индией, которому он надеялся подражать в своей будущей восточноевропейской империи. В интервью он говорил о нордическом расовом союзе, в котором Англия сохранит господство на морях, в Индии и своих дальневосточных владениях, а Германия, как ее равноправный партнер, будет доминировать в Европе. Явный подтекст этих заявлений заключался в том, что общим врагом была Россия и коммунизм. Дневники некоторых сотрудников немецкого генерального штаба свидетельствуют, что Гитлер искренне желал такого соглашения.

Экономика США: 1929–1937 годы

В 1929 году промышленный индекс Доу Джонса достиг 380, а через три года его значение достигло отметки 50, что означало снижение на 89 %. Первая реакция рынка на избрание Франклина Рузвельта была осторожной. Его подозревали в излишнем либерализме. Многие инвесторы считали Рузвельта предателем своего класса и легковесом. Однако новый президент произнес вдохновляющую инаугурационную речь, в которой он сказал: «Единственное, чего нам нужно бояться, это сам страх», и затем последовали решительные действия в борьбе с банковским кризисом, который привел к закрытию всех банков страны. Банки вновь открылись 13 марта 1933 года, а 15 марта, когда Нью-Йоркская фондовая биржа (которая также была закрыта с 3 марта) вновь открылась, индекс Доу Джонса вырос на 15 % на огромном объеме торгов, что стало самым большим однодневным ростом за всю историю биржи. Каким-то образом инвесторы почувствовали, что этот новый президент, который которого они вначале так не любили и презирали, с его смелыми шагами и разговорами о «Новом курсе», держит в руках рычаги экономического восстановления. Минимум 1932 года стал рекордным минимумом секулярного медвежьего рынка, который больше не достигался никогда, даже в 1942 году.

Это возрождение превратилось в мощное ралли[15] в 1935 году, когда экономика США начала пусть слабое, но все же восстановление. После колебаний перед выборами 1936 года, ралли возобновилось по мере того, как подъем экономики захватывал новые отрасли, а дефляция ослабевала. К январю 1937 года рыночная стоимость всех акций, зарегистрированных на Нью-Йоркской фондовой бирже, выросла с 19,7 млрд долларов в самом низу до 62,5 млрд долларов. Только подумайте! Рыночная стоимость всех котирующихся акций Америки в 1932 году была примерно такой же, как у компании среднего размера сегодня.

Как показано на рисунке 3.1, на пике восстановления индекс Доу все еще составлял лишь половину от своего максимума 1929 года. Экономика все еще испытывала трудности. 98 % американских семей жили менее чем на 5000 долларов в год, и лишь очень немногие владели собственными домами. Большинство людей не платили подоходный налог[16], а самые высокие доходы, о которых сообщила налоговая служба в 1937 году, получили Луис Б. Майер из MGM в размере 1 161 735 долларов, Томас Дж. Уотсон из IBM, доход которого составил 419 398 долларов, и третье место занял некто Джордж Вашингтон Хилл с доходом 380 976 долларов.

В 1937 году ралли на фондовом рынке исчерпало возможности к продолжению, и цены резко упали, поскольку попытка Рузвельта расширить Верховный суд смутила инвесторов, а экономика вновь погрузилась в рецессию. Кроме того, программа администрации по сбалансированному бюджету была расценена кейнсианцами как нецелесообразная для экономики, все еще находящейся в состоянии депрессии. Год завершился резкими потерями в голубых фишках, как показано на рисунке 3.2.

Отметим также, что в конце года видимая дивидендная доходность была астрономической. Доходность Chrysler составляла более 20 %, а доходность General Motors и Bethlehem Steel составила около 10 %. Причина, конечно, заключалась в том, что инвесторы подозревали, что дивиденды будут резко сокращены. И они оказались правы! В следующем году Chrysler выплатил только два доллара, General Electric – 0,96 доллара, а General Motors 1,5 доллара.

Экономика США: 1934–1939 годы

Вторая половина 1930-х годов была мрачным временем для инвесторов фондового рынка, которые все еще переживали последствия Великого краха. Исследования акций и облигаций были поверхностны, квартальные доходы практически игнорировались, и основное внимание уделялось солидно выглядящим балансовым отчетам. Пулы, которые манипулировали акциями в 1920-х годах, исчезли. Инвестиционный бизнес прогнил и не привлекал амбициозных молодых людей. Уолл-стрит, брокеры, инвестиционные банки и управляющие деньгами пользовались дурной славой.

На фоне этого упадка из пепла восстали две совершенно разные инвестиционные религии. С одной стороны, Бен Грэм и Дэвид Додд в 1934 году проповедовали балансовую стоимость, текущую доходность и всегда покупали как облигации, так и акции с запасом прочности. С другой стороны, Т. Роу Прайс в 1937 году писал в Barron’s о жизненном цикле компаний. Он указывал, что решающим инвестиционным решением является не текущая оценка и доходность, а покупка акций компаний, способных к росту прибыли и дивидендов, и избегание любой ценой «упадочных предприятий, которые ‹…› кажется ‹…› достигли своих максимальных доходов». В конечном счете оба инвестиционных кредо нашли свое место под солнцем, но впереди были трудные годы.

В конце 1930-х и начале 1940-х годов Нью-Йоркская фондовая биржа все еще находилась в глубокой депрессии. Так называемый «финансовый округ» представлял собой пустошь с полупустыми зданиями, закрытыми ресторанами и серой чередой унылых дней. Инвестиционная активность находилась в упадке. Объем торгов в среднем составлял чуть меньше миллиона акций в день, по сравнению с полутора миллионами в 1936 и 1937 годах, поскольку следовавшие один за другим скандалы не способствовали радужному настроению инвесторов. Деловая активность была настолько вялой, что 19 августа 1940 года было продано всего 129 650 акций. Брокерский и инвестиционно-банковский бизнес умирали медленной смертью, а угроза войны создавала перспективу еще большей неопределенности, еще большего налогообложения, регулирования и бесприбыльного существования.

В то время богатые мужчины, считавшие себя патрициями, как Ричард Уитни, в жилах которого текла голубая кровь, не выполняли обязательства по кредитам и растратили деньги, и сам Дж. П. Морган, его августейшее величество, был унижен как сенатским комитетом, расследовавшим детали инвестиционной политики Уолл-стрит, так и карликом, который сидел у него на коленях в комнате собраний[17]. Чтобы прочувствовать социальный стресс того времени в Нью-Йорке и Лонг-Айленде, прочтите замечательный роман Луиса Ачинклосса «Растратчик», в котором с чувством повествуется о взлете и падении Ричарда Уитни. Эгалитарный «Новый курс» Рузвельта и либеральные призывы к реформам не привели к существенному изменению структуры богатства в Соединенных Штатах, где 61 000 акционеров в 1939 году получали 50 % всех дивидендов. Нью-Йоркская фондовая биржа по-прежнему оставалась аристократическим «клубом старых парней», а на Morgan Stanley приходилось 23 % всего объема андеррайтинга.

1 сентября 1939 года Гитлер вторгся в Польшу, и премьер-министр Невилл Чемберлен дрожащим голосом объявил, что Великобритания находится в состоянии войны с Германией[18]. Со следующего дня Нью-Йоркская фондовая биржа испытала трехдневную мини-панику покупок, когда акции выросли на 20 пунктов или 7 % Доу. Объем торгов был самым большим за последние два года, поскольку инвесторы ожидали, что оборонные заказы приведут к экономическому буму. Однако по мере того, как 1939 год приближался к концу, рынок становился все более и более чувствительным к военным новостям, даже несмотря на то, что военные заказы способствовали оживлению экономики и росту занятости. Ралли того года было прервано растущим беспокойством по поводу ситуации в Европе, и с 1940 года военные новости определяли состояние рынка. Сначала инвесторы верили, что Гитлера можно остановить и что успешная война в Европе будет благоприятным фактором. Затем они стали опасаться, что затяжная война помешает торговле и вызовет очередную депрессию.

В последующие месяцы рынок остановился. Заказы на корабли, оборудование и вооружение стимулировали экономику, но рынок был обеспокоен легкостью, с которой немцы захватили Польшу и аннексировали Восточную Европу. За четыре с половиной года Гитлер, этот чудаковатый ефрейтор, этот австрийский крестьянин, превратил разоруженную, хаотичную, почти разорившуюся Германию из слабейшей среди крупных стран Европы в самую могущественную, пожертвовав удивительно малым количеством немецких жизней. Его концепция Lebensraum (жизненного пространства – нем.) для немецкого народа напугала многих, а еврейские беженцы рассказывали ужасающие истории о погромах и концентрационных лагерях. Агрессивные действия Италии и Японии также наполняли газетные полосы зловещими новостями. Мир казался опасным, неопределенным местом, полным ненависти и ярости. На рынке 1939 года в Нью-Йорке не было устойчивых тенденций. Торговля была вялой, и впервые с 1923 года средний объем торгов упал ниже миллиона акций в день. (См. рис. 3.3; сравните эти цены с ценами на рис. 3.2, представленными двумя годами ранее).

1940: Глобальные рынки достигли новых минимумов

В течение зимы 1939–1940 годов армии в Европе не двигались, увязнув в том, что было названо «странной войной» и Sitzkreig[19] теми, кто не понимал происходившего наращивания военной мощи Германии. Пока немцы занимались планированием и подготовкой к наступательным операциям, французская и бельгийская армии отправились домой в рождественские отпуска. В течение этих месяцев цены на акции как в Лондоне, так и в Нью-Йорке двигались в боковом направлении[20] на растущих объемах, как показано на рис. 3.2. Гитлер начал[21] свой так называемый Low Country[22] Blitz 9 мая 1940 года, а 10 мая британский фунт стерлингов достиг нового минимума. На следующий день Черчилль сменил Невилла Чемберлена на посту премьер-министра. Вопреки традициям это назначение обошлось без торжеств. Многие считали Черчилля неудачником, который потерпел поражение в Первой мировой войне в качестве военного стратега. В последующие дни французская и бельгийская армии оказались разгромлены, Нидерланды капитулировали через четыре дня, а британские экспедиционные силы (BEF) оказались отрезанными и пойманными в ловушку немецкими танковыми корпусами. К 27 мая Доу упал со 150 до 114, а затем до 112 в начале июня, что стало ошеломляющим падением на 25 % (см. рис. 3.4).

Однако в мае, на фоне ужасающих новостей из Франции, американский рынок необъяснимым образом прекратил падение. После успешной эвакуации из Дюнкерка войск BEF, Доу совершил резкое ралли, которое восстановило около 40 % утраченных позиций. Тем не менее, в газетах Нью-Йорка, Вашингтона и Чикаго было много пессимистических комментариев о тяжелом положении Англии. Вторжение через канал[23] в Британии ожидалось в любой момент, и эксперты отмечали, что до сих пор никому не удалось остановить немцев. Хэнсон Болдуин из газеты The New York Times, ведущий военный обозреватель того времени, утверждал, что люфтваффе постоянно доказывали свое превосходство над Королевскими военно-воздушными силами (RAF) как по количеству самолетов, так и по мастерству пилотов. Он отметил, что RAF сократили продолжительность обучения в летных школах и даже близко не имели такого количества опытных пилотов, как люфтваффе. Он также неоднократно указывал (как и редакционные статьи в Times) на то, как плохо подготовлены армия и флот США, и отмечал, что большинство их самолетов, танков и кораблей устарело.

Американский фондовый рынок ослабел после падения Парижа и капитуляции Франции, а когда Германия захватила Нормандские острова, боязнь вторжения усилилась. Тем временем Уильям Л. Ширер в сообщениях для CBS и Universal News предупреждал о масштабах нацистского военного строительства и необыкновенной харизме Гитлера. Он писал: «Гитлер может быть последним из авантюрных завоевателей в традициях Александра, Цезаря и Наполеона». Одним из комментаторов, который все еще сохранял веру, был Эдвард Р. Марроу с его драматической радиопередачей, которая начиналась каждую ночь со звона Биг-Бена и голоса Марроу: «Это Лондон…»

Перед лицом всех этих безрадостных новостей, навевавших отчаяние, цены на акции в Нью-Йорке тем летом показали некоторую устойчивость. Еще до начала воздушной войны[24] мир, казалось, почувствовал, что Королевские ВВС (RAF) способны лишить люфтваффе превосходства в воздухе, необходимого немцам для вторжения через канал. Поскольку ужасающие перспективы немецкого вторжения Германии на Британские острова уменьшились, акции как в Нью-Йорке, так и в Лондоне поднялись. «Никогда в истории человечества, – сказал Черчилль о пилотах Spitfire[25], – никогда еще столь многие не были обязаны столь немногим».

В конце 1940 года, по мере того как военные новости неуклонно ухудшались, а опасность для Англии возрастала, Нью-Йоркский рынок снова ослабел. Может ли огромный мегаполис, такой как Лондон, долго выдерживать ночные атаки, разрушающие его инфраструктуру, не говоря уже о сне его жителей? Падение рынка произошло несмотря даже на признаки растущей мощи экономики в Соединенных Штатах Америки и значительного роста занятости в обрабатывающей промышленности. В течение года наем на работу увеличился на 10 %, а количество рабочих мест выросло на 16 %. Как это бывает и сейчас, война благоприятно сказалась на ценах на сырьевые товары: цены на сырье взлетели на 25 % только в сентябре. Валовой национальный продукт и прибыль компаний в 1940 году были все еще немного ниже показателей 1929 года, составлявших соответственно 104,4 млрд долларов и 9,6 млрд долларов, но стоимость акций составляла одну треть от их стоимости в 1929 году. Среднедневной объем торгов упал еще больше и составил всего 751 000 акций. За 1940 год средний индекс Доу Джонса упал на 12 %.

Британский фондовый рынок отреагировал аналогичным образом. Когда немецкая армия триумфально пронеслась по Европе весной и летом 1940 года, и казалось, что вторжение по воздуху и по морю неизбежно в ближайшую безлунную туманную ночь, цены на акции рухнули обратно к минимумам секулярного медвежьего рынка 1932 года. Падение Лондонского рынка с максимума 1929 года было всего 43 %, намного меньше, чем в Нью-Йорке, и Лондон фактически установил новый максимум в конце 1936 года. Затем, когда в 1940 году само выживание страны оказалось под угрозой, он упал на 56 % с этого максимума до минимума в конце весны 1940 года, когда даже эвакуация из Дюнкерка была под вопросом. Посмотрите на рисунке 3.4 на эпический минимум. Никакого двойного дна. Одна паника и возможность покупки на века.

Более того, в начале 1940-х годов британские инвесторы пострадали дополнительно, хотя с патриотической целью. Банку Англии отчаянно не хватало долларов для масштабных закупок военных материалов у американского правительства и корпораций. На тот момент, до появления ленд-лиза, это были закупки «наличными и по безналичному расчету». Чтобы удовлетворить эту потребность в долларах, канцлер казначейства постановил, что британские граждане, владеющие американскими ценными бумагами, должны сообщить о них в Банк Англии. Затем банк объединил их и тайно продал их через Morgan Stanley. Вырученные доллары использовались для закупки боеприпасов. Продавцы получили кредит в фунтах стерлингов на вырученные от продажи деньги.

Это была деликатная операция, поскольку любое известие о ней могло вызвать резкое снижение цен на Нью-Йоркской фондовой бирже. Конечно, она была абсолютно необходима, но в некотором смысле это было нарушением инвестиционных прав британских инвесторов. В то время было бы непатриотично жаловаться, но некоторые инвесторы, сообщая о своих активах, не были полностью откровенны. Это показывает, что в случае чрезвычайной ситуации и смертельной опасности свобода капитала может быть поставлена под угрозу даже в капиталистической демократии. В 1940 году, когда варвары были в 20 милях по ту сторону канала, если бы вы были богатым англичанином, вы бы, конечно, захотели иметь немного денег в Соединенных Штатах.

Впечатляет, что лондонский рынок прекратил падение сразу после унизительного поражения британской армии во Франции, которое должно было быть воспринято как национальная катастрофа (см. рис. 3.5). Сам Черчилль предупреждал, что Дюнкерк был эвакуацией и что эвакуацию не следует воспринимать, как победу. Но инвесторы каким-то образом чувствовали, что это было переломное событие, что ядро британской армии было спасено и находится на британской земле для защиты родины. Более того, подъем начался за несколько месяцев до победы в битве за Британию, в то время, когда ожидалось, что в любой момент может произойти вторжение через канал.

До октября не было очевидно, что немцы не смогут установить господство в воздухе, но рынок рано понял, что они не смогут осуществить вторжение, не контролируя воздушное пространство. Было много мрачных дней тем летом, когда война бушевала прямо над головой и, как будет рассказано позже, когда даже Черчилль опасался, что с RAF покончено.

1941: Американский и британский рынки реагируют на союз

Хотя рынок Великобритании в начале 1941 года упал под потоком новых печальных военных новостей, в середине 1940 года он пошел вверх с этой низкой точки, пережив много превратностей, но никогда больше не испытав минимумов 1932 и 1940 годов. (см. рисунок 3.6). Кажется, что на протяжении всего 1941 года лондонский фондовый рынок интуитивно реагировал на растущее стремление к союзу между Великобританией и Соединенными Штатами. Он был уверен во вступлении Америки в войну более, чем даже Черчилль. Конечно, особых поводов для праздника не было, потому что Британия терпела поражение за поражением. Подробнее мы рассмотрим это позже, но, для сравнения, американский рынок не прекращал падение еще год, пока не произошел американский эквивалент битвы за Британию – битва при Мидуэе.

И снова, как показано на рисунке 3.6, акции доказали, что дно медвежьего рынка по определению должно быть критической точкой для медвежьей стратегии, и с этого момента новости не обязательно должны быть хорошими, им достаточно быть менее плохими, чем те, что уже были дисконтированы в ценах. (История 1940 года и колебаний лондонского фондового рынка на протяжении этого периода рассказывается в главе 4).

Тем временем, когда начался роковой 1941 год, Черчилль беспокоился по поводу политических проблем Рузвельта со сторонниками принципа «Америка прежде всего» и был озабочен изоляционистскими тенденциями внутри США. Черчилль отчаянно хотел, чтобы США вступили в войну на стороне Великобритании, но боялся, что японцы окажутся слишком умны и слишком рациональны, чтобы спровоцировать войну. Хотя он никогда не признавался в этом, он, должно быть, задавался вопросом, сможет ли Британия и то, что осталось от ее империи, выстоять в одиночку. Немецкие подлодки наносили страшный урон морским путям сообщения, и казалось вполне возможным, что даже если Британию не удастся успешно захватить, она может погибнуть от голода и бомбардировок. Вот что писал Черчилль в книге The Grand Alliance («Великий союз») о своих мыслях в то время:

«Казалось невозможным, что Япония будет разгромлена в результате войны с Великобританией и Соединенными Штатами. Объявление войны Японией не имело никаких разумных причин. Я был уверен, что в этом случае она будет разрушена на целое поколение, и это оказалось правдой. Но правительства и народы не всегда принимают рациональные решения. Иногда они принимают безумные решения… Я, не колеблясь, неоднократно писал о своем неверии в то, что Япония может сойти с ума».

В той же книге, уже процитированной выше, Черчилль написал, что в ночь на 7 декабря 1941 года, после известия о нападении на Перл-Харбор, он «лег в постель и спал сном спасенного и благодарного». Он знал, что Британии еще придется пережить много неожиданных поражений и тяжелых потерь, в том числе в самом ближайшем будущем, но с вступлением в войну Соединенных Штатов он больше не сомневался, что Англия выживет.

Стоит вспомнить, в каких тяжелых обстоятельствах оказались союзники в этот мрачный период смертельной опасности:

● Германия оккупировала почти всю Европу.

● Итальянцы, венгры и румыны присоединились к державам оси.

● Финны, жесткий и решительный народ, подверглись нападению со стороны России, разгромили Красную армию в Зимней войне, и они определенно собирались сражаться в союзе со всеми, кто воюет с Россией.

● К весне 1941 года, после ожесточенного сопротивления, Греция пала перед итальянцами, но только после того, как немцы перебросили часть своих сил на спасение легионов Муссолини.

● В результате этого немецкое вторжение в Россию, операция «Барбаросса», было отложено на три драгоценных недели, что, как мы увидим, возможно, сыграло решающую роль. (Более подробно об этом вторжении рассказывается в главе 6).

● В других местах кинжальные атаки Роммеля отбросили британцев на расстояние 75 миль от Александрии в Египте. Разведка армии США сообщила Рузвельту, что Роммель будет у Суэцкого канала через три недели.

Хотя Королевские военно-воздушные силы в битве за Британию лишили немцев необходимого для вторжения превосходства в воздухе, Англия находилась в опасном положении. Ее армия была разгромлена и истощена. Немецкие бомбардировки Лондона и других британских городов, проводимые в рамках операции «Блиц» («Молния»), начинались в сумерках и прекращались только на рассвете, оставляя после себя разрушенные здания и сотни жертв. Из-за того, что подлодки сеяли хаос, продукты питания и другие предметы первой необходимости были в отчаянном дефиците. За одну неделю союзники потеряли 40 торговых судов в Атлантике. Тем временем Королевский флот нес сокрушительные потери в Средиземном море и в Тихоокеанском регионе.

К декабрю 1941 года танковые и штурмовые дивизии продвинулись на 500 миль вглубь России, и казалось, что только наступление зимы предотвратило захват Москвы. На самом деле, в начале декабря 1941 года немецкие патрули смотрели в бинокли на шпили как Москвы, так и Ленинграда. Как будет рассказано в главе 4, немецким войскам не выдали зимнюю форму, а их танки и артиллерия не были подготовлены к зиме, поэтому русские контратаки смогли затормозить наступление и заставить их отступить. Тем не менее, за шесть месяцев в ходе, возможно, самой впечатляющей военной кампании в мировой истории, был убит миллион русских солдат и столько же взято в плен. И снова военные суждения Гитлера оказались верными, и только упрямое неповиновение его старших маршалов лишило его взятия столицы, которое вполне могло бы стать coupe de grace.

Правда заключается в том, что интуитивные догадки Гитлера относительно военных и политических событий с 1935 по 1943 год были оригинальными, нестандартными и почти непогрешимыми. Он правильно предугадал слабость и нежелание сражаться своих противников, и его тактические решения и дерзкие авантюры удавались снова и снова. Удивительно много выдающихся людей в Лондоне и Нью-Йорке признавались в тайном восхищении Гитлером за то, что он сделал для Германии и за его нападение на Советский Союз. Многие из них встречались с Гитлером и были очарованы им. Казалось, они готовы закрыть глаза на его погромы.

Остальной здравомыслящий мир был в ужасе от убийств, пропагандируемых Гитлером, от сожжения книг, от ядовитой расовой ненависти и его способности манипулировать психикой немецкого народа. У. Х. Оден лирически выразил это в таких строках:

Точное исследование

может обнаружить

все наступление –

от Лютера и доныне –

приведшее в бешенство целую культуру,

определить, что случилось в Линце,

что за огромное насекомое

воплотилось в бога-психопата:

знают люди, и я с ними, школьный урок:

тот, кому причиняют зло,

отвечает злом.

(Перевод Бориса Лейви)

Линц – город, в котором родился Гитлер. Ссылка на причиненное зло относится к репарациям, наложенным на Германию в конце Первой мировой войны, и последовавшей за этим разрушительной гиперинфляции, что способствовало приходу Гитлера к власти.

Рынки прекращают падение

Уолл-стрит не поддавалась поэтическому настроению. На рисунке 3.7 показан курс промышленного индекса Доу Джонса в 1941 году. Нападение на Перл-Харбор активизировало продажи, но паники не было. С 5 декабря по 9 декабря рынок упал на 5,7 %, но крутое падение продолжалось с конца лета. Газеты объяснили потери внезапностью нападения, и в конце года произошло резкое ралли. Инвесторы понимали, что США в течение двух лет были «воюющим нейтралитетом», но общепринятое мнение заключалось в том, что война не сулит ничего хорошего для фондового рынка. На протяжении всего 1941 года отдельные выпуски акций подвергались тяжелым ударам, как показано на рисунке 3.8, и, как мы увидим, продолжающиеся успехи Японии подавили настроения в начале 1942 года.

1941 год закончился для союзников (и для их фондовых рынков) плачевно, но по крайней мере, расстановка сил с обеих сторон стала очевидной. Сейчас, читая комментарии в американской и британской прессе того времени, поражает, насколько элита обеих стран, говорящие головы того времени, были обескуражены и подавлены неспособностью союзников успешно вести войну против сил оси. Это не означало, что что они сдались; они просто скептически относились к достижению превосходства над осью и к тому, сколько времени это займет.

Однако в течение года развернулись две великие битвы: одна в море у острова Мидуэй в Тихом океане, другая – в советском городе Сталинграде и вокруг него. Хотя ни Роберт Собел, который написал книгу The Big Board[26], зафиксировавшую историю Нью-Йоркской фондовой биржи, ни финансовые комментарии того времени не упоминают эти события в качестве важных рыночных факторов, эти две величественные победы союзников остановили продвижение держав оси и изменили ход войны. В Европе нацисты отступали после капитуляции огромной армии под Сталинградом, а Мидуэй стал началом заката для Страны восходящего солнца. Как показано на рис. 3.9, американский фондовый рынок инстинктивно понял значимость этого события задолго до того, как экспертное мнение или общепринятая мудрость осознали его значение.

На самом деле дно, которого достигли американские акции во втором квартале 1942 года, действительно оказалось концом долгого периода секулярного медвежьего рынка, который начался в 1929. Весной 1942 года зародился новый секулярный бычий рынок, который продлился почти 20 лет и поднял американские акции до невообразимых новых максимумов в период послевоенного процветания. Конечно, были периодические циклические медвежьи рынки[27], но большой, тупой, неуклюжий фондовый рынок каким-то образом смутно понимал, что долгое господство медвежьего рынка закончилось и наступила новая эра.

Глава 4

«1940: Самый великолепный, самый смертоносный год»

Время величайшей опасности для Англии

Как лаконично выразился Черчилль, «1940 год был самым великолепным, самым смертоносным годом в нашей долгой английской и британской истории»[28]. Это было время самой серьезной опасности. Хотя многие из сокрушительных поражений в войне пришлись на первую половину 1942 года, 1940 год был временем, когда Англия в одиночестве стояла перед перспективой вторжения и всей мощью натиска стран оси. Само ее выживание было под вопросом, но ее народ был сплочен и решителен как, возможно, никогда прежде или впоследствии. «Если Британская Империя просуществует 1000 лет, люди все равно скажут: “Это был их звездный час”. Цитадель Содружества и Империи устояла»[29].

Для дальнейших уточнений придется обратиться к ретроспективе. В «Дуэли» Лукач убедительно доказывает, что ключевой, переломный момент войны между нацизмом и Британией был сжат в 80 дней между 10 мая и 31 июля 1940 года. Это был момент перелома и для Германии, и для Британии. Гитлер знал, что ему необходимо установить господство в воздухе над Ла-Маншем и южным английским побережьем, чтобы осуществить вторжение. Во многих отношениях это стало личным состязанием, дуэлью между двумя выдающимися людьми – Черчиллем и Гитлером. В конце концов Гитлер оступился. Посмотрите на долгосрочный график индекса Financial Times с 1929 по 1945 год (см. рис. 4.1): удивительно, какое понимание сути событий демонстрировал лондонский фондовый рынок. Поздней весной 1940 года, когда немецкий блицкриг за считанные дни разгромил армии союзников во Франции и «низких странах», Нидерланды, Бельгия и Дания[30] капитулировали за несколько дней, а танковые клинья и «Штуки»[31] добивали деморализованную французскую армию, лондонский рынок резко упал. BEF, состоящие из самых элитных дивизий британской армии, были сильно потрепаны в ходе немецкого наступления и в какой-то момент оказались на грани окружения и уничтожения. Только чудо эвакуации из Дюнкерка спасло BEF от уничтожения.

В июне, когда Британия эвакуировала из Франции свои разбитые экспедиционные силы, а остров готовился к вторжению, фондовый рынок упал до минимума, которого достигал прежде только в 1932 году, во время самых мрачных глубин Великой депрессии, и проследил, в технических терминах, массивное и идеальное двойное дно. Затем, когда в летнем небе бушевала Битва за Британию, а немцы собирали армаду вторжения, акции стабилизировались. В августе и сентябре цены выросли, так как воздушная битва продолжалась, несмотря на отчаянное положение RAF. Возможно, британских инвесторов вдохновила риторика Черчилля, а может быть, это была просто интуитивная реакция на то, что Британия не падет, что она не будет завоевана: в любом случае, цены росли все выше и выше.

Бычье отношение к Англии, конечно, не было общепринятым тем летом и осенью. Многие якобы мудрые и искушенные комментаторы в Лондоне и Соединенных Штатах впали в отчаяние, но рынок в целом выказывал понимание. Как мы уже отмечали, летом 1940 года многие люди в оккупированной Европе имели все основания считать, что Германия была величайшей военной державой в мире, что Гитлер в некотором будущем будет править Европой, и делали соответствующие ставки.

Если снова взглянуть на рисунок 4.1, график лондонского фондового рынка, интересно наблюдать, как цены снова выросли осенью 1941 года и после Перл-Харбора, но упали после поражений и потерь в начале 1942-го. Несомненно, 1942 год также был очень тяжелым, но к тому времени Соединенные Штаты вступили в войну всей своей мощью, и не было никаких сомнений в том, что Англия выживет. Вопрос был скорее в том, как долго продлится война и как дорого будет стоить победа. Рынок имел основания для беспокойства. Борьба за покорение держав оси затянулась, а сама война нанесла Британской империи глубокие раны. Более того, цена победы в этой борьбе оказалась настолько высокой, что к концу войны Британия обнищала и стала практически банкротом.

Черчилль становится премьер-министром в самый тяжелый час

После тоскливой зимы 1939–1940 годов и затянувшейся «странной войны», поздней весной 1940 года все силы Германии обрушились на Бельгию и Голландию, и далее на Францию, сметая все на своем пути и продвигаясь вперед со скоростью, ошеломившей весь мир. Уинстон Черчилль взошел на пост премьер-министра 10 мая, и в тот же день британский фунт стерлингов достиг своего минимума[32]. С начала 1930-х годов этот драчливый, романтичный, наделенный даром пророчества человек предупреждал об опасности нацистской Германии. В течение многих лет он заседал в Палате общин как совесть Англии, пока большие часы над креслом спикера отсчитывали безнадежно потерянное время. Оден запечатлел его мрачное настроение.

Ночи в скверные часы

всей Европы лают псы;

стран, свернувшихся в клубок

ненависти, сон глубок.

(Перевод И. Бродского)

Однако предупреждения Черчилля о катастрофе, надвигающейся со стороны одержимой жаждой мести Германии, и о необходимости перевооружения Великобритании, не снискали особой популярности. Любовь к славе и патриотизм кончились в сырых и кровавых траншеях Фландрии, и время от времени Черчилля, выступавшего с мрачными пророчествами, попросту освистывали. В 1930-х годах в Кембридже и Оксфорде проходили дебаты под заголовком: «Решено: мы не собираемся снова сражаться за короля и державу». Гимн викторианской Англии, гимн имперских завоеваний, который любил петь Черчилль, больше не будоражил сердца.

Это солдаты королевы, мои парни,

Кто был с этими парнями, кто видел этих парней,

В борьбе за славу Англии, парни,

О ее всемирной славе давайте петь![33][34]

Собственные финансовые проблемы Черчилля

Тем временем, хотя Черчилль славился красноречием, многие затаили на него обиду за острый язык и едкие комментарии. Однажды он сидел за ужином и спорил о политике с леди Астор, женщиной очень красивой и чрезвычайно либерально настроенной. Отчаявшись победить в споре, леди Астор сказала ему: «Черчилль, если бы я была вашей женой, я бы добавила мышьяк в ваш кофе»[35]. Он ответил: «Астор, если бы я был вашим мужем, я бы его выпил». Его остроумие могло быть резким и язвительным. На другом обеде весьма полная Бесси Брэддок, член парламента от лейбористов, отношения Черчилля с которой были весьма прохладны, во всеуслышание объявила: «Уинстон, вы снова пьяны; хуже того, вы отвратительно пьяны»[36]. Черчилль посмотрел на нее и ответил: «Я тоже могу сказать вам, миссис Брэддок, что вы некрасивы. Но завтра я протрезвею, а вот у вас красоты не прибавится».

В другой раз Аневрин Беван, лидер Лейбористской партии и убежденный социалист, стоял у писсуара в мужской комнате Палаты общин, когда вошел Черчилль и подошел к самому дальнему от Бевана писсуару. «Чувствуешь себя немного не в своей тарелке сегодня, Уинстон?» – спросил Беван[37]. «Нет, – ответил Черчилль, – просто всякий раз, когда вы, социалисты, видите что-нибудь большое и крепкое, вы хотите это национализировать».

Бевана не забавлял юмор Черчилля. «Он подросток… экстраверт, образный мыслитель. На самом деле у него мировоззрение юноши 17 или 18 лет, которое выглядит как зрелые суждения благодаря его утонченной речи»[38]. Другой соперник лейбористов, Клемент Этли (которого Черчилль однажды назвал «овцой в овечьей шкуре» и «скромным человеком, у которого есть причины быть скромным») сказал: «Пятьдесят процентов Уинстона – это гений, а пятьдесят процентов – чертов дурак»[39].

Чтобы свести концы с концами в период между войнами, Черчилль был вынужден прибегать к ораторским турам в Соединенных Штатах и Канаде. Он ненавидел бесконечные приемы и иногда выпивал слишком много коктейлей. На одном мероприятии в Канаде после долгого дня он обнаружил себя в группе, бездумно болтающей с ортодоксальным, но разговорчивым методистским епископом. Привлекательная молодая официантка подошла к ним с подносом, уставленным бокалами с хересом. Черчилль взял один, а затем она предложила другой епископу. Епископ был возмущен этим предложением и хрипловато сказал что-то вроде: «Молодая леди, я скорее совершу прелюбодеяние, чем приму опьяняющий напиток». После этого Черчилль, во всяком случае, так гласит история, обратился к девушке: «Вернитесь, леди, вернитесь, я не знал, что у меня есть выбор». Конечно, он дурачился, но история стала популярной.

Помимо проблем, созданных собственным острым языком, Черчилль испытывал серьезные финансовые трудности. Это подробно описано Уильямом Манчестером в биографии Черчилля «Последний лев». Его образ жизни был экстравагантным, он небрежно обращался с деньгами, и к 1938 году гонорары за лекции и писательство уже почти не покрывали его расходы. Хотя Черчилль и был канцлером казначейства, на фондовом рынке он был новичком. В конце 1937 года он поддался искушению и вложил свои сбережения в американский фондовый рынок, испытывавший подъем. Во время выступления в Соединенных Штатах он написал жене:

«В последнее время удача сопутствовала мне в финансовых делах[40]. Сэр Гарри Гоуэн спросил меня перед отплытием, может ли он, если представится возможность, купить акции за мой счет без предварительной консультации. Я ответил, что всегда смогу найти 2000 или 3000 фунтов. Я имел в виду лимит инвестиций, т. е. прямую покупку акций. Он, очевидно, воспринял это как предел, на который я был готов пойти в спекулятивных покупках с прибылью. Таким образом, он действовал в масштабе примерно в десять раз большем, чем я обычно… Итак, мы вернули за несколько недель небольшое состояние… Для меня большое облегчение чувствовать, что у меня, и у всех вас появился некоторый обеспеченный тыл».

К марту 1938 года, когда Нью-Йоркский рынок резко упал, Черчилль оказался не просто разорен. Его брокер, Викерс Да Коста, сообщил, что он остался должен 18 000 фунтов, огромную сумму денег по тем временам. Разочарованный, Черчилль задумался о выходе из парламента, но вместо этого выставил на продажу любимый загородный дом своей семьи, Чартвелл, с 80 акрами земли, надеясь выручить 25 000 фунтов. Печально известная лондонская желтая пресса с ликованием подхватила эту историю, указывая, что Черчилль, столько раз критиковавший неспособность правительства сбалансировать бюджет, не в состоянии справиться даже с собственным и находится на грани банкротства.

В конце концов, многочисленные таланты Черчилля сумели пережить то, что У. Х. Оден описал как «приход богатых женщин»[41], и его собственный физический упадок от того образа жизни, который он вел. Богатые друзья одолжили ему деньги под залог недвижимости, и Чартвелл был спасен. Благодаря роялти от его новой книги «История англоязычных народов», он в конце концов выплатил долги, но это произошло очень не сразу[42]. Черчилль заработал 20 000 фунтов стерлингов (около 2 млн долларов в сегодняшних деньгах) на издании этой книги. Десять лет спустя, с шеститомной историей Второй мировой войны, он заработал эквивалент сегодняшней суммы в без малого 40 млн долларов, что сделало его самым высокооплачиваемым автором в истории за одно произведение. Рекорд стоит до сих пор! Президент Клинтон заработал 12 млн долларов за мемуары; Алан Гринспен получил аванс в размере 8,5 млн долларов.

Личность Черчилля: Язвительный, колоритный и великодушный

Начало деятельности Черчилля на посту премьер-министра не было особенно популярным. Остроумие Черчилля и его едкое перо оскорбляли многих влиятельных членов Палаты представителей. Иногда он, казалось, упивался ядовитыми высказываниями, не обращая внимания на непреходящую враждебность адресатов. Про Стэнли Болдуина, который когда-то был премьер-министром от его собственной партии, Черчилль сказал: «Время от времени он спотыкается о правду, но всякий раз поспешно поднимается, как будто бы ничего не произошло»[43]. В другой раз во время долгого заседания Парламента один из членов вел длинную, утомительную беседу. Черчилль отреагировал на это тем, что опустился на свое место и закрыл глаза. Спикер, заметив дремоту, спросил: «Должен ли почтенный джентльмен засыпать, когда я говорю?[44]» Черчилль открыл глаза и ответил: «Нет, это исключительно добровольное действие».

Были и другие кандидатуры на пост премьер-министра: в частности, лорд Галифакс, которому благоволил король. По мнению многих, он лучше подходил для должности премьер-министра в этот решающий момент. К Галифаксу обращались, но он отказался, считая, что не сможет сочетать эффективные действия на посту премьер-министра с обязанностями в Палате лордов. Питер Друкер писал, что в 1940 году Черчилль «скорее казался, чем был; бессильный старик, быстро приближающийся к 70 годам, Кассандра, наводящая скуку на своих слушателей, несмотря на (или, возможно, как раз благодаря) пылкую риторику; двукратный неудачник, который, как бы величественна ни была его оппозиция, доказал свое несоответствие требованиям должности». Уильям Манчестер рассказывает, что некоторые члены его собственной Консервативной партии считали, что с отставленным премьер-министром Невиллом Чемберленом несправедливо обошлись во время дебатов, когда насмешки и оскорбления, как шрапнель, разлетались по залу. В конце концов, Чемберлен вышел из зала избитым, сломленным человеком.

Общественность и пресса вспоминали просчеты Черчилля в качестве первого морского лорда в Первой мировой войне и особенно кровавую катастрофу в Дарданеллах[45]. Многие семьи в Шотландии и Англии все еще испытывали горечь по поводу бесполезной гибели своих сыновей, а представитель министерства иностранных дел Р. А. Батлер назвал его «полукровкой-американцем, чьей главной поддержкой были малоспособные, но болтливые люди»[46]. На изысканных обедах правящей партии иногда называли его красноречивым неудачником, пьющим слишком много бренди. Действительно, Самнер Уэллс, доверенное лицо Рузвельта, сказал президенту в марте 1940 года, что Черчилль «неустойчив и слишком много пьет»[47].

Черчилль и вправду пил. Он пил с полудня и до глубокой ночи – херес утром, виски в обед, Johnny Walker Red вечером, шампанское и бренди ночью. Спиртное, казалось, не отупляло и не утомляло его, и он никогда не пьянел. Более того, он презирал пьянеющих. Все эти алкогольные возлияния дополнялось гаванскими сигарами – около 10 штук в день, хотя большинство из них выкуривались лишь частично. Некоторые он просто жевал, не затягиваясь. Позже его давний личный врач, лорд Моран, сказал: «Уинстону Черчиллю сегодня 80 лет – замечательное достижение для человека с его привычками. Неистовое пренебрежение здравым смыслом ознаменовало его земное паломничество»[48].

Черчилль был не совсем традиционным аристократическим англичанином. Во-первых, он не смеялся над антисемитскими шутками. Во-вторых, его жена, Клементина, не считала нужным скрывать свои взгляды, иногда весьма радикальные. Сам Уинстон никогда не был истинным тори, и другие патриции[49] иногда чувствовали неловкость по отношению к нему и его либеральным идеям.

Хотя Уинстон и Клементина утверждали, что обожали друг друга, они никогда не обедали вдвоем, не спали в одной спальне и не проводили отпуск вместе. Клементина любила осматривать достопримечательности и неторопливо ходить по галереям, Черчилль же терпеть не мог эти занятия, и с возрастом Клементина отправлялась во все более длительные самостоятельные туры. В одном из них, пятимесячном путешествии в Южные моря в конце 1930-х годов, она встретила родственную душу, Теренса Филипа, красивого богатого арт-дилера, который был значительно моложе ее, и они глубоко полюбили друг друга. По возвращении в Лондон они, очевидно, сохранили отношения, и Клементина собиралась совершить еще одну поездку. Черчилль сказал решительное «нет», и роман, похоже, угас. Черчилль, по словам его великого биографа Мартина Гилберта, был «слабоволен». Однажды в парламенте другой член парламента шепнул ему, что его ширинка расстегнута. «Это не имеет значения, – ответил он. – Мертвая птица не покидает гнезда».

Принято считать, что Гитлер также был недостаточно сексуален. Лукач приводит анекдотические свидетельства того, что многие красивые женщины восхищались им и хотели «переспать с ним», но безрезультатно[50]. Занимательно, что два самых динамичных лидера XX века не были «бабниками» в каком бы то ни было смысле.

Что касается Клементины, то за исключением вышеупомянутого случая, она была предана Черчиллю и убеждена, что он предназначен для великих свершений. Позже мы увидим, что в годы войны она была очень заботливой и делала все возможное, чтобы оградить его от переживаний за своенравных и часто неловких детей. Уинстон и Клементина всегда использовали ласковые имена друг для друга. Он был «мопсом», она – «кошкой». Однако Черчилль, самодовольный полуночник, был нелегким человеком для совместной жизни. Клементина дала лорду Морану такой проницательный и не совсем лестный очерк о муже:

«Уинстон всегда смотрел на вещи, выделяя самую суть. Его глаза сфокусированы на точке, которую он намерен достичь, и он не видит ничего за пределами этого узкого сектора… Он ничего не знает о жизни обычных людей. Он никогда не ездил в автобусе и только один раз в метро. Уинстон – эгоист; он не хочет казаться таким, он просто создан таким. Он эгоист, я полагаю, как Наполеон. Видите ли, он всегда имел возможность и силы прожить свою жизнь именно так, как он хотел»[51].

Во время войны режим дня Черчилля, как он описывал в воспоминаниях, состоял в том, что он просыпался около восьми утра, а затем в течение следующих нескольких часов читал и диктовал сообщения из постели и ванны. И Черчилль, и Рузвельт были настолько уверены в себе, что совершенно не испытывали неудобства при приеме подчиненных, лежа в постели или выходя в расслабленном состоянии из ванны. Когда это было возможно, Черчилль любил вздремнуть в середине дня, предпочтительно в пижаме, а затем работать по вечерам допоздна, часто до двух или трех часов утра. Как и Гитлер, он часто назначал встречи со старшими советниками на поздний вечер, что нарушало их обмен веществ, сон и семейную жизнь.

Позже, во время войны, когда премьер-министр сплотил «расу» (как он с гордостью называл английский народ), у него был личный поезд, который перевозил его по «своему острову» с офисом, коммутатором, столовой, спальным купе и, специально для человека, который любил купаться, большой ванной.

Черчилль наслаждался эффектом, появляясь в причудливых костюмах, униформах и шляпах. Клементина шутила, что у него больше шляп, чем у нее. Иногда в нем как будто бы просыпался мелкий бес. Генерал сэр Алан Брук описывает в мемуарах утренний визит, когда премьер-министр лежал в постели, опираясь на подушки, в восточном халате, изо рта торчала сигара, рядом с ним лежали остатки подноса с завтраком, а кровать была завалена бумагами и депешами. «Стоило пройти много миль хотя бы ради того, чтобы увидеть халат с красно-золотым драконом. Только Уинстон мог додуматься надеть его. Он был похож на китайского мандарина. Колокольчик постоянно звонил, вызывая секретарей, машинисток, стенографисток или его верного камердинера Сойерса».

Будучи премьер-министром, Черчилль занимался всем. Почти каждый день он рассылал от 10 до 20 «персональных протоколов» различным министрам, генералам и правительственным чиновникам с просьбой принять меры или предоставить информацию. Неизменно они начинались словами: «Пожалуйста, скажите мне, почему» и «Ответьте в этот же день» (они стали известны как «молитвы Черчилля»), поскольку эта авторитарная персона, так долго ожидавшая власти и так хорошо знавшая обстановку и персоналии в британском правительстве, управляла как ведением войны, так и гражданской жизнью. На самом деле он был знаком со многими из главных игроков (поскольку Англия все еще оставалась закрытой плутократией) еще со времен его тревожного, несчастного, задиристого детства в Хэрроу, а затем в Сандхерсте. Ни одна деталь не была слишком незначительной, ни одно событие не могло ускользнуть от его неустанного внимания, поскольку он постоянно вмешивался, донимал и вдохновлял своих подчиненных.

При чтении его «персональных протоколов» за 1941 и 1942 годы, в самые мрачные моменты войны, и с противодействием в парламенте вплоть до вотумов недоверия[52], примечательные подробности обращают на себя внимание. Невезучий Первый морской лорд, похоже, получил больше, чем заслуживал.

Премьер-министр – Первому морскому лорду

6 июля 1942 года

(Копия – министру работ и планирования)

1. Парад Конной Гвардии не является собственностью Адмиралтейства, и вы должны были получить разрешение Кабинета министров прежде, чем возводить велосипедные навесы, которые занимают столь большое пространство.

2. Что касается зданий, использованных для строительства Адмиралтейской крепости, которые вы хотите сохранить, вы должны попросить министра работ и планирования подготовить план и представить свои доводы на рассмотрение Военного кабинета.

Премьер-министр – Первому морскому лорду

27 января 1942 года

Действительно ли необходимо описывать «Трипиц» как «Адмирал фон Трипиц»[53] в каждом сигнале? Это должно приводить к значительной потере времени для связистов, шифровальщиков и машинисток. Конечно, «Трипиц» вполне достаточно для этой зверюги.

Премьер-министр – канцлеру казначейства

28 августа 1941 года

Сколько золота у нас на самом деле осталось на острове или под нашим контролем в Южной Африке? Не пугайтесь: я не собираюсь вас ни о чем просить.

Премьер-министр – министру сельского хозяйства и рыболовства

12 января 1943 года

Пожалуйста, составьте мне сегодня план, чтобы мы могли получать больше яиц. Мне сказали, что 67 000 тонн овса или ячменя из миллиона, производимого на фермах, было бы достаточно, чтобы восстановить численность кур, и это значительно увеличит производство яиц. Когда вы добились таких успехов в других направлениях, было бы обидно иметь такой большой и очевидный провал.

Премьер-министр – Первому морскому лорду

27 декабря 1942 года

Названия для подводных лодок, конечно, гораздо лучше, чем номера. Прошу ознакомиться с моими предложениями. Я не сомневаюсь, что немного больше идей, подсказанных словарем, сделают возможными и другие улучшения. Теперь, пожалуйста, займитесь этим, и пусть они получат свои имена в ближайшие две недели.

Гитлер и Черчилль: Исследование контрастов

Интересно сравнить стиль управления Черчилля и Гитлера. Оба лидера принимали непосредственное участие в руководстве военными действиями своих стран. Черчилль действовал из столицы, Лондона, и вел жизнь английского лорда с многочисленными слугами и помощниками. Как отмечает Джон Киган в книге «Маска командования», его ежедневные завтраки из куропатки или фазана изрядно превышали недельную норму белка британских школьников.

Киган отмечает, что стиль Гитлера был совсем другим. Гитлер не был экстравертом, который мог без труда работать с толпой, и ему пришлось долго и упорно учиться, чтобы стать одаренным и харизматичным оратором. Всегда целеустремленный, в конце 1930-х и начале 1940-х годов он был относительно дружелюбным и общительным. Ему нравилось обедать с политическими соратниками, своими помощниками, зачастую и генералами в обстановке, напоминающей столовую старшего офицера. Во время кампаний 1939 и 1940 годов он регулярно появлялся в войсках, лично награждал героев и часто приглашал их на свои обеды, где с удовольствием общался с ними и предавался воспоминаниям.

Ева Браун, его любовница, была очарована новыми тогда движущимися фотоаппаратами[54], и недавно были обнаружены домашние фильмы Гитлера. Большинство из них было снято (предположительно, из-за хорошего освещения) на террасе в его уединенном месте отдыха[55] и не выглядят постановочными. Гитлер всегда хорошо и непринужденно одет в спортивную куртку и брюки, с неизменной шляпой. Его можно увидеть гладящим своих собак, играющим с маленькими детьми своих сотрудников, он здоровается и затем дружелюбно беседует с помощниками за напитками. Есть сцены, где Ева загорает с другими женщинами, делает гимнастику у озера в довольно скудном купальном костюме, и красиво висит на небольшом дереве.

Фильмы немые, поэтому был привлечен эксперт по чтению по губам, чтобы определить содержание разговоров, большинство из которых, как выяснилось, были вполне безобидными. Наиболее интересной была сцена, в которой Гитлер и Браун оживленно беседуют. Она стоит спиной к камере, но очевидно, она только что сказала Гитлеру, что не может найти платье, которое она хочет надеть на ужин. Гитлер довольно ворчливо говорит ей: «Вы жалуетесь мне на платье, когда я должен беспокоиться о том, окружена ли одна из моих армий!»

Содержимое этих фильмов просто не укладывается в голове. Гитлер здесь – не привычный разглагольствующий, беснующийся демагог, жестикулирующий перед аудиторией, повышающий голос, вызывая истерическую реакцию толпы. Вместо этого видишь нормального, среднего возраста мужчину, аккуратно одетого в пальто и галстук, в шляпе, как Хамфри Богарт, как бы выходящего из тумана прошлого. Внезапно он снимает шляпу, и из ее тени становятся видны фирменные маленькие черные усики, но это явление – лицо воплощенного дьявола. Он жестикулирует, исполняет гротескный пируэт и поднимает руку, но вместо пальцев на ней – орлиные когти. Затем он поворачивается и поднимает заднюю часть пиджака, чтобы показать мощный, темный, толстый шипастый хвост, чтобы доказать, что он – Люцифер, прежде чем ускакать в будущее на когтистых лапах[56].

После поражения под Сталинградом и унизительной капитуляции его генералов, настоящий Гитлер стал затворником и провел последние годы войны в отдаленных командных пунктах[57], где он питался жалкой вегетарианской пищей в деревянных бараках или бетонных бункерах. Он настаивал на том, чтобы в меню было солдатское питание. Он не пил и не курил, и даже зажечь сигарету в его присутствии означало навлечь на себя злобный взгляд.

Хотя он хладнокровно истреблял миллионы людей и не колеблясь жертвовал своими армиями, он был чрезвычайно внимателен к благополучию и чувствам окружающих. Его глубоко затронула смерть людей, находившихся вместе с ним в зале заседаний 20 июня 1944 года, когда была совершена неудачная попытка покушения; он плакал вместе с их вдовами. Его секретари были компаньонами и единомышленниками, с которыми он часто обедал и беседовал. Их дневники сообщают, что он делился с ними своими стремлениями, обсуждал искусство и даже доверял им настолько, что обсуждал с ними своих генералов. Не осталось никаких свидетельств физической близости. Киган говорит, что его «сексуальная жизнь остается загадкой… он имел сильную склонность к schwarmerei в его отношениях с противоположным полом, этой своего рода полуфизиологической сентиментальности, более характерной для дружбы между мужчиной и пожилой женщиной, чем для страсти между любовником и любовницей».

Трудно представить, как Адольф Гитлер, самый кровожадный и безжалостный преступник в истории мира, после грубой еды из картофеля и овощей, в аскетичной каморке на своем командном пункте отдыхал и расслаблялся, болтая за чаем и черствыми пирожными с секретаршами и помощницами: но видимо, именно это и происходило. Ева Браун, кроме как в самом конце[58], никогда не допускалась в эти отдаленные командные пункты, хотя ее легкомысленная личность была, по сути, очень схожа с личностью его секретарш. Она, конечно, не была Нэнси Рейган, не была интриганкой или обладательницей закулисной власти.

Война «против чудовищной тирании»

Но вернемся к Черчиллю. Когда он пришел к власти, пресса была настроена критически. 13 мая, когда бывший премьер-министр Невилл Чемберлен вошел в Палату общин впервые после того, как он уступил свой пост Черчиллю, – Чемберлен был встречен овацией, особенно со стороны консерваторов. В отличие от Чемберлена, нового премьер-министра приняли сдержанно, особенно члены его собственной партии. Однако Черчилль не расстроился. Позже он написал, что принятие на себя руководства страной в этот момент «смертельной опасности» было тем, к чему он готовился всю свою жизнь.

И это действительно было время смертельной опасности. 10 мая 1940 года мировая общественность соглашалась, что французская армия была сильнейшей в мире, что линия Мажино была неприступной, а Британия с ее мощным флотом занимала второе место. В конце концов, будучи союзниками, эти две державы выиграли Первую мировую войну. Неделей позже Франция была разбита и беспомощна, линия Мажино оказалась совершенно бесполезной, а английская армия сражалась за свою жизнь в Дюнкерке. Это был один из самых ошеломляющих разворотов в истории, и фондовые рынки повсюду зашатались от его последствий. В понедельник, 13 мая 1940 года, Черчилль в качестве премьер-министра впервые выступил в Палате представителей и попросил выразить доверие новой администрации. Именно тогда он сделал знаменитое заявление: «Мне нечего предложить, кроме крови, труда, слез и пота»[59]. Он продолжил:

«Вы меня спросите, каков же наш политический курс? Я отвечу: вести войну на море, суше и в воздухе, со всей мощью и силой, какую дает нам Бог; вести войну против чудовищной тирании, превосходящей любое человеческое преступление. Вот наш курс. Вы спросите, какова наша цель? Я могу ответить одним словом: победа, победа любой ценой, победа, несмотря на весь ужас, победа, каким бы долгим и трудным не был путь; потому что без победы не будет жизни»[60][61].

Он получил тот вотум доверия, который хотел получить, и до конца войны, в течение почти пяти лет, Уинстон Черчилль в болезни и здравии был не только премьер-министром, но и министром обороны (sic). И на протяжении этих лет благодаря красноречивым, страстным и решительным радиообращениям и речам, он мобилизовал английский язык и послал его в бой, как оружие, чтобы воодушевить и вдохновить свой народ и, фактически, всех свободных людей во всем мире.

Но та весна 1940 года была тяжелым временем. Блицкриг (или молниеносная война) в Западной Европе начался 14 мая[62]. Мир никогда не видел ничего подобного. В нем использовались новая тактика, новые технологии и превосходные планирование и подготовка. Однако это не должно было стать неожиданностью. В 1937 году генерал Хайнц Гудериан опубликовал книгу «Achtung – Panzer!» («Внимание – танки!»), пропагандирующую объединение танков и моторизованной пехоты с авиацией в «острие копья» для пробивания обороны противника. Наступление на Западном фронте в точности следовало этой концепции. Первые волны пикирующих бомбардировщиков «Штука» взорвали укрепленные французские позиции. Затем военные инженеры навели понтонные мосты, по которым ворвались танковые дивизии, каждая со своей самоходной артиллерией и моторизованной пехотной бригадой. Диверсионные отряды на планерах бесшумно приземлились на рассвете далеко за голландской границей и захватили мосты и каналы прежде, чем их удивленные охранники успели повернуть рубильники, отвечавшие за их подрыв.

Германия берет Голландию всего за пять дней

Голландцы утверждали, что их шлюзы были настолько эффективными, что с помощью единственного телефонного звонка они могут в считанные мгновения поставить перед захватчиком непроходимую стену воды. Все это была «чепуха», – писал Черчилль. Если бы их дамба и пограничники оказались преданы или убиты, то основная линия обороны голландцев могла быть прорвана за один день. Например, на мосту Геннеп через Маас трое мужчин в голландской форме, два голландских нациста и один немецкий, застали пограничников врасплох и убили их. Одиннадцать немецких коммандос в санитарной машине без опознавательных знаков немедленно присоединились к ним и удерживали мост, в то время как батальон пехоты, спрятанный в товарном поезде, пересекал границу.

По мере продвижения поезда в Голландию, он останавливался в каждом городе и высаживал от 10 до 20 коммандос, одетых как священники, бизнесмены, фермеры или обычные граждане. Коммандос, пользуясь маскировкой, расстреливали полицейских и нападали на армейские посты. В других местах использовались парашютисты, планеры и даже гидросамолеты (для посадки на каналы). Паника и хаос стали результатом мрачных слухов о предательстве и парашютистах и распространились в голландских городах. После того как Роттердам подвергся сильной бомбардировке, сопротивление рухнуло. Отважная маленькая Голландия капитулировала через пять дней.

Падение Бельгии

Примерно такая же судьба постигла Бельгию. Подступы к стране защищали ультрасовременные крепости. Бельгия имела грозную армию численностью 700 000 человек. В течение зимы 1939–1940 года немцы построили для учебных целей точные копии бельгийских мостов и большого форта Эбен-Эмаэль[63], охранявшего входную долину. Всю зиму 1939–1940 года немцы репетировали атаку, пока бельгийские офицеры и гвардейцы отмечали рождественские праздники. Эбен-Эмаэль, расположенный на вершине скалы с глубоко врытыми, укрепленными орудийными позициями, считался неприступным, и его гарнизон, 1500 элитных бельгийских солдат, имел возможность наслаждаться превосходным видом на мосты через канал Альберта. Сам Гитлер проявил особый интерес к этой операции и предложил использовать взрывное устройство с полым зарядом, которое взорвалось бы внутри орудийных башен, убив экипажи и залив подземные галереи удушливым дымом.

Во время последнего штурма 80 немецких коммандос сделали то, что считалось невозможным, и высадились на вершину крепости на планерах. Они убили охранников на крыше и начали закладывать заряды взрывчатки в орудийные амбразуры и слезоточивый газ в вентиляционные отверстия. Они вставили гитлеровские пустотелые заряды в массивные орудийные башни. Газ просачивался в камеры внизу, а переносные метательные машины использовались на других орудийных порталах и наблюдательных пунктах. Приземлилось парашютное подкрепление, и, после рукопашных боев в подземных туннелях, в полдень бельгийцы выбросили белый флаг. Тысяча ошеломленных защитников вышла наружу[64]. Из крепости, откуда открывался великолепный обзор, немцы разгромили бельгийские войска на мостах.

В преддверии войны и Голландия, и Бельгия строго придерживались нейтралитета в тщетной надежде, что Гитлер будет уважать их позицию. Они, как выразился Черчилль, «надеялись, что если они будут кормить тигра, он съест их последними». Обе страны пережили долгую и жестокую оккупацию. В результате неожиданной ошибки обычно методичных немцев, за несколько недель до нападения два немецких офицера, которые слишком много выпили, заблудились во время полета домой и разбили свой легкий самолет на голландской земле. Один из них был посыльным, который перевозил подробные планы обоих нападений. Голландское и бельгийское командование не поверило им, потому что они казались такими нетрадиционными и экзотическими[65].

Еще одна фантастическая идея Гитлера, которая сработала, заключалась в том, чтобы оснастить новые немецкие пикирующие бомбардировщики сиренами[66]. Ужасные пикирующие бомбардировщики «Юнкер 87» с крыльями «чайка»[67], летящие на высоте 15 000 футов, внезапно покидали строй по очереди, левые крылья резко опускались, когда самолеты наполовину переворачивались, наполовину разворачивались и затем падали с неба стрелой – точно на цель в почти вертикальном пикировании. Но то, что заставляло людей, уже державших пальцы на спусковых крючках, застывать от ужаса; то, что было так деморализующе, что оставляло их растерянными и неудержимо дрожащими после атаки, было не большой подвешенной бомбой, а пронзительным, предвещающим смерть воем, который издавали сирены «Штук» при пикировании. К июню 1940 года французская пехота, перенесшая атаку «Штук», в панике бежала к ближайшей канаве при одном только звуке сирены.

Франция побеждена и отступает

В течение нескольких недель после начала блицкрига весь фронт во Франции безнадежно рухнул, а якобы непроницаемая линия Мажино была местами прорвана, а местами обойдена с флангов. Французская армия численностью более 2 млн человек, считавшаяся дисциплинированной и хорошо обученной, неудержимо отступала. Пожилое, страдающее несварением желудка французское верховное командование, погрязшее в пораженчестве и отчаянии, не имело сил на тяжелую борьбу. В то время французские военные лидеры считались одними из самых искушенных военных мыслителей в мире, а французский офицерский корпус был пропитан традициями. Они сражались с немцами в Первой мировой войне.

Однако, как только начались серьезные боевые действия, зацикленность французского верховного командования на оборонительных укреплениях и кавалерии, его пренебрежение к танкам и механизированным транспортным средствам, а также отсутствие стратегического резерва стали залогом катастрофы. На открытой местности визжащие «Штуки» бомбили с пикирования и обстреливали французскую пехоту, наводя ужас, а затем танковые клинья разрывали их на куски. Отступление превратилось в разгром. Французские танки были медленнее, без радиосвязи и с меньшим запасом топлива. Тем не менее, некоторые французские части оказывали упорное, хотя и безрезультатное сопротивление немецкой бронетехнике и авиации, имевшим подавляющее превосходство.

Эвакуация из Дюнкерка

Что касается Британских экспедиционных сил (BEF) во Франции, то они подвергались постоянным обстрелам со стороны люфтваффе и находились в отчаянном положении. RAF потеряли 268 из 474 самолетов, отправленных во Францию, и были не в состоянии обеспечить прикрытие с воздуха. Черчилль, всего через шесть недель ставший премьер-министром[68], столкнулся с серьезной катастрофой. Англия осталась одна, большая часть ее военной техники осталась во Франции, военно-воздушные силы противника превосходили в численности, а впереди была перспектива вторжения по морю и воздуху. Он сразу же понял, что любой ценой необходимо эвакуировать 400 000 человек из BEF. Это были сливки британской армии. Без них оборона родины была бы ослаблена – возможно, фатально.

Преследуемые немцами, BEF начали отступать к портовому городу Дюнкерк (на крайнем севере Франции). Дороги были забиты гражданскими беженцами, бельгийскими и французскими солдатами. Это был хаос. Подразделения смешались, дисциплина ослабела. Были отмечены грабежи со стороны мародерствующих групп французских и английских солдат. Когда они приблизились к морю и Дюнкерку, потенциальному порту эвакуации, эта огромная, дезорганизованная масса людей была частично окружена пятью танковыми дивизиями под командованием генерала Гейнца Гудериана[69], которые приближались, чтобы отрезать их и затем уничтожить.

Поздним вечером 24 мая 1940 года Гитлер на большом черном «Мерседесе» с опущенным верхом, в коричневой куртке для верховой езды, неожиданно прибыл в штаб генерала Герда фон Рундштедта из группы армий «B»[70], которому подчинялся Гудериан, и направился в картографический кабинет. На захваченной вилле, в которой располагался штаб, возникла паника, потому что Рундштедт и его подчиненные курили и пили, а Гитлер не выносил ни того, ни другого, особенно курения. Окна были распахнуты настежь, но, к счастью, фюрер был в хорошем настроении. Последовал военный совет.

Протокол этого совещания свидетельствует о том, что осторожный Рундштедт и его штаб утверждали[71], что линии снабжения головных частей танковых дивизий были перенапряжены и что сами танки нуждались в техническом обслуживании после их долгого тяжелого пробега. Местность была болотистой и труднопроходимой, говорили они. Париж, а не Дюнкерк, был главной целью наступления. Кроме того, маршал авиации Герман Геринг обещал, что люфтваффе уничтожит большинство британских войск на обратном пути в Англию. Напротив, Гудериан настоятельно призывал продолжать наступление. Это была бесценная возможность уничтожить большую часть британской армии, сказал он. Еще один день, и его танки окружили бы их[72]. Гораздо проще было бы убить их сейчас, а не позже.

Гитлер принял решение остановиться и не продолжать наступление, но противодействовать эвакуации обстрелами с воздуха и артиллерийским огнем. Неясно, сделал ли он это по военным или политическим причинам. Некоторые историки считают, что он, возможно, не хотел отдавать эту великую победу своим прусским генералам, с которыми у него были непростые отношения. Возможно также, Геринг убедил его, что люфтваффе могут уничтожить BEF с воздуха, затратив меньше ресурсов. В любом случае, нет никаких сомнений в том, что это была одна из главных стратегических ошибок войны. Если бы BEF оказались уничтожены во Франции, Британские острова оказались бы практически беззащитными, лишенными регулярных войск.

Более 350 000 английских и французских солдат были зажаты в семимильный периметр вокруг порта Дюнкерк. Эвакуация была грандиозным мероприятием. В распоряжении королевского флота был только 41 эсминец, поэтому прозвучал призыв о помощи. Британцы – мореходная нация, и траулеры, катера, буксиры, баржи, речные пароходы, сотни и сотни яхт и катеров вышли на помощь. Гавань в Дюнкерке была недостаточно глубокой для военных кораблей, поэтому требовались суда с малой осадкой. Собранная флотилия включала такие экзотические суда, как как канонерская лодка Mosquito с реки Янцзы[73], парусная баржа Galeon’s Reach с Темзы, паром Canterbury, ходивший через канал, паром Gracie Fields, ходивший между Саутгемптоном и островом Уайт, катер Count Dracula и бывший претендент на Кубок Америки, яхта Endeavour. Даже 100-летний открытый парусник Dumpling совершил несколько рейсов. Шкиперы гражданских судов часто были яхтсменами-любителями, некоторые из них были весьма преклонного возраста. По оценкам, почти 900 судов того или иного типа были задействованы в эвакуации, и 243 из них были потоплены или уничтожены.

К тому времени, когда BEF добрались до Дюнкерка, большая часть города была охвачена пламенем, и по мере приближения войск они подвергались бомбардировкам с пикирования и обстрелам. Над городом висели огромные клубы дыма, а пляж был усеян сгоревшими машинами, а позднее и трупами. Глядя на сегодняшние фотографии, можно увидеть длинные змеевидные линии исхудавших, измученных людей, ожидающих спасения, тянущиеся далеко назад от причалов. На других фотографиях показывают солдат, пробирающихся по грудь в воде, чтобы добраться до лодок, которые уже забиты до отказа. На одной фотографии изображена гавань, которая представляет собой нагромождение всего: от эсминцев времен Первой мировой войны до старинного колесного судна «Императрица Индии».

На второй и третий день корабли, которые оказались атакованы и частично затоплены во время погрузки людей, загромождали большую часть гавани. Колесный пароход Crested Eagle был подожжен «Штукой», и большинство из 600 человек, находившихся на борту, погибли прежде, чем сгоревший корпус прибило к берегу. Эсминец Grenade, груженный войсками, стал еще одной жертвой «Штуки» и на некоторое время заблокировал вход в гавань. Груженое госпитальное судно, несмотря на наличие на нем Красного Креста, было разбомблено «Штукой» с пикирования и взорвалось недалеко от гавани. Погибших и раненых прибило к берегу. К этому времени RAF были настолько ослаблены, что мало что могли сделать, и люфтваффе имели почти полное превосходство в воздухе. Вернувшиеся в Англию британские солдаты проклинали RAF.

Переправа через канал тоже не была пикником. Немцы имели дальнобойную артиллерию, которая обстреливала корабли, когда они выходили из гавани, и воздушные атаки также продолжались. Опасаясь Королевского флота, немцы не использовали боевые корабли, но если бы они их использовали, британские эсминцы были настолько перегружены людьми, что их орудия основного калибра не могли стрелять[74]. Темнота, туман и ненастная погода способствовали переправе, и в итоге 338 226 сражающихся, из них 123 000 французов, были спасены из Дюнкерка.

«Мы идем до конца»

Как сказал Черчилль парламенту 4 июня 1940 года: «Мы должны быть очень осторожными, чтобы не приписывать этому освобождению [в Дюнкерке] атрибуты победы. Войны не выигрываются эвакуацией»[75]. Затем он произнес одну из своих величайших военных речей.

«Даже если многие древние и прославленные государства пали или могут попасть под пяту гестапо и других гнусных машин нацистского управления, мы не сдадимся и не проиграем.

Мы пойдем до конца, мы будем биться во Франции, мы будем бороться на морях и океанах, мы будем сражаться с растущей уверенностью и растущей силой в воздухе, мы будем защищать нашу Родину, какова бы ни была цена, мы будем драться на побережьях, мы будем драться в портах и на суше, мы будем драться в полях и на холмах, мы никогда не сдадимся.

Даже если так случится, во что я ни на мгновение не верю, что этот остров или большая его часть будет порабощена и будет умирать с голода, тогда Британская Империя за морем, вооруженная и под охраной Британского флота, будет продолжать сражение, до тех пор пока, в благословенное Богом время, новый мир, со всей его силой и мощью, не отправится на спасение и освобождение старого»[76].

Когда он закончил, Палата общин, вдохновленная и взволнованная, встала как один и бурно приветствовала его. Его фразы и красноречие, достойные Елизаветинских времен, до сих пор отзываются эхом в сердцах. Однако через несколько недель Франция капитулировала. Восемнадцать месяцев спустя, к весне 1942 года, империя, которой он так дорожил, сильно уменьшилась.

Оккупация Франции Германией

Немцы вырвались вперед в искусстве войны благодаря танковым дивизиям и моторизованной пехоте. Никто не видел ничего подобного. Отступление превратилось в разгром. Французские граждане, некоторые в повозках, запряженных лошадьми, многие толкали ручные тележки, в паническом бегстве от chars allemands (немецкие танки – франц.) загромождали дороги и мешали движению. Тем временем танки прорывались по открытой местности к Парижу, встречая незначительное сопротивление. Толпы французских пленных угрюмо, но покорно маршировали по пыльным дорогам, многие из них все еще несли свои винтовки, которые немцы время от времени собирали и ломали под танками. Немецкие офицеры, стильно одетые, в солнцезащитных очках, проезжая через французские города в открытых штабных машинах, беспечно махали руками жителям.

Сотрудники посольств США и Великобритании считали, что на лидеров Франции в этот решающий момент оказывала пагубное влияние любовница премьер-министра Поля Рейно, графиня Элен де Портес, которая мечтала о том, что будет править Францией из своего будуара в манере маркизы де Помпадур, любовницы Людовика XV. Временами казалось, что она уже управляла Францией. Х. Фриман Мэтьюз, первый секретарь американского посольства, позже заметил автору, что в один из тех роковых дней он звонил в офис премьера, но застал его «отдыхающим» в другой комнате, а графиня сидела за его столом «в окружении генералов и высокопоставленных чиновников, которые вели большую часть разговоров и принимали решения»[77]. Будучи поклонницей Гитлера, графиня была убеждена в том, что Германия будет править Европой и Францией в течение столетий. Она выступала за немедленную капитуляцию; за то, чтобы Рейно был назначен немцами премьер-министром оккупированной Франции, а сама она стала бы премьером[78] в отношении Рейно.

Хотя Черчилль и не упоминает графиню, его замечания о французском руководстве в его речи Their Finest Hour («Их звездный час»), в части «Битва за Францию», весьма язвительны. Он был потрясен их бездействием и пораженчеством. Даже немецкое верховное командование находило собственные успехи невероятными, хотя это не помешало им использовать клин шириной 60 миль, образовавшийся на французском фронте. Вся имеющаяся моторизованная техника была брошена в атаку, и за 10 дней они продвинулись во Франции дальше, чем кайзеровские армии Первой мировой войны за четыре года. Когда новости дошли до Гитлера, генерал Альфред Йодль сообщил, что он был «вне себя от радости». Это было неудивительно. Это был его дерзкий план, который разделил силы союзников и уничтожил огромную французскую армию.

Крах Лондонского фондового рынка…

Тем временем, как показано на рис. 4.2, лондонский фондовый рынок возвращался к минимумам секулярного медвежьего рынка 1932 года. Чтобы понять Лондонский фондовый рынок и глубину падения, достигнутого им в то время, необходимо оценить гнетущую атмосферу лета 1940 года. Вторжение варваров по морю или по воздуху ожидалось в первую же темную ночь. И хотя англичане были настроены решительно, они, как и весь остальной мир, были потрясены нацистским завоеванием Европы. Они смотрели кинохронику с бесконечными колоннами танков, моторизованных орудий и грузовиков с высокомерными немецкими штурмовиками, мерно движущимися по улицам Парижа, в то время как огромные черные бомбардировщики и транспорты с германскими крючковатыми крестами проносились над головой. За этими кадрами следовали фотографии жалких беженцев, смотрящих на обломки своих разрушенных домов. Пессимисты предсказывали, что подобная судьба ожидала и Англию.

Самое поразительное в низком уровне рынка в конце июня было то, что он наступил, когда пессимизм в Англии по поводу войны достиг своего пика. Даже Черчилль в то время был несколько угрюмым. Хотя он не утратил решимости, его речи имели реалистичный и даже пессимистичный тон. 4 июня он предупредил Палату общин, что реальна угроза парашютного десанта, и «мы сочли необходимым принять все более строгие меры против иностранцев, “подозрительных личностей” и даже британских подданных»[79]. 17 июня в радиопередаче на Би-би-си он предупредил, что «новости из Франции очень плохие»[80], и рассказал о «катастрофических военных событиях последних двух недель»[81]. На следующий день в Палате общин он описал «колоссальную военную катастрофу»[82] во Франции. 4 июля он рассказал Палате об уничтожении французского флота[83] и предупредил, что информация об офицерах или должностных лицах, «которые будут уличены в сознательном осуществлении тревожного или удручающего влияния, и чьи разговоры направлены на распространение тревоги и уныния», должна докладываться, а сами эти лица понесут ответственность[84]. Такие речи, пусть даже драматичные и волнующие, не кажутся топливом для ралли на фондовом рынке.

…и подъем Берлинского фондового рынка

В течение мая, пока немецкая армия штурмовала Европу, берлинский фондовый рынок поднимался. Затем, в конце мая, в момент эвакуации Дюнкерка, на рынке произошла короткая, но резкая коррекция. В газете The New York Times от 30 мая 1940 года вышла статья с заголовком на три колонки:

«СОЮЗНИКИ ПОКИДАЮТ ФЛАНДРИЮ, НАВОДНЕНИЕ НА ИЗЕРЕ[85], СПАСАТЕЛЬНЫЙ ФЛОТ В ДЮНКЕРКЕ; ВРАГ АТАКУЕТ ПОРТ; ОДИН ОТРЯД ОТРЕЗАН ОТ МОРЯ ПРИ ПАДЕНИИ ЛИЛЛЯ»

На той же первой странице в тот день можно было прочесть заголовок мелким шрифтом: «Берлинская биржа падает из-за недостатка оптимизма». В статье говорилось, что «это было очевидной реакцией на предостережения против чрезмерного оптимизма среди населения после немецких побед на Западе. Берлинская биржа сегодня резко пошла на спад. Наибольший спад наблюдался в сфере судоходства и металлообработки в Рейнской области, при этом большинство выпусков упали на 5 %». Эта реакция интересна, потому что Дюнкерк во многих отношениях стал точкой максимального успеха Германии в войне против Великобритании.

Принято считать вполне вероятным, что решение Гитлера не посылать свои танки против британских сил, когда они оказались в ловушке, стало его роковым просчетом. Однако и по сей день находятся те, кто утверждает, что Гитлер всегда считал настоящим врагом, которого необходимо уничтожить, Россию и коммунизм, и тянул время в надежде на сепаратный мир и союз с Великобританией. Если бы это произошло, Германия, ведущая войну только на одном фронте, разгромила бы Россию в 1941 году. Тогда богатый «черноземный пояс» Восточной Европы, Украина и западная часть России стали бы «немецкой Индией», которую можно было бы оккупировать и далее эксплуатировать в имперском стиле. Конечно, история мира во второй половине века была бы совсем другой. Как минимум, Британия сохранила бы свою империю.

Франция капитулирует и Битва за Британию

Вернувшись в Лондон, Черчилль был потрясен пассивностью французского населения и отсутствием сопротивления. Он глубоко верил в непоколебимый патриотический характер британского народа, и, чтобы использовать этот дух, обратился с призывом добровольцев в недавно созданные силы самообороны под названием «Домашняя гвардия», со зловещим лозунгом: «Вы можете взять одного с собой!». На призыв немедленно откликнулось полмиллиона пожилых или не имевших армейского опыта мужчин, поначалу их вооружали «ружьями, пистолетами, спортивными винтовками, и даже пиками и булавами». Домохозяйки держали под рукой вилы. В конце концов, численность ополчения достигла полутора миллионов человек, и им выдали старые американские винтовки «Спрингфилд» времен Первой мировой войны. Люди стали строить «доты» на пляжах и рыть противотанковые рвы. Британская нация, вдохновленная риторикой и увещеваниями Черчилля, сплотилась как никогда прежде и была полна решимости сражаться до конца.

Когда над Эйфелевой башней взвилось знамя со свастикой и континентальная Европа оказалась побеждена, Гитлер начал обдумывать перспективу предложения Англии мирного договора, по которому Англия признала бы германский контроль над Европой, а также предоставила Германии определенные заморские владения. Он восхищался англичанами; он знал, что вторжение будет долгим и кровопролитным, и хотел бы, по его словам, «взаимопонимания», которое позволило бы Германии сконцентрироваться на «других врагах». В ретроспективе становится все более очевидным, что Гитлер (как и многие другие в Соединенных Штатах и Великобритании) считал, что настоящим врагом был Советский Союз и коммунизм. Он хотел иметь Британию в качестве союзника или по крайней мере нейтрала. В то время он отверг рекомендацию Йодля о террористической бомбардировке Лондона, и, после встречи с ним, Геббельс записал в дневнике: «…но фюрер не хочет разрушать империю»[86]. В середине июня он уполномочил министра иностранных дел Италии и зятя Муссолини, графа Чиано, осуществить этот подход.

В военном кабинете[87], состоявшем из пяти членов, в обстановке секретности лорд Галифакс, при поддержке Чемберлена, предложил Великобритании рассмотреть это предложение. В правительстве было несколько видных членов[88], которые уже разочаровались в сентиментальном романтизме и хамстве Черчилля, и они утверждали, что, как выразился Чемберлен, следует рассмотреть такие условия, которые «хотя и будут тяжелыми, но не будут угрожать нашей независимости». По сути, это была бы условная капитуляция. Эти события подробно рассмотрены Джоном Лукачем.

Черчилль был возмущен. «Нации, которые пали в бою, поднялись вновь: но те, кто покорно сдался, были уничтожены». «Англия скорее пойдет на бой, чем будет вести переговоры с таким человеком, как Гитлер». Сразу же после этого, когда он выступил перед полным составом кабинета министров из 25 человек, он высказал категорическое несогласие с этой идеей, и кабинет сплотился вокруг него. Не должно было быть никаких переговоров, и тем более никакой капитуляции. Все эти разговоры были строго секретными, но примечателен тот факт, что пока происходило это обсуждение, британский фондовый рынок находился в процессе установления векового дна (т. е. прекращал падение).

Холодная реакция Великобритании привела к приказу фюрера о начале разработки планов операции «Морской лев», амфибийного и парашютного вторжения в Британию, которое должно было состояться не позднее 15 сентября: позднее высадка и наступательные боевые действия были бы крайне затруднены из-за погодных условий. В Нюрнбергских документах записано первое распоряжение Гитлера: «Так как Великобритания, несмотря на ее безнадежную с военной точки зрения ситуацию, еще не дала никаких знаков готовности к переговорам, я решил приготовить десантную операцию против Англии и, в случае необходимости, привести ее в исполнение»[89]. Далее он сказал, что это будет исключительно трудное дело, потому что «перед нами стоит подготовленный к обороне и преисполненный решимости враг, который доминирует в морской акватории, которую мы должны использовать». По крайней мере во время «дуэли» 1940 года Гитлер был реалистом.

Тем не менее, немецкое высокомерие было на высоте. Прекрасным летним днем 21 июня во Франции солнце отбрасывало длинные тени между величественными вязами, дубами и соснами в Компьенском лесу, где в конце Первой мировой войны была подписана германская капитуляция. Все немецкое командование присутствовало там, одетое в богато украшенные и увешанные орденами мундиры. Теперь, в том самом старинном железнодорожном вагоне Гитлер сидел в том самом кресле, из которого маршал Фердинанд Фош унижал кайзеровских генералов. Гитлер принял капитуляцию Франции и станцевал еще один победный танец. Удар в спину в конце Первой мировой войны[90], который так долго приводил его в ярость, теперь был отомщен. Условия договора были суровыми. Среди прочего, любой француз, воюющий за другую страну, отныне рассматривался, как франтирер[91] (francs – tireurs) и подлежал расстрелу[92].

Теперь для воспаленного германского воображения казалось возможным решительно все. Другие страны, включая Италию и Румынию, обещали свою вечную верность. Ага-хан[93] и хедив Египта[94] вызвались распить с Гитлером праздничную бутылку шампанского в Виндзорском замке. Последний также предложил себя в качестве правителя Индии. Однако Гитлер понимал, что до победы над Англией еще далеко, и обдумывал детали вторжения. Его министр авиации Герман Геринг, громогласный и жадный до власти, заверил Гитлера, что его люфтваффе смогут уничтожить RAF и установить подавляющее превосходство в воздухе. Была собрана огромная флотилия десантных барж, и начались тренировки по высадке крупных десантов на широком фронте. 90 000 человек должны были высаживаться в первой волне, а на второй день должно было быть высажено 260 000 человек.

Однако с самого начала германский флот сильно сомневался в том, что он сможет защитить такое предприятие перед лицом превосходящего по численности и мощности британского флота, если только не будет гарантировано «абсолютное дневное господство в воздухе». Гитлер и сам понимал, что без контроля над воздушным пространством флот вторжения будет невероятно уязвим. Геринг пообещал, что уничтожит RAF вовремя, чтобы обеспечить вторжение в сентябре. Никто, кажется, не упомянул о его более раннем обещании, что самолеты люфтваффе лишат BEF возможности успешной эвакуации из Дюнкерка. Прусский Генеральный штаб был обеспокоен амфибийной высадкой, но Гитлер доказал, что они слишком часто были слишком осторожны и ошибались, так что они остались молчать.

Так началась Битва за Британию. Немецкая воздушная кампания под кодовым названием Adlerangriff (Атака орлов), была запланирована на 10 июля с интенсивных атак на судоходство и концентрированных бомбардировок, чтобы расстроить оборону южных портовых городов, которые были первоначальными целями вторжения, и чтобы вовлечь RAF в бои. Затем, с 24 августа по 27 сентября, воздушное наступление должно было быть расширено и усилено массированными бомбардировками Лондона в рамках подготовки к вторжению. За этот 11-недельный период RAF должны были быть уничтожены и должно было быть достигнуто господство в воздухе. Это был небезосновательный расчет, учитывая то, что в июле 1940 года немцы могли развернуть около 2000 самолетов, а британцы – от 700 до 800[95].

Как оказалось, последний период был временем максимального напряжения. В некоторые дни 1000 немецких самолетов была задействована над Англией одновременно с тремя или четырьмя сотнями немецких бомбардировщиков и истребителей![96] 15 августа[97] в небе развернулась грандиозная битва на площади в 500 миль. Многие британские летчики на самолетах Spitfire и Hurricane совершили в тот день по три боевых вылета. 76 немецких самолетов были сбиты, 34 «Спитфайра»[98] было потеряно, но RAF просто не располагали таким количеством опытных летчиков, каким располагали люфтваффе.

С другой стороны, люфтваффе имели ряд серьезных недостатков по сравнению с RAF, летавшими и сражавшимися над своей страной. Немецкие истребители имели лимит топлива примерно на 90 минут полета[99], 70 из которых уходило на перелет в Англию и обратно. Это означало, что после 20 минут полета над Англией они должны были прервать бой или рисковать исчерпать топливо и свалиться в пролив Ла-Манш. Из-за ограниченного радиуса действия немецкие истребители могли атаковать только юго-восточную часть Англии и Лондон. Остальная часть страны была в относительной безопасности, потому что бомбардировщики без сопровождения были уязвимы. Если немецкий самолет был сбит или поврежден, пилоту приходилось спасаться над Англией, и он неизбежно попадал в плен. Пилот Spitfire в тех же обстоятельствах мог отправляться в боевой вылет уже на следующий день, а если ему удавалось посадить поврежденную машину, то ее можно было отремонтировать.

К середине сентября RAF потеряли четверть своих пилотов и самолетов, был нанесен значительный ущерб инфраструктуре и вспомогательным объектам. Пять авиаполков были полностью выведены из строя, а вся сеть связи истребительного командования[100] была на грани краха. В решающие две недели сражения с 23 августа по 6 сентября потери RAF составили 466 уничтоженных или поврежденных самолетов, а немецкие потери составили 385, из которых 138 были бомбардировщиками. RAF были настолько истощены, что недоучившихся курсантов забирали из летных школ и отправляли в бой. Черчилль признавал в своих записках, что еще несколько недель такой практики, и RAF будут уничтожены. В сентябре того года неизвестный пилот RAF прикрепил к стене своего дежурного помещения стихотворение У. Б. Йейтса «Ирландский летчик предчувствует смерть».

«Судьба исполнит свой обет

За облаками мне, вдали.

С кем бьюсь, к тем ненависти нет,

К тем, за кого я, нет любви»

(Перевод Искандера Джерайды)

Эти две недели были решающими, потому что обе стороны знали, что в период с 8 по 10 сентября фаза луны и высота прилива на юго-восточном и восточном побережье Англии были почти идеальными для высадки десанта. «Мы должны рассматривать следующую неделю или около того как очень важный период в нашей истории, – сказал Черчилль британскому народу в радиообращении 6 сентября. – Она стоит в одном ряду с теми днями, когда испанская Армада приближалась к Ла-Маншу, а Дрейк заканчивал свою игру в кегли[101]; или когда Нельсон стоял между нами и Великой армией Наполеона в Булони». Гитлер ответил в радиообращении 14 сентября: «Если люди в Англии спрашивают “почему он не приходит”, я могу успокоить их. Он придет».

Правда заключалась в том, что немецкое командование знало, что они все еще не достигли превосходства в воздухе, и что пока оно не установлено, наступление невозможно. Тогда 10 сентября[102] Геринг внезапно изменил тактику и перешел к ночным бомбардировкам Лондона – разумного объяснения этому не дали до сих пор. В течение 10 ночей люфтваффе бомбили лондонские доки и железнодорожные узлы, убивая множество гражданских лиц. RAF не были готовы к ночным боям, и бомбардировщики не подвергались опасности. Однако этот маневр дал RAF передышку, необходимую для отдыха пилотов и обслуживания самолетов. Позднее эксперты, пользующиеся всеми преимуществами ретроспективного анализа, категорически заявляли, что, не использовав свое уже почти достигнутое преимущество, прекратив борьбу с английской истребительной авиацией, Геринг потерял возможность завоевать господство в воздухе, без которого вторжение было невозможно осуществить.

С учетом современных знаний, можно предположить, что к 10 сентября Геринг и Гитлер пришли к выводу, что они не способны обеспечить успешного вторжения, и изменили тактику. Вероятно, это было мудрое решение. В то время было широко распространено мнение, что один немецкий солдат стоил двух-трех британских или французских солдат. Гунны были расой воинов[103], и средний немец был лучше обучен, вооружен, лучше мотивирован и находился в отличной физической форме. Но на британской земле силам вторжения пришлось бы иметь дело с возмущенным народом, и, вероятно, они были бы уничтожены после кровопролитной борьбы.

Теперь, благодаря доступу к архивам люфтваффе, известно, что потери в ходе Битвы за Британию были столь велики, что перспективы установления господства в воздухе оказывались крайне сомнительны. За период с 10 июля по 31 октября, время Битвы за Британию, RAF потеряли 915 самолетов; а люфтваффе – 1733. Черчилль сказал в Палате общин: «Никогда еще в ходе человеческих конфликтов столь многие не были в долгу перед столь немногими».

Бомбардировки Лондона: Город под бомбами…

В конце сентября Гитлер отложил вторжение до весны следующего года. Теперь немцы обратили все свое внимание на Лондон, чтобы сломить дух его жителей или, по крайней мере, сделать город непригодным для жизни. Каждую ночь до 3 ноября на Лондон налетали в среднем 200 бомбардировщиков. В то время техника ночных действий истребителей была еще не развита, поэтому RAF оказались почти беспомощны, а английские зенитные орудия производили много шума, но были неэффективны. Например, во время одного крупного налета 437 самолетов «Хейнкель-111» сбросили 450 тонн взрывчатых и зажигательных бомб, при этом был сбит только один бомбардировщик. Со временем технологии зенитного огня и навыки ночного боя британцев улучшились, но изначально Лондон был незащищенным городом и подвергся масштабным бомбардировкам.

Люди теряли свои дома и бизнес, и это поднимало вопросы компенсации. Детей отправляли из города в семьи, проживающие в более безопасных сельских районах. В то же время сложная система городской канализации была разрушена, и отходы сливались напрямую в Темзу, создавая угрозу здоровью людей. Жители Лондона почти каждую ночь проводили в холодных, сырых туннелях метро, где спать было почти невозможно, зато присутствовала угроза эпидемий. В октябре 1940 года опрос показал, что только 15 % лондонцев спали больше шести часов за ночь; 22 % – от четырех до шести часов; 32 % – менее четырех часов; 22 % – от четырех до шести часов; 32 % – менее четырех часов; и 31 % сообщили, что практически не спят.

Условия в туннелях были настолько ужасными, что не было ничего удивительного в том, что каждую ночь только половина населения Лондона заходила в метро. Туалеты на станциях метро не были приспособлены для постоянного скопления людей и были примитивными и грязными. В туннелях кишели комары и крысы. Тем не менее, с наступлением сумерек звучали сирены, люди прибывали с едой, напитками, одеялами и детьми и разбивали лагерь на железнодорожных платформах. Поезда продолжали ходить до полуночи, поэтому пассажирам приходилось пробираться через спящих людей. После ночной поездки женщина по имени Розмари Блэк написала в дневнике:

«В метро ужасающее, отвратительное зрелище. Глядя, как каждый коридор и каждая платформа на каждой станции по всей длине переполнены людьми, я не нахожу слов. Страдания этой жалкой человеческой массы, спящей, как черви, упакованные в консервную банку, – жара и вонь, грязь, бесконечный плач несчастных окровавленных младенцев, изможденные женщины с белыми лицами, кормящие своих детей, дети, зажатые и дергающиеся в шумном сне… если бы я хотела мучить своего злейшего врага, я не смогла бы придумать лучшего прокрустова ложа для этой цели»[104].

Даже туннели метро не были идеальной защитой. 14 октября 1940 года бомба, сброшенная неподалеку от станции метро «Балхэм», разрушила сложную инфраструктуру над платформой, где укрывались 600 человек. Свет погас, вода, сточные воды и газ хлынули внутрь. Началась паника, и, хотя 350 человек спаслись, 250 утонули в жутких сточных водах[105]. Другой ночью на станции «Бетнал Грин»[106] во время налета женщина споткнулась и упала на лестнице. Те, кто стоял прямо за ней, упали на нее, а остальные бросились врассыпную. В ту ночь 250 человек были либо растоптаны, либо задохнулись.

Однако, когда 1940 год перешел в 1941, а операция «Блиц» продолжалась, лондонцы приспособились. Семьи стали обзаводиться постоянными местами на платформах, возникла атмосфера соседства. Звучало хоровое пение, выступали странствующие менестрели. Люди знакомились, делились едой и напитками. Сложилась атмосфера «мы тут все вместе, приятель». В Олдвиче, в центре театрального района, знаменитые звезды спускались в метро после вечерних выступлений и давали представления. Удивительно, но, когда бомбардировки закончились, некоторые лондонцы, скучая по дружеской атмосфере, продолжали спать на платформах.

Тем не менее, налеты серьезно нарушали обычную жизнь города. Даже дорога на работу и обратно в разгар бомбежек была бесконечным испытанием. Смогут ли городские служащие продолжать работать? Позже в том же году люфтваффе представили новое, еще более страшное оружие. Парашютная мина, начиненная взрывчаткой, была длиной восемь футов, насчитывала два фута в диаметре и весила две с половиной тонны. Некоторые из них были бомбами замедленного действия, которые нужно было идентифицировать и обезвреживать, эвакуируя людей с большой территории. Некоторые были дополнительно заминированы, что делало их обезвреживание еще более опасным. Одна неразорвавшаяся парашютная бомба висела, покачиваясь на ветру, на рваном парашюте, возле самого большого резервуара для хранения газа. Парашют другой запутался в ограждении моста Хунгерфорд, пересекающего Темзу. За ними последовали зажигательные бомбы, которые также вызвали хаос. Но, как сказал Черчилль, «Лондон это выдержит».

К сожалению, бомбардировка имела несколько крайне неприятных побочных эффектов, а именно огромный рост преступности, особенно в городах. Разбомбленные дома были разграблены, число краж заметно возросло, а мелкие преступления и карманные кражи взлетели до небес. Число убийств в Англии и Уэльсе между 1939 и 1942 годами выросло на 22 %. Война разрушила узы гражданского общества, и богатые люди страдали, когда бесценные реликвии пропадали из клубов и частных владений. Состоятельные люди были вынуждены либо физически владеть своими ценностями в буквальном смысле слова, либо прятать их, чтобы предотвратить кражу. Очевидно, что уберечь драгоценности и столовое серебро было гораздо легче, чем антикварную мебель. Картины и скульптуры не представляли особого интереса для грабителей, но, с другой стороны, они были более уязвимы для бомбардировок. Одна очень старая и очень богатая леди много лет назад призналась автору, что она «четыре года спала со своими драгоценностями вместо мужа. Англия уже никогда не будет прежней».

Другим последствием бомбардировок стали эвакуация женщин и детей в сельскую местность и резкий рост числа разводов среди мужчин и женщин среднего возраста.

С другой стороны, прибытие в 1942 году американских войск с сигаретами и нейлоновыми чулками оживило черный рынок, и богатство начало накапливаться – не в тех руках. Таким образом, две закономерности, которые действовали по Европе на протяжении всей войны, выполнялись и для Англии. Ювелирные изделия были самой портативной, ликвидной и легко защищаемой формой богатства, и единственными людьми, разбогатевшими во время войны, были те, кто в той или иной форме был связан с черным рынком.

…но Лондонский фондовый рынок побеждает: британцы «непобедимы»

В конце 1940 года Лондон был осажденным городом в бедственном положении. Но несмотря на все это, лондонский фондовый рынок выстоял. Как показано на рисунке 3.5 в главе 3, в середине 1930-х годов казалось, что экономика Великобритании идет на поправку, и индекс Financial Times продемонстрировал огромный рост, к концу 1936 года он утроился по сравнению с минимумом 1932 года. Это был единственный крупный рынок в мире, превысивший максимум 1929 года. Обратите внимание на формирование двойной вершины. Затем, когда международная ситуация ухудшилась, он снова упал, и к январю 1940 года снизился почти на 40 % по сравнению с максимумом 1937 года. Первая половина 1940 года была практически постоянным прямым падением и возвращением к минимумам 1932 года. Минимум был достигнут после Дюнкерка и падения Франции в начале лета, когда в небе над головами лондонцев бушевала Битва за Британию. В течение остальной части года, когда Битва за Британию продолжалась и началась операция «Блиц», цены выросли. Позднее Черчилль писал, что больше всего он беспокоился в конце августа, но минимумы на фондовом рынке случились раньше. Почему? Возможно, потому что дно медвежьего рынка, по определению, должно быть точкой максимальной медвежьей активности. Свежие новости не обязательно должны быть хорошими; они просто должны быть не такими плохими, как те, что уже были. В мае и июне 1940 года большинство акций в Лондоне продавались со скидкой от 20 до 40 % к балансовой стоимости, и слабонервные пессимисты продавали людям решительным. Фактически, покупка акций рассматривалась почти как выражение уверенности и неуверенности. Нация теперь была полностью вовлечена и, как писал Черчилль в «Их звездном часе»[107], «душа британского народа и расы оказалась непобедимой»[108].

В книге «Сокровищница великих репортажей» пять корреспондентов, Роберт Баннелл, Хелен Киркпатрик, Эдвард Р. Марроу, Роберт Кейси и С. Н. Берман ярко описывают атмосферу того времени в Лондоне и по всей Англии. Страна, угнетаемая тяжелыми временами и раздираемая классовой борьбой, внезапно объединилась как никогда прежде. Угроза бомбардировок и вторжения сплотила людей, и они забыли о классовой борьбе и недовольстве. До поры до времени они не обращали внимания на трудности. Каждый хотел иметь оружие. Общим врагом были немцы, и как мужчины, так и женщины хотели внести вклад в защиту своего острова. Это было волнующее время.

Черчилль рассказывает в «Их звездном часе» о посещении [батареи] береговой обороны близ Дувра. Бригадир сообщил ему, что у него всего три противотанковых орудия, прикрывающих четыре мили основного пляжа. Более того, для каждого орудия имелось только шесть снарядов. Он спросил, как Черчилль считает, правильно ли будет, если он позволит своим людям сделать по одному выстрелу, для тренировки, чтобы они хотя бы увидели, как работает орудие. Черчилль ответил ему, что они «не могут позволить себе тренировочные снаряды, и что стрельбы до последнего момента следует проводить на ближайшем полигоне». Англичане осознали, что борьба идет не на жизнь, а на смерть, и были сосредоточены на защите своего острова любой ценой. Местная оборона разработала бомбу, которая прилипала к стали немецких танках. Идея заключалась в том, что солдаты или гражданские лица должны были подбежать к танку и налепить на него эту «липкую бомбу», даже если взрыв будет стоить им жизни.

Битва за Атлантику

С июля 1940 года по июль 1941 года шла другая борьба не на жизнь, а на смерть, – битва за Атлантику. Британцы знали, что, если линии снабжения их острова будут прерваны, они не смогут долго выживать и тем более вести войну. Позднее Черчилль писал: «Единственное, что действительно пугало меня во время войны, это была опасность, связанная с подводными лодками. Наши артерии, даже на всем протяжении ширины океанов, и особенно на подходах к острову, были под угрозой». Немцы использовали подводные лодки, надводные рейдеры и бомбардировщики Хенкель-111 для нападения на конвои. За неделю, закончившуюся 22 сентября 1940 года, было потоплено 27 судов общим водоизмещением почти 160 000 тонн. Несколько недель спустя конвой в Атлантике был уничтожен группой подлодок, и 20 из 34 судов были потоплены за два дня. В романе Николаса Монсератта «Жестокое море» превосходно описывается долгая битва против подлодок, лютого холода и безжалостного моря. Зимой в Северной Атлантике человек мог продержаться в воде живым всего около двух минут.

В октябре 1940 года шесть немецких надводных рейдеров вырвались в Северную Атлантику и начали атаковать конвои. Эсминцы и переоборудованные грузовые суда, вооруженные шестидюймовыми орудиями, с экипажами Королевского флота, защищали конвои от подлодок, но у них не хватало огневой мощи и брони, чтобы сражаться с немецкими крейсерами. Один из самых драматичных инцидентов произошел, когда карманный линкор «Шерер»[109] настиг конвой из 37 судов в сопровождении вооруженного пассажирского лайнера, переоборудованного во вспомогательный крейсер «Джервис Бэй». Капитан «Джервис Бэй» понимал безнадежность сражения, но решил атаковать немецкий линкор и вести бой как можно дольше, чтобы дать конвою время рассеяться в наступающей темноте. Подняв огромный боевой флаг, он на полной скорости приближался к немецкому кораблю. «Шерер» открыл огонь из 14-дюймовых орудий с дистанции 18 000 ярдов, в то время как «Джервис Бэй» все еще не подобрался к врагу на расстояние выстрела своих старых шестидюймовых орудий.

По мере сокращения дистанции некоторые из его снарядов начали давать эффект. В ходе неравного боя «Шерер» был вынужден повернуть, чтобы уйти от выпущенных торпед. Тем временем конвой разбегался во все стороны. С наступлением темноты «Джервис Бэй», охваченный пламенем и полностью потерявший управление, продолжал двигаться, пока около восьми вечера не затонул, не спуская боевого флага. 200 человек команды, включая капитана (который посмертно был награжден Крестом Виктории) пошли ко дну вместе с кораблем[110]. Только теперь «Шерер» повернул к конвою, который рассеялся в ветреной ночи. Он смог догнать и потопить четыре[111], но обеспокоенный тем, что его позиция теперь известна, он прервал атаку и ушел в Южную Атлантику. Это героическое сражение было запечатлено в замечательном романе Алистера Маклина «H.M.S. Ulysses».

Что могло бы произойти

После войны были обнаружены документы, которые раскрывали планы Германии относительно оккупированной Англии. 9 сентября 1940 года главнокомандующий вермахта подписал директиву, в которой говорилось: «Трудоспособное мужское население в возрасте от 17 до 45 лет будет … интернировано и отправлено на континент»[112]. В течение 24 часов после капитуляции все, кто не сдал оружие и радиоприемники, подлежали немедленной казни, как и все, кто сопротивлялся оккупации. Должны были быть взяты заложники. Управление оккупированной территорией должно было осуществляться СС и гестапо. Это была бы жестокая и суровая оккупация. В такой обстановке британские богатства, накопленные веками, оказались бы конфискованы или уничтожены. Не самые благоприятные условия для акций.

Бомбардировки и война подлодок не сломили волю британского народа. Черчилль рассказывал анекдот, в котором запечатлено их решительное, хотя и фаталистическое настроение. Субалтерн говорит угрюмому начальнику: «Как бы то ни было, сэр, мы в финале и будем играть на домашнем поле»[113].

Однако, как говорится в следующей главе, было еще больше боли и страданий, перемежающихся с моментами наивысшего драматизма и героизма в последующие годы.

Глава 5

Осажденные и одинокие: Англия в 1941 году

Еще одним тяжелым годом для Англии стал 1941-й. Вопрос выживания все еще стоял очень остро. В начале года началось ралли на фондовом рынке после секулярного минимума, достигнутого в июне 1940 года (см. рисунки 4.1 и 4.2 в главе 4). Зима 1941 года была тяжелым, тоскливым временем для Лондона, продолжавшего страдать от бомбовых налетов в рамках операции «Блиц» и лишений, связанных с блокадой морских путей подводными лодками. К тому же январь и февраль выдались более влажными и холодными, чем обычно, и в стране, где не хватало угля и продовольствия, а множество домов было разрушено бомбардировками, это усугубляло страдания.

Достойно восхищения, что в то время, когда родной остров находился в смертельной опасности, британцы перебросили войска в Африку и фактически вели войну на два фронта. В январе настроение поднялось после побед над итальянцами в пустыне у Бардии и Тобрука, где было взято почти 70 000 пленных. В последующие месяцы были одержаны новые победы над итальянцами в Эфиопии, Кении и Сомали: британские и индийские войска отлично зарекомендовали себя в сражении против не самого грозного противника. К апрелю итальянская армия численностью более 220 000 человек была либо захвачена, либо уничтожена, а Муссолини (который заметил, что он «хотел творить историю, а не влипать в нее») увидел, что его мечты об африканской империи, созданной завоеваниями и колонизацией в духе древнего Рима, испарились[114]. Хайле Селассие, император Абиссинии (ныне Эфиопия), был восстановлен на троне.

Правда, Черчилль, будучи об итальянской военной доблести весьма невысокого мнения, не выказывал чрезмерного оптимизма. Годом ранее, когда ему сообщили, что итальянцы вступили в войну на стороне Германии, он сказал: «Что ж, это справедливо. В прошлый раз они были на нашей стороне»[115]. Однако теперь он беспокоился, что немцы могут решить вызволить Муссолини из его североафриканских злоключений. «Этот драный шакал, Муссолини, – презрительно сказал Черчилль, – который ради спасения собственной шкуры сделал всю Италию вассалом Гитлера, трусит сбоку от немецкого тигра, издавая визг не только предвкушения – это можно понять – но даже триумфа»[116].

Тем временем британская разведка полагала, что Гитлер обдумывает следующий шаг. Рискнет ли он пересечь Ла-Манш и вторгнуться в Британию или найдет менее опасные пути расширения завоеванной территории на восток, или на юг – в Грецию, на Балканы или даже в Северную Африку? В это время британская разведка не предполагала возможности нападения Германии на Советский Союз.

В конце января Вэнделл Уилки, соперник Рузвельта на выборах 1940 года, посетил Черчилля. Он привез с собой рукописную записку от президента со строками из Лонгфелло, которые глубоко тронули премьер-министра.

«Дорогой Черчилль,

Венделл Уилки передаст вам это стихотворение. В наших краях оно действительно помогает сохранить верность политическому курсу в трудные минуты. Я думаю, это относится к вашему народу так же, как и к нам:

Плыви, [государственный] корабль! Счастливый путь!

Плыви, Союз, великим будь!

С тобой отныне человек

Свою судьбу связал навек,

С тобою легче дышит грудь»[117].

(Перевод Е. Полонской)

Немецкие подлодки против британского Королевского флота

Тем временем продолжалась отчаянная битва за Атлантику, за сохранение путей снабжения Англии с немецкими подводными лодками и редкими надводными рейдерами. Она сопровождалась большими потерями британского флота. У немцев было несколько карманных линкоров и тяжелых крейсеров, более пригодных для морских сражений, чем боевые корабли несколько устаревшего Королевского флота. Однако Королевский флот превосходил числом, поэтому немцы не рисковали ввязываться в открытые сражения. Они использовали свои быстрые и мощные военные корабли в качестве рейдеров, тем самым эффективно сводя действия Королевского флота к конвойной службе.

На этом этапе войны подводные лодки были очень эффективны, так как гидролокация и навыки противолодочной войны Королевского флота находились еще в зачаточном состоянии. Элитные экипажи немецких подводных лодок после каждого похода отправлялись в отпуск на дорогие курорты с вином, женщинами и песнями, где их встречали, как героев. Моральный дух и esprit de corps (честь мундира – франц.) были на высоте. Более того, подводные лодки начали применять тактику «волчьих стай», разработанную главой подводного флота Германии адмиралом Карлом Деницем, орденоносным командиром подводных лодок Первой мировой войны, и усовершенствованную капитаном U-47 Гюнтером Прином.

Прин, безжалостный и очень умный офицер, вдохновлял своих коллег-капитанов всплывать на поверхность ночью, догонять конвой и затем атаковать с разных сторон. Прин и другие капитаны приобрели репутацию непобедимых, а их подлодки считались «удачливыми». Однако в конце марта лодка Прина была потоплена вместе со всем экипажем, а через неделю U-99 и U-100, обе под командованием выдающихся офицеров, были застигнуты врасплох на поверхности и уничтожены эсминцами Королевского флота. После этого капитаны подлодок стали осторожнее, и по мере того, как росли потери опытных экипажей, качество службы неизбежно ухудшалось.

Новые бомбардировки Лондона

Затем, с наступлением весны, «Блиц» возобновился. В январе и феврале люфтваффе мешала плохая зимняя погода, но с улучшением видимости увеличилась интенсивность бомбардировок не только Лондона, но и городов по всей стране. Эти налеты нанесли огромный ущерб экономике, вооруженным силам и гражданскому обществу. Поскольку в качестве мишени специально выбирались фабрики, многим семейным предприятиям был нанесен такой ущерб, что их пришлось закрыть или уничтожить. В долгосрочной перспективе правительство выплачивало компенсацию за перерыв в работе предприятий, но ее, как правило, не хватало для восстановления имущества до рабочего состояния. Владельцы бизнеса жаловались, что гунн разорил их так, как не смогла разорить даже Великая депрессия. По сути, их богатство было уничтожено.

Однако война сделала народ более сплоченным и решительным. Черчилль взял за правило посещать города, подвергшиеся бомбардировке; и вот как он описал визит в Бристоль: «В одном из центров отдыха собралось несколько пожилых женщин, чьи дома были разрушены. Они выглядели подавленными и сидели там, являя собой картину уныния. Когда я вошел, они вытерли слезы и радостно приветствовали короля и страну»[118].

10 мая 1941 года Лондон подвергся массированному воздушному налету с применением зажигательных бомб. Это был первый случай, когда бомбардировка и тактика запугивания были применены против гражданского населения, что вывело войну между двумя якобы цивилизованными западными странами на новый уровень. Загорелось более 2000 пожаров, было разрушено пять доков, множество заводов сравнялось с землей. Разрушению подверглось историческое здание Палаты общин. Основные водопроводные сети Лондона были выведены из строя, что затруднило тушение пожаров, и гражданское население понесло тяжелые потери. Это была самая страшная – и последняя атака операции «Блиц» в 1941 году.

Заместитель Гитлера пытается закончить войну своими силами

Странный случай произошел 10 мая 1941 года, когда Рудольф Гесс, заместитель фюрера и лидер нацистской партии, втайне от сопартийцев по собственной воле прыгнул с парашютом в поместье герцога Гамильтона, знакомого ему еще с довоенных времен. Гесс оставил письмо, которое должно было быть доставлено Гитлеру, где сообщал, что отправляется в Англию для переговоров о мире. Затем он в одиночку переправился через канал на угнанном ME-188[119] и сдался шотландскому фермеру. Гитлер, получив это послание, пришел в ярость, приказал немедленно арестовать адъютанта Гесса, доставившего письмо, и обвинил его в государственной измене. Кроме того, были задержаны астролог и ясновидящий Гесса. Поскольку британцы еще не сообщили о прибытии Гесса, немцы объявили, что заместитель фюрера пропал без вести и, возможно, погиб после самовольного полета на самолете.

Однако англичане заявили, что Гесс сдался им добровольно. Его поместили лондонский Тауэр, где заместитель фюрера был тщательно обследован психиатрами и допрошен высокопоставленными чиновниками Министерства иностранных дел. Было установлено, что он совершенно вменяем, но страдает галлюцинациями. Дома Гесс часто консультировался с ясновидящим и астрологом (оба они уже находились в заботливых руках гестапо), утвердившими его в мысли, что он и только он может предотвратить ненужное кровопролитие в войне Германии и Англии.

Рудольф Гесс, привлекательный мужчина лет 40, поклонялся Гитлеру и в свое время был его ближайшим доверенным лицом и другом. На ранних митингах нацистской партии он вступал в драки с марксистами и прочими политическими оппонентами нацистов, пытавшимися сорвать выступления Гитлера. Позже Гитлер и Гесс были соседями по камере в крепости-тюрьме Ландсберг, и Гитлер диктовал Гессу «Майн Кампф». В 1939 году Гитлер назначил Гесса своим преемником после Геринга. В первые годы после прихода Гитлера к власти они два-три раза в неделю обедали вместе и обменивались мнениями. Никто не знал Гитлера так близко, никто лучше не понимал его внутренний мир, его ненависть к большевизму и Советской России, его восхищение Британией и ее империей и его желание восстановить исторические связи между двумя странами и их королевскими фамилиями.

По словам Гесса, Гитлер считал, что злобные поджигатели войны во главе с «амбициозным преступником Черчиллем отравили умы британского народа»[120]. Политика нынешнего правительства препятствовала естественному союзу Британии с Германией против большевизма, который был реальной угрозой для всего мира. Гитлер особенно возмущался отсутствием уважения со стороны Черчилля и его уничижительными эпитетами: «капрал Гитлер», «этот кровожадный потрошитель», «вместилище зла»[121].

Однако со временем Гесс становился все более и более странным. Он стал раздражать Гитлера, к тому же у Гитлера появлялись новые убеждения, и он все больше наслаждался ужинами в другой компании. Несмотря на то, что Гесс все еще оставался заместителем Гитлера, его влияние уменьшалось, и он чувствовал это. Гесс пришел к выводу, что его величайшим вкладом в дело фюрера будет налаживание контакта с английским королем и убеждение его в истинных чувствах Гитлера. Гесс считал, что у Британии, оставшейся в одиночестве, нет шансов, и, если война будет продолжаться, обеим странам придется пережить много ненужных страданий.

Гесс эмоционально объяснял, что был в ужасе от воздушных налетов на Лондон и убийств невинных гражданских лиц, особенно детей. Бессмысленная бойня должна прекратиться. Гитлер никогда не пойдет на переговоры с Черчиллем, но, если бы король отстранил нынешнее правительство, можно было бы заключить мирный договор, по которому Англия сохраняет свою империю, оставляя Европу Германии. Он подчеркнул, что предлагает все это из идеалистических соображений и не обсуждал свои предложения ни с кем, тем более с самим Гитлером. «Если бы только Англия знала, насколько добр Гитлер на самом деле, она, несомненно, пошла бы навстречу его пожеланиям», – сказал он.

Это событие стало сенсацией. Сам Черчилль позже писал, что, по его мнению, Гесс искренне желал добра и хотел закончить войну. Он описал его как «доброжелательного сумасшедшего». В итоге с Гессом обошлись сурово. Ему так и не удалось поговорить с Черчиллем или королем; пробыв в Тауэре до конца 1945 года, он был переведен в Нюрнберг и судим за военные преступления вместе с другими нацистскими лидерами. Давая показания на суде сквозь туман своего безумия, Гесс, оставшийся преданным фюреру до конца, сказал, что Гитлер «был величайшим сыном, каких мой народ производит на свет раз в 1000 лет. Если бы я снова стоял у истоков, то делал бы то, что делал тогда, даже если бы знал, что в конце меня сожгут на костре»[122]. Его не сожгли, но приговорили к пожизненному заключению; в 1987 году в возрасте 93 лет Гесс покончил жизнь самоубийством.

Сталин очень интересовался этим инцидентом с Гессом, подозревая заговор между Германией и Британией с целью совместных действий при вторжении в Россию. В 1943 году на ужине в Москве Сталин в своей властной и задиристой манере потребовал от Черчилля сказать ему правду. Черчилль ответил: «Когда я излагаю известные мне факты, я ожидаю, что они будут приняты»[123]. «Сталин, – писал он, – воспринял этот несколько резкий ответ с добродушной усмешкой».

Генерал Роммель и его армия

В 1941 году армии оси продолжали продвигаться на восток – в Югославию, Ирак, Сирию и Грецию. Тяжелые сражения велись на Крите и в Средиземноморье в воздухе и на море. Гитлер ввел элитный корпус «Африка» в Ливию, чтобы поддержать потрепанных итальянцев. Генерал Роммель, приняв командование, немедленно перешел в наступление. На протяжении всего 1941 года немецкие войска в основном одерживали верх и отвоевывали позиции. Черчилль жаловался, что при равенстве численности противоборствующих сторон немцы всегда побеждали.

Генерал Эдвин[124] Роммель не был политическим деятелем; он был профессиональным солдатом, дважды награжденным Железным крестом первого класса в Первой мировой войне. Будучи новаторским полководцем, отличавшимся большой смелостью, он стал мастером управления мобильными бронетанковыми соединениями. Подчиненные были уверены в нем. Раз за разом он опережал и обходил превосходящие армии союзников. В битве за Францию в 1940 году он командовал передовой частью, седьмой танковой дивизией, прозванной «Фантомами» за то, что они появлялись там, где противники их меньше всего ожидали. Во время прорыва через Маас Черчилль сказал о нем в Палате общин: «У нас очень смелый и искусный противник, и, позвольте мне это признать в хаосе войны, великий генерал»[125].

Роммель стал презирать Гитлера и ненавидеть его за то, что он делал с Германией, используя гестапо и СС. В 1944 году он принял участие в заговоре с целью свержения Гитлера, за что впоследствии был тайно убит. Поскольку Роммель был крайне популярен в Германии, из пропагандистских соображений Гитлер предпочел утаить его участие в заговоре и приказал устроить государственные похороны с полными воинскими почестями. Биография Роммеля превосходно изложена в книге Десмонда Янга «Лис пустыни». Книга «Орел приземлился» Джека Хиггинса – это художественный роман, но и он наглядно показывает растущее отвращение элитного офицерского корпуса армии к СС и его жестокой деятельности.

Германия нападает на Россию

В конце июня 1941 года немцы начали против России операцию «Барбаросса» (подробно – в главе 6). С начала года британская разведка докладывала Черчиллю, что Германия накапливает войска на российской границе. В апреле Черчилль дал указание послу Великобритании в Москве сэру Стаффорду Криппсу передать личное послание Сталину с предупреждением о неизбежности нападения. Криппс, худой, подтянутый, упрямый и самолюбивый, считал, что он уже предупредил русских и, к большому раздражению Черчилля, так и не передал его сообщение Сталину. Позднее Черчилль размышлял о том, что, возможно, если бы Криппс предупредил, то, по крайней мере, немцам не удалось бы застать русские военно-воздушные силы стоящими стройными рядами на земле в первый же день «Барбароссы».

Британцы были не единственными, кто предупреждал Сталина о готовящемся нападении Германии. На Советский Союз в качестве шпиона в течение многих лет работал немецкий журналист Рихард Зорге. Зорге вырос в Берлине, был ранен во время Первой мировой войны и в послевоенное время работал в Токио. Пройдя Первую мировую войну и послевоенный хаос, он стал убежденным коммунистом. Как иностранный корреспондент немецкой газеты Frankfurter Zeitung, имел естественное прикрытие для шпионажа. В Токио он был направлен в 1933 году, после работы в Скандинавии и Лондоне. Зорге был привлекательным и общительным; в Токио он подружился с немецким послом. От немецкого военного атташе он узнал о «Барбароссе», и 12 мая 1941 года сообщил в Москву, что нападение произойдет 20 июня. Через три дня он изменил дату на 22 июня. Несмотря на то, что Зорге был давним и надежным агентом, его сообщения по неизвестным причинам были проигнорированы. В конце 1941 года он стал жертвой предательства и был арестован японцами. Его пытали, а затем повесили.

После нападения Сталин потребовал помощи, и Черчилль любезно предложил ему всю помощь, которую только можно было оказать. Его помощник, Джон Колвилл, спросил, как он мог так поступить, если сам же годами утверждал, что большевизм, Сталин и Советская Россия – смертельные враги свободного мира. Черчилль афористично ответил: «Если бы Гитлер вторгся в адские области, я бы по меньшей мере благосклонно отозвался о дьяволе в Палате общин»[126].

Однако со временем Черчилль стал менее любезен. Если не будет оказана серьезная помощь, предупредил Сталин, он может заключить сепаратный мир, оставив Англию в одиночестве противостоять нацистам. Черчилль, возмущенный этой угрозой, указал советскому послу на то, что Россия ни разу и пальцем не пошевелила, чтобы помочь Великобритании или любой другой европейской стране, подвергшейся нападению Гитлера. Вместо этого Сталин попытался воспользоваться мировым хаосом, напав на Финляндию, и эта авантюра привела к тому, что он остался с очень позорно расквашенным носом.

В ноябре 1940 года Сталин спровоцировал внезапное нападение на Финляндию 36 пехотных и шести танковых дивизий. Русские самолеты подвергли Хельсинки мощной бомбардировке, поразив как жилые, так и промышленные районы; погибло много гражданских лиц. Финские сообщения об этих налетах были отвергнуты; Советы утверждали, что российские ВВС сбрасывали хлеб для голодающих финнов. Финны назвали эти бомбы «хлебными корзинами Молотова». Никто на Западе не предполагал, что у финнов есть шанс против Красной Армии, фантастически превосходящей их по численности.

Они ошибались. В конце 1930-х годов Сталин провел безжалостную чистку офицерского корпуса Красной Армии, и миллионная армия, которую он послал в Финляндию, имела плохое руководство и недостаточное оснащение для арктической зимы. У финнов была сильная армия численностью 300 000 человек, которая знала местность и умела вести зимнюю войну на лыжах. У финнов не было никаких противотанковых орудий, но они придумали смертоносный «коктейль Молотова», состоящий из керосина, хлората калия и детонатора в бутылке. Финские военные лыжники устраивали с ним засады, поджигали танки и убивали экипажи, когда те покидали горящие машины.

Финны и финская зима расправились с Советами, мир ликовал. Швеция прислала противотанковые пушки, гаубицы, медикаменты и бригаду добровольцев из 8000 человек. Другие страны тоже обещали помочь, хотя большая часть помощи так и не достигла адресата. Аристократичный и атлетически сложенный финский фельдмаршал Карл Густав фон Маннергейм мгновенно стал мировой знаменитостью. Однако, когда весной 1941 года[127] разъяренный Сталин перебросил через границу огромную массу войск, в теплую погоду Финляндия была побеждена за несколько месяцев[128]. Финляндии пришлось уступить свой второй по величине город и 16 000 квадратных миль территории, приняв унизительную капитуляцию. Изучив этот эпизод, Гитлер пришел к выводу, что Красная Армия не является полноценной военной силой и Советский Союз уже созрел для захвата.

Лондонский фондовый рынок растет

Как показано на рисунке 5.1, индекс Financial Times Industrials поднялся в начале января 1941 года после побед над итальянцами под Тобруком и в Абиссинии. Однако зимой на фоне мрачных новостей о войне, а также из-за дефицита и потерь при транспортировке грузов, нарушавших работу промышленности, рынок снова упал. Бурный патриотизм предыдущего лета начал угасать. В апреле капитулировала Греция. Обозреватели лондонских газет писали о том, что правительство неправильно ведет войну, а народ Британии хотя и был настроен решительно, но понимал необходимость смириться с новыми трудностями и лишениями, что вряд ли способствовало желанию покупать акции.

В разгар шквала плохих новостей и интенсивной бомбардировки Лондона фондовый рынок необъяснимым образом поднялся. Предвидел ли он операцию «Барбаросса» – нападение Германии на Россию? Несмотря на то, что вермахт откусил от Советского Союза огромные куски, Британия больше не была одинока в борьбе с Гитлером. Шансы на высадку немецкого десанта в Британии должны были значительно уменьшиться. После зимы лондонские акции уверенно росли на протяжении большей части этого года. С апрельского минимума индекс вырос на 24 % и достиг максимума в середине декабря. Интересен успех фондового рынка после середины октября, несмотря на очередную лавину очень плохих военных новостей.

Несомненно, его поддерживал крепнущий союз США и Великобритании и, должно быть, он чувствовал растущие шансы вступления Соединенных Штатов в войну. Еще один пример мудрости рынков.

Британцы уничтожают «Бисмарк», величайший немецкий линкор

Тем временем в Африке британские и австралийские войска под командованием генерала Клода Окинлека терпели поражения и отступали. Между австралийским правительством и Черчиллем снова возникли разногласия, что привело к дорогостоящей эвакуации австралийских войск из Тобрука. Катастрофический проигрыш сражения на Крите с немецкими десантниками, капитуляция Греции, оккупация Сирии и подъем прогерманской фракции в Ираке – все эти события были негативными и тревожащими. Военные новости были неизменно плохими, но, тем не менее, акции росли.

Но в июне произошла эпохальная погоня, сражение и уничтожение «Бисмарка», что наполнило гордостью сердца британцев. Этот великий немецкий линкор водоизмещением 45 000 тонн[129] и сложной системой водонепроницаемых отсеков был шедевром военно-морского строительства и дизайна. Он бесспорно был самым мощным, самым быстрым и самым бронированным кораблем в мире. «Бисмарк» был на 25 % больше любого линкора, которым располагали британцы, и ни в Лондоне, ни в Скапа-Флоу не было иллюзий относительно качества его команды, точности его артиллерии и управления огнем. «Вы – гордость военно-морского флота», – сказал Гитлер во время визита на «Бисмарк» в начале мая[130].

23 мая 1941 года[131] «Бисмарк», новый тяжелый крейсер «Принц Ойген» и шесть эсминцев сопровождения вышли из порта в Норвегии с целью нанести ущерб судоходству в целом и, в частности, атаковать британский конвой, перевозивший 20 000 солдат на Ближний Восток. Не было ни одного линкора или крейсера Королевского флота, способного в одиночку противостоять «Бисмарку», поэтому конвой стал бы легкой добычей. Для перехвата немецких кораблей британцы немедленно отправили «Худ», самый большой и быстроходный корабль Королевского флота, а также современный линкор «Принц Уэльский» и два крейсера: «Манчестер» и «Бирмингем».

Первая встреча произошла в Датском проливе, сером, ледяном, туманном участке воды между Гренландией и Ирландией[132]. Обе стороны открыли огонь с дистанции 25 000 ярдов. «Бисмарк» управлял огнем превосходно, поразив «Худ» первым же залпом и вызвав несколько пожаров. «Худ» был надежно бронирован, но у него имелась ахиллесова пята. Между двумя дымовыми трубами был небольшой участок с легкой броней. Королевский флот знал об этом и намеревался устранить эту брешь, но не успел. Прямое попадание в такой маленький участок казалось маловероятным.

Однако во время боя один из тяжелых снарядов «Бисмарка» попал в это уязвимое место, пробил шесть палуб и взорвался в трюме среди 300 тонн взрывчатки. Из сердца корабля внезапно на 1000 футов поднялась вулканическая вспышка. В течение нескольких секунд она пылала высоко в небе, а корабль был окутан дымом. Когда дымовое облако рассеялось, потрясенные наблюдатели увидели, что корабль был разорван взрывом на две части. Сначала носовая часть, а затем и корма поднялись и погрузились в море. «Худ» буквально распался на части и затонул, потеряв 1419 человек[133], которые оказались либо разорваны взрывом, либо заперты в водонепроницаемых стальных отсеках, либо насмерть замерзли за полторы минуты в ледяном, залитом нефтью море. Выжили только трое.

Трудно представить себе шок, который испытал Королевский флот от внезапных потерь. «Принц Уэльский», недавно введенный в строй линкор, всего неделю назад завершивший ходовые испытания, также получил несколько прямых попаданий, одно из которых разрушило его мостик, и он начал набирать воду. Однако и «Бисмарк» в интенсивном артиллерийском бою также получил пробоины ниже ватерлинии, из них вытекало топливо. В 5:56 утра сильно потрепанный «Принц Уэльский» отступил на юго-восток, и два меньших британских крейсера также благоразумно отступили. Сражение продолжалось 17 минут.

В ретроспективе очевидно, что немецкий командир, адмирал Гюнтер Лютьенс, видя, что его корабль обнаружен и поврежден, должен был прервать рейд и отступить в Брест. Вместо этого, возможно, воодушевленный победой, он направился прямо к конвою с войсками. Королевский флот уже направил все имеющиеся корабли в Северное море для поиска немцев и защиты конвоев. Несколько часов спустя «Бисмарк», поняв, что попал в беду, повернул к своей базе в Бресте. Проблема британцев заключалась в том, что ни два, ни даже три их линкора или крейсера не могли надеяться одержать верх над немецким суперкораблем и его спутником. К этому времени погода испортилась из-за пакового льда и снега. Корабли боролись с тяжелыми волнами, накатывающими с севера. Их такелаж стал покрываться сверкающими льдинками – это было красиво, но очень опасно, потому что заставляло тяжелые боевые корабли крениться под большим углом.

На некоторое время британские силы потеряли «Бисмарк», но к ним присоединился авианосец «Арк Ройал», выпустивший во второй половине дня 26 мая 15 торпедоносцев-бомбардировщиков «Свордфиш». В ледяном тумане они ошибочно атаковали британский крейсер «Шеффилд», следивший за немцами на расстоянии 40 миль. «Шеффилд» уклонился от атаки, и обескураженные «Свордфиши» вернулись на авианосец. Внезапно ветер стих, снегопад прекратился, и последние тяжелые черные облака унеслись на юг.

Торпедоносцы немедленно повернули назад, нашли на этот раз нужный корабль, и в конце дня 26-го числа, в угасающем арктическом свете они отважно провели атаку, заходя на высоте 10 футов над морем. По крайней мере, две торпеды попали в «Бисмарк», но он был настолько прочен, что с легкостью выдержал эти удары. Однако одна из торпед срезала руль, и корабль начал на большой скорости двигаться кругами. В течение ночи четыре британских эсминца окружили и атаковали торпедами поврежденный корабль, освещенный мерцающей, пульсирующей лентой северного сияния.

Утром 27 мая погода снова резко ухудшилась. Хотя «Бисмарк» не мог маневрировать и даже двигаться прямо, его массивный двигатель уцелел, и он по-прежнему оставался очень опасным противником. Пытаясь его спасти, немцы направили бомбардировщики и катера, чтобы отогнать преследователей. А у последних заканчивалось топливо, о чем и было доложено первому морскому лорду в Лондоне: возможно, придется отказаться от погони. Черчилль вмешался и в ярости приказал им не обращать внимания на нехватку топлива и потопить вражеский линкор, даже если после этого их придется брать на буксир. «Принц Ойген» получил приказ заняться своим спасением и помчался к Бресту[134]. Адмирал Лютенс связался по радио с Берлином: «Корабль неуправляем. Мы будем сражаться до последнего снаряда. Да здравствует фюрер!»[135]

Линкоры «Родней», «Кинг Георг V», и несколько крейсеров, приблизившись, начали обстрел подбитого суперкорабля. Корабли кренились на тяжелых волнах, ставших выше и длиннее, видимость ухудшилась. Обстреливаемый «Бисмарк» отбивался, поначалу удерживая противников на большом расстоянии точной стрельбой. Однако его орудийные экипажи были совершенно измотаны четырьмя днями непрерывного боя и засыпали на постах. Залпы «Бисмарка» становились все более нерегулярными, и «Родней» перешел в наступление, поливая его огнем в упор с дистанции 4000 ярдов.

И все же великолепно построенный «Бисмарк» продолжал сражаться до тех пор, пока не превратился в горящую груду металлолома. Казалось, что он непотопляем. Наконец крейсер «Дорчестер» поразил его еще тремя торпедами с близкой дистанции, и в 10:40 утра он перевернулся на бок, замер на мгновение… По его бортам карабкались люди и прыгали в огромное, черное, ледяное море… «Бисмарк» затонул, унеся с собой 2000 человек. Британцы спасли только 110 измученных и угрюмых моряков. Когда все было кончено, море покатило волны дальше – необъятное, вечное и безразличное. Отныне конвои оказались в безопасности[136], а Королевский флот в Северном море больше не был привязан к Скапа-Флоу. В тот долгий год агонии и страданий это была важная победа Британии.

Альянс США и Великобритании вселяет надежду…

Однако двумя главными событиями второй половины 1941 года были нападение Германии на Советский Союз и все более тесное сотрудничество между Великобританией и Соединенными Штатами. Лондонская фондовая биржа удивительным образом предвосхитила оба события. Несмотря на колоссальные победы нацистских армий и оккупированные ими огромные куски СССР, британские инвесторы считали, что в лице Советского Союза они приобрели важного союзника. К тому же, было крайне маловероятно, что Гитлер предпримет вторжение на Британские острова, пока его армии заняты смертельной схваткой с грозным противником на Восточном фронте. Как было позже установлено по немецким документам, перед началом операции «Барбаросса» военные и политические советники Гитлера неоднократно предупреждали его, что благодаря этой русской авантюре воля британцев получит подкрепление, а моральный дух поднимется. Однако Гитлер не хотел слышать ничего подобного, он был настолько нетерпим к инакомыслию и уверен в непогрешимости своих суждений, что мало кто осмеливался настаивать на своем.

Что касается союза с США, то Черчилль и Рузвельт находились в тесном и дружеском контакте в течение многих лет. Эти два человека, аристократы XX века, казалось, искренне наслаждались обществом друг друга. Оба были многословны, общительны, и Рузвельт дорожил своими часами коктейлей почти так же, как и Черчилль. (Конечно, у Черчилля коктейль-час длился от обеда до сна). Начиная с 1940 года США «одалживали» Британии оружие и эсминцы, а к 1941 году американский флот все больше вовлекался в защиту конвоев и даже атаковал немецкие подлодки глубинными бомбами. Американские торговые суда тонули, американские граждане гибли, и вероятность того, что Соединенные Штаты в конце концов будут втянуты в войну, неуклонно росла.

Это сотрудничество достигло кульминации в августе, когда премьер-министр и президент отправились на военных кораблях в уединенную бухту в Новой Шотландии, где провели три дня. Товарищеские отношения, установившиеся между лидерами, распространились и на их сотрудников. Есть замечательная фотография воскресной церковной службы на палубе «Принца Уэльского», где 500 американских и британских моряков поют «Боже, опора наша в минувших веках». Видно, что Рузвельт поет с воодушевлением, в то время как Черчилль, презиравший пение гимнов, как пустую трату времени, смотрит поверх очков, кто еще поет. В принятой там первой совместной декларации была формулировка, четко указывающая, что обе страны были единодушны в отношении Гитлера. Вот, например, шестая статья документа: «После окончательного уничтожения нацистской тирании они надеются на установление мира…» Это не был язык общения воюющей и нейтральной стороны; это были слова союзников. Великий союз был заключен.

В 1940 году риск заключался в том, что немцы вторгнутся и завоюют Британию прежде, чем Соединенные Штаты полностью вступят в войну, а также в том, что Япония отберет британские владения на Дальнем Востоке. Черчилль и многие другие были серьезно обеспокоены возможностью такого ужасного исхода, и есть много свидетельств, что Рузвельт тоже был обеспокоен.

Однако, как отмечалось ранее, в Соединенных Штатах все еще существовали значительные изоляционистские и прогерманские настроения, о чем Рузвельт был прекрасно осведомлен. Был организован Крестовый поход американских матерей против ленд-лиза, который лоббировал голоса против законопроекта, утверждая, что этот шаг – всего лишь прелюдия к американской интервенции. Не стоит забывать, что весной 1941 года Палата представителей приняла законопроект о продлении обязательной военной подготовки с перевесом всего в один голос. Другим сторонником изоляции был отец Чарльз Кофлин, пылкий католический священник, который вел по радио неистовую антикоммунистическую и антисемитскую пропаганду в выходные, на аудиторию в 40 млн человек. На президентских выборах 1940 года, когда Рузвельт выдвинул свою кандидатуру на третий срок, под давлением изоляционистов и матерей он пообещал, что не допустит вступления США в войну, если только США не подвергнутся нападению.

…и лондонские рынки отвечают

По мере того, как во второй половине 1941 года со стороны Германии следовали все более и более враждебные действия и американский флот отвечал все более решительно, ход событий был таков, что вступление Соединенных Штатов в войну казалось все более вероятным. Оружие и боеприпасы уже поставлялись в Британию по программе ленд-лиза. Как уже отмечалось, лондонский фондовый рынок, похоже, понял это ранней весной и, несмотря на натиск плохих новостей о войне, к декабрю поднялся примерно на 25 %, достигнув пика почти точно на следующий день после Перл-Харбора.

Промышленный индекс Доу Джонса отреагировал прямо противоположным образом: цены неуклонно снижались по мере того, как перспективы войны становились все более неизбежными. В ретроспективе это была вполне логичная реакция. Вступление США в войну было спасением для Великобритании, но для американских компаний и инвесторов это означало контроль заработной платы и цен, повышение налогов и ограничение сверхприбыли. Никто не знал, каковы будут непредвиденные последствия перехода экономики на военные рельсы.

Резкий спад на лондонском фондовом рынке в последние три недели декабря отражал потери Соединенных Штатов и Британии на Тихом океане, а также успехи немецких войск в продвижении к Москве. Британский фондовый рынок в течение нескольких месяцев с нетерпением ожидал вступления Америки в войну, и когда внезапно пришли новости об ошеломляющих потерях в Перл-Харборе и на Филиппинах, инвесторы начали беспокоиться, что Соединенные Штаты – это бумажный тигр. Газетные сообщения свидетельствуют, что рынок в течение дня также резко отреагировал на информацию о британских потерях в Азии и в Средиземноморье.

Британский флот несет большие потери

Крупнейшей катастрофой, возможно, было потопление японскими военно-морскими самолетами крупных кораблей «Рипалс» и «Принц Уэльский», в середине декабря 1941 года у берегов Сингапура. Британия потеряла не только два своих самых современных, технологически продвинутых военных корабля[137], но и опытные экипажи обоих кораблей, более 2000 человек, из числа которых почти никому не удалось спастись. Их потеря подняла вопросы о судьбе Сингапура и о том, не является ли военно-морской флот Британии устаревшим и неэффективным против японской авиации. Почему эти два крупных корабля перемещались без прикрытия с воздуха? В действительности это была гораздо большая победа Японии, чем в Перл-Харборе, где линкоры были потоплены на мелководье, а потому их можно было довольно быстро поднять и отремонтировать. «Рипалс» и «Принц Уэльский» оказались на дне океана и были потеряны навсегда.

Британцы понесли и другие потери на море, где, как считалось ранее, Британия господствует. В начале декабря 1941 года немецкие подлодки потопили четыре крупных британских корабля[138] в Средиземном море, с огромными человеческими жертвами. Затем, в ночь на 18 декабря 1941 года, шесть итальянских диверсантов – «лягушатников» на трех моторных торпедных аппаратах незаметно вошли в гавань британской военно-морской базы в Александрии, открытой для прохода корабля. Они прикрепили бомбы замедленного действия к двум линкорам, «Вэлиант» и «Куин Элизабет», серьезно повредив оба, и скрылись в темноте[139]. Это был великий и дерзкий подвиг, и он особенно раздражал Черчилля, не считавшего итальянцев доблестными воинами. Он с горечью сказал в Палате общин: «За несколько недель мы потеряли потопленными или надолго выведенными из строя семь больших кораблей, более трети наших линкоров и линейных крейсеров»[140].

Но главные бедствия были еще впереди. В тот же день другая британская эскадра из трех крейсеров и четырех эсминцев вышла из Мальты вслед за большим итальянским конвоем, направлявшимся в Триполи. Приближаясь к Триполи, корабли наткнулись на минные заграждения. Все три крейсера были повреждены, а один, «Нептун», затонул, погибло более 700 человек. Один эсминец также был потоплен. Эта катастрофа на время лишила британцев контроля над Средиземноморьем, и Гитлер впервые смог пополнить запасы продовольствия для Африканского корпуса морским путем. Затем в феврале 1942 года два мощных немецких линейных крейсера, «Шарнхост» и «Гнейзенау», успешно вырвались из Бреста, что стало очередным конфузом для Королевского флота.

Даже когда Британия нанесла ответный удар, ее преследовало невезение. 23 ноября 1941 года, когда осажденная в пустыне под Тобруком британская Восьмая армия собиралась начать контрнаступление, был организован тщательно спланированный рейд за линию фронта, с целью убить блестящего генерала Роммеля и уничтожить командный центр связи Африканского корпуса. 50 человек из шотландского отряда под командованием полковника Роберта Лейкока были высажены подводной лодкой на побережье, далеко за линией фронта.

Однако море было очень бурным, и только 30 коммандос смогли успешно высадиться на берег. Тем не менее, они сумели ночью неожиданно ворваться в дом, где должен был квартировать Роммель. К сожалению, данные британской разведки оказались ошибочными, Роммель и его начальник его штаба находились в это время в Риме. В темноте завязалась жестокая рукопашная схватка, в результате которой погибли 20 немцев и восемь коммандос. Оставшиеся вернулись на пляж к ожидавшей их подводной лодке, но разыгравшийся шторм затопил их резиновые шлюпки. Лейкок приказал своим людям рассеяться по деревням группами по два человека. Они были измучены, с минимальным запасом пищи и воды; и большинство из них выследили. Только Лэйкок и сержант в конце концов смогли вернуться в расположение союзников после 36 дней блужданий по тылам Африканского корпуса.

В целом 1941 год был сложным годом, и британцы были рады, когда он закончился. К сожалению, первая половина 1942 года оказалась еще хуже.

Глава 6

Операция «Барбаросса»: Германия атакует Россию

Войну Германии с Россией часто называют войной века, и величайшая битва этой войны произошла на территории русского города Сталинграда и его окрестностей. Операция «Барбаросса», внезапное нападение Германии на Россию в июне 1941 года, была классическим отражением магнетической и жестокой личности Гитлера, величайшего военачальника. Он один придумал и спланировал «Барбароссу»[141]. Сначала он усыпил бдительность Сталина, а затем нанес удар с силой и точностью, немыслимыми для его противника, в выбранное им время и в выбранном им месте. Гитлер описал это как «битву на уничтожение» против «жидо-большевистского заговора, комиссаров и коммунистической интеллигенции»[142].

В «Майн Кампф» Гитлер четко определил Советский Союз как безусловного врага. Со стратегической точки зрения достижение Lebensraum, или «открытого пространства» на Востоке, обеспечило бы «Тысячелетнему рейху» защиту от экономической нужды и военной угрозы. Своим скептически настроенным генералам Гитлер сказал: «Выбить дверь, и вся гнилая конструкция рухнет», и это было именно то, на что была рассчитана «Барбаросса»[143]. Она была и дерзкой, и противоречивой, и великолепно спланированной и выполненной.

Есть некоторые историки, которые придерживаются теории заговора и по-прежнему верят, что точно так же, как Рузвельт сознательно и по достаточно веским политическим причинам проигнорировал предупреждения о японском ударе по Перл-Харбору, советское руководство сознательно позволило немцам внезапно напасть на Россию. Корреспондент – историк Гаррисон Солсбери утверждает, что немалую роль в этом сыграл абсолютизм Сталина. Также он утверждает, что вполне возможно, что триумвират Маленкова, Берии и Молотова, имевший полный доступ к предупреждениям разведки и выступавший против приведения советских войск в боевую готовность, сделал это, чтобы позволить немцам достичь тактической внезапности по внутриполитическим причинам. Если это так, то они, безусловно, категорически недооценили силу, с которой немцы нанесут удар, и успехи, которых они добьются.

Солсбери утверждает, что Сталин заперся в своей комнате в состоянии нервного срыва, когда немецкие армии рвались через границы, и возможно, триумвират полагал, что сможет захватить контроль над правительством, совершить переворот и за спиной Сталина договориться о сепаратном мире. Никто не знал политических интриг и сложностей Кремля лучше, чем Солсбери, и он написал в книге «900 дней: Блокада Ленинграда»: «Кремлевская политика ничего не решает – ничего в области возможных целей, и ничего в сфере возможных средств». Однако этот заговор кажется маловероятным.

Непростые отношения Гитлера с его генералами

Германский генеральный штаб, все еще остававшийся прусским клубом «старых мальчиков», неоднократно предостерегал фюрера, что слишком опасно наносить удар по России, пока продолжается война с Англией. Они ссылались на неумолимые военные истины: превосходство в численности, огромные расстояния, протяженные линии снабжения, ранние и жестокие зимы, а также отсутствие дорог с твердым покрытием для механизированной немецкой армии. Отношения Гитлера с его неуступчивыми прусскими генералами всегда были непростыми. Он никогда им полностью не доверял – и не без оснований. Во время «Барбароссы» средний срок действительной службы старших генералов составлял 36 лет. Все они имели боевой опыт Первой мировой войны, и большинство из них командовали дивизиями в боях 1940 года. В основном они происходили из прусской аристократии или из среднего класса, из потомственных немецких военных семей.

Старший офицерский состав армии был глубоко проникнут священной традицией uberparteilichkeit: армия выше политики и полностью подчиняется правителю – называйся он кайзером или фюрером. Однако их традиции также требовали, чтобы они высказывали свое мнение государю, независимо от того, спрашивал он его или нет. Гитлер чувствовал, что они относятся к его военным стратегиям с презрением, хотя из его послужного списка времен Первой мировой войны генералы знали, что он храбрец. В конце концов, он был не профессиональным военным, а любителем – капралом, даже не джентльменом. За его спиной они насмехались над его новаторскими идеями, такими как оснащение пикирующих бомбардировщиков «Штука» сиренами и удлинением танковых стволов. Очевидно, они не верили знаменитому утверждению Наполеона, что в войне, как и в проституции, любители часто лучше профессионалов.

Но существовала гораздо более глубокая причина недоверия Гитлера к генералам. В сентябре 1938 года генерал Людвиг Бек, начальник армейского штаба, считал, что дерзкие планы нападения на чехов, подготовленные Гитлером, грозят катастрофой. Он попросил о встрече с фюрером, и на ней указал, что от 30 до 40 чешских дивизий развернуты на восточной границе Германии, и что французская армия численно превосходит стоящие перед ней немецкие дивизии в соотношении восемь к одному. Есть угроза нападения со стороны России, и британцы привели в боевую готовность флот. Чехи могли продержаться по крайней мере три месяца, что дало бы время для силового вмешательства французов и британцев.

Кроме того, немецкая армия была недостаточно сильна. По оценке Бека, для обеспечения боеспособности необходимо дополнительно не менее 48 000 офицеров и 100 000 старших унтер-офицеров. Наконец, он сказал Гитлеру, что менее пятой части офицеров рейхсвера[144] верили в возможность победы Германии. Было безумием продолжать эту агрессию. Гитлер слушал, его проницательные, всевидящие глаза буравили Бека, не отрываясь от его лица. Когда Бек закончил, Гитлер сказал: «Я не люблю ваши прусские традиции, и насколько я понимаю, вермахт (немецкая армия) является инструментом государства. А я – глава государства, и я ожидаю от вас выполнения приказов». Бек подал в отставку на месте.

Бек пользовался большим уважением в армии, и 10 генералов, включая командующего берлинским гарнизоном и графа фон Хелльдорфа, возглавлявшего берлинскую полицию, собрались, чтобы организовать переворот с целью устранения Гитлера. Главнокомандующий армией генерал фон Браухич также был в курсе плана. Были проведены тщательные приготовления, и элитная танковая дивизия, которой командовал один из заговорщиков, была переброшена в окрестности столицы. Гитлер и другие нацистские лидеры должны были быть арестованы и отданы под суд по обвинению в убийстве. Предполагались публикация заявления о ненападении, отвод армии от чешской границы и создание временного армейского правительства до проведения выборов. Все, что требовалось для приведения плана в действие, – прибытие Гитлера в Берлин, где он мог быть захвачен.

Утром 14 сентября 1938 года Гитлер прибыл в Берлин из Берхтесгадена. Заговорщики быстро собрались и решили выполнить план, начиная с восьми часов вечера того же дня. Все подразделения были на позициях, когда поздно вечером граф фон Хелльдорф, комендант полиции Берлина, получил уведомление о том, что премьер-министр Чемберлен внезапно выехал в Берхтесгаден для встречи с фюрером, и что кортеж Гитлера только что выехал из Берлина в Берхтесгаден. План пришлось отменить. Возможность была упущена. На следующий день танковой дивизии была приказано отправиться на границу.

В это время Гитлер должен был испытывать сильное давление. Как мог он, перед лицом неблагоприятного общественного мнения Германии, торжественного предупреждения собственных генералов о неготовности армии и слишком высоких рисках, начать эту атаку? В случае неудачи он вполне мог лишиться власти. Его уверенность в собственных суждениях была поразительной.

Остальное – уже история. Чемберлен поддался на заверения Гитлера, а Гитлер, вопреки советам всех своих экспертов, пошел ва-банк и добился поразительного военного успеха за несколько недель, а не месяцев. Теперь его мистический ореол прочно укоренился в немецкой психике. В последующие годы были и другие попытки переворота, но нельзя не задаться вопросом о том, как сложилась бы история мира в течение следующих семи лет, если бы эта первая попытка увенчалась успехом.

Планирование нападения на Россию

К середине 1941 года не только Чехословакия, но и все предыдущие военные решения фюрера принесли блестящие результаты, и он отмахнулся от отговорок Генерального штаба относительно нападения на Россию. Для наступления он собрал 3 050 000 немецких войск в 154 дивизиях и 140 000 человек в союзных армиях, состоявших из 14 румынских дивизий, 18 дивизий суровых, закаленных в боях финнов, а также венгров, поляков и итальянцев, у которых были старые счеты с русскими. У атакующих было 3350 танков, 7000 артиллерийских орудий и более 2000 самолетов. Несмотря на то, что это была середина XX века, вермахт также использовал 600 000 лошадей для перевозки артиллерии, топлива и даже транспортировки войск. На грунтовых дорогах России, которые часто оказывались разбитыми, покрытыми грязью или залитыми водой, лошади хорошо справлялись со своими задачами. Более того, кавалерия эффективно использовалась обеими сторонами в лесах и для рейдов по тылам противника.

Первоначально наступление было запланировано на конец мая, обеспечивая запас времени для того, чтобы захватчики успели добраться до зимних квартир в Ленинграде, Москве, Курске и Карлове[145] до декабря, когда наступит страшная русская зима. Это было необходимо, чтобы не нести на себе лишний груз зимней одежды и снаряжения для борьбы с обледенением; кроме того, Гитлер хотел побудить своих генералов к более агрессивным действиям. Однако весной Гитлер был вынужден отвлечь силы на помощь Муссолини в Греции, и дождливая погода на границе задержала начало операции «Барбаросса» на три-четыре недели.

Странный случай произошел 17 июня. Немецкий мастер-сержант из передового подразделения ударил офицера и в ту же ночь бежал через границу[146]. Чтобы спастись, он добровольно сдался русскому полковнику, который допросил его о точной дате и времени нападения. Полковник доложил об этом по цепочке командования, но эта информация была отклонена, как выдумка. На рисунке 6.1 показан план атаки.

На границе – основная бронетанковая сила немецкой армии, 10 танковых групп, каждая из 200 танков при поддержке моторизованной пехоты, были сосредоточены в трех широко разделенных секторах. Группа армий «Север» была нацелена на Ленинград, группа армий «Центр» должна была прорваться через центральную часть страны, чтобы взять Москву, а перед группой армий «Юг» стояла более долгая и трудная задача – захватить кавказские нефтяные месторождения и дойти до Сталинграда. В первый же день, 21 июня 1941 года, добившись полной внезапности и подавляющего превосходства в численности, мобильности и огневой мощи, эти танковые клинья, за которыми следовали эшелоны моторизованной пехоты, танки, дивизионная артиллерия, и затем еще больше пехоты, прорвали оборонительные порядки русских на границе, проникли на 20 миль вглубь страны, обошли, изолировали и отрезали множество подразделений русской армии, когда они были развернуты к границе, не ожидая атак с других направлений.

Кроме того, была обеспечена блестящая координация ближней воздушной поддержки со стороны люфтваффе с помощью военных авиаторов, прикрепленных к танковым подразделениям. Эта смертоносная комбинация массированной бронетанковой мощи на земле и вездесущей воздушной артиллерии сверху уничтожала и деморализовывала легковооруженные крестьянские войска. Цель этого натиска, как на земле, так и в воздухе, заключалась в том, чтобы нанести нанести нокаутирующий удар и предотвратить отход боеспособных сил во внутренние районы России. Скорость и проникновение немецких танковых клиньев привели к тому, что в первую неделю сражения они продвинулись на целых 250 миль и захватили ошеломляющие 2 млн русских раненых и пленными. Только за первый день 56-й корпус Манштейна к закату продвинулся более чем на 50 миль. За пять дней его танковый корпус форсировал реку Двину и был на полпути к Ленинграду.

«Российских военнопленных не существует»

В предыдущих кампаниях по всей Европе обычной реакцией окруженных войск на немецкий блицкриг были вялые попытки прорыва окружения и затем сдача в плен. Во Франции в плен сдалось так много деморализованных французских войск, что они стали обузой. В отличие от этого, русские, попавшие в ловушку, пытались вырваться. Их командиры просто собрали солдат в нескоординированные формирования, повели их маршем в сторону огневого кольца, а затем эти формирования были уничтожены воздушными и танковыми ударами. Отдельные солдаты, оказавшиеся в безнадежной ситуации, редко сдавались в плен, и зачастую немцы несли потери, выискивая и убивая их.

Хотя русские солдаты всегда были храбрыми и решительными, одной из главных причин их менталитета «борьбы до последнего человека» было то, что Сталин сразу после нападения постановил, что любой сдавшийся будет считаться предателем. «Русских военнопленных не существует», – объявил он в общем приказе от 25 июня 1941 года[147]. Детей военнопленных лишали продовольственного пайка, а родителей отправляли в ГУЛАГ. Если сдавшемуся в плен человеку удавалось бежать, его немедленно отправляли в трудовые лагеря или расстреливали. В результате такой жесткой политики некоторые советские военнопленные были готовы сражаться на стороне немцев в обмен на лучшие условия жизни. Русская освободительная армия из 50 000 военнопленных сражалась на стороне немцев под Сталинградом под командованием русского генерала[148].

Карта на рис. 6.2 показывает сложность и масштабы немецкого наступления и захваты территории Советского Союза в 1941 году. К 5 декабря фронт имел 1600 километров в ширину и 1000 километров в глубину. На тот момент Гитлер контролировал больше недвижимости[149], чем любой из великих завоевателей за всю историю человечества. Представьте себе сложность эвакуации раненых и фронтового снабжения, почти полностью осуществляемых по железной дороге через недружественные, а то и откровенно враждебные районы. Заметьте, что Сталинград все еще находился на 400 километров восточнее.

Невероятный факт: из 3,2 млн русских, взятых в плен в 1941 году, к лету 1942 года 2,8 млн были мертвы. Согласно приказу Гитлера, все политические комиссары и чиновники должны быть немедленно расстреляны. Любая наступающая армия испытывает большие трудности в обращении с пленными, а в данном случае их количество было просто подавляющим. Однако немцы не пытались сохранять их жизни, и в конце концов гуманнее было бы просто убить их. Пленных солдат согнали в загоны из колючей проволоки, окруженные вышками, на которых стояли эсэсовцы с тяжелыми пулеметами. У пленных не было никакого укрытия от стихии, кроме их грязных плащ-палаток, и им практически не давали еды и воды. Когда наступила свирепая зима, они умерли там, где стояли. По оценкам, еще 2,5 млн русских были захвачены в плен в последующие годы, но только около миллиона из них умерли в плену. По мере продвижения войны немцы все больше склонялись к использованию русских пленных на работах вместо того, чтобы дать им бесполезно умереть.

Советские полевые командиры, включая высших офицеров, которые не справились с поставленными задачами или отступили, были отстранены от командования и зачастую казнены на месте по приказу комиссаров. Сталин требовал, как это было опубликовано в Генеральном приказе: «Не отступать и не сдаваться ни при каких обстоятельствах». Сидя на своей даче, диктатор на практике осуществлял то, что он проповедовал. У него всегда были сложные отношения со старшим сыном, Яковом, но тем не менее, он был его первенцем. Когда Яков попал в плен под Смоленском, немцы решили, что получили приз, и предложили обменять его на пленного немецкого генерала. Сталин с презрением отверг это предложение и вместо этого арестовал и посадил в тюрьму жену Якова Юлию. Позже Яков погиб в немецком концентрационном лагере, когда в приступе отчаяния бросился на электрифицированную ограду и был застрелен охранником.

Русские ВВС и пехота уничтожены

К полудню второго дня над районами боевых действий начали появляться в плотных, устаревших построениях самолеты с авиабаз по всей центральной части России. Это было, как выразился один немецкий летчик, «детоубийство». В первые два дня сражения русские потеряли более 2000 самолетов, а численно крупнейшие в мире военно-воздушные силы были практически уничтожены. Через день командир бомбардировочной группы покончил жизнь самоубийством, а через неделю Сталин приказал арестовать командующего авиацией на фронте и приговорил к смертной казни за «измену Родине». За первые три недели войны русские потеряли 2 млн человек, 3500 танков и более 6000 самолетов.

Потеря воздушного прикрытия стала катастрофой для русских пограничных армий. Ошеломляющие поражения были нанесены под Смоленском, Киевом, Брянском, Вязьмой, и почти вся Украина оказалась захвачена. К декабрю русские потери оценивались в 5 млн человек, 14 000 самолетов и 40 000 танков и артиллерийских орудий. В одном эпическом, недельном сражении под Киевом на Украине, 1 млн русских погиб и 600 000 были взяты в плен. В конце русская пехота атаковала немецкие танки с оружием наизготовку и четырьмя патронами в каждой винтовке, громкоговорители бесконечно повторяли призывы Сталина сражаться до конца за матушку Россию. Позднее один из наблюдателей описал поля сражений как обугленные ландшафты из стали и пепла, «где круглые формы безжизненных голов ловили свет, как картофель, вылезший из новой – разбитой почвы».

К концу войны было мобилизовано более 30 млн русских. 8 млн из них погибли: сравните с четвертью миллиона британцев и американцев. Было убито 35 % всех русских офицеров. Конечно, один только Сталин убил почти столько же своих людей, сколько немцы. Средняя продолжительность фронтовой службы пехотинца до того, как он был убит или тяжело ранен, составляла три недели. Сражался ли русский солдат насмерть из-за своей загадочной русской души, или потому, что у него не было другого выбора?

Русские даже использовали собак в качестве террористов-смертников. Собаки были обучены искать пищу под большими транспортными средствами. На спины им навьючивали сумки со взрывчаткой и вертикально расположенной палкой, которая должна была взорвать бомбу, зацепившись за днище немецкого автомобиля.

Одной из причин, почему Красная Армия так плохо действовала в первые месяцы войны, было отсутствие опытных старших офицеров. Несколькими годами ранее шеф немецкой разведки Ганс Гейдрих[150], зная параноидальные склонности Сталина, с помощью двойных агентов изобретательно подпитывал его подозрения до тех пор, пока диктатор не убедился, что его генеральный штаб был наводнен немецкими агентами. В конце 1936 года Гейдрих искусно подбросил 32 документа, которые подтвердили опасения Сталина. Среди них были письма, в которых начальник советского Генштаба маршал Тухачевский и другие высшие генералы обвинялись в прямой переписке с немецкими военными. За три года террора Сталин ликвидировал 35 000 кадровых офицеров, или около половины офицерского корпуса Красной Армии. Он казнил или посадил в тюрьму трех из пяти маршалов, 14 из 16 главнокомандующих войсками, всех русских адмиралов I и II рангов, 60 из 67 генералов, 136 из 199 командиров дивизий и 221 из 397 командиров бригад. Все 11 заместителей наркома обороны были ликвидированы.

Ненависть к Советской власти заставляет украинцев приветствовать немцев

В первые месяцы после нападения местное население в захваченных и оккупированных западных провинциях не было враждебно настроено к захватчикам. В большинстве городов Украины жители приветствовали немцев хлебом и солью: это традиционное славянское приветствие. Украинцы ненавидели советскую власть, которая жестоко обращалась с ними, и не испытывали особой привязанности к коммунистическому режиму. Советская власть зачищала местные органы власти, преследовала школьных учителей и проводила коллективизацию. Украинцы смотрели на немцев с любопытством и некоторым облегчением. Они считали себя представителями Белого движения, антикоммунистами. Зачастую местные жители сами сбрасывали с пьедесталов установленные на сельских площадях статуи Ленина и Сталина.

Фронтовые немецкие войска были дисциплинированы и в целом вели себя корректно. Они освобождали заключенных украинцев и открывали [закрытые коммунистами] церкви. Было относительно мало случаев грабежей и изнасилований, пока танковые дивизии неслись вперед. Украина была плодородным сельскохозяйственным районом с большими кооперативными фермами, но поскольку она была советской, не было никакого реального накопленного богатства, и люди, которые жили лучше всех, были комиссарами. Они были изгнаны из своих домов и подвергались насилию со стороны местных жителей, но игнорировались немцами. В первые дни войны было мало саботажа или партизанской деятельности в немецком тылу.

Однако Гитлер видел в Украине только Lebensraum – жизненное пространство. Украина была крупным промышленным центром, но Гитлеру были нужны фермы и обширные участки богатых сельскохозяйственных земель для арийских поселенцев. В результате произошли три вещи.

Во-первых, Гитлер навязал жестокую кампанию по умиротворению оккупированных территорий путем «расовой чистки» и истребления. Для достижения этой цели он ввел на оккупированные территории части СС в качестве административного органа оккупации. Эсэсовцы были фанатиками, садистами, а зачастую и извращенцами, и их управление было неописуемо жестоким. Избиения кнутом и травля доберман-пинчерами регулярно применялись даже к детям. Иногда, долгими летними вечерами, ради спортивного интереса устраивались «охоты на людей», причем охотники-эсэсовцы часто были пьяны и преследовали жестокую цель прострелить живот как можно большему числу гражданских лиц, чтобы они умирали медленной, мучительной смертью в течение длительного времени.

Во-вторых, по мере продолжения войны немцы поняли, что им нужны рабочие для производства оружия и оборудования, столь необходимых их армиям. Завоеванные территории были огромным источником рабочей силы, которую необходимо было эксплуатировать. Семьи разъединялись. Деревни сжигали дотла, женщин увозили в качестве сексуальных рабынь, а мужчин отправляли в Германию на работы. Их запихивали в вагоны, где не было ни еды, ни санитарии, в которых они оставались на несколько дней в летнюю жару, пока «рабские» поезда перегоняли в Германию. Часто треть этих несчастных умирала в пути. Следствием подобных бесчеловечных репрессивных мер стало вовсе не «умиротворение», а ненависть и ожесточенное сопротивление.

В-третьих, по мере продвижения «блицкрига» группы русских солдат и дезертиров, отрезанных от своих войск, оказались далеко за линией фронта. Они знали, что, если они вернутся в регулярную русскую армию, их либо расстреляют, либо определят в штрафные батальоны. Эти группы бродили по сельской местности, грабя и мародерствуя. Местные чиновники и комиссары, накопившие имущество и жившие в относительной роскоши, оказались легкой добычей. Легко вооруженные, эти разбойники не были заинтересованы в нападении на сильных, хорошо вооруженных немцев. Поначалу коренное население неохотно поддерживало их, но по мере того, как местные жители ощущали на себе политику «умиротворения», любопытство по отношению к немцам переросло в глубокую, угрюмую ненависть. Со временем эти партизанские отряды стали главным и непримиримым противником, нападая на колонны грузовиков, взрывая железнодорожные пути и нападая на немецкие гарнизоны. К концу 1942 года, по оценкам, в немецком тылу находилось 30 000 партизан. К декабрю 1943 года их число достигло 150 000, и Москва снабжала их оружием с воздуха.

Гитлер считал, что так называемые «белые русские» поднимутся против коммунистов во всех западных провинциях, а не только в Украине. Он ошибся в оценке глубоко патриотичного, многострадального русского народа, чья преданность матери-России пережила преследования и царей, и комиссаров. Партизанские отряды превратились из бродячих разбойников в национальных героев и инструмент мести. Вскоре возникло подпольное движение, которое действовало в немецком тылу. Это была жестокая, не знающая правил партизанская война с нападениями на немецкие госпитальные поезда, в которых раненых калечили в носилках.

Жизнь в лесу за линией фронта в Восточной Европе была совсем не такой, какая описана в великом романе Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол», с Ингрид Бергман и кучкой крепких партизан, пьющих вино, поджаривающих хот-доги и забирающихся в свои спальные мешки. Местность представляла собой лабиринт сосновых и березовых лесов, пересеченных ручьями и болотами. Она была непроходима для танков. Здесь были советские партизаны, еврейские группы, польские группы и самые обычные бандиты. Как писал Алан Кларк в своей эпической истории «Барбаросса», «все они охотились на немцев, и большинство из них охотились друг на друга». Они не уважали частную собственность и крали все, что попадалось им под руку. Партизаны были такой же угрозой для богатства, как и немцы.

В 1942 году немецкое верховное командование выступило с таким предупреждением: «Мы, немцы, глубоко ошибаемся, полагая, что если не ведутся ни наступательные, ни оборонительные операции, значит войны нет. Но война идет… когда мы варим картошку, когда мы ложимся спать. Солдат должен носить оружие всегда и везде»[151]. Сталин также всегда с подозрением относился к независимым партизанским отрядам, особенно если они были украинскими. В 1944 году он пригласил лидеров трех из крупнейших украинских отрядов в Москву. Они так и не вернулись.

Германия наступает на Москву: «Последнее усилие, и мы победим»

К середине октября немцы неустанно продвигались к Москве, наступая с трех направлений. Теперь на центральном русском фронте выпал первый снег, и началась rasputitiza – период осенней грязи. 14-го числа 1-я танковая армия достигла Кальмина[152], захватила ключевой мост через Волгу и перерезала железнодорожную линию Москва – Ленинград. В то же самое время 10-я танковая армия находилась всего в 70 милях от Москвы в Бородино, где Наполеон провел великое сражение. К середине октября Москва была наводнена беженцами и дезертирами, начались беспорядки и грабежи. 16 октября Сталин, запаниковав, приказал эвакуировать ключевые правительственные учреждения, и гражданские лица начали покидать город. В тот же день тайная полиция, НКВД, начала сжигать свои архивы, и из труб здания на Лубянке поднимался густой черный дым. Сам Сталин подумывал о том, чтобы уехать в Куйбышев, расположенный в 600 милях от Москвы. Его специальный поезд и личный самолет «Дуглас DC-3» были готовы к отправлению.

Но Сталин не уехал, хотя и поехал на вокзал и ходил взад и вперед возле своего поезда. Вместо этого он успокоился и поклялся остаться. 19 октября он объявил военное положение, и подразделениям НКВД было приказано стрелять на поражение в мародеров и дезертиров. Многие мирные жители были убиты в последовавшем хаосе, но порядок был восстановлен, и город не был оставлен. Если бы Москва, центр коммуникаций и духовная столица России, была бы покинута и досталась немцам, их зимовка была бы намного легче, и ход русской войны, несомненно, был бы изменен.

Однако, по мере ухудшения погоды, немецкое наступление начало терять темп, и реализация первоначальной стратегии стала проблематичной. Генералы хотели сконцентрироваться на достижении Москвы, аргументируя это тем, что она является нервным центром коммуникаций и оружейной промышленности, и что захват города сломит боевой дух русских. С другой стороны, Гитлер был одержим кавказскими нефтяными месторождениями и был полон решимости направить ресурсы на эту цель, даже если это означало не достичь Москвы к Рождеству. Как уже говорилось, прусская военная традиция заключалась в том, что король должен прислушиваться и советоваться с дворянами в процессе принятия основополагающих решений.

Прусские генералы Гитлера выбрали Хайнца Гудериана, который всегда был любимцем фюрера, в качестве своего представителя. Он отправился на встречу с Гитлером, и они встретились в простой комнате, обставленной по-спартански, с дубовым столом, стульями с прямыми спинками и картами на стенах. Гудериан вспоминает, что Гитлер был дружелюбен и открыт и внимательно слушал, пока он излагал свои доводы. Когда он закончил, Гитлер высоким, серьезным голосом объяснил, как отчаянно Германия нуждается в кавказской нефти и что экономические соображения должны быть на первом месте. Он сказал Гудериану, что генералы не до конца понимают всей геополитической картины. В этот момент Гудериан, вероятно, думая об отставке Бека и о поместье в Польше, которое он выбрал для себя, не стал настаивать на своем.

Затем Гудериан сообщил Гитлеру о растущем влиянии зимы на эффективность боевых действий из-за недостатка теплой одежды для войск. Невероятно, но даже тогда Гитлер упорно отказывался снабжать свои армии зимним снаряжением, возможно, полагая, что холод заставит их решительнее продвигаться к зимним квартирам. Не менее серьезным было и то, что механизированная техника и артиллерия не были утеплены, а антифриз был в дефиците. Ирония заключается в том, что если бы «Барбаросса» была начата в середине мая, как первоначально планировалось, а не шесть недель спустя, армия легко оказалась бы на зимних квартирах к началу декабря. Гитлер сказал, что позаботится об этом, но линии снабжения были растянуты, а боеприпасы были важнее, чем антифриз. Он велел Гудериану продолжать наступление.

В результате войска, находившиеся в полевых условиях в летнем обмундировании, без сапог, перчаток и теплой верхней одежды, ужасно страдали от холода, и к ноябрю грязь, усталость и нехватка буквально всего замедлили немецкое продвижение до черепашьего темпа. Танки, механизированная артиллерия и грузовики увязали на грязных, заснеженных, диких равнинах и отчаянно нуждались в ремонте. Местность, представляющая собой смесь сосновых и березовых лесов, плохо подходила для танков. Треть фронтовых солдат страдала от обморожения, причем 50 000 случаев были настолько серьезными, что требовалась ампутация конечностей. Гитлер не понимал, что в такой огромной стране, как Россия (в отличие от его молниеносных ударов по гораздо меньшим европейским странам) логистика будет решающим фактором в битве. «Необъятность России поглощает нас», – писал фельдмаршал фон Рунштедт жене, даже когда его армии одерживали великие победы осенью 1941 года. Он говорил об огромных расстояниях, плохих дорогах и экстремальной погоде, и о том, как эти факторы, соединившись вместе, перемалывают современную армию.

К началу декабря 1941 года передовые немецкие патрули достигли окраин Москвы и Ленинграда, двух исторических центров России. 2 декабря, за пять дней до Перл-Харбора, разведывательный батальон 258-й пехотной дивизии проник в пригород Москвы и увидел шпили Кремля, освещенные бледным зимним полуденным солнцем. В ту ночь температура упала до 31 градуса ниже нуля. На следующий день разведывательное подразделение было отогнано назад полудюжиной танков и ополченцами. Несколькими днями ранее передовой отряд 41-й танковой группы в похожих условиях обошел Ленинград (ныне Санкт-Петербург). Немцам не удалось вступить ни в один из этих двух городов, несмотря на то что осада Ленинграда продолжалась 900 дней.

Хотя в то время никто этого не знал, взгляды передовых патрулей на два этих великих города были вершинами успеха «Барбароссы», и хотя летом 1942 года были одержаны и другие великие победы, немецкое наступление было окончательно остановлено. В следующем году под Сталинградом произошел перелом.

Русская зима захлестнула немецкую армию

Но в начале декабря 1941 года Гитлер, глядя на карты, увидел, что его армии продвинулись на 500 миль, и что осталось всего пройти всего 20, чтобы достичь главного приза – Москвы. «Один последний рывок, – сказал он генералу Йодлю, – и мы одержим победу»[153]. Однако все оказалось не так просто. Сталин был в отчаянии и твердо решил удержать Москву. В начале декабря русские начали готовиться к использованию своего стратегического резерва, перебросив с Дальнего Востока элитные сибирские дивизии. Эти свежие войска были одеты в белую форму с подкладкой и меховые шапки и оснащены зимним снаряжением. Сталин, понимая символическую важность демонстрации, на глазах оставшегося в городе населения провел эти подкрепления маршем по Красной площади мимо мавзолея Ленина, прямо к линии фронта. 4 и 5 декабря на 100-мильном периметре перед Москвой русские предприняли массированную контратаку и достигли полной внезапности. Кларк пишет, что «восстановление боеспособности русских и их зимнее наступление 1941 года остаются одним из самых замечательных достижений в военной истории»[154]. В то же время партизанские отряды ударили по немецким тылам и линиям снабжения.

Зима 1941–1942 годов была самой суровой за последние 100 лет, со слепящими метелями, жестокими ветрами и температурой, опускавшейся до 40 градусов ниже нуля, в результате чего люди, оружие и техника застывали. Без антифриза танки не заводились, без зимней смазки замерзали пулеметы. 200 000 немцев стали жертвами обморожения; мужчины умирали от переохлаждения, а нанесенные самому себе ранения [с целью попасть в госпиталь и отдохнуть хотя бы там] стали обычным явлением. В одночасье немцы потеряли и мобильность, и боеспособность.

Что еще более серьезно, оказался разрушен миф об абсолютной непобедимости немецкой армии. Замерзшие, голодные и напуганные люди внезапно начали вспоминать, что случилось с Наполеоном и его Великой армией в 1812 году, и проклинать берлинских чиновников по снабжению, которые не позаботились о зимнем снаряжении. Геббельс организовал патриотический рождественский сбор теплых вещей для армии, и к февралю дрожащие, угрюмые солдаты самой могучей армии в мире, одетые в дамские пальто, свитера и боа сгрудились вокруг костров на пустынных равнинах под тусклым низким русским солнцем.

Лучше подготовленные к погодным условиям, русские оттеснили захватчиков на 100 миль от Москвы по широкому фронту. В этот момент Гитлер резко вмешался и, возможно, спас немецкую армию. Он категорически запретил дальнейшее отступление. Его ответом командирам, которые хотели отступить, был сардонический вопрос: «Разве в 50 милях позади теплее?[155]» Генерал Гюнтер Блюментритт, не являвшийся поклонником Гитлера, позже экспрессивно высказался по этому поводу:

«Фанатичный приказ Гитлера, что войска должны держаться стойко, несмотря ни на что, в любом положении и в самых невозможных обстоятельствах, был несомненно, правильным. Гитлер инстинктивно понимал, что любое отступление по снегу и льду в течение нескольких дней приведет к разрыву фронта, и если это произойдет, то вермахт постигнет та же участь, что и Великую Армию… отход мог быть осуществлен только по открытой местности, так как дороги и тропы были занесены снегом. Через несколько ночей это оказалось бы слишком тяжелым для солдат, которые просто ложились и умирали, где бы они ни оказались. В тылу не было ни подготовленных позиций, на которые можно было бы отвести войска, ни какой-либо линии, на которой они могли бы обороняться»[156].

Генералы, которые отступали по какой-либо причине, лишались звания, освобождались от командования на месте, и им запрещалось впредь носить мундир. В одном случае генерал граф Ганс фон Шпонек, награжденный Железным крестом за руководство высадкой воздушного десанта в Гааге, был лишен звания, заключен в тюрьму, предан военному трибуналу и приговорен к смертной казни за отступление после того, как русские войска высадились по морю в его тылу в Крыму. Гитлер якобы сказал другому отступившему генералу, что он «настолько опозорил мундир»[157], что будет демобилизован в одном нижнем белье. Наконец, Гитлер сломил волю и дух прусского офицерского корпуса, и всю оставшуюся войну он был единственным командиром.

Тем не менее, немецкая армия не сдается

Но фанатичные, драконовские меры сработали. Отступление не превратилось в разгром; немецкую армию не постигла участь Великой Армии. Вместо этого она окопалась на открытой местности, занесенной снегом, и выстояла. Люди научились строить снежные пещеры и укрываться в них. По всей России они отбивались от элитных сибирских дивизий. В своем тылу немцы все еще удерживали крупные города, которые они захватили ранее и где были созданы склады снабжения. Для доставки подкреплений и оружия, а также для эвакуации раненых были организованы воздушные перевозки. Моральный дух начал улучшаться. Теперь они организовали взаимосвязанную систему так называемых «ежей», соединяющих эти укрепленные города и фермы. Линия держалась.

К началу февраля 1942 года сибирские бойцы были истощены, измотаны и ослаблены последствиями зимней кампании. Русское контрнаступление закончилось, но жестокая война продолжалась в бесконечном холоде. Обе стороны регулярно казнили пленных, а немцы считали большинство мирных жителей партизанами и расстреливали их, чтобы забрать одежду, в борьбе за выживание. Обе стороны жили за счет местного населения, а так как русские применяли тактику выжженной земли, миллионы их собственных гражданских лиц умерли от голода и обморожения. «Это как жить среди ужасов XIII века, – писал немецкий солдат в дневнике. – Мы разделываем замороженные туши лошадей, чтобы съесть мясо».

Берлинский фондовый рынок чувствует изменения в удаче Гитлера

На рисунке 6.3 показан берлинский индекс CDAX с поправкой на инфляцию за период с 1930 по 1950 год. С самого дна 1932 года до максимума 1937–1938 годов Германия была лучшим рынком в мире, поскольку внутренняя экономика наслаждалась уверенным восстановлением после ужасов 1920-х годов. Несомненно, сильное руководство и харизма Гитлера также были важными факторами. Затем с конца весны 1938 года до конца 1939 года немецкие инвесторы испытывали те же опасения, что и аристократия, и прусские генералы по поводу рисков, связанных с агрессивными действиями Гитлера в Европе. На самом деле, немецкий народ не проявлял особого энтузиазма, который был так очевиден в 1914 году, в отношении этой войны. Они слишком хорошо помнили тяготы и последствия Первой мировой и определенно испытывали некоторое беспокойство по поводу нацистской политики «сильной руки» и обращения с евреями. Ходили слухи о переворотах и концентрационных лагерях.

Однако в конце 1939 года, задолго до блицкрига, цены на акции начали предвосхищать ошеломляющие победы 1940 года. К 1940 году и в течение 1941 года немецкая экономика процветала за счет военного производства. Продовольствие было в изобилии, поскольку Германия грабила оккупированные страны; безработица практически отсутствовала, а прибыль росла благодаря дешевому принудительному труду французских, польских и голландских пленных.

Рост цен (на фондовом рынке) был стремительным до января 1941 года, когда рынок приостановился, но три месяца спустя произошел еще один новый вертикальный всплеск, который начался еще до «Барбароссы». Интересный вывод заключается в том, что к поздней осени 1941 года берлинский рынок каким-то образом почувствовал, что удача Гитлера, его непогрешимость, исчезают и что военный импульс Германии достиг своего пика. Вермахту предстояла кровавая битва. Советская контратака, отступление, зима 1941–1942 годов с ее ужасными лишениями еще не наступили.

Как вести о застопорившемся наступлении и тягостное ощущение русских пустошей дошли до Отечества? Фронтовикам было разрешено писать письма домой, но почта строго цензурировалась. До весны и лета 1942 года практически не было ротации частей в Германию на время отпуска, а военные новости в газетах и по радио строго контролировались. Газеты и официальное радио не упоминали о том, что наступление в России застопорилось, что не хватает зимнего обмундирования или о трудностях, причиняемых людям и технике лютым холодом даже в октябре и ноябре.

Совсем наоборот. Пресса описывала подвиги и непрерывные военные успехи как в России, так и в пустынных кампаниях. Жизнь в Берлине и других больших городах была богатой и насыщенной, когда начался рождественский сезон. Было много денег и еды[158], а немцев призывали писать своим храбрым солдатам и вспоминать их доблесть в Рождество. Знал ли кто-нибудь, кроме фондового рынка, о реальном положении дел? Конечно, некоторые генералы подозревали. Как будет показано впоследствии, год спустя Берлин превратился в стерильный, управляемый фондовый рынок под контролем государства.

В течение 1940 и 1941 годов некоторые нееврейские немецкие богатства, владельцы которых критически осознавали происходящее, покидали страну. Это было непросто. Перевести золото и драгоценности в Швейцарию было несложно, но вывезти серьезные суммы денег было совсем другим делом. Во-первых, существовал валютный контроль и налоги. Во-вторых, эти действия считались непатриотичными и почти что государственной изменой. Существовала коррупция в центральном банке и министерстве финансов, и вы брали ответственность за свою жизнь в свои руки, когда делали этот шаг. Тем не менее, швейцарские банкиры утверждают, что капитал действительно уходил на процентные банковские счета в Цюрихе, Буэнос-Айресе, Мадриде и Сантьяго, где и оставался до конца войны. Послевоенные записи показывают, что к 1943 году некоторые нацисты – на всякий случай – также тайно отправляли деньги в Южную Америку.

К февралю 1942 года русское контрнаступление выдохлось. Сибиряки понесли большие потери, а жестокий холод измотал даже их. Когда весной 1942 года вернется теплая погода, немецкая армия снова перейдет в наступление, и танки под с развевающимися боевыми вымпелами пронесутся по степям. Но непобедимость, которая казалась столь ценной для немецкого фондового рынка, закончилась мрачной зимой 1941–1942 годов и больше никогда не вернулась. Тем временем на другом конце света великая война с Японией должна была начаться с самой драматичной, дерзкой и успешной внезапной атаки в истории.

Глава 7

Чудеса в Коралловом море и Мидуэй: Япония и Америка

На другом конце света Япония внимательно следила за событиями в Европе. Она уже давно чувствовала себя уязвимой из-за отсутствия у нее колоний и надежной сырьевой базы. Она возмущалась богатыми владениями колониальных держав в Азии и считала, что ее судьба – доминировать на Дальнем Востоке. Теперь, когда европейские державы отвлечены, а Соединенные Штаты, очевидно, исполнены изоляционистских настроений, японцы считали, что появилась хорошая возможность захватить необходимые территории и ресурсы.

В январе 1941 года премьер-министром Японии был принц Коноэ, утонченный человек, которого Черчилль назвал «мудрым государственным деятелем»[159]. Он много путешествовал и считал, что вступление Японии в войну с Соединенными Штатами было бы серьезной ошибкой. Сам император и королевская семья не были в восторге от войны с Западом. Они восхищались английской монархией, сочувствовали ей и копировали британские традиции. Например, на кораблях императорского флота обед в западном стиле подавали стюарды в белой униформе под звуки оркестра. Кроме того, Япония поддерживала тесные отношения с банками Моргана, которые аристократия не хотела разрывать. Морган выступал гарантом крупных международных облигаций для Японии в трудные времена после землетрясений.

Адмирал Исороку Ямамото, серьезный и влиятельный мыслитель, хорошо знавший Соединенные Штаты, также был настроен скептически. Он признавал, что Япония спроектировала и построила самый современный флот в мире, а ее армия была испытана в боях и превосходно обучена, но как промышленная держава, утверждал он, Япония не может сравниться с США. В некоторых отношениях японская экономика была почти средневековой. Например, новое японское авиационное чудо, «Зеро», был лучшим истребителем в мире, но с завода его доставляли на телегах с волами.

Военно-морской флот Японии, его традиции и даже военно-морская академия в городе Этадзима были созданы по образцу британского Королевского флота[160]. Режим в академии и характер офицеров, которых она готовила, подробно описаны Эваном Томасом в книге «Море грома». Английские инструкторы обучали мичманов манерам поведения за столом и произнесению тостов. Им говорили, что они всегда должны путешествовать первым классом и никогда не попадаться на глаза с пакетами в руках. Требования к образованию и морским навыкам были крайне высоки, и выше всего ставилась беспрекословная преданность императору, послушание и готовность умереть в бою.

Однако вместе с этим мичманы подвергались жестокому обращению. Малейшее нарушение правил приводило к избиению и наказанию в виде нарядов на караульную службу. Каждое воскресенье первокурсники в течение четырех часов стояли во дворе, не смея шевельнуться и получая пощечины и побои от старшекурсников. Программа физической подготовки была интенсивной и неумолимой. Британские офицеры, наблюдавшие за программой, задавались вопросом, не производит ли она биороботов, из которых выбиты творческий потенциал и независимость. Несмотря на спартанский режим, недостатка в кандидатах не ощущалось, на каждого принятого в академию приходилось 30 абитуриентов.

После окончания обучения офицеры следовали строгому кодексу бесстрастности, дисциплины и суровой субординации. Однако вне службы их отдушиной были вечеринки, где они оставались на всю ночь, пили и иногда сидели друг у друга на коленях и плакали.

Фактически, во всем Императорском флоте насилие постоянно применялось для принуждения к дисциплине и слепому повиновению. Хотя флот проводил сложное планирование и маневры, требовавшие высокоинтеллектуальных исполнителей, и был менее ксенофобским и более космополитическим, чем армия, он бережно хранил древние традиции. Как воины-самураи прошлого могли убить дерзкого простолюдина, который не убрался с их пути на дороге, так и японские морские офицеры в 1941 году должны были пять раз ударить кулаком любого солдата-срочника, который не отдал честь или не подчинился прямому приказу. Старшины на японских кораблях носили тонкие, но тяжелые палки, называемые «жезлами духа», которыми они били солдат-срочников, недостаточно быстро реагировавших на приказы[161]. Эта практика была эффективной, но по понятным причинам вызывала ненависть.

В начале 1940-х годов большинство представителей японской военной и промышленной элиты считало, что Соединенные Штаты – это упадочное общество, созревшее для прихода силы, способной отобрать его ресурсы. Однако в начале 1941 года, на конференции по стратегическому планированию, специалист по логистике полковник Ивакуро, выступил с предостерегающим сообщением для собравшихся военных лидеров, жаждавших бросить вызов, как они считали, «американскому бумажному тигру». Он указал, что в 1940 году Япония произвела только 48 000 автомобилей, в то время как американские сборочные линии выпустили 4,5 млн. Поскольку половина населения страны была занята в сельском хозяйстве, Япония испытывала острую нехватку квалифицированных рабочих и механиков. Ее производство боеприпасов составляло одну десятую от объема производства в Соединенных Штатах, а производство угля и стали – одну тринадцатую. В 1940 году Япония производила только 20 % от американского производства самолетов, имела вдвое меньше судостроительных мощностей, а численность рабочей силы в промышленности составляла одну десятую часть от численности рабочей силы в США. После начала военных действий Соединенные Штаты могли строить корабли и самолеты гораздо быстрее, чем Япония. Полковник Ивакуро задался вопросом, разумно ли нападать на такую страну.

История японской агрессии

Однако Япония 1930-х и начала 1940-х годов представляла шизофреническое сочетание воззрений и побудительных мотивов развитого капитализма и синтоистского варварства, которое утверждало, что японцы – высшая раса, не проигравшая ни одной битвы за 2600 лет. Честь и мужество были доминирующими силами в общественной жизни Японии, и в частности, армейским генералам не нравились высказывания «пацифистов». Адмиралу Ямамото было предоставлено морское командование, чтобы обезопасить его от покушений на убийство, а полковник Ивакуро был отправлен в Камбоджу.

В японской политике присутствовала темная и садистская сторона. В конце 1920-х годов были совершены убийства премьер-министра и старшего советника императора. В 1932 году были совершены почти ритуальные убийства премьер-министра, министра финансов и ведущих промышленников. В декабре 1933 года едва не был убит сам император. Три года спустя произошла самая серьезная попытка мятежа, в котором участвовали крайне правые армейские офицеры. Вооруженные мечами и пистолетами-пулеметами, они ворвались в дома ведущих членов правительства на рассвете. Четыре министра были убиты с соблюдением церемониала. Премьер-министр адмирал Окада, который только что объявил о возвращении к парламентскому правлению, спасся благодаря героизму своей жены, которая заперла его в шкафу и защитила от отряда убийц, которые вместо него убили его брата[162].

По иронии судьбы армия была наименее подготовленной к современной войне частью японских вооруженных сил. Ее успехи против более многочисленного противника в китайско-японской войне 1894 года и в русско-японском конфликте 1904–1905 годов убедили генералов в том, что японский боец по своей природе превосходит других из-за расовой чистоты и подготовки. Они верили в доминирование духовных факторов, таких как преданность, вера в победу и боевой дух, над числом и оружием. В подготовке офицеров особое внимание уделялось агрессивности и нападению. В учебниках японской армии не было главы о том, как как проводить отступление.

Наиболее влиятельной фигурой в Японии с 1931 по 1934 год был военный министр, генерал Садао Араки, которого великий историк Пол Джонсон описывает как «свирепого идеолога бусидо, который руководил молодежным движением в стиле Гитлера и был одним из ведущих выразителей нового тоталитарного синто»[163]. Позже главным разработчиком грандиозной стратегии Японии стал фанатичный, индоктринированный синтоизмом штабной офицер, полковник Масанобу Цудзи. Цудзи настолько уверовал в эти догматы, что пытался убить премьер-министра своим мечом и фактически сжег бордель, полный сослуживцев, из чистого страстного морального негодования.

Попытка предотвратить войну с США

Японский флот блестяще действовал против русских, но у офицерского состава было меньше иллюзий по поводу войны с Соединенными Штатами. Адмирал Ямамото, в частности, был серьезным и реалистичным человеком. Он сражался и был ранен во время великой победы Японии над Россией при Цусиме и был главным апологетом военно-морской воздушной мощи. Он верил, что авианосец станет ключевым элементом следующей морской войны, и что артиллерийские дуэли между кораблями, подобные имевшим место в Ютландском сражении в Первой мировой войне, ушли в прошлое. Он выступал против строительства суперлинкоров, говоря, что они будут столь же полезны в следующей войне, как самурайский меч. Как уже упоминалось, он хорошо знал Соединенные Штаты Америки и много путешествовал по стране. Он утверждал, что Япония, не имея базы природных ресурсов, еще не является развитой промышленной экономикой, способной вести длительную современную войну. В отличие от многих коллег-офицеров, он не был любителем выпить и предпочитал попойкам компанию любимых гейш.

Как рассказывал Черчилль, Ямамото признался принцу Коноэ в начале 1941 года: «Если мне прикажут сражаться, невзирая на последствия, я буду побеждать первые шесть месяцев или год, но у меня нет абсолютно никакой уверенности в этом на второй и третий годы». Однако дзайбацу (бизнесмены и банкиры, контролировавшие крупные компании) и влиятельные армейские генералы требовали, чтобы Япония воспользовалась хаотическими событиями в Европе и обеспечила себе базу природных ресурсов в Юго-Восточной Азии, в то время как колониальные державы были заняты борьбой друг с другом. Они настаивали на том, что это было необходимо для будущего Японии как индустриальной страны, и они были правы. В июле 1941 года США, Великобритания и Голландия наложили эмбарго, которое отрезало Японию от всех поставок нефти. Те, кто знал Японию, предупреждали, что это опасный шаг, так как военно-морской флот, который был против войны, работал на нефти.

По мере ухудшения отношений, хорошо зная воинственный характер японского военного истеблишмента, Коноэ отчаянно искал способ предотвратить войну. Осенью 1941 года по дипломатическим каналам он передал предложение отправиться в Гонолулу для встречи с Рузвельтом, чтобы договориться о каком-то модус вивенди. Он предложил взять с собой военачальников и тем самым связать их обязательствами при достижении любого соглашения. Рузвельт резко отверг его предложения и отказался встречаться с ним. Трудно понять причины этого отказа, если только не предполагать, что президент вел политику, в итоге направленную на заключение Соединенными Штатами союза с Англией, и хотел спровоцировать войну, чтобы вывести страну из ее изоляционистских тенденций. В октябре Коноэ, обескураженный отказом Вашингтона, подал в отставку, и планирование войны ускорилось.

Стратегия Японии по установлению контроля над Юго-Восточной Азией

Уничтожение Тихоокеанского флота США в результате внезапного нападения на Перл-Харбор стало краеугольным камнем в сложном наступлении Японии с целью захвата контроля над Юго-Восточной Азией. На Этадзиме Ямамото практиковал кэндо (боевое искусство, позволяющее обезвредить опасного противника одним сильным ударом) и теперь предложил сделать это в войне. Стратегическая концепция заключалась в том, что американский флот будет уничтожен на якорной стоянке в Перл-Харборе, а в промежутке, пока он будет восстанавливаться, Япония захватит Юго-Восточную Азию. Этот план был задуман все еще неохотно действующим адмиралом Ямамото и доведен до совершенства в Токийском военно-морском колледже в сентябре 1941 года. Удар по Перл-Харбору был чрезвычайно рискованным. Он предполагал незаметный проход огромной авианосной группы через тысячи миль океана в полном радиомолчании. Для достижения поставленной цели необходимо было разработать новые технологии в области торпед, разведки и танкерной дозаправки в море. Кроме того, требовалась совершенная координация, тактическая внезапность и полная секретность в условиях, когда тысячи японцев будут знать об этом.

В итоге план был мастерски воплощен в жизнь, и на первый взгляд это воплощение казалось впечатляющим успехом. Однако стратегический эффект от него был меньше, чем ожидали японцы, и имел непредвиденные отрицательные социологические последствия. Во-первых, он взбудоражил и объединил американский народ. Рузвельт представил 7 декабря 1941 года как «позорный день» и объявил японское нападение трусливым и вероломным актом (каковым оно и являлось). Во-вторых, хотя 18 военных кораблей оказались потоплены или сильно повреждены, большинство из них находились на мелководье, и почти все они были подняты и отремонтированы за месяцы, а не за годы. Окно японского военно-морского превосходства было закрыто шесть месяцев спустя. Кроме того, потери обученных людей были незначительными, а американские авианосцы в момент нападения находились в море и остались невредимыми. Небольшой, легко устраняемый ущерб был нанесен резервуарам для хранения нефти в Перл-Харборе или ангарам для подводных лодок.

Однако ни одно из этих обстоятельств не получило надлежащей оценки, пока не стало слишком поздно, и в 1942 году Япония была в процессе завоевания большей части Юго-Восточной Азии с ее огромными ресурсами продовольствия, сырья и нефти. Захват Японией Голландской Индии был более чем успешным, и местные жители в некоторых странах приветствовали завоевателей, как освободителей от ига европейского колониализма. Рональд Спектор в своей классической истории войны на Тихом океане «Орел против солнца» рассказывает о том, как японцы говорили о своей «священной миссии по захвату азиатских территорий и освобождению их от белого ига». Они утверждали, что забирают Филиппины не у филиппинцев, а у американцев, Сингапур и Малайзию не у малайцев и заморских китайцев, а у британцев; Борнео, Яву и Суматру не у индонезийцев, но у голландцев. Они вели освободительную войну от колониализма, чтобы создать у правительств видение Великой Восточной Азии – сферы совместного процветания для азиатов, но не для европейцев. Все это, как было отмечено ранее, вызвало горячий отклик во многих патриотических сердцах по всей Азии.

Гонконг капитулировал на Рождество, Манила – 2 января. Вскоре после этого два новейших тяжелых военных корабля Великобритании, HMS Repulse и HMS Price of Wales («Рипалс» и «Принц Уэльский»), оказались потоплены японскими самолетами. Эти два огромных корабля, после тщетных поисков японского конвоя с войсками, были обнаружены японскими самолетами без прикрытия с воздуха у побережья Малайи и потоплены с гибелью большинства людей из своих опытных экипажей. Позднее Черчилль признался, что известие об этой катастрофе было самым сильным ударом, который он перенес за весь ход войны.

Затем была захвачена Малайя, а вскоре после этого якобы неприступная крепость Сингапур бесславно капитулировала, и 100 000 солдат Британской империи были обречены на невероятно суровый плен, до конца которого дожили немногие. Еще одна катастрофа произошла в конце февраля, когда в битве в Яванском море японцы потопили пять крейсеров союзников и четыре эсминца. Британская империя в Юго-Восточной Азии перестала существовать, а в Индии распространялись разговоры о восстании и сепаратном мире. Голландская Ост-Индия (нынешняя Индонезия) была потеряна, а Китай существовал в условиях многолетнего японского господства.

Преимущества и сильные стороны японской армии

Японский солдат показал себя искусным бойцом в джунглях, комбинируя лобовые атаки с ловкими маневрами по прорыву через, казалось бы, непроходимые территории. В ходе продвижения по Малайскому полуострову к Сингапуру британские и колониальные войска часто превосходили японцев в численности два к одному, но неоднократно попадали в засады и становились жертвами внезапных ночных нападений. В течение многих лет каждый молодой японец проходил обязательную двухлетнюю военную службу. Армейский режим службы был, вероятно, самым суровым в мире: пехотная подготовка длилась 14 часов в день шесть дней в неделю. Японский солдат был способен проходить 25 миль в день в течение нескольких недель подряд, неся винтовку и рюкзак, вес которого составлял две трети его собственного веса. Маневры часто проводились ночью. «Наши люди уже знают, как спать, – говорилось в наставлениях по полевой подготовке. – Им нужно научиться бодрствовать». От японского солдата ожидалось, что он будет следовать Бусидо – пути воина. Тактика малых подразделений была агрессивной и, прежде всего, запрещалось сдаваться врагу.

Как лаконично написал Спектор, в 1942 году японский флот в лице его авианосных ударных сил «был, вероятно, лучшим военно-морским оружием в мире»[164]. В течение многих лет он готовился к ночным боям и авианосной войне, в то время как английский и американский флоты заново репетировали дневное Ютландское сражение, ведущую роль в котором играли линкоры. Летная подготовка экипажей японских авианосцев составляла 700 часов по сравнению с 325 часами для американских морских летчиков. Многие из летных экипажей видели бои в Китае, и, фактически, пилоты самолетов-торпедоносцев к моменту удара по Перл-Харбору уже были ветеранами боевых действий.

Кроме того, самолеты Японии были превосходны. «Зеро» был легким самолетом, но еще он был самым быстрым и маневренным истребителем в мире. Торпедоносцы Японии были более скоростными и лучше сконструированными. Японские торпеды шли быстрее и правильнее, и они взрывались при контакте, в то время как американские торпеды не взрывались, часто уходили на глубину и выходили из строя. Япония сохраняла своих лучших, наиболее опытных пилотов, которые участвовали в боях до тех пор, пока не погибали. Соединенные Штаты ротировали своих фронтовых пилотов между боевыми действиями и тренировками. В результате к концу войны японские пилоты значительно уступали в мастерстве, но в 1942 году американские новички сражались с опытными асами, пилотировавшими превосходные самолеты. В 1942 году японская военная машина казалась непобедимой.

Влияние военного успеха Японии на мировые фондовые рынки

Наблюдая за ходом событий в течение нового, 1942 года, не приходится удивляться тому, что на фондовых биржах как в Нью-Йорке, так и в Лондоне царило уныние. Соединенные Штаты только что увидели, как большинство их линкоров было потоплено или выведено из строя в Перл-Харборе. Возможно, еще тяжелее оказались потеря Филиппин, сдача крепости Коррегидор и последующий «Марш смерти». Девятого апреля 76 000 американских и филиппинских солдат сдались японцам в Батаане, а месяцем позже последние 13 000 американских и филиппинских солдат капитулировали на Коррегидоре. Начинался Батаанский марш смерти. Потрепанный американский флот вместе с остатками британского и голландского флотов в Азии терпели неудачи и несли потери в каждом столкновении с японцами в Филиппинском море.

Настроение в Токио, напротив, было эйфорическим. К началу 1938 года Япония перешла на военную экономику со строгим нормированием. Армия делала большие успехи в Китае, но нехватка сырья ограничивала внутреннее потребление. Не хватало зубной пасты, шоколада, жевательной резинки, мячей для гольфа, и всего, что сделано из железа. Более того, бригады плотников были посланы в дома, чтобы извлечь излишки гвоздей. Тем не менее, цены на акции в Токио росли весь 1939 год и большую часть 1940 года, поскольку инвесторы предчувствовали подъем Японии как великой державы. На протяжении большей части 1941 года акции снижались, поскольку инвесторы беспокоились об эмбарго, наложенном на Японию западными державами, но затем снова поднялись после Перл-Харбора и завоеваний в Юго-Восточной Азии.

США наносят ответный удар

В середине апреля США нанесли ответный удар, по крайней мере, символический. 16 армейских бомбардировщиков B-25 под командованием полковника Джеймса Дулиттла были погружены на авианосец «Хорнет». Небольшая оперативная группа авианосца пробралась в пределах 650 миль от Японии, когда радар обнаружил японские патрульные корабли. Удаление до цели оказалось на 150 миль больше запланированного, и это означало, что в конце полета вместо приземления, как планировалось, на китайские аэродромы, возможна посадка на воду. Тем не менее, Дулиттл решил стартовать и использовать все шансы. Никто никогда не взлетал на B-25 с авианосца, но все самолеты с некоторым трудом поднялись в воздух.

Бомбардировщики достигли центра Токио незамеченными и с ревом пронеслись на уровне деревьев, вызвав оцепенение и панику. Средств противовоздушной обороны не было. Сам Дулиттл пролетел прямо над переполненным и изумленным бейсбольным стадионом. Бомбы были сброшены, но реальный ущерб был незначительным. Было убито около 50 человек. Американцы последовали по маршруту своего бегства в Китай и, выработав остатки топлива, совершили аварийную посадку либо в Китае, либо в океане. Дулиттл был награжден медалью Почета.

Психологические последствия рейда были огромны. Американская пресса и население были в восторге; японцы были потрясены. Восемь из 80 человек, участвовавших в рейде, были захвачены в плен, и японская общественность требовала мести этим «военным преступникам». Их сразу же предали суду, и трое были казнены, а остальные пять человек заключены в тюрьму с жестоким режимом, где один умер от недоедания. Адмирал Ямамото, по словам Спектора, расценил этот рейд «как тяжелое личное поражение»[165]. Флот не выполнил свой священный долг по защите императора и родины от нападения.

Планирование контроля над Тихим океаном

Генеральный штаб флота, который руководил войной и отчитывался непосредственно императору, немедленно потребовал реванша, и планирование японского захвата острова Мидуэй, ключевого пункта для центральной части Тихого океана, было завершено в быстром темпе. (Мидуэй – это атолл, расположенный почти точно посередине Тихого океана, чуть восточнее Гринвичского меридиана / Международной линии перемены даты: он находится в 2800 милях к западу от Сан-Франциско и 2200 милях к востоку от Японии, расположен недалеко от северо-западного конца архипелага Гавайских островов). Самый большой флот в истории Японии должен был возглавить атаку, завершающуюся высадкой десанта.

Тем временем в конце апреля японцы начали давно запланированное наступление, направленное на расширение сферы влияния в Азии в рамках подготовки к вторжению в Австралию. Целью был захват Порт Морсби (столица Папуа – Новой Гвинеи, расположенная на ее южном побережье: напротив, через Коралловое море, лежит северная оконечность Австралии), для использования в качестве авиабазы против Австралии, а также захвата Тулаги, небольшого острова напротив более крупного острова Гуадалканал (оба острова входят в состав Соломоновых островов, находящихся в Коралловом море, к востоку от северной Австралии), который впоследствии стал ареной долгой и изнурительной битвы. Австралия направила свои единственные четыре хорошо обученные дивизии, и всех своих лучших офицеров на сражение на Ближнем Востоке, и… раздетая догола, готовила панические планы отхода с побережья и отражения вторжения из глубины материка. Правительство страны, погрязшее в межпартийных политических склоках, делало жизнь Черчилля невыносимой своими жалобами. Поэтому союзники считали, что японское вторжение должно быть отражено, и была собрана временная американская оперативная группа под командованием адмирала Фрэнка Джека Флетчера.

Битва за Коралловое море

С 4 по 6 мая 1942 года[166] американская оперативная группа перехватила японские силы вторжения и вела серию боев с крупным флотом, состоящим из трех авианосцев с элитными авиакрыльями, а также многочисленных крейсеров и эсминцев, двигавшихся в направлении Тулаги и Порт Морсби. Это сражение получило название «Битва в Коралловом море». Погода была переменчивой: туман, дымка, иногда сильные грозы с проливным дождем, и это повлияло на воздушные операции и общий результат сражения. Фортуна также была важным фактором в стычках, и на этот раз она улыбнулась американцам. Хотя временами две флотилии находились всего в 60 милях друг от друга, они так никогда и не увидели друг друга и не вступали в прямой контакт.

Японцы имели значительное численное превосходство как в авианосцах, так и в тяжелых крейсерах, и гораздо более опытные воздушные экипажи. Однако адмирал Флетчер с самого начала захватил инициативу. В первом же столкновении он нанес три воздушных удара по японским силам вторжения на Тулаги, в результате которых были потоплены эсминец, два патрульных катера, войсковой транспорт и еще один транспорт оказался серьезно поврежден. Японские силы вторжения были застигнуты в открытом море без воздушного прикрытия, так как основной флот находился в сотнях миль, задерживаясь из-за дозаправки. Потери японцев были таковы, что вторжение на Тулаги было отложено до следующего дня.

На следующее утро сквозь разрыв в облаках американский самолет-разведчик заметил силы вторжения Порт-Морсби, которые отделились от основного японского флота. Флетчер немедленно нанес удар всем, что у него было. Его самолеты потопили «Шохо», авианосец, обеспечивавший воздушное прикрытие десантных сил, что привело к дальнейшей задержке вторжения. Самолеты Флетчера вернулись на свои авианосцы, но пока они дозаправлялись, появились самолеты с авианосцев главного японского флота. К счастью для американцев, в самый опасный момент сильный шквал с дождем накрыл американские авианосцы и скрыл их от японских самолетов. Флетчер сумел дозаправить самолеты. Погода была настолько плохая, что эскадрилья японских самолетов была дезориентирована и, приняв американские авианосцы за свои собственные, попыталась сесть на них, но была уничтожена. Другие упали в море. Менее дюжины из 27 японских самолетов благополучно вернулись на свои авианосцы.

В последующих действиях другой большой японский авианосец был настолько серьезно поврежден, что стал непригоден к боевым действиям. На следующий день два больших американских авианосца подверглись мощной атаке 70 японских бомбардировщиков и торпедоносцев. Воздушное прикрытие авианосцев было плохо организовано, и японские бомбардировщики смогли продолжить атаку. Самый большой американский авианосец, «Лексингтон», получил тяжелые повреждения, и в конце концов затонул, хотя японцы осознали это только после битвы за Мидуэй. Другой авианосец, подвергшийся атаке, «Йорктаун», получил серьезные повреждения и был отправлен обратно в Перл-Харбор для капитального ремонта. США также потеряли флотский танкер и эсминец. Как и в случае с Мидуэем, американские бомбардировщики-торпедоносцы оказались абсолютно неэффективными. Их торпеды были настолько медленными, что японские корабли фактически могли обогнать их, а в тех немногих случаях, когда они попадали, взрыватели не срабатывали. В отличие от них японские торпеды были быстрыми и редко давали осечки.

После этих безрезультатных столкновений, лишившись поддержки с воздуха, в которой, по их мнению, они нуждались, японцы отложили вторжение в Порт-Морсби (как оказалось, навсегда). Битва в Коралловом море была первым крупным военно-морским сражением в истории, в котором два боевых флота так и не обменялись артиллерийскими ударами. Вся тяжесть боевых действий легла на авианосцы. Потери американской авиации составили 33 самолета; Япония потеряла 43 самолета с элитными экипажами. Японцы думали, что они выиграли битву, но стратегически Соединенные Штаты впервые отразили японскую экспансию, а американский флот доказал, что он может вести авиационный морской бой, несмотря на менее совершенное оборудование, и нанести поражение превосходящим силам противника.

Чудо у Мидуэя

Тем временем налет на Токио настолько разъярил японцев, что они перенесли сроки вторжения на Мидуэй на более ранние. Они всегда репетировали свои планы сражений с помощью тщательно продуманной настольной военной игры, в которой непредвиденные обстоятельства учитывались броском игральных костей. Репетиция вторжения на Мидуэй прошла неудачно, потому что игральные кости показали, что существует вероятность обнаружения японских судов и ловушки со стороны американского флота. Однако начальник штаба Ямамото отменил неблагоприятные решения судей, заявив, что американцы «понесли тяжелые потери и потеряли желание сражаться». Японское военно-морское командование было настолько уверено в своем военно-морском превосходстве и будущей великой победе на Мидуэе, что они вернули на корабли личные вещи, которые были оставлены на суше во время подготовки операции в Перл-Харборе.

Из-за ускоренного графика подготовки японские коммуникации оказались уязвимы для криптоанализа. Американские криптографы частично взломали имперский код, так что к середине мая разнородные сведения о намерениях Японии атаковать Мидуэй оказалось возможным собрать воедино. Сначала Вашингтон отверг разведданные, сомневаясь, что Япония пошлет главный боевой флот против удаленного кораллового атолла. Они не понимали фактора чести. В конце концов собранные доказательства стали достаточно убедительными. К Мидуэю были срочно направлены подкрепления, и в Перл-Харборе был собран крупный, спешно отремонтированный флот. 22 мая «Йорктаун», сильно поврежденный в битве за Коралловое море, прихрамывая, вошел в Перл-Харбор. Первоначально предполагалось, что на его ремонт потребуется три месяца. Ремонтным доковым командам было дано три дня. На четвертый день корабль вышел в море, а рабочие все еще оставались на нем.

Наспех собранный американский флот заметно уступал в мощи японской армаде. Он состоял из восьми крейсеров, 15 эсминцев и трех авианосцев. Линкоры американского флота все еще находились в сухом доке и не были готовы к бою. Самый большой авианосец «Йорктаун» был едва пригоден к плаванию, экипажи авиакрыла были в основном неопытными и не знали своих самолетов, а многие только что окончили летную школу. Самолеты-торпедоносцы и их торпеды годились скорее для антикварной лавки. Японцы послали два флота. Флот сил вторжения имел 16 боевых кораблей, в то время как флот главных сил насчитывал 32 корабля, включая два линкора, один из которых, «Ямато», был флагманом Ямамото и самым большим линкором в мире; четыре тяжелых крейсера, а также два тяжелых и два легких авианосца. Летчики были ветеранами Китая и Перл-Харбора.

Боевой план США предусматривал, что флотилия должна была скрытно занять позиции к юго-востоку от Мидуэя, а затем неожиданно для японцев атаковать их авианосцы, пока их самолеты будут наносить удары по Мидуэю, готовя плацдарм для вторжения. Американский флот был настолько безнадежно ослаблен, что не возникало и мысли о противостоянии японскому флоту в открытом бою. Для того чтобы план сработал, элементы секретности и внезапности были крайне важны. Если бы план не удался, Япония получила бы контроль над Тихим океаном, и Австралия, Гавайи и западное побережье США оказались бы под угрозой. Как оказалось, удача и мужество стали основными факторами в битве.

Япония плывет в засаду

Пока японские флотилии шли к Мидуэю, соблюдая строгое радиомолчание и полагая, что американцы не знают их цели, японцы обнаружили необычное количество радиопереговоров из Перл-Харбора. В результате Ямамото приказал провести воздушную разведку Перл-Харбора с помощью двух дальних гидросамолетов, чтобы убедиться, что американская флотилия все еще там. Самолетам требовалась дозаправка, чтобы совершить длительный полет, и было решено, что две подводные лодки встретят и заправят их на якорной стоянке в Френч-Фригат-Шолс, удаленном и необитаемом атолле. Когда подводные лодки прибыли на место, по чистой случайности там стоял на якоре американский эсминец. Японцы ждали три дня, но американский корабль оставался, и разведывательный полет пришлось отменить. Ямамото так и не узнал, что американский флот покинул Перл-Харбор.

Тем временем другая японская подводная лодка проводила разведку в районе Мидуэя. Капитан всплыл на поверхность ночью и наблюдал бешеную активность с многочисленными приземляющимися самолетами. Казалось, Мидуэй знал, что его собираются атаковать. Он передал эти сведения в Токио, но они также не дошли до Ямамото и адмирала Нагумо, оперативного командующего, из-за жесткого соблюдения радиомолчания. В результате японские командиры на море так и не узнали, что Мидуэй готовился к отражению атаки. Более того, Ямамото не знал, что его преследует крупный флот, пока не стало слишком поздно, и поэтому беззаботно поплыл в засаду.

Утром 4 июня японские авианосцы, рассчитывая на элемент неожиданности, запустили первую волну из более чем сотни истребителей и бомбардировщиков в порядке подготовки вторжения. За штурвалами были сливки японской военно-морской авиации. К несчастью для японцев и снова благодаря случаю, на подлете их заметил американский патрульный самолет. Мидуэй был предупрежден, и к моменту прибытия японцев подготовил к бою все орудия и все, что могло подняться в воздух. Американская авиация морской пехоты была вооружена устаревшими «Баффало» и принадлежащими к другому классу[167] «Уайлдкэтами», но вместе с зенитчиками они сбили в общей сложности 38 японских самолетов, и еще 30 были слишком сильно повреждены, чтобы участвовать в следующих боевых вылетах. Еще серьезнее была потеря опытных пилотов. Морская пехота потеряла 15 из 25 летчиков, что было самым высоким показателем потерь за всю войну. Но они нанесли сокрушительное поражение японской морской авиации. Весь воздушный бой закончился за 20 минут.

Мидуэй нанес контрудар по силам вторжения шестью торпедоносными самолетами и четырьмя армейскими бомбардировщиками B-26. Старые торпедоносцы были разбиты на куски еще на подлете, а B-26 не попали ни в одну цель. Семь из нападавших самолетов были сбиты. Затем японские корабли подверглись атаке 16 пикирующих бомбардировщиков морской пехоты. Пикирующие бомбардировщики были совсем новыми, и большинство из них имели экипажи, которые не летали на них раньше. На одном из них хвостовым стрелком был механик, который никогда не стрелял из пулемета. Половина из них была сбита, и снова не было ни одного попадания.

Адмирал Нагумо решил посадить свои самолеты, которые возвращались с Мидуэя, и прикрывающие его «Зеро». Он был уверен, что сможет справиться со всем, что Мидуэй может выставить против него, и начал дозаправку топливом и перевооружение своих самолетов бомбами для новой атаки на Мидуэй. Внезапно он получил запоздалое сообщение о появлении американского флота от одного из патрульных самолетов. Он мгновенно принял решение забыть о бомбах и перевооружиться торпедами для атаки на американский флот. Обычно это занимало около получаса, но его оперативный начальник, коммандер Минору Генда, разрешил самолетам, возвращавшимся с Мидуэя, у которых заканчивалось топливо, приземлиться первыми. Это время оказалось роковым. Генда, выпускник Принстонского университета, который после войны стал начальником Сил самообороны Японии, горько винил себя за то, что что не послал самолеты с Мидуэя, кружившие над головой, немедленно атаковать американский флот. Он знал, что у них не хватало топлива для возвращения, и он был близким другом многих летчиков, находившихся в воздухе над ним. Впоследствии он считал, что дружба повлияла на его решение, и его мучили угрызения совести.

Торпедоносцы США потерпели неудачу, но подготовили впечатляющую атаку. Успешная атака пикирующих бомбардировщиков

Тем временем США запустили бомбардировщики-торпедоносцы с «Хорнета» и «Энтерпрайза». Координация действий была слабой, и они прибыли без сопровождения. Эти старые самолеты могли делать только около 100 узлов в час, а японский флот двигался со скоростью 25 узлов, не было никакого элемента неожиданности. Вскоре «Зеро» настигли их. Их мужество впечатлило даже японцев. «Они настоящие самураи», – прокомментировал Ямамото. Каждый из 15 самолетов восьмой торпедной эскадрильи был сбит, и только один из 30 членов экипажа выжил. Этот пилот, Мичман Джордж Гэй, упал в океан посреди японского флота. Плавая в спасательном жилете, он почти попал под гребные винты эсминца, с которого его так и не заметили. До конца сражения он плавал в первом ряду, хотя и в опасном месте, и на следующий день был подобран американским гидросамолетом.

Следующей прибыла эскадрилья из 14 торпедных бомбардировщиков с корабля «Энтерпрайз». Теперь «Зеро» развернулись против них. Только четырем удалось подойти достаточно близко, чтобы запустить торпеды, и они либо не попали, либо прошли под целью. Однако эти потери не были напрасными. Две нескоординированные атаки торпедоносцев на низком уровне отвлекли внимание «Зеро» от прибытия на большой высоте 54 пикирующих бомбардировщиков с «Йорктауна». Весь японский флот был разбросан под ними, и летные палубы авианосцев были забиты самолетами, ожидавшими дозаправки и перевооружения.

Пикирующие бомбардировщики появились со стороны солнца, в то время как большинство «Зеро» действовали практически на уровне моря, преследуя незадачливые американские торпедоносцы[168]. За несколько минут пикирующие бомбардировщики уничтожили три японских авианосца, добившись множественных попаданий в летные палубы, заполненные самолетами, топливом, пилотами и боеприпасами. Пожары и повторные взрывы потрясли огромные авианосцы, и они начали терять ход и оседать. Капитан Мицуо Фучида, авиационный командир, возглавлявший рейд на Перл-Харбор, находился на «Акаги», готовясь подняться в свой самолет. Вдруг он услышал вой пикирующих бомбардировщиков, и страшный взрыв потряс корабль. Его повалило на палубу, и затем, шатаясь, он поднялся на ноги.

«Оглядевшись вокруг, я ужаснулся разрушениям, случившимся за считанные секунды. Палубные плиты вздымались вверх, образуя гротескные фигуры. Наши самолеты стояли хвостом вверх, охваченные голубоватым пламенем и клубами черного дыма. Невольные слезы текли по моим щекам, когда я наблюдал за распространением пламени»[169]. К середине дня все три японских авианосца затонули. Другие корабли были подбиты и повреждены. Радиосообщение от одного восторженного американского пилота, когда он выходил из пикирования, было: «Поцарапал один авианосец»[170].

Если смотреть с современных позиций, то это было практически военным преступлением для американского флота – посылать эти медленные, устаревшие, совершенно беспомощные бомбардировщики-торпедоносцы с практически бесполезными, древними торпедами против японского флота и «Зеро». Все 15 самолетов эскадрильи «Торпедо-8» пошли на дно, и 26 из 29 самолетов второй волны также были потеряны. Погиб 51 морской летчик из 52, участвовавших в налете. Те несколько торпед, которые все-таки попали в цель, не взорвались. Письма пилотов домой показывают, что они знали, на что идут. Это было даже хуже, чем атаки камикадзе в конце войны, потому что, по крайней мере, самолеты камикадзе были заряжены взрывчаткой, которая сработала. Существует фотография, на которой изображены 30 улыбающихся молодых пилотов «Торпедо-8», непринужденно стоящих на летной палубе «Энтерпрайза», ухмыляясь и положив руки друг другу на плечи. Все было так, как написал Альфред, лорд Теннисон, почти 100 лет назад, в 1854 году, о мужественном, но трагическом наступлении Британии в Крымской войне, которое он увековечил в эпической поэме «Атака легкой бригады».

«Никто не замешкался, не обернулся,

Никто из атаки живым не вернулся:

Смерть челюсти сыто свела».

(Перевод Юрия Колкера)

Что заставило этих молодых людей сделать такой выбор? Все они были студентами, окончившими Йель, Райс, Мичиган и Калифорнийский университет в 1939 или 1940 годах. В то время было непросто найти работу. Уолл-стрит была немощной и аристократической. Программ обучения не существовало. Начинающие карьеру не имели шансов без связей, а крупные промышленные компании не нуждались в сотрудниках. Программа подготовки офицеров ВМС, летная школа, а затем «Золотые крылья ВМФ» казались интригующей альтернативой. Эта программа прививала патриотизм, веру в собственную неуязвимость и сильную групповую преданность.

Когда их судна тонули, охваченные страданием японские капитаны взошли на мостики кораблей и приготовились идти ко дну вместе с ними. На «Сорю» главный старшина Абэ, чемпион флота по борьбе в тяжелом весе, был послан спасти любимого капитана Янагимото, не обращая внимания на его желания. Когда Абэ приблизился к Янагимото на горящем мостике, он сказал: «Капитан, я пришел от имени всех ваших людей, чтобы отвести вас в безопасное место. Они ждут вас»[171]. Капитан холодно посмотрел на него, выхватил меч и начал петь национальный гимн. Абэ отдал честь и ушел.

США уничтожают последний японский авианосец

Теперь оставался только один японский авианосец «Хирю». В середине утра он выпустил две волны пикирующих бомбардировщиков и торпедоносцев против американского флота. Они сосредоточились на «Йорктауне» и атаковали в условиях жесткой обороны и зенитного огня. Самолеты падали в океан, но в авианосец попали бомбы, а затем, когда он стал неповоротливым, и две торпеды. В условиях бушующего пламени и угрозы опрокидывания было принято решение покинуть корабль. Тем не менее, корабль остался на плаву, хотя и сильно кренился.

Тем временем «Хирю» принимал на себя тяжелые удары. В него попадали и бомбы, и торпеды, а в сумерках он начал принимать воду и крениться. В его надстройке, напоминающей пагоду, бушевал пожар. Командир авианосной дивизии, адмирал Тамон Ямагучи, собрал команду, повернул ее в сторону императорского дворца и трижды прокричал «ура» в честь императора. Он передал свою черную фуражку старшему адъютанту на память для госпожи Ямагучи и приказал экипажу покинуть корабль. Затем он обратился к капитану тонущего авианосца Томео Каку, выпил чашечку сакэ и сказал: «Сегодня ночью прекрасная луна. Может, посмотрим на нее вместе, пока мы тонем?»[172] Вскоре после этого «Хирю» перевернулся на бок и затонул с поднятыми боевыми флагами.

Ямамото, хотя и был расстроен и обескуражен, все еще надеялся, что даже без авианосцев он сможет приблизиться к американскому флоту и завязать ночной надводный бой. Американские адмиралы мудро (поскольку они все еще серьезно уступали противнику в численности) решили отступить. Однако с наступлением сумерек еще один воздушный удар был нанесен по авианосцу «Хирю», и его тоже пришлось покинуть. Не имея никакого воздушного прикрытия, Ямамото понимал, что теперь, когда авианосцы погибли, с рассветом его флот станет чрезвычайно уязвим для воздушной атаки. Попытка продолжить вторжение была бы самоубийственной, и около полуночи он приказал отступить. В ходе отступления два из четырех тяжелых крейсеров, самых больших и быстроходных в японском флоте, столкнулись на большой скорости, пытаясь избежать атаки американской подводной лодки. Один из них был уничтожен на следующий день самолетами с «Хорнета» и «Энтерпрайза»; второй, сильно поврежденный, «хромал» обратно в Йокосуку.

В тумане войны Мидуэй поначалу не воспринимался великой победой. Неопытная, потрепанная, плохо вооруженная американская оперативная группа победила лучший флот в мире в его собственной игре, и никто не мог в это поверить. После долгой череды поражений, преувеличенных боевых реляций и некомпетентности, американский флот доказал, что он может сражаться и побеждать. На Мидуэе японцы потеряли четыре авианосца, один тяжелый крейсер оказался потоплен, и еще один серьезно поврежден, в то время как США потеряли один авианосец и один эсминец. Японцы потеряли 322 самолета против 150 у американского флота, но большинство американских самолетов были устаревшими и не должны были участвовать в боях.

Наиболее серьезными были тяжелые и невосполнимые потери, нанесенные элитным авиационным японским экипажам. Ветераны Китая, Перл-Харбора и Кораллового моря не вернулись и, по всей видимости, погибли. Японская морская авиация так и не оправилась от этих потерь. Невезение, чрезмерная уверенность в себе и несколько неудачных решений привели к гибели лучших ее представителей. Мужество американских авиаторов, летавщих на устаревших, непригодных к современному бою самолетах, и способность Соединенных Штатов прочитать имперский код также были важными факторами.

За пять минут того прекрасного майского утра был изменен ход битвы, войны и, возможно, самой истории. В 10:25 утра японцы, казалось, уже совершили одну из величайших военно-морских побед в истории, которая сделает Японию хозяином Тихого океана и, по всей вероятности, Азии по крайней мере на целое поколение. Пять минут спустя японский адмирал Нагумо оказался перед лицом катастрофы. Мало того, что японцы потеряли не только четыре авианосца, 2200 высококвалифицированных офицеров и моряков и 250 самолетов, но они потеряли и 150 пилотов, многие из которых были вынуждены выброситься в океан, поскольку у них уже не было авианосцев, на которые можно было бы приземлиться. Потеря пилотов, по словам великого военного историка Джона Кигана, была столь же разрушительной, как и уничтожение самих авианосцев.

Впечатляющая и резкая перемена судьбы была результатом не тщательно синхронизированной американской атаки, а двух случайностей. Время прибытия американских бомбардировщиков-торпедоносцев, которые непреднамеренно выманили «Зеро» на уровень моря, было настолько же случайным, насколько и невезение японцев, застигнутых пикирующими бомбардировщиками за дозаправкой и перевооружением самолетов. Второе событие также было случайным. Тем утром в 9:45 строй американских пикирующих бомбардировщиков потерял из виду торпедоносцы и не смог найти японский флот. Незадолго до 10:00 утра ведущий пилот заметил вдалеке белый след на синей глади Тихого океана. След принадлежал японскому эсминцу, который был послан для попытки обнаружения гидролокатором американской подводной лодки, которая находилась не там, где предполагалось. Американский пилот догадался, что эсминец, должно быть, мчится, чтобы присоединиться к флоту, и строй последовал за ним к авианосцам, прибыв в решающий момент.

Поражение Японии при Мидуэе порождает сомнения в ходе войны

Японские командиры на Мидуэе, адмиралы Ямамото, Нагумо (у которого, похоже, случился нервный срыв, когда тонул его флагман) и Кондо спланировали и осуществили безжалостные и искусные операции, которые за четыре месяца уничтожили британский, голландский и американский флоты на Дальнем Востоке и обеспечили Японии господство на морях от Индийского океана до Тихого. Их капитаны и экипажи были закаленными в боях ветеранами, с огромной гордостью за самурайские военно-морские традиции и врожденное превосходство своей расы. Мидуэй поколебал их уверенность. После Мидуэя они уже никогда не стали прежними.

В течение нескольких недель после Мидуэя японское правительство объявляло, что была одержана «великая победа»[173]. Они даже сказали своему союзнику, Гитлеру, что Мидуэй был триумфом, и в официальном немецком военном дневнике отражено его ликование. Однако внутри офицерского корпуса скрыть правду было невозможно. В замечательной книге «Море грома» Эван Томас пишет: «Все старшие офицеры, оставшиеся в живых, были глубоко опозорены Мидуэем».

«Завеса отрицания была опущена над поражением. Разочаровать начальника, не выполнить свои обязательства было невыносимо для японцев, связанных долгом. Более приемлемым представлялось скрывать и скрывать. Премьер-министру Тодзио не сообщали о поражении целую неделю, а общественность была проинформирована о том, что в то время, как Япония потеряла один авианосец, Америка потеряла два. На самом деле цифры были следующими: четыре потопленных японских авианосца против одного американского. Офицеры с потопленных кораблей были доставлены на базу; моряки были отправлены обратно на юг Тихого океана, им даже не разрешили увидеться со своими семьями».

Сам Ямамото находился в глубокой депрессии. Тем не менее, он чувствовал себя обязанным успокоить подчиненных на секретной конференции по стратегии в июне в Военно-морском колледже. «В объединенном флоте все еще есть восемь авианосцев. Мы не должны падать духом. В бою, как в шахматах, глуп тот, кто позволяет себе заставить себя сделать безрассудный ход от отчаяния»[174]. В последующие месяцы, когда японцы, верившие в непобедимость своего флота, узнавали о потерях, некоторые начали сомневаться в исходе войны. Впервые появились симулянты и даже некоторый саботаж, хотя он был относительно незначительным.

Черчилль в воспоминаниях о Мидуэе комментирует жесткость японского руководства и планирования и самурайскую традицию. Когда события не следовали запланированному графику, по его мнению, японцы были склонны путаться и принимать неверные решения. Он писал, что отчасти это происходило «из-за громоздкой и неточной природы их языка, что делало крайне затруднительным импровизацию посредством сигнальных средств связи».

Наступательные действия Японии в битве при Коралловом море и в Мидуэе были отражены с большими потерями. Несмотря на потерю Сингапура, после двух морских сражений Австралия наконец-то почувствовала себя в безопасности от вторжения. Ямамото с самого начала говорил, что Япония должна нанести нокаутирующий удар в первый год войны, но сделать этого так и не удалось. После Мидуэя, в письме любимой гейше Ямамото выразил свою тоску. Среди прочего, храбрость и самопожертвование, проявленные в ходе операции эскадрильей «Торпедо-8», должны были выбить его из колеи. «Торпедо-8», должно быть, разуверила японское руководство в том, что что они вступили в бой с податливой, упадочной и неполноценной нацией.

Обескураженная поражением, с июля 1942 года Япония прекратила наступательные действия, хотя она все еще обладала достаточной военно-морской мощью, чтобы бросить вызов, и возможно, победить американский флот. Вместо этого она вернулась к оборонительной тактике, что привело к длительной войне на истощение, которую она не могла надеяться выиграть против превосходящей промышленной державы. Соединенные Штаты уже закладывали высокие темпы строительства новых современных линкоров и авианосцев. Менее чем через год адмирал Ямамото погиб, когда его самолет был перехвачен и сбит американским истребителем, знавшим его маршрут опять же благодаря криптографам. Прах адмирала был захоронен в Токио на государственных похоронах в июне 1943 года, по иронии судьбы – в первую годовщину Мидуэя.

Даже если никто другой этого не осознал, и американский фондовый рынок (о чем пойдет речь в следующей главе), и Уинстон Черчилль восприняли масштаб победы. В книге «Великий союз» он писал: «Моральный эффект был мгновенным и впечатляющим. Одним махом доминирующее положение Японии в Тихом океане было уничтожено. Очевидное превосходство врага, которое срывало наши совместные усилия (sic) на Дальнем Востоке в течение шести месяцев, исчезло навсегда. С этого момента все наши мысли с трезвой уверенностью обратились к наступлению».

Глава 8

Фондовые рынки поняли: никто другой этого не понял

Вторая мировая война велась в защиту свободы и демократии, но также и за выживание капитализма и, в некотором смысле, за будущее существование фондовых рынков со всей их красотой и уродством. Функционирующие, свободные фондовые рынки, работающие как поставщики капитала с независимо определяемыми ценами, просто несовместимы ни с авторитарными социалистическими диктатурами, ни с коммунизмом. В хаосе и суматохе начала 1940-х годов фондовые рынки по всему миру время от времени ошибались, но большую часть времени блестяще осознавали военные превратности. Это была мудрость, присущая толпе, потому что обе стороны подвергали цензуре военные новости, доходившие до гражданского населения, и использовали пропаганду в качестве оружия.

В переломные моменты фондовые рынки оказались удивительно прозорливыми. Единственным большим промахом оказалась неспособность Токийского рынка в мае и июне 1942 года правильно оценить обстановку. Как отмечалось в главе 7, японские официальные отчеты и пресса сообщали, что битва в Коралловом море была великим триумфом, а Мидуэй был представлен как победа, а не поражение, хотя признавались некоторые потери самолетов и кораблей. Эти потери, должно быть, были отмечены и оплаканы, но японское общество в то время было слишком сплоченным, а его вера в непобедимость японской армии и в немыслимость поражения и экономического краха – слишком непоколебима. Было бы непатриотично продавать акции из-за необоснованных слухов о потерях на море.

К середине 1942 года японская экономика была практически плановой, с контролем труда, цен, зарплат и промышленных решений[175]. Премьер-министр Тодзио сосредоточил общую экономическую политику в Министерстве внутренних дел под руководством заместителя министра Киси Нобуске. Хотя реорганизация была теоретически успешной, поскольку упростила организационную структуру, она не смогла обеспечить рост производства, так как Япония полностью зависела от импорта сырья, а морская блокада со стороны США становилась все более эффективной. С осени 1942 года до капитуляции в 1945 году японское промышленное производство неуклонно падало. Экономика США с 1940 по 1944 год выросла примерно на две трети, в то время как экономика Японии выросла всего на 25 %.

Не все инвесторы в Японии заблуждались относительно сражения в Коралловом море и возле острова Мидуэй. Продовольствие было в дефиците, а перила в парках вокруг Императорского дворца разбирали на железо. Семья Номура и компания Nomura Securities в середине 1942 года начали подозревать, что Япония в конце концов потерпит поражение. Хотя газеты и радио передавали только хорошие новости о ходе войны, Номура, очевидно, собирали информацию в чайных домах высшего класса. У многих морских офицеров и летчиков, участвовавших в сражениях у Мидуэя и Кораллового моря, были гейши, и когда летчики не вернулись, поползли слухи. Семья Номура, почувствовав неладное, начала постепенно продавать акции и даже продала их в короткие сроки. Позже они приобрели реальные активы, вероятно, решив, что земля и предприятия будут лучшим вложением средств в завоеванной стране. Эти защищенные активы позволили семье профинансировать быстрое расширение Nomura Securities & Research в ближайшие послевоенные годы, и в итоге стать доминирующей компанией по ценным бумагам в Японии.

Фондовые рынки США и Лондона поняли

Напротив, Нью-Йоркский фондовый рынок почти сразу оценил значимость сражений в Коралловом море и Мидуэе, несмотря на то что в официальных сообщениях Мидуэй изначально не был представлен как победа, потому что военный департамент подвергся серьезной критике за провозглашение поражений победами в первые месяцы войны. Весной 1942 года фондовый рынок был подавлен. После резкого падения 1941 года цены неуклонно продолжали падать в течение первых месяцев 1942 года, поскольку военные новости были по-прежнему отчаянными. Немецкие подводные лодки заполонили Восточное побережье, занимаясь свободной охотой на морских путях Америки, и масштабы бойни были пугающими. Черчилль беспокоился, что жизненно важные морские пути снабжения Великобритании могут оказаться заблокированы. На другом конце света Сингапур капитулировал, битва в Яванском море закончилась катастрофой, Бирма и Голландская Ост-Индия были захвачены японцами, а Коррегидор, последний бастион на Филиппинах, окончательно капитулировал. Военные усилия Америки и, как неоднократно отмечалось в прессе, ее военное управление были неумелыми.

Настроение в 1942 году как в Великобритании, так и в Соединенных Штатах было решительным, но в то же время чувствовалось отчаяние и глубокое разочарование в будущем человечества. Большой популярностью пользовалась великолепная поэма Мэтью Арнольда «Дуврский пляж» с ее посланием:

Пребудем же верны,

Любимая, – верны любви своей!

Ведь мир, что нам казался царством фей,

Исполненным прекрасной новизны,

Он въявь – угрюм, безрадостен, уныл,

В нем ни любви, ни жалости; и мы,

Одни, среди надвинувшейся тьмы,

Трепещем: рок суровый погрузил

Нас в гущу схватки первозданных сил.

(Перевод М. Донского)

В годы войны, когда так много людей погибало на море, на суше и в воздухе, короткие стихотворения часто прикреплялись к доскам объявлений в британских офицерских столовых.

Есть древнее поверье:

На дальнем берегу,

Вдали от бед и горя

Мы встретимся опять.

(Перевод О. Герасимовой)

В конце зимы и весной 1942 года, когда Япония продолжала наступать в Юго-Восточной Азии на суше и на море и угрожала вторжением в Австралию, цены на акции в Нью-Йорке и Лондоне резко упали. Поражение следовало за поражением. Японцы казались непобедимыми. Инвесторы были также встревожены успехом нового немецкого наступления в России и продолжавшимися неудачами британцев в пустыне. Индекс Доу Джонса ненадолго поднялся после рейда Дулиттла и, несмотря на громкую пропагандистскую кампанию, к концу апреля упал на 20 % за год. Минимум за всю эпоху был достигнут 30 апреля 1942 года на отметке 92, что на 31 % ниже максимума начала 1941 года, равного 132.

Поскольку 1942 год начался с новых потерь и поражений, вялость и спады на фондовых рынках Лондона и Нью-Йорка продолжались. Фактически, как описывает Роберт Собел (автор окончательной истории Нью-Йоркской фондовой биржи The Big Board), февраль 1942 года был самым вялым месяцем на бирже с 1915 года. 14 февраля было продано всего 320 000 акций, а в течение одного часа общий объем торгов составил всего 30 000. Место на бирже продавалось за 17 000 долларов, что было самой низкой ценой с 1897 года и на 97 % ниже рекордного максимума в 625 000 долларов в 1929 году.

Вялость коснулась и недвижимости. Нью-Йоркский отель невозможно было продать по цене, превышающей его годовой доход, а арендная плата в офисных зданиях на Уолл-стрит была ниже доллара за квадратный фут. Как написал Джеймс Грант в замечательной книге «Проблема процветания», некоторые называли это «сухой паникой». Напомним, что эти спады происходили в то время, когда военное производство росло, возникали огромные бюджетные дефициты, и корпоративные прибыли были высокими.

Однако у фондового рынка были и другие заботы. Казначейство США предложило ввести корпоративный налог в размере 60 %, и ожидался Совет по реструктуризации для возврата сверхприбылей, что делало невозможным прогноз доходов и дивидендов. Ставка индивидуального подоходного налога на доходы свыше 50 000 долларов составляла 85 %. Казалось, администрация Рузвельта была полна решимости использовать мобилизацию для выравнивания доходов, и такая политика в сочетании с неуклюжестью и некомпетентностью в ведении войны еще больше подорвала доверие класса инвесторов.

Каждый здравомыслящий прогнозист, имеющий голову на плечах, был настроен по-медвежьи. В 1939 году известный гарвардский профессор (опустим из приличия его имя) опубликовал приобретшее известность эссе, где утверждал, что экономика Америки обречена на неизбежный упадок из-за низкого уровня рождаемости и отсутствия территорий для освоения. Кроме того, по его словам, в дефиците новые отрасли и изобретения. Даже в то время, когда он писал, рождаемость росла, а война должна была породить тысячи новых отраслей и технологий.

Медвежьи настроения начала 1942 года частично объяснялись неумелыми действиями вооруженных сил Америки на Тихом океане. Перл-Харбор, уничтожение воздушных сил Макартура на земле, а также поражения Британии и Соединенных Штатов в Азии были первоначально поданы как героические столкновения с подавляющими силами противника. По мере того, как общественность в целом и инвесторы в частности узнавали, что оптимистичные новостные сообщения были либо ложными, либо вводящими в заблуждение, они теряли веру в военных и средства массовой информации.

В начале февраля адмирал Билл «Бык» Хэлси возглавил вылазку против японцев на Маршалловых островах и островах Гилберта. В ходе сражения военно-морские пилоты утверждали, что потопили 16 японских кораблей. В депешах Хэлси описывал великую победу и рассказывал об оживленных радиопереговорах атакующих пилотов: «Отойди от крейсера, Джек, он мой!» и «Бинго! Посмотрите, как горит этот большой ублюдок!». «Месть быка!!! – кричали заголовки Herald Tribune, – Перл-Харбор отомщен!»[176] Эван Томас рассказывает, как когда Хэлси вернулся в Перл-Харбор со своим флагманом, авианосцем «Энтерпрайз» с огромным звездно-полосатым боевым флагом, взвыли сирены, а моряки и рабочие в поврежденных доках ликовали до хрипоты. Однако, как оказалось, доклад Хэлси был в основном бредом. Один транспорт и две небольшие баржи – это все, что было потоплено.

В феврале 1942 года некто Леон Хендерсон, администратор в Управлении по ценообразованию, уверенно предсказывал, что расходы на войну отбросят уровень жизни американцев на уровень Великой депрессии. При доходности простых корпоративных облигаций в 2,75 % и доходности акций от 8 до 9 %, председатель страховой компании Metropolitan Life заявил, что акции не играют никакой роли в портфелях страховых компаний, а Комиссия по страхованию штата Нью-Йорк пришла к выводу, что они являются «неподходящей инвестицией» и запретила их в портфелях страховых компаний. Этот дорогостоящий указ оставался в силе до середины 1950-х годов, когда бычьи тенденции окончательно и бесповоротно завладели послевоенным рынком.

Но, видит Бог, акции были дешевыми. Мало того, что дивиденды в три раза превышали доходность облигаций (сегодня это почти точно наоборот), но в апреле 1942 года 30 % акций на Нью-Йоркской фондовой бирже продавались по цене, кратной менее чем четырехкратной прибыли 1941 года, а многие продавались со скидкой к чистой наличности. Более двух третей из них котировались по цене от четырех до шести. У. Э. Хаттон в фирменном патрицианском стиле заметил, что возможно, Рузвельту «следует уделять больше внимания той трети фондового рынка, которая одевается в обноски, ест впроголодь и живет в стесненных условиях»[177]. Среднее соотношение цены и дохода 600 репрезентативных акций составляло 5,3; только 10 % всех акций торговались по цене, в десять раз превышающей их стоимость в предыдущем году».

Однако один бык еще оставался – Гарри Нельсон из Barron’s. 13 апреля 1942 года он написал:

«В конце 1928 и начале 1929 года были те, кто мог предвидеть грядущие бедствия, но казалось, что рынок никогда не сможет рухнуть. Сегодня логика точно так же свидетельствует в пользу покупателя, только кажется, что рынок никогда не поднимется».

Мудрость старых рыночных минимумов

Затем в мае 1942 года, как раз перед тем, как военная удача повернулась к Соединенным Штатам в Тихоокеанском регионе, в разгар мрака и сделок за минимальные суммы, в момент максимальной медвежьей активности, американский фондовый рынок достиг векового минимума. С другого конца света по-прежнему шел постоянный поток плохих новостей, но рынок почувствовал перелом в ходе войны с Японией. В начале мая в битве в Коралловом море, окончившейся скорее ничьей, чем победой, Японии впервые не удалось получить желаемого, а именно Порт-Морсби, ступеньки к Австралии. Впервые японское продвижение в Азии было остановлено, а военно-морской флот США показал, что способен выстоять даже против превосходящих японских сил. Затем последовала безоговорочная победа при Мидуэе, и, хотя в июне рынок оступился, когда Тобрук пал под ударами Роммеля, провал конца апреля – начала мая стал минимумом долгого медвежьего рынка 1930-х и начала 1940-х годов, как показано на рис. 8.1.

Рыночный минимум с апреля по май 1942 года был эпическим, породившим новый циклический бычий рынок, который продолжался четыре года с незначительными коррекциями и достиг своего пика 29 мая 1946 года. 1945 год был грандиозным годом, когда акции крупных компаний выросли на 36,4 %, а акции малых компаний – на 73,6 %, что стало кульминацией невероятного взлета со дна 1942 года. Малые акции, по данным Ibbotson Associates, выросли на 44,5 % в 1942 году, на 88,4 % в 1943 году, на 53,7 % в 1944 году и на 73,6 % в 1945 году. Как только уныние спало, акции пришли в движение, словно сжатая пружина.

Послевоенная депрессия на рынках США: 1946–1949

Фактически, первый настоящий спад произошел в феврале 1946 года, с классическим «предупреждающим падением» на 10 % по индексу Доу Джонса. С этого минимума 26 февраля Доу поднялся на 14,2 % за 78 торговых дней (тогда рынок был открыт шесть дней в неделю) в классической модели «удар-отскок» до пика 29 мая, который стал самым высоким с 1930 года. Далее рынок дрейфовал вниз в течение нескольких месяцев, а затем упал почти на 20 % за месяц.

Затем американские акции пережили тяжелую послевоенную депрессию и почти три года дрейфовали в сторону. Причины депрессии были в том, что европейские экономики испытывали трудности, холодная война шла полным ходом, а экономика США испытывала трудности с адаптацией. Все сходились во мнении, что без стимулирования расходов на оборону Соединенные Штаты скатятся в стагфляцию с высоким уровнем безработицы. Инфляция взлетела до 18 % в 1946 году и 9 % в 1947 году, но затем резко упала до дефляции в 1,8 % в 1949 году. Акции и облигации томились до тех пор, пока в середине 1949 года не начали рассеиваться недуги послевоенного мира, как показано на рис. 8.2.

Рынки Японии. Бычьи настроения в 1942 году: иллюзия и разочарование

У японского фондового рынка была совсем другая история. В первые шесть месяцев 1942 года, когда японский военный колосс откусывал крупные куски от Юго-Восточной Азии, фондовый рынок взлетел. Эйфория бычьего подъема охватила Токийскую фондовую биржу, поскольку инвесторы поверили, что Япония наконец-то обрела империю, огромную сырьевую базу и надежные поставки нефти, в которых она так отчаянно нуждалась. Японские компании будут доминировать не только в новой Великой восточноазиатской сфере сопроцветания, но и по всему азиатскому континенту. Глубоко укоренившаяся вера в расовое превосходство и воинственные качества расы Ниппон – народа Восходящего солнца – всплыла на поверхность. Этому настроению национальной эйфории суждено было повториться только спустя почти полвека, как раз перед очередным обвалом фондового рынка.

Но вернемся в 1942 год. В начале того года японское министерство финансов (МФЯ) стало беспокоиться, как будет финансироваться война, и один умный молодой заместитель министра придумал план, как сделать страну богаче за счет повышения цен на акции. Министерство финансов (чье слово тогда, как и сейчас, было законом для финансового сообщества) поощряло крупные брокерские фирмы создавать и затем продавать населению инвестиционные трасты. Люди купились на историю «новой Японии», и объем биржевых торгов взлетел до небес. На протяжении 1942 и 1943 годов рынок продолжал расти в номинальном выражении. Предположительно, инвесторы все еще были настроены оптимистично, потому что они думали, что Япония по крайней мере сможет сохранить свою новую империю, но, как и в Германии, видимое процветание экономики было искусственным из-за массивного дефицита финансирования и растущего уровня инфляции.

К 1944 году военная ситуация стала еще более отчаянной. В школе дети были привлечены к работе по изготовлению бомб на воздушных шарах, которые должны были дрейфовать на 5000 миль через Тихий океан, чтобы поджигать дома и убивать американцев на Западном побережье. Была введена семидневная рабочая неделя, женщины занимались тяжелым ручным трудом, начинались беспорядки. В 1944 году взлетела инфляция, так как правительство печатало все больше денег и выпускало облигации для финансирования войны. По всей стране возникли черные рынки и бартерные биржи. В марте акции были подвергнуты жесткому ценовому контролю со стороны Министерства финансов и, по всем признакам, цены были искусственно заморожены, но в реальном выражении цены падали. Объем торгов резко сократился. После капитуляции в 1945 году фондовые рынки Токио и Осаки были официально закрыты.

В 1945 году, на фоне поражения, безоговорочной капитуляции и неопределенности будущего в условиях оккупации, японская экономика и фондовый рынок полностью коллапсировали. С 1944 по 1946 год ВВП, согласно расчетам, упал на 46 %, хотя эта оценка не точна. С 1940 по 1949 год цены на японские акции падали на ошеломляющие 25,7 % в год. Финансовые иллюзии лучше всего иллюстрирует тот факт, что в номинальном выражении с 1930 по 1949 года цены выросли на 3280 %, но в реальном выражении они упали на 75 %. Государственные облигации были ненамного лучше, их общая доходность упала на 17 % в год за тот же период. Другими словами, за 20 лет, в течение которых Япония находилась на агрессивной, милитаристской стадии, долгосрочные финансовые активы потерпели сокрушительную катастрофу. Это неточные цифры как для акций, так и для облигаций, поскольку расчеты Лондонской школы бизнеса связаны с тремя различными индексами. Начиная с мая 1949 года оценки становятся более надежными, поскольку данные приводятся по индексу Nikkei 225, а в 1995 году – по индексу TOPIX.

Обмен акциями возобновился уже осенью 1945 года. Поскольку половина здания Токийской биржи использовалась американской армией в качестве спортзала, а здание Осакской биржи было госпиталем, неформальные рынки были открыты трейдерами в подсобных помещениях ресторанов рядом с закрытыми биржами. Капитализм, культ капитала и спекуляции глубоко укоренились в японской психике. С 1945 по май 1949 года развивался неофициальный внебиржевой рынок акций, для которого был создан индекс, названный индексом Никкей – Доу Джонса.

Первоначально котировки, по сравнению с совершенно искусственными, контролируемыми Министерством финансов ценами военных лет, резко упали. Учет дивидендов не велся, но приведенные цифры включают «интерполяции», что бы это ни значило. Этот неофициальный рынок начал жить собственной жизнью по мере того, как уверенность бизнесменов и инвесторов в будущем Японии росла, и активность начала возрождаться. Должно быть, было несколько огромных состояний, сколоченных до 1948 года, когда дальновидные спекулянты, предвидевшие возможное возрождение Японии как экономической державы, покупали акции по сильно заниженным ценам.

После войны старые компании «голубых фишек» отчаянно нуждались в деньгах на восстановление своих разрушенных заводов, поэтому для финансирования капиталовложений они продавали новые акции банкам, страховым компаниям и всем, у кого был хоть какой-то капитал. Эти эмиссии было трудно продать частным лицам, потому что потенциальные покупатели предполагали, что они будут разбавлены будущими выпусками. Как оказалось, они были правы. Но разбавление было на самом деле благоприятным, потому что вливание капитала сделало эти компании конкурентами мирового класса. Первой была выпущена New Japan Chemical в апреле 1946 года, а в следующем году последовало еще два десятка эмиссий, как пишет Альберт Аллетцхаузер в книге «Дом Номуры».

К 1947 году общественность вновь стала интересоваться акциями. Брокерские фирмы начали нанимать молодых продавцов (большинство старых погибли на войне), и эти новобранцы были преисполнены энтузиазма. «Покупайте акции вместо пачки “Мира”» – таков был их призыв. «Мир» – это популярная марка сигарет по цене 50 иен за пачку – большие деньги в обнищавшей Японии. Потребление сигарет в среднем составляло одну или две сигареты на человека в день в первые послевоенные годы. Покупатели акций сколотили состояние; курильщики же страдали от последствий.

План генерала Макартура по реформированию экономики Японии

Генерал Макартур после капитуляции Японии был назначен фактически вице-королем. Он принимал сложные решения о том, кого преследовать за военные преступления, как реформировать Японию и как управлять страной. Его деятельность подробно описана в книге Джеймса Уэбба «Генерал императора» и эпической биографии Уильяма Манчестера «Американский Цезарь: Дуглас Макартур 1880–1964». Макартур хотел реформировать Японию – не в качестве наказания за содеянное, а чтобы обеспечить существование японцев как современной нации. Его ключевое решение – не предъявлять императору Японии обвинений в военных преступлениях, как хотели многие американцы и большинство союзников. Однако ряд генералов и высокопоставленных правительственных чиновников были преданы суду и казнены. Главным преступлением по крайней мере одного из них, Томоюка Ямасита, было то, что он слишком хорошо воевал, слишком медленно сдавался в плен и тем самым разозлил Макартура.

Реформы, задуманные Макартуром, были либеральными и демократическими. Последующий экономический успех Японии и ее приверженность капитализму, а не коммунизму, говорит об их мудрости. Однако эти изменения представляли серьезную угрозу для существующего капитала. Макартур был аристократом, человеком из элиты, но не богатым. Он был полон решимости уничтожить дзайбацу (традиционные корпоративные монополии), покончить с феодализмом и добиться резкого сокращения древних наследственных привилегий местной знати. Конкретные программы включали земельную реформу, упразднение дворянства и жесткое налогообложение богатых. Банки, признанные виновными в финансировании войны, были закрыты, а их активы конфискованы.

Что касается земельной реформы, то в 1945 году насчитывалось около 160 000 богатых землевладельцев, каждый из которых владел в среднем 36 небольшими фермами. Они контролировали 89 % пахотных земель в Японии. Около 10 млн крестьян трудились на мизерных участках земли на этих фермах в качестве крепостных либо пайщиков. Макартур распорядился, чтобы вся земля, принадлежавшая частным владельцам, была продана правительству по установленной, смехотворно низкой цене. Затем небольшие участки земли по той же цене продавали крестьянам в долг, установив срок погашения задолженности в течение 30 лет, и с тем условием, что покупатель должен будет обрабатывать землю сам.

Это была реформа, преобразующая общество, и Макартур хотел, чтобы такая радикальная мера была одобрена парламентом. Однако японский парламент упорно сопротивлялся, поскольку большинство его членов сами были землевладельцами. После года жалоб парламент в конце концов согласился с мнением генерала, и закон был неохотно принят. При некоторых исключениях к 1950 году было перераспределено пять миллионов акров земли. Это привело к огромному перераспределению капитала между классами, и навсегда изменило структуру собственности Японии.

Однако были и некоторые непредвиденные последствия. Например, оказалось трудно обеспечить требование, что землю должен обрабатывать первоначальный покупатель. Европейские и американские семьи, знавшие Японию, рассматривали продажу земли как фантастическую сделку. Зимы в первые послевоенные годы были необычайно холодными, люди голодали и мерзли. Спекулянты выменивали у фермеров землю на теплую одежду, бриллианты, еду – на все, что попадалось им под руку, и в итоге были сколочены огромные состояния. Земля продавалась так дешево, что можно было купить один цубо (примерно один акр) по цене чашки кофе. Другой источник фантастического обогащения – черный рынок строительных материалов, необходимых для восстановления разрушенных городов в первые послевоенные годы.

Макартур также был полон решимости ликвидировать монополии, лежащие в основе дзайбацу. Крупные конгломераты (которых было около 80) были разделены на отдельные компании, управляемые их довоенными менеджерами. Холдинговые компании с семейными связями были упразднены. Кроме того, 11 самых богатых семей с точки зрения корпоративного капитала обязали обменять большую часть своих акций на государственные облигации, которые не подлежали перепродаже в течение 10 лет. Были введены дифференцированные налоги на доходы, налог на наследство резко увеличен, в итоге поднявшись до 75 %, что означало, что 95 % капитала отдельного человека облагалось налогом в течение трех поколений. Эффективный налог на наследство в Японии по-прежнему составляет около 60 %.

Все эти реформы оказали драматически разрушительное воздействие на состояние высшего класса и превратили Японию из страны с самым высоким уровнем социального неравенства в страну практического равенства, какой она является сегодня. Конечно, богатые тянули время, скрывали, прятали активы и изобретательно сопротивлялись реформам. В какой-то степени им это удалось, и дзайбацу в итоге все равно контролировали свои компании, но с разбавленными долями участия. Более того, короли японского бизнеса, известные как «Четыре Небесных Короля», в течение многих лет контролировали японскую политику, вплоть до выбора президента, премьер-министра и министра финансов. Таким образом, аристократия старой Японии частично сохранила свою власть и капиталы.

Реформы Макартура, вероятно, были почти столь же разрушительными для состоятельных классов, как реформы Советов в Восточной Европе, но не столь кровавыми. Разница в том, что Япония стала неизмеримо сильнее после оккупационных реформ; Восточная Европа, наоборот, стала слабее и гораздо менее стабильной. Реформы также объясняют огромную популярность Макартура среди японского народа, которая сохраняется и по сей день, а также и то, почему в Японии никогда не было серьезного внутреннего коммунистического движения.

Созидательное разрушение в Японии

В течение 1940-х годов лучшими защитниками богатства в Японии были мозги, предпринимательский дух и владение промышленной землей или небольшим перспективным бизнесом. Бомбардировки испепелили заводы и уничтожили производственное оборудование, но земля и франшизы остались, что давало возможность восстановить жизнеспособные коммерческие предприятия. Послевоенный бум и конец дефицита породили совершенно новые предприятия, банки и брокерские фирмы. Как и в Германии, поражение вызвало «созидательное разрушение» старого уклада. Даже такие гигантские конгломераты, как Hitachi, Toshiba и Komatsu, были заряжены энергией, появились новые динамичные компании, производящие технологии и потребительские товары, среди которых самая крупная – Sony.

Nomura Securities восстановилась и в конце 1980-х годов, через 40 лет после окончания войны, имела рыночную капитализацию больше, чем General Electric и совокупную стоимость больше любого другого инвестиционного банка в мире. Промышленный банк Японии (IBJ), который на самом деле был торговым банком, восстал из пепла, и в 1989 году с доходами, прибылью и сотрудниками, равными доходам, прибылям и сотрудникам Morgan Stanley, имел десятикратно большую рыночную капитализацию. В том же году, близко к максимуму японского финансового пузыря, произошло грандиозное слияние Deutsche Bank и Morgan Stanley; обсуждалось присоединение и IBJ, но от этого плана пришлось отказаться, так как рыночная капитализация IBJ была настолько непропорционально велика, что она полностью контролировала бы новую компанию. Японский рынок коммерческой недвижимости стал настолько раздутым, что в конце 1980-х годов недвижимость в центре Токио, где располагался Императорский дворец, стоила больше, чем вся земля в Калифорнии. Очевидно, что стоимость была сильно искажена.

Без реформ Макартура послевоенная Япония оставалась бы феодальной страной, и ничего из перечисленного не могло бы произойти. С другой стороны, огромное количество унаследованного богатства, накопленного в старой Японии всеми правдами и неправдами, было уничтожено. Конечно, были и исключения. Одна из самых богатых семей в современной Японии в течение полутора веков владела угольными шахтами в отдаленных районах Японии, которые не были затронуты войной и избежали реформ. Конечно, сегодня работа этих шахт устроена более современным образом, чем 70 лет назад, но та же семья по-прежнему владеет ими. Как им удалось избежать конфискационного налога на наследство – загадка. Также в конце 1930-х годов бесценные китайские предметы старины, искусства и эмали были вывезены в Японию в качестве военных трофеев офицерами японской армии, служившими в Китае, и эти коллекции были очень ценными. Американцы, служившие в оккупационных войсках, не разбирались в драгоценных китайских коллекциях; их интересовали мечи, флаги и другие памятные военные сувениры.

Представление Японии о своей непобедимости

Важно понять, как Японии удалось восстать из пепла и как эта страна заложила фундамент, позволивший ей стать намного более процветающей и богатой, чем прежде. Ключевым моментом было удивительное согласие японского народа и императора на капитуляцию и оккупацию, а также доброжелательное и просвещенное отношение оккупационных сил. В то время никто не предполагал, насколько хорошо все пройдет на самом деле. Дуглас Макартур мог быть напыщенным, тщеславным, эгоистичным человеком, но во многих отношениях он стал отцом великой нации, какой является современная Япония.

Даже к лету 1945 года японское правительство не информировало граждан о том, насколько плохо идет война, и о поражениях, которые они потерпели, хотя люди, должно быть, имели некоторое представление об этих потерях. В новостях сообщалось лишь о героической обороне бесчисленных форпостов. Японцы всегда были гордой и боевой нацией, и долгая череда побед на протяжении веков убедила их в своей непобедимости и расовом превосходстве. Их вера в силу и мудрость касты воинов была почти мистической. Поражение было немыслимым. Как уже отмечалось, в Полевом уставе японской армии даже не было главы об отступлении. На момент японской капитуляции в 1945 году на территории, оставшейся от империи, находилось 6 983 000 военнослужащих. Только на островах метрополии было 2 576 000 солдат, состоящих из 57 дивизий, 14 бригад и 45 полков.

После того, как были сброшены две атомные бомбы, император и правящий класс поняли, что единственным разумным решением является капитуляция; однако в Японии все еще оставалось некоторое количество фанатиков. В знак протеста против императора, объявившего о капитуляции, пилоты-камикадзе подняли мятеж и вторглись на территорию императорского дворца, убив нескольких императорских охранников и устроив пожар в доме премьер-министра, прежде чем их усмирили. Американская сторона беспокоилась, что высадке Макартура и американских войск в Японии будет оказано сопротивление.

В итоге американцы были поражены тем, как послушно их приняли японцы. В дневнике одного морского пехотинца, цитируемого в книге «Дух Semper Fidelis» Рика Сунера, рассказывается о передовом полке морской пехоты, двигавшемся по одной из улиц Йокогамы в колонне с висящими на плече, но заряженными винтовками M-1 с примкнутыми штыками.

«Город был почти полностью опустошен бомбардировками. Японские гражданские лица и несколько солдат выстроились вдоль линии нашего марша. Они смотрели, но не проявляли ни враждебности, ни эмоций. Их лица были пепельными и ничего не выражали. Они удивили нас тем, что вежливо и низко кланялись, когда мы проходили мимо. Они были тихими и послушными. Неужели это тот самый злобный, жестокий, фанатичный враг, с которым мы так долго сражались? Как такое возможно?»

Ключ к пониманию того, почему Япония покорно согласилась с капитуляцией и последующей оккупацией, похоже, лежит в уважении, которое японцы испытывали к Макартуру и императору Хирохито. Макартур относился к Хирохито с уважением, и Манчестер утверждает, что это уважение было глубоко оценено японским народом. Джеймс Уэбб в своем замечательном и исторически точном романе «Генерал императора» (The Emperor’s General), описывает, как император на заседании парламента в первые месяцы оккупации ясно дал понять, что он ожидает от японского народа мирного соблюдения условий Потсдамской декларации, равно как и другая сторона будет аккуратна в их выполнении. «При этом условии мы сможем, – сказал он, – восстановить страну и сохранить нашу национальную структуру». В конце своей речи он объявил: «Я написал поэму для нашего народа». Парламентарии зашумели в предвкушении. Император имел обыкновение выражать свои самые искренние чувства с помощью таких 31-слоговых танка.

Отважная сосна

Зимой под снегом

Сохраняет свой цвет.

Истинные сыны Японии

Должны быть как сосновый лес[178].

Все присутствовавшие зашептались в восхищении, встали как один и глубоко поклонились императору. Его образное послание заключалось в том, что японский народ подобен соснам, а американские оккупанты – это снег зимой, временно придающий соснам белизну. Однако наступит весна, снег растает и исчезнет, а Япония, подобно деревьям, выстоит, окрепнет и станет лесом. Так и произошло. Сопротивления оккупации не было, а Япония восстала из пепла более здоровой и сильной, чем прежде.

Японские акции выигрышны в очень долгосрочной перспективе

Акции в Японии – прекрасный способ сохранить и приумножить капитал в долгосрочной перспективе. Экономический рост в Японии со времен Возрождения Мэйдзи в 1867 году был быстрее, чем в любой крупной западной экономике, включая США, однако он был очень неустойчивым и цикличным. Как отмечалось ранее, с 1944 по 1946 год ВВП резко упал, а затем с 1950 по 1990 год он резко вырос. С тех пор рост замедлился, и в будущем, по общему мнению, рост реального ВВП Японии, согласно линии тренда, вероятно, не превысит 1,5 % из-за сокращения численности населения и рабочей силы. Посмотрим, правы ли пессимистичные предсказатели от демографии.

В течение всего XX века, несмотря на полное поражение, оккупацию и три очень тяжелых и продолжительных медвежьих рынка, японские акции обеспечили годовую реальную доходность в размере 4,6 % по расчетам Smithers & Company или 5,0 % по данным Лондонской школы бизнеса и ABN Amro (Millennium Book II: 101 Years of Investment Returns). В последней половине XX века доходность акций составляла 9,1 % реального дохода в год, несмотря на то что век закончился 10-летним секулярным медвежьим рынком. В первой половине XX века, с 1899 по 1942 год, акции приносили ежегодный реальный доход в размере 6,5 %, однако с 1942 по 1946 год падали на 32 % в год в реальном выражении.

Эндрю Смитерс в работе, написанной в 2004 году, утверждает, что быстро растущие экономики имеют тенденцию к повышению реального обменного курса из-за эффекта Балассы – Самуэльсона – что бы это ни означало. Он подсчитал, что с 1899 по 1942 год реальная прибыль для японского инвестора в иенах составляла 6,48 % в год, но для иностранного инвестора укрепление иены добавило около 0,90 % в год, так что реальный годовой доход для иностранца составил 7,38 %. Затем с 1942 по 1946 год, когда экономика ослабла и пришла в упадок, курс иены упал, и реальный доход изменился на минус 31,81 % в год для местного инвестора и и минус 43,68 % в год для гипотетического иностранца. С 1950 по 2000 год реальный доход для местных жителей составлял 9,1 % в год, а иена добавляла еще 1,10 % в год, так что общий реальный доход для международного инвестора составил 10,2 %. Пусть вас не обманывает кажущаяся точность этих цифр.

Важно то, что доходность японских акций за весь век, особенно за вторую его половину, впечатляет. Однако, как и в Германии в современную эпоху, в Японии был один четырехлетний период с 1943 по 1947 год, когда цены на акции сначала эффективно контролировались государством, а затем в первые годы оккупации рынка попросту не существовало. Из-за длительных ценовых перерывов, когда рынок был закрыт после 1945 года и спорных данных об инфляции, рис. 8.3 далек от точности, но он передает расхождение и иллюзию номинальной и реальной доходности в годы войны.

Можно ли считать акции истинным хранилищем капитала, если вы не можете продать их по разумной цене в течение нескольких лет, особенно если эти периоды совпадают с наиболее экстремальными бедствиями и, следовательно, являются временами, когда инвестор больше всего нуждается в ликвидности? Ответ кажется очевидным: в этих мрачных обстоятельствах они не проходят тест на ликвидность – как и все остальное, за исключением, возможно, золота и драгоценностей.

Могли ли вы обменять даже золото на еду в Японии в те первые лютые холодные послевоенные зимы? Те, кто застал это, говорят, что теплая одежда и еда были самыми желанными предметами бартера. Люди хотели сначала избавиться от холода и голода, а уж потом приобретать имущество. Одна европейская семья, пережившая войну в Японии, обнаружила, что на одежду выменять можно было гораздо больше, чем на драгоценности, и выжила в голодные годы, обменивая на еду запасы свитеров и шинелей.

В Японии был еще один класс активов, который выполнял функцию сохранения капитала в годы войны и приумножения его после: коммерческая и жилая земля[179]. Япония – единственная крупная промышленная страна, где стоимость домов падает, а не растет. Средний японский дом примерно через 30 лет не имеет никакой ценности, потому что он построен в основном из дерева, а также потому, что новые дома можно строить дешево и быстро. До Второй мировой войны около 20 % населения имело дома; хорошо содержащиеся дома регулярно покупались и продавались, сохраняли ценность в условиях инфляции и были хорошим вложением капитала.

Но полное разрушение многих городов во время войны и отчаянная потребность в жилье в первые послевоенные годы вынудила правительство принять меры по поощрению строительства домов. Это привело к массовому строительству и избыточному предложению дешевого жилья. Таким образом, старые, обесценивающиеся дома имели небольшую стоимость при перепродаже. Даже сегодня соотношение сделок с существующими домами к количеству начатого строительства составляет всего 0,25 в Японии по сравнению с 3,8 в США и 7,5 в Великобритании. Только шесть десятых процента от общего числа существующих японских домов продается: для сравнения, в США и Великобритании это число в десять раз больше. Таким образом, процент чистой стоимости недвижимости в Японии гораздо меньше, и в старости средний японец вынужден полагаться исключительно на пенсии и финансовые активы. Это, несомненно, способствует неуверенности в себе и, возможно, является причиной того, почему мамы-сан такие спекулянты.

Напротив, в послевоенной Японии коммерческие и жилые земли были великолепной инвестицией. С 1950 по 1990 год, в то время как номинальные доходы выросли в 50 раз, цены на землю выросли в 330 раз. С 1990 года, когда «пузырь» лопнул, цены сильно упали, но недавно снова начали расти. Таким образом, если в 1940 году вы вкладывали капитал в землю, в годы войны вы сохранили его, хотя и в неликвидной форме. Затем, после войны, как говорилось ранее, если вы владели сельскохозяйственной землей, администрация Макартура заставила вас продать ее по сильно заниженной цене, поэтому сельскохозяйственная земля не работала как средство сохранения капитала.

Совсем другая история была с коммерческими, промышленными и жилыми землями, особенно в Токио и Осаке. Вы должны были держаться, даже когда строения на ней сгорали в пламени бомбардировок, и верить, что Япония восстанет из пепла. После войны вам не нужно было продавать эту землю правительству, а когда наступил послевоенный бум, вы стали невероятно богатым, поскольку стоимость недвижимости взлетела до невообразимых высот. Действительно, покупатели и продавцы трофейных шедевров искусства были в основном удачливыми магнатами в сфере недвижимости. Земля! Земля! Земля! Но кто бы мог предвидеть, что вложения в сельскохозяйственные земли не будут работать, а в коммерческие – будут.

После всего сказанного, учитывая масштаб бедствий, причиненных Второй мировой войной, можно постулировать, что японские акции и земельный рынок проделали впечатляющую работу по сохранению и увеличению реального капитала в очень долгосрочной перспективе.

Глава 9

Четыре всадника Апокалипсиса снова скачут

Что случилось с богатством в странах, оккупированных Германией

Согласно Книге Откровения, четыре всадника Апокалипсиса – это война, голод, мор и смерть. В пятом десятилетии XX века они вновь появились. Их предыдущее пришествие случилось во время Первой мировой войны, вызвавшей миллионы бессмысленных смертей в окопной войне, гиперинфляцию в Германии и последствия в виде ненависти и мести, которые привели ко Второй мировой войне. Книга Откровения, написанная за 2000 лет до этого, не могла предвидеть, что вторичными последствиями второго явления четырех всадников станут немыслимое количество убийств, еще более длительная война, еще более обширная оккупация, преследования, голод, мор… и массовое уничтожение богатств.

Сравнение мировых фондовых рынков в XX веке

Одним из способов рассмотреть и изучить процесс уничтожения богатства является взгляд на различные фондовые рынки в разных странах за очень продолжительный срок – например, за весь XX век. Несколько лет назад Уильям Гетцманн из Йельской школы менеджмента и Филипп Джорион из Калифорнийского университета сделали именно это и опубликовали статью под названием «Век глобальных фондовых рынков». Исследование фокусируется на странах, по которым они смогли найти достоверные данные по фондовым рынкам и инфляции, начиная с 1921 года. Из них только пять (США, Канада, Великобритания, Новая Зеландия, Канада и Швеция) не испытывали перерывов в торговле в течение этих 85 лет. В девяти случаях перерыв в торговле длился не менее шести месяцев, а семь стран пережили длительный перерыв в торговле, затянувшийся на годы и связанный с войной, вторжением или революцией. Кроме того, было еще 11 случаев полного закрытия, или того, что авторы называют «смертью». Смертью они называют закрытие фондового рынка, без последующего возобновления работы и без последующего возрождения в прежней форме. Венгрия, Чехословакия, Румыния, Польша и Финляндия: все это рынки, которые умерли, когда их контролировал Советский Союз (хотя с тех пор все они были возрождены).

Такие прибежища частного капитала, как Гонконг и Сингапур (оккупированные Японией в 1942–1945 годах) также пострадали. Аргентинский фондовый рынок, любимец инвесторов развивающихся рынков на протяжении большей части первой половины XX века, был закрыт в течение 10 лет между 1965 и 1975 годами. Испанский рынок не работал четыре года во время гражданской войны, а австрийский – восемь лет. Кроме того, рынки акций Норвегии, Дании, Нидерландов, Франции, Бельгии, Греции, Чехословакии и Польши закрывались при капитуляции стран. Хотя впоследствии они были вновь открыты оккупационными властями, они практически не функционировали и не имели ликвидности. В каждом случае фондовый рынок уже падал как минимум на 20 %, а обычно и больше еще за 12 месяцев до закрытия.

Используя расчеты «Книги тысячелетия» реальной (после инфляции) доходности за период с 1900 по 2000 год, реальная доходность фондовых рынков в странах, которые не были побеждены или оккупированы во время Второй мировой войны и в которых не было эпизодов гиперинфляции, составила 6,5 % годовых в местной валюте и 6,2 % в долларах. Это общая доходность, включая реинвестированный доход. Подсчитано, что за столетие реальная доходность акций США составила 6,9 %. Подтверждая это число, Шиллер обновил индекс S&P 500, добавив новые данные и исторические пересмотры индекса потребительских цен, и рассчитал почти идентичный 7 % реальный доход для XX века. Семь процентов реального дохода в долгосрочной перспективе – это очень впечатляющая цифра. Это означает, что покупательная способность денег, вложенных в акции, удваивается каждые 10,5 лет и увеличивается в четыре раза за чуть более чем за 20 лет. Впечатляюще!

Однако Эндрю Смитерс утверждает, что использование 1900 года в качестве начальной даты вводит в заблуждение, поскольку годы непосредственно перед 1900 годом были очень вялыми. С 1871 по 1900 год в США реальная доходность акций составляла только 3,02 % годовых. Инфляция за эти годы составила минус 1,57 %, а это означает, что номинальная доходность акций составляла всего 1,45 % в год. В результате, по расчетам Смитерса, реальная доходность с 1871 по 2004 год составила 5,75 % реальной и 7,81 % номинальной. Неплохо, но не впечатляюще. Однако я сомневаюсь в точности данных для XIX века, и всегда есть проблема выбора начальной точки отсчета.

На рисунке 9.1 показано, что в течение столетия долгосрочная реальная годовая доходность акций в стабильных и благополучных странах составила около 6,5 %. Что означает «стабильный»? Это значит, что на страну сыплются все обычные шишки жестокой экономической рулетки, но при этом страна не проиграла войну, не была оккупирована завоевателем, не имела эпизодов гиперинфляции и не была опустошена гражданской войной. В 30-е годы в каждой стране хотя бы чуть-чуть ощущалась мировая дефляция.

Что касается будущего, то те страны, которые показали такие результаты в XX веке, сегодня являются более крупными и зрелыми экономиками. Более того, многие из них в настоящее время испытывают демографические проблемы, поскольку их население и рабочая сила сокращаются, а не растут. На самом деле, если эти демографические бедствия не повернутся вспять (что, безусловно, возможно), эти страны могут ожидать только роста реального ВВП по линии тренда, возможно, от 1,5 % до 2 %, обусловленного ростом производительности от 2 % до 2,5 %, и резерва рабочей силы, который будет постоянно снижаться и дойдет до 0,5 %. Таким образом, долгосрочная реальная корпоративная прибыль и дивиденды могут увеличиваться на 2–3 % в год, что говорит о том, что на фондовых рынках будет сложно добиться 7 % реальной прибыли.

В будущем экономиками мира с высокими темпами роста станут те, которые мы сейчас называем «развивающимися странами» или «формирующимися рынками». Учитывая быстро растущее население, недорогую рабочую силу и повышающуюся производительность труда, у них есть все условия для того, чтобы со временем стать лучшими фондовыми рынками. Трудно спорить с арифметикой реального роста ВВП и реального роста доходов. Другими словами, список стран должен периодически пополняться успешными, стабильными развивающимися рынками. Но просто быть развивающейся страной не означает, что вы автоматически сможете добиться требуемого успеха и стабильности.

Общие доходы отдельных стран (включая дивиденды и проценты) по акциям, облигациям, векселям и уровень инфляции за столетие) показаны на рисунках 9.1 и 9.2. Данные взяты из книги «Миллениум Книга II» Элроя Димсона, Пола Марша и Майка Стонтона, совместно изданной компанией ABN Amro и Лондонской школой бизнеса. Это исследование доходности финансовых активов в XX веке, и оно является монументальным трудом. Все доходы на рисунках 9.1 и 9.2 выражены в местной валюте с поправкой на инфляцию. Они не соответствуют доходам, которые мог бы получить нехеджированный иностранный инвестор. Рисунки 9.1 и 9.2 взяты из книги, но группировки, расчеты и выводы (и ошибки) – мои. На рис. 9.1 показаны результаты для тех стран, которые можно назвать «стабильными счастливчиками».

Рис. 9.2 показывает аналогичные данные для стран, которые были побеждены, оккупированы, а в некоторых случаях имели эпизоды гиперинфляции. Испания не была жертвой Второй мировой войны, но у нее была долгая, ожесточенная и жестокая гражданская война, которая расколола общество и стала прелюдией ко Второй мировой войне. И Япония, и Германия добились значительных успехов во второй половине века, но в первой половине века реальная прибыль была незначительной или минимальной.

Рис. 9.1 и 9.2 демонстрируют превосходство акций над облигациями и векселями на протяжении всего прошлого века. Акции в благополучных странах (снова обратитесь к рисунку 9.1), в дополнение к тому, что они зарабатывали 650 базисных пунктов реальной прибыли в год, вернули себе почти на 500 базисных пунктов больше, чем государственные облигации. Акции в «счастливых странах» приносили на 230 базисных пунктов в год больше, чем в «неудачниках» (см. рисунок 9.2), и имели меньшую волатильность доходов (20,4 % против 24,6 %).

Не заблуждайтесь, 230 базисных пунктов в год, исчисляемые в течение столетия, – это огромная сумма. Проигранные войны и оккупация пагубно сказываются на долгосрочной реальной доходности отечественных инвестиций в акции и ввергают финансовые рынки в постоянные медвежьи спазмы. Это также плохо в том смысле, что, как видно из таблицы, приводит к отрицательной доходности государственных облигаций и векселей. Напротив, у «счастливчиков» (благополучных государств) государственные облигации и векселя имели положительную реальную доходность в течение столетия. Такая реальная доходность финансовых активов, выпущенных государством, укрепила доверие инвесторов, что сделало финансовое и экономическое управление этими странами намного проще и дешевле.

Как и следовало ожидать, стандартное отклонение облигаций Luckies было меньше, чем у акций, но в большинстве стран ненамного меньше. Например, в Австралии стандартное отклонение акций составило 17,7 %, а по облигациям – 13,0 %. В Великобритании соотношение примерно такое же. Только в США стандартное отклонение облигаций значительно отличается от стандартного отклонения акций (9,9 % против 20,4 %).

Проигравшие и побежденные заплатили высокую цену за свои злоключения и грехи. Более низкая доходность акций говорит сама за себя, но интригует то, что фондовые рынки таких динамично развивающихся стран, как Германия и Япония, несмотря на огромные национальные трагедии, пережили впечатляющий скачок после того, как тяжелые времена закончились. Ни одна из этих стран не сопротивлялась оккупации, и вместо этого они обе сосредоточились на восстановлении своих разрушенных экономик. В результате создание богатства началось заново. Как показал Ирак, сопротивление и внутренняя фракционная война могут продлить агонию. Однако в целом инвестиционный мир корыстен, имеет короткую память и склонен к быстрому прощению прошлых грехов.

Все эти цифры показывают, насколько выгодна политическая стабильность, победы в войнах и отсутствие эпизодов гиперинфляции. Инфляция у неудачников была почти в два раза выше, чем у счастливчиков. Кто бы мог подумать, что Швеция, вечно нейтральная и глубоко социалистическая страна, станет лучшим фондовым рынком XX века? Но, возможно, оставаться нейтральным любой ценой и избегать политических потрясений и волнений из-за дрейфа к благожелательному социализму – вот рецепт процветания фондового рынка.

Диверсификация всегда имеет решающее значение

Крах 1929 года и Великая депрессия 1930-х годов затронули почти всех, но если вы не теряли самообладания, держались за диверсифицированный портфель или индексный фонд, и если вы не были спекулянтом, то вы, по крайней мере, сохранили некоторое богатство. Однако нужно было проявить стойкость и терпение. Амброз Бирс в «Словаре дьявола» описывает терпение как «незначительную форму отчаяния, замаскированную под добродетель», и, конечно же, отчаяние по поводу потери богатства в долгие годы депрессии должно было быть почти непреодолимым.

Обратите внимание на примечание выше о владении индексным фондом, необходимом, чтобы быть уверенным в том, что вы уловите секулярную реальную прибыль, которая, по-видимому, заложена в акциях. Вознаграждение за активное управление неоднородно, затраты на него высоки, а индексный фонд, взимающий восемь или 10 базисных пунктов, является отличной альтернативой для всех, кроме профессионального инвестора. История фондового рынка всегда и везде предупреждает о факторе устаревания корпоративной жизни, о том, что ни один бизнес не вечен, и что ни один портфель не может быть постоянно диверсифицирован. Были акции, которые в 20-е годы были «голубыми фишками», но так и не вышли из депрессии, потому что время и прогресс сделали их бизнес-модели устаревшими. Индексные фонды периодически обновляются. Средняя продолжительность жизни компании, входящей в индекс S&P 500, изменилась с примерно 35 лет в 1950-х годах до 10–15 лет сегодня.

Другим катаклизмом была Вторая мировая война, которая стала гораздо более суровым испытанием для финансовых активов, чем даже Великая депрессия. Данные говорят сами за себя. Страны-победители в конце концов выиграли, особенно в случае с акциями, но также и с облигациями, хотя были и тревожные моменты. Американский и британский фондовые рынки были удивительно прозорливы в определении точных поворотных моментов в длительной военной борьбе. Однако настоящим испытанием для финансовых активов, как убежища покупательной способности, стало то, что произошло с проигравшими странами (Германия, Япония и Италия) и оккупированными побежденными (Бельгия, Дания, Франция, Нидерланды и Испания). Эти данные не такие четкие. Конечно, были и другие страны, которые подчинились врагу, – как в Европе, так и в Азии, но достоверных данных по их прибылям нет.

Оккупация и эксплуатация стран, завоеванных Германией

В конце 1940 года, когда большая часть Западной Европы была порабощена, а планы нападения на Россию уже завладели умом, Гитлер созвал собрание в Большом зале рейхсканцелярии[180]. Великолепие огромного зала отражало мощь государства; его богатство и сила проступали в огромных люстрах из сверкающего хрусталя, мраморных стенах, увешанных образцами героического тевтонского искусства, огромными красными портьерами и акрами толстых розовых и коричневых восточных ковров. У дверей стояли караульные в черных одеждах с золотой тесьмой, в белых чулках и черных туфлях; на самом деле это были члены СС. Они почтительно, но с профессиональной угрожающей бдительностью проверяли удостоверения личности. Присутствовало 200 представителей нацистской элиты руководства, в мундирах один другого изысканнее, увешанные медалями. Кто бы не поверил в тысячелетний рейх в этом храме Высшей расы?

Фюрер Адольф Гитлер, одетый в простую коричневую форму, которая выделялась своей незамысловатостью, вошел в канцелярию, когда все уже расселись[181]. Ни один национальный лидер в наше время, за исключением, пожалуй, Рональда Рейгана, не обладает таким чувством театральности и способностью выглядеть пророком. Глубокие голубые глаза Гитлера завораживали аудиторию. Сначала он говорил тихо, но затем, жестикулируя и страстно повышая голос, он изложил грандиозное видение новой Германии и Европы. Великий Германский рейх будет европейской империей. Германия должна иметь жизненное пространство, lebensraum, и она достигнет своего предназначения путем расширения на восток и аннексии обширных регионов Советского Союза, а именно Украины, Поволжья и Крыма, которые богаты сырьем, продовольствием и нефтью.

Во время Первой мировой войны правительство кайзера оттолкнуло от себя немецкий народ, пренебрегая благосостоянием солдатских семей. Поскольку их кормильцы находились на фронте, семейные пособия были ниже прожиточного минимума. Цены на продовольствие росли из-за скудных урожаев, а забывчивость вильгельмовского правительства по отношению к страданиям рабочего класса привели к глубокому антагонизму, который способствовал послевоенному социальному хаосу. Гитлер поклялся, что подобного больше не повторится и что завоеванные земли будут разграблены не только ради богатств и промышленных материалов, но и ради продовольствия.

Эти новые территории должны были быть очищены от их нынешнего населения, презираемых славян, недочеловеков, untermenschen, которым было бы запрещено размножаться и которые получили бы образование ровно того уровня, чтобы они могли понимать немецкие приказы и выучить простые правила. Эти регионы будут заселены деревенскими солдатами арийской крови с Запада, подобно тому, как был заселен американский Запад. Сексуальные отношения между мужчиной-славянином и арийской женщиной карались бы смертью через повешение для славянина и унижением для арийки (предположительно, секс мужчины-арийца со славянской женщиной воспринимался бы нормально). В конце концов, сказал Гитлер, на этих новых территориях будет жить население в 100 млн немцев, а обслуживать их будут, предположительно, 25 млн рабов из числа унтерменшей. Он закончил драматично, почти шепотом: «Чтобы осуществить все это, потребуется не одно поколение. Я знаю, что не доживу до этого».

Но грандиозный замысел Гитлера предусматривал также экспансию на Запад. Он был убежден, что жители Норвегии, Дании, Финляндии, Голландии и фламандской Бельгии имеют арийскую кровь и поэтому являются расовой родней немцам. Их язык был несколько похож на немецкий язык, и часто их внешность была германской. В обращении к нацистским лидерам он отметил, что нацистские идеалы уже пустили корни в этих странах, что их мужчины добровольно вступают в ряды немецкой армии, и что многие их города и поселки носят немецкие названия. Рейх также должен поощрять немцев, мигрировавших в Северную и Южную Америки и Австралию, возвращаться на родину, чтобы принять участие в создании новой империи.

Завоеванные страны, по его словам, следует оккупировать и эксплуатировать, но при этом всегда помнить о том, что в свое время в будущем они станут частью Великого Германского Рейха. Будут назначены комиссар и небольшая группа администраторов для надзора за экономической деятельностью, а СС будет управлять гражданскими службами, такими как полиция. Послушные марионеточные национальные лидеры займут свои места и будут создавать видимость управления, но порядок, существующий в этих странах, нельзя будет оставлять без надзора, насколько это только будет возможно.

Для англичан, добавил он, из-за их врожденной непокорности, будет установлен еще более суровый режим.

На этой встрече и в последующих неофициальных беседах Гитлер дал понять, что «вельможи» Третьего рейха получат от государства большие поместья в оккупированных странах, где будут трудиться рабы. Хотя Гитлер всегда с подозрением относился к офицерскому корпусу армии, он велел некоторым из своих любимых генералов осмотреться в поисках того места, которое бы им приглянулось. Один из любимцев Гитлера, генерал Гудериан (в период между командованием армией на Восточном фронте и получением должности генерал-инспектора танковых войск) провел несколько месяцев, объезжая оккупированные территории в поисках подходящего поместья. Такая программа, предположительно, должна была купить лояльность чиновников и генералов, сделав их богатыми путем прямой экспроприации собственности богатых землевладельцев в Восточной Европе.

Более того, к началу 1941 года маршал авиации Геринг, вознесенный на вершину славой подвигов люфтваффе, проповедовал гораздо более суровую оккупацию. В то время Геринг был назначен Гитлером своим самым высокопоставленным заместителем и даже противоречил фюреру по определенным вопросам. Выступая перед собранием оккупационных комиссаров, маршал авиации, с некоторым трудом помещаясь в богато украшенный, сшитый на заказ мундир с полным набором украшений на груди, назвал вещи своими именами и спустил с цепи эсэсовских шакалов. Он особо отметил, что презирает слово «эксплуатация». «Раньше это называлось грабежом, – сказал он, – а сегодня все стали более гуманными. Несмотря на это, я намерен грабить и делать это основательно»[182]. Рабочая сила, продукция частных хозяйств, богатство и ценные вещи оккупированных стран должны были быть захвачены и использованы для поддержки немецкой военной машины и для личного обогащения нацистских лидеров, включая рейхскомиссаров. Богатства евреев подлежали безжалостной экспроприации. Этот мандат свыше, санкционирующий грабеж, создавал крайне опасную обстановку для богатства в оккупированных странах.

Как будет показано ниже, цены на финансовые активы в некоторых странах, оккупированных немцами, пострадали, но в других случаях акции были достаточно эффективными средствами сохранения богатства – при определенных обстоятельствах. Небольшие фондовые биржи в Австрии, Чехословакии, Греции, Польши, Румынии и Венгрии пережили резкий спад в связи с приближением войны и были закрыты, а затем просто исчезли, в некоторых случаях навсегда. Акции явно не смогли сохранить богатство в этих странах: а в странах, которые закончили войну в качестве советских сателлитов за железным занавесом, даже частные пакеты акций стали бесполезными.

Голландская экономика: Еда была лучшей валютой

Голландский рынок был совсем другим. Амстердамская биржа имела давние традиции, и к 1940 году в Голландии сложилась сильная фондовая культура. После резкого падения во время мировой депрессии и медвежьего рынка в начале 1930-х годов индекс CBS, взвешенный по 50 акциям, рос в конце 1930-х вплоть до весны 1940 года. Голландцы верили, что Гитлер оставит их в покое, потому что они были «за» Германию в Первой мировой войне, а также потому, что их система дамб и водных шлюзов делала Голландию крепким орешком. Они ужасно ошибались, но им относительно повезло после капитуляции, так как Голландия получила гражданское правление – по крайней мере, на некоторое время.

Гитлер вспомнил, что голландцы были нейтральны в Первой мировой войне и в конце войны усыновили многих молодых немцев, страдавших от недоедания. Он рассматривал голландцев как представителей арийской расы, которые должны были быть интегрированы в Рейх, к тому же среди голландцев было немало сторонников нацизма. Двумя наиболее известными из них были Антон Муссерт, который замышлял управлять Голландией как расширенной немецкой провинцией, и Майнхуд фон Тонниген, который беззастенчиво сотрудничал с СС и выступал за расселение голландских фермеров на богатых сельскохозяйственных землях Украины.

И Муссерт, и фон Тонниген прежде всего хотели обогатить самих себя, и эти два человека соревновались в экспроприации богатства. Они использовали сфабрикованные обвинения для захвата бизнеса процветающих голландских семей, особенно еврейских. Публичность богатства стала настоящим проклятием. Голландия всегда относилась к евреям достойно, и аресты и депортация евреев СС в лагеря смерти вызывали сопротивление голландцев. Самым известным случаем укрывательства, конечно, было дело Анны Франк. Однако, по оценкам, из 120 000 голландских евреев около 100 000 были уничтожены, а их имущество украдено немцами и беспринципными голландцами.

Из-за того, что Гитлер преследовал цель интеграции, поначалу немецкая администрация Голландии была, пожалуй, самой просвещенной из всех оккупированных стран. Артур Зейсс-Инкварт, австриец, назначенный рейхскомиссаром в мае 1940 года, был опытным бюрократом. Он был в восторге, узнав о назначении. Он с ликованием сказал жене: «Труда, фюрер хочет, чтобы я пошел и посадил тюльпаны!» Зейсс-Инкварт разрешил политическую свободу «в пределах разумного» и создал систему параллельного управления, в которой небольшое число немецких администраторов работали бок о бок с голландскими государственными служащими.

Однако со временем движение голландского сопротивления росло. В феврале 1941 года была объявлена общенациональная забастовка, которая на короткое время парализовала страну. Немцы жестоко подавили ее при помощи войск, а гестапо, при поддержке фон Тоннингена, арестовало зачинщиков, жестоко пытало их, а затем отправило в лагеря в Польше, где их за месяц довели до смерти. По мере роста сопротивления и диверсий и убийств Зейсс-Инкварт начал проводить политику казни 100 голландцев за каждого убитого немецкого солдата и стал известен как «Голландский мясник».

Голландия в 1939 году была огромным нетто-экспортером продуктов питания, но немцы лишили страну урожая, и на протяжении всех военных лет в Нидерландах не хватало еды. К 1944 году сельскохозяйственных запасов уже не было, и осенью весь урожай отправился в Германию. Жестокой зимой 1944–1945 годов наступил отчаянный голод. По приблизительным оценкам, более 100 000 голландских граждан буквально умерли от голода, и нехватка продовольствия продолжалась до конца 1940-х годов.

Амстердамский фондовый рынок был закрыт на четыре месяца, с мая 1940 года до сентября, когда его снова открыли. Торги во время войны были ограничены, и индекс оставался неизменным в номинальном выражении до закрытия биржи в августе 1944 года. Однако, по данным ABN Amro, в реальном выражении за годы войны он упал примерно на 15 %, и эта цифра, вероятно, занижена. Тем не менее, в реальном выражении голландские акции были выше в августе 1944 года, когда рынок был закрыт, чем когда они находились на пике 1929 года или на протяжении большей части 1930-х годов.

Однако сертификаты на акции нельзя есть, а еда – это то, что нужно людям, чтобы выжить. В этом смысле акции не работали. Еда была лучшей валютой в последние годы войны. Фондовый рынок был вновь открыт в апреле 1946 года. Голландские государственные облигации также были достойными инвестициями. Они имели небольшой, стабильно отрицательный реальный доход, но это было намного лучше, чем государственные бумаги других оккупированных стран.

Владеть бизнесом в оккупированных Германией странах было довольно неплохо. Многие семьи в Голландии смогли сохранить дома, землю и небольшие предприятия в годы оккупации и выйти из войны в достаточно хорошей финансовой форме. Проблема с владением реальными активами заключалась в том, что если вы были евреем, членом сопротивления или «врагом государства», то первое, что делали нацисты или советские власти, это конфисковывали ваше имущество. Иногда его удавалось вернуть после войны, но часто не оставалось ничего, или же ваше право собственности оказывалось трудно доказать.

Оккупация нацистами была тяжелым испытанием и имела вторичные последствия, приведшие к личным страданиям и даже к уничтожению богатства. Например, у голландца, известного автору под именем Ян, был процветающий бизнес по производству сельскохозяйственной техники. В январе 1944 года немецкий солдат был убит ночью в соседней деревне. На следующий день рано утром отряд немцев под командованием сержанта внезапно появился в районе местожительства Яна. Хотя он не знал об убийстве, но, предчувствуя беду, спрятался наверху на чердаке, а его жена пошла их встречать.

– Убит немецкий солдат. Сотня заложников должна должны быть захвачены. Где ваш муж?

– Он в отъезде, – ответила жена.

– Ну разумеется. Тогда мы обыщем ваш дом, фройляйн.

Короче говоря, жена Яна пригласила сержанта к себе на кофе, а затем соблазнила его. Когда ее намерения стали очевидны, сержант послал своих людей в соседний дом, и после страстного утра ни он, ни люди не вернулись. В тот день было расстреляно 100 человек, но Яну удалось спастись. Но он все слышал и фактически был свидетелем всей истории, и они с женой так и не смогли оставить ее в прошлом: кошмары, чувство вины, чувство долга и так далее. После войны Ян начал сильно пить, и его некогда процветающий бизнес рухнул. Позже он покончил с собой, отравившись выхлопными газами в собственной машине.

Дания и Бельгия: Фондовый рынок выживает

Датчане, осознав бесполезность сопротивления, быстро капитулировали и получили довольно мягкие условия немецкой оккупации. В результате в Дании было относительно просвещенное военное правительство под руководством карьерного дипломата, Сесиля фон Ренте-Финка, и со штатом всего в 100 человек. Рынок был закрыт всего на два месяца в 1940 году, но, как и в случае с Нидерландами, незадолго до закрытия рынок резко упал, так как страх перед оккупацией отпугивал инвесторов.

Однако после открытия датские акции выросли примерно в соответствии с опубликованной инфляцией за годы оккупации, поэтому инвесторы не потеряли покупательную способность, а акции работали как средства сохранения богатства. Фактически, в реальном выражении датские акции в 1950 году были примерно на том же уровне, что и в 1930 году. Как и в других странах оккупированной Европы, в годы войны существовал активный черный рынок и, по всей вероятности, акции теряли покупательную способность по сравнению с действительно дефицитными предметами первой необходимости, такими как продукты питания и лекарства.

В Бельгии все было по-другому. Рейхскомиссар, генерал барон Александр фон Фалькенхаузен, недолюбливал нацистов в целом и СС с гестапо в частности. Он и его администраторы руководили достаточно мягким, «свободным» правительством. К сожалению, он оказался вовлеченным в один из неудачных заговоров против Гитлера и очутился в концентрационном лагере. В годы оккупации рынок Брюсселя оставался неизменным в номинальном выражении, но неуклонно снижался в реальном выражении. В долгосрочной перспективе акции Бельгии были нестабильными и не особенно способствовали увеличению благосостояния.

Далее мы обратимся к тому, что происходило во Франции, и это представляет собой гораздо более сложную сагу.

Глава 10

Упадок во Франции: финансовый, экономический, социальный

Ни французский народ, ни французский фондовый рынок не проявили в 1940-х годах особой мудрости. И те, и другие были обмануты немцами. Как показано на рисунках 10.1 и 10.2, парижский фондовый рынок пережил крутой спад в начале 1930-х годов вместе с остальным миром, но, в отличие от большинства других рынков, здесь не было никаких устойчивых подъемов, о которых можно было бы говорить. Фактически, рынок дрейфовал вниз, и по мере приближения войны в конце 1930-х годов, цены были значительно ниже максимумов 1930 года как в номинальном, так и в реальном выражении. Эта вялая динамика отражала недомогание, настроения национального сомнения в себе, которые уже давно зрели во Франции и усугубились после 20 лет политического хаоса и разочарования от предполагаемых результатов победы в Первой мировой войне.

Третья республика, как называли правительство, правившее Францией в течение 1930-х годов, было несчастным, неудачливым правительством «вялого парламентаризма». Его называли «режимом пустословия», этот режим был «слишком бесхребетным и слишком потакающим узким личным интересам», чтобы оказаться способным когда-либо решить великие национальные проблемы, от которых страдала Франция, а именно: медленный экономический рост, безработица и падение рождаемости[183]. Франция все еще помнила про два миллиона погибших в бездумной бойне окопной войны, и ужас крестьянских мальчишек, которые, оказавшись между двух огней, врагом на фронте и военно-полевыми судами в тылу, калечили себя, чтобы избежать гибели на передовой. Наследием войны были забастовки на заводах, мятежи в армии и социалистическая политика. Производительность труда в промышленности была ужасающе низкой, и немецкие солдаты в 1940 году были поражены, увидев французские фермы, использующие сельскохозяйственные методы, устаревшие на 50 лет.

Таким образом, Франция, как и ее фондовый рынок, апатично переживала 1930-е годы[184]. Представители католического среднего класса ужасались вырождению и гнусности парижской ночной жизни с ее джазом, пьянством, короткими юбками, беспорядочными половыми связями, противозачаточными средствами и общим моральным разложением. Они презирали новых интеллектуалов, таких как Леон Блюм, который высмеивал брак; Жан Кокто, чья пьеса Les Parents terribles («Ужасные родители» – франц.) подрывала родительский авторитет; и Андре Жид с его концепцией самореализации. Поль Валери, известный журналист, писал, что ирония заключалась в том, что те самые особенности, которые сделали Францию столь восхитительной и творческой, плохо подходили ей для нового сурового века, в котором она теперь живет.

Что касается богатых аристократов и католической церкви, то и те, и другие чувствовали серьезную угрозу со стороны коммунизма в целом и Советского Союза в частности. Они с нескрываемой завистью наблюдали за успехом национал-социализма и ростом авторитарного правления в Германии и Италии. В некоторых случаях диктаторы выглядели грубоватыми, но они наводили порядок и, по крайней мере, заставляли всех работать. Во Франции были сильны антисемитские настроения, и элита рационализировала такие события, как Нюрнбергские расовые законы, принятые 15 сентября 1935 года, лишившие немецких евреев гражданских прав.

Поражение 1940 года привело к тому, что вся эта неудовлетворенность существующими порядками во Франции – социальным, экономическим, и политическим – выплеснулась на поверхность. Тем летом, по оценкам, 10 млн человек, 25 % населения Франции, бесцельно скитались по стране, добывая пищу как кочевники, пытаясь убежать от немцев, воруя, грабя и мародерствуя. Не было ни правительства, ни полиции, ни уважения к собственности. Одними из самых страшных бандитов были расформированные группы французских солдат. В отличие от них немецкие солдаты выглядели исправными, дисциплинированными, их поведение было неизменно «правильным». В то время они имели строжайшие приказы не мародерствовать и платить за все немецкими марками. Солдаты охотно соглашались на более высокие цены в магазинах, а торговцы приветствовали их как платежеспособных покупателей.

Франция, погрязшая в хаосе, приветствует немецкую оккупацию

Огромная масса французского народа была основательно напугана социальным и экономическим хаосом. Пытаясь разобраться с обломками своей жизни, они были готовы признать дисциплину и даже некоторую потерю свободы в обмен на нормальную жизнь и порядок. Они поверили, что Гитлер и Германия олицетворяют порядок и стабильность, а кроме того, была перспектива успешного бизнеса в сотрудничестве со стремительно развивающейся немецкой экономикой. В конце концов, генерал Максим Вейган, командующий французской армией, в широко цитируемом высказывании сказал: «Англия свернет себе шею, как цыпленок». «Ах, – заметил Черчилль, цитируя это замечание в речи, произнесенной в декабре 1941 года в канадском парламенте, – …как цыпленок!» Затем сделал паузу для драматического эффекта, когда аудитория засмеялась: «Какая шея!» Толпа ревела!

Конечно, Германия была историческим врагом Франции, но казалось, что в обозримом будущем Германия будет доминировать в Европе. С другой стороны, сомнительно, что Англия вообще выживет, а уж тем более сможет освободить Европу. Во Франции в 1940 году шутили: «les Anglais? Видели англичан?» Смысл шутки заключался в том, что никто их не видел – англичане вернулись на свои корабли и уплыли в Англию. Что это за союзник?

Симона де Бовуар процитировала это остроумное высказывание в дневнике. Она также с восхищением отзывалась о немецких солдатах в красивой форме, которая соответствовала их прекрасным автомобилям. Она презрительно заметила, что англичане так торопились уехать, что оставили после себя массу всякой всячины – от сигарет до бензина. Поэтому французы имели основания спрашивать: был ли союз с Германией сотрудничеством или принятием реальности? В июле 1940 года Андрэ Жид, всегда циничный социальный обозреватель, заметил, что если господство Германии означает изобилие, 90 % всех французов примут его, причем 75 % – с улыбкой.

Нет ничего полезного в том, чтобы пересказывать гнусные политические махинации, которые сопутствовали перемирию и созданию Вишистской Франции во главе с маршалом Филиппом Петеном, престарелым героем Первой мировой войны, в качестве нового диктатора. В ходе долгих дебатов Пьер Лаваль, проницательный архитектор новой эры Виши и французский Муссолини, прямо заявил депутатам о новой реальности и предупредил, что старая система многопартийной, демократической формы правления закончилась.

«Мы собираемся уничтожить все, что было. Мы собираемся создать нечто совершенно иное. Либо вы примете это и присоединитесь к немецкой или итальянской конституции, либо Гитлер вам ее навяжет. Отныне будет только одна партия, партия всех французов. Сегодня мы расплачиваемся за фетиш, который приковал нас к демократии и привел нас к худшим эксцессам капитализма, в то время как Европа без нас формировала новый мир».

Маршал Петен был фигурой, вписанной в историю Франции. Родившийся в крестьянской семье, он всю жизнь провел в армии. «Герой Вердена», в 1917 году он восстановил дисциплину и боевой дух разгромленной французской армии, отказавшись от лобовых атак на пулеметы ради нескольких сотен ярдов грязи. Поэтому он был любим армией и народом, став национальной иконой. По общему мнению, он был неглупым человеком. Его военные книги были написаны младшими офицерами. Один из офицеров, полковник Шарль де Голль, отказался от «чести» писать для Петена, потому что презирал его. Однако в 1940 году, когда де Голль сформировал свою бригаду «Свободная Франция», к нему присоединились только 35 000 солдат.

Маршал был внушительной, величественной фигурой; прямой, как таран, с кустистыми седыми усами и отцовским взглядом. Хотя в 1940 году ему было почти 90 лет, он все еще был энергичен, бодр и развратен. Известно его высказывание: «Секс и еда – единственные вещи в жизни, которые действительно имеют значение». Кроме того, Петен обладал огромным самомнением. Он считал себя незаменимым и в июне 1940 года в радиообращении к французскому народу с помпой объявил, что «дарит себя Франции, чтобы облегчить ее несчастья». И это понравилось французскому народу, уставшему от пузатых политиков! Пол Джонсон позже писал: «Он быстро стал самым популярным французским лидером со времен Наполеона. К нему относились как к королевской особе. Женщины протягивали ему своих младенцев, чтобы он прикоснулся к ним».

В соответствии с перемирием 1940 года, немцы согласились на определенную свободу для французской экономики. Французские работодатели управляли собственными компаниями и платили работникам. Немецкое правительство обеспечило их выгодными контрактами на вооружение. К осени 1941 года 900 000 французов работали на немцев либо на строительстве системы обороны Атлантического вала, либо на заводах по производству оружия и боеприпасов. Еще 250 000 работали в Германии за номинальную зарплату. Все выглядело как прежде, только лучше, и в течение первых нескольких лет оккупации французы думали, что они смогут не только жить, но и процветать благодаря сотрудничеству с новым военным губернатором и немецкими оккупантами. Когда в феврале 1941 года Парижская биржа вновь открылась, она быстро отреагировала на новый оптимизм, связанный с тем, что Франция и французская промышленность вот-вот станут важной частью новой Европы, управляемой Гитлером и Германией. Это было предпочтительнее хаоса Третьей республики, да и какой у них вообще был выбор? По крайней мере, корпоративная Франция работала на победителя, не только сохраняя старые капиталы, но и зарабатывая новые.

В первые два года войны жизнь во Франции, как в оккупированной, так и в зоне Виши, была относительно спокойной. Немцы были образцовыми завоевателями – поначалу. Летом 1940 года, когда нарушилось снабжение Парижа продовольствием, они открыли суповые кухни, чтобы накормить голодное население. Немецкие войска были вежливы, дисциплинированы и дружелюбны. Люди начали думать, что оккупация – это в конце концов не так уж плохо. Одна редакционная статья провозгласила: «Виши сделал больше реформ за один год, чем прежний режим за столетие»[185].

Однако было много и тех, кто испытывал отвращение. Один писатель передал атмосферу в сельской местности с приходом немцев, а затем в Париже следующим образом:

«Население сердечно приветствовало победителей, девушки махали своими платками и шарфами атлетически сложенным молодым людям на мотоциклах, красивым, как боги, с улыбкой в глазах. В Париже, как мне показалось, все не очень изменилось. Опера и французская комедия играли перед партерами, заполненными офицерами в парадной форме. В кафе толпились немецкие солдаты с бритыми квадратными черепами и французы, беззаботно пьющие щека к щеке с ними. На улицах, где было меньше автомобилей, немецкие солдаты, нарядно одетые француженки и тучные бизнесмены использовали для поездок рикш, так как такси не было. Я не мог вынести зрелища того, что мои соотечественники превратились в тягловых животных, даже с их собственного согласия на это унижение».

В июле 1941 года правительство Виши предложило Германии отменить перемирие и подписать новый договор, предусматривающий суверенитет Франции, а также ее военное и экономическое сотрудничество с Германией. Маршал Петен (90-летний герой Первой мировой войны, назначенный диктатором вновь созданной Вишистской Франции) и его депутаты были явно воодушевлены нападением Германии на «красное зло» Советского Союза и не могли успокоиться по поводу уничтожения англичанами французского флота в Оране за год до этого. Некоторые из немецкого верховного командования начали рассматривать Францию как начинающего союзника и «военную западную стену» Германской империи. Осмелятся ли Британия и ее союзники когда-либо вторгнуться во Францию, военного союзника Германии с общим населением почти в 100 млн человек? Разве Англия не была историческим врагом обеих стран?

Однако по какой-то причине Гитлер не поддался искушению. Возможно, это был расовый фактор. Французы не были арийцами. Он никогда не говорил о Франции как о расовой части Великого Германского Рейха, и никакого официального ответа на французское предложение не последовало. Это была серьезная ошибка, подобная той, которую он совершил, так жестоко обойдясь с белыми русскими. Если бы Франция и Германия стали союзниками, державы оси значительно усилились бы.

Конфискация имущества и богатства у французских евреев

Хотя многие французы относились к немецкой оккупации Франции спокойно с самого начала, в обращении немцев с французскими евреями не было никакой дипломатии. Вся собственность, принадлежавшая евреям, была конфискована. Те состоятельные евреи, кто мог эмигрировать, уехали. Трое Ротшильдов, братья Эдуард, Роберт и Морис, сумели перебраться в США или в Великобританию[186]. Французские власти блокировали все денежные переводы, но Морис во время перелета в Лондон взял с собой саквояж с антикварными ювелирными изделиями стоимостью около 300 000 фунтов стерлингов в 1940 году (по меньшей мере 4 млн фунтов стерлингов сегодня) и впоследствии продал для поддержания своего образа жизни и для пополнения оборотных средств. Остальным пришлось полагаться на семейную благотворительность, которая через некоторое время неизбежно истощилась.

В некоторых случаях состоятельным евреям удавалось вырваться на свободу с помощью взятки. Жорж Левин, видный и очень богатый французский еврей, был задержан во время облавы на синагогу и оказался в камере с десятью еврейскими социалистами. Через несколько дней, когда гестапо узнало, кто у них в руках, Левин был переведен в относительно комфортабельную отдельную камеру в гестаповской тюрьме. Его паек значительно улучшился. Затем человек по имени Отто Вебер, назвавший себя сотрудником доктора Грицбаха (советника рейхсмаршала Германа Геринга), сообщил Левину, что гестапо знало о значительной сумме денег на депозите в цюрихском отделении его французского банка. Если немецкое государство получит перевод в размере 2 млн долларов, он будет освобожден. Однако, сказал Вебер, ему нужны еще 200 000 долларов наличными, чтобы компенсировать Герингу его неприятности.

Сделка была согласована, но в течение месяца ничего не происходило. Затем однажды утром Левина посетил Генрих Гиммлер, предложил ему сигарету и спросил, нет ли у него жалоб на лечение. Гиммлер извинился за задержку и сказал, что герр Вебер арестован. Теперь он, Гиммлер, будет вести это дело. Условия будут прежними, и Гиммлер гарантировал его перевод в Испанию, откуда можно легко добраться до Лондона или Соединенных Штатов. На этот раз деньги были переведены, и Левин был доставлен в Мадрид. Левин так и не смог разгадать, что произошло между Герингом, Гиммлером и Вебером, но очевидно, он стал невольным свидетелем очередного эпизода нацистской подковерной борьбы. В любом случае, Левин поступил правильно, храня крупный депозит в Швейцарии.

После 1941 года гестапо и режим Виши использовали французскую полицию в качестве инструмента принуждения при облавах на евреев. В Бордо правил аристократичный, элегантный и приятный французский государственный служащий по имени Морис Папон. В своем кабинете с развевающимся триколором, за своим столом, он эффективно и беспристрастно выполнял приказы из Берлина и Виши. В 1942 и 1943 годах он «деюридизировал» более 600 предприятий и тихо арестовал 1700 евреев, включая 223 детей, которые затем были отправлены в закрытых поездах в перевалочный лагерь в Дранси на севере Франции. Куда они отправлялись дальше – было не его делом. Установление модус вивенди, уживчивость, сотрудничество с немцами было распространено гораздо шире, чем признавалось после войны. Если вы бежали из Франции, чтобы спасти свою шкуру, все ваши активы немедленно конфисковывались государством. Выбор изгнания, как и в Германии, был дорогостоящим решением.

На самом деле, если вы были богатым и консервативным французом, сотрудничество и умение закрывать глаза были способом защиты вашего имущества и статуса. В конце концов, рассуждали многие, разве среди евреев мало социалистов или даже коммунистов, и кроме того, не было никаких доказательств, что немцы будут плохо с ними обращаться. В одном из самых позорных актов сотрудничества с полицией, 4000 еврейских детей 12 лет и младше были жестоко оторваны от родителей, погружены в товарные поезда и отправлены в Освенцим. Позже жандармы заявили, что не знали о дальнейшей судьбе детей. Печально известный антисемит из Виши идентифицировал тысячи евреев и депортировал их в лагеря смерти.

С другой стороны, многие французы были мужественны в своей поддержке евреев. Студенты-неевреи в университетах носили желтые звезды, подделывали документы для евреев, прятали их во время обысков, многие евреи годами укрывались в отдаленных деревнях. Такая храбрость, однако, была чревата немалой опасностью для укрывающих. В конце концов, Ричард Винен, автор книги «Несвободные французы: Жизнь под оккупацией», утверждает, что почти 80 % евреев во Франции пережили оккупацию.

Франция получает прибыль от немецких военных контрактов

Осенью 1940 года французские компании получили от Германии, как казалось, выгодные заказы на станки, тракторы, грузовики, фрезерные станки и товары тяжелой промышленности. К 1941 году безработица сменилась нехваткой рабочей силы, производство росло. Однако два миллиона французских военнопленных, захваченных летом 1940 года, не были возвращены и работали в тяжелых условиях в Германии. Гитлер и нацисты по-прежнему были полны решимости разграбить Францию, но вначале это делалось достаточно тонко.

В начале 1941 года представители высшего руководства и бухгалтеры из крупных немецких компаний, таких как I. G. Farben, Siemens и Krupp, начали посещать и изучать крупные французские компании. Патенты, оборудование и квалифицированные рабочие были «временно» переданы немецким компаниям. Тем не менее, некоторые французские компании значительно преуспели благодаря военным контрактам. Заводы Renault были переоборудованы для производства танков; Мариус Берлиет, пионер автомобильной промышленности, получил крупный контракт на поставку грузовиков для немецкой армии. Цена акции этих компаний поднялась, хотя было замечено, что информированные немецкие чиновники покупали акции до объявления о заключении контрактов.

Французским предприятиям, нуждающимся в средствах, было предложено привлекать капитал. Банковские кредиты «не подходили», и компаниям предлагалось выпускать акции. Загвоздка заключалась в том, что новые акции должны были быть проданы со скидкой оккупационным властям, немецким компаниям или должностным лицам СС и приближенным Гитлера. Новые акции оплачивались обесцененными французскими франками или марками Рейха, стоимость которых произвольно и резко переоценивалась по отношению к франку. Несколько французских компаний, таких как производитель локомотивов Campagnie de Batignolles и автомобильная компания Peugot, были достаточно процветающими, чтобы избежать этой участи, но большинство не смогли, и их акции были разбавлены новыми выпусками.

Французские инвесторы поначалу не были обеспокоены, так как считали, что присутствие нацистского руководства в качестве инвесторов – это плюс. Биржа (т. е. фондовая биржа) взлетела; к концу 1942 года она почти утроилась в номинальном выражении. Все еще казалось, что Германия выиграет войну или, по крайней мере, будет править Европой в течение многих лет, и сообщения о немецком продвижении летом 1942 года к Сталинграду и нефтяным промыслам были восприняты как очень хорошие новости: 50 000 французских солдат сражались плечом к плечу с немецкой армией на территории Советского Союза. Французский класс инвесторов испытывал глубокое отвращение и страх перед Советским Союзом и большевизмом. Кроме того, ходили слухи о подарках в виде пакетов акций немецким оккупационным чиновникам, включая СС. Это гарантировало дальнейшую прибыль по акциям. В первые годы оккупации акции были хорошим местом для помещения денег, и шел безудержный обмен рекомендациями и инсайдерской информацией об интересах немецкого бизнеса.

Франция в 1941 году: голод, нищета, инфляция

Однако со временем все иллюзии развеялись. Стало очевидно, что Гитлер и нацисты планировали не сотрудничать с Францией, а грабить ее. Были приняты законы о принудительном труде, которые фактически заставили 600 000 французов отправиться в Германию, чтобы работать на заводах в ужасных условиях за минимальную зарплату. В результате этой вынужденной эмиграции и потери нескольких миллионов солдат в Первой мировой войне во Франции возникла острая нехватка молодых и среднего возраста мужчин для ручного труда и работы на фермах. Продовольствие стало отчаянно дефицитным, а инфляция достигла астрономических величин.

Поскольку население Франции было в основном женским, а поставки продовольствия контролировали немцы, молодые француженки, пытавшиеся выжить, были беззащитны перед натиском немецких солдат. По оценкам, во время оккупации от немцев было рождено 200 000 детей. После освобождения их матери подверглись жестоким наказаниям во время l’epuration (очищение – франц.), «заката крови», как называет его Винен в книге «Несвободные французы». Им брили головы, проводили строем по улицам, плевали на них, издевались, подвергали физическому насилию. До конца своих дней они оставались изгоями.

К 1942 году большая часть Франции голодала. Немцы экспортировали огромное количество продовольствия в Германию и в свои армии на Восточном фронте и на Западном Валу (на русском языке более известном под именем линии Зигфрида). Винен рассказывает о том, как 2000 парижан выстроились в очередь, чтобы купить всего 300 порций кролика. В других городах люди вставали в очередь в три часа ночи, чтобы утром обнаружить, что в магазинах нет еды. Дочь судьи вышла замуж за крестьянина из Луары не ради денег, а ради еды. Преступники маскировались под немецких солдат, чтобы вымогать еду и топливо у своих сограждан, и многие люди были вынуждены пользоваться черным рынком продовольствия. Понятно, что фермеры продавали излишки продуктов и, по сути, получали выгоду за счет городов.

В начале 1940-х годов во Франции, по общему мнению, обладание богатством позволяло вам получать еду, лекарства, сигареты, спиртное и одежду на черном рынке. Вы все еще могли продавать акции, снимать деньги в банке. Можно было продать имущество и на вырученные деньги купить кое-что из необходимого. К 1944 году и зиме 1945 года это было уже не так. Товаром с максимальной покупательной способностью были еда, теплая одежда, и, возможно, бутылка довоенного вина.

Как показано на рисунке 10.1, фондовый рынок в реальном выражении достиг пика в конце 1942 года, а затем начал резкое падение, поскольку инвесторы были шокированы капитуляцией целой немецкой армии под Сталинградом. Эта новость в сочетании с растущей мощью Англии и победами Соединенных Штатов на Тихом океане обеспокоила французских биржевых игроков догадкой, что они подписали контракт не с той стороной. С этого момента и началось крутое падение. Приходится признать, что парижские биржи не продемонстрировали особой интуиции или мудрости!

В 1943 году оккупация и гестапо стали еще более жесткими, сопротивление усилилось, и в конце концов немецкая армия вторглась в Виши. К 1944 году большая часть Франции превратилась в полицейское государство, где маньяки-садисты из гестапо жестоко пытали каждого, кто вызывал хоть малейшее подозрение. Французская экономика едва функционировала, а продовольствие было в отчаянном дефиците. Инфляция и черный рынок поглощали доходы населения. Акции неуклонно падали в реальном выражении, но номинальные цены частично маскировали проблему. После освобождения Франции индекс продолжал падать, так как экономика стагнировала, инфляция взлетела еще выше, а социализм снова поднял уродливую голову. Затем в 1945 и 1946 годах произошла национализация страховых компаний, банков, угольных шахт, электрических и газовых сетей, коммунальных предприятий. В реальном выражении акции рухнули.

После освобождения наступил смутный период сведения счетов с теми, кто сотрудничал с немцами. Для некоторых освобождение стало кошмаром. Служивших Виши полицейских преследовали и зачастую хладнокровно убивали. Журналисты, сотрудничавшие с немцами, получали длительные тюремные сроки, однако подрядчики и поставщики, работавшие на немцев, не привлекали особого внимания. Несколько бизнесменов были заключены в тюрьму, как пособники преступников. Берлиет был осужден и лишился своей компании. Рено умер в тюрьме, но большинство французских бизнесменов, сотрудничавших с немцами, избежали наказания и сохранили пакеты акций. Как отмечается в классической книге Роберта Пакстона «Вишистская Франция: Старая гвардия и новый порядок 1940–1944», один сардонически остроумный человек описал этот парадокс так: коллаборационист выходил на свободу, если строил оборонительные сооружения Атлантического вала, но попадал в тюрьму, если писал, что Атлантический вал – хорошая идея.

Петена и Лаваля судили за измену, признали виновными и приговорили к смерти. Лаваль был казнен 15 октября 1945 года. По распоряжению временного президента Франции Шарля де Голля, в отношении Петена казнь была заменена пожизненным заключением на острове Йеу (где он и умер 23 июля 1951 года в возрасте 96 лет). Де Голль сказал о нем: «Его старость была кораблекрушением»[187].

Послевоенная экономика Франции

В первые годы после войны временные французские правительства склонялись в сторону левых. Предметом всеобщего восхищения стала российская модель и, возможно, треть страны была настроена коммунистически. В сельскохозяйственном секторе meteyage – когда прибыль фермы делилась поровну между землевладельцем и фермером (имеется в виду слово metayage – издольщик) – уже давно было практикой, и существовала традиции сильного l’etat (огосударствления). Многие крупные предприятия и банки были национализированы. К 1950 году фондовый рынок был катастрофой в реальном выражении, но в номинальном, как показано на рисунке 10.1, все еще сохранялось бледное фальшивое сияние богатства. На самом деле в 1944 году, даже когда он рушился в реальном выражении, индекс SBF во Франции установил новый максимум, правда, на небольшую величину; затем в 1948 году на фоне бурного роста инфляции был достигнут еще один новый максимум.

Были ли инвесторы во французские акции одурачены этим фальшивым сиянием процветания? Маловероятно! Измеренная инфляция составляла около 20 % в течение большей части периода оккупации, а после войны взлетела до 60 % ко второй половине 1940-х годов. Отчасти это могло быть отсроченным эффектом черного рынка. При всей этой статистической путанице точные расчеты реальной покупательной способности становятся несколько бессмысленными, но рисунок 10.2 (приведенный ранее в этой главе) показывает, как выглядел реальный фондовый рынок.

Мы знаем, что в течение всего десятилетия с 1940 по 1950 год французские акции росли в номинальном выражении, но падали на 7,6 % в год или более чем на 50 % в реальном выражении. Это звучит плохо, но не забывайте, что в 1982 году промышленный индекс Доу Джонса (т. е. акции предприятий, цена на которые составляет индекс Доу Джонса) продавался по той же цене, которой он впервые достиг в 1966 году, что означает падение покупательной способности более чем на 50 %. Следует признать, что за этот период Соединенные Штаты проиграли войну во Вьетнаме и пережили серьезную инфляцию, но не были оккупированы. Однако жесткая статистика во Франции показывает, что акции в 1950 году были примерно на 20 % ниже того уровня, на котором они были в реальном выражении 50 лет назад.

Выполнили ли государственные акции свою работу во Франции? Даже скептик должен сказать, что в годы войны (1938–1940), оккупации (1940–1944), а затем суматохи освобождения и национализации (1945–1950) дела могли бы обстоять намного хуже, учитывая то, что произошло с Францией в этот период. В 1938–1945 годах они фактически сокращались в реальном выражении, но росли в номинальном выражении.

Акции, безусловно, были лучше, чем альтернативные варианты. Франк упал как камень, а облигации и векселя снижались более чем на 20 % в год в реальном выражении на протяжении десятилетия. По иронии судьбы самое сильное падение финансовые активы пережили именно после освобождения. В первой половине столетия во Франции, как, впрочем, и во многих других странах, акции, конечно, не смогли сохранить или приумножить капитал. Это были трудные 50 лет.

Были ли французские инвесторы в акции проницательными и мудрыми? Ответ заключается в том, что после падения Франции в 1940 году они не были мудрыми в том смысле, что отказались от сотрудничества с Англией, полагая, что немецкая оккупация будет благотворной, и совершили чудовищную ошибку, решив, что немцы будут править Европой долгое время. Крутой подъем цен, продолжавшийся до 1941 года, был ралли для дураков, если такое вообще возможно. С другой стороны, французы правильно истолковали значение советской победы под Сталинградом.

Сохранение капиталов только через реальные активы и золото

Лучшим способом сохранения капиталов во Франции между 1940 и 1950 годами были реальные активы и золото. Богатые семьи 1940 года оставались богатыми и в 1950 году, потому что их фермерские угодья, недвижимость и предприятия сильно выросли в номинальном выражении и, насколько я могу судить, выросли примерно на 20 % от уровня 1940 года в реальном выражении. Другими словами, реальные активы были отличным средством хеджирования инфляции, но благосостояние повышали лишь незначительно.

Например, богатые французские семьи на протяжении многих поколений копили золото. Швейцарские частные банкиры утверждают, что в 1939 году большинство семейных состояний были на 20 % в золотых слитках, которые либо находились в Швейцарии, либо были зарыты на заднем дворе замка. У них почти ничего не было вложено в акции или облигации в Лондоне или Нью-Йорке. Цена золота была привязана к доллару, поэтому, когда инфляция ускорилась и франк упал по отношению к доллару, цена золота во франках взлетела. Реальная цена золота, должно быть, выросла значительно больше, чем цена недвижимости или бизнес-активов, но насколько именно, сейчас сказать трудно.

Было три проблемы с золотом как средством хеджирования от катастроф в те ужасные годы. Во-первых, чтобы продать часть золотого запаса, нужно было найти либо реального покупателя, либо дилера на черном рынке. И то, и другое было опасно, поскольку в диком обществе, изобилующем доносчиками и предателями, могло случиться все, что угодно, и вы могли оказаться в переулке с ножом в спине или в подвале гестапо. Во-вторых, для любого покупателя вы должны были предоставить значительную скидку от истинной стоимости золота, и это был просто факт жизни в условиях отсутствия открытого рынка.

В-третьих, вы должны были прятать золото, если жили в оккупированной Франции. Осенью 1940 года каждый французский банк должен был сообщить немцам о содержимом всех сейфов. Оккупационные власти использовали эту информацию, чтобы «одолжить» золото путем выдачи векселя. Затем золото отправлялось в Германию. В конце войны векселя не были погашены, так как документы нацистского правительства были уничтожены в ходе боев за Берлин. По мере приближения союзных армий к Парижу, оставшееся золото было экспроприировано немецкими чиновниками, спасавшимися от приближающейся катастрофы. Тем не менее, в хаосе последних лет войны, золото, зарытое во дворе, было менее опасным и менее дорогим способом сохранения, чем любая из прочих альтернатив, таких как недвижимость или бизнес.

Люди, разбогатевшие во Франции во время войны, были дельцами черного рынка. Именно там делались серьезные деньги. Эти захудалые предприниматели умели превращать доходы в реальные активы и использовали черные деньги для покупки и накопления золота. Они скупали золото, потому что по мере продолжения войны и ухудшения состояния Германии беспокоились о последствиях. Покупка имущества или показная демонстрация богатства после освобождения представляли большую опасность. Во время оккупации дельцов, занятых на черном рынке, ненавидели и презирали как паразитов общества. После освобождения известные черные торговцы подвергались физическому насилию, а их имущество было конфисковано. Тем не менее, многие торговцы черного рынка конвертировали богатства, нажитые неправедным путем, в золото, а затем покупали предприятия через несколько лет после освобождения. С 1945 по 1950 год, во время резкого роста инфляции, золото было выгодным вложением капитала.

Кстати, та же история была и в Италии. Около 20 богатых семей сохранили капиталы благодаря владению реальными активами, несмотря на все превратности судьбы, Муссолини, немецкую оккупацию и вторжение в Италию союзников. Но опять же, именно торговцы на черном рынке делали большие деньги и незаметно конвертировали их в легальный бизнес; и в 1950-е годы их богатство резко возросло. Черный рынок в Италии был смертельно опасной игрой, но выигрыш был огромным. Некоторые из великих европейских компаний второй половины века были профинансированы деньгами черного рынка.

В оккупированной Европе во время Второй мировой войны, учитывая все обстоятельства, золото было лучшим активом, в котором можно было сохранить богатство и поддерживать некоторую ликвидность. Акции, земля, недвижимость и бизнес работали только в долгосрочных перспективах. Самой прибыльной профессией был черный рынок.

Глава 11

Унесенные ветром: Резервирование богатства в Италии и Германии

Изучайте прошлое, если хотите узнать будущее.

КОНФУЦИЙ

История Италии с 1930 по 1945 год трагична с любой точки зрения. Как страна, так и итальянский народ жестоко пострадали за экспансионистскую политику правительства Муссолини. За его мечтами о создании империи последовала серия военных катастроф, а союз с Гитлером привел к участию в мировой войне и вторжению союзников. К 1944 году гражданское общество было охвачено жестокими раздорами, равносильными гражданской войне.

В течение XX века акции в Италии имели самую низкую реальную доходность среди всех крупных рынков. Даже после войны доходность фондового рынка была нестабильной и относительно низкой по сравнению с любой другой страной Европы, так что болезнь затянулась. Итальянцы – великий и динамичный народ, но в это время они оказались попросту не способны к согласованным действиям. Однако нас интересует то, как итальянские акции вели себя в течение 1930-х и 1940-х годов, когда страна страдала от катастрофически некомпетентной диктатуры. Если вы просто посмотрите на индекс итальянского фондового рынка индекс (BCI), то вам покажется, что доходность была в порядке. Но если учесть поправку на инфляцию, доходность предстанет в своем истинном ужасном виде.

Италия в начале 1930-х годов была охвачена инфляцией, высокой рождаемостью, повсеместной нищетой. Она была несчастной, плохо управляемой страной, в которой царила безудержная коррупция. Бенито Муссолини начинал как марксист, но затем пробил себе дорогу к власти, используя смесь хитрости, насилия и ораторского искусства. Он считал себя новым Цезарем. И действительно, его профиль при правильном освещении выглядел классическим римским. Он говорил последователям: «Если я иду вперед, следуйте за мной; если я отступаю, убейте меня; если я умираю, отомстите за меня»[188].

Муссолини был фанатиком физической формы. Коренастый, мощный мужчина, он брился не каждый день, считая, что так он выглядит более грозным и мужественным. Одна из его многочисленных любовниц однажды подарила ему бритву и набор для бритья из чистого золота, которыми он очень гордился. Как и Гитлер, он не курил, пил очень мало и высмеивал излишнюю полноту. Он был тщеславен, честолюбив и бесконечно развратен. По словам Пола Джонсона, который ссылается на Ленина в качестве источника, за время сексуальной «карьеры» Дуче у него было 169 любовниц, последняя из которых разделила с ним унизительную смерть на обочине дороги в марте 1945 года[189]. «Можно было бы подумать, что уязвимость Дуче перед шантажом была настолько огромной, что сделала его неуязвимым», – писал Малкольм Маггеридж[190].

Придя к власти, Муссолини разместился в Риме в огромной зале с высоким потолком, к которой вел длинный коридор, заканчивавшийся позолоченными дубовыми дверями. Дуче заседал за богато украшенным письменным столом XVI века, некогда принадлежавшим папе Римскому. Чтобы подчеркнуть его интеллектуализм, тяжелые старинные деревянные столы были завалены картами, а вдоль стен стояли высокие книжные полки от пола до потолка, заставленные старинными книгами в кожаных переплетах с тиснеными именами Сервантеса, Плутарха и Данте.

Страстный и романтичный оратор, склонный к гиперболам, Муссолини мог возбудить толпу, и на какое-то время он даже вдохновил усталых мужчин в мешковатых костюмах с разочарованными лицами, составлявших бюрократический аппарат итальянского правительства. Начиная с 1936 года, Гитлер начал налаживать отношения, и хотя поначалу Дуче был настроен скептически, вскоре он поддался гитлеровскому обаянию и поверил, что Германия станет великой державой будущего. К 1936 году у Муссолини появилась мания величия. Томас Ламонт, самый известный из партнеров JP Morgan, посетил его в Риме, и там состоялось продолжительное обсуждение крупного международного долгового выпуска, который должен был финансироваться Домом Моргана. В 1939 году Муссолини с большой помпой подписал «Стальной пакт» с Германией, обязывающий каждую из сторон поддерживать друг друга.

Влияние Муссолини на итальянский фондовый рынок

Как показано на рисунке 11.1, итальянские акции (наряду с остальным миром) резко упали в начале 1930-х годов, но затем поднялись, когда Муссолини укрепил свою власть. Однако со временем инвесторы стали скептически относиться к грандиозным планам Муссолини по созданию «Новой Римской империи». Завоевания в Африке, произошедшие благодаря опрыскиванию ипритом поселений абиссинских племен, не слишком поднимали настроение инвесторов. Хотя итальянские акции в номинальном выражении взлетели с 1939 по 1947 год, инфляция росла так же быстро, поэтому устойчивого роста покупательной способности не наблюдалось. Итальянское правительство было таким же коррумпированным, как и раньше, а наращивание военной мощи финансировалось за счет печатания денег. Похоже, что фондовый рынок знал, что завоевания в Африке, видимость оздоровления итальянской экономики и крикливость Муссолини были притворством, каковым они в действительности и являлись. Следующий график (рис. 11.1) выглядит хорошо, но это полная иллюзия.

Итальянские акции действительно выросли в 1940 году, когда Муссолини, жаждущий трофеев, запоздало объявил войну Франции. В одном из наиболее циничных комментариев он заметил, что ему нужно несколько тысяч погибших на войне итальянцев, чтобы оправдать Гитлеру свои претензии на французскую Ривьеру. Когда его войска потерпели неудачу перед лицом французского сопротивления, Муссолини возложил вину за неудачу на качество военного руководства. «Даже Микеланджело нужен был мрамор, чтобы делать статуи», – сказал он[191].

Летом 1941 года итальянский фондовый рынок снова вырос, поскольку Италия, которая теперь полностью посвятила себя войне, казалось, выбрала правильную сторону. Итальянская пресса строго контролировалась, и официальная линия заключалась в том, что Италия собиралась стать партнером Германии в управлении новой Европой в составе Тысячелетнего рейха. Итальянские акции достигли новых рекордных показателей номинальной и реальной доходности летом и осенью 1941 года, когда немецкий «джаггернаут» прокатился по России и Северной Африке.

Однако к лету 1942 года нарастала нестабильность. Нападение на Грецию было катастрофой, и итальянский народ не особенно доверял немцам. Когда четыре итальянские дивизии, сражавшиеся вместе с немцами в России, стали нести большие потери, в стране впервые проявилось активное, открытое несогласие. Оппозиционные политические партии начали говорить, что участие Италии в войне в качестве германского союзника было плохой идеей, и что Муссолини выбрал не ту сторону. 100 000 итальянских солдат сдались в плен под Сталинградом, большинство из них больше никогда не увидели родины, и еще 100 000 были захвачены британцами в пустыне. Фотографии угрюмых, изможденных итальянских пленных в египетском городе Эль-Аламейн поражают воображение.

После дрейфа в 1942 году и первой половине 1943 года, цены на акции упали в июле 1943 года, примерно в то время, когда союзники вторглись на Сицилию, и стало очевидно, что Италия будет следующей. 25 июля 1943 года критики Муссолини созвали Большой совет, и после жарких дебатов совет приказал арестовать его и заключить в тюрьму. 1 сентября 1943 года Италия перешла на сторону союзников[192].

Хотя Италия теперь официально находилась в состоянии войны с Германией, Гитлер отказался повернуться спиной к Муссолини и приказал немецким коммандос освободить дуче из его тюрьмы – шале на вершине горы. Одной из главных черт характера Гитлера была его преданность Муссолини, который в свою очередь проявлял дружеские чувства к Гитлеру только в хорошую погоду. В 1941 году Гитлер перенес начало «Барбароссы», чтобы вызволить Муссолини из тяжелого положения в Греции, и далее последовательно тратил ресурсы на его спасение. Почему?

Как бы то ни было, немецкие коммандос вывезли Муссолини на воссоединение с Гитлером, оказавшим ему теплый прием и поставившим его у власти в Северной Италии. Однако харизма Муссолини была утрачена, и ни он сам, ни итальянский фондовый рынок не получили никакого утешения от того, что немцы поддерживали его в качестве марионеточного диктатора. Он был сломленным человеком, подавленным и апатичным, но жестоким до последнего. Вернув себе власть, Муссолини казнил тех, кто голосовал против него в Большом совете, включая собственного зятя, космополитичного графа Галеаццо Чиано, который был министром иностранных дел и был женат на его дочери.

Неудивительно, что цены на акции продолжали падать по мере того, как затягивалась петля вокруг Италии и Муссолини лично. Италия превратилась в страну, расколотую на части и ввергнутую в полный хаос. На севере страны фактически шла гражданская война, сводились старые счеты, щедро приправляемые массовыми казнями[193]. С 1944 по 1945 год не было ни закона, ни порядка, ни уважения к личной собственности. Отчаявшиеся группы людей бродили по сельской местности в поисках еды и объектов для грабежа. Вокруг озера Куомо семьи, имевшие некоторый достаток, объединялись в группы, перевозили ценные вещи в наиболее защищенные виллы на холмах и были готовы сражаться за жизнь. Бродячие банды разбойников не видели смысла проливать кровь, штурмуя укрепленные дома, защищаемые решительными людьми.

С течением времени итальянское Сопротивление активизировалось и набирало силу. В северной Италии оно стало серьезной силой в тылу немецких войск. Это были партизаны, которые в конце концов поймали Муссолини и его последнюю любовницу Клару Петаччи под Миланом, казнив их 15 марта 1945 года[194], а затем повесив их вместе – вверх ногами на перекрестке. Платье Петаччи было крепко привязано к ее ногам, чтобы избежать каких-либо неуместных действий.

Черчилль невысоко оценивал Муссолини. К ужасу премьер-министра, его дочь, Сара, вышла замуж за комика мюзик-холла, Вика Оливера, которого он недолюбливал. Неуемный Оливер не стремился расположить тестя к себе, упорно называя его именем «Попси». Однажды, уже после войны, на ужине в Чартвелле, когда «Черный Пес» его периодических приступов депрессии мучил Черчилля, Оливер, пытаясь вывести великого человека на чистую воду, спросил:

«Попси, кто был самым великим государственным деятелем, которого ты когда-либо знал?

«Бенито Муссолини», – был неожиданный ответ.

«Что? Почему это, Попси?» – спросил удивленный Оливер.

«Муссолини – единственный государственный деятель, которого я знаю, – проворчал Черчилль, мрачно глядя на него, – у которого хватило мужества казнить своего собственного зятя»[195].

В течение десятилетия 1940-х годов итальянские акции снижались на ошеломляющие 11,5 % в год в реальном выражении на фоне стремительного роста инфляции. Взлетевший индекс BCI, показанный ранее на рис. 11.1, был иллюзией. Как показано на рисунке 11.2, инфляция поглотила все достижения, и даже более. Государственные облигации были еще хуже, теряя почти немыслимые 27 % в год в течение этого десятилетия, по данным ABN Amro, а для государственных векселей ошеломляющее годовое падение составило 30 %. Другими словами, финансовые активы Италии как хранилище богатства были почти полностью уничтожены и практически ничего не стоили среди резни и военной неразберихи. Но в опубликованных ценах на фондовой бирже эта катастрофа была в значительной степени замаскирована.

Однако после 1945 года, по мере роста оптимизма в отношении послевоенного мира и в связи с тем, что акции настолько подешевели в реальном выражении, цены на акции пошли в рост. К концу первой половины века итальянские акции ежегодно дорожали на 11,8 % в номинальном выражении, хотя в реальном выражении их цены практически не изменились по сравнению с тем, где они находились 50 лет назад. Удивительно, но итальянский фондовый рынок в 1940-х годах ни разу не закрывался, хотя в период с 1943 по 1945 год торги практически не велись.

Облигации и векселя показали гораздо худшие результаты. За первую половину столетия общий доход от облигаций и векселей в реальном выражении упал на 6,2 % в год и за десятилетие 1940-х годов – на поразительные 27,6 % соответственно. В 1940-х годах в Италии негде было спрятаться в финансовых активах – ни в акциях, ни в облигациях, векселях или лирах. Здания и дома любой ценности были в основном разрушены, разграблены или захвачены в годы войны. Но в конце концов осталась сама земля. Что касается зарабатывания денег, то лучшая карьера была связана с черным рынком. Единственные итальянцы, имевшие богатство в 1940 году и сохранившие его в 1945 году, были вовлечены в черный рынок или владели землей.

Одно ироничное примечание к истории об Италии и Муссолини заключается в том, что война спасла мафиози. Муссолини преследовал мафиози без устали. Фашистский режим был чрезвычайно коррумпирован, но фашисты хотели быть единственной организацией, промышлявшей в Италии. К началу 1940-х годов итальянская мафия практически вышла из бизнеса. Вторжение союзников в Италию положило конец преследованиям со стороны фашистов и открыло перед мафией выгодные возможности. Доны мафии узнали имена итало-американских чиновников и быстро начали входить в доверие к наивным и доверчивым американцам. К 1945 году мафиози контролировали черный рынок и местные органы власти и снова стали крупной силой в Италии. Это была не лучшая страница истории американской армии.

Сохранение богатства в Германии

Германия с 1914 по 1950 год была одним из худших мест для сохранения и приумножения богатства. За этот период страна проиграла две войны, была оккупирована врагами, на нее были наложены сокрушительные финансовые репарации. Страна пережила гиперинфляцию, превращение в фашистское государство, приход к власти, возможно, самого злобного диктатора в мировой истории, и подвергалась бомбардировкам и обстрелам, буквально не оставлявшим камня на камне. Что нужно делать богатому человеку, чтобы сохранить богатство в условиях такой тотальной национальной катастрофы, особенно если он принадлежит к расе меньшинства, являющейся объектом самого интенсивного погрома всех времен?

Если вы были немецким евреем, вы ничего не могли сделать, кроме как предвидеть погром и заранее убраться. Что можно было делать в 1944 году, если вы были нееврейским немцем, особенно если вы жили в восточной части Германии накануне оккупации ордами мстительных врагов, чью родину ваши соотечественники только что разорили и с которыми вы только что сражались насмерть? На протяжении тысяч лет богатые люди сталкивались с этим мучительным вопросом, сначала в Средиземноморье, затем в Европе, и даже в Соединенных Штатах во времена Гражданской войны. Раз в несколько поколений происходит эпическое событие, которое уничтожает накопленное богатство. Нескольким странам, таким как Соединенные Штаты, Швеция и Австралия, до сих пор везло – но в Европе апокалипсис в той или иной форме происходит регулярно на протяжении нескольких поколений.

Общепринятая мудрость всегда заключалась в том, что владение собственностью (дома, сельскохозяйственные угодья, лесополосы) является лучшим убежищем в случае апокалипсиса. Помните, как в фильме «Унесенные ветром» умирающий престарелый отец Скарлет О’Хара, когда приближалась армия Союза и сельская местность была в огне, говорит ей, чтобы она во что бы то ни стало держалась за свое поместье. «Это земля, это единственное, что действительно имеет значение». История Второй мировой войны (за исключением сельскохозяйственных земель в Японии) в целом подтверждает этот тезис. Поместья и здания экспроприировались, преобразовывались, обесценивались или разрушались, и вернуть их законным владельцам или получить компенсацию после окончания боевых действий было в лучшем случае проблематично.

С другой стороны, земельные угодья никуда не деваются, и даже если местные записи о собственности оказывались уничтожены, местные жители знали владельцев. Конечно, иногда, если первоначальный владелец был евреем или ненавистным помещиком, местные жители могли просто не вспомнить, кому принадлежала земля. В любом случае, земля, будь то сельскохозяйственные угодья, лесополоса или участок в городе, сохраняла ценность. К 1947 году, когда Германия начала восстанавливаться, цены на землю выросли. Конечно, земля не отвечала критерию ликвидности. В мертвую зиму 1945–1946 годов, когда ваша семья голодала, земельные угодья в вашем владении были слабым утешением при нехватке еды.

В случае Германии (и Японии) оказалось, что их завоеватели были относительно благожелательно настроенными и просвещенными – если только вы не оказались в Восточной Германии. (На самом деле, можно утверждать, что американская оккупация и ее реформы были лучшим из того, что когда-либо случалось с Японией; подробности см. в главе 7). В случае с Германией, поскольку Соединенные Штаты, Франция и Великобритания также участвовали в оккупации, права собственности соблюдались и в итоге были восстановлены в их зоне оккупации, ставшей Западной Германией. С точки зрения сохранения богатства было крайне важно, чтобы ваша собственность не находилась в советской зоне, хотя после падения Стены стоимость недвижимости на Востоке восстановилась. В городах, подвергшихся бомбардировкам, не было получено никаких компенсаций за разрушенные дома или имущество, но право собственности на землю сохранялось.

Довоенная история немецкой экономики

Чтобы понять проблемы немецкого богатства в первой половине XX века, необходимо вернуться в 1914 год[196]. Одним из самых опасных бедствий для богатства и благосостояния является гиперинфляция. Это ужасно изнурительная экономическая болезнь возникает, когда по какой-либо причине страна печатает деньги, что вызывает к жизни инфляцию, а затем, из-за недостатка политического мужества, продолжает использовать печатный станок, и процесс выходит из-под контроля. Как всегда, развитие гиперинфляции имеет сложные причины, но в случае с Германией главной движущей силой стал проигрыш в Первой мировой войне. В 1914 году немецкая марка, британский шиллинг, французский франк и итальянская лира находились примерно в равенстве друг с другом, и все колебались между четырьмя и пятью за доллар. Со времен Отто фон Бисмарка в конце прошлого века, военные авантюры Германии финансировались за счет займов и впоследствии оплачивались путем погашения долга за счет военных трофеев. В 1914 году Германия была процветающей, богатой страной, а ее армия считалась лучшей в мире. Кроме того, ее правитель, кайзер Вильгельм, построил грозный военно-морской флот. Кайзер и министерство финансов твердо рассчитывали выиграть Великую войну (как называли Первую мировую войну в то время) относительно быстро, и они предполагали, что прежняя схема финансирования окажется пригодной и в этом случае. Единственным откровенным скептиком был фондовый рынок, который, по мере приближения войны, падал как камень. С января по декабрь 1914 года берлинский рынок упал в реальном выражении на 41 %, а в конце года биржа была закрыта.

Однако в 1918 году, после заключения перемирия, для проигравшей стороны, Германии, не было никакой добычи. К концу войны она имела огромную сумму государственного долга в виде государственных облигаций, которые были проданы населению, что вызвало огромный рост денежной массы и чрезвычайную слабость валюты. В результате немецкая экономика оказалась на грани гиперинфляции еще до первой выплаты репараций. После заключения перемирия, но задолго до того, как были определены условия выплаты репараций, Берлинская фондовая биржа вновь открылась, поднялась на короткое время и рухнула. В мае 1921 года была определена сумма репараций, которые должна была выплатить Германия. Запланированные выплаты составили 10 % от ВНП и 80 % от экспорта: бремя, которое, по мнению многих экспертов, в частности Дж. П. Моргана, было неподъемным.

Немецкая экономика погрузилась в гиперинфляцию, и к концу 1923 года инфляция полностью вышла из-под контроля. Марка торговалась по курсу буквально около одного триллиона за один доллар. Банки взимали 35 % в день, а домохозяйки отправлялись на рынок с тачкой, полной марок, и возвращались со скудной едой. Простые люди, купившие государственные облигации для поддержки военных действий, как и банковские вкладчики, потеряли все. Уолтер Леви, уроженец Германии, нефтяной консультант в Нью-Йорке, рассказал автору Джорджу Гудману (Адам Смит), как его отец планировал выход на пенсию: «Мой отец был адвокатом, он заключил страховой договор в 1903 году и каждый месяц исправно вносил платежи. Это был полис на 20 лет, и когда наступил срок его действия, он обналичил его и купил одну буханку хлеба».

От гиперинфляции выиграли лишь несколько искушенных людей, которые хеджировали марку в 1918 году или ранее; землевладельцы, которые погасили ипотечные кредиты, и бизнесмены, которые погасили кредиты и стали владельцами недвижимости без обременений. «Это было, – писал Пол Джонсон в журнале Modern Times, – одно из самых больших и грубых перераспределений богатства в истории». Гитлер и немецкая общественность обвиняли Версальский договор и еврейских спекулянтов.

Ни один график не может передать потрясающую крутизну подъема истинной гиперинфляции. Цифры лучше справляются с этой задачей. С 1919 по 1921 год в Германии инфляция CPI постепенно росла от практически стабильных цен до 2 % годового показателя. К июню 1922 года инфляция составила 4 % в год, к сентябрю – 22 %, а к декабрю – 68 %. Затем произошел настоящий взлет: в марте 1933 года она достигла 285 %, затем 765 % в июне, 1 500 000 % в сентябре, и, наконец, 152 221 670 000 % в декабре.

Через столь большой промежуток времени нелегко определить, как вели себя акции во время гиперинфляции. Индекс, который использовался с 1917 по 1923 год, измерялся в золотых марках, а не в бумажных. Как показано на рис. 11.3, с точки зрения покупательной способности индекс взлетел в четыре раза с катастрофически низкого уровня в самый разгар гиперинфляции, а затем упал, и до конца десятилетия больше ничего не происходило. Проблема заключается в том, что с 1924 года был введен новый, более широкий индекс 213 акций, поэтому показатели двух связанных индексов не являются строго сопоставимыми. Акции, похоже, были хорошим местом, чтобы пытаться сохранить остатки в последние, самые катастрофические стадии гиперинфляции, но в основном потому, что их падение оказалось настолько глубоким, что никакая экономическая катастрофа уже не могла им повредить. Однако в целом немецкие акции вели себя весьма умно: в 1914 году они вели себя так, как будто заранее знали, что Германия проиграет войну. Затем в 1918 году они предвидели, что победители наложат репарации, которые обанкротят страну, и наконец, в 1921 году они предвидели грядущую гиперинфляцию.

Эта идея крайне важна для сохранения богатства. Гиперинфляция происходит время от времени, и, по сути, она – один из четырех всадников, только в новом, модном костюме. Чтобы выжить, а тем более процветать, владельцу богатства необходимо владеть имуществом, недвижимостью или бизнесом, используя заемные средства. Затем вы выплачиваете долги обесцененной валютой и владеете реальными активами. Конечно, если вы ошибетесь и последует дефляция, долг уничтожит вас, а ваши кредиторы окажутся в выигрыше.

Последовательность событий, достигших кульминации в гиперинфляции, создала обстановку крайнего социального расстройства и разочарования, которые привели к возвышению Гитлера. Германия все еще была богатой страной, но, когда для перевозки денег стали использоваться тачки, цены на продукты и молоко менялись два раза в день, а мелкое воровство приобрело угрожающие масштабы, люди начали понимать, что что-то пошло не так. Фермеры отказывались продавать продовольствие за ничего не стоящие бумажки, а рабочие, получив зарплату, спешили в ближайший магазин. Вспыхнули продовольственные бунты. Представители среднего класса были вынуждены продавать или обменивать драгоценности, мебель, картины – все, что угодно, чтобы получить что-нибудь поесть. Закрывались предприятия, больницы и учреждения. В июне 1922 года умеренный, харизматичный и очень способный министр иностранных дел Вальтер Ратенау был убит правыми фанатиками. То, что такой человек мог быть убит в якобы стабильном, законопослушном обществе, шокировало средний класс. Люди хотели порядка и стабильности любой ценой. Коммунизм или фашизм казались достойными альтернативами.

Возвышение Гитлера описано в бесконечном количестве хроник. К концу 1920-х годов Гитлер сидел в тюрьме и диктовал «Майн Кампф» Рудольфу Гессу. Доктор Ялмар Шахт стал президентом Рейхсбанка. Ранее Джон Мейнард Кейнс советовал Рейхсбанку, что бюджет должен быть сбалансирован, а денежная масса стабилизирована. Вначале его идеи проигнорировали, но теперь Шахт последовал его совету (хотя он никогда не признавал этого и присваивал заслуги себе). Была введена новая рейхсмарка, обеспеченная золотом, денежная масса была стабилизирована, а бюджет был приведен в некоторое подобие баланса. В результате были достигнуты устойчивый экономический рост, умеренная инфляция и определенная политическая стабильность. Цены на акции выросли, но затем рынок акций снова резко упал, на 74 %, если быть точным, между 1929 и 1932 годами, когда случилась Великая депрессия, затронувшая все мировые фондовые рынки.

С приходом к власти Гитлера и наведением порядка акции снова поднялись, хотя и с очень низкого уровня, поскольку инвесторы мечтали о новой германской империи. Сам Гитлер мало что понимал в экономике, считая ее крайне скучным занятием, но он знал достаточно, чтобы оставить ведение экономики бизнесменам, поэтому передал управление экономикой блестящему доктору Шахту. Заручившись кредитом доверия, Шахт смог печатать деньги и ловко манипулировать валютой. Он ввел меры по принуждению к экономии и разработал новые методы государственного финансирования. Все это сработало. С 1932 по 1936 год безработица сократилась с шести миллионов человек до менее чем одного миллиона. Промышленность производство выросло на 102 % с 1932 по 1937 год. Заработная плата была практически заморожена, забастовки были запрещены, туризм поощрялся, а прибыль и доходы росли.

Толчком к этому росту частично послужило перевооружение немецких вооруженных сил. Но он также был обусловлен внутренней силой и строгим управлением самой немецкой промышленностью. К 1938 году немецкая экономика Германии если не процветала, то по крайней мере была здоровее, чем в любой другой крупной индустриальной стране. Это была вторая по величине экономика в мире – после США. К началу осени 1941 года, когда немецкие войска с грохотом пронеслись по России, и огромные богатства хлынули в Германию из оккупированных стран, немецкие акции взлетели, и в реальном выражении немецкие акции окончательно превзошли максимумы 1910 года.

Удивительно, что акции достигли пика то ли незадолго до, то ли как раз в тот самый момент, когда наступление немецких войск на Россию достигло высшей точки в пригороде Москвы в тот морозный день в начале зимы 1941 года. Хотя в 1942 году ось одержала великую победу, немецкие инвесторы утратили энтузиазм. Были ли это рассказы солдат, вернувшихся с Восточного фронта? Волновали ли их диктаторские полномочия Гитлера? Или немецкая аристократия, владевшая акциями, все больше разочаровывалась в Гитлере и нацистском режиме? Теперь мы знаем, что еще осенью 1941 года старшие офицеры армии снова начали строить планы отстранения Гитлера от власти. Тем не менее, общее разочарование началось только после Сталинграда в 1943 году.

Недавно другая интерпретация экономических событий в Германии была предложена Адамом Тузом в основательной 832-страничной книге The Wages of Destruction: The Making and Breaking of the Nazi Economy («Цена разрушения. Создание и гибель нацистской экономики»). Туз – уважаемый, эрудированный экономический историк из Кембриджа, и он проделал огромную исследовательскую работу. Он утверждает, что к 1939 году Германия все еще не была, как это принято представлять, «восстановленной, процветающей, мощной экономикой»: вместо этого она была истощена годами бешеного перевооружения и испытывала нехватку природных ресурсов и иностранной валюты. Более того, она была искалечена чрезмерно разросшимся и неэффективным сельскохозяйственным сектором, который полагался на людей и лошадей. По сути, он сбрасывает со счетов эффективность и инновационность немецкой промышленности. Туз приводит цифры, которые показывают, что уровень жизни в Германии в 1938 году был вдвое ниже, чем в Соединенных Штатах, и составлял только две трети от уровня жизни в Великобритании.

Эти соображения кажутся немного надуманными. В 1939 году все европейские страны имели трудоемкие сельскохозяйственные отрасли, это было одной из причин, почему войны велись весной и ранним летом. Немецкая промышленность с ее точным производством всегда была и остается лучшей в мире. В отношении военного вооружения Туз, возможно, прав. Уже осенью 1941 года немецкие командиры на Восточном фронте жаловались, что русские танки превосходят немецкие. После весны 1940 года французская промышленность предоставила дополнительные производственные мощности для немецких танков, грузовиков, и боеприпасов.

По словам Туза, к началу 1940-х годов, даже когда нацистская махина находилась на вершине могущества, базовая экономика балансировала на грани краха. Не хватало стали, угля, нефти и даже рабочей силы, чтобы обеспечить топливом вооруженные силы, и до конца войны «управление дефицитом» было в порядке вещей. Эти давние экономические недостатки, считает Туз, сформировали мышление Гитлера в отношении политической и военной стратегии.

Что касается политического вопроса, Тузе говорит, что Гитлер был очарован экономической мощью Соединенных Штатов из-за их огромной территории, природных ресурсов и огромного внутреннего рынка. Он внимательно изучал историю безжалостного покорения индейского населения американской армией, кавалерией и пионерами-поселенцами. Эта история легла в основу его грандиозного замысла колонизации Востока путем создания огромного 100-миллионного немецкого народа в Восточной Европе, сначала заморив голодом и умертвив местное славянское население, а затем заселив эту территорию. Гитлер считал, что истребление индейцев американцами оправдывает то, что он планировал сделать со славянами. Туз утверждает, что эта теория жизненного пространства объясняет навязчивое желание Гитлера напасть на Россию в 1941 году, даже когда Англия еще не вышла из войны.

Что касается военного влияния, то зная, что экономика Германии была в основном слабой и не имела достаточных ресурсов, Гитлер понимал, что Германия не сможет вести долгую войну на истощение против более населенных и более обеспеченных противников. Поэтому он был вынужден применять стратегии быстрого удара, блицкрига в наступательных операциях против Запада и против русских.

Гибельная ценность искусства

Возвращаясь к вопросу о том, как можно было защитить еврейское и немецкое богатство на протяжении 1930-х и 1940-х годов: если акции не могли помочь, было ли искусство альтернативой? Произведения искусства можно было спрятать, но это было рискованное предприятие при наличии мародерствующей, грабящей, варварской армии – будь то немецкая или русская – риск потери был крайне высок. Нацисты, безусловно, любили грабить, особенно предметы искусства. Альфреду Розенбергу, главе Айнзатцштаба, была поручена конфискация вражеской собственности, и он с энтузиазмом выполнял это поручение. В случае с искусством (и это было хорошо задокументировано во многих других книгах), нацисты грабили музеи и частные коллекции богатых людей и переправляли их сокровища в Германию. Гитлер очень мало знал об искусстве и не интересовался коллекционированием, хотя и считал себя художником до того, как занялся политикой. Нацистское министерство культуры поощряло грубую германскую живопись, изображавшую красивых, мощно сложенных обнаженных арийцев – мужчин и женщин.

В полном блеске славы Гитлер задумал построить на своей родине в Линце, Австрия, гигантский музей Фюрера. Его обширная коллекция должна была превзойти по качеству Лувр в Париже, галерею Тейт в Лондоне и Метрополитен-музей в Нью-Йорке. Он приказал Розенбергу собрать лучшие картины и скульптуры со всей Европы для этого проекта. Другим крупным приобретателем произведений искусства был маршал авиации Геринг, который, в отличие от Гитлера, считал себя знатоком с гораздо более изысканным и культурным вкусом. Он особенно предпочитал работы голландских мастеров XVII века, но он был эклектиком и приобретал лучшие работы и других школ. Он беззастенчиво использовал власть, чтобы перехватить покупку у нацистов, которые собирались приобрести желанную для него картину, или чтобы обменять их приобретение на принадлежавшую ему картину гораздо меньшей ценности.

Перед Розенбергом стояла сложная и деликатная задача удовлетворить, не обидев, обоих требовательных клиентов, и кроме того, иметь дело с запросами от генералов и высокопоставленных правительственных чиновников, у которых тоже были свои особые требования. Геринг был, безусловно, самым увлеченным и самым жадным. Он периодически ездил в Париж и непосредственно вмешивался в работу Розенберга, чтобы получить некоторые картины, скульптуры, гобелены и фарфор, которые он отправлял в огромное поместье, захваченное им в Германии. Таким образом, в период между 1940 и летом 1944 года, несколько сотен произведений искусства из Парижа, Брюсселя и Амстердама были перевезены в Германию для Гитлера и Геринга. Коллекции были тщательно инвентаризированы, сфотографированы и возвращены законным владельцам после войны. Тысячи других, менее известных предметов искусства были просто украдены оккупантами, и многие из них так и не были возвращены.

Истории о разграблении произведений искусства в завоеванных и оккупированных нацистами странах, многочисленны. В книге Гектора Фелисиано «Потерянный музей» рассказывается об унижениях и трудностях, связанных с возвращением шедевров. У двух братьев Бернгейм была картинная галерея, расположенная на улице Фобур Сен-Оноре в Париже, и когда пришли немцы, братья сразу же разделили коллекцию скульптур, Моне, Ренуара, Писсарро, Сислея, Сезанна и Матисса. Один из братьев отправил картины на хранение в Монако, где они благополучно пережили войну. Другой, неправильно оценив перспективы оккупации, перевез свою часть коллекции произведений искусства в новый парижский дом. Когда немцы разместили там офицеров, коллекция была обнаружена и экспроприирована: другими словами, украдена.

Однако лучшая часть коллекции галереи была снята с рам, упакована в коричневые бумажные пакеты и увезена в замок близкого друга во Франции, в суровом и отдаленном регионе Дордонь, в свободной зоне, где, как полагали братья, немцы никогда не появятся. Картины были спрятаны под карнизом замка, который был построенного в 1811 году по образцу Белого дома США. К сожалению, когда немцы оккупировали Свободную зону в 1943 году, возможно, разгневанные подражанием Белому дому, они разграбили замок, вывезли всю мебель, фламандские гобелены, старинные персидские ковры и постельное белье, а затем намеренно и методично сожгли замок дотла. Бесценные картины, предположительно, сгорели необнаруженными, и этот эпизод вдохновил Фелисиано на название книги.

Получается, что произведения искусства в оккупированных странах не были хорошим способом сохранения богатства. В 1940 году, когда немецкие войска все ближе подходили к Парижу, многие богатые коллекционеры предполагали, что завоеватели могут экспроприировать их имущество. Кроме того, они сомневались в том, что картины или антикварную мебель можно будет обменять на еду, когда простые люди голодают. Они были правы. Как я уже рассказывал ранее, богатые гонконгские китайцы обнаружили, что все их деньги и дома на Пике стоили очень мало, когда японцы оккупировали город в 1942 году. Вместо этого ювелирные изделия были лучшим средством сохранения богатства в тяжелых обстоятельствах, потому что их можно было легко обменять на предметы первой необходимости, еду и лекарства у японских офицеров, нуждавшихся в подарках для своих подруг. В оккупированных странах Европы до сих пор ходят легенды об огромных драгоценностях, которые обменивались на черном рынке в годы оккупации за малую часть их стоимости.

Когда нацисты вторглись в Польшу, знаменитые коллекции семьи Чарторыйских, более 5000 картин, антиквариата, фарфора и ювелирных изделий, были перевезены в загородный дом в Сеняве, на юго-востоке Польши[197]. Другие богачи поступали иначе: например, князь Друцкий-Любецкий закопал серебро в подвале, а граф Альфред Потоцкий спрятал лучшие вещи в тайники, а менее ценные вещи оставил на прежнем месте. К сожалению, все три семьи попали в поле зрения немецких информаторов, и их коллекции были конфискованы. По мере продвижения немцев по сельской местности большие дома неизменно оказывались разграблены.

Графиня Матгозата Радзивилл в отчаянии отправила невестку из их загородного дома под Белостоком в Варшаву с поручением забрать из сейфа фамильные драгоценности[198]. Когда она пришла в банк, немецкие служащие методично открывали все сейфы. Пока она стояла там, управляющий банком аккуратно выложил перед ними сказочную ювелирную коллекцию Радзивиллов. «Какая жалость, – сказал он немцам, – здесь нет ничего настоящего». Немцы, не разбираясь в драгоценностях, махнули рукой и вернулись к своему занятию. «Ах, – прошептал менеджер банка клиентке, – мы спасли драгоценности графини!» Графиня и ее невестка уехали с украшениями в Краков, где прожили два года, время от времени продавая их.

Но это был не единственный способ потерять состояние. И, к сожалению, эта история имеет несчастливый конец. Человек, называвший себя голландским дипломатом, уговорил графиню позволить ему действовать в качестве ее агента и перевезти большую часть драгоценностей к ее кузену на Запад для хранения, пока графиня не сможет покинуть оккупированную Польшу и вернуть их себе. Затем так называемый дипломат скрылся и продал драгоценности, а графиня осталась в Польше. Этот эпизод иллюстрирует, насколько уязвимыми для мошенников были испуганные богатые люди в хаосе войны.

Некоторые произведения искусства избежали попадания в нацистские руки. Штаб-квартира люфтваффе в Париже находилась в экспроприированном особняке семьи Ротшильдов по адресу 23 Avenue de Morigny. Геринг, должно быть, ездил туда во время частых поездок в Париж, чтобы приобрести предметы искусства, но он не знал, что за книжными шкафами в элегантной, отделанной панелями библиотеке, была построена тайная комната, в которой были спрятаны лучшие картины из сказочной коллекции Ротшильдов. Другая французская семья владела Герой, женой Зевса, одной из самых ценных классических статуй, и успешно скрыла ее ценность от немцев, завалив ее кукольной одеждой.

Другие парижане в конце весны 1940 года, когда танки приближались к Парижу, решили продавать. Дилеры были завалены первоклассными картинами. Это было потрясающее время для покупателя. Джон Мейнард Кейнс во время миссии в Париж весной 1940 года купил, под звуки гаубиц, две картины Сезанна и две – Делакруа, которые, если бы он остался жив, подорожали бы в 40 раз за последующие 40 лет.

Потеря семейного состояния

В случае Германии: гиперинфляция в 1920-х годах, затем возвышение Гитлера в 1930-х годах и наконец, война, капитуляция и оккупация – многие богатства были потеряны. Одна из самых странных историй – история Фрица Тиссена, немецкого сталелитейного магната, который был одним из самых богатых людей в Германии. В начале 1930-х годов он поддерживал Гитлера огромными суммами денег и имел доступ в высшие эшелоны нацистской партии. Он полагал, что заплатил взнос и его семейные владения окажутся под защитой благодарного фюрера. Вместо этого в 1938 году нацисты национализировали его компанию и сменили руководство, ссылаясь на чрезвычайное положение в стране. Тиссен был возмущен, бессилен, стал намного беднее, но отнюдь не обнищал.

Однако он отомстил, сам того не желая. Тиссен был членом совета директоров ряда международных компаний и вращался в мировых деловых кругах. Обиженный нацистским руководством, он долго и громко жаловался на Гитлера. В 1938 году он упомянул английскому бизнесмену Уильяму Стефенсону, который на самом деле был агентом разведки, о том, что сотни единиц новой превосходной портативной шифровальной машины под названием «Энигма» были изготовлены на одном из его заводов под Берлином, и что Тиссен не получает справедливой компенсации за их производство.

«“Энигма” была образцом немецкой технологии», – хвастался Тиссен. Машина имела клавиатуру, как у пишущей машинки, с клавишами, соединенными с выходным устройством через систему барабанов. Взаимное расположение барабанов можно было быстро менять множеством способов. Отправитель сообщения набирал сообщение в обычном режиме, но машина подменяла каждую букву на другую. Таким образом, любой, кто перехватывал сигналы, получал нечитаемый набор букв. Принимающая «Энигма» с барабанами, настроенными заранее согласованным способом, переводила сообщение обратно на понятный язык. Взаимное расположение барабанов постоянно менялось. Код был назван ULTRA, и немцы считали, что его невозможно взломать.

Стивенсон сразу же понял, что новая шифровальная машина, которая была разработана простой, надежной и легкой в использовании, но при этом абсолютно безопасной, будет огромным преимуществом в надвигающейся глобальной войне. Стратегия блицкрига зависела от внезапности, скорости исполнения и быстрой, секретной коммуникации.

Предупрежденный, Стивенсон создал команду математиков и криптологов в отдаленном поместье Блетчли Парк для взлома кода ULTRA. Это была грандиозная задача, но в конце концов команда разгадала код. Способность читать немецкие передачи оказалась огромным преимуществом.

Что случилось с богатством немецких евреев

В разговоре с преуспевающими пожилыми европейцами всегда поражает, насколько продуманно они принимают меры по защите своего богатства, особенно если это евреи. У них глубоко укоренился «менталитет беженца», неуверенность в себе, которая заставляет их постоянно сомневаться в устойчивости своего положения и постоянно беспокоиться. Несложно догадаться, почему они, особенно последняя группа, так чувствительны. В прошлом веке им пришлось пережить две войны, гиперинфляцию, погромы и экономическую депрессию. Американцы ведут невероятно защищенную жизнь по сравнению с гражданами-инвесторами других стран. Нам угрожают только рыночные превратности.

Самой трагической сагой была участь немецких евреев. До прихода к власти нацистов в 1920-х годах, евреи долгое время были неотъемлемой частью немецкого общества и экономики. Многие немецкие евреи могли проследить своих предков во Франкфурте-на-Майне до позднего Средневековья. Их положение в имперской Германии было уважаемым, и никто не был ближе к Бисмарку, чем его финансовый советник Арнольд Бляйхродер. Во время Первой мировой войны многие немецкие евреи сражались на Западном фронте, заслуживая награды. Например, Отто Франк (отец Анны Франк) был награжден за героизм и получил звание офицера. Его отец, верный подданный Германии, в 1916 году поддержал военные усилия, купив государственные облигации, и, фактически, все состояние семьи было уничтожено последующей гиперинфляцией, которая сделала облигации бесполезными. Тем не менее, в течение многих лет в Германии также существовал антисемитизм, порожденный завистью и старыми предрассудками. Гиперинфляцию 1920-х годов нацисты использовали для разжигания этой вражды, утверждая во всеуслышание, что «еврейские Шейлоки» спровоцировали инфляцию и извлекают огромную выгоду: хотя именно они, как кредиторы, понесли от инфляции максимальные потери.

Аристократическая немецкая еврейская община в начале 1930-х годов считала себя немцами и чувствовала себя в безопасности. Они знали, что в Германии есть антисемитские элементы, но считали, что их положение в немецком обществе неуклонно улучшалось в течение предыдущих 50 лет. Они не могли смириться с тем, что культурная, образованная страна, породившая так много великих музыкантов, философов и писателей, допустила до власти такого человека, как Гитлер, который, кажется, призывал к этническим чисткам. Многие аристократические немцы соглашались с ними.

Они указывали на то, что фирма Варбурга в Гамбурге, а также Мендельсон и Компания в Берлине, хотя и контролировались евреями, оказывали банковские услуги многим крупнейшим компаниям Германии, и что в 1930 году их партнеры занимали места в советах директоров более 100 корпораций. Многие евреи служили в армии и флоте кайзера во время Первой мировой войны. Однако в начале 1930-х годов евреи среднего класса, т. е. те, кто владел магазинами и предприятиями в небольших городах и поселках, начали все чаще сталкиваться с неприязнью и возвращением былых предрассудков. 30 марта 1933 года во Франкфурте-на-Майне, городе, в котором был еврейский мэр, был опубликован манифест. В нем, в частности, говорилось следующее:

«Членам сообщества

Ничто не может лишить нас традиционных тысячелетних связей с нашей немецкой родиной; никакие беды и опасности не могут отвратить нас от веры, которую мы унаследовали от наших отцов. Мы будем отстаивать свои интересы осмотрительно и с достоинством. Если никто другой не будет говорить за нас, то пусть камни этого города говорят от нашего имени; он обязан своим процветанием в значительной степени еврейским достижениям, и содержит множество учреждений, свидетелей еврейского общественного служения. Отношения между еврейскими и нееврейскими гражданами всегда были особенно тесными. Не падайте духом! Сомкните ряды! Ни один почетный еврей не должен покинуть пост в это время. Помогите нам сохранить наследство, оставленное отцами.

Исполнительный комитет общины израильтян во Франкфурте»[199]

Исполнительный комитет прямо и недвусмысленно отговаривал от эмиграции. В то самое время, когда нацисты обвиняли немецких еврейских банкиров в «грабеже народа», режим предоставлял им особые льготы, потому что нуждался в их помощи для финансирования немецкого экспорта. Без экспорта Гитлер не мог обеспечить обещанный рост занятости, также ему требовалась иностранная валюта для закупки сырья, материалов и военных запасов для быстро растущих вооруженных сил. К 1933 году нацистские хулиганы издевались над евреями на улицах, их арестовывали по сфабрикованным обвинениям, и в некоторых случаях после ареста люди исчезали. Финансовые преследования становились все более интенсивными. Небольшие еврейские банки за пределами крупных городов подвергались остракизму и были вынуждены продаваться немецким банкам по цене ниже балансовой стоимости. Богатому еврею, владевшему многоквартирными домами, говорили, что арийцы больше не могут быть арендаторами в зданиях, принадлежащих евреям, что вынуждало его продавать собственность за половину от ее истинной стоимости. Валютный контроль привел к введению налога в размере 78 % на денежные переводы, если только еврей не направлялся в Палестину.

На протяжении 1930-х годов повседневная жизнь евреев последовательно ухудшалась. Если вы были евреем, вы никогда не знали заранее, когда вы подвергнетесь беспричинному нападению банды головорезов, или когда очередной новый закон разорит ваш бизнес. Еврей, который на протяжении многих поколений владел и управлял обычным магазином в маленьком городке, вдруг обнаруживал разбитые окна в своем доме, а перед своим магазином пикеты с табличками, призывающими покупателей больше не покровительствовать «жидовским кровопийцам». Часто эти торговцы из маленьких городков были достойными, уважаемыми членами общины, но их соседи и друзья боялись продолжать вести с ними дела или общаться.

Эти евреи среднего класса теряли меньше, чем богатые, и зачастую они проще смотрели на эмиграцию. Многие из них, столкнувшись с этой жестокой дилеммой преследуемого меньшинства, предпочли продать все и уехать. Конечно, когда они пошли продавать свои дома и предприятия, они обнаружили, что это был рынок покупателей, и выручка, которую они получали, составляла половину истинной стоимости. Тем не менее, они получали то, что могли получить, и покидали Германию зачастую практически без гроша в кармане, увозя единственную бесценную вещь – собственные мозги.

15 сентября 1935 года Нюрнбергские законы лишили евреев гражданства, права голоса и запретили им занимать государственные должности. Также евреям было запрещено вступать в сексуальные отношения или заключать брак с арийцами. Как пишет Рон Черноу в книге «Варбурги»: «Одним махом эти законы отменили еврейскую эмансипацию и вернули общину обратно в Средневековье». Ходили слухи о происходящем в концентрационных лагерях, и письмена на стене виднелись все яснее. Затем пришел ужас от нападений и погромов в Хрустальную ночь 9 ноября 1938 года.

К концу 1935 года 100 000 евреев покинули Германию, но 450 000 все еще оставались там. Например, Макс Варбург, ведущий еврейский инвестиционный банкир, продолжал жить в Германии и заниматься бизнесом, и с 1936 по 1938 год M. M. Warburg & Company делала деньги, способствуя исходу евреев и обслуживая немецких промышленных клиентов. Богатые еврейские семьи по-прежнему жили очень хорошо, и в какой-то степени их слуги изолировали их от притеснений. Однако их социальная жизнь становилась все более стесненной. Они все еще продолжали думать и надеяться, что худшее уже позади, а цена отъезда тем временем продолжала расти.

Высокопоставленные немецкие евреи, обладавшие собственностью и богатством, оказались перед лицом ужасной дилеммы: эмигрировать, потеряв большую часть богатства, или остаться и надеяться на лучшее. Макс Варбург, например, утверждал, что нацизм был временной болезнью, и что покинуть Отечество, где они пустили такие глубокие корни, и продать с большими скидками активы и бизнес, который они создавали поколениями, было бы поступком трусливым и неоправданным. Все было не так уж плохо, утверждал он. Кроме того, нацисты, похоже, нуждались в них. Даже к концу 1930-х годов партнеры Варбурга все еще входили в советы директоров крупных немецких компаний и продолжали вести банковский бизнес для этих компаний. С 1935 по 1938 год М. М. Варбург получал прибыль в размере более миллиона рейхсмарок в год.

Помощь из необычного источника: экономист Гитлера

Доктор Ялмар Шахт, экономический царь Гитлера, был дружен с немецкой еврейской элитой, которая поддерживала его и сочувствовала ему. Шахту нравилось общаться с евреями, и он часто посещал изысканные ужины в их домах. Они, в свою очередь, одаривали его перспективными акциями и, по обычаю того времени, передавали инсайдерскую информацию. Шахт неоднократно говорил Гитлеру, что преследование евреев только осложняет его усилия по получению сырья и иностранной валюты. В середине 1930-х годов он постоянно успокаивал еврейских банкиров, что Гитлер не так грозен, как кажется, и что как только он восстановит порядок и процветание, преследование евреев прекратится.

Шахт был интересным человеком. По совету Джона Мейнарда Кейнса, он вылечил гиперинфляцию 1920-х годов. В 1935 году он был одновременно президентом Рейхсбанка, министром экономики и экономическим царем Гитлера. Шахт был экономистом, но не придерживался какой-либо экономической религии. В каждой ситуации он полагался в основном на ощущения и интуицию. Германия была единственной крупной промышленной страной, которая быстро восстановилась после Великой депрессии, и большая часть этой заслуги принадлежит Шахту. Он руководил строительством автобанов и контролировал общественные работы по стимулирующим экономику программам той эпохи. Он был банкиром старой школы, аристократом, и выглядел соответствующе, нося очки без оправы, аккуратные белые волосы, разделенные пробором посередине, и неизменные подтяжки с костюмом в полоску. Он бесконечно курил сигары, на что в присутствии фюрера не отваживался никто другой.

У Шахта были тесные личные отношения с титанами мировых финансов. Великий британский банкир, управляющий банком Англии Монтегю Норман был его близким личным другом и высоко ценил его. Шахт также был хорошо известен старшим партнерам банка JP Morgan. Очевидно, Гитлер и Геринг относились к нему с некоторым благоговением. Он так и не вступил в нацистскую партию, но получил от Гитлера свободу действий в управлении Рейхсбанком. «Он [Гитлер] ничего не понимал в экономике, – писал позже Шахт[200]. – До тех пор, пока я поддерживал торговый баланс и снабжал его иностранной валютой, он не беспокоился о том, как мне это удавалось». Похоже, что он навязал свое видение немецкого нацизма Норману, который сказал Тому Ламонту из JP Morgan, что нацисты «ведут войну на стороне нашей системы общества против коммунизма. Если они потерпят неудачу, коммунизм победит в Германии, и в Европе может произойти все, что угодно»[201].

Шахт был самоуверенным и высокомерным. Как писал Рон Черноу, Шахт «позволял себе вольности с Гитлером, которые стоили бы другим головы». Шахт не боялся спорить с фюрером, и однажды, когда Гитлер подарил ему картину, Шахт вернул ее, сказав: «Спасибо, но это подделка». Он искусно организовал отказ Германии от внешнего долга и использовал еврейских банкиров Германии для финансирования строительства военной экономики. В конце 1930-х годов он усердно работал над тем, чтобы удержать семейные банки, такие как M. M. Warburg, от эмиграции, и он продолжал говорить им о благородных намерениях Гитлера. К тому времени он должен был уже лучше знать гитлеровские намерения. В то же время Чернов говорит, что Шахт хвастался Гитлеру, как еврейские банковские счета, которым он заблокировал возможность перевода денег из страны, финансировали перевооружение Германии.

Однако со временем у Шахта с Гитлером возникли существенные разногласия. Шахт утверждал, что следует уделять достаточное внимание гражданскому производству и потреблению, а не направлять все ресурсы на перевооружение. Он предупреждал Гитлера о сокращении внутренних расходов и об опасности экономики, построенной почти полностью на военных заказах. В своих речах Гитлер обещал разгромить крупные еврейские универмаги, и Шахт утверждал, что их уничтожение приведет к потере 90 000 рабочих мест и нанесет ущерб экономике. Гитлер прислушался и смягчил риторику, но тем не менее, магазины в конце концов подверглись нападениям нацистских хулиганов, и их еврейские владельцы были вынуждены продать их за гроши.

После легендарной перепалки с Гитлером в Берхтесгадене осенью 1938 года Шахт был заменен Герингом на посту министра финансов[202], хотя сохранил пост в Рейхсбанке. В том же году он был вовлечен в подготовку берлинского переворота, описанного в главе 5. В декабре 1939 года, на рождественской вечеринке в Рейхсбанке, возможно, под влиянием чрезмерного количества праздничного веселья, Шахт подверг резкой критике поджоги еврейских магазинов и синагог в Хрустальную ночь и предложил план эмиграции 50 000 евреев. Когда через несколько недель спустя Гитлер узнал о его высказываниях, он уволил его из Рейхсбанка, но удивительным образом не бросил в тюрьму, как многих других, и Шахту удалось пережить войну.

Германия поглощает компании, принадлежащие евреям

К 1937 году новым лозунгом стала «ариизация», что означало политику чисто немецкого владения всеми крупными коммерческими предприятиями. Политика поощряла немцев покупать еврейские компании с любой скидкой, о которой они могли договориться, а если скидка оказывалась недостаточно велика, нацистское правительство вмешивалось со слабо завуалированными угрозами в виде длительного заключения в концентрационном лагере для непокорного владельца. Считалось, что еврейскому бизнесмену повезло, если он смог продать бизнес за половину его справедливой стоимости. Если он решал уехать из страны и ему нужно было продать дом, он опять же попадал на рынок покупателя с огромными скидками. После уплаты непомерного налога на обмен валюты еврейская семья среднего класса покидала Германию, не имея практически никакого богатства.

Выгоду от всего этого, конечно же, получили немецкие покупатели, которые приобрели предприятия и недвижимость по очень привлекательным ценам. Совершались как крупные, так и и мелкие сделки. Берлинские и гамбургские универмаги в Берлине и Гамбурге были проданы за малую часть стоимости их недвижимости. Фридрих Флик купил замечательную жемчужину бизнеса, о которой он давно мечтал, Любекскую доменную печь, с 50 %-ной скидкой от ее рыночной стоимости. Одна причудливая история рассказывает о еврее, которого заставили вместо денег продать бизнес за 10 000 канареек. Он взял первые 5000 канареек в Нью-Йорк, продал их в зоомагазины, а потом вернулся в Германию и сделал то же самое со вторыми 5000. Затем он остался в Нью-Йорке и построил огромный бизнес по продаже домашних животных.

Со временем скидки на распродажах начали доходить до 70 %. Для еврейского продавца, который затем хотел вывезти свои деньги из страны, налог на контроль за обменом валюты забирал не менее 75 % оставшейся суммы. Когда Варбурги продали банк в конце 1938 года, цена покупки наличными в 3,4 млн марок была лишь малой частью балансовой стоимости в 11,6 млн марок. Затем взимался налог на капитал рейха в размере 850 000 марок и гербовый налог в размере 1 млн марок за одобрение комиссии по ариизации. Итого 1,55 млн марок. После уплаты 90 % налога на иностранную валюту Варбурги покинули Германию с 155 000 марок. Поговорим о конфискации богатства!

Похожая судьба постигла и семью Бляйхродер[203]. Герсон фон Бляйхродер был финансовым советником великого Отто фон Бисмарка, управляющим инвестициями и конфидентом. Германскую империю построили еврей и юнкер, а фирма Бляйхродера, основанная в 1803 году, была, пожалуй, самым мощным инвестиционным банком в Германии на рубеже веков. Наследники Бляйхродера считали, что они полностью интегрированы в немецкое общество, и в 1936 году, когда один из них хотел жениться на молодой женщине из старинной прусской семьи, он подал прошение об исключении из Нюрнбергских законов, запрещавших немцам жениться на еврейках. Его прошение было отклонено, и молодой человек вскоре после этого заболел и умер, предположительно от разбитого сердца. В 1938 году фирма Бляйхродеров распалась, и члены семьи уехали в Швейцарию, а затем в Нью-Йорк, где некоторые из них основали новую успешную фирму «Арнольд и С. Бляйхродер».

Но, по крайней мере, им удалось выбраться. В мае 1939 года немецкий лайнер «Сент-Луис» покинул Гамбург с 900 состоятельными, но не сверхбогатыми евреями, направлявшимися на Кубу, где они должны были получить разрешение на въезд в Соединенные Штаты. У многих пассажиров в багаже были драгоценности и холсты без рам. По трагической случайности Куба отказалась от обязательств перед беженцами, и Соединенные Штаты также отказались выдать разрешение на въезд, хотя этот вопрос был передан непосредственно Рузвельту. Причина этого осталась невыясненной. Кораблю пришлось вернуться в Европу. Несколько его пассажиров в конце концов получили убежище в Великобритании, но большинство было вынуждено вернуться в Германию, в концентрационные лагеря и жернова Холокоста.

В то время как немецкие евреи и богатые жители оккупированных стран лишались своего богатства, большая его часть переходила к нацистским лидерам. Сам Гитлер не был заинтересован в обогащении, но он не возражал против того, чтобы его приспешники накапливали богатство – пока они остаются в нацистской банде. Большинство желало загородные поместья, а многие хотели обладать и произведениями искусства. Более дальновидные в финансовом отношении приобретали акции немецких и французских компаний, которые, как они знали, станут бенефициарами оружейных контрактов. Коррупция и внутренние конфликты раздирали немецкое руководство. Гитлер, по словам Пола Джонсона, поощрял внутренние конфликты. «Конфликты и трения должны быть разрешены, – любил повторять фюрер. – Трение производит тепло, а тепло – это энергия. Это институционализированный дарвинизм»[204].

После капитуляции Германии в 1945 году переговоры о репарациях затянулись на несколько лет. Текущую стоимость конфискаций и продаж под принуждением или в бедственном состоянии было трудно доказать, и большинство выплат оказались небольшими. В случае с семьей Варбургов в итоге им досталась 25 % доля в их все еще существующем предприятии и некоторая сумма наличными. Они также получили опцион на увеличение своей доли до контрольной в 50 % в течение пяти лет, но, когда пришло время, у них не нашлось денег для реализации опциона.

Совсем недавно, в марте 2007 года, было окончательно урегулировано еще одно дело. Гюнтер Вертхайм владел элегантным и процветающим берлинским магазином «Вертхайм и Компания», расположенным на Курфюрстендамм, главной торговой набережной. В 1939 году его магазин и участок земли площадью в 50 акров на краю Потсдамской площади были экспроприированы, а он и его семья перебрались в Нью-Джерси. Этот некогда богатый человек держал птицеферму. После войны участок в 50 акров стал частью Восточного Берлина и, казалось, не имел особой ценности в разделенном городе. Один мошенник уговорил Вертхайма продать ему права на магазин и землю, а тот, в свою очередь, продал их крупной немецкой компании KarstadtQuelle. Когда рухнула стена, пять гектаров земли внезапно стали стремительно дорожающей собственностью. Сейчас на этом участке расположены блестящие роскошные апартаменты, офисные здания зданий и отеля Ritz-Carlton. После долгих споров компания KarstadtQuelle в марте 2007 года заплатила детям Гюнтера Вертхайма, которые находились в возрасте около 70 лет, 117 млн долларов за землю, что составило примерно одну треть от ее текущей стоимости. Это не полная реституция, но лучше, чем ничего.

Чтобы сохранить богатство, вывезите его из страны

Каковы выводы для владельцев богатства, которые живут в стране поколениями, но являются меньшинством, особенно – процветающим меньшинством? Это кажется очевидным. Немцы-евреи называют это «штетл», буквально «гетто», менталитет постоянного оглядывания через плечо. Богатые китайцы, живущие в Индонезии и на Филиппинах, всегда держали счета в Сингапуре или Гонконге, потому что они знали, что всего лишь один погром отделяет их местные деловые империи от конфискации и разрушения. Выводы для всех, кто создал или унаследовал большие деньги, заключаются в следующем: не тешьтесь ими, и независимо от того, насколько защищенным и интегрированным вы себя чувствуете, всегда держите открытым черный ход для побега и сохраняйте значительное богатство за пределами страны. Только будьте уверены, что юридические права на это зарубежное богатство абсолютно, неопровержимо ясны.

Тем временем мы воздадим должное мудрости берлинского фондового рынка.

Глава 12

Сталинград: Битва века

Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: «Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь».

РИМЛЯНАМ 12:19

Во второй половине 1942 года военная машина союзников, с самого начала войны находившихся в оборонительной позиции, стала набирать обороты не только в Азии, но и в Европе. В этой главе описывается Сталинград, «битва века» в рамках «Войны века». Окончательная победа советских войск под Сталинградом перевернула направление разрушения богатств в Европе и повернула его вспять к Германии. Падение нацистской империи началось.

В марте 1942 года фронт в России простирался на 1500 миль от Финского залива, прямо от южных окраин Ленинграда, до точки, расположенной к западу от Москвы, а затем на юг через Украину к Черному морю. На совещании в начале марта в штабе Гитлера в Восточной Пруссии, Генеральный штаб подчеркнул растянутость линий снабжения и посоветовал пассивную стратегию, направленную на удержание уже захваченных территорий. В частных беседах генералы иногда шептались о возможности заключения перемирия. Будучи единовластным военачальником, Гитлер все дальше отрывался от реальности и все внимательнее прислушивался к собственной паранойе. Начальник Генерального штаба, генерал Франц Гальдер, в то время писал в дневнике:

«Однажды, когда ему [Гитлеру] был зачитан вполне объективный доклад, показывающий, что еще в 1942 году Сталин сможет собрать от одного до одного с четвертью миллиона свежих войск в регионе к северу от Сталинграда, не говоря уже о полумиллионе человек на Кавказе, и представивший доказательства того, что российское производство фронтовых танков составляет не менее 1200 в месяц, Гитлер бросил на читавшего уничтожающий взгляд, и со стиснутыми пальцами и пеной в уголках рта запретил ему впредь произносить такую идиотскую чепуху»[205].

Возможно, Гальдеру следовало держать свои мысли при себе. В итоге он оказался в концентрационном лагере[206].

Вместо этого Гитлер начал планировать новые наступления. Он все еще был одержим идеей захватить Сталинград, центр русской оружейной промышленности и «образцовый» город коммунизма, оккупировать нефтяные месторождения на Кавказе и нанести поражение советским войскам, что позволило бы раз и навсегда сломить их. План сражения был назван «Синий код». Вместо фронтальных атак Москва и Ленинград должны были быть окружены, отрезаны и уничтожены голодом.

Вперед, в следующий бой…

К весне 1942 года количество немецких танковых дивизий было увеличено с 19 до 25, хотя на их вооружении оставались танки модели 1941 года, которые по-прежнему уступали русским Т-38[207]. Немецкая армия пополнилась тремя венгерскими дивизиями, 12 румынскими, три дивизии прибыли из Италии, две из Финляндии и три из Словакии, хотя венгры и румыны иногда казались более заинтересованными в ссорах друг с другом, чем в сражениях с русскими. Удивительно, но 50 000 русских, которые, разочаровавшись в советской власти, либо взбунтовались, либо дезертировали, были сведены в отдельную дивизию, хотя немцы не хотели предоставлять им много боевой техники.

Однако моральный дух и уверенность в себе основных групп немецкой армии – офицерского корпуса и старших унтер-офицеров – были сильно подорваны разочарованиями кампании 1941 года и ужасами страшной зимы. В России сейчас находилось 2 млн немецких солдат, и их письма домой отражали охватившее их уныние, а в некоторых случаях и отчаяние. «Вы не можете быть уверены в том, что Иван мертв, только потому что ему оторвало ноги или кто-то воткнул ему штык в кишки, – писал один из офицеров вермахта семье. – Если у него остались рука и винтовка в пределах досягаемости, он перевернется и выстрелит вам в спину, как только вы пройдете мимо него»[208]. Дома, в Германии, немецкий народ начинал понимать, что отправка на Восточный фронт была почти смертным приговором.

Тем не менее, весной 1942 года вермахт подтянул ремни и отправился в бой, как приказал Гитлер. Это была все еще самая мощная армия в мире, и тем летом она испытала очередной прилив сил, пробиваясь на юг, с развевающимися вымпелами над командирскими танками, вдоль Дона и Волги до Грозного, в сторону нефтяных месторождений на Кавказе и, прежде всего, к Сталинграду. Поначалу, когда немецкие колонны мчались по степям, победа следовала за победой, и это было похоже на повторение лета 1941 года. Русские были необстреляны, плохо обучены, неумелы в маневрировании и несли огромные потери. В том году 500 000 пленных были отправлены в Германию в качестве рабочей силы. В августе Гитлер доверительно сообщил фельдмаршалу Эриху фон Манштейну: «С русскими покончено». Как описывает наступление Алан Кларк:

«Продвижение немецких колонн можно было заметить на расстоянии 30 или 40 миль. Огромное облако пыли поднималось в небе, сгущаясь от выстрелов и дыма горящих деревень. Тяжелый и темный в голове колонны, дым висел в неподвижной летней атмосфере еще долго после того, как танки проехали мимо. Коричневая дымка висела в воздухе, простираясь назад до западного горизонта. Военные корреспонденты с передовой писали лирические отзывы о “неудержимом мастодонте”, mot pulk, или моторизованном каре, которое эти колонны представляли собой в движении, с грузовиками и артиллерией, окруженными рамкой из танков. “Это формирование римских легионов, теперь перенесенное в XX век для усмирения монголо-славянских орд”»[209].

Сталин, однако, по-прежнему считал, что Гитлеру нужна прежде всего Москва, и был убежден в том, что наступление на Сталинград было уловкой. Странный случай произошел 19 июня 1942 года, когда оперативный офицер 23-й танковой дивизии майор Райхель на легком самолете Storch был сбит и приземлился на нейтральной полосе. Вопреки всем оперативным правилам он имел при себе генеральный план и боевой приказ всей южной операции, из которого следовало, что целью немецкой кампании был Сталинград.

Райхель выжил в катастрофе и, вооруженный только «Люгером», при приближении русского патруля попытался отстреливаться и необъяснимым образом упустил возможность сжечь документы. Он был убит, а патруль обнаружил его обугленный портфель. Документы были немедленно прочитаны и затем отправлены Сталину. Когда Гитлеру сообщили об этом нарушении, он пришел в ярость и приказал предать командира дивизии, в которой служил Райхель, военному трибуналу. Однако вечно подозрительный Сталин отказался поверить в подлинность документов и приказал проигнорировать их.

Но прилив уже начинал поворачивать

По мере приближения немцев к Сталинграду ожесточенность сопротивления росла в геометрической прогрессии. Немецкие коммюнике начали выражать тревогу по поводу готовности врага обменять семь или восемь своих жизней на одного немецкого солдата. В них появляются такие фразы, как «безумное упрямство», «дикие звери», «варвары», а затем более зловещее «каждый немецкий солдат считает себя приговоренным к смерти»[210]. В июле Сталин издал новый приказ: «Ни шагу назад. Каждый, кто сдается в плен, – предатель Родины. Паникеры и трусы должны быть уничтожены на месте».

В советском боевом порядке за первой волной пехоты должна была двигаться вторая линия танков и полевая полиция, чтобы отстреливать любого, кто дрогнет[211]. Попасть в плен было равнозначно смертному приговору. Семьи тех, о ком было известно, что они стали военнопленными, отправлялись в трудовые лагеря. Командиров, допустивших отступление, отправляли в штрафные роты, которые использовались для выполнения самоубийственных задач. В окружении смерти у русского солдата не было иного выбора, кроме как сражаться до последнего. Коллаборационистов, разумеется, расстреливали на месте.

В то же самое время Гитлер все больше беспокоился относительно тактической ситуации. Всегда недовольный своими генералами, он становился все более нетерпимым и грубым. Один из старших командиров, генерал Вильгельм Гроенер, сделал запись следующего содержания в дневнике за 30 августа 1942 года:

«Сегодняшние конференции с фюрером снова стали поводом для оскорбительных упреков в адрес военного руководства высшего командования. Он снова обвиняет их в завышенном самомнении, умственной дезадаптации и полной неспособности понять самое необходимое»[212].

Битва за Сталинград

В конце августа 1942 года немцы достигли окраин Сталинграда, и началась решающая битва. 23 августа немецкие самолеты «Хейнкель» нанесли ковровые бомбовые удары по центру города, в результате которых загорелись огромные резервуары для хранения нефтепродуктов и начался огромный пожар. Горящая нефть распространилась по Волге, как раз когда немцы пытались переправиться на резиновых лодках. Это были кошмарные сцены, запечатленные в кинохронике и позже воссозданные в кино. В последующие дни немецкая артиллерия превратила город в руины. К середине октября немцы почти полностью овладели городом, а русские позиции были сведены к нескольким конкретным домам на правом берегу Волги.

Но немцы были истощены и не могли использовать свое преимущество. Их линии снабжения были растянуты на 500 миль, их танки ломались, а запасных частей не было. Обе стороны сошлись в том, что стало называться Rattenkreig, «война крыс», снайпер на снайпера, уличные бои между небольшими отрядами, часто переходившие в рукопашные, среди руин разрушенного города. Это был вид боя, где превосходство немцев в мобильности и огневой мощи имело гораздо меньшее значение. Один немецкий офицер писал в дневнике:

«Сталинград больше не город. Днем он представляет собой огромное облако дыма, перемешанного с пламенем и вспышками разрывов, а когда наступает ночь… собаки бросаются в Волгу и отчаянно плывут, чтобы перебраться на другой берег… Животные уходят из этого ада… только люди выдерживают»[213].

В мрачном тупике руин, где бой никогда не прекращался, снайперы наносили тяжелые потери обеим сторонам и нарушали движение. Советские войска преуспели в этом искусстве, и в конце концов немцы послали в город руководителя снайперской школы, эсэсовца Хайнца Торвальда. Русские послали свою снайперскую команду из двух человек, чтобы убить его. Они преследовали друг друга в течение нескольких дней, пока наконец не встретились, заняв две неприступные позиции. Один из русских, Николай Куликов, сделал выстрел вслепую и на мгновение поднял каску на палке. Немец выстрелил, Куликов закричал, как будто в него попали, немец поднял голову, и другой русский снайпер убил его.

Сталин потребовал, чтобы Сталинград сражался буквально до последнего ребенка. Он приказал не эвакуировать из города женщин и детей, полагая, что это побудит местное ополчение к более упорной обороне. Волга огибала город на 20 миль, и власти организовывали оборону без компромиссов. Все трудоспособные мужчины и женщины на этой большой территории и в окрестностях, были призваны в армию и вынуждены покинуть семьи. Отказавшихся клеймили как «предателей государства» и подвергали смертной казни или назначению в штрафной батальон. Старые счеты сводились в трибуналах. Женщина, которая бежала из своей деревни во время бомбежки, была осуждена и отправлена трибуналом в штрафной батальон за «дезертирство с места работы». Другая женщина, отказавшаяся покинуть дом и маленьких детей при приближении немцев, была осуждена как предательница. Учитель, который отказался отправить своих 13-летних учеников – мальчика и девочку – на передовую, был отправлен в сибирский ГУЛАГ.

Замыкание русского кольца

Пока осенью продолжалась битва за Сталинград, русские постепенно пополняли свои силы людьми, самолетами и танками, а затем в середине ноября начали замыкать кольцо вокруг Сталинграда с целью окружить немцев в городе. Люфтваффе постепенно теряли превосходство в воздухе. Окружение Сталинграда не могло бы состояться, если бы не смелый налет русских. Встрече русских частей и замыканию окружения препятствовала переправа через широкий Дон у массивного Калачевского моста. Немцы подготовили мост к разрушению, разместив возле него взвод саперов, чтобы быть уверенными, что он будет взорван, если русские танки будут угрожать этой важнейшей переправе.

В половине четвертого пополудни 23 ноября ответственный за мост офицер услышал звук приближающихся танков и сначала решил, что это могут быть русские. Однако в бинокль он определил, что это были бронетранспортеры «Хорьх» с опознавательными знаками 21-й танковой дивизии, за которыми следовала колонна танков. Предположив, что они везут немецкое подкрепление для Сталинграда, он помахал им рукой. Бронетранспортеры остановились на мосту и высадили сотню русских коммандос, вооруженных автоматами, которые убили большую часть саперов и захватили мост прежде, чем его удалось взорвать. Колонна танков прошла по мосту и поздно вечером соединилась с танками 51-й русской дивизии. Алан Кларк писал:

«Первое хрупкое звено в цепи, которая должна была задушить четверть миллиона немецких солдат, было создано, и переломный момент во Второй мировой войне наступил»[214].

После Сталинграда Красная Армия удерживала стратегическую инициативу, и, хотя немцы время от времени выигрывали сражения, эти выигрыши имели лишь тактическое значение.

В декабре Гитлер предпринял масштабные усилия по прорыву русского стального кордона, чтобы освободить осажденную 5-ю армию[215], запертую в Сталинграде. После первых успехов наступление под командованием генерала Эриха фон Манштейна застопорилось в 50 милях от города. Вскоре после этого пришлось в беспорядке отступать, так как войска выбились из сил. К этому времени 5-я армия была настолько ослаблена недоеданием и тифом, что была неспособна пробиваться самостоятельно. Попытки пополнить ее запасы с воздуха были безуспешными. 8 января 1943 года немцы отвергли ультиматум о капитуляции, и началось крупное русское наступление. Как всегда, немцы сражались решительно и храбро, но их постепенно отбрасывали назад приблизительно на милю в день. 22 января, когда русские были всего в 10 милях от центра города, началось последнее наступление. В жестоких и интенсивных боях «дом на дом» немцы были вытеснены в продолговатое пространство глубиной четыре мили и восемь миль в длину, где их беспрерывно бомбили и обстреливали из артиллерии.

В эти последние дни осады некогда гордые солдаты вермахта страдали от голода, болезней, ужаса и паники при мысли о захвате русскими. Венгерские, итальянские и румынские призывные дивизии взбунтовались, несмотря на попытки принятия дисциплинарных мер, и воцарилась анархия. Советское кольцо все плотнее сжимало остававшуюся за немцами территорию. В ярости Гитлер приказал старшим командирам сражаться до конца, старшему генералу присвоил звание фельдмаршала и повысил в звании многих старших офицеров, все еще остававшихся в строю. Все было безрезультатно. В 19:45 вечером 30 января радист в штабе 6-й армии отправил последнее сообщение от своего имени: «Русские у дверей нашего бункера. Мы уничтожаем наше оборудование»[216]. Он добавил буквы «CX» – международный код радиосвязи, означающий: «Эта станция больше не будет передавать». Битва была окончена.

Хотя Гитлер до самого конца отказывался признать капитуляцию и призывал сражаться до последнего человека, остатки 5-й армии в Сталинградском кармане сдались 30 января 1943 года, а ко 2 февраля прекратилось всякое сопротивление. К тому времени 91 000 немцев, включая 23 генералов, была согнана в смертельный холод русской зимы, в тюремные лагеря под открытым небом, не имея для укрытия ничего, кроме своих рваных шинелей. Паек состоял из хлеба и водянистого супа. уборные представляли собой дыры в мерзлой земле. К весне 1943 года тиф, обморожение и голод унесли жизни 45 000 человек, а большинство выживших погибли на каторжных работах в последующие годы. Только 5000 из первоначальных 91 000 человек увидели Германию снова. Это было все, что осталось от некогда гордой, всепобеждающей 5-й армии, которая всего за два месяца до этого состояла из 22 дивизий и 285 000 человек.

Капитуляция под Сталинградом потрясла немецкую нацию и, как уже отмечалось, имела последствия в оккупированных странах. Пресса жестко контролировалась как в Германии, так и по всей оккупированной Европе, но скрыть масштабы поражения было невозможно. Советский Союз опубликовал фотографии пленных немецких генералов, на которых они выглядели здоровыми и хорошо упитанными, что составляло мрачный контраст с длинными рядами исхудалых и оборванных солдат, спотыкающихся на долгой дороге в плен. Впервые до немецкого народа дошло, что его армии могут быть не только отброшены от России, но и что само Отечество может проиграть войну. Появился страх перед местью русских и перед будущим. Стали появляться граффити с ироничным лозунгом: «Наслаждайтесь войной, мир будет гораздо хуже». В офицерском корпусе распространялись подрывающие боевой дух шутки, некоторые офицеры уже не произносили традиционное «Хайль Гитлер!». Снова начались заговоры с целью убийства Гитлера и последующих переговоров о сепаратном мире. Берлин всегда был городом, в котором самой ходовой валютой были вкусные злобные сплетни. Джон Толанд в книге «Адольф Гитлер» приводит в пример жен рейхсминистров Вальтера Функа и Вильгельма Фрика, открыто шептавшихся на берлинской вечеринке в начале 1943 года, что Гитлер был сумасшедшим[217].

Гитлер деградирует – физически и умственно – и Германия отступает

Сам Гитлер выглядел разбитым катастрофой. Он удалился в свой унылый командный бункер в Растенбурге и становился все более задумчивым, желчным и мизантропичным. Его здоровье ухудшилось, он страдал от проблем с кишечником, головных болей и бессонницы. Он заметно постарел, а его волосы поседели. Его врачи назначали ему инъекции вытяжек из желез и антидепрессанты. Он часами изучал карты и отдавал приказы о выполнении мелких задач небольшими подразделениями. Гитлер никогда не придерживался устоявшегося, упорядоченного графика, и всегда предпочитал ночную активность. В этом отношении он был похож на Черчилля. В дни побед и славы он постоянно перемещался по Германии, посещая заводы и школы, как средневековый монарх. Теперь его поведение стало непостоянным и вспыльчивым.

Истерики Гитлера были чудовищными. Все его генералы были «трусливыми швайнхундами». Он больше не выступал на вечерних встречах со старшими офицерами и почти никогда не выходил из личных покоев до темноты. Большинство совещаний проводилось ночью и часто затягивалось почти до рассвета, оставляя участников без сил. Некоторые историки сейчас считают, что один из врачей Гитлера случайно отравил его солями ртути, из-за чего его левая рука онемела.

Его власть над армией, основанная на прежней непогрешимости, исчезла. Он стал еще более подозрительным и начал беспокоиться (с полным на то основанием) о личной безопасности. Покушение Штауффенберга и последующее раскрытие участия в нем многих высокопоставленных офицеров, которых он уважал, глубоко ранили его гордость и самоуважение. Генерал Гудериан, который по-прежнему был его любимцем, описал эту трансформацию следующим образом: «Его левая рука дрожала, спина была согнута, взгляд потух, глаза выпучились, но не имели прежнего блеска, щеки покраснели»[218].

Маршал авиации Геринг, летчик-истребитель в Первую Мировую войну, обладатель Железного креста и некогда заместитель и доверенное лицо Гитлера, впал в немилость. Он обещал, что люфтваффе смогут спасти армию под Сталинградом и что ни один бомбардировщик союзников никогда не достигнет Рура. В августе 1943 года, когда бомбардировки немецких городов усилились, во время выступления в Берлине его осыпали гневными криками: «Вы говорили нам, что защитите нас от RAF» и «Когда прекратятся воздушные налеты?»[219]. В конце 1943 года Геринг удалился на свою виллу Каринхалл, где находил утешение в охоте, морфии и коллекции произведений искусства мирового класса, награбленной в основном во французских музеях и у богатых евреев.

После Сталинграда на всем Восточном фронте немецкие армии начали постепенно отступать, как показано на карте на рисунке 12.1. Угроза для Москвы исчезла. Блокада Ленинграда была снята. Что касается положения немецкой армии, все еще остававшейся в России, то, как сказал один генерал, «мы находимся в положении человека, который схватил волка за уши и не смеет его отпустить»[220]. Черчилль в книге «Петля судьбы» писал о Сталинграде: «Эта сокрушительная катастрофа положила конец чудовищным усилиям Гитлера завоевать Россию силой оружия и уничтожить коммунизм с помощью столь же одиозной формы тоталитарной тирании». Череда нацистских завоеваний, охватившая на своем максимуме большую часть Европы до границы Азии и Волги, и почти до Нила в Африке, прекратилась, чтобы никогда больше не вернуться.

В Соединенных Штатах, которые были заняты собственной кровопролитной войной на Тихом океане, важность капитуляции под Сталинградом осознали лишь много позже. Фондовый рынок, который успокоился после ралли, вызванном битвой за Мидуэй, практически проигнорировал новости из России. Однако, как отмечает Энтони Бивор в эпической истории «Сталинград», влияние этой победы на остальной мир было весьма значительным. В оккупированной Европе движения сопротивления воспряли духом благодаря ощущению изменившейся ситуации. Героизм Красной армии и мелькающие кинохроники длинных колонн оборванных немецких пленных, бредущих по бесконечным степям, разрушали миф о непобедимости немецкого оружия. Что еще важнее, капитуляция под Сталинградом убедила многих скептиков и сомневавшихся во всем мире в том, что коммунизм является динамичной мировой силой, что возымело соответствующее влияние на послевоенную политику. И, как отметил Черчилль, Сталин стал еще более властным и несговорчивым. Уступки, сделанные ему в Ялте, были частично обусловлены Сталинградом.

Влияние Сталинградского поражения на экономику Германии

Сразу же после поражения под Сталинградом обеспокоенное изменением настроений нацистское правительство ввело контроль над ценами на акции на оставшуюся часть Второй мировой войны, что позволило замаскировать ущерб. Ни один немец не мог легально продать акции, не предложив их предварительно Рейхсбанку, который имел возможность купить их по ценам декабря 1941 года в обмен на государственные облигации, которые оставались в распоряжении банка. Не самое привлекательное предложение, особенно после того, как цены на облигации рухнули. Немецкое богатство уничтожалось не только бомбардировками союзников, но и правительственными указами. Эпизодические отчеты показывают, что после Сталинграда и введения контроля незарегистрированные продажи акций происходили нечасто и по сильно сниженным ценам. Существуют также свидетельства того, что примерно в это время верхушка нацистского руководства и некоторые генералы начали хеджировать свои ставки на богатство. Загородные поместья на Украине и в Польше вдруг показались сомнительными активами, и деньги и золото переправлялись контрабандой в Цюрих и Мадрид, в Аргентину и Чили.

К весне 1943 года немецкая экономика все больше превращалась в бартерную. Немецкий народ теперь слышал ужасные истории о бедствиях на Западном фронте от солдат в увольнительных; ходили слухи о зверствах, о рабском труде и концентрационных лагерях. Солдаты предупреждали, что русские будут страшно мстить, если дойдут до Германии. В обществе царило беспокойство и угрюмое недовольство Гитлером, но все боялись жестоких головорезов из овеянного жуткой славой гестапо. Германия была полицейским государством, и главным правителем в ней был страх.

Наиболее интересным аспектом фактического графика немецкого индекса CDAX является не огромный скачок цен в период с конца 1939 года по осень 1941 года, а то, что индекс достиг своего пика так рано (см. рисунок 12.2). Действительно ли немецкие инвесторы осенью 1941 года, когда немецкая армия стояла у ворот Москвы и Ленинграда, понимали, что Гитлер ошибся, нападая на Россию? Наступление «Барбароссы» (описанное в главе 6) фактически прекратилось только в декабре 1941 года, но уже в октябре этого года призрак зимы навис над неподготовленной к ней армией. Именно тогда генералы стали проявлять беспокойство по поводу дальнейшей судьбы кампании и спорить с Гитлером о стратегии. Именно тогда фон Рунштедт признался жене, что «просторы России поглощают нас»[221].

Очевидно, инвесторы должны были как-то узнать об этих опасениях (или почувствовать их), и восприняли их очень серьезно, потому что, в конце концов, были еще большие победы летом и осенью 1942 года. Эта книга и большинство настоящих историков утверждают, что истинным переломным моментом была капитуляция под Сталинградом более чем год спустя. Это был очевидный поворотный момент, и в это время все могли оценить размеры поражения. Истощение жизненной силы «Барбароссы» осенью 1941 года было гораздо более тонким показателем. Время наступления пика также показывает, что даже в полицейском государстве фондовые рынки могут выносить беспристрастные суждения. Как показано на рис. 12.3 (который индексирован к 1918 году и равен 100) описывающем историю немецкого фондового рынка, деноминированного в золоте, настолько достоверно, насколько Дэн Рупрехт смог установить соотношения между разнородными индексами за 75 лет, вплоть до 1945 года. Этот индекс не включает дивиденды (потому что нет данных), поэтому он преувеличивает масштабы катастрофы. Безусловно, в период с 1914 по 1943 год наблюдалась потрясающая волатильность цен на акции, но были и прекрасные возможности для покупки. Однако в целом немецкие акции не обеспечивали сохранность богатства. Помните, что в 1943–1946 годах цены были фактически заморожены. Как отмечалось ранее, поражает то, насколько прозорливым оказался немецкий фондовый рынок в отношении грядущего проигрыша Первой мировой войны; в отношении репараций, наложенных победителями, которые должны были стать катастрофой; в отношении грядущей гиперинфляции и ее сокрушительного влияния на акции. Поговорим о мудрости толпы!

Йозеф Геббельс весной 1943 года предпринял серьезные усилия по борьбе с унынием и пораженческими настроениями немецкого народа. Он утверждал, что Германия до сих пор является экономикой мирного времени, в которой шесть миллионов человек производят потребительские товары, 1,5 млн женщин заняты в качестве домашней прислуги, и все еще открыты более 100 000 роскошных ресторанов. Немецкий народ должен принять участие в «тотальной войне». Находясь в уединении, Гитлер произнес серию речей, суть которых сводилась к следующему: конечно, мы можем проиграть войну. Войну могут проиграть люди, которые не будут напрягаться; ее выиграют те, кто старается изо всех сил. Тотальная война будет самой короткой войной.

Но геройствовать было уже поздно. Слишком много молодых солдат было убито; слишком много мирных жителей погибло во время бомбардировок; немецкий народ нельзя было обмануть снова. Тем не менее, следует отметить, что даже в конце 1944 года многие немцы все еще верили в Гитлера и в мечту о Lebensraum. Великий писатель Гюнтер Грасс в автобиографии рассказывает, что, когда в июле того же года провалился заговор Штауффенберга с целью убийства Гитлера, он присоединился к соседям, осуждавшим заговорщиков как «выводок вероломных аристократов».

Тем не менее, к 1944 году Гитлер знал, что он побежден. Его физическое состояние чрезвычайно ухудшилось. Он шаркал при ходьбе, и его черты лица напоминали изможденного и сломленного старика. В последний год жизни он вел все более затворнический образ жизни и редко показывался толпе или войскам, и по мере отступления в Германию он проводил все больше времени в своем специальном поезде. Альберт Шпеер описывает случай, произошедший однажды вечером, когда он сидел с Гитлером «в его вагоне-ресторане, отделанном панелями из красного дерева».

«Обеденный стол украшали элегантные серебряные столовые приборы, хрусталь, дорогой фарфор и букеты цветов. За обильным ужином никто из нас сперва не заметил товарный поезд, остановившийся на заднем пути. Из вагона для перевозки скота на поглощавших ужин людей таращились оборванные, изголодавшиеся немецкие солдаты, среди которых были и раненые. Заметив в паре метров от себя эту мрачную картину, Гитлер вздрогнул и, даже не поприветствовав солдат, приказал лакею задернуть шторы. Вот так во второй половине войны прошла встреча Гитлера с простыми фронтовиками, такими, каким когда-то был он сам»[222].

Я бы сказал, что декабрьский день 1941 года, когда передовой немецкий патруль сквозь туман и снег смутно увидел крыши московских зданий, а немецкая армия еще не знала поражений, был высшей точкой. Если это действительно так, то битва за Сталинград, возможно, битва века, закончившаяся в начале 1943 года капитуляцией немецких войск, стала переломным моментом в русско-германской войне. Два года спустя русские бомбы и снаряды превратили Берлин в руины, подобные сталинградским. До конца войны русский колосс потерял 9 млн человек, еще 18 млн были ранены, а 4,5 млн оказались в плену, из которого вернулось только 1,8 млн. Считается, что погибло около 18 млн советских гражданских лиц.

Как уже говорилось ранее, Гитлер уже давно был одержим идеей создания немецкого народа численностью 200 млн человек, заселившего территории от Германии до Москвы. Он сказал своим генералам на последнем совещании перед началом «Барбароссы», что уничтожение России – это «настоящая» война; это война, которую он всегда намеревался вести. В ретроспективе его решение о вторжении в Россию было самым роковым в его карьере. Он допустил три просчета.

Во-первых, он переоценил недовольство русского народа советским режимом и недооценил его боевой дух и преданность матери-России. Он был виновен в «невежественной снисходительности, в основном расово мотивированной» к тому, что он считал «примитивным славянским обществом».

Во-вторых, решив спасти Муссолини в Греции, он отложил начало «Барбароссы» с середины мая, как планировалось первоначально, до третьей недели июня. Эта шестинедельная задержка привела к тому, что вермахт не смог достичь зимних квартир, взять Москву и Ленинград и завершить кампанию в соответствии с первоначальным планом задолго до наступления жестокой русской зимы. Предполагая тот же темп продвижения, немцы заняли бы Москву и Ленинград к октябрю, комфортно грели бы ноги у огня и распоряжались бы столицей и нервным центром Советского Союза. В ретроспективе это решение фатально изменило весь ход кампании.

В-третьих, передав управление захваченными русскими территориями кровожадным, развращенным преступникам из войск СС, Гитлер потерял возможность завладеть умами и душами многих русских в западных областях. Вместо этого он породил ожесточенное сопротивление, которое истощило ресурсы немецкой армии и поставило под угрозу ее снабжение. Это была глупая и фатальная ошибка.

Одному Богу известно, каков был бы исход всей войны и сколько бы она продолжалась, если бы Советский Союз, потеряв столицу и центр коммуникаций, капитулировал и заключил бы сепаратный мир.

Русское вторжение в Германию: сокрушение жизни, собственности, имущества и экономики

Финансовая история Германии в ХХ веке столь увлекательна и страшна, потому что страна пережила сильнейшие бедствия, хуже любой чумы или холеры. Состояние Германии, обстановка в стране в конце Второй мировой войны были еще хуже, чем в Японии. Гитлер верил, что в конце концов западные союзники вмешаются, чтобы спасти Германию от Советского Союза, и поэтому требовал, чтобы вермахт – или то, что от него осталось, – продолжал сражаться на Восточном фронте. К январю 1945 года наступающие русские войска насчитывали 3 млн человек против, возможно, 450 000 немцев, возраст которых варьировался от 14 до 60 лет. У них не было никаких шансов, но они сражались с храбростью и упорством отчаяния и заставили Красную Армию дорого заплатить за победу. В Берлине шли бои за каждую улицу и каждый дом. Все это еще больше разозлило советских солдат.

Зимой 1945 года, когда Красная Армия вошла в Восточную Пруссию и затем в Германию, она была одержима жаждой крови и мести. Немецких солдат, пытавшихся сдаться в плен, расстреливали на месте. В январе этого года 5 млн немецких гражданских лиц, спасаясь от страшного гнева русских, бежали на запад, навстречу британским и американским армиям. Длинные караваны людей с предметами первой необходимости, запряженных в повозки, телеги и старые автомобили, пробирались по занесенным снегом дорогам. Многие везли ценные вещи, произведения искусства, свернутые в трубки картины и свои сбережения в золоте и драгоценностях, уложенные в ранцы. Документально подтвержденные истории о том, что с ними случилось, – это мрачное чтение.

Когда русские танковые колонны настигли эти жалкие караваны, русские использовали тяжелые танки как бульдозеры, прорываясь сквозь колонны и раздавливая людей и повозки, подобно огромным паровым каткам. Тех, кто проваливался в глубокий снег по колено, расстреливали из пулеметов. С живых и мертвых снимали часы, кольца, сапоги и меховые рукавицы. Клич мести русских звучал так: «Khleb za khleb, krov za krov!» – «хлеб за хлеб, кровь за кровь». Такова жизнь, когда Четыре всадника снова в седле!

Не было никакой возможности сохранить богатство перед лицом этой беспорядочной резни. Однако после капитуляции большинство зверств прекратилось, хотя продовольствие было в отчаянном дефиците. Немецкие беженцы начали возвращаться в разграбленные, разоренные дома, но, по крайней мере, еще оставались сельскохозяйственные угодья. В первые месяцы оккупации цены на акции были освобождены от нацистского контроля, и рухнули даже неофициальные котировки. В течение следующих пяти безрадостных лет батончики «Херши», «Лаки Страйк» и куски угля служили самой ходовой валютой по всей Германии.

До создания индекса Commerzbank в 1956 году данных по фондовому рынку Германии не существует. Только менее точные индексы, рассчитанные Гиленом, Бундесамтом и Рейхсамтом, дают общее представление о направлении и величине движений рынка до этого момента.

● В первом десятилетии XX века немецкие акции были сильными, достигнув максимума в 1912 году.

● Политические беспорядки в Европе и начало Первой мировой войны вызвали резкий спад, поскольку война затянулась.

● В 1913 году немецкая марка стоила 2,38 доллара США.

● После капитуляции Германии в 1918 году она упала до 7 центов.

● К 1922 году один цент США стоил 100 марок.

Позже некоторые эксперты обвинили в этом резком спаде и гиперинфляции, которая его сопровождала, наложенные на Германию союзниками обременительные репарации. В действительности крах валюты и гиперинфляция имели с репарациями очень мало общего.

В третьем десятилетии немецкие акции сначала пострадали от гиперинфляции, но затем они испытали улучшение на мировом бычьем рынке конца 1920-х годов. После того как Гитлер пришел к власти и экономика начала выправляться, цены на акции выросли, и в течение всего следующего десятилетия их реальная доходность составляла 6,5 % в год – лучший показатель реальной доходности во все еще нездоровом мире. Однако после того, как первоначальный эйфорический рост в 1940 и 1941 годах закончился в подмосковных снегах, немецкие акции падали до конца десятилетия. За десятилетие 1940-х годов они упали на 6,4 % в год в номинальном выражении, и минус 10,3 % в год с поправкой на инфляцию. К 1949 году они потеряли две трети своей покупательной способности 1940 года. Это цифры, которые были получены Димсоном, Маршем и Стонтоном из Лондонской школы бизнеса, но я подозреваю, что они будут первыми, кто скажет, что точность десятичных долей весьма сомнительна.

Еще хуже обстояли дела с немецкими государственными облигациями, покупательная способность которых снижалась со скоростью 20,8 % в год: иначе говоря, в течение десятилетия они потеряли 90 % от покупательной способности 1940 года. Государственные векселя были лучше, падая всего на 2,4 % в год, хотя во время гиперинфляции 1923 года немецкие владельцы векселей потеряли все.

Если поставить себя на место немецкого инвестора в 1950 году, оглядываясь на полвека войн, обесценивания валюты, гиперинфляции, полное поражение и оккупацию, вы увидите следующие результаты. Ваш портфель акций с учетом инфляции упал по сравнению с его покупательной способностью в 1900 году на 1,8 % в год, что означает, что 100 марок превратились в 40 марок. Государственные облигации в условиях инфляции и разрушенной войной экономики снижались на 7,8 % в год, что составляло 90 % потери стоимости с 1900 года. Чтобы усугубить ущерб, курс марки упала на 96 % по отношению к доллару и на 86 % по отношению к фунту стерлингов. Владельцы финансовых активов заплатили высокую цену за грехи своих лидеров.

В середине века богатство не могло быть сохранено в течение военного времени, сопутствующих ему разрушений и опустошения. Как акции, так и облигации очевидно не справились с задачей сохранить, а тем более приумножить богатство своих держателей. Полулогарифмическая диаграмма, показанная на рисунке 12.3, делает все процентные изменения схожими и в некоторой степени маскирует степень ущерба. Когда фондовый рынок вновь открылся в конце лета 1948 года, первые сделки проходили на уровне на 90 % ниже максимума, достигнутого осенью 1941 года. Хотя индекс к концу 1949 года более чем удвоился, потери все равно были ошеломляющими.

Однако после этой мрачной первой половины столетия, с этих глубоко подавленных уровней, начиная с 1950 года, акции Германии выросли более чем в десять раз в течение следующих 10 лет, увеличиваясь на поразительные 24,6 % в год в реальном выражении. В результате к 1960 году немецкий инвестор получил положительную прибыль с начала века в размере 2,4 % в год. Не так плохо для страны, которая проиграла две войны, пережила жестокую диктатуру и была частично оккупирована все еще жаждущими мести Советами. Удивительно большое количество великих, старых немецких компаний, таких как Siemens и Bayer, пережили войну и процветали в 1960-е годы. В конце 1940-х и 1950-х годов было создано много новых предприятий, которые должны были стать стать mittelstand (средний класс), среднего размера бизнесами под семейным контролем, с перспективами высокой степени автоматизации, которые восстановили экономическую мощь Германии – и сделали многих немцев снова богатыми.

С 1950 по 2000 год реальная годовая доходность немецких акций составляла 9,1 %. Облигации заработали 3,7 % годовых, а марка выросла на 50 % по отношению к доллару. Какой невероятный поворот! Очевидно, что для него были необходимы выдержка, вера, и крепкий желудок.

Глава 13

Поражения, а затем победы в Азии и Северной Африке

Когда наступил 1942 год, Черчилль был уверен в том, что при участии в войне Соединенных Штатов и России победа была обеспечена, если только то, что он называл «Великим союзом», не сломается под нагрузкой или если в руках Германии не окажется какой-нибудь совершенно новый военный инструмент. Тем не менее, первые месяцы года не сулили ничего хорошего, так как японский натиск обрушился на Британию и Соединенные Штаты в полную силу. Недовольство по поводу ведения войны усиливалось; в особенности в Лондоне, но также и в Австралии, где (как упоминалось в главах 2 и 5), австралийский премьер-министр Джон Куртин был для Черчилля вечной занозой. Сингапур долгое время считался неприступной крепостью, на которой держалась английская империя в Азии, и перспектива его потери пугала Австралию.

Отступление британцев с Малайского полуострова было удручающей и кровавой катастрофой. Старые самолеты Королевских ВВС, вылетавшие из Сингапура, не могли соревноваться со скоростными японскими самолетами «Зеро», а новые самолеты, доставленные из Великобритании в ящиках, пришлось собирать. Их первые же полеты стали противостоянием с одними из самых опытных боевых пилотов в мире, управляющих превосходными самолетами. В результате японцы быстро установили превосходство в воздухе над Малайзией, но британские, индийские и австралийские войска под командованием генерала А. Е. Персиваля все еще насчитывали 86 895 человек против приблизительно 26 000 японских солдат. Генерал Персиваль, высокий, худой человек с двумя выступающими, похожими на кроличьи, зубами, по общему мнению, не был примером выдающегося лидера.

В отличие от него японский генерал Томоюки Ямасита, позже известный как как Тигр Малайзии, был неистовым, сильным воином, который руководил с фронта и вдохновлял войска личной доблестью. У британцев не было ни одного танка, потому что за много лет до этого какой-то гений в Лондоне решил, что броня будет неэффективна в войне в джунглях. У японцев было много танков и велосипедов, что обеспечивало им высокую огневую мощь и мобильность. Индийские войска, которые никогда раньше не видели танков, были напуганы тем, что они называли «металлическими монстрами». Австралийский военачальник, генерал-майор Гордон Беннетт, был потрясен «полным отсутствием наступательного духа» британских войск и предупредил Мельбурн о катастрофе, грядущей, если не будет послано подкрепление. Премьер-министр Австралии Куртин убеждал Черчилля сделать что-нибудь, пока не стало слишком поздно. Черчилль отреагировал, отправив индийскую бригаду и британскую дивизию, но, к сожалению, эти подкрепления мало чем помогли. Индийцы были молодыми, неопытными и не были обучены ведению войны в джунглях. Прибывшая британская дивизия находилась на корабле почти три месяца и была не готова ни к войне в джунглях, ни к противостоянию великолепно подготовленным японцам. В отличие от них японцы провели обширную предвоенную разведку местности. Секретные агенты и оборудование были хитроумно внедрены и подготовлены к наступлению. Например, перед войной было контрабандой доставлено и запрятано в различных местах полуострова большое количество велосипедов для обеспечения мобильности японской пехоты. Императорская армия использовала уникальное сочетание танков и велосипедов в своем молниеносном наступлении. Джунгли, климат и ночь были союзниками японцев. Непрекращающаяся жара, удушающая влажность, насекомые, змеи и дизентерия были одинаковы для обеих сторон, но японский солдат проходил обширную подготовку в джунглях и в ночных условиях[223]. Его научили, как сохранить здоровье и прокормиться в джунглях на скудном пайке из риса и воды в течение нескольких недель подряд. Таким образом, эти подготовленные к условиям джунглей войска были способны эффективно использовать небольшие подразделения, внезапные рейды и инфильтрацию, чтобы подорвать британский фронт. В конце концов британцы были вынуждены предпринять массированный отход, чтобы стабилизировать свои позиции, но к тому времени было уже слишком поздно. По мере того, как они отступали к сингапурской дамбе, их постоянно обходили с флангов небольшими десантными высадками и рейдами.

В начале февраля союзные войска отошли в сам Сингапур – основу и краеугольный камень империи в Азии. Японцы, возглавляемые Императорской гвардией, неустанно преследовали их. Защитники Сингапура превосходили нападавших числом в соотношении два к одному, они занимали надежные оборонительные позиции и по всем военным теориям должны были продержаться. Черчилль, в данный момент напоминая Гитлера манерой оскорблять своих генералов, увещевал Арчибальда Уэйвелла, теперь командующего генерала, следующим образом.

«Я должен признаться, что был ошеломлен вашей телеграммой… Никогда, ни на одну минуту не приходило мне в голову… что ущелье крепости Сингапура, с его великолепным рвом шириной от полумили до мили, не было полностью укреплено против нападения с севера. Что толку иметь остров-крепость, если он не превращен в цитадель? Как получилось, что никто из вас не указал мне на это в то время, когда обсуждались эти вопросы? В нынешних обстоятельствах защитники должны значительно превосходить те японские силы, которые пересекли пролив, и в хорошо поставленном сражении они должны уничтожить их. На этом этапе не должно быть никаких мыслей о спасении войск или о том, чтобы щадить население. Сражение должно вестись до победного конца любой ценой… Командиры и старшие офицеры должны умереть вместе со своими войсками. Честь Британской империи и британской армии поставлена на карту. Я рассчитываю на то, что вы не проявите милосердия к слабости в любой форме. Поскольку русские сражаются так, как они сражаются, а американцы так упорно сражаются на Лусоне, на кону стоит вся репутация нашей страны и нашей нации. Ожидается, что каждое подразделение встретится с врагом лицом к лицу и сразится с ним»[224].

Однако войска, удерживающие Сингапур, к этому времени были деморализованы отступлением и истощены жарой, боями, малярией и дизентерией. Из 100 000 развернутых солдат 33 000 были британцами и 17 000 – австралийцами. Остальные были индийцами и малайцами, чьи обязанности по понятным причинам должны были быть не слишком тяжелыми. Уэйвелл сообщил Черчиллю 11 февраля 1942 года, что у его солдат «комплекс неполноценности»[225]. Кроме того, лично он, Уэйвелл, поскользнулся и сломал несколько костей в спине, и он будет лежать в госпитале несколько дней и проведет калекой еще несколько недель. Его командующий на месте, генерал Персиваль, сообщил, что его силы были «слишком истощены, чтобы выдержать атаку», а тем более контратаку[226]. Боеприпасы, съестные припасы и вода были на исходе, а многочисленное гражданское население города, большинство из которого составляли китайцы, не забывшие о Нанкинской резне, было неорганизованным и панически боялось перспективы быть оккупированными японской армией. Черчилль, испытывая отвращение к своим генералам, снова приказал робкому Персивалю «держать цитадель»[227].

Падение Сингапура

Японцы продолжали наступление и умело прорвали первую линию обороны. Тяжелые орудия, обращенные к морю, были стационарными и оказались бесполезны. 13 февраля 1942 года 3000 специалистов, жизненно важных для военных действий союзников, были эвакуированы из Сингапура на небольших лодках. К несчастью, патрули японского флота обнаружили их, и все они были убиты или взяты в плен. И снова союзники потеряли ключевых технических специалистов. На следующий день защитники отступили еще дальше, а условия в городе продолжали ухудшаться: начались беспорядки, не хватало еды и воды. Японские коммандос начали проникать в город, но по стандартам осажденного города это еще не называлось хаосом.

Однако через несколько дней все было кончено. 15 февраля 1942 года союзные войска в Сингапуре капитулировали перед японской армией, превосходя при этом их в численности два к одному. Черчилль сказал, что это была «худшая катастрофа в британской военной истории». Фондовые рынки содрогнулись. В Лондоне цены на акции, которые все равно падали, буквально рухнули вниз, хотя они все еще были значительно выше минимума 1940 года. На австралийском рынке произошла резкая распродажа.

Несколько дней спустя более 100 000 заключенных, по некоторым данным – 130 000, во главе с генералом Персивалем, прошли парадом по улицам по пути в тюремный лагерь Чанги, из которого большинство из них никогда не выйдут. Японцы взяли под контроль огромную военно-морскую базу, большая часть верфей на которой осталась нетронутой. После войны генерал Ямасита признал, что его армия испытывала такую же нехватку воды и боеприпасов, как и защитники, и что его наступление было блефом. Снабжение его войск было ложью до такой степени, что, если бы гарнизон сопротивлялся еще неделю, то, по его словам, японцам пришлось бы отступить. Этот грозный и впечатляющий воин позже храбро держался в горах Филиппин, но в конце концов сдался, чтобы избежать дальнейшего кровопролития. Озлобленный Макартур настаивал на том, чтобы Ямаситу судили как военного преступника, чтобы успокоить народные настроения, и он был казнен в 1946 году – фактически, принесен в жертву.

Внезапная и необъяснимая капитуляция Сингапура потрясла и напугала союзный мир. Военная мощь Японии казалась сравнимой с непобедимостью нацистской военной машины, а ее продвижение по суше и морю в Азии казалось неостановимым. В ходе кампании британцы и их союзники потеряли 138 703 убитыми и ранеными по сравнению с 9824 у японцев. Австралийцы оказались в наиболее угрожающем положении. Премьер-министр Куртин говорил о «позорном предательстве». Потеря Сингапура не только усугубила опасность для Австралии, но также оказалась уничтоженной одна из четырех австралийских элитных пехотных дивизий. Почему в течение более 20 лет оборона Сингапура строилась с учетом того, что она была обращена к морю, а не к суше? Кто несет ответственность за такую глупость? Ответ заключался в том, что британский Генеральный штаб считал, что агрессор не сможет подойти по суше из-за густых джунглей. Черчилль был не виноват, поскольку не был у власти, но тем не менее, он получил свою долю осуждения за проигранную битву из Лондона и Мельбурна.

Позднее некоторые историки, такие как Пол Джонсон в своей великолепной Modern Times утверждали, что Черчилль, под влиянием Рузвельта, невольно стал причиной падения Сингапура. Как уже отмечалось ранее, летом и осенью 1941 года Сталин громко жаловался, что Россия борется за выживание и отвлекает немцев от нападения на Британию, но при этом не получает никаких военных поставок. Это, конечно, было нелепое обвинение, поскольку британцы поставляли оружие в Россию, сами находясь в состоянии борьбы не на жизнь, а на смерть, и платя за эти поставки дорогую цену. В любом случае, Черчилль, по настоянию Рузвельта, поддался и поспешно перебросил танки и современные истребители, предназначенные для Сингапура, конвоями в Архангельск и Мурманск. Потери кораблей, людей и вооружения в результате нападения подводных лодок и рейдеров на эти конвои были огромными, но те танки и самолеты, которым удалось прорваться, определенно сыграли свою роль в советском рождественском контрнаступлении 1941 года и битве за Сталинград. Джонсон писал: «Таким образом, по одной из величайших ироний истории, Черчилль, последний крупный британский империалист, возможно, пожертвовал либеральной империей ради сохранения тоталитарной империи»[228].

Угрозы Бирме и Индии со стороны японской армии

Из Бирмы снова поступали плохие новости. В конце февраля 1942 года британские и индийские бригады были врасплох захвачены японцами перед широкой рекой Ситтанг. Вынужденные отступать, британцы взорвали одинокий мост через реку, оставив одну из индийских бригад в ловушке на дальнем берегу. Отступление не сильно повлияло на боевой дух остальных индийцев. Страшная перспектива вторжения японской армии в Индию и соединения там с немцами теперь выглядела вполне возможной. Крайне обеспокоенный, Черчилль попытался перебросить в Бирму две австралийские дивизии, которые возвращались домой для защиты Австралии, написав премьер-министру Кэртину, что «в мире больше нет ничего, что могло бы заткнуть эту дыру»[229]. Кэртин, который больше не доверял тому, как Британия ведет войну, отказался разрешить эту передислокацию. Родственные узы внутри Британской империи разрушалась.

Дома Черчилля осаждали пресса и его критики. Генерал сэр Алан Брук записал в дневнике: «неприятнейшие высказывания различных министров в связи с поражениями наших войск… Мне было трудно сохранять самообладание, когда звучали некоторые критические замечания. Политики предпочитают, чтобы их кормили победами, а не потчевали поражениями… это было очень неприятное заседание кабинета министров».

Как показано на рис. 13.1, лондонский фондовый рынок распродал свои акции в ответ на падение Сингапура, а затем еще больше упал в результате продолжающегося потока поражений и потерь:

● Голландская Ост-Индия 8 марта 1942 года;

● Филиппины 9 апреля;

● Мандалай 29 апреля;

● Коррегидор, у входа в Манильскую бухту и последний опорный пункт на Филиппинах 6 мая;

● потери на Цейлоне;

● и в Бенгальском заливе.

Теперь в Австралии стоял ропот, и ходили слухи о восстании в Индии. Это было поистине мрачное время. В конце марта Рузвельт написал Черчиллю личное сочувственное письмо, в котором он описал нападки и критику, которые получал от известных обозревателей, «которым не хватало опыта и знаний». Тем не менее, эта критика создавала негативное, почти пораженческое настроение в Соединенных Штатах и стала одним из основных факторов падения фондового рынка весной того года. В заключение Рузвельт дал несколько личных советов, которые должен взять на вооружение каждый портфельный менеджер, столь же перегруженный делами.

«Я знаю, что вы сохраните оптимизм и великую движущую силу, но также я знаю, что вы не будете возражать, если я скажу вам, что вы должны воспользоваться моим опытом. Раз в месяц я уезжаю в Гайд-парк на четыре дня, заползаю в нору и закрываюсь там. Мне звонят по телефону, только если речь идет о чем-то действительно очень важном. Я бы хотел, чтобы вы тоже так попробовали, и я бы хотел, чтобы вы немного поукладывали кирпичи или написали еще одну картину»[230].

Новые поражения союзников в Северной Африке и Северной Атлантике

В то же самое время весной 1942 года с таким трудом достигнутые ранее успехи в Северной Африке были сведены на нет: генерал Окинлек потерпел поражение в пустыне; Тобрук в Ливии (на северо-востоке, у границы с Египтом), с гарнизоном в 25 000 человек, пал за один день, что означало, что Ливия была потеряна. Британские армии отступили на 400 миль через пустыню к египетской границе. В общей сложности 50 000 человек было убито или взято в плен, и потеряно огромное количество техники. Роммель казался военным гением. Немцы продвигались на захваченных английских машинах, работающих на захваченном горючем и масле, с захваченным оружием и боеприпасами. Войска союзников откатились туда, где они были два года назад, а Роммель триумфально двигался вперед. Не исключено, что следующей жертвой мог стать Каир. На самом деле, Муссолини, желая приобщиться к славе, готовился присоединиться к Роммелю в победном параде завоевателей по улицам Каира.

Кроме того, в Северной Атлантике был «рай для подлодок», как его описал Черчилль, и арктические конвои для доставки оружия в Россию подвергались непрерывным атакам со стороны катеров, немецких эсминцев и крейсеров, а также с воздуха. Конвои часто теряли половину своих торговых судов и их эскорт[231], а условия были жестокими: 10 или 20 градусов мороза с жестокими ледяными штормами. Из-за экстремального холода и влажных условий на этих судах свирепствовал туберкулез, а мужчины не справлялись с усталостью от бесконечных вахт и боевых постов. Надстройки военных кораблей часто были покрыты льдом, рука человека без перчаток замерзала при соприкосновении со сталью, и если корабль был торпедирован, то человек, оказавшись в ледяной воде, мог рассчитывать прожить только минуту или две. (Два замечательных романа об этих эпических конвоях – «Жестокое море» (The Cruel Sea) Николаса Монсератта (Nicholas Monseratt) и H. H. Николаса Монсератта и «H.M.S. Улисс» Алистера Маклина). Даже после всего, что сделала Англия, и всех потерь, которые она понесла при этом, Сталин продолжал жаловаться Рузвельту, что англичане не посылают недостаточно конвоев, и в конце апреля 1942 года Рузвельт упрекнул в этом Черчилля. Тот ответил:

«Более того, трудности российских конвоев не могут быть решены просто противолодочными средствами. Вражеские тяжелые корабли и эсминцы могут нанести удар в любой момент. Даже в нынешнем конвое мы подверглись нападению вражеских эсминцев, которые были отбиты с повреждением одного из наших. “Эдинбург”, один из наших лучших шестидюймовых крейсеров, был сильно поврежден подводными лодками и сейчас буксируется в Мурманск, где все еще стоит в доке “Тринидад”, поврежденный во время проводки последнего конвоя. Только что я получил известие, что линкор “King George V” столкнулся с нашим эсминцем “Punjabi”: “Punjabi” затонул, а взрыв его глубинных бомб повредил “King George V”»[232].

Потеря уверенности в британских военных силах и Черчилле

В те времена Черчилль, хотя он и не хотел признаваться в этом, чувствовал себя в постоянной осаде, поскольку каждый день откуда-нибудь приходили очередные плохие новости. Он терял веру в своих генералов и в способность британского оружия на равных бороться сразу с двумя врагами – Германией и Японией. Управляющий портфелем, переживающий полосу неудач и день за днем сталкивающийся с каскадными потерями откуда не ждал, может посочувствовать премьер-министру.

Но это была война, а не инвестирование, и раны не были финансовыми ранами; эти раны были смертельными. Все эти неудачи привели к тяжелым потерям в живой силе, технике, самолетах и кораблях. Казалось, что ничто не идет, как надо. Зима и весна 1942 года повсюду были суровыми для союзников, и критика ведения войны в прессе была жесткой. Условия жизни в Лондоне и других крупных городах, подвергавшихся бомбардировкам, были ужасными. Лорд Бивербрук («Макс» для Черчилля, его близкий друг и единомышленник) написал премьер-министру 17 февраля 1942 года: «Люди потеряли уверенность в себе, и они обращаются к правительству в попытках вернуть эту уверенность».

Однако инвесторы и лондонский рынок никогда полностью не теряли уверенности в себе и не погружались в глубины отчаяния, когда и их коснулось смертельно опасное лето 1940 года. Умный, интуитивно мудрый фондовый рынок, как и старый мудрый Черчилль, теперь был уверен, что при участии Соединенных Штатов союзники победят. Вопрос был лишь в том, насколько болезненной и долгой будет борьба и насколько обеднеет Англия к тому времени, когда все закончится. Но это было темное, мрачное время.

Невероятно захватывающе наблюдать рост на лондонском рынке после битвы в Коралловом море и сражения за Мидуэй, а затем – то, как он слабеет на протяжении большей части июня, когда военные новости из пустыни стали хуже, а руководству Черчилля был брошен вызов. Читая прессу того времени, кажется, что инвесторы также были обескуражены растущей критикой ведения войны и развивающимся движением в парламенте за смену премьер-министра. В начале июня 1942 года Черчилль отправился в Вашингтон для проведения военного консилиума с Рузвельтом; консилиум прошел хорошо, но дома назревал мятеж. Вернувшись домой, Черчилль обнаружил, что в Палате общин ему грозит вотум доверия. Спустя пять лет в книге «Поворот судьбы» Черчилль написал:

«Болтовня и критика со стороны прессы, где работали самые отточенные перья и звучало множество крикливых голосов, нашли себе отражение в деятельности нескольких десятков членов Палаты общин и в довольно хмуром отношении со стороны огромного большинства людей».

На дополнительных выборах на место в Палате общин кандидат от правительства получил только 6226 голосов из почти 20 000 поданных голосов вообще, что было истолковано широкой общественностью как недовольство ведением войны. В кулуарах Палаты общин и в лондонских газетах заговорили о «решающем политическом кризисе». Не забывайте, что Черчилль был не только премьер-министром, но и министром обороны, и часть критики была направлена на эту его двойную роль. 25 июня 1942 года предложение о вынесении порицания было вынесено на рассмотрение парламента в следующих выражениях:

«Эта палата, отдавая дань уважения героизму и выносливости вооруженных сил Короны в обстоятельствах исключительных трудностей, не имеет уверенности в главном направлении войны».

Авторами предложения были выдающиеся люди, которые знали Черчилля в течение многих лет, в некоторых случаях с детства. Один из них, сэр Роджер Киз, был недоволен тем, что Черчилль отстранил его от власти, несмотря на их давнюю дружбу, и он чувствовал, что Черчилль не прислушивался к его советам. Другой, сэр Джон Уордлоу-Милн, был глубокоуважаемым государственным деятелем. Все они знали, что, если предложение будет принято Палатой представителей, премьер-министр должен будет покинуть свой пост. Ни один из министров в коалиционном правительстве Черчилля не поддержал предложения, и не было никаких политических интриг в кабинете министров, но дебаты были жаркими и временами весьма личными.

Беван, который всегда был занозой в боку Черчилля, сказал: «Премьер-министр всегда говорит о поражении как о катастрофе, как будто пришедшей от Бога, а о победе – так, как будто она пришла от него самого»[233]. Один из друзей как-то спросил Бевана, почему тот [не] выступает против премьер-министра.

– Как ты думаешь, что произойдет, если он уйдет?

– Ну, – огрызнулся Беван, – предположим, он уйдет. И что нам тогда делать? Послать Гитлеру открытку, что мы сдаемся?

Беван не был поклонником Черчилля. В другой раз он описал того, как «человека, застрявшего в подростковом возрасте…».

Черчиллю припомнили прошлые поражения, случившиеся за его долгую карьеру, такие как Галлиполи и Норвегия, произошедшие, когда он был Первым морским лордом; также было выдвинуто обвинение в том, что правительство раз за разом слишком оптимистично оценивало ход войны. Некоторые говорили, что он слишком много вмешивался в военное руководство на местах. Уордлоу-Милн утверждал, что Черчилль разбрасывается между слишком большим количеством взятых на себя обязанностей. И Черчилль не сделал свою ситуацию лучше, сказав: «Я не страдаю от желания, чтобы меня освободили от моих обязанностей. Все, чего я хотел, это выполнения моих пожеланий после разумного обсуждения»[234]. Пока все это происходило, Черчилль переживал неприятный, изнурительный кризис в собственном семействе. Его сын Рэндольф был, по словам Уильяма Манчестера, «хамом», и они с отцом часто ссорились. Еще более жесток Рэндольф был к матери, утверждая, что она «ненавидит» его. Красивый мужчина, он слишком много пил, был громким, откровенным, властным и в целом несносным. Его все недолюбливали, и у него было много врагов. Устав одного лондонского клуба был фактически изменен следующим образом: «Рэндольф Черчилль не имеет права быть членом клуба»[235]. Когда ему удалили опухоль из пищеварительного канала, лорд Стэнли из Олдерли, опять же по словам Манчестера, узнав, что опухоль не была раковой, заметил, стоя у барной стойки своего клуба: «Какая жалость: удалять ту единственную часть Рэндольфа, которая не является злокачественной»[236].

Джон Мичем в книге «Франклин и Уинстон во время войны» рассказывает, что пока Рэндольф находился в Египте, его молодая жена Памела имела продолжительный роман с гораздо более старым, 50-летним Авериллом Гарриманом, в то время занимавшим должность американского посла в Лондоне. Весной 1942 года, когда Рэндольф узнал об этом, он пришел к убеждению, что его мать и отец знали об этих отношениях, но не предупредили его и не вмешались. На самом деле, и Памела, и Гарриман были с премьер-министром в Чартвелле поздно вечером в день нападения на Перл-Харбор. Последовала грандиозная семейная ссора, которая, должно быть, глубоко расстроила Черчилля, которому и без этого хватало забот[237]. Великие люди, как и инвестиционные менеджеры, иногда сталкиваются с эмоционально изнуряющими проблемами в личной жизни, даже когда внешние кризисы ставят перед ними вопросы буквально жизни и смерти.

Пока все это происходило, военные новости оставались плохими. Роммель и его «Африканский корпус» молниеносными ударами и упорным натиском раз за разом обыгрывали британских генералов и Восьмую армию. К середине июня 1942 года Роммель осадил ключевой город-крепость Тобрук в Ливии, который несколько раз переходил из рук в руки. Ожесточенные бои шли в течение следующей недели, немцы прорвали периметр против 11-й индийской бригады и овладели значительной частью крепости. 21 июня 1942 года 33 000 британских, индийских и южноафриканских войск капитулировали в Тобруке. Как и в Сингапуре, большое количество людей и техники было сдано преждевременно. Многие из солдат, которые почти не участвовали в боях, не могли поверить, что они сдаются без дальнейшего сопротивления. Однако, вероятно, их положение на самом деле было безнадежным. Теперь Роммель, казалось, был готов войти в Египет и захватить Каир. Осмотрев добычу, начальник штаба Роммеля доложил в Берлин, подчеркнув второе предложение:

«Добыча была огромной. Она состояла из припасов для 30 000 человек на три месяца и более 10 000 кубометров бензина. Без этой добычи адекватное питание и снабжение для бронетанковых дивизий было бы невозможно в ближайшие месяцы»[238].

Пока это новое поражение занимало умы общества, лорд Уинтертон возглавил атаку на Черчилля. Его аргументы заключались в том, что премьер-министр должен нести ответственность за серию катастроф, произошедших в то время, когда он был командующим, и теперь он должен быть заменен. Весь дальнейший текст взят из книги «Поворот судьбы».

«Мы все согласны с тем, что премьер-министр был генерал-капитаном нашего мужества и постоянства в 1940 году. Но многое произошло с 1940 года. Есть несколько подходящих кандидатур для премьер-министра и министра в Казначействе… и достопочтенный Джентльмен (Черчилль) должен занять пост министра иностранных дел, потому что его управление нашими отношениями с Россией и Соединенными Штатами было идеальным».

Бывший военный министр, господин Лесли Хор-Белиша, суммировал обвинения против правительства и в завершение своей речи сказал:

«Как можно полагаться на суждения, которые столь последовательно оказывались неправильными? Палата общин должна решить это. Подумайте о том, что поставлено на карту. За первые 100 дней мы потеряли нашу империю на Дальнем Востоке. Что произойдет в следующие 100 дней?»

Черчилль выступал последним. Он начал речь с мощного заключительного слова:

«Наконец-то эти долгие дебаты подошли к своему заключительному этапу. Какой поразительный пример ничем не ограниченной свободы наших парламентских институтов – и это, заметьте, в военное время! Все мыслимые и немыслимые аргументы пошли в ход, чтобы подорвать доверие к правительству, чтобы доказать, что министры некомпетентны, чтобы пошатнуть их убежденность в своей правоте, чтобы вынудить армию засомневаться в способности гражданских властей оказать ей необходимую поддержку, чтобы лишить рабочих веры в силу оружия, которое они куют не покладая рук, чтобы выставить членов правительства ничтожествами, способными лишь поддакивать премьер-министру, и чтобы поселить тревогу и сомнения в душе последнего и подорвать его авторитет, причем, по возможности, сделать это с максимально широкой оглаской. Новости об этом парламентском действе быстро разнеслись по всему миру с помощью телеграфа и радио, заставив поволноваться наших друзей и порадоваться наших врагов».

Затем он продолжил энергичную и красноречивую защиту своего управления. Он признал свою ответственность, но отметил, что многие из проблемы некачественного оборудования и неадекватных военных сил имеют довольно давнюю историю и возникли еще до его правления. В конце концов, он остался верен своей первоначальной программе «кровь, труд, слезы и пот», к которой добавил «множество недостатков, ошибок и разочарований». Он закончил страстным призывом к всеобщей поддержке:

«В этом голосовании важен каждый голос. Уверяю вас, если те, кто выступал с резкой критикой в наш адрес, окажутся в позорном меньшинстве, и инициированное ими голосование по вопросу о недоверии национальному правительству превратится в голосование по вопросу о недоверии им самим, то это бесконечно обрадует всех друзей и союзников Британии, разделяющих наши идеалы и цели, а для тиранов, свержения которых мы добиваемся, такой исход обернется горьким разочарованием, прозвучит гулким набатом, предвещающим их скорый конец».

1 июля 1942 года предложение было отклонено 475 голосами против 25. Это была впечатляющая победа премьер-министра. После всех неудач, преследовавших Британию и ее союзников, то, что против Черчилля удалось набрать всего 25 голосов, было ободряющим свидетельством единства британского народа. Враг не получил желаемого утешения. Рузвельт отправил Черчиллю лаконичную телеграмму: «Рад за вас».

В тот же день закончился обморок на лондонском фондовом рынке, и в июне 1942 года началось сильное ралли, которое подняло цены на 20 % к началу ноября 1942 года. Фондовый рынок хотел Черчилля. На протяжении всего года ход событий в пустыне медленно, но неуклонно менялся. Муссолини, жадный до славы, теперь направлял в Африку все больше итальянских войск и снова заговорил о том, чтобы присоединиться к Роммелю в предполагаемом параде победы на улицах Каира. Однако в конце июля 1942 года немецкое наступление не смогло прорвать британский оборонительный периметр благодаря героическому сопротивлению новозеландской дивизии. В ночной рукопашной схватке при лунном свете едва не оказался перебитым собственный боевой штаб Роммеля. Немецкие линии снабжения были растянуты, а танки нуждались в ремонте и обслуживании. Немецкое наступление застопорилось. Каир был спасен.

В августе 1942 года 5000 канадцев и британских коммандос совершили форсированный рейд на порт Дьепп на северо-западном французском побережье. Это была первая крупномасштабная амфибийная операция союзников против немцев, но, к сожалению, она прошла неудачно. Неожиданности удалось достичь, но почти все остальное пошло не так. Немецкие защитники оказались сильнее, а скалы круче, чем предполагалось. Десантные катера причалили не к тем пляжам, и морская артиллерия была направлена неправильно. Канадцы потеряли 900 человек убитыми и почти 2000 попали в плен. Это была не слишком обнадеживающая репетиция полномасштабного вторжения во Францию.

Тем летом в парламенте Черчилль столкнулся с еще одной раздражающей проблемой. Лордом Тайной печати теперь был тот самый сэр Стаффорд Криппс, который, будучи послом в Москве, по своим личным причинам откладывал и откладывал передачу Сталину предупреждения Черчилля о нападении Германии. Криппс был лидером Лейбористской партии, либералом, вегетарианцем, трезвенником и ненавидел сигары. Как сказал один остряк в Палате общин: «Криппс был потомком многих поколений старых дев»[239]. «У него есть все добродетели, которые мне не нравятся, и ни одного порока, которым я бы восхищался», – язвительно заметил Черчилль.

Криппс был самоуверенным, праведным и напыщенным: «…Благодать Божия исходит только от Бога», но он был очень способным администратором. Его обязанности как лорда Тайной печати и лидера Палаты общин заключались в том, чтобы объяснять действия правительства Палате общин. Было важно, чтобы он и премьер-министр находились в тесном контакте.

В сентябре Криппс начал чувствовать, что им пренебрегают, и изложил свои жалобы в письме к премьер-министру. Кроме того, по его словам, он не был удовлетворен избранной военной стратегией. Моральный дух английского народа ухудшался, и англичане становились разочарованными и недовольными из-за «неадекватного руководства». Криппс предложил двойное командование, предположительно подразумевая под вторым командующим самого себя. Черчилль ответил: «Мой дорогой Криппс, я удивлен и несколько огорчен, получив ваше письмо». Затем он продолжил разбирать аргументы Криппса. Захватывающе интересно читать эту переписку, потому что среди всех элегантных приветствий, таких как «Мой дорогой премьер-министр» звучит язвительность двух мужчин, которые нехотя выказывают друг другу уважение, но гораздо охотнее – взаимную нелюбовь[240]. В конце концов Криппс подал в отставку и был переведен в Министерство авиационной промышленности.

О Черчилле и Криппсе рассказывают забавную историю. Будучи лордом Тайной печати, привередливый и самодостаточный Криппс часто донимал Черчилля мелочными вопросами. Однажды днем Криппс приказал своему помощнику немедленно связаться с Черчиллем, чтобы тот срочно подписал какие-то бумаги. Адъютант нашел Черчилля в туалете для членов клуба, где его присутствие в кабинке выдавали облака сигарного дыма. Адъютант постучал в дверь. Черчилль сказал ему, что занят и чтобы тот уходил. Адъютант вежливо сообщил премьер-министру, что лорд Тайной печати хочет получить немедленный ответ. Черчилль громко ответил: «Передайте лорду Тайной печати, что я нахожусь в уборной и одновременно могу иметь дело только с одним дерьмом»[241].

Встреча Сталина с Черчиллем. Требование британской помощи

Еще в начале 1941 года Сталин флиртовал с Гитлером, но теперь ему нужно было оружие для борьбы с ним. Его поведение по отношению к Рузвельту и Черчиллю было неизменно наставительным и часто грубым. Он постоянно требовал, что «западные союзники должны создать “второй фронт”», чтобы снять часть давления с его армий. В 1942 и 1943 годах американские и британские конвои, следовавшие вокруг норвежского мыса Нордкап и острова Медвежий, перевозившие оружие для русских, заплатили высокую цену как кораблями, так и людьми. Когда уцелевшие корабли достигали Мурманска в российской Арктике, их экипажи часто подвергались негостеприимному обращению со стороны русских.

Позже, летом 1942 года, Черчилль совершил долгое и опасное путешествие в Москву, чтобы встретиться со Сталиным. В книге «Поворот судьбы» он рассказывает, что, когда они пожали друг другу руки, он отметил, насколько сильным было рукопожатие Сталина и какое мощное, коренастое тело он имел. Их первая официальная встреча была «крайне неприятной». Сталин ругал союзников за то, что они до сих пор не открыли второй фронт в Европе, и не отправили [в СССР] больше грузов. Он сказал, что они «слишком сильно боялись сражаться с немцами», и что «если бы британская армия сражалась с немцами так же напряженно, как русская армия, она не была бы так напугана ими». Затем он спросил: «Неужели у Королевского флота нет чувства чести?» На последующих встречах Сталин продолжил этот оскорбительный и издевательский тон, высмеивая даже потери в арктических конвоях. После последнего совещания, которое закончилось в семь часов вечера, Сталин сказал: «Почему бы вам не зайти ко мне домой, чтобы немножко выпить».

Черчилль согласился. К ним присоединились различные сотрудники. Черчиллю представили дочь Сталина. Позднее Черчилль, сплетничая с Рузвельтом, писал, что «она робко поцеловала его, но не была допущена к обеду». После большого количества выпитой водки в 1:30 ночи, обычное время обеда для Сталина, был подан огромный молочный поросенок. Разговор был оживленным и откровенным, но не приятным. Вечер наконец закончился в три часа ночи, когда обычно невосприимчивого к алкоголю Черчилля уже одолела страшная головная боль.

Черчилль никогда не относился к Сталину так тепло, как Рузвельт, и всегда придерживался правила не доверять ему. Во время Ялтинской конференции в феврале 1945 года, на ужине, в разгар вечера Рузвельт произнес пылкий тост за Сталина как человека мира и прогресса. Черчилль сидел в каменном молчании. Советская делегация уставилась на премьер-министра, ожидая его ответа. Его секретарь по иностранным делам подтолкнул его. «Но они не хотят мира», – прошептал Черчилль в ответ. Наконец он сказал: «Премьеру Сталину, чье поведение во внешней политике демонстрирует стремление к миру». Когда все выпили, он шепотом, вдали от переводчика, сказал: «Кусочек Польши, кусок Чехословакии, кусок Румынии…»[242].

Победа Великобритании в Северной Африке – перелом в ходе войны

В августе 1942 года Черчилль перетасовал своих генералов в пустыне, и генерал Монтгомери принял командование британской Восьмой армией. Монтгомери всегда был непростым человеком с огромным самомнением, но он был смелым и грамотным генералом и вдохновляющим лидером. Восьмая армия была переформирована и усилена новыми американскими танками «Грант» и «Шерман».

В конце сентября 1942 года Роммель попал в госпиталь в Германии, страдая от усталости[243], и его заменил генерал Георг Штумме. В октябре в Египте развернулось грандиозное сражение с Африканским корпусом в 15 милях от Эль-Аламейна (на северном, средиземноморском побережье Египта, примерно в 65 милях к западу от Александрии). Когда великая битва началась, Штумме внезапно умер от сердечного приступа, и по просьбе Гитлера Роммель покинул больничную койку и вернулся к командованию. Роммель немедленно перешел в наступление со своими танками, но на этот раз он потерпел поражение.

Британские войска контратаковали, используя высокоэффективную поддержку RAF с воздуха, и на второй день немецкий фронт был прорван. К третьему дню обескровленные немецкие дивизии начали отходить, прикрываясь арьергардом. К этому времени итальянская армия уже полностью отступила, и девять итальянских генералов попали в плен.

Гитлер приказал не отступать дальше, но приказы фюрера потеряли свою магию, и в любом случае сил для обороны уже не было. Монтгомери наступал, надеясь отрезать Африканский корпус и уничтожить его раз и навсегда, но внезапно пошли дожди, и продолжать преследование стало невозможно. Тем не менее, битва при Эль-Аламейне стала величественной победой Великобритании: четыре немецкие и восемь итальянских дивизий были уничтожены, было захвачено 30 000 пленных и огромное количество припасов. Потери британцев составили 13 000 человек.

Якобы непобедимый Роммель впервые потерпел поражение, а у Англии внезапно появился генерал-герой. Черчилль считал, что Эль-Аламейн был эпическим событием и важным поворотным пунктом в войне. После Эль-Аламейна британские и американские войска в Европе, на так называемом Западном фронте, от глухой обороны перешли к наступательным действиям. В ноябре, в рамках операции «Торч», совместные британские и американские силы успешно вторглись в Северную Африку. В сочетании с русской победой под Сталинградом и американскими триумфами на Тихом океане, ход войны испытал явный перелом в пользу союзников. Черчилль писал в мемуарах: «Можно почти с уверенностью сказать, что до Аламейна у нас не было ни одной победы. После Аламейна у нас никогда не было поражений»[244].

К маю 1943 года все немецкие и итальянские войска в пустыне и на африканском континенте были уничтожены или взяты в плен.

Союзники переходят в наступление

В 1943 году Сицилия была захвачена и покорена после очередной ожесточенной борьбы со все еще мощной немецкой армией под командованием Роммеля[245]. Следующим шагом была Италия, но эти победы не стали крупными событиями на фондовом рынке.

В 1943 году Великобритания и Соединенные Штаты также установили господство на морях. К весне 1943 года длительная борьба с подводными лодками достигла решающей фазы, а к 1944 году Ла-Манш, Северное море и Средиземное море были уже достаточно безопасны. Элитные немецкие подводные силы, кригсмарине[246], в течение войны насчитывали 35 000 человек, выходивших в море на подводных лодках. 92 % из них погибли. На Тихом океане американский флот получил явное превосходство над японскими флотами. Без контроля над морями амфибийные вторжения в Европе и американские десанты на острова Тихого океана никогда не были бы осуществлены.

Улучшение характеристик вооружения союзников показывает важность прямого вступления в войну Соединенных Штатов с их огромными ресурсами, свежей рабочей силой и улучшенным вооружением. Внезапно критика в парламенте закончилась, и Черчилля стали превозносить как искусного стратега. Напрашивается аналогия с портфельным менеджером, полностью инвестирующим до самого минимума медвежьего рынка и подвергающимся критике; но затем, когда случается неизбежный разворот к бычьему рынку, пожинающим заслуженные лавры.

Как и следовало ожидать, при наличии смешанного командования и таких темпераментных и самолюбивых персонажей, как Монтгомери, де Голль и генерал Джордж Паттон, между предполагаемыми союзниками шла напряженная борьба за завоевания и славу. Паттон и Монтгомери были презиравшими друг друга эгоистами с огромным самомнением. Во время вторжения на Сицилию их гонка за то, чтобы первым взять город Мессина, позволила двум немецким дивизиям уйти в Италию. Черчилль описал Монтгомери как «непобедимого в битве, неуязвимого в поражении и невыносимого в победе»[247].

Паттон был амбициозным, бесстрашным и искренне верил, что является прямым потомком длинного рода воинов, восходящего к римским временам. Он был поэтом и военным гением. Однако вместе с тем он не подчинялся приказам, если считал их слишком осторожными, щедро раздавал пощечины и издевался над солдатами, которых считал трусами. Он погиб в 1945 году в автокатастрофе в Германии. Однако к тому времени переломный момент во Второй мировой войне был пройден[248]. Выживание дела свободы больше не вызывало сомнений, но, как предупреждал в то время Черчилль, между выживанием и победой есть много этапов. Опасность заключалась не в уничтожении, а в усталости и тупике. Настоятельно требовались терпение и настойчивость, как и в отношениях между инвестиционным менеджером и клиентами.

Бомбардировки Германии RAF и американскими ВВС усилились. Города были разрушены, десятки тысяч мирных жителей и детей были убиты. Американский летчик Рэнделл Джаррелл запечатлел настроение пилотов в поэме «Восьмая воздушная армия».

Тот спит. А тем троим не спится:

Играют у стены в «пристенок». А один

Считает, сколько вылетов ему

До отпуска: один… Еще один… –

Таков удел убийц! Наш мир един,

…

Я лгу – но что есть ложь? – такой-то (имярек),

Не умывавший руки кровью,

Не увидавший райский брег, –

Спаситель мира, человек.

(Перевод А. Кистяковского)

Как успехи союзников в 1942 и 1943 годах повлияли на рынки Нью-Йорка и Лондона

Как Лондонский, так и Нью-Йоркский фондовые рынки показали значительный рост в 1942 и 1943 годах, и в этот период они все еще были в большой степени связаны между собой военными новостями. Позже это изменится, так как для обоих фондовых рынков более значимым фактором станут послевоенные экономические перспективы.

Лондонский рынок упал в начале 1942 года после падения Сингапура, но затем в конце года случился крутой подъем, продолжавшийся на протяжении большей части 1943 года, хотя в декабре произошла коррекция. Как уже отмечалось (в главе 8, см. рис. 8.1), Нью-Йоркский рынок в 1942 году снижался до сражений в Коралловом море и Мидуэе, а затем праздновал в течение всего остального года. По данным Ибботсона, приведенным на рис. 13.2, акции крупных компаний выросли на 20 %, а акции мелких компаний – на 44 %. Однако объем торгов в 1942 году упал еще больше и составил в среднем 455 000 акций за день, и акции закончили год с коэффициентом 8,2-кратной прибыли.

1943 год был еще более удачным годом для рынков, хотя начинался он достаточно вяло. Однако, когда он закончился, акции крупных компаний выросли на 26 %, а цены на акции малых компаний поднялись на поразительные 88 %. Энтузиазм в отношении акций малых компаний был вызван предположениями о том, что многие из этих компаний, которые были либо сохранены с помощью военных заказов, либо даже созданы для их исполнения, будут иметь заводы, станки и патенты, ценность которых существенно возрастет в приближающееся мирное время. Объем торгов на Нью-Йоркской фондовой бирже в 1943 году снова достиг миллиона акций в день, и в конце года рынок торговался по 12,8-кратному коэффициенту прибыли. В конце июня 1944 года акции сильно выросли после высадки в Нормандии, а затем упали в декабре после битвы за Дугу (Арденны), последней немецкой контратаки.

Чтобы полностью понять, что произошло с американским рынком в период с 1943 по 1945 год, полезно сделать небольшой шаг назад и проанализировать, что произошло с американскими финансовыми активами в период с 1929 по 1945 год. Этот 16-летний период охватывал две эпохи сильного стресса и беспокойства для нации: депрессия и дефляция начала 1930-х годов и военные времена 1940-х годов. Они включали в себя самый разрушительный секулярный медвежий рынок в истории США, мощный циклический бычий рынок, затем еще один крутой спад, и наконец, начало огромного секулярного послевоенного бычьего рынка.

Волатильность колебаний в доходах от акций поражает, но опять же, если держатель акций придерживался их на протяжении всего времени, они работали достаточно хорошо, особенно учитывая, что дата входа в 1929 году была близка к вершине одного из крупнейших спекулятивных пузырей всех времен. В течение 10 лет с 1930 по 1940 год, в самом сердце тьмы величайшего медвежьего рынка, акции фактически имели отрицательный номинальный доход, но реальный доход был положительным, в размере 1,9 % годовых, из-за эффекта дефляции, а именно в реальной доходности вся суть. Государственные облигации были лучшим местом для инвестиций с прекрасным реальным доходом в размере 7,1 % в год в 1930-х годах. Психика многих инвесторов так и не восстановилась.

С 1929 по 1945 год государственные облигации показывали лучшие результаты, чем акции с большой капитализацией, что неудивительно, учитывая, что это было время дефляции, рецессии и низкой инфляции. Более того, государственные облигации были гораздо менее волатильными, чем акции, и имели отрицательную доходность только в течение двух лет из 16. Богатые доходы от малых акций, как всегда, подтверждают, что этот класс активов изменчив, но динамичен. Они также резко выросли после битвы за Мидуэй, а затем начали впечатляющий рост с 1942 по конец 1945 года!

За полвека, закончившихся 31 декабря 1949 года, номинальная доходность американских акций составила 7,4 % годовых, а облигаций – 3,8 % годовых. Реальная доходность составила 4,9 % и 1,4 % соответственно. За тот же период в Великобритании годовая номинальная доходность акций и государственных облигаций составила 5,1 % и 2,9 %. Реальная доходность составила 3 % и 0,9 %.

С 1946 по 1948 год инфляция резко возросла, акции как крупных, так и мелких компаний потерпели крах, а облигации показали небольшой положительный общий доход. Инвесторы в целом считали, что инфляция была временной, что дефляция вернется, и они все еще были травмированы волатильностью акций. Принято считать, что после окончания военных действий последует длительная рецессия, поскольку призыв в армию лишь временно решил проблему безработицы, и что промышленное производство рухнет без спроса на вооружение. Толпа не понимала, что огромные сбережения и отложенный спрос изменят экономику. В результате они продолжали тяготеть к облигациям, проявляя к акциям очень слабый интерес. Мало кто из инвесторов был настроен на спекуляции.

История вторжения союзников в Европу и на Японские острова рассказывалась много раз. Это была задача чудовищной сложности – вторгнуться на территорию стран-агрессоров, и проблемы координации действий между Великобританией, США и Советским Союзом были крайне серьезными, но это уже другая история. К концу 1944 и 1945 годов фондовые рынки смотрели на послевоенный мир в основном с трепетом, а не с предвкушением.

После окончания военных действий в 1945 году, как отмечалось, большинство финдиректоров, решительно смотревших назад, беспокоились о том, что послевоенная мировая экономика без стимула в виде расходов на оборону вернется к стагнации и спаду 1930-х годов. Средний институциональный портфель составлял 60–70 % в облигациях и 30–40 % в акциях. Это был грандиозный просчет. К концу десятилетия 1940-х годов американские акции были готовы к большому подъему, который продлился почти два десятилетия. Облигации, напротив, стояли на пороге эпического секулярного медвежьего рынка. Это была удивительная возможность принять решение о распределении активов в третьей четверти века, и почти все крупные институциональные инвесторы того времени воспользовались этой возможностью для принятия неверного решения.

Глава 14

Испытание в Корее: последняя битва Второй мировой войны

Сразу после окончания Второй мировой войны Советский Союз и Китай замышляли экспансию, и прощупывали решимость Запада и особенно Соединенных Штатов. Самое драматическое событие произошло в 1950 году на Корейском полуострове. Во многих отношениях Корейскую войну можно рассматривать как последнюю битву Второй мировой войны, потому что в 1945 году корейская нация была искусственно разделена Соединенными Штатами и Великобританией на две зоны по 38-й параллели, одну капиталистическую, другую коммунистическую. Коммунистическая зона была выделена в качестве взятки, чтобы побудить Советский Союз напасть на Японию: рис. 14.1 показывает, как была разделена страна.

Непредвиденные последствия этого циничного поступка оказались глубокими, если не сказать больше. Корейская война велась теми же людьми, что и Вторая мировая, и практически с тем же оружием. Она также стала интересным испытанием мудрости рынков, особенно в Японии.

Эти последствия включали в себя страшную сухопутную войну в Азии против Китая. Корейская война привела к гибели в бою 54 000 американцев, почти столько же, сколько погибло во Вьетнаме. Кроме того, трагически погибло не менее миллиона корейцев и не менее четверти миллиона китайцев. В ходе войны произошла внезапное сокрушительное нападение Северной Кореи; ужасающее отступление с полуострова (которое было, возможно, самым унизительным в истории США); невероятно смелая высадка десанта Первой дивизией морской пехоты в Инчхоне, прибрежном городе Южной Кореи, которая опередила и отрезала северокорейцев; продвижение американских войск почти до границ Китая, а затем жестокая контратака китайцев. Столица Южной Кореи, Сеул, четыре раза переходила из рук в руки в течение первого года войны, когда переменчивая военная фортуна склонялась то на одну, то на другую сторону[249]. Перед окончанием войны президент Соединенных Штатов отстранил от командования легендарного героя, генерала Дугласа Макартура, и эта война практически обеспечила избрание Дуайта Д. Эйзенхауэра на пост президента. Наконец, в тот год, 1950-й, произошла еще одна интересная проверка мудрости рынков. Очень странное событие, не имевшее никакого отношения к войне в Корее, но вызвавшее резкую потерю доверия к президенту Трумэну и сильно расстроившее американских инвесторов, произошло в США.

США против коммунистической агрессии

Нападение на Южную Корею стало первым после Второй мировой войны серьезным испытанием военной воли Соединенных Штатов, их способности противостоять коммунистической агрессии в отдаленных частях мира. Вторжение Северной Кореи не было локальной инициативой. Северная Корея была сателлитом Советского Союза, и очевидно, что Кремль выбрал Корейский полуостров, где у агрессоров было огромное преимущество, в качестве плацдарма для вторжения. Дин Ачесон, государственный секретарь США, позже сказал, что он не мог представить худшего места для ведения боевых действий с точки зрения Запада. Поэтому первое испытание должно было состояться в Азии, а не в Европе, как ожидал Запад, но в канцеляриях свободного мира никто не сомневался в его значении.

Если северные корейцы сумели бы захватить Южную Корею и создать в ней коммунистическое государство, будущее Азии в целом и Японии в частности как свободных бастионов капитализма и демократии, оказалось бы под вопросом. Оборонные стратеги в Лондоне и Вашингтоне также беспокоились, что вторжение в Южной Корее было прелюдией к нападению на Японию или даже к началу Третьей мировой войны. В первые дни войны казалось, что Республика Корея (РК) и наспех собранные американские войска будут бесславно сметены с полуострова в море. Когда северокорейцы начали неожиданное наступление на Южную Корею 25 июня 1950 года, фондовые рынки по всему миру запаниковали.

Как показано на рис. 14.2, в Нью-Йорке промышленный индекс Доу Джонса резко упал. Через несколько дней после падения Сеула, когда были введены американские войска, произошло короткое ралли, но по мере того как ухудшались военные новости, и казалось, что американские войска будут отброшены до самого Пусана и сброшены в море, рынок продолжил стремительно падать. Однако к концу июля 1950 года, несмотря на то что ход военных действий был по-прежнему крайне неблагоприятен, рынок достиг минимума в то время, когда командование отчаянно осажденной американской армии и морской пехоты отдало драматический приказ. «Стоять насмерть! Не будет никакого азиатского Дюнкерка. Никакого Батаана»[250].

К 1 августа 1950 года в Пусане находилось 50 000 американских войск. Подкрепления и тяжелая техника, включая моторизованные 155-мм гаубицы, прибывали каждый день. Когда стало ясно, что Пусанский плацдарм будет удержан, акции начали расти. Когда рынок узнал о смелой высадке в Инчхоне, цены резко выросли. Интересно, что падение северокорейской столицы, Пхеньяна, не стимулировало дальнейшего роста цен, возможно потому, что рынок почувствовал, что через несколько дней китайцы вступят в войну и последствия окажутся катастрофическими.

В Лондоне наблюдалась аналогичная картина, но более смягченная. Индекс Financial Times Industrials в начале четвертого квартала 1949 года начал мощное ралли, которое привело к росту индекса на 25 % к июню 1950 года. Ввиду больших интересов Британии в Азии и, в частности, в Гонконге, новости из Кореи потрясли рынок. Премьер-министр Этли был настолько обеспокоен, что отправился в Вашингтон, чтобы проконсультироваться непосредственно с Трумэном.

Наиболее бурная реакция наблюдалась на японском фондовом рынке. Во-первых, он был еще незрелым и чрезвычайно чувствительным. К весне 1949 года подпольный фондовый рынок в Токио был крайне оживленным. По словам Альберта Аллетцхаузера в книге «Дом Номуры», в нем 360 дилеров, 40 привратников и 24 газетных репортера боролись за место в небольшой комнате в Ассоциации ценных бумаг рядом с закрытой Токийской фондовой биржей. Объем торгов превышал миллион акций в день – для сравнения, за весь 1944 год на японском фондовом рынке было продано только 68 млн акций. Таким образом, оккупационные власти были практически вынуждены разрешить повторное открытие Токийской фондовой биржи, которая возобновила официальные операции 16 мая 1949 года, в диком всплеске праздничной, пьяной эйфории по поводу рождения новой Японии.

На протяжении следующих 12 месяцев цены быстро и устойчиво росли. Однако, когда 25 июня северокорейцы атаковали, бычьи настроения исчезли. Новости о северокорейских победах и продвижении по полуострову ужасали. Японская пресса задавалась вопросом, будут ли Соединенные Штаты сражаться и какова будет судьба Японии, если Северная Корея, сателлит двух исторических врагов Японии, Китая и России, одержит верх. Не окажется ли Япония следующей? Зарождающиеся силы самообороны Японии были совершенно неспособны защитить родные острова.

Кроме того, у корейцев были счеты с японцами. Япония жестоко оккупировала Корею в течение почти полувека, и любому, кто доставлял беспокойство или оказывал сопротивление, отрезали нос, часто со смертельным исходом. Носы затем складывали в огромный курган[251] в качестве предупреждения, и японцы не питали иллюзий по поводу того, как к ним относятся корейцы. Японские инвесторы запаниковали. В течение первых 11 дней после нападения индекс Nikkei упал вдвое со 176 до 85 на 6 июля 1951 года. Этот день стал минимумом второй половины века для японского фондового рынка. 6 июля 1950 года не было никаких побед, никакого перелома ситуации на Корейском полуострове для потрепанных войск РК и США, только упорное отступление с боями на юг. Тем не менее, проявив раннюю прозорливость, японский рынок в тот день достиг дна. Хороших парней не столкнули в море, и, хотя Корейская война оказалась долгим кровавым тупиком, США и Запад доказали, что они могут противостоять коммунистической агрессии в сухопутной войне в Азии. Следующее испытание этой решимости наступило только через 15 лет.

Не менее важно и то, что японский рынок почувствовал нечто другое. Корейская война должна была дать все еще депрессивной японской экономике мощный толчок к развитию за счет специальных закупок, связанных с войной, поскольку войскам США в зоне военных действий требовались многочисленные ресурсы. В конце 1950 года цены на акции на короткое время упали, реагируя на китайское наступление, но затем устойчиво росли в течение следующих 18 месяцев из-за подъема, связанного с войной. Японские компании также получали богатую прибыль от правительственных контрактов на восстановление Японии. Фондовый рынок был проницательным и умным.

Но это было нечто большее, чем просто военная прибыль и восстановление внутренней экономики, которые способствовали невероятно крутому подъему японского рынка со дна 1951 года на протяжении 1950-х годов. Инвесторы почувствовали, что Японию ожидает эра секулярного роста исторических масштабов. 40 лет спустя, в середине декабря 1989 года, индекс Nikkei вырос с 85 000 до более чем 39 000. Большой график, показанный на рис. 14.3, является полулогарифмическим. Как показано на вставке на рис. 14.3, если бы мы построили его традиционно, подъем был бы настолько крутым, что падение в 1950 году оказывалось практически незаметным. Как вы можете видеть (но с трудом), цены на акции отреагировали на китайское наступление в конце 1950 года, но затем, в 1951 году, мощь подъема в японской экономике превзошла все остальные соображения.

Общие сведения о войне в Корее

Задолго до июня 1950 года американские специалисты по планированию обороны знали, что по сравнению с Республикой Корея (РК), Северная Корея обладает мощным военным потенциалом; однако они никогда не представляли, что Корейский полуостров станет местом крупной конфронтации. В 1949 году, после вывода русских войск из Северной Кореи, они одобрили вывод американских войск из РК. В важном обращении государственный секретарь Дин Ачесон даже не включил Южную Корею в периметр стратегической обороны США. Соединенные Штаты исходили из того, что война в Корее будет лишь дополнением к общей войне с Советским Союзом, и возможно, с Китаем. В этом сценарии Корейский полуостров имел небольшую стратегическую ценность, и было решено, что не стоит тратить скудные ресурсы США на его защиту. Генерал Мэтью Риджуэй, заместитель начальника штаба армии, позже сказал: «Концепция ограниченной войны никогда не рассматривалась на наших совещаниях. Атомная бомба создала для нас психологическую линию Мажино»[252]. С другой стороны, было много признаков назревающей беды. Только в 1949 году было зафиксировано 874 нарушения границы со стороны Северной Кореи. Некоторые из них представляли собой бои с участием более 1000 человек и значительными потерями с обеих сторон. Короткие, ожесточенные перестрелки между пограничниками РК и северокорейскими лазутчиками были практически ежедневным явлением в течение всего 1949 и весны 1950 года. Северная Корея, используя советское оснащение и военное обучение, создала грозную, мощную и фанатичную военную машину с одной из самых больших армий в мире. Их армия и военно-воздушные силы были намного мощнее, чем у Южной Кореи. Соединенные Штаты предоставили армии РК минимальное оборудование и помощь.

Причина столь ограниченной помощи заключалась в том, что президент Южной Кореи, Сингман Ри, вздорный, маленький, воинственный человек, в 1949 году хвастался тем, что если его армии предоставят свободу действий, то она сможет быстро разгромить и оккупировать Северную Корею, несмотря на советское присутствие. Американское оборонное ведомство было потрясено. Меньше всего они хотели, чтобы Ри начал Третью мировую войну, напав на Северную Корею, с последующим неизбежным вступлением в войну китайцев. В результате, опасаясь, что он начнет военные действия, Соединенные Штаты сильно ограничили наступательные возможности РК. Четыре дивизии пехоты РК, развернутые на границе вдоль 38-й параллели, были в действительности просто конвойными силами, вооруженными карабинами и не имеющими артиллерии или танков.

По сути, северокорейцы умело подставили Соединенные Штаты и Южную Корею. Как писал Макартур в мемуарах, «северные корейцы проявили большую изворотливость в маскировке приготовлений к нападению». Начиная с апреля 1950 года они резко изменили тактику. Рейды через границу практически прекратились, а Пхеньян выступил с «мирными» предложениями об объединении и выборах. Поскольку население юга значительно превышало численность населения севера, это предложение вызвало надежду на воссоединение двух Корей или, по крайней мере, на более разумное отношение к будущему Кореи. Вдоль границы северокорейцы разместили заградительные силы легкой пехоты, аналогичные силам РК. Однако в то же время они тайно перебрасывали регулярную пехоту, вооруженную тяжелым оружием, и танковые дивизии, включая последние модели российских танков Т-34, ближе к границе, говоря войскам, что они участвуют в маневрах. Ни американская, ни корейская разведка не встревожилась, и на 25 июня треть армии РК находилась в отпуске.

Нападение со стороны Северной Кореи

25 июня 1950 года, на рассвете, в разгар сильного ливня, северокорейцы нанесли удар через границу. Армия вторжения насчитывала 100 000 человек и состояла из шести пехотных дивизий, трех полных бригад, 200 танков, и имела значительную авиационную поддержку. Амфибийные десанты с джонок и сампанов также были высажены за линией фронта РК. Захватчики достигли полной неожиданности[253]. Первоначально атака была предпринята легкой пехотой, но как только они прорвали неподготовленную линию обороны РК, они бросились направо и влево, чтобы уйти с дороги, а тяжело вооруженные основные силы, возглавляемые советскими танками T-34, прорвались через брешь, уничтожив четыре недоукомплектованные дивизии РК.

Силы РК сражались храбро, но недолго, поскольку превосходство противника было слишком подавляющим. Они были вооружены базуками времен Второй мировой войны, чьи снаряды отскакивали от русских танков, как камни. Это тоже было частью сознательной политики США, направленной на предотвращение вторжения РК на Север.

Дивизии РК на границе были практически уничтожены в первые 24 часа, и 26 июня Т-34 вошли в пригороды Сеула, столицы Южной Кореи. 27 июня[254] северокорейцы взяли Сеул, а Ри и его правительство бежали. Дороги к портовому городу Пусан уже были забиты беженцами[255].

Из столицы Северной Кореи, Пхеньяна, грозный коммунистический премьер Ким Ир Сен поклялся «сокрушить» Южную Корею через месяц. Ким Ир Сен был крупным сильным человеком, настоящим героем сопротивления во времена японской оккупации. У него все еще был нос, и он скромно описывал себя в собственной газете как «великого мыслителя и теоретика… несравненного гениального полководца с железной волей, сотворившего бесчисленные легендарные чудеса… вечно побеждающий, а также нежный – сердечный отец народа, обнимающий их своим широким сердцем»[256]. Ким Ир Сен был лошадью совершенно другого цвета, чем его пузатый сын, «Дорогой лидер», который сейчас является премьер-министром.

Реакция США на северокорейское наступление

К середине июня в Лондоне, Вашингтоне и Токио сложилось мнение, что силы РК будут оттеснены на юг к морю, а Корея будет захвачена. Газета The Washington Post писала, что все это пугающе напоминает нацистский блицкриг по Франции в 1940 году. В Вашингтоне и Лондоне опасались, что это наступление было прелюдией к советскому захвату территории и нападению на Японию. 27 июня фондовые рынки по всему миру снова пошли на спад, но затем стабилизировались. Газета The New York Times опубликовала на первой полосе статью под заголовком: «Акции: ралли после новых больших потерь из-за опасений войны; продажи приблизились к пяти миллионам». В статье сообщалось, что в какой-то момент Доу упал на 5 %, но на огромном объеме торгов восстановился, и совокупное падение составило всего 0,73 %. «Лондон больше всех пострадал среди основных бирж, – говорилось в тексте, – в то время как канадские рынки последовали примеру Нью-Йорка».

Однако президент Трумэн действовал решительно и быстро и 28 июня приказал Макартуру передислоцировать американские войска из Японии. Свободный мир отреагировал быстро и в подавляющем большинстве случаев положительно. Когда об этом решении было объявлено, в Палате представителей и Сенате США раздались аплодисменты. Редакционные статьи и колонки, например, принадлежавшие перу братьев Алсоп и Скотти Рестону в газетах The New York Times и The Washington Post, восхваляли президента за его мужество. Фондовые рынки поднялись. Америка поднималась! В почтовых посланиях в Белый дом высказывалось решительное одобрение. Дэвид Маккалоу в эпической биографии «Трумэн» рассказывает об одном послании, адресованном президенту: «Может быть, вы и старый зануда, и играющий в покер любитель виски, как говорят некоторые, – писал республиканец из Иллинойса, – но, черт возьми, впервые с тех пор, как старина Тедди ушел оттуда в марте 1909 года, Америка получила в Белом доме настоящего американца».

Президент Гарри Трумэн действительно употреблял некоторое количество виски, но в свои 67 лет он был здоровым, энергичным, жизнерадостным и привлекательным человеком. Он много работал и любил свою работу и людей. Каждое утро он вставал в пять утра и завтракал куском сухого тоста, фруктами, одним яйцом, полоской бекона и стаканом обезжиренного молока. Затем он бодро проходил две мили в старом армейском темпе походного марша, 120 шагов в минуту; делал несколько упражнений «для настройки» и выпивал унцию бурбона Old Grand Dad или White Turkey, «чтобы запустить двигатель». Он садился за стол вскоре после семи утра с горделиво поднятой головой. Он всегда был безупречно одет в двубортные костюмы, которым, по его гордому заявлению, было 15 лет, и они до сих пор идеально сидели[257]. Он излучал жизненную энергию и веселую уверенность. Гарри Трумэн нравился каждому, кому довелось работать или просто встречаться с ним.

Слабая, неподготовленная армия США

Из своего штаба в Японии Макартур быстро перебросил регулярную 24-ю пехотную дивизию под командованием генерала Уильяма Дина, которая находилась на гарнизонной службе, и полк морской пехоты. 24-я дивизия представляла собой смесь опытных кадровых солдат, решивших остаться в армии после окончания Второй мировой войны, и молодых призывников без боевого опыта. Гарнизонная служба в Японии в то время считалась лучшим выбором и роскошным назначением, потому что иена была очень дешевой. Офицеры и унтер-офицеры жили за пределами базы со своими японскими подружками; японские мамы-сан застилали солдатам постели, стирали одежду и начищали сапоги. Пиво в офицерских и унтер-офицерских клубах стоило 10 центов за кружку на разлив. Самым напряженным маневром, который дивизия совершила за предыдущий год, было восхождение на гору Фудзи. 24-я дивизия была недоукомплектована, не в лучшей форме и в основном оснащена оружием времен Второй мировой войны. Северокорейцы попросту сжевали их.

Макартур в мемуарах ярко описывает визит, который он совершил на место сражения 29 июня. При всех своих недостатках генерал был храбрым человеком. Несмотря на возражения, он заставил свой самолет, «Батаан», приземлиться на передовую взлетно-посадочную полосу, и он пошел вперед под огонь, чтобы наблюдать за за ходом сражения.

«Всего в миле от нас я мог видеть башни дыма, поднимающиеся от руин этого города XIV века… в агонии разрушения. Постоянно слышался треск красных минометов, пока враг спускался к мостам. Подо мной, обходя обе стороны холма, поспешно отступали колонны дезорганизованных войск, тусклый цвет их неровных рядов перемежался то тут, то там ярко-красными крестами санитарных машин с ранеными, стонущими людьми. В небе посланниками смерти завывали ракеты, повсюду стояли смрад и полное запустение поля боя после поражения. На всех дорогах в клубящейся пыли, окутанной человеческой массой, двигались беженцы. Но среди них не было ни истерики, ни хныканья»[258].

Генерал пропустил случившийся в тот же день ужасный инцидент. Кричащие массы южнокорейских граждан в повозках, старых автомобилях и на велосипедах, бегущих на юг из города, запрудили четыре моста через реку Хан. Толпа была в панике. Командование РК приказало взорвать три моста, несмотря на толпы людей на них, и приказ был исполнен. Сотни людей взлетели в воздух[259]. Оставался один мост для войск РК, все еще остававшихся в Сеуле, но северокорейцы быстро приближались. По словам Уильяма Манчестера, Макартур коротко изучил ситуацию в бинокль и приказал: «Пошли отсюда». Затем его кортеж направился обратно к самолету.

Армии США и Южной Кореи отступают с боями

Вернувшись в Токио, Макартур решил организовать «упорядоченный отход» в направлении Пусана в 275 милях к югу. Он признал, что у него не было достаточно сил, чтобы остановить северокорейское наступление, и что ему нужно выиграть время. Его вполне разумная стратегия заключалась в том, чтобы разменять время на пространство. Он собирал подкрепления и доставлял их в Пусан по морю и по воздуху. Ширина фронта в Корее составляла 150 миль. Местность представляла собой переплетение долин с рисовыми полями, испещренными оросительными канавами, и грунтовых дорог, перемежающихся с крутыми холмами и даже небольшими горами. Покрытые толстым слоем грязи дороги, забитые сотнями тысяч беженцев с имуществом в повозках с волами, двигавшихся на юг, представляли собой хаос. В корпусе морской пехоты распространилась шутка, что Корея, усеянная горами и долинами, была самой большой страной в мире. К середине июля Макартур развернул 1-ю кавалерийскую и 25-ю дивизии, но обе они были не лучше приспособлены для ведения интенсивных боевых действий на суше в условиях экстремальной жары, чем 24-я дивизия.

К тому времени армия РК была в полном беспорядке, а северокорейские войска часто превосходили в численности их и американские силы в соотношении три к одному, а иногда и десять к одному. Отступление по полуострову проходило под проливными дождями сезона муссонов, при сорокаградусной жаре и удушающей влажности. Одежда гнила, винтовки М-1 ржавели, а войска, страдавшие от обезвоживания, пили воду, стекавшую с полей, удобренных человеческими фекалиями, что привело к массовой дизентерии. Американские солдаты ничего не знали ни о местности, ни о корейском народе, ни о языке. Маккалоу рассказывает, как один пехотинец позже вспоминал те дни. «Ребята, промокшие от пота, срущие в штаны, даже не сбрасывая их, двигались как зомби. Я просто чувствовал, что мы найдем еще один холм и будем атакованы, потом еще один холм, и так далее, до бесконечности. Что за место для смерти!» В течение недели после отправки треть личного состава большинства подразделений погибла или была ранена, а некоторые молодые солдаты просто «ушли» и бежали[260]. Один молодой офицер морской пехоты нацарапал записку своей жене, перефразируя сонет Руперта Брука «Солдат»[261].

Коль я умру, знай вот что обо мне:

Есть тихий уголок в чужой земле,

Который будет Америкой всегда…

(Использован перевод А. Рытова:

в оригинале «который будет Англией всегда…»)

Отход быстро превратился в отступление через крутые горные перевалы, чрезвычайно осложненное десятками тысяч беженцев, заполонивших дороги. Северокорейцы были жестокими, злобными и фанатичными бойцами, которые регулярно пытали пленных прямо в поле для получения тактической информации. Их спецназ сбросил свою зеленую форму, оделся, как крестьяне, в грязные белые брюки и блузки, и смешался с беженцами. Затем они использовали беженцев в качестве прикрытия для нападения на отступающие американские и южнокорейские части. Американские войска не знали, кто друг, а кто враг, и иногда без разбора палили по группам беженцев или по ошибке обстреливали деревни, которые считались укрытиями северокорейских коммандос. Зверства с обеих сторон были обычным явлением.

24-я дивизия мужественно пыталась отстоять позиции на возвышенности перед рекой Кум, а затем в древнем городе Тэджон, где интенсивные бои шли за каждый дом. 19 июля, когда город был охвачен огнем и многие подразделения были отрезаны и окружены, генерал Уильям Дин, командующий 24-й армией, исчез, и в последний раз его видели пытающимся остановить танк из пистолета 45-го калибра. Его тело так и не было найдено. 22 июля 1950 года газета The New York Times на первой полосе опубликовала статью о семи убитых американских солдатах, найденных на обочине дороги со связанными за спиной руками и расстрелянных в лицо. Обстановка была настолько тяжелой, что подразделения часто оказывались в тылу врага в незнакомой стране, где они не знали, кому доверять. Репортер из газеты The Baltimore Sun рассказал о группе, которая пробивалась пешком через 50 миль горных троп. Изначально их было 80 человек, но дошли только 25. Остальные были либо убиты, либо настолько измотаны, что предпочли остаться, сражаться и погибнуть. Отступление на юг, по словам Трумэна, было одним из самых героических арьергардных действий в американской военной истории. Оно также было одним из самых тяжелых и бесславных.

Северная Корея продолжает наступление

К 20 июля Макартур развернул в Корее большинство частей, находившихся в Японии, включая Первую кавалерийскую дивизию и Восьмую армию под командованием генерала Уолтона Уолкера. Северные корейцы по-прежнему продвигались вперед, преодолевая по 20 миль в день. Это было отчаянным решением – продолжать бросать эти свежие войска в хаос разгрома и отступления, но альтернативы не было. Была предпринята попытка объединить американские войска и войска РК, но к тому времени южнокорейцы были деморализованы и массово дезертировали. К началу августа обстановка была отчаянной. Из Токио Макартур ясно дал понять своему командующему генералу Уокеру, что эвакуации с Корейского полуострова не будет – ни обширного азиатского Дюнкерка, ни Батаана. Американским частям было приказано «стоять насмерть». Роскошный образ жизни Макартура в Токио был хорошо известен войскам, и этот приказ был принят не очень хорошо, особенно морскими пехотинцами. Сардоническая шутка заключалась в следующем: Макартур как бы говорил: «Вы, тупоголовые, стойте или умрите. Я пойду поужинаю и выкурю сигару»[262].

Северокорейцы ввели в бой свежие войска, артиллерию и танки, и теперь в наступлении участвовало 13 дивизий. Северокорейские войска были развернуты в ряд колонн батальонного и полкового состава, они прощупывали дороги и горные тропы в попытке проникнуть на американские позиции и окружить их. Однако северокорейские линии снабжения становились все более протяженными. Разведывательные полеты показали, что большое количество припасов прибывало на грузовиках из китайской Маньчжурии и русской Сибири. Более того, начала заявлять о себе американская авиация. Днем движение через 38-ю параллель пресекалось обстрелами, а мосты и дороги подвергались бомбардировкам. Таким образом, все северокорейские поставки должны были осуществляться по ночам.

Кроме того, лучшие северокорейские фронтовые дивизии сильно поредели в результате их безрассудных и фанатичных атак. В конце июля темп наступления начал замедляться. Тем временем, американские армейские дивизии и морские пехотинцы были усилены, и в Пусан морем прибывали подкрепления и снаряжение. К 7 августа потрепанные американские подразделения и остатки южнокорейских войск создали оборонительный периметр за рекой Нактонг в виде дуги длиной 130 миль вокруг Пусана. ВВС США теперь обеспечивали ближнюю воздушную поддержку над фронтом сражения, а военно-морские силы оказывали помощь морской артиллерии, используя подразделения «корректировщиков». Полк 50-тонных танков «Першинг» с 90-мм пушками прибыл вместе с батальоном 155-мм гаубиц. Наступление северокорейцев остановилось. Их темп был нарушен. Американские войска оказали доблестное сопротивление.

Пока обе стороны окапывались, а в Пусан прибывали подкрепления, в августе 1950 года сложилась патовая ситуация. Британцы отправили 2000 солдат из Гонконга, были и другие союзники. Турецкий полк показал себя особенно стойкими бойцами. Сезон дождей закончился, но жара в середине лета была удушающей, и Маккалоу пишет, что пыль была настолько густой, что в полдень грузовики не выключали фары. Ожесточенные бои продолжались, поскольку северокорейцы пытались, но не смогли проникнуть на плацдарм, и обе стороны понесли большие потери. С другой стороны, за прорыв американских и южнокорейских войск через реку на подготовленные, укрепленные фортификационными сооружениями позиции северокорейцев пришлось бы платить слишком большую цену.

Поддержка Корейской войны в США ослабевает

В Соединенных Штатах настроение резко изменилось. Трумэн подвергался яростным нападкам со стороны общественности, СМИ и республиканцев. Общим рефреном было: «Почему американские мальчики приносятся в жертву в этой далекой, Богом забытой стране?» Корреспонденция Трумэна и результаты опросов показывали соотношение 20:1 против войны, а СМИ критиковали ход ведения войны и задавали вопросы, почему Соединенные США оказались к ней настолько не готовы. Лидер республиканцев, сенатор Роберт Тафт, призвал к отставке Дина Ачесона, а влиятельные братья Алсоп писали, что политика министра обороны Луиса Джонсона была «катастрофической».

С другой стороны, некоторые «ястребы» требовали применения атомной бомбы до того, как следующие американские юноши окажутся принесены в жертву. Один плакат гласил: «ТЫ УЖЕ ДЕЛАЛ ЭТО РАНЬШЕ, ГАРРИ! СБРОСЬ НА НИХ ОДНУ БОМБУ И ПОКОНЧИМ С ЭТИМ». В дополнение к проблемам президента, китайские националисты предлагали послать войска, а Макартур сам отправился на Формозу и выразил поддержку своему старому товарищу, скользкому и самолюбивому генералиссимусу Чан Кайши. Более того, Мак был сфотографирован в момент продолжительного поцелуя руки обворожительной мадам Чан Кайши, что привело в ярость античанкайшистскую фракцию в Госдепартаменте и Конгрессе.

Что касается промышленного индекса Доу Джонса, то к середине июля он упал на 15 % с 229 до 197 всего за месяц, но затем, по мере стабилизации фронта и удержания Пусанского периметра, к концу августа снова поднялся до 222. Тем не менее, ожидания были пессимистичны, поскольку авторы рыночных комментариев беспокоились о налоге на сверхприбыль и о дальнейшем развитии событий в Азии. Азии. Было много сравнений с падающими костяшками домино.

Стратегия победы над Северной Кореей генерала Макартура

На самом деле Макартур все больше становился проблемой для президента, поскольку он манипулировал средствами массовой информации и своими друзьями в Конгрессе, добиваясь большей свободы действий в Корее. Сейчас, читая речи Макартура, трудно понять, что так взволновало Трумэна и Ачесона, но в основном все сводилось к тому, что Макартур хотел нанести по Северной Корее и Китаю нокаутирующий удар, невзирая на глобальные последствия. Трумэн и Ачесон боялись, что он может по ошибке разжечь Третью мировую войну. Невероятно, но ни один из них никогда не встречался с Макартуром, который на самом деле не возвращался в Соединенные Штаты с конца 1930-х годов.

Ситуация была такова: кровавый тупик на поле боя и громкое недовольство общественности дома, когда Макартур придумал то, что он скромно описывает в мемуарах как мастерский фланговый удар с развитием успеха на тыл противника, который разорвал его линии снабжения и окружил все его силы к югу от Сеула. Единственной альтернативой был фронтальный прорыв из Пусанского периметра, который, в случае успеха, привел бы к затяжной и кровавой кампании на всем протяжении полуострова.

Макартур выбрал в качестве отправной точки для высадки амфибийного десанта порт Инчхон, расположенный в 20 милях к западу от Сеула и более чем в 200 милях к северу от Пусана. Военные эксперты всегда считали Инчхон, размером примерно с Джерси-Сити, абсолютно неуязвимым для высадки десанта. К порту можно было подойти только по узкому извилистому каналу, который можно легко заминировать, и он точно окажется заблокирован, если в нем затонет хотя бы один корабль. В Инчхоне не было пляжей, приливы и отливы были огромными (30 футов и более), и только во время прилива десантные суда могли подойти к стене, защищавшей Вольмидо, возвышенный, сильно укрепленный остров, который контролировал гавань. Через два часа после прилива десантные суда застревали в грязи. Во время прилива стена возвышалась на 60 футов над уровнем воды, и атака на нее считалась самоубийственной. Кроме того, вдоль нее располагались сторожевые посты, укомплектованные элитными войсками. Даже если бы крепость была взята, десанту пришлось бы под огнем пройти длинную каменную дорогу в Инчхон и пробиваться из дома в дом через самое сердце города[263].

Когда Аверелл Гарриман, специальный посланник президента, посетил Токио в августе 1950 года, Макартур изложил ему план в блестящей полуторачасовой презентации. Он заявил, что он поразит и победит северокорейцев, сделав при этом невозможное (сравнив себя с британским генералом XVIII века Вулфом, который одержал победу над французским генералом Монткальмом в битве при Квебеке в 1759 году. Макартур верил в реинкарнацию, и у него была привычка сравнивать себя с давно умершими генералами, когда он составлял планы сражений). Решение должно было быть принято незамедлительно. Максимальные приливы и отливы должны были наступить 15 сентября, и атака должна была быть предпринята до наступления корейской зимы. План был полностью разработан Макартуром. Гарриман, старый мудрый лис, был впечатлен.

Однако, когда он вернулся в Вашингтон и изложил план президенту, Объединенному комитету начальников штабов и Совету национальной безопасности, они были потрясены. Генерал Омар Брэдли, председатель Объединенного комитета начальников штабов и весьма уважаемый стратег, сказал, что это «самый рискованный план, о котором я когда-либо слышал»[264]. Адмирал Форрест Шерман, начальник военно-морских операций, заявил: «Если задаться целью перечислить все возможные географические и военные препятствия – все они найдутся у Инчхона». Другие члены Объединенного комитета начальников штабов согласились, и даже даже некоторые из штаба Макартура признали, что шансы были 1:50. Брэдли писал, что «неудача может стать национальной или даже международной катастрофой, не только в военном, но и в психологическом плане». Слишком много вещей могли пойти не так.

Но Трумэн купился на эту идею. Он знал, что это была грандиозная авантюра, и он понимал последствия в случае неудачи. Мнение военных было отрицательным и, по сути, Трумэн не любил Макартура, не доверял ему и не уважал его, Он считал Макартура «чертовым эгоистом». Он также был невысокого мнения о генералах, об их образовании, полученном в Вест-Пойнте, и о военной кастовой системе. Но план ему понравился, и он приказал трем членам Объединенного комитета начальников штабов, Гарриману и министру армии Фрэнку Пейсу, отправиться в Токио для проведения первого военного совета с Макартуром.

На встрече военные эксперты выступили против плана десанта на Инчхон как слишком опасного[265]. Объединенный комитет начальников штабов утверждал, что Инчхон находится слишком далеко в тылу, что Пусанский плацдарм будет ослаблен и поставлен под угрозу в результате передислокации Первой дивизии морской пехоты, и что при подготовке операции такого масштаба будет невозможно сохранить секретность. Но прежде всего, это было слишком рискованно. Морские пехотинцы должны были стать первой волной, и эксперты ставили под сомнение их способность преодолеть нависающую стену перед лицом гарнизона и под обстрелом. Эксперты по амфибиям утверждали, что десантные корабли застрянут в грязи, как утки перед охотником. Военно-морской флот утверждал, что канал слишком узок. Гарриман отметил, что из-за экстремальных приливов и отливов все войска должны быть высажены в первый же день, и подкрепления не будет. Это был план из категории «все или ничего».

Когда все высказались, Макартур написал в мемуарах, что он подождал немного, чтобы собраться с мыслями. «В комнате нарастало напряжение. Если бы молчание могло быть беременным, то это было именно оно». Он начал со слов: «Мой отец предупреждал меня: “Даг, военные советы порождают робость и пораженчество”». Фрэнк Пэйс, министр армии, который присутствовал на заседании, много лет спустя сказал мне, что при этих словах волосы буквально поднялись у него на затылке. Макартур продолжил:

«Те самые аргументы, которые вы привели в пользу непрактичности, обеспечат мне элемент неожиданности. Ибо вражеский командир рассудит, что никто не будет настолько нагл, чтобы предпринять такую попытку. Неожиданность – самый важный элемент для успеха в войне… Возражения ВМС по поводу приливов, гидрографии, рельефа местности и физических недостатков действительно существенны и уместны. Но эти трудности не являются непреодолимыми. Я полностью уверен в ВМС, и на самом деле я, кажется, больше доверяю флоту, чем флот сам себе».

Затем он продолжил, что единственной альтернативой было бы остаться в Пусане и продолжать нести тяжелые потери в оборонительной войне или попытаться прорваться и затем продвигаться вверх по полуострову. По его оценке, этот последний вариант будет стоить жизни 100 000 американцев и корейцев. Выступая полностью экспромтом, он драматично заключил:

«Если мы проиграем войну коммунизму в Азии, судьба Европы окажется под серьезной угрозой. Выиграем ее, и Европа, возможно, будет спасена от войны и останется свободной. Примите здесь неправильное решение – роковое решение, поддавшись инерции, – и с нами будет покончено. Я почти слышу тиканье секундной стрелки судьбы. Мы должны действовать сейчас, или мы погибнем. Если моя оценка окажется неточной, и если я столкнусь с защитой, с которой я не смогу справиться, я буду присутствовать там лично и немедленно выведу наши силы прежде, чем они будут ввергнуты в хаос кровавого поражения. Единственной потерей будет моя профессиональная репутации. Но под Инчхоном мы не потерпим поражения. Под Инчхоном мы преуспеем».

Наступила полная тишина. Никто ничего не говорил. Сила личности и огромной убежденности Макартура была буквально непреодолимой. Наконец, адмирал Шерман, начальник военно-морских операций, заговорил: «Спасибо. Великие слова в великом деле!» Атака началась. Макартур взял на себя всю ответственность, и при всем своем высокомерии он был убедительным и харизматическим лидером!

Внезапное нападение на Инчхон

В течение следующих двух недель силы вторжения в составе 62 кораблей и 70 000 человек в обстановке полной секретности были собраны, и к 8 сентября готовились к отправке к цели. Морские пехотинцы находились на последних стадиях высадки, когда Макартур получил сообщение от Объединенного комитета начальников штабов, которые вернулись в Вашингтон и встретились с президентом и Советом национальной безопасности. От сообщения, по его словам, его «пробрало морозом до костей»[266]. Оно гласило:

«Мы с большой озабоченностью отметили недавнюю тенденцию развития событий в Корее. В свете использования всех резервов, имеющихся в распоряжении Восьмой армии, мы хотели бы получить вашу оценку относительно осуществимости и шансов на успех планируемой операции, если если она будет начата в соответствии с запланированным графиком».

Макартур был убежден, что это Вашингтон прикрывает свои задницы на случай провала, и он немедленно ответил, кратко изложив свои доводы.

Через день он получил загадочный ответ от Объединенного комитета начальников штабов, в котором говорилось, что, учитывая его ответ, они «одобрили операцию и проинформировали об этом президента».

Ранним утром 13 сентября 1950 года начался штурм. Была достигнута полная неожиданность. Северокорейцы предполагали, что Вольмидо был неприступен. В ходе синхронизированной операции, незадолго до начала морской артиллерии, элитные, превосходно подготовленные разведывательные подразделения морской пехоты на каноэ достигли морского вала на Вольмидо, а затем, с помощью веревочных лестниц и забрасываемых крюков, поднялись по стене и сняли часовых, оставаясь при этом незамеченными. Это было не так просто, как кажется, и произошло много рукопашных схваток на набережной и в караульных помещениях. 37 человек из числа коммандос были ранены, но каким-то чудом никто не погиб. За героические действия два морских пехотинца из рейдовой группы были награждены второй высшей медалью Соединенных Штатов – Военно-морским крестом.

Сразу же самолеты авианосного базирования и сопровождающие крейсеры нанесли удар по Вольмидо и целям в Инчхоне, когда первая волна морских пехотинцев на десантных кораблях достигла морского вала и поднялась на него. К 9 часам утра прилив ослаб, и некоторые десантные корабли остались на массивных илистых берегах, но это не имело значения, так как Вольмидо был захвачен. Морские пехотинцы пересекли дамбу, и начались ожесточенные бои за каждый дом в самом Инчхоне. 7-я армейская дивизия высадилась и последовала за морскими пехотинцами. Сам Макартур отправился в Вольмидо во второй половине первого дня и с удовлетворением обнаружил, что северокорейцы начали интенсивные работы по укреплению острова. Если бы атака была отложена на месяц, она могла бы не увенчаться успехом.

Закрепившись в Инчхоне, морская пехота и армия быстро двинулись вглубь страны, причем одна колонна направилась к Сеулу и огромному аэродрому Кимпхо, на котором базировались северокорейские МиГи. Кимпхо был захвачен на третий день операции. Другая колонна, Северные силы, двинулась в направлении Сувона и другого крупного аэродрома. Затем северная колонна должна была продвигаться через полуостров, тем самым замыкая «клещи». Когда два зубца клещей соединятся, объединенная армия повернет на юг, чтобы взять Сеул и окружить основную северокорейскую армию. Все сработало идеально. Северокорейцы были совершенно не готовы; и на таком большом расстоянии от фронта было недостаточно войск первой линии. Через два дней кольцо было замкнуто.

В то же время боевые патрули обнаружили слабые места на северокорейском корейской стороне Пусанского плацдарма. Макартур немедленно приказал 8-й армии и дивизиям РК перейти в наступление и прорвать северокорейскую оборону со стороны плацдарма. Поначалу сопротивление было ожесточенным, и возникли значительные трудности с переправой через реку Нактонг. Однако, как только американские и южнокорейские части оказались на другом берегу, северокорейцы запаниковали. Их непрерывно обстреливали и бомбили, и главными целями были танки и самоходная артиллерия. Теперь северокорейцы знали, что они отрезаны в тылу, в 250 милях от границы, и что их линии снабжения были прерваны.

Тем временем мощные американские бронетанковые и пехотные дивизии продвигались на север. Некоторые северокорейские полки полностью распались, войска бросали снаряжение и либо сдавались в плен, либо пытались скрыться в сельской местности, а затем пробиваться на север, чтобы спастись. Дороги и тропы были усеяны брошенными танками, самоходной артиллерией, минометами и оружием всех типов. Отступление превратилось в разгром. В течение следующих двух недель 130 000 северокорейцев сдались или были взяты в плен. Через 12 дней после высадки в Инчхоне все было кончено. Огромная северокорейская армия Северной Кореи, осаждавшая Пусан, была практически уничтожена, и Сеул был взят.

29 сентября 1950 года Сеул был официально восстановлен в статусе столицы Южной Кореи. Вот как Макартур описал этот момент в книге «Воспоминания». Генерал имел либо отличный слог, либо отличного редактора.

«В разрушенном войной актовом зале ряд за рядом сидели хорошо вооруженные офицеры и бойцы армии ООН и Южной Кореи. По обеим сторонам комнаты зияли разбитые окна, и через них в зал проникал запах смерти. Мои мысли вернулись к тому дню во дворце Малакана в Маниле, когда я передал правительственные полномочия гражданским властям Филиппин. Я попросил, чтобы все присутствующие встали и вместе со мной прочитали молитву “Отче наш”. Стальные шлемы и пропитанные грязью фуражки покинули усталые головы, и все поднялись на ноги. Вместе мы прочитали молитву “Отче наш”, и я помню, как частицы стекла со звоном падали с разбитой крыши актового зала, когда я закончил: “…Твое есть Царство, Сила и Слава, во веки веков, аминь”».

Макартур вспоминает, как после этого президент Ри сжал его руку. «Мы восхищаемся вами, – сказал он со слезами, текущими по щекам. – Мы любим вас как спасителя нашей расы!» Макартуру это понравилось, и, как проконсул-завоеватель, купаясь в своей славе, он проехал по улицам Сеула, заполненным людьми, аплодировавшими и размахивавшими бумажными американскими флажками. И снова Макартур вернулся.

Тем временем Вашингтон и вся страна были охвачены ликованием и эйфорией. Это был один из самых драматических поворотов судьбы в истории войны. Президент и Объединенный комитет начальников штабов с трудом могли поверить новостям. В мемуарах Макартур ведет хронику поздравлений и обожания, которые сыпались на него со всего мира. (Конечно, у инчхонских скептиков была избирательная память, они вспоминали, что они все это время были за Инчхонскую операцию и просто хотели сделать «конструктивные предложения»). Как всегда, у победы 1000 отцов, и лишь поражение – сирота.

США: стремление уничтожить северокорейскую армию

В последующие недели активно обсуждался вопрос о том, стоит ли наступать на Северную Корею и раз и навсегда покончить с ее способностью вести войну. Всегда существовало опасение, что Китай с его огромными людскими ресурсами почувствует угрозу и вступит в войну. Объединенный комитет начальников штабов и Макартур утверждали, что северокорейская военная машина должна быть уничтожена, иначе Южная Корея будет вечно жить под дамокловым мечом. ООН ответила уклончиво. В конце концов, Объединенный комитет начальников штабов приказал Макартуру пересечь 38-ю параллель с задачей уничтожить северокорейскую армию. Макартур решил разделить силы и направил 8-ю армию на западное побережье в направлении Пхеньяна, в то время как X корпус двинулся по восточному побережью Северной Кореи. Затем, сказал Макартур, они соединятся в один «массивный всеобъемлющий охват… что положит конец войне». Макартур в своем высокомерии, как Шалтай-Болтай, взобрался на вершину очень высокой стены, и как Шалтая-Болтая, его ждало падение.

Два побережья Северной Кореи разделены центральным горным хребтом, что делает связь и транспортировку между между ними крайне неопределенной и сложной задачей. Маккалоу говорит, что Объединенное командование рассматривало такое разделение сил как «чрезвычайно рискованный маневр», но после последнего мастерского удара никто не хотел спорить с военным гением. Макартур не упоминает ни о каких подобных возражениях в мемуарах. В любом случае, после первоначального успеха и взятия Пхеньяна, война приняла другой, совершенно неожиданный оборот, и внезапно силы США, РК и ООН оказались в отчаянном положении.

Внезапно, без предупреждения, китайцы вступили в войну и контратаковали с огромной армией в 260 000 человек. Эта огромная армия пробила зияющую дыру во фланге 8-й армии и отбросила ее назад в сторону Пхеньяна, и в то же время воспользовалась разделенным американским фронтом, чтобы заставить X корпус вернуться к 38-й параллели. В результате этих событий Первая дивизия морской пехоты оказалась изолированной и окруженной в районе Чосинского водохранилища морозной зимой. Отход с боями морской пехоты, при температуре 30 градусов ниже нуля, неся с собой своих мертвецов 40 миль до порта Хунгнам и пункта эвакуации, можно сравнить с отступлением Ксенофонта и Бессмертных Десяти Тысяч. «К черту отступление, – сказал командир дивизии, – мы просто продвигаемся в другом направлении».

Реакция рынка на Корею – и на необычные события на внутреннем фронте

Промышленный индекс Доу Джонса отпраздновал взятие Пхеньяна, но затем снизился, когда Китай вступил в войну. Однако в конце ноября, когда бои в Корее зашли в кровавый тупик, он снова вырос. Фронт стабилизировался от истощения и холода в фиксированных позициях – траншеи и бункеры с мешками с песком на холмах вдоль 38-й параллели. Лучшее описание этого этапа войны содержится в прекрасных записках Джеймса Брэди «Воспоминания о Корее: Самая холодная война». С одной стороны был миллион китайцев и то, что осталось от северокорейцев, а с другой – шесть американских дивизий, войска Республики Корея и контингенты ООН.

Затем, в первую неделю декабря 1950 года, в Вашингтоне произошла странная, но очень человеческая ссора в Вашингтоне с участием президента Соединенных Штатов, его дочери Маргарет и музыкального критика, заставившая средние показатели Доу Джонса колебаться. Эта история является захватывающим примером того, как совершенно непредвиденное, случайное, на первый взгляд незначительное событие может расшатать финансовые рынки. По сути, это пример скорее глупости рынков, чем их мудрости.

Маргарет Трумэн была единственным ребенком Гарри и Бесс, и она была буквально зеницей ока отца. В 1950 году ей было 26 лет, и она была привлекательной, хотя и несколько простоватой молодой женщиной, с приятной улыбкой и приятным характером. Она давно мечтала стать концертной певицей. Она упорно тренировалась, брала уроки вокала и была очень целеустремленной.

Однако дело было в том, что ее голосу, сопрано, не хватало силы, и она еще не могла выступать в больших залах. В то время она работала с Хелен Траубель, вагнеровской оперной дивой, которая предупредила Маргарет, что та еще неопытна и нуждается как минимум в пяти годах обучения. Когда Траубель сказала об этом президенту, он, как сообщается, стукнул своей палкой по столу и сказал, что это именно то, чего он хочет.

Однако у Маргарет были другие планы. Она выступала на многочисленных небольших сольных концертах, и когда появилась возможность выступить на большом концерте, она настояла на своем. Сам президент был любителем музыки, играл на фортепиано и часто посещал многочисленные концерты, на которые он приносил с собой партитуры исполняемых произведений.

5 декабря Маргарет Трумэн дала первый серьезный концерт в Constitution Hall. Она исполнила легкую программу, по словам историка Дэвида Маккалоу, вызвала восторженные аплодисменты и четыре раза вызывалась на бис. Тем не менее, некоторые люди в большой аудитории не были особенно впечатлены. После концерта прозвучало замечание, что если бы если бы она не была дочерью президента, ее бы не было на на сцене Constitution Hall.

Пол Хьюм, 33-летний музыкальный критик влиятельной газеты The Washington Post, написал разгромную рецензию, которая вышла на следующее утро.

«Мисс Трумэн – уникальный американский феномен с приятным голосом небольшого размера и хорошего качества. Она чрезвычайно привлекательна на сцене… Тем не менее, мисс Трумэн не может петь очень хорошо. Она неплоха большую часть времени – и прошлой ночью это было дольше, чем в любое другое время, когда мы слышали ее за последние годы. Есть несколько мгновений во время ее пения, когда можно расслабиться и почувствовать уверенность в том, что она достигнет своей цели – окончания песни.

Мисс Трумэн не стала лучше за те годы, что мы ее слышали. …она все еще не может петь, приближаясь к профессиональному мастерству. Она почти ничего не передает из музыки, которую она исполняет…»

На следующее утро в 5:30 утра, когда президент открыл почту, первое, к чему он обратился, были рецензии. Когда Трумэн прочитал комментарии Хьюма, он взорвался и тут же собственноручно написал короткое письмо Хьюму, которое доставил ему посыльный. У Трумэна был вспыльчивый характер, и он знал за собой, как он позже сказал Дину Ачесону, склонность к эмоциональным вспышкам, что неизменно заканчивалось для него неприятностями. Маккалоу приводит в пример некоторые из них. Например, он отпускал гневные замечания Бернарду Баруху («этот старый козел»), конгрессменам («Корпус морской пехоты – не что иное, как Корпус морской пехоты – это не более чем полицейские силы военно-морского флота, с рекламной машиной не хуже, чем у Сталина»), и однажды назвал обозревателя Дрю Пирсона «сукиным сыном». Он также особенно не любил задиристого обозревателя Уэстбрука Пеглера. Трумэн не раскаивался в своих высказываниях. Как он однажды сказал: «Я никогда не устраиваю им ад. Я просто говорю правду, а они думают, что это ад». Письмо Хьюму, написанное на бланке с печатью Белого дома, гласило следующее.

«Мистер Хьюм:

Я только что прочитал вашу паршивую рецензию на концерт Маргарет. Я пришел к выводу, что ваша язвительность в разы превышает вашу зарплату. Кажется, вы просто злобный старикашка, завидующий чужому успеху. Эту ерунду на последней странице за вас, должно быть, писал ваш гастрит.

Когда-нибудь я надеюсь встретиться с вами. Когда это случится, вам понадобится новый нос, много сырого мяса, чтобы свести синяки, и, возможно, костыли. Говнюк Пеглер – джентльмен по сравнению с вами. Надеюсь, вы сочтете это худшим оскорблением, чем мое мнение о вашем происхождении. H.S.T.»[267]

Газета Times Herald, менее известная газета Вашингтона, напротив, сообщила в рецензии, что ария Моцарта, которую исполнила Маргарет, была свежей и непринужденной и что ее голос был «очаровательным». Однако президент не прочел эту рецензию до позднего утра.

Хьюм и редакция газеты The Washington Post, к их чести, решили ничего не предпринимать по поводу этого письма. Тем не менее, копии письма были сделаны и распространены по редакции. Кто-то передал его таблоиду Washington News, опубликовавшему письмо на первой странице без купюр. Остальная национальная пресса и все враги президента провели этот день на славу. Непосредственно Хьюм был сама любезность. «Я могу только сказать, что человеку, страдающему от потери близкого друга [пресс-секретарь Трумэна внезапно умер в день выступления] и несущему ужасное бремя нынешнего мирового кризиса, должны быть простительны случайные вспышки темперамента».

Другие были менее милосердны. Газета Chicago Tribune заявила, что письмо является доказательством того, что президенту не хватает «умственной компетентности и эмоциональной стабильности» для его должности. Редакционные статьи в различных газетах критиковали его за то, что он был сосредоточен на отзывах о выступлении дочери, а не на солдатах и морских пехотинцах, ежедневно погибавших в Корее. Газета The New York Times от 9 декабря обсудила письмо и процитировала его. Однако в статье говорилось: «Язык, как сообщается, был еще более приземленным, чем в опубликованной версии». Другая публикация писала: «Среди многих слабостей президента Трумэна была его абсолютная неспособность отличить историю от спектакля». Макартур, который находился в процессе освобождения Трумэном от командования, со своими сторонниками в Конгрессе позже использовал инцидент с письмом, чтобы принизить суждения президента и поставить под сомнение его психическую стабильность. Он пренебрежительно написал об этом в «Воспоминаниях».

Письма и телеграммы, которые сыпались в Белый дом, порицали Трумэна за его «грубый язык» и «мелкий, инфантильный ум» во время национального кризиса. «Вы показали всему миру, что вы ничтожество, маленький, самовлюбленный писклявый мальчишка», – гласило одно из них. Некоторые сочувствовали Трумэну, говоря, что он отреагировал так, как должен был отреагировать любой преданный отец. Тем не менее, этот инцидент заставил интеллектуальную элиту и СМИ в Нью-Йорке, Чикаго и Вашингтоне потерять еще больше доверия к президенту, которого они презирали как человека небольшого ума. Они безжалостно высмеивали его. Это было одним из самых тяжелых моментов его президентства. Помните, что Трумэна не ценили, пока он был президентом, и только потом он стал своего рода народным героем, «капитаном с могучим сердцем», как описал его Дин Ачесон. Что касается Маргарет Трумэн, то она была сначала убита письмом отца, но затем тронута его преданностью.

Как бы то ни было, Нью-Йоркская фондовая биржа после письма Хьюма резко упала примерно на неделю. Падение оказалось отличной возможностью для покупки, как показано на рисунке 14.4. Американский фондовый рынок собирался начать фантастический взлет. Рыночная толпа может быть иррациональной в своей немедленной реакции на неожиданное событие. Иногда она заблуждается в общепринятой мудрости или слишком эмоциональна, и рынок может ошибаться в своей первоначальной, инстинктивной реакции. В данном случае он очень быстро изменил мнение и стал расценивать письмо и скандал, связанный с его публикацией, как незначительное событие. На фондовом рынке нет вечных истин.

В данном случае фондовый рынок принял относительно незначительный инцидент и очень человеческую реакцию за крупное событие, которое поставило под сомнение способность президента управлять страной и принимать решения. Частично эта чрезмерная реакция была вызвана изменчивым характером того времени, когда победа, очевидно, превратилась в поражение из-за вступления в войну китайцев, а американские войска оказались втянуты в непопулярную войну, из которой, казалось, не было хорошего выхода.

В любом случае, минимумы Пусанского фондового рынка, а затем дно, связанное с письмом Трумэна, – это были уровни, которые больше никогда не повторились. Что касается богатства в Корее, его практически не было после многих лет японской оккупации, а если бы оно и было, то было бы полностью уничтожено бесчинствующими армиями. Возможно, это было «созидательное разрушение». Владение землей было единственным, что имело значение. В следующие 50 лет Южная Корея восстала из пепла и стала одной из самых динамичных экономик и фондовых рынков в мире.

Глава 15

Сохранение богатства во время холеры

Те, кто не помнит прошлого, обречены на его повторение.

ДЖОРДЖ САНТАЯНА

Вторая мировая война – время ужасов, мучений и гибели не только для сражающихся армий, но и для большинства людей во всем мире. Азия страдала от бесконечных лишений под жестокой и суровой японской оккупацией, и как коммунистические, так и националистические китайские армии существовали за счет работавших на земле крестьян, безжалостно отбирая у них последние ресурсы. Существует меньше документов о том, что происходило в Азии, и до войны там было создано гораздо меньше богатств, хотя состояния колониальных семей были уничтожены навсегда.

На просторах Европы в 1940-х годах люди просто пытались выжить. Вода была грязной, продовольствие – в страшном дефиците, свирепствовали болезни, а извращенная жестокость захватнических армий была повсеместным явлением.

Немногие счастливые семьи нашли сельский Шангри-Ла. Существует множество анекдотов о несчастных французских семьях, покинувших свои дома в Париже в 1940 году и уехавших с самым ценным имуществом на семейные фермы, в глухую сельскую местность, вдали от проторенных дорог, где они пережили войну без привычных городских удобств, но в достаточно комфортных условиях. Было крайне важно не привлекать внимания немцев и их пособников любой демонстрацией богатства или открытым сопротивлением оккупации. Никто не хотел, чтобы его дом или ферма выглядели слишком дорогими или казались необычайно плодородными. То же самое было верно для Бельгии, Голландии и Дании и, в несколько меньшей степени, для Восточной Европы.

Во время Второй мировой войны в большей части оккупированной Европы физическое недвижимое имущество (дома и здания – по сравнению с сельскохозяйственными угодьями) обычно не было хорошим активом для владения. Как отмечается в превосходной книге Нормана Дэвиса «Европа на войне», физическая недвижимость – опасная вещь для владения в военное время. Ее крадут, бомбят, разрушают и экспроприируют. И чем она привлекательнее, тем больше вероятность, что ее у вас отнимут.

В целом фашистско-нацистская диктатура уважала права собственности в Германии: конечно, если это была не еврейская собственность. На самом деле, в течение 1930-х годов в Англии и Соединенных Штатах были консервативные люди, которые считали, что фашистское правительство представляет меньшую угрозу для капиталов, чем демократическое. Как хорошо известно, Джозеф Кеннеди был категорически против вступления Соединенных Штатов в войну на стороне Великобритании и был настоящей занозой в боку Рузвельта и даже угрозой его переизбранию на третий срок в 1940 году. В новой книге «Президентское мужество» Майкл Бешлосс прямо рассказывает о маневрах президента, направленных на то, чтобы помешать Кеннеди. В качестве объяснения оппозиции Кеннеди Рузвельт позже заметил, что Кеннеди не доверял демократии и был «изрядно одержим идеей, что он должен оставить каждому из своих девяти детей по миллиону долларов… С его точки зрения, будущее не столь большого капиталистического класса окажется в большей безопасности при Гитлере, чем при Черчилле…»[268].

В оккупированных странах Восточной Европы все было по-другому. Основные земельные участки и недвижимость почти всегда экспроприировались оккупационными войсками, независимо от того, были ли они немецкими или русскими. Когда спустя годы туман войны и ужасный хаос оккупации и коммунизма рассеялись, было очень трудно установить первоначальное право собственности. Оккупационные британские и американские армии захватывали собственность, и удерживали ее в течение длительного времени, но даже в Японии здания в конце концов были возвращены их первоначальным владельцам.

Разграбление земель в Польше

Гитлер знал менталитет своих солдат, ему было хорошо известно, что с самого начала времен армии завоевателей жаждали добычи. Как уже говорилось, вермахту было ясно, что с победой на Западе и завоеванием Lebensraum наградой будут фермы богачей, черноземы Польши в 1940 году и Украины в 1941-м. Чем выше звание немецкого награжденного, тем больше будет ферма. Обладатели Железного креста должны были пользоваться особым вниманием. Большие поместья польской шляхты были выделены в качестве обширных частных владений для генералов-победителей или высших нацистских чиновников.

Прусские генералы были особенно увлечены перспективой обзавестись поместьями, поскольку большинство из них происходили из семей аристократических, но относительно бедных. Некоторые из них (например, Гудериан), находясь в отпуске на фронте в прекрасные дни 1940 и 1941 годов, проводили значительное время в поисках идеального участка. Другие использовали рабский труд для восстановления своих родовых владений в Пруссии. Это была последняя попытка вернуть славу старой прусской аристократии. К концу войны они оказались практически стерты с лица земли. Один историк утверждает, что из 8800 дворян 6400 были убиты во время войны, 500 покончили жизнь самоубийством после войны и 500 умерли в советских концлагерях. Еще 200 были убиты рабами в собственных поместьях.

В то время как Вторая мировая война бушевала по всей Восточной Европе, города и поселки последовательно оккупировались. Польский город Вильнюс сначала был оккупирован русскими в сентябре 1939 года, потом литовцами с 1939 по 1940 год, снова Красной Армией в 1941 году, затем немцами до середины 1944 года, когда русские вернулись на их пути в Германию[269]. Не так много частной собственности, за исключением отдаленных ферм или лесных угодий, пережили этот натиск.

Отдельные ситуации были чрезвычайно запутаны. Например, возьмем случай с большим поместьем в Польше. В 1941 году оно было отнято немецкой армией у аристократической польской семьи, которая владела им на протяжении многих поколений, а усадьба стала немецким военным госпиталем. Оккупационные власти разделили и передали сельскохозяйственные угодья сотрудничающим с ними польским семьям в рамках программы переселения. В 1945 году, с приближением Красной Армии, врачи и медсестры бежали, но не было транспорта, чтобы перевезти раненых.

Поместье находилось на дороге возле деревни, к которой с востока вел каменный мост через реку. В один из дней осени 1944 года батальон немецких солдат отступал по мосту, преследуемый Красной Армией. Немецкая колонна остановилась в деревне, четверо солдат и ефрейтор вышли из грузовика и выгрузили пулемет 50-го калибра. Майор, командовавший батальоном, приказал ефрейтору: «Удерживай этот мост!» Капрал отдал честь. Когда на следующее утро прибыли русские, немцы не открывали огня до тех пор, пока передовой дозор не прошел половину моста. Затем замаскированный крупнокалиберный пулемет расстрелял грузовики с русскими войсками. Когда позднее в тот же день попыталась переправиться пехота, их отогнали назад. Только после полудня русские смогли подтянуть два танка, чтобы уничтожить пулемет. Оставшиеся три немца сражались насмерть. Жители бежали в деревню.

Когда красноармейцы окончательно заняли деревню, они расстреляли раненых, оставшихся в больнице, прямо в кроватях, и убили трех польских медсестер, которые оставались с пациентами до последнего. Они забрали все продукты, которые смогли найти, и немного помародерствовали, но получили приказ от политического руководителя вести себя хорошо, потому что «поляки – такие же социалисты, как и мы. Приберегите свою месть для немцев». Позже коммунистический режим переоборудовал больницу в детский дом, а сельскохозяйственные угодья были переданы польским крестьянам[270].

В течение следующих 35 лет владельцы поместья жили во Франции в благородной бедности, так как не было смысла обращаться к коммунистическому режиму за компенсацией. В 1993 году, после того как коммунисты были свергнуты, потомки владельцев подали иск. Как решить этот вопрос? Права собственности не могли быть нарушены. Они не получили никакой компенсации от государства.

Изъятие имущества в Венгрии

Венгерская ситуация отличалась. Венгры исторически были союзниками Германии, воевали с русскими и ненавидели их. Около 10 % населения составляли евреи, они владели производственными компаниями, были банкирами и брокерами. Богатство нееврейских венгров было сосредоточено в земле и домах. В 1941 году венгры, после некоторого выкручивания рук, присоединились к немцам, и три венгерские дивизии сражались с Советским Союзом на Восточном фронте. В 1944 году немцы оккупировали Венгрию, собрали всех евреев, которых смогли найти, конфисковали их имущество, а самих отправили в лагеря смерти. Позже, когда русские вторглись в Венгрию, и Венгрия стала коммунистическим государством, земля и имущество богатых были конфискованы и распределены между комиссарами и народом.

Показательна история Андраша, венгерского аристократа, родившегося в 1912 году. Его семья на протяжении многих поколений владела великолепным поместьем и 2000 акров сельскохозяйственных угодий в сельской местности, а также съемными квартирами и большим домом в Будапеште. Будучи искусным наездником, Андраш окончил военную академию и в 1930 году вступил в элитный кавалерийский батальон. Когда началась война, у него не было другого выбора, кроме как сражаться на стороне немцев на Восточном фронте, к тому же он никогда не любил русских. В 1942 году кавалерия все еще использовалась как быстрая ударная сила – лошади могли передвигаться по грязной или лесистой местности, непроходимой для танков. В 1944 году ситуация изменилась, и немецкая армия начала отступать. Когда полк, где служил Андраш, был отброшен назад через Венгрию и Австрию, он нашел способ сдаться в плен американцам, а не Красной армии, где его, как офицера, несомненно расстреляли бы. Андраш провел семь месяцев в американском лагере для военнопленных, а затем, после капитуляции Германии, был освобожден.

Вернувшись в Венгрию, он обнаружил, что семейное поместье конфисковано новым режимом, недвижимость в Будапеште разрушена бомбардировками, и он остался практически без гроша в кармане. В послевоенном хаосе он бежал на Запад и, в конце концов, добрался в Соединенные Штаты, где женился, вырастил детей и в течение 35 лет преподавал верховую езду на Лонг-Айленде дочерям биржевых маклеров. Когда коммунисты были окончательно свергнуты, его сын (сам Андраш к тому времени был уже мертв) потребовал возмещения ущерба. После долгих разборок и поисков в заплесневелых бумагах, новое венгерское правительство вернуло ему старую усадьбу (полуразрушенную развалину) и 200 акров земли. Это было все! По оценкам сына, компенсация семьи была эквивалентна примерно 5 % от стоимости имущества его отца в 1940 году. Что касается венгерских евреев, то они, если даже были еще живы, не получили ничего.

Андрашу пришлось заплатить высокую цену за то, что его богатство не было диверсифицировано, так как в Соединенных Штатах он был вынужден заниматься довольно низкоквалифицированным трудом. По его словам, в первые послевоенные годы, независимо от того, какое у вас было образование и квалификация, если вы указывали в анкете, что воевали в венгерской армии и содержались в американском лагере для военнопленных, то даже в США вы не могли найти работу, которая была бы вам по душе. Даже в свободной Америке двери захлопывались перед вашим носом. Однако у этой истории есть счастливый конец. Два сына Андраша, выросших в США, то ли из-за хороших генов, то ли из-за иммигрантского менталитета, много работали, получили стипендии в Гарварде и добились финансового успеха. Теперь уже их дочери берут уроки верховой езды на Лонг-Айленде – у аргентинцев. Возможно, мозги или навыки являются наилучшими способами сохранения богатства[271].

Кража земли и ценностей в Чехословакии

С состоянием в виде земли и имущества происходят странные, непредсказуемые события. В 1939 году аристократическая семья Лобковиц (фамилия не настоящая) в нынешней Чешской Республике имела большое наследство в виде поместья с фермерскими угодьями, произведений искусства, шикарной мебели, антикварного серебра, бесценных коллекций фарфора, а также сказочного дворца на холме недалеко от Праги. После вторжения немцы забрали дворец под штаб-квартиру вермахта и реквизировали сельскохозяйственные угодья, которые обрабатывали рабы, поскольку продовольствие было в дефиците. Четыре года спустя, когда пришли русские, они раздали сельскохозяйственные угодья коммунистическим партизанам.

Тем временем, в 1940 году семья Лобковиц перебралась в США и поселилась в Бостоне. Они уже давно владели некоторыми облигациями Казначейства США, а потому выжили и далеко не бедствовали. Глава семьи привез с собой семейные записи, акты и счета, но когда он попытался использовать их в качестве залога для получения кредита, банкиры выразительно закатывали глаза. Имущество в советском сателлите не могло служить банковским залогом. Его дети учились в средней школе и колледже в Бостоне, а в начале 1990-х годов, когда Чешская Республика вышла из-за железного занавеса, старший сын стал работать в Чехии брокером по недвижимости. Он вернулся в Прагу, с помощью адвоката представил документы семьи и обратился в правительство с просьбой о восстановлении семейного имущества.

После долгих препирательств чешское правительство постановило, что семье можно вернуть все материальные ценности, которые она сможет найти, включая столовое серебро и мебель, при условии, что она сможет доказать, что владела ими в 1939 году. Она также имела право на поместья, дворец и прилегающие к ним территории, но не сельскохозяйственные земли, на которые «она уступила право собственности, сознательно отказавшись от них». В течение следующих шести месяцев, вооружившись семейными документами и тем фактом, что на многих предметах домашнего обихода был изображен фамильный герб, старший сын и его братья смогли найти и вернуть большую часть серебра, предметов искусства и мебели, которые находились во дворце. Имея постановление правительства, они буквально экспроприировали предметы, где бы они ни находились – в ресторанах, домах, отелях или музеях.

Однако их эйфория быстро улетучилась, когда они обнаружили, что поместья и сам дворец находятся в ужасном состоянии. Дворец имел огромную историческую ценность, но на его восстановление требовались огромные средства. Но денег у братьев не было. Более того, они задолжали значительные суммы на гонорары адвокату, а на имущество начали накапливаться налоги. Теперь они владеют домом и имуществом, но по-прежнему бедны и оплачивают счета и налоги, распродавая антиквариат и работая гидами. Как сказал старший брат: «Возможно, конец в итоге будет счастливым, но пока что я пропустил бычий рынок недвижимости Бостона»[272].

Акции против облигаций: что лучше сохраняет богатство во время войны?

Итак, можно ли считать, что публичные акции и государственные облигации были менее заметными и лучше сохраняли и преумножали богатство в опасной первой половине XX века? Ответ заключается в том, что это зависит от временных рамок. Как показано на рис. 9.1 (см. главу 9), в течение всего столетия акции в странах со «счастливой стабильностью», выигравших войны, имели годовую реальную доходность в размере 6,5 %, а государственные облигации этих удачливых стран принесли 1,8 % реальной прибыли. Даже векселя имели положительную реальную доходность. Это впечатляющие цифры! Несмотря на ошеломительный рост мировой экономики и большой технологический прогресс, столетие было омрачено двумя большими кровопролитными войнами, эпизодами гиперинфляции и двумя глубокими медвежьими периодами рынков акций, от которых пострадали как счастливчики, так и неудачники.

Что касается стран-неудачников (см. рис. 9.2 в главе 9), учитывая все обстоятельства, годовая реальная доходность акций в размере 4,2 % за целое столетие была более чем приемлемой. В конце концов, в течение 100 лет акции повышали покупательную способность капитала даже в таких странах, как Япония, Германия и Италия, переживших продолжительные национальные катастрофы. Но это было в течение целого столетия. Во многих странах в первой половине века, особенно в тех несчастных нациях, которые проиграли войны и были оккупированы, акции обеспечивали минимальную или отрицательную реальную доходность, а в течение катастрофического десятилетия 1940-х годов – двузначные отрицательные реальные годовые доходы, как видно из рис. 15.1.

Фактом является и то, что только в четырех из 15 исследованных стран (США, Австралия, Канада и Швеция) реальная доходность была положительной в каждом 20-летнем периоде в первой половине века. В остальных 11 потеря покупательной способности за их 20-летние периоды падения была, как правило, минимальна, но это не очень утешает, если эти 20 лет пришлись на тот период вашей жизни, когда вам хотелось тратить. Однако, учитывая их ликвидность, вы должны сделать вывод, что акции – лучший способ хранения основной части вашего состояния.

Как показано на рис. 15.2, если суммировать эти доходы, то результаты для акций во Франции, Германии, Италии и Японии за полвека были ужасающими, а за десятилетие 1940-х годов – катастрофическими. Спад за эти печальные 10 лет был настолько сильным, что полностью уничтожил результаты 40 лет умеренного роста. Доходность государственных облигаций – это бедствие. И 10 лет в 1940-х годах, если вы жили во Франции или странах оси и держали свое состояние в бумагах, которые теряли большую часть покупательной способности и к тому же были довольно неликвидными, были долгим сроком. Не утешало то, что другие формы хранения капитала также снижались в цене. К 1944 году практически никто не платил арендную плату за землю и здания. По крайней мере, вы могли попытаться выращивать еду на своей ферме или обменивать на еду золото и драгоценности.

Эти цифры, хотя и являются академически правильными, почти наверняка не точны, потому что рынки акций в Германии и Японии на протяжении большей части 1940-х годов были управляемыми или закрытыми; в течение длительных периодов они едва функционировали. После войны инфляция взлетела до 30 % во Франции, более 40 % в Италии и 50 % в Японии. Хотя официально этот показатель был ниже, его, вероятно, невозможно было измерить в Германии. В двух оккупированных странах, Дании и Голландии, акции в реальном выражении в 1940-х годах выросли незначительно, отчасти потому, что ни в одной из этих стран не было серьезной инфляции. В любом случае, публичные акции в основных странах-неудачницах потеряли огромные суммы реальной стоимости в годы войны и сразу после нее. Для сравнения, во время Первой мировой войны с 1914 по 1918 год мировые акции от пика до впадины потеряли только 12 % их покупательной способности, хотя немецкие акции потеряли 66 %.

Остерегайтесь инвестировать в акции-«хранители»: ничто не вечно!

Еще один урок истории заключается в том, что даже в счастливых странах капитал, вложенный в акции, должен быть диверсифицирован. Нет и никогда не было волшебных долгосрочных акций – «хранителей», которые можно, единожды купив, отложить навсегда, потому что ни одна компания никогда не имела устойчивого, вечного конкурентного преимущества. Превосходства, сохраняющегося в течение нескольких десятилетий, практически не существует. Некоторые преимущества длятся дольше других, но все они временные. Более того, существует огромное количество доказательств, что продолжительность действия корпоративных конкурентных преимуществ сократилась, что неудивительно в мире, где темпы изменений ускоряются. Такова природа эволюции бизнеса. Также следует помнить, что войны, как сказал Йозеф Шумпетер, являются «штормами созидательного разрушения»: технологический прогресс после них ускоряется.

Корпоративная эволюция, по-видимому, состоит в том, что компания развивает конкурентное преимущество, использует его и становится успешной. Затем цена ее акций взлетает, и вскоре о ней узнают, после чего она становится одним из лидеров роста. По мере того как компания растет и становится больше, она привлекает конкурентов и неизбежно становится менее проворной и креативной. Затем, по мере старения, ее рост замедляется, и в конце концов она застывает или устаревает. Исследования организационной экологии показывают, что, хотя в мировой экономике происходит множество инноваций, поскольку новые компании создают новые предприятия, в крупных, зрелых компаниях инноваций гораздо меньше. Если выразить ту же концепцию по-другому, компании не внедряют инновации; это делают предприниматели. IBM и Intel когда-то были великими инновационными компаниями, но теперь они являются корпоративными исследовательскими лабораториями. Новатором был Билл Гейтс, а не компания Microsoft.

Например, в те времена, когда темпы изменений были гораздо медленнее, существовали акции, сохраняющие конкурентное преимущество в течение длительного времени. Эрик Бейнхокер в книге «Происхождение богатства» пишет о том, как британская Ост-Индская компания в XVII и XVIII веках имела имела полную монополию на торговлю в четырех странах, обладала мировым господством во всем, от кофе и шерсти до опиума, имела собственную армию и флот и фактически была уполномочена Короной объявлять и вести войну в случае необходимости. Однако мир изменился, а компания – нет, и ее «непробиваемая стена ключевых компетенций» рухнула перед лицом технологических инноваций. Ост-Индская компания прекратила деятельность в 1873 году.

В 1917 году Forbes опубликовал список 100 крупнейших американских компаний. За следующий 71 год были Великая депрессия, Вторая мировая война, инфляция 1970-х годов и впечатляющий послевоенный бум. Когда в 1987 году Forbes пересмотрел первоначальный список, 61 компания уже прекратила свое существование по тем или иным причинам. Из оставшихся 21 компания все еще продолжала свою деятельность, но уже не входила в первую сотню. Остались только 18 и, за исключением General Electric и Kodak, все они снижали рыночные индексы. С тех пор у Kodak возникли серьезные трудности, поэтому GE – единственное действительно успешное выжившее предприятие. В 1997 году Фостер и Каплан проверили на прочность фондового индекса Standard & Poor’s 500 с момента его создания 40 лет назад. Только 74 компании из первоначального состава все еще входили в индекс 500, и эта группа компаний отстала от общего индекса на 20 %.

Уоррен Баффет – сертифицированный бессмертный небожитель, но даже инвестиционные ясновидящие могут ошибаться в оценке конкретных компаний. 11 лет назад я слушал, как он расхваливал Coca-Cola как неприступную растущую франчайзинговую компанию, акции которой можно, единожды приобретя, надежно запереть и владеть ими вечно. Затем акции были проданы со значительной скидкой. Он неправильно оценил различные социальные, отраслевые и персональные болезни, поразившие компанию и обрушившие цену ее акций. То же самое относится и к другому его фавориту – газете The Washington Post.

В другом исследовании, на которое ссылается Бейнхокер, два ученых, Роберт Виггинс и Тим Руфли, создали базу данных о результатах деятельности 6772 компаний из 40 отраслей промышленности в послевоенный период. Они отсортировали компании на предмет превосходных, устойчивых показателей в бизнесе, а не на фондовом рынке, продолжительностью 10 лет и более, по отношению к отрасли, в которой работала компания. Они обнаружили, что не существует безопасной отрасли. Темпы изменений были быстрее в высокотехнологичных группах, чем в более обыденных, но скорость изменений со временем увеличивалась во всех отраслях. Они также обнаружили, что только 50 % компаний достигли периода превосходства продолжительностью 10 лет и более, и лишь половина одного процента компаний сохраняли конкурентные преимущества в течение 20 лет. Только три компании, American Home Products, Eli Lilly и 3M достигли 50-летнего рубежа.

Диверсификация богатства в акциях на протяжении десятилетий или поколений означает либо покупку индексных фондов, либо поиск уникальной фирмы по управлению инвестициями, способной с мудростью и дальновидностью создать диверсифицированный портфель, который, по крайней мере, будет идти в ногу со средними показателями, а в перспективе превзойдет средние показатели после уплаты налогов и сборов. Два важных преимущества индексного фонда заключаются в том, что он минимизирует налоги и транзакционные издержки благодаря низкой оборачиваемости и мизерной комиссии за управление инвестициями. В настоящее время можно приобрести индексный фонд, воспроизводящий практически любой сектор рынка акций. Ряд недавних исследований показывает, что со временем средний американский инвестор, покупает ли он отдельные акции или активные взаимные фонды, получает доходность значительно ниже, чем S&P 500. Мне больно писать это, но у профессиональных инвесторов, по статистике и с поправкой на риск, дела обстоят ненамного лучше. Данные свидетельствуют о том, что публичные акции в долгосрочной перспективе (если воспользоваться пресловутой фразой) с высокой вероятностью принесут доход, значительно превышающий инфляцию. Если вы живете в стабильной стране и знаете с высокой степенью уверенности, что можете получить долгосрочный реальный доход в размере 400–700 базисных пунктов в индексном фонде, то зачем беспокоиться о чем-то еще? Возможно, если вы все еще верите в фей и являетесь опытным профессиональным инвестором, то сможете добиться большего, но не рассчитывайте на это. Прежде всего, не держите яйца в нескольких больших корзинах. Старая поговорка «Положите все яйца в одну корзину, а потом следите за ней» – это брокерская басня. Риски при хранении недиверсифицированного портфеля астрономические.

Здравый смысл и опыт прошлого говорят о том, что возврат к среднему значению является сверхмощной гравитационной силой во всех аспектах инвестирования, но особенно в акциях. Не существует сверхдоходных классов активов! Высечено в граните, что исключительная доходность привлекает чрезмерный капитал, а размер – враг эффективности. Ни у кого не должно быть никаких иллюзий, что частный капитал или хедж-фонды будут чем-то отличаться.

Золото, искусство и облигации являются проблематичными

С третьей стороны, история Европы во время Второй мировой войны показывает, что золото и ювелирные изделия довольно хорошо работают для защиты небольшого капитала. Думайте о них как о «бешеных деньгах». Однако, как уже отмечалось ранее, история Второй мировой войны предупреждает, что не стоит хранить их в сейфе в другой стране. Завоеватели потребуют ключ, и ваш банк отдаст его. Держите дома собственный сейф или спрячьте ценности в надежном убежище. Прежде всего, никому не говорите об этом. Когда дети вашего соседа голодают (как многие в беззаконные зимы 1945 и 1946 годов), родители готовы на все. Если варвары в следующий раз появятся в виде террористического нападения или чумы, вы захотите иметь деньги под рукой.

В-четвертых, предметы искусства тоже не особенно хороши. Они уязвимы для огня, легко повреждаются, быстро расхищаются, и их трудно спрятать. В конце войны только в Варшаве было обнаружено 13 512 пропавших произведений искусства того или иного рода. Тем не менее, некоторые европейцы успешно снимали ценные картины с рам, тайно вывозили холсты из своих домов и переправляли их в безопасные места. Правда, когда они пытались их продать, им удавалось получить лишь малую часть истинной стоимости.

В-пятых, по крайней мере если судить по прошлому столетию, инвестиции с фиксированным доходом ничуть не лучше акций. Даже в странах, которым повезло, они обеспечили доходность гораздо ниже, чем акции, хотя и обеспечили гораздо меньшую волатильность. В разных странах стандартное отклонение облигаций было примерно в два раза меньше, чем у акций, а волатильность векселей составляла примерно четверть от волатильности акций. С точки зрения ликвидности они были безупречны. Рынки ценных бумаг с фиксированным доходом оставались относительно ликвидными в Лондоне и Нью-Йорке на протяжении всех военных лет.

В странах-«неудачниках» фиктивный доход имел резко отрицательную доходность, и, хотя государственные бумаги обычно считаются относительно безрисковыми, немецкие вексельные инвесторы потеряли все в 1923 году, а инвесторы, державшие немецкие облигации, после Первой мировой войны потеряли более 92 % в реальном выражении. Следует признать, что в раздираемом войной мире инфляция была очень сильной, и не приходится ожидать фиксированного дохода в такой обстановке. В хаотичной, беспорядочной обстановке военных лет в неудачливых странах, вы не могли продавать облигации или обналичивать векселя, как и торговать акциями. Однако был период в 1930-х годах, когда из-за дефляции облигации повсеместно были самым выгодным активом.

Самодовольство – смертельный враг!

Как прошлое, так и настоящее говорят о том, что, если вы являетесь в стране частью процветающего меньшинства, особенно религиозного меньшинства, вы всегда должны оглядываться через плечо. Не успокаивайтесь. Ваше богатство, ваше благополучие неизбежно вызывает зависть, а зависть ведет к ненависти. Выведите серьезный капитал из страны. Иметь деньги за пределами своей страны равнялось спасению жизни, если вы были европейским или азиатским гражданином неудачливой страны во время Второй мировой войны. Случай Жоржа Левина, богатого еврея, упомянутого в главе 10, которому хватило дальновидности держать деньги за пределами Франции, является прекрасным примером преимуществ такого предвидения. Сложность заключается в том, чтобы вывезти свое состояние и при этом не пострадать от его жестокого уменьшения. Наличие денег где-то в другом месте, безусловно, помогало восстановиться после окончания войны.

С другой стороны, заграничное состояние не принесет вам много пользы, если вы оказались в стране, пытающейся выжить в годы войны. Имейте лазейку, черный ход для побега, убежище для себя. Это не лучшая ситуация, если у вас много денег за пределами страны, но сами вы застряли на родине в голоде, тюрьме или в концентрационном лагере. Многие богатые французы, как евреи, так и не евреи, имели деньги в Швейцарии, но вынуждены были переносить невыносимые тяготы оккупации во Франции.

Записи и приведенные интервью говорят о том, что богатые люди почти всегда становятся самодовольными и самоуверенными, слишком самоуверенными – преуспевающими дураками. Многие из немецких евреев, блестящих, культурных и космополитичных, были слишком самодовольны. Они так долго прожили в Германии и так хорошо в ней устроились, что просто не могли поверить в реальность угрожавшего им погрома. Им было слишком комфортно. Они думали, что знают всех нужных людей и играют слишком важную роль в деловой жизни Германии. Они считали антисемитизм нацистов мелким эпизодом и полагали, что Гитлер лает страшнее, чем кусается. Их предприятия, банки, универмаги, магазины были настолько хороши, что они не могли смириться с их продажей по бросовым ценам, уплатой возмутительных трансфертных налогов, а затем хранением ужасающе уменьшившихся доходов на стерильных банковских счетах в Цюрихе.

В результате немецкие евреи имели относительно небольшие капиталы за пределами Германии и вяло отреагировали на приход Гитлера по совершенно понятным, но трагически ошибочным причинам. События развивались гораздо быстрее, чем они могли представить. Не успели они опомниться, как их правительство и соседи превратились в варваров, а их богатства, коллекции произведений искусства, поместья, а зачастую и сами их жизни исчезли. Принадлежавшие им произведения искусства и антиквариат еще и сейчас внезапно обнаруживаются в частных руках. Недавно получила широкую огласку информация о бесценной бронзовой статуе Аполлона Сауроктоноса возрастом 2350 лет, высотой пять футов, которая исчезла из французской коллекции в 1941 году. В 1994 году она была тайно продана одной восточногерманской семьей, в течение следующих 10 лет четыре раза переходила из рук в руки и совсем недавно была куплена музеем в Кливленде. Первоначальные владельцы подали в суд, но, конечно, никто не собирается признавать себя мародером.

Сценарии финансового преследования евреев, армян, китайцев и других успешных меньшинств повторялись бесконечное число раз. В Ираке богатые иракские евреи, жившие там веками, неправильно оценили, насколько быстро и безжалостно Саддам Хусейн, придя к абсолютной власти, будет экспроприировать их богатства. При первом же намеке на экспроприацию цена, по которой они могли продать свою собственность и произведения искусства, рушилась, так как потенциальные покупатели сразу же чувствовали их отчаяние. Такая же беда постигла индонезийских китайцев, которые не смогли предвидеть стремительность падения Сукарно.

Достижение диверсификации путем перевода денег из прибыльных инвестиций внутри страны в бесплодные активы в безопасной гавани – это изнурительно и очень дорого, но его следует рассматривать как страховку от катастроф. Независимо от того, насколько безопасной и надежной кажется ваша родная страна, даже если это Соединенные Штаты Америки, каждый по-настоящему состоятельный человек должен быть уверен в том, что его деньги будут в безопасности. История показывает, что ничто не вечно. Экстремальные политические изменения, террористическая атака, крах финансовой системы могут произойти где угодно. Валютная диверсификация также очень важна. Тщательно продумайте, в какой валюте хранить ваши сбережения, чтобы они имели покупательную способность.

Некоторые состоятельные люди предпочитают владеть недвижимостью в относительно безопасном месте за пределами их родной страны. Новая Зеландия недавно стала «Шангри-ла» для параноидальных американских гроссмейстеров хеджирования. В настоящее время богатые россияне скупают жилую недвижимость в Лондоне, Нью-Йорке и на юге Франции. Они знают, что покупают ее по завышенным ценам, но их основной мотивацией является не сама недвижимость, а возможность вывести деньги из России и получить некоторую диверсификацию. Как сказал один российский олигарх: «Я надеюсь, что делаю плохую покупку», то есть он надеется, что такого рода страховка окажется ненужной.

В то же время богатые жители развивающихся стран открывают банковские и инвестиционные счета в финансовых центрах мира. Это не только российские олигархи. То же самое можно сказать и о предпринимателях и инвесторах, сделавших большие деньги в таких странах, как Бразилия, Аргентина, Индонезия, Филиппины и Китай. Направления в порядке убывания – Нью-Йорк, Лондон, Сингапур, Цюрих и Женева. Дубай стремится присоединиться к этому клубу, но для того, чтобы бедному, густонаселенному соседу было больнее возиться с ним, Эмиратам, как и Сингапуру, нужны военно-воздушные силы, а не просто авиакомпания.

Если вы богаты, просто помните – ничто не вечно, и следите за рынками. Они знают больше, чем могут сказать.

Глава 16

Варвары у ворот

Любому богатому человеку следует всегда иметь в виду, что неизбежно настанет время для новой напасти, «время холеры», что четыре всадника вновь оседлают коней, и что однажды варвары неожиданно окажутся прямо у ворот. Большое богатство внушает его обладателям излишнюю самоуверенность, а также привлекает внимание завистников. Аристотель более 2300 лет назад сказал: «Характер, сообщаемый богатством, есть характер человека неразумного и счастливого».

Последние полвека ознаменовались невероятным ростом всеобщего благосостояния. Конечно, богатство во все времена будет вызывать зависть, а недалекие наследники, равно как и сторонники политики перераспределения, будут стремиться его разбазарить. Однако в данной книге речь идет о самой возможности повторения апокалиптических событий, способных уничтожить материальное благосостояние (как огромное, так и совсем скромное) в целом; глобальных катаклизмов, которые неизменно происходили на протяжении прошлых веков. «История, – по словам Цицерона, – свидетельница веков, факел истины, душа памяти, наставница жизни». История хаоса времен Второй мировой войны, последующего спада благосостояния и моментов прозрения, случавшихся на фондовых рынках, в данном контексте выглядит весьма показательно. Она дает понять, насколько эфемерно богатство, насколько важна диверсификация и насколько проницательны фондовые рынки в поистине переломные моменты. Как говорится, если бы грядущие события могли отбрасывать тени – эти тени зачастую падали бы прямо на Нью-Йоркскую Фондовую биржу.

С незапамятных времен состоятельный человек, обладатель крупного имущества, успешного бизнеса или финансовых активов, сталкивался с угрозами своему богатству в лице разного рода недоброжелателей, а также революций, вражеских армий, стихийных бедствий, эпидемий, голода, не говоря уже о таких явлениях, как экономическая депрессия и гиперинфляция. Кроме того, несомненную опасность и риск разорения привносят технологический прогресс и инновации, но все же это угроза совершенно иного рода. Новые технологии губят коммерческие предприятия, не способные к ним адаптироваться, и «привязанные» к таким предприятиям состояния естественным образом вылетают в трубу. Однако это эволюционное, «созидательное» разрушение, так устроен этот мир, а бдительность и диверсификация могут смягчить их негативное воздействие.

История свидетельствует о том, что по сей день самое большое зло и самую разрушительную угрозу благосостоянию представляет война, в особенности поражение в войне и оккупация вражеской армией. История Европы изобилует примерами опустошительных разорений, обусловленных насильственными действиями, а жители Юга во время Гражданской войны в США имели несчастье столкнуться со всеми четырьмя всадниками апокалипсиса. Марш Шермана через Джорджию по причиненному материальному ущербу мог бы соперничать лишь с бесчинствами вермахта и Красной Армии.

Война, по-видимому, является разновидностью некой исторически присущей человечеству болезни, и история второй половины XX века тоже не внушает оптимизма. После ужаса двух величайших войн всей мировой истории можно было бы подумать, что человеческий род, откликнувшись на стенания матерей всего мира, должен был отказаться от военных действий на веки вечные, однако вновь и вновь повсеместно возникают новые военные конфликты. Сегодня так называемый цивилизованный мир оказался перед лицом войны совершенно иного типа, столкнувшись с воинствующим исламским терроризмом. Сто лет назад граф Мольтке, известный немецкий военачальник, уже пытался оправдать неизбежность войны следующими словами: «Вечный мир есть мечта, и даже далеко не прекрасная. Война является одним из элементов мирового порядка, установленного Богом. Без войны мир выродился бы и исчез в трясине материализма».

В том же духе, но в еще более жестких выражениях высказывался Ницше:

«Только мечтательность и прекраснодушие могут ожидать от человечества еще многого (или даже особенно многого), когда оно разучится вести войны. Доселе же нам неведомы иные средства, которые могли бы так же сильно и верно, как всякая великая война, внушать слабеющим народам такую грубую походную энергию, такую глубокую безличную ненависть, такое хладнокровие убийцы со спокойной совестью, такой общий организованный пыл в уничтожении врага, такое гордое равнодушие к великим потерям, к своей собственной жизни и к жизни близких, такой глухой, подобный землетрясению, трепет души».

Так как же состоятельному человеку сохранить свое богатство, если войны и апокалипсисы происходят неизбежно и регулярно? Накопленный опыт позволяет утверждать, что для состояния, накопленного внутри вашей родной страны, земля и недвижимость этой самой страны являются самым надежным вложением в этом уязвимом, постоянно скатывающимся в хаос мире. И вероятно, лучшим выбором является не большое имение, а скромная ферма или сельскохозяйственные угодья, небольшой участок возделываемой земли. Кирпичные и каменные здания могут быть экспроприированы или уничтожены при бомбардировках, но земля всегда останется на своем месте. Ее нельзя украсть или куда-то переправить. Во время Второй мировой войны в большинстве оккупированных стран, имея полностью самодостаточную ферму, вы вполне могли на ней затаиться и, при определенной доле везения, переждать катастрофу. При общей нехватке продовольствия в стране вы бы по крайней мере не голодали. К примеру, во Франции и Италии, имея в собственности или управлении виноградники, вы получали прекрасную возможность сохранить богатство.

XX век ознаменовал собой конец эпохи, и, надо сказать, одной из самых неспокойных. Впрочем, история мира показывает, что для человечества такое явление, как разрушение капитала, из-за войн ли, эпидемий или появления новых технологий, по большому счету в порядке вещей, и пока нет никаких признаков того, что повышение уровня развития и технический прогресс что-то кардинально поменяют в данной ситуации. Что будет мешать накоплению и сохранению богатства в новом веке? Терроризм, конфликты на почве религиозных разногласий или крах финансовой системы, вызванный коллапсом рынка деривативов? Кто знает? Но будьте начеку. Варвары обязательно нападут снова.

Терроризм, несомненно, является одной из разновидностей войны; он, как и любая другая война, несет с собой упадок и разорение. Аналогичный кризис может быть спровоцирован также природной или техногенной катастрофой. Представьте себе цунами, порожденное не океаном, а, например, экологическим катаклизмом, опустошившим часть доселе процветающего мира, или кибернетическим террористическим актом, стеревшим все данные о средствах на виртуальных счетах пользователей. А может быть, оно примет форму финансового краха, вызванного рискованными операциями с деривативами с использованием кредитного плеча на рынке ценных бумаг, и способного обанкротить все связанные с данной сферой учреждения. Возможно ли, что ипотечный кризис лета 2007 года был своего предупреждением? Что случится с бизнесом, когда рухнут основные финансовые институты, – падение по принципу домино? Возможно, варвары в следующий раз явятся в костюмах инвестиционных банкиров, трейдеров или менеджеров инвестиционных фондов.

Если говорить о самом надежном способе сохранения и приумножения богатства, то, к сожалению, простых ответов или рецептов не существует. В том случае, если ваша страна оказалась завоевана, оккупирована, столкнулась с экологической или техногенной катастрофой, а ваше состояние находится в ней же – вы в любом случае понесете огромные потери: конечно, если не укроетесь в безопасном убежище задолго до начала военных действий. Любой катаклизм и сопутствующие ему «побочные эффекты», начиная с бомбежек и заканчивая отключением электроэнергии и эпидемиями, неизбежно оборачиваются развалом системы правопорядка, что уже само по себе не способствует материальному процветанию. Поэтому нет никакого резона сидеть сложа руки и ждать, пока варвары заявятся под самые ваши ворота. Раз вы в недалеком будущем ожидаете появления на своем пороге варваров в том или ином обличье, то необходимо предпринимать решительные превентивные меры. Основная загвоздка в том, что в каждый последующий раз варвары будут выглядеть и вести себя не так, как в предыдущий, однако по сути своей останутся все теми же жадными, агрессивными хищниками.

Следите за «черными лебедями»: они знаменуют собой критические переломные точки

Концепцию «черного лебедя» впервые озвучивает Нассим Талеб, смелый и самобытный философ, в новой книге с аналогичным названием – «Черный лебедь» (The Black Swan). Черный лебедь – этакая причуда австралийской природы, и пока этот материк не был открыт, ни один человек в здравом рассудке не мог бы поверить в существование подобного животного.

Эта история является наглядной иллюстрацией серьезного недостатка системы образования, построенной на основе наблюдений и опыта, и несовершенства наших знаний об окружающем мире. Одна неожиданная находка может перечеркнуть общеизвестный постулат, основанный на результатах тысячелетий достоверных наблюдений за миллионами белых лебедей.

По мнению Талеба, «черный лебедь» – это событие, выходящее далеко за горизонт разумно-ожидаемых событий, потому что ничто в прошлом не может убедительно указать на саму возможность его возникновения. Черный лебедь – это событие с очень низкой вероятностью, но с чрезвычайно высокой степенью воздействия. Однако оно все же имеет так называемую ретроспективную вероятность. Другими словами, только после того, как оно произошло, мы можем найти – и находим – правдоподобные объяснения случившемуся.

Черные лебеди – это совершенно непредсказуемые события, вероятность которых выходит за пределы 20 стандартных отклонений от нормы; они возникают из ниоткуда, чтобы полностью изменить этот мир. Убийство эрцгерцога Фердинанда, приход к власти Гитлера, Перл-Харбор, распад Советского Союза, 11 сентября 2001 года и обвал на фондовой бирже 1987 года – вот прекрасные примеры «черных лебедей». Какова вероятность того, что два самых больших здания в Нью-Йорке за одно утро окажутся стерты с лица земли? А если исходить из нормального распределения доходности фондового рынка, то никакой вероятности того, что американский рынок может упасть на 22 % за один день, как это случилось в 1987 году, просто не могло быть, просуществуй он хоть с начала зарождения Вселенной.

Битва за Мидуэй стала позитивным «черным лебедем» для США и негативным для Японии в том смысле, что исход сражения был событием с вероятностью за пределами множественного стандартного отклонения. Эту битву можно назвать моментом «X» как для войны, так и для американского фондового рынка. Никто не догадывался, что фондовый рынок скоро достигнет минимума (после которого начнется рост), кроме одного малоизвестного автора рыночных заметок для журнала Barron’s – и толпы инвесторов. И только обессиленный, отчаявшийся немецкий фондовый рынок понимал, что план «Барбаросса» и мечты Гитлера об империи достигли своей вершины в березовых и сосновых лесах Подмосковья поздней осенью 1942 года[273].

Талеб не предлагает своему читателю какой-то особый способ решения проблемы «черных лебедей». Он вполне справедливо отмечает, что, оценивая риски, инвесторы никак не учитывают возможность столкновения с событием подобного рода. По замечанию Талеба: «Мы не учимся даже тому, что мы не учимся». Он считает, что большинство инвесторов «просто подбирают копейки перед паровым катком»; другими словами, подвергают себя неоправданно большому риску за жалкие гроши. Все эти рассуждения определенно верны, но ответа на вопрос «что же с этим всем делать» они, к сожалению, не дают. Как же подготовиться к появлению «черного лебедя»? Судя по всему, Талеб считает, что никак! В заключении своей книги он заявляет: «Мое средство борьбы с Черными лебедями – умение нешаблонно мыслить… Временами я гиперконсервативен в ведении своих дел, временами – гиперавантюрен». Мне не очень понятен смысл его изречений, но это то, что пишет он сам.

Кирилл Соколофф, основатель аналитической компании 13D Research, рассуждая о Талебе и черных лебедях, отмечает: «Если вы достаточно проницательны и доверяете своей интуиции – нет причин не заметить приближение большинства из них». Он говорит, что многие из последних «черных лебедей» были однозначно предсказаны кем-то или даже им самим. Может быть, все так и есть, но я отношусь к его заявлению скептически. Легко навоображать себе «черных лебедей», но все это бесполезно, если вы не сможете предсказать время их прибытия – хотя бы на протяжении года или двух. Слишком рано – это то же самое, что не верно.

Тем не менее, вы можете попытаться представить немыслимое и включить связанные с ним издержки в стоимость страховки.

Весной 1987 года молодой, очень умный и мыслящий аналитически трейдер, работающий в одном инвестиционном банке (не в Morgan Stanley) с деривативными финансовыми инструментами, обнаружил, что, если верить разработанной им количественной модели, резкий подъем американского фондового рынка скорее всего закончится огромным спадом. Не на 10 % или 15 %, но со значимой вероятностью падение ожидалось на все 20–25 %. Кроме того, он предположил, что при грядущем коллапсе рынок ожидает не медленное «сползание» вниз по «медвежьему» сценарию, а стремительное пикирование на дно буквально в течение нескольких недель. Для своей компании и для себя самого (а он «поставил» на этот прогноз 70 % своего личного, совсем не безразмерного капитала) он приобрел безумно невыгодные на тот момент индексные фьючерсы на S&P 500 с датой истечения в конце 1987 года. Естественно, когда великий крах действительно случился, он заработал огромные деньги для своей компании и для себя, а вдобавок еще и солидный бонус в награду от руководства фирмы.

Что же произошло потом? Сегодня тот молодой трейдер стал на 20 лет старше и в торговле акциями окончательно перешел на сторону медведей. Его количественная модель стала весьма популярной, и с 1988 по 1998 год трижды ложно сигнализировала об очередном «черном лебеде». От нее отказались, признав безнадежной, только в 1999 году. А с 1988 года и, возможно, до середины 1990-х годов, с десяток таких же умных молодых трейдеров, вдохновленных переменами, произошедшими в жизни и карьере счастливчика, успешно спрогнозировавшего появление «черного лебедя», потеряли на подобных сделках огромные деньги. Не берусь утверждать, но подозреваю, что многие из них к концу 1990-х годов уже отказались от фанатичного выискивания «черных лебедей» и в 2000 году оказались за бортом вместе с рухнувшими доткомами.

Так в чем же смысл? Время появления «черного лебедя», как и сам по себе «черный лебедь» – явление абсолютно непредсказуемое. Берегитесь одержимости этими пернатыми чудовищами. Ницше высказался об этом весьма лаконично: «Когда долго всматриваешься в бездну, бездна начинает всматриваться в тебя». Если вы человек состоятельный, то 5 % вашего капитала должны храниться в каком-нибудь надежном и безопасном месте. Еще 5 % следует вложить в фермерское хозяйство. Так же необходимо обзавестись некоторым количеством казначейских облигаций с защитой от инфляции (TIPS). И, на мой взгляд, самые верные проценты – это скромные 5–10 %, а никак не 50 %. И снова лучше всего сюда подходит цитата из Ницше: «Копайтесь в прошлом – и потеряете глаз, игнорируйте его – и потеряете оба!».

Кстати говоря, о безопасных финансовых «гаванях»: в процессе написания этой книги я изучил большое количество историй о богатых семьях, которые в годы войны хранили свои деньги в швейцарских банках. В большинстве случаев глава семейства размещал капиталы в банке незадолго до наступления войны, чтобы сохранить их для наследников. После войны швейцарские банки, по понятным причинам, строго следовали политике, согласно которой претенденту необходимо было предъявлять безупречно законные документы о праве владения данным счетом, и если таковых не оказывалось – деньги не выплачивались вне зависимости от каких бы то ни было обстоятельств.

Например, история Эстель Сапир, дочери богатого варшавского банкира Йозефа Сапира. Их апартаменты были роскошно обставлены: прекрасная мебель, серебро и предметы искусства, в придачу имелось несколько слуг, проживающих там же. Когда немцы вторглись в Польшу, Сапиры бежали во Францию. Когда немцы пришли и туда, семью арестовали. Во время последнего разговора Эстель с отцом, он сказал дочери через тюремную ограду: «Не беспокойся о деньгах. У тебя достаточно денег в Швейцарии». Он сказал ей название банка, в котором хранились его сбережения. Затем он просунул палец сквозь колючую проволоку, чтобы последний раз дотронуться до дочери, и заставил ее повторить полученную информацию, дабы убедиться, что она ничего не упустила. На следующий день его перевезли в лагерь смерти Майданек, и больше о нем никто никогда не слышал.

А вот Эстель уцелела, пережив всю войну в оккупированной Франции, и в 1946 году обратилась в банк Credit Suisse в Женеве, чтобы получить причитающиеся ей деньги. Служащий банка достал папку с надписью «Й. Сапир». Эстель представилась, предъявила паспорт и показала ему рукописные записи отца о состоянии счета, однако служащий заявил, что доступ к деньгам ей смогут предоставить только после ознакомления со свидетельством о смерти ее отца. На что она возмущенно осведомилась: «А от кого вы хотите, чтобы я получила свидетельство, от Адольфа Гитлера?» Но представитель банка оставался непреклонен. Она приходила в этот банк дважды в 1946 году, потом один раз в 1957 году, и еще раз в 1996 году, но все безрезультатно. В конце концов, благодаря вмешательству американских властей банк в 1998 году выдал ей чисто символическую сумму в размере 500 000 долларов. Увы, но через несколько месяцев после этого Эстель скончалась в возрасте 73 лет. Если задуматься, получается, что все произошедшее – следствие ошибки ее отца, заключившего договор с банком на подобных условиях[274].

На тот момент многие банки просто забирали деньги в свой резервный фонд со счетов клиентов, с которыми не могли установить юридический контакт на протяжении нескольких лет. Естественно, подобная практика приводила в ярость множество получивших отказ претендентов, и по этому поводу был написан целый ряд статей и даже книг. Например, опубликованное в 1997 году произведение Тома Брауэра с говорящим названием – «Нацистское золото: Полная история 50-летнего швейцарско-нацистского заговора по отъему миллиардов долларов у европейских евреев и тех, кто пережил холокост». Лично я не верю в существование такого заговора, и безусловно, у банков должен быть регламент, согласно которому они работают, но мораль этой истории в том, что если вы выбрали в качестве спасительной гавани банк, то ваши счета в нем должны быть оформлены таким образом, чтобы в дальнейшем идентификация законного владельца не стала проблемой. И никогда не ленитесь прочитать то, что написано мелким шрифтом.

Как же уберечь богатство в преддверии грядущего хаоса? Этого не знает никто. Подобная неопределенность заставляет задуматься о диверсификации. Диверсификация была и всегда будет наиглавнейшим постулатом Правил Инвестирования Разумного Человека. Диверсифицируйте активы, распределяя вложения между акциями, облигациями, частным капиталом, коммерческой недвижимостью и реальным бизнесом. В странах Африки, располагающихся к югу от Сахары, люди на протяжении веков считали самым надежным вложением финансовых ресурсов скот. Так продолжалось до тех пор, пока не пришла великая засуха.

Диверсифицировать следует не только материальные активы, но и места, где они хранятся. Не храните все ценные бумаги в базах данных крупнейших банков и брокеров в Нью-Йорке, Лондоне и Цюрихе. Убедитесь, что они зарегистрированы на ваше настоящее имя, а не на один из ваших никнеймов. Помните, что спекуляции деривативами напоминают выкуривание одной сигареты за другой – вероятность, что в итоге вы загнетесь от рака, чрезвычайно высока.

Чарльз Дарвин написал в книге «Происхождение видов»:

«Выживает не самый сильный и не самый умный, а тот, кто лучше всех приспосабливается к изменениям».

То же самое относится и к «выживанию» вашего богатства на протяжении длительного времени.

Все время пристально следите за изменением коллективного настроения участников рынка в зависимости от того, что нашептывает им сам рынок. Коллективный разум не безупречен, однако он заслуживает намного большего доверия, нежели всяческие эксперты или средства массовой информации. Тем не менее, даже учитывая, что падения угадать несколько легче, чем взлеты, ожидать оттуда достоверных прогнозов касательно террористических актов, эпидемий или катастроф, разумеется, невозможно.

Что же касается прозорливости фондовых рынков в отношении значимых переломных моментов, то история говорит сама за себя.

Лондонский рынок

В начале лета 1940 года, уже после «Дюнкеркского чуда», но в самый разгар знаменитой Битвы за Британию, лондонский фондовый рынок каким-то непостижимым образом почувствовал, что в ходе войны Германии и Британии произошел перелом. При этом нет никаких свидетельств того, что хоть кто-нибудь из влиятельных лиц того времени разделял бы эту уверенность. Новости с фронта были хуже некуда, Англия оказалась в полном одиночестве. Как уже отмечалось в главе 4, в то время даже Черчилль, провозглашая скорое начало Битвы за Британию, был весьма осторожен в своих публичных выступлениях. В самом деле поводов для позитивного настроя у него не было, поскольку британская армия и военно-морской флот терпели поражение за поражением.

В последнюю неделю июня 1940 года Лондонский рынок был на самом дне, почти на том же уровне, до которого он скатился в период послекризисной Депрессии 1930-х годов[275]. Наступило самое подходящее время для покупок, и коллективный разум инвесторов уловил этот момент. Мы можем назвать точную дату: это 27 июня 1940 года. В тот день Черчилль предупредил Рузвельта и премьер-министра Канады, что «если наша страна подвергнется вторжению и оккупации, … то в целях заключения мира будет сформировано что-то аналогичное правительству Квислинга … В этом случае британский флот будет весомым аргументом, с помощью которого это мирное правительство будет торговаться по условиям соглашения». 27 июня группа экспертов по стратегическому планированию из военного министерства Соединенных Штатов, возглавляемая прославленным генералом Джорджем Маршаллом, представили Рузвельту заключение, согласно которому британцам больше не должна была продаваться или поставляться никакая американская военная техника или снаряжение, поскольку дальнейшее существование Британии как таковой оказалось под большим вопросом. Примерно в то же время Джон Ф. Кеннеди пожертвовал крупную сумму в организацию «Америка прежде всего», которая выступала против вступления США во Вторую мировую войну, а в Лондоне немецкий шпион рылся в мусорном контейнере у дома 10 по Даунинг-стрит, подсчитывая выброшенные бутылки, чтобы подтвердить подозрения Гитлера о том, что Черчилль страдает алкоголизмом.

Как отмечалось ранее, в 1940 году, практически одновременно с описываемыми событиями, цены на американские акции рухнули, однако оказалось, что и это еще не предел, и в 1941 и 1942 годах они подешевели еще сильнее. Единственным рынком, который не среагировал адекватно, оказалась Парижская биржа, хотя после Сталинграда и там начали подозревать, что Третий рейх не продержится обещанной 1000 лет. В том же 1941 году британские инвесторы оказались также прозорливы, о чем свидетельствует стоимость акций, которые в четвертом квартале показали неожиданный рост, несмотря на ужасные новости с фронта и обрушившуюся на военное руководство Великобритании критику за его некомпетентность. Лондонские инвесторы, видимо, ожидали вступление в войну Соединенных Штатов, и было бы заманчиво, но вряд ли оправданно, предположить, что они предвидели такое событие, как Перл-Харбор.

Берлинский рынок

Когда вектор развития событий на фронте сменил направление, правительства Японии и Германии взяли цены на акции под контроль, а это означало, что продавать их стало «непатриотично». Таким образом, они заставили умолкнуть «голос разума» своих рынков. Тем не менее, немецкие инвесторы все же что-то подозревали. Цены на акции в Берлине достигли пика в ноябре 1941 года, как раз перед тем, как, ведомые планом «Барбаросса», немцы застопорились на подступах к Москве. И это было удивительное прозрение в тоталитарном государстве, где новости подвергались строгому отбору. Примерно в то же время некоторые из генералов Гитлера начали в частном порядке высказывать опасения по поводу того, что немцев могут поглотить «просторы России», но так как их сразу же обвинили в изначальном отсутствии достаточной лояльности, то и слушать их никто не стал.

Японский рынок

В Японии была примерно такая же история. Военные сводки подвергались еще более жесткой корректировке, и в новостях потери со стороны японской армии либо были значительно приуменьшены, либо о них не сообщалось вовсе. Для японской общественности поражение казалось чем-то совершенно немыслимым. На протяжении 1942 года им рассказывали только о завоеваниях, а битвы в Коралловом море, Мидуэе и Гуадалканале якобы закончились славными победами японских войск. Как уже было сказано ранее, экипажам военных кораблей, потопленных в Коралловом море и на Мидуэе, даже не позволили вернуться в Японию. Напротив, активно велись разговоры о новой и богатой японской империи в Юго-Восточной Азии.

Однако потоки пропаганды не смогли обвести инвесторов вокруг пальца, и цены на акции в реальном выражении осенью 1942 года достигли своего максимума. Начал ощущаться дефицит продовольствия, а железные перила в городских парках спилили и переплавили ради получения стали для фронта. Так что в финансовых вопросах инвесторы, должно быть, руководствовались вовсе не самурайской честью, а голосами своих желудков.

В 1950 году, сразу после северокорейского вторжения, японский рынок упал на 50 % в первые 11 дней начала северокорейской экспансии. Затем в начале июля, во время столь стремительного отступления южнокорейских и американских войск, что казалось, их скоро окончательно сбросят в море, рынок начал расти, зафиксировав минимум, не обновлявшийся долгие годы, за несколько месяцев до появления хороших новостей с фронта и Инчхонской десантной операции.

Американский рынок

В Америке события развивались не менее драматично. Американские акции достигли рекордного минимума в конце весны 1942 года, в самый разгар сражений в Коралловом море и за Мидуэй. Несколько первых месяцев после Перл-Харбора официальные донесения и средства массовой информации сообщали искаженную информацию о происходящих в Тихом океане событиях. Самые скромные успехи раздувались до колоссальных размеров. Это не было пропагандой; просто солдаты в пылу сражений принимали свои немного не достигшие цели удары за успешные попадания. А в Вашингтоне хотели верить, что японские корабли тонут как камни. Подбитый торпедой японский эсминец в разгоряченном воображении смотрящего в перископ бойца разрастался до размеров линкора. Вот всего лишь один из самых вопиющих примеров: пилот военно-морского флота отчитался о потопленном им японском крейсере, а на самом деле из-за плохой видимости в пасмурную погоду он разбомбил американскую подводную лодку. Подлодка затонула, а разгоряченный боем пилот ошибся в своем донесении. По мере дальнейшего развития военных действий специалисты по оценке с обеих сторон научились всегда делить неподтвержденные данные о потерях, поступающие от пилотов, на два, а то и на три.

Интересно отметить, что к середине 1942 года в Соединенных Штатах повсеместно преобладали весьма скептические настроения. Военные успехи завышались так часто, что сведениям о них перестали доверять. Американские средства массовой информации вовсю критиковали методы ведения войны и неэффективность мобилизационной компании. После катастрофы в Перл-Харборе и в Яванском море повсеместно и широко обсуждался вопрос о некомпетентности военных, в особенности военно-морского флота. Некоторые люди утверждали (кое-кто и в наши дни разделяет эту точку зрения), что Макартур должен был пойти под трибунал за то, что повел себя недальновидно и позволил уничтожить свои военно-воздушные силы на земле уже после Перл-Харбора. Исход сражения в Коралловом море был истолкован как очередное поражение, а в прессе особо подчеркивались потери нескольких торпедоносцев и авианосца «Йорктаун» на Мидуэе. Как уже говорилось, японцы официально провозгласили Мидуэй своей победой, а поскольку танковая армия Роммеля только что взяла ливийский город Тобрук и находилась в каких-то 65 милях от Египетской Александрии, повсеместно царило уныние, граничащее с отчаянием. С фронта приходили одни неутешительные вести.

Заключение

Фондовые рынки разумны. Коллективный разум инвесторов принимает интуитивно целесообразные решения. Рынок ценных бумаг в долгосрочной перспективе – идеальный, беспристрастный, обособленный и прекрасно замотивированный общим интересом социум. Не обращайте внимания на разглагольствования и бубнеж первоклассных, по их собственным заверениям, аналитиков и мнимых экспертов по войнам, экономике, политике, и особенно по фондовому рынку. Это просто пустышки, а полет их мысли никогда не вырвется из оков вероятных событий. Им не хватит ни воображения, ни смелости, чтобы предсказать неожиданные явления, имеющие вероятность за пределами десяти стандартных отклонений и способные перевернуть весь этот мир. История, как правило, не развивается медленно и планомерно, чаще всего она как будто прорывается вперед беспорядочными, хаотичными скачками.

Все, у кого имеются сбережения, не должны сомневаться, что рано или поздно снова придет «время холеры», когда четыре всадника вновь оседлают коней, а толпа варваров окажется на самом пороге. По определению, следующим «черным лебедем» должна будет стать некая форма глобального краха цивилизованного общества, а также социальной и финансовой инфраструктуры в том виде, в котором мы ее знаем.

Вопрос только в том, какую форму он примет, чем обернется на сей раз? Вполне возможно, он будет сочетать в себе все признаки анархии, принесенной вражескими войсками на оккупированные территории во время Второй мировой войны. Пусковым моментом может стать масштабная террористическая или ядерная атака, которая нарушит на месяцы, а может, и на годы, работу отлаженных экономических механизмов. Отключение электроэнергии не на один день, а на несколько недель, способно полностью парализовать современную экономику. А может быть, придет мировая пандемия, подобная эпидемии атипичной пневмонии, от которой умрут сотни миллионов людей, или случится компьютерный сбой, который подчистую сотрет мировые системы финансового учета. Что бы ни произошло, случится это внезапно, и потому подготовиться к грядущей катастрофе, надо полагать, мы не успеем. Мир, как водится, пойдет покупать замок на двери конюшни только после того, как украдут всех лошадей.

Что же можно предпринять? Если в двух словах: необходимо диверсифицировать свое состояние как по видам активов, так и по месту их нахождения, стараться предвидеть возникновение неприятностей и обращать внимание на сигналы рынков. Акции – это прекрасный инструмент долгосрочного хранения (вложения), благодаря их проверенному и поистине уникальному свойству увеличивать покупательную способность капитала.

По моему глубокому, хотя и не обязательно верному убеждению, не важно, семейный вы человек или одинокий, 75 % своего состояния следует инвестировать в акции. История на протяжении целого столетия неизменно свидетельствует, что акции – это, конечно не единственная, но несомненно основная «надежная гавань». Как любил говорить Дэвид Свенсен, все инвесторы в этом склонном к инфляции мире хотят быть владельцами, а не кредиторами. Посему большая часть вложенных таким образом средств должна приходиться на глобально зарегистрированные акции публично торгуемых компаний. Не разменивайтесь на тщетные попытки угадать краткосрочные колебания рынка. Устойчивый рост покупательной способности капитала, проистекающий из реальной доходности акций, – вот то, к чему следует стремиться. Лучше всего подойдут тилт или рефреш индексные фонды, или даже простые индексные фонды. Не заморачивайтесь альтернативными инвестиционными инструментами с высокой комиссией, и вообще, не дайте себя соблазнить «лучшим в мире» доверенным управляющим или хедж-фондам. Оглушительный успех в прошлом не гарантирует такого же блестящего результата в будущем.

Еще одной, но гораздо меньшей, частью вашей стратегии диверсификации должно стать приобретение фермы или земельного надела где-нибудь подальше от проторенных путей, но вместе с тем расположенного так, чтобы добраться туда в случае чего вам не составило особого труда. Представьте себе, что это своего рода страховой полис, ну а для состоятельных людей, проживающих в странах с развитой экономикой, ферма – это еще и отличный способ разнообразить свои капиталовложения, и возможно, неплохой вариант долгосрочного инвестирования. Предположительно, ее стоимость не должна превышать пяти процентов от вашего состояния. Обладание землей, на которой можно вырастить свой урожай, является одним из основных человеческих инстинктов; и землевладельцы, похоже, получают ни с чем не сравнимое психологическое удовольствие от одного только владения собственным участком. Наслаждаться видом собственных полей с пасущимися на них коровами, потягивая прохладительный напиток в лучах заходящего солнца – что может быть лучше этого?

Невозможно предсказать, сколько времени у нас займет дорога в Шангри-Ла, когда в очередной раз стрясется что-то непоправимое. Прекрасное поместье в Новой Зеландии не пригодится, если вы не сможете туда добраться. Возможность авиаперелетов на большие расстояния, скорее всего, пропадет одной из первых. С другой стороны, желательно, чтобы ваше убежище было удалено достаточно, чтобы быть недоступным для толпы обездоленных оборванцев.

Вы должны подготовиться к возможному разрушению устоявшейся инфраструктуры цивилизованного общества. Ваше убежище должно быть самодостаточным, с подходящими для выращивания продуктов питания условиями. Там необходимо создать достаточный запас семян, удобрений, консервов, вина, лекарств, одежды и т. д. Представьте себе эдакую семью Робинзонов в Швейцарии. Повсеместно, даже в благополучной Америке и Европе, может наступить период беспорядков и бунтов, когда закон и порядок на какое-то время перестанут охранять ваше спокойствие. Несколько выстрелов в воздух при приближении недружественно настроенных личностей, скорее всего, убедительно намекнут им, что самое время поискать более легкую добычу. Разбойники, как правило, не склонны геройствовать.

Как я уже говорил и готов повторить это снова: многие исторические примеры свидетельствуют о том, что состоятельные люди очень часто готовы до последнего тешить себя успокаивающими иллюзиями, что при наступлении реальной опасности у них будет время спасти и себя, и свое имущество. Но в действительности все происходит совершенно не так. События развиваются гораздо быстрее, чем кто-либо успевает среагировать. Вы только задумались о бегстве, а толпа варваров уже рвет вас на части. Пресловутые «черные лебеди» неожиданны по определению. Уберечь свое богатство – весьма желанная перспектива, но проблема в том, что к моменту, когда становится ясно, что это необходимо, обычно бывает уже слишком поздно. Начинать действовать сильно заранее всегда очень дорого, но гораздо лучше поторопиться, чем опоздать.

Конфуций говорил: «Изучайте прошлое, если хотите предугадать будущее».

Управляющая компания «АриКапитал»

Управляющая компания «АриКапитал» начала свою деятельность в 2012 году. Ее основатели Роман Пивков, Алексей Третьяков и Сергей Пронякин в одной команде более 20 лет. До создания собственного бизнеса работали на различных позициях и руководили инвестиционно-банковскими подразделениями в крупных российских банках.

Название компании связано с японским словом аri, что в переводе означает «муравей». Бизнес-миссия «АриКапитала» – предложение на российском рынке максимально качественных инвестиционных продуктов по доступной цене. Компания специализируется на управлении паевыми инвестиционными фондами. Она одной из первых на российском рынке предложила возможность инвестировать через ПИФы в еврооблигации, производные инструменты и стратегии алгоритмической торговли. Крупнейший и самый старый ПИФ под управлением УК АриКапитал – мультивалютный облигационный фонд «АриКапитал – Чистые деньги» принес пайщикам за пять лет (с 2016 по 2020 год) доход в размере 51 %. Фонд российских акций «Харизматичные идеи», запущенный в декабре 2018 года, за два с небольшим года принес более 100 %. При этом основатели компании непосредственно отвечают за управление фондами и инвестируют в них собственные сбережения, ставя на первое место не доходность, а надежность вложенных средств.

Роман Пивков, сооснователь УК «АриКапитал»:

Мы верим, что паевой инвестиционный фонд – оптимальный формат для широкого круга инвесторов. Чтобы доказать это, мы готовы как труженики-муравьи трудиться долго и упорно, постепенно выстраивая доверие.

Сноски

1

Быстрый поиск в Google показал значительное преобладание ссылок, в которых Самуэльсон предположил, что фондовый рынок предсказал девять из последних 50 рецессий. Также упоминались 12 из последних девяти и девять из последних четырех. Благодаря такому численному разнообразию, Пол Самуэльсон присоединяется к Вуди Аллену, чья известная цитата приводится в вариантах: «Семьдесят/восемьдесят/девяносто процентов успеха в жизни – это появление». – Прим. редактора английского оригинала.

2

Чтобы защититься от катастрофы, Биггс рекомендует экстремальные формы диверсификации портфеля, включая покупку фермы или ранчо и закапывание золота на заднем дворе. – Прим. редактора английского оригинала.

3

Генри Г. Манн, «Благосостояние американских инвесторов», Wall Street Journal, 13 июня 2006 г.

4

Там же.

5

В оригинале ошибочно называемый Джеймс Монитор. – Прим. пер.

6

Игра слов: слово camp может обозначать как концентрационный лагерь, так и университетский кампус. – Прим. пер.

7

Организация лагерей в первую очередь преследовала цели не уничтожения инакомыслящих, а хозяйственного освоения территорий или концентрации рабочих усилий с применением крайне дешевого труда заключенных. Использовать дорогие (ручной пулемет Дегтярева в 1936 году заказывался за 787 рублей – против 90 рублей за винтовку Мосина), технически сложные пулеметы в охране дешевого труда было попросту нерентабельно. Тем более, что потребности гораздо более приоритетного потребителя, РККА, в пулеметах так и не были полностью удовлетворены до самого начала войны. Снабжение патронами также было весьма лимитированным.

Для приведения заключенных к повиновению вполне хватало стареньких, часто еще царского производства «мосинок» (усовершенствованные винтовки образца 1936 года тоже поставлялись в первую очередь в армию и пограничные войска) – а в значительной части случаев еще и удаленности лагерей и малонаселенности территории. Расстрелы непосредственно в лагерях также практиковались не слишком часто, в лагеря спускался план по выполнению работ, а не по расстрелянным. Большая часть расстрелов производилась в тюрьмах НКВД по приговорам судов и троек, а не в лагерях по распоряжению лагерной администрации. – Прим. пер.

8

Уильям Л. Ширер, «Кошмарные годы», с. 127.

9

Версия мифа о Медузе, взглядом доводящей мужчин до импотенции, неизвестна, во всяком случае широкой общественности. – Прим. пер.

10

Суть инцидента на мосту Лугоу, послужившего поводом для начала войны, заключается в том, что японская сторона обвинила китайскую в похищении японского солдата – и потребовала свободного доступа японских войск на территорию китайской военной крепости Ванпин, в которую упирался восточный конец пресловутого моста, чтобы обыскать ее. «Провокация» китайцев заключалась в том, что комендант крепости отказал японцам. Вечером того же дня был предъявлен ультиматум с требованием допуска японских войск в течение часа, и через час крепость была обстреляна японской артиллерией. Солдат, Шимура Кикуджиро, между тем вернулся в расположение части, но это уже никого не интересовало. – Прим. пер.

11

Эта цитата – из книги Черчилля «Великий союз». – Прим. пер.

12

Считается, что Артур Понсонби цитировал американского сенатора Хирама Джонсона, чья фраза «Первой жертвой начавшейся войны становится правда» прозвучала одиннадцатью годами раньше. – Прим. пер.

13

Устоявшегося перевода термина secular bear/bull market на русский язык, похоже, не существует. Речь идет о ситуации, в которой однонаправленные силы, в данном случае давление на продавцов в сторону снижения цены продажи (медвежья стратегия) действуют в течение длительного времени, без смены направления действия. Великая Депрессия, на протяжении которой в течение нескольких лет желание избавиться от дешевеющих акций безусловно доминировало над желанием эти акции покупать, – классический пример секулярного медвежьего рынка. – Прим. пер.

14

Известные в России как «Мюнхенское соглашение» или «Мюнхенский сговор», эти переговоры прошли 29 сентября, договор был подписан в ночь на 30-е. Фраза «Мир для нашего времени» (Peace in Our Time) была произнесена Чемберленом при возвращении с переговоров, 30 сентября, прямо на аэродроме, и впоследствии стала нарицательной. – Прим. пер.

15

Термин «ралли» в финансах означает быстрый и непрерывный подъем стоимости. – Прим. пер.

16

Это означает, что их доходы были ниже необлагаемого подоходным налогом минимума. – Прим. пер.

17

1 июня 1933 года Морган был вызван на заседание сенатского комитета по банкам и денежным средствам. Как пишет Barron’s, «у Моргана было 167 своих людей в директоратах крупнейших корпораций страны, и он не заплатил ни цента подоходного налога за предыдущие два года», так что интерес Сената был вполне объясним. Перед открытием заседания один из приглашенных репортеров, Рей Такер, мечтая о броском заголовке (сейчас это назвали бы кликбейтом), привел в зал цирковую карлицу Лию Граф и познакомил ее с Морганом. Сопровождавшего Лию циркового пресс-агента Чарльза Лифа, в свою очередь, также осенила идея, потенциально способная повысить известность цирка, и он посадил Лию на колени к Моргану. История не сохранила упоминаний о том, что кто бы то ни было из участников этого происшествия считал себя униженным. – Прим. пер.

18

Великобритания объявила войну Германии 3 сентября в 9:00 утра. – Прим. пер.

19

Sitzkrieg в переводе с немецкого означает «сидячая война». Странной войной назывался промежуток времени с начала Второй мировой войны 3 сентября 1939 года до начала французской кампании вермахта.

20

Движение цен вбок, боковые тренды – этот термин означает, что цена на акции колеблется возле какого-то значения, а минимумы и максимумы находятся примерно на одних уровнях. – Прим. пер.

21

Наступление на Нидерланды, Бельгию, Люксембург, являвшееся первой частью французской кампании, началось 10 мая 1940 года. – Прим. пер.

22

Low Countries, «Низкие страны», они же «Низкие земли», или Нидерланды – историческая область в Западной Европе, пониженная приморская равнина в низовьях рек Рейн, Маас и Шельда. Перед началом Второй Мировой войны эта область включала в себя территории Голландии, Бельгии, Люксембурга и части северной Франции. Королевство Нидерланды, часто именуемое в России Голландией, является частью этой исторической области, и нужно различать название исторической области и государства. Бельгия, Люксембург и королевство Нидерланды объявили о своем нейтралитете в начавшейся Второй мировой войне. Французская кампания вермахта предусматривала нападение на эти три страны и развитие наступления на Францию через их территорию: французская армия оказалась не готова к отражению атаки с территории нейтральных стран. – Прим. пер.

23

«Каналом», или «Английским каналом» в Западной Европе часто называли пролив Ла-Манш, отделяющий Британские острова от материка. – Прим. пер.

24

Имеется в виду т. н. Битва за Британию, противостояние английской истребительной авиации налетам немецких бомбардировщиков во второй половине лета – начале осени 1940 года. Завоевание господства в воздухе было необходимым этапом в подготовке операции «Морской лев», высадке вермахта на Британские острова. После того, как господство в воздухе завоевать не удалось, планирование вторжения в Британию прекратилось и Германия сосредоточилась на подготовке нападения на СССР. – Прим. пер.

25

«Спитфайр» – название новейшего на то время английского истребителя. Необходимо заметить, что основой английской истребительной авиации во время Битвы за Британию были более старые, но многочисленные и с меньшими требованиями к летной квалификации «Харрикейны». Черчилль, разумеется, подразумевал пилотов не конкретной модели самолета, но истребительной авиации вообще. – Прим. пер.

26

Полное название книги The Big Board: A History of the New York Stock Market. На русский язык не переводилась. – Прим. пер.

27

Циклический медвежий рынок, в противовес секулярному, – относительно недолгий период падения цен и преобладания продавцов над покупателями. – Прим. пер.

28

Уинстон Черчилль, «Их звездный час», с. 628.

29

Там же.

30

Дания была захвачена на месяц раньше начала немецкой операции против Франции и никогда не относилась к «низким странам». – Прим. пер.

31

«Штука», Ju-87 Stuka, от Sturzkampfflugzeug – основной пикирующий бомбардировщик люфтваффе. В русском языке получил прозвище «Лаптежник» за неубирающиеся шасси с характерными обтекателями. – Прим. пер.

32

Здесь есть семантическая тонкость. Когда биржевики говорят про «достигнутое дно» или «достигнутый минимум» – это означает, что на этом уровне падение рынка прекратилось. Т. е. в этом контексте достижение минимума оказывается хорошей новостью. – Прим. пер.

33

Песня «Королевские солдаты» написана Лесли Стюартом в конце XIX века и использовалась в качестве полкового марша несколькими английскими полками. Общеупотребительного поэтического перевода на русский язык, по всей видимости, не существует. – Прим. пер.

34

Гимн викторианской Англии, цитируемый Уильямом Манчестером, The Last Lion: Alone.

35

Джеймс Хьюмс, The Wit and Wisdom Уинстона Черчилля, с. 64.

36

Указ. соч., с. 190.

37

Указ. соч., с. 44.

38

Указ. соч., с. 39.

39

Клемент Этли, цитируется по Churchill: Taken from the Diaries of Lord Moran, лорд Моран, Houghton Mifflin, 1966.

40

Уильям Манчестер, The Last Lion Alone, pp. 300–304; также Пол Джонсон, Modern Times, с. 230–231.

41

Имеется в виду стихотворение «Памяти У. Б. Йейтса»:

«…Ты глуп был, как и мы: все пережил твой дар;

Богатых прихожанок, физический распад…» – Прим. пер.

42

Публикация четырехтомника A History of the English-Speaking Peoples началась в 1956 году и завершилась в 1958-м. – Прим. пер.

43

Замечание Уинстона Черчилля; 1936 год: Мириам Ринго, «Никто не сказал лучше», с. 183.

44

Указ. соч., с. 56.

45

Дарданелльская операция, в России больше известная как сражение при Галлиполи, проходила с февраля 1915 по январь 1916 года и закончилась поражением британских войск. Общие потери войск Антанты, включая убитых, раненых, пропавших без вести и больных, составили порядка 300 000 человек. – Прим. пер.

46

Указ. соч., с. 60.

47

Указ. соч., с. 73.

48

Churchill: Taken from the Diaries of Lord Moran, лорд Моран, Houghton Mifflin, 1966.

49

Патрициями в английской политике называют крыло консервативной партии, возводящее себя к «круглоголовым» сторонникам Парламента во времена Английской революции. Их лидером был Оливер Кромвель. – Прим. пер.

50

Джон Лукач, The Duel, p. 44.

51

Замечание Клементины Черчилль лорду Морану в 1945 году, указ. соч.

52

Всего за время войны правительству Черчилля было вынесено три вотума недоверия, из которых только последний набрал двузначное число голосов «за» отставку Черчилля (и возглавляемого им правительства), всего 25 – и 475 «против». Два предыдущих были инициированы самим Черчиллем, и голосов «за» отставку набралось в одном случае три, а в другом один. – Прим. пер.

53

Речь идет о немецком линкоре «Тирпиц», названном в честь адмирала Альфреда фон Тирпица: автор с непонятной целью переставил буквы в названии. – Прим. пер.

54

Первый в мире киноаппарат был создан братьями Люмьер в 1895 году, почти за полвека до описываемых событий. – Прим. пер.

55

Речь идет о резиденции Бергхоф, возле местечка Оберзальцберг в Баварских Альпах. – Прим. пер.

56

Автор несколько… вольно описывает содержание «домашних съемок Гитлера». – Прим. пер.

57

В последний раз Гитлер уехал из Бергхофа 16 января 1945 года. – Прим. пер.

58

Имеется в виду присутствие Евы Браун в Führerbunker’е в последние месяцы существования рейха. – Прим. пер.

59

Уинстон С. Черчилль, Never Give In! The Best of Winston Churchill‘s Speeches, с. 206.

60

Перевод Анны и Михаила Ревнивцевых.

61

Там же.

62

Немецкое наступление на Голландию, Бельгию, Люксембург и Францию началось 10 мая 1940 года. – Прим. пер.

63

В реальности немцы использовали для тренировок захваченные в 1938 году чешские укрепления в Судетах. – Прим. пер.

64

На момент атаки гарнизон форта составлял 650 человек. Остальные подробности этой истории автор передает примерно с той же точностью. – Прим. пер.

65

Речь идет о т. н. «Мехеленском инциденте», случившемся 10 января, т. е. за четыре месяца до начала наступления; его обстоятельства также несколько отличались от описываемых автором. В результате планы наступления несколько раз пересматривались немецким командованием, и окончательный вариант выглядел заметно иначе, чем доставшийся бельгийцам. – Прим. пер.

66

Сирены, приводимые в действие потоком набегающего воздуха, на бомбардировщике Ju-87 устанавливались для сигнализации пилоту об успешном выпуске воздушного тормоза, необходимого при пикировании. Также по высоте звука этой сирены пилот мог оценивать скорость пикирования. Никакого подтверждения тому, что идея установки сирены принадлежала непосредственно Гитлеру, обнаружить не удалось. – Прим. пер.

67

Форма крыла Ju-87 называется «обратная чайка»: форма крыла «чайка» тоже существует, но используется исключительно в теории из-за совокупности отрицательных аэродинамических свойств. – Прим. пер.

68

Уинстон Черчилль стал премьер-министром 10 мая 1940 года, в день начала немецкого наступления на Францию. Подготовка к эвакуации Дюнкерка началась 20 мая, а завершилась эвакуация 4 июня. Шесть недель, до официального прекращения боевых действий 25 июня, длилась вся французская кампания вермахта, получившая название «шестинедельной войны», – видимо, оттуда автор и взял указанный промежуток времени. – Прим. пер.

69

Пять танковых дивизий входили в танковую группу Клейста, одним из трех корпусов которой командовал Гудериан. Группа Клейста завершила окружение по суше (никакой частичности, выход из окружения был возможен только морем), выйдя к морю в районе устья Соммы, – но в самом окружении принимало участие гораздо больше войск, и командовал ими отнюдь не Гудериан. – Прим. пер.

70

Генерал Герд фон Рунштедт во французской кампании командовал группой армий «А». В его подчинении находилось четыре армии и отдельная танковая группа Эвальда фон Клейста – и уже Клейсту подчинялся Гудериан. – Прим. пер.

71

Литературные данные не подтверждают этого тезиса. Генерал Блюментрит, начальник штаба Рунштедта, в книге «Войсковые операции групп армий “Юг” и “Запад”. 1939–1945» указывает, что Рунштедт и его штаб пытались опротестовать это решение; другие источники также сходятся на том, что остановка наступления на Дюнкерк была инициативой лично Гитлера, войсковое же командование подчинилось приказу с явной неохотой. – Прим. пер.

72

Имеется в виду – взяли бы Дюнкерк, единственный доступный для эвакуации морской порт. – Прим. пер.

73

На реке Янцзы была дислоцирована канонерская лодка Gnat («Мошка»). В 1940 году ее перевели из Китая в Средиземное море. – Прим. пер.

74

Королевский британский флот состоял далеко не только из эсминцев, и тяжелые немецкие корабли неизбежно оказались бы перехвачены и как минимум связаны боем с превосходящими английскими морскими силами. – Прим. пер.

75

Речь в Палате общин 4 июня1940 года, Уинстон С. Черчилль, Never Give In! The Best of Winston Churchill ‘s Speeches, с. 214.

76

Цитируется по: Шарль де Голль, «Военные мемуары: Призыв 1940–1942», Пер. с фр. Анфилофьева А. А., Арзуманова Ю. Б., Гак В. Г. и др. – М.: АСТ; Астрель, 2003.

77

Графиня Элен де Порти, H. Freeman Mathews comment; William L. Shirer, The Collapse of the Third Republic, p. 817; также Robert Wernick, Blitzkreig, с. 187.

78

Игра слов: premier по-английски означает «первый» или «главный». – Прим. пер.

79

Уинстон С. Черчилль, Never Give In! The Best of Winston Churchill‘s Speeches, p. 217.

80

Указ. соч. С. 218.

81

Указ. соч. С. 221.

82

Указ. соч. С. 219.

83

Накануне, 3 июля, английский флот атаковал французские военные корабли в гавани Мерс-эль-Кебир, расстреляв их на якорной стоянке, чтобы предотвратить возможную передачу их немецкому флоту. Обстоятельства этого расстрела, в частности открытие огня за полчаса до истечения срока предъявленного ультиматума, не делают чести английскому морскому командованию. – Прим. пер.

84

Указ. соч. С. 234.

85

Изер – река в западной части Бельгии, недалеко от французской границы. – Прим. пер.

86

Из дневника Йозефа Геббельса.

87

Военный кабинет – верхушка коалиционного правительства, возглавляемого Черчиллем. Первоначально он состоял из пяти членов, впоследствии его численность заметно выросла. Одним из членов военного кабинета был сам Черчилль. – Прим. пер.

88

Надо понимать, что военный кабинет и правительство – это несколько разные организации. Если бы лорд Галифакс добился коллегиального решения военного кабинета (в который, напомним, Черчилль тоже входил) о рассмотрении этого предложения, его можно было бы выносить на суд правительства в надежде на поддержку со стороны вышеупомянутых членов. – Прим. пер.

89

Директива № 16: О подготовке десантной операции против Англии. – Прим. пер.

90

Очевидно, автор имеет в виду т. н. «Версальское унижение»: принуждение Германии к принятию Версальского договора на крайне неблагоприятных условиях. Но происходило оно через полгода после окончания военных действий, и ни о каких ударах в спину речи идти не могло. – Прим. пер.

91

Франтиреры – французский вариант партизан во франко-прусской войне 1870 года. – Прим. пер.

92

Это условие было направлено в первую очередь против французов, эвакуированных в Британию из Дюнкерка, – но под него подпадали, к примеру, и пилоты известной эскадрильи «Нормандия-Неман». – Прим. пер.

93

Султан Мухаммад-шах Ага-хан III, 48-й имам мусульманской шиитской общины исмаилитов, председатель Лиги Наций в 1938–1939 годах. – Прим. пер.

94

Аббас II Хильми-паша, (бывший) третий хедив Египта. После 1914 года Египетский хедиват, государство под управлением Османской империи, перестал существовать, как и титул хедива. – Прим. пер.

95

Автор приводит численность всех самолетов люфтваффе, задействованных в операции «Блиц», против численности британской истребительной авиации. На начало кампании в трех воздушных флотах люфтваффе насчитывалось чуть больше 1000 истребителей всех типов. – Прим. пер.

96

Вероятно, автор имел в виду немецкие и английские самолеты, но совершенно непонятно, к какому числительному должно относиться то или иное прилагательное. – Прим. пер.

97

Автор имеет в виду 18 августа 1940 года, называемое также «тяжелейшим днем» (The Hardest Day) в Битве за Британию. – Прим. пер.

98

В «тяжелейший день» было безвозвратно потеряно 34 английских самолета всех типов. – Прим. пер.

99

Это касается большинства истребителей, одномоторных BF-109. В действиях против Британии принимали участие также 250 двухмоторных тяжелых истребителей BF-110, которым вполне хватало топлива, но в маневренном воздушном бою они безнадежно проигрывали более вертким английским самолетам. – Прим. пер.

100

По всей видимости, имеется в виду т. н. «Система Даудинга», первая в мире централизованная система контроля воздушного пространства и управления комплексной ПВО, разработанная Хью Даудингом, маршалом авиации и начальником истребительного командования RAF еще перед войной. – Прим. пер.

101

Согласно историческому анекдоту, новость о приближении испанской Непобедимой армады в 1588 году застала Френсиса Дрейка, на тот момент вице-адмирала и заместителя командующего английским флотом, за игрой в кегли. – Прим. пер.

102

Первый массированный налет на Лондон был произведен 7 сентября. – Прим. пер.

103

Западноевропейская пропаганда часто называла немцев гуннами, особенно во время Первой Мировой войны. Но все же не будет лишним напомнить, что народ гуннов, или хунну, происходил из северокитайских степей, вторгся в Европу во время Переселения народов больше 1500 лет назад и не имел никакого отношения как к германским племенам того времени, так и к нынешнему населению Германии. – Прим. пер.

104

Комментарий Розмари Блэк, как об этом рассказывает Леонард Мозли, «Битва за Британию», с. 145.

105

По данным Комиссии CWGC на станции «Балхэм» погибло 66 человек. – Прим. пер.

106

Жертвами инцидента на станции «Бетнал-Грин» стало 173 человека, большей частью женщины и дети. Станция поставила печальный рекорд одновременной гибели гражданских лиц во время Второй мировой войны в Британии. – Прим. пер.

107

«Их звездный час» – речь Черчилля, произнесенная перед Палатой общин 18 июня 1940 года. Текст речи занимал 23 страницы. – Прим. пер.

108

Уинстон Черчилль, «Их звездный час», с. 610.

109

Карманный линкор назывался «Адмирал Шеер»: автор снова произвольно меняет названия немецких кораблей. – Прим. пер.

110

Из 254 человек команды «Джервис Бэй» 68 моряков были подобраны шведским судном «Стурехольм», трое впоследствии умерли от ран. – Прим. пер.

111

При атаке «Адмиралом Шеером» конвоя HX 84 было потоплено пять торговых судов. – Прим. пер.

112

Уильям Л. Ширер, The Rise and Fall of the Third Reich, с. 782–783.

113

Уинстон Черчилль, «Их звездный час», с. 615.

114

Пол Джонсон, «Modern Times», с. 96, источник Opera Ominia, с. 32.

115

Джеймс Хьюмс, The Wit & Wisdom of Winston Churchill, с. 211.

116

Уинстон Черчилль, речь 27 апреля 1941 года в Гилдхолле в Лондоне.

117

Уинстон Черчилль, The Grand Alliance, с. 26–27.

118

Уинстон Черчилль, The Grand Alliance, с. 359–361.

119

Самолета МЕ-188 не существовало. Гесс использовал тяжелый истребитель МЕ-110. – Прим. пер.

120

Уинстон Черчилль, The Grand Alliance, с. 50.

121

Капрал Гитлер и этот кровожадный беспризорник и вместилище зла; речь 22 июня 1941 года.

122

Уильям Л. Ширер, The Rise and Fall of the Third Reich, стр 1141.

123

Уинстон Черчилль, The Hinge of Fate, с. 497–499.

124

Генерал Роммель носил имя Эрвин (Erwin). – Прим. пер.

125

Уинстон Черчилль, The Grand Alliance, с. 97.

126

Джон Колвилл, The Fringes of Power, с. 183.

127

Так называемая «Зимняя война» закончилась капитуляцией Финляндии 13 марта 1940 года. – Прим. пер.

128

Решающая операция РККА, прорвавшая «линию Маннергейма», началась 1 февраля. До теплой погоды в этом регионе даже после капитуляции Финляндии оставалось еще несколько месяцев. – Прим. пер.

129

Стандартное водоизмещение линкора «Бисмарк» составляло 41 700 тонн, а полное – 50 900 тонн. – Прим. пер.

130

Гитлер при визите на «Бисмарк», Уильям Л. Ширер, The Deadly Hunt, с. 65.

131

«Бисмарк» и «Принц Ойген» покинули стоянку в норвежских фьордах 22 мая 1940 года. – Прим. пер.

132

Датский пролив расположен между Гренландией и Исландией. – Прим. пер.

133

Потери команды «Худа» оцениваются в 1415 человек. – Прим. пер.

134

«Принц Ойген» получил приказ перейти к самостоятельным действиям сразу после боя в Датском проливе. – Прим. пер.

135

Указ. соч., с. 135.

136

К сожалению, опасность для конвоев представлял далеко не один «Бисмарк», хотя победа над ним, несомненно, подняла настроения в Британии. – Прим. пер.

137

Эти эпитеты вполне относятся к «Принцу Уэльскому», но никак не к «Рипалсу», спущенному на воду в 1916 году. – Прим. пер.

138

В конце 1941 года немецкими подлодками в Средиземном море были потоплены два крупных английских корабля: 25 ноября линкор Barham и 13 ноября авианосец Arc Royal. Других потерь крупных кораблей от немецких подлодок в это время не было. – Прим. пер.

139

После минирования кораблей все итальянские боевые пловцы так или иначе оказались захвачены в плен. – Прим. пер.

140

Речь Уинстона Черчилля в Палате Общин, Уинстон Черчилль, The Grand Alliance, с. 78.

141

Если авторство идеи «Барбароссы» несомненно принадлежит персонально Гитлеру, то планирование военной операции – дело гораздо более кропотливое и требующее большего профессионализма. Первые варианты «Барбароссы» набросал Паулюс (впоследствии сдавшийся под Сталинградом) в сентябре 1940 года, а авторство окончательного стратегического плана принадлежит Гальдеру и начальнику его штаба генералу Марксу. После принятия плана к реальному планированию подключился, как ему и положено, Генеральный Штаб. – Прим. пер.

142

Уильям Л. Ширер, The Rise and Fall of the Third Reich, с. 798–806.

143

Морин Бишоп, An Illustrated History of World War II, с. 113

144

Рейхсвером называлась армия Веймарской республики до 1935 года. После немецкая армия называлась вермахтом. – Прим. пер.

145

Очевидно, имелся в виду Харьков. – Прим. пер.

146

Джон Толанд, Adolph Hitler, с. 82, а также другие источники.

147

Вероятно, имеется в виду приказ № 270 от 16 августа 1941 года. – Прим. пер.

148

Русская освободительная армия (РОА) под командованием генерала Власова была создана в 1944 году и сражаться под Сталинградом никак не могла. На стороне вермахта воевали еще несколько русских соединений меньшего размера, но об их действиях под Сталинградом также неизвестно. – Прим. пер.

149

Именно так сформулировал автор. – Прим. пер.

150

Должность начальника немецкой разведки занимал адмирал Вильгельм Франц Канарис. – Прим. пер.

151

Николас Бетель, Russia Besieged, с. 90.

152

Вероятно, имелся в виду Калинин. – Прим. пер.

153

Гитлер генералу Йодлю, Уильям Л. Ширер, The Rise and Fall of the Third Reich, с. 863.

154

Указ. соч., с. 183

155

Цитата из генерала Блюментритта, Алан Кларк, Barbarrossa, с. 26.

156

Цитата из генерала Блюментритта, Алан Кларк, Barbarrossa, с. 26–28.

157

Предполагаемый комментарий Гитлера. Алан Кларк, Barbarrossa, с. 246.

158

20 сентября 1939 года в Германии была введена карточная распределительная система. – Прим. пер.

159

Уинстон Черчилль, The Grand Alliance, с. 190–191.

160

Эван Томас, Sea of Thunder, с. 28, 85.

161

Указ. соч., с. 205.

162

При покушении на премьер-министра Окаду был убит его зять. – Прим. пер.

163

Пол Джонсон, Modern Times, с. 311.

164

Рональд Спектор, Eagle Against the Sun, с. 33–50.

165

Рональд Спектор, Eagle Against the Sun, с. 33–50.

166

Сражение за Коралловое море проходило с 4 по 8 мая. – Прим. пер.

167

Wildcat принадлежал к классу истребителей-бомбардировщиков, и задачи воздушного прикрытия мог выполнять в достаточно ограниченном объеме. – Прим. пер.

168

Рональд Спектор, Eagle Against the Sun, с. 177.

169

Уолтер Лорд, Incredible Victory, с. 172, 173.

170

Из записей ВВС США, неизвестный пилот.

171

Джон Толанд, But Not in Shame, с. 422.

172

Джон Толанд, But Not in Shame, с. 428, а также Уолтер Лорд, Incredible Victory, с. 249–250.

173

Джон Толанд, Adolf Hitler, с. 716.

174

Различные источники, включая Sea of Thunder Эвана Томаса, с. 85–86.

Для основной справочной информации для этой главы автор подробно разговаривал с Джоном Алкиром, чья семья жила в Японии до, во время и после военных лет. Алкир также познакомил автора со многочисленными японцами, которые предоставили много информации.

175

Джон Холлидей и Гэвэн Маккормак, A Political History of Japanese Capitalism (Monthly Review Press: 1978), с. 156–157.

176

New York Herald Tribune от 5 февраля 1942 года; также Эван Томас, Sea of Thunder, с. 49.

177

Джеймс Грант, The Trouble with Prosperity, с. 77–87.

178

Джеймс Уэбб, The Emperor’s General, с. 135–137.

179

Данные по Japanese housing and land prices Стефана Рейнвальда, Polarisation and Extremes, CLSA Research от 25 июня 2007, с. 8–11.

180

Роберт Герцштейн, The Nazis, с. 43.

181

Уильям Л. Ширер The Rise and Fall of the Third Reich, с. 325.

182

Роберт Герцштейн, The Nazis, с. 116.

183

Уильям Л. Ширер, The Collapse of the Third Republic, с. 922–927.

184

Роберт Пакстон, Vichy France; Уильям Л. Ширер, The Collapse of the Third Republic; Ричард Вайнен, The Unfree French; Герхард Вайнберг, Life Under the Occupation и Норман Дэвис, Europe at War: 1939–1945 No Simple Victory.

185

Уильям Л. Ширер, The Collapse of the Third Republic, с. 487.

186

The Lost Museum, Глава 4.

187

Шарль де Голль о маршале Петене; Роберт Пакстон, Vichy France, с. 350; также Норман Дэвис, Europe at War: 1939–1945 No Simple Victory.

Для получения общей справочной информации для первой половины этой главы автор обратился к книге «Падение Муссолини» Филипа Моргана (Philip Morgan, The Fall of Mussolini. Italy, the Italians, and the Second World War Оксфорд Юниверсити Пресс, 2007) и «Мир в оружии» Герхарда Вайнберга (Gerhard L. Weinberg, A World at Arms: A Global History of World War II).

188

Муссолини о себе, цитируется в Time Capsule, 1943 год. Miriam Ringo, Nobody Said it Better, с. 250.

189

Пол Джонсон, «Современные времена», с. 410.

190

Малкольм Маггеридж, введение к «Скрытым дневникам Галеассо Чиано».

191

Указ. соч., с. 236.

192

Перемирие между Италией и союзниками было заключено 3 сентября 1943 года; капитуляция Италии вступила в силу 8 сентября, а объявление Италией войны Германии последовало 13 октября 1943 года. – Прим. пер.

193

Philip Morgan, The Fall of Mussolini с. 321.

194

Бенито Муссолини был расстрелян 28 апреля 1945 года. – Прим. пер.

195

James C. Humes, The Wit & Wisdom of Winston Churchill, с. 210.

196

George Bittlingmayer, Output, Stock Volatility, and Political Uncertainty in a Natural Experiment: Germany 1880–1940, Journal of Finance, декабрь 1998.

197

Lynn H. Nicholas, The Rape of Europe, глава 3.

198

Lynn H. Nicholas, The Rape of Europe, глава 3.

199

Mirham Pressler, Anne Frank: A Hidden Life, с. 39–40.

200

Шахт о Гитлере в книге Rob Chernow, The Warburgs, с. 435.

201

Шахт – Моргану, в книге Rob Chernow, The House of Morgan, с. 393–394, 398.

202

Ялмар Шахт покинул пост министра экономики 26 ноября 1937 года, его преемником стал Вальтер Функ. – Прим. пер.

203

Fritz Stern, Gold and Iron: Bismarck, Bleichroder, and the Building of the German Empire, с. 546–549.

204

Paul Johnson, Modern Time, с. 277.

205

Antony Beevor, Stalingrad, страница 123. Также Alan Clark, Barbarossa, с. 109–112.

206

Гальдер оказался в концентрационном лагере по подозрению в участии в покушении на Гитлера 20 июля 1944 года. – Прим. пер.

207

Т-38 – легкий плавающий танк, использовавшийся для целей разведки и связи в основном в начальный период войны. Вероятно, автор имел в виду Т-34. – Прим. пер.

208

Описания партизанской войны за немецкими линии. Nicholas Bethel, Russia Besieged, с. 88–95.

209

Alan Clark, Barbarossa, с. 205.

210

Описание «Вермахт в разгар войны». Alan Clark, Barbarossa, с. 222.

211

Удивительно живучая городская легенда, связанная с реальностью только неверным толкованием термина «заградотряд». Заградотряды предназначались для поимки одиночных дезертиров, а также шпионов и диверсантов противника, и имели вооружение и численность, соответствующую именно этой задаче: ручное стрелковое оружие, патрули в прифронтовой полосе и блокпосты на дорогах – но никак не волны танков, гонящих перед собой пехоту на противника и стреляющих им в спины. На войне танки обычно используют против противника, а не собственных войск первой линии. – Прим. пер.

212

William L. Shirer, The Rise and Fall of the Third Reich, с. 53–55. Также John Keegan, The Mask of Command, с. 272.

213

Alan Clark, Barbarossa, с. 238.

214

Alan Clark, Barbarossa, с. 248.

215

В Сталинграде была блокирована 6-я армия: 5-я танковая армия воевала в Африке, а 5-я пехотная армия была переформирована в 18-ю в 1939 году. – Прим. пер.

216

Об обстоятельствах капитуляции Германии, Энтони Бивор, Сталинград, с. 381–385.

217

John Toland, Adolf Hitler.

218

Alan Clark, Barbarossa, с. 297

219

John Toland, Adolf Hitler.

220

Alan Clark, Barbarossa, с. 275.

221

Гудериан, письмо жене. Alan Clark, Barbarossa.

222

John Keegan, The Mask of Command, с. 308.

В дополнение к нижеприведенным источникам автор использовал следующие материалы для получения справочной информации для этой главы: Ричард Кольер, Война в пустыне (Richard Collier, The War in the Desert); Артур Брайант, Поворот приливов, 1939–1943 (The Turn of the Tide: A History of the War Years Based on the Diaries of Field-Marshal Lord Alanbrooke, Chief of the Imperial General Staff); и Джон Колвилл, Грани власти (John Colville, The Fringes of Power: Downing Street Diaries 1939–1955).

223

Arthur Zich, The Rising Sun, с. 89.

224

Winston Churchill, The Hinge of Fate, с. 100.

225

Winston Churchill, The Hinge of Fate, с. 99–105.

226

Winston Churchill, The Hinge of Fate, с. 99–105.

227

Winston Churchill, The Hinge of Fate, с. 105–107.

228

Paul Johnson, Modern Times, с. 468–469.

229

Winston Churchill, The Hinge of Fate, с. 160–161.

230

Указ. соч., с. 201.

231

Эпизод потери арктическим конвоем половины (на самом деле приблизительно двух третей) своего состава за всю войну был всего один – это печально известный PQ-17. Общие потери торговых судов на арктическом маршруте составили приблизительно 12 %. – Прим. пер.

232

Указ. соч., с. 259.

233

Речь, ноябрь 12, 1942 и пренебрежительные комментарии. Miriam Ringo, Nobody Said it Better, с. 190.

234

Указ. соч., с. 190.

235

William Manchester, Winston Spencer, Churchill Alone, с. 254.

236

Указ. соч., с. 254.

237

John Mecham, Winston and Franklin.

238

Winston Churchill, The Hinge of Fate, с. 419.

239

Nobody Said it Better, с. 194–195.

240

Winston Churchill, The Hinge of Fate, с. 558–560.

241

Указ. соч., с. 208.

242

James Humes, The Wit & Wisdom of Winston Churchill, с. 297.

243

Роммель был госпитализирован с тяжелой формой дизентерии. – Прим. пер.

244

Churchill after Alamein: указ. соч. с. 603.

245

Сицилию оборонял итальянский генерал Альфредо Гуццони. В составе оборонявшихся войск был 14-й немецкий танковый корпус под командованием Ханса-Валентина Хубе. Роммель в этот момент находился в Берлине и в военных действиях участия не принимал. – Прим. пер.

246

Название кригсмарине относится ко всему германскому военно-морскому флоту, а не только к подводным силам. – Прим. пер.

247

Winston Churchill’s description of General Montgomery Hume, с. 157. Также Мириам Ринго, Nobody Said It Better, с. 323.

248

Генерал Паттон погиб в декабре 1945 года. К этому моменту был пройден не только переломный момент во Второй мировой войне, но и сама война успела закончиться за четыре месяца до гибели генерала. – Прим. пер.

249

Richard K. Betts, Surprise Attack, с. 55.

250

Приказ, изданный генералом Уолтоном Уокером 29 июля, 1950. David McCullough, Truman, с. 788.

251

Схожий эпизод действительно имел место в японско-корейской истории – но происходило это в конце XVI века. Носы отрезались у убитых корейских солдат с целью доказательного подсчета вражеских потерь, которые оказались столь велики, что традиционный метод подсчета отрубленных голов показался слишком громоздким. Впрочем, несмотря на давность произошедшего, в Корее эту историю хорошо помнят и сегодня. – Прим. пер.

252

Richard K. Betts, Surprise Attacks, с. 52.

253

Также, ссылаясь на Дина Ачесона речь в Национальном пресс-клубе, Дина Раска и т. д. Также David McCullough, Truman, с. 777.

254

Сеул был занят частями Корейской народной армии 28 июня 1950 года. – Прим. пер.

255

William Manchester, American Caesar, с. 545–546.

256

David McCullough, Truman, с. 780.

257

Указ. соч., с. 857–858.

258

Douglas MacArthur, Reminscences.

259

William Manchester, American Caesar, с. 555.

260

Указ. соч., с. 787. Кроме того, автор беседовал с морскими пехотинцами.

261

Записка молодого морского офицера жене, цитирующая стихотворение Руперта Брука (рассказано автору).

262

Беседы автора с морскими пехотинцами. Также на это ссылается David McCullough, Truman, с. 788–789.

263

William Manchester, American Caesar, с. 561. Также это описано в учебных пособиях для морских пехотинцев.

264

David McCullough, Truman, с. 797.

265

Douglas MacArthur, Reminscences, с. 349–350. Кроме того, прямой сценарий того, что произошло на совете, подтвержденный и дополненный автору Фрэнком Пейсом.

266

Douglas MacArthur, Reminscences, с. 352; ответ, стр. 353.

267

Указ. соч., с. 829.

268

Michael Beschloss, Presidential Courage, с. 182 (цитируя Джона Беттигера, 3 марта 1941 года, Franklin Roosevelt Papers; дневник Гарольда Икеса, 3 июля и 5 сентября. 1938).

269

Norman Davies, Europe At War, с. 407.

270

Как рассказал автору американец польского происхождения, который подтвердил вышесказанное о Вильнюсе.

271

Сага об Андраше, аристократическом венгре. Подробно пересказана автору сыном Андраша.

272

Друг семьи Лобковиц, как это было рассказано автору.

273

Наступление немцев на Москву случилось в 1941 году. – Прим. пер.

274

Stuart E. Eizenstat, Imperfect Justice: Looted Assets, Slave Labor, and Unfinished Business of World War II, с. 78.

275

John Lukacs, с. 141–143, 150.

Content

Бартон Биггс
История инвестиционных стратегий: Как зарабатывались состояния во времена процветания и во времена испытаний

Вступительное слово от спонсора

Предисловие

Введение

Глава 1 Слушая базарную толпу

Игнорируйте мнение экспертов: они не являются надежными прогнозистами

Глобальные рынки понимали, что происходило во время Второй мировой войны

Рынки оказываются умнее экспертов – неважно, человеческих или компьютерных

Эксперименты, доказывающие мудрость толпы

Групповое мышление и мышление толпы

Глава 2 Мир, омраченный страхом Обзор советской, немецкой и японской агрессии с 1929 по 1945 год

Советский террор, пытки и лагеря смерти

Германия захватывает Европу

Япония захватывает Азию

Разорение Европы

Америка: забывчивая и самодовольная

Вера Черчилля в американское вмешательство

Американский изоляционизм

Глава 3 Борьба фондовых рынков От Великой депрессии до начала Второй мировой войны

Лондонский фондовый рынок и британская экономика

Экономика США: 1929–1937 годы

Экономика США: 1934–1939 годы

1940: Глобальные рынки достигли новых минимумов

1941: Американский и британский рынки реагируют на союз

Рынки прекращают падение

Глава 4 «1940: Самый великолепный, самый смертоносный год» Время величайшей опасности для Англии

Черчилль становится премьер-министром в самый тяжелый час

Собственные финансовые проблемы Черчилля

Личность Черчилля: Язвительный, колоритный и великодушный

Гитлер и Черчилль: Исследование контрастов

Война «против чудовищной тирании»

Эвакуация из Дюнкерка

«Мы идем до конца»

Оккупация Франции Германией

Крах Лондонского фондового рынка…

…и подъем Берлинского фондового рынка

Франция капитулирует и Битва за Британию

Бомбардировки Лондона: Город под бомбами…

…но Лондонский фондовый рынок побеждает: британцы «непобедимы»

Битва за Атлантику

Что могло бы произойти

Глава 5 Осажденные и одинокие: Англия в 1941 году

Заместитель Гитлера пытается закончить войну своими силами

Генерал Роммель и его армия

Германия нападает на Россию

Лондонский фондовый рынок растет

Британцы уничтожают «Бисмарк», величайший немецкий линкор

Альянс США и Великобритании вселяет надежду…

…и лондонские рынки отвечают

Британский флот несет большие потери

Глава 6 Операция «Барбаросса»: Германия атакует Россию

Непростые отношения Гитлера с его генералами

Планирование нападения на Россию

«Российских военнопленных не существует»

Русские ВВС и пехота уничтожены

Ненависть к Советской власти заставляет украинцев приветствовать немцев

Германия наступает на Москву: «Последнее усилие, и мы победим»

Русская зима захлестнула немецкую армию

Тем не менее, немецкая армия не сдается

Берлинский фондовый рынок чувствует изменения в удаче Гитлера

Глава 7 Чудеса в Коралловом море и Мидуэй: Япония и Америка

История японской агрессии

Попытка предотвратить войну с США

Стратегия Японии по установлению контроля над Юго-Восточной Азией

Преимущества и сильные стороны японской армии

Влияние военного успеха Японии на мировые фондовые рынки

США наносят ответный удар

Планирование контроля над Тихим океаном

Битва за Коралловое море

Чудо у Мидуэя

Поражение Японии при Мидуэе порождает сомнения в ходе войны

Глава 8 Фондовые рынки поняли: никто другой этого не понял

Фондовые рынки США и Лондона поняли

Мудрость старых рыночных минимумов

Послевоенная депрессия на рынках США: 1946–1949

Рынки Японии. Бычьи настроения в 1942 году: иллюзия и разочарование

План генерала Макартура по реформированию экономики Японии

Созидательное разрушение в Японии

Представление Японии о своей непобедимости

Японские акции выигрышны в очень долгосрочной перспективе

Глава 9 Четыре всадника Апокалипсиса снова скачут Что случилось с богатством в странах, оккупированных Германией

Сравнение мировых фондовых рынков в XX веке

Диверсификация всегда имеет решающее значение

Оккупация и эксплуатация стран, завоеванных Германией

Голландская экономика: Еда была лучшей валютой

Дания и Бельгия: Фондовый рынок выживает

Глава 10 Упадок во Франции: финансовый, экономический, социальный

Франция, погрязшая в хаосе, приветствует немецкую оккупацию

Конфискация имущества и богатства у французских евреев

Франция получает прибыль от немецких военных контрактов

Франция в 1941 году: голод, нищета, инфляция

Послевоенная экономика Франции

Сохранение капиталов только через реальные активы и золото

Глава 11 Унесенные ветром: Резервирование богатства в Италии и Германии

Влияние Муссолини на итальянский фондовый рынок

Сохранение богатства в Германии

Довоенная история немецкой экономики

Гибельная ценность искусства

Потеря семейного состояния

Что случилось с богатством немецких евреев

Германия поглощает компании, принадлежащие евреям

Чтобы сохранить богатство, вывезите его из страны

Глава 12 Сталинград: Битва века

Вперед, в следующий бой…

Но прилив уже начинал поворачивать

Битва за Сталинград

Замыкание русского кольца

Гитлер деградирует – физически и умственно – и Германия отступает

Влияние Сталинградского поражения на экономику Германии

Русское вторжение в Германию: сокрушение жизни, собственности, имущества и экономики

Глава 13 Поражения, а затем победы в Азии и Северной Африке

Падение Сингапура

Угрозы Бирме и Индии со стороны японской армии

Новые поражения союзников в Северной Африке и Северной Атлантике

Потеря уверенности в британских военных силах и Черчилле

Встреча Сталина с Черчиллем. Требование британской помощи

Победа Великобритании в Северной Африке – перелом в ходе войны

Союзники переходят в наступление

Как успехи союзников в 1942 и 1943 годах повлияли на рынки Нью-Йорка и Лондона

Глава 14 Испытание в Корее: последняя битва Второй мировой войны

США против коммунистической агрессии

Общие сведения о войне в Корее

Нападение со стороны Северной Кореи

Реакция США на северокорейское наступление

Северная Корея продолжает наступление

Поддержка Корейской войны в США ослабевает

Стратегия победы над Северной Кореей генерала Макартура

Внезапное нападение на Инчхон

США: стремление уничтожить северокорейскую армию

Реакция рынка на Корею – и на необычные события на внутреннем фронте

Глава 15 Сохранение богатства во время холеры

Разграбление земель в Польше

Изъятие имущества в Венгрии

Кража земли и ценностей в Чехословакии

Акции против облигаций: что лучше сохраняет богатство во время войны?

Остерегайтесь инвестировать в акции-«хранители»: ничто не вечно!

Самодовольство – смертельный враг!

Глава 16 Варвары у ворот

Следите за «черными лебедями»: они знаменуют собой критические переломные точки

Заключение

Сноски