Паскаль Кивижер

Королевство Краеугольного Камня. Книга 4. Отвага

Original title: Les adieux (Le Royaume de Pierre d'Angle, Vol. 4)

© 2019, Pascale Quiviger

Published by arrangement with Agence littéraire Astier-Pécher

ALL RIGHTS RESERVED

© Кожевникова Е. Л., перевод, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2024

1

«Милая моя Эма, если ты читаешь это письмо, значит, ты жива, а я простился с жизнью. Я обещал тебе счастливое королевство и не выполнил обещания, прости меня!»

У Манфреда заболел живот. Его обожгло пронизывающим холодом. Раньше он ничего не чувствовал, поскольку был занят – руководил уборкой Тронной залы. Столы уже разобрали, козлы сложили, стулья выстроили вдоль стен, пол вымели, вымыли, натерли воском. Торт высотой в пять этажей отправился обратно на кухню со всеми сахарными розами и влюбленной парой из марципана. Какой ужасный вечер! Невеста рыдала на плече у матери, жених бесследно исчез, гости разбежались, король с королевой… А где, собственно, их величества?

Как же больно… Озноб или жар? Печень или сердце? Манфред отступил на шаг. За окном снежные хлопья заслоняли черноту ночи. Он положил руку на грудь, ощупал ливрею, услышал шорох бумаги и понял: печень и сердце в порядке. Это письмо причиняло боль.

Так уж случилось, что Манфред первым узнал о смерти короля.

Едва занялась заря, неподалеку от столицы паромщик с сыном как обычно по утрам вышли к переправе. Землю покрывал снег, над рекою Верной клубился туман. Странная тишина нависла над берегами, даже вода бежала бесшумно. Когда багор уперся во что-то твердое, паромщик решил, что это ствол дерева, и оттолкнул его, чтобы не мешал.

– Черт возьми! Александр, взгляни-ка!

Мертвец плыл лицом вниз.

Они втащили утопленника на паром. Руки скрещены на груди. Золоченая перевязь стягивала раздутое речной водой тело. В широко раскрытых глазах застыло детское изумление. Светлые волосы, шрам, пуговицы-лисички, роскошный наряд, хотя кое-где и порванный…

– Загрызи меня собака, это же сам король!

Да. Король. А в горле у него наконечник стрелы.

Паромщик, вовсе не дурак, вернулся, высадил сына и велел ему: «Беги домой, ложись в постель, будто вообще никуда не выходил, и никому никогда не говори о том, что видел. Запомни: никому и никогда, Александр»

Потом доплыл до другого берега, где его уже ждал возчик с телегой. Вместо того чтобы переправить его, паромщик спросил, можно ли нанять телегу.

– Кого везти?

– Да вот его.

Крестьянин взглянул на мертвеца.

– Бог ты мой, вот он где, бедолага. А они уж там обыскались…

Он указал на силуэты, что двигались в тумане вдоль всего берега вплоть до излучины. Шли медленно, низко склонившись к воде.

– Хочу отвезти его в замок, – сказал паромщик.

– Я тебя провожу.

– Тебе бы лучше остаться.

– Телега-то моя.

– А король мой.

– И мой тоже.

– Пораскинь мозгами, тупая башка! У него стрела в горле. Дело скверное. Тебе лучше позабыть обо всем, что видел.

– А как же телега?

– Если не вернусь к полудню, заберешь мой паром. Продашь. Он стоит не меньше твоей телеги.

Вдвоем они уложили утопленника под брезент, потом возчик уселся на причале, свесив ноги вниз. Теперь и он сообразил, что в такие дела лучше не впутываться. Туман-шалопут потихоньку припустил наутек, и прибрежные тени при свете разгоравшегося дня обозначились гораздо отчетливей. Телега задребезжала, трогаясь в путь.

Лошаденка вся в струпьях тащилась еле-еле, рывками выдирая из грязи тележные колеса. Не успел паромщик отъехать от пристани, как из тумана вынырнула фигура, преградила дорогу и приказала остановиться.

– Эй, возчик! Едешь с Верной?

– Ну да.

– И куда же?

– В замок.

– Что везешь?

– Поклажу.

Незнакомец оказался крайне любознательным. Нарядный, молодой, красивый и все равно пренеприятный на вид.

– Можно взглянуть?

Не дожидаясь разрешения, он приподнял брезент и тут же опустил опять.

– Кто еще его видел?

– Никто.

– Уверен?

– Клянусь.

Молодой человек на секунду задумался. Кивнул на разбитую телегу, на жалкую, едва живую лошадь.

– Новая телега тебе бы не помешала.

– Телега-то…

– Новая телега и лошадь в придачу взамен твоей находки. При одном условии: ты знать ничего не знаешь. Договорились?

Паромщика прошиб холодный пот. Все происходило именно так, как он себе представлял. Может, лучше было оставить короля в покое, пускай плывет себе дальше лицом вниз… Нет, оставить своего короля?! С травой в волосах, с водорослями между пальцев, чтобы плыл к морю, как жалкая рыбешка… Ни за что!

– Договорились? – еще раз спросил незнакомец.

– Договорились! Договорились! – заорал паромщик. – Значит, я понятия не имею, что моему королю вонзили стрелу в горло! Понятия не имею, что его брат – самый меткий стрелок в королевстве! Ты так думаешь? Ты это хочешь сказать?

– Вздор несешь, еще попадешь в беду! Глупый невежда! Позволь просветить тебя: король утонул. Он погиб от руки своего советника, капитана Лебеля. И в эту минуту все, не щадя сил, ищут виновного. Ну, так как насчет новой телеги? Может, ты передумал?

У паромщика только и богатства было, что старый паром да чуткая совесть. Расстаться с паромом он мог бы запросто, а вот с совестью – никогда! Незнакомец считал его возчиком, оно и к лучшему: семью не тронут.

– Нет, не передумал.

– Ладно. Тем хуже для тебя.

Молодой человек поглядел в сторону берега. Ему бы следовало оповестить всех, чтобы прекратили поиски, но ведь теперь он мог приписать главную заслугу себе одному!

– Позволишь? – спросил он, сел рядом и забрал у паромщика вожжи. – Я все улажу.

– Вам-то что за дело?

Темноволосый красавчик улыбнулся совсем неуместно и как-то зловеще. В голосе зазвучал металл:

– Да потому, что твоя поклажа – мой двоюродный братец.

Час спустя паромщик, заключенный в темницу, услышал звон колоколов с самой высокой башни. Звонили и накануне, поднимая ложную тревогу, заставляя Тибо поспешить к пещере Френель. Король не подозревал, что смерть настигнет его там, где он чаял спасения. Мерные удары, перебор, снова мерные удары, мрачный нескончаемый гул: «Король умер». На этот раз колокола не лгали.

Жакар трудился не один год, чтобы услыхать этот звон. При первом ударе он появился невесть откуда. Никого не предупредил. Никто не заметил даже, как брат короля подъехал к замку. Внезапно он был уже здесь. Изнуренный, обросший бородой, с кровоточащей раной, в одиночестве медленно поднимался по парадной лестнице. С невыразимым смирением постучался, подождал, пока ему откроют, вытер ноги перед тем, как войти. Так закончилось его бесконечное ожидание. В трубы не трубили, в барабаны не били. Словно событие застигло его врасплох, да и не имело к нему ни малейшего отношения. Если б не колокола, ноги б его в замке не было.

На самом деле он все рассчитал до тонкости. Боясь не уцелеть в кровавой битве, Жакар не пожелал вступать в бой с телохранителями Тибо. Ему нужен был он один, без охраны, и хватило одной стрелы, чтобы уничтожить препятствие, отделяющее бродягу-изгнанника от трона. Испытания и неудачи не сломили Жакара. Его неизменно поддерживала гордыня. Когда Тибо приплыл на «Изабелле» и лишил его трона, он втайне дал клятву, что вернет себе корону и уничтожит брата собственными руками.

В тот вечер, когда они вступили в поединок, он надеялся, что его час настал. Борьба оказалась жестокой, он проиграл, но не сдался, решимость только окрепла. Да, собственными руками, и никак иначе. Несколько недель Тибо не выходил из красного кабинета, все искал средство выманить Жакара из убежища. Тот тоже готовил ловушку для короля, укрывшись в замке своего могучего покровителя. Когда повсюду объявили о бракосочетании Гийома Лебеля, Жакар решил, что удача ему улыбнулась. На торжестве должны присутствовать все важные персоны, советницы и советники короля. Из пяти провинций прибудет множество влиятельных лиц. Лучшие умы королевства соберутся в одно время в одном месте. Весь остров останется без защиты и помощи. Нежданный дар судьбы! Теперь Жакар всего лишь отправит нескольких подручных в замок в качестве гостей и разошлет свои отряды во все провинции. Подкупить главу стражи Ланселота Бове, сына учителя фехтования, не составило труда. Отныне стражники беспрекословно повиновались предателю, не понимая, кому служат, и Жакар незаметно захватил все ключевые позиции. План осуществился по условному сигналу: звон колоколов, ложная тревога.

Услышав набат, Тибо мог, как обычно, поспешить на помощь или остаться в Тронной зале. Стоило ему выйти из замка, его бы схватили и доставили к Жакару. Но из-за постоянных угроз Лисандру Тибо едва ли покинет мальчика. Жакару больше нравилось такое развитие событий, он к нему тщательно подготовился. Бенуа завлечет короля в отдаленный покой, в то время как подставные гости никого не выпустят из Тронной залы. В любом случае стрела настигла бы Тибо. Безжалостно. Неизбежно.

Жакар прекрасно понимал, что рискует всем. Чтобы победить, он должен сбросить маску. Но если он выдаст себя и не победит, то не сумеет вновь ускользнуть, как ускользал уже трижды. Сначала затаился в подземелье Северного крыла во дворце, потом убедил всех, будто отправился в изгнание в Ламот, и наконец спрятался в пещере среди скал на пике Забвения… Он слишком часто испытывал судьбу. На свадебном пиру станет ясно, что ему суждено: корона или заточение.

Зазвонили колокола, а Тибо повел себя совершенно непредсказуемо. Не поспешил на призыв и не остался в Тронной зале. Он отправился в пещеру Френель, спутал все карты Жакару и едва не спасся от гибели. И все-таки одно обстоятельство подписало ему смертный приговор: на беду, природа снабдила Бенуа цепкой памятью и сообразительностью, хотя по нему и не скажешь. Поэтому он догадался, где находится убежище короля, когда Лебель по роковой случайности доверчиво показал ему рисунок. Пещеру Бенуа запомнил еще с тех пор, как сопровождал Тибо, пожелавшего навестить адмирала Дорека. Он знал и подземный ход возле королевского водохранилища, потому что Овид, смертельно боявшийся призраков, уговорил его пойти вместе с ним, чтобы отнести в пещеру разные примечательные вещи: одежду, одеяла, съестные припасы.

Увидев, что король вместе с Эмой и Лисандром покинул Тронную залу, Бенуа не растерялся. Он знал, что Жакар прятался в порту, и немедленно известил его. Затем от избытка усердия по собственному почину пустил воду в подземный ход. Жакар прискакал ко рву, но обнаружил не труп, а кровавый след. Стикс привел его по следу к пещере Френель. Поединок состоялся. Жакар победил.

Нельзя сказать, что он совсем не пострадал. Клинок Тибо прошел в сантиметре от сердца. Лезвие вонзилось между ребер, повредило мускулы и нерв, так что одна рука отнялась. Жесточайшая боль помешала Жакару осмотреть пещеру. Игорь мчался как ветер и мигом доставил его в порт. Доктор Рикар осмотрел Жакара вопреки непрерывному потоку злобной брани. Но Жакар, хоть и ругался, был счастлив как никогда. Поскорей бы нашли покойника, вот тогда он станет королем!

На рассвете в небывалой тишине, что нависла над островом, он был вознагражден за долгое ожидание. Провидение послало ему не только мертвое тело, но и таинственное исчезновение капитана Лебеля, которого отныне можно было обвинить в убийстве короля. Гийом Лебель виновен, раз сбежал! Жакар не заслуживал стольких милостей, он это отлично знал, однако принял подарок охотно.

2

Бенуа вступил в новую эпоху с сильнейшим насморком. Великую судьбоносную ночь, которая только что завершилась, он провел связанным в кладовой. Там он услышал похоронный звон и теперь гадал, что происходило на кухне. Марта гневно кричала, Сабина рыдала, поварята робко выстроились у стены по приказу подручных Жакара. А он, Бенуа, главный рычаг переворота, будущий камергер, по-прежнему дрожал от холода в нижнем белье, ведь никто и не подумал его освободить! Здесь Бенуа случайно обнаружил сомелье, когда заглянул в кладовую за бутылкой, собираясь утопить горе в вине.

Бенуа оделся и распрямил, как мог, свои крутые локоны, прежде чем отправился к принцу и напомнил ему о себе. Он долго искал Жакара и наконец нашел его в канцелярии, расположенной в конце раскаленного, ярко освещенного коридора, хотя снаружи хмурое солнце едва пробивалось сквозь облака. В замке повсюду пылали факелы, факелы, факелы, словно огонь стал его безраздельным хозяином. Один Бенуа обливался холодным потом, чувствуя, что забитый соплями нос сейчас лопнет.

Охранник провел его в пустую комнату, где Жакар беседовал с человеком, одетым с головы до ног в бархат. Бенуа заметил холеную бородку и колючий взгляд.

– А, Бенуа, – небрежно проронил принц, – познакомься с господином Инферналем, моим канцлером. Инферналь, это Бенуа.

Холеный растянул в притворной улыбке губы, слуга поклонился, пес оскалил желтые клыки.

– Бенуа, взгляни-ка на эти голые стены! Ха-ха! Покажите мне канцелярию, и я скажу, каков король.

Издевательски усмехаясь, Жакар взмахнул здоровой рукой. Следуя взглядом за ней, Бенуа обнаружил прежнего канцлера, назначенного Тибо, тот жался в углу, еще более жалкий, невзрачный и мрачный, чем всегда. Как же ему не хотелось открывать королевскую сокровищницу перед Жакаром!

Вечно воюющие северные страны, боясь грабежей, издавна доверяли свои богатства королевству Краеугольного Камня, незыблемо хранящему нейтралитет. Королевство взимало с них дань, исходя из ценности залога. Эти деньги шли на всевозможные нужды острова. Прежний канцлер смертельно боялся Жакара: тот запустит обе руки в сокровищницу, все разорит и растратит, а потом бедному острову придется воевать со всеми обиженными закладчиками. Как только Жакар узнает тайну замка, королевство окажется в опасности. В сокровищнице хранилась корона с гранатами. Что, если Жакар сразу наденет ее, безо всяких церемоний?

Принц упрямо задавал один и тот же вопрос:

– Где проклятый ключ, черт возьми?!

– Не знаю, ваше высочество, – лепетал канцлер, причем не кривил душой.

Жакар уперся носом в тройную дверь.

– Не вижу скважины!

– Я тоже, ваше высочество.

В самом деле, скважина-невидимка. Тибо очень веселился, когда наладил потайной механизм. Резьба на двери изображала цветущую вишню, а под ней пастушку с упитанными барашками. Дернешь пастушку за оборку чепца – появится ручка. Крутанешь ручку – самый толстый барашек сдвинется с места, и вот она, скважина. Однако на что нужна скважина, если нет ключа? Найти ключ помог бы королевский скипетр, что лежал в тайнике в другой комнате, а где именно, знал лишь сам король и его преемник. Скипетр, эбеновый жезл с нефритовой лисичкой. Так вот, чтобы обнаружить ключ, следовало отвинтить лисичку.

Но на этом хитрости не кончались. Чтобы запереть сокровищницу, ключ надо было повернуть три раза, а еще набрать единицу и два нуля под юбкой пастушки и заблокировать замок. В вихре предсвадебных хлопот Тибо сказал канцлеру: «Закрывайте сами, не забудьте: «сто» его блокирует. Смотрите не застряньте внутри, не то пир пропустите». А разблокировать замок невозможно, если не ткнуть в глаз самого маленького барашка иголкой или зубочисткой.

Бедняга канцлер никак не мог припомнить главного: иголкой или зубочисткой? Нет, проблема не в том. Жакар прекрасно знал, где находился скипетр. Отец, умирая, открыл ему эту тайну. Но не знал, что в скипетре ключ. Канцлер знал, что ключ в скипетре, но не знал, где тот спрятан. Поэтому корчился в углу и дрожал. У него побелел кончик носа, под глазами залегли черные тени. Стикс угрожающе капал слюной ему на ботинки, Жакар едва удерживался от желания задушить бесполезного ослушника. Появление простуженного запыхавшегося Бенуа стало для бедняги канцлера передышкой.

– Так что тебе понадобилось, Бенуа? – раздраженно бросил принц.

Бенуа выпрямился. Он рассчитывал на благодарность, торжественное награждение, а получил недовольство и пренебрежение. Грустный факт: Жакар, хоть и обязан ему троном, ценить и уважать его не научился. Бенуа все же выдавил приготовленную заранее фразу, немного приправленную насморком:

– Принц, я пришел к вам за распоряжениями, если будет на то ваша добрая воля.

Бенуа очень хотелось добавить, что он немедленно избавил бы благородное лицо принца от плебейской щетины, но он удержался.

– Действуйте по вашему усмотрению, камергер, – ответил Жакар, желая избавиться от него как можно скорей. – Да, кстати, обрядите сначала покойника.

«Обрядить покойника?» Хорошо! «Камергер?» Наконец-то! Отныне он отвечал за королевские покои и управлял – почему бы и нет? – всей прислугой в замке! Бенуа поспешил в другое крыло, позабыв про все свои немощи. Прежде чем обряжать Тибо, ему тоже хотелось свергнуть кое-кого с трона. Секунды не прошло, как Манфред передал ему связку ключей – знак всемогущества – и оказался сам в кладовой, связанный, посреди банок и бочонков. Та же кладовка, та же веревка, тоже в одном нижнем белье, однако Манфред и в унижении сохранил былую элегантность и обошелся без капли на носу.

Внешне сохранял невозмутимость и отстраненность, хотя внутри буквально кипел от ярости и чувства несправедливости. Всю свою жизнь он неукоснительно поддерживал порядок, свято чтил этикет – и вот на старости лет стал жертвой гнусной интриги. Манфред поклялся, что отныне станет подчиняться только своим законам и останется верен лишь себе самому, то есть превратится в образцового повстанца: сдержанного, аскетичного, неподкупного. Прошлой ночью он получил от Шарля запасную связку ключей и зарыл за беседкой в парке. Он был убежден, что Бенуа, сам того не замечая, вернет ему власть. Простофиля станет умолять о помощи, взвалив на плечи непосильный груз обязанностей. «Как кого из слуг зовут? Какой ключ открывает какую дверь?» Что ж, Манфред всегда готов помочь, обращайтесь!

Долго ждать не пришлось. Через десять минут Бенуа постучался в дверь кладовой, как стучат в дверь частной квартиры.

– Входи.

– Погребальные свечи, Манфред, куда ты их задевал?

– Бенуа! – торжественно провозгласил Манфред, с трудом сдерживая дрожь негодования. – Поручи кому-нибудь другому заняться Траурным покоем!

– Не могу. Где погребальные свечи?

– В ящичке с погребальными свечами в Траурном покое, рядом с погребальными пеленами.

Бенуа хлопнул дверью. Еще через четверть часа:

– Где галстук-лавальер для покойного?

– Покойный никогда не носил галстуков-лавальеров.

– Где жабо?

– Покойный ненавидел жабо.

– Надо же. А какие монеты положить ему на глаза?

– Глаза у него открыты?

– Да.

Манфред хотел сам заглянуть в глаза Тибо и понять, что они выражали перед смертью. Сам заняться им, совершить омовение, облачить в погребальные одежды, как совсем недавно облачал Альберика и Клемана. Он хотел попрощаться с королем как камергер и как друг.

– Самые тяжелые монеты, – кратко ответил он.

Бенуа хлопнул дверью. Прошло еще четверть часа.

– Кто будет служить погребальную службу?

– Священник, который вчера венчал.

– А кого мне поставить при гардеробе будущего короля?

– Лего.

– Лего?

– Именно.

– Почему?

– Он самый лучший.

На самом деле худшей кандидатуры не придумать.

Так прошло утро. Полуодетый Манфред дирижировал из кладовки всеми приготовлениями. За несколько часов, словно бы ни в чем не участвуя, он устроил так, чтобы Жакара обслуживали слуги-недотепы. Еду они принесут холодной, огонь в камине не разведут, лампы заправят так, что те будут коптить и плеваться маслом, наполняя чернильницы, разольют чернила повсюду. Обрядят принца в короткие брюки и длиннющую рубаху, натянут ему на ноги нечищеные сапоги с дырой на подошве. Бенуа никогда не удостаивал вниманием своих коллег, он понятия не имел об их характерах и особенностях. Ему даже в голову не пришло, что все его услуги Жакару окажутся медвежьими.

А как смеялись над ним на кухне, когда он снова и снова стучался в дверь кладовой! Марта кричала, чтобы прихватил корнишоны, а Сабина просила репы. Никакого уважения, ситуация вышла из-под контроля! Вот почему к часу дня Манфреда освободили и назначили «консультантом», так что он смог обосноваться в столовой вольных ремесел и управлять по-прежнему.

3

На целый день природа погрузилась в глубокую тишину. Светилась земля, одетая белым снегом, странные зеленые отсветы играли в небе. Ни ветерка. Только деревья Гиблого леса слегка качались, будто баюкали маленькую девочку, которая никогда больше не увидит папу…

Эма ходила взад и вперед по белому будуару. Люди Жакара привезли ее во дворец ночью и не сказали ни слова о Тибо. Когда Тибо упал в Заячий водопад, она прыгнула вслед за ним, и Лисандр тоже. Ледяная кипящая вода тащила их от омута к омуту, пока не вынесла на плес: Верная текла тихо-тихо между низких поросших травой берегов. У Лисандра зуб на зуб не попадал. Тибо они так и не нашли. Король остался позади, зацепился за корень и не мог сдвинуться с места, пока течение не оторвало ему рукав. И капитана не было видно. Прыгнул он за ними или нет? Лисандр и Эма не могли ни ждать, ни искать, только плыли среди полей по направлению к пещере Френель. Стоило им выбраться на берег и подняться на холм, поджидавшие стражники схватили их мгновенно. Эма и Лисандр успели только обменяться красноречивыми взглядами, в которых все сироты мира ясно прочли бы: «Все кончено. Отныне мы никому не нужны».

И вот теперь Эма мерила шагами будуар, как прежде здесь шагал Тибо. Клинок Феликса ранил ее в ногу, но ходьба – лучшее средство не сдаваться и не падать духом. Время от времени она с яростью швыряла полено в камин и, глядя на взвившийся сноп искр, честила Тибо всеми мыслимыми ругательствами.

Как он смел бросить ее одну на этом проклятом острове, в этом гнилом королевстве?!

У дверей стояла стража. Она снова в тюрьме? Невыносимо! Эма чувствовала: к ней возвращалась одержимость бегством. Бежать, бежать, бежать! Только одно слово стучало в мозгу. Но куда? Как?

Загорелось очередное полено и наполнило будуар дымом, в эту минуту здоровенный крестьянин с красными ручищами принес ей еду и посоветовал переодеться в черное. Обильная еда выглядела аппетитно, но Эма решила к ней не прикасаться. И тут же одумалась: нужны силы. Собственная отвага – ее единственное спасение: отвага в поступках, отвага в решениях. Но если тело ослабло, какие уж тут решения и поступки? Эма съела яйцо. А потом, по давней привычке, спрятала хлеб, сыр и кусок курицы, увязав запас в одну из нижних юбок. Уже готовилась в дальний путь.

Потом направилась в гардеробную. В черное? Нет! В ярко-красное! В этом платье она была, когда «Изабелла» бросила якорь. Эма искала перчатки, браслеты, ленты… Но всё, чем она могла закрыть шрамы на руках, кто-то спрятал. Неважно! Королева умерла вместе с королем. Взглянув в зеркало, она едва себя узнала: злобная, упрямая, недоверчивая. И все же это она. До тех пор пока Тибо не приручил ее, она была именно такой. Прошлое вторглось в настоящее и предсказывало будущее. Эма вновь возвращалась к одиночеству, от которого на время избавил ее Тибо.

Мушкетер с лицом цвета свеклы постучался в дверь.

– Я должен сопроводить вас в Траурный покой, – объявил он.

Непонятно: конвой – это почет или унижение?

Сердце Эмы оборвалось. Если открыт Траурный покой, значит, там лежит покойник. Пустынными коридорами она следовала за мушкетером. Она поверит в смерть Тибо, только если сама к нему прикоснется… Ноги отказывались идти. Свекольник вошел вместе с ней в полутемную комнату и снял шляпу. Кто-то лежал на кровати в окружении свечей… Неужели Тибо? Эма подошла и ничего не почувствовала. Не похож. На глазах монеты, волосы напомажены, камзол застегнут на все пуговицы, на шее галстук-лавальер, на ногах узкие туфли, которые он ненавидел.

– Выйди! – велела она стражнику.

– У меня приказ оставаться здесь неотлучно.

– Выйди, я сказала.

– У меня приказ оставаться здесь.

– А свои слова у тебя есть? Можешь сам о чем-нибудь подумать?

Она подтолкнула парня к двери.

– Оставь меня одну, слышишь?

– У меня приказ…

– Кто теперь отдает приказы? Кто тебе приказал остаться?!

Эма указала на Тибо, который, как ни странно, продолжал спокойно лежать, несмотря на громкий спор.

– Вот твой король! Он еще не успел остыть, а ты уже слушаешься чужих приказов! Вон отсюда! Я говорю: вон! Сейчас же! Немедленно!

Эма орала во весь голос. Перепуганный мушкетер не знал, что делать. Вообще-то она права. Как можно ей не повиноваться? До вчерашнего дня ее называли «ваше величество», кланялись ей. Смолкали, когда она проходила мимо. Почему он должен слушаться кого-то другого? Да потому, что боялся точно так же, как все вокруг.

– Убирайся – или я разобью окно, дверь, позову на помощь!

Стражник теребил шляпу с перьями. Эма схватила подсвечник с погребальной свечой, замахнулась, чтобы швырнуть ему в лицо, но тут вошел Жакар со своим псом.

– Мои соболезнования, – произнес он глухим низким голосом так бесстрастно, что это походило на искренность.

Подсвечник полетел в него. Он ловко поймал его на лету рукой в перчатке и, указав подбородком на покойного, спросил:

– Хочешь остаться с ним наедине?

Эма не ответила. Враг номер один прогуливался по дворцу как ни в чем не бывало! Куда все подевались? Все остальные люди? Что стряслось с охраной? Она казалась такой надежной! Неужели за несколько часов все перевернулось с ног на голову?

– Хочешь остаться с ним наедине?

Эма молча взглянула на Жакара. Смертельная усталость написана на его красивом лице. От него веяло силой и несгибаемой волей, такой естественной, как гроза в августе или метель в декабре.

– Даю тебе две минуты. Потом придут прощаться другие, – сказал Жакар, вернув Эме подсвечник. – Всего несколько избранных. Зрелище грустное. Не собираюсь продлевать мучение.

А как же тысячи подданных, которые захотят воздать почести Тибо? Эма хотела возразить, но Жакар опередил ее:

– Свечи уже догорают, сама видишь. Две минуты.

По традиции усопший находился в Траурном покое до тех пор, пока не догорят свечи, но эти свечи как будто обрезали на три четверти. Пламя пожирало их с необыкновенной быстротой. Жакар вытолкнул мушкетера и вышел сам. Через массивную деревянную дверь Эма услышала, как Жакар обозвал мушкетера дураком.

Две минуты она провела, держа Тибо за руку, гладила его по лицу, целовала. Она его растрепала, взъерошила волосы, как он любил. И все удивлялась, почему он не вскочит, не расстегнет камзол и не крикнет: «Как же я, черт возьми, проголодался! Кто навязал мне этот галстук? А уж проклятые туфли…» В пещере вчера было черным-черно и оглушительно шумел водопад. Тибо протянул ей руку, потом вода его утащила. Что же произошло? От чего он все-таки погиб?

Свечи горели недолго. Уже после полудня Эма бросила первую пригоршню земли в могилу Тибо. Она слышала, как комья ударились о гроб с глухим стуком. Вдовствующая королева застыла, склонившись над огромной ямой, – темнокожая в ярко-красном платье среди бледнолицых в черных. Подошла Элизабет, все еще в фате новобрачной, тоже набрала горсть земли, но никак не могла расстаться с ней, словно сжимала в ладони остаток королевства. Потом потянулись к могиле тени, обходя двух женщин, двух вдов. Какая из этих теней подтолкнула Тибо к гибели? Кто из них плакал искренне? Вопреки запретам Жакара толпа скорбящих не уместилась на кладбище, люди ждали своей очереди в Оленьем парке, в рощице у часовни, топтались в саду. Их пришло так много, что могильщику не понадобилась лопата, чтобы засыпать яму. Но Эма никого не узнавала в толпе, даже Лукаса и Мадлен. Они заговорили с ней, но она не услышала, оглушенная ревом Заячьего водопада, что бесконечно рушился в пустоту, низвергая массы воды. Один Лисандр добился того, чтобы Эма на него посмотрела.

Со вчерашнего дня их держали порознь, так что он все хорошенько обдумал, на это хватило времени. С одной стороны – смерть, с другой – вечность. Бабушка Лисандра никогда не расставалась с дедушкой; и Тибо не расстанется с Эмой. Они связаны светом, он не может совсем умереть до тех пор, пока она жива. Тибо был здесь, на собственных похоронах, его никто не видел, но он присутствовал.

– Это не конец, он не ушел, – уверенно сказал Лисандр, однако Эма осталась безучастной.

Кто-то грубо отпихнул Лисандра, пропуская Жакара. Принц последним подошел к могиле и стоял над ней долго, с наслаждением думая о кончине брата. Этот государь не чеканил монет со своим изображением, не заказывал бюстов, портретов, архитектурных шедевров, не оставил даже наследника, которому достался бы трон. Единственное наследие Тибо – уничтожение подземных ям, исчезновение пустот, ничто. После самого короткого в истории царствования он ушел, ничем себя не прославив.

Эта мысль вызвала бы у Жакара улыбку, если бы он умел улыбаться, но… Одно событие мешало ему чувствовать себя счастливым. В Траурном покое, оставшись наедине с усопшим, он ощутил, как холод сдавил затылок, словно сзади вот-вот нападут. А потом произошло необъяснимое… Жакар постарался забыть об этом, решил, что не расскажет о случившемся никому и никогда, хотя вполне осязаемые улики лежали теперь у него в кармане несомненным напоминанием. Тибо… совершил поступок. Можно сказать и так. В свойственной ему манере. Насколько покойник вообще способен действовать. И в ответ в душе принца шевельнулось давным-давно погребенное чувство, вполне невинное и в то же время опасное, его Жакар особенно пытался вытеснить во что бы то ни стало. Нелегко ему пришлось и на кладбище. Металлический холод вновь коснулся затылка, словно лезвие кинжала. Жакар напрягся как струна. Легчайший ветерок мог бы сейчас столкнуть его в могилу. Прямо над ним дрожали и переливались в небе зеленые полосы, как будто весь остров ходил ходуном. Жакар решил, что Сидра устроила в честь Тибо северное сияние – это она умела. Мысль ему не понравилась. По счастью, священник попросил поскорей завершить погребальную церемонию, и Виктория, уставшая от всхлипываний и причитаний, потащила жениха к выходу.

Эма вслед за остальными шла между могилами прямо по снегу. Не чувствовала, что промочила ноги, не замечала, как грузно ступает, как тяжела близкая ночь. Не видела северного сияния. Кто-то коснулся ее платья, взял за руку и необыкновенно осторожно вложил в покрасневшие пальцы синий конверт. Она не дала себе труда взглянуть, кто это, что там. У калитки приостановилась. Как можно уйти, если Тибо останется здесь? Повернула обратно, но толпа отнесла ее в сторону сада. Люди торопились вернуться к обычной жизни, хотя жизнь никогда уже не станет такой как прежде.

Скорбящие расходились в разные стороны, а на самой высокой башне снова зазвонили колокола, и звонари со всех концов острова поспешили ответить. Звонили во всю мочь, каждый по-своему. Неведомо, звали они на помощь к больному, на пожар, на крещение, на похороны или все это вместе. Неведомо, лгали они или плакали искренне. В одном нет сомнения: от их звона разрывалось сердце.

Жакар пытался заставить колокола умолкнуть – напрасно. Часа через два гул понемногу стих, но ветер приносил отголоски из Френеля, там звонили всю ночь.

4

«Милая моя Эма, если ты читаешь это письмо, значит, ты жива, а я простился с жизнью. Я обещал тебе счастливое королевство и не выполнил обещания, прости меня.

Оставайся свободной. Живи по-своему.

Если это в моей власти, я буду тебя сопровождать.

Если нет, я буду тебя ждать.

Так или иначе, я люблю тебя.

Тибо».

Эма смяла письмо из синего конверта, который сунул ей в руку Манфред на выходе с кладбища. Швырнула на ковер. Потом подобрала. Расправила, перечитала, бережно сложила и спрятала за корсаж. Прошел не один час. Она ничего не предпринимала, только чувствовала, что письмо поднимается и опускается, дышит вместе с ней.

Вечером крестьянка снова принесла ей поднос, полный еды. Эма ела мало, и лучшие куски припрятала в узелок. Она корила себя за сон в позапрошлую ночь, когда все звезды покинули небо. Знала бы она, что смерть подкралась так близко, она бы вслушивалась в каждый стук сердца Тибо, вбирала бы каждую каплю его тепла. А теперь поздно…

Поднос унесли. У дверей сменилась стража. Эма медленно раздевалась. В пустыне огромной белой постели сжалась в комочек – одна, совсем одна. Положила письмо на подушку и прижалась к нему щекой. Она падала с высоты. В ушах шум водопада. Падала ниже, все ниже. Наконец Эма провалилась в сон без сновидений.

Проснулась посреди ночи и почувствовала, что в комнате кто-то есть. Ночник погас, вокруг темнота. В ушах только шум водопада… Какой-то звук донесся до нее из соседней комнаты, где прежде дежурили телохранители. Пять ударов. Кто мог воспользоваться условным сигналом? Симон и Овид погибли. Снова пять ударов. Кто же…?

Только телохранитель, который не служил больше во дворце и поэтому остался жив. Эма ответила, постучав сама. Стук возобновился, двинувшись дальше по перегородке. Королева поднялась с постели и последовала за ним. Стук продолжался до наружной стены. Значит, Лукас ждал в саду.

Эма укуталась в одеяло и прихватила узелок. В саду пока что все оставалось по-прежнему. Привычный ржавый стол, хромые стулья, плющ вился по стене, цветы ушли под землю. Эма присела возле ограды, прижавшись лбом к жесткому дереву, точь-в-точь как Лукас с другой стороны.

– Ты снова в охране? – шепотом спросила она.

– Вроде того.

– Как тебе удалось попасть в ту комнату?

– Через окно. Заметят только завтра утром.

– Ты можешь выходить из замка? Я – нет. За тобой следят?

– Все следят за всеми. Но пока что – да, я выхожу из замка.

– Мой сад они тоже стерегут?

– Нет. Считают, что ты не сможешь перелезть через стену.

– Ошибаются.

– Знаю.

Лукас замолчал. После похорон все слова потеряли для него смысл.

– Эма, что произошло вчера вечером?

– Не знаю. Было совсем темно. Тибо упал в водопад. Я прыгнула за ним… Но его не нашла. Он исчез.

Четкий стук сапог раздался в тишине. Жакар опасался за свою жизнь и успел распорядиться о ночном патруле. Лукас спрятался в тень. Патрульные его не заметили.

– Ты ел? – спросила Эма, когда шаги стихли.

– Нет, а ты?

– Они пичкают меня едой, будто гуся на убой откармливают. Вот держи.

Она перекинула узелок через ограду, тот упал Лукасу прямо на голову.

– Юбка? Всегда мечтал о юбке.

– Молчи и ешь.

Лукас начал с печенья с каштановым медом. Богатый вкус, замечательный, необычный. Вкус прежнего мира, не похожего на тот, в каком он проснулся сегодня утром. Такое лакомство – дурной знак. Обычно узников скверно кормят. Но он не стал обдумывать, что это значило, он пришел сюда по конкретному делу.

– Эма, знаешь, вечером накануне поединка… я дал Тибо обещание. В случае, если он не вернется.

– На этот раз он не вернулся.

– Да, не вернулся.

– И какое же?

– Он хотел, чтобы я отвез тебя в Бержерак.

– В Бержерак? Каким образом?

– Я поговорил с Бушпритом, братом Феликса. Он все еще лоцман. Сможет посадить тебя на рассвете на фрегат, который отвезет новости королю Фенелону.

Эма грустно улыбнулась. Конечно, это тот самый фрегат, который снарядил Тибо перед свадьбой на случай, если ей и Лисандру придется бежать.

– Бушприт… Он знает о Феликсе?

– А что он должен знать?

– Феликс погиб. Овид и Симон тоже.

Лукас надолго замолчал. Смерть Тибо заслонила гибель всех остальных. Жакар не стал торжественно хоронить убитых. В возникшей сумятице постарался уничтожить тех, кто служил Тибо и охранял их с Эмой.

Эма постучала пять раз.

– Ты здесь?

– Здесь.

– Как они поступили с Лисандром?

– Его тоже охраняют. Считают опасным свидетелем.

Эма уткнулась подбородком в одеяло. Лисандр, так же как она, слышал лай Стикса. Стикс почуял, что Тибо ковылял к водопаду. Больше мальчик ничего не мог расслышать и разглядеть.

– Нет свидетелей, Лукас. Никто не знает, что произошло. Разве что капитан…

– Его не могут найти.

Эма глубоко вздохнула.

– Я уже говорил с Лисандром, – снова заговорил Лукас. – Он изобразил приступ эпилепсии в коридоре, пена на губах и все прочее, даже я поверил. Охранники быстро доставили его ко мне. Он сказал, что поедет с тобой в Бержерак, если ты не против.

– А ты поедешь с нами?

– Я вас туда провожу. Отдам вам все деньги, что у меня остались. Их мало, но хоть что-то. А потом вернусь обратно. Не могу сидеть сложа руки, пока наш остров гибнет.

Снова послышались шаги патруля. На этот раз Лукас рассмотрел Эсме в компании двух молодцов, что лихо подкручивали усы и гордо выпячивали грудь. У нее топорщились на затылке волосы, остатки отхваченной ножницами косы, она то и дело заправляла неровные короткие пряди за уши. Значит, посыльная продолжала вести игру. Перебежчица опять сменила лагерь, предала друзей и своего короля. Чего она добивалась? Падения Жакара? Или ей просто-напросто хотелось выжить? Ведомая неким шестым чувством, Эсме вдруг обернулась в сторону Лукаса, прищурилась, широко раскрыла глаза от удивления, а потом вдруг указала своим спутникам на северное сияние. Они скрылись за углом Южного крыла, продолжая смотреть в небо.

– Ушли.

– Кто это был?

– Никто.

Эма почувствовала себя в ловушке. Не знала, как поступить, что ответить на предложение Лукаса. Да, она собиралась бежать. Думала о бегстве весь день. Но теперь, когда возникла реальная возможность, что-то не отпускало ее, причиняло боль. Эма поплотнее завернулась в одеяло.

– Послушай, Лукас… Спасибо, что держишь слово. Спасибо за…

У нее перехватило горло.

– За что?

– За все. За дружбу.

– Можно подумать, что ты прощаешься.

– Совсем нет. Я не могу уехать.

– Ты не можешь остаться, Эма, это слишком опасно.

– Во дворце не могу, зато могу на острове. Здесь Мириам. Пока она здесь, я никуда не поеду.

Лукас тяжело вздохнул. Эма рисковала жизнью из-за любви к пропавшей дочери, но он знал: если Эма что-то решила, переубедить ее невозможно. И подумал: с Бержераком или без Бержерака, он найдет способ выполнить обещание. Однако сейчас пора уходить.

– Я вернусь, – шепнул Лукас, завязывая узелок.

Еще долго после его ухода Эма сидела на парапете. Она надеялась, что прискачет белка и принесет ей орех, как Клеман после смерти. Она бы все отдала за какой-нибудь знак от Тибо. Цветок ириса зимой, лань, сбежавшая из парка, любая неожиданность – подарок ей. Но ничего не происходило. Так что же ей делать? Сердиться или всем сердцем призывать? Эма готова на то и на другое.

Вместо Тибо перед ней появился мушкетер.

– Ах вот вы где!

– А где я должна быть?

– В доме. Здесь чертовски холодно!

– С чего вдруг ты стал меня опекать?

Стражник смущенно молчал. Он повиновался приказам и сам стыдился этого, ему было нелегко.

– Да так, – пробурчал он. – Хотел убедиться, что все в порядке.

– Лучше некуда, – съязвила Эма, поднимаясь.

От ее сарказма мушкетеру стало еще хуже.

– Некуда так некуда, – пробормотал он и понес одеяло, словно шлейф, который никто никогда не будет больше за ней носить.

– Зачем меня охранять? В этом нет больше смысла.

– Как нет? Будто вы не знаете? Пока не нашли капитана Лебеля, боятся, что он и вас порешит.

Эма презрительно взглянула на мушкетера. Неужели этот дурак и вправду за нее переживал?

– Убирайся!

Спустя полчаса через ее будуар прошагали еще два стражника и встали у выхода в сад.

5

На кладбище у могилы Тибо всю ночь бдящие сменяли друг друга. Они разложили цветные фонарики вокруг могилы, часть повесили на каменную стену, часть – на склонившуюся ветку платана. Фрегат, направлявшийся в Бержерак, покинул порт на заре. Кроме печальной вести он вез в трюме еще и паромщика, что нашел мертвого короля. Больше о бедолаге никто никогда не слыхал.

Распоряжения принца достигали всех уголков дворца, но сам он оставался невидимкой, словно по-прежнему жил в подземелье. Его нельзя было неожиданно встретить, как встречали Тибо, который сам доставал себе булочки из печи, болтал с конюхом, спускался с холма, направляясь в порт. Жакар свои желания «доводил до сведения» подданных.

Сейчас он «довел до сведения», что будет короноваться вместе с королевой и поэтому этим вечером заключит брак. Тысяча дел разом свалилась на несчастного Бенуа! За сорок восемь часов столько событий: свадьба Лебеля, похороны Тибо, свадьба Жакара, коронация Жакара. Как такое осилить? А Жакар «довел до сведения», что ждет необыкновенной торжественной церемонии, на которую соберутся все сливки общества Иса и Западного леса тоже. Весь двор обязан присутствовать в самых праздничных нарядах, черный цвет отнюдь не приветствуется. Исключение – его высочество принц, что всегда одевался только в черное. Ткань особого оттенка специально заказывали и покупали за бешеные деньги.

Слуги носились как сумасшедшие, совсем сбились с ног: стелили скатерти, разворачивали ковры, размешивали соусы, составляли букеты. Самые сообразительные догадались: гоняли их неспроста, это особая тактика – Жакар не давал им возможности горевать и омрачать коронацию.

Стражник вошел к Эме, сообщил о распорядке дня и о том, что одна «знатная дама» вскоре расположится в этих покоях вместо нее.

– Вас переселяют.

– Когда?

– Сию минуту.

– Куда?

Стражник пожал плечами. Эма, не изменившись в лице, быстро обошла будуар и спальню, заглянула в ящики и решила, что ничего с собой не возьмет, как будто ей уже предстояло тайное поспешное бегство. Красное платье на ней, письмо Тибо спрятано в корсаже, осталось захватить серебряную подвеску, подаренную в день свадьбы.

Лукаса тоже выставили из дворца. И он ничего не взял с собой – лишь гитару и дорожную суму с измятой одеждой. Доктор Рикар, став главой Гильдии врачей, лишил Лукаса врачебной лицензии под предлогом, что та получена «незаконно». Лукас сбросил голубой халат, как змея сбрасывает старую кожу, и отправился искать новое пристанище.

Герцог Овсянский, сидя на чемоданах, собранных загодя, долго плакал, когда его наконец изгнали. Всякий раз, если королевству грозила опасность, он собирал вещи, но никогда не уезжал. На этот раз отъезд неизбежен. Герцог набил чемоданы дневниками, незаконченными поэмами, черновиками, шелковыми чулками, плоеными воротниками и штанами-буф. Даже сев сверху, чтобы проклясть свою горькую судьбу с большим комфортом, герцог не смог их закрыть и застегнуть. Его отчаяние достигло крайнего предела, когда вошел слуга и добродушно сообщил, что отныне гостям-иностранцам запрещено носить парики.

– А кто здесь гость-иностранец? – недоуменно спросил герцог, привыкший считать себя членом королевской семьи.

– В настоящий момент у нас только один гость, это вы.

Жакар, хоть и не удостоил ни единым взглядом поэта, воспевавшего Тибо, знал лучше всех: выглядеть смешным для герцога – смерть. Овсянский, уязвленный до глубины души, совершил самый решительный и отчаянный поступок в своей жизни. Без чемоданов и парика вышел из дворца черным ходом, пешком отправился в порт, нанял за баснословную цену мула и добрался на нем до Северного плоскогорья. (Его странствие, конечно же, зарифмовано и воспето.) Убежище он обрел в курятнике харчевни «У Марго». Хозяйка харчевни, отправившись во дворец на свадьбу племянника, Гийома Лебеля, конечно, не замедлила с возвращением, и тогда герцог Овсянский наконец-то предложил руку и сердце той, что давным-давно привлекла его взор.

Кухня дворца напоминала бойню. Жакар, живя в изгнании, питался диким чесноком и грибами, мечтая о мясном пиршестве. Праздник в честь своей коронации он обдумывал месяцами. И вот лучший в королевстве повар прибыл во дворец из Иса, размахивая меню. Мясник, колбасник, рыбник, сомелье, пирожник, кондитер, булочник, повариха и все поварята застыли с открытыми ртами. Они привыкли дорожить каждой горошинкой, каждым зернышком риса, каждой ложкой подсолнечного масла… И теперь чуть не плакали.

– Шестьдесят перепелок?!

– Найдите, где хотите!

– Торт с клубникой в ноябре?

– Ваши трудности!

– Устрицы! Лангусты! Вы же знаете, морепродукты запрещены. Из-за холеры.

– Плевать на нее!

– Рулет со свининой, медальоны с говядиной, телячьи отбивные! Да это же сплошное убийство! Колбаски, мясные розетки, паштеты…

– Не теряйте ни минуты! За дело!

Все разбежались в разные стороны добывать необходимые продукты. По части дичи и морепродуктов выхода нет: поневоле обратились к браконьерам на черном рынке. Кроме всего прочего нужно запасти как можно больше питьевой воды. Бенуа, открыв дворцовое водохранилище, загрязнил его. И если не привезут воды из порта, катастрофы не избежать. Закупки предстояли колоссальные.

Марта осталась на кухне и, чувствуя, что новый шеф-повар следил за каждым ее движением, взорвалась через пять минут.

– Вы что позабыли на моей кухне? Нечего на меня пялиться как баран на новые ворота!

– Мне приказано следить за вами.

– Я свое дело знаю!

– Поглядев на вас, сомневаюсь. Но главное не это.

– А что же?

– Безопасность.

– Что значит безопасность? Чистота?

– Нет-нет, совсем другое.

– Я что, кухню подожгу?

– Нет.

– Отравлю его высочество?

– Вот именно!

Марта сорвала с себя фартук.

– Так вот что я вам скажу, мсье повар! На этот раз ваш хозяин прав!

Она швырнула передник ему в лицо и навсегда удалилась из своей обожаемой кухни. Шеф-повар стал капитаном тонущего корабля в разгар кораблекрушения. Через полчаса он уже был сыт по горло дворцовой жизнью.

После полудня королевская карета, похожая на торт, доставила даму, о которой всем уши прожужжали. Нелегкое странствие по заснеженным дорогам привело ее в прескверное настроение, так что лакей, отворивший дверцу, сходу схлопотал пару пощечин. Викторию Доре, прибывшую в качестве будущей королевы и новой хозяйки дворца, препроводили в покои, которые только что покинула Эма. Бросив недовольный взгляд по сторонам, Виктория стянула с себя длинные перчатки и, хлеща ими всех вокруг, потребовала, чтобы стены мгновенно стали темно-синими, сад – огромным, мебель – новой, а на спинках мягких стульев появились ее гербы. У семейства Доре отродясь не было герба, но Виктория вмиг справилась с этим упущением: собственноручно нарисовала льва, символ владычества, и голубку, символ чистоты.

Слуги выслушали ее пожелания со слезами на глазах.

– Мы все поняли, госпожа.

Виктория скинула манто, крытое турецким дамастом, бросила его на кресло, а сама опустилась в другое.

– Что с моим багажом? Прибудет он или нет?

– Прибудет, госпожа. Непременно.

– Непременно и немедленно, иначе разгоню вас всех. Я столько времени ехала сюда, холод собачий! Хочу переодеться, где моя горничная?

– Едет вместе со свитой, госпожа, вот-вот прибудет…

– Вот-вот? Пошли все вон отсюда! Быстрей, пока я добрая!

Горничная влетела, задыхаясь, спешила из последних сил и тоже получила пощечину. Викторию вскоре переодели в тафту сливочного цвета, который, по ее мнению, соответствовал послеобеденному времени. Затем она приказала готовить свадебный наряд.

– Необыкновенный! Феноменальный! Чтоб великая мода Иса наконец заблистала при дворе!

Пока длились приготовления, она решила кое-кого навестить. Виктория плохо знала дворец, и приказала свите сопровождать ее. По дороге она щедро делилась своим мнением, отдавала распоряжения, указывала, где и что необходимо переменить. В каждой нише она видела собственный бюст, в каждый барельеф пусть вплетается ее герб, ее инициалы должны смотреть с замкового камня свода, ее портреты – украшать витражи, атлас заменит повсюду шерсть, золото – бронзу, и на каждом окне должен висеть лорнет, чтобы любоваться садом, не замочив ног. С самого детства Виктория мечтала побывать во дворце, о котором слышала столько рассказов. И вот теперь она в нем хозяйка, и каждый камень должен воспевать ее.

Подойдя к дубовой двери, Виктория остановилась. Эта комната ей знакома, отвратительные воспоминания! Здесь ее унизили, раздели, нашли у нее вшей. Здесь Тибо заставил ее подписать письмо, которое едва не погубило Жакара. Нет, никогда! Никогда больше она не встанет на колени ни перед кем! Все начнется с чистой страницы! Виктория распахнула дверь.

Эма сидела, выпрямившись, на единственном стуле, устремив взгляд в окно, закрытое ставнями. Ей было безразлично, кто вошел в комнату.

– Эма Беатрис Эхея Казареи! Встать!

Эма не шелохнулась.

– Поднимайся!

– Завтра, может быть, я тебе подчинюсь, – сказала Эма окну. – Но пока что ты не королева.

Виктория побелела от ярости. Что она могла сделать? Ни один волосок, ни одна нелепая кудряшка не должны упасть с головы этой женщины, так распорядился Жакар.

– Вижу, для тебя развели огонь, – прошипела Виктория. – Дали одеяло! Не поскупились. Хорошо хоть осталась без кресла и без окна. О будущем не беспокойся, все улажено. Принц тебя ценит очень высоко, уж поверь.

Виктория наклонилась к Эме так низко, что та почувствовала мятный запах у нее изо рта, и прошептала:

– Он часто думал о тебе и повторял не раз: Казареи ни в коем случае не трогать. Она нужна мне свежее розы.

Эма вздрогнула. Примерно так говорили те, что отобрали ее у мамы. Свежее розы, трогать нельзя. Они берегли ее, чтобы цену набить, и положили в карман немалую сумму, продав на рынке рабов. Виктория догадалась, что нащупала болевую точку, и обрадовалась, что заставила Эму страдать.

– До вечера, – кивнула она.

Вечер наступил неумолимо. Большинство гостей, что столпились в мозаичном дворике, пришли потому, что боялись за свою жизнь. При появлении Виктории они отшатнулись, наступая друг другу на ноги, и пропустили ее. Жакар со Стиксом уже ждали перед распахнутыми дверями Тронной залы. Как обычно, Жакар с трудом удерживался на месте и не двигался. Рукава кожаного камзола длинноваты, щеки выбриты кое-как – Манфред об этом позаботился, – но все равно принц красив и статен. Воплощенная мужественность! Его не портили ни шрамы, оставленные клинком Тибо, ни отрубленные пальцы, ни рука на перевязи. Викторию сопровождал изумленный шепот. Знаменитая диадема померкла, ее затмило умопомрачительное платье. Унизанное сверху до низу драгоценными каменьями – сапфирами, топазами, опалами, – оно стоило целое состояние. На эти деньги впору флотилию купить.

Несчастный бывший канцлер не выдержал, сдался и открыл Жакару тайну сокровищницы. Подвенечное платье прибыло из Негодии. Никто никогда не надевал его прежде. Собственно, оно и не предназначалось для модниц. Платье принадлежало одному хитроумному ювелиру, который решил обойти высокие таможенные пошлины, потому что одежда ими не облагалась. Еще больше камней, гораздо более дорогих, зашито в подкладку, так что Виктория красовалась в уловке контрабандиста.

Церемония бракосочетания прошла стремительно, по-деловому, без лишних сантиментов, прямо во дворике.

Самая красивая королевская чета за всю историю Северных стран и самая ненавистная! Когда жених и невеста обменялись кольцами, послышались жидкие аплодисменты.

– Непрекращающиеся овации, – хихикнула Виктория, – гости хлопают стоя из-за отсутствия стульев.

Насилие порождает насилие, стрела призывает стрелу. Все, что затем произошло, повергло всех в ужас. Как только аплодисменты стихли, Жакар и Стикс разом обернулись. Принц успел повалить молодую жену на мозаичный пол и отскочил в сторону как раз вовремя. В этот миг над ними просвистела стрела и вонзилась бы прямо в сердце тому, кто стоял бы здесь. Но никто не стоял, поэтому она влетела через распахнутые двери в Тронную залу и застряла в ступени помоста. Сделана из ясеня с оперением из орлиных перьев, зазубренный наконечник… Мушкетеры не успели двинуться с места, а Жакар уже грозил в сторону, откуда прилетела стрела, и кричал:

– Тебе конец, Удача!

Неожиданные слова для новобрачного, однако Жакар едва ли бредил. Кто виноват, кроме Сильвена Удачи, изготовителя стрел? Точно такой же стрелой убит и Тибо.

Пока мсье Бове, начальник стражи, провожал Викторию в Тронную залу, Жакар стоял во дворике под открытым небом, оглядывал крыши, грозил кулаком и вопил:

– Поймайте его! Приведите живым! Я сам с ним расправлюсь! Тебе конец, Удача! Тебе конец!

Бове сделал четыре резких взмаха, и мушкетеры помчались в разных направлениях. Одни растолкали гостей и вскарабкались на колонны. Другие выскочили в сад. Третьи, работая локтями, ринулись во дворец. А гости мощной волной прилива хлынули в Тронную залу и утащили за собой принца.

Сильвену Удаче хватило времени с избытком, чтобы с высокой крыши перебраться на другую, пониже, а потом по водосточной трубе спуститься на землю. Он отбросил в сторону лук и спрятался в темном углу. Его искали повсюду, только не на месте преступления… Сильвен стоял за стволом старой липы, закрыв глаза.

Найдут, тем лучше. Он не мог жить спокойно после того, как его стрела убила Тибо. Только наказав убийцу, он бы запустил маятник снова. Этим вечером он промахнулся. Жакар услыхал то, что ни одно человеческое ухо не уловило бы: свист стрелы. Но Сильвен Удача еще не сказал своего последнего слова. Теперь он преступник, его разыскивали. Уж лучше так, чем считаться трусом. Он немного еще подождал, затем полез вниз, цепляясь за скалы. Если не сломал шею, то где-то спрятался и стал ждать другого подходящего случая.

Жакар снял камзол, мокрый от пота. Можно короноваться и в одной рубашке, какая разница. Не в первый раз он нарушал традиции. И не в последний. В Тронную залу вошел в толпе подданных, что уже против всяких правил. Ему даже пришлось отступить в сторону, пропуская других вперед. В первую очередь Викторию, она перешагнула через стрелу и поднялась на помост, сияя каскадом драгоценных камней. Рука на перевязи причиняла Жакару неимоверные страдания, при каждом вздохе он будто бы глотал горящий факел. Хрип вырывался у него из груди. Мушкетерам казалось, что где-то глухо рычала собака, и они вертели головами в поисках нее.

Бове приказал обыскать каждого гостя. Мушкетеры запускали руки куда не следует, и, намеренно или нет, оскорбили многих. А вся добыча – только ершики для чистки трубок да щипчики для бровей. После коронации, что длилась целую вечность, тяжелые бронзовые двери вновь затворились. Их заперли на два оборота, как бы накладывая печать на судьбу монархов: отныне только смерть могла разлучить их с троном. Наконец-то воцарилась торжественная тишина. Вдруг ее нарушил жалобный вой. Выл Стикс. Множество ног и широких юбок вытеснили несчастного пса из Тронной залы.

– Отпереть двери! – распорядился Жакар.

Слуги застыли, не смея пошевелиться. Только что завершилась церемония, самая трагическая в истории Краеугольного Камня, чреватая многими неминуемыми последствиями. И начать ее заново невозможно!

– ОТПЕРЕТЬ НЕМЕДЛЕННО!

Слуги повиновались. Стикс ворвался внутрь и бросился к хозяину.

Нарушения церемониала вконец сбили Бенуа с толку. Он не знал, что ему теперь делать. Подавать мантию с горностаем? Или скипетр? Не помнил, кому именно поручил то и другое… На его счастье, обе назначенные персоны сами сделали шаг вперед: мсье Пико, ювелир, и мсье Инферналь, банкир. Разгневанный Жакар забрал мантию и скипетр, не дав этим господам даже вступить на ковер, ведущий к трону. Бенуа стоял последним и держал на подушке с оборками корону. Все спрашивали себя, какому несчастному грозит позор короновать чудовище. Ко всеобщему удивлению, а для многих и к разочарованию, из толпы вышел Лоран Лемуан и направился к помосту.

Лемуан был советником еще при короле Альберике. Потом он один из всех не поддался ни посулам, ни угрозам Жакара. И вот наказание: именно ему велели надеть корону на голову недостойного принца. В худший день своей жизни астроном изучил законы вдоль и поперек, ища благовидный предлог для отказа. Но законы не предусматривали отказов, как не предусматривали коронации убийц. Жакар – убийца? А где доказательства? По официальной версии, Тибо утонул. Хотя отлично плавал, был заправским моряком… Как же это случилось? Ходили слухи, что виновен Гийом Лебель. Неужели он? Беда случилась глубокой ночью вдали от дворца… Почему?

Не найдя поддержки в законодательстве, Лемуан наотрез отказался принимать участие в коронации. Тогда в обсерватории появилась Эсме и сообщила, что он больше не астроном, его изыскания публиковаться не будут, а все предыдущие работы осмеют и уничтожат коллеги.

– Тем хуже.

– Скажите, мсье Лемуан, что вы думаете о бывшей советнице Ирме Доброй?

Астроном думал о ней только самое лучшее и даже питал к ней некоторую слабость.

– Вам понравится, если она лишится своего пианино и дома тоже?

Лемуан сдался.

– Знаете, я разбил очки, у меня артрит, я такой неуклюжий!

– Ничего! Голову короля как-нибудь найдете!

Ответ Эсме подал Лемуану неплохую идею. Лемуан взял корону из рук Бенуа, поднялся на помост к трону и не только не опустился на колени перед будущим монархом, но даже головы не склонил. Из-за артрита, само собой. Он держал корону очень высоко, отсчитал семь положенных секунд и возложил ее наобум. Из-за близорукости, конечно. Корона миновала голову принца, скользнула по плечу, по бедру…

Жакар хотел выглядеть скромным, благородным и сдержанным, но под глазом забилась жилка, на виске набухла вена. Виктория гордо выпрямилась, синие отблески сапфиров заиграли на расписных сводах. Тишина в зале стала неестественной, напряженной. Кто-то не выдержал и захохотал. Лисандр, должно быть.

Лемуан не хотел рисковать ни своим телескопом, ни пианино Ирмы. В конце концов он честно выполнил поручение: подхватил корону с пола и нахлобучил ее на голову Жакара как соломенную шляпу, набекрень. Потом торопливо и неловко спустился с помоста вниз.

– Король умер, да здравствует король! – скандировала толпа, отчетливо выговаривая только первую часть речения.

Куда деваться? Вот он, стоял перед ними, новый законный король в горностаевой мантии, с короной на голове, со скипетром в руке. Начиналась новая эра, когда каждый обречен на страх с рассвета до заката.

Однако одного атрибута королевской власти принцу не хватало – кинжала, что спрятан в сапоге у Лисандра. Жакар занял трон по праву престолонаследия, но что-то вечно от него ускользало. Нет, не суждено ему стать настоящим королем!

6

Вино текло рекой, подносы ломились от угощения, бесчисленные вилки, вилочки и ножи обещали несметное число блюд. В Тронной зале яблоку было негде упасть, но впервые за всю историю королевства не пригласили работников дворцовой фермы, а большинство гостей пришли не по доброй воле.

Мсье и мадам Доре наслаждались успехом дочери и не отходили от нее ни на шаг. Мадам Доре в пышном белом гофрированном платье походила на рисовый колобок, а мсье Доре в узком камзоле – на узкую трость. Они обсуждали стоимость мрамора, ковыряли ногтем позолоту, проверяли, звенит ли хрусталь, взвешивали на руке серебряные приборы – словом, вели себя как оценщики в доме банкрота. Виктория хотела стереть родителей в порошок.

Для нее самой вечер стал крупным сражением в ходе долгой военной кампании. Она подчиняла себе королевский двор: дамам делала комплименты, строила глазки мужчинам, выставляла напоказ свой немыслимый наряд и белые ручки с идеальными ноготками, верным свидетельством постоянной праздности. Оказавшись в центре внимания, не скупилась на рассказы исключительно о себе любимой. То повышала, то понижала голос, хохотала, умилялась, восхищалась. А заодно приглядывалась к дамам, выбирая, кого возьмет к себе в свиту, потому что у любой уважающей себя королевы в будуаре толпятся дамы, готовые исполнить любой ее каприз. Виктория хотела найти послушных, но не дур, миловидных, но не красавиц, чтобы оставаться несравненной. С каждым шагом было все трудней скрывать тяжесть драгоценного платья. У нее болели плечи, спина, поясница – казалось, целое королевство навалилось на нее. Она с беспокойством поглядывала на супруга всякий раз, когда к нему подходил Бове и шептал что-то на ухо. Однако утешительных сообщение не поступало: Удачи и след простыл.

Гостей по-прежнему обносили легкими закусками. Казалось, время ужина не настанет никогда, но вот наконец королевская чета заняла свои места за богато накрытым столом, усевшись в бархатные кресла, слепящие новизной. Ужин всех поразил. Кто же оплатил такое роскошество? Нетрудно предсказать будущее по свиным рулетам: Жакар вытянет все соки из провинций, заморит голодом ремесленников, отберет последний кусок у крестьян. В Краеугольном Камне вскоре останется несколько богатых, очень богатых, и появится много бедных, совсем нищих. Соратники Жакара поднимали бокалы и лакомились всем подряд. Стикс пожирал угощение без малейшего стеснения. У остальных гостей пропал аппетит.

Лисандр набил полные карманы лакомыми кусочками для своей пустельги Сумерки, которая ждала его в парке возле пруда. Он сильно сомневался, что его пригласят на праздник, ведь ему-то праздновать нечего. Поэтому оделся в рыбацкий костюм, пропахший рыбой. Ланселот Бове, самый ценный экземпляр перебежчика, надеялся на успешную карьеру при дворе и поэтому неусыпно следил за Лисандром. Новое царствование только начиналось, приходилось пока довольствоваться малым. Неблагодарным трудом – слежкой за подростком.

Впрочем, Ланселот мог пожаловаться только на гнусный запах рыбы. Лисандр вел себя примерно, сбежать не пытался, кротко сидел на своем месте. Присматривался к новому распределению ролей. Советницы дрожали, как овечки в грозу, рассаженные врозь, по разным концам стола. Лоран Лемуан, потрясенный тем, что недавно держал в руках корону, теперь так же рассеянно ронял куски хлеба. Элизабет в подвенечном платье подносила ко рту пустую вилку.

Тех, кто с трудом прятал горе, было немало. Но еще больше оказалось других, кто вчера еще клялся именем Тибо, а сегодня лебезил перед Жакаром. Некоторые торжествовали, откровенно и искренне. Банкир Инферналь придвинулся к Жакару совсем близко, насколько ему позволял Стикс. Филипп улыбался, рот до ушей, но мяса не ел, дорожа своими новыми зубами. Доктора Рикар, Фуфелье и Плутиш с ученым видом давали советы, о которых никто не просил, и пили в три горла. Эмилия совершила невероятный подвиг: попала на праздник, куда ее родителей не пригласили! Не зря же она помогала Бенуа подстригать хвост Зодиаку, коню Эсме. Теперь она старалась понравиться Виктории миловидностью, благонравием и хорошими манерами.

Эсме болтала как ни в чем не бывало. Лисандр слышал, как она рассказывала соседке, будто волосы у нее ужасно пострадали от смолы. Соседка пообещала замолвить словечко знакомому модному парикмахеру: «Не годится вам ходить с головой как воронье гнездо!» Эсме рассмеялась и заправила светлую прядь за ухо.

И, наконец, Эма. Прямая, отстраненная, даже не взглянула в сторону Лисандра. Низложенная королева, темнокожая вдова. Ее место за столом, обращение с ней слуг – все служило унижением, свидетельствовало о том, что приближаться к ней опасно. Никто и не приближался, не смел с ней заговорить. Только один человек нарушил негласный запрет – мсье Мерлин.

Между сыром и десертом, когда гости встали из-за стола, чтобы пройтись для улучшения пищеварения, парфюмер отважно проложил себе дорогу среди будущих клиенток, всяческих значительных персон и добрался до уголка, где Эма терпеливо ждала возможности вернуться к себе в комнату.

– Ваше величество, – обратился он с низким поклоном к Эме, выговаривая отчетливо каждый слог.

Парфюмер мог позволить себе такую вольность и заговорить с бывшей королевой почтительно. При дворе его осыпали золотом, и никто не усомнился бы в его преданности короне, кому бы та ни принадлежала.

Взгляд Эмы внезапно потеплел.

– Мэтр Мерлин, – поприветствовала она его тенью улыбки, которая далась ей ценой невероятных усилий.

– Какое пышное празднество!

В похвале затаилась ирония, Эма ответила в тон:

– Удивительное!

– Хотел сообщить, что духи в вашу честь закончены.

Когда мэтр Мерлин пришел по приглашению Тибо и обнюхал Северное крыло, он пообещал Эме создать для нее особенный, необыкновенный аромат. Сегодня, исполнив обещание, он ставил под удар свою карьеру и благополучие. Эма мгновенно это сообразила. Жакар отобрал у нее все, к чему ей теперь духи? Но повод для общения с мэтром Мерлином мог пригодиться в будущем.

– Благодарю вас, мсье Мерлин. Не могли бы вы еще немного подержать духи у себя? Когда они мне понадобятся, я подам вам знак.

– Это наименьшее, что я могу для вас сделать, ваше величество.

На самом деле Мерлин мог сделать многое, очень многое. Пусть подаст знак когда угодно, в любое время. Сейчас им не стоило разговаривать слишком долго.

– Если позволите, еще два слова, ваше величество. Думаю, вы помните, что я собирался оставить ваши духи без названия. Я передумал. Название есть.

– Какое же?

– «Отвага», ваше величество!

У Эмы перехватило дыхание. Как он сказал: «Отвага! Ваше величество!» Или: «Отвага, ваше величество…»? В любом случае прозвучало ключевое слово. Парфюмер склонился, чтобы поцеловать ей руку, Эма протянула ее, не скрывая шрамов.

Увидев, что Мерлин отошел, Лисандр решил попытать счастья. Однако Ланселоту строго-настрого приказали помешать их встрече, поэтому он ловко подтолкнул Лисандра прямо к Элизабет, которую матушка не отпускала от себя ни на шаг. Зеленые глаза девушки рассеянно блуждали по сторонам. Госпожа Отой говорила без умолку, пытаясь вернуть дочь на грешную землю. Увидев Лисандра, Элизабет неожиданно пришла в себя и оживилась.

– Это ты? – воскликнула она. – Лисандр! Ты последним видел Гийома! Где он?

Лисандр боялся этого разговора, но понимал, что рано или поздно он состоится. Хотя и представить себе не мог, как тяжело говорить с Элизабет в присутствии Ланселота.

– Он был с нами, – едва слышно прошептал мальчик, чтобы только она его услыхала. – А потом… Он исчез.

– Лисандр! Но ведь все говорят неправду! Гийом не убивал Тибо. Скажи, что это ложь.

– Это ложь.

– Повтори!

– Гийом не убивал Тибо.

– Тогда где же он?

Спутанные волосы, сбившаяся фата, Элизабет походила на сумасшедшую, и все равно Лисандр надеялся, что она поймет его с полуслова.

– Мы часто играли в шахматы. Он все просчитывал на много ходов вперед.

– И что? Что ты хочешь сказать?

– Просчитал и теперь.

– То есть?

– Жакару нужен виновный. Гийом это знал. Он не мог вернуться. Может быть, спрятался в монастыре или…

Лисандр умолк, потом прибавил:

– Я знаю, он жив.

Ланселот придвинулся поближе, чтобы лучше расслышать. Никаких приказов относительно библиотекарши он не получал, но уж слишком подозрительно они перешептывались. Он потянул Лисандра за плечо, а Элизабет – за рукав.

– Я знаю, он жив, он жив, – повторяла она как одержимая. – Почему же Гийом не подал мне знак? Не пришел ко мне зверем, птицей, цветком? Я смотрела внимательно. Ни единой весточки… Ничего…

– Потому что он не умер, – резко перебил ее Лисандр.

– Думаешь, уплыл? Думаешь, он в море? Думаешь, вернется?

– Не знаю. Оставь меня в покое, Ланселот.

– Конечно, вернется, – снова заговорила Элизабет. – Мадлен все наврала со своей иголкой… Она ошиблась. У нас будет много детей. Мой муж вернется.

Не оборачиваясь, Лисандр внезапно лягнул своего стража, который вцепился ему в плечо, и тот на секунду отпрянул в сторону.

– Если он сейчас подаст тебе весть, ты окажешься в опасности, Элизабет. Он это тоже предвидел.

Элизабет уставилась безумными глазами прямо в глаза Лисандра, и тому показалось, будто в него вонзились острые ножи.

– Ты тоже все просчитываешь заранее, Лисандр? Ты тоже хорошо играешь в шахматы…

– Элизабет, – начал Лисандр, но тут Ланселот прикрыл ему рот ладонью и оттащил назад.

В эту минуту Элизабет заметила неподалеку высокую светловолосую красавицу. Нервно поправила фату, пряча растрепанные волосы, и громко сказала:

– Не зовите меня больше Элизабет. Я госпожа Лебель.

Дама обернулась и посмотрела на нее с состраданием и пренебрежением. Звон колокольчика оповестил гостей о десерте. Лисандр укусил Ланселота за руку и гневно прикрикнул:

– Говорю с кем хочу! Привыкай!

– Нет, это ты привыкай, парнишка, что от тебя все шарахаются.

Лисандр с отвращением обвел глазами залу.

– Тем лучше.

Виктория направилась к столу, и Лисандра с Ланселотом буквально вдавили в стену, освобождая ей путь. Под тяжестью драгоценного платья королева едва передвигала ноги. Она задыхалась от жары и вся покрылась красными пятнами, став похожей на далматина. Король подхватил ее здоровой рукой, оценил тяжесть платья и тут же отменил танцы. Тем более что терпеть не мог музыки.

Три десерта следовали один за другим: мороженое, профитроли и знаменитый торт с клубникой. Потом слуги внесли еще торт с новоиспеченным гербом Виктории (вообще-то наскоро перелицованный свадебный торт Лебелей). Неблаговидная деталь, но что поделать? Дальнейшее оказалось куда неблаговидней: Жакар пожаловал своих приспешников новыми титулами.

Он приобрел немало сторонников, маня баронством, графством, герцогством. Так он подкупил Морвана и Кретона, советников Альберика. Поэтому Тибо и не нашел никаких следов подкупа, – до поры до времени предатели не получали никакого вознаграждения. Они совершали низости в надежде на высокий титул вместе с плодородными землями и богатыми городами.

Жакар делил остров между перебежчиками с той же легкостью, с какой нарезали свадебный торт. В завершение церемонии новый король прочитал наизусть длинное уложение – первое из сочиненных им, – согласно которому титулованный дворянин забирал треть урожая себе, своей семье, своей челяди и прислуге. Еще треть отходила короне. Последняя треть оставалась простолюдинам, самой многочисленной части населения.

В новых законах Жакара не было ничего оригинального. Они возвращали старый жестокий уклад, который так или иначе существовал во всем мире. Погибло идеальное Северное королевство – остров Краеугольного Камня. Когда Тибо утонул в Заячьем водопаде, народ не просто потерял короля, он утратил все королевство.

7

Вечером Лисандр лег не раздеваясь. Он смотрел на созвездие Азале, которое по просьбе королевы Элоизы нарисовали на потолке для маленького принца Тибо. Звезда Мириам по-прежнему сияла в нем, а вот снаружи, в небе, в настоящем созвездии она исчезла. Лисандр достал кинжал и залюбовался игрой рубинов, оправленных в серебро, прозрачных, сияющих, безупречной огранки. Легенда гласила, что король Петр получил кинжал с рубинами на рукояти в подарок от младшего брата, уезжая в Неведомые земли. Перед тем как ступить на корабль, Петр попытался его продать, но не нашел покупателя. С тех пор кинжал всегда висел на поясе государя и переходил от отца к дочери, от матери к сыну.

Лезвие наточили незадолго до свадьбы. Ледяная сталь. Ожог воспоминания. Тибо в темноте искал, кому передать кинжал, и случайно нащупал руку Лисандра. Случай сыграл скверную шутку. Лисандру казалось, что вместе с кинжалом он получил неподъемное наследство: словно Тибо доверил ему королевство. Кому? Сироте из Бержерака? Тринадцати лет от роду, ни родни, ни денег, ни талантов. Ничего.

– Почему именно мне?

Как ни странно, Лисандр вопрошал звезду Мириам. Звезда не отвечала, и он подошел к окну, чтобы позвать Сумерку. Разглядел в темноте разноцветные фонарики, горящие на кладбище за Оленьим парком, и рощицу около часовни. Бдящие по-прежнему сменяли друг друга у могилы Тибо. Внезапно Лисандра пронзила ужасная мысль: что, если это он приносит беду своим близким? За свою недолгую жизнь он уже стольких похоронил… От боли скрутило внутренности.

Во дворце окончился праздник. Лисандр слышал скрип гравия под колесами разъезжающихся карет, стук торопливо закрывающихся ставен, несвязные речи пьяных гостей, шаги патрульных, ищущих Сильвена Удачу. Потом все стихло, кроме обычных ночных звуков: северный ветер шелестел ветвями, осторожно кралась лисица, Ланселот топтался за дверями в коридоре. Судя по всему, час поздний.

Вообще-то было уже так поздно, что лишь один Лукас остался у могилы. Он завернулся в старый плащ времен морских путешествий, сидел и смотрел на холмик свежей земли, на камень надгробия, на слишком короткую надпись. Имя, дата, и больше ничего, словно Тибо не был сыном, мужем, братом, королем. Лукас ждал: что-нибудь непременно произойдет! Хоть что-то! Король воскреснет. Или его смерть окажется розыгрышем, театральным представлением. Тибо не мог умереть. Он же молод. Он полон жизни! Лукас старался осознать происшедшее, посмотреть фактам в лицо, однако всем сердцем надеялся, что камень сейчас шевельнется, сдвинется с места, освободит короля, и тот выберется из-под земли с беззаботным смехом. Прежним, таким же, как был. Станет прохаживаться туда-обратно, уперев руку в бок, придумает нечто невероятное и непременно осуществит свой план. Живой. Настоящий. Но чем дольше Лукас перечитывал надпись на камне, тем больше смирялся с непоправимым. К глазам подступали слезы.

Он думал, что остался здесь один-одинешенек. Однако высоко над ним, в ветвях платана пряталась Эсме. Она видела, как Лукас рыдал и яростно стирал слезы, но не могла спуститься и утешить его. Два дня мучительно спорила сама с собой и в конце концов решила, что лучше всего послужит королевству, если будет по-прежнему играть роль, какую ей назначил Тибо. Завоюет доверие Жакара. Добьется прочного положения и продолжит вести двойную игру. Смертельно опасную, успешную, судьбоносную. Эсме издалека заметила Лисандра, тот шел с одеялом в руках, с пустельгой на плече. Лисандр открыл калитку, стал пробираться между могил. Эсме соскользнула с дерева за ограду и исчезла в темноте.

Лисандр молча уселся рядом с Лукасом, мельком взглянул на его покрасневшие глаза. Вытащил из кармана угощение с праздничного стола. Лукас с трудом прожевал безвкусный кусок. Пустельга мигом расправилась со всеми остальными. Сообразив, что в карманах больше ничего не осталось, вспорхнула и улетела.

– Ей грустно, у нее все птенцы разлетелись, – объяснил Лисандр, не чувствуя ни малейшей печали по этому поводу.

– Взяли и улетели накануне зимы?

– Да, взяли и улетели.

Лисандр знал, что случилось. Пока рядом суетился Феликс, птенцы олицетворяли свободу мальчика. Тщетно воспитатель заботился о чистоте, они все портили. Как бы давали понять, что попечители и защитники здесь никому не нужны. После героической смерти великана пребывание птенцов в королевских покоях утратило всякий смысл. Они это сразу почувствовали и снялись с насиженного места.

– За тобой больше не следят? – спросил Лукас, поднимаясь, чтобы размять ноги.

– Следят. Ходит один за мной по пятам день и ночь.

– Как же ты от него отделался?

– Сбежал через окно.

Лукас зажег погасшую свечу от горящей и стал бродить между могилами в раздумье. Листья старого платана падали на плиты Тибо, Амандины, Клемана, Альберика. Многие обязаны смертью Жакару. Два последних короля, отец и сын, лежали совсем близко друг от друга. Слишком близко. Едва ли полтора года прошло между двумя кончинами.

– Как думаешь, Лисандр, что он сделает?

– Кто? Тибо? Победит смерть и вернется? Не поддастся ей? Поможет нам с того света?

Лисандр вспомнил последний разговор Тибо с Блезом де Френелем. Он служил им переводчиком, поэтому знал все подробности.

– Блез дал ему совет, но я не уверен, что он ему последует.

– Какой совет?

– Отвоевать остров, призвав войска Бержерака.

Лукас снова сел.

– Отвоевать Краеугольный Камень? Но ведь…

– Тибо тогда побледнел как полотно. А потом… Кто знает? Может, он и написал Фенелону?

– Готов поспорить, написал.

Лукас уже прикидывал, сколько времени понадобится Фенелону, чтобы начать войну. Жакар долго не отправлял фрегат с вестью о смерти Альберика, зато весть о гибели Тибо разослал на следующий день. Через десять-двенадцать дней в Бержераке узнают. Самое большее, через две недели. Сейчас ноябрь, дуют встречные ветры, море бурное. Фенелон должен взвесить все за и против, собрать войска, пересечь Северное море. На все про все уйдет два-три месяца. Если Овечья бухта замерзнет, корабли не смогут причалить к берегу. Стоит ли рассчитывать на помощь извне? Вряд ли. Нужно найти врагов Жакара здесь, в королевстве. Теперь их черед уйти в тень, действовать в тайне, плести заговор. Все перевернулось с ног на голову.

– Тибо ушел, но не совсем, понимаешь? – внезапно сообщил Лисандр, натягивая на голову одеяло.

– Что ты имеешь в виду?

– У него особая связь с Эмой. Ты замечал, как между ними возникало свечение?

– Да, замечал что-то волшебное и никогда не мог понять, в чем дело.

– Вечная нерушимая связь. Я о ней знаю, потому что такая же была у дедушки с бабушкой. Величайшая редкость. Настоящее чудо.

– И что это значит?

– Пока Эма жива, Тибо будет ждать ее между мирами.

Лукас нахмурился, не доверяя услышанному.

– Ты мне не веришь, – насупился Лисандр. – Что ж, тем хуже для тебя. Вот увидишь, Тибо придет к Эме. Он не может без нее, она без него.

– Эма знает об этом?

Лисандр пожал плечами. Он пытался поговорить с Эмой, но, похоже, без большого успеха.

– Как они с ней обращаются? – спросил Лукас. – Кажется, ее куда-то переселили. Знаешь куда?

– Понятия не имею.

Лукас, съежившись, обхватил себя обеими руками. Ему было плохо и холодно.

– Просидишь здесь всю ночь, Лукас?

– Если никто больше не придет, просижу.

– Иди поспи, я останусь.

– Ты простудишься.

– Хоть ты и врач, не твоя забота.

– Я больше не врач.

– Как это?

– А так.

– И кто ты теперь?

– Никто. Просто друг.

Хотя Лисандр с головой завернулся в одеяло, у него все равно зубы стучали от холода. Лукас сразу это заметил.

– Возвращайся в тепло, Лисандр.

– Нет. Сейчас моя очередь дежурить.

– Уверен?

– На все сто.

Лукас распрямился и похлопал себя по ляжкам.

– Главное, не усни, Лисандр.

– Нет, конечно, нет.

– Справишься?

– Шел бы ты куда подальше.

Лукас улыбнулся: Лисандр всегда казался ему надежным парнем, а сейчас и подавно.

8

Равновесие Краеугольного Камня походило на букет в руке красавицы: всего один порыв ветра мог его растрепать, а Жакар налетел вихрем, сущим ураганом. Долгие годы он мечтал, каким станет его королевство, продумывал все детали будущего творения. Нелегкие годы, полные обманов, лишений, разочарований, скитаний. Теперь Жакару хотелось все разрушить до основания и заново воссоздать.

Из соображений безопасности он отменил традиционное путешествие по стране, во время которого подданные знакомились с новым государем. Он стал первым королем Краеугольного Камня, который болезненно нуждался в оружии, и парадоксальным образом первым, у кого на поясе не было кинжала с рубинами на рукояти. Его заменила великолепная сабля, подарок принца Августа Максимилиана из Ламота. Длинное кривое лезвие, украшенное вязью, острое как бритва. Жакар носил ее без ножен, чтобы всегда была на виду, устрашала, внушала уважение. Но когда сабля цеплялась за дверные косяки, он с трудом скрывал раздражение.

Первым деянием нового короля стало уничтожение Совета. Зачем советоваться с десятью болтунами, если он сам семи пядей во лбу? Жакар сможет править один, обойдется без нудных пространных рассуждений о поголовье скота, квашеной капусте, состязаниях в стрельбе из лука, школьных учебниках и смысле жизни. Он также упразднил мировых судей. Разве судопроизводство – не пустая трата времени? Жакар – воплощенное правосудие. О серьезных преступлениях будут сообщать ему лично, и он сам вынесет приговор, не подлежащий обжалованию. Ради повышения собственного престижа король приказал увеличить вдвое помост с королевским троном и водрузить над ним пурпурный балдахин, шитый золотом. Отныне вердикты государственной важности низвергнутся на подданных с высоты, изменится стиль правления, станет жестким, решительным, дерзким, под стать ему, безжалостному правителю, всемогущему тирану.

Наивный Тибо считал, что монарх обязан самоотверженно служить своему народу, забыв о собственных нуждах и амбициях. Жакар придерживался противоположного мнения: пусть народ самозабвенно служит ему, для того он и предназначен. Эго нового короля непомерно разрасталось на глазах удивленной публики. Никаких бескорыстных даров. Титулы, земли, государственные должности он сулил в обмен на поддержку, преданность, услуги и жаловал лишь достойнейшим и полезнейшим. Пусть избранные ослики бегут за морковкой, остальных он взбодрит ударами палки, для каждого найдет подходящую. Тут все средства хороши. Никаких общин и цехов, только принудительные работы. Хватит «гуманности» и потачек.

Жакар освободил всех, кого наказал Тибо. В первую очередь графа де Морвана, чей сын Брюно успешно справлялся с медведями, и барона де Кретона, подкупавшего советников Альберика. И одновременно начал охоту на тебеистов, ярых противников абсолютной монархии. Он не объявил им войну открыто, намереваясь переловить их по одному и уничтожить тайно. Для допросов и расправ Жакару срочно понадобились люди совершенно особой профессии – палачи.

Словом, король бестрепетно заявил о своих намерениях и возможностях. Отличное начало правления!

Банкир Инферналь, новоиспеченный канцлер, новоявленный герцог, следовал за Жакаром как тень, но делился с ним мудростью крайне скупо, ценя ее на вес золота. Пронзительные голубые глазки банкира прятались в глубоких глазницах, как мыши в норах, скрывая потаенные мысли. Инферналь скопил несметные богатства благодаря исключительной хитрости и прозорливости. Давняя поддержка Жакара – яркий тому пример. Банкир приметил его еще подростком и с тех пор подбадривал, наставлял, ссужал деньгами, не сомневаясь, что это выгодное капиталовложение. Жакар с детства считал себя правителем. Уверенность в высоком предназначении мать впечатала в его душу, будто выжгла клеймо каленым железом. А господин Инферналь ей помог, обращаясь к Жакару так, будто тот уже стал монархом.

Именно банкир в свое время посоветовал выкрасть карту подземелий Северного крыла из королевского архива. Он же познакомил Жакара с Викторией Доре. Он ждал его в карете на вершине скалы Френель в день возвращения из изгнания. Когда тайник в усадьбе Иса обнаружили, Жакар спрятался за фальшивой перегородкой в библиотеке Инферналя. Старания не пропали даром. В конце концов Жакар стал королем, а Инферналь – герцогом. В его владения отныне входила немалая часть Западного леса и теплые источники.

Но это еще не все. Инферналь увеличил полученную прибыль вдвое, выдав в последнюю минуту короне заем под баснословные проценты. Он не требовал никаких выплат от Тибо, зная, что дни его сочтены. Не ждал ничего от его прямой наследницы, так как принцесса исчезла. Вся тяжесть финансовой зависимости легла на плечи Жакара, поэтому банкир распоряжался им отныне по своему усмотрению. Ведь король смог бы выплатить ему лишь проценты, а долг вернуть не в силах. Инферналь посадил на трон послушного короля и прибрал к рукам всю государственную казну: никто и никогда не обладал на острове большей властью!

В настоящее время Инферналь ждал подходящего момента, чтобы выйти из тени. Но сначала хотел укрепить свои позиции, стать для Жакара абсолютно незаменимым. Чтобы его влияние не ослабевало, он оставался в столице и управлял герцогством дистанционно. Инферналь рассчитывал, что никто не осмелится выступить против Жакара, однако всего через три дня после коронации обнаружились первые признаки неповиновения.

– Досадная новость, ваше величество.

– Сильвен Удача уплыл, вы об этом? Ускользнул от нас?

– Вовсе нет, сир. Сильвен Удача не мог покинуть остров. Поиски продолжаются.

– Поймать его – прямая выгода для мушкетеров. Согласитесь, Инферналь. Иначе начальник охраны лишится своего поста. Заменю его сынком, Ланселотом. Бове-отца отправлю с глаз долой. Куда, и знать не хочу. Так что за досадная новость?

– Про кладбище. Возле могилы вашего брата постоянно сменяются бдящие. Не оставляют его ни на секунду.

Жакар все это время наслаждался своим величием в Тронной зале или обществом прекрасной Виктории. Новость застала его врасплох. Он тут же повелел оцепить кладбище, но все равно не избавился от бдящих. Инферналь сообщил, что фонарики зажжены вдоль всего берега Верной. Король приказал оседлать Игоря, красавца-коня, вороного со стальным отливом, и отправился самолично удостовериться в непослушании подданных. Сабля била его по ноге, длинные волосы лезли в глаза. Он остановился на холме, откуда видна речная долина. Оранжевые, зеленые, красные, синие огоньки мерцали на снегу, отражаясь в воде. Люди сгрудилась вокруг костра.

Жакар обернулся в поисках Инферналя. Он не пригласил его с собой, однако не сомневался, что тот где-то рядом. В самом деле, герцог отделился от отряда телохранителей и приблизился к нему.

– Безобразие! – возмущенно вопил Жакар, будто это банкир виноват во всем. – Посмотрите, что делается, Инферналь! Бдящие собрались на том самом месте, где нашли утопленника!

– По чистой случайности, сир.

– Ничего подобного! Я вам говорю, они сидят на том самом месте, где Филипп остановил телегу. Неподалеку от пристани. Откуда они узнали, где зажечь огни? Возница клялся и божился, что нашел мертвеца один. Соврал, подлец! С ним кто-то был. Кто-то еще видел тело. Кто-то еще видел стрелу. Инферналь, найди этого свидетеля и уничтожь его. Кому принадлежит эта часть реки? В каком графстве она протекает? Если это частное владение, найди хозяина, пусть подаст жалобу, и бдящие прямиком отправятся в темницу!

– Насколько мне известно, сир, эта часть реки не принадлежит никому, тут общественное владение.

– Вы ошибаетесь, и я сейчас вам это докажу. Если река не принадлежит никому, значит, она принадлежит короне. То есть королю. Иными словами, мне. Уничтожьте немедленно лагерь, разгоните их копьями, а фонари сбросьте в воду.

– Ваше величество… позвольте… Не лучше ли подослать к ним шпиона, пусть посидит среди них. Это лучший способ подобраться к главному зачинщику.

Жакар задумался, громко сопя.

– Ну, если вы настаиваете, так и быть, – уступил он.

– В любом случае наступает зима, ваше величество. Природа сама их разгонит. На берегу один из юношей поднял голову и заметил всадников, которые развернули коней, собираясь возвращаться во дворец. Это был Александр, сын паромщика. Из-за тяжелой работы у него в пятнадцать лет были широкие сутулые плечи, мускулистые руки, морщинки возле глаз. Он помогал вытаскивать из воды тело Тибо и видел стрелу в горле. Отец уехал и не вернулся. Возчик, подлец, тогда притворился, что понятия ни о чем не имеет, но паром отобрал.

– Они нас не разогнали – дурной знак, – сказал он товарищам.

– Почему?

– Подошлют ищейку.

– Что будем делать?

– Молчать. Много ли узнаешь от немого? А если кто-то чересчур разговорчив, значит, из дворца пришел.

Первым из дворца пришел Лисандр, но никто не заподозрил его в злом умысле. Все знали, как Жакар его ненавидел. Посадил под замок, переселил в другую комнату, совсем не королевскую, откуда сбежать куда труднее. Но Лисандр все равно ухитрился вылезти через окно и за неимением водосточной трубы спустился по глицинии.

Бдящие заметили: мальчик подошел к реке и что-то бросил в воду. Предмет утонул с едва слышным всхлипом.

– Что там? – спросил Александр.

– Подарок Тибо.

– А точнее?

– Ключ от королевских покоев. Они, наверное, уже его ищут.

Больше Лисандр не произнес ни слова. Его к молчанию призывать не нужно. Он смотрел в холодную воду Верной и невольно представлял себе гибель Тибо. Еще в струящихся отблесках фонариков ему мерещилась другая смерть, более давняя, смерть папы и мамы. Он не помнил их лиц, но ясно видел руки, судорожно взбивавшие пену. Отец исчез первым, мама за ним. Волны катили дальше, темно-синие, равнодушные. Какая-то незнакомая женщина крепко обняла его в переполненной спасательной шлюпке. Лисандр постарался отогнать от себя мучительное воспоминание. Слишком много покойников в его жизни. Невыносимо. Несправедливо.

Ранним утром Бенуа поспешил со всех ног в столовую для вольных ремесленников. И, как всегда, Манфред опередил его. И к тому же явился в элегантном штатском костюме, словно в насмешку над ливреей камердинера. Расположился Манфред в комнатке, куда относили остатки кушаний после застолий. Все в его положении стало двойственным и обманчивым. Начальником оказался злейший враг. Служба – хитрой уловкой. Часть столовой превратилась в рабочий кабинет, воскресный фрак – в униформу.

В общем, Манфред заново освоился во дворце, прекрасно осознавая, что незаменим среди посредственностей. Он опутывал Бенуа паутиной сомнительной помощи и незаметно вредил ему, перемежая хорошие советы плохими. Увидев запаренного Бенуа, Манфред почтительно приподнялся:

– Приветствую, господин мажордом.

– Манфред, мне нужен совет. Где найти ловкого паренька, надежного и услужливого?

– Зачем искать такого? Это вы сами, господин мажордом.

– Нет-нет, у меня для него особое поручение.

– Понимаю. И какое же поручение?

– Это тайна. Государственной важности.

Самое время подать дурной совет.

– Думаю, вам подойдет лакей баронета Отой.

– Лакей баронета Отой?

– Ну да.

Ленивый избалованный паренек отличался крайней рассеянностью. Манфред не раз собирался его уволить, но у того семья, которую нужно кормить. Он пожалел его, не прогнал и теперь поздравлял себя с предусмотрительностью. Лучшей кандидатуры для службы Филиппу и не придумаешь! Бенуа выскочил в коридор, даже не поблагодарив за совет. Вскоре лакей баронета Отой присоединился к троим бдящим, что мерзли под дождем и снегом на берегу Верной.

– Собачья погода, – поприветствовал он их.

Никто не выразил желания вступить в разговор.

– Холод жуткий, – отважно продолжил он.

Ни ответа ни привета. Лакей немного помолчал и прибавил:

– Я весь прямо заледенел.

И еще:

– Какая глупость – умереть в ноябре.

Лисандр и Александр, просидевшие на берегу всю ночь в ожидании королевской ищейки, разом обернулись к нему.

– Убирайся, – приказал Александр.

– Но я…

– Тебе здесь не рады, – отрезал Лисандр.

Доносчик натянул шапку на уши, встал и исчез в сыром мареве. Бенуа незамедлительно вновь появился в столовой, предупредив о своем появлении звоном огромной связки ключей. На плечи наброшен плащ, скрепленный у ворота золотой цепочкой и подбитый кроличьим мехом, окрашенным в красный цвет. Такой впору носить зимой, в лютую стужу, но Бенуа так гордился им, что носил во дворце, обливаясь потом.

– Манфред!

– Господин мажордом!

– Они его выгнали.

– Не может быть!

– Что теперь посоветуешь?

– Отправьте Мадлен.

– Мадлен?

– Вот именно. Простодушная, доверчивая, в трауре. К тому же хорошенькая. Кто в здравом уме посмеет ее прогнать?

Бенуа нервно покрутил головой, свыкаясь с новой мыслью, как сомелье – с неведомым вином. Затем поправил плащ, который так и норовил соскользнуть, развернулся и исчез.

Он уже успел разжаловать Мадлен в горничные, а она терпеть не могла уборку и пыль, поэтому очень обрадовалась возможности прогуляться на берег реки. Славная, добродушная, в шерстяном чепце и в трех шалях, она ни у кого не вызвала подозрений. Запомнила лица, вызнала имена – все как велел Бенуа. И по указанию Манфреда положила список в японскую вазу во время уборки. Ранним утром, пока господа еще спали, Манфред забрал листок, прочитал и запомнил список, потом уничтожил его, а сам написал другой. Левой рукой, чтобы Бенуа не узнал его каллиграфический почерк. Упомянул недовольных, что были Жакару известны, прибавил несколько имен королевских приближенных и мушкетеров, чтобы спутать карты, а кого-то просто-напросто выдумал. Отличный розыгрыш! Новый список ждал Мадлен в переговорной вазе. Имени Александра в нем так и не появилось. Сын паромщика, один из троих, что видели стрелу в горле Тибо, потихоньку открывал эту тайну другим, и никто ему не мешал.

Наконец Жакар до того озлобился, что решил отправить бдящих в тюрьму безо всяких списков.

– Их заберут сегодня вечером, Инферналь, всех, кого схватят на берегу!

– Вашему трону опасность не угрожает, – возразил герцог, поскольку всерьез боялся подобных выходок. – Никто не может его отнять, других претендентов нет. Вы полноправный единовластный правитель. По моему скромному мнению, не стоит показывать подданным, до какой степени вас уязвляют их дерзости.

– Вы считаете, Инферналь, что они меня уязвляют?

– Возможно, я подобрал неверное слово, ваше величество.

– Вот-вот, следите за языком. Я непоколебим и невозмутим – вот точные определения.

Инферналь с трудом перевел дух. Никто никогда, даже супруга, не позволял себе говорить с ним подобным тоном. Жакар успел позабыть, кому обязан короной. Если дело пойдет так и дальше, король в скором времени сошлет его в лесное герцогство. Инферналь понял, что пришло время жестко напомнить о том, у кого в руках реальная власть.

– Раз вы непоколебимы, сир, у меня есть для вас еще одно сообщение.

– О чем же?

– Относительно казны.

– Вы нашли сокровище в пустых сундуках моего брата, канцлер?

– Нечто противоположное, ваше величество. Вот что я нашел.

Инферналь достал из внутреннего кармана пергамент, с которым никогда не расставался. Жакар встряхнул его, разворачивая. Прочитал, перечитал, перечитал еще раз. Лиловая вена на виске набухла. Он смял пергамент рукой в перчатке и бросил комок Стиксу между лап.

– Что это за гадость, Инферналь?

– Не гадость, а заемное письмо, оформленное по всем правилам, ваше величество.

– ЗАЕМ, Инферналь? На какую СУММУ?!

– Она обозначена в письме, сир, – спокойно ответил банкир, словно разъяснял правила обычному клиенту.

Жакар резко соскочил с трона, угрожающе приблизился к Инферналю вплотную.

– Представьте, я умею читать. Но я хотел услышать сумму из ваших собственных уст.

Банкир назвал невероятное число. Король взревел, пес залаял, один банкир сохранял полнейшее спокойствие.

– А теперь обсудим факты, Инферналь, – произнес Жакар, вновь усевшись на трон. – Вы передали эти деньги моему брату, не позаботившись о том, чтобы он вернул вам долг при жизни. Причем эту жизнь вы всячески старались сократить. Теперь он умер, вы взыскиваете долг, процентная ставка неуклонно растет. Иными словами, королевская казна переходит в вашу собственность. Вы фактический владелец острова и держите меня под жестким контролем. Я вас правильно понял, Инферналь? Я прав?

– Вы правы только отчасти, ваше величество, – солгал банкир. – Мы с вами в одной лодке, и у нас общие цели.

– Это так, Инферналь. Действительно. Идеальное взаимопонимание во всем, не так ли? Как только возникают разногласия, вы мне суете под нос это письмо, чтобы лишний раз подтвердить вашу правоту.

Стикс оказался в опасной близости от бархатной штанины. Жакар его не остановил. Инферналь отступил, пес зарычал.

– Вы можете мне доверять, ваше величество, я доказал вам свою преданность.

– Доказали, не спорю. Браво, Инферналь, брависсимо, мастерский ход. Но вы мне за это дорого заплатите, можете не сомневаться.

Жакар поудобнее уселся, а банкир подумал: «Нет, это вы мне заплатите, ваше величество!» И тут Жакар ударил скипетром в пол.

– Чем вы занимались, Инферналь, чтобы накопить подобное богатство?! Здесь, в королевстве Краеугольного Камня, где богатство запрещено со дня основания!

Инферналь вздернул бородку, скрывая самодовольную улыбку. И машинально погладил изумруд в перстне на большом пальце. Перстень он прихватил накануне из хранящихся в казне заграничных сокровищ. Вопрос его не смутил, он гордился тем, что создал свою империю, не нарушая закона. Жакар, придя к власти, изменил этот закон, развязал ему руки, и теперь банкир мог обогащаться до бесконечности любыми способами.

– Все по закону, государь. Мои бухгалтерские книги подтвердят, что каждый грош заработан честно. Могу предоставить их в ваше распоряжение, когда вам будет угодно.

– Потому что я до смерти хочу копаться в ваших цифрах, а других дел у меня нет? Вы так считаете?

На лбу у Жакара выступили капли пота. Инферналь знал, что выиграл партию. Он наклонился, чтобы поднять драгоценный комочек пергамента. Стикс зарычал ему в лицо оскаленной пастью в пене.

– Прошу вас, сир, отзовите собаку. Намордник ей бы не помешал.

Жакар нахмурился.

– Пусть каждый отзовет свою, Инферналь.

Он указал на смятый пергамент.

– Вот ваша, а вот моя.

– В любом случае нам лучше оставаться друзьями, ваше величество, – любезно заключил канцлер.

Жакар стиснул зубы, он был в ярости от того, что его загнали в угол. Ему страстно хотелось увидеть, как голова Инферналя покатится к его ногам, но следовало найти другой способ с ним расправиться. Например, вычистить двор сверху донизу, произвести дезинфекцию.

Кое-кто досадил Жакару особенно сильно. Человек, безусловно, полезный, но крайне ненадежный.

9

Эсме прибежала на кухню, чтобы передать новые распоряжения относительно диеты Филиппа, баронета Отой. Она носилась с поручениями из одного крыла в другое, но не выходила за порог. На кухне кипела работа, как на заводе, Эсме не понравилось, что нельзя спокойно посидеть у огня, напечь каштанов, вкусно перекусить у края длинного почерневшего стола. Выполнив поручение, она с удовольствием отправилась к себе. Но в комнате ее ждал зловещий сюрприз.

С потолка спускалась петля.

Смысл послания предельно ясен. Ее разоблачили и хотят повесить. Как ни странно, Эсме не испугалась, а пришла в ярость. Отвязала веревку и выбросила в окно. На ощупь веревка напоминала что-то знакомое. До того родное, что она не поленилась, высунулась в окно и еще раз потрогала ее. Вот чудовища: сплели веревку из конского волоса. Из хвоста обожаемого Зодиака.

Что же делать? Эсме не раздеваясь вытянулась на кровати и глубоко задумалась. Проходил час за часом, и она решила, что умрет со скуки раньше, чем ее повесят. Уже стемнело, когда ей под дверь просунули записку: «Ягод нес черепом воин слуга. На мысе Маяка в одиннадцать часов вечера».

Вот оно что! Все из-за того проклятого письма! Она разыграла великую комедию и оступилась всего один раз… Когда Эсме предала Тибо, Бенуа нанял ее, потому что изнемогал от обилия переписки. Зная, что перебежчики – люди ненадежные, он проверял каждый ее шаг. Она прошла все испытания, кроме одного: в тот злосчастный день двадцать одно письмо передала, а двадцать второе подделала… Настоящее случайно сгорело, и она написала другое в придорожной харчевне. До сих пор, похоже, никто не хватился, но теперь подделка выплыла наружу. Как же ей оправдаться? Нужно придумать складную историю, авось сойдет за правду.

В одиннадцать часов ночи мыс Маяка – место пустынное, продуваемое всеми ветрами, подходящее для убийства. Достаточно одного толчка, чтоб предательница полетела вниз, разбилась о скалы и исчезла в пене бушующего моря. Эсме собрала все мужество, чтобы шаг за шагом продвигаться вперед. И потихоньку повторяла про себя новую выдумку. Впереди желтый луч обшаривал ночь. Среди брызг и ветра темнел человеческий силуэт.

Инферналь собственной персоной.

Эсме остановилась в нескольких шагах от него. И он сразу пронзил ее насквозь ехидным взглядом маленьких, глубоко посаженных глазок, поглаживая перстень с изумрудом. Эсме из вежливости подождала, чтобы он заговорил первым. Но он молчал и потихоньку придвигался так, чтоб было удобней ее столкнуть. Молчание давило все ощутимее. Эсме не выдержала и крикнула:

– Господин герцог, я…

– Тише, тише, – оборвал он ее едва слышно из-за шума волн.

И снова нависло молчание, потом герцог перешел прямо к делу.

– То письмо. Подделано. С какой целью?

– Потому что… – начала она быстро-быстро, но он снова прервал ее.

– Я сам скажу почему. Ты наудачу выбрала письмо, прочитала его и испортила, открывая. Потом, боясь наказания, написала другое.

– Я…

– Тише, я еще не закончил. Куда отправлено письмо? В провинцию Западного леса. Кто адресат? Вот невезенье! Не кто иной, как я. Я проходил курс лечения на горячих источниках, туда мне его принесли. Я получил послание. Без печати. Совсем на другой бумаге, отличной от той, что служила нам опознавательным знаком. Заметь, я проявляю доброту и терпение. Другой враз испепелил бы тебя. Другой, но не я. Не господин Инферналь.

Он поднес перстень к губам, словно собирался проглотить изумруд.

– Говори. Теперь твоя очередь, – закончил он. – Но не бросай слов на ветер.

– Я подделала письмо, это правда.

Инферналь воздел глаза к небу.

– Факт говорит сам за себя.

– Да, факт говорит, но причина была иная. Совсем не та, о какой вы подумали, господин Инферналь.

Герцог со скептическим презрительным видом сделал еще небольшой шажок. Он словно бы танцевал с Эсме, стараясь, чтобы она все время стояла спиной к пропасти.

– Из столицы в Западный лес я поехала короткой дорогой, – продолжала Эсме торопливо, – быстрей на полчаса, но если попадешь в колючие заросли – беда! Можно застрять навсегда, такие они густые. У моей лошади живого места не осталось, так ее ободрали колючки. Я не могла ехать дальше.

Инферналь внимательно слушал Эсме. И обратил особое внимание на израненную лошадь, потому что знал точно, в какой харчевне останавливалась Эсме и в каком состоянии был Зодиак. Еще он знал, что Эсме отдала золотую монету за жалкий клочок бумаги и каплю чернил. Инферналь молчал до поры до времени, не сомневаясь, что уличит ее во лжи.

– И что же? Пока что я не услышал никаких объяснений.

– Я спешилась, привязала лошадь и влезла на дерево. Хотела посмотреть сверху, куда лучше ехать. Увидела три пути. Спустилась и проверила адреса на письмах, решая, какую дорогу выбрать.

– И?

– Я держала в руках ваше письмо, господин герцог, и тут выскочил кабан и испугал моего коня. Зодиак встал на дыбы, я выронила письмо, а на кабана заорала. Они ведь трусы, вы же знаете. Кабан убежал, а Зодиак затоптал ваше письмо. Невезенье, как вы изволили заметить. Прочитать все равно невозможно, я не могла вам передать грязные клочки.

– И?

– Я остановилась переночевать в харчевне, купила бумагу, чернила и, как сумела, переписала письмо. Клянусь, никому его не показывала. И сама не поняла ни слова. Конечно, у меня нет печати. И почерк скверный.

– Прескверный.

Герцог Инферналь впился взглядом в глаза Эсме, словно хотел влезть к ней в душу. Но говорила она, как всегда, прямо и без затей. Врать оказалось проще, чем она думала. Инферналь пытался что-то прочесть в выражении ее глаз, однако не нашел ни желания понравиться, ни корысти, ни страха, что отражались в глазах большинства людей. Обветренное лицо и открытый взгляд вызывали доверие.

– А что с волосами? – спросил он, немного помолчав.

– Я их испортила, господин герцог, когда влезла на дерево. Слиплись от смолы, не смогла расчесать даже конским гребнем.

Вот на этой лжи ее можно поймать. Эсме понятия не имела, что стало с ее косой после разговора с Тибо. На ее счастье, Лукас не сводил с нее глаз все время, а косу честно сжег.

Инферналь снова покусал изумруд, затем вынес вердикт.

– Что ж, оставайся пока во дворце, развози письма. Самые обычные, без подвоха. А там видно будет. Если дорожишь работой, доставляй быстро. Если дорожишь здоровьем, держи язык за зубами. Если дорожишь родней, не бунтуй против короля.

Эсме согласно кивала при каждом «если».

– Ты меня поняла?

– Я все отлично поняла, господин герцог, честное слово.

– Тогда пошла вон.

Эсме пустилась в обратный путь, а герцог Инферналь долго еще стоял и смотрел на бурлящее море, неспокойное, как народ в королевстве.

10

Лукас после того, как его изгнали из дворца, нашел приют у Бланш, бывшей советницы, у которой жил когда-то во время холеры. Бланш страдала хроническим ларингитом и очень обрадовалась, что теперь у нее есть собственный врач, всегда готовый помочь. Поселила она у себя и Гвендолен Дорек с мужем-адмиралом. Гвендолен не хотела возвращаться в Ис, «источник разврата и разложения», как она говорила. А что ей делать в Западном лесу, раз Совет распущен?

Дом Бланш стоял на холме, возвышаясь над деревней, к нему вела длинная желтая лестница. Лукас часами сидел возле заиндевевшего окна, вглядываясь в горизонт. Он ждал: вдруг появится флот Фенелона. Но флот не мог приплыть так быстро. А если все замерзнет, то не сможет причалить к берегу. Лукаса тревожило положение Эмы. Днем, а иногда и ночью он подходил к дворцу в надежде поговорить с ней. И всякий раз стража его прогоняла. Пока что ему ни разу не удалось пройти под аркой или заглянуть через ограду в сад. В бока ему впивались острия мечей, на него лился поток ругательств.

Лукас расспрашивал о ней всех и каждого, но после коронации никто ее больше не видел. Лисандр по-прежнему умудрялся сбегать из дворца. Он утверждал, что даже Манфреду неизвестно, что с Эмой. Держат ли ее под замком? Во дворце или где-то еще? Зачем? По какой причине?

Лукас воображал худшее, не подозревая, что реальность часто превосходит самые смелые фантазии. Истина начала вырисовываться после того, как судно из Ламота встало на якорь в Овечьей бухте, освещенной бледным зимним солнцем. На борту судна находился низенький смуглый человечек с напомаженными черными волосами и тонкими усиками над узкой полоской рта. В паспорте он значился как Доминго Рохас Торрес, торговец кофе. У него было мало багажа и еще меньше товара. В чемодане немного одежды, старинная цепь и кое-какие бумаги.

Судну, на котором путешествовал Рохас, пришлось бросить якорь посреди бухты, дожидаясь, пока разгрузят прибывшую из Бержерака каравеллу со съестными припасами. Каравелла из Бержерака встретилась в пути с фрегатом из Краеугольного Камня с приспущенным флагом. Экипаж, столпившийся на палубе, не поверил собственным глазам. Слухи о голоде на острове ходили давно, неслучайно же они закупали кур и питьевую воду. Поговаривали еще, что Альберик умер не своей смертью. А теперь вдруг спущенный флаг. Неужели умер король Тибо? Похоже, судьба и впрямь ополчилась против несчастного булыжника.

Согласно обычаю, моряки низко опустили головы, прижав руку к сердцу. Только один пассажир по-прежнему держал нос по ветру, а руки за спиной. Он поздно вышел на палубу. Поздно? Да нет. Он всегда успевал вовремя. Мысли у него в голове сверкали молниями. Он видел каждую деталь так же отчетливо, как целое, – редкая способность и очень востребованная. Прозвище у него Наймит, и свои услуги он ценил высоко. Заключив сделку с одними, мог без зазрения совести мгновенно перейти к другим, то есть в стан врага, будто кошка, которая отправилась позавтракать к соседям. Он странствовал по всему миру и, если происходило нечто значительное, говорил с полным правом: «Без меня там не обошлось».

Как ни странно, у Наймита совершенно не росла борода. Кожа гладкая, золотистая, глаза желтого цвета, а длинные темные волосы он расчесывал на прямой пробор и заправлял за уши. Паспорта при нем не было, он считался частью посылки короля Фенелона. Старый король, получив письмо от Тибо, так встревожился, что решил не дожидаться худшего, а тихо-мирно нанять и отправить на остров Наймита в качестве превентивной меры.

Разгрузившись, каравелла из Бержерака уступила место судну из Ламота, и оно пришвартовалось к берегу. Рохас поселился в портовой гостинице и стал ждать связного. Говорил он с таким акцентом, что трактирщик трижды просил его повторить свою просьбу. Рохас злился и сыпал ругательствами на родном языке. Наконец хозяин уразумел, о ком говорил Рохас:

– Так вам нужен не я, вам нужен король!

Рохас рассмеялся пренеприятным смехом, обнажив черные корешки зубов – свидетельство страсти к сигарам. Трактирщик с очень серьезным видом огляделся по сторонам и тихо сказал:

– Ничего смешного, мсье Рохас. Король Жакар запретил смеяться.

Король Жакар? Торговец кофе сделал три шага назад, два вперед и пригладил усики. Судно из Ламота не встретило фрегат со спущенным флагом, поэтому он не знал о смерти своего заклятого врага и сейчас чуть ли не завопил от счастья. Трактирщику он показался крайне подозрительным типом.

– На главной набережной вас ждет карета. До свидания, мсье Рохас.

Дверцы кареты были гостеприимно распахнуты. Поднявшись, Рохас с удивлением увидел Наймита, что удобно расположился на лучшей банкетке. Посланец Фенелона попросил доставить его во дворец с такой любезностью, что королевскую карету тут же предоставили в его распоряжение. И вот его сиятельство и наглый проходимец вместе отправились во дворец.

Жакар ждал одного и ничего не знал о другом. Он тепло принял Доминго Рохаса Торреса и поздравил его со скорым прибытием. Стикс лаял как сумасшедший, и Жакар шлепком заставил его умолкнуть.

– Псевдоним нам больше не нужен, – с усмешкой сказал король. – Я позаботился о вашем тайном приезде, желая публично унизить брата, но теперь он жует корни одуванчиков, а я принимаю, кого пожелаю. Объявлю о вас, назвав ваше настоящее имя, а пока что будем называть вас торговцем кофе, так удобнее.

– Благодарю вас, ваше величество, – поклонился иноземец.

«Р» катались у него во рту, будто камешки.

– В самом скором времени вы получите то, за чем приехали. Откровенно говоря, я мечтаю избавиться от этой обузы.

– Когда, сир?

– Завтра.

– Ах, сир! Хорошо, сир. Очень хорошо!

«Торговец кофе» потер руки, а потом торжественно взялся за тугой кошелек, висящий на поясе. Все золотые монеты в нем предназначались Жакару. Вручив их королю, Рохас в сопровождении слуг отправился в отведенную ему комнату. При короле Тибо здесь жил Лисандр. Но теперь ее заново перекрасили, очевидно, в честь гостя. Вместо созвездия Азале на потолке реяли херувимы с гербом Виктории в руках.

Едва Рохас удалился из Тронной залы, как в ней появился маленький человечек, одетый в короткую курточку с рукавами-буф, в большом берете, съезжавшем на уши, похожий на бассета. Звали его Аристотель, он служил посредником между королем Жакаром и его подданными. Жакар поручил ему ограничить число аудиенций, иными словами, всем отказывать. Так что в Тронной зале Аристотель появлялся крайне редко.

– Что тебе понадобилось, Аристотель, вестник бед?

– Ваше величество, к вам посланник из Бержерака, который прибыл сегодня утром.

– Сегодня утром? Из Бержерака? Но после подачи прошения мы принимаем только через две-три недели!

– Его доводы крайне убедительны, – сообщил Аристотель и слегка покраснел, поскольку Наймит заплатил ему.

Жакар взглянул недоверчиво.

– Так он здесь? Ждет за дверью? Пускай войдет, и мы с этим покончим. Я отправлю его туда, откуда он прибыл, не успеет он и рта раскрыть.

Наймит легко и непринужденно вошел в Тронную залу, словно жил во дворце с рожденья и младенцем играл на помосте. Где бы этот человек ни появился, он повсюду был дома. Даже Стикс на него не залаял.

– Ваше величество, – Наймит приветливо улыбнулся, – для меня такая честь…

– Для начала я хотел бы узнать, кто вы такой.

– Наймит. Так меня прозвали.

– Были основания? – подозрительно спросил Инферналь.

– Это уж как вы сами решите, господин… Господин?

– Герцог Инферналь, канцлер его величества короля.

– Господин герцог.

Наймит поклонился почтительно, но без угодливости. Каждое движение – результат точного расчета.

– Какова цель вашего визита? – сухо осведомился Жакар.

Лицо Наймита приняло простодушное наивное выражение. Искренность иной раз – наилучший выбор.

– Король Фенелон отправил меня сюда, чтобы помочь вашему брату бороться с вами, сир.

Жакар чуть не выронил скипетр. Ну и наглец!

– Я опоздал и не в силах выполнить его поручение, – продолжал Наймит. – Зато могу очень вовремя предложить вам свои услуги.

– Услуги… Вы служите Фенелону или мне?

– Я всегда служу тому, кто мне платит, сир.

– Одно слово, наймит, – вставил Инферналь.

– Именно так, господин герцог, – учтиво поклонился иноземец.

Жакар вертел в руках скипетр. Он прекрасно понимал, что в настоящий момент неплохо приобрести ловкого помощника. Инферналю он многим обязан, но тот опасен. Король еще не оправился от удара, нанесенного известием о чудовищном долге. Отныне он не сомневался, что банкир пустил прочные корни во дворце и таился в тени трона, чтобы его занять. В отместку Жакар нарочно мучил канцлера, никогда не разрешая ему сидеть в своем присутствии. Брал его на износ. Инферналь простаивал долгие часы перед королем, которого сам же и возвел на престол.

– Поживите пока что в портовой гостинице, господин Наймит, – распорядился Жакар. – Вам сообщат о моем решении.

Наймит поклонился в последний раз и ушел чрезвычайно довольный. Он внимательно рассмотрел герцога Инферналя, заметил его враждебность, отсутствие кресла, ощутимую напряженность в отношениях короля и канцлера и мгновенно понял, что дело в шляпе. Он необходим королю.

А Бенуа во дворце тем временем находился в полной растерянности: гостя отрекомендовали как торговца кофе и распорядились открыть для него королевские покои. Кто же это такой на самом деле? Бенуа поспешил в столовую, куда устремлялся по двадцать раз на дню.

– Малаке дель Пуэнте Саез? Это еще кто? – удивился Манфред, застигнутый врасплох.

– Вот я тебя и спрашиваю: кто он такой?

– А можно на него взглянуть?

– Он загорает в одной из оранжерей. Похоже, ему каждый день нужна солнечная ванна.

– Так я взгляну одним глазком?

Бенуа высокомерно поджал губы. Он предпочитал, чтобы консультант сидел в своем углу. Ему не нравилось, что Манфред станет разгуливать по дворцу.

– Можно, так и быть, – нехотя процедил он, поскольку нуждался в сведениях о госте.

– Спасибо, – смиренно поблагодарил Манфред.

Он был счастлив, что сможет размять ноги, и тут же вышел из столовой. Не спеша заглянул во все уголки, разведал, что делалось во дворце. Над мозаичным двориком больше не синело небо. Жакар, чтобы не бояться выстрела в спину всякий раз, когда он направлялся в Тронную залу, приказал натянуть прочную парусину с одной крыши на другую. «Вечный страх – плата за беззаконный путь к трону», – подумал Манфред. Повсюду он замечал вмешательство Виктории. Ее нелепый герб, словно вредоносная плесень, уродовал стены, мебель и потолки. Королева успела занять множество помещений, теперь у нее появились особые будуары для каждого времени года, для каждого часа дня. Галерея мраморных статуй превратилась в летнюю гостиную, бывший зал Совета – в гардеробную.

Целые полчища ремесленников трудились над украшением дворца. Коридоры завалены гобеленами, заставлены козетками, столиками, комодами и всяческими мелочами, без которых не обойтись уважающей себя светской даме. В конце концов Манфред самым коротким путем добрался до обсерватории: он решил сверху понаблюдать за таинственным торговцем кофе, а заодно как следует оглядеться.

– Манфред! – обрадовался Лоран Лемуан, увидев бывшего мажордома у своих дверей.

На Лемуане сияли новенькие очки, прибывшие из Бержерака вместе с Наймитом, мукой, рисом и орехами. Астроном попытался неуклюже обнять Манфреда.

– Редко увидишь друга в наши-то времена!..

Две недели тому назад Манфред счел бы такое проявление чувств неуместным. Но сегодня оно подействовало на него успокаивающе.

– Не то слово, мсье Лемуан.

– Называйте меня Лоран. Мы же с вами товарищи по несчастью.

– Это только так кажется. Вы по-прежнему на высоте, а я в двух шагах от выхода.

– Позаботьтесь, чтобы шагов стало не два, а хотя бы три.

– Стараюсь изо всех сил, уж поверьте. Сейчас буду краток – хотел бы одолжить ваш телескоп, чтобы кое-что выяснить.

– Прошу вас! Не стесняйтесь.

Манфред уже приложил глаз к окуляру.

– Ну и ну! Он же голышом!

– Кто?

– Мерзкий тип!

– Кто?

– И к тому же пьет! Что-то крепкое перед обедом!

– Да вы о ком?

– Малаке дель Пуэнте Саез. Это имя вам что-нибудь говорит?

– Нет, абсолютно ничего.

– Так я и думал.

Манфред выпрямился и одернул на себе фрак.

– Судя по имени и усам, – произнес он, – Малаке – южанин. Наша последняя встреча с тропиками – роковое путешествие «Изабеллы», так что спрошу у Лисандра. А вы, случайно, не собираетесь прогуляться в порт, Лоран? Меня теперь не выпускают из столовой. Возможно, этого типа знает Корбьер. Если у вас хватит духа, поинтересуйтесь у адмирала Дорека. Кто знает, а вдруг?

– У адмирала Дорека, Манфред? Адмирал хранит только светлые воспоминания. О смерти Тибо ему приходится все время напоминать. Ни об одной неприятной встрече он ни за что не вспомнит.

– Выбор у нас невелик. Нет Овида, Феликса, даже капитана Лебеля… Мы осиротели, Лоран, по-настоящему осиротели. Этот голыш едва ли приехал к нам с добрыми намерениями, – сказал Манфред и вновь склонился к окуляру. – Готов поклясться, он злодей! Садовник делает вид, что его не замечает. А полезнее было бы к нему присмотреться. Нет, от такого гостя жди беды. Вот бы с ним случился солнечный удар! В ноябре? Нет, напрасные мечты.

– Есть еще королева Эма. Можно у нее спросить.

– Для этого нужно сначала ее найти.

– Отлично, Манфред! Я вам сразу скажу, где она. Смотрите!

Астроном повернул телескоп в сторону Восточного крыла – туда, где над четвертым этажом возвышалась декоративная башенка.

– Не вижу ничего интересного, – сообщил Манфред. – Все ставни заперты.

– Вот именно.

– Действительно, вы правы, это странно. В замке еще никогда не был закрыт весь этаж целиком.

– А я что говорю? Понаблюдайте-ка за ставнями башенки. Ничего не замечаете?

– Да, да, да… Две планки на ставнях обуглены, одна сломана.

– Точно. Эма хотела сбежать, но заметьте, – заключил Лемуан, снова надевая очки, – с четвертого этажа не сбежишь.

– Думается, у нее это не первое бегство…

– Кто это вам сказал?

– Интуиция.

Манфред выпрямился. И показался даже выше, чем всегда. Одернул один рукав, потом второй, стряхнул пылинки тыльной стороной ладони.

– Немедля иду туда.

– Не стоит, Манфред. Я проходил мимо утром, там у дверей пятеро свекольников.

Мушкетеров продолжали называть «свекольниками», несмотря на новые красивые ярко-красные мундиры, в которые их нарядил Жакар, и на пуговицы с собаками вместо лисичек.

– Дверь охраняется? По какому праву?

– По праву, мой дорогой… Этого понятия больше не существует.

Старик-астроном помолчал, внимательно разглядывая собственные шнурки и изумляясь отличному качеству новых очков.

– Знаете, я слышал, как она напевала, – снова заговорил он. – Да, напевала, а потом заплакала. Свекольники приказали мне уходить, и я, как вы догадываетесь, сразу ушел. А Эма принялась колотить в дверь и кричать. Звала Тибо. Просила, чтобы он пришел за ней. Думаю, они закрыли целый этаж из-за ее криков. Она не в себе, Манфред, она не в состоянии сейчас бежать.

– Расскажите об этом Корбьеру. Он должен знать. Нужно ей помочь.

– Главное – понять, что задумал Жакар. Ваш торговец кофе… Королева Эма тоже с юга. Верно?

Манфред прикрыл глаза.

– Да. Она издалека. Очень-очень издалека, я думаю. А что касается нас… До скорой встречи, Лоран.

Манфред вернулся в столовую и целый день ждал новостей. Вообще-то он должен был прятаться в кладовую, как только слуги приходили за приборами для ужина, так как Бенуа не желал, чтобы Манфред общался с прислугой. Но тот все перебирал какие-то мелочи, не торопился уйти и надеялся хоть что-то выведать. Один из слуг как раз пожаловался: они опять сбились с ног, еще один торжественный прием. В честь восстановления справедливости, воссоединения – что-то такое.

– И когда же? – спросил другой, раскладывая ножи на равном расстоянии.

– Завтра.

– Надо же. Воссоединение, говоришь? Что за ерунда?

– По слухам, всех ждет величайший сюрприз, – ответил другой, проверяя на свет чистоту хрустального бокала.

– Вообще-то все эти торжества меня измотали.

– Меня тоже. А ты слыхал, что говорят о новом госте?

– Нет. О каком?

– Чудаковатом. Жерар, новый лакей, отнес ему завтрак в королевские покои, а тот его встретил нагишом. Размахивает петушком, собой гордится.

– Есть чем гордиться?

– Жерар сказал: нечем.

– Ну и Жерару вроде бы нечем.

– Да мы не про Жерара говорим. Согласись, это странно!

– Думаешь, извращенец?

– Похоже на то!

Манфред не пожалел, что задержался, однако удивился, что слуги так свободно болтают между собой. Напрасно он их приучал к скромности столько лет! Или они болтают нарочно, чтобы сообщить ему новости? Бенуа помешал, как всегда, – явился проверять, хорошо ли накрыт стол. С небольшим пакетом под мышкой.

– Молчать, трепачи! Ты еще здесь, Манфред?

– Уже давно ушел.

– Поторопись. Но раз уж ты здесь, – Бенуа протянул пакет Манфреду. – Это для капитана Лебеля, у меня ни секунды свободной. Раз капитана нет, отнеси его жене.

Манфред, как обычно, покорно кивнул, хотя не очень-то ему хотелось оказаться лицом к лицу с госпожой Лебель. Болтали, что бедняжка повредилась в уме. Они с матерью жили в сторожке, и госпожа Отой постоянно уговаривала дочь вернуться домой, в провинцию.

Манфред пересек широкую лужайку, слушая, как ледок потрескивал под ногами. Стемнело рано, и большое чистое окно сторожки светилось уютным оранжевым светом. Манфред постучался. Госпожа Отой приотворила дверь. Она стала очень худой и бледной.

– Мсье мажордом?

– Я больше не мажордом, госпожа. Пришел к вам передать кое-что… Для госпожи Лебель.

– Ей нездоровится, – прошептала госпожа Отой и немного прикрыла дверь.

– В таком случае… передайте…

Манфред протиснул пакет в щель боком, как письмо в почтовый ящик, потом откланялся.

– Передайте ей мои наилучшие пожелания. Если смогу быть чем-то полезен, не стесняйтесь.

Дверь закрылась, и Манфред подумал: «Что, если и мать не совсем в себе, не только дочь?»

На самом деле госпожа Отой пребывала в добром здравии. Прочитав на свертке имя пропавшего зятя, она представила себе, какой истерический припадок начнется у дочери, и решила открыть посылку самостоятельно. Там оказался сборник стихов и биография доктора Превера – Гийом Лебель заказал книги в Бержераке для вечерних чтений. Биографию мадам Отой отложила в сторону, а со стихами направилась в спальню к дочери. Элизабет дни и ночи напролет лежала на супружеской постели и смотрела в потолок. Мать села рядом и, поглаживая спутанные волосы, принялась читать вслух одно стихотворение за другим. Элизабет слушала внимательно, потом прижалась к матери, свернувшись клубочком. Она и весила теперь не больше клубка шерсти.

– Мама… Ты привезешь мне Олафа? Теперь ни у кого нет аллергии на его шерсть. Ему будет здесь хорошо. Он ведь по мне скучает, правда?

– Думаю, он очень по тебе скучает, – прошептала мать, ничего не пообещав.

По правде сказать, кот сбежал с первой встречной кошкой, и с тех пор о нем ни слуху ни духу. Госпожа Отой не поспешила с этой вестью к дочери. Хотя рано или поздно придется ей рассказать…

11

Лоран Лемуан поднимался вверх по желтой лестнице, спешил, насколько позволял артрит. Доктора Корбьера он застал за круглым столом, тот играл в домино со старичком-адмиралом и пожилыми дамами, попивая ромашковый чай. Адмирал изумил всю компанию, выиграв две партии подряд, и теперь неустанно сам себе аплодировал. Он мгновенно забывал о прежних проигрышах и казался сам себе непобедимым. Лемуан застенчиво кашлянул и попросил прощения за то, что прервал игру. Его радушно усадили за стол, налили ромашкового чая и даже вручили костяшки.

– Ваш ход, – поторопила гостя Гвендолен.

– Вы хотите сказать, что…

– Ходите, ходите, – приглашала Бланш.

– Возможно, мсье Лемуан пришел к нам не просто так, – подал голос Лукас, игравший в домино только для того, чтобы убить время в ожидании вестей от Эмы. – Кстати, вы тоже получили приглашение от короля?

– Пока ничего не получал. Что за приглашение?

– На прием, – пояснила Бланш. – Завтра в Тронной зале.

– Что за прием? – снова спросил Лемуан.

– Мы уже битых два часа гадаем, – призналась Гвендолен.

– К сожалению, я о нем впервые слышу, – огорчился Лемуан. – Я пришел с другим вопросом. Малаке дель Пуэнте Саез – это имя вам что-нибудь говорит? Новый гость Жакара кажется Манфреду подозрительным. Бенуа поселил его в королевские покои.

– Нет, ничего, – отозвался Лукас.

Адмирал внезапно поднял голову и уставился неведомо куда, поглаживая лысый череп. В голове у него забрезжила какая-то картинка, пока что совсем размытая. Цветущие глицинии… огнедышащие марионетки… дель Пуэнте… Пуэнте Саез… Встревоженный принц… Юнга, которого тащат танцевать…

– Адмирал! – подбодрил Лукас.

– Все как в тумане, доктор.

Для Дорека дель Пуэнте был связан с помолвкой в открытом море и ссорой с Тибо. Вряд ли хоть одно неуютное воспоминание всплыло бы на поверхность. Зато бал вызвал в памяти встречу со старинным приятелем по морской школе, и цепочка приятных ассоциаций позволила припомнил одну деталь.

– Он торговец, торгует обувью.

– Нет, он торгует кофе, – поправил адмирала Лемуан.

Адмирал упрямо набычился:

– Башмаками!

Дорек нахмурился. Он припомнил еще кое-что:

– Башмаками и женщинами!

– Что-что? – встревожился Лемуан.

– «Писано черным по белому на бумаге, что я заплатил означенную сумму, и с тех пор эта женщина мне принадлежит», – процитировал адмирал, словно сам превратился в Малаке.

Лукас вскочил так резко, что стул упал.

– Ее нужно спасти немедленно! Где она, черт подери?! Лемуан! Где она?

– Успокойтесь, доктор Лукас, – испугалась Бланш.

– Какой уж тут покой! Эта гадина приползла за Эмой! Скорее, Лемуан!

Гадина? Дамы замерли в ужасе, один адмирал беззаботно улыбался.

– Вспомним добрые времена, мои славные товарищи по морским…

– Идемте, идемте, – торопил Лукас, натягивая старенький плащ.

Но астроном не сдвинулся с места. Одной рукой он постукивал косточкой домино, другой поднял очки на лоб, а затем стал тереть себе глаза. Гвендолен показалось, что он плакал.

– Что случилось?

– Эма… она…

– Не стоит, – оборвал старика Лукас. – Вы поможете мне ее найти. Я ищу ее не первый день, спрашиваю всех подряд, где она, и никто…

– Я знаю…

– Что?! Где?!

– В башенке Восточного крыла на последнем этаже. Дверь заперта на два засова, у дверей пять мушкетеров, и все вооружены.

– Справимся! Идемте!

– Эма… она…

– Что она? Договаривайте! Не тяните!

– Она лишилась рассудка…

Лукас в ужасе смахнул со стола костяшки, и они разлетелись во все стороны. Он бы и стол перевернул, не удержи его Гвендолен. Глядя на доктора в упор и пощипывая усики, она сказала решительно:

– Спокойствие, Лукас Корбьер! Нет неразрешимых задач, ответ найдется всегда!

Гвендолен даже не подозревала, что оказалась права во всем. Ответ нашелся совсем в другом месте: в доме Манфреда, в теплом уголке у камина, где он наслаждался вечерним покоем вместе с Лавандой. Мажордом питал слабость к своей младшенькой, потому что она ничуть на него не похожа. Илария, старшая, высокая стройная красавица, требовательная и строгая, воплощенное совершенство с высоко поднятой головой и опущенными ресницами, – точь-в-точь его копия. А вот малышка Лаванда, эльф с торчащими ушками, розовыми щечками и кукольными ручками, не признавала никаких правил и слушалась только внутреннего голоса. Причем внутренний голос подсказывал, что можно и даже нужно перелезать через изгороди, ябедничать на Батиста или обрызгать чернилами ковровую дорожку, предназначенную для торжественного шествия. Лаванда пренебрегала правилами из благородства, и Манфред, рыцарь установлений и предписаний, закрывал глаза на ее вольности. Он ценил в дочери то, чем тоже мог бы стать, но не стал. Во всяком случае, пока. Лаванда внимательно смотрела на рюмку, и отец позволил ей отхлебнуть чуть-чуть.

Они ждали Лисандра, тот приходил к ним каждую неделю за новостями. Приставленный к нему мушкетер, он же тюремщик, оставлял свой пост по средам между десятью и половиной одиннадцатого, чтобы запастись контрабандным табаком. Лисандр узнал его тайну и готов был открыть ее всем остальным, если бы мушкетер поймал его под окном.

Сегодня как раз среда, на часах десять минут одиннадцатого, и Лаванда надеялась, что Лисандр вот-вот появится. Ведь он околдовал ее с первой встречи. Акцент Бержерака, длинный нос, жесткие волосы, ноги-ходули, покатые плечи, хмурый взгляд… Все вокруг смеялись над ним, а Лаванде он казался прекрасным. Она замечала, что в его глазах светился острый ум и отражалась грусть, отголосок тяжелых переживаний. В душе Лаванды таился огонь, поэтому она угадывала его и в нем, будто слышала те слова, что Лисандр никогда не высказывал вслух. Ей нравилось одиночество, не покидавшее мальчика, как черная тень на ярком солнце. Но оно же мешало познакомиться с ним поближе. Лаванда просто радовалась, что Лисандр приходил к ним, и все. Если он пропускал одну среду, она ложилась спать в дурном настроении.

К счастью, сегодня Лисандр пришел, и Манфред сразу задал ему самый главный вопрос.

– Дель Пуэнте, а дальше как? – переспросил Лисандр.

– Саез.

Лисандр потер подбородок точь-в-точь, как сделал бы Тибо.

– Понятия не имею.

– Извращенец, – уточнил Манфред. – Расхаживает голышом… Вот черт!

Из коридора послышались быстрые шаги. Потом уверенный стук в дверь. Без сомнения, Илария. Да! И вместе с ней Лемуан. Он едва дышал, нос покраснел от холода.

– Работорговец, – вот все, что он выговорил, протирая пальцами запотевшие очки.

– Что-что?

– Саез торгует женщинами.

– Женщинами? – воскликнула Лаванда.

– Вы уверены? – не поверил Манфред.

– Доктор Корбьер подтверждает.

– Теперь он не доктор, – по привычке уточнила Илария.

– Это не важно, важно совсем другое.

Манфред поднялся и уступил свое кресло Лемуану. Он привык прислуживать другим, как тут усидишь в самом лучшем кресле?

– Придвигайтесь поближе к огню, Лоран. Вот платок для ваших очков.

Лоран взял белоснежный отглаженный платок, который протянул ему Манфред, и послушно уселся в кресло.

– Что же нам теперь делать? – вздохнул он горестно.

Никто ему не ответил. У них не было ни власти, ни оружия, только кинжал, который Лисандр получил от Тибо в наследство. Эма под семью замками, у Саеза охрана, и сами они под постоянным наблюдением. Они не знали, что задумал Жакар, знали только день и час назначенного приема. В самом деле, что же делать?..

Илария решила, что самое время угостить всех медовым печеньем. А потом ушла гладить форменный костюм.

– Его надо уничтожить, – объявила Лаванда.

– Нельзя говорить с набитым ртом, – сделал ей замечание Манфред.

– Уничтожить кого? – спросил Лисандр.

– Торговца женщинами, – ответила Лаванда и запихнула в рот печенье целиком.

Все слушали, как она жует, потому что, похоже, она собиралась сказать что-то еще.

– Лисандр, – наконец-то выговорила Лаванда, – правда, что пустельга может напасть на сову?

– Да, такое случается.

– Здорово. А твоя Сумерка могла бы напасть на человека?

– Может быть… Но она должна быть дико голодной. И при этом не обессилевшей.

– Ты справишься, ты же лучший сокольничий в королевстве.

– Единственный.

– Что ты задумала, Лаванда? – вмешался Манфред. – Невыполнимое задание для его птицы?

Лаванда улыбнулась Лисандру, и, словно по волшебству, он тоже увидел прекрасное и необычное решение их задачи.

– Именно так, – ответил он вместо Лаванды.

12

Услышав от Виктории, что Жакару она нужна свежей как цветок, Эма почти перестала есть. Другого способа борьбы у нее не было. Пусть он увидит ее тощей, грязной, больной. Уродливой. Она состарится в этой ледяной комнате так же быстро, как Мириам вырастет в Гиблом лесу.

В кромешной тьме Эма не различала дня и ночи, поэтому сутки проходили стремительно. Это часы тянулись медленно из-за мучительного голода. Как только Эма слышала шаги за стеной, она начинала кричать. Лемуан ошибся, решив, что королева потеряла рассудок. Она кричала, чтобы подать о себе весть. И да, хотела, чтобы ее сочли сумасшедшей. Надеялась, что Жакар в этом случае потеряет к ней интерес. Но никто не пришел ей на помощь, а силы таяли. Лукас, Лисандр, где они? Неужели против нее ополчилось все королевство? Эма сидела на холодном полу, прижавшись спиной к влажной стене. Ее клонило в сон, но она боролась.

Мадлен отправили к Эме в день торжественного приема, она вошла в комнату и… никого не увидела. На секунду вспыхнула радость: госпожа сбежала! Она в саду! Но разве птица улетит из клетки? Эма скорчилась у стены в углу.

– Госпожа! Ох, моя бедная госпожа! Госпожа, поднимитесь! Давайте я вам помогу! Вот так, еще немного, одно усилие, сейчас у нас все получится. Еще чуть-чуть, уже почти, еще капельку… Госпожа!

Мадлен довела Эму до постели и бережно уложила на прогнивший тюфяк. Как мучительно исполнять поручение! Чудовищное повеление Бенуа в такой короткий срок! Королева так слаба… Ничего не получится…

– Ах, госпожа, госпожа…

Мадлен не могла понять, отчего Бенуа, который со дня смерти Тибо и близко не подпускал ее к Эме, вдруг снова поручил ей обязанности горничной. Она не подозревала, что сыграла историческую роль, отвергнув ухаживания Бенуа. Как-то вечером, когда она мирно вышивала в садовой беседке, к ней подошел охваченный страстью Бенуа и стал говорить всякие глупости. Плотоядно шевелил пальцами, похожими на блестящих червяков. Не сводил глаз с ее груди. Мадлен оставила его одного на скамейке, а сама сбежала, позабыв свою вышивку. Что происходило потом в глубинах сердца Бенуа, никто никогда не узнает, но чувство унижения породило гордыню, и жребий Тибо отныне был предрешен. Мадлен такое и в голову бы не пришло. Бенуа тоже стал бы все отрицать. Однако всего секунду Мадлен держала в руках судьбу королевства, нечаянно уронила ее и разбила, сама того не заметив. А сегодня пришла в жалкую каморку к безутешной королеве с подлым поручением, продиктованным низкой мстительностью Бенуа.

Мадлен всегда заботилась о прическах Эмы, а теперь должна была ее обрить. Она наряжала королеву как можно лучше, а теперь должна была ее раздеть. Некогда прятала шрамы на запястьях под лентами и браслетами, а теперь наденет ей цепи. Иголка Мадлен, что никогда не ошибалась, пообещала королеве четверых детей. Эма стала вдовой. Нет, Мадлен больше ничего не понимала.

– И все это ради торжественного приема, госпожа, – сообщила она в отчаянии.

И все же ей казалось, что прием – событие радостное. Эма мрачно взглянула на горничную.

– Прием в честь кого?

Мадлен прищелкнула языком, словно распробовала что-то вкусное.

– В честь господина Малаке дель Пуэнте Саеза.

Эма застонала, обмякла и соскользнула с постели на пол.

– Соль! Ароматическую соль! Несите быстро!

Соль принесли в один миг. Эма очнулась с ощущением, что в голове у нее лопнула бутылка с уксусом. Малаке… Нет, только не этот садист, который наслаждался жестокими, отвратительными издевательствами. Ей удалось от него сбежать, как же она была счастлива!

Приторный запах сахарного тростника, рома и горящей человеческой плоти – снова он, запах страха. Накануне ее бегства один из рабов погиб под лезвиями плуга. Они работали в немыслимых условиях, и при каждом серьезном увечье или гибели Малаке боялся бунта. На этот раз, чтобы подавить недовольство в зародыше, он зажарил погибшего и объявил, что до тех пор, пока они его не съедят, ничего другого не получат. Эма выкопала яму позади своей хижины и опустила туда доставшееся ей колено. Остальные поступили так же. Они собрали несчастного по кускам и похоронили.

Узнав об этом, Малаке чуть с ума не сошел от ярости. Среди всех он выделял Эму, поэтому придумал для нее самое жестокое наказание. Решил изуродовать каленым железом. Приказал развести огонь в кузнице, где и так все лопалось от жара, и отвел туда, надев цепи. На несколько минут она осталась одна в ожидании казни. Эта отсрочка изменила ее жизнь.

Терять ей было нечего, поэтому она держала цепь над огнем, пока одно кольцо не расплавилось. Разбила локтем окно, пролезла сквозь решетку, сломав три ребра, и свалилась в зловонный канал, по которому лодочники увозили с плантации Малаке урожай.

Эма плыла в вонючей жиже, пока владения Малаке не кончились. Затем спряталась в джунглях. На следующий день один работник-метис полностью освободил ее от наручников, разбил их молотом. На запястьях кожа содрана до мяса… Эма чудом спаслась от рабства, но незаживающие раны остались в ее душе навсегда. Работник спрятал ее в джутовом мешке в глубине повозки с лопатами и мотыгами, которые вез на противоположный конец Вилладевы. На берегу моря она впервые попробовала тайком пробраться на какое-нибудь судно. А потом переплывала с одного острова на другой, выучила семь языков, перепробовала множество профессий и наконец оказалась в Северном королевстве, что славилось справедливостью, стала королевой во дворце, чтобы потом оказаться вновь в полной власти Малаке дель Пуэнте Саеза. Настоящий пылающий ад зиял перед ней.

– Когда прием?

– Сегодня, госпожа. В девять часов вечера.

– А сейчас сколько?

– Одиннадцать утра.

Шесть часов свободы. Эма решила собрать все душевные силы и призвать на помощь Тибо. Где бы он ни был, пусть поможет ей ступать твердо, высоко подняв голову. Ей нужна вся его любовь перед лицом новых унижений. Только он сделает ее сильной, поможет уважать себя вопреки всему, хотя с ней станут обращаться как с последней тварью. Эма представила себе большие теплые руки Тибо, такие надежные, и попросила не оставлять ее.

– Что-что? Я не поняла, госпожа.

– Ничего. И, пожалуйста, Мадлен, перестань плакать.

– Я не плачу, – всхлипнула девушка, водя бритвой.

Бритая голова, черты лица, обострившиеся от голода, страданий и решимости, – Эма теперь походила на мраморную статую. Всякий раз, когда Мадлен прикасалась к ней, по телу госпожи пробегали ледяные иголочки. Один Тибо так ласково и терпеливо приручал ее. Красное платье снято, надеты шаровары, какие носят в жарких странах. Они оказались так широки, что пришлось завязать их на талии громадным узлом.

– А теперь, госпожа… Приказано… Мне повелели…

Мадлен прикусила губу, не в силах продолжать.

– Что?

– Вам придется покинуть каморку без единой личной вещи.

Мадлен обвела взглядом пустую комнату.

– Вижу, что и брать-то здесь нечего.

Эма встала, подошла к столу, где стоял ларчик с серебряной подвеской.

– Держи.

Мадлен взяла ларчик дрожащими руками.

– Что прикажете с ним делать?

– Сохрани для меня.

– Но, госпожа…

– Пожалуйста.

Ни платья, ни подвески, ни волос – ничего не осталось у Эмы, только последнее письмо Тибо. Она достала его из-под подушки и повернулась спиной к Мадлен, чтобы перечитать в последний раз.

«Оставайся свободной. Живи по-своему».

Эма разорвала листок пополам, потом на четыре части, на восемь частей.

«Если это в моей власти, я буду тебя сопровождать. Если нет, я буду тебя ждать».

Эма клала клочки бумаги в рот по одному, медленно пережевывала и глотала. На всех семи языках, какие знала, она молила Тибо не покидать ее.

13

И снова Тронная зала полна людей. Каждый гость с недоумением спрашивал мысленно, что же их ожидает. Особенно гневался господин Инферналь, поскольку и он пребывал в неведении. И рассердился еще больше, заметив, что кресло Виктории под пурпурным балдахином пышнее трона.

Восседавший рядом с Викторией Жакар был в короне, горностаевой мантии, со скипетром в руках. Он радовался, что устроил такой прекрасный спектакль, и благодарил судьбу, пославшую ему работорговца. Когда «Изабелла» останавливалась в Негодии, Малаке заметил на балу Эму, но тут же снова ее потерял. Желание вернуть свою рабыню не давало ему покоя, он кусал себе локти и был вне себя от ярости. Он знал, где находится Эма, и понимал, что Краеугольный Камень не принимает жителей Вилладевы. Цель оставалась недостижимой, пока в один прекрасный день Малаке не познакомился с принцем Августом Максимилианом из Ламота, лучшим другом Жакара, ярым ненавистником Тибо. Принцы находились в переписке, и очень скоро Жакар узнал все подробности о прошлом Эмы. У него появилась возможность доставить брату множество неприятностей, расторгнуть его брак и лишить потомков трона. Он пригласил Малаке инкогнито, с фальшивым паспортом, под видом торговца кофе. Кофе – единственный заграничный товаром, без которого Тибо не мог обойтись. Однако Жакару неожиданно повезло, и отныне Малаке мог смутить лишь загробный покой мертвеца. И все равно Жакар счел его приезд весьма полезным. Малаке избавлял остров от вдовствующей королевы, вычеркивал маленькую принцессу из списка претендентов на трон, омрачал память покойного короля.

Тронная зала ярко освещена, чтобы гости отчетливо видели малейшую деталь. По обе стороны красной дорожки выстроились слуги, работники фермы и приглашенные, которых насильно выдвинули в первый ряд: Лукас, Лисандр, Манфред, советницы Прибрежной провинции, Элизабет с семьей, Лоран Лемуан, Марта, которую нарочно вытащили из мирного захолустья, Гвендолен и Альбер Дорек. Она казалось подавленной, он – крайне возбужденным напряженной обстановкой. Их окружал конвой из мушкетеров.

В зале жарко и душно.

После девятого удара колокола Жакар стукнул скипетром в пол, словно продолжил отсчет времени. По его сигналу бронзовые двери растворились.

На пороге стояла Эма – кожа да кости в обрамлении величественного проема. Полуголая, с обритой головой, с руками, связанными за спиной, со строгим бесстрастным лицом и горящими глазами. Должно быть, ей самой пришлось объяснять Мадлен, как именно ее заковать.

У Марты вырвалось проклятие. Лукас так стиснул зубы, что чуть не стер их в порошок. Многие гости отвели глаза из почтения и стыдливости.

– Подойди! – распорядился Жакар.

Эма сделала шаг вперед. У нее ничего не осталось, кроме желания не сдаваться. Отнято все, есть только решимость пройти с гордо поднятой головой по нескончаемому красному ковру. Что еще она не могла сделать ради самой себя и королевства Краеугольного Камня?

Сосредоточилась на свечении в глубине зала (там сияли бриллианты Виктории), все остальное потонуло во мраке. Эма никого не видела. Не слышала тяжких вздохов, всхлипываний, перешептываний. Сверкающие бриллианты вели ее, словно звезды, необходимость высоко держать голову помогала не упасть. Эма ступала медленно, некоторые готовы были броситься к ней и подхватить ее, но как прорвешься сквозь скрещенные клинки мушкетеров?

Бесконечную четверть часа Эма двигалась к трону, изнемогая. Наконец дошла и остановилась.

– На колени!

Эма продолжала стоять. Кто-то ей захлопал. Кто-то засвистел.

– НА КОЛЕНИ!

Жакар трижды повторил приказ, взбесился, ударил Эму скипетром по плечу и лишь тогда добился желаемого. Нелегко опуститься со связанными руками, однако Эма опустилась, но голову держала по-прежнему высоко.

– Глаза в пол!

Она не послушалась. На этот раз одобрительных аплодисментов стало больше. Трудно сказать, откуда они раздавались. На виске Жакара набухла вена. Он глухо зарычал, Стикс подхватил, словно эхо.

– ГЛАЗА В ПОЛ!

Он снова ее ударил. Эма выдержала удар, не дрогнув. Она вдруг услышала голос Тибо, так близко, так ясно, что чуть не вскрикнула от изумления. Тибо повторял с восхищением: «Эме Беатрис Эхее Казареи страх неведом!» Трепеща, с гордо поднятой головой, Эма сосредоточилась на успокоительном голосе, на завораживающем заклинании. Жакар вопил, почти лаял. Эма слышала только Тибо, словно он держал ее в объятьях.

Напряжение в зале можно было потрогать руками. Виктория взяла Жакара за руку, ей не хотелось, чтобы подданные видели, как он бьется в бессильной злобе. Жакар расправил плечи и перешел к следующей части представления.

– Сегодня, – объявил он, – в вашем присутствии мы исправим величайшую несправедливость!

Его слова отскакивали от одной колонны к другой.

– Вот эта женщина, Эма Беатрис Эхея Казареи, обманом вышла замуж за моего брата, не сказав ему правды о себе.

– Врешь! – крикнул кто-то из глубины зала.

– Тихо! – рявкнул Жакар.

У короля под глазом билась жилка. Холод сковал затылок и острой иглой проткнул шейный позвонок. Тот самый, что хрустит, когда ломают шею. По всему телу пробежала дрожь.

– Эта женщина не имела права выходить замуж. Ее присутствие на нашем острове – преступление. Ее дочь – незаконнорожденная. Имя Эма Беатрис Эхея Казареи – наглая выдумка. У нее вообще нет имени, только номер: двести шестьдесят восемь. Для меня честь, большая честь разоблачить обманщицу и обнародовать постыдную правду. Вернуть утраченную собственность законному владельцу, который сумеет наказать преступницу так, как она того заслужила, по моему мнению, – весьма достойный поступок. Я объявляю имя достойнейшего потерпевшего: Малаке дель Пуэнте Саез, посол Вилладевы в Негодии, законный хозяин БЕГЛОЙ РАБЫНИ. Двести шестьдесят восьмая куплена им по всем правилам. Он привез мне доказательства, и я убедился в его правоте.

Скипетр величественно стукнул об пол.

Лисандр затаил дыхание. Если все вышло так, как задумала Лаванда, владелец двести шестьдесят восьмой не сможет прийти и забрать свою собственность. В самом деле, двери не открывались. Лисандр лихорадочно считал секунды.

– РАБЫНЯ БУДЕТ ВОЗВРАЩЕНА НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО! – возвысил голос Жакар и ударил скипетром Стикса по хвосту.

Двери не распахнулись. Лисандр искоса взглянул на Манфреда, который, как и он, стоял, затаив дыхание. Их план зависел от доброй воли нескольких преданных людей, но еще больше от хищных инстинктов Сумерки. Лемуан дал точные указания Мадлен. И они ей понравились куда больше распоряжений Бенуа. Короче говоря, среди бела дня она спустилась на кухню и попросила рюмку водки будто бы для Филиппа, баронета Отой. Потом поспешила в Южное крыло, по дороге остановившись на секунду за ширмой, чтобы вылить в водку флакон валерьянки, которую Манфред получил от своей жены: той хватало и десяти капель настойки, чтобы заснуть мертвым сном. И вот Мадлен перед дверью Малаке. Как только мушкетер разрешил ей отнести «господину дель Пуэнте ликер, который он просил», на другом конце коридора раздались отчаянные крики. Лаванда и Лисандр дрались, не жалея друг друга. Мушкетер кинулся разнимать детей.

В распоряжении Мадлен оставалось всего несколько минут до тех пор, пока мушкетер не вернулся на свой пост. Мадлен вошла, и… хитроумный план едва не погиб. Дело в том, что Малаке нежился в теплой ванне, благоухающей эвкалиптом. В большой медной ванне посередине комнаты. При виде Мадлен он поднялся во весь рост, очень гордый собой. Мадлен никогда не видела прежде голых мужчин и не представляла, что они такие мохнатые. Она чуть было не кинулась бежать со всех ног, но мысль об Эме ее удержала. Значит, ванну принимает? Ну что ж, тем лучше.

– Здесь у вас такой пар стоит, можно я приоткрою окно немножко?

– Зима. Я замерзну.

– Только узкую щелочку! А то простыни станут влажными, и ночью вы совсем заледенеете.

– Неужели?

– Именно так, мсье. Если мы сейчас не проветрим, вы непременно простудитесь.

Мадлен подала Малаке «ликер», не сводя глаз со своего передника и боясь, что сердце выскочит из груди от страха. Последнее задание Мадлен – запереть дверь на ключ с внешней стороны дубликатом Манфреда. Оригинал ключа мирно спал на дне Верной, так что больше никто не мог эту дверь открыть. Малаке, поселившись в королевских покоях, получил единственную комнату, от которой на связке Бенуа не было ключа.

Через полчаса, когда валерьянка несомненно подействовала, в игру снова вступил Лисандр. Дело несложное, он проделывал это сотню раз – надо всего лишь взобраться по алеющей виноградной лозе в свою бывшую комнату. Сумерку он привязал к запястью, надев ей на голову колпачок. Лисандр пытался ей все объяснить, но хищная птица, осатанев от голода, рвала когтями руку. Возле окна он отвязал Сумерку, забросил ее внутрь и закрыл ставни.

Голодная пустельга облетела знакомую комнату, которая очень переменилась. На кровати заметила добычу. Та не шевелилась, но явно была живой. Сумерка спикировала на то, что сочла полевкой…

* * *

А у Жакара в Тронной зале лопнуло терпение. Он подал знак герцогу.

– Инферналь! Пойдите узнайте, чем так занят дель Пуэнте.

Герцог поспешил, не торопясь, и увидел у дверей в королевские покои мушкетера, который чистил ногти.

– Чем, собственно, занят дель Пуэнте?

– Понятия не имею, господин канцлер.

– Он выходил из покоев?

– Никак нет.

– Вот идиот! Ровно в девять часов он должен был ждать перед дверью в Тронную залу!

– Не могу знать!

– И ты идиот!

– Так точно, господин канцлер.

По чести сказать, мушкетер слышал за стеной весьма подозрительные звуки: стоны, визг, нечто вроде клекота. Но он-то тут при чем? Приказа нет, а без приказа, по доброй воле кто бросится на помощь к мохнатому пузатому голышу? Хотя, судя по шуму, несладко тому пришлось.

– Он должен был явиться с эскортом в Тронную залу. Где эскорт?

Мушкетер пожал плечами. Тут уж ему не в чем себя винить: мало ли куда эскорт подевался. Не было никакого эскорта, и точка.

Об эскорте позаботился Манфред. Когда слуги пришли накрывать на стол перед ужином, он им объявил из кладовой, что эскорт дорогого гостя будет состоять из «самых достойнейших и благородных». Пусть предупредят об этом Ланселота, «великолепного начальника королевской гвардии» от имени Бенуа, «нашего достойного мажордома».

– Как это не было эскорта? – удивился Инферналь.

Стражник опять пожал плечами. Герцог взялся за ручку.

– Дверь заперта?

– Нет, господин герцог, не заперта, потому что ключ потерялся. Я тут вместо ключа.

Герцог вступил в борьбу с дверью, а она – ну никак! – не желала открываться.

– Есть ключ, придурок! Дверь явно заперта!

Мушкетер тоже подергал ручку раз-другой и покачал головой с удивленным видом.

– Рот закрой, – приказал герцог Инферналь.

Он постучал в дверь сначала тихо и деликатно, потом погромче и наконец стал колотить двумя кулаками.

– Есть кто-нибудь внутри?! – громко позвал он.

Тишина в ответ.

– Соображай, как открыть дверь, – распорядился герцог.

– Кто? Я?

– Ты, идиот! Сколько раз тебе повторять? Шевелись!

Стражник врезал по двери ногой, затем уперся в нее плечом. Дверь в королевские покои оказалась крепкой и прочной. Надежная дверь, что и говорить.

– Без топора никак, господин канцлер. Может, слесаря позвать?

– Беги за топором! Живо!

Стражник умчался прочь. К его чести надо заметить, вернулся он быстро, с тремя топорами и двумя помощниками. Когда они разнесли дверь в щепки, их глазам открылось ужасное зрелище: Малаке лежал в луже крови на шелковых простынях. С окровавленного живота навстречу им слетело три птичьих пера. Герцог Инферналь отшатнулся. Внезапно с глухим клекотом ему в волосы вцепилась хищная птица, оцарапала лицо и улетела, гася факелы взмахами крыльев. Герцог почувствовал, что на волосах у него кровь.

– Что это? – пролепетал он в ужасе.

Канцлер обвел глазами комнату и заметил открытое окно. Никто его не взламывал, просто открыли, и все. Он стал прощупывать пульс на запястье Малаке, тот едва-едва теплился. Инферналь немедленно отрядил двух мушкетеров.

– Ты беги в Тронную залу, предупреди короля! Ты – за бинтами и ватой!

Они сорвались с места, топоча сапогами и звеня шпорами.

– Потише! – с опозданием крикнул герцог им вслед.

Наконец-то бронзовые двери Тронной залы отворились, но не к радости Жакара, а к огорчению. Влетел мушкетер, наспех поклонился, вытаращил глаза, увидев стоящую на коленях Эму, и объявил зычным голосом:

– Гость вот-вот скончается в луже собственной крови, ваше величество!

– Ты о ком? О дель Пуэнте?

Мушкетер молчал. Жакар побелел, одним движением плеча сбросил горностаевую мантию на пол, скипетр взял как дубину и, спустившись на шесть ступеней вниз, угрожающе прошипел:

– Ты мне за это заплатишь!

Он ударил ее по спине. Она молча запрокинула голову. Жакар чеканил шаг по красной дорожке, и за ним трусил Стикс. Проходя мимо Лукаса, Жакар приказал:

– Следуй за мной!

Лукас повиновался. От Манфреда он получил одно-единственное задание: ни в коем случае не оказывать врачебной помощи торговцу кофе, башмаками и женщинами. Они добежали до королевских покоев в рекордный срок. Жакар в спешке прищемил дверью хвост Стиксу. Лукас смотрел и не верил своим глазам. Зверская расправа, по-другому не назовешь. Даже если бы он захотел помочь, новый член Малаке не пришьешь. Остановить кровь – другое дело.

– Сделай что-нибудь, Корбьер! И как можно быстрей, – распорядился Жакар, подталкивая Лукаса к кровати.

– Ничем не могу помочь.

Он не прибавил ни «сир», ни «мой король», ни «ваше величество». Жакар – не король, а ноль и не заслуживал простой вежливости.

– Почему?

– Глава Гильдии врачей лишил меня лицензии. Пригласите кого-нибудь другого, мне лечить запрещено.

– Я лишу тебя права дышать, если ты сейчас же его не спасешь!

– Без лицензии не имею права.

Жакар задохнулся от гнева. Он сам приказал лишить Лукаса лицензии, как только надел корону.

– Королевским указом возвращаю тебе лицензию ради оказания первой помощи этому пациенту. Начинай!

– Только глава Гильдии врачей может отдать такое распоряжение.

– У меня под рукой нет Рикара, ограничимся распоряжением короля.

Лукас отлично знал, что каждая потерянная минута вела к фатальному исходу, и не собирался сдаваться.

– По закону мне нужно письменное свидетельство об отмене приказа о лишении меня лицензии. Иначе мне грозит тюрьма.

– Ты рискуешь еще больше, не повинуясь королю, Корбьер! Потому что я собственноручно отменю тебя самого, вздернув на виселице. Вперед!

– Как только получу письменное разрешение.

Рука Жакара по привычке искала Стикса. Нужно его погладить и успокоиться. Ни чернил, ни бумаги, ни секунды лишней! Жакар отодрал лоскут от простыни, обмакнул указательный палец в кровь Малаке и, воспользовавшись спиной Лукаса вместо стола, написал: «Корбьер – личный врач дель Пуэнте Саеза по приказу короля». На это ушло немало времени: кровь на пальце мгновенно высыхала, а ткань ее впитывала. Наконец-то! Король помахал лоскутом перед носом Лукаса.

– Доволен?

– И вот еще что, сир. Новый закон гласит, что корона больше не платит врачам. Лечение оплачивает каждый пациент из собственного кармана. Взгляните на него, мне кажется, он не расположен платить.

– Какой гарантии ты ждешь?

Лукас указал на корону с темно-красным гранатом. Жакар, вздохнув, снял ее и сунул под мышку.

– Черт меня подери, если ты не получишь достойного вознаграждения! – пообещал он. – Теперь все?

– Теперь все. Отлично, – сказал Лукас и приложил два пальца к горлу пациента.

Малаке был мертв.

Все это время гости в Тронной зале томились от страха и тревоги. До того измучились, что непритворно обрадовались Жакару, хотя тот едва переводил дух от ярости и разочарования.

– ВСЕ ПО ДОМАМ! – рявкнул король во всю глотку и плюхнулся на трон.

Жакар не хотел, чтобы Эма узнала об избавлении от прежнего хозяина, поэтому прошипел ей в лицо:

– Марш в каморку! Прием переносится!

Эма с большим трудом поднялась на ноги. Мушкетер на свой страх и риск поддержал ее, а потом пошел рядом, не торопя и не прикасаясь к ней. Даже он признал очевидное: рабыня номер двести шестьдесят восемь, со связанными руками, обритой головой, едва одетая, обладала большим чувством собственного достоинства, чем псих с короной на голове. На этот раз никто не отводил взгляда. Каждый видел в Эме воплощение своей души. Если бы им хватило храбрости, они бы тоже проявили лучшие свои качества и уподобились ей. Глядя на несгибаемую женщину, многие поклялись: «Краеугольный Камень больше не позволит себя топтать!»

14

Смерть Малаке расшевелила жителей острова, будто камень упал в стоячую воду. Круги медленно расходились от столицы к провинциям. Для Манфреда убийство гостя стало первым преступлением и подвигом. Он испытывал одновременно угрызения совести и небывалое чувство облегчения. Лаванда откровенно гордилась собой, а Лисандр, по своему обыкновению, вообще ничего не ощущал. Сумерка не могла осознать, что совершила. Эма стала легендой, и теперь ее повсюду называли «Дама жезлов».

На долю Жакара выпало лишь всеобщее презрение. Жилка под глазом билась сутки напролет. Король поклялся уничтожить двести шестьдесят восьмую и похоронить Малаке рядом с Тибо, чтобы все запомнили: эти двое имели на Эму равные права. Герцог Инферналь предостерегал монарха: народ его проклянет и немедленно выкопает работорговца. Жакар его не послушал, сделал по-своему и выставил у могилы стражу. Но жилку под глазом одним святотатством не успокоишь. Жакар мечтал, чтобы неведомого убийцу бросили к его ногам, чтобы Стикс рвал мерзавца клыками. Сейчас. Немедленно.

Валерьянка, открытое окно, неведомо откуда взявшийся ключ не разоблачили преступника. Ланселот клялся, что ему просто-напросто повелели: «Эскорт отправлять не нужно, отбой». Слуга, что передал распоряжение, свято верил, что оно исходило от Бенуа. Бенуа все отрицал и бился в истерике. Оба клялись жизнью своей матери. Слово слуги против слова мажордома. Слугу отпустили, следствие зашло в тупик. Единственная верная улика – хищная птица, которая испачкала герцога кровью и улетела. Единственный сокольничий – Лисандр, ничтожнейший из подданных короля, неведомо почему попавший в милость к Тибо. Других обвиняемых не нашли, поэтому Жакар приговорил Сумерку к смертной казни и приказал Лисандру стать ее палачом. Приговор он подписал ночью, народ собрали на казнь ранним утром.

Но вот незадача: птицы умеют летать… Лисандр без труда догадался, чем дело кончится. Сам приготовился к длительному заключению, а Сумерку отправил на охоту, попросил никогда больше не возвращаться и посоветовал отыскать второго беглого преступника, капитана Лебеля.

Утром все серебрилось инеем. Настороженные придворные расположились кругом, в центре которого застыл Лисандр. Король взирал на происходящее с балкона высокой башни. Сумерку не смогли найти, но рано или поздно она должна была вернуться к хозяину. Фрейлины королевы расположились в первом ряду на козетках, с ковриками и жаровнями, как в будуаре.

Батисту хорошенько отдавили ноги прежде, чем он, добывая себе удобное место, оказался в зоне повышенного комфорта. С тех пор как король закрыл школы, Батист скучал.

– Мартышка – гвоздь программы, видал?

Он ткнул в бок Флориана, который вечно сопровождал его и, как обычно, молчал.

– Настал и для него час славы! Ха-ха-ха! Сейчас нафарширует свою птицу!

Лисандр не обращал внимания на школьных мучителей. С тревогой он заметил в белом небе черную точку. Сумерка зависла в вышине, трепеща крыльями, опустив хвост. Издалека она почувствовала опасность. Лисандр потупился, надеясь, что никто ее больше не заметит. Но тяжелая рука вдруг дала ему подзатыльник. Рука палача, колбасника из Центральной провинции, который очень гордился своей новой должностью. Он указал на черную точку.

– Зови свою пичугу!

Лисандр не пошевелился.

– По приказу короля, немедленно зови свою пичугу!

Лисандр негромко свистнул. Сумерку свист не убедил, она не снизилась.

– Она что, тебя не слышит?

– Не слышит. Слишком высоко.

– У него в кармане дудка! – завопил Батист. – Он свистит в дудку, если птица далеко!

– Вот оно как!

Палач снова отвесил Лисандру подзатыльник.

– Доставай свою вонючую дудку!

Лисандр похлопал себя по карманам, но ничего не нашел. Колбасник мигом его обыскал и вытащил самодельную камышовую дудочку. Пришлось играть под свирепым взглядом палача. Лисандр сыграл дикую мелодию: пусть Сумерка не поймет, что ее зовут. Сумерка не узнала мотив, зато узнала дудочку и неуверенно спустилась пониже. Оказавшись над толпой, она раздумала садиться. Слишком много народа. Опасно! От людей пощады не жди. И Лисандр вел себя как-то странно. Явно предупреждал, отгонял ее.

– Чего ей еще надо? – разозлился палач. – Она тебя слушается или как? Погоди! Ты меня точно послушаешься!

Он влепил Лисандру такую затрещину, что тот упал на четвереньки. Мальчик мгновенно поднялся, стиснув зубы, с неподвижным лицом, с ненавидящим пугающим взглядом. Воцарилась мертвая тишина. Одна Лаванда горько плакала. Большинство придворных, напротив, ощутили кровожадное нетерпение. Уже воображали хруст хрупких птичьих косточек с радостным возбуждением.

У Лисандра не оставалось выбора. Поневоле он заставит Сумерку спуститься. И постарается ее спасти… Надежды маловато, но попробовать стоит. Однажды он видел, как пустельга промахнулась и вместо ужа вцепилась в лежащую рядом ветку. Потом держала эту ветку в когтях несколько часов подряд. Не могла выпустить. Опытный голубятник сказал, что таков охотничий инстинкт. У хищных птиц немало недостатков, голуби куда покладистей. Если бы Сумерка также вцепилась Лисандру в пальцы, он не смог бы свернуть ей шею, а от палача она отбилась бы острым клювом. Казнь бы отложили. Ну а потом будь что будет!

– Нужен кусок мяса, – сказал Лисандр. – Она догадалась, что ей приготовили западню. Только на мясо спустится.

Мозги палача мучительно заскрежетали.

– Ты забыл, что такое мясо, колбасник? – с издевкой спросил Лисандр. – Птице нужно м-я-с-о!

– Какое мясо?

– Вырезка.

– Не валяй дурака.

Жакар с высокой башни видел, что палач с Лисандром спорят, но не мог разобрать о чем. Казнь откладывалась, как позавчера прием. Ощущение дежавю крайне раздражало Жакара.

– В чем дело? – крикнул Жакар.

– Мяса требует, ваше величество!

– Так дай мясо, черт побери!

Колбасник поискал глазами в толпе своего помощника и заметил среди придворных сына мясника, который тянул изо всех сил руку вверх, показывая, что готов бежать за мясом хоть на край света. Вскоре Батист притащил отменный кусок на радость Сумерке. Ох и всыплет ему отец за баловство! Лисандр помахал приманкой. У Сумерки не осталось сомнений, она камнем упала вниз.

Лисандр постарался отчетливо представить себе траекторию ее полета. Нужно выпустить мясо из рук в строго определенную долю секунды, не раньше и не позже. Вот она совсем близко, воздушный поток коснулся его лица. Выпустила когти, сложила крылья. Сейчас вцепится в мясо. Он отбросил кусок и выставил вперед переплетенные пальцы. Сумерка закогтила их с такой свирепостью, что Лисандр повалился вместе с ней на землю.

Палач не понял, что произошло: мясо полетело в одну сторону, мальчишка с птицей – в другую.

– Вставай! Сверни ей шею! Живо! Мы и так заждались!

– Не могу! Она меня закогтила!

– Что значит – закогтила? Что значит – не могу?

Лисандр встал, задвигал локтями, но руки разнять не смог. Сумерка не отрывала взгляд от мяса: красное, аппетитное, близкое, а не схватишь! Палач попытался силой развести руки Лисандра в стороны. Напрасный труд. Лишь получил яростный клевок. Батист просто не мог молчать:

– Наденьте ей на голову колпачок! Он всегда закрывает ей глаза колпачком. Наденете и – хоп! – мигом свернете шею!

– Да, колпачок! Сверните шею, – эхом вторил Флориан.

Жакару предложение не понравилось. Он перегнулся с опасностью для жизни через балюстраду балкона и раздельно повторил свой приказ, чтобы все слышали:

– Мальчишка должен убить ее собственными руками!

Находчивый Батист предложил еще один выход:

– Может, мартышке пальцы отрубить?

Палач взглянул на короля, хотел посоветоваться. Тот отрицательно покачал головой. Ампутация отменяется. Стало быть, нужно разжать когти пустельги. Жакар указал сверху на человека, которого сумел разглядеть в толпе, хотя тот надеялся затеряться, остаться незамеченным. Указал на опытного голубятника.

– А ну, иди сюда! – распорядился палач. – Иди, иди! Отцепи ее сейчас же!

Голубятник оказался в середине круга, в сером камзоле, с приставшими к рукавам зернышками. Он недолюбливал Сумерку за то, что та хищница, но восставал против любого насилия над птицами.

– Это невозможно, – объявил он, даже не попытавшись.

– Ты же специалист! Сам король приказал тебе!

– А я говорю: невозможно. Таков охотничий инстинкт. Она ни за что не выпустит добычи из когтей.

Жакар в ярости не пожелал официально завершить церемонию. Просто спустился с башни, прошипев Инферналю:

– Заприте их в темнице. Казнь состоится вечером. Казним обоих. Смерть мальчишке и пустельге. Бенуа! Оповести всех! Вечером двойная программа.

Собравшиеся не сразу заметили, что король удалился. Вскоре Лисандра с Сумеркой заперли в тюремной камере, а всем остальным сообщили об изменении программы.

Возникла только отсрочка, но Лисандр и ей был рад. Когда руки освободятся, он погладит любимую Сумерку и почувствует под пальцами биение ее сердца.

Инферналь тем временем дождался, пока Жакар немного успокоился, и сообщил ему свое мнение:

– Ваше величество, казнь малолетнего не произведет положительного впечатления. Ваша популярность пострадает еще сильней.

Жакар громко засопел. Кипение возобновилось. Казалось, пар окутал трон. Инферналь выдержал паузу и прибавил:

– Сир! Смертная казнь иной раз влечет за собой дурные последствия. В данном случае я бы вам не советовал прибегать к ней.

– Мое решение изменить нельзя.

Стоило Жакару подумать о Лисандре, в нем вспыхивала ярость. Он ненавидел любое напоминание о Тибо. Нужно смести жалкий объедок с царского стола! Чем больше король кипел, тем ощутимее леденел у него затылок. Жакар разозлился еще пуще. И все же Инферналь рискнул вмешаться еще раз:

– Неудачи никого не радуют, сир, но стоит ли показывать подданным, НАСКОЛЬКО они вас задевают?

– КТО ВАМ СКАЗАЛ, ЧТО ЗАДЕВАЮТ? ОНИ МНЕ БЕЗРАЗЛИЧНЫ!

Жакар готов был стукнуть кулаком по подлокотнику, однако при малейшем движении острая боль пронзала руку на перевязи.

– Решение отмене не подлежит! – рявкнул он. – Вечером птица окажется в супе, а маленького негодяя сбросят с пика Забвения. Кстати, когда у нас начинается прилив?

Инферналь понятия не имел. Тяжелое молчание прервал скрип двери. Опять явился Аристотель, подметая пол беретом с собачьими ушами. Лишь чрезвычайные обстоятельства приводили в Тронную залу человека, в чьи обязанности входило никого сюда не впускать. Жакару его появление не понравилось.

– Аристотель! Как ты посмел помешать нам? Ужо поплатишься головой с беретом или без берета!

Аристотель, дрожа от ужаса, выпустил берет из рук. Тот шлепнулся как блин. Лакей склонился еще ниже.

– Ваше величество! К вам работники, Шарль и Матильда.

– Кто такие?

– Кузнец и прачка, ваше величество.

– Аристотель, ты уволен. Инферналь, отправьте их туда, откуда пришли. Мне недосуг их выслушивать.

– Сир! – Аристотель снова низко поклонился. – У них к вам важное сообщение. Они настаивают, что должны поговорить с вами наедине.

– Наедине?! А больше они ничего не хотят? Да кто они такие, в самом деле?

– Ваше величество, кузнец сказал: «Предупрежден – значит вооружен».

– Ах, это тот, что сыплет пословицами? Вот зануда! О чем предупрежден?

– Не могу знать, ваше величество, сообщение касается… Гиблого леса.

У Жакара мгновенно переменилось выражение лица. Он так сильно сжал скипетр, что швы на перчатке едва не лопнули.

– Впусти их, Аристотель. Инферналь, удалитесь. Мушкетеры вон!

Зала опустела в одну минуту. Прачка и кузнец приблизились к трону. Она встревоженная, он воинственный. Кузнец не нарядился в воскресный костюм ради аудиенции у короля. Пришел в переднике из бычьей шкуры и в старой, почерневшей от пота рубахе. Она сделала реверанс. Он сжал ручищи так, что суставы затрещали.

– Что вам нужно? У меня и без вас дел по горло!

– То-то и оно, – заговорил Шарль, глядя Жакару прямо глаз. – Малец с возу, королю легче.

– Говори по-человечески, если хочешь, чтобы тебя поняли.

– Мы пришли избавить вас от обузы, – заговорила Матильда дрожащим голосом. – Мы заберем Лисандра.

– Лисандр подлежит суду. Я верховный судья. И уже выбрал средство, чтоб избавиться от обузы, как вы выразились. Избавлюсь немедленно, не беспокойтесь.

– Если мы вам сообщим то, что знаем, думаю, вы нам его отдадите охотно, – возразил Шарль.

Жакар расхохотался прямо в лицо кузнецу.

– Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

– Наглец! Я позову стражу!

Шарль внезапно заговорил совсем другим тоном:

– Ты говоришь со своим дедом, так что прояви уважение!

Жакар замер. Кузнец засунул большие пальцы за лямки фартука и назидательно прибавил:

– Почтение к предкам – залог счастливого правления.

Жакар оскалился, Стикс тоже.

– Со своим дедом? Неужели? Ты взобрался на чужое генеалогическое древо, старик!

– А кто, по-вашему, ваша мать, королева Сидра? – возмутилась Матильда, все равно не решаясь называть Жакара на «ты».

Жакар прекрасно знал ответ, поэтому побледнел.

– Наша дочь, – ответил кузнец вместо жены. – Майская первеница, которую мы отдали Гиблому лесу.

Рука Жакара машинально искала голову Стикса: погладить и успокоиться. Откуда им известен секрет, который так строго оберегали на острове?

– Где доказательства?

Матильда указала на Стикса:

– Для начала ваша собака-волк, сир. Откуда у вас взялась собака-волк?

– Стикс из провинции Западного леса, так ведь, пес? В прошлом году там видели волков.

– Волки приходят из Гиблого леса, – припечатал Шарль. – Сидра левша, как я и как вы.

– Стало быть, кузнец, ты отец всех левшей в Прибрежной провинции?

– Она умела лечить травами и варить зелья, – продолжал Шарль бесстрастно. – Она лечила Матильду.

– Любая бабка в деревне это умеет.

– Сидра появилась неведомо откуда, у нее странные привычки, она все время молчала, пренебрегала здравым смыслом.

Жакар усмехнулся. Опасность миновала. Что бы ни говорили кузнец и прачка, можно опровергнуть каждое слово.

– Ну и что? Неужели все люди со странностями приходят из Гиблого леса? И герцог Овсянский тоже? Он появился неведомо откуда, у него странные привычки и отсутствует здравый смысл.

Шарль скрестил на груди руки, как будто не слышал колкостей Жакара.

– Она смешивала кровь Матильды со своей слюной.

– И что это значит?

– Значит, они близкие родственницы.

– Бред.

– Не надо быть знатным, чтобы узреть истину.

– Замолчи. Все твои доказательства писаны вилами на воде.

– Писаны не писаны, – вмешалась Матильда, – но только вы побелели как полотно, а в белизне и в полотне уж я-то разбираюсь. Вы сами отлично знаете, откуда пришла ваша мать, и мы тоже знаем. Нам не забыть того дня, когда мы отнесли наше дитятко в Гиблый лес.

Жакар решил изменить тактику.

– Моя мать погибла во время землетрясения. Теперь совершенно неважно, откуда она появилась.

– Ее не нашли среди развалин, – напомнил Шарль.

– Больше ее никто никогда не видел, – возразил Жакар. – Она погибла.

– Она жива.

– Нет, погибла.

На лбу у Жакара выступил пот, голос звучал уже не так уверенно. Шарль почувствовал: настал миг, когда раскаленное железо поддалось молоту. Пора придать ему нужную форму. Он отчеканил отважно:

– Допустим, Сидра жива. Допустим, она вернулась в Гиблый лес. Допустим, что это она потребовала отдать ей маленькую принцессу и теперь сама растит ее в лесу. Что из этого следует? В первую очередь: вы тоже имеете отношение к Гиблому лесу, и вас это не красит. Во-вторых, Сидра забрала малышку, чтобы вы беспрепятственно вступили на трон. Поступок нечестный, если не сказать, преступный. Скажи мы об этом хоть слово, народ потребует вернуть маленькую принцессу. Вас обвинят и в том, что король Тибо пропадал в Гиблом лесу в прошлом году. Задержись он еще на несколько дней, вы бы уже тогда захватили власть. Теперь ходят слухи, что это вы вонзили ему в горло стрелу…

Жакар тоскливо огляделся, мечтая об избавлении. Вопреки очевидности он не имел никакой власти над Гиблым лесом. Но не мог отрицать, что лес немало поспособствовал его торжеству. Лес наслал на остров голодную зиму и страшную засуху, которые подорвали доверие народа к королю Тибо. Лес заманил Тибо в чащу и вернул полоумным. Лес забрал Мириам, единственную законную наследницу престола. Жакар не мог этого отрицать и разыгрывать невинность. Он предпочел перейти в наступление:

– Запугать меня решили? Да кто вам поверит?

– Все население острова, не сомневайтесь! Народ давно заприметил ваши ухватки. Волк в овечьей шкуре.

При этих словах Жакар чуть не свалился с трона. Да как они посмели назвать его волком?! Он никому не позволит таких сравнений!

– Я заставлю вас молчать, я вас уничтожу! Сотру в порошок! МУШКЕТЕРЫ!

Дверные петли тут же заскрипели.

– Если с нами случится беда, – спокойно заговорил Шарль, – один человек вместо нас откроет им правду. Ему все известно. Где-то кто-то заговорит, уж поверьте. В обмен на его и наше молчание отпустите Лисандра и его птицу.

Жакар забеспокоился. Его взгляд стремительно перебегал с вошедших мушкетеров на стоящую перед ним пару простолюдинов, что умудрились загнать его в угол.

– Отдай нам Лисандра и его птицу – вот все, чего мы хотим, – повторил Шарль. – Подумай, внучок, цена невелика.

– На что он вам?

– Лисандр? Будет помогать мне в кузнице. Он левша, я левша, мы с ним поладим.

Мушкетеры уже близко, пора заканчивать опасный разговор.

– Проваливайте, черт вас дери! – рявкнул Жакар. – Забирайте парня и его дрянь! Но чтоб я вас больше никогда не видел, ни вас, ни мальчишку, ни пустельгу! Отныне никто никогда без спросу не переступит порог дворца! Ясно? И если я услышу хоть слово про Гиблый лес, Стикса или Сидру, уничтожу всех в ту же минуту.

Шарль и Матильда поспешно наняли телегу, нагрузили домашней утварью, запрягли Эпиналя, усадили Лисандра на воз и отправились в провинцию Западного леса. В тех местах всегда найдется работа для кузнеца. Он собрался построить там прочный дом из цельных бревен, о котором давно мечтал. Тогда Матильде будет где хозяйничать. Молот укрепит и расправит плечи Лисандра. Он живо научится огненному ремеслу.

Высоко над ними летела Сумерка. Сверху они выглядели единой дружной семьей, в которой каждый из них так нуждался.

15

Потолок в портовой харчевне низкий, стены потемнели, одежду вешали на оленьи рога, на спинки стульев, на тележные ступицы. Кувшины все с трещинами, кружки с бору по сосенке, пол дыбился, словно море в бурю, так что столы сами собой сдвигались поближе друг к другу. В зимние месяцы огонь пылал в двух больших каминах. Варили глинтвейн и луковый суп, а народу собиралось – не протолкнуться.

Толковали обо всем на свете, и толстяк-хозяин с двумя подбородками чего только не наслушался. Время от времени люди приносили ему фонарики и теплую одежду для бдящих, что несли ночную стражу на берегу и кого теперь называли «верными». Сам хозяин оставался в стороне от разлада, заботясь о своей выгоде. Он принимал всех подряд – мушкетеров, монархистов, тебеистов, реформаторов, бунтарей, перебежчиков и проходимцев, самым ярким образчиком которых был Наймит.

Иноземец нанял комнату на втором этаже, не сомневаясь, что рано или поздно король пошлет за ним. А в ожидании монаршей милости прилежно изучал самую пламенную книгу из всех написанных в Северных странах. Называлась она «Власть», анонимный автор призывал в ней покончить с монархией. Эту книгу опасались читать прилюдно, не решались ее обсуждать открыто, зато прилежно передавали друг другу втайне и держали пари, гадая, кто же такой Т. Б.

Как все люди в смутные времена, жители Краеугольного Камня, измученные противоречиями, нуждались в определенности и в героях-освободителях. Наймит обедал и ужинал, навострив уши. Прошло три дня со смерти Малаке, народ немало толковал о ней, строил разные догадки. Гадал и о том, как Шарлю удалось спасти Лисандра от смертной казни. Переживал, вырвется ли Дама жезлов из королевских когтей. Те, что когда-то винили Эму в бедах королевства, теперь обвиняли королевство в ее бедах. И всегда кто-нибудь охотно выпивал за ее здоровье.

Как-то в полдень Наймит обедал в обществе сапожника, который, не стыдясь скабрезных подробностей и соленых словечек, обсуждал гибель Малаке, как вдруг у него за спиной раздался голос:

– Эй, там, за соседним столом! Нельзя ли подыскать другую тему?

Говорила коротко остриженная блондинка в мужском наряде. Она как раз сняла сапоги и растирала уставшие ноги.

– Гляди-ка, королевская посыльная тут как тут, – ухмыльнулся сапожник и посоветовал: – Следи и ты за своим здоровьем, а то не ровен час!

Она дерзко вздернула нос и заказала большую кружку пива. С самым невинным видом Наймит придвинул стул поближе к ее столику и приветливо ей улыбнулся. Простодушная улыбка неизменно помогала ему покорять новые вершины. Сначала теплели глаза. Затем приоткрывались красивые полные губы, не спеша обнажая ряд белоснежных ровных зубов.

– Вы посыльная? – мягко спросил он.

– А вы приезжий? – незамедлительно парировала она.

– Она та еще штучка, – прыснул сапожник.

– Неужели? – все так же доверчиво поинтересовался Наймит, не сводя с девушки глаз.

Потертая одежда, обветренная кожа, курносый облупленный нос и румяные щеки – все свидетельствовало о длительных странствиях в любую погоду. Большая кружка пива среди бела дня, скорее всего, – лекарство от больших неприятностей.

– Посмотришь на нее и не скажешь, девка это или парень, – бубнил сапожник. – Но я вам точно скажу: посыльная – девка. Гулящая!

Кружка пива вдруг сорвалась со стола и облила его с головы до ног. Заодно и Наймит получил свою долю.

– Еще кружку! – крикнула Эсме в сторону стойки, за которой стоял хозяин, неодобрительно покачивая головой.

Убытки, одни убытки. Пока что посуда, стулья и столы целы. Но что с ними будет потом? Сапожник уже поднялся во весь рост, засучил мокрые рукава. Наймит остановил его, схватил за плечо, не вставая с места.

– Я тоже заметил, что это девушка, – добродушно подтвердил он. – А драться с женщинами не годится.

Сапожник оттолкнул его руку и вышел вон, не заплатив. Наймит ловко воспользовался всеобщим замешательством, придвинул стул поближе к Эсме и продолжил разговор как ни в чем не бывало:

– Итак, вы посыльная.

– А еще гулящая девка. Теперь вы все обо мне знаете.

Эсме стерла с губ пивную пену и насторожилась. С тех пор как она служила Жакару, ее все чурались. Она и сама не жаждала общения, тем более с незнакомцами. Смерть Малаке, хоть и порадовала ее, положения не улучшила. Ее место среди тех, кто все это подстроил, а не в толпе зрителей, наблюдавших, как унижали Эму. Злая судьба заперла ее в стенах дворца, сделала подручной дворецкого, гоняла от герцога к графине, от баронета к фрейлине. Эсме знала каждое дерево, каждую тропинку на острове, а вот запомнить будуары Виктории не могла. Ей хотелось кричать от злости. И топить досаду в кружке пива.

Наймит почесал безволосую гладкую щеку. Он подлаживался к собеседникам, как хамелеон. Иногда подражал им, отражал, словно в зеркале. Кого-то успокаивал, сочувственно, по-родственному. Кому-то льстил. Или казался избавителем от всех бед. Так или иначе, каждый чувствовал, что его поняли, выслушали, обогрели, оказали поддержку и помощь.

– Девка, говорите? – продолжал он серьезно. – И куда же вас посылают? По всем провинциям?

– Сейчас по всему дворцу, – буркнула Эсме, хотя дала себе слово не отвечать.

– Скучно, должно быть. Лично я люблю разнообразие. Волю, странствия, перемену мест.

Он наклонился к Эсме поближе.

– Подальше от проторенных дорог – таков мой путь. Тишина, холмы, никого вокруг, только я и мой конь. Другого счастья мне не нужно.

Эсме нахмурилась. Откуда взялся этот умопомрачительный красавец с глазами цвета воды и неба, с золотистым медовым загаром и едва заметным акцентом? А послушать его, так он вырос на Северном плато. И она твердо решила больше с ним не разговаривать. К тому же отвлеклась: вошел Лукас и уселся за стол с моряками, а ее как будто и не заметил. Наймит тут же оглянулся через плечо и взял вошедшего на заметку. Он неустанно собирал сведения обо всех и обо всем, и при необходимости они служили ему добрую службу.

Эсме упорно молчала. Он снова заговорил:

– Свобода. Нет ее дороже…

Он слегка усмехнулся, словно посмеивался над самим собой.

– В пределах разумного, конечно. В рамках закона.

Наймит стал серьезным, приставил указательный палец ко лбу и наклонился к ней еще ближе.

– А вот сюда никто не заглянет. Свобода в мыслях – главное спасение. Так ведь?

Эсме отпрянула, прядь волос выбилась из-за уха. Он видел ее всего пять минут, а уже все про нее понял.

– Что вам здесь понадобилось? – резко спросила она.

– Я жду.

– Чего ждете?

– Вести от короля, – ответил он с полной откровенностью.

Эсме рассмеялась. Да он просто сумасшедший, это все объясняет. Но в эту самую минуту в харчевню стремительно, словно порыв ветра, влетел королевский посланец. Шагнул прямо к стойке, пошептался с хозяином, и тот указал пальцем в сторону Наймита. Посланец направился к ним, держа шляпу под мышкой.

– Король приглашает вас поселиться во дворце, господин.

Наймит захохотал, будто услышал отличную шутку, и взялся за кошелек, висевший на поясе. Собрался заплатить за пиво.

– Нет, ни за что!

Эсме терпеть не могла всякие одолжения, особенно от ясновидящих. Но Наймит учтиво приложил руку к мокрому пятну на красивом камзоле.

– Плачу за то, чем воспользовался.

Потом снял новешенькую шляпу с крюка для ветчины и последовал за посланцем. Когда он ушел, Эсме заметила, что Лукас, продолжая болтать с марсовым, косится на нее. И, озадаченная, уткнулась в остаток пива. Хотя ей больше не хотелось пить.

* * *

Наймит немедленно расположился в покоях, где жил до этого Лукас. Он привык постоянно менять местожительство и теперь терпеливо дожидался, пока принесут его чемодан в гостиную бутылочного цвета. Жакар назначил ему щедрое содержание и предоставил полную свободу действий. От него требовалось преданно служить королю и подавать ему разумные советы. Разоблачит Т. Б. – дополнительная награда. Приволочет Сильвена Удачу – награда баснословная.

Перспектива материальных поощрений позабавила Наймита. Лишь невероятное везение навело бы его на след Сильвена Удачи. А вот загадка Т. Б. показалась вполне разрешимой. Одна фраза из «Власти» особенно привлекла его внимание: «Я всегда восхищался Краеугольным Камнем, именно восхищение заставило меня задуматься: каким же станет королевство, если воплотит свою мечту о счастье?» В этой фразе, считал Наймит, таился ключ к подлинной личности автора. Такого указания недостаточно, чтобы его отыскать, но впоследствии оно может здорово пригодиться.

В первый же вечер его пригласили на королевский ужин в столовую вольных ремесел. Изобильное угощение, многочисленные гости, король во главе стола. Инферналь не одобрил приглашения сомнительного иноземца и отказался присутствовать на ужине. Он всерьез обиделся на Жакара. Зато Виктория обласкала нового гостя. И очень пристально его рассмотрела. Отсутствие бороды лишало его возраста. Замшевый камзол с матовыми металлическими пуговицами свидетельствовал о хорошем вкусе, любви к добротности и долгом странствии. Он сменил жилет, облитый пивом, на другой, нарядный, с удивительной вышивкой: пантера чудом превращалась в овечку, а цветок – в клинок. В скором времени все убедились, что у иноземца целая коллекция необычных жилетов.

Король сосредоточился на своей тарелке: неудобно резать мясо одной рукой. А королева любезничала вовсю. Она не сомневалась, что покорила гостя своей красотой, глубоким декольте, густой синевой платья и прозрачной накидкой, усеянной жемчужинами, будто сияющими звездами. Она напрямую задала ему вопрос, мучивший всех приглашенных:

– Вас называют Наймит, но у вас есть и настоящее имя, так ведь?

– Разумеется, ваше величество.

– Так назовите его…

– Наймит, ваше величество, – ответил он с почтительным поклоном.

Что тут скажешь? Все умолкли минут на пять, не меньше. А Наймит невозмутимо поддевал кончиком вилки изысканные закуски. Когда гостей обносили свиными отбивными, он вежливо отказался от своей порции:

– Приношу свои извинения, сир, следовало заблаговременно предупредить повара о том, что я не ем мяса.

– Неужели? А почему? – заинтересовалась Виктория, умиравшая от желания разузнать о Наймите все.

– По религиозным соображениям, ваше величество.

– И какая же у вас религия? – не отставала Виктория, насадив всю отбивную на вилку.

– Дело не в религии, ваше величество, а в моих убеждениях.

Виктория смутилась, но ненадолго, и задала следующий вопрос:

– А все-таки о какой именно религии вы говорили?

– Мне искренне жаль, ваше величество, что я не могу удовлетворить ваше любопытство. Вера запрещает мне говорить о высоких материях во время ужина.

– Ах, ну да, – захлопала ресницами Виктория.

Она всегда отличалась красотой, но не блистала умом.

Жакар представить себе не мог, что мужчина в самом расцвете довольствуется одними овощами, поэтому поспешил успокоить Наймита:

– Не огорчайтесь, сейчас подадут кур. Кушайте на здоровье.

– Опасаюсь вас огорчить, сир, но куры тоже считаются животными.

– Ошибаетесь, они птицы!

– Да, но они живые.

– Не у меня в тарелке, – сердито заявила Виктория.

– Некоторые религии именно это и осуждают, – вмешался граф де Морван. – Бегает себе живое существо, а потом – хоп! – и его нет.

В молодые годы граф много путешествовал вместе с королем Альбериком, а теперь остепенился и стал домоседом. Долгие месяцы, что он провел в часовне, не пошли ему на пользу. Он облысел, от благородных седин почти ничего не осталось, а глаукома мешала отличать вино от воды. Он страстно желал стать графом, однако титул не избавил его от глубокого стыда за прежние преступления, страшную цену возвышения.

– Живой или мертвый, днем раньше, днем позже – какая разница, – небрежно бросил Жакар.

В эту минуту нож короля соскользнул, и половина отбивной оказалась на тарелке Наймита. Тот спокойно переложил ее на блюдечко для хлеба и произнес:

– Вы совершенно правы, ваше величество, все живые существа смертны. Как вы изволили изящно выразиться: днем раньше, днем позже, по воле судьбы или ей вопреки.

В последних словах затаилась угроза, но всеобщее замешательство длилось не больше секунды.

– За долголетие всех присутствующих, – провозгласил Наймит и поднял бокал с водой.

Все охотно ели и пили, пили и ели. Сколько же овощей съел Наймит, сколько воды выпил! Разговор то и дело возвращался к его персоне, но он ловко менял тему, рассказывал забавный случай, припоминал мудрый афоризм, ссылался на религиозный запрет. Красивый как ангел, изворотливый как змея.

К концу ужина затянутая в корсет Виктория едва дышала. Поселившись во дворце, она ни в чем себе не отказывала, и от ее осиной талии не осталось и следа. Как только трапеза завершилась, она поспешила в свои покои, чтобы расшнуровать корсет и вздохнуть свободно. Жакар лично пригласил Наймита в курительную, куда с большой неохотой пообещал прийти и герцог Инферналь.

16

Король пользовался курительной для приватных бесед. Сам он не курил, но здесь витал еще запах табака Альберика и по-прежнему стояла витрина с коллекцией трубок. В другой витрине лежал знаменитый меч их предка, короля Петра, с глубокой трещиной вдоль всего лезвия. Жакар дважды едва не стал его жертвой и хранил его в память о своей неуязвимости. Может, он бессмертен? А что? Вполне возможно.

В небольшом остекленном шкафчике стояли лучшие вина в королевстве. Местные и привезенные из дальних стран, они набирали крепость и аромат, пока правители сменяли друг друга. На столике черного мрамора дожидались хрустальные бокалы и графин. Камин украшали фигурки из стекла. Среди них редкостная диковинка, стеклянные часы из Бержерака, которые Тибо строго-настрого запретил вынимать из футляра. Наймит едва удержался, чтобы вслух не поприветствовать их. Для Наймита в механизме часов не было тайн, поскольку их изготовили на его далекой родине.

Жакар любил небольшие комнаты со строгими деревянными панелями и тяжелой, темной мебелью. Стеклянные фигурки на этом фоне выглядели особенно трогательными и хрупкими. Контраст заинтересовал Наймита. Он знал по опыту, что курительная – портрет души хозяина. И сделал вывод, что Жакар прячет ото всех, а возможно, и от себя самого, душевную хрупкость.

На полу лежал старинный гобелен со сценой охоты. Он стоил целое состояние и должен был висеть на стене, но Жакару хотелось, чтобы гости топтали его ногами. Сам он мстительно прохаживался от одного кабана к другому, словно убивал их. Герцог остановился возле полуобнаженной красавицы, что спряталась в кустах. Наймит осторожно обошел белоснежную грудь и остановился на кроне дерева с золотыми плодами, в то время как Стикс пускал слюни на умирающего оленя.

– А! Инферналь! Наконец-то! – воскликнул Жакар, швырнув кожаную куртку в лицо Бенуа.

Жилеты Жакар считал лишней обузой и никогда их не носил, так что остался в одной черной рубашке, расстегнув ее на волосатой груди. Снял даже любимую саблю и повесил ее на медный крюк: «Расслабимся!» Несмотря на руку на перевязи и постоянную боль, он двигался уверенно и красиво.

– Мсье Наймит, – заговорил Жакар, – мы собрались здесь, желая ознакомить вас с азами географии нашего королевства. Преподадим, скажем так, сокращенный курс. Вы что-нибудь выпьете?

– Немного воды, благодарю вас, сир, – ответил Наймит, который перед отъездом из Бержерака добросовестно изучил во всех подробностях географию, геологию, политику, законодательство, экономику, демографию Краеугольного Камня.

– Вы пьете воду, одну только воду, – поморщился Жакар и позвал, щелкнув пальцами: – Бенуа!

Мажордом взял хрустальный графин и налил Наймиту воды. Герцог развернул дорожную карту королевства, обвел рукой Центральную провинцию и сообщил:

– Основа основ.

О Плоскогорье отозвался пренебрежительно: «Люди, медведи, сплошная дикость». Относительно Прибрежной провинции ограничился одной фразой: «Порт себе и порт, не лучше и не хуже других». Расписал многообещающие перспективы Западного леса – «при наличии владеющих землей аристократов», намекая на собственное герцогство.

Наймит указал на большое черное пятно безо всяких надписей и спросил:

– А это что? Тоже лес?

Инферналь в ответ молча погладил бородку, а Жакар нервно вздрогнул.

– Деревья, одни деревья. Расчистить под пашню невозможно. Налить вам виски, Инферналь? Вижу, у вас пустой стакан.

Наймит вгляделся в черное пятно с искренним любопытством. Он ни разу не встречал упоминания о нем, изучая Краеугольный Камень. Однако Жакар, наполнив стакан герцога, отвлек его внимание, указав на противоположный конец острова.

– Взгляните сюда, это Френель. Ох уж эта провинция Френель! Проклятая заноза. Я не жду от нее ничего хорошего.

– Отдаленная и обособленная, сир. Или я ошибаюсь?

– Нет, вы правы. Попасть туда можно только по горному хребту, а ширина дороги позволяет всадникам ехать лишь вереницей.

Инферналь про себя усмехнулся. Жакар не мог утверждать это всерьез. Ведь именно он сумел попасть туда в обход, вскарабкался по скале со Стиксом за плечами. Король поймал заговорщицкий взгляд герцога, но не стал рассказывать о своих подвигах.

– Френель – закрытая провинция, с какой стороны не погляди, – продолжил он. – Проникнуть в сердца жителей не легче, чем в их земли. Представьте себе, они до сих пор хранят верность моему брату.

– Но ваш брат умер, сир, – заметил Наймит.

– Умер и погребен.

Он сказал это с таким же равнодушием, как говорил об отбивной у себя на тарелке. Наймит воспользовался возможностью и слегка прощупал почву.

– Ваше величество, позвольте спросить без обиняков: вы боитесь тебеистов?

– Тебеистов? Я этих тебеистов, Наймит, в порошок сотру! – пообещал Жакар и пристукнул стаканом о мрамор.

– Отлично, сир, великолепно. И вы единственный неоспоримый наследник престола?

Жакар поднял руку над головой и прищелкнул пальцами. Бенуа уже привык: так король давал ему понять, что он здесь лишний, и мгновенно исчез.

Основная наследница престола – Мириам, о ее рождении оповестили все соседние страны. А вот о ее исчезновении никому не было сказано ни единого слова из-за табу, наложенного на Гиблый лес. Никто никогда не рассказывал о нем чужеземцам. Наймит знал о принцессе только то, что Тибо написал в письме Фенелону: «Моя единственная наследница Мириам растет вдали от меня по причинам, о которых я умолчу». Сколько тайн в Краеугольном Камне!

Жакар засопел.

– Возможно, вы вспомнили о дочери моего брата? Она не представляет для меня ни малейшей угрозы. Во-первых, слишком мала, чтобы царствовать. Во-вторых, родилась от беглой рабыни. Брак Тибо будет аннулирован нашими достойными юристами административным путем, только и всего. У незаконнорожденной нет никаких прав. Она никогда не взойдет на престол.

После слов Жакара загадки только умножились. Куда подевалась «малолетняя незаконнорожденная»? Как Жакар сумел от нее избавиться? Наймит понял, что ничего не узнает, задавая прямые вопросы, поэтому сменил тему:

– В самом деле, я слышал сплетни о ее матери. Двести шестьдесят восьмая, не так ли? И как она отнеслась к смерти своего владельца?

Жакар сперва отпил из своего стакана.

– А почему я должен сообщать вам то, чего не знает даже мой канцлер?

Голубенькие глазки герцога вспыхнули торжеством. Когда он поинтересовался у Жакара, как поживает Эма, тот не пожелал ему отвечать. Восточное крыло опять открыли, башенку никто больше не охранял. Крики по ночам прекратились. Больше ничего Инферналь не знал.

– Простите меня за нескромность, сир, – извинился Наймит. – Вернемся к недоступной провинции Френель. Скажите, чего можно опасаться от столь отдаленных владений?

– Я ничего не опасаюсь! – оскорбился Жакар. – Меня раздражает упрямство жителей. Они ставят мне палки в колеса. Пример: чтобы открыть их склад с оружием, нужно вести с ними длительные переговоры! Можете себе представить? Переговоры! Мне! Королю! Я их накажу! Заведу особую полицию, вооруженную до зубов. Объявлю комендантский час. Пробило восемь, и все как один – бай-бай!

– Понимаю, сир, понимаю. Полиция, комендантский час.

Наймит размышлял, водя пальцем по гладкой щеке.

– Но они же ожесточатся, сир. Вы будете наказывать их, а они наказывать вас. По моему скромному мнению, меры нужно соизмерять.

– И что означает ваша игра словами?

– Напоминает о золотом правиле, которое нельзя забывать государю в отношениях со своими подданными: жестокая власть получает жестокий отпор.

– Вы упрекаете короля в жестокости?

– Нисколько. Не мне судить о методах вашего величества. Я говорю лишь о мнении подданных. Возьмем, к примеру, тебеистов. Суровое наказание послужит для них лишним доводом в пользу того, что монархию необходимо отменить. Нет смысла подливать масло в огонь. Я склонен выбирать срединный путь. А в отношении провинции Френель, полагаю, сир, вы обратите к своей выгоде ее отдаленность, сохранив наружную благожелательность.

– Каким образом? – заинтересовался Инферналь, пощипывая бородку.

Наймит ткнул пальцем в начало хребта Френель на карте.

– Вы поставите здесь будку, сир, и назначите пошлину за въезд и выезд. У вас появится точный список всех, кто перемещается днем и ночью. Вы узнаете, чем они торгуют. Жителям расхочется выезжать, а всем остальным – приезжать к ним. Словом, вы изолируете их еще больше, сир. Отдалите от остального острова. Думаю, у них на скале мало что растет. Если им привозят овощи и крупы, купцы, заплатив пошлину, повысят цены. Френельцы обидятся на них. Тем лучше, вас это не касается. Вы же сделаете все, чтобы они вас полюбили. Уберете полицию, отмените комендантский час. Предоставите им свободу совести, пусть думают и болтают, что хотят. Люди обычно довольны, если позлословят, пропустив стаканчик. Им будет недосуг злоумышлять на короля.

Жакар признал, что совет умен. Инферналь не мог не согласиться, но тут же внес поправку:

– Думаю, придется повысить тариф на поставку оникса. Что вы скажете на это, сир?

– М-м-м… Что ж, может быть…

– Там добывают оникс, сир? – спросил Наймит, хотя прекрасно знал об этом.

– Да.

– Черный оникс, сир?

– Оникс всех цветов. Черный в том числе.

– Черный оникс, подумать только! И кто его покупает?

– Никто. Все драгоценные камни на острове отныне принадлежат короне. Я не покупаю того, что мне принадлежит. Из принципа. Во времена моего брата дело с камнями обстояло иначе. Он установил квоту на добычу. Какая глупость, если у тебя такие богатства под рукой! Брат гарантировал покупку камней короной, но обложил высоким налогом ювелиров и купцов. В общем, устроил всякие сложности и, как видите, оказался на пороге разорения. Я получил, прямо скажем, незавидное наследство.

Жакар бросил на банкира испепеляющий взгляд, и Наймит тут же это отметил.

– Понимаю, понимаю. Вот что я предлагаю, сир, пусть оникс вывозят ваши уполномоченные. Таким образом, френельцы останутся сидеть у себя дома. Ваши люди не будут платить пошлины, поскольку служат вам. Вы не покупаете то, что вам принадлежит, тем лучше. И не платите пошлины за право передвигаться по собственной земле.

– Отлично сказано, милый мой, – одобрил Жакар. – А вы что скажете, герцог?

– Полностью поддерживаю, никаких возражений.

Инферналь одним глотком допил виски. Он был вне себя: «Милый мой! Подумать только!»

– Вот бы и Северное плоскогорье так приструнить! Но там понадобится десять тысяч будок.

– В Плоскогорье у вас надежные союзники, сир, – напомнил Инферналь. – Граф де Морван, барон де Кретон…

– Конечно. А вот народ…

– Неотесанный, сир. Признаю.

– Я не о манерах, герцог, на манеры мне наплевать. Дело совсем в другом. Когда мы стали забирать оружие, они показали себя не с лучшей стороны. Сейчас я вам все объясню, мсье Наймит. При моем брате в каждой провинции был тайный склад оружия с необыкновенно сложной системой доступа. Мы убедились в этом на собственном опыте, так ведь, Инферналь? Механизмы, шкивы, зубчатые колеса, шифры – чего только нет! Вернемся к Плоскогорью. Скажу кратко, без подробностей. Где у них хранилось оружие? В Медвежьей яме. И когда на прошлой неделе мушкетеры пришли забрать его, как вы думаете, Наймит, местные помогли им? Нет. Офицеры дважды возвращались с пустыми руками, пока граф де Морван не вспомнил о своем сыне Брюно, известном в королевстве медвежьем поводыре. Без него мы не справились бы со звериным заслоном.

– Понимаю, сир. Вы их тоже хотели бы немного изолировать, так ведь? Я не ошибаюсь? К ним такой долгий путь, огромные пространства… Ездят верхом, наверно?

– Конечно. Кто станет тащиться пешком? Не один день потратишь.

– В таком случае я советую вам, сир, скупить там всех лошадей, волов, ослов и мулов.

– Вот еще глупости! Не стану я тратить целое состояние на лентяев. Нет, нет, ни за что! Нужно изъять у них животину. Король я или нет?! Достаточно найти предлог. На нужды королевского двора, что-то в этом роде.

– Позвольте сказать, сир. Сначала вы их купите. Предлог: нужды двора. Великолепно! Придворным понадобилось больше лошадей и так далее. Во-первых, вы оказываете экономическую помощь бедному, малопродуктивному району. Во-вторых, показываете всем, что ездовые животные на Плоскогорье – самые лучшие…

– Я вас прерву, Наймит, они отнюдь не лучшие. Ослы, мулы, рабочие клячи. Если честно…

– Не сомневаюсь, сир. Нужно им немного польстить, чтобы стали сговорчивее. Потом, поверьте, они все вернут с лихвой. Во-первых, потому что люди неимоверно привязаны к своим животным. Во-вторых, потому что им необходимо перемещаться. С тех, кто пожелает вернуть свою животину, вы возьмете тройную цену. Причина? Инфляция. Объяснение туманное, вызывающее доверие. Большинство людей и медведей понятия не имеют, что это такое. Результат: те, кто сможет заплатить, заплатят. Те, кто не сможет, пусть ходят пешком. Ваша выгода в том, что вы замедлите общение Плоскогорья с другими провинциями. Если вы проявите особенную дальновидность и учтете отдаленные последствия, то позволите выкупать только мулов и меринов. Они ведь не размножаются. Откуда же брать жеребят?

Герцог Инферналь не выпускал из горсти бородки. Стратегии иноземца повергали его в изумление. А Жакар уже взялся за карандаш, чтобы высчитать будущую выгоду.

– В четыре! – объявил он, загнув четыре пальца на искалеченной руке.

– Что вы сказали, сир?

– В четыре раза дороже продам им мулов! А может, и в пять. Почему бы и нет?

Наймит в ответ широко улыбнулся, сияя безупречными белоснежными зубами.

– Возьмете подороже, проиграете, сир. Угождать народу означает охранять собственный трон.

Жакар помрачнел.

– Вы говорите как кузнец…

– Какой кузнец, сир?

– К черту кузнеца, – отмахнулся король. – Я последую вашим советам, Наймит. Они необыкновенно толковые! Можно подумать, будто вы издавна знаете наш остров и всех жителей. Согласны со мной, Инферналь?

Герцог утвердительно кивнул безо всякого энтузиазма. Наймит скромно поклонился.

– Математические расчеты, сир. Достаточно применить их в нужный момент, в нужном месте и в правильном соотношении.

– Ладно, ладно. Хватит.

Жакар зевнул и взглянул на стеклянные часы. Если он вернется к Виктории слишком поздно, она будет в ярости.

– Вы довольны своими покоями, мсье Наймит? Все в порядке? – осведомился он. – Может быть, вам что-нибудь нужно?

– Ничего, сир. Я не заслуживаю столь щедрого гостеприимства.

– Полно, полно. Мы плодотворно потрудились. Но час уже поздний.

Жакар почесал песий бок носком сапога.

– Что, Стикс, уснул? Спокойной ночи, господа.

Предельно ясный намек. Наймит и Инферналь разом поклонились и вышли из душной курительной в освежающую пустоту коридора. Тут оба сообразили, что им предстоит совместный путь в Восточное крыло замка.

– Вы произвели на короля впечатление, – выдавил Инферналь, с трудом скрывая досаду.

– Приятно слышать похвалу из уст главного советника короля.

– С чего вы это взяли?

– Вас милостиво избавили от томительно присутствия на королевском ужине, зато пригласили в курительную.

– И?

– В курительной король собственноручно наполнил вам стакан.

– Да? А вам разве нет?

– Нет. Мне наливал мажордом.

– Честно говоря, я не понимаю, куда вы клоните.

– Похоже, вы завоевали не только доверие короля, но и его дружбу.

Наймит приостановился, развернулся к герцогу и заглянул ему в глаза.

– Кто дружит с королем, тот управляет королевством вместе с ним, господин герцог.

В голубеньких глубоко посаженных глазках банкира промелькнула тревога. Этот выскочка уже в курсе его надежд? Он их одобряет или нет? Хочет заключить союз или оттереть его? Понять невозможно.

– Наш король заслуживает абсолютного единовластия, – осторожно ответил он.

– Ваш король заслуживает империи, – подхватил Наймит.

17

Наймит всегда поднимался до рассвета, и первое утро во дворце не стало исключением. Он выпил стакан холодной воды и принялся за ежедневную зарядку, принимая необычные, очень полезные позы по системе, называемой «йогой». В столовой он появился намного раньше всех остальных, когда Мадлен еще вытирала пыль. Наймит ей обрадовался. Жизнь закулисья привлекала его особенно. Ему нравилось завтракать стоя, пока обеденный стол полируют воском, перешагивать через мокрые плитки пола, смотреть, как открывают ставни, впуская бледное солнце.

Когда Наймит отворил дверь в столовую, Мадлен как раз ставила переговорную вазу на место. От неожиданности она вздрогнула и покраснела до ушей.

– Мсье рано просыпается, – проговорила она.

– Да, есть у меня такой недостаток.

– Принести вам завтрак?

Мадлен невольно обвела погрустневшим взглядом комнату: впереди еще столько дел!

– На кухне меня покормят, не беспокойтесь, барышня.

«Барышня». Мадлен покраснела еще больше.

– Полагаю, у вас есть имя. Как вас зовут?

– Мадлен.

– Красивое имя. Так вот, Мадлен, я пристроюсь здесь в уголочке, а вы продолжайте уборку.

Он сел за сервировочный столик, за которым обычно сидел Манфред. Мадлен закончила уборку, сама не своя от смущения. Она ушла, Манфред появился. Он тоже вставал ни свет ни заря, ведь Бенуа нуждался в нем с раннего утра. Обнаружив за своим рабочим столом непрошеного гостя, жующего яблоко, Манфред приостановился на пороге. Наймит медленно повернул к нему лицо. В свете бледного зимнего солнца смугло-золотой незнакомец казался ожившим персонажем восточной сказки. Манфред так удивился, что застыл на пороге столовой.

– Доброе утро, – поздоровался Наймит, соображая, в какой разряд поместить это новое лицо.

Нелегкое дело. Парадный фрак, сдержанные манеры опытного слуги. Благородная осанка, рабочие руки. А вот Манфред опознал в нем шпиона с первого взгляда. Шагнул в столовую после паузы и покосился на переговорную вазу, в которой Мадлен по средам оставляла ему список бдящих. Назойливый гость мешал Манфреду. В его присутствии он не мог вытащить список и заменить его другим.

– Доброе утро, – отозвался Манфред так же любезно. – Простите за беспокойство.

Он указал на столик.

– С вашего позволения, это мое место. Я консультант мажордома.

Наймит сейчас же вскочил.

– Вот оно как! Простите! Я думал, что это обычный сервировочный столик. Досадное заблуждение! Позвольте представиться – Наймит! Со вчерашнего дня на службе у короля.

Он протянул руку.

– Манфред, – представился Манфред и пожал протянутую руку. – Если чем смогу быть полезен, не стесняйтесь.

Он произнес это по привычке и тут же уточнил:

– С ведома мажордома, разумеется.

– Разумеется, благодарю вас.

Наймит хотел откусить кусок яблока, но внезапно остановился.

– Манфред… Манфред? Уж не мажордом ли вы короля Тибо?

Удивленный, что иноземцу ведомы такие детали придворной жизни, Манфред скромно потупился. У дверей послышались голоса: обычно первыми приходили завтракать королевский архитектор и мастер по витражам. Наймит покончил с яблоком, проглотив сердцевину и хвостик, потом небрежно направился к камину. Споткнулся на ровном месте, попытался ухватиться за каминную полку, ваза упала и разбилась.

– Какой же я неуклюжий, извините меня!

Манфред взглянул на груду осколков, из-под которой торчал уголок бумажного листка. Наймит опустился на колени, чтобы собрать их.

– Не трудитесь, мсье, оставьте! – Манфред подошел и помог ему встать. – Ваза некрасивая, король никогда ее не любил.

Наймит встал с листком бумаги в руках. Желтые глаза впились в глаза Манфреда.

– Какой король?

– Король Тибо, мсье.

– Он был прав, – согласился Наймит и протянул листок Манфреду. – Ваза некрасивая до отвращения. Хорошего дня, мсье Манфред.

Манфред стоял и смотрел ему вслед. Переговорной вазе пришел конец. Случайно или нарочно разбил ее навязчивый гость? Донесет ли он Жакару? Вне всякого сомнения. Безусловно. Но Манфред ошибся: больше никогда в жизни он не слышал ни о вазе, ни о листке бумаги.

Выйдя из столовой, Наймит отправился куда глаза глядят. Он вставал так рано, чтобы иметь хоть немного свободного времени. Обнаружил дверь, ведущую в сад, и вышел наружу, несмотря на холод. Дорожки, обложенные белыми камешками, каменная горка, розарий, пруд с плакучей ивой, фруктовые деревья, романтический колодец, плющ, лабиринт, столик – шахматная доска под старой липой, оплетенный ивовыми прутьями выход к Оленьей роще, что виднелась вдалеке. Все такое милое, такое уютное, все говорило о покое и безмятежности королевства Краеугольного Камня, о его любви к равновесию. Наймит выразил восхищение первому попавшемуся садовнику и заодно спросил, нет ли во дворце библиотеки.

Садовник указал ему на окна с зеленоватыми квадратами стекол и бледной тенью за ними. Наймит ринулся в путаницу коридоров и нашел библиотеку без особого труда. Вошел и ощутил невероятную грусть. Удивился и стал осматривать комнату. Глубокие кожаные кресла приглашали отдохнуть, пылинки плясали в бледном солнечном луче, аккуратные ряды книг терпеливо ожидали читателей. Ничего огорчительного. Присмотревшись к молодой женщине, что не обратила на него ни малейшего внимания и продолжала расставлять книги, он понял, откуда исходила волна печали. Хрупкая женщина под пожелтевшей фатой казалась призраком.

– Здравствуйте, – едва слышно поздоровался Наймит.

Элизабет отшатнулась и закрылась альбомом, переплетенным в розовый шелк.

– Простите, простите, – стал извиняться Наймит. – Я… я ищу одну книгу…

Элизабет опустила розовый щит. В ее больших глазах читалась мука затравленного зверя.

– Не сомневаюсь, вы мне поможете, – подбодрил он библиотекаршу. – Я недавно приехал, принят ко двору. Интересуюсь королевством Краеугольного Камня. Мне хотелось бы почитать о нем. Какого-нибудь местного автора.

– Что именно вас интересует? – осведомилась она тусклым голосом.

– Все! Меня интересует все!

Элизабет подумала о девяти томах «Энциклопедии естественного мира». И сразу почувствовала: у нее нет сил ворочать эти тома. Но ничего другого найти не смогла, сколько ни оглядывала полки. Она отложила розовый альбом, тот оказался на самом краю стола и едва не упал, так что Наймит подхватил его.

– Это же стихи! Поэзия Бержерака, – обрадовался он.

Элизабет решила внести в каталог все книги, которые они прочитали вместе с Гийомом, и расставить их по местам: пусть библиотека проглотит их и переварит. Она не ответила посетителю, поскольку сосредоточенно передвигала вдоль полок лесенку.

– Я знаю их с детства, – продолжал Наймит, перелистывая страницы. – Красивые стихи, не правда ли?

– Да.

Машинально Элизабет подобрала юбку, собираясь взобраться наверх.

– Позвольте мне?

– Нет.

Наймит долго ждал. В конце концов Элизабет вытащила первый том «Энциклопедии» и чуть не свалилась под его тяжестью. Наймиту пришлось подхватить лестницу, библиотекаршу и толстенную книгу, словно у него вдруг выросли три пары рук. К счастью, он справился, и ничего плохого не случилось.

– В этой книге, – равнодушно сказала Элизабет, заметив, что незнакомец открыл раздел «Ботаника», – вы найдете ответ на все вопросы, которые вам раньше и в голову не приходили.

– Тысяча благодарностей. Единственное, что я хотел бы узнать немедленно, это ваше имя.

Элизабет закрыла глаза. Она так от всего устала.

– Сами догадайтесь, – со вздохом ответила она.

– Не могу. Что же вы так не любезны со мной? Доброе слово и кошке приятно.

Услышав поговорку, Элизабет вдруг вся сморщилась, задрожала и разрыдалась. Наймит успокаивающе положил ей руку на плечо, острое, как угол стола.

– Кошке приятно! – рыдала Элизабет. – Олаф, мой Олаф! Лучше уж мне умереть! Жить не хочется!

Ее мать только что рассказала об исчезновении любимого кота. Как она и опасалась, это известие окончательно добило ее несчастную дочь…

– Вы скучаете по своему коту, не так ли? – мягко спросил Наймит, словно не замечая истерических рыданий библиотекарши.

Элизабет успокоилась так же внезапно, как разрыдалась. Вытерла глаза ветхим платочком, пожелтевшим, как ее фата. Наймит снял руку с плеча бедняжки.

– Да, скучаю.

– Кота зовут Олаф?

Она подняла на незнакомца заплаканные глаза.

– Как зовут кота, догадались, а как меня – нет. Почему?

Только что она оглушительно звала Олафа, так что стекла дрожали, и вдруг напрочь забыла об этом.

– Это самое лучшее имя для кота, потому и догадался.

Она слабо кивнула с видимым одобрением.

– Вы тоже так считаете?

– Конечно! Позвольте, я выскажу еще одно предположение: он сбежал?

– Я оставила его у моих родителей. Он отправился гулять и не вернулся… Наверное, заблудился. Олаф совсем не знает тех мест.

– Понимаю. Порой свобода одних дорого обходится другим.

Услышав это глубокомысленное замечание, Элизабет вновь потеряла нить разговора, унеслась куда-то далеко-далеко. Но на этот раз погрузилась не в пучину отчаяния, терзавшего душу, а в мягкую теплую вату, где ей стало уютно. Наймит рассудил, что на какое-то время опасность самоубийства миновала и лучше всего оставить страдалицу в покое.

– Мне пора, – вежливо откланялся он. – Благодарю вас за ценную книгу. Хорошего вам дня, милая барышня.

– Я замужем.

– Извините, мадам…

– Лебель.

– Ах, вот оно что. Мадам Лебель. Мне бы и в голову не пришло.

Наймит медленно спустился по лестнице вниз. Госпожа Лебель. Он прекрасно знал, кто муж библиотекарши. И, наслушавшись пересудов в портовой харчевне, понимал, что отыскать его так же невозможно, как кота Олафа.

18

В тот же самый день, ближе к полудню, Жакар в короне и мантии чинно воссел на трон, у его ног расположился Стикс. Чтобы облегчить работу придворному художнику, трон спустили с помоста вниз, а короля идеально выбрили. Художник явился не один. Помощники и ученики разложили в зале палитры, кисти, краски, губки, мастихины и недавно изобретенный аппарат, позволяющий точно рассчитывать перспективу. Подмастерья здесь же, в передвижной мастерской, готовили краски, растирали яичные желтки с различными пигментами. Передавали мастеру кисти, словно хирургу – ланцеты. Все нервничали, надеялись, что Жакар доверит им еще и реставрацию старинных фресок, изображавших идеального правителя. Жакар пожелал, чтобы этому мифическому персонажу пририсовали его лицо. Позади дожидался своей очереди придворный архитектор с огромным рулоном бумаги под мышкой, в плоской шапочке с бубенчиками, какие обычно носили на острове представители этой профессии.

Не хватало только Наймита. Жакар распорядился его позвать, но никому не пришло в голову искать иноземца на кладбище, где тот размышлял среди могил. Пять важных персон государственного значения пропали за короткий промежуток времени: Тибо, Эма, Сидра, Мириам и Гийом. Над одним воздвигли надгробную плиту. А вот где остальные? Живы они или мертвы? Любопытное, однако, королевство.

Слуга случайно заметил Наймита и попросил немедленно явиться в Тронную залу. Наймит прошествовал по красной дорожке, разглядывая работу художника. Лазурный фон стоил целое состояние. Такой оттенок давала только растертая в порошок драгоценная бирюза, поэтому даже крошечный клочок неба на парадном портрете символизировал благосостояние. Лицо Жакара написано с поразительным сходством: смуглая кожа, чувственный рот, квадратный подбородок, густые черные волосы по плечам. Оставалось место и для второй фигуры, однако на этот сеанс королева явиться не пожелала.

– Шрам не нужен, – в сотый раз напомнил Жакар.

– Разумеется, ваше величество, – отозвался художник. – Только умоляю, оставьте в покое скипетр.

Жакар никогда не отличался терпеливостью и не мог усидеть на месте. В полнолуние он становился особенно беспокойным. Мурашки бегали по спине, его так и подмывало сбежать, он нервно принюхивался и оборачивался на малейший шорох. Сейчас его что-то особенно раздражало, потому что под глазом жилка билась и на виске набухала вена.

– Наймит! Наконец-то! – воскликнул король, повернувшись к художнику в профиль. – Познакомьтесь, придворный живописец, его подмастерья, а за ними – фон Кинкель, мой архитектор.

– Фон Вольфсвинкель, сир, – поправил архитектор.

– Пусть так, – небрежно отмахнулся Жакар.

Его внимание привлек гул шагов, тяжелых и медлительных. На этот раз король глядел анфас.

– А вам что здесь понадобилось?

Двое слуг воспользовались тем, что бронзовые двери распахнулись перед Наймитом, и вошли за ним следом. Они с трудом волокли огромный чемодан.

– Ваше величество, мажордом велел передать его вам как можно скорее.

– Что нужно от меня этому сундуку? Он просил аудиенции? Обращался к Аристотелю?

Слуги поставили чемодан у ног короля и вытерли пот. Это был самый злосчастный чемодан в королевстве. Обстоятельства менялись стремительно, поэтому его то спешно наполняли, то опустошали. Золотыми буквами выгравировано имя хозяина: Теодорус Будвиг, герцог Овсянский. Жакар разразился неудержимым хохотом. Один из слуг робко подал голос:

– Ваше величество, мажордом просил передать, что чемодан находился в комнате, что пустует со дня вашей коронации. Комнату очистят и заново обставят к вечеру для баронессы Буржуа. Мажордом ждет ваших распоряжений относительно содержимого чемодана. Он полагает, что в нем творения придворного поэта. Библиотека…

– Овсянский – придворный поэт? – презрительно оборвал его король. – Сжечь! Все сжечь!

– У вас есть придворный поэт? – заинтересовался Наймит.

– Сущий мошенник, мой дорогой. Хуже поэта земля не видела. Одним словом, паразит.

– Он живет во дворце?

– Нет. Улетучился в один миг. Не знаю, куда он делся, и искать его не собираюсь. Пусть убирается, откуда пришел.

– Он что, иностранец?

– А вы как думали? Герцог Овсянский! Титулом его пожаловал не я, это уж точно!

Жакар кивнул слугам.

– Очистить помещение! Все сжечь, я сказал! Поэмы, чемодан – все!

Слуги пыхтя потащили чемодан обратно. Наймит задумчиво смотрел им вслед.

– Если бы ваше величество соизволили позировать дальше, – напомнил художник, ожидая с кистью в руке.

– Ах да.

Жакар повернулся в профиль к Наймиту и художнику, затем обратился к гостю:

– Я призвал вас, чтобы показать чертежи моей крепости. У вас есть опыт в строительстве оборонительных сооружений. Я рассчитываю на ваши советы. Разложите план вот здесь, на полу, у моих ног, чтобы мне хорошо было видно. Левее! Вот так.

Фон Вольфсвинкель и Наймит встали на колени перед королем и почувствовали зловонное дыхание Стикса.

– Я должен их тоже написать на вашем портрете? – забеспокоился художник.

– Нет, конечно. Для вас их не существует. Фон Кинкель, прокомментируйте ваш чертов чертеж.

На чертовом чертеже узнать дворец было довольно трудно. Восемьдесят помещений превратились в сто двадцать девять. Вдвое увеличилось число будуаров и курительных. Появилось три бальных залы. Зато исчезла музыкальная комната, поскольку король не интересовался музыкой, лишь деньгами, что приносили концертные турне за границей. То же самое касалось и театров. Хлев, овчарня, рига и птичник переместились в Оленью рощу, в самый-самый дальний угол. С тех пор как придворных больше не заставляли работать наравне со всеми на ферме, они старались держаться подальше от навозных куч. Дворец в проекте окружала высокая стена с дозорной башней и ров с подъемным мостом. Архитектор сам еще не оправился от шока. Сначала он занимался реставрацией башни Дордонь, потом ему поручили срочно перестраивать домик сторожа в парке, а теперь – перекраивать весь дворец в дикой спешке.

Наймит знал, что королевство Краеугольного Камня – самое неприступное из всех Северных стран. Во-первых, наиболее отдаленное. Во-вторых, к нему невозможно приблизиться незаметно – любое судно видно издалека. В-третьих, к его скалам нельзя причалить. Корабли приставали в Овечьей бухте, доплывая сюда по узкому извилистому проливу, где помещался только один корабль. А во Френель попадешь только во время прилива, и то без помощи местных жителей не обойдешься, не то напорешься на острые скалы. Словом, чужеземного вторжения опасаться не приходилось. А внутри королевства горстка тебеистов и сторонников покойного короля с королевой-изгнанницей едва ли представляла серьезную угрозу. От кого защищаться? Зачем строить крепость? С чего вдруг?

Наймит не стал выражать недоумение вслух. Сосредоточился на изучении крепости в целом, затем углубился в детали. Его опыт не ограничивался архитектурой Северных стран, он простирался и на Восток. Его познания впечатлили придворного архитектора, тот взял у одного из подмастерьев грифельную доску, вручил Наймиту мел и попросил кое-что зарисовать. Четкость рисунка, точность перспективы понравились художнику.

– Великолепно, мсье Наймит, просто великолепно. Вы прирожденный график. А что касается портрета, ваше величество, солнце садится, тени переместились…

– И что же?

– А ее величество все еще к нам не присоединилась…

– Знаю.

– Это двойной портрет, вы должны быть вместе…

– ЗНАЮ!

Король кипел от гнева. Портрет призван утихомирить страсти, которые разгорелись из-за новой монеты с изображением короля на одной стороне и Стикса на другой. Виктория считала, что на другой стороне должна быть она или хотя бы ее герб. Идея двойного парадного портрета ее немного успокоила. Ради него она придумала особую прическу и маникюр. Первый сеанс был назначен на день ее рождения, так что Виктория и вовсе растрогалась.

На самом деле чуткостью и тактом Жакар не блистал, он назначил день наобум, совершенно забыв про день рождения супруги.

Для Виктории, ожидавшей подарков, это был пренеприятный сюрприз. Она попыталась напомнить о себе разными намеками, но Жакар только рассеянно потер бровь. Ах, так? Разобиженная Виктория решила отомстить: на портрете вместо нее рядом с королем и собакой останется пустое место. Пусть король на фоне бирюзовых небес предстанет рогоносцем!

– Вас что-то тревожит, ваше величество? – отважился спросить Наймит.

Жакар набрал побольше воздуха в легкие:

– Вам знакомы превратности семейной жизни?

Наймит развел руками. Подобные трудности ему совершенно чужды. Он монах и всегда хранил чистоту. Да и особенности профессии не позволяли ему к кому-то привязываться. Во-первых, он никогда и нигде надолго не задерживался. Во-вторых, любящий всегда уязвим. Если рождаются дети – это хуже всего. Отца можно шантажировать, угрожая им. Ради детей он проговорится, предаст, продаст, накинет себе петлю на шею. Наймит наблюдал такое сотни раз. К тому же всему остальному он предпочитал безупречные математические формулы. Главное, оказаться в нужном месте, в нужное время, не нарушая общей гармонии.

– Спрашивайте, ваше величество.

– Представьте себе, что сегодня день рождения королевы, а я…

Жакар замолчал, открывая рот, как рыба, выброшенная на берег.

– А вы об этом забыли, – закончил Наймит.

Все вокруг вздрогнули. Приступы гнева Виктории чудовищны, от них сотрясались этажи, слуги неделями страдали от бессонницы, королевская казна истощалась…

– Естественно, у великого правителя-реформатора голова занята другим, – кивнул Наймит. – Ничего страшного, сир. Еще не поздно преподнести королеве подарок.

– Какой? У нее все есть!

– Достаток еще не означает полного довольства. Дамам нужны роскошь и внимание. Давайте придумаем, чем ее порадовать. Драгоценностями, нарядами, пышной обстановкой? Книгами? Духами?

– Пожалуй, духами. Кажется, флакон почти пуст.

– Отлично, сир. Каков ее любимый аромат?

– У нее всегда одни и те же духи. С птичьим названием. Тип, который готовит их, живет в Исе. Дорога неблизкая.

– Понимаю… Скажите, ваше величество, такими духами пользуется только королева?

– Понятия не имею.

Тут Жакар вспомнил, как бесновалась Виктория, узнав, что одна из ее подруг тоже душится «Нежной голубкой», и спохватился:

– Нет, не только.

– Прекрасно, ваше величество. Подходящий повод получить у парфюмера сертификат эксклюзивности.

Жакар на секунду задумался, не отрывая взгляда от Стикса. Эксклюзивность – мания Виктории, ею она дорожила больше всего на свете. Идея неплохая. Но времени маловато. Жакар посчитал на пальцах изувеченной руки, сколько оставалось до ужина. Три часа. Потом прикинул, сколько потребуется на то, чтобы добраться до мэтра Мерлина и вернуться во дворец. Пальцев не хватило. Ничего не выйдет. Если только…

– ЛАКЕЙ! – рявкнул король.

Лакей приблизился.

– Позвать посыльную!

– Какую, ваше величество?

– Посыльная у нас одна, идиот! Пусть явится сию секунду!

Эсме возникла в Тронной зале как по мановению волшебной палочки. Она была неприятно удивлена, застав там Наймита. Он сделал вид, будто не узнал ее, и она сочла за лучшее последовать его примеру. Но почему-то мысль о некоем сговоре между нею и иноземцем порадовала Эсме. К тому же день выдался счастливый: король наконец-то доверил ей «срочное», «наиважнейшее» поручение! По сути смехотворное. Зато она сможет развеяться.

Эсме мчалась как ветер и в мгновение ока достигла одной из самых нарядных улиц Иса. Спешилась перед магазином парфюмера. Особая вселенная! Среди стеклянных стен на стеклянных полках стояли сотни флаконов с прозрачными жидкостями всех цветов радуги – ярко-синими, соломенно-желтыми, густо-красными, небесно-голубыми. Расставлены по запахам – восточные, цветочные, лесные, фруктовые. Ваниль, жасмин, роза, черное дерево, мандарин, бергамот, пачули, герань и сандал затаились внутри, готовые вырваться на волю. Странное дело! В магазине ничем не пахло. Мэтр Мерлин позаботился о герметичности флаконов и высокогорной чистоте воздуха, чтобы покупатели смогли оценить аромат каждого образчика духов.

Эсме в грубых сапогах влетела как ураган и чуть не смела витрину. Она подоспела вовремя, мсье Мерлин как раз расставлял на полках внушительный запас духов «Нежная голубка». После коронации Жакара он собирался продавать их в качестве «королевского аромата». Мерлин охотно передал Эсме семь флаконов для королевы и любезно подписал сертификат об эксклюзивности, хотя тот наносил немалый урон его коммерции. Поначалу Эсме решила, что парфюмер – манерный зануда. Как вдруг он сказал:

– Жаль, что я ничем не могу помочь псу его величества, Стиксу. Воняет он нестерпимо.

Эсме от души рассмеялась. Увидев, что шутки о короле посыльную не смущают, Мерлин решился спросить:

– А не могли бы вы передать небольшой подарок Даме жезлов?

Вопрос непростой, Эсме помрачнела. Никто не знал, где скрывалась Эма. Ладно, найти ее можно, и все равно поручение крайне опасное, неприятное. Зачем Мерлин спросил? Прощупывал почву? Можно ли доверять парфюмеру? Что ему нужно на самом деле? Помочь изгнаннице или наказать предательницу? Сертификат для Виктории – дань искреннего уважения или хитрое прикрытие?

Эсме всегда вела себя с предельной осторожностью. Вместе с тем она чувствовала себя такой одинокой! Пария среди бестолочей и кретинов. Искушение слишком велико.

– Если бы я знала, где Дама жезлов, я бы сделала все возможное и невозможное, чтобы передать ей подарок.

Мэтр Мерлин широко улыбнулся, от его светской манерности не осталось и следа.

– Так я и думал, – сказал он, почесывая кончик носа.

– Вы дадите мне поручение?

– Нет.

Эсме внезапно охватил страх.

– А зачем тогда спрашивали?

– Чтобы знать наверняка.

Она рывком надела сумку через плечо, сердясь на себя за то, что разоткровенничалась. Сущее самоубийство.

– Теперь знаете, – буркнула она и вылетела за дверь.

Обратно Эсме неслась еще быстрее. Пусть при дворе ее ценят и уважают. Благодаря ее расторопности Жакар успел подарить жене духи и сертификат во время ужина. Виктория так растрогалась, что пустила слезу над цикорным салатом с абрикосами. Наймит получил от короля дружеский пинок ногой под столом и благодарность в курительной.

– Фу-у, какое облегчение! Спокойная жизнь! – воскликнул король, сбросив куртку на руки Бенуа и повесив саблю на крюк. – Семь флаконов благовония посреди чревоугодия. Игра стоила свеч. Молодец посыльная!

– Раз она такая стремительная, сир, обратим ее таланты себе на пользу, – подхватил Наймит.

– Мы не можем ей доверять, – пробурчал, насупившись, Инферналь.

Во время праздничного ужина Наймит был так чарующе любезен, что даже герцогиня Инферналь, его супруга, женщина холодная и осмотрительная, подпала под его обаяние. К тому же банкир всегда беспокоился, как бы король не принял необдуманных решений в полнолуние. В этот день слуги расставляли повсюду пустые чернильницы, чтобы избежать ненужных подписей под опрометчивыми указами. И, само собой разумеется, банкир не собирался преждевременно награждать посыльную.

– Исполнительная и проворная посыльная на скалистом острове с разбросанными провинциями! Обидно упустить такую, сир, – не унимался Наймит. – Осмелюсь заметить, если долго пренебрегать ею, можно ее обидеть. Она переметнется.

– Мы боимся, что уже переметнулась, – уточнил Инферналь.

Стикс заворчал, как ворчал всякий раз, когда герцог вмешивался в беседу.

– Вы стали королем не вчера, – продолжал Наймит, не обращая внимания на герцога и на пса, – если бы посыльная хотела от вас уйти, она бы ушла. Власть в государстве сменилась, а она осталась во дворце.

Герцог прищурил голубые глазки, он собирался что-то возразить, но король повернулся к нему спиной.

– Вы дали мне столько дельных советов, Наймит, что спорить с вами я не стану, – сказал Жакар и взглянул на стеклянные часы.

– Поздний час, однако! Заметили, милый мой, что сокровище Фенелона верно служит моему семейному очагу?

– Еще бы, сир!

Наймит также заметил, что сокровище опаздывает на минуту по сравнению с безупречными часами, с которыми он не расставался. Интересно, кто заводит стеклянные часы? У него самого зачесались руки.

– Мы заговорили о Фенелоне, – продолжал Жакар, – и вот что я хочу вам сказать. Я сообщил владельцам сокровищ, что даю им два месяца на то, чтобы их забрать.

– А потом, сир?

– Я их конфискую.

– Сир! К кому-то весть об этом дойдет только через два месяца!

– Знаю. Тем хуже для них. Разве у меня есть выбор? Нет. Чудовищный экономический кризис. Братец сбежал, оставив мне пустую казну. Поневоле пойдешь на крайние меры.

Наймит промолчал. Если бы король с ним вовремя посоветовался, то обошелся бы без крайних мер. Но время упущено, прошлого не вернешь. Теперь критиковать бессмысленно.

– Кажется, у вас усталый вид, – продолжал Жакар. – Говорят, вы очень рано встаете, так что день был долгим.

Наймит догадался, что король хотел поговорить с канцлером с глазу на глаз, и тут же откланялся. Как только за ним закрылась дверь, король сердито спросил:

– Инферналь! Что с вами? Вы ревнуете?

– К кому, мой король?

– К нему, черт побери, к Наймиту!

– Разумеется, не ревную, ваше величество. Чудесный человек. Обворожительный. Правда, работает на вас только со вчерашнего вечера. И напомню, сюда его послали, чтобы вас уничтожить.

– Он не говорил бы об этом так спокойно, если бы выполнял это задание.

– Возможно, вы правы, сир, но пока он еще ничем не подтвердил своей преданности. Вместо имени – нелепое прозвище. Мы ничего о нем не знаем.

Жакар со стуком поставил стакан на мраморный столик.

– Беда ваша в том, Инферналь, что вы излишне подозрительны. Возьмем, к примеру, посыльную. Наймит прав: почему я должен обходиться без такой ценной помощницы? Конечно, вы мне скажете: мы не знаем того, не знаем этого, что, если вдруг, та-та-та-та. И о Наймите то же самое. Но я был бы последним дураком, если бы не воспользовался его советами.

Расстроенный герцог задумался: что, если Наймит, расхваливая Эсме, добивался своей личной выгоды, просто-напросто оттирал банкира от короля? Тогда он дьявол во плоти! И Жакар, хоть и обладал верным чутьем, все равно угодил к нему в сети. Герцог открыл рот, но король не дал ему и слова сказать:

– Вы ревнуете, Инферналь, этим все сказано. И я вам скажу почему: Стикс никогда не рычит на Наймита, а вам до сих пор обмазывает слюной панталоны.

Герцог постарался сдержаться. Он знал Жакара уже много лет. Он о нем заботился, поддерживал его, защищал. Поставил ему на службу свой ум, богатство, связи. Ради него подкупил половину Иса. Король молод и жаден. На троне он совсем потерял голову. Власть опьянила его. Это может плохо закончиться.

Инферналь не допустит несчастья. Он подозрителен? Нет, он предусмотрителен. Упорство и осторожность помогли ему собрать немалые богатства при Альберике и Тибо, а теперь он ясно ощущал: от хитреца и обманщика Наймита добра не жди. Сегодня же вечером он напишет письмо в Бержерак одному своему знакомому и получит сведения об этом втируше. Если против него найдется хоть какой-нибудь компромат, Инферналь раздавит его как таракана.

19

И для тех, кто пострадал от тирании Жакара, и для тех, кто при нем благоденствовал, время текло одинаково. Январское небо посыпало их снежными хлопьями, река текла еще не скованная льдом, деревеньки мирно дремали. Играя в домино со старичками, Лукас наблюдал, прислушивался, ждал. Лисандр больше не приносил вестей из дворца, и теперь он сам писал Манфреду, надеясь хоть что-то разузнать об Эме. Но не получил ни единого ответа – все письма перехватывал Бенуа. Тогда он обратился за вестями к Габриэлю.

Конюший сообщил, что о Даме жезлов никому ничего не известно. Посетовал, что нет больше бесплатной школы и что Виктория взяла к себе в свиту его дочку Эмилию. Пожаловался, что Игорь, чистокровный вороной конь Жакара, отныне в конюшне главный, а в конце предостерег, что не стоит продолжать переписку: «Голова и так идет кругом, а вскоре и вовсе скатится с плеч». Закончил он письмо так: «Береги свою голову, Лукас, если сумеешь, а чтобы сберечь мою, сожги письмо».

Лукас сжег письмо и продолжил ждать. Время от времени он навещал бдящих с замерзшими ресницами. Жакар диву давался: «Надо же, и зима их не берет!» Списки Мадлен его утомили, король перестал за ними шпионить, просто пересчитывал издалека.

Все бдящие – бунтовщики, однако убеждения у них разные. Тебеисты мечтали уничтожить монархию. Монархисты хотели возвести на трон другого короля, вот только не знали кого. Сильвен Удача по-прежнему мечтал о стреле, что пронзит Жакара, и обдумывал, как бы ему попасть во дворец неузнанным.

Многие ждали чудесного возвращения Мириам, но, разумеется, не отваживались отправиться в лес и найти ее. Лукас всех смутил и удивил, объявив, что Тибо и сам был тебеистом, поэтому достаточно найти его верного последователя или сторонницу. Тогда новый король или королева вернет прежние порядки.

– Что за новый король? – спрашивали его.

Ответа не было. Вопреки внутренним разногласиям, бдящие любили собираться вместе. Гибель Тибо сплотила их, они дружно ненавидели Жакара и одинаково кашляли и чихали на зимнем холоде.

Когда Лукас случайно встречал Эсме в портовой харчевне или на улице, она его гордо не замечала. Он видел, как она терпела оскорбления, мужественно мирилась с одиночеством, несла неблагодарную службу. И не желая обесценить ее усилия, тоже делал вид, что с ней не знаком. Эсме получила разрешение странствовать по всему острову. Королевские поручения казались ей бессмысленными и пустяковыми. Чтобы извлечь из путешествий хоть какую-то пользу, она решила разузнать о мнениях некоторых важных персон. Посланная к одному красильщику в Рок-ан-Фай, нарочно остановилась на постоялом дворе Марго ради этой цели.

Спешившись у потертого коврика, Эсме услышала скрип вывески, подняла глаза и увидела новую надпись.

Большими золочеными буквами значилось: «У герцогини».

Надо же! Герцогиня!

Эсме невольно замешкалась на пороге. Однако, судя по всему, владелица та же. Никакого блеска, наоборот, дом обветшал. В черепичной крыше появились черные проплешины, по-прежнему квохтали куры на заднем дворе, вонь из Медвежьей ямы отравляла воздух. Тот же фасад: кирпич вперемешку с камнями, трещины между ними заделаны известкой как бог на душу положит. Посыльная все еще медлила, но тут из харчевни вышел посетитель и любезно придержал для нее дверь. Эсме вошла.

Она сразу заметила свою собственную кружку, та по-прежнему висела над стойкой среди кружек постоянных посетителей. Потом увидела Марго. Хозяйка суетилась, обносила столики, – тому пиво, другому рагу. И ругала кошку Мимин, что вечно путалась под ногами. В глубине харчевни девчушка сметала сор метлой. Неужели Сири? За стойкой совершенно лысая голова клонилась к подносу с чашками, дымящимся чайником, горой бисквитов с вареньем и взбитыми сливками.

Лысый мужчина обернулся, и Эсме с трудом удержалась от смеха. Без парика и плоеного воротника герцог Овсянский стал неузнаваем. Как любой хозяин харчевни, он работал в рубашке, коротком жилете и фартуке. От прежнего поэта остались лишь острые локотки, срезанный подбородок да привычка пить чай в четыре часа дня. В день коронации Жакара, как известно, он сбежал из дворца, нанял мула и собрался просить руки Марго. Сказано – сделано. Они просто созданы друг для друга. Герцог обладал утонченностью, восхищавшей Марго, а хозяйка харчевни – храбростью, которой ему так недоставало. И потом разве плохо звучит: «Маргарита Дешан, герцогиня Овсянская»? Титул, передаваемый от отца к сыну из поколения в поколение, был по-настоящему древним, не то что звания нуворишей Жакара. Отныне Марго считала себя единственной подлинной герцогиней в королевстве Краеугольного Камня. К тому же ее возвысила любовь, а не тиран и убийца в обмен на лизание сапог. Вот почему она заказала новую вывеску с золочеными буквами.

– Марго! Чай готов! – позвал муж.

– Иду, Тезаурус, милый, – откликнулась она и направилась к стойке.

Марго так и не научилась правильно произносить его имя.

Оба одновременно заметили посыльную и переменились в лице. После всего, что произошло, как она посмела? Теодорус нервно смял тряпку, Марго сняла с крючка кружку Эсме, ругая себя за то, что ее сохранила. Пришлось совершить над собой усилие и сдержаться. И до них доходили жуткие слухи о палаче-колбаснике, что пытал неугодных в подземелье дворца. Лучше дружить с прислужниками Жакара, особенно если у тебя на чердаке прятался Сильвен Удача.

Марго обеими руками оправила на себе блузку.

– Хотите чаю?

– Спасибо. Не откажусь. Сахара нет?

– Нет.

– А меда?

– Нет.

– Я так и думала. У кого есть сахар, тот и медом лакомится. А другие вовсе без сладкого обходятся.

Эсме хотела выразить сочувствие к обездоленным и неприязнь к богачам, что с жиру бесятся.

– Что верно, то верно, – кивнула Марго.

– Не беспокойтесь, я и без сахара обойдусь. Может, у вас молоко найдется?

– Да, корова есть, а стало быть, и молоко. Хотите?

– Да, пожалуйста. Небольшое облачко.

Эсме подставила кружку, Теодорус капнул туда молока.

– Ну это легкий туман, а не облачко, – запротестовала Эсме.

– Облачко с четкими очертаниями, приглядитесь.

– Ладно, ваша правда. Внешний вид всегда обманчив.

Поставив локти на стойку, с кружкой в руках, Эсме наслаждалась душистым чаем. Он в меру настоялся, заварен на фильтрованной воде, не доведенной до кипения.

Марго в недоумении к ней присматривалась, продолжая мыть стаканы. Стало быть, внешний вид обманчив? Может, посыльная никогда не предавала Тибо? Можно ли верить ей на слово? Да или нет? Пока нет твердой уверенности, придется хранить ее кружку.

Сохранить свою кружку в пристанище всех заговорщиков – недурной первый шаг. Эсме рассчитывала со временем завоевать полное доверие герцогини Маргариты. По иронии судьбы ей приходилось с неменьшим рвением завоевывать доверие Жакара. Хотя король и подпал под обаяние Наймита, блестящего чужеземца-красавца, посыльная получала пока лишь самые ничтожные поручения.

Наймит – дипломат по призванию. Он неустанно обхаживал короля. Сыпал советами, предлагал изощренные тактики, выдавал себя за ясновидящего. И оставался пунктуальным на удивление благодаря своим чудо-часам. Наймит осторожен и предусмотрителен на иной лад, не так, как Инферналь. Герцог остерегался решительных действий, а Наймит изобретал средства, что позволяли ему обходить препятствия. Подобно фокуснику, он умело отвлекал внимание публики от своих манипуляций. Преподносил новые поборы как щедрые добровольные пожертвования, выдавал прихоти короля за желания народа. Гений! Иначе не назовешь.

Именно поэтому король решил поручить одно важное дело именно Наймиту. Почву для этого шага Жакар стал прощупывать задолго до того, как взошел на трон.

В тот вечер в обоих каминах курительной ярко полыхал огонь. Королю даже в расстегнутой рубашке было жарко, а стекла дрожали от злого колючего северного ветра.

– Виски, Инферналь?

– Совсем немножко. Благодарю, ваше величество.

– Чуть побольше, Инферналь. Не стесняйтесь.

– Чуть поменьше, сир.

– Любит поторговаться, – усмехнулся Жакар и налил герцогу полстакана виски.

– Издержки профессии, – вежливо отозвался банкир.

– А вам, Наймит?

– Мне, как всегда, воды, сир.

Прозорливость Наймита отчасти объяснялась тем, что он сохранял трезвую голову, когда окружающие все больше хмелели. Наблюдал, как по-разному собеседники теряют чувство самосохранения и контроль над словами, жестами, чувствами. Вот сейчас, например, он заметил, что Инферналь нервно пощипывал бородку. Герцогу не понравилось, что король собственноручно налил иноземцу воду.

– Божественный нектар, – провозгласил правитель. – Как подумаю, что водохранилище до сих пор загрязнено тиной и гнилью! Чтобы наполнить чашку чистой водой, приходится пересекать все королевство, из края в край.

Он сердито глянул на мажордома в плаще, подбитом красным мехом, что совершал один промах за другим. Несчастный Бенуа попытался слиться с деревянной панелью, но раздражение Жакара не улеглось, и он выслал беднягу из комнаты.

– Природа вступит в свои права и как-нибудь очистит водохранилище, это еще не беда, – тяжко вздохнул король. – Вот если бы она так же расправилась с тебеистами… Вы что-нибудь выяснили о них, Наймит?

– Пока ничего не выяснил, сир. Зато я прочитал книгу.

Жакар чуть было не подавился глотком виски.

– Врага надо изучать, – произнес гость себе в оправдание. – Я проштудировал ее от корки до корки, а потом уничтожил.

– Если таков ваш метод… Очевидно, надо ему следовать. Лично я не стал бы марать рук подобной мерзостью. Лучше перейдем к хорошим новостям. Господа, поднимем бокалы за чудесные перемены, что ждут нас в ближайшем будущем.

Инферналь знал о чудесных переменах во всех подробностях и надеялся, что Наймит останется в полнейшем неведении. Он чокнулся без энтузиазма.

– Доволен, Инферналь? – спросил Жакар. – Я тоже. Наконец-то наш остров пойдет в ногу со временем.

Король обернулся к Наймиту.

– Вы немало постранствовали по свету, скажите, какие еще королевства обходятся без огнестрельного оружия?

– Немногие, сир. Только самые бедные.

– Вот именно! Самые бедные! А скажите, какие еще королевства обходятся без огнестрельного оружия из соображений высокой нравственности?

– Королевство Краеугольного Камня – единственное, что добровольно отказалось от такого оружия.

– Совершенно верно. Рад вам сообщить, что с мраком отсталости отныне покончено.

– Поздравляю вас, сир.

Непроницаемый Наймит чокнулся стаканом воды.

Жакар сиял. Среди тысячи причин, побудивших его привезти на остров пороховые пушки, одна была личной, тайной: меч Тибо повредил ему нерв, лишил руку подвижности, отнял у лучшего стрелка возможность стрелять из лука. Немалый ущерб, учитывая, что превосходный лучник выпускал сто восемьдесят стрел за четверть часа. Примерно столько же требовалось, чтобы перезарядить громоздкое орудие, запалить фитиль и сделать всего один выстрел. Быстрей не получалось, увы. И все-таки новое оружие не хуже, и король почувствовал себя в безопасности. Ему казалось, что теперь он способен дать достойный отпор противнику даже на большом расстоянии. Сабля тут не помогла бы. По правде сказать, мушкет тоже. В дальнейшем Жакар убедился в его непригодности, поскольку не смог управиться с ним одной рукой. Но пока что иллюзии ничто не нарушало, и он с пафосом объявил:

– Первый этап: мы ввозим порох и пушки. Откуда? Из Ламота. Мой дорогой друг Август Максимилиан не откажет нам в помощи. Когда? Сейчас сообразим. Новость о новом короле морским путем достигнет Бержерака, потом Ламота. Август Максимилиан обещал не терять ни секунды. Он отгрузит их сразу. Так мы уговорились.

– Если бухта замерзнет, сир, судну здесь не причалить, – вздохнул Инферналь.

Король ткнул кулаком в ближайшую стену. Стикс заворчал.

– Старый брюзга! В этом году она не замерзнет! Груз прибудет примерно через три недели. Замечу, кстати, все уже оплачено!

Жакар бросил на банкира недобрый взгляд: пусть не надеется на новый заем! Но Август Максимилиан из Ламота и пальцем бы не шевельнул без предварительной оплаты. Он получил от капитана «Сибиллы», на которой Жакар якобы отправился в изгнание, целое состояние в виде драгоценностей, что принц прихватил с собой из сокровищницы Краеугольного Камня.

– Поздравляю вас, сир, – одобрительно заметил Наймит. – Многие короли, в отличие от вас, влезли в долги, покупая оружие!

– Приятно это слышать, мой друг!

«Мой друг!» Герцог поспешно допил виски. Он ненавидел льстивого змея-втирушу. Мужчина, а щечки гладкие как у женщины, зубки беленькие как у младенца. Все в нем – сплошной обман, даже вышивка на жилете: то ли овечка, то ли пантера, то ли дракон, то ли ящерица. Постоянно юлит, вечно прячется в тень. Кто он такой, в самом деле? Знакомый из Бержерака ответил тотчас же, но письмо не порадовало банкира: «Наймит, он и есть Наймит. Кто платит, тому и служит. Нанимался к сильным мира сего, то к одному, то к другому, даже к тем, кто друг друга ненавидел, но договора никогда не нарушал, никого не подводил. Личная жизнь отсутствует, настоящее имя затерялось во тьме веков».

– Еще налить? Немножко? Побольше? – насмешливо спросил король. – На вас лица нет, так что я настаиваю. Вот так. На борту судна ничего, кроме пушек и пороха. Вы ни за что не догадаетесь, что я еще придумал! Подыскал инженера-оружейника! Все предусмотрел, обо всем позаботился. Наш остров сам по себе неприступен, у нас есть искусные кузнецы и прочие ремесленники, масса полезных ископаемых. Идеальные условия для производства оружия, работай себе в тишине и покое. Будем продавать его и в золоте купаться.

– Прекрасные перспективы, сир, – снова одобрил Наймит.

– Еще бы! Кроме инженера не хватает еще надежного опытного руководителя всей отрасли. Пусть наладит процесс, а потом за ним наблюдает.

Инферналь догадался, что произойдет дальше, и затаил дыхание. Так и есть, Жакар ткнул в Наймита указательным пальцем изуродованной руки.

– Вы этим займетесь!

– Я? Слишком много чести, сир.

– Помолчите. Вы уже доказали, что котелок у вас варит. И хоть мы о вас ничего не знаем, все же поняли, откуда вы к нам явились. Со Среднего Востока! Так?

Наймит развел руками. Разве скроешь цвет кожи и разрез глаз?

– А всякому известно, – продолжал король, – что на Востоке знают толк в порохе. Вам и карты в руки. Не беспокойтесь, пост советника по-прежнему ваш. Оплата возрастает вместе с обязанностями. Так ведь, герцог?

Герцог кивнул, губы в ниточку, глаза, как жерла. Жакар легкомысленно отдал будущий оружейный завод неведомо кому! Можно сказать, посадил весь остров на пороховую бочку! В этот миг зазвонили стеклянные часы – так звонко, что можно подумать: время – чистый хрусталь. Одиннадцать! Пора расходиться. Виктория не одобряла посиделок в курительной и завела привычку являться лично за своим возлюбленным в определенный час. Наймит и Инферналь, обычно ни в чем не согласные, в данном случае придерживались одного мнения: надо исчезнуть до появления королевы.

Они разошлись по покоям, не обменявшись ни единым словом. Герцог полыхал от гнева и благоухал виски. Наймит, оказавшись у себя, тут же направился к секретеру, тому самому, за которым некогда сидел с учебниками и тетрадями Лукас. Теперь на нем не было ни пылинки, ни чернильного пятнышка. В секретере точно так же, как в голове Наймита, все было разложено по полочкам в идеальном порядке. Он никогда не оставлял здесь ничего важного, не запирал его на ключ, но всякий раз опускал крышку и оставлял волосок там, где она соприкасалась со столешницей. Если бы кто-то открыл секретер в его отсутствие, волосок улетел бы.

Сейчас волосок был на месте. Наймит выдвинул ящик, достал небольшой листок бумаги, задвинул ящик. Выдвинул другой, вытащил чернильницу и задвинул. Открыл третий, выбрал перо, закрыл. Из четвертого взял воск. Из пятого – печатку.

Написал:

«Не атакуйте».

Подписался:

«Н».

Сложил листок, накапал воска и приложил печатку: наполовину полная (или наполовину пустая) бутылка. Такой печаткой чаще всего пользовались купцы, реже – моряки. Письмо он адресовал книготорговцу в Бержераке, который должен был лично передавать все письма с подписью «Н» королю Фенелону в собственные руки.

Наймит знал, что Тибо просил своего крестного отца завоевать Краеугольный Камень. Старый Фенелон, удрученный ревматизмом и бесконечными войнами, показал ему отчаянное письмо Тибо и горестно прошептал: «Зачем жить, если видишь столько немыслимого безобразия?» Этим вечером в курительной Наймит мигом сообразил, что судно с порохом, плывущее из Ламота, может встретиться с вооруженным флотом Фенелона из Бержерака. Королевство Ламот тут же забьет тревогу, возникнет конфликт, в лучшем случае дипломатический, в худшем военный.

Кого оберегал Наймит? Августа от Фенелона? Фенелона от Августа? Краеугольный Камень от военных действий? Неизвестно, но он очень спешил. Спустился в порт холодной темной ночью, даже не надев плаща.

20

На следующий день герцог Инферналь вновь отклонил приглашение к королевскому столу под обычным предлогом – нездоровье жены, однако настоящей причиной стала глубокая обида. На королевских ужинах женщин почти не было. Граф де Морван – вдовец, Наймит – убежденный анахорет. У Филиппа было три дамы сердца одновременно, и он прилагал все усилия, чтобы они друг о друге не узнали. Супруга доктора Рикара страдала досадной фобией: не переносила собак. Супруга доктора Фуфелье бросила его много лет назад, а супруга придворного архитектора недавно разрешилась тройней. Госпожа баронесса де Буржуа и госпожа баронесса де Пико смертельно поссорились и не желали видеть друг друга.

Мужская компания мало-помалу прискучила Виктории. За этим ужином опять объедались мясом и вели разговор об охоте. Само собой, присутствовала матушка Виктории, баронесса де Доре. Жакар широко использовал ее глупость в своих интересах в прошлом и теперь благодарил за услуги, постоянно приглашал к столу и называл «дорогая теща». Он полагал, что вскоре она поспешит к себе в усадьбу в Ис, но баронесса де Доре обожала угощаться на дармовщинку и жить за чужой счет. Виктория не считала мамашу-нахлебницу светской дамой и пригласила двух своих подруг, госпожу де Делорм и госпожу де Мерей. Дворянскую частичку «де» она прибавила к их фамилиям, чтобы повысить их статус.

– Псовая охота станет законной и начнется с сентября, – объявил Жакар, наслаждаясь свиным паштетом.

– Какая радость, – одобрила госпожа де Мерей, скребя вилкой по дну тарелки.

– Собаки натасканы, лошади отобраны, угодья неоглядные, – пел соловьем король, закусывая колбасками.

– Говорят, собаки обходятся в целое состояние, – заметил барон де Доре, неизменно горюющий о дороговизне жизни вообще и гончих в частности.

– А как обстоит дело с охотой на птиц? – поинтересовался граф де Морван из чистой вежливости.

– Птицы потом. Сейчас меня интересует крупная дичь. Кабаны, олени. Для птичьей охоты нужны соколы, вольеры. У нас ничего такого нет.

Все приумолкли, невольно вспомнив о Лисандре.

– Интересно, очень интересно, – вздохнула госпожа де Мерей.

– А кто получит разрешение охотиться? Люди каких профессий? – деловито спросил Наймит, отворачиваясь от только что поданного к столу поджаристого поросенка, что покоился на лаврах с яблоком во рту.

– Каких профессий? Никаких.

– Никаких, никаких, – эхом откликнулась госпожа де Делорм, взмахнув ресницами.

– Охота станет развлечением аристократии, – уточнил Жакар. – Исключительно аристократии. Я прикажу построить охотничьи павильоны во всех провинциях.

– А на кого вы будете охотиться во Френеле? На коз? – осведомился доктор Фуфелье.

– На жителей.

Шутка никого не рассмешила. Каждый уткнулся в свою тарелку.

Король захохотал во всю глотку, желая показать пример подданным, но, увидев его клыки, все болезненно съежились. Граф де Морван, надеясь сгладить неловкость, тоже отважился пошутить.

– Вот уж кого мы не увидим в лесу в погоне за ужином, так это вас, мсье Наймит, – сказал он.

– Вы проницательны, как всегда, господин граф.

Морван склонился к баронессе де Доре, своей соседке по столу, и объяснил ей:

– Он совсем не ест мяса.

– Не может быть!

Баронесса де Доре из принципа ела за королевским столом все, что подороже, не важно, нравилось ей это или нет. Она оглядела тарелку Наймита и убедилась, что тот в самом деле предпочитает картофель поросенку.

– Глазам не верю, – проговорила она. – Как можно не есть мяса, когда его кладут в тарелку даром?

– Цена этому мясу – чья-то жизнь, – спокойно возразил Наймит.

– Он не ест мяса из религиозных соображений, – подчеркнул Жакар.

– И что же это за религия? – заинтересовалась госпожа де Делорм, сгорая от любопытства.

– Он не говорит о религии за столом из религиозных соображений, – вмешалась в разговор Виктория.

– Он вообще мало говорит, как я заметил, – сообщил доктор Рикар.

Смуглый цвет кожи всегда повергал его в панику.

– Он не тщеславен, доктор, а это достоинство, – возразил Жакар. – Он открывает рот только ради доброго совета или ценных сведений – еще одно достоинство, к тому же редкое. Не так ли, Наймит?

– Поверю вам на слово, сир.

– Вы слишком скромны. Ну что ж, поделитесь с нами чем-нибудь интересным.

Наймит умел развлекать по приказу. Сейчас же со множеством экзотических подробностей рассказал, как китайские алхимики изобрели смертоносный порох, хотя искали элексир бессмертия.

– Неужели? – изумилась госпожа де Мерей.

– Именно так, мадам. Но не это самое удивительное. Самое удивительное, что поначалу порох служил у них только для развлечения.

– Как это? – не поняла Виктория.

– Они устраивали фейерверки.

Жакар не верил собственным ушам.

– Фейерверки? Не может быть! И сколько же времени им понадобилось, чтобы порох начал приносить пользу?

– Пользу, сир?

– Пушки, оружие, черт возьми!

– Шесть сотен лет, не меньше.

Жакар замер с открытым ртом. Получив взрывчатку, он сообразил бы в две секунды, как ее использовать. Но тут подали эскалопы, и он не стал развить свою мысль.

– Петарды? Нет уж, увольте! – все-таки произнес он, берясь за нож. – Нам необходимо огнестрельное оружие! Сам-то я предпочитаю колоть и резать, если возможно, но не у всех мой вкус.

– Вот именно, сир, – поддакнул Рикар, лишь бы что-то сказать.

– Наши увеселительные прогулки будут подчиняться определенным правилам, – продолжал Жакар. – Я сам буду выбирать охотников, достойных носить оружие. И, разумеется, вооружу всех людей Ланселота.

– А кто такой Ланселот? – вскинулась госпожа де Делорм, любительница скандалов и сплетен.

– Новый начальник мушкетеров, – холодно отозвался доктор Фуфелье, не выносивший присутствия дам.

– Ну да, ну да, – подхватила госпожа де Мерей и снова заскрежетала вилкой по тарелке.

– А разве не его отец – начальник мушкетеров? – спросил барон де Доре.

– Больше нет, милый тесть, был да сплыл, – насмешливо ответил Жакар. – Бове-отец отправился в отставку, уступив место младшему поколению. Отныне наши мушкетеры будут называться мушкетерами с полным правом.

– Что вы этим хотите сказать, ваше величество? – спросила госпожа де Мерей.

– «Мушкетер» означает «солдат, вооруженный мушкетом», – снисходительно пояснил Фуфелье, словно обращался к умственно отсталой. – А мушкет, попросту говоря, – огнестрельное оружие.

Никакая алхимия не сделала бы этот ужин менее скучным: подавали мясо, говорили о мясе, орудовали ножами, мечтали об огнестрельном оружии. Госпожа де Делорм и госпожа де Мерей по очереди спрашивали Наймита о его настоящем имени. Обе получили отказ под предлогом, что не стоит его называть, раз нет дворянской частицы. Виктория разозлилась из-за их бестолковости и набросилась на Жакара, а тот, устав от постоянного потока ее упреков, все хуже орудовал изуродованной рукой и кончил тем, что стал есть пальцами. Прошла вечность, прежде чем Жакар расправился с тремя специально заказанными десертами, так что в курительную они с Наймитом пришли совсем поздно. Герцог Инферналь ожидал их в теплом уголке у камина, вытянув ноги к огню.

– Ах, ваше величество, – вскричал он, вставая. – Простите за вторжение. Вы задерживались, и ваша стража любезно согласилась меня впустить.

– Правильно сделала, Инферналь. Зачем мерзнуть в коридоре, когда в камине потрескивает огонь.

– Благодарю вас, сир. Ужин затянулся, не так ли? Моя жена, бедняжка, вся покрылась бы крапивницей, она не выносит споров.

– Да, плохо бы ей пришлось, Инферналь, не ужин, а пытка.

– Расскажите, сир.

– Я скажу одно слово: «дамы», этим все сказано.

– Я вас понял, сир, – добродушно засмеялся герцог. – А вы, Наймит, повеселились?

– Я никогда не веселюсь, – любезно отозвался Наймит.

– И это к лучшему, – заключил Жакар, доставая из остекленного шкафа бутылку коньяка времен короля Ореля, своего дедушки.

– Еще не поздно приятно окончить вечер. Рюмочку коньяка, канцлер?

– С большим удовольствием, сир.

– А вам, Наймит? Стакан пресной воды, как всегда?

– Нет, сир. Коньяка, если можно. Одну капельку.

– Надо же! Вы меня удивляете. Признайтесь, вы тоже намучились за ужином?

– Нисколько, сир, нисколько. Просто увидел редкий превосходный коньяк.

– Неожиданные познания для любителя воды. Коньяк исключительный, не спорю.

Из-за неловкости изувеченной руки Жакар наливал коньяк с немыслимой щедростью. Они смаковали его, рассуждая о коллекции трубок Альберика и о стеклянных часах Бержерака, между тем прозвонило одиннадцать, отчетливо и нежно. Прилив дружеских чувств пошел на спад, Инферналь помрачнел и даже стал резок: топтал нагую деву на ковре, ослабил галстук, потом и вовсе его снял. Захотел рассмотреть поближе этикетку на редкой бутылке и толкнул локтем графин с водой – Жакар едва подхватил его на лету.

– Послушайте, Инферналь, идите-ка спать! А то угробите мою драгоценную бутылку, разобьете хрустальный графин, разольете чистейшую воду, испортите мой ковер! Откровенно говоря, вы сегодня плохо себя ведете. На редкость неприятный вечер. Спокойной ночи!

Герцог с трудом перенес одну ногу за порог. Вторая его вообще не слушалась. Галстук он позабыл на кресле. Видя непривычное опьянение Инферналя, Наймит участливо проводил его в Восточное крыло. Жакар остался один в курительной, но вскоре за ним пришла Виктория. Их снова ждала весьма бурная ночь. По словам слуг, их величества трудились ради будущего потомства, не щадя сил.

21

Час спустя удары кулака едва не разнесли дверь в доме Бланш. Здесь все, кроме Лукаса, были глуховаты, так что он проснулся первым и выскочил, завернувшись в простыню.

– Эсме?

Лукас решил, что крепко спит и она ему снится. Зачем королевской посыльной заявляться туда, где все только и мечтают, как бы сбросить короля с трона?

– Король срочно требует тебя во дворец, доктор Корбьер.

– Меня? В такой час?

– Поторопись!

Вцепившись в ручку двери, с трудом разлепив глаза, не пригладив торчащих волос, в одной простыне, Лукас стоял и растерянно пялился на Эсме.

– Надень что-нибудь. Мороз.

– Да ты проходи!

– Нет.

Лукас поспешно вернулся, нацепив одежку и старый плащ, скатился, скользя вслед за Эсме, по желтой лестнице. Во дворе в ореоле пара их ждали две лошади.

– Без седла?

– Медлить нельзя!

Стражники у ворот узнали доктора, но Эсме заткнула им рты прежде, чем те успели преградить им путь.

– По приказу короля! – крикнула она на скаку и остановила галоп, лишь соскочив на землю у массивной двери дворца.

Шлепнув Зодиака по крупу, отослала его в конюшню, взбежала наверх, прыгая через три ступени, и устремилась по коридорам. Каждому удивленному стражнику, узнававшему Лукаса, Эсме повторяла: «По приказу короля!» Лукас следовал за ней, с удивлением оглядывая изменившееся убранство. Своды затянуты алой парчой с фестонами и золочеными подвесками, стены завешены дамасским муаром, проход загроможден комодами и столиками. Зеркала в медных, алебастровых и нефритовых рамах отражали друг друга. Гербы Виктории торчали отовсюду, заполняя собой все поверхности. Портреты королей и королев, украшавшие раньше зал Совета, переместились в Южное крыло. К череде предков не присоединился всего один потомок, и его вопиющее отсутствие ставило под угрозу продолжение королевского рода.

Эсме остановилась перед дверью с изящной лепниной и серебряной ручкой, той самой, за которой Лукас помогал Эме произвести на свет дочь. Где же теперь они обе?

Дверь стерегли два здоровенных мушкетера. Стоявший между ними беспомощный Бенуа совсем осунулся, будто сел после стирки. Бенуа в красном меховом плаще побледнел настолько, что даже веснушки исчезли. Из соображений безопасности стража обыскала Лукаса. Затем Бенуа без единого слова открыл перед ним дверь, втолкнул его внутрь и запер на ключ снаружи.

В темно-синем будуаре Жакар вот уже четверть часа рычал на доктора Плутиша.

– НЕУЧ!!!

– Хорошее кровопускание, сир…

– Сейчас я сам пущу тебе кровь, БЕЗДАРЬ! Не можешь даже сказать, что с ней случилось!

– Но я же сказал вам, сир, загадка неразрешима…

– Для вас! Наконец-то! Вот и Корбьер! Он ее разгадает!

Король прищелкнул пальцами.

– Корбьер, ко мне, Плутиш, вон!

– Но, сир, ведь я…

– Вон, вон! ВОН, я сказал! – повторял Жакар, топая ногой.

Каждый день приносил ему новые доказательства того, что Тибо нисколько не ошибался, отдалив от себя троицу Рикар – Плутиш – Фуфелье, однако гордость не позволяла Жакару последовать его примеру. Король схватил Лукаса за полу плаща и потащил в полумрак спальни, где двадцать свечей освещали только кровать. Виктория лежала неподвижно в ореоле рыжих волос, белая, с посиневшими губами, похожая на прекрасную фарфоровую куклу.

– Сделай что-нибудь, Корбьер, – умоляюще произнес Жакар дребезжащим голосом, будто и не он говорил.

Король сейчас же спохватился и переменил тон:

– Не упоминай о дипломе! Лечи или я тебя убью!

– Что случилось?

– Понятия не имею. Ее стошнило, заболела голова. Она почувствовала слабость и упала в обморок

– Когда? Во сне?

– Нет, она… не спала. Скажем так, мы не спали оба. Мы резвились. Она вздрогнула, перестала дышать, я подумал, Корбьер, от удовольствия… Понимаешь?

– Понимаю, да. Сколько времени прошло? – спросил Лукас, приподнимая веко больной.

– Минут сорок.

– Она ела за ужином что-нибудь необычное?

Лукас измерил пульс: слабый, нитевидный.

– Мы все ели одно и то же. Ужин доконал нас смертельной скукой.

– Доконал, говорите? А что она пила? Вино? Можно я осмотрю ее?

Не дожидаясь разрешения, Лукас расстегнул ворот рубашки. Кожа заметно покраснела.

– Немного вина, я думаю. Она обычно мало пьет… Она…

У Жакара перехватило дыхание, он не мог продолжать.

– А потом в спальне? Она наверняка пила!

– Выпила воды из графина в курительной. Захотелось пить после копченостей.

– Где графин? Я должен точно знать, что там было!

– БЕНУА! – оглушительно завопил Жакар, чтобы за дверью его услышали.

Бенуа стремглав помчался в курительную и буквально через секунду принес красивый хрустальный графин. Лукас обнюхал идеально прозрачную воду и уловил легкий запах миндаля.

– Как же она не заметила? – удивился он, поднимая голову.

Жакар вырвал графин у него из рук и тоже стал нюхать. Несмотря на обостренное собачье обоняние, он ничего не почувствовал.

– Что она не заметила?

– Цианид.

– ЦИАНИД! Черт, Корбьер… ЦИАНИД? Кто? Когда?!

Жакар едва не разбил графин об пол, но вовремя сообразил, что тот послужит вещественным доказательством.

– Виктория выживет? – спросил он, поникнув.

– Все зависит от дозы.

– Сделай что-нибудь, Корбьер! Немедленно! Я не могу ее потерять! Слышишь?! НЕ МОГУ!

Лукас не спешил и очень внимательно смотрел на короля. Никогда, никогда больше у него не будет такой беспредельной власти над этим человеком.

– Корбьер! Ты можешь ей помочь или нет? ГОВОРИ!

– Могу. Но при одном условии.

– Черт бы тебя побрал!

– Меняю одну королеву на другую.

– ЧТО? Да ты с ума сошел!

– Нет, я в полном здравии. Одну королеву на другую, Жакар, это мое последнее слово. Ты освободишь Эму, я спасу Викторию. Соглашайся скорей. Через полчаса яд проникнет в кровь, тогда я ничем не смогу помочь твоей жене.

Король нахмурился, гневно сжал полные красивые губы. На него нельзя орать как на конюха!

– Спасай Викторию, там видно будет.

Лукас растерял остатки почтительности, двинулся на Жакара и грубо прижал короля к стене. Хотел взять за горло, но схватил за подбородок и сжал изо всех сил.

– Отныне Эма свободна. И уедет сегодня же. Ты оставишь ее в покое до конца дней! Дай слово!

Стикс подошел и оскалился. Жакар закрыл глаза. Вена на виске набухла. Как же ему не хватало сабли, которую он снимал на ночь! Он сдавил запястье Лукаса, но не смог отнять его руку от подбородка. Пес сидел понурившись, будто и его загнали в угол. Лукас сам ослабил хватку.

– Черт с ней, с черномазой, – выдавил Жакар, потирая челюсть. – Делай с ней что хочешь! Лишь бы Виктория выжила. Если же нет…

Он провел ребром ладони по шее, показал, что отрежет Эме голову без малейшего сожаления.

– Тогда уж и меня казни вместе с ней.

– Охотно. Для начала займись Викторией, мы и так потеряли много времени.

– Мне срочно нужен Фуфелье или Плутиш. Я должен попасть в аптеку.

– Тебе нужен ключ? БЕНУА!

Бенуа вырос как из-под земли, Лукас бесцеремонно отобрал у него связку ключей. Вошел в аптеку, отодвинул шкаф, приподнял половицу. Никто не знал о тайнике с противоядиями, которые он спрятал лично в последние дни царствования Тибо. Жестяная коробка из-под конфет кондитера из Иса изрядно запылилась. Лукас не поставил на место ни половицу, ни шкаф и опрометью бросился обратно в спальню.

Жакар нежно гладил Викторию по волосам.

– Мыло, чистую воду и полотенце! – скомандовал Лукас и смел с тумбочки все украшения королевы, чтобы разложить снадобья.

Жакар повиновался без единого возражения.

– За ужином она ела десерт?

– Она всегда есть десерт. Я бы сказал, с жадностью.

– Отлично. Сахар ослабляет действие яда.

– Она выживет?

– Через два часа будем знать наверняка. Сейчас королева без сознания. Если впадет в кому, все кончено. Легкие откажут, сердце остановится.

Лукас говорил и рылся в коробке. Вытащил скальпель, флакончик, бычий пузырь, моток ниток и косо очиненное птичье перо. Тщательно вымыл перо и скальпель. Приостановился и объяснил:

– Процедура называется впрыскивание. Меня консультировал лично доктор Превер, методика пока что экспериментальная. Если сработает, противоядие поступит непосредственно в кровь, это для срочных случаев, как у нас. Однако риск велик. Вдруг попадет воздух или инфекция? Ну что, приступаю?

– Приступай!

Лукас перелил содержимое флакончика в пузырь, плотно примотал нитками перо к пузырю, и у него получилось нечто вроде кондитерского мешка.

– Давай скальпель. Поверни ее руку ладонью вверх.

Лукас ввел в вену перо и выдавил жидкость из пузыря. Виктория застонала.

– Она чувствует боль, это хорошо.

Пульс у Виктории изменился. Еще один добрый знак. Или дурной. Рука покраснела. Через минуту у Виктории случился горловой спазм, как будто подступила рвота. Жакар приподнял ее, Лукас подставил ночной горшок, но Викторию не вытошнило. Веки затрепетали, но глаза она не открыла и в сознание не пришла.

– Ну? – спросил Жакар умоляюще.

– Остается только молиться, – ответил Лукас. – Ты умеешь молиться?

– Молиться о чем?

– Чтоб она выжила.

К несказанному удивлению Лукаса, король встал на колени возле кровати, положил щеку в ладонь жены и закрыл глаза. Молчаливый, неподвижный, он долго оставался в этой позе. Потом поднялся рывком, подбросил дров в камин, сел на пол спиной к огню, положив одну руку на колено, другую – на голову псу. Он не отводил сумрачного взгляда от злотворного графина и чувствовал затылком холод, пронизывающий холод вечной зимы.

Неожиданно Лукас ощутил обаяние и силу Жакара, понял, чем тот привлекал сторонников. Можно не любить этого человека, но трудно не поддаться чарам его натуры, гибкой, хищной и мощной. И красота у него звериная, а внутри зверя таился кто-то совсем иной. Прямо сейчас в этой комнате потаенное существо непритворно горевало, и страдание Жакара казалось истинным просветлением.

Да, не будь он самим собой, стал бы лучшим из королей.

22

Герцога Инферналя призвали посреди ночи в будуар королевы. Он явился туда безупречно одетый, в бархате с головы до ног.

– ЦИАНИД, ИНФЕРНАЛЬ! ЦИАНИД! Вы знаете, откуда он взялся?! – зарычал Жакар, приблизившись к нему вплотную.

Герцог ущипнул бородку.

– Не понял, сир. Кого-то отравили?

– Королева может не выжить, и вы за это ответите.

Инферналь прижал руку к груди, словно выдавливал из нее слова.

– Я? Помилуйте, ваше величество!

– Я вас прекрасно знаю, Инферналь! Я вас очень хорошо изучил! Вы задумали уничтожить Наймита и отравили воду. Потому что воду в курительной пьет только он!

Голубенькие глазки герцога превратились в буравчики.

– Возражаю, сир! Голову даю на отсечение, что воду отравил Наймит. И вот вам доказательство: он впервые пил коньяк. Коньяк, ваше величество. Почему именно сегодня?

– Я вам скажу, Инферналь, почему. Он пил коньяк, потому что вы пришли раньше нас в курительную. И он знает не хуже меня, насколько вы его ненавидите. Он пил из бутылки, которую открыли у него на глазах.

Инферналь гладил перстень с изумрудом со странной медлительностью.

– Если он знал, что вода в графине отравлена, почему же, сир, он вас не предупредил? – наконец заговорил он. – Подумайте, ваше величество!

Жакар не сразу ответил на заданный вопрос.

– Он считает, что я пью только крепкие напитки.

– Ничего подобного. Он хитер и коварен, и я обвиняю его!

– Обвиняете, потому что сами виновны. Мне доложили, что вы пришли в курительную заранее. В столовой еще не подали десерт. Вы хотели остаться один.

– Да, я пришел заранее, это правда, сир, потому что жена уснула, я не хотел ее беспокоить и ретировался пораньше.

– Лжец! Придется допросить вашу жену. Только этого мне не хватало!

– Сир, окажите снисхождение, выслушайте меня. Я сделал все возможное и невозможное, чтобы вы взошли на трон. Я никогда не злоумышлял против вас…

– А кто хитростью навязал мне долг покойного брата? – оборвал банкира Жакар. – Кто заставил выплачивать проценты, хотя кредита я не брал?

– Исключительно ради того, чтобы укрепить наш союз.

– Укрепить наш союз, кто бы сомневался! Расскажите это кому-нибудь другому, Инферналь. Вы укрепили только свое влияние и состояние. Вы почти взошли на престол, однако вы здесь третий лишний.

– Сир, финансовые операции – моя профессия. Но отравление… Душегубство… При чем же тут я?

– Наперстянка для Альберика – ваша идея. Вы посоветовали Фуфелье лечить ею короля. Один сердечный приступ, второй, непрерывная диарея. Вы на многое способны, Инферналь, отрицать бесполезно.

– Но своими собственными руками… Сир?!

– Согласен, вы привыкли загребать жар чужими. Но ваши методы предельно жестоки, не стоит отрицать. Пожар в обсерватории… Как только мать узнала, что старик Френель подозревает меня в смерти Альберика, вы убедили меня в необходимости его сжечь. Можно сказать, вложили мне спички в руку.

В тот день Эма рассказала Клеману о договоре, который заключила с Сидрой. Чтобы тот не проговорился, Сидра ускорила убийство, которое рано или поздно все равно бы произошло. Ей достаточно было сказать два слова Жакару, а тому посоветоваться с Инферналем, чтобы обсерватория запылала.

– А как же эпидемия холеры, Инферналь? Вы ночами не спали, придумывали, как ее использовать. Я уж не говорю об отравленной погремушке для маленькой принцессы. Вы убийца по призванию. Есть талант, есть мотив, есть средства. Вы виновны в отравлении Виктории, и вы мне за это ответите.

Инферналь поднялся, в глазах у него запылал мрачный огонь.

– Отрицаю, сир! Всеми силами души и сердца!

Две долгие минуты Жакар терпел эту очевидную ложь. Сто двадцать секунд боролся с желанием вцепиться ему в горло зубами. Загрызть, загрызть! Как в детстве, когда его что-то бесило. Он снова услышал материнский голос: «Нет, Жакар, принцы не кусаются». Она повторяла ему это на все лады.

– Что, если я убью вас, Инферналь? – произнес он низким хриплым голосом. – Подожгу вашу постель? Устрою сердечный приступ? Отравлю? Воткну вам в горло стрелу? Как вы на это смотрите? Подсыпать вам растертый корень аконита?

У герцога пересохло в горле.

– Я не виновен, сир, – с большим усилием выговорил он. – Заклинаю вас, поверьте!

– Будете оправдываться в другом месте.

Жакар указал Инферналю на дверь, и тот, почтительно поклонившись, вышел. Ни разу за всю свою жизнь банкир не потерпел столь унизительного поражения. План казался безупречным. Наймит выпьет традиционный стакан воды и почувствует себя скверно. Его бережно проводят в покои, а к утру он угаснет от неизвестной хвори. Просто, как шоколад. Однако дьявол пил вместо воды коньяк. Инферналь попытался разбить графин, чтобы избавиться от яда, но Жакар ухитрился поймать его налету – все-таки у короля удивительные способности! Пришлось уйти и оставить яд на столе. Он забыл в курительной галстук, предлог, чтобы позже вернуться, но дверь была заперта. Зачем королеве понадобилось лично заходить за мужем?

Лукас, приложив ухо к двери, не упустил ни слова из их разговора, а когда Жакар вернулся в комнату, врач преспокойно сидел у огня. Оба стали неразговорчивы, вот и сидели молча бок о бок до тех пор, пока не забрезжил рассвет. За окном заворковала горлица. Жакар встал и распахнул ставни – небо уже розовело. Лукас решил ввести второе противоядие, на этот раз порошок. Он открыл Виктории рот.

– Что это?

– Амилнитрит.

Лукас насыпал порошок под язык.

– А что ты давал ей прежде?

– Что я ей впрыснул? Гидроксокобаламин. Витамин такой, не особо редкий. Трудно сделать концентрат и потом разбавлять. Но это вам едва ли интересно.

– Корбьер, а где ты взял ту запыленную коробку?

– У одного кондитера в Исе.

– Он продает лекарства?

– Нет, только шоколад.

– Не валяй дурака. Где ты взял противоядия?

– У аптекаря из Ламота. Он имел дело с отравителями. Может, ты с ним знаком.

– Нет.

– Напрасно. Ведь любой отравитель рискует быть отравленным. И всерьез нуждается в противоядиях.

– Ты имел дело с людьми подобного рода, Корбьер? Вот новость!

– У меня были основания опасаться за жизнь короля Тибо.

На этот раз Жакар промолчал. Баснословно дорогие средства, что должны противостоять его козням, только что спасли жизнь его жене. Есть о чем поразмыслить на досуге.

После долгого молчания Жакар спросил:

– Цианид производят у нас на острове?

– Вполне возможно. Пятьдесят зернышек миндаля из Иса могут убить человека.

– Доказано опытным путем?

– Вполне возможно. У хорошего аптекаря или способного врача…

– Пить… – послышался слабый голос.

Виктория попробовала приподняться на локте.

– БЕНУА! – рявкнул Жакар.

Мажордом с помятым лицом вошел, шатаясь после бессонной ночи, проведенной на ногах в коридоре.

– Воды.

– Вот вода, сир – сказал Бенуа, указав на графин с отравой.

– Идиот! Принеси воды!

Как только Бенуа вышел, Жакар бросился к кровати и обнял жену.

У Лукаса возникло опасение, как бы он не продолжил прерванную игру.

Но Виктория уставилась на Лукаса. Лохматый молодой человек с кольцами в ушах. Откуда она его знает? Перед глазами все плыло. Она поняла одно: в спальне посторонний мужчина. Инстинктивно поднесла руку к груди и обнаружила, что рубашка расстегнута. Осознала, что все еще лежит в постели, что у нее мигрень и ее тошнит. Вновь откинулась на подушки.

– Это доктор Корбьер, – шепотом объяснил Жакар. – Он тебя лечит.

– Почему? Что со мной? Корбьер?! Что он здесь делает? Ты же его терпеть не можешь. Ненавидишь. Как же мне плохо! Плохо! Плохо! Я хочу пить!

Жакар с нежностью поцеловал Викторию в лоб.

– Бенуа сейчас принесет.

– Бенуа, Бенуа, – сердито забормотала Виктория, с трудом шевеля языком. – Надоел мне этот Бенуа!

Она заслонила глаза рукой.

– Уберите свет, занавесьте окно сейчас же!

Очевидно, истратив все силы на недовольство, она снова впала в прострацию. Жакар отошел от кровати, пригладил волосы, заправил за пояс рубашку. Его любимая очнулась в дурном настроении. Чудесным образом все вернулось в свою колею.

– Эма, – напомнил Лукас.

– Можешь думать обо мне что угодно, доктор, но свое слово я всегда держу.

– Мне нужен указ с твоей подписью.

– Указ, подпись… – рассердился Жакар, пытаясь найти листок бумаги. – Здесь у нас одни зеркала!

Тем временем появился Бенуа с графином, похожим на графин из курительной. Как бы не перепутать!

– Вот кто нам заменит указ, – тут же нашелся Жакар. – Мажордом, объяви всем во дворце, что Казареи уезжает сегодня ночью. Пусть соберут ее вещи, если таковые найдутся. И оседлают какую-нибудь клячу.

– Неужели, сир? А могу я спросить, куда именно?

– Она едет… Едет в башню Дордонь. Жалкая руина будет жить среди руин. Мой брат мечтал об этой башне, почтим его память. Все. Можешь идти.

Бенуа вышел.

– Вот видишь, Корбьер, ничего не отменишь. Я всех оповестил.

– Отлично. Я провожу ее.

– Ничего подобного. Ты никуда не поедешь. Отныне ты служишь лично мне и королеве.

– Ни за что.

Лицо Жакара стало суровым.

– Я опять как-то не так тебя попросил? Одно мое слово, и тебе вернут лицензию. Оклад я утрою. Покои выберешь какие хочешь. Ну?

– Ни за что.

– Опять недоволен? Отлично. Если ты откажешься мне служить, попрощайся со своей репутацией, я тебя уничтожу. Каждая врачебная консультация станет поводом для преследования. Ты не посмеешь высунуть нос из дома, я буду следить за каждым твоим шагом. Теперь согласен?

– Нет.

С каждым отказом Лукас словно бы рос на глазах. Жакар пожалел, что обнаружил свою уязвимость перед этим человеком. Его следовало наказать. Пусть другим будет неповадно.

– Ах так, ты у нас неподкупен, Корбьер? В этом твоя беда. Пошел отсюда. Лечить тебе больше не придется. Я отправляю тебя в застенок к колбаснику.

23

Жакар поручил Эсме и двум мушкетерам отвести Лукаса в подземелье, где трудился в поте лица палач. Они шли винными погребами, пока не приблизились к двери, объеденной крысами. Бывший колбасник лично открыл им дверь. Потливый толстяк с редкими волосами оказался прирожденным садистом. Он протянул ручищу к Эсме, и она вложила в нее приказ короля. Потом втащил Лукаса внутрь, позволил войти мушкетерам и захлопнул дверь у Эсме перед носом.

Застенок, низкое подземелье, освещался одним фонарем, подвешенным к потолку. Палач задел его головой, и тот закачался в пыльном ореоле, освещая то кухонные принадлежности, то садовые инструменты, то столярные. Свет падал иной раз и на мраморные скульптуры из художественной галереи, сваленные в углу. Изумительно живые статуи умоляюще протягивали белоснежные руки, словно народ острова, измученный тиранией. Толстый палач встал перед Лукасом и заслонил их.

– Привет! – улыбнулся он и ударил заключенного кулаком в лицо.

Лукас упал как подкошенный. Мушкетеры помогли ему подняться, а палач преспокойно изучал распоряжения короля. Перечитал три раза.

– Отлично. Ну что, приступим?

Рот колбасника наполнился слюной от приятного предвкушения. Он прищелкнул пальцами – так подзывают маленьких собачек. Но без толку.

– Оглох что ли?

Удар кулаком, Лукас снова упал. Кровь залила лицо. На этот раз мушкетеры усадили его у стола, на котором лежали щипцы, молотки, мачете, ножи. Привычными спорыми движениями прикрутили Лукаса ремнем к спинке стула, так что он едва мог дышать, и собирались связать ему руки, но палач их остановил:

– Не, не, не, его ждет маникюр. Я бы сказал, безвозвратный.

Колбасник умильно склонил голову к плечу.

– По милости монарха у тебя сохранится по два пальца на каждой руке.

Лукас закрыл глаза. Два плюс два, всего четыре… Ни хирургии. Ни гитары. И вообще мало чего можно сделать, если…

– Привяжите ему пока только правую руку, – распорядился колбасник. – А левую кисть в тиски. Вот так.

Он закрутил тиски так, что хрустнула лучевая кость. Лукас застонал.

– Отлично. А теперь марш отсюда. Я люблю работать один.

Колбасник степенно надел необъятный передник с застарелыми бурыми пятнами.

– Обожаю свою работу, – признался он с широкой улыбкой. – А зовут-то тебя как?

Подождал, но не получил ответа.

– Безымянный, значит. Ну и ладно. И такое случается, чего уж там. Что до маникюра, я бы мигом справился: сказано – сделано! Но ведь спешить-то нам некуда.

И палач стал рыться в своих инструментах, поднося к фонарю то одно лезвие, то другое.

– А у тебя какое ремесло? – поинтересовался он, откладывая в сторону топорик, хлебный нож, а еще молоток и долото. – И ремесла нет? Оно и к лучшему. Потому как без пальцев, скажу тебе откровенно…

Колбасник разложил инструменты на грязном столе. Ампутация без малейших признаков гигиены. Лукас заранее стал соображать, как будет зашивать и дезинфицировать раны вопреки отсутствию пальцев.

– Ты, значит, молчун. Но я твой голосок услышу, это уж как пить дать. И ты не стесняйся, договорились? Ори сколько влезет. Ты правша? Ну так я тебе оставлю большой и указательный. С этими двумя можно столько наворотить! Говори мне спасибо.

Лукас молчал. Кровь из разбитых губ капнула на поднесенный нож.

– Давай, говори спасибо, не то я передумаю. Не хочешь? Ладно. Тогда оставлю тебе большой и средний. Или мизинец. Точно, мизинец.

Палач провел ножом у основания пальцев, которые собрался отрезать, так что выступила кровь.

– Особая техника для колбас, я ею прославился.

Потом взял долото, в раздумье обменял его на молоток, замахнулся… Но не ударил.

– Черт! И темно же тут!

Он снял фонарь и пристроил так, чтобы освещал тиски. А заодно увидел и лицо Лукаса: губы в крови, зубы стиснуты, на лбу пот. Колбасник прищурился, пригляделся, потом отошел и громко стукнул долотом по верстаку.

– Где-то мы с тобой встречались!

Лукас невесело усмехнулся, кровь потекла по подбородку.

– Точно тебе говорю, мы знакомы! Ну-ка скажи, как тебя зовут?

– Корбьер.

– Корбьер, а дальше?

– Лукас.

– Лукас, значит, Корбьер… Но где же, где? А все же какое у тебя ремесло?

– Я врач.

– Лекарь, стало быть. Так. Ну, вот! Вспомнил! Чертово дерьмо, собачьи уши! Это ж наша битва, ни дна ей ни покрышки!

Колбасник засучил рукав и показал руку всю в шрамах. Самый длинный, наскоро зашитый, тянулся от локтя до запястья.

– Ты там был, Лукас Корбьер, так ведь? Точно, ты там был. И ты меня заштопал.

Он снял передник, приподнял рубашку и показал свой круглый толстый живот с широкой розовой полосой.

– Развалило меня надвое, кишки из пупка полезли. А ты меня спас! Спас! Я тебя и под землей узнаю!

Стоило колбаснику вспомнить о той ночи, как у него в ушах зазвенели людские крики, раздался протяжный волчий вой. Ни огнем, ни силой, ни кровью не смогли они тогда прорваться в Гиблый лес. Если никто не погиб, то только чудом. И Лукас Корбьер всеми силами помогал чуду. Палач опустил рубашку, повесил фартук на гвоздь, взял с верстака стамеску и помахал ею в воздухе.

– Я у тебя в долгу, черт бы тебя побрал! И отплачу сполна, Лукас Корбьер!

– Пришьешь обратно все, что отрежешь? – усмехнулся Лукас.

– Смейся, смейся. Кричи громче, больше пальцев останется.

– Это еще зачем?

– Ори оглушительно, Лукас Корбьер. Ори во всю глотку.

Палач взял топорик и ударил по верстаку, не тронув ни единого пальца. У Лукаса вырвался сдавленный крик. От крика ему полегчало. Колбасник рубил верстак, Лукас вопил во всю мочь. Эсме по другую сторону двери сидела на корточках, сжавшись в комок, зажав уши руками, и лила горючие слезы.

24

Двумя этажами выше Наймит завершил занятие йогой совершенно нечеловеческой конфигурацией. Потом оделся, взглянул на часы и отправился завтракать. Бенуа быстро приспособился к необычному гостю. По его приказу уборка производилась еще до зари (заодно и Мадлен помучить не грех), а завтрак – всегда один и тот же – был готов на рассвете. Войдя в столовую, Наймит нашел на столе яйцо всмятку, ломтик белого хлеба, зеленое яблоко. И впервые в этот час здесь присутствовал король.

– Доброе утро, друг мой, – поприветствовал его Жакар и уселся за стол с ним рядом. – Садитесь, кушайте. Может быть, налить вам стакан воды?

Жакар принес с собой злотворный графин и собирался подвергнуть Наймита испытанию.

Наймит не возражал, но пить не стал, отодвинув стакан кончиками пальцев.

– Цианид. Благодарю вас. По утрам не принимаю, прошу прощения, ваше величество.

Наймит спокойно разбил яйцо ложечкой, а Жакар взял в руки стакан, понюхал воду и снова отметил про себя, что она совершенно ничем не пахнет. Все вместе его взбесило.

– И по вечерам не принимаете, Наймит! – произнес он ледяным тоном. – Вчера вы тоже не стали пить эту воду, помните?

– Так это вчерашняя вода, сир? А как бы я узнал о цианиде? Пробка была закрыта, графин стоял на другом конце комнаты. Я не мог ничего почувствовать.

С этими словами Наймит осторожно обмакнул хлеб в желток.

– Вчера вы впервые пили коньяк вместо вашей проклятой воды!

– И кто бы меня осудил, сир, когда вы открыли такое чудо!

– Да, отличный коньяк.

– Божественный коньяк, я так скажу, сир.

– Значит, вы ничего не подозревали…

На самом деле Наймиту хватило и того, что герцог пришел в курительную задолго до них, чтобы опасаться любой жидкости кроме той, что хранилась закупоренной не один десяток лет.

– Ничего ровным счетом, – тем не менее согласился он. – Имейте в виду, даже если бы я выпил яд, ничего бы не случилось. У меня иммунитет. Я потратил на подготовку не один год, так что общедоступные яды на меня не действуют.

Взглянув на удивленное лицо Жакара, он продолжал:

– Закон природы, сир: подобное лечится подобным. Сначала принимаешь микроскопические дозы, потом понемногу их увеличиваешь. Насущная предосторожность, даже у вас, в Краеугольном Камне. Тем более что вы не чувствуете запаха цианида, как я заметил. Возможно, мне удастся вас научить. Однако со способностью различать едва заметные ароматы рождаются. И она часто отсутствует у сильных мира сего. Природа неразумна и несправедлива, ваше величество.

Наймит разрезал яблоко на четыре части.

– Королева едва не умерла, – сообщил Жакар.

Нож замер в сердцевине яблока.

– Ее величество, сир?

Жакар кивнул. Он все еще не пришел в себя от пережитого ночью кошмара. Наймит аккуратно вырезал семечки и положил их на край тарелки. В его золотистых руках с безупречными розовыми ногтями даже семечки выглядели аппетитными.

– Яблочные семечки, сир, содержат цианид в естественном виде. Он содержится также в косточках вишен, абрикосов, в водорослях, в льняном семени. Начните прямо сейчас, попробуйте. Убедитесь сами, вкус отменный. Подобный горькому миндалю. Кстати, горький миндаль сам по себе мощное…

– Мне говорили, – раздраженно перебил его Жакар.

Наймит пододвинул королю тарелку, заложил руки за голову и откинулся на спинку стула.

– Как вы намерены поступить с герцогом, ваше величество?

Король оценил вопрос. На первый взгляд, Наймит не принял всерьез случившееся, но за завтраком все обдумал и сделал выводы.

– Пока не знаю. Каков ваш совет?

– Мой совет таков: не наживайте еще одного врага. Иначе вы об этом пожалеете.

За дверью послышались недовольные голоса. Местные «жаворонки» желали тоже приступить к завтраку, однако Бенуа получил строжайший приказ: никого не впускать, пока король беседует с новым советником. Наймит продолжал, будто ничего не слышал:

– Дайте ему понять, что считаете его виновным, но не карайте. Отравление королевы – трагедия. Но и злую случайность можно обернуть себе на пользу, поставив герцога на место. У вас появился козырь. Отныне вы ему открыто не доверяете, и у вас есть на то все основания. Неплохой предлог, не правда ли, сир? Лучшего и желать нельзя. Герцог захочет заслужить ваше расположение. Сейчас преимущество на вашей стороне. Помучайте его, но не слишком долго. Никогда еще вы не были в такой сильной и выгодной позиции. Воспользуйтесь ею, чтобы изменить условия немыслимого кредита.

– И что вы знаете о кредите, Наймит?

– Ровно столько, сколько знают посетители портового трактира, сир.

Жакар недовольно засопел.

– А что делать с графином? – спросил он с отвращением.

Вместо ответа Наймит осушил одним глотком стакан с отравленной водой. Позже он поплатился за эффектное представление сильнейшей головной болью, зато принял утреннюю дозу цианида и добился полнейшего доверия короля.

25

Путь от дворца к башне Дордонь, и в хорошую погоду долгий и трудный, посреди ночи под проливным дождем стал мучительным испытанием. Башня стояла на берегу реки, на границе между Центральной провинцией и Северным плоскогорьем. После того как реставрационные работы приостановили, природа вступила в свои права, и единственная дорога к башне вновь заросла колючками. Река здесь слишком бурная, так что подплыть на лодке не представлялось возможным. Оставалась только Мучная дорога, оставшаяся с тех времен, когда башня еще была мельницей и мост соединял берега реки. Дорогу эту мало кто знал, еще меньше нашлось бы охотников переходить реку вброд посреди зимы. Жакар никогда не позволил бы Эме познакомиться с Эсме, но не сыскал другой попутчицы, что доставила бы вдову к месту назначения.

Из конюшни выгнали всех конюхов. Двор фермы обезлюдел. Выходы в сад и в коридоры перекрыли, чтобы отъезд Дамы жезлов прошел без свидетелей. Исключением стал Бенуа, его приобщили к тайне высших сфер и наделили особыми полномочиями: несколько недель он таскал Эме ночью объедки с королевского стола и выносил ее ночной горшок. Мажордому не нравился ни вид, ни запах государственной тайны. Так что нет ничего удивительного, что он торопился сбыть Эму с рук.

В тишине дворца ключи на связке звенели, как цимбалы. Бенуа миновал королевское хранилище воды, прошел мимо бассейна и направился прямиком к тоннелю, по которому, как нетрудно догадаться, убегал Тибо со своими спутниками в тот роковой вечер. Подземный переход казался Тибо возможностью спасения, Жакар сделал из него тюремную камеру для заключенной. Из-за низкого склизкого свода Эма не могла даже выпрямиться во весь рост. Кругом только тьма и сочащиеся водой ледяные стены.

Эма лежала, сжавшись, подобрав ноги, как младенец в утробе. Блез замечал, что от ночи к ночи ей все хуже и хуже. Мускулы слабели, кожа покрывалась коростой, волосы росли клоками на обритой голове: эмбрион готовился переселиться в мир иной.

Бенуа дотронулся до нее. Ледяные иголки пробежали по телу Эмы, вывели из состояния дремоты, но не прояснили сознания. Рука? Человеческая рука? Чья? Бенуа? Что делал Бенуа на палубе во время бури? Откуда песок повсюду? Пошел дождь из черепах. Из крабов. Из шипов. Очень холодных. Разве она спала? И Бенуа тоже спал? Или им снился один и тот же сон?

Бенуа понятия не имел, как справиться с аморфной массой, в какую превратилась двести шестьдесят восьмая. Он с трудом ее распрямил, потом, чувствуя величайшую брезгливость, взвалил на плечо и отнес в конюшню. Эме было плохо. И очень больно. От ледяных иголок. Она стонала. Извивалась. И Бенуа едва удерживал ее. В конце концов он перекинул Эму через седло коня, стоявшего во дворе, где ждали Эсме и два мушкетера. Эсме, убедившись, что Эма больше похожа на мешок с мукой, осторожно привязала ее к спине Горация. Чужие руки… Зачем ее все время трогают? Эма заплакала.

– Без теплой одежды она закоченеет до смерти, – заметил один из мушкетеров, приподняв воротник собственного плаща.

– Мы укутаем ее в меховой плащ мажордома, и все обойдется, – решила Эсме и указала на подбитое красным мехом одеяние на плечах Бенуа, которым он так гордился.

Бенуа в ужасе огляделся вокруг, ища хоть какого-нибудь работника, который смог бы отдать свою шубу. Что угодно, только не его драгоценный плащ! Но двор опустел, он ведь самолично позаботился о том, чтобы не осталось ни единого лишнего свидетеля.

– Конь согреет ее своим теплом, – объявил он.

– Одного коня мало, – возразила Эсме, – нужен заячий мех.

– Хватит болтовни, посыльная! Немедленно в путь.

– Мажордом, – уперлась посыльная, – я получила приказ доставить эту даму живой до места назначения. Если она погибнет, что я скажу королю?

Бенуа вынужден был смириться. Король приказал спровадить узницу, не теряя ни минуты, и так, чтобы никто ничего не заметил. Не время затевать скандал. Он снял свой любимый плащ с такой гримасой отчаяния, будто заживо сдирал с себя кожу, и передал его Эсме, чтобы не приближаться к Эме.

– Теперь довольна? Все, проваливайте!

– Нет, еще сапожки.

Сил возражать у Бенуа не нашлось. Он стянул с себя лаковые сапожки с серебряными пряжками и с тоской смотрел, как посыльная натягивает их на грязные ноги Эмы.

Когда отряд скрылся из глаз, Бенуа, как ни странно, испытал глубочайшее облегчение.

Мерный шаг Горация понемногу возвращал Эму к реальности. Она вдыхала чудесный запах гривы, слушала стук копыт. Слегка приоткрыв глаза, увидела теплый свет в окнах дворца, черные силуэты башен и куполов на фоне лилового неба. Прощаясь, перед ней выстраивались декорации самых счастливых и самых ужасных сцен в ее жизни.

Однако мир для нее не ограничивался Краеугольным Камнем. Ей вспомнился рыболовецкий баркас, на котором в тропиках она плавала с одного острова на другой. Она долго провалялась с морской болезнью, хотя рыбаки ждали от нее посильной помощи в море. Почему она вдруг вспомнила о том баркасе? На берегу пришлось отрабатывать проезд. Она чинила сети, чистила рыбу, мыла полы в хижинах на сваях. Еды было мало, работы много, и она отощала так, что даже есть больше не хотелось. Отдав долг, пустилась в путь, едва передвигая ноги и зная, что далеко ей не уйти. Один купец подобрал ее без сознания на обочине дороги и уложил на спину слона. Она ехала, ощупывая жесткую морщинистую слоновью кожу, и не задавала вопросов. Просто подчинилась покачиванию слона, который шел по невидимой дороге, и слышала лишь ритм его шагов, отказавшись от всего на свете, кроме жизни.

Это было до Тибо, до Мириам. А теперь? Нужна ли ей жизнь? Остались ли у нее долги перед жестоким миром? Эма не знала, существует ли вообще. Гораций мерно трусил вперед. Белые камешки поскрипывали у него под копытами. Она ощущала над собой чье-то присутствие, ощущала явственно и отчетливо. Кто это? Небо? Смерть? Тибо? Она чувствовала его объятия. «Живи по-своему», – шуршали камни.

Они проехали под аркой, там тоже не было стражников. Дальше следовало вступить на мост, однако Эсме свернула направо к ближайшей пристани.

– Ни слова о том, что сейчас увидите, – бросила она через плечо мушкетерам.

– Но…

– Ничего противозаконного. Простое человеколюбие. И все равно предосторожность не помешает. Ради вас и меня – ни единого слова. Поклянитесь.

– Но…

– Клянитесь.

– Ладно, клянусь.

– И я тоже клянусь.

Как только Бенуа объявил слугам, что «темнокожая» уезжает, они стали собирать «гостинцы в дорогу» и в свободную минуту несли их на ближайшую пристань. Кто за пазухой, кто в мешке, кто на тележке. Мадлен собрала одежду и бережно уложила серебряную подвеску, которую Эма доверила ей. Сабина притащила из дворцовой кладовой массу еды: сыр, овсянку, соленья, мед, картофель, горох, репу. Лаванда привезла от Манфреда целое приданое: подушки, матрас, лампы, китовый жир, подсвечники, свечи, мыло, сковороды, горшки. Садовники отдали новешенькую лопату и семена. Служанки поделились нитками, иголками, спицами, шерстью. Прибыли и другие подарки, может, не такие полезные, зато от доброго сердца: серебряные ложки, кружевные скатерти, веера, воск для чистки обуви.

На пристани возле горы даров стояла хрупкая женщина. Ветер откинул пожелтевшую вуаль с ее лица. Элизабет, хоть и не покидала библиотеки после случившегося несчастья, совершила над собой усилие и добралась до пристани. Пока мушкетеры грузили на лошадей свертки и мешки, она подошла к мощам, обернутым красным плащом. Ужас! Грязь, струпья, чудовищный флюс. Глаза – два пустых провала. Жакар все-таки сломил несгибаемую женщину.

Элизабет ласково погладила Эму по голове, но та слабой рукой оттолкнула ее. «Не трогайте меня!» – ее единственное, последнее желание. Неужели их дружба так и закончится? Январская ночь, туман, речной берег, пахучая жесткая грива старого коня…

Элизабет ничем не могла помочь Эме. Зато, как ни странно, Эма ей помогла. Библиотекарша увидела страшный обломок кораблекрушения, ужаснулась и наконец нашла в себе силы сорвать с головы фату. Она сбросила ее в реку, чтобы та уплыла далеко-далеко, к Северному морю.

Новый груз стал немалой обузой для маленького отряда. Бока Зодиака в белых шрамах исчезли под изобильной поклажей. Мушкетеры не видели своих стремян из-за многочисленных свертков. На мост отряд вступил, громыхая посудой. На другом берегу их ждал новый сюрприз: Лукас. С подбитым глазом, с забинтованными руками, перекинув через плечо видавшую виды дорожную суму, он сидел на Аяксе, молодом жеребце, подаренном Гвендолен. Причем адмирал ни с того ни с сего обозвал беднягу Аякса «старой клячей». Палач вручил Лукасу для перевязки грязные тряпки с пятнами застарелой крови и посоветовал никогда не показываться при дворе с десятью уцелевшими пальцами:

– Иначе возьму топор и отрублю их все разом. Так и знай, Лукас Корбьер. Отхвачу одним махом. Твоя доброта спасла тебя только раз. Во второй не получится, потому что мое милосердие тоже имеет пределы.

Целый день за Лукасом ходил по пятам соглядатай короля, призванный задержать его в порту. Лукас отвел его в харчевню и угостил на славу, так что тот свалился под стол. Зная, что Эма с охраной обязательно поедет через мост, он решил их перехватить. Перегруженный кладью отряд его даже не поприветствовал, а когда Лукас присоединился к нему, никто и не обернулся.

Их скрыла ночная тьма. Ледяной дождь сек лица. Незадолго до Креста Четырех Дорог они немного срезали, проскакав по целине с пучками мерзлой травы, с лужами и валежником. Путь не самый удобный, зато короткий. Во-первых, Жакар приказал Эсме никому не попадаться на глаза. Во-вторых, им бы и к утру не добраться до башни, следуй они по наезженным тропам, а Эма была так плоха, что могла не дожить до рассвета. Целина – единственное верное решение, но здесь путников поджидало опасное препятствие: большая осыпь, которой Эсме боялась по-настоящему. Перегруженные лошади вслепую нащупывали дорогу среди обломков камней, с трудом сохраняя равновесие на скользкой размокшей почве. Они нуждались в смелых, решительных всадниках. Прикрученное к седлу подобие человека только мешало коню, не в силах его направлять.

Когда отряд приблизился к опасному месту, дождь, по счастью, прекратился. Из-за туч показалась луна и осветила хаос разбросанных камней. Гораций остановился сам, потому что его всадница сползла набок. Лукас, остававшийся для всех невидимкой, подъехал к нему и перенес Эму к себе, на Аякса. Легка словно перышко, а может быть, и легче. Он усадил ее впереди себя, стараясь, чтобы она не почувствовала дискомфорта от чужих прикосновений. Эсме взяла поводья Горация, чтобы вести его во время спуска.

Луна то пряталась за облаками, то выныривала, освещая доисторические глыбы с извилистыми проходами между ними. Всадникам казалось, что они скользят вниз и петляют целую вечность. Когда они наконец миновали осыпь, глинистая почва подсказала, что Плоскогорье близко. Эсме свернула на восток, и они проскакали сначала по равнине, затем по узкой лощине, заросшей вереском. Лукас, не спавший всю прошлую ночь из-за Виктории, невольно задремывал, уперевшись подбородком в затылок Эмы. Как только Аякс чувствовал, что поводья ослабли, он принимался щипать остатки травы. Всеми силами стараясь не уснуть, Лукас произнес первую фразу за все путешествие:

– Далеко нам еще? – спросил он.

Эсме оглянулась через плечо.

– Надо же! Мсье Корбьер! Не замерзли с непокрытой головой?

– Моряки – народ выносливый. Можно лошадкам отдохнуть?

– Пожалуй, но не более получаса. Впереди немалая часть пути, и довольно тяжкая.

– Я бы сказал, она и прежде была тяжкой! – вздохнул один из мушкетеров.

– А чего ты ждал? Приятной прогулки?

Они устроили привал возле рощицы в долине. Эсме поигрывала двумя короткими кинжалами на ремешке, которые постоянно носила на шее. Ее огнива хватит на шесть тысяч костров, и развести огонь она всегда сумеет. Эсме постоянно тренировала этот навык, даже в лютую непогоду и стужу. Для особенно безнадежных случаев специально возила с собой металлическую коробку с березовой корой, сухими грибами и обрывками веревки для розжига.

Эма спала. Лукас бережно уложил ее, расстелив на земле попону Горация. Она застонала, подобрала колени под подбородок, как в камере, приоткрыла глаза и снова закрыла. Галлюцинации казались ей гораздо отчетливей реальности. Она не понимала, кто склонился над ней.

– Тибо? – прошептала Эма пересохшими губами.

– Нет, я Лукас.

– Он сейчас заберет меня?

– Кто?

– Сам знаешь кто.

– Кто, Эма?

– Хозяин.

– Хозяин?

– Малаке.

– Нет, Эма, нет. Он никогда не заберет тебя, он умер.

– Не ври мне!

– Он мертв.

– Мертв? Как мертв?

– Его убили.

– Убили?

– Да.

– Кто?

Лукас на секунду заколебался. Слишком неправдоподобная история.

– Сумерка.

Эма испуганно сжалась.

– Врешь!

– Я говорю чистую правду, Эма, Малаке мертв. Истек кровью.

– Он вернется, вот увидишь, вернется.

Лукас отодвинул ворот плаща от распухшей посиневшей щеки.

– Он не вернется никогда. Отдыхай.

Вне себя от жалости и смятения Лукас отправился собирать валежник. Повязка очень ему мешала, но обойтись без нее он не мог. Боль от трещины в лучевой кости отдавала в плечо. Эсме догнала его и посоветовала собирать древесные грибы, они горят лучше мокрых сучьев. А Лукасу хотелось ломать сучья, чтобы хоть немного выпустить пар. Эсме тоже полыхала от возмущения. И как только они отошли подальше, зашептала рассерженно:

– Черт! Черт! Черт! Ты ее видел?! Нет, ты ее видел?! Что они с ней сотворили? А с тобой?! Тебя ведь пытали?! Глаз черный, совсем заплыл! А руки! Твои бедные руки…

– Пошевеливайтесь, огонь вот-вот погаснет! – окликнул их мушкетер.

Лукас подошел и бросил в костер мокрые ветки, он бы совсем его погасил, не подкинь Эсме волшебных грибов. Они не стали рассиживаться, просто согрели немного руки, выпили по глотку водки из бутылки Эсме и поскорее пустились в путь.

Впереди их поджидало еще немало тяжелых подъемов и опасных спусков. Когда они добрались до леса, где пряталась Мучная дорога, облака окончательно скрыли луну. В потемках пришлось трижды объехать опушку, прежде чем дорога нашлась. Вот тогда они ощутили настоящее облегчение. В еловом бору плотный ковер из хвои не позволял разрастись траве и кустам. Дорога, когда-то проложенная для телег с мукой, вполне годилась для всадников. Лапы елей защищали от ветра, стало теплее. Пахло хвоей, мхами, смолой.

Отряд выехал к реке, когда запели птицы. Лес кончился безо всякого перехода: ни песчаного пляжа, ни тростниковых зарослей, лишь остатки моста, снесенного паводком.

На противоположном берегу темнели в тумане руины. Башня Дордонь, груда кирпича, мечта короля Тибо о медовом месяце.

– Как будем переправляться? – спросил мушкетер.

– Ждите меня здесь, – ответила Эсме, спрыгивая с лошади.

Она стала пробираться вдоль берега, поглядывая на уток, которых в воде было полным-полно. Шла против течения, одной рукой держась за прибрежные кусты, а другой измеряя глубину при помощи длинной палки. Палка не доставала до дна. Внезапно Эсме заметила плоский камень, что длинным языком вдавался в реку, заходя за середину. Поток, пенясь, огибал его. Эсме прошла по камню, легла на живот, вновь измерила глубину палкой. Поток вырвал палку из рук и утащил. Но посыльная догадалась: здесь не так уж глубоко, где-то по пояс. И участь палки им не грозит: переберутся в три скачка.

– Эй, я нашла переправу!

– Что перевезем сначала – кладь или даму? – крикнул смертельно уставший мушкетер.

– Кладь. Встаньте в цепочку, передавайте друг другу.

Им удалось выгрузить без потерь всю кладь на каменный язык. Эсме рискнула и первая вошла в воду.

– Черт! Вода ледяная! Мученья еще не закончились. Передай-ка мне что-нибудь, мсье Корбьер!

Лукас передал ей сумку, и Эсме переправила ее на берег, держа над головой, и положила на черный песок.

Губы у нее посинели.

– Оставайся там, – крикнул Лукас. – Мы тебе все перебросим.

Он помогал мушкетерам, как мог, вопреки трещине и ранам. Дары перелетали через поток и скапливались на другом берегу мешок за мешком. Не обошлось без потерь: приземляясь, разбились тарелки, поток утащил гребень и веер. На рассвете башня явилась им во всей красе на фоне розового неба, обнажив все свои изъяны: обвалившиеся стены в трещинах, повисший над пустотой балкон, заросли плюща.

– Ну, что? Переносим даму? – крикнул мушкетер, который не чаял, когда же они вернутся домой.

Эсме на что-то указывала им с противоположного берега, на что-то позади них. Лукас с мушкетерами обернулись и увидели Эму, она сама добралась до каменного языка, в нелепом красном плаще, похожая на призрак.

– Переберешься у меня на плечах, – сказал Лукас.

Прежде чем спрыгнуть в воду, он скинул плащ. Дикий холод пронзил его насквозь, поток опрокинул, пришлось ухватиться за камень, чтобы восстановить равновесие и прочно встать на ноги. Хорошо, что дно у реки тут твердое и надежное. Когда мушкетеры подняли Эму, чтобы усадить на плечи Лукасу, она отбивалась и царапалась так, что им пришлось заслоняться локтями. Кое-как они водрузили ее Лукасу на спину, и он с большим трудом доставил ее на другой берег, осторожно снял и усадил на гору подарков.

– Госпожа, вы прибыли на место назначения, – сообщила Эсме. – У меня приказ возвращаться немедленно, так что я снова отправляюсь в путь.

Она сделала реверанс, искренний, но вряд ли уместный. Эма подобрала колени к подбородку, уткнулась в них.

– До свидания, госпожа! – простились с Эмой мушкетеры, стоя на каменном языке.

Эма им не ответила.

– Я остаюсь, – сказал Лукас.

Эма вдруг резко, как ужаленная, вздернула голову.

– Нет.

– Эма…

– Убирайся!..

– Я остаюсь.

Она вскочила на ноги и с неожиданной силой принялась швырять в него все, что под руку попадется. Овощи скатывались в траву, она их топтала, сбрасывала в воду с пронзительным криком:

– Убирайся! Вон отсюда! Все пошли вон! Оставьте меня в покое! Вон! Вон! Вон!

Оставшись одна в глуши, Эма не смогла бы выжить. Лукас хотел подойти к ней, но она вытянула вперед дрожащую руку и повторяла хриплым душераздирающим голосом:

– Ты оглох? Убирайся, я тебе говорю. Не хочу тебя видеть. Никогда. Оставь меня в покое. Убирайся.

Лукас выдерживал ее яростный взгляд, сколько смог. Ему самому было невыносимо плохо. Причем боль из-за трещины в лучевой кости – еще не самое страшное. Эсме увидела в лице Лукаса нечеловеческое страдание. Никогда в жизни она не видела такой муки. Лукас спохватился, что выдал себя, и постарался скрыть свои чувства. Хотел что-то сказать, но так и не решился. Повернулся и пошел к реке. Он помог Эсме, и вместе кое-как они вскарабкались на каменный язык, мокрые, заледеневшие. Лукас накинул на себя сухой плащ, и тот сейчас же промок насквозь. Мушкетеры уже оседлали коней, торопясь как можно быстрее покинуть ужасное место. Эсме вскочила на Зодиака и взяла за повод Горация. Конь уперся и не желал сдвинуться с места. Лукас на Аяксе тоже не двигался и смотрел на башню, теперь недосягаемую, словно семь морей их разделили. Смотрел на разбросанные подарки. Мелкие волны заигрывали с одеялом, стягивали его понемногу в реку. Яблоко и ковшик уже уплыли вдаль. Эма исчезла.

– В путь, Корбьер?

Эсме боролась с Горацием, не сводя глаз с Лукаса. Он не отвечал, но его молчание было достаточно красноречивым.

– Значит, это она… – выдохнула внезапно Эсме, словно проникла в величайшую тайну.

– О чем ты?

– О женщине, которую ты любишь. Дама жезлов.

Лукас в отчаянии опустил голову.

– Ты сказал, что я ее не знаю! – возмутилась Эсме. – Ты мне солгал! С какой стати?

– Я не лгал. Ее никто не знает по-настоящему.

Лукас махнул рукой в сторону противоположного берега.

– И теперь меньше, чем когда-либо.

Эсме подъехала к нему совсем близко. В смятении она жадно вглядывалась в лицо Лукаса с безжалостным желанием узнать о нем как можно больше. Очевидно одно: им никогда не быть вместе. Невозможная любовь растаяла предрассветным туманом. Сердечная рана Эсме кровоточила, но, глядя на измученного Лукаса, она пожалела его. В лабиринте любви она нашла единственный верный путь: отпустила Лукаса на свободу.

– Поезжай, Лукас. Возвращайся на тот берег.

– Она не хочет меня видеть.

– Что это меняет? Прими решение сам хоть один-единственный раз.

Эсме попала в самую точку. Лукас всегда кому-то подчинялся. Серьезные перемены в его судьбе происходили по воле отца, по воле принца, по воле короля. И Лукас стыдился своей покорности.

– Не теряй времени, – настаивала Эсме, убеждая не только его, но и себя. – Плыви немедленно! Прощай, доктор. Будь счастлив. Если смогу быть полезной, дай знать. Передай через Габриэля, он в курсе моих перемещений.

Эсме порылась в верхнем кармане форменной куртки.

– Держи, – она протянула ему чудо-огниво. – Спорим, никто никогда ей не дарил такого. Шесть тысяч искр, если умеешь им пользоваться.

Она секунду колебалась и все-таки вручила еще металлическую коробочку и початую бутылку водки.

– Думаю, это тоже вам пригодится. Иначе придется пустить на трут кружевную скатерть.

Эсме чувствовала, что сейчас расплачется, прикусила губу и вонзила шпоры в бока Зодиаку. От внезапно наступившего одиночества у нее закружилась голова. Отъезжая, в последний раз обернулась. Лукас обратился в соляной столб.

– Эй, Корбьер! Плыви к ней! И вспоминай меня изредка. Пожалуйста! Во дворце одни сумасшедшие. Оставить тебе Горация?

Не дожидаясь ответа, набросила повод коня на ветку.

– Я заметила три березы возле башни. Повезло вам, доктор Корбьер, отныне это ваши лучшие друзья. Каждый день помогут, не покинут. Береста легко разгорается, а наломаешь немного веток, будут пылать даже влажные. Сок у березы сладкий, древесина мягкая как масло. Свернешь рожок из бересты, получится котелок. Только на огонь не ставь, а то весь суп убежит. Сердце может разбиться, а береста выдержит, она прочная. Хотела бы я сказать то же самое о нашем королевстве!

Эсме кивнула, словно похвалила саму себя, и, не оборачиваясь, крикнула:

– Пока! Забирай Горация!

Еще раз пришпорила Зодиака и нырнула вслед за мушкетерами в лес, полный щебета птиц. Солнечные лучи струились сквозь еловые лапы, и все понемногу приобретало привычную четкую форму.

26

Великан надавил на глинистую почву гигантским большим пальцем, и получилась вмятина, а в ней построили башню Дордонь. С одной стороны протекала река, с другой возвышался лесистый холм, с третьей тянулись заросли ежевики, с четвертой поднималась скалистая гряда, граница Северного плоскогорья. Башня не возвышалась над округой, вмятина скрывала ее. Утреннее солнце тронуло верхушки деревьев, но не дотянулось до башни. Здесь веяло запустением. Четыре мерзлых яблока висели на голой ветке. Воткнутый в пень топор заржавел. Упавшая елка сломала сливу. Колючие кусты заглушили сирень. Прекрасная оконная рама, привезенная по приказу Тибо, валялась в крапиве.

Осколки стекла усыпали пол, корни тополя приподняли половицы. Провалилась часть потолка, и стропила, раскачиваясь как трапеции, служили разметкой еще трех этажей, чьи останки удерживал от падения только плющ, перевивший кирпичи. Из ниши полукруглого окна вдруг выпорхнул голубок, расправил крылья в бледном свете утра и взлетел к небесам, что сияли вместо потолка. В целом свете не сыщешь уголка поэтичней.

Эма как сквозь землю провалилась. Лукас опустился на мокрый песок, размотал повязки и сунул больную руку в воду. Туманная дымка дремала над рекой. Темные воды кое-где проглядывали сквозь нее, устремлялись к каменному языку, обдавали пеной острый край, успокаивались, пенились вновь. Мертвый Тибо наверняка проплывал мимо этого камня.

Лукас погрузился в забытье, глядя на воду и поглаживая ладонью песок. Солнце начало припекать, затылок заныл. Врач встрепенулся внезапно, услышав громкое ржанье Аякса. Два коня смотрели на него с противоположного берега. А зачем они ему, собственно? Что с ними делать? Но они были тут. И рано или поздно их необходимо переправить. Каким образом? Вплавь, разумеется. Там, где река широка и спокойна. Лукас знал, что гипотермия способна убить человека за восемь минут, но смиренно разделся. Тяжелая мокрая одежда только утянет его на дно. Жаль, она как раз начала подсыхать на спине. Еще не войдя в воду, он весь покрылся гусиной кожей.

Лукас снова прошел по каменному языку и подвел коней к реке. Гораций и Аякс шли неохотно. Стоя в воде по шею, он тянул их к себе что было сил и уже потерял терпение, как вдруг сначала Гораций, потом Аякс его послушались. Лукас поплыл на спине. Благодарение небу, кони не утонули и выбрались на берег раньше него. Золотая медаль Аяксу, серебряная – Горацию, бронза – заледеневшему Лукасу. Семь минут миновало.

Тело совсем онемело. Лукасу хотелось одного: опуститься на черный песок и больше ни о чем не думать. Но он дал обещание Тибо. Неизменное чувство долга заставило его подняться. Он порылся в вещах в поисках полотенца. С грохотом вытряхнул из джутового мешка посуду и растерся им, потом натянул на себя мокрую одежду, застегнул доверху плащ, продолжая дрожать как осиновый лист. Нет сил развести огонь. Да и холод шел не снаружи, а изнутри. Взгляд остановился на бутылке водки. Лукас не смог устоять. Схватил ее и стал пить, поддавшись недопустимой для врача иллюзии, будто алкоголь не обожжет, а согреет внутренности.

Между двумя глотками расседлал коней. Они тут же спустились к башне и застыли на солнцепеке. Гораций прижался к стене, Аякс – к Горацию. Допив до дна, пошатываясь, Лукас побрел к ним, наугад уцепился за гриву и постарался забиться между ними в поисках тепла. Вторые сутки он не спал и не ел, поэтому алкоголь сразу ударил в голову. Спиной он чувствовал биение сердца одного коня, грудью – другого. Кони поддерживали в дым пьяного эскулапа, который оказался черт знает где из-за любимой женщины, а та исчезла…

Лукас захохотал, потом заплакал. Его стошнило.

Наконец он заснул, стоя в живой крепости. В полдень Лукас слегка приоткрыл глаза и увидел белую гриву, во рту пересохло, изжога мучила, голова как наковальня. И первая мысль: войска короля Фенелона никогда не прибудут. Избитый нетрезвый Лукас отважился посмотреть правде в глаза.

И ничего хорошего не увидел. Зато он принял решение. Здравое или дурное, во всяком случае, свое собственное. Что-то неведомое в глубине души всегда работало как тормоз, удерживало в режиме пассивного подчинения, дисциплинировало. Сегодня поутру он впервые почувствовал себя собой. Словно очнулся после длительного обморока. И стал действовать по собственной воле. В его руках отныне все грядущие решения, важные и не очень. Невозможное вдруг показалось Лукасу достижимым. Он оттолкнул Аякса и оказался на свободе.

Тучи с мерцающими краями сгрудились над кедром. Похоже, вскоре пойдет снег.

Лукас перетащил кладь на первый этаж башни. Хоть какое-то укрытие, пусть и ненадежное, готовое обвалиться. Приспособил для переноски большой кусок брезента, куда были завернуты какие-то инструменты. Потом натянул тот же брезент между двумя яблонями и сделал навес-палатку. Набил мешки сухой травой – вот и постель готова. Между трех больших камней развел огонь, подвесил котелок на своем поясе, скрутив треногу из крепких палок. Пока Лукас обустраивался, тучи укрыли вмятину, будто крышка – шляпную коробку. Будет, будет снег, не иначе.

С крутого холма, прячась за деревьями, Эма наблюдала за Лукасом. Она видела, как он плыл с лошадьми, пил, смеялся, спал… А теперь сидел на корточках возле кучи мокрых веток и слой за слоем перочинным ножиком добирался до сухой сердцевины. На это нужно время и терпение, но ведь Эсме сказала, что береза непременно загорится.

Эме захотелось подойти к Лукасу. И захотелось его прогнать. Так она и стояла за красным кленом, сосала большой палец и расчесывала болячки.

Лукас ждал Эму, но не видел ее.

Сноп искр посыпался из огнива, загорелся веревочный трут и три сухих гриба из жестяной коробки Эсме. Огонь громко затрещал. Эма потянулась к огню. Вот бы спрятаться под брезентом от хлопьев снега, мешавших разглядеть его укрытие.

Нет, нет. Ей лучше оставаться здесь, грязной, измученной, с утешительным пальцем…

Лукас сварил две картофелины и лук-порей в котелке Сабины. И даже вскипятил воду в берестяном конусе, преуспев лишь на третий раз. Дважды конусы прогорали, и вода заливала огонь. Но он приспособился: держал берестянку над огнем и часто менял руки, чтобы не обжечься.

Эма приказала ему уйти. А он не ушел. Она голодна. Она замерзла. У него огонь. У него суп.

Почему он остался?

Можно ли ей к нему подойти?

Да?

Или нет?

Когда?

Уже начинало темнеть, когда Эма все-таки подошла. Призрак в платье, которое было когда-то красным. Серебряные пряжки на сапожках Бенуа, несмотря на грязь и глину, поблескивали. Плащ волочился по земле, золотая цепочка осталась где-то в крапиве.

– Суп невкусный, соли-то нет, – заявил Лукас как ни в чем не бывало.

Он устроил ее на одеяле, отдал свой плащ и налил горячего супа в чашку. Чашку она оттолкнула.

– Ешь, Эма. Знаешь, что бывает, когда люди не едят? Они умирают. Глупость какая, да?

Эма обняла себя и, раскачиваясь, стала что-то напевать.

– Тебе больно? – спросил Лукас, указывая на распухшую щеку. – Дай я взгляну.

Она загородилась от него локтем. Лукас собрал горсть снега, нападавшего на брезент, и приложил к опухшей щеке. Эма снова засунула палец в рот.

Сущий младенец.

Кормить надо с ложечки. Зуб вырвать прищепкой.

Так Лукас и сделал.

Неделя за неделей осторожно подтягивал Эму к берегу жизни. Просыпался на рассвете, разводил огонь, варил кашу. Через песок и угли, оставшиеся от костра, фильтровал воду Верной, она темнела от сажи, но становилась пригодной для питья. Кормил Эму с серебряной ложечки и дул на каждую. Сластил кашу медом, пока он был. А к деснам, туда, где предстояло вырвать два зуба, прикладывал снег. Заворачивал в нелепый красный плащ и отпускал прятаться за любимый клен.

Кони паслись, двор понемногу очищался. Обнажились остатки хлева, дровяная печь, поилка, колодец, каменная скамья, изгородь, за которой когда-то был огород. Лукас запряг коней и выкорчевал тополь, который пустил корни в башню, а теперь пошел на дрова. Кони помогли Лукасу вытащить опасные балки и избавиться от плюща, правда, вместе с частью стены. По счастью, фундамент оказался крепким, и Лукас вместе с брезентовым навесом переселился в подпол, под надежную защиту.

Каждый вечер ужинали безвкусным супом. Желудок Эмы бунтовал против каждой ложки, но понемногу привык и усваивал все большее количество. Лукас считал, сколько она съела. Он говорил мало. Эма не говорила вовсе. Огонь, третий в их компании, был самым разговорчивым.

По ночам часто шел снег. И еще дул ветер. Деревья шумели, как море, а щели свистели, будто летящие стрелы. Пока медленно угасал огонь, Лукас возле нагретой стены пытался вязать, разрабатывал неловкие пальцы. Потом подбрасывал в очаг последнее сырое полено и укладывался спать, поближе к коням, тесно прижимая к себе Эму, завернутую в два плаща и в два одеяла. Она сворачивалась крошечным клубком, а кони и Лукас ее оберегали. Днем Лукас никогда не прикасался к Эме. А ночью держал ее в объятиях нежно, будто пострадавшее крыло бабочки, чтобы она не замерзла насмерть.

Может быть, лучше отвезти Эму куда-то еще, где есть крыша над головой, тепло, постель? Нет. Пока она целыми днями пряталась за кленом и сосала палец, следовало оберегать ее здесь. Беда в том, что еда подошла к концу. Вместо воска для чистки обуви подарили бы им удочку… Лукас смастерил подобие сетей, но рыба не ловилась, а рогатина и вовсе оказалась ни к чему. И не росло ничего в феврале месяце, кроме бороды у Лукаса, так что теперь он варил суп из остатков сухой крапивы, лопуха и мерзлого топинамбура. Предстояло отправиться на поиски пропитания, другого выхода нет. Он ел как можно меньше, оттягивая момент, когда придется оставить Эму одну. Очень исхудал и поневоле забрал ремень, на котором висел котелок.

Наступило утро, когда он решил, что медлить больше нельзя. Сломал ледок на ведре с водой и позавтракал, как обычно, водичкой. Взялся за работу: принялся прокладывать дорогу на юг сквозь колючий кустарник. Лукас сражался с колючками, а у Эмы тем временем созрело одно решение. Все это время она жила в грязи, ненавидела свое тело и хотела от него избавиться. Довольно. Собственная вонь непереносима.

Эма спускалась к реке, словно шла по канату. С немалым трудом сняла с себя то, что было когда-то платьем. Снег таял на голове, ноги оставляли следы на черном песке. У воды она обессилила, присела на корточки, держа мыло в руках и опустив голову. Нет, ничего не получится. Лукас увидел издалека неподвижную костлявую фигурку на берегу реки: острые локти, позвонки на спине, словно плохо вбитые гвозди. Он скатился вниз и поспешно укрыл Эму плащом, но она его сбросила, передернув плечами. Только тогда Лукас заметил мыло.

– Ты хочешь помыться?

Эма по своему обыкновению ничего не ответила.

– Хочешь, я тебе помогу?

Не дожидаясь разрешения, которого никогда бы не получил, Лукас намочил мыло в реке, намылил руки и принялся осторожно тереть спину, состоящую из бугров и впадин. В основном из впадин. Тело Эмы стало жестким, будто каменным. Лукас благоговейно вымыл лицо, которое так любил, прежде своевольное, а теперь ничего не выражавшее. Под струпьями нащупал строение черепа, выступающие скулы, стиснутые зубы. Эма вдруг посмотрела ему прямо в глаза, ее взгляд стал осмысленным, в нем таилось что-то сложное, невыразимое. Эма, как ни странно, не чувствовала боли, когда Лукас прикасался к ней. А если колючки не впивались, пусть очистит ее как следует, не стесняясь, как моют новорожденных. И Лукас интуитивно догадался, чего от него хотят.

Намыленная Эма на четвереньках добралась до реки, чтобы все смыть. У нее зуб на зуб не попадал. Переохлаждение скелета… Какие уж тут восемь минут! Лукас взял Эму на руки и вошел в Верную. Холод сковал его, а Эма внезапно расслабилась, расправилась, отдалась течению, будто устроилась в ледяной постели на спине, сложив руки на груди, запрокинув голову. Похоже, она огорчилась, когда Лукас вынес ее из воды.

Лукас потратил на костер две трети дровяного запаса. Эма бросила в огонь красное платье и внимательно смотрела, как оно горит. Золотые отблески плясали в черных глазах. Наконец-то в них появилось что-то живое. Она самостоятельно выпила большую чашку супа. А потом, лежа на травяном тюфяке, Лукас услыхал сквозь зловещее поскрипывание балок, плеск реки, треск огня, свист ветра еле слышное «спасибо».

27

Эма стала чистой, но еды у них не прибавилось. Лукас с тяжелым сердцем готовился в путь, не зная, найдет ли по возвращении Эму живой и вообще найдет ли ее. Но сидеть и смотреть, как она умирает с голода, он тоже не мог. И вот дорога через колючки проложена, Лукас взял дорожную суму и взнуздал Горация.

Безо всяких видимых причин конь его не слушался, тянул в противоположную сторону, в мрачную тень скал. Лукас был не из тех, кто пренебрегает знаками, он не пожалел времени, чтобы понять, в чем же дело. Там у скал действительно что-то происходило… Какое-то движение. Что это? Он прищурился, чтобы получше рассмотреть. Подошел поближе. Неужели ему померещилось? Вдоль скалы спускалась корзина на веревке, покачиваясь как маятник. Лукас подбежал и схватил корзину, подняв руки над головой, – веревка коротковата. В корзине лежали яйца, хлеб, масло и молоко.

Откуда взялась корзина? Наверху Лукас никого не различил. Ведь почти никто не знал, где искать его и Эму… Жакар и Бенуа обрадовались бы их смерти. Эсме связана по рукам и ногам опасным заданием. Мушкетерам на них наплевать. Корзину с едой послал ангел, небеса позаботились о них. На следующей неделе они получили капусту и свеклу. Потом сыр и сало. На этот раз Лукасу показалось, что он разглядел какого-то гнома. Бедняга! Наверное, корзина с припасами для него – непосильная ноша.

Дары небес избавили Лукаса от необходимости разыскивать пропитание, и у него появилась возможность заняться развалинами. Он соорудил шаткий помост, отобрал целые кирпичи, годные для строительства, а битые решил смолоть в пыль, чтобы слепить из них новые. Он раздумывал, как ему взяться за дело и в одиночку отремонтировать башню с ничтожным количеством материалов и необходимых инструментов. В красной пыли с головы до ног производил измерения, рисовал на песке планы, делал смету, а потом все стирал, охваченный чувством безнадежности. Его грызли сомнения. Он не подозревал, что одно чудо влечет за собой другое, что помощь придет со стороны, откуда ее и ждать невозможно, настолько невероятная, что все дары небес покажутся вполне естественными.

Однажды в конце февраля, во второй половине дня три человека, нагруженные, как мулы, стали спускаться по южной дороге, на которую вновь наползли колючки. Один толкал тачку, другой тащил тележку, то и дело грозившую его обогнать на крутом склоне. Первый жаловался, второй ругался, а третий хохотал во все горло. Первый из этой троицы показался Лукасу знакомым. Поразительно знакомым.

Отец!

Узнав сына, мсье Корбьер чуть не опрокинул тачку. Они поссорились много лет назад и с тех пор не разговаривали. Чем ближе он подъезжал, тем сильнее опасался будущей встречи. Сейчас Лукас отправит его обратно. Или обругает. Или то и другое вместе. Стоит ли пожать ему руку? Каменщик заранее вытер влажную ладонь о рабочие штаны.

– Что тебе здесь понадобилось?! – недружелюбно закричал Лукас, стоя внизу у склона.

– Я хотел… Я подумал… Что, если я помогу тебе, а?

– Пусть он сам нам поможет! Не то тележка… – закричал его товарищ с огромной головой, широкими плечами и тонкими журавлиными ногами.

– Брюно?

– Тележка сорвалась! Берегись! БЕРЕГИСЬ!

Приятели бросились врассыпную перед тележкой, потерявшей управление и набиравшей скорость. Та остановилась, врезавшись в кусты. Бедолаги опомнились кто где: один у пня, другой у кучи кирпичей, третий у потолочной балки.

– Что тебе здесь понадобилось? – повторил Лукас.

Мсье Корбьер снял шапку и вытер ею потное лицо.

– Я же сказал, мы пришли помочь.

– Пешком?

– А как иначе? – Брюно говорил так, будто по-другому и быть не могло. – Он же скупил у нас всех лошадей. И мулов, и ослов. Странно, что медведей оставил!

– Кто скупил?

– Как кто? Ну этот… Король.

– Заметь, можно выкупить животину, но стоить она будет в пять раз дороже, – уточнил мсье Корбьер, роясь в тележке. – Лишь немногим это по карману. Жакар – хитрец. Ободрал нас как липку.

Каменщик вытащил из-под кучи инструментов большой промасленный сверток.

– От мамы… Как она говорит: пирожок – мой дружок! Ты же ее знаешь. Тут и сладкий пирог найдется.

Каменщик посмотрел в небо, помолчал, потом нахмурился, точь-в-точь как Лукас, наклонился вперед и спросил:

– Как поживает королева? Она тут? Мы думали, она нас встретит.

Лукас видел, что Эма убежала, как только раздался тележный скрип. Спаслась, как настоящая дикарка. Однако ее проворство – победа немалая, если вспомнить едва дышащий скелет.

– Она здесь где-то бродит, – ответил Лукас. – Вы лучше скажите, кто вас послал.

И они рассказали. Примерно месяц спустя после того, как Эсме оставила Эму и Лукаса посреди развалин, без тепла и крова, ее – наконец-то! – снова отправили с поручением на Плоскогорье. Она заглянула в харчевню «У герцогини», чтобы выпить, как положено, чаю в четыре часа, и вручила Марго кулек сахара, который стянула из кладовой во дворце. А потом поделилась с ней секретом, который «никому и ни за что нельзя рассказывать»: Эма и Лукас буквально «пропадают в башне Дордонь», у него «с руками плохо, а у нее – с головой», «едва дышат, того и гляди помрут».

Марго, растаяв от благодарности за сахар, оказалась достойной доверенного секрета. Отныне она наполняла корзины съестным, а Сири относила их, отдыхая по дороге на заброшенных фермах. Марго рассказала про Лукаса Ирме Сильной, та встревожилась: ведь им нужна крыша над головой, а значит, каменщик. Как же помирить отца с сыном? Она пошла к Корбьерам и рассказала о том, как Лукас с ней вместе принимал Люси, ее внучку, как осторожно применил щипцы, как оживлял девочку и как заплакал, когда она начала дышать, а он завернул ее в полу своей рубашки. Мсье Корбьер ничего не ответил, просто собрал инструмент и кликнул помощника. А Ирма еще и к Брюно зашла, тот всегда скучал, когда любимый медведь впадал в спячку.

– Поживем тут, сколько потребуется, – заключил каменщик, окинув опытным взглядом башню. – Да ты тут настоящую стройку затеял!

Он почесал щеку грязной ручищей.

– Два месяца, а то и три будем вставать ни свет ни заря, ложиться, когда ноги не держат. Сможешь нам помогать? Что там у тебя с руками? Как подумаю, черт… Скольких пальцев у тебя не хватает?.. Ну-ка покажи! Не может быть!

– Длинная история, – отозвался Лукас, показав все свои десять пальцев, которые некогда охотней играли на гитаре, чем таскали камни. – Конечно, я вам помогу. Вот только с едой беда. Мне особо нечем вас угостить.

– Это как раз не беда, женщины все устроят, нечего волноваться. В крайнем случае доберемся с тачкой до деревни.

– До деревни? Она далеко?

– Далече, Лукас! Вы к Луне ближе, чем к планете Земля! Полное уединение. Священный, так сказать, покой.

Мсье Корбьер повернулся к подмастерью.

– Пошли, посмотрим на трещины поближе. Может, и спасем что-нибудь.

Они исчезли в башне, а Брюно Морван собирал уже ветки и папоротник, чтобы устроить себе берлогу, как делал обычно в Медвежьем логу.

Лукас принес ему топор.

– Ну что, Брюно? Не успел оглянуться, как графом стал?

– Я? Вот еще. Да никогда в жизни. С чего ты взял?

– Ты наследник своего батюшки, значит, граф де Морван.

– Держи карман шире!

Брюно перевалился с ноги на ногу.

– Лучше расскажи, как ты тут, старина Лукас? Борода у тебя знатная. Признайся, для морозов отрастил. Знал бы, прихватил гребешок. Морда у тебя пострашней моей, честное слово!

Лукас невольно провел рукой по волосам. Какие длинные, сплошные колтуны! Гребешок не помешал бы! Брюно продолжал шепотом:

– А королеву где прячешь? И раз мы тут о прическах заговорили, ходит слух, будто они обрили ее под ноль. Притянуто за волосы, как по мне, прости за каламбур. Или правда обрили?

– Сам увидишь.

Лукас отправился на поиски Эмы. Пошел прямиком к красному клену, она сидела у корней и складывала пирамиду из веточек. Он вернулся, держа ее за руку, как маленькую девочку. Каменщики смолкли, когда ее увидели. Морван отступил на три шага. Бесплотность призрака, юбка горничной, руина среди руин, и только взгляд черных глаз тверд, как черное дерево.

– Эма, узнаешь Брюно? А это мой отец и его подмастерье.

Каменщик снял шапку.

– Ваше величество…

Эма, похоже, никого не видела, ничего не слышала.

– Мы не во дворце, не стесняйся, – успокоил Лукас отца. – Все бродяги посреди развалин равны.

Вот так и начали восстанавливать башню Дордонь. Каменщики и медвежий поводырь работали без устали в хорошую и в плохую погоду, под снегом и под дождем. Каждую неделю им присылали корзину с едой, а Сири свистела, давая знать, что ее притащила. Лукас пробовал с ней здороваться, махал издалека, но та сразу же убегала. Госпожа Корбьер ухитрялась частенько посылать им сладкие пирожки. Брюно съедал свою порцию в один присест, Эме хватало на неделю.

Дама жезлов не произносила ни слова, никогда не улыбалась, никому не смотрела в глаза. Но она не чуждалась их общества, иногда собирала хворост для костра, чистила овощи, поднимала петли в вязании Лукаса. Эма сосредотачивалась на каждом деле так, словно на кончике картофельной кожуры, на спустившейся петле повисла судьба мира. Занималась она и менее полезными вещами: сосала воротник плаща Бенуа, хлестала веткой реку Верную, отвечала поутру птицам. Лукас спрашивал себя, навещает ли Эму Тибо, находясь между мирами? И очень в этом сомневался.

В марте месяце мсье Корбьер с подмастерьем собрались отлучиться за материалом на две-три недели.

– Что еще привезти кроме досок? Может, гребень?

– Сапоги для Эмы и удочку, – ответил Лукас.

– А самое лучшее – гитару, – попросил Брюно. – Для вечерних посиделок у костра.

Мсье Корбьер нервно поежился и бросил камешек в крапиву. Сын поклялся, что никогда больше не притронется к гитаре в его присутствии.

– Хорошая мысль, почему бы и нет? – отозвался Лукас и тоже запустил в крапиву камешек.

– Ты уверен, не передумаешь? – встревожился отец.

– Я тебе доверяю, ты знаешь, какие гитары мне нравятся.

Каменщик ни за что не попросил бы прощения у сына, и Лукас никогда бы не признался, что простил отца. Сейчас они наконец помирились в свойственной им манере.

Мужчины отсутствовали три недели и вернулись с материалами, красивой гитарой из белой ели, удочкой и – какое счастье! – с солью. А самым большим подарком стало то, что телегу везла кобыла.

– Лошадь! Откуда? – закричал Брюно, мигом одолев склон на журавлиных ногах.

Не поздоровавшись с людьми, он подбежал к лошади.

– Надо же!.. Где они тебя отыскали на Плоскогорье? Ты ведь кобыла, глазам не верю! Разве это не чудо?

– Табун пригнали однажды утром на Плоскогорье окольным путем, – объяснил подмастерье.

– Вот-вот, она мне то же самое сказала!

– А призналась, откуда они взялись?

– Нет.

– Еще одна тайна.

В тот вечер все были в прекрасном настроении, Аякс в особенности, потому что очень заинтересовался гостьей. А люди уселись вокруг костра и делились новостями. Вокруг башни Дордонь все прекрасно: крокусы, подснежники, южный ветер. Утки по дороге домой отдыхали на берегу Верной. Снег, если шел, сразу таял. Березового сока пей не хочу. Ночи потеплели. Лукас и Брюно перестелили пол в башне, очистили часть территории, заготовили столько дров, что на всю зиму хватит, обрезали плодовые деревья, починили дровяную печь, вскопали огород.

И мсье Корбьер с подмастерьем принесли недурные вести. Королю Жакару приходилось несладко. Продовольствие, что поступало из-за границы, мгновенно развозилось по провинциям, так что королевские чиновники не успевали составить опись. Френель добывал себе дрова контрабандой под носом у инспектора, который сидел в будке, перекрыв основной путь. В Рок-ан-Фай открылась подпольная школа на первом этаже харчевни «У герцогини». Ребятишки проходили туда через курятник. «Власть», манифест Т. Б., напечатали снова в ста пятидесяти экземплярах, да так, что ни к одной из трех типографий острова не смогли придраться. Стена новой крепости строилась днем и разрушалась ночью. У статуи короля, воздвигнутой на дворцовом холме, на следующий день после открытия руки вымазали красной краской. И с чеканкой монет у Жакара неприятности: прежние не вышли из оборота, и народ все подряд, даже с профилем Альберика, называл «тибо». Мсье Корбьер достал одну такую монету и гордо пустил по кругу. Брюно воспользовался всеобщим молчанием и задал самый главный вопрос:

– Как поживает мой медведь? Он проснулся?

– Боже, Морван! Мне-то откуда знать?!

Поводырь бросил камешек в огонь, а мсье Корбьер продолжал рассказ.

– Я вам расскажу о тех, кто верен Тибо, о бдящих. Они достойны своего наименования, просидели на берегу всю зиму. Кончилось тем, что король разогнал их с помощью свекольников, но с тех пор цветные фонарики зажигают по ночам во всех провинциях, и кто, спрашивается, может их запретить?

Мсье Корбьер осторожно взглянул на Эму.

– Госпожа, люди часто вспоминают вашего супруга. При жизни он старался изо всех сил ради нашего благоденствия, все это знают… И вот еще что…

Каменщик умолк, нахмурился и вопросительно глянул на сына.

– Что именно? – подбодрил отца Лукас.

– Ну о покойнике, о Малаке Саезе или как там его? Как-то ночью мерзавца выкопали из королевской могилы и повесили в порту. Свекольники его, конечно, сняли, но народ успел негодяя в грязи вымазать с ног до головы.

Эма не пошевелилась, сидела, глядя в огонь и прижимая к себе чашку. Трудно сказать, о чем она думала. Внезапно Эма открыла рот. Долгие месяцы она не произносила ни слова, кроме того «спасибо», да и то Лукас счел, что это сказал Гораций. Все затаили дыхание. Ожидание показалось вечностью.

– Суп – гадость, – сказала Эма.

Лукас расхохотался и с трудом удержался, чтобы ее не расцеловать. Кажется, никогда еще он не был так счастлив! Любое слово Эмы, неважно какое, сияло для него звездой на небесах. Брюно тоже очень обрадовался: наконец-то правда вышла наружу.

– Она права, старина, твоя стряпня никуда не годится. Хорошо, что скоро весна и ты нас побалуешь лягушачьими лапками.

– И побегами рогоза, – прибавил подмастерье.

– И листьями тополя, – продолжал Брюно, – в них пропасть протеина. Мой медведь ест даже тополиные почки, они налаживают пищеварение. Взбадривают, ты это, доктор, учти.

– Ладно, понял, – кивнул Лукас.

– Оставь его в покое, – пробурчал каменщик, – у него есть другие таланты.

– Что правда, то правда. Может, сыграешь нам что-нибудь, старина?

Брюно по доброй воле отправился за гитарой и принес ее с величайшей бережностью, словно святыню. Мсье Корбьер выбрал отличный инструмент и не пожадничал. Первый памятный музыкальный вечер в череде других.

Весна в самом деле щедро оделила землю лягушками, побегами рогоза и листьями тополя. В конце апреля башня Дордонь, крепкая и надежная, возвышалась среди буйных зарослей крапивы. Казалось, ее воздвигли на краю света. Первые лучи освещали зубцы башни медленно, один за другим, и надо было дождаться полдня, чтобы все красные кирпичи засияли на солнце. За исключением великолепного окна в память о Тибо, сооружение стало строгим, без готических сводов и причудливых кованых решеток. На каждом из трех этажей восьмиугольное помещение: на первом кухня, на втором комната Лукаса, на третьем спальня Эмы. Мебели не было совсем, даже матрасов, зато стены, крыша и камины роскошные.

Распрощались коротко, без лишних нежностей. Просто обменялись рукопожатьями. Мсье Корбьер низко поклонился Эме.

– Ваше величество, – сказал он с улыбкой, – счастлив к вам прийти, счастлив удалиться.

– Господин каменщик, благодарю вас, – ответила Эма и сделала реверанс.

Трое помощников ушли по той же дороге с тачкой, тележкой и кобылой, которая теперь ждала жеребенка. Они увели с собой Аякса и Горация, более полезных на Плоскогорье, чем в недоступной вмятине. Брюно ехал первым, спешил вернуться до начала гона своего любимого медведя. Хотел услышать страстный рев, что волновал его до глубины души.

Оставшись с Эмой один, Лукас вытащил из кармана голубой пакет с бантом.

– Подарок для тебя, лежал в последней корзине Сири. Я ждал, пока они уйдут, чтобы тебе вручить.

Эма протянула руку, костлявую, со следами обморожения, к нарядному свертку. Но не решалась его развернуть. По всему видно, вещица для светской дамы. Она давно не чувствовала себя дамой, а уж светской тем более.

– Давай посмотрим, я уже два дня мучаюсь, что в нем такое?

Эма потянула за ленточку, бумага соскользнула. В коробке, в белом шелковом гнезде лежал хрустальный флакон. Эма открыла его, и чудесный непередаваемый аромат заструился по кухне, обещая беспечальное настоящее и безоблачное будущее. У Эмы возникло странное ощущение, будто в комнате находился Тибо, стоял у очага и улыбался ей с таким знакомым насмешливым видом. Невыносимо яркое видение, Эма закрыла флакон.

– Откуда он? – изумился Лукас.

– От Мерлина, парфюмера.

– Мерлина? Поверить не могу! Он ухитрился прислать тебе духи?

– Это не духи, это послание.

Не получая никаких распоряжений от обожаемой королевы, парфюмер решился заговорить первым. «Я в полном вашем распоряжении», – сообщали его духи.

Больше Эма ничего не прибавила. Она вообще мало говорила. К тому же духи навели ее на одну мысль, будоражащую, необычную. В состав духов Мерлина входил аромат некоего северного цветка, по легенде воскрешающего мертвых. Воскрешение. Именно то, что нужно.

– Этот запах уникален, – сказала после долгого молчания Эма.

И опять замолчала. А потом заговорила вновь:

– Я не расшифровала послание полностью.

– Скажу честно, не понимаю, о чем ты.

– У нас есть друзья. Все они хотят одного и того же: свергнуть Жакара. Они не могут себя обнаружить, это слишком опасно, но должны узнавать друг друга.

Эма с задумчивым видом погладила флакон.

– Они станут узнавать друг друга по запаху. Как собаки.

За минуту она произнесла больше слов, чем за четыре последних месяца. Но, что еще удивительнее, она говорила о будущем. На этот раз Лукас онемел. Он почувствовал, что обязан что-то сказать и наугад спросил:

– Как называются твои духи?

Впервые после той ночи, когда Тибо пронзила стрела, на обветренном лице с растрескавшимися губами засияла детская обезоруживающая улыбка.

– «Отвага», – отвечала она.

28

Прошло полгода. По сравнению с грандиозным возведением крепости Жакара восстановление башни Дордонь – детская забава. Положив конец ночному вредительству (которым чаще всего занимались сами строители), архитектор фон Вольфсвинкель все-таки завершил свой амбициозные проект. Древние ворота, прежде стоявшие посреди чистого поля, теперь стали единственным проемом в стене, скрывшей от глаз розовый дворец, увитый плющом, с причудливыми башенками и флюгерами. Неприступная, непобедимая крепость с обилием бойниц – воплощение власти подозрительного Жакара. Подданных сюда не допускали. Встретился с королем лицом к лицу – пощады не жди, смерть близка. Лисицы, олени, медведи узнали это на собственном горьком опыте.

В день охоты туманным ноябрьским утром Жакар ехал со своей свитой вдоль строя мушкетеров-свекольников, направляясь к воротам. Двое привратников вращали ворот, чтобы поднять герсу, тяжелую опускную решетку, заостренную внизу. Обычно она ползла вверх медленно, целых семь минут. Зато мгновенно падала на нежеланных гостей, пригвождая их к земле. Перед королем решетка взвилась как по волшебству.

Ланселот де Бове возглавлял отряд и первым вступил на подъемный мост. Золотоволосый, широкоплечий, с узкой талией, он гордо выпрямился в седле, покачивая пером на шляпе. Истинное украшение королевской гвардии. О высоком титуле для него позаботилась сама Виктория, считая Ланселота красавцем. «Де Бове? Пусть будет де Бове!» – решил Жакар, радуясь поводу улучшить настроение своей капризной супруги. Король ехал следом за главой мушкетеров, а рядом с королем – по-прежнему неразлучный с ним граф Инферналь. Дальше Филипп, баронет Отой, мясник, два повара, три лакея, четыре конюха, семь слуг и свора гончих, таких же вислоухих, как главный псарь. На непредвиденный случай прихватили с собой и доктора Рикара с непомерным зобом и столь же объемной лекарской сумкой. Никудышный охотник, прескверный наездник, врач представлял на охоте немалую опасность для здоровья окружающих. Пятнадцать лучших гвардейцев, вооруженных короткоствольными мушкетами, охраняли его величество. Издалека отряд походил на гигантскую гусеницу, и ради удобства жирной гусеницы в королевстве расширили все дороги.

Охотники миновали подъемный мост и стали подниматься на холм, что возвышался над спящей припортовой деревушкой и черными водами Овечьей бухты. Осенний туман развесил повсюду серые полотнища. Они расплывались, светлели, мешали любоваться пейзажем. Лучшая погода, чтобы проскользнуть незамеченными, так что Жакар был счастлив. Он обожал охоту и всерьез готовился к ней, а главное, назначил ее на особый, праздничный день: ровно год назад погиб Тибо. Эту крупную дичь нелегко оказалось выследить, подстеречь и убить. Знатный охотничий подвиг! Отчего же не повторить его? И Жакар в память о брате надумал убить могучего молодого оленя.

У Креста Четырех Дорог охотники выбрали ту, что вела к Центральной провинции, и вступили под сень могучих старых деревьев, свидетелей последних шести царствований, хранящих вековое молчание об увиденном. Желтые листья усыпали склон и приглушали топот копыт. Все к лучшему в этом лучшем из миров, кроме проклятого холода в затылке Жакара. Он давал о себе знать при каждом шаге коня, при каждом просвете в тумане. И внушал Жакару вполне определенную мысль, но тот знать ничего не хотел, не желал его слушать.

Холод – назойливое, ненужное напоминание. Он возвращал короля в Траурный покой за несколько часов до погребения Тибо. Жакар старался убедить себя, что ничего особенного не произошло, однако по-прежнему носил в кармане те весомые улики. Холод вполне реальный, болезненный. Что же это такое? Месть призрака? Вот еще! Угрызения совести? Чушь! Чтобы ощущать угрызения совести, нужно ее иметь, а Жакар прекрасно без нее обходился. Мораль – самооправдание для слабаков. Только сильнейшие могут себе позволить абсолютную свободу. Никаких угрызений! Причина холода в другом. Может, инстинкт самосохранения? Как вздыбленная шерсть на загривке Стикса в ночь полнолуния? Борясь с мучительным холодом, Жакар гордо поднимал голову, жадно втягивал свежий воздух и расправлял плечи под плащом, подбитым лисьим мехом. Кожаные перчатки приятно поскрипывали, он натягивал поводья коренастого жеребца, на котором обычно выезжал на охоту. Он назвал его Бенуа, чтобы досадить мажордому. А чтобы досадить Инферналю, крикнул:

– Эй! На этот раз опасайтесь индюшек!

Герцог из вежливости кивнул. Прошлой весной он выстрелил в дикую индюшку, приняв ее за кабана. Да еще и промахнулся. Жакар обожал посыпать раны солью. Он приказал сделать чучело индюшки, самой уродливой на птичьем дворе, и подарил ее герцогу в качестве «охотничьего трофея». Глаза у индюшки из яшмы, а перышки на голове позолочены.

– Если вы предпочитаете мелкую дичь, разве я вправе вас осуждать? – продолжал Жакар в порыве вдохновения. – У нас на острове изобилие зайцев, барсуков, рябчиков и бекасов. Благословляю вас, охотьтесь на них!

Самому Жакару подавай только крупную добычу. Выследить, измотать, преследовать, загнать и уничтожить мощного зверя – что могло ему доставить большее удовольствие? Одна мысль об этом пьянила и бодрила.

– Нам не хватает только Наймита, – внезапно посетовал Жакар.

Герцог промолчал с равнодушным видом. Вот уж без кого он вполне мог обойтись.

– Впрочем, признаю: он достоин восхищения, поскольку всегда последователен, – снисходительно продолжал Жакар. – Не ест мяса и отвергает охоту – логично, не так ли?

– Вполне логично, сир, – процедил Инферналь сквозь зубы.

Он не испытывал симпатии к вегетарианцу-втируше. Считал, что чужак не внушал ни малейшего доверия, коль скоро добровольно лишал себя всех удовольствий: мяса, алкоголя, табака, женщин, сплетен, роскоши. Наймит пристрастился исключительно к воздержанию, а это несвойственно человеческой природе. Подозрительно, крайне подозрительно! Полно, человек ли этот Наймит?

Герцог с утра пребывал в дурном настроении. А радостное возбуждение Жакара добавляло ему беспокойства. Сам он терпеть не мог парфорсную охоту. Лай взбудораженных гончих и охотничьи рожки грубо нарушали лесную тишину. Запах крови, освежеванная дичь, охотники в поту и грязи, пена на боках лошадей, сломанные перья на шляпах – все оскорбляло чувства, раздражало нервы. Банкир, пристрастившись к бархату и утонченности, возненавидел грубость и вульгарность.

А главное, считал куда более разумным отметить годовщину в курительной, раскупорив пару-тройку дорогих бутылок. Ведь насильственная смерть Тибо – незаживающая рана острова, она воспалилась, она гноилась. Естественно, в этот памятный день Инферналь ожидал возмездия. Народ вскоре догадался, что Жакар выезжает из крепости только на охоту, и каждая охота теперь не обходилась без неприятностей. То испакостят охотничий павильон, то цимбалами собьют с толку собак, то лес подожгут, то опрокинут на охотников навозную жижу. Разумеется, виновников вскоре находили и вздергивали на виселице, однако повстанцы не унимались. Страшно подумать, что за сюрприз они приготовили сегодня королю. Неудивительно, что Инферналь предпочел бы с удобством сидеть в курительной.

– Какой-то вы невеселый, канцлер, – как раз в эту минуту изволил заметить король. – А вам бы радоваться удаче. Вы настаивали на том, что нужно выехать тайно, и вот вам, пожалуйста: туман!

– Не стану спорить, сир, туман – это прекрасно. Мы покинули дворец рано, безо всякого шума, с нами всего четыре охотника, восемнадцать слуг, пятнадцать гвардейцев, и ни единый зевака не приветствовал восторженно наш отряд. Вы выказали примерную скромность, сир, с чем я вас и поздравляю.

– Спасибо. А вот баронет Отой чуть было все не испортил. Без женских глаз он теряет интерес даже к охоте. Или я не прав, Филипп?

– Вы что-то сказали, ваше величество?

Филипп ехал рядом, но слышал плохо из-за шапки с ушами и надвинутого поверх нее небесно-голубого капюшона.

– Ничего особенного, успокойся.

Жакара раздражал баронет Отой и его шапки. Король машинально пошарил в кожаном кошельке на поясе, достал горький миндаль и несколько яблочных зернышек. Он старательно повышал свой иммунитет против цианида. И делал это по возможности при канцлере, напоминая ему, что не забыл об отравлении. Вот и сейчас он сначала долго жевал антидот, а потом продолжил:

– За что я себя хвалю, так это за хитрость. Я приказал приготовить пять охотничьих павильонов. Признайтесь, вполне достаточно, чтобы сбить их со следа. Кто догадается, в какую сторону мы поедем? На этот раз, ручаюсь, мы будем охотиться без приключений.

– Рад бы, – отозвался Инферналь не без иронии.

– Рабы? При чем тут рабы? – удивился Филипп.

Инферналь не удостоил его ответом. Кто же из двоих его больше допек: король или баронет? Хитрости короля дорого обходились казне, долги росли как на дрожжах. Пять охотничьих павильонов стали для банкира последней каплей. Камины топили со вчерашнего дня, стены завесили шерстяными коврами, полы покрыли пушистыми, меха разложили на каждом кресле, постели согрели грелками, в шкафы повесили значительный запас сухой чистой одежды, кладовые набили мясом, рыбой, фруктами, орехами, кухни наполнили благоуханием соусов, жаркого и сладких пирогов. Заранее вскипятили воду для ванны с душистыми маслами. Приготовили все, чтобы вычистить и накормить лошадей. Столько трат и усилий ради горстки замызганных шалопутов и легкомысленного монарха, что осчастливит своим посещением тот или иной павильон.

Дорогу к Центральной провинции они покинули на очередном перекрестке и свернули на запад по проселку. Мушкетеры ободрали все икры о низкий колючий кустарник. Они понятия не имели, куда именно направлялся король, лишь надеялись, что дорога когда-нибудь изменится к лучшему. По счастью, отряд скоро добрался до места, избранного Жакаром. Оно носило название «Уединенное» и представляло собой часть Западного леса, принадлежавшего герцогу Инферналю. Король знал этот лес как свои пять пальцев и выбирал едва заметные тропки, что вряд ли разумно при таком количестве лошадей, однако никто не смел ему возражать.

Наконец Жакар подал сигнал к началу травли.

Суть парфорсной охоты можно передать в пяти словах: «Свора преследует дичь до изнеможения». Гончие короля великолепны: азартные, злые, голосистые, добычливые, готовые загрызть любого зверя, если бы король им позволил. Однако Жакар предпочитал убивать затравленную дичь собственноручно, вонзая длинный нож с левой стороны под лопатку. «Удостоить оленя высокой чести» означало его убить. Жакар повторял всем и каждому, что охотничий нож – лучшее оружие. Но если б он мог заколоть добычу кинжалом с рукоятью, украшенной рубинами, то был бы на верху блаженства. Кинжала он так не нашел, ну и пусть! Все равно убийство – несравненное наслаждение.

Свора мгновенно напала на след большого оленя с могучими рогами. Отлично! Забава растянется не на один час. Будто при вспышке молнии Жакар на мгновение увидел глаза оленя, полные задора и ужаса, затем одним прыжком олень скрылся из глаз. Собаки с лаем бросились за ним. Главный псарь пришел в отчаяние: Стикс замешался в стаю гончих, внес разлад и панику в отлично вышколенную свору. Домашний любимец в ошейнике и сам походил сейчас на лютого зверя. Псарь лишний раз задумался: «И откуда он такой взялся?»

Олень им встретился лучший из лучших. К концу осени его великолепные рога посветлели, поэтому он стал отчетливо виден в сумраке леса, но все равно ускользал, использовал всевозможные хитрости, так что напряжение и азарт не ослабевали ни на секунду. Сначала он ловко сбивал собак со следа. Если бы не Стикс, они бы его потеряли. Принялся петлять по следам других оленей, чтобы натравить собак на кого-нибудь еще. Когда уловка не удалась, стал возвращаться по собственным и отпрыгивать резко в сторону, надеясь, что собаки помчатся в противоположную. Гончие замирали в недоумении. Жакар предусмотрительно выбрал лес без ручьев и рек. Он терпеть не мог, когда собаки теряли след, а олень тонул или – что еще хуже! – выбирался на другой берег. Нет! Лучше гон и нож в сердце! Смерть от руки короля!

Лес звенел от лая и криков охотников, которые из-за тумана то теряли друг друга из вида, то неожиданно сталкивались. Инферналь, жертва мании преследования, шарахался от туманных теней, пугался кустов и веток. Вместо того чтобы смотреть вперед, голубенькие глазки шарили по сторонам, а поджатый рот совсем исчез в бороденке.

У герцога усиливался страх, у короля – возбуждение. Он горячил взмыленного жеребца, подгонял мушкетеров, осыпал всех ругательствами. В упоении торжества, хмельной от ощущения всемогущества, что распирало его изнутри, Жакар жадно впивал запах прелых листьев, мха, мокрой земли, дождливого неба, собачьего и лошадиного пота. Филипп остановился, чтобы почистить сапог, и увидел, как король сломя голову промчался мимо. Баронет решил, что монарх окончательно свихнулся.

Прошло немало часов. Доктор Рикар, мясник, Филипп, его слуга и еще трое охотников окончательно заблудились. Даже олень выдохся и стал ошибаться. Его движения замедлились, иногда он замирал в нерешительности, касаясь рогами земли. Его загнали в ловушку: с одной стороны пропасть, с другой – скала, впереди люди, позади собаки. Олень обернулся, решив принять бой. Он был обречен. Жакар плотоядно ухмыльнулся, вынул нож и облизнул губы.

И в этот решающий миг послышался свист. С южной стороны. Среди лая собак и криков оленя различил его только Жакар. С северной стороны раздался ответный свист. Жакар поднял нож и вытащил саблю, с которой не расставался. Он хорошо знал эти посвисты, вот-вот загорится лес и польется коровий навоз. Заговорщики переговаривались как марсовые посреди парусов, как конюхи посреди табунов. Их свист всякий раз сулил несчастье.

Гончие рвались вперед, олень отступал, клинки короля сияли на солнце. Исход предрешен заранее. Но нет. Ничего предрешить нельзя. Вместо оленя добычей оказался король. Заговорщики затравили его как охотники. Когда третий свист донесся с запада, Жакар резко развернул жеребца. Услышав свист с востока, перешел в галоп.

Жакар действовал хладнокровно и так стремительно, что сбитые с толку мушкетеры не смогли его защитить. Они запаниковали, увидев, что стрела вонзилась туда, где секунду назад был король. Ланселот отдал приказ, несколько гвардейцев поскакали за Жакаром, остальные стали палить по лесу.

Еще три стрелы полетели вслед Жакару с приглушенным свистом. Одна вонзилась в ствол ели, вторая в дуб, а третью никто не заметил. Бенуа, жеребец, внезапно присел под Жакаром, тот перелетел через его голову и приземлился под копытами лошади Ланселота. Король немедленно вскочил на ноги.

– Бездельник! Вставай! Бенуа! Живо! Идиот! Кретин! – орал он, осыпая коня ударами, потом рассмотрел пену на боку и сообразил: – Черт! Я его загнал!

Ланселот тут же отдал королю свою лошадь, отстегнул пороховницу и огляделся по сторонам. Стреляли наверняка сверху, с какой-нибудь ели, потому что с других деревьев листья опали и спрятаться в их кроне невозможно. Жакар вскочил в седло и увидел стрелу в горле Бенуа. Бедняга бился в агонии.

– Бездельник, – повторил он для порядка. И приказал: – Пристрелите. Он бесполезен.

Ланселот тут же выстрелил из мушкета. На выстрел ответило эхо, и дымное облако поплыло во влажном воздухе. Жакар уже скакал по самой извилистой тропе, какую выбрал бы и олень. Ланселот для верности выстрелил еще раз.

Больше ни единой стрелы. Мушкетеры, псарь со сворой, герцог Инферналь и слуги устремились вслед за королем. Обогнули умирающего коня и едва не бросили в лесу пешего Ланселота. Заблудившиеся Филипп, Рикар и остальные охотники мигом нашлись благодаря пальбе. Подлый осенний дождь портил перья на шляпах. Голодная, грязная, усталая свита скакала без дороги по бурелому среди черных стволов и пурпурных листьев, не веря, что когда-нибудь выберется из леса. Один Жакар не колебался. Он вел свой отряд, как опытный капитан – корабль, и казалось, деревья расступались перед ним.

Над пятью охотничьими павильонами курился дымок, соусы томились на плите, но в тот вечер король не посетил ни один из них после охоты.

29

– Они точно знали, где мы. Никто за пределами дворца не знал, НИКТО! А проклятые заговорщики знали. ЗНАЛИ, Инферналь!

Герцог постарался выпрямиться, хотя и так сидел в кресле очень прямо. После целого дня в седле у него болела поясница, ему очень хотелось вымыться, но теперь важней оградить короля от поспешных безрассудных решений. Он обычно советовал Жакару умерить свой гнев, и надо отдать королю справедливость, тот стал намного спокойнее. Хотя вена на виске набухала, жилка под глазом билась, и дыхание прерывалось. Доктор Фуфелье считал, что у короля слабое сердце, и то и дело приходил к нему с трубкой, желая его послушать, но Жакар захлопывал дверь у него перед носом.

Однако успокоить короля полностью невозможно, если охота провалилась. Герцог Инферналь дожидался, пока его величество выпустит пар. Поглаживал перстень с изумрудом и глядел в огонь камина, согревающий курительную. Каминную полку украшали две на удивление безобразные собаки на задних лапах. Ножки тоненькие, а морды огромные. Скульпторша Агнес нарочно их испортила. Зато таксидермист превзошел самого себя. Глядя на чучела охотничьих трофеев, можно было подумать, что попал не то в зоопарк, не то в музей восковых фигур. Живым был только огонь, что отбрасывал веселые блики на мрачную деревянную резьбу, на кожаные кресла, на коричневые стены и коллекцию трубок, играл на хрупких стеклянных фигурках, на хрустальном графине, на механизме стеклянных часов из Бержерака. Огонь оживлял фантастических чудовищ, вышитых на жилете Наймита, которого срочно призвали на совет, хотя даже королева не знала о внезапном возвращении охотников.

– Проклятые заговорщики! Вот уже ПОЛГОДА они сыплют нам мел в муку и подливают уксус в вино! ПОЛГОДА разворачивают суда с товарами и разгружают иностранные поставки раньше, чем те пройдут нашу таможню. Мешают строительству и торговле, оскорбляют вельмож. Мы их ловим, мы их казним, но им хоть бы что! Им ПЛЕВАТЬ! Вы их знаете не хуже меня, Инферналь, они изворотливы, как угри!

Король бегал по курительной, на лбу у него выступил пот. На боку звенели сабля и тот самый длинный нож, которым он собирался убить оленя. Вернувшись, он швырнул подбитый лисьим мехом плащ в лицо Бенуа и тут же выпроводил злосчастного мажордома, оставшись в одной рубашке, расстегнутой на волосатой груди, и в обтягивающих мускулистые ноги рейтузах, которые так нравились Виктории.

– Сир, вы их сурово наказываете, и рано или поздно они угомонятся, – спокойно отозвался банкир.

Стражи порядка буквально наводнили остров: в форме, чтобы устрашать, в гражданском платье, чтобы следить. Вины множились, наказания тоже. Любое нарушение каралось, правосудие короля обходилось без суда и следствия. Король казнил иногда просто так, для острастки, выбирал жертву, подкинув монетку, ткнув пальцем наугад в список жителей города. Из страха перед палачом несчастные оговаривали других невиновных, родню или соседей, а Жакар радовался, что посеял вражду среди тех, кто мог бы создать прочный и надежный союз против него.

Темницы и застенки забиты до отказа. Поначалу приговоренных к принудительным работам заставили копать ров вокруг крепости, но трудились они кое-как, спустя рукава. Да и скопление недовольных вблизи дворца показалось королю опасным. Тогда десяток осужденных сбросили в море с мыса Забвения, поскольку девать их было решительно некуда. Тела несчастных, разбившихся о скалы, вынесло потом в Овечью бухту. Такого рода подарки никого не могли порадовать.

Инферналь предложил наиболее гигиеническое решение: устроить лагерь возле мыса Маяка, на небольшом скалистом островке. Островок назывался Белым из-за крачек, северных птиц, которые во время перелетов дважды в год отдыхали здесь и выбелили камни экскрементами.

– Ссылка послужит назиданием, ваше величество, – настаивал герцог. – Попадет преступник на Белый, и больше о нем ни слуху ни духу. Уверяю вас, неизвестность действует особенно устрашающе. Чем дальше ссыльные, тем сильнее страх. В конце концов заговорщики уймутся и оставят нас в покое.

Рассуждения канцлера не убедили короля.

– В покое, Инферналь? О чем вы говорите? Какой покой, пока не снесли им головы с плеч? Кто у них главный, черт побери? Кто? КТО? Проклятый Т. Б.? Попался бы он мне! Уж я бы его! – Жакар зажал в кулак неподвижный воздух курительной.

– Т. Б. – безымянный философ, сир, – заметил Наймит. – Как правило, безымянные философы не грабят на большой дороге.

– Да знаю я, знаю! Вы мне сто раз повторяли!

Жакар прислушивался к мнению Наймита и не трогал тебеистов. Они распространяли свои идеи, а он закупал порох. Но в тот вечер у Жакара сдали нервы. Стрелы уверенно летели в цель, лучники хорошо подготовились. На опушке леса досталось и свите. Дурачка Филиппа сбросила лошадь, споткнувшись о натянутую веревку. Люди в масках напали на него, забрали серебряные зубы и кошелек, зато оставили шляпу с перьями. У мясника и доктора Рикара тоже отобрали кошельки, а четырех слуг пощадили, очевидно, потому, что у них и брать-то нечего.

Король единственный, в кого летели стрелы. Впервые после коронации негодяи посягнули на его жизнь. Впрочем, Жакар ярился не потому, что ему угрожала гибель. Злодеи лишили его охоты, которую он ценил куда больше жизни. Если нельзя гнаться за добычей и убивать, лучше сдохнуть.

– Лучше сдохнуть, – прошептал он сам себе и поскреб щетинистую щеку.

Утром он не побрился, и щека была как наждак. В день охоты не бреются! Дурная примета!

– У этого происшествия есть и положительная сторона, – рискнул заметить герцог.

– ПОЛОЖИТЕЛЬНАЯ, Инферналь? Я не ослышался? Черт бы вас побрал!

– Во-первых, вы живы и здоровы, ваше величество, благодаря вашей исключительной неподражаемой реакции. Во-вторых, мы получили очень ценные сведения.

– Какие же?

– У заговорщиков есть помощники во дворце, – объявил Наймит прежде, чем банкир успел сказать то же самое.

– Именно, – вздохнул герцог, которому претило до крайности, что какой-то выскочка вечно выхватывает лучший кусок у него изо рта и повсюду сует свой нос.

– И вы называете это ценными сведениями? – ощерился Жакар, а за ним и Стикс.

– Вы хотите назвать это по-другому, ваше величество?

– Да! Это очевидность! Недопустимая очевидность!

Жакар не мог смириться с такой очевидностью. До сих пор во дворце ему угрожала единственная опасность: дурное настроение Виктории. Теперь стало ясно, что это – наименьшая из всех его бед. Некогда сам Жакар подкупал и восстанавливал против Тибо его окружение – и вдруг понял, что та же история повторяется с ним. Если бы нелепый Бенуа, бестолковый мажордом, оказался причастен к заговору, король раздавил бы его одним пальцем. Но Бенуа, воплощенная преданность, лез из кожи вон, лишь бы угодить Жакару. Злоумышлял кто-то другой, и, похоже, действовал не один.

От прежних придворных и слуг монарх давно избавился. Осталось всего несколько человек. Кузины Отой, живущей в сторожке в парке, опасаться нечего, у нее поехала крыша. Носовые платки – единственные ее жертвы. Без Манфреда обойтись во дворце невозможно, и за ним следили в сто глаз. Эсме, посыльная, долго вызывала смутные подозрения, однако доказала свою надежность и незаменимость.

Если бы мнимое всемогущество не ослепило Жакара, он давно бы заметил своих недоброжелателей. Булочница Сабина казалась ему безвредной. Подумаешь, хромоножка! Напрасно. Король позабыл о существовании Лорана Лемуана, засевшего в обсерватории. Безобидный ветхий старик. А зря. И скульпторша Агнес для него не существовала. Не обратил он внимания на Лаванду, дочку Манфреда. Жалкая пигалица! Ради удобства позволил Габриэлю заведовать конюшней.

– МЕНЯ ОСКОРБИЛИ! – прорычал Жакар и стукнул по голове лань, набитую соломой.

Наймит и Инферналь обменялись многозначительными взглядами, хоть им это было совсем не свойственно. То ли пожаловались друг другу на тяжелый характер короля, то ли каждый заподозрил другого в измене. Первым заговорил Наймит:

– Ваше величество, не будем отрицать возможности, что покушения на вашу жизнь готовились возле всех пяти охотничьих павильонов. Пять злоумышленников – это много, согласен, однако не слишком. Трубы дымились со вчерашнего дня… Они догадались, что вы собираетесь покинуть крепость, и целую ночь готовились напасть на вас.

– Ну-у, – промычал Инферналь, сочтя предположение неправдоподобным.

– В любом случае от покушения воняет Сильвеном Удачей, хоть нос зажимай! – заявил Жакар, расхаживая по курительной.

Посередине на столике черного мрамора лежала стрела, которую Ланселот извлек из ствола ели и принес, как собака палку. Жакар повертел ее в руках. Сильвен Удача… Неуловимый призрак. Мастер-лучник, который едва не убил его во время коронации, до сих пор гулял на свободе. Стрела в горле Бенуа-коня все рассказала королю, как только он ее заметил: особое оперение, глубина раны… Визитная карточка Удачи.

– Он снабжает их стрелами. Держу пари, даже учит стрелять.

Жакар замолчал и тщательно обнюхал стрелу. Ничего удивительного, он часто обнюхивал предметы, а иногда и людей. Короля насторожило одно из перьев. Покушение пахло не только Сильвеном Удачей. Здесь присутствовал и другой аромат, очень тонкий, поэтому он не сразу его заметил. Зато мог поклясться, что точно такой же ощущал в охотничьем павильоне, разрушенном бунтовщиками несколько месяцев назад. Сложный, изысканный, женский, но не цветочный, не сладкий. Или запах ему приснился? Жакар не мог догадаться, кому он принадлежал, и вернулся к Сильвену.

– Прикажу перевернуть весь остров вверх дном. Никто лучше меня не знает здешних дебрей и укромных потаенных убежищ. Опишу злодея Удачу во всех подробностях мушкетерам. Маленький нос, большой рот, брови домиком, квадратный подбородок, глаза черные как уголь. Видел его сто раз, узнаю, где бы ни скрывался.

– Вы невероятно наблюдательны, ваше величество, и, благодаря вашей зрительной памяти, мы его непременно поймаем, – польстил королю Инферналь, знавший описание наизусть и считавший, что под него подойдет добрый десяток мастеровых в королевстве.

Для вящей убедительности он приложил руку к сердцу, как делал всегда, когда был неискренен. Привычный жест, ведь он часто лгал.

– Конечно, канцлер, вы непременно его поймаете, – саркастически усмехнулся Жакар и поднес острие стрелы к герцогской бороденке. – Путь в ад вымощен благими намерениями, это всем известно. И охрана меня порадовала. Мушкетеры доблестно позволили мне ускакать БЕЗ МАЛЕЙШЕГО ПРИКРЫТИЯ! Палили как ненормальные и НИ В КОГО НЕ ПОПАЛИ! Мало того! Не сумели пристрелить беднягу Бенуа, он еще дергался, а их и след простыл. Дважды стреляли в упор. ДВАЖДЫ! В УПОР! Как?! Как мерзавец мог промахнуться?

– Кто именно стрелял, сир? – осведомился Инферналь.

– Ланселот.

– Неужели? Но Ланселот обычно стреляет метко…

– Промахнуться у меня на глазах крайне невыгодно, – осклабился Жакар. – Я ведь поторопился, назначил его главой мушкетеров, но могу и передумать.

– Хорошо, что вы его назначили, ваше величество, это было правильное решение.

Герцог не стал продолжать. Он не хотел, чтобы Наймит узнал, как Ланселот переманил весь гарнизон Тибо на сторону Жакара, посадил его на трон и получил за это обещанную награду. Однако Наймит и без помощи герцога уловил суть: высокий блондин, похожий на павлина, куда глупее этой птицы.

– А вы проверили состояние пороха, ваше величество? – спросил он.

– Состояние пороха, Наймит? Я считал, что порох – ваша обязанность! Мне и своих хватает!

– Дело в том, ваше величество, что отсыревший порох не загорается, – спокойно продолжал Наймит. – Осенью нужно следить за ним особенно пристально. Если желаете, я проведу инспекцию в казарме мушкетеров. Мушкеты необходимо регулярно чистить, дуло забивается мгновенно.

– Проведите, проведите инспекцию, Наймит! Я на вас рассчитываю.

С каждым днем король все больше полагался на нового советника, к великому огорчению Инферналя, для которого признание его личных заслуг было жизненно важно. Теперь он выступил вперед.

– Позвольте и мне кое-что сказать, сир, – начал канцлер осторожно. – Скорее всего, мы должны извлечь из случившегося урок.

– Какой же?

– Желательно ограничить выезды до тех пор, пока мы не уничтожим всю сеть мятежников.

– Сеть? Вы сказали сеть?

– Не подобрал более удачного слова, сир.

– Горстки мятежников. Мы говорим о горстке мятежников.

– Именно так, сир. Горстка – гораздо точней. Но эта горстка изобретательна и действует очень слаженно. Кто-то должен ею руководить, отдавать приказы…

– Ими руководят из башни Дордонь, – нетерпеливо закончил Жакар. – Да-да, я знаю. Поэтому мы установили за ней строжайшее наблюдение. Ланселот назначил двоих, они уже в пути. Если приказы исходят от Дамы жезлов и Двойки пик, пусть творят предсмертную молитву.

– Замечательно, сир. Но заговорщики заметили, что вы выехали из крепости на охоту, не из башни Дордонь. Пока мы не найдем шпиона, засевшего в замке, давайте договоримся о сокращении ваших выездов.

– Я уже говорил, Инферналь, мои выезды и так чертовски ограничены.

– Я вам советую совсем их прекратить, ваше величество!

Разозленный Жакар склонился к камину и принялся колотить кочергой по здоровенному полену. Год тому назад он узнал, что Тибо запирается у себя в красном кабинете и не выходит из дворца, и не задумался ни на секунду о том, что его в скором времени ожидает такая же участь! Все опять обернулось против него. Кошмар какой-то. Но Инферналь прав, и отрицать это глупо! Жакар сменил тему:

– Но оленя мы все-таки загнали. Собаки его загрызли, так ведь?

Инферналь заерзал, положил левую ногу на правое колено. Он лично приказал оттащить собак. Канцлер был жесток, действуя на расстоянии. Вида крови он не переносил. Собаки раззадорились, псарю пришлось стегать их плеткой. Олень ушел, шатаясь от слабости. Затем пришлось отгонять собак от коня, бедняги Бенуа. Они и его собирались сожрать. Инферналь приложил руку к сердцу, приготовившись в очередной раз солгать:

– По правде сказать, ваше величество, собаки по доброй воле последовали за вами. Скорее всего, олень остался жив.

– Даже трофея не будет, – огорчился Жакар.

В курительной от шерстистых трофеев уже некуда было деваться, так что король намеревался украшать ими коридоры и парадные покои, бросая своеобразный вызов гербам Виктории.

– Увы, нет, ваше величество, трофея не будет. Рога остались там, куда, как выражается господин Наймит, поместила их природа.

Наймит, горячий защитник животного царства, кивнул с видимым удовлетворением, хотя прекрасно знал, что герцог готов его уничтожить. Он хотел что-то сказать, но не успел, потому что в дверь постучали.

– Кто там?! – рявкнул Жакар.

От такого рыка сбежал бы и самый отважный.

В дверь вошел не самый храбрый, зато привычный к подобным окрикам человек.

– Бенуа? Тебе что нужно?

Мажордом проскользнул в курительную и закрыл за собой дверь. Он, как всегда, слегка поежился под взглядом стеклянных звериных глаз из всех углов комнаты, потом огорчился из-за щетины Жакара. Она растет с такой скоростью, что к вечеру станет совсем неприличной. А сам он, к сожалению, не мог отрастить даже приличных усиков. Бенуа воздержался от комментариев.

Выражение лица у мажордома было озабоченное, и не без причины. Бенуа пожелал не только поучаствовать в дворцовом перевороте, но еще мечтал повторить подвиг Манфреда, став одновременно королевским камердинером и мажордомом. Тут его ожидал полнейший провал: дворцовые слуги его не слушались. К тому же по неведомой причине, – этого Бенуа никак не мог понять – самые ответственные поручения доставались наиболее бестолковым. И он тратил долгие часы, чтобы исправить последствия. В конце концов он препоручил женскую прислугу Иларии, фактической домоправительнице, а мужскую – Манфреду, вновь мажордому. А сам остался камердинером, и отныне не знал ни минуты покоя. Не спал, не ел, не размышлял, погрузившись в безостановочную механическую деятельность.

– Ваше королевское величество, – начал Бенуа, – я пришел сообщить, что королева, узнав стороной о вашем возвращении, сильно беспокоится о вашем здоровье.

– Хочешь сказать, королева в ярости, что узнала о возвращении не от меня?

Бенуа ломал свои длинные белые пальцы.

– Ваше королевское величество… Вы правы, как всегда…

– Передай ее величеству, что ожидание долго не продлится, – сказал Жакар многозначительно.

Король надеялся, что настроение жены переменится, что он терпеливо выслушает будуарные сплетни и примирение состоится. Стоило выдержать паузу в четверть часа, чтобы избежать вулканического скандала. Стратегии Жакара иногда срабатывали, однако Виктория становилась все капризней.

– Беги, рыжий, поторопись, – выпроводил Жакар Бенуа, прищелкнув пальцами, чтобы придать ему ускорение.

Дверь закрылась, и он вздохнул:

– Пристрелите его! Он бесполезен.

Сейчас он и себя почувствовал бесполезным. И по зрелому размышлению обнаружил немалое сходство с Тибо. У обоих в жилах текла кровь Альберика, оба со шрамами, коронованы, окружены врагами, пленники собственного дворца. Затем он себя успокоил, находя, что есть и некоторые преимущества. Некое качество отличало Жакара от всего человечества. Особое, тайное, присущее только ему.

30

Лукас поставил ногу в последнюю выемку на кирпичной стене, держа в зубах ручку тяжелой медицинской сумки. Он занимался так часто вынужденной акробатикой, что мог бы спуститься и с закрытыми глазами. Эма вылезла в окно следом за Лукасом. Башня Дордонь осталась дремать в глубокой вмятине.

Ветер на равнине Плоскогорья чуть не сдул их в ложбину. Горизонт чист, небо необъятно, молодой месяц едва белел. Ветви редких деревьев хрустели, будто кости мертвецов, по синеве торопливо проплывали облака, в воздухе пахло солью. Лукас откинул длинные волосы, Эма закуталась в шаль. Они быстро пустились в путь по глинистой равнине, шли не так, как вчера, иначе, чтобы натоптанная тропа не выдала их. Ветер теперь дул им в спину, они торопливо старались попасть след в след.

Темнота в ноябре мгновенно отрезала день, будто нож гильотины, и прохватывала холодом насквозь. Лукас надевал все тот же плащ, полученный от Тибо. Весь экипаж корабля когда-то носил такие. Заплатанный, с кое-как заштопанными карманами, он понемногу превращался в лохмотья, но расстаться с драгоценным рубищем Лукас не мог. Тем более что и пуговицы в виде лисичек стали давно антикварной редкостью. Их заменили другими, с собакой. Лукас мог бы их выгодно продать, но предпочел сохранить на память о лучших временах.

Однако по сравнению с нарядом Эмы плащ Лукаса казался верхом элегантности. Эма напялила на себя оба форменных платья горничной, полученных от Мадлен, старый свитер, забытый каменщиками, красный меховой плащ Бенуа, а поверх повязала шаль и шарф. К тому же она все время спотыкалась. Лукас протягивал ей руку, но она не опиралась на нее. Он догадывался почему.

Вот уже целый год Эма двигалась вперед без Тибо. Неужели год? Да. Двенадцать месяцев, двенадцать веков. Она стала прочной, как клинок, закалившись в водах отчаяния. Воскресла, бросив вызов судьбе. Во многом благодаря неустанным заботам терпеливого преданного Лукаса. В Эме не заживала рана, глубокая трещина разлома, всегда готовая открыться. В этот вечер она только ее и чувствовала. Не существовало усилий ходьбы, запаха водорослей Северного моря, злобных порывов ветра. Только боль.

Где же Тибо? В каких запредельных краях он ждет? Может ли по-прежнему рассмеяться?

Весь год Лукас ждал чуда, предсказанного Лисандром, ждал, что призрак явится королеве. Вечная связь супругов не нарушилась, но Тибо так и не появился. Лукас видел, как Эма возвращалась к жизни, оставаясь прежней и в то же время становясь иной. Все, что он в ней любил, не изменилось. Она все еще умела приручить враждебное пространство и сделать его пригодным для жизни, ходила среди колючек с кошачьей ловкостью, с какой некогда уворачивалась от шипов роз у себя в саду. Худая, с мозолистыми руками, с твердыми мускулами, оставалась одинаково гибкой и ловкой в лохмотьях и в бальном платье. С щербатой улыбкой, со шрамом на лбу, с запавшими глазами, с пятнами на щеках и поредевшими волосами, она уже не казалась красавицей в привычном смысле слова, но оставалась неповторимой особенной Эмой, которой Лукас всегда восхищался. Он испытывал трепет, любил ее на почтительном расстоянии. А вблизи помогал собирать лук, колоть дрова, иногда играл на трех струнах, оставшихся на гитаре.

Каждый вечер они вместе шагали через пустынное поле. На полдороге останавливались под одинокой лиственницей, чьей смолой лечили раны и ожоги, а из коры варили обезболивающий отвар. Примерно час у них уходил на дорогу до фермы, где отдыхала Сири, когда носила им корзины с провизией. Ирма Сильная очень обрадовалась нежилой ферме. Договорилась с Корбьером-старшим, чтобы тот починил окна, прочистил трубы и повесил колокол, что звонил в исключительных случаях, если опасность вторгалась на равнину. На взгляд постороннего ферма по-прежнему казалась необитаемой. Однако ночь становилась не такой непроглядно черной благодаря этому домишке. Потому что внутри прятались люди, кипела жизнь, трудилось милосердие.

Они устроили здесь больницу. Прием пациентов начинался после захода солнца, все они приходили без фонарей. Лукас, Эма и Ирма работали за хлеб, яйцо, шерстяной шарф, тюфяк, горшок или даром. При Жакаре бесплатная медицинская помощь стала преступлением против короны. Врачи брали высокую плату, назначенную королем. Большую часть доходов отдавали в казну в виде налогов, а казна выплачивала долг Инферналю, то есть бросала деньги в бездонную прорву. Редкие врачи, которые продолжали лечить бедняков, оказались на Белом острове. Лукас трудился в глубоком подполье, и пока что никто на него не донес. Однако люди передавали друг другу вести, приходили больные из Френеля, из Центральной провинции. Вместе с популярностью возрастала опасность.

– Пришел доктор с женой, – объявил сторож, открывая Лукасу и Эме ворота. Все в округе считали их семейной парой.

Ирма Сильная принимала роды, запретив роженице кричать, вопреки своему главному правилу.

– Давно пора, – буркнула она сквозь зубы.

Стоило им опоздать на минуту, как она воображала, что Эму продали в рабство, а Лукаса вздернули на виселице.

– Принесли кору и смолу? По правде говоря, у нас их осталось мало.

– Не знаю. Сказали, что пройдут через черный ход.

– Пусть поторопятся. Рук тоже не хватает.

«Через черный ход» означало, что они заглянут в кладовую, благоухающую «Отвагой», где заговорщики обсуждали планы диверсий. Мало кто имел сюда доступ, да и спускаться нужно по крутой лестнице, похожей на трап в трюме «Изабеллы». В тесной каморке Лукас расстегнул плащ, Эма развязала шаль. Всем на острове известно, что Эма свихнулась, однако здесь в темном погребе она вновь становилась королевой. И обладала правом накладывать вето на все предложения, судьба которых решалась голосованием. Только она одна знала все подробности будущей операции, исполнителей, время и место, истинную цель и предполагаемые последствия.

Если кто-то из заговорщиков попадал в руки колбасника, им и признаваться-то было не в чем. Ни единой бумаги с записями, все детали существовали исключительно в памяти Эмы, в ее умной работящей голове, что изобрела множество способов, как объединить усилия недовольных, устремить в одном направлении, сдерживать мощные выбросы энергии. Под ее ответственность, на ее страх и риск. Пока Жакар считал Эму умалишенной, у нее развязаны руки. Долго ли удастся держать его в неведении? Все висело на тонкой ниточке. Стержнем протеста стала чужеземка, вдова, рабыня, что вырвалась на свободу.

Собрания проходили раз в месяц, за неделю до полнолуния. Все стояли, потому что не было места сесть. В темноте, чтобы не привлекать внимания. Семеро посвященных: Эма, Лукас, по одному представителю от каждой провинции. Все шепотом сообщали о своем присутствии.

– Александр.

Сын лодочника, что выловил тело покойного Тибо, самый молодой среди них и самый горячий. Эма поручила ему порт, откуда он водным путем переправлял контрабандой разные товары.

– Брюно.

Медвежий поводырь, житель Плоскогорья, работал связным между трактиром Марго и подпольной больницей, приносил новости, посылки, лекарства и малышку Сири при необходимости. Он был свирепо предан Даме жезлов, его смелость граничила с безрассудством, только Ирме Сильной удавалось его образумить. Эма уговорила его помириться с отцом, графом де Морваном, чтобы привлечь на сторону восставших новую аристократию. Брюно вопреки отвращению старался как мог. Даже ел за столом, хотя ложки с вилками приводили его в ужас, и вопреки всем правилам этикета он облизывал пальцы.

– Шарль.

Глубокими бороздами пролегли морщины по темному лицу кузнеца. Он приходился Жакару дедом, переживал тиранию внука как собственный позор и стал самым ярым его противником. Эма назначила старика ответственным в Западном лесу, где он по-прежнему жил с Матильдой и Лисандром.

– Венди.

Гвендолен Дорек, вернувшись в Центральную провинцию, придумала себе подпольную кличку и требовала, чтобы все называли ее только Венди. Протиснувшись в кладовую, Венди вдавила в стену Брюно и Шарля, от духов, которыми она явно злоупотребляла, стало невозможно дышать. Зато она обладала неиссякаемым запасом оптимизма и сердечности. Редкий дар! Атмосфера сразу потеплела. Единственное огорчение Венди – ее муж Альбер. Адмирала распирала энергия, он желал следовать за женой повсюду. В дни тайных совещаний она не знала, что с ним делать. Несколько раз оставляла на попечение соседки, но он так утомил бедняжку восторженным словоизвержением, что та отказалась им помогать. На этот раз Гвендолен напоила мужа отваром мака, надеясь, что он спокойно проспит до утра.

– Филемон.

Племянник Блеза, внучатый племянник Клемана, который упросил Тибо отвезти чудодейственную «шапочку», представлял Френель, самую мятежную из провинций. Человек простой, честный и добрый. А главное, совершенно обыкновенный и неприметный на вид, так что спокойно проходил через пропускной пункт с фальшивыми документами и дружелюбно здоровался с охранниками.

Потолок кладовой тихонько поскрипывал: наверху маленькая Сири ходила из угла в угол, глядела во все глаза. Если бы вдруг на равнине появилась полиция Жакара, она бросила бы в кладовую камешек через специально проверченную дырку. Этот белый камешек она всегда носила с собой в кармане и гладила как котенка. Если бы ей вдруг пришлось с ним расстаться, она бы здорово огорчилась. Зато заговорщики внизу тотчас приняли бы меры предосторожности. Отодвинули бы этажерку, на которой стояли банки с соленьями, добежали бы по подземному ходу до ближайшей риги. А этажерка вернулась бы на прежнее место, закрыв тайный лаз благодаря особому механизму. В риге все бы спрятались в большой скирде соломы, со специальным убежищем внутри. Венди очень боялась застрять в туннеле, поэтому села на драконовскую диету.

Это совещание пришлось на годовщину смерти Тибо. Собравшиеся молчали, не зная, с чего начать. Положенные слова застревали в горле. Александр стоял, сунув руки в карманы. Сегодня он зажег три десятка цветных фонариков вдоль реки – какая же это малость! Шарль покашливал, прочищая горло. Брюно чесал бороду пятерней. Венди тяжело вздохнула и выпятила грудь, так что Филемон вжался в этажерку. Лукас нежно обнял Эму за плечи. Она в который раз подивилась его заботливой предупредительности и постаралась поскорей забыть о своем открытии. Лишь одному-единственному человеку она позволяла заботиться о себе. Вот уже год как Эма хоронила его ежедневно.

31

– Что?! Что они натворили?

От волнения Лукас задал вопрос слишком громко, и Эма ткнула его в бок.

– Знаю, поверить трудно, – ответил Шарль шепотом. – Но они стреляли. В короля не попали, попали в коня. Уж не знаю, в кого они целились.

– Бедный конь… – вздохнул Брюно. – Кажется, его звали Бенуа.

– Ах Бенуа, – со значением повторил Лукас.

– В любом случае… – начала Венди и тут же замолчала, предоставив высказаться Даме жезлов.

– В любом случае, – подхватила Эма, – правила все те же, неизменные, обязательные для всех. Мы не убиваем, не наносим увечий, разве что в случае самообороны. Никому, ни людям, ни животным. Только расшатываем экономику, ослабляем власть короля. Грабим, чтобы наделить неимущих. Высмеиваем придворных и советников, чтобы подорвать их авторитет. Ничего больше, как всем вам отлично известно.

Эма повторяла это уже сотни раз. Убьешь – и потом всю жизнь будешь жалеть об этом. Обстоятельства изменятся, а убитых не вернешь и от угрызений совести не избавишься.

– Шарль, стреляли у тебя, в Западном лесу. Твои люди, и ты за них отвечаешь. Ты прекрасно знаешь, что они должны были только разоружить свиту и утащить как можно больше мушкетов.

– Мои обобрали щеголя Филиппа, – доложил Шарль. – Доктор Рикар сам все отдал, и третий из их компании тоже. Три кошелька и накладные серебряные зубы. Невелика добыча, зато нагнали страху.

– Так и предполагалось. А вот кто ослушался и полез на дерево с луком и стрелами?! Ты должен обязательно это выяснить!

– Тут и выяснять нечего. Все и так ясно, – сердито заметил Лукас.

– Куда уж ясней, – согласилась Венди.

– Сильвен Удача, – тяжело вздохнул Александр.

Сильвен Удача присоединился к бдящим, но его злила их медлительность и мягкотелость. И еще, как многих других, раздражали моральные принципы Эмы. Без убийств и увечий с такими, как Жакар, не справишься. Мало унизить богатых и накормить бедных, зло надо вырвать с корнем. Уничтожить Жакара, а заодно и монархию. Единовластие деградирует мгновенно: на их глазах после добрых королей, Тибо и Альберика, на трон уселся злобный алчный Жакар со Стиксом. Это ли не подтверждение мыслей Т. Б.: систему пора менять!

К тому же у Сильвена Удачи с Жакаром были личные счеты: принц убил Тибо стрелой мастера. И тот перестанет терзать себя лишь тогда, когда убийца будет убит, желательно Сильвеном собственноручно. Охота – наилучшая возможность расквитаться. Габриэль, что седлал коней для охотников, сообщил заговорщикам дату. Жакар всегда ездил на Игоре, любимом чистокровном жеребце, и только на охоту брал Бенуа. В какой именно лес направляется король, рассказала Лаванда, подслушав в столовой разговор Наймита с Инферналем. Иноземец расспрашивал о флоре и фауне острова, в частности об оленях в «Уединенном». Узнав про день и место королевской охоты, Сильвен Удача придумал собственный план. Это он свистел первым, и его стрела вонзилась в горло Бенуа, хотя метил он не в коня.

– Сильвен живет по-прежнему в твоем районе, Александр? – спросила Венди.

– Да, и он мне очень полезен. Наших лазутчиков внутри крепости можно по пальцам перечесть.

– И Жакар до сих пор его не узнал? Невероятно! – удивился Лукас.

– Не узнал, – ответил Александр. – А ты сам его видел? Он теперь абсолютно неузнаваем.

– Я-то его видел, – сказал Брюно и невольно вздрогнул. – Лучше не думать, что он с собой сотворил ради мести. Себя не пожалел, это точно. Остались только зубки мышиные да глаза вороньи, а больше ничего.

– Овца боится, в волка рядится, – философски заметил Шарль, но никто не понял, о чем он.

– Себя не пожалел и других не пожалеет, – буркнул Александр, чувствуя себя виноватым, поскольку проморгал покушение. – Что мне с ним делать? Кишки ему выпустить?

Вопрос был обращен ко всем присутствующим, но в первую очередь к Эме. Она хорошенько подумала, прежде чем ответить.

– Поставь его перед выбором: или он уймется, или мы выдадим его. Жакар ищет Сильвена повсюду, а тот целый день у него под носом. Доведи до его сведения, что Манфреду трудно вкрасться в доверие к королю, так что голова Удачи на блюде очень бы ему пригодилась. Одно слово Манфреда, и Сильвен будет загорать на Белом острове.

Белый остров. От одного упоминания о нем кровь стыла в жилах. Каких только историй не рассказывали! Людей пытали, унижали, а потом ссылали. Там одни крысы, черви, экскременты. Плач и скрежет зубовный. Смертельная лихорадка и антисанитария убивали всего за три дня, и смерть была желанной. Могила – единственная возможность сбежать оттуда. Отправка на остров обычно заканчивалась скорой смертью, так что цена погребения заранее включалась в расходы по содержанию заключенного.

– Будет загорать на Белом острове? А если Удача сам донесет на нас? – спросил Александр.

– Он знает всего три имени.

– Мое в том числе.

– Риск неизбежен.

– Рискнем, – заключила Венди.

Лукас воспользовался тяжелым молчанием, что повисло в воздухе, и задал вопрос, который мучил его с самого начала:

– Потери велики?

«Потерями» называли несчастных, попавших в руки палача. Правило жесткое: угодил в темницу, никто тебя оттуда не вызволит, не спасет. Говори как можно меньше, даже под пыткой. Во время охоты всегда потери, потому что охраны много, и она отлично вооружена.

– На этот раз никаких потерь, – ответил Шарль, утирая со лба пот; ему повсюду было душно, словно он носил с собой жар кузницы. – Мушкетеры палили во все, что движется, но ни в кого не попали.

– Странно, – заметила Эма. – Обычно они действовали успешно.

– Наверное, слишком далеко отошли, – предположил Филемон.

– Порох намок, – догадался Александр.

На повестке дня были и другие события. Против общих правил бунтовал не только Сильвен Удача. В каждой провинции находились ослушники и смутьяны. Ненависть к Жакару росла с каждым днем. Умников смущал парадокс: добрые не уничтожали злых, зато злые запросто уничтожали добрых. По логике вещей, добру пора браться за оружие, иначе зло будет торжествовать вечно. Но умники – не главная головная боль. Некоторые примыкали к заговорщикам лишь для того, чтобы разбойничать. Грабили графов, нападали на герцогинь, издевались над баронетами. В темные зимние ночи негодяи совсем распоясались. Эма понимала, что дни их тайного общества сочтены. И вот-вот разразится гражданская война.

Королева считала основной своей задачей уничтожение огнестрельного оружия. Ей хотелось испортить как можно больше мушкетов до того, как обе стороны за них возьмутся. Главная цель удара – Бойня, в прошлом скотобойня в Центральной провинции, а теперь завод по изготовлению огнестрельного оружия и пороха. Завод расширился, разросся, укрепился. Его бдительно охраняли. За рабочими следили днем и ночью. Трудились здесь отличные мастера. Нанимая их, Жакар просто не оставлял им выбора. Отказ изготовлять мушкеты равносилен смертному приговору. Некоторые превращали ружья в настоящие произведения искусства, тоскуя по тем временам, когда и впрямь занимались творчеством.

Собрание обсудило много вопросов. Мэтр Мерлин, подпольная кличка Соловей, изобрел раздражающие духи для дам. Нужны такие или нет? Единогласно решили: «Нужны». А духи, привлекающие комаров, для кавалеров? Опять проголосовали: «Да». Брюно предложил создать для богатых такие духи, чтобы к ним сбегались медведи. «Да» четырьмя голосами против трех, но Эма наложила вето: «Слишком жестоко». Огорченный Брюно спросил, можно ли капнуть «Отвагой» на его любимого медведя, когда он проснется.

– Зачем?

– Он тоже за нас.

Ему единодушно отказали.

Над ними еле слышный стук перемежался со скрипом половиц. Соскучившись, Сири играла в классики, прыгала, бросала свой белый камешек. Филемон сообщил, что пропуска во Френель поменяли, так что его прежний пропуск не годится. А без пропуска оттуда не выберешься. Венди тут же сказала, что в Старой Стене лежал пропуск нового образца, и она прихватила его с собой. Заговорщики использовали Старую Стену как почтовый ящик, и никто пока ничего не заподозрил, потому что испокон веков в щели вкладывали бумажки с молитвами и просьбами. Пропуск сделала Агнес (по прозвищу Воробей), а привезла Эсме (по прозвищу Голубка).

Голубка, как обычно, не теряла ни минуты. У Эсме редкий дар выполнять множество дел одновременно. Свои не слишком грамотные послания она писала на полях документов, чтобы место зря не пропадало. Заговорщики получали от нее перечни кораблей, списки королевских гостей, маршруты караванов с продовольствием, не считая чистых листов бумаги, немыслимо дорогих из-за инфляции. К тому же Голубка отдавала часть своих сбережений в общественную кассу, разменяв золотые монеты у Соловья, потому что те были слишком заметными.

– И вот еще что… – голос Венди дрогнул. – Голубка оставила сообщение… Мне очень жаль, но башню Дордонь взяли на заметку. Жакар приказал следить за вами, Эма. Голубке поручено объяснить шпионам, как добраться до вас по старой Мучной дороге. Эсме хотела запутать их так, чтобы они заблудились в лесной чаще, но как это сделать, не выдав себя? В общем, недолго вам осталось ворковать в гнездышке.

– Ваш медовый месяц закончится, – пробасил Брюно.

И Шарль тут же наступил ему на ногу изо всей силы.

Лукас не стал возражать. Он устал бороться со сплетнями, согласно которым они с Эмой жили в добром согласии. Поначалу он горячо отстаивал правду. Нет! Он не воспользовался смертью Тибо, не отобрал у него жену! Нет! Ему не сыграло на руку официальное расторжение королевского брака под предлогом, будто Эма – собственность Малаке дель Пуэнте Саеза. Нет! Он вовсе не радовался, что принцесса Мириам объявлена незаконнорожденной. Между тем неделя проходила за неделей, и Лукасу стало совершенно безразлично, что про них говорят. Он надежный и преданный друг. Его совесть чиста. Лукас не соблазнял Эму. Он по-прежнему скрывал от нее свои чувства. И страдал. Впрочем, привык и смирился. Когда сердце переполнено любовью, без объятий вполне можно обойтись. Он радовался, что Эма есть на свете, и каждая ее щербатая улыбка наполняла его счастьем.

Собрание завершилось тремя традиционными вопросами.

– Как поживает Лисандр?

– Все так же, – со вздохом ответил Шарль.

Они надеялись, что мальчик присоединится к ним. Напрасно. Он не обращал на заговорщиков ни малейшего внимания.

– Т. Б. не выходил на связь?

– Нет пока.

Они по-прежнему не знали, кто же таинственный автор трактата «Власть». Но были уверены, что он их главный союзник.

– Гийом Лебель не подавал признаков жизни?

Молчание. Капитан по-прежнему отсутствовал. Выжил ли он в гроте с окаменелостями после нападения Жакара? Прыгнул ли в Заячий водопад? Разбился ли об острые камни? Что с ним случилось?! С тех пор прошел целый год. Видно, пришла пора записать капитана Лебеля в покойники…

Собрание затянулось, Венди едва держалась на больных ногах с варикозом вен. Александр выглядел разочарованным. Перехват и распределение пищи и товаров первой необходимости не казались ему геройскими подвигами. Брюно вышел первым. С интервалом в несколько минут разбрелись остальные. Лукас и Эма поднялись к Ирме Сильной.

Внизу, в кладовой, Лукас был подчиненным Эмы, а наверху, в больнице, Эма становилась подчиненной Лукаса. Не тратя времени на приветствие, акушерка в отчаянии указала на самого безнадежного больного. Эма застыла, глядя на раздробленные тележными колесами ноги крестьянина, которого несли через всю равнину на носилках.

– Ты знаешь, что делать, Эма, – подбодрил ее Лукас, склонившись к ребенку, горячему, как печка, хоть клади в ледяную ванну.

Кухня на ферме обширная, но больница из нее получилась тесная. У пациентов не было даже отдельных коек. Следовало молиться, чтобы они не перезаражали друг друга. Операционной служил выскобленный стол, по стенам сушились травы, перевязочные материалы раскладывали на очаге. Как говорится, не бывает дыма без огня, ну и огня без дыма тоже. А дым сразу привлек бы внимание соглядатаев, поэтому в больнице было холодно.

Проходя мимо Ирмы, которая пеленала новорожденного, Эма шепотом спросила:

– Родился у жены скрипичного мастера?

Ирма кивнула. Эма что-то шепнула ей на ухо.

– Согласна.

Больше они и словом не перемолвились. Некогда. Сири сновала туда-сюда, исполняя мелкие поручения, доступные ее не слишком острому уму: приносила воду, компрессы, мыло, свечи, выбегала нарвать лечебной травы, что ухитрилась вырасти вопреки холоду. Глядя в пол, огибала кровати, перепрыгивала через носилки. Ирма Сильная давно поняла, что девочке жизненно необходимо, чтобы кто-нибудь давал ей задания и разъяснял, как и что делать. Иначе ей становилось скучно и неуютно.

Лукас быстро совершил обход. Мало кто из пациентов доживет до утра. Одних привезли слишком поздно, других – издалека. Гноящиеся раны. Запущенные болезни. В больнице не хватало лекарств, не было подходящих условий. Зато некоторых спасти несложно. Лукас делал все что мог для всех, без различий. Бедность уморила этих бедолаг. Бедность загнала их в угол. Лукас усердно лечил их, будто все они части единого организма, королевства, пораженного гангреной. Боролся как мог в ужасных условиях. В тот день, когда он остался в башне Дордонь ради Эмы, но против ее желания, начался его путь непослушания. Тот, кто прежде всегда чтил закон, теперь каждый день нарушал его.

Долгая зимняя ночь закончилась, но светлее не стало. Усталые Эма и Лукас побрели домой с привычным ощущением: сделано слишком мало. Сири осталась с тремя женщинами, что ухаживали за больными в течение дня.

Шли, как всегда, напрямик, без дороги, в тишине, наполненной мыслями о Тибо. Небо посыпало их снегом, ветер хлестал по ногам полами одежды. Эма и Лукас низко опустили головы. Королева дышала на замерзшие руки и думала, каково приходится Мириам в Гиблом лесу зимой.

Добравшись до своей вмятины, они едва держались на ногах от усталости. Внизу их ждала уютная башня с маленьким садом, скромной конюшней, печью для хлеба и деревянными балками. Чаша умолкшего фонтана пряталась под плющом, выщербленная каменная скамья призывала отдохнуть, расслабиться, предаться беспечному созерцанию. На огороде последняя тыква светилась, как планета-сирота. Черный песок и ракушки на маленьком пляже напоминали о далеких временах, когда Краеугольный Камень мирно спал на дне Северного моря. Все оставалось неизменным и менялось на глазах.

Вдруг на противоположном берегу спешились двое чужаков. Два мушкетера, два коня, увешанных мешками.

32

Эма с Лукасом застыли перед каменистым спуском.

– Сейчас переправятся к нам, – прошептала она.

– Не факт.

На противоположном берегу посланцы Жакара в растерянности оглядывали реку. Выбор невелик: или узкое место с бурным течением, или спокойное, но широкое. И в любом случае нужно лезть в ледяную воду.

– Давай поскорее спустимся, пока солнце не поднялось высоко, – сказал Лукас. – Никто не должен знать, что мы уходили из башни.

– Сними плащ, он до того выцвел, что маячит белым пятном.

– А у тебя яркий шарф.

– У меня хоть кожа темная, а вот вы бледнолицые…

– Не болтай глупостей, поторопись.

Они спрятали слишком заметную одежду под камень, чтобы ветер не унес, потом проворно скатились вниз. Солнце освещало вмятину в полдень, а сейчас здесь темно как ночью, так что Эма и Лукас проскользнули тенями в тени, всплеском свозь плеск речной воды о камни. Пробрались между старых узловатых яблонь, обогнули холм с кустарником и влезли внутрь башни через заднее окно.

В кухне вкусно пахло печеными яблоками. Восьмиугольник, голые стены, ничего лишнего, только самое необходимое: причудливая коряга вместо вешалки, стол из пня, каменная раковина и три стула с прямыми спинками: два для хозяев, один для гитары. В найденном на помойке пузатом комоде, источенном жучком, расставлена кухонная утварь и серебряные приборы, подаренные Эме в день отъезда. Еще два оловянных кувшина – Марго отдала их добровольно. И коробка с чаем – Теодорус расстался с ней скрепя сердце. А также коллекция деревянных ложек, выточенных Лукасом. Рядом большая корзина с яблоками, кореньями, орехами и диким миндалем. В другой – пряжа, еще не ставшая шерстью. На каминной полке лежали белые камешки в память о летнем купанье, книга, которую дала почитать Венди, три свечи, два фонаря и перочинный нож.

Эма опустилась на стул.

– Наконец-то!

Лукас в задумчивости шевелил угли, оживляя огонь в очаге. Потом выпрямился, потирая бока.

– Вода вскипела. Чаю хочешь?

– Какой чай, Лукас? Все внутренности скрутило, я и капли не проглочу.

– Тем более, выпьем чаю. Мы сейчас не можем лечь спать. Пусть они сначала убедятся, что мы носа не высовывали из нашей вмятины с прошлой зимы.

– А куры откуда взялись? Мы их из камешков высидели? А башня? Подновилась сама собой? Кирпичик к кирпичику!

– Кто-то помогал нам, это очевидно. Однако сами мы никуда не выходим. На каменной скале не найдешь следов. Южная дорога заросла колючками, будто ее никогда и не было. И с тебя взять нечего, ты же у нас безумная, совсем с головой не дружишь.

– Ну ты и льстец!

– Куда деваться! Этого у меня не отнять.

Лукас смешал мяту с шалфеем и добавил щепотку чая, чтобы напиток стал крепче и ароматней. Времена кофе и шоколада давно прошли. Эма разрезала два яблока на четвертинки и намазала маслом желтый хлеб из молотой кукурузы, которой раньше кормили только кур и уток. Хлеб принесла одна женщина. Она пришла в больницу с больным сыном, а домой вернулась одна. Воспаление легких. Он спал теперь на кладбище, где гулял ветер и где нет надгробных камней. Масло – дар фермера из угодий Морвана-младшего, заядлого тебеиста. Все, что мог урвать у графа, он отправлял заговорщикам. Брюно изобрел собственную систему перераспределения благ.

– Неужели масло еще осталось? – удивился Лукас, садясь за стол.

– Припрятала. Ты же его ложкой ешь, я тебя застукала.

– Слишком проголодался.

– Ты всегда голодный, вон какой вымахал.

– Разве я виноват?

– На, держи.

Эма протянула Лукасу половину своего куска.

– Ешь сама, Эма, ты такая худющая!

– Разве я виновата?

– Нет, виноват Жакар. Вот бы тебя подкормить! Завести здесь корову…

– Послушай, Лукас, хоть я и худая, свекольники все равно поймут, что мы живы-здоровы, и в одну прекрасную ночь подстерегут нас в больнице.

– Мы там больше не покажемся, само собой. Иначе они нас выследят, и мы всех погубим.

– Ты серьезно? Больница – твое детище, без тебя там не обойдутся. Она нужна людям!

– Лечим скверно, ни шатко ни валко.

– Ты всегда собой недоволен, Корбьер, а то я тебя не знаю… Давай, придумай что-нибудь, да побыстрей. Нужен план спасения. Как только свекольники отважатся промочить ноги, времени на раздумья не останется. Ищи решение, у тебя всего десять минут!

После предупреждения Венди Лукас сразу задумался о судьбе больницы, и у него даже возникла на обратной дороге некая мысль, но он ее сразу отбросил. Идея никудышная. А с другой стороны – какой у них выбор? Лукас грел руки о горячую чашку. Он всегда был немногословен, и Эма, живя рядом с ним, научилась разбираться в оттенках его молчания.

– Ты уже что-то сообразил…

Лукас помотал головой, что могло означать и да, и нет. Потом резко вскочил из-за стола.

– Куда ты?

– Сейчас вернусь.

– Выбирайся с той стороны, а то вдруг они выстрелят.

– Думаешь, он подослал к нам убийц?

– Все может быть.

Лукас пересек кухню, вылез через окно, откуда был виден холм. Вскоре вернулся с джутовым мешком, опустил его на пол, внутри зазвенело. Лукас присел на корточки и вытащил капканы. Он заказал их Шарлю после того, как Брюно рассказал ему, как ведет себя медведь во время гона:

– Яростный, изголодался, сам понимаешь. Сила немеряная. Махнет лапой, и у тебя лица как ни бывало.

Брюно восхищался любимцем, а Лукас сразу забеспокоился о безопасности Эмы. Капканы походили на открытые пасти и защелкивались, стоило к ним прикоснуться. Эма посмотрела на них с неодобрением.

– До сих пор мы никого не калечили, Лукас.

– Знаю, это противоречит твоим моральным принципам…

– А что ты будешь делать с несчастными потом? Возьмешь в заложники?

– Нет, я их вылечу.

Эма взглянула на широкие плечи Лукаса, склонившегося над капканами. Он больше не был похож на хрупкого трепетного мальчика из церковного хора.

– Вылечу в обмен на молчание, – пояснил он, прижав пружину. – Пусть не болтают лишнего о том, что увидят.

– Так они тебя и послушались!

Лукас показал железные зубья.

– Им будет больно, Эма, очень больно. Они будут умолять о помощи и согласятся на что угодно.

– Жаль, что лиственница растет далеко…

– На берегу есть ива, ее кора тоже целебная и обезболивает.

– А если они вскочат на лошадей и вернутся во дворец?

Лукас провел ладонью по щетине и не ответил.

– Где-то у нас был напильник…

– Пойду поищу.

Они наточили зубья, подтянули пружины, смазали механизм.

Мушкетеры между тем не решались войти в воду и старательно меряли палками глубину реки, стоя на плоском камне. Они не подозревали о существовании съемного моста, который Лукас прятал за печью. Для Лукаса и Эмы переход через реку стал сплошным удовольствием. Погожие осенние дни они охотно проводили в лесу на другом берегу и собирали грибы. Перебравшись, сразу убирали мост в особый тайник.

Капканы в полной готовности, но радоваться рано: их нужно еще поставить.

– Поставим ночью, – предложил Лукас.

– Ночью они будут сторожить лагерь по очереди. Как их отвлечь?

– Я сам все время об этом думаю, – буркнул Лукас.

Эма взглянула в окно и объявила решительно:

– Придумала. Искупаюсь в реке голышом. Представляешь? Безо всего!

Лукас открыл было рот, но Эма весело продолжала:

– Думаешь, доктор, в ноябре вода ледяная? И течение сильное, стремнина опасная… А вот я обожаю ночные купания при свете луны. Разогревают кровь, веселят.

– Можно и так посмотреть… – кисло протянул Лукас, твердо решив найти другое средство.

А мушкетеры на противоположном берегу раздумали переправляться. Ведь нет приказа убить подозреваемых. Свекольники разбили лагерь на опушке, где лес пореже, возле самой Мучной дороги. Берег низковат, но наблюдать и отсюда можно. Вот соберут достаточно сведений о насельниках башни Дордонь и вернутся в крепость. Пока ничего особенного: Эма кормила кур, Лукас чинил водосток и поздоровался с ними приветливым взмахом руки, как со старыми знакомыми.

После полудня солнце ушло, и вмятина опять погрузилась в тень. Мушкетеры раздували изо всех сил костер, но сырые дрова только тлели и дымили. Вечером один из них нырнул в палатку, а второй остался дрожать на ветру, сидя на мшистом камне, потому что герцог Инферналь потребовал и ночного наблюдения.

Беднягу ждала неожиданная награда: Эма начала раздеваться на пляже прямо напротив него. Лукас так и не нашел другого решения. Он сто раз повторял ей: не сиди в воде долго, лучше пусть меня из пушки расстреляют, чем я увижу, что ты простужена. Всю вторую половину дня он тренировался и теперь ставил капканы буквально за секунду. Сунул в один для проверки палку, щепки разлетелись во все стороны, чуть окно не разбили.

Пока Эма медленно снимала одежки одну за другой, Лукас наладил мост, перебрался через стремнину и обогнул лагерь лесом. Войдя в воду по пояс, Эма видела, как Лукас крадется у мушкетера за спиной, а тот шаг за шагом подходил все ближе к берегу, не в силах оторваться от невиданного зрелища. Когда Эма погрузилась в воду по шею, Лукас поставил первый капкан у палатки. Чуть-чуть проплыла, и второй оскалил зубы возле жалкого костерка.

Отлично. С купаньем покончено.

К сожалению, Эма не могла всего предвидеть. Она уже направлялась к берегу, как вдруг вода Верной внезапно поглотила ее, как ледяной гроб. Руки одеревенели, дыхание прервалось, ноги свело. Судорога скрутила все тело. Эма пыталась бороться, но очень скоро признала свое поражения. Слишком худая в слишком холодной воде. Стремнина тащила ее, и Эма ей покорилась со странным чувством, пугающим и знакомым. Она пережила то же самое в Заячьем водопаде, прыгнув вслед за Тибо. Та же река, та же вода, тот же холод. Тоже в ноябре. В ушах шумело, кожа задубела, Эма тонула в воспоминаниях. Уже год прошел… Она выжила, но хочется ли ей жить на самом деле? Вопрос повис в воздухе, течение несло ее дальше. Она сама хотела искупаться. Решила утонуть? Радость заструилась по жилам, покой разлился по всему телу. Сейчас она крепко уснет…

Верная вынесла бы Эму в море, если бы упавшее в воду дерево не преградило ей путь. Королева лежала, уставившись в донный песок, черная вода обнимала ее, одевала веточками и травинками. И тут она увидела Тибо.

Отчетливо, ясно, живого. С длинными просоленными волосами, выгоревшими на солнце, спутанными ветром. Без шрама на щеке и на лбу. Матросская блуза надулась как парус, в глазах мерцали веселые искорки. Он протянул ей руку, раскрыл объятия. Руки, объятия – нет больше этих рук… Эма уцепилась за ствол. Ледяная вода лизала ей затылок, набиралась в рот. «Дыши!» – приказал ей Тибо. Но она не расслышала.

Лукас опять обошел лесом лагерь, а потом с высокого берега оглядел реку, чтобы понять, как там его купальщица. Лунные блики играли на воде. Стремнина тащила корягу. Эмы нигде не видно. Лукас как был, не задумавшись ни на секунду, прыгнул в воду.

Мушкетер тоже приготовился, снял плащ, мушкет, шляпу, куртку, пояс, сапоги. Он собрался спасать безумную, но тут плеск, треск, брызги во все стороны. Откуда ни возьмись появился Лукас и быстро поплыл к коряге. Что за чертовщина? Мушкетер не понял, но стал одеваться.

Шесть минут прошло. Даже если он найдет Эму, удастся ли ее откачать? Он мысленно нарисовал ее кровеносную систему: капилляры, сосуды, вены, артерии. Представил себе животворную циркуляцию крови между сердцем и мозгом. Что, если она замедлится, остановится? Все, конец. Лукас считал секунды, заклинал артерии, искал Эму повсюду.

В панике, в кромешной тьме он и своих-то рук не различал. Его тоже потащило течением и через несколько минут прибило к стволу сосны, что задержал Эму. Она лежала, прижавшись щекой к коре. Благодарение небу, еще живая. Эма так крепко вцепилась в ствол, что Лукас оторвал ее с большим трудом. А когда потащил к берегу, против течения, она громко звала Тибо и отбивалась как сумасшедшая. Все же Лукасу удалось выбраться с Эмой на сушу. Даже не взглянув на мушкетера-шпиона, он взял ее на руки и унес в башню.

Хорошо, что они заранее развели огонь и приготовили сухую одежду. Зубы у Эмы стучали, как кастаньеты, она все время прикусывала язык. Лукас растер ее хорошенько и завернул в одеяло, а уж потом переоделся сам. Уселся чуть ли не в огонь с Эмой на коленях и крепко прижал к себе, стараясь согреть.

– Тибо, – едва слышно позвала Эма.

На щеке у нее виднелся отпечаток коры.

– Я видела его, я его видела…

– Видела? Где?

– В реке. Видела и слышала.

Лукас крепче обнял ее и ничего не ответил.

– Ты мне не веришь?

– Я тебе верю.

– А почему молчишь?

Лукас улыбнулся.

– Я радуюсь, Эма. Наконец-то!

Дикий вопль разорвал тишину, следом еще один, такой же отчаянный. Первый мушкетер попал в капкан возле костра. Второй поспешил на помощь, высунулся из палатки и…

33

Всего через несколько месяцев Лисандр станет взрослым, станет мужчиной. Загляни он вопреки обыкновению в зеркало, то увидел бы своего отца. Он бы его не узнал, потому что совсем не помнил, но у того были такие же высокие скулы, бледные щеки, прямой тонкий нос, изогнутые нервные губы. Лисандру исполнилось четырнадцать, вот-вот будет пятнадцать…

Уже пятнадцать. Он перенес столько утрат и лишений, что стал намного старше своих лет.

Он пришел на рассвете к Кресту Четырех Дорог, выбрал ту, что шла вдоль насыпи, отсчитал сто шагов и спустился в ров, куда стекала вода с полей во время ливней. Здесь, в сырой яме, раз в две недели они встречались с Лавандой. Как взрослые заговорщики, назначали встречи по лунному календарю.

Лаванда уже ждала его, сидела на ковровой сумке в неизменном пальто с разными пуговицами и слишком длинными рукавами. Маленький рост всегда помогал ей выйти из крепости без помех. Стражники принимали ее за ребенка, рассеянно заглядывали в ковровую сумку и, ничего не спрашивая, приподнимали решетку, чтобы она могла пройти. На вид сама невинность, хотя в подкладке пальто, сто раз отпоротой и сто раз подшитой, послания от Манфреда к Александру и от Александра к Манфреду.

– Привет, Лисандр! Ты что, спал на сеновале?

– Может, и спал.

– Где же это?

– Мало ли где.

Лисандр выспался в душном пахучем шерстяном тепле овчарни, стоявшей на отшибе. Лаванда ни о чем его не расспрашивала, зато внимательно его рассмотрела. Глаза у Лисандра черные, похожие на горячие угли. В них так много жизни! Шарль читал в его взгляде гнев, Матильда – любопытство, а Лаванда – будущее. И еще от Лисандра пахло овцами.

– Не хочешь знать, почему я там ночевал?

– Нет.

– Вот за это спасибо.

Лисандр ценил общество Лаванды не меньше, чем общество животных. Сказать по правде, она единственный ребенок, с которым он подружился за всю жизнь. В Бержераке, сколько он себя помнил, он всегда был взрослым: ухаживал за беспомощным дедом, обшаривал мусорные баки в поисках пропитания, пил морскую воду и теплое пиво, ходил в таких грязных лохмотьях, что сторонился окружающих, да и его сторонились. Отброс, помойная крыса, сметливый не по годам, прозорливый на беду себе и другим. И вот появилась Лаванда с нежными розовыми ручками, с соломенными волосами, собранными в пучок, как положено горничной, с круглыми и румяными, как пионы, щеками и ушками, как у эльфа. Она не пропустила ни одной встречи, всегда знала, что сказать и о чем промолчать. Если честно, она сама так часто делала глупости, что не считала себя вправе поучать Лисандра.

– План Бойни… – начала она.

– Кто тебя просил раздобыть план Бойни? – всполошился Лисандр.

– Никто не просил, просто он всем нужен, – ответила Лаванда, припомнив, как подслушала разговор отца с горбатым садовником, когда воровала груши из зимнего хранилища. – Скажи Шарлю, пусть наберется терпения. Нужно еще немного подождать.

– Слишком рискованно, Лав…

– Помолчи, Лили!

– Перестань! Ты же не Батист!

– Не зли меня, так не буду Батистом. Кстати, о Батисте. Знаешь, ведь ему нашли новую работу! Он теперь стражник. В форме похож на помидор. Форма красная, он рыжий. Жуть! Зато доволен собой. Считает себя мушкетером. Мелкая сошка, и все равно может всех донимать безнаказанно, в свое удовольствие.

– А что ему поручили?

– Ничего. Он ночной дозорный, топает по стене. От недосыпа глаза опухли. В общем, урод уродом. А твоя подружка…

– Какая подружка?

– Как же? Эмилия. Чего гримасничаешь? Она красавица, и даже чересчур, я бы сказала.

– Красавица снаружи, уродец внутри, – отрезал Лисандр. – И что с ней?

– Она теперь в свите королевы, ее любимица. Красится, штукатурка сыплется. Вся в павлиньих перьях. Подвеска как у Дамы жезлов. Кринолин и сто нижних юбок шуршат так, что слышно за километр.

– Будуарная жизнь, Лаванда! Думаю, тебе бы не понравилась. Хорошо хоть тебя выпускают за крепостную стену.

– Выхожу, когда есть свободное время.

– Изображаешь служанку?

– Не слишком успешно, по мнению Иларии.

– Она тебя похвалит, когда рак на горе свиснет. Вот уж прирожденная начальница!

– По правде говоря, хорошей начальницей я ее не считаю. Да, она идеально гладит носовые платки и складывает их треугольниками. С линейкой в руках следит, чтобы подушки на диванах раскладывали симметрично, скамеечки для ног стояли возле всех кресел, закладки лежали в каждой книге. Под ее руководством горничные действуют слаженно, словно шестеренки в часовом механизме. И если волосы у них длинней, чем у королевы, их подстригают. Представляешь? Она исполнительна, стремительна, маниакально предана чистоте и порядку. Изверг добродетели. Но мне кажется, что Бенуа повысил ее по совершенно другой причине. У нее секретная миссия.

– Какая же?

– Илария шпионит за папой.

– Думаешь?

– Совершенно уверена.

– А твой отец знает?

– Он знать ничего не хочет.

– Бедный Манфред. Ему ведь хотелось, чтобы Илария достигла успеха! Так рад за нее, что ничего не замечает. Он по-прежнему занимается твоим обучением?

– Только по вечерам. И его сведения об окружающем мире здорово устарели, должна тебе признаться.

– Это лучше, чем ничего, Лаванда! Передай ему от меня привет.

– Конечно. Он тебе тоже всегда передает приветы. Лисандр то, Лисандр это – всегда тебя вспоминает. Ему интересно, чем ты теперь занят.

– Скажи, не скучаю.

– Так и скажу.

Лаванда улыбнулась.

– Знаешь, и я не скучаю. Тоже шпионю понемногу. Когда горничных не хватает, Илария посылает меня убирать покои господина Наймита. Смекаешь?

– Господина Наймита?

– Советника короля. Красавчика-иноземца. Правда, он очень хорош собой. Эй, Лили, успокойся. Красавец снаружи, уродец внутри. Комната у него в таком идеальном порядке, что даже пыль не решается сесть, так что у меня есть время порыться в его вещах. Там есть такой секретер с инкрустацией…

– Его что, поселили в бывшей комнате Лукаса?

– Возможно.

– Ты что-нибудь нашла?

– Нет, но карьерный рост налицо. Если Илария будет направлять меня и дальше в покои важных персон…

– Сообщи, если что разузнаешь.

Так они болтали обо всем и ни о чем, обсуждали всякие пустяки. Время летело быстро. Прислушиваясь к бою часов на башне, Лаванда открыла сумку и достала баночку.

– Держи.

– Мед? Вот это проворство!

– Кухни особо не стерегут, так что моя заслуга невелика.

– Что значит «кухни»? Разве их много?

– Еще бы! Чуть ли не целое крыло. Ну, мне пора, увидимся черед две недели. Да, вот еще что!

Лаванда выудила со дна сумки сложенный вчетверо листок, слегка помятый банкой, и вручила Лисандру. Потом вскарабкалась наверх и убежала. Лисандр подождал несколько минут, потом отправился в противоположном направлении. Ему предстоял долгий путь до лесной избушки, и он пустился бежать. Лисандр любил, когда свежий ноябрьский воздух прочищал легкие, прибавляя сил и энергии. Впереди серьезные испытания, силы ему нужны.

К полудню он был дома, оглушительно хлопнул дверью, поставил баночку меда на стол, накрытый к обеду, и, как ни в чем не бывало, протянул тарелку Матильде. Та сняла крышку с супницы, проглотив замечания о грязных следах на чистом полу и о меде, наверняка украденном. Лисандр часто исчезал, не сказав ни слова, и возвращался через несколько дней точно в полдень, с грязными руками, голодный как волк. Пока его не было, Матильда места себе не находила от беспокойства и на всякий случай готовила на четверых, потому что Лисандр ел за двоих.

Шарль сердито раскрошил ломоть хлеба, даже не взглянув на ученика. Корка черная, мякиш красный. Прежде в Краеугольном Камне такого никто не ел. Матильда пекла хлеб из каштановой муки и зерен льна. Шарль подозревал, что она добавляла еще и опилки. Но не жаловался. Приятно погреться горячим супом, когда ветер за окном мог сшибить быка с ног.

– Ну и как? – неожиданно спросил Лисандр.

– Что как? – сурово переспросил Шарль.

– Как прошло собрание? Что обсуждали?

Шарль обмакнул корку в суп и долго жевал ее.

– Если кто знать ничего не хочет, тот ничего и не узнает.

– Ты о чем?

– Я о том, Лисандр, что пока ты к нам не присоединился, нечего меня расспрашивать. С какой стати я стану тебе сообщать о наших замыслах и делах? Хочешь быть одним в поле воином, к другим не лезь.

Лисандр протянул тарелку за добавкой.

– Очень вкусно. Спасибо, Матильда.

– Главное – горячо, – скромно улыбнулась та.

Наступило молчание, только ложки стучали о деревянные чашки да еще громко хлюпал Шарль. Внезапно между двумя глотками он спросил:

– Ну чего ты добиваешься, а?

Кузнец глубоко огорчался. Даже обижался. Лисандр пропадал сутками, возвращался зверски голодный и никогда ничего не объяснял. Похоже, ему на них наплевать. А ведь умен, проворен как обезьяна. Да и Жакар причинил ему столько зла. У Лисандра тысяча причин бороться с ним. Отчего же он не помогает заговорщикам? Мальчишка в долгу перед Тибо, тот подобрал его на улице в Бержераке и всегда относился как к родному сыну.

Лисандр выдержал укоризненный взгляд Шарля, не опуская глаз.

– Ничего я не добиваюсь, – ответил он.

Ложь, сплошной обман. На самом деле ему хотелось добиться многого. Можно сказать, неосуществимого. Но говорить об этом вслух он не мог. Его замысел показался бы глупостью, хвастовством. Иллюзией. Фантазией. С другой стороны, его совсем не интересовали нудные практичные заговорщики. Скучно разворачивать суда, перераспределять продукты, ввозить контрабанду. Будущее королевства Краеугольного Камня зависело не только от пеньки и мешков риса из Негодии. Лисандр не спал по ночам, изучал, не жалея сил, единственное, что могло принести добрые плоды в будущем, хотя все упрямо отворачивались от этой перспективы. У него был долг перед Тибо, тот подобрал его на улице в Бержераке и всегда относился как к родному сыну.

– Чем ты интересуешься, в конце концов? Я голову сломал, пытаясь понять, что тебе небезразлично!

«Лаванда небезразлична, – сейчас же подумал Лисандр, и сам удивился. – Сумерка. Да многое, очень многое!»

Само собой, этого он не высказал, только зябко поежился и отодвинул от себя пустую тарелку.

– Хватит болтать, пора в кузницу! – объявил Шарль, отодвигая со скрежетом стул.

Кузница – его царство. Никто не умел так работать с металлом, как он. Его пальцы сами беседовали с огнем, в его сплавах дышал сам Творец. Страстная преданность делу обеспечивала долгую жизнь его произведениям. Все свои умения, все свое вдохновение он мечтал передать ученику. Но разве на Лисандра можно положиться?

Переступив порог пышущей жаром кузницы, оба принялись за дело, словно привычный круговорот не нарушался ничьими отлучками. Кузница сотрясалась от ударов. За закопченными окнами работники исходили потом, ковали подковы, гвозди, дверные петли в полутьме, осыпаемой искрами. Все свои разногласия они отбросили, оставили дома, где Матильда всеми силами пыталась их помирить.

Размягчали металл, делали его податливым, подчиняли себе, придавали ему новую форму. Получившиеся предметы снова отвердевали. Молоты поочередно ударяли по наковальне, словно сердца, бьющиеся в унисон. Лисандр заметил, что обе руки действуют у него одинаково ловко, поэтому старался работать и правой, и левой. Он выковывал металл, а металл выковывал его. Расправлял плечи, выпрямлял спину, наращивал мускулы. Копоть, покрывавшая все вокруг, нарисовала ему усы над верхней губой. В остальном Лисандр оставался прежним: тонкий как тростинка, с темным, торчащим во все стороны ежиком волос.

Лисандр – превосходный ученик. Все схватывал на лету, ничего не забывал, прилежно трудился, по сто раз терпеливо переделывал то, что не получалось. И относился с небрежностью только к заказам знати. Баронесса де Пико, например, для своей усадьбы заказала решетчатые ворота, украшенные побегами вьюнка. Однако Лисандр украсил их не вьюнком, а листьями салата. Словом, ученик работал отменно, кроме тех случаев, когда нарочно все портил. Рано или поздно репутация кузницы неизбежно пострадала бы от подобных выходок, но Шарль делал вид, будто не замечал его шалостей. У кузнеца хватало заказчиков и без графов, виконтов и баронетов. Он знал, что Лисандр – клокочущий вулкан. Пусть потешится, выпустит пар, выплеснет чуток лавы, лишь бы избежать всеразрушающего извержения.

Ужинали они поздно вечером черно-красным хлебом и пареной репой. Потом Лисандр уходил в свою комнату и запирал дверь. Здесь было тесно, помещались только кушетка и школьная парта, низенькая, зато полученная бесплатно после закрытия школы. Матильда вешала повсюду кружевные занавески и подзоры, у себя Лисандр их содрал и спрятал в коробку под кровать вместе с другим ненужным хламом: удочкой, любимым костяным гребешком Феликса, знаменитой шапочкой Клемана де Френеля, записками Блеза.

На стену Лисандр повесил иллюстрации, которые Лаванда тайком вырезала из книг королевской библиотеки. Элизабет так погрузилась в свое несчастье, что не замечала вандализма. Кроме топографической карты острова Краеугольного Камня, схемы морских течений, карты летнего звездного неба здесь были и другие полезные изображения: крыло казарки, корабль в разрезе, скелет щуки и чья-то пищеварительная система. С некоторых пор Шарль постоянно донимал мальчика вопросом, не сможет ли Лаванда выкрасть и план Бойни, коль скоро притащила картинку с неведомыми внутренностями. Лисандр не снисходил до ответа. План Бойни – билет в один конец на Белый остров для его подруги, он о таком и слышать не хотел. Поэтому не на шутку встревожился, когда Лаванда сама заинтересовалась Бойней.

На этот раз она принесла ему рисунок виолы да гамба. Лисандр повесил его рядом с крылом казарки и удивился, до чего они похожи. Потом открыл окно и посвистел, зовя Сумерку, однако первым на зов примчался ослик, таща за собой веревку и колышек, к которому был привязан. Он обожал Лисандра и мечтал никогда с ним не расставаться. Увы, мечта не осуществилась. Между длинных ушей ослика внезапно проскользнула птица, влетела в окно, и оно сейчас же захлопнулось.

Сумерка уселась на любимую полку и спрятала голову под крыло. Ее рабочий день закончился. Лисандр ласково погладил ее, затем вытянулся на кушетке, заложив руки за голову. Как всегда по вечерам, он ждал, пока Сумерка отрыгнет непереваренные остатки. Пустельга выплевывала плотные шарики, состоящие из кусочков костей и шерсти. И с презрением смотрела, как Лисандр копается в этой дряни. Делать ему нечего!

Шарики Сумерки – важная часть плана Лисандра. Мальчик то и дело отправлялся вместе с пустельгой изучать Гиблый лес. Вот где он пропадал, вот зачем убегал из дома. Лисандр нарочно выпускал разведчицу полетать над лесом. А сам оставался ждать ее на опушке, пустынной и мрачной, куда кроме него никто никогда не ходил. Трава здесь росла причудливыми островками на выступающих комьях земли, и от нечего делать мальчик разбивал их палкой. Сумерка каждый раз надолго зависала над одним и тем же местом, а потом возвращалась. Дорого бы дал Лисандр, чтобы узнать, что она там видит. Пустельга обычно предпочитала поля и пустоши, так зачем же ей зависать над лесом? Почему именно вот там, а не где-то еще? Лисандр изучал ее шарики, чтобы найти ответ.

Наконец Сумерка выплюнула шарик. Лисандр увеличил язычок пламени в масляной лампе, чтобы получше его рассмотреть. Ласточкин пух. Лягушачья лапка. Остатки обеда, как обычно. Но не только. В этот вечер что-то блеснуло на лягушачьей лапке. Еле видное, будто лунная пыль. Лисандр потер косточки пальцами, и блестящая соринка исчезла под партой. Он не сразу ее нашел. А когда схватил и поднес поближе к свету, вздрогнул от неожиданности.

Надо же, звено цепочки!

Цепочки от медальона Тибо.

Лисандр вопросительно посмотрел на пустельгу, однако не получил от нее ответа. Сумерка, довольная удачным насыщенным днем, собиралась вздремнуть со свойственным ей насмешливым высокомерным видом. Пустельга понятия не имела, что охотилась в зачарованном лесу. Только что она проглотила и выплюнула частичку мира, что находился теперь под запретом, но ничего не заметила. Лисандр искал путь в этот мир. Хоть какую-то лазейку. Ведь где-то же она есть! Непременно. Вокруг сплошное уродство. Как только отыщет ее, проскользнет внутрь. Даже если та заживо сдерет с него кожу. Это его долг перед Тибо. Тот лично поручил Лисандру опасное задание, когда передал кинжал с кровавыми рубинами на рукоятке. Мальчик носил кинжал в сапоге и никому не показывал.

Теперь он не мог уснуть от волнения, но все-таки забрался под одеяло, чтобы согреться. Руки и плечи болели после работы с тяжелым молотом, ноги гудели, ведь он бежал три часа, боясь, как бы суп не остыл. Тело уснуло, а разум бодрствовал. Всю ночь Лисандр бродил по Гиблому лесу, так что Шарль наутро не мог его добудиться и едва не вышиб дверь кулаком.

34

Одному капкан чуть не откусил ягодицу, другому – икру. Лукас признал, что перестарался со спусковым механизмом.

В первый день он истово ухаживал за своими жертвами, поскольку чувствовал вину перед ними. Даже хотел разместить их в башне, однако Эма воспротивилась, испугавшись, что их потом не выселишь. К тому же, осмотрев лагерь, сочла, что мушкетеры живут куда роскошнее их самих. В палатке матрасы, меха, жаровня, грелки, подушки, даже зеркало. Только оружия больше нет, его конфисковали.

У мушкетеров боль и страх, по счастью, пересилили преданность королю, как оказалось, довольно шаткую. Так что они готовы были отдать все на свете, лишь бы их вылечили. Пообещали ничего не сообщать Инферналю ни о Даме жезлов, ни о Лукасе, ни о маленькой Сири. Отсутствие доктора в больнице встревожило девочку, и она появилась ровно в полдень на вершине скалы, уперев руки в боки, как делала Ирма. Страдальцы клялись, что как только смогут держаться в седле, отвезут королю именно тот отчет, что составил Лукас: в развалинах башни гуляет ветер, двести шестьдесят восьмая вконец обезумела, Корбьер весь зарос бородой и никогда не моется. С внешним миром они не общаются, поэтому съели обоих коней. Зиму им никак не пережить, успокойтесь, ваше величество.

А на второй день сам доктор слег. Когда Эма решилась войти к нему в комнату, то увидела только клок волос, торчащий из-под одеяла.

– Ты как?

– М-м-м…

– Худо тебе?

Лукас с трудом разлепил веки. Эма пощупала ему лоб и железки на шее.

– Ну и ну, опухли! Ну-ка, открой рот, я посмотрю горло. Так, миндалины воспалились, и к тому же дикий насморк. Купаться в ноябре – не лучшая затея!

Лукас пробормотал что-то невнятное и оглушительно чихнул.

– Что? Что ты сказал?

– …займись бедолагами…

– У меня другие приоритеты: доктор на первом месте. Что тебе принести: травяной чай, компот?

– Носовой платок.

Целую неделю Эма без устали сновала с одного берега на другой, справлялась как могла. Меняла повязки мушкетерам, следила, чтобы раны не загноились, варила травяные отвары, кормила больных, поддерживала костер и ободрала чуть не всю кору с бедной ивы из-за ее обезболивающего действия. Докладывала Лукасу, как обстоят дела с ранеными, и он из-под одеяла давал ей советы.

У доктора все тело ломило, его бросало то в жар, то в холод. На мгновение он проваливался в сон и сразу просыпался от раздирающего кашля. На все вопросы о собственной персоне отвечал невнятным мычанием. По примеру доктора Фуфелье Эма предложила сделать ему кровопускание, но Лукас шутки не оценил. Она пичкала его отваром из крапивы, пожертвовала курицей, чтобы сварить бульон, кипятила носовые платки и приносила льдинки, которые Лукас сосал. Как ни странно, все эти хлопоты пришлись очень кстати. Лучше не чуять ног от усталости, чем страдать от вязкого ила в сердце, чувствовать, как тебя засасывает холодная тина, пахнущая безнадежностью.

Тибо не возвращался. На дне реки она видела его так ясно, веселым, помолодевшим. Отчетливо слышала его голос. Могла к нему прикоснуться. Значит, он есть, он близко. Неужели он ждал ее под водой? И надо было утонуть, чтобы оказаться рядом с ним? Видно, только смерть способна соединить их вновь. Она во второй раз потеряла любимого… Эма не спала по ночам, шепотом призывала Тибо, умоляла его, проклинала. Вновь надела серебряную подвеску, знак своего супружества, спрятав ее под замызганным платьем. Тибо не возвращался.

В конце недели Лукас встал с постели, потянулся с хрустом и попросил чашку шоколада.

– Извините, не поняла, господин Корбьер.

– Ну или крепкого кофе.

– Аппетит вернулся, я рада. Пюре из груш не хотите?

Чуть позже Лукас навестил лагерь и отметил перемены к лучшему. По счастью, раны у мушкетеров почти затянулись, инфекция в них не проникла. Парни подружились с Эмой и не обижались на то, что она дала им смешные прозвища: Миляга в самом деле походил на щекастого ангелочка, а Дворняга – на большого деревенского пса. Вынужденную неподвижность больные приветствовали как заслуженные каникулы и азартно дулись в карты на Левом берегу, как они называли свой лагерь. Беспечно болтали о чем угодно, шутили, не оглядываясь с испугом по сторонам, словно на остров вернулись блаженные времена короля Альберика, когда люди не знали ни голода, ни страха, ни лжи. Словом, мушкетеры стремительно выздоравливали, что всех радовало. Ведь задержись они дольше отпущенного срока, Жакар непременно отправил бы сюда кого-нибудь на подмогу.

В один прекрасный день Дворняга смело отправился на охоту. Ему захотелось отведать дичи и надоело слушать, как вспархивают кругом непуганые фазаны и куропатки. Лукас охотно вернул ему мушкет. Парень ушел на заре, пропадал целый день и вернулся с пригоршней гнилых каштанов.

– А где добыча? – стал издеваться Миляга. – Интересно, как ты попал в мушкетеры? По жеребьевке? Твое имя вытащили из шапки?

Дворняга с досады бросился на постель и завернулся в меховое одеяло с головой. Миляга оставил его в покое. Вечером пришел Лукас, принес на ужин овощное рагу.

– Эх, доктор, надо было Дворняге попросить у вас медвежий капкан, мушкет-то для него бесполезен.

– Не подстрелил ни единой птицы? Ни одной? Ты же весь день палил без устали, мы чуть не оглохли. Надо к ним подходить с подветренной стороны, а ты не догадался. Пари держу, так и есть. Вот они и разлетелись кто куда.

Меховой холм хранил обиженное молчание. Неправда, он подходил с подветренной стороны и отлично целился. Отчего на охоте не пострадала ни одна куропатка, а была ранена лишь его гордость, Дворняга понятия не имел. Растравляя раны товарища, Миляга тоже решил поохотиться, не сомневаясь, что его добычи хватит на всю неделю. На следующий день в лесу раздавалась пальба, клубы черного дыма плыли над Верной. Однако стрелок вернулся без единого перышка, держась обеими руками за задницу.

В тот вечер Эма принесла на ужин суп.

– Как куропатки? Вам ощипать или сами справитесь?

Дворняга фыркнул, Миляга печально присвистнул.

– Неужели опять ничего?

– Но я отлично стреляю, – возмутился Миляга.

– А ты заходил с подветренной стороны?

– Хватит издеваться! Оставьте меня в покое.

Внезапно Эме пришла в голову одна мысль.

– Покажите-ка мне мушкеты!

– Сдать оружие даме – это, знаете ли…

– Давайте, давайте!

Лукас, обеспокоенный тем, что Эма долго не возвращалась, перебрался на Левый берег и увидел, как она, присев на корточки (любимая поза королевы, хотя Лукас считал ее страшно неудобной), ловко прочищала ружейный ствол. Руки, казалось, все делали сами, а Эма просто любовалась прикладом и ложем с изящным узором, оценивала достоинства мушкета. Ей бы залюбоваться им при конфискации, но лучше поздно, чем никогда. Она проверила фитильный замок, взвела курок, прицелилась, как опытный стрелок. Миляга и Дворняга смотрели на даму с мушкетом, разинув рты. Они давно освоили ружейную стрельбу, но заметно уступали Эме в сноровке и лихости. А Лукас внезапно сообразил, как мало ему известно о прошлом смуглой беглянки. Всякий раз, когда Эма наводила дуло на них, трое мужчин невольно приседали и пятились.

– Расслабьтесь, он не заряжен. Где порох?

Дворняга вручил Эме пороховницу. Эма сперва понюхала порох, потом насыпала на ладонь и стала рассматривать. Лукас чихнул.

– Будьте здоровы, – пожелал Дворняга.

– Со здоровьем у меня… – начал Лукас.

– Здоровье, доктор, важнее всего! – подхватил Миляга.

– Верно, – поддержала Эма. – А скажите-ка, ребята, нет ли у вас бандельера, такой особой сумки с зарядцами?

– Нет, у нас только пороховницы. А что такое зарядцы?

– Деревянные, обтянутые кожей маленькие вместилища с порохом на один заряд. Удобно, когда порох отмерен заранее.

– Удобно, что и говорить. А многие носят зарядцы?

– Все и повсюду. Покажите-ка мне пули. Как забиваете? Пыжом? Шомполом?

Дворняга вручил Эме свинцовую пулю, она опять осмотрела фитильный замок и пыж.

– Ну, теперь все ясно.

– Что не так?

– Вы не попали бы и в слона.

– В слона? А кто это?

– Животное ростом с дерево.

Эма вернула мушкет Миляге.

– Видишь, у него искривлен ствол. Тебе никогда не попасть в цель.

Миляга почувствовал себя идиотом. Чтобы защититься и отстоять честь своего мушкета, рассмотрел его хорошенько со всех сторон.

– А я вижу, что ствол прямой, – упрямо пробормотал он.

– Нет, тебе говорят. Кривизна незначительная, незаметная и все равно задает пуле неправильное направление. И чем дальше пуля летит, тем больше отклоняется от цели. Понятно?

Эма взяла другой мушкет.

– А вот тут все в порядке. Идеальный мушкет! Красавец!

Теперь Дворняга выглядел дураком, да еще каким! Раз оружие отличное, почему же он вернулся без добычи? Ему нет оправдания!

– Ха-ха-ха! – засмеялся Миляга. – Я же говорил, твое имя случайно из шапки вынули.

– Минуточку, – прервала его Эма. – Зато порох отсырел, у пороховницы не работает дозатор, шомпол никуда не годится.

– Можешь перевести для малограмотных, – попросил Лукас.

– Порция пороха маловата, он влажный, тлеет, а не взрывается. Шомпол тонкий, кривой, не досылает пулю на место.

– Спасибо, – поблагодарил Дворняга, будто Эма сделала ему комплимент.

– Значит, твоей пуле не хватает силы, а пуле Миляги точности, – заключила Эма. – Вы даже в свиту Виктории не годитесь.

Эма обменялась настороженным взглядом с Лукасом. Трудно предположить, что Жакар специально выбрал мушкетеров с самыми плохими мушкетами. А если это случайность, то судьба, как ни странно, оказалась на их стороне.

35

Во всех Северных странах наперебой расхваливали превосходное оружие из королевства Краеугольного Камня, так что плохое качество мушкетов на Левом берегу тем более удивительно. Первым стал восхищаться им принц Август Максимилиан из Ламота, потому что именно с его легкой руки и наладилось его производство. Принц за очень хорошую плату отправил на остров и порох, и образцы мушкетов, и даже знаменитого специалиста в этой области, господина Бюиссона-Делаэ. Инженер высадился в порту Овечьей бухты в тот самый день, когда отец Лукаса с помощниками спустились к башне Дордонь. Сперва инженер отказался работать под началом Наймита, не желая отчитываться перед «малограмотным набобом». Однако Наймит с милой улыбкой, с отменной учтивостью, принятой в Ламоте, как бы невзначай стал предлагать ему одно техническое усовершенствование за другим. Мигом изобрел ружье устрашающей разрушительной силы. Придумал, как изготовить в кратчайший срок целые горы пороха. Обворожил его, покорил и полностью подчинил себе.

Черный порох – смесь вполне невинных ингредиентов, взятых в правильной пропорции: серы, древесного угля и селитры (нитрата калия, выступающего на старых влажных стенах, например в погребах или в отхожих местах). Наймит знал, где находятся природные залежи селитры на острове. А еще как производить ее искусственно. Нужно в течение нескольких месяцев пропитывать солому мочой, затем промыть ее чистой водой, очистить золой и высушить на солнце.

Инженер поначалу отнесся с недоверием к этому рецепту, но потом заставил всех жителей Центральной провинции мочиться исключительно на солому. И действительно, вскоре они наготовили столько пороха и мушкетов, что хватило бы на все армии Севера. Поэтому в начале сентября Бюиссон-Делаэ отправил своему покровителю Августу Максимилиану следующее письмо:

«Господину моему, его светлости Августу, принцу Ламота и прилегающих земель, мое нижайшее и совершеннейшее почтение.

Пишу Вам, дабы представить отчет о политической обстановке в Краеугольном Камне и о производстве в нем огнестрельного оружия и черного пороха, равно как о работниках, способных производить сие оружие и черный порох.

Все идет как нельзя лучше, к моему глубокому удовлетворению.

Король Жакар, государь Краеугольного Камня, установил прочную и надежную власть. Королевский завод по изготовлению огнестрельного оружия и черного пороха спрятан в глубине долины, неподалеку от прекрасного и веселого города Ис. Он работает под надежной защитой, в глубокой тайне. Работники, освоив трудное искусство производства огнестрельного оружия и черного пороха, изготавливают благородные мушкеты согласно правилам.

Все идет как нельзя лучше, к моему глубокому удовлетворению.

В ожидании распоряжений на будущие месяцы от моего возлюбленного господина принца Августа приношу мое нижайшее и совершеннейшее почтение.

Засим остаюсь навечно верным преданным слугой,

инженером Бюиссоном-Делаэ».

Письмо, безусловно, грешило повторами, но суть инженер передал верно. А пышным и льстивым слогом замаскировал незначительность своего положения и происхождения. Надо сказать, избыточность сопутствовала ему во всем: даже густые длинные усы соединялись с пышными бакенбардами.

Август Максимилиан счел лесть грубой, а весть приятной. С чувством глубокого удовлетворения он бросил письмо в корзину. После массажа с сандаловым маслом надел атласный камзол, шелковый шейный платок и семь перстней. Затем приказал, чтобы почистили его серебряное перо, приготовили письменный прибор, налили темно-красных чернил в хрустальную чернильницу и все это вместе с прохладительным угощением (холодным белым чаем со звездочкой аниса и фисташками в акациевом меду) отнесли на верхнюю террасу, откуда открывался прекрасный вид на прилегающие земли.

«Дорогой Жакар, король Краеугольного Камня.

Мы порадовались, получив сегодня, 3 октября, сообщение от господина Бюиссона-Делаэ, инженера. Он передает прекрасные новости относительно твоего царствования и будущего процветания твоего королевства. Твои успехи, как мы полагаем, помогли тебе утешиться и забыть о несчастной судьбе нашего друга дель Пуэнте Саеза (да почиет в мире его прах). Без сомнения, ваши новые умения помогут наполниться твоей казне и наконец исполнят надежды Ламота. Наши давние замыслы станут реальностью, ради этого мы готовы в ближайшее время пуститься в путь, если погода будет благоприятствовать.

Ждем твоего одобрения нашему приезду, который скрепит наш великий союз. Первым прибудет фрегат с багажом и инструкциями. А пока изволь принять во внимание, что спим мы только на гусином пуху. Меню во дворце особое: мясо лишь белое, рыба свежевыловленная, мука исключительно из полбы (ни пшеницы, ни ржи, ни овса). Коровье молоко нам не полезно, позаботься о масле и сыре из козьего молока. Густые соусы – вульгарны и немодны. У нас недавно обнаружилась аллергия на пыльцу и пыль, вот почему мы избегаем путешествий в летние месяцы. Не украшай стол цветами, букетами, композициями из сухих цветов, наши апартаменты надо тщательно убирать два раза в день, а лучше три. Мы позволили себе сообщить тебе это, дабы облегчить приготовления к нашему пребыванию в стране, известной – извини за прямоту – своими грубыми нравами. Мы, к сожалению, в отличие от тебя, не имели возможности укреплять здоровье и волю в неблагоприятных условиях, а возрастали в довольстве, холе и неге.

Этим письмом мы воспользуемся еще и для того, чтобы привлечь твое внимание к некоторым слухам. Поговаривают, будто ты прибрал к рукам сокровища, которые находятся на сохранении в Краеугольном Камне, известном своей надежностью. Если это правда, поступай, как вздумается, но не трогай, разумеется, сокровищ Ламота. Однако не скрою, другие государи нахмурились, и, зная тебя, за победу дипломатии не поручусь. Стало быть, береги себя, и пусть прекрасных мушкетов будет у тебя как можно больше.

В ожидании новостей уверяем тебя в нашей самой искренней привязанности и передаем свои самые наилучшие пожелания королеве Виктории, твоей супруге.

Подписано в Ламоте Августом Максимилианом, наследным принцем Ламота и прилежащих земель».

Красные чернила, затейливые росчерки и завитушки значительно затруднили чтение письма, а величественное «мы» вместо привычного «я» вконец запутало Жакара. Он очень рассердился, когда понял, что не сможет обойтись без помощи герцога Инферналя. Но, получив разъяснения, пришел в восторг. Приезд Августа открывал новую эру в истории Краеугольного Камня. Вековой постыдный нейтралитет вот-вот сгорит синим пламенем. Наконец-то остров примет участие в судьбоносных международных конфликтах, выскажет свое мнение, сыграет роль, начнет воевать. Победа за победой, и королевство избавится от кошмарного долга, а Жакар – от проклятого банкира. И обретет полнейшую свободу.

Жакар не видел необходимости откладывать визит наследного принца Ламота. В этом году бухта не собиралась замерзать. Жестокие морозы отошли в прошлое вместе с Тибо. Жакар прекрасно знал, что жара и холод приходят из Гиблого леса. Мороз надвигался с юга, засуха с юга, и бури тоже. Но теперь, когда Жакар взошел на трон, как того желала Сидра, времена года вернулись в привычную колею, так что Август мог пуститься в путь без опасений со всем своим многочисленным багажом и капризами.

Неприятностей можно ждать только от мятежников, но Жакар твердо решил очистить остров, вымыть и просушить на солнце по рецепту Наймита в отношении селитры. Он не постесняется и утопит негодяев в моче.

Месяц морского пути отделял Ламот от Краеугольного Камня, поэтому ответ на полученное письмо нужно написать немедленно, столь же красиво и витиевато. В красотах стиля Жакар не преуспел, поэтому написал следующее:

«Дражайший Август Максимилиан, принц Ламота.

Наша жена и мы сами искренне радуемся твоему посещению. Погода подходит как нельзя лучше. Мы передадим твои пожелания камергеру, камергер – мажордому, мажордом – слугам. Твоя постель и наше угощение не обманут твоих ожиданий.

Ждем в любое время, как только ты соблаговолишь прибыть.

Твой король Жакар из Краеугольного Камня в середине ноября».

Эсме поспешно передала послание лично в руки капитану фрегата, что направлялся в Ламот. Разумеется, по дороге она его прочитала и сочла, что неплохо бы сообщить друзьям о прибытии Августа.

36

Небо над вмятиной просыпалось поутру точь-в-точь таким, каким уснуло накануне. Если было низким и хмурым, не менялось к лучшему. В тот день из темной тучи сыпался снег. Эма из окна своей спальни видела, как Лукас шел по заснеженному мосту с овсяной кашей. Плащ вот-вот расползется, спутанные волосы собраны в конский хвост, пол-лица не видно из-за дымящейся кастрюли. А почему на второй половине смешливая ямочка? Чему это он радуется? Каким-нибудь пустякам, скорее всего. У Дворняги был дар все обращать в шутку: месяц декабрь, мокрую палатку, липкую кашу без соли и сахара.

Эма, сидя у себя наверху, чувствовала, что невидимая стена отделяет ее от мира. Снег занавешивал окно, ветер гулял по крыше, река уносила вдаль шутки Дворняги и смех Лукаса. Сегодня последняя четверть луны, им необходимо добраться до фермы, нельзя пропустить собрание. Но Эма не чувствовала в себе сил одолеть равнину, принимать решения, а главное, сдерживать все более дерзких мятежников.

Снежинка прилипла к окну. Там, за окном счастливые люди. Эма почувствовала себя пленницей. Чьей? Своей собственной, разумеется. Пленницей тоски.

Она вздохнула. Ощутила во рту привкус флердоранжа, вспомнила детство и с ослепительной яркостью увидела все, что утратила. Пальмы, море, коралловые леса, играющих дельфинов, манговый сок, узловатые руки матери, хвост зеленой обезьяны, сапог принца. Тепло младенческого тельца, его драгоценную тяжесть. Отчаяние в груди Эмы разрослось, будто шар земной, его не скрыть и не вынести. Вопреки ее воле по щеке покатилась слеза, потом еще одна, и хлынул поток, который она сдерживала все это время. Там, за стеной, Лукас хохотал и хлопал себя по ляжкам. Ложка стояла в застывшей каше.

– Плачешь, юнга?

Эма вздрогнула. Кто-то шевельнулся у нее за спиной, будто робкое ласковое тепло.

– Эма, ты плачешь?

Она задержала дыхание. Тибо? Не смела пошевельнуться. Боялась малейшим движением рассеять мираж. Не оборачивалась, лишь искала отражение в оконном стекле. И увидела его. Золотистый расплывчатый силуэт. Медленно, очень медленно обернулась.

Тибо здесь, в комнате. На нем морская блуза. Уперся рукою в бок. Несуществующий ветер ерошил светлые волосы. Король тоже задержал дыхание, чтобы не развеять самого себя.

– Не оставляй меня.

Она обиженно потупилась. Что значить: не оставляй? Это он ее оставил.

– Я был с тобой, Эма, все время, повсюду. Не отходил ни на шаг. Говорил, но ты меня не слышала.

Тибо говорил с ней? Да, иногда слова бились где-то рядом, словно робкие волны. Вечером, когда ее хотели отдать Малаке, ночью, когда везли в башню Дордонь. Тибо говорил с ней? Ей казалось, что голос спускался со сводов, поднимался от камней…

– Я делал все, чтобы ты меня заметила. Но ты замечала только мое отсутствие.

В снежный сумрачный день Тибо с головы до ног освещен золотистым светом Южного моря. Он жил в параллельном пространстве? Эма сумела сделать шаг, и еще, потом пересекла комнату. Она хотела прикоснуться к Тибо. Но ее рука прошла насквозь. Никого не было. Она отшатнулась. Словно обожглась о пустоту.

– Нечего трогать, нечего видеть. Ты наделяешь меня очертаниями. Какой образ ты выбрала?

Эма смутилась.

– У меня есть шрам?

Эма отрицательно покачала головой.

– Ты боишься, что я исчезну, так ведь? Думаешь, если ответишь вслух, поймешь, что я – игра воображения?

Эма глубоко вздохнула. Тибо угадал. Он читал ее мысли, как открытую книгу. Но даже если это иллюзия, почему бы не погрузиться в нее?

– Ты в матросской блузе, ветер ерошит волосы, длинные, светлые, и пора бы тебе побриться.

Тибо улыбнулся. Эма выбрала его таким, каким он был, когда они только познакомились. Беспечным принцем. Сияние его улыбки затопило комнату, от нее задрожали стекла. Улыбалось счастье, в ладу с собой и со всем мирозданием. Оно не ведало тирании Жакара.

– Правда, этого зла я избежал. Можно сказать, брат меня пощадил. Но все не так плохо, как тебе кажется. Отсюда мировой порядок представляется совсем иным. Нарушить равновесие невозможно. И любая беда завтра станет счастьем.

– Счастьем? – рассердилась Эма.

Само это слово показалось ей ложью, выдумкой.

– Скажи поточней, откуда именно?

– Отсюда, где видят, не нуждаясь в глазах. С птичьего полета, все триста шестьдесят градусов. Нос и корму одновременно.

– Разве такое возможно? И что ты видишь?

– Вижу, что на самом деле все просто.

– Ах вот оно что.

Эма видела, что все совсем не просто, и уж тем более не легко… Но если Тибо видит все так хорошо и отчетливо, может, ему видна…

– Мириам? Не стоит об этом. У меня не найдется слов, и ты все равно не поймешь.

– Попробуй хотя бы.

– Эма… Есть вещи, которые открываются только мертвым. Они недоступны живым. И наоборот, есть вещи, недоступные мертвым.

– Почему?

– Потому что жизнь – это тайна, и тайна священна. Таков закон.

– Пытка, а не закон.

– Пока его не примешь.

– То есть лучше принять смерть?

– Только если пришло твое время.

– Неужели ты ушел в свое время, Тибо?

– Да, так оно и есть.

– А теперь ты кто?.. Призрак?

– Называй как хочешь.

– Ты же никогда не верил в призраков.

– Не верил и ошибался.

Эма пригляделась к Тибо. Он признавал свою неправоту… Это ему совсем несвойственно. Он изменился. Очистился до прозрачности. Ушел за пределы осязаемого мира. Видел незримое. Проницал непознаваемое, в хаосе замечал порядок. А она по-прежнему маялась в женском теле, под низким небом вмятины, в неспешной смене зим и лет, с неудержимым желанием прикоснуться к своему мужу для того, чтобы поверить в его присутствие.

– Возьми меня за руку.

– Не могу.

– Пожалуйста.

Тибо протянул ей руку. Эма вложила в нее свою. Она видела: он сжал ее. Но ничего не почувствовала – ни тепла, ни пожатия. Ничего. Так они и стояли молча. Потом Тибо обернулся к выходу.

– Корбьер.

Нижняя дверь хлопнула.

– Ты уйдешь?

Тибо уже растворялся в воздухе, но голос прозвучал необыкновенно ясно:

– Разве ты не поняла, Эма? Я всегда с тобой.

Привычные знакомые звуки донеслись до Эмы: затрещал огонь в очаге, звякнул совок для золы, вздохнула хлебная квашня, скрипнул ящик. Лукас позвал на лестнице:

– Эма!

Он поднялся наверх и пять раз постучал, словно по-прежнему служил телохранителем. Лукас никогда не входил без разрешения.

– Поздно проснулась? Как самочувствие? – спросил он, когда Эма открыла дверь. – Говоришь сама с собой?

– Нет.

– А мне показалось…

– Тебе показалось.

– Напоминаю, у меня абсолютный слух.

– Ну и что?

Лукас обвел взглядом комнату, и она показалась ему необычной, хотя он сам не мог бы сказать почему. Золотистый свет лежал на постели и на комоде. Легкое, едва заметное свечение витало вокруг Эмы, на смуглой щеке блестел влажный след. Лукас стер его жестким большим пальцем.

– Плакала?

– Нет.

Действительно, Эма лучилась счастьем, и глаза у нее стали изумрудно-зелеными. Лукас не видел таких глаз давным-давно.

– Кашу будешь? Еще осталась.

Эма поморщилась.

– Твое мнение о моей стряпне известно. А вот Дворняга попросил добавки.

– И что он тебе рассказал, что ты до сих пор смеешься?

– Про свою бабушку.

Лукас уже спускался вниз по лестнице и, вспомнив, снова захохотал.

– Попроси его, – крикнул он снизу. – Не пожалеешь!

Он смеялся, подчищая кастрюлю и облизывая деревянную ложку. Что бы кто ни говорил, у его каши есть одно несомненное достоинство – она сытная. И если сегодня вечером придется пересекать равнину, он непременно еще подзаправится.

37

Эма с Лукасом вышли, как только стемнело. Ветер ревел, как бушующее море, две тени бежали впереди них по серебристому снегу. Только две, хотя они шли втроем.

– До чего хороша наша лиственница, – сказала Эма, преодолев половину пути.

Вот она, кривая, худосочная, с жалкими редкими ветками. Эма всегда вздыхала, глядя на нее.

– Хороша своим мужеством, – повторила королева убежденно.

Лукас искоса наблюдал за ней. Из-под шалей пробивалось свечение, словно Эма прятала на груди звезду. И шла она быстрее, чем обычно, и держалась гораздо прямее.

А вот в кладовой настроение стало еще мрачней, и дышать совсем невозможно. Кроме подготовки к прибытию Августа Максимилиана Ламотского, что приближалось семимильными шагами, не происходило ничего интересного. Копились только раздражение и разочарование. Во всех провинциях мятежники требовали решительных действий, взрыва.

– Хотите, чтобы взорвался, взорвется, я вам обещаю, – уверила их Эма.

– Мы не о пороховом заводе, – запротестовала Венди. – Есть другие объекты, их взорвать гораздо проще. Пропускной пункт во Френеле, порт, магазины с дорогими товарами в Исе…

Озабоченная Венди страшно нервничала: маковый отвар больше не действовал, и на этот раз ей пришлось привязать Альбера к кровати, прежде чем отправиться на собрание. В памяти адмирала хранились только хорошие воспоминания, так что каяться перед ним ей бы не пришлось, и все равно она чувствовала себя виноватой.

Как назло, Александр тоже постоянно противоречил Эме и топорщился.

– Сколько можно нянчиться с идиотами и садистами?! Они гадят, мы подтираем! Сыт по горло!

– Наберись терпения. Бойня – наш главный враг, – упиралась Эма. – Огнестрельное оружие – козырь в рукаве у Жакара, и кому, как не нам, его отнять? Приезд принца Августа предоставит нам великолепные возможности, а сам он, между прочим, отвратительный тип!

Эма не забыла остановку в Ламоте и нескончаемый ужин во дворце. Август только и делал, что расспрашивал, кто она и откуда, сахарным голоском. Эма была уверена, что предполагаемой встречей с Саезом она обязана принцу.

– А вы что, знакомы с ним? – удивился Брюно.

– Да, у меня есть аристократические знакомства, впрочем, точно так же, как у тебя. Кстати, ты не хочешь поужинать у графа де Морвана?

– Нет, – вежливо улыбнулся Брюно.

– А ты бы поужинал, узнал бы новости о приезде принца.

– Ох! Ух! Ну, ладно.

– Спасибо. Сомнений нет, что Жакар будет хвастать своими мушкетами перед Августом. И если нам удастся уничтожить Бойню во время его визита, мы растопчем Жакара. Нужен план здания, время не ждет.

– Манфред сказал, что архитектурная мастерская работает круглосуточно и все важные планы строго охраняются, – сообщил Александр.

– Продолжайте его уговаривать. У него на связке есть ключ от мастерской.

– А что нам даст этот план? Ну, увидим мы неприступную крепость – и дальше что? Стены, бруствер, бойницы, галерею с часовыми…

Эма не услышала Александра.

– По-прежнему никого из друзей внутри? – обратилась она к Венди.

– К несчастью, никого.

Бойня находилась в Центральной провинции, и Венди чего только не перепробовала. Ее легендарный оптимизм подвергся тяжелому испытанию.

– Рабочие боятся закончить свои дни сами знаете где. Никто не хочет себе беды. Да и говорить с ними рискованно: донесет кто-нибудь на нас, и кончено дело. Жакар щедро им платит, так что оружейный завод доволен королем.

Венди завод казался тупиком, но интуиция подсказывала Эме, что дело обстоит не совсем так. Мушкеты с дефектом у Миляги и Дворняги подтвердили это. Да и во время охоты мушкетеры стреляли плохо. Наверняка, на Бойне у мятежников был друг, и от него зависело качество мушкетов. Вот только бы найти его до приезда принца Августа.

– Уверена, у нас все получится.

Общее молчание в ответ, значит, авторитет Эмы пошатнулся. Лукас предпочел сменить тему:

– Как там Лисандр, Шарль? Мы по-прежнему не можем рассчитывать, что он нам поможет хоть немного?

– Думаю, они постоянно видятся с Лавандой, дочкой Манфреда. Таскает подарки от нее, банки из кладовки и картинки.

– Ты не можешь уговорить его нам помочь?

– Сколько волка не корми… – ответил Шарль.

– Что-что?

– Черного кобеля не отмоешь добела.

В отличие от остальных Лукас решил докопаться до истины.

– Что ты хочешь этим сказать? У него есть какой-то свой план?

– Никто не может сказать, что творится в его бедовой голове. Я загружаю парня работой, а он то и дело сбегает. Бывает, отсутствует по три дня, один пастух видел, как он бродил возле Гиблого леса. И запускал туда свою птицу.

– Он отпускает Сумерку летать над лесом? – заинтересовалась Эма.

– Вроде того.

– Может, нужно ему помочь? – предположил Лукас.

– Нет!

Тибо сказал это громко, но услышала его одна Эма.

– С чего это мы станем ему помогать? – заворчал Шарль.

– Поможем, потому что ему нужна помощь, – отозвался Лукас.

– Он должен справиться сам.

– Боюсь, он наделает глупостей, – признался Шарль, вспомнив, что лишился в Гиблом лесу трех пальцев. – Лес может запросто убить, мы все это видели, так ведь? И Лисандр только навредит себе.

– Доверьтесь ему.

– Бедный паренек, – посочувствовал Брюно. – Но знаете, может, его птица что-то ему шепнула? Может, это она привела его туда?

– Значит, он действует очень умно, коли слушается птицу, – съязвил Александр.

– Птицу послушать не грех, – обиделся Брюно.

– Да советуй ему хоть ангел, все это хрень, – продолжал Александр. – Что ему там понадобилось?

– Он надеется спасти принцессу, – догадался Филемон, который впервые заговорил.

Александр взорвался:

– Черт подери! У Лисандра все равно ничего не выйдет, чего бы он там ни выдумывал! Мы что, будем помогать ему дурью маяться, когда у самих рук не хватает? Парню нужна не помощь, а здравый смысл!

– Лес вне реальности, он нереален. И не поддастся здравому смыслу. Лисандр именно там, где должен быть. Скажи им, Эма.

Эма находилась в большом затруднении: упоминание Мириам вызывало у нее судороги, доводы казались странными. Хотелось задать призраку множество вопросов, на которые тот не собирался отвечать.

– А ты что скажешь, Эма? – как раз в этот миг спросил Лукас.

– Я скажу… Скажу, что Лисандр знает, что делает, и лучше оставить его в покое.

– Эма, Шарль прав, Лисандр в опасности, – мягко возразил Филемон. – И Александр прав: мальчик понапрасну теряет время.

– Я тоже прав, – вмешался Брюно. – Птица разговаривает с Лисандром.

– С птицей или без птицы – никто не может войти в Гиблый лес, и никто не может из него выйти, – прибавила Венди с материнской заботой. – Нужно смириться, Эма… Ваша крошка Мириам…

Она смущенно умолкла.

– Да, Мириам недосягаема, – бодро закончила Эма. – Однако Лисандр не любит, когда ему указывают, что делать. И… да, я знаю, его старания напрасны, и мне служит утешением мысль, что моя дочь, в отличие от нас всех, не под властью злобного сумасшедшего.

– С этим не поспоришь, – вздохнул Шарль. – Плача ночью по солнцу, не замечаешь звезд.

– Вот именно, – согласился Тибо, словно поговорка окончательно подтвердила правоту Лисандра.

– Ой! – воскликнул Брюно и схватился за макушку.

– Что случилось?

– Камень!

– Камень?

Лукас, Шарль и Александр одновременно ринулись к этажерке. Эма первая проскользнула в потайной ход. А Венди молилась, чтобы там не застрять.

38

– Смотри!

Лисандр разжал кулак, на ладони что-то поблескивало.

– Звено от цепочки?

– Не просто от цепочки. От медальона, который Эма подарила Тибо в день их свадьбы! Он его потерял в Гиблом лесу. И очень горевал, когда вернулся.

– А у тебя оно откуда?

– Сумерка часто ныряет в лес. Думаю, кто-то подал мне весть через нее. Скорее всего, Сидра.

Лисандр теперь каждый день отправлял Сумерку в Гиблый лес. Так закидывают удочку в горную реку, шепча: «Форель непременно клюнет!» Ему приходилось вставать до рассвета, чтобы вовремя вернуться в кузницу, что получалось, к сожалению, не всегда. Пустельга охотилась днем и отказывалась улетать до восхода солнца. Так что Лисандр частенько опаздывал на работу.

– А может, Сумерка просто увидела что-то блестящее на земле и склевала? – предположила Лаванда. – Или съела мышь, которая проглотила кусок цепочки?

– Может быть, и так.

– Слишком много «может быть».

– Но это еще не все…

Лисандр достал из кармана лоскуток, который только что снял у Сумерки с лапы. Его уж точно не мышь привязала.

– Говорю тебе, это Сидра.

Лаванда пощупала тряпочку. Красивый однотонный узор. Да, королева ходила именно в таких платьях.

– И что это значит, как думаешь?

– Думаю, это приглашение.

– Что-что?

– Приглашение.

Внутри у Лаванды все оборвалось. Ей хотелось, чтобы ее друг жил в безопасности у Шарля и Матильды, подальше от Гиблого леса. Она открыла рот, чтобы сообщить свое мнение, но тут серый кот спрыгнул в их убежище и, требуя внимания, забрался на колени к Лисандру.

– У него могут быть блохи, – предупредила Лаванда.

– Блох полно, – согласился Лисандра, чеша кота за ухом.

Кот прикрыл глаза и высунул кончик розового языка. Лисандр ему улыбнулся.

– Почему ты улыбаешься только животным?

Вопрос удивил Лисандра.

– Неужели только животным?

– Ну… да.

Он в недоумении почесал в затылке. А Лаванда теребила подкладку пальто, которую то распарывала, то зашивала из-за писем Манфреда. Если бы Лисандр улыбался и ей иногда! Но ведь она не кошка, не лошадь, не пустельга… Зато он ни разу не пропустил ни одной их встречи, а это уже немало.

Если Лисандр решил войти в Гиблый лес, кто сможет отговорить его? У Лисандра особый дар: он мог совершать невозможное. Нашел потерянный кинжал и легендарный меч. Понимал, что думают животные, сумел наладить общение с Блезом. А теперь хотел освободить Мириам. Кто же еще с этим справится, если не он?

– Понимаешь, Лисандр, – осторожно начала Лаванда, – из Гиблого леса не только нельзя выйти, в него невозможно войти.

– Неправда. А Тибо, а Сидра, а Мириам?

– У Сидры особые способности. Мириам туда позвали. Тибо похитили, и мы не знаем как. А ты? У тебя есть птица и, возможно, приглашение. Я повторяю: возможно. Думаешь, этого достаточно?

– Конечно, у меня нет сверхспособностей. Зато я могу обернуть магию против мага. Для этого мне достаточно понимать ее язык.

Лаванда сморщила нос. Замысел Лисандра казался ей неосуществимым. План она не одобряла, но не могла не восхищаться его дерзостью. Целый народ упорно старался позабыть о Гиблом лесе, а чужестранец захотел узнать его язык. Необыкновенный чужестранец.

– Ты ведь не раздружишься со мной, Лаванда?

– Я? Конечно, нет.

И тут же вручила Лисандру банку с маринованными огурчиками, как будто в залог вечной дружбы.

– Больше ничего не нашла.

– Чудесно. Матильда подпрыгнет до потолка от радости, ей до смерти надоели соленые корешки.

– А мед они теперь держат под замком. Про план Бойни скажи Шарлю…

– Ни за что! Даже не думай! Не то кончишь на Белом острове!

– Так. Значит, это ты хочешь со мной раздружиться,

– Это разные вещи. Я обязан идти в Гиблый лес.

– А я обязана раздобыть план, потому что знаю, как проникнуть в мастерскую архитектора, и даже знаю, когда это можно сделать незаметно.

Несколько минут они мерялись взглядами, потом Лисандр удостоил Лаванду тенью улыбки.

– На Белом острове не найдется удобной канавки, я не смогу тебя навещать.

– И я не смогу увидеться с тобой в Гиблом лесу. Ну что, настало время прощаться?

– Ничего подобного. Увидимся, как всегда, в последнюю четверть луны.

У Лаванды перехватило дыхание, она почувствовала: этому не бывать.

– Луна нас всегда обманывает, считает господин Лемуан, – сказала она, чтобы переменить тему. – Когда она «С», ничего не свершается, а когда она «О», может и свершиться.

– Луна нас всегда обманывает, – повторил Лисандр задумчиво, – ну что ж…

– В январе она будет красной, знаешь? Полной, огромной и красной.

– Тоже Лемуан сказал?

– Да. Бедный Лемуан. Я его очень люблю. Время от времени я его навещаю, но не часто, чтобы не вызывать подозрений. Он говорит, что предпочел бы не мучить свои старые кости в царствование Жакара, но ради необыкновенной Красной Луны стоит еще пожить. До конца века мы больше такой не увидим…

Лаванда замолчала. Таких, как Лисандр, она тоже не увидит больше никогда.

– В общем, береги себя, Лили.

– И ты тоже.

Лисандр ласково снял кота, собираясь выбраться и бежать обратно домой.

– Ему нужна ласка, – сказал он сверху. – Правда, блохастый, тебе одиноко?

– Может, отнести его госпоже Лебель?.. – умилилась Лаванда. – Ей тоже одиноко.

– У нее до сих пор нет кота?

– Нет, как ни удивительно.

– Ничего удивительного. Она ждет своего капитана.

– Не вижу связи.

– У капитана аллергия на кошек. Она рассталась с Олафом из-за любви к капитану. Думаешь, она так и будет всегда его ждать?

– Она женщина.

– Не вижу связи.

– Когда-нибудь поймешь, – усмехнулась Лаванда.

– Поверю тебе на слово. Кстати, о Лебеле, мне не верится, что он жив. У него есть причины прятаться, согласен, но чтобы целый год… Он слишком любил Элизабет и не смог бы так долго держать ее в неведении. И потом, он не из тех людей, кто наблюдает со стороны, как его страна корчится в агонии. Лично я уверен, что он погиб.

– Он обвинен в убийстве, Лисандр, и не может безнаказанно объявиться. Кто подтвердит, что он невиновен?

– Я могу. Подтверждаю: он невиновен. Я там был, я знаю.

– Там было темно, ты ничего не видел. Никто ничего не видел.

Лисандр рассердился:

– Александр видел стрелу в горле Тибо!

– Александр, Александр… Только он один.

Лаванда ненавидела Жакара всеми силами души, но смерть Тибо такая загадочная, таинственная! Девочка колебалась между версией Александра с мятежниками и официальной версией, которой придерживалось большинство. Огорченный Лисандр попрощался:

– Ладно, пока! Я пошел.

– Лисандр, я сказала только то, что все говорят при дворе! Это не значит…

Лисандр промолчал и ушел, сунув руки в карманы. Лаванда посидела еще несколько минут внизу, глядя туда, где только что был Лисандр: на примятую траву, подтаявший иней, огорченного кота. Трава, былинка за былинкой, приподнималась, собираясь забыть про мальчика. Лаванде хотелось плакать. Как же она не любила расставаться, поссорившись! Да еще с предчувствием, что увидеться им больше не суждено…

А Лисандр бежал, бежал, бежал и влетел в дом как раз, когда поднялась крышка супницы.

– Удостоил нас, значит, своим присутствием, – пробурчал Шарль, поставив локти на стол.

Вчерашнее собрание его мало порадовало. А раскрасневшиеся щеки бегуна и банка с корнишонами окончательно вывели из себя. Вместо ответа Лисандр спросил:

– Вы что, изменили место встреч? У тебя, Шарль, застряла соломинка в волосах.

Шарль нащупал соломинку, но загрубевшие пальцы никак не могли ее подцепить. Камешек вчера оказался ложной тревогой. Сири уронила его в щель, когда играла в классики. Зато выдался случай узнать, что с запасным выходом есть проблемы. Во-первых, сдвинуть этажерку они смогли только втроем. Во-вторых, Венди едва протиснулась. А те, что добрались до риги, в темноте никак не могли найти выхода, и обвалили на себя снопы соломы.

– Вольному воля, спасенному – рай, – пробурчал Шарль.

– И что?

– А то, что, измени мы место встреч, думаешь, я тебе сказал бы?

– Нет, не сказал бы.

Лисандр с такой скоростью принялся за суп, что у кузнеца пропал аппетит.

39

В мастерской господина фон Вольфсвинкеля, просторном помещении с желтыми стенами, пылинки плясали в лучах солнца между свитками пергамента и свертками картона. Здесь царствование Жакара обретало свой видимый облик: крепость, пристройки к усадьбе Ис, пять охотничьих павильонов, замок герцога Инферналя, поместье баронессы де Пико, дворец баронессы де Буржуа. За год и месяц царствования Жакара построено больше сооружений, чем при всех его предках, вместе взятых. В пронумерованных нишах хранились планы уже построенных зданий, а в большом сейфе – все, что касалось стратегических и оборонных объектов.

В мастерской постоянно толпа: архитекторы, помощники, ученики, чертежники. Улей, что кормился гордыней короля, капризами королевы и соперничеством аристократов. Но в этот день после полудня здесь, как ни странно, было пусто. Все придворные и почетные граждане, прибывшие со всех концов острова, кроме Френеля, поскольку там таковых не имелось, поднялись на главную башню, чтобы положить Последний Кирпич в последний зубец двойной стены. Жакар возьмет кирпич, Виктория – мастерок, и они дружно поставят точку, завершат крепость, свою опору и защиту от недовольных и мятежников.

Церемония намечена на середину октября, но откладывалась с недели на неделю. И вот теперь, 28 декабря, наконец состоялась, хотя настал такой мороз, что раствор замерзал. Виктория потребовала для себя особое подъемное устройство. Она не желала подниматься по винтовой лестнице: во-первых, задохнешься, во-вторых, наряд испортишь. Инженеры придумали систему блоков с диванчиком. Последние две недели работники мастерской только и делали, что налаживали королевский лифт, но испытания шли не слишком гладко, и пострадавшим требовалась помощь Плутиша и Фуфелье.

Церемония Последнего Кирпича должна начаться через несколько минут, и главный архитектор фон Вольфсвинкель чувствовал себя словно канатоходец. Он знал толк в пропорциях и равновесии, чертил и рисовал, но публичных выступлений боялся панически. Он был убежден, что его карьера, репутация, умственное и физическое здоровье зависят от речи, которую он наскоро набросал на клочке бумаги и улучшил бы, украсил бы, отточил, если бы Наймит не свалился как снег на голову и не пристал к нему с трудностями, возникшими на Бойне. С отхожими местами и сбором селитры, само собой.

– Непременно, господин Наймит… Если господин Наймит не возражает, мы обсудим проблемы канализации завтра, прямо с утра, – уже в третий раз пытался избавиться от назойливого посетителя главный архитектор.

– Вы так любезны, – отвечал Наймит и принимался опять за свое: – Только взгляните на эту трубу. Она слишком длинная, моча потеряет минеральные соли. Трубу нужно укоротить, расширить и смягчить наклон.

Он стучал пальцем по развернутому плану.

– Что вы на это скажете, господин фон Вольфсвинкель?

Он так и не оставил архитектора в покое, пока не зазвонил колокол, призывающий всех на башню.

– Звонят? Поспешим! Король не любит опозданий. А вы всегда сама пунктуальность, господин архитектор! Я вами восхищаюсь!

Фон Вольфсвинкель поспешно надел форменную шапочку с бубенчиками и побежал, забыв Последний Кирпич и позолоченный мастерок. Хорошо, что его сын Флориан, помогавший в мастерской, прихватил и то и другое. Флориан боялся отца, но не уважал его. И совсем не желал становиться архитектором. Как можно догадаться, услышав его имя, ему была близка флора, ботаника. Он ни с кем не делился своими мечтами, и поэтому целые дни напролет мерил, считал, таскал чертежи. Ничего глупее предстоящей церемонии Флориан и представить себе не мог. И, к своему стыду, подумывал: хорошо бы, дорогого папочку сдуло ветром с вершины башни.

Жакар требовал от других исключительной пунктуальности, а сам обожал, чтобы его ждали часами. Колокол звонил, а Бенуа еще только одевал Жакара и очень нервничал, потому что важная церемония совпадала с полнолунием. В такие дни король держался за своего пса, как за громоотвод. Все слуги ходили на цыпочках, как по раскаленным угольям. Бенуа застегивал на короле парадное одеяние, стараясь не замечать зловонного дыхания пса.

Жакар приказал сшить себе нечто среднее между тогой архитектора и королевской мантией. Этим он хотел подчеркнуть, что он Главный Архитектор королевства и его Кирпич увенчает старания жалких, ничтожных работяг, что возились как муравьи у его ног. И вот в ниспадающих одеждах с непокрытой, несмотря на зиму, головой, откинув назад иссиня-черные волосы, с темной щетиной на щеках, которую невозможно выбрить, со шрамом, который придавал ему невероятную мужественность, и с саблей на боку Жакар наконец освободился от Бенуа и направился к королеве. Перед ним важно вышагивал красавец Ланселот.

Виктория заканчивала одеваться. Волны пышных волос удерживала сетка с жемчужинками. Оставалось только надеть на плечи парчовую накидку, отделанную норкой. В виде особой милости она позволяла фрейлинам присутствовать при своем одевании в зимнем будуаре, серебристо-серой комнате с чучелами щеглов. С утра дамы любовались повелительницей, услаждая себя десертами. Растолстевшая Виктория позаботилась, чтобы фрейлины толстели вместе с ней. Хитрость не действовала только на Эмилии, та ела трубочки с кремом и сохраняла осиную талию. Плохо ей придется, если она когда-нибудь превзойдет королеву красотой, но пока королева к ней благоволила.

По крайней мере, Эмилия на это надеялась, потому что накануне ее рассеянность привела к совершенно ужасным последствиям. Она забыла всего-навсего веер в гостиной искусств. После ужина, когда мужчины удалились в курительную, а дамы обсуждали гороскоп, она вернулась туда. Услышав странные звуки, могла бы насторожиться, однако решила, что это горничные взялись за уборку, и вошла не стучась.

Затем застыла на пороге, потрясенная увиденным. Непредставимое происходило на лиловом диване. Впоследствии Эмилия, едва взглянув на королеву, вспоминала обнаженную грудь, белую руку, заведенную за голову, и руки мужчины, совсем не такие белые. Взгляд королевы… Грозный и вместе с тем заговорщицкий. Эмилия узнала мужчину, который вместе с дамой сердца ломал ее веер. Теперь фрейлина знала слишком много, а знать на острове слишком много – смертельно опасно.

Когда король вошел, Эмилия смирно стояла между госпожой Мерей и госпожой Делорм за банкеткой зимнего будуара и всеми силами старалась отогнать увиденную вчера картину. Теперь и на короля она никогда не сможет смотреть по-прежнему. Король высокомерным кивком приветствовал фрейлин, и Эмилии стало его жаль. Дамы все как одна поднялись и все как одна присели в реверансе. По взмаху руки королевы выстроились и покинули будуар.

Оставшись наедине с женой, король сразу же выпалил:

– Ты ослепительна.

Герцог Инферналь, который повсюду совал свой нос, давал королю советы и по части семейной жизни, хотя его собственная давно трещала по швам. Жакар следовал им неукоснительно. Виктория оттолкнула протянутую ей руку.

– Уродский пес! Пошел прочь! – шикнула она на Стикса. – А ты? Зачем напялил эту дрянь?

Виктория смерила Жакара недобрым взглядом, будто наставила на него два мушкета. Недоставало щепотки пороха, и будуар взлетел бы на воздух. Жакар осмотрел себя в зеркале с головы до ног. Нет-нет, он безупречен. Однако трещина, возникшая между ним и женой, разрасталась, превращалась в бездну. Пламя, прежде пылавшее так ярко, вдруг подернулось пеплом. Жакар знал причину. И знал, что он тут бессилен. Он предчувствовал беду с того самого дня, когда у колодца в усадьбе Ис оказался лицом к лицу с самой прекрасной рыжеволосой девушкой на свете. Беда затаилась, а он беспечно целовал, обнимал, ласкал Викторию, унося на крыльях страсти. Беда предстала перед ним со всей очевидностью, когда он совсем позабыл о ней.

У них не могло быть детей.

Все обновилось в замке, каждая комната, убранство, диваны, ковры. Все было новым, не хватало детского голоска. Они пылали страстью, но дети не рождались.

И не родятся. Жакар всегда это знал. Гибриды не дают потомства. Очевидное доказательство: мул. Всю жизнь он терзался страхом, что ему не суждено иметь детей, что он останется без потомства, что их трон займет другая династия. Дальний родственник из дальних стран.

Разочарование Виктории росло с каждым месяцем.

Жакар оглядел прическу жены.

– Головной убор… Сетка тебе очень идет.

И заметил, что обращается не к Виктории. А к своему отражению в зеркале. У него не хватало мужества посмотреть Виктории в глаза. Ланселот спас его, появившись с напоминанием о начале церемонии.

Виктория оперлась на руку мужа, торжественно шествуя по дворцу. Детей он зачать не мог, зато сделал ее королевой, и с этой точки зрения полезен по-прежнему. Виктория обошла множество помещений, чтобы все успели ею налюбоваться, так что они очень долго добирались до главной башни, возле которой мерзло простонародье, созерцая королевский лифт.

Появление монаршей четы встретили овацией. Между Наймитом и Инферналем стоял главный архитектор и держал в одной руке позолоченный мастерок, а в другой – пресловутый Последний Кирпич с печатью Жакара. Все захлопали, когда королева опустилась на летающий диван. Остальные начали долгий подъем по узкой винтовой лестнице с крутыми ступенями. Архитектор задыхался от тревоги. Он не видел, куда ступал, и с трудом перебирал рукой по канату, заменявшему перила. Мастерок и кирпич он передал Флориану, который шел за ним следом. Свободную руку архитектор прижал к тоге, чтобы успокоиться и нащупать листок с речью. Стало только хуже. Он впал в панику.

Листка не было. Фон Вольфсвинкель вдруг вспомнил, что положил листок возле бювара, чтобы просохли чернила! Там он его и забыл из-за проклятого Наймита, черт бы его побрал вместе с отхожим местом! Рискуя оступиться, он обернулся к сыну и прошептал ему на ухо:

– Флориан! Моя речь. В мастерской. Третий стол у окна. Быстрее. Беги быстрей!

Флориан сглотнул. Спускаться вниз? Против потока идущих вверх? Невозможно! Лестница забита. А у него в руках Кирпич и мастерок!

Он стоял вместо того, чтобы бежать, отец его подтолкнул.

– Очнись же, дурень! Скорей!

Флориан двинулся вниз. После тысячи извинений добрался все-таки до выхода из башни, кинулся в мастерскую, обнаружил, что забыл ключ, вернулся к башне, умолил Бенуа, который наблюдал за входящими, пойти с ним и отпереть ненавистную мастерскую. Мажордом остался стоять на пороге, Флориан, стремительный как ветер, бросился к третьему столу у окна, схватил листок с речью, а заодно и бювар, и вдруг услышал у себя за плечом: звяк!

Он обернулся. В стене между двумя шкафами была дверь, еще с тех времен, когда мастерская служила гостиной. Ею давно никто не пользовался. Сейчас дверь приоткрылась. А до того, как захлопнулась, Флориан успел заметить стоптанный башмак.

И сразу узнал его. Сомнений нет. Что понадобилось этой проныре? Флориан окинул взглядом мастерскую. Все в порядке, нервничал только Бенуа, шевеля пальцами-червями над связкой ключей. От напряжения он потел, от пота волосы завивались барашком, а завитушки его раздражали. Привычный замкнутый круг.

– Господин Флориан, полагаю, ваш батюшка очень волнуется.

– Едва ли. Он знает, где я.

– Он волнуется не за вас, он волнуется из-за Кирпича и мастерка.

– Да. Действительно. Иду.

40

Манфред, бледный как смерть, затаил дыхание.

– Лаванда, дитя мое! Где ты это взяла?

Лаванда и сама удивилась, что нашла драгоценный план, не разрубив сейф топором.

– Не важно, папа! Главное, он у нас.

– Главное, Лаванда, чтобы ты осталась жива. Главное, избавиться от него как можно скорее. Скажи правду, ты стащила ключ с моей связки?

– Неважно, папа.

Манфред с трудом перевел дух. Лаванда отвечала ему «неважно» по три раза на дню. Пора бы к этому привыкнуть. Но он не мог допустить мысли, что его дочь закончит свои дни на Белом острове. Несчастная Мадлен, связанная, на дне лодке, ставшая совсем крошечной от ужаса, так и стояла у него перед глазами. Месяц прошел, как та лодка растворилась в ночи. Бенуа в отместку за то, что она его отвергла, донес на нее, обвинив во множестве всяких проступков, которые выдумал сам.

Много картин теснилось перед внутренним взором Манфреда, за один год он постарел на десять лет. Под глазами залегли черные тени, вокруг рта образовались горькие складки. Голова с высоким лбом и залысинами держалась не так горделиво, как прежде. Только длинные ноги по-прежнему пересекали узкую гостиную одним скользящим шагом. Отточенными движениями старик распластал план Бойни на оловянном подносе, прикрыл салфеткой, на салфетку поставил холодный чайник и блюдце, на блюдце – свою чашку с пригубленным отваром ромашки, витую ложечку и подгоревший бисквит, отложенный для себя. Сдул крошки и распорядился:

– Отнеси чай Лорану Лемуану, пока они заняты Последним Кирпичом.

– Будет забавно, папа, если король уронит Кирпич Бенуа на башку и если…

– Помолчи, Лаванда, – оборвал дочь Манфред и вручил ей поднос. – Постарайся не попасться на глаза Иларии, ведь сейчас ты должна чистить серебро.

Со стесненным сердцем он следил за своей младшенькой, направившейся к двери. И выпрямился, как пружина, когда на пороге она столкнулась лицом к лицу со старшей сестрой.

– Отец, Лаванда? Да что же это!

Высокая, высокомерная, туго затянутая в форменное платье, домоправительница вплыла в гостиную. Критически оглядела отца, сестру и задержала взгляд на подносе: полчашки чая, подгоревший бисквит, бумажонка, торчащая из-под салфетки. Презрительно прикрыла глаза. Манфред очень не любил этого взгляда, потому что и сам так смотрел.

– Отец! Я удивлена, что вы еще дома, когда так много работы во дворце.

– А почему же ты в таком случае отправилась домой?

– Потому что обыскала весь дворец и не нашла вас.

– А зачем ты меня искала? – задал следующий вопрос Манфред, выразительно взглянув на Лаванду, словно говорил ей: «Беги!»

Лаванда его поняла.

Как он мечтал о повышении по службе для Иларии! И как теперь об этом сожалел. Сейчас ему хотелось, чтоб Илария сидела на кухне и чистила овощи. Лаванда права: она стала домоправительницей, чтобы шпионить за ним. Спрашивается: почему она здесь, почему не надзирает за приготовлениями к банкету, который последует за церемонией? Она в самом деле хотела найти отца или пришла порыться в его вещах? Илария как-то странно застыла на месте, подыскивая правдоподобное объяснение.

– Один лакей из тех, что прислуживают сегодня вечером за столом, свалился с мигренью, – произнесла она наконец. – Тебе придется найти другого.

Так себе оправдание.

– Хорошо, Илария. Можешь не волноваться.

Илария с явной обидой развернулась на каблуках. Она терпеть не могла, когда отец проявлял снисходительность, ведь в дворцовой иерархии они теперь занимали равное положение. Манфред дождался, пока стук каблуков стих, и после этого тоже вышел из дома. Миновал сад, где веселилась ребятня, разбивая палками лед в пруду. Он позавидовал их беззаботности. Заметил, что ветки деревьев усеяны спящими почками, и позавидовал их терпеливости. За деревьями притулился маленький домишко, там, в ящиках с соломой мирно дремали яблоки и груши. Он позавидовал их покою. Притолока низкая, так что Манфред, вдыхая сладковатый аромат, стукнулся об нее лбом.

– О-о, господин Манфред! – приветствовал его горбун из глубины кладовой, вежливо приподняв мягкую шапочку. – Вас тоже не пригласили на праздник? Забавно, если ветер сдует королеву за бруствер…

– Действительно, – согласился Манфред.

Глаза понемногу привыкли к полутьме, и мажордома охватило отчаянное желание побыстрей убежать и вовсе не приближаться к уродливому садовнику. Он был такой страшный, что Виктория постоянно на него жаловалась. Манфред, образец благовоспитанности, набрался мужества и посмотрел на серое лицо в красных буграх с желтоватыми гнойниками. «Рептилия», – всякий раз невольно вздрагивал Манфред.

– Кому-то нужны яблоки для стряпни, а вам что понадобилось, господин Манфред?

– Ты мог бы отнести солому Зодиаку?

– Почему бы нет? Вы вдруг стали мне доверять?

– Как сказать. Ты слишком болтлив.

– Только потому, что мне не с кем словом перемолвиться.

– Не тебе одному в наши дни.

– Хотите яблочко, господин Манфред?

– Нет, благодарю.

Манфред наклонился пониже у притолоки, чтобы не удариться еще раз.

– Спасибо, – прибавил он, выходя.

Он не знал, что делать с Сильвеном Удачей. Чтобы не попасть в застенки Жакара, беглец обжег себе лицо. Едва вылечившись, без ресниц и бровей, вновь пристроился на работу в замок, в то время как король искал его по горам и долинам. Удача – слабое звено в не слишком прочной цепи. Ему до смерти надоело собирать яблоки и подстригать кусты дрока, он втайне сделал гору стрел, и кто знает, как скоро возьмется за прежнее? Манфред был не из тех, кто легко прощает. Но сейчас не время вспоминать старые обиды. Он отправил Сильвена со скромным поручением, чтобы замести следы Лаванды, ведущие к Бойне.

Сильвен прихватил десяток подпорченных яблок и принялся угощать лошадей. Габриэль издалека заметил горбуна.

– Не корми их!

Габриэль, хоть и не мог смотреть Сильвену в лицо, вернул его на дворцовую службу. Он сделал вид, что занят упряжью в то время, как в складках бугристой кожи открылся похожий на рану рот.

– Значит, яблок им нельзя? Эй, Габи, тогда хоть соломки Зодиаку подстели.

Габриэль кивнул в знак того, что понял, и другим кивком указал Сильвену на дверь. Хотя огарок принес ему важное сообщение, он не хотел его видеть в конюшне. Габриэлю было стыдно за дочь, стыдно за королевство, стыдно за короля, которому он служил. После охоты стало стыдно еще за то, что он вернул Сильвена во дворец, и в довершение всех бед стыдно за самого себя.

Солома для Зодиака означала, что Эсме предстояло особое поручение. Габриэль смог сообщить ей об этом только в конце дня, потому что церемония всполошила всех во дворце. Посыльная отправилась в библиотеку, где вечерний сумрак стер названия книг. Она не сразу заметила Элизабет, потому что та стояла на верхней ступени лестницы и расставляла отчеты полярной экспедиции Клемана де Френеля. С некоторых пор она читала только бортовые журналы моряков Краеугольного Камня и еще бортовые журналы Гийома. Погружаясь в них, она поддерживала в себе иллюзию, будто они с Гийомом по-прежнему вместе.

– Госпожа Лебель, – окликнула ее Эсме шепотом, чтобы не напугать.

Элизабет испуганно обернулась. Она всегда пугалась. Потом с рассеянным видом перебрала реестры займов и вытащила картонную трубочку, предназначенную для посыльной.

– Куда? – спросила Эсме.

– Порт слишком близко, Френель далеко, в Центральной провинции живут те, кого нельзя подвергать опасности.

– Значит, на Плоскогорье?

– Я бы сказала, в Западный лес. И сказала бы, что лучше сегодня вечером.

– Вечером? Но там холод собачий. С чего вдруг?

Элизабет вяло ткнула в сторону картонной трубки.

– Это не может здесь оставаться.

План Бойни отправился под чайником к Лорану Лемуану, а затем в футляре от подзорной трубы – в библиотеку. Элизабет понятия не имела, кто достал план. Лемуан счел, что Лаванда просто принесла поднос. Эсме вообще ни о чем не догадывалась.

– Могу я узнать, что там? – спросила Эсме.

Она не надеялась на правдивый ответ. Постоянно возила взрывоопасные бомбы, и все равно ей никто никогда ничего не объяснял. Если схватят, лучше поменьше знать.

– Карта горячих источников, – промямлила Элизабет, и по большому счету не слишком уклонилась от истины.

Эсме пустилась в путь немедленно: сумка через плечо, огниво в мешочке на груди, к седлу приторочена клеенка, в рукаве пальто трубочка. Она ехала вдоль ограды парка и слышала смех, он смешивался со стуком копыт по гравию. На дорогу сквозь ветви кедров падал яркий свет. Празднество в честь Последнего Кирпича в самом разгаре.

Эсме – чужая среди придворных. Ее компания – безмолвное небо и скачущий Зодиак. Бывала повсюду и нигде не задерживалась, оставалась всегда за кулисами. Могла посчитать по пальцам людей, которые знали о ее преданности Даме жезлов, о тех опасностях, каким она подвергалась каждый день. Остальной мир – вельможи и простолюдины – враждебен к ней. Она неплохо справлялась. Рискуя жизнью, чувствовала себя живой. Голова на плахе, одна нога над бездной. Ей все время страшно, но страх подстегивал отвагу. Отвага помогала справляться с одиночеством.

Перед опускной решеткой стражник спросил, куда она направляется. Эсме ответила, что у нее выходной и хотелось бы навестить родню, ведь король сейчас в ней не нуждается. Они заглянули в сумку, приказали развернуть клеенку. Обычное дело: досматривали всех подряд. И не увидели ничего необычного: перочинный ножик, фляжка, еда на дорогу – яблоко, белый хлебец. И еще колбаса.

– Подарок или стащила?

– Заплатила полновесными тибо.

– Ну и ну. Что-то не верится.

Стражник сложил руки на груди, собираясь развернуть посыльную обратно во дворец, но его товарищ решил иначе:

– Не видишь что ли, она всегда шутит. Проезжай, посыльная!

И дал знак поднять решетку. Стражник тоже слышал смех и музыку из Тронной залы, знал, что лучшие люди королевства танцуют, а он мерзни и скучай в караулке. Оранжевый свет из окон рассеивал синеву ночи, обещая благоденствие и уют. Но стражник знал, будет только хуже, и спрашивал себя: «Почему?» Два года назад они все танцевали вместе. Никаких стражников вообще не существовало. Что произошло? Королевские телохранители – знак сильной власти? Или совсем наоборот? Бедняга не знал ответа. И, если честно, не решался задать такой вопрос вслух.

Эсме, как всегда – в сапогах и в мужской шляпе, пришпорила Зодиака. По крайней мере в этот час, когда во дворце праздник, никто ее не задержит. Она доскачет до почтового ящика Шарля (старого плуга возле кузницы), потом съест колбасу, которую стащила на кухне, и вернется во дворец как раз к тому самому часу, когда кончается рабочий день.

Все бы так и случилось, если бы Эсме не поддалась любопытству и не заглянула в картонную трубочку. Вообще-то она всегда заглядывала одним глазком в особенно интересные посылки. Эсме пересекла границу Западного леса и поскакала краем поля, где крутой склон служил надежным укрытием. Здесь она обычно проверяла содержимое своей сумки, получая особое удовольствие от того, что нарушает правила в угодьях Инферналя. Вокруг нее простирались поля, что обрабатывали полуголодные крестьяне, и леса, в которых лесорубы имели право лишь на несколько охапок хвороста. Треть урожая и треть дров принадлежали герцогу, вторые две трети отходили короне на выплату долга (опять-таки герцогу) по закону, который был установлен канцлером (иными словами, герцогом).

Эсме спрыгнула на ковер прелых листьев, и ее слегка затошнило от сладковатого запаха. Она собралась уже попробовать колбасу (невероятная роскошь!), как вдруг услышала свист и насторожилась. Огляделась вокруг: никого, шумел только ветер. Посмотрела на Зодиака: тот стоял спокойно. Эсме решила, что свист доносился из Гиблого леса, чьи необычные звуки часто пугали и тревожили местных. Она присела на корточки. Склон защищал ее, луна ярко светила. Пора заняться делом. Эсме вытащила пробку из картонной трубочки и бережно расправила документ: карта теплых источников в районе Западного леса. Так и есть. Элизабет, будто маленькой девочке, нравилось одевать контрабанду в одежки, как кукол. Эсме провела пальцем по бумаге, нашла нужный уголок, содрала верхний слой и подставила лунному свету нижний.

– О-о-о, – только и смогла она выговорить.

Библиотекарша права – с этим посланием стоило поторопиться, оно не могло ждать. Эсме спрятала листок, запихнула трубочку в сумку, вставила ногу в стремя. И опять услышала свист. Второй свист в ответ на первый. Третий свист.

Зодиак встал на дыбы. Эсме упала, запутавшись ногой в стремени. Все кончено. Сейчас они поймают подлую шпионку короля, негодную девку, пустят ей кровь, исколотят палкой! Откуда простаки могли знать, что она на их стороне? По виду не скажешь. Они действовали явно не по приказу свыше, Эма не отдавала таких распоряжений. Собственная инициатива. Очередная глупость среди множества глупостей. А если они заглянут в сумку? Совсем худо. План Бойни должен попасть в надежные руки. В руки к Шарлю, к Александру, к Венди, в крайнем случае к Брюно.

– Черт! – простонала Эсме, пытаясь высвободить ногу из стремени.

Приподнялась, получила удар по ногам, упала, перевернулась, сумка под животом, уткнулась носом в листья, голову прикрыла руками. Второй удар пришелся по колену. Кто-то знал ее слабое место, она вывихнула колено и очень долго его лечила. Боль поднялась чуть ли не до солнечного сплетения. И тут ее ударили в плечо. Эсме подняла глаза, узнала того, кто бил, и у нее вырвался отчаянный крик, опустошивший легкие. Больше она не считала удары.

Кто-то плюнул ей в лицо, кто-то отнял сумку, вокруг витал аромат Дамы жезлов. Эсме никак не могла спасти план Бойни, ее избили, ограбили. Мысли путались, под плащ набилась сырая земля. Боль повсюду, сердце колотилось в горле, кровь стучала в висках. Зодиак заржал. Все потонуло в синеве.

Синей была и четвертая тень, появившаяся на склоне.

«Все кончено, – смирилась Эсме. – Прощай, Краеугольный Камень. Прощайте, друзья».

Она закрыла глаза. Но когда открыла их, четвертый уже вырвал палку у третьего и заехал ногой в чей-то нос. Великану дал под колено и заставил вертеться как балерину. Раздавал тумаки направо и налево, сейчас…

Сейчас нанесет последний удар посыльной…

Эсме свесилась, как тяжелый мешок, когда спаситель перекинул ее через седло Зодиака, подобрал трубочку, сунул в сумку, а сумку повесил лошади на шею. Потом похлопал Зодиака по крупу, отправляя в путь. Зодиак не шевельнулся. Ехать? Куда? Он ждал, что его направят. Нет. Молчание. Разбойники между тем встали на ноги. Дескать, мы пошли.

Зодиак чувствовал: самая дорогая ноша с ним. Он инстинктивно выбрал направление: на другой конец острова. К единственному другу.

41

Зодиак брел сквозь ночь, а Эма и Лукас снова одолевали глинистую равнину. Медицинская сумка, как всегда, казалась тяжелей на обратном пути. И ноги отяжелели от усталости, едва поднимались, хотя башмаки совсем износились и мало весили. Эма сунула замерзшую руку в карман Лукаса, и он ее грел как мог. Другой рукой она все время проверяла сверток, переданный женой скрипичного мастера.

Тибо двигался вместе с ними. У него была скорость ветра, и прозрачными пальцами он раздвигал ветки на пути. Больше ничем не мог им помочь.

– Есть вещи, недоступные мертвым, – подумал он на полдороге, вспомнив о руках в кармане плаща.

На рассвете они добрались до каменистой обледенелой стены. И мгновенно уснули, будто умерли. Бледное солнце заглянуло в окна всех трех этажей, высветило пылинки, забытые веником, и сам веник, брошенный в углу. Примерно в полдень Эма и Лукас услышали крики. Подошли каждый к своему окну и увидели мушкетеров, которые суетились вокруг удивительного коня.

Грязь и пена покрывали бока Зодиака. Он едва дышал. За двенадцать часов пути он только один раз немного поспал стоя. Конь ослабел от жажды, река катила перед ним свои воды, но он не припал к ним – настолько изнемог.

Как только Эма и Лукас появились на берегу, Миляга сложил руки рупором и крикнул:

– Это посыльная короля!

Он повернулся к Дворняге:

– Как думаешь, она за нами?

Дворняга потрогал волосы Эсме, слипшиеся от крови.

– Думаю, нет. Похоже, ей крепко досталось. Доктор Корбьер! К вам пациент!

Эма и Лукас не верили собственным глазам. Эсме никогда бы не приехала сюда по собственной воле. Она избегала всего, что могло бы навлечь на нее подозрение в дружбе с мятежниками. Появиться в окрестностях башни Дордонь – смертельный риск. Нет, Эсме была без сознания добрую часть пути. Где-то в Центральной провинции упала с Зодиака, на секунду пришла в себя и вновь отключилась из-за невыносимой боли. Зодиак привел ее в чувство, подышав в ноздри. Эсме нашла в себе силы, чтобы сесть в седло, заправить поводья за пояс, и вновь погрузилась в черный водоворот.

Лукас принес Эсме на руках и положил на стол в кухне. Эма засучила рукава. Лукас завязал конский хвост, Эма прикрыла косынкой тугие завитки волос. Оба, доктор и его помощница, тщательно вымыли руки. Они отлично знали свое дело и мгновенно оценили серьезность повреждений. Повсюду синяки, но ничего не сломано, кроме колена. Голова в крови, но рана неглубокая. На голову наложили повязку, на колено – лубки, плечо перевязали шарфом. Осталось привести Эсме в сознание. Холодная вода не подействовала, пощечины тоже. Эма перерыла все полки и отыскала уксус.

Эсме вдохнула, открыла глаза, приподнялась с трудом и в панике принялась искать сумку. Увидела Лукаса, нахмурилась и, сдерживая подступающие слезы, снова опустилась на стол.

– Что ты тут делаешь, доктор Корбьер? – едва ворочая языком, прошептала она, не сомневаясь, что находится во дворце. – Мне так больно, что они мне сломали, подлецы?

– Думаю, колено.

– Точно, колено. Больно адски.

Эсме вцепилась в руку Лукаса.

– Дай мне что-нибудь. Но только не шарики.

Эсме изо всех сил напрягала мозг.

– Что же ты тут делаешь? – повторила она.

– Эсме… – окликнула ее Эма.

Посыльная медленно повернула голову в ее сторону. Эма с уксусом в руках, в стареньком платье улыбалась ей, стоя между связкой лука и тыквой. Непослушный завиток выбился из-под синей косынки, серебряная подвеска сияла на полинявшем платье. Жанровая сценка. Картина, для которой позировала Дама жезлов. Эсме решила, что у нее галлюцинация. Потом почувствовала, что сильно дрожит и лежит голой спиной на чем-то холодном и жестком.

– Что я тут делаю? – спросила она едва слышно. – Что я делаю голая на вашей кухне?

Взвилась, словно в нее ударила молния, откинула одеяло с криком:

– Сумка! Моя сумка! Подлецы!

Соскочила со стола, но ее подвело колено, и она распласталась на полу. Боль пронзила электрическим током, Эсме вновь потеряла сознание.

– Наша Голубка полностью вменяема, – вынес заключение врач, – это болевой шок.

Лукас решил отнести Эсме наверх, в комнату, но намучился с лестницей: оберегаешь голову, страдают ноги, и наоборот. В конце концов он уложил ее на свою кровать.

– У нас нет хорошего обезболивающего, – печалилась Эма, которая поднялась вслед за Лукасом. – Ивовой коры недостаточно, хорошо бы маковых зерен. Я схожу в больницу вечером, если ты с ней посидишь.

Лукас ничего не ответил. С тех пор, как они поселились в башне Дордонь и Эма была ни жива ни мертва, а Лукас отсчитывал ложки супа, они ни разу не расставались. Трудно признаться в этом друг другу, а еще труднее – самим себе, но мысль о разлуке – сродни ампутации, словно между ними сформировалось незримое общее тело из общей боли, тягот, надежд и тепла, необходимого, чтобы одолеть суровую зиму.

– Лучше тебе остаться дома, Эма. Может, у свекольников в их роскошной палатке найдется что-нибудь крепкое?

– Хорошая мысль.

Эма отправилась за реку, а Лукас сидел и пристально вглядывался в Эсме. Узкий нос, впалые щеки, выступающие скулы – красивое лицо, своеобразное. Губы приоткрылись, обнажив не совсем ровные зубы. Да, это Эсме, но Лукас не узнавал ее, она закрылась, ожесточилась. Он решил ее не тревожить.

Эма вернулась с бутылкой водки и сумкой, которую мушкетеры сняли с шеи Зодиака. Увидела, что Лукас сидит, задумавшись, за столом с пятнами крови. И невольно вспомнила Тибо в красном кабинете в тот вечер, когда он распорядился, чтобы все они прекратили дружбу с посыльной. Все с тех пор изменилось. Беды королевства лишили их личной жизни, слишком поздно, прошлое не вернешь.

– Загрустил, увидев Эсме?

– Еще бы, она в таком состоянии.

– Жалеешь?

– О чем?

– Что остался здесь?

– Почему жалею?

– Потому что вы могли быть вместе с Эсме. Она прекратила бы эту ужасную двойную жизнь. Сама не понимаю, почему я ни разу не задала вопрос: «Что ты тут делаешь?» В этой дыре. Я же тебя просила уехать. Почему ты остался?

Лукас посмотрел на Эму и ничего не ответил. В его взгляде, как всегда, светились ум, печаль, спокойная уверенность, серьезность и веселость. Он и сейчас оставался человеком, на которого можно положиться и который ничего не потребует взамен. Но в тот вечер Эма заметила во взгляде Лукаса что-то еще. Что-то, чего она прежде не замечала.

– Ты знаешь ответ, – сказал ей Тибо.

Эма первая опустила глаза и принялась оттирать со стола пятно, похожее на бабочку. Ей хотелось попросить у Лукаса прощения. Или поблагодарить его. Или то и другое вместе. Но Лукас не дал ей времени собраться с мыслями:

– Давай-ка откроем сумку.

Они достали картонную трубочку. Знакомые с хитростями Элизабет, сразу отбросили карту горячих источников. А когда увидели, что под картой, у них захватило дух.

42

Эсме всегда действовала решительно, не боялась крайних мер. Теперь она сочла, что проклятия и алкоголь – лучшие средства от боли. С каждым глотком все громче ругалась, и терпеть ее становилось трудновато. Напрасно Эма и Лукас уговаривали ее отдохнуть, она не желала «дрыхнуть как последняя сволочь», требовала, чтобы «они заткнули пасти и подавились своими советами», заявляла, что не потерпит, чтобы ее считали «последней гадиной», недостойной «хоть какого-то дерьмового объяснения!». Эма и Лукас не могли удержаться от смеха. Тибо, пристроившись на полке, тоже веселился от души.

– Поешь хоть немного, Эсме, – уговаривал Лукас, пытаясь отнять у нее бутылку.

Он опасался, как бы у бедняжки не началась белая горячка.

– Пошел куда подальше, Корбьер! – отвечала Эсме и снова прикладывалась к бутылке.

Она не замечала, что та опустела, потому что перед глазами все расплывалось. И на ногах не держалась, так что пришлось уложить ее силой в постель, так и не узнав, что же с ней случилось и каким образом план Бойни оказался у нее в сумке.

Спустившись в кухню, Лукас плюхнулся на стул и вытер потный лоб.

– Уф!

Он повертел в руках орехи, которыми пренебрегла Голубка.

– Чувствую профессиональную вину.

– Я буду твоим адвокатом, – пообещала Эма.

– Эсме нельзя у нас оставаться, ты знаешь. Мы должны отправить ее как можно скорее, пока Жакар не хватился.

– Завтра отправим. Съешь орехи, другой платы все равно не дождешься.

Лукас расколол скорлупу и не обратил внимания на белый сверточек, который Эма достала из кармана передника.

– Держи.

– Что это?

– Разверни.

Лукас держал подарок, не решаясь развернуть.

– Белая бумага?

– Из лучшего магазина. Ну как? Развернешь?

Лукас развернул пакет с величайшей осторожностью, замер в изумлении, потом смутился.

– Эма… Откуда? Как?

Лукас поднял глаза и увидел, что Эма сияет. Она с таким нетерпением дожидалась заказа! Когда Лукас натянет три новые струны на гитару, кто знает, в какие миры они отправятся со своей кухни?

– Даже не знаю, что сказать… Спасибо, спасибо, спасибо…

– Нет-нет, доктор! Ты ошибся, это подарок для меня.

Лукас улыбнулся обеими ямочками и раскрыл объятия. Эма привычно положила обе руки ему на плечи. А он привычно ее обнял, со сдержанностью и затаенной силой. Не было в мире места уютней объятий Лукаса. Эма осталась бы в них навечно, но что-то вроде инстинкта заставляло ее каждый раз выскальзывать.

– Сегодня у тебя в постели женщина, доктор. Спи в моей спальне, а я лягу здесь у огня, как в добрые старые времена.

– Об этом не может быть и речи. Внизу сплю я.

– Верен себе, – заметил Тибо, и на этот раз Эму огорчило его присутствие.

– Послушай, Лукас, у тебя очень усталый вид. Вспомни о хроническом насморке… Иди спать в мою комнату.

– Не может быть и речи.

– Я сплю здесь, и это мое последнее слово.

– Не может быть и речи.

Она насупилась с упрямым видом, и Лукас – он так устал! – сдался.

– Значит, как в былые времена, Эма? Может, тебе брезент подстелить?

– И мешки с травой.

– Я одолжу тебе свой плащ, но только на этот вечер.

– И приведи сюда коней.

Лукас улыбнулся. Какие длинные ночи он проводил под ворохом одежды между теплыми боками Аякса и Горация… Падал снег, и он спрашивал себя: проснется ли утром Эма? Теперь вспоминать об этом даже приятно.

– Пора спать, доктор. Обо мне не тревожься, бывало и хуже.

Лукас улегся, но заснул не сразу. Подушка хранила запах Эмы, и тот волновал его. Ему захотелось встать, натянуть струны на гитару, но он боялся потревожить Эму.

Лукас не потревожил бы ее, потому что она не спала. Лежала с широко открытыми глазами, подложив руку под щеку. Пол был жестким, зато огонь весело потрескивал. Среди поленьев, будто живое сердце, полыхало пламя. Эма смотрела на обрубки деревьев, они лишились сока, корней, погибали второй раз, принося своей смертью свет и тепло. И задумалась: если смерть вела к новым формам жизни, неужели и те потом тоже должны умереть? Она гладила мертвое тело Тибо, бросила горсть земли на его гроб… Однако Тибо не перестал существовать. Вот привыкнет и сможет его видеть, когда захочет. И чем меньше сомнений, тем отчетливей его образ. Где он на самом деле?

– Здесь.

Тибо наблюдал, как Эма пыталась заснуть. Каждую ночь он был рядом, следил за каждым ее вздохом. В Восточном крыле дворца, в подземной камере, среди руин башни Дордонь он был рядом, умолял жить дальше, страдал вместе с ней, благодарил Лукаса за то, что тот остался вопреки всему.

– Все души соприкасаются между собой. Свет соединяет их, как раствор – кирпичи.

Тибо говорил о запредельном. Эма не понимала слов, но шепот баюкал ее, словно журчанье воды.

– Внизу материя плотная. Ты и я понемногу превращаемся в свет. Из жизни в жизнь стараемся отыскать друг друга, но получается не всегда. Рабыня и принц, две противоположности. На этот раз было мало шансов на встречу, и мне отпустили слишком короткую жизнь. Но если бы ты знала, Эма, как чудесна связь душ, даже когда они далеки друг от друга! Пока есть глаза, ничего не видишь. Пока есть уши, ничего не слышишь. Множество пустых мелочей рассеивают внимание.

Тибо говорил, говорил, и Эма в конце концов уснула. Пробуждение оказалось громким и грубым: Эсме спускалась вниз на пятой точке и ругалась на каждой ступеньке. Увидев, что Эма ночевала на полу, очень удивилась. Она не сомневалась, что Эма спит с Лукасом, иначе зачем они тут гниют, в этой грязной дыре?! Потом сообразила, что должна держать себя в руках и не сыпать проклятьями на каждом шагу. Скажем, через два на третий.

– Черт! Простите, ваше величество! – извинилась Эсме, спустившись наконец в кухню. – Значит, вам пришлось спать здесь?

Эма натянула одеяло на голову.

– Никто больше не зовет меня так.

– Спустилась, Голубка? – крикнул Лукас, стоя на верхней площадке.

Он тоже сошел вниз и чуть не споткнулся об Эсме, та лежала, не в силах подняться.

– Давай-ка я тебе помогу!

Потом обратился к бесформенному мешку, что лежал чуть ли не на углях:

– Доброе утро, ваше величество!

– Заткнись, Корбьер, – отозвалось одеяло, когда Лукас склонился к очагу, чтобы раздуть огонь.

– Что ж, по миске вкусной каши? – спросил он.

– «Каша» и «вкусная» – понятия несовместимые, – уточнило одеяло.

Действительно, ничего хорошего: каша, похмельная голова, рези в желудке, кошмарная ситуация, в которую она влипла. Даже нельзя сказать, что Эсме сохранила лицо…

– Я облажалась, черт, черт, черт! – простонала Эсме вопреки всем благим намерениям. – Лукас, твоя каша – жуть зеленая! Дайте хоть чуточку сахарку! Ложку меда!

– Мечтай вволю, Эсме!

– Вот оно как.

– И ешь побыстрей. У тебя всего полчаса. Расскажи нам, что с тобой стряслось. Потом я посажу тебя на коня, и ты отправляешься туда, откуда приехала.

– Откуда приехала… Они меня убьют! Черт! Что я скажу королю? Мол, заехала узнать ваши новости? Он понятия не имеет, с какой стати я исчезла позавчера. У меня ни малейшего оправдания, никакого официального поручения… Я сказала охранникам, что еду навестить родню. Водка еще осталась?

– Нет.

– Вот дерьмо!

Эсме обхватила голову руками.

– У меня все болит! Все, черт бы его побрал!

– Выпей отвар ивовой коры, – предложил Лукас и встал, чтобы его приготовить.

– Отвар, что угодно. Как я оправдаюсь перед королем?

– У тебя все получится, – уверенно сказала Эма. – Во-первых, отсюда ты выедешь незаметно. По Мучной дороге никто не ездит. В Западном лесу тоже исхитришься как-нибудь и никому не попадешься на глаза. Королю скажешь, что ездила навестить родню, а по пути на тебя напали мятежники.

– Так оно и было.

– Кто тебя избил?

– Ваши, в Западном лесу. Я ехала через владения Инферналя. От напавших так и разило вашими духами, ваше величество.

– Не стоит так ее называть, – посоветовал Лукас.

– Ты узнала кого-нибудь?

– Да! Черт побери! Узнала.

– И кого же?

– Марту.

– Марту?! Повариху?

– Да, там была Марта собственной персоной. За сломанное колено спасибо ее скалке.

Расстроенный Лукас покачал головой:

– Мы потеряли власть над нашими бойцами, Эма.

– У нас никогда и не было власти над ними, Лукас.

Эма вспомнила, что Тибо говорил о гармонии, которая видна сверху. Снизу ей виделся только хаос.

– Я размышляла ночью у огня… – заговорила Эма. – Мы дадим тебе духи, Эсме. Это единственная возможность тебя защитить. Будь у тебя духи, они бы не набросились.

– Слишком рискованно, – возразил Лукас. – Пойдет слух, что Эсме – двойной агент, кто-нибудь донесет на нее, и все будет кончено. Ни Голубки, ни посланий. Мы ничего не будем знать о дворце, а Эсме… Эсме закончит свои дни…

– На Белом острове, – вздохнула посыльная. – Рискнуть стоит. Я буду пользоваться духами для поручений в ваших районах, они самые буйные. Внутри крепости аромат никому не знаком, так что безопасен. Вообще-то главная опасность – это ваши люди. Они бы меня убили, но каким-то чудом появился неведомо кто и разогнал их… Вот так.

Эсме хотела встать и показать, но из-за пронзительной боли тут же села обратно. Спектакль не удался, однако Лукас заинтересовался чрезвычайно:

– Что именно он сделал?

– В темноте трудно разглядеть. Схватил здоровяка за пояс, встряхнул и швырнул на землю. И всех остальных оглоушил.

– Какой он из себя?

– Ну-у… Обычный. Невысокий. С бородой. Так мне показалось.

– Что-нибудь сказал?

– Нет.

– Это он, честное слово, он. Он жив, зуб даю!

– Кто?

– Гийом Лебель.

Имя заполнило кухню и не уместилось в ней. Гийом Лебель!.. Эма заметила, что Тибо уселся рядом с ней, очень довольный, и постукивал по столу.

– Тибо заставил весь экипаж изучать боевые искусства. Все уши нам прожужжал, до противности. Овида, Феликса и Проказы нет в живых. Адмирал – обойдемся без комментариев. Геолог никого никогда не клал на обе лопатки. Остальные погибли в море. Остались только я, Эма и капитан. Капитан освоил приемы лучше всех. Он один мог уронить Тибо, даже с легкостью, но боялся проявить неуважение.

– Неужели?

Эма кивнула.

– Ты уверена, что твой спаситель не разговаривал? – еще раз спросил Лукас.

– Молчал как рыба.

– Точно он.

– Почему?

– Иначе ты бы сразу его узнала. Другого такого голоса нет.

– Он не хотел, чтобы я его узнала?

– Очевидно, нет.

– Как поступим? – спросила Эма. – Если капитан прячется в герцогстве Инферналя… Будем его искать или сделаем вид, будто ничего о нем не знаем? Вообще это нелепо. Мог бы подать нам какой-то знак. Уверена, он-то знает, как командовать.

– Оставьте капитана в покое, – посоветовал Тибо.

Эма, разумеется, обернулась к нему:

– Почему?

– С кем вы говорите, ваше величество?

– Не называй ее так, – напомнил Тибо, хоть и не надеялся быть услышанным.

– Ладно, оставим капитана в покое, – сказала Эма. – У него наверняка есть какой-то замысел, доверимся ему. Потом все поймем.

Она внезапно замолчала, нахмурив брови.

– Элизабет… А ей что сказать?

– Ничего.

– Как ничего? – возмутилась Эма.

Эсме собралась спросить, зачем разговаривать с пустым стулом, но взгляд Лукаса ее остановил. У него появились свои соображения относительно недавних странностей Эмы. Она разговаривала, оставаясь одна; вокруг нее крутились сквозняки; иногда рядом с ней возникало фосфоресцирующее свечение… Глаза у Эмы стали изумрудно-зелеными, и этого Лукасу совершенно достаточно.

– Гийому решать, как быть с Элизабет.

– Да, пусть решает Гийом, – вздохнула Эма.

– Как скажешь, Эма. Вернемся к картонной трубочке, которую принесла нам Голубка.

– Ценная вещица, что скажете?

– Просто невероятная. Кто раздобыл, можешь сказать?

– Понятия не имею. Мне никто никогда ничего не говорит, и вы меня за глупую гусыню держите.

Эсме закрыла лицо руками.

– Голова раскалывается… голова раскалывается… Дайте мне лекарство, доктор…

Лукас воздел глаза к небу.

– Перестань, Эсме, – прервала ее Эма, не желавшая терять время. – Я должна точно знать, кто посылает нам план.

– Кому-то удалось выкрасть его, вот и все, – предположил Лукас. – Ты так давно его просишь.

– Удалось, и все, неужели, Лукас? Столько времени мы никак не могли до него добраться, и вдруг по мановению волшебной палочки план оказался в сумке Голубки? Мне кажется, что это неспроста. Вспомни об испорченных мушкетах, о мокром порохе, о неправильных дозаторах, плохих пыжах, неудобных ранцах. Кто-то еще борется с Бойней. Кто-то высокопоставленный.

Эма повернулась к Тибо в надежде на подсказку. Но тот исчез.

– Ладно, – сказала она. – Твои полчаса подошли к концу, Голубка. – А твой отвар, Лукас, почти выкипел. Что тебя беспокоит?

– Кое-что еще. Ваши калеки на том берегу. Они могут сказать королю, что я тут появлялась? Что вы меня лечили?

Лукас рассмеялся.

– Будут молчать как рыбы. Даю слово!

Мост чуть не сломался, когда Лукас тащил Эсме, потом он с трудом взгромоздил ее на Зодиака. Отвар выкипел, так что она теперь жевала вареную ивовую кору. Лукас бы тоже не отказался от обезболивающего, у него заныло внутри. И каша тут ни при чем. Он переживал из-за Эсме и негодовал на весь остров. На всех мятежников. Голубка жертвовала собой каждый день. Добровольно осталась без друзей. Что толку, что она увезла с собой пузырек с «Отвагой»? Эсме навсегда останется такой же одинокой и беззащитной. Лукас ничего не мог сделать для нее, ну хоть проводить ее попытался. Больше часа шел рядом с Зодиаком по обомшелым камням Мучной дороги. Когда сквозь голые ветки деревьев показалась белая равнина, Лукас остановился.

– Жаль расставаться, но мне пора в обратный путь. Ты хорошо запомнила, Эсме, как лечиться? Лубок, лед и две недели покоя.

– Пошел к черту, Лукас Корбьер! – сердито буркнула Эсме, готовая разрыдаться.

– Думаю, мы все у черта в лапах.

Эсме подняла капюшон, шапка валялась где-то в лесу Инферналя. И как ни душили ее слезы, все-таки выговорила:

– Одно утешает, Лукас: вы оба живы.

Потом выбралась из завесы деревьев и пустила Зодиака галопом, хотя каждый его шаг отзывался сильной болью в колене.

43

Даже в полнолуние церемония Последнего Кирпича прошла весьма достойно. Никто не свалился с высокой башни, и с летающего дивана тоже. Жакар, спаянный со своим псом, выглядел и вел себя вполне по-королевски. Если он кого-то и мог упрекнуть, то только Викторию: она ни разу на него не взглянула, плыла по бальной зале грудью вперед, как корабль, рассекающий волны, и делала остановки возле самых красивых мужчин.

Гроза разразилась на следующий день, когда Жакару донесли о двух ужасающих пропажах: исчезли план Бойни и посыльная. Сутки прошли без новостей. Король объединил их в одну, сгорая от желания разрубить Эсме на кусочки и найти план у нее в кишках. Но сделать ничего не мог – только ждал.

Чтобы скоротать время, позировал скульпторше Агнес. Наймит часто повторял: многие государи укрепляли свою власть, позволяя народу любоваться своими изображениями. Жакар не придавал совету большого значения, но согласился, чтобы его бюсты в натуральную величину украсили различные учреждения в провинциях. Устроившись у подножия трона, скульпторша лепила эскиз из воска. Она рассчитывала затянуть сеансы на необозримое время: пока Жакар позировал, он не причинял никому зла.

В Тронной зале повисло неприятное напряжение, когда доктор Фуфелье стал настаивать на аудиенции. Аристотель, ответственный за просителей, доложил о нем. Инферналь решил, что речь пойдет о новом повышении платы врачам, о введении новых налогов.

– Почему бы не принять его, сир? – спросил герцог, довольный, что нашелся предлог не томиться скукой. – Рано или поздно нам придется поговорить о новых поборах.

– Поборах, которые пойдут в уплату долга? Имейте в виду, Инферналь, я не собираюсь прозябать в нищете, чтобы вы могли набивать свои сундуки.

– Разумеется, сир, вас я ущемлять не собираюсь. Вы же знаете, за все у нас платит народ. Долг распределен на тысячи голов, он вовсе не висит над одной вашей.

– Мою позицию вы знаете, ваше величество, – вмешался в разговор Наймит. – Чтобы тысячи голов платили, надо о них хоть немного заботиться.

– Да-да, знаю, знаю. Но вы ведь много путешествовали, Наймит, так назовите мне человека, который, имея возможность жить на широкую ногу, добровольно затягивал пояс. Ну-ка?

– Судя по тому, что я слышал, таким человеком был ваш брат Тибо, ваше величество.

– Помолчите. Вы забыли, что это он повесил долг на корону. Он заслужил воздержание.

– Гм, гм, – кашлянул Аристотель. – Ваше величество, я приглашаю или отказываю?

– Впустите.

Фуфелье появился на пороге, держа в руке медицинскую сумку, и с важным видом, что всегда сопутствует визиту доктора, зашагал по красному ковру. Солнце, заглянувшее в окно, заиграло на его лакированных башмаках с каблуками по моде, введенной королевой Викторией. Вспыхнуло и в монокле Фуфелье, подменив глаз ярким бликом.

– Ваше величество, – поклонился врач, встав позади Агнес, чтобы оказаться лицом к лицу с моделью. – Я узнал, что вы из любви к искусству пребываете в полном покое и подумал: вот прекрасная возможность послушать сердце нашего доброго короля.

Жакар скрипнул зубами. Стикс заворчал.

– Послушать? Сердце? Ни за что, пока я жив!

– Но, сир… Позвольте, я объясню вам: пока вы живы, ваше сердце бьется, а пока оно бьется, я могу его послушать.

– Действительно, – пробормотал Жакар про себя, а потом заорал что было мочи: – За идиота меня держите?! Это вы идиот! Я сказал нет. Нет значит НЕТ!

Набухшая вена на виске, одышка, раздражительность – опасные симптомы. Они очень встревожили Фуфелье.

– Ваше величество простит мне печальное напоминание, но ваш отец, король Альберик, в расцвете сил… от аритмии, приступов… Учитывая наследственность… Лучше предупредить, чем лечить, не так ли? Позвольте мне! Вы ведь согласны?

Жакар мог бы возразить, что железное здоровье отца подорвало излишнее потребление наперстянки, но даже ради избавления от врача не стоило признаваться в отцеубийстве. Инферналь с беспокойством поглядывал на короля. Король шумно вздохнул.

– Я сказал: нет. Нет, СПАСИБО, доктор. Можете идти!

– Ваше… м-м… величество… А могу ли я… Могу ли я получить хотя бы капельку мочи?

– Здесь и сейчас?

– Нет, конечно, нет, сир. Позже, ваше величество. Но как можно скорее.

– Нет.

– Но…

– За мочой обращайтесь к господину Наймиту. Прекрасное качество. Отличное.

– Сир…

– Это мое последнее слово.

Жакар указал на дверь скипетром, который частенько вертел в руках. Фуфелье, смирившись, затрусил в указанном направлении. Он уже затворил за собой дверь, но Стикс, вздыбив шерсть на загривке, все еще продолжал ворчать, показывая клыки. Король положил руку ему на голову и убирал ее, только поправляя саблю, что давила ему на бедро, или кладя в рот яблочные семечки, которые старательно жевал. Рядом с королем Инферналь гладил перстень с изумрудом и сердито пересчитывал лепестки, расходящиеся от вершины свода. Наймит старался всех повеселить и болтал о пустяках. Он неистощим на всяческие истории для различного настроения, на любой вкус. Воистину хамелеон. Когда Жакар пожаловался, что королева замучила его гороскопами, Наймит тут же превратился в астролога.

– Ничего не поделаешь, Марс в Козероге, – выдал он, зная, что таково расположение планет у людей упрямых и желчных.

Жакар обернулся к нему, и Агнес подчеркнула породистый профиль: твердый подбородок, нос с горбинкой.

– Вы меня поражаете, Наймит. Серьезно говорю.

Раздраженный Инферналь пытался сообразить, что ему известно о звездах.

– Кстати, добрейший государь, вы помните о Красной Луне в будущем январе? Ваш астроном, кажется, только о ней и твердит.

– Я не принимаю Лемуана, господин герцог, и вы об этом прекрасно знаете, – сухо заметил король.

– Конечно, ваше величество! Но говорят, это редкое событие, затмение, кажется…

Собственно, Инферналь ничего не мог сказать по этому поводу, он что-то слышал краем уха и не придал особого значения. Зато Наймит придвинулся поближе, его интересовало все, в особенности Лоран Лемуан. Он провел целое воскресенье среди паутины и дребезжанья плохо прилаженных стекол в обществе старика-ревматика со слезящимися глазами за толстыми линзами. Наймит питал слабость к трагическим фигурам и остался доволен визитом. И снова встал Инферналю поперек дороги.

– Да, полное затмение. Солнце, Земля и Луна выстроятся в одну линию. Луна сначала будет белой, потом постепенно исчезнет, а когда Земля заслонит от нее Солнце, появится вновь, сначала оранжевая, а потом красивого красного цвета… Таинственное явление. Господин Лемуан связывает его с преломлением солнечных лучей в земной атмосфере. Затем Луна снова станет белой. Все вместе продлится ровно сто семь минут.

Рассказывая, Наймит рисовал круги и эллипсы прекрасными руками, и Жакар, к негодованию Агнес, водил головой, следя за ними. Инферналю тоже хотелось привлечь к себе внимание, но его замечание прозвучало вполне прозаически:

– Надо узнать, что там с приливами.

– Именно, господин герцог! Приливы крайне встревожили господина Лемуана. Волны станут непомерно высокими, и господин Лемуан боится за жителей припортовой деревни.

– Положите там мешки с песком, – равнодушно буркнул Жакар.

Наводнение в деревне волновало его в последнюю очередь.

– Луна будет огромной, сир, – продолжал Наймит, – потому что сильно приблизится к нам. Вселенная дарит людям такое зрелище раз в сто лет.

Жакар стиснул зубы. Ему крайне не понравилось, что Луна так близко подойдет к Земле. Значит, он сам придет в крайнее возбуждение. Значит, Стикса придется посадить на цепь, а не только надеть намордник. Может, и он сам затворится в своих покоях. Наймит его ничуть не успокоил, взявшись рассуждать на лунную тему:

– Во многих культурах существуют мифы о Красной Луне. Считается, что в космосе в это время царит полная гармония, и небесное правосудие наводит порядок на Земле. Требует расплаты за грехи. Во многих религиях ее связывают со Страшным судом. Этой ночи стоит бояться всем, чья совесть нечиста, но для народов это счастливая возможность. – И добавил шутливым тоном: – Опыт всей моей бурной жизни подсказывает – нет покоя без справедливости.

Жакар невольно вздрогнул. Ему нет дела до бабьих сказок, и счастье народа – дело десятое. Однако две вещи тревожили и его. Во-первых, как подействует затмение на Гиблый лес? Что сделает Сидра во время Красной Луны? Потому что Сидра чувствовала приливы спинным мозгом. И ожидать можно всего.

Во-вторых, от каждого слова Наймита у Жакара все больше холодел затылок, а потом возникло ощущение, будто кто-то сел рядом с ним на трон. Тибо? Кто знает, почему упоминание о небесной справедливости и Страшном суде придали неожиданную значимость брату? И в ощутимом присутствии призрака нет ничего успокоительного. Жакар снова увидел себя в Траурном покое – жуткое воспоминание. То, что там произошло, перевернуло ему всю душу. Он не позволял себе об этом вспоминать, но знал: с той минуты его существование держалось на тонкой ниточке.

– Суеверие, – процедил король.

– Точно подмечено, – льстиво произнес герцог, приложив руку к сердцу.

– Краеугольный Камень далек от астрологии, господин Наймит.

– Кроме тех, кто увлекся гороскопами, сир, – простодушно напомнил Наймит.

Жакар пропустил мимо ушей дерзость советника, что очень огорчило герцога.

– Королева и ее двор – самостоятельная галактика в королевстве, – признал король, помолчав.

И снова вернулся к позированию, а Агнес тем временем думала: «А что, если запечатлеть группу: молодой король с ощетинившейся собакой и два советника, в годах и без возраста?» Но никакой скульптуры не получится, если Жакар станет постоянно двигаться. Очевидно, король и сам это сообразил, потому что решил прекратить сеанс и приказал Агнес удалиться.

Как только скульпторша ушла, Жакар дал волю дурному настроению:

– Посыльная уехала позавчера, в тот же день, когда исчез план, вы в этом уверены, канцлер?

– Абсолютно уверен, сир.

Разговор повторялся уже в шестой раз со вчерашнего дня.

– И она все еще не вернулась?

– Я распорядился, чтобы ее привели к вам, как только за ней опустится решетка.

– Отправилась навестить родню?

– Так она сказала, ваше величество.

– И кто ей дал пропуск?

– Никто, ваше величество.

– Предательница. Она свое получит!

Инферналь кивнул. Разговор завершался всегда одинаково: желанием проткнуть Эсме скипетром.

– Как подумаю, что Август де Ламот приезжает специально для того, чтобы осмотреть Бойню… Сами звезды предрекли наш союз! Наше оружие – основа будущей дружбы с Ламотом. Как я буду выглядеть, если с Бойней что-то случится? Наймит!

– Я здесь, сир!

– Что нам следует предпринять?

– Давайте подумаем, сир. Во-первых, ваше величество, принц Август еще не вышел в море, значит, у нас еще есть время. Во-вторых, план исчез, но завод стоит как стоял. Стены крепкие, охрана бодрствует. Даже если план украли мятежники, что еще не доказано, у них в руках всего лишь листок бумаги.

– И все-таки, Наймит, это чертовски важный листок бумаги!

– Признаю, сир, он имеет свою цену.

Наймит и герцог несколько следующих часов старались успокоить короля. Жакар не желал покидать Тронную залу, чтобы не упустить Эсме. Она вернется? Жилка под глазом билась, вена набухла. Только в зале с высокими сводами король мог дышать. И Стикс не причинял здесь никакого ущерба. Не то что в курительной.

Наступил вечер. Бенуа привез им ужин на столике с колесиками из кухни через все дворцовые коридоры. Бифштекс остыл, соус превратился в желе. Они доедали подтаявший шербет, когда появился Аристотель в неизменном мягком берете.

– Посыльная вернулась, сир.

– Та-а-к!

– Доставить ее сюда?

– Доставить, Аристотель? О чем ты говоришь?

– Я говорю о доставке, ваше величество. Вы ведь дали согласие на аудиенцию с ней, сир?

– Аудиенцию, черт побери! Объявите всем, что это ДОПРОС!!!

– Разумеется, сир. Безусловно, ваше величество, – Аристотель поклонился и исчез, он смертельно боялся собак и никогда не задерживался.

Бенуа успел убрать столик с остатками ужина до того, как появилась Эсме, поддерживаемая двумя лакеями. Забинтованная голова, рука на перевязи, нога в лубке, несомненно, произвели впечатление. Жакара задрожал от нетерпения.

– ОТПУСТИТЕ ЕЕ! – закричал он лакеям через всю залу. – Пусть сама справляется! САМА! А вы ВОН!

Продолжение выглядело печально. Эсме едва двигалась, посерев от боли, опираясь на палку, подобранную в лесу, стискивала зубы, чтобы не закричать, когда приходилось наступать на больную ногу. Попробовала прыгать на одной ноге. Но от прыжков в голове мутилось. Инферналь крутил перстень с изумрудом. По губам Наймита бродила странная улыбочка. Они не трогались с места, зная, что малейшее проявление участия вызовет приступ ярости у короля. Эсме была на половине пути, когда Жакар, не выдержав, начал допрос:

– ГДЕ ТЫ БЫЛА?

– Хотела навестить родню, сир.

– И кто тебя отпускал, скажи, пожалуйста?

– Никто, сир. Я уехала в праздничный вечер, подумав, что все придворные заняты и что вашему величеству я не понадоблюсь. Я рассчитывала вернуться на заре перед началом рабочего дня.

– И?

– На меня напали в дороге, сир.

– Кто?

– Мятежники, ваше величество.

– Имена?

Эсме пожала плечами.

– Не знаю, кто они, сир. Было темно.

– Хм-м.

Жакар повернулся к Инферналю, тот развел руками. Оглянулся на Наймита, советник пребывал в полном спокойствии.

– А ты знаешь, посыльная, что в день твоего отъезда украден очень ценный документ?

Сухая палка сломалась, Эсме повалилась на красную дорожку.

– Ну! – поторопил Жакар, пока она приподнималась на локтях.

– Нет, сир, я этого не знала.

Эсме, упав, ушибла больное плечо, поэтому из серой стала зеленой. Инферналю надоело вульгарное зрелище.

– Думаю, довольно, сир, – шепнул он королю.

– Думаю, довольно, посыльная. Отпуск возьмешь, когда я тебе разрешу. Навещай родню, когда я скажу. Можешь радоваться: навестишь уже завтра.

Сверля Эсме взглядом, Жакар протянул руку к герцогу и получил от него запечатанное письмо, потом швырнул его Эсме через залу. Письмо приземлилось неподалеку и оказалось возле локтя. На нем был адрес сестры Эсме.

– Я человек слова, – объявил Жакар. – Поедешь к своей сестре, как я и обещал.

Инферналь улыбался одними губами, Жакар чуть не выдрал шерсть на загривке Стикса, Наймит выглядел бесстрастнее, чем всегда. Никто из троих не стал слушать оправданий Эсме. А все потому, что они решили подвергнуть ее испытанию, отправив с письмом к собственной родне. И она, уж конечно, постарается прочитать его по дороге. Наймит вызвался самолично проследить за посыльной. Тем более что, судя по всему, у него был немалый опыт в этой области. Жакар знал остров как свои пять пальцев, поэтому назвал места, где можно вернее всего застать негодяйку на месте преступления. Как только это случится, герцог ее отправит всем известно куда. В общем-то, она так и не заслужила их полного доверия. Избавятся от предательницы, и дело с концом. Король с этим согласился, хотя и сетовал на медлительность остальных гонцов.

Эсме с большим трудом поднялась на ноги, зажала в зубах письмо, судьбу своей семьи. Но она не из тех, кто ползает по земле. Лед, что надо прикладывать, и две недели покоя подождут.

44

Эсме выехала ранним утром на следующий день, держа поводья одной рукой, вставив только одну ногу в стремя. Разумеется, она собиралась вскрыть письмо. И как можно быстрей. У Креста Четырех Дорог выбрала ту, что вела к Центральной провинции. При первой возможности перепрыгнула через ограду и поскакала по полю, перебралась через ручей, миновала каштановую рощу и поднялась по склону холма к часовне, окруженной голубыми елями, где ветерок, поющий среди ветвей, веял душистой смолой.

Эсме, стиснув зубы, с трудом слезла с коня и устроилась на земле, на клеенке, прислонившись спиной к обомшелой стене часовни. Положила рядом завтрак: белый хлебец, яблоко, фляжку, перочинный ножик. Без малейшего колебания поддела лезвием ножа королевскую печать и прочитала королевское послание.

Одно единственное слово. Предательница.

Ловушка. Черт бы их всех побрал! Эсме опустила голову. Потом лихорадочно огляделась вокруг. Голубые ели красиво смотрелись возле разрушающейся часовни, ворона каркала, звала подругу, из водосточной трубы капала в лужу вода. Больше никаких признаков жизни. Никто не видел Эсме. Нужно быстренько запечатать письмо и продолжить свой путь. Ничего страшного, она так делала сотни раз.

Эсме вытащила из яблока длинную булавку, и оно распалось на две половинки. В середине лежала копия королевской печати. Ее по памяти нарисовала Агнес, а потом отлил в бронзе Шарль в своей кузнице («Кузнец – на все руки мастер»). Во фляжке лежал кусок отличного воска от Манфреда, а в хлебце – ложка, чтобы его растопить. Эсме не пожалела сокровища – кусочка древесного гриба, зажгла огонек, растопила воск, накапала на бумагу, приложила печать и, пока воск остывал, закопала сломанную печать. Осталось убрать остатки завтрака. Все обошлось.

И тут легкий хруст привлек ее внимание. Где-то далеко, наверху, потом ближе, ближе… Кто-то соскользнул с дерева. И когда перед Эсме возникла по-кошачьи гибкая фигура с желтыми глазами, она все поняла.

Наймит.

Он знаком приказал ей не трогаться с места и уселся напротив, скрестив ноги. Одет, как обычно, просто, по-дорожному, во что-то сине-зеленое под цвет елок, элегантен, гладко причесан, идеальные руки, высокий умный лоб. Он продолжил разговор примерно с того места, на каком он прервался в прошлом году:

– Свобода. Нет ее дороже…

Эсме приоткрыла рот, но ничего не сказала.

– Позвольте? – попросил Наймит и взял у нее письмо.

Эсме так ослабела, что отдала его без сопротивления.

– Надо же, королевская печать!.. Чудесная копия. Я высоко ценю хорошую работу.

Эсме смотрела на Наймита как завороженная, будто на его золотистой руке проступили очертания Белого острова.

– Кстати, о хорошей работе, она проделана не вчера, сразу видно.

Эсме по-прежнему сидела молча, плотно сжав губы. Наймит, как обычно, заговорил о себе, вызывая на откровенность собеседника, намекая, так сказать, на сродство:

– Я, знаете ли, каких только поручений не выполнял, иной раз и выбирать не приходилось. Но изредка, наоборот, необходимо сделать выбор. Я это понимаю отлично. Иные повеления идут от самой судьбы. Делаешь множество мелких дел, но за ними скрывается самое значительное, самое благородное. Окружающим наша правда не видна, мы прячем ее глубоко внутри, и там она тайно сияет, как королевская печать в зеленом яблоке. Разумеется, никто нас не понимает, и дружба отныне под запретом.

Став серой, Эсме закусила губу, в ней закипали слезы гнева. Человек, который сейчас передаст ее в руки Жакара, был единственным, кто по-настоящему понимал, какие она терпит муки. Это оскорбительно. Ярость – хороший знак, Эсме вновь стала самой собой. Кто он такой на самом деле? Прибыл сюда никому не ведомым чужаком, а стал одним из двух доверенных лиц крайне недоверчивого короля. Каким образом? Говорил на их языке, слегка растягивая окончания отдельных слов. И так следил за речью, что акцент почти незаметен, – всего лишь легкая дымка над гладью озера. Прочитать что-либо в желтых глазах невозможно. И тон всегда ровный, любезный. Своих подлинных мыслей Наймит никому не открывал.

Стало быть, Белый остров. А если… Ее загнали в угол, терять нечего. Эсме пошла ва-банк.

– На кого вы все-таки работаете, господин Наймит?

– Я работаю на того, кто платит.

– Это всем известно. Но кто же вам все-таки платит?

Впервые за долгое время Наймит удивился. Этот вопрос должен был задать Жакар в день прибытия чужестранца. Этот вопрос очень хотел задать ему герцог Инферналь. Но кто его задал, в конце концов? Посыльная, что оказалась в крайне опасной ситуации. По сути дела, миссия, порученная Фенелоном, вовсе не закончилась со смертью Тибо. И она отлично совмещалась с той ролью, какую он играл при дворе.

Иноземец откинул голову и расхохотался радостным детским смехом, показав белоснежные зубы. И снова стал серьезным.

– Скажем, сейчас у меня двойная оплата.

– Так я и думала.

В следующую минуту беседу вели одни вороны.

Наймит поздравил себя с таким поворотом событий. Он склонялся к тому, чтобы отпустить Эсме в надежде получить надежную союзницу. До сих пор он справлялся в одиночку. Постарался, чтобы план Бойни достали из сейфа незадолго до церемонии Последнего Кирпича на тот случай, если кто-то воспользуется возможностью и заглянет в опустевшую мастерскую. Когда заметил, что его секретер открывали (всегда оставлял волосок, и тот исчез), выяснил, кто из слуг имел право заходить к нему, а затем оставлял любопытную информацию всякий раз, когда уборкой занималась Лаванда. Его намеки на оленей в «Уединенном», как известно, она услышала.

Инферналь с отравленным графином тоже очень пригодился Наймиту. Он надеялся, что Жакар выпьет стакан воды и кровавое царствование закончится в ту же ночь. Не сложилось. Очень жаль. Изо дня в день он давал королю советы, которые, хоть и неявно, обуздывали его жестокость. Не без его участия жители острова добывали себе пропитание. Он не замечал утечки продовольствия, которое суда привозили на остров. Способствовал доставке кобыл на Плоскогорье. Что касается мушкетов, то большая часть отличного, можно сказать, исключительного качества, но, к сожалению, попадался и брак. Иной раз курок поврежден, или фитиль, или ствол. Усложняя технологический процесс, он убедил Бюиссона-Делаэ, что выгоднее обходиться без лядунок, так как, повиснув на плече, они мешают двигать правой рукой. Наймит постоянно инспектировал казармы и следил, чтобы самые некачественные мушкеты висели на красивых ремнях. Например, у мушкетеров, сопровождавших охоту. Или у шпионов, отправленных к башне Дордонь. Иногда Наймит занимался непосредственно порохом: пороховницами и бочонками. Но надеялся на большее в самом скором времени: задумал устроить на Бойне фейерверк.

Сколько бы ни было у Наймита талантов, он не мог переходить определенные границы, чтобы оставаться вне подозрений. Эсме приподняла его маску, тем лучше. В первую очередь нужно ее доверие. Он будет с ней откровенен. Женщины любят признания, идущие от сердца. Кто бы что ни говорил, но посыльная – женщина, и к тому же красивая женщина. Наймит скромно полировал розовые ногти.

– Я расскажу вам сказку, милая барышня. Короткую и милую. Жил-был в стране ковров-самолетов…

Он замолчал и повертел в руках несчастное письмо.

– Один человек, и многое, что другим трудно, давалось ему легко. Звали его… Эн. Эн понял еще в ранней юности, что власть имущие охотно развязывают кошельки в благодарность за его таланты. Он много странствовал. Сегодня служил султану, а завтра – его противнику. Странствуя от одного властителя к другому, Эн стал знаменитым путешественником. Он никого не судил. Изучал ситуацию, разрабатывал стратегию, применял ее, потом снимался с места. Вот так забавляясь, он нажил немалое состояние и стал богаче государей, которым служил, и даже, представьте себе, богаче банкира Инферналя.

Наймит замолчал, удивленный, насколько ему приятна собственная откровенность: у него потеплело в груди и даже в животе. Прежде он никогда не страдал от одиночества. Или ему так казалось?

– Однажды Эн оказался в неожиданной ситуации: два нанимателя, два щедрых государя, две противостоящие стороны одновременно. Любопытное положение. Нужно сделать выбор. Решали не деньги, скорее совесть. Еще интереснее. Впервые в жизни Эн задал себе вопрос: где добро и где зло? Ответ на него, как вы понимаете, не носит объективного характера. И все же. Ему понравилось задавать себе этот вопрос.

Эсме слушала Наймита и понемногу оттаивала. Больше она не одинока. Симпатия понемногу смягчила гнев. Она даже извлекла урок из его сказки: Наймит сумел сделать искусством то, что причиняло ей столько страданий.

– Вот и все. Эн сделал выбор, и с тех пор его единственная задача – преодолевать препятствия и распознавать союзников, – закончил сказку Наймит.

Эсме прислонилась головой к стене.

– И когда же вы сделали выбор?

– Я сделал его в тот день, когда вы разделили со мной кружку пива в портовой харчевне.

Значит, с первой встречи… Эсме почувствовала себя польщенной.

– Я постарался, чтобы король взял вас снова на службу. Воспользовался государственной необходимостью. Думаю, вы помните: духи «Нежная голубка».

Наймит поднял руку, заранее отметая благодарности.

– Не благодарите. Я преследовал лишь собственную выгоду.

Он слегка наклонился к Эсме.

– Простите мою нескромность… Вы ведь тоже надушились? Я не ошибся?

Эсме, отправляясь в Центральную провинцию (в мятежный район) слегка надушила «Отвагой» шейный платок. Его можно и снять при необходимости.

– Да, чуть-чуть. А почему собственно…

– Да потому…

Наймит сразу увидел короля, который, как гончая, обнюхивал стрелу, которая едва в него не попала. И задал вопрос, который очень его интересовал:

– Это не опознавательный знак случайно?..

– Нет! – повинуясь инстинкту, тут же ответила Эсме.

– Я его чувствовал иногда и в других местах. Скажите мне правду, это важно. Вы узнаете друг друга по запаху?

Эсме опустила голову.

– Да, иногда…

– Иногда… – повторил он задумчиво, а потом быстро произнес: – Прекратите! Прекратите немедленно! Король напал на след, не сегодня-завтра догадается. Хотя…

Наймит погладил свою гладкую щеку.

– Хотя… Что вы скажете, если я спутаю карты? Доверьте мне немного духов, а я займусь остальным.

– Я не принимаю такие решения.

– А кто принимает?

– Другие.

Наймит кивнул, соглашаясь.

– Хорошо, я понял. Но сообщите им мое мнение. Духи – не лучшее средство. Все вы подвергаетесь опасности. Не говоря уже о вашем поставщике. Это ведь мэтр Мерлин, не так ли? Так вот, над его головой занесен меч.

Внезапно Наймит дернулся, словно его комар укусил, вытащил из кармана роскошные часы, взглянул на циферблат, потом убрал их, потер руки и заговорил очень быстро:

– Скажите, интересующий нас план в надежных руках?

– В самых что ни на есть.

– Отлично.

– Значит ли это, что вы желаете уничтожения Бойни?

– Скажем так: мешать я не буду. Король сам уселся на пороховую бочку, так пусть подожжет фитиль.

Продолжая говорить, Наймит убрал письмо в сумку Эсме:

– Я даже выбрал точную дату: Красная Луна в январе. Может быть, вы о ней слышали? Полнолуние само по себе выводит короля из равновесия, а на этот раз у него будет шок. Самое подходящее время для фейерверка. Можете без стеснения присоединиться к моей задумке.

– Уверена, что она всем понравится. Если только не будет человеческих жертв.

– Жертв?

– Да. Вы правильно поняли.

Наймит мысленно проверил свой план.

– Постараюсь учесть пожелание, – пообещал он. – Но должен предупредить, что король в любом случае рискует жизнью. Вижу четыре возможных варианта для вашего королевства. Первый: Жакар убит или свергнут, ему находят преемника. Вариант вполне возможный, и в будущем безнадежный. Второй: Жакар продолжает царствовать. Печальная возможность. Третий: тебеизм уничтожает монархию. Вариант желаемый, но невероятный. Четвертый: возвращается принцесса Мириам и становится королевой…

– Это исключено.

– Почему же? Никто не хочет сказать мне, куда она исчезла. Все только повторяют, что она больше не принцесса. Итак, в двух словах.

– Это длинная история, в два слова ее не уместишь.

– Хорошо. Значит, в следующий раз. Лично я за третий вариант, тебеистскую утопию. А вы?

– Я вижу пятый вариант, господин Наймит.

– Какой же?

– Гражданскую войну. Неизбежную и жуткую.

– Справедливо. Но гражданская война рано или поздно приведет к одному из упомянутых вариантов. А значит, нужно приложить все усилия, чтобы ее избежать. И это еще одна причина, чтобы объединить наши усилия, – сказал он и встал.

– Два человека против тысяч…

– Не согласен, вы ошиблись в счете: два двойных агента – это уже четверо.

На этот раз рассмеялась Эсме. Наймит протянул ей руку, помогая подняться. У Эсме болело все, и она приняла его помощь. Больше того, оперлась на него. И подумала: как же ловко Наймит все перевернул: только что был врагом, а теперь стал добрым другом. Он ею манипулировал. Где доказательства того, что он говорил с ней искренне? Убедительно – да, но слова есть слова. Ей нужно что-то посущественней.

– Назовите мне ваше имя.

– Наймит. Так все меня зовут.

– Именно. Все. А я хочу знать ваше настоящее имя.

Наймит смотрел на Эсме и молчал. Его имя давным-давно утонуло в реке забвения. Он не видел причины извлекать его на солнечный свет. Не спеша приторочил сумку Эсме к седлу, сложил клеенку, расправив уголки. Когда Эсме облила его пивом в портовой харчевне, он сразу понял, что она ведет двойную игру, и сразу догадался, что она человек незаурядный. Наймит решил, что посыльная заслужила награду. К тому же ему очень нужно ее доверие. Он сломал сухую ветку и нарисовал на земле справа налево знаки, похожие на красивый орнамент. Эсме залюбовалась ими, но не поняла.

– Для нас так же труден ваш алфавит, – обронил Наймит.

Он заметил, что у Эсме трудности с чтением, он замечал все, и это ее огорчило.

– Вы насмехаетесь, это вас недостойно.

– Араш.

Наймит стер знаки носком сапога и тихо сказал:

– Меня зовут Араш.

И, помогая Эсме сесть на Зодиака, прибавил:

– Это всего лишь слово среди множества других, но я доверю его вам. Вы хотели получить доказательство моей искренности, так я полагаю.

Наймит вручил Эсме поводья и задержал ее руку в своей.

– А если я вам вручу и тайну Т. Б.?

Эсме чуть не свалилась с коня от удивления.

– Ничего нет проще, – уверил он ее, придержав за талию. – Вы с ним знакомы, да и все его знают.

– Но…

Наймит убрал руку.

– Довольно болтовни. Пора доставить письмо по назначению. И разумеется, вы его не открывали. Герцог Инферналь, конечно же, за мной следит. Его шпион скоро появится. Вы выбрали один короткий путь, я другой, шпион отправился по дороге. Нам как раз хватило времени поближе познакомиться. Прекрасная случайность, госпожа посыльная. Уверен, что мы скоро увидимся. Почему бы не «У герцогини»? Слышал много хорошего, но никогда не бывал. Послезавтра в это же время. Что скажете?

– Если появится предлог выехать из крепости.

– В этом не сомневайтесь.

Наймит похлопал Зодиака по крупу, приглашая отправиться в путь, и конь послушно затрусил к крутому склону. Эсме все еще никак не могла опомниться. Наймит вывел свою лошадь из часовни. На его лице расцвела широкая детская улыбка. Такую он извлекал на солнечный свет не чаще, чем свое настоящее имя.

45

Жалкая харчевня «У герцогини» казалась в зимние месяцы раем по сравнению с ледяной равниной. Когда готов отдать жизнь за место у огня и кружку горячего вина, не ругаешь дом, где надеешься все это найти, и не думаешь, что он вот-вот развалится. А внутри обстановка самая гостеприимная: тесно сдвинутые столы, дым от трубок, куры что-то клюют под ногами, и платить можно в тибо. С порога Наймита обдало запахом пота и шумом громких голосов.

– Милости просим, господин! – закричала Марго на всю харчевню.

«Милости просим», – этим приглашением Марго встречала королевских посланников и давала понять мятежникам, чтобы придержали языки. Марго указала Наймиту на пустую бочку, что служила столом, стоящую возле окна. Пока Наймит шел к ней, он слышал, как перевешивают кружки над стойкой. Донышко слева, горлышко справа – предупреждение для новых гостей, которые не слышали любезного приглашения. Значит, и они не станут болтать.

Усевшись на табурет, королевский советник исподтишка пригляделся к собравшимся. Он тут никого не знал, уж точно, зато все эти люди, похоже, о нем слыхали. Перестали гомонить и уставились на него. А он стал смотреть в окно на пустынную равнину, постукивая по бочке пальцами.

– Господин?

Подошел герцог Овсянский в коротком жилете поверх рубахи, из засученных рукавов торчали тоненькие ручки, а на лысой голове играли солнечные блики.

– Милости просим к герцогине. Что будете – пить или есть?

– И то и другое, спасибо.

– Очень хорошо. Сегодня у нас рагу из свиных ножек и паштет по-деревенски.

– Тысяча извинений. Я не ем мяса.

– В таком случае…

Овсянский покрутил головой, ища взглядом курицу, и остановил его на рыженькой, устроившейся возле огня.

– Омлет вас устроит?

– Вне всякого сомнения.

– Масло, лук, грибы?

– С удовольствием.

– А выпить?

– Стакан воды, пожалуйста. Скажите, вы тоже не местный? Я заметил у вас акцент.

Поэт взмахнул изящными ручками.

– Я издалека, из дальнего далека, но здесь обрел вторую родину.

Наймит, поглаживая подбородок, глядел задумчиво.

– Остров с большим будущим, я бы так сказал. Вы согласны? – спросил он.

– Согласен полностью.

– Мечта философа, – продолжал Наймит.

– Источник вдохновения, – поддержал Овсянский.

Несколько минут они изощрялись в похвалах чудесному острову Краеугольного Камня и дарам муз. Между ними протянулась нить взаимной симпатии, какая возникает между двумя чужаками. Растрогавшись, герцог позабыл о своих обязанностях и присел рядом с гостем за бочку. Слово за слово, разговор перекинулся на политику, а там и на совсем опасные темы. Когда Наймит признался, что читал «Власть», Овсянский отшатнулся и едва не опрокинулся на своем табурете.

– «Власть»… Подумать только, – проблеял он.

Наймит дружески подмигнул.

– Не говорите, что вы ее не читали, мой друг! Умнейший человек! С таким дарованием!

Марго за стойкой всеми силами привлекала внимание мужа, размахивая тряпкой. Все давно смотрели на нее, но только не поэт.

– Удивительное произведение, – продолжал Наймит. – Замечательное для одних, отвратительное для других, безупречно написанное для всех. Железная логика. К тому же остаться анонимом во что бы то ни стало – истинная черта гения.

Овсянский окаменел, только остренький подбородок подрагивал вопреки его воли.

– В особенности меня тронула одна фраза, и я ее запомнил, – сказал Наймит и стукнул себя по лбу указательным пальцем, словно помогая фразе выскочить из коробочки, где она лежала. – Погодите… Да. Примерно так: «Я всегда восхищался Краеугольным Камнем, именно восхищение заставило меня задуматься: каким же станет королевство, если воплотит свою мечту о счастье?» Этот пассаж замечателен, и я вам скажу почему. Местный житель написал бы: «Я всегда любил Краеугольный Камень». Однако наш таинственный Т. Б. предпочел глагол «восхищаться».

Наймит сложил на столе руки и склонил голову набок. С тех пор как он увидел оставленный во дворце придворным поэтом чемодан, а главное – письма, подписанные его именем, он с наслаждением ждал этой минуты – минуты, когда Теодорус Будвиг обнаружит себя. И нанес завершающий штрих:

– «Власть» написана иноземцем.

Герцог Овсянский смертельно побледнел, казалось, его лицо фосфоресцирует в лучах зимнего солнца. Подбородок подергивался в подтверждение догадки Наймита. Дальнейшее требовало особенной деликатности. Советник короля не собирался выдавать Т. Б. Жакару, но и сам не записывался в тебеисты. Значит, якобы оставался в неведении.

– Иноземцем, как вы и я, господин Овсянский, хотя, разумеется, ни вы, ни я его не писали. Но я подумал: а что, если вы знаете кого-то…

Наймит не договорил.

– Кого? – пискнул Овсянский.

– Кто подошел бы под мое описание.

Успокоенный Теодорус вздохнул с неописуемым облегчением:

– Нет, не думаю. Точно скажу: не знаю. Мне очень жаль, поверьте.

Наймит пожал плечами:

– Что поделать… Вопрос остается открытым. Ваше заведение, как я вижу, любят. Народу много. Если вдруг кто-то вам внушит опасения, поделитесь со мной, буду благодарен.

– Разумеется…

Овсянский не договорил, потому что к ним тяжелым шагом приближалась Марго.

– Госпожа герцогиня, примите мои извинения! Я отвлек вашего мужа в разгар обеденного времени. Это непростительно! – Наймит пустил в ход все свое обаяние, заблистал несравненной красотой.

Марго поправила блузку и величественно произнесла:

– Я вас прощаю.

Затем недвусмысленно дала понять своему благоверному, что его место за стойкой. И там, вдалеке от чужих ушей, спросила яростным шепотом:

– Тезаурус! Это же советник короля! О чем вы беседовали?!

Герцог указал на курицу, примостившуюся возле очага.

– Он пожелал омлет.

Дверь открылась, и в харчевню вошла Эсме. Она приехала на Плоскогорье с утра и гуляла по уличкам Рок-ан-Фай, дожидаясь времени встречи. Взглянув на кружки, поняла, что Наймит уже здесь.

– Все еще хромаешь, посыльная? – спросила Марго, увидев палку и то, как она тяжело оперлась на стойку.

– Разбойники с большой дороги, – отозвалась Эсме.

– Таких у нас не счесть.

Эсме заказала горячее вино и окинула взглядом комнату. Заметив глядящего в окно Наймита у бочки, почувствовала укол в сердце и так на себя рассердилась, что готова была уйти. Но все же осталась. Да и вино так славно пахло гвоздикой и корицей. Эсме отхлебнула глоток прежде, чем пустилась в долгое путешествие к окну. Неодобрительное молчание сопровождало ее повсюду. Наймит встал и усадил ее на табурет, который только что занимал герцог Овсянский. Понемногу разговоры вокруг возобновились.

– Вас всегда так тепло встречают? – спросил Наймит, ощутив вблизи глухую недоброжелательность.

– Всегда.

– Я вам сочувствую.

– Знаю.

Они не виделись после позавчерашней встречи у часовни. Эсме не знала, что именно советник доложил королю, но, очевидно, был вполне убедителен. Жакар едва ли не извинился за свои подозрения, а утром отправил ее с поручением на Плоскогорье.

– Я заказал омлет, – сообщил Наймит. – Масло, лук, грибы.

– Вот как? – Эсме боролась с плащом, высвобождая руку на перевязи и наконец просто сбросила его на пол.

– Я выполню свое обещание. Лишь хотел кое-что уточнить.

Эсме заерзала на табурете вне себя от любопытства. Т. Б.! Она увидит лицо рядом со знаменитыми инициалами! Великолепного воина, мощного рыцаря, пишущего так смело, так увлекательно!

– Ну и…

– Терпение. Вы все узнаете с прибытием омлета.

– Но вы же не хотите сказать…

– Именно.

У Эсме глаза округлились и челюсть чуть не отвалилась от удивления. Она невольно покосилась на герцога Овсянского, который застенчиво гладил рыжую курицу.

– Нет! – выдохнула Эсме.

– Да.

– Не может быть, – повторила она, не в силах смириться с открытием. Революционному движению нанесен тяжелый удар. Т.Б. никогда не поведет за собой народные толпы, природа не дала ему такой возможности. Даже курица не снесла яйца, несмотря на все уговоры. Эсме добрых две минуты разминала плечо, опустив голову. Потом отпила чуть ли не полкружки вина.

– Натощак, – заметил Наймит.

– Нет-нет, что вы! У меня всегда с собой завтрак.

– Знаю, яблоко и хлебец. Я и сам всегда так завтракаю. Но для посыльной этого маловато.

– Не беспокойтесь обо мне.

– А почему, собственно?

Участие, прозвучавшее в вопросе, застало Эсме врасплох. Насколько ей известно, никто никогда о ней не беспокоился. К тому же оно показалось ей искренним. Она посмотрела в золотые глаза Наймита и уловила в них тень симпатии. Только тень и только симпатии. Но и это уже кое-что. Возможно, в Наймите прячется человек по имени Араш. Открытие взволновало Эсме. И встревожило.

– Мне пора, – солгала она и тут же об этом пожалела.

Но не могла отступиться из принципа, допила вино и вскочила, позабыв о палке. И едва не упала. Наймит вовремя ее подхватил и проводил до двери вопреки возражениям. Снова воцарилось неодобрительное молчание, неприязнь окутала их плотным коконом и, как ни странно, сблизила. Наймит распахнул дверь на продуваемую ветрами равнину, Эсме заковыляла в конюшню, а он вернулся к бочке и вскоре получил омлет.

Посыльная не раз споткнулась и промерзла до костей, пока добралась до коня. Проклятое колено. Лошадей привязали под навесом, и они сбились в кучу, согревая друг друга. Эсме оттолкнула серую кобылу, чтобы вызволить Зодиака, и прижалась щекой к его гриве.

Она вдруг поняла, что замерзла. С чего вдруг? И еще. Черт побери, поняла, что не до конца выполнила поручение. Надо отдать флакончик «Отваги» Наймиту. Благодаря сверхскоростной передаче и наилучшим связным духи мгновенно изменили свое назначение, а Эма узнала, что некое высокопоставленное лицо разделяет ее надежду уничтожить Бойню. Эсме не сообщила, кто конкретно. Наймит – их главный козырь, нельзя его выдавать.

И что же ей теперь делать? Доверить духи его лошади? Эсме рассматривала лошадей, стараясь определить, какая из королевской конюшни, и тут почувствовала руку у себя на плече. Снова Наймит. Он что-то держал в руках, от волнения она не могла разглядеть.

– Ваш плащ.

Ага. Вот почему она так замерзла. Он любезно придержал старый мохнатый плащ, пока она его надевала. Эсме было больно. Наймит терпеливо ждал.

– Конюх поможет вам сесть в седло? – спросил он.

– Здесь? Едва ли…

– Тогда позвольте мне.

Наймит отвязал Зодиака, вывел из дымящегося табуна и поддержал Эсме, когда она поставила ногу в стремя. Она всегда обходилась без подобной помощи, попросту в ней не нуждалась, но сейчас из-за болей стала настоящей мученицей. Устроившись в седле, Эсме протянула Наймиту руку. Он пожал ее и без малейшего удивления спрятал флакончик с духами в карман.

– Кстати, о нашем авторе, – шепнул он. – Его зовут Теодорус Будвиг. Ему нечего бояться, наши дороги не пересекаются. Вы вольны поступать, как вам вздумается. Я имею в виду, можете при нем заговорить о необходимости нового памфлета о небесной справедливости, что вполне уместно. Король напуган Красной Луной в январе. Прекрасная тема для поэта. Я так думаю.

Наймит помолчал, улыбнулся Зодиаку и прибавил:

– Разумеется, барышня, я не обмолвился с вами ни единым словом, а вы со мной – ни единым взглядом. Имейте в виду, я тоже обычно завтракаю рано утром и в одиночестве, причем не обхожусь без белого хлебца. Догадываюсь, что у нас с вами общая очень славная булочница.

Туше! Сабина, булочница-хромоножка, частенько передавала записки в хлебцах. Откуда об этом узнал Наймит? Какой же он опасный человек! Если бы не встал на их сторону, все усилия пошли бы насмарку.

– А теперь прошу меня извинить, омлет стынет. Он восхитителен, и мне жаль, что вы уезжаете.

Наймит удалялся скользящим шагом в ореоле лошадиного пара. Одного его присутствия хватило, чтобы жалкий навес показался солидной конюшней. Сам факт его существования на свете изменил жизнь Эсме.

46

Миляга и Дворняга распрощались с Левым берегом, скрепя сердца. Необходимость подать раппорт королю и мысль о теплой постели помогли им собраться. Крепость им не нравилась. Мушкетерская казарма – еще меньше. Они ненавидели самовлюбленного Ланселота и четко отмеренные порции однообразной еды. Их раздражали глупые приказы. Шестичасовые тренировки и семичасовые дежурства. Однако нравится не нравится, пора уезжать. Они оставили в башне меха, подушки, грелки и зеркало. Короткое прощание, и мушкетеры углубились в заиндевевший лес. Эма посмотрела им вслед с грустью и радостью.

– Наконец-то одни! Как думаешь, Лукас, можно им доверять?

– Приходится.

– Долго это не продлится…

– Что именно?

Эма обвела рукой их маленькое сумрачное царство.

– Наше благоденствие. На этот раз обошлось, но наши дни сочтены.

– Может, и дни Жакара тоже.

Лукас заправил волосы за уши. Если он забывал завязать хвост, они падали ему на глаза. Но теперь появилось зеркало, и он в него посмотрелся.

– Обрежешь, Эма?

– Что обрежу?

– Мои волосы.

– Конечно, только чем?

– Скальпелем, как на «Изабелле».

– И с тем же результатом.

– У тебя рука легче, чем у судового хирурга.

– Слабое утешение.

– Так пострижешь или нет? Решай! Может, принести садовые инструменты? Например, серп?

– Когда?

– Сейчас, если можно, пока я не передумал.

Лукас поднимался по пологому склону к башне. Эма собралась идти следом, но тут появился Тибо, он сидел на плоском камне, что вдавался в реку. Хотя их с Эмой разделял поток, голос Тибо звучал отчетливо.

– Долго это не продлится, ты сама знаешь.

– Мы завели попугая?

– Ты видишь на мне перья?

– Нет, только красивый красный плащ.

– И все же долго это не продлится, Эма.

– Что ты имеешь в виду?

Тибо указал на широкую спину удалявшегося враскачку Лукаса.

– Знаешь, когда я смотрю на живых, то вижу только их сердца, остальное растворяется, как соль в супе.

– Ну и?

– Он самый лучший среди всех живущих в Северных землях.

Тибо после возвращения из Гиблого леса, пока не пришел в себя окончательно, видел людей насквозь. Смерть и безумие срывают внешние покровы.

– Чего ты ждешь, Эма?

Эма взглянула на лучшего из живущих в Северных землях, он как раз сбивал грязь с сапог, собираясь войти в башню.

– Я твоя жена, Тибо.

– Они аннулировали наш брак, разве нет?

– Перестань. Это не шутки. Я твоя жена, была ей и останусь навсегда.

– Нет, Эма. Ты ничья. Ты так боролась за свободу, и я не собираюсь тебя удерживать.

Эма скрестила на груди руки. На этот раз она предпочла бы, чтоб Тибо исчез или помолчал. Но тот удобно устроился на камне, значит, она все-таки его позвала. Он почувствовал, что сейчас она может его прогнать, и заговорил с особой настойчивостью:

– Ночью ты замерзаешь. И я никак не могу тебя согреть. А он рядом. И был рядом всегда. Он полюбил тебя еще на «Изабелле». Очень сильно и терпеливо. Я и при жизни об этом догадывался. Но после смерти вижу совершенно отчетливо. И ты тоже его любишь.

– Замолчи.

– Сама знаешь, Эма, твои глаза не лгут. Я вижу, какого они цвета, когда глядят на него. Ты тоже его любишь, зачем это отрицать?

– Потому что моя любовь к тебе еще жива.

– Ты можешь любить нас обоих.

– Какая нелепость!

– Чем больше любви в мире, тем лучше.

Тибо распрямился. Плащ заструился вокруг под дуновением неосязаемого ветра.

– Послушай, Эма. Существующее между тобой и мной не имеет отношения к Земле. Вечность неизменяема, потому что она вне времени. Нечто вроде… нерушимого договора.

Тибо тщательно подбирал слова. Хотел увериться, что Эма его поняла.

– Пока существуешь ты, существую я. Что бы ты ни делала, мы неразрывны. Я хорошо все обдумал, Эма. Я не могу соперничать с человеком, у которого есть руки, чтобы тебя обнять и защитить.

– Ты будешь страдать, если я буду с ним. Я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня.

– Чтобы страдать так, как ты говоришь, нужно иметь тело.

Эма вздрогнула.

– Эма… Твое счастье – и мое тоже. Его немного в реке времени. Прими его.

Красный плащ исчез, волосы побелели. Сквозь грудь Тибо просвечивали очертания противоположного берега. Сам он выглядел теперь усталым.

– Сделай это ради меня.

– Ты останешься?

– Я с тобой всегда.

– Ты меня не покинешь?

– Никогда.

Эма смотрела в сторону, замкнувшись в себе. Она так долго и мучительно выбиралась из преисподней, что душевным покоем дорожила особенно. Дружба с Лукасом надежна и прочна. Что, если перемены ее уничтожат? Да и хочет ли Лукас этих перемен?

– Это слишком сложно, Тибо.

– Нет, Эма, это просто.

– Ты воображаешь, что я подойду и брошусь ему на шею?

– Именно так, Эма.

Тибо улыбался, рот до ушей. Эма топнула ногой: разговор затянулся и ее рассердил.

– Ну вот, надулась, упрямица…

Голос Тибо утонул в журчанье реки. Губы еще шевелились, но слова стали беззвучными, теперь услышать их было нельзя. А говорил он, что дети выбрали Лукаса своим отцом. Мальчик, мальчик и еще один мальчик. А Лукас выбрал женою Эму. И дети ждут… они ждут… Тибо понемногу растворился совсем. Прибрежный песок выглядел темнее обычного, иней – особенно хрупким. Верная уносила прошлое вдаль. Дул пронзительный ветер, забираясь под драный плащ. Эма медленно пошла к башне. Когда она вошла, Лукас сидел у огня и вырезал двадцатую ложку.

– Наконец-то, моя парикмахерша. Что это с тобой? Уже по свекольникам заскучала?

– Если честно, нет.

– Тогда что?

Эма вглядывалась в Лукаса со странным чувством, будто удивлялась, что он тут сидит. А он всегда тут сидел и вырезал ложки. Он делал полезные вещи в мире, где все рушилось, и это его утешало. Всегда оставался Лукасом с ловкими руками, с улыбчивыми ямочками на щеках, с покрасневшими, набухшими от бессонницы веками. Корабельный фельдшер, телохранитель, музыкант, акушер, врач. А главное – друг. Кем он только не был… Кем еще мог бы стать?

Руки Лукаса наизусть вытачивали ложку.

– Эма?

– Осторожнее, не обрежься, – предупредила она и пошла к лестнице.

– А стрижка?

– В другой раз.

– Почему?

– Потому что.

Потому что ему придется снять рубашку. Потому что еще летом во время купания Эма любовалась его широкими плечами, прямой спиной, ложбинкой между лопаток. Потому что ей придется коснуться его волос, разглаживать их ладонями, вдыхать запах лимонника, которым он их моет. Не сегодня.

– Тогда завтра? Мало времени остается, Эма. Нам надо поговорить.

Эме показалось, что Лукас подслушал их беседу возле речного камня.

– О чем? – спросила она резко.

– Как о чем? О Теодорусе Будвиге.

– Ну да. Конечно.

Накануне они получили хлебец Сабины, его срочно доставили в больницу. Косичка на хлебце говорила: послание срочное и тайное. От Голубки, предельно краткое: «Теодорус Будвиг – герцог Овсянский».

– Что будем делать? – спросил Лукас – Думаешь, он справится, если встанет во главе?

– Думаю, нет. Его сила в анонимности.

– Совершенно справедливо.

Так. Тибо снова здесь. Он сегодня уже испортил ей много крови. И вообще связал по рукам и ногам. Сначала оставь в покое Лисандра, потом Гийома. Теперь Т. Б. Может, и Жакара оставить в покое, пусть себе издевается над людьми!

– Не вмешивайся не в свое дело! – повысила голос Эма.

Лукас замер с ножом в руке.

– Зачем ты так со мной?

Эма мотнула головой в сторону вешалки:

– Это я призраку, он там прохлаждается между двумя мирами, а мы тут мучаемся, стараемся улучшить свой.

Лукас смущенно обернулся к вешалке.

– Да, там Тибо, Лукас.

– Тибо?

Лукас указал перочинным ножиком в пустоту.

– Он возле вешалки?

Эма указала в сторону кувшина, призрак переместился.

– Он говорит с тобой?

– Постоянно. Дает полезные советы.

Тибо упер руку в бок. Он был в боевом снаряжении, с мечом предка на поясе.

– Один совет, Эма, всегда один и тот же, если ты дашь себе труд вникнуть в мои слова. Я советую позволить жизни следовать естественным для нее путем.

Эма в ярости вскочила со своего места и подошла к Тибо

– Естественным, да? Неужели? А когда мы заботимся, чтобы твой народ не голодал, это противоестественно, верно?

– Вовсе нет. Ничего подобного. Для тебя вполне естественно помогать людям и кормить их. У Лисандра и Гийома другие призвания. Т. Б. уже сделал свое дело.

– А Жакар? Его призвание – поставить всех нас на колени?

– Вспомни слова Клемана де Френеля: зло – оборотная сторона добра.

– И Жакар – наш благодетель, нарядившийся злодеем?! Так?

– Не совсем. Я только хочу сказать, что был неправ, желая от него избавиться. Ошибался, стремясь очистить королевство от Гиблого леса. Ошибался, как ты, когда отказываешь Корбьеру.

Эма топнула в раздражении ногой.

– Я тебя не понимаю.

– Знаю. Я сказал слишком много. Я слишком много говорю.

– Это точно.

Эма отвернулась от Тибо и опять подошла к Лукасу.

– Ты его видишь?

– Да, я его вижу. Можешь считать, что я совсем ополоумела.

Эма сгорбилась у огня.

– Эх, Лукас!

– И часто вы так ругаетесь?

– Нет.

– Что он такого сказал, что ты разозлилась?

Эма опустила голову, увидела красивую руку, что взялась за новую, еще бесформенную деревяшку, и промолчала.

– Будвига мы тоже оставим в покое, – сказала она.

– Согласен. Тем более, по словам Ирмы, он теперь самый счастливый человек на свете.

– Он женился на своей любимой, лучшего и желать нельзя, уж я-то знаю, о чем говорю.

– Помолчи, пожалуйста.

– Кто? Он или я?

– Оба.

Тибо не настаивал. Он стал подниматься по лестнице, становясь с каждой ступенькой все прозрачнее.

– Думаю, ты устала, Эма. Иди отдохни. Сон – лучший лекарь.

– Слушаюсь, доктор.

Эма повесила плащ на вешалку, налила в кувшин воды и поднялась к себе в спальню. Она шла по следам призрака, сама того не замечая.

47

– До весны не доживут, я уверен.

Жакар с удовлетворением потер руки, топча кабанов на ковре. В курительной пахло кедровым дымком, и бутылка лучшего коньяка стояла на столе. Миляга и Дворняга прибыли с отличными новостями: Дама жезлов ходила под себя, вопила по ночам и драла за бороду доктора Корбьера. Никто не смел приблизиться к их руинам. Они умирали с голоду.

– Ха, ха, ха, – посмеивался король, – кончится тем, что они съедят друг друга. Каннибализм. Представляете, Наймит? Вы ведь дорожите каждой мушкой! Но чего и ждать от дикарки, сами посудите.

Наймит неопределенно повел рукой в воздухе.

– Они сказали, что Корбьер остался совсем без пальцев, может только вертеть большими. Приятно слышать. Уж мой колбасник любого порубит на мелкие кусочки.

Жакар со стуком поставил стакан на мраморный столик.

– Наконец-то с ними покончено.

– Я бы на вашем месте не стал успокаиваться, – заметил Инферналь, пощипывая бородку.

– Вот зануда!

Инферналь постоянно тревожился. Повсюду чувствовал близость врага. Голубенькие глазки так и шарили повсюду, герцог заглядывал даже к себе под подушку. С тех пор как королева отравилась, он постоянно перестраховывался, а Жакар уже не скрывал своей ненависти к нему из-за долга, отяготившего корону до скончания веков. Герцог чувствовал: стоит ему оступиться, его сошлют, и все его труды пойдут прахом. Он пытался остаться незаменимым. Непростая задача в присутствии Наймита! Постоянно заглядывая втируше через плечо, герцог повредил себе шейный позвонок и нажил престранное ощущение, будто главный его враг – он сам. Другие враги хоть немного отвлекали его от самобичевания.

В тот вечер спасение пришло к герцогу с тремя ударами в дверь, с появлением рыжих кудрей вокруг мордочки хорька.

– Что нужно, мажордом? – недовольно спросил Жакар, Стикс тоже заворчал.

– Очень важное дело, ваше королевское величество, – ответил Бенуа, надеясь, что Жакар отошлет своих советников.

Оправданием его бренного существования служили минуты, когда он оставался наедине с королем, его ставленником, его шедевром. Однако Бенуа ожидало разочарование.

– Говори, и поскорее.

Мажордом проскользнул в курительную и длинными мягкими пальцами затворил дверь.

– Ваше королевское величество, сегодня мне нанесла визит Илария, наша экономка, дочь…

– Манфреда, знаю, избавь нас от лишних подробностей.

– Так вот, ваше королевское величество, должность Иларии, нашей экономки, весьма выгодна, так как позволяет ей знать все, что делают слуги, хотя они и не слишком откровенны в ее присутствии…

Сопение Жакара заставило Бенуа говорить быстрее:

– Короче говоря, Илария, наша экономка, проникла в тайну недавнего исчезновения архиважного документа.

– Архиважного! К делу, Бенуа! О чем ты?

– М-м-м… Плана Бойни, завода по производству огнестрельного оружия, ваше королевское величество. Архитектор Винкель заболел бессонницей, его жена пожаловалась горничной, та шепнула няньке, а нянька – прачкам…

– К делу! – рявкнул Жакар, стукнув кулаком по столу. – Во-первых, архитектора зовут фон Кинкель, во-вторых, твои сплетни меня не интересуют. Илария тем более, если только не назвала вора!

– Вот именно, ваше королевское величество!

– Что именно?

– Именно, что Илария, наша экономка, назвала вора.

– И кто же это?

– Ее сестра Лаванда, ваше королевское величество.

Жакар сделал шаг вперед. Инферналь нахмурил брови. Наймит погладил цветок у себя на жилете.

– Продолжай.

– Во время церемонии Последнего Кирпича, ваше королевское величество, Илария увидела Лаванду с подносом. Там был подгоревший кекс, полупустая чашка чая, кривая ложка…

– И?! – завопил Жакар.

– Ваше королевское величество, соблюдая утонченные правила нашего двора, мы никогда не сервируем так чай. По мнению Иларии, Лаванда там что-то прятала.

– А может, она не приносила, а уносила этот поднос с чаем?

– Никто бы не оставил, ваше королевское величество, кекс, даже подгоревший, в голодный год! Даже у нас, в крепости. К тому же она выходила из собственного дома. Кому она могла подавать чай у себя в гостиной? Своему отцу. А тот – сам слуга. Это хитрая уловка, ваше королевское величество.

– Илария видела нечто похожее на план или только грязную посуду?

– Она заметила уголок пергамента, ваше королевское величество.

– Так. Уголок пергамента. Занятно, Бенуа.

Жакар обменялся взглядами со своими советниками.

– Нужны еще свидетели, – объявил Наймит, надеясь, что никаких свидетелей больше не найдется.

– Свидетели – дело десятое, – оборвал его Жакар. – Нужен виновный.

Жакар охотно наказывал обвиненных огульно, демонстрируя свою власть.

– Завтра ровно в девять часов утра в Тронной зале я допрошу Лаванду, Иларию, Манфреда и всех архитекторов из мастерской. Мой приговор отмене не подлежит.

– Вне всякого сомнения, ваше величество, – удовлетворенно кивнул Бенуа.

– Можешь идти, мажордом, – распорядился Жакар и язвительно прибавил: – Передай привет Иларии.

Бенуа про себя усмехнулся. Он не преминет передать королевский привет экономке. Не часто встретишь настолько принципиальную женщину, что готова предать собственную семью. «Ни бюста, ни бедер, но все же баба», – отметил про себя Бенуа, впервые обратив на нее внимание, когда она пришла с доносом на Лаванду. Замечательная подчиненная! Вот она не посмеет, как Мадлен, отшить его, ценя превыше всего иерархию. Бенуа рванулся к новым высотам. Вершины карьеры он достиг, однако не успокоился. Уложить в свою постель дочь Манфреда – победа из побед! Бенуа шел и позвякивал ключами, которые очень любил всем показывать. А Жакар вновь потирал руки.

– Хорошо, хорошо, лучше некуда! Преступление против королевской власти! Не вздумайте, Инферналь, говорить мне о милосердии к малолеткам, как в случае с сиротой из Бержерака и его птичкой. Лаванда, дочь Манфреда, только подумайте! Какой неожиданный подарок! Казним без разговоров! Сколько ей там? Восемь? Девять?

– Четырнадцать, – вставил Наймит.

Жакар удивленно повернулся к нему.

– А вы откуда знаете?

– Трудно сказать. Любопытство – мой порок.

– Вот и у вас обнаружился недостаток, – пробурчал Инферналь.

– И даже он нам на пользу, – подчеркнул Жакар. – Кстати, вы по-прежнему отказываетесь от коньяка, господин Наймит?

– По-прежнему, сир, – поклонился иноземец, поднимая стакан с водой, – ведь с тем ни один не сравнится. Он меня осчастливил.

– Тем лучше для вас. Если бы меня кто осчастливил, тут бы и суда для казни не понадобилось. Ах, Удача, Удача! Сколько бы ты от меня ни прятался, я тебя все равно поймаю.

Жакар наклонился и погладил Стикса, который положил морду ему на сапоги.

– Поговорим о другом. Мне сообщили, что сегодня утром прибыл первый фрегат из Ламота. Он ненамного опередил нашего высокого гостя.

Первый фрегат Августа Максимилиана пока только разгружали. Кроме гардероба и некоторых продуктов питания, без которых принц не мог обойтись (он не надеялся найти их в «стране, известной своим варварством»), тот привез еще парадные мундиры для свиты, эликсиры, пудру, эфирные масла, помаду, все постельные принадлежности и положенные подарки. Только жене господина Бюиссона-Делаэ, которая хотела послать мужу посылку – связанные ею носки, отказали за отсутствием места.

– Принц – отважный человек, сир, – заметил герцог. – Поплыл в разгар зимы. Когда бухта может замерзнуть…

– Бухта не замерзнет, я вам уже сто раз повторял, Инферналь!

– Не спорю, сир. Можно подивиться его выносливости, море в декабре такое бурное!

– Да-да, он известный мореход, – рассеянно отозвался Жакар, глядя на стеклянные часы, которые начали бить одиннадцать.

Хрустальный звон, столь неподходящий для насыщенной тестостероном курительной, не возвещал теперь, однако, пыла и неги Виктории. Отныне она предпочитала спать без мужа, вдалеке от храпа собаки. Жакар делал вид, будто не замечал часа, который означал для него одиночество, но тактичные и благоразумные советники удалялись по-прежнему, чтобы не посыпать солью его раны.

На следующее утро, без пяти минут девять, король сел на трон под балдахином, облаченный в корону, мантию с горностаем, держа в руке скипетр. И ровно в девять подал знак впустить свидетелей.

Несгибаемого Манфреда согнули годы, он шел сгорбившись, а в сердце полыхала ярость. За долгую бессонную ночь все его жизненные устои рухнули: если Жакар отберет у него дочь, он убьет его собственными руками. Илария следовала за ним, прямая как палка, затянутая в форменное платье, излучая видимое довольство. Она наконец-то смогла отомстить непослушной сестре, любимице отца. Но месть – только одна из причин ее радости. Она ответила на сальные заигрывания мажордома, рассталась с предрассудками старой девы, поверила, что любима. Бенуа влетел на крыльях победы (единственной в своем роде), торжествующий как никогда.

Архитекторы явились в форменных тогах и шапках с бубенчиками. Флориан среди них выглядел овечкой среди волков. Он понимал, что чудом избежал обвинения в краже. На него первого могли указать, потому что он входил в мастерскую во время церемонии. Его отец это знал. И Бенуа тоже. Тот и другой молчали. Флориан задумался: почему?

И нашел очень простой ответ: из чувства самосохранения. Фон Вольфсвинкель не хотел обнаруживать перед всеми, что послал сына за написанной речью из боязни публичных выступлений. Бенуа молчал, потому что не должен был покидать свой пост и открывать мастерскую. Их своекорыстие прикрыло Флориана, а теперь Лаванда окончательно его спасет. Не было никаких сомнений в том, что виновата именно она. Он видел, как она выскочила за дверь на черную лестницу в день кражи. Точнее, видел, как мелькнул ее стоптанный башмак. Что было одно и то же.

Флориана это вовсе не радовало. В школьные времена, когда в угоду Батисту он дразнил Лаванду, по вечерам он в этом раскаивался. И теперь угрызения совести стали еще мучительней. Флориан едва дышал, Тронная зала кружилась у него перед глазами как карусель, и гранаты в короне сияли посреди росписи свода. Когда лакей объявил: «Обвиняемая!» – Флориан закрыл глаза, надеясь, что все разом исчезнет. Злобный король, горностай, страшный пес. Скорбный Манфред. Счастливая Илария. Его собственный отец, которого он ненавидел.

Посреди огромной Тронной залы Лаванда казалась еще меньше. Манфред, готовясь к неизбежному, собственноручно погладил для нее розовое платье. Его дитя может в один миг превратиться в воспоминание, что станет преследовать его день и ночь. Он уговорил жену остаться дома, потому что не хотел, чтобы она видела его совсем раздавленным.

Неважно, что Лаванда маленькая, она шла уверенно, смотрела вызывающе. Отважный эльф! Радовалась, что сумела причинить Жакару вред, и, в отличие от многих, не боялась Белого острова. Видя, что остров Краеугольного Камня все глубже тонет в бедах, она спрашивала себя: на каком же из островов страдают больше? Лаванда сожалела только о канавке, где встречалась с Лисандром.

Жакар любил действовать быстро и не собирался затягивать суд. Он терпеть не мог копаться в мелочах, искать иголку в стоге сена. Но ему нравилась роль великого обвинителя, она придавала ему уверенность, какой на самом деле он в себе не чувствовал, постоянно мечтая об охотничьих павильонах.

Илария отвечала первой. Подгорелый кекс, согнутая ложка, блюдце не от той чашки, остатки явно остывшего отвара ромашки – все это само по себе преступление. Одно преступление скрывало под собой другое, так как по числу и времени совпадало с пропажей плана, а Лаванда обладала всеми качествами, необходимыми для воровства. Из-под салфетки торчал уголок пергамента. Точно торчал! Кстати, и салфетка несвежая.

Фон Вольфсвинкель не упомянул о забытой в мастерской речи, просто подтвердил, что план украден. Он не углублялся в объяснения, почему план не находился в сейфе, опасаясь критиковать Наймита перед королем, и не касался вопроса отхожих мест и селитры.

Очередь дошла до Лаванды, и она решительно сказала:

– Я невиновна!

Жакар язвительно рассмеялся:

– Больше тебе нечего сказать в свое оправдание?

– Нечего, сир.

– Кому ты несла чай?

– Одной прачке, у нее был понос.

– По… Ладно, оставим это. Отвар был холодный или горячий?

– Не заметила, сир.

– Согнутая ложка, несвежая салфетка, подгорелый кекс?

– Я спешила, сир.

– М-м-м.

Суд неотвратимо приближался к приговору. Улики скудные, однако король казнил и за меньшее, а иногда и вовсе ни за что.

– Есть еще свидетели?

Флориан сжал губы, надо сидеть и молчать. Карусель кружилась все быстрей.

– Нет? В таком случае суд выносит приговор.

Король поднял скипетр. Секунда, и все кончено. Отменить приговор нельзя.

Флориан ломал пальцы. Лаванда, стоявшая у подножия трона, заметно выросла в его глазах. Ни единого раза не склонила голову перед тираном, и вот теперь взмах скипетра лишит ее жизни. Сам Флориан как будто уменьшился. Знакомое, привычное чувство: он был тенью Батиста, тенью отца. Комнатной собачонкой. И никогда не смел сказать, что думает, не ощущал в себе мужества и энергии. Если бы в воровстве обвиняли его, он без колебаний сдал бы Лаванду. Но обвинили ее, и Флориан готов был все отдать, чтобы ее отпустили. Считаные мгновения оставались до удара скипетра, до свободы или наказания. Считаные мгновения отделяли Флориана от самого себя, подлость от подвига, нерешительность от решения. Он дал себе труд заметить важность этого мгновения, и его пронзило будто молнией, кровь застыла в жилах, затем побежала вновь.

Флориан бросился к трону, подняв руку, словно школьник на уроке. Отец попытался его удержать, но не успел. Жакар замер, держа скипетр на весу.

– Что такое? Что тебе надо? Кто ты?

– Флориан фон Вольфсвинкель, сын придворного архитектора.

Флориан не узнал собственного голоса. Сила более могучая, чем он, избавила его от необходимости произнести «сир» или «ваше величество».

– И что? У тебя свидетельство?

– Нет, признание.

– Надо говорить: признание, сир. Итак, я слушаю.

– Это я украл план Бойни.

Жакар взглянул на стоящего перед ним бледного подростка с ротиком-сердечком, в надвинутой на лоб шапочке. Король положил скипетр себе на колени.

– Зачем?

– Чтобы насолить отцу, он хочет сделать из меня архитектора.

Фон Вольфсвинкель-старший чуть не задохнулся от ужаса и стыда.

– Расскажи поподробнее, – приказал Жакар, уничтожив взглядом своего архитектора.

Флориан уверенно начал:

– Мы поднимались на башню во время церемонии Последнего Кирпича. Отец забыл листок с речью и отправил меня за ним. Он не может говорить на публике без бумажки. Жалкий человек! План лежал на столе, он его оставил там уходя. С его стороны большая небрежность, понимаю. Я взял план.

– И тебя никто не видел?

– Возможно, Бенуа, он отпер мне дверь.

– Бенуа, мажордом?

– Именно.

– Именно, сир, сопляк. Ты лжешь. Бенуа получил приказ стоять у входа в башню и принимать гостей.

– Он вас ослушался.

Лаванда смотрела на Флориана, разинув рот. Наймит дивился собственному удивлению. Сердце Манфреда колотилось так, что готово было выскочить в окно. Фон Вольфсвинкель тихо подвывал. Илария грозно сложила руки на плоской груди. Бенуа обливался холодным потом, что заметно повредило его рыжим кудрям. Теперь он тоже заслужил убийственный взгляд.

– И что ты сделал с планом? Отдал его кому-нибудь?

Флориан не сомневался, что кусочек пергамента благополучно добрался до мятежников, и неожиданно взял их под защиту:

– Нет.

– Он в крепости?

– Нет.

– Где же он?!

– Я его сжег.

– Что-что?

– Сжег.

– Сжег?!

– Сжег.

Жакара чуть удар не хватил. Инферналь наклонился к нему, теребя бородку. Последовал удар скипетром.

– Виновен. Государственная измена. Белый остров. Сегодня ночью.

Флориан улыбнулся. Он отправлялся в ад, но это не имело значения. За одну минуту он совершил много больше, чем за долгие годы. К лодке привяжут нового Флориана. Он лишился будущего, зато нашел самого себя.

48

В день первой четверти январской луны Лисандр долго ждал Лаванду в канавке. Опоздание резало его ножом. А Лаванда между тем сидела в тепле у себя в гостиной и занималась с Манфредом алгеброй. Старик поклялся, что его дочь отныне не подойдет к мятежникам на пушечный выстрел. Но откуда Лисандр мог узнать об этом? Он думал: не обиделась ли она на него? Он не должен был убегать так стремительно. А вдруг случилось ужасное? Вдруг Лаванда попыталась похитить план Бойни и ее схватили? Вдруг она погибла?!

Лисандр гладил кота, и с каждой минутой мысли становились мрачнее.

В полдень он понял, что ждать нечего, и медленно направился в сторону леса. Решил идти прямиком в Гиблый, и наплевать ему на суп.

К Гиблому лесу он шел четыре часа. Серо-зеленая опушка, тускло-голубые ели. Стволы переплелись, встали заслоном, строем, изгородью, стеной. От их пропыленной коры веяло темной, невыразимо древней тоской, горьким отчаянием, понятным Лисандру, который тревожился за Лаванду, за Эму, за Лукаса, Шарля и Матильду. Он чувствовал, что ушел далеко от них. В поисках опасной лазейки оказался в необитаемом пространстве. Лаванда – его единственная связь с обычным миром. Если она заставила его ждать без серьезной причины, ей придется просить у него прощения. Лисандр не знал, тревожился он за Лаванду или злился на нее.

Он шел вдоль опушки безо всякой осторожности, размеренным шагом, уперев руки в бока. Неподвижные деревья казались призраками и думали о чем-то недобром. Им помешали расти. Умертвили, оставив сознание. Лес шуршал, скрипел, стонал. Узлы на стволах казались глазами, что неотступно следили за каждым движением Лисандра. За деревьями прятались звери, настороженные, готовые защищать границу леса.

Лисандр шел, ощущая, как давит на него тяжесть чужой тоски, немое рыдание, которому он предпочел бы кровь, хруст костей, запал битвы. Невыносимый груз даже для закаленного человека. А потом стало еще хуже. Возле березок у него вдруг волосы встали дыбом. Он остановился. Что-то шевельнулось. Он подождал. Никого. Двинулся дальше. За спиной шорох. Отступил на несколько шагов. Все стихло. Он хотел идти дальше, как вдруг белая кора березы зашевелилась. Береста отделялась от ствола слоями с мягким шуршаньем.

Лисандр проходил здесь много раз, но ничего подобного не замечал. Почему именно сегодня? Потому что сегодня у него в кармане лоскуток и звено цепочки? А что, если?.. Лисандр опустился на колени перед березой и, зажав в кулаке находку, протянул ее дереву. Кора затрепетала, с земли поднялся клуб пыли. Лисандр не упустил удачи и сделал шаг навстречу. Его рука пересекла границу.

Сердце у Лисандра готово было выскочить из груди, когда он протянул руку между стволами. Вихрь усилился, в мальчика полетели комья земли. Невидимая сила, твердая, как стальной прут, ударила его по руке, и рука тоже стала твердой. Лоскутик и цепочка больно впились в ладонь. Но Лисандр упорно двигался дальше и погрузил вглубь леса руку по плечо.

Плеть плюща оторвалась от дерева, обвила его кисть и больно сжала. Кулак раскрылся сам собой. Лисандр заметил, что ладонь у него стала гладкой, как воск. Все линии исчезли, и на пальцах тоже. На ладони сияли, мерцали, переливались его трофеи. Лисандр застонал от боли и хотел отдернуть руку. Однако лес уже завладел ею. Теперь ее можно только отрубить, иначе он не отпустит.

Что-то извилистое скользнуло к нему. Лисандр подумал: змея! Но нет, ветка шелковицы. Она грациозно приподнялась и хлестнула его по пальцам, чтобы он распрямил их окончательно. Лисандр почувствовал себя марионеткой. Рука ему больше не принадлежала. Он выронил звено цепочки, вихрь подхватил лоскуток. Ветка тут же отстранилась, плющ отпустил. Кровь снова побежала по венам. Лес так быстро оттолкнул его, что собственная рука стукнула его в грудь. Все линии вернулись на ладонь. Но пальцы исколоты шипами, и плющ отпечатался на запястье. Там, где лежали трофеи, появились две язвы.

Лес забрал свое добро обратно. Лисандр ошибся. Он не получал приглашения.

Значит, тем более нужно его добиться.

49

Август Максимилиан Ламотский высадился на берег с большой торжественностью в один из бледных солнечных дней. В его честь Овечью бухту украсили разноцветными флажками. Посмотреть на него сбежалась большая толпа любопытных. От имени короля принца встречал в порту герцог Инферналь. Рядом стоял Ланселот, выше герцога на голову и вдвое шире в плечах. Глядя на Краеугольный Камень с палубы позолоченного фрегата, принц одобрил королевство. Карета в золоте, толпа в лохмотьях – все правильно, все на своих местах.

Сам Август предстал одетым по последней моде Ламота: шелковые чулки, штаны с буфами, камзол, а на шее золотая цепь с медальоном. Волосы завиты на висках в виде лаврового венка. Смуглый, с темными глазами, с чувственными губами, с лицом благообразным, но невыразительным. Принц шел, выпятив грудь, кивал направо-налево и мгновенно спрятался в карете. Ухабы на холме показались ему невыносимыми, однако с герцогом он беседовал благосклонно и, когда их проверил третий патруль, поздравил с бдительной охраной крепости.

По всем Северным землям Август славился красотой и обходительностью. Виктория ждала его с нетерпением, нарядившись в лучшее платье. Она не оперлась на руку мужа, давая понять, что их брак дал трещину. Улыбалась всем, кроме Жакара, показывая, что совершенно свободна. Принц уловил суть послания и поцеловал Виктории пальчики, подтверждая, что встреча сулит им многое.

От аперитивов – к завтраку, из гостиной – в курительную, от галантных шуток – к фривольным намекам, от гигантских лангустов – к черной икре. Так проходил день встречи, и ближе к обеду Жакар задумался: не станет ли чаемый союзник опасным соперником? В середине дня он уже в этом не сомневался. И вечером чуть не отправил Августа обратно на позолоченный корабль. Однако он ведь пригласил принца ради исторического момента, ради подписания знаменитого долгосрочного договора о сотрудничестве Ламота и Краеугольного Камня. Поэтому Жакар, стиснув зубы, сохранял любезность.

Прощай, нелепый нейтралитет! Краеугольный Камень больше не станет прятаться за кулисами от большого мира. Все подготовлено. Единственное, чего требовал Август в качестве залога, – производства огнестрельного оружия. Так что блестящее будущее королевству обеспечено. Разумеется, он еще захотел участвовать в добыче драгоценных камней и положил глаз на королеву. На виске у Жакара набухла вена. Драгоценные камни уступить еще можно. Королеву – ни за что.

Вечером Жакар заявился в голубые покои, где Виктории, облаченной в прозрачный пеньюар, заплетали на ночь рыжую косу. Король одним движением подбородка выставил горничную за дверь и ловко доплел косу. Потом намотал ее на руку, так что Виктория резко запрокинула голову назад.

– Я могу тебя казнить, – прошептал он ей на ухо. – Я могу тебя уничтожить.

Шепот предвещал грозу, бурю, тайфун.

– Жак, ты о чем?

– Ты знаешь, о чем я. Ты играешь с огнем, и сгоришь. Я запрещаю тебе завлекать других мужчин.

– Жак! Клянусь головой моей матери, ты единственный, кто меня достоин. Ты моя гордость.

Жакар крепче взялся за косу. Виктории стало больно, но она не хотела в этом признаться.

– Голова твоей матери не стоит сушеной сливы, а кроме меня, действительно, сейчас в спальне никого нет. Так что да, я единственный.

Он внезапно отпустил ее. Затем камзол полетел через всю комнату. Король остался в черной рубашке, расстегнутой на груди. Он по-настоящему страдал, и в эту минуту показался Виктории весьма привлекательным. В жестоких глазах полыхал огонь, движения стали гибкими, как у тигра. Он выглядел мужественным, таким мужественным! Статуэтка полетела в стену и разбилась. Едва не разбилось вдребезги окно. Виктория почувствовала, как пульс у нее участился. Ревность и ярость – перед ними невозможно устоять! Буря страсти смела все подушки. Поутру на полу оказались еще и простыни и оборванный полог. Отныне Август мог рассчитывать только на политические и экономические уступки. Жакар покинул спальню успокоенным, Стикс – присмиревшим.

Потянулись совершенно одинаковые дни: аперитивы, лангусты, икра. Все наивысшего качества. Жакар признался себе, что дипломатическая велеречивость ему опротивела, зато неподдельно радовался отставке Августа. Теперь Виктория на него даже не смотрела.

У королевы, по правде сказать, появились другие заботы. Возродившаяся из пепла страсть к Жакару занимала ночи, а днем она ломала себе голову над вопросом, который никак не решалась задать. Наконец обратилась за советом к госпоже Делорм, женщине скромной и незначительной. В зимнем будуаре, в укромном уголке Виктория, прикрывшись веером, шепнула ей на ухо:

– Дорогая, кто из наших врачей лучше понимает в женских недомоганиях? Плутиш или Фуфелье?

– Рикар, госпожа, – ответила та и покраснела.

После консультации с доктором Рикаром Виктория стала еще высокомернее. Ее надменность возросла во сто крат, дородная фигура заполнила весь дворец, ореол рыжих волос стал сиянием славы. Август больше не решался ни приблизиться к ней, ни заговорить. В конце концов его тяжелый медальон побывал на прикроватной тумбочке у госпожи де Мерей, потому что она хорошенькая, у госпожи Инферналь, потому что она богатая, и у булочницы Сабины, потому что служанка, да еще хромая, не могла ему отказать. Август был молод, он путешествовал и чувствовал себя неотразимым. Стоило ли скучать? Он не любил воспоминаний, предпочитал сам оставлять о себе память. В разных уголках Северных земель росли дети без отца, обещавшие стать похожими на него.

Празднования в его честь казались само собой разумеющимися. Принц переходил от стола к столу, мечтая о посещении Бойни.

Завод между тем отдраили до блеска. Сияло все: мушкеты, пороховницы, работники. Даже знаменитые ямы с компостом для селитры, если бы не вонь, производили бы приятное впечатление.

Бойня – преддверие подписания судьбоносного договора. Длинной чередой тончайших аргументов Наймит убедил Жакара, что важные события должны совершаться по лунному календарю. Что может быть лучше для перемены политики, чем день лунного затмения? Небеса придадут союзу мистическую силу, скрепят его высшей печатью. Жакар бледнел при любом упоминании о небесной справедливости. Однако легко заглотил наживку, поскольку Наймит обладал даром его успокаивать.

В ожидании знаменитого полнолуния король удерживал Августа в стенах крепости, в безопасности от мятежников. Он решил воспользоваться этим временем, чтобы продемонстрировать Августу утонченность придворной жизни Краеугольного Камня, что совсем непросто, если ты ешь мясо с кровью, и к тому же одной рукой.

– Ах, дорогой Жакар, – воскликнул как-то за обедом принц де Ламот, отодвигая кусок пирога, поскольку заподозрил в нем присутствие пшеничной муки. – Настанет ли когда-нибудь день, когда мы отправимся осматривать нашу знаменитую Бойню?

Он всегда говорил «мы» о себе, а Бойню упоминал будто свою собственность.

– Без сомнения, Август.

– Поскорей бы, Жакар. Это наше творение… Ты заставляешь нас ждать. Когда же?

– Послезавтра.

– Его величество желает совместить посещение Бойни с лицезрением необычайно интересного астрономического явления, – сообщил Наймит, не отказав себе в удовольствии полюбоваться смятением короля.

– И что же это за явление? Расскажите, господин Наймит!

Август был знаком с безбородым желтоглазым красавцем, который не раз помогал Ламоту, поддерживая до этого или после кого-то из худших его противников.

– С Кровавой Луной, принц Максим.

– Красной Луной, – поправил Жакар.

– Максимилиан, – поправил принц.

– Мой наряд не уступит торжественности события, – уронила Виктория.

– Ни одно затмение не затмит вашей красоты, ваше величество, – объявил Бюиссон-Делаэ.

– Вы мне льстите, господин Бюиссон, – пробормотала Виктория. Ей не нравились его льстивые речи, толстые щеки и двойной подбородок.

– Ах да, затмение, – кивнул Август, принимаясь за поданное суфле. – Наш личный астроном, он один из лучших, сообщал нам об этом. Единственный раз в сто лет, так, Наймит?

– Именно, принц Максим.

– Максимилиан.

– Луна, Земля и Солнце выстраиваются в идеальную линию, – продолжал Наймит, словно ничего не слышал. – Момент космической гармонии, приглашающий нас подумать о гармонии земной. Если есть желание сравнить правителей со звездами, а общество – с галактикой.

– Вот уж не знали, что вы поэт, Наймит, – усмехнулся Август.

– Не приписывайте мне такой чести, эта метафора – общее место у философов.

Обиженный тем, что по милости Наймита он может прослыть невеждой, Август заявил:

– У иностранных философов. Философы Ламота, не увлекаясь небесными отвлеченностями, прочно стоят на земле, простите мне каламбур. Суфле нам не нравится. Жакар, у вас в моде взбитый белок? Принесите нам филе пикши.

Пока принцу меняли тарелки, господин Бюиссон-Делаэ вытер усы, испачканные шпинатом, и не упустил возможности опять попасть пальцем в небо.

– Кстати, о планетах, – сказал он, – я слышал, как наши работники обсуждали памфлет, где говорилось о луне, звездах, светилах и небесных телах, так ведь, господин Наймит?

– За столом не принято обсуждать подобные темы.

– Что-что? – вскричала с любопытством Виктория.

Ее интересовали сочинения о звездах из-за страсти к гороскопам. И она вкрадчиво добавила:

– Не говорите, господин Наймит, что это сочинение религиозного характера.

– Почти, госпожа. В сочинении совершенство звезд наводит на мысль о некоторых этических правилах. Все небесное неизбежно вызывает религиозные чувства.

Виктория сразу утратила к сочинению всякий интерес. Зато Жакар, заинтересовавшись, оторвался от мяса с кровью.

– Кто автор?

Наймит многозначительно взглянул на него. Инферналь в беспокойстве сучил ногами и невольно толкал стол. Ему сообщили о новом памфлете, и он делал все возможное, чтобы король о нем не узнал. А теперь правда вот-вот выплывет наружу.

– Т. Б.? – догадался Жакар и стиснул нож так сильно, что кожаная перчатка заскрипела.

Наймит едва заметно кивнул. Перчатка едва не лопнула. Инферналь кашлянул. Август спросил:

– И что? Кто это Тэбе?

– Для меня никто, – сухо обронил Жакар.

– Слово истинного монарха, – одобрил Август и тут же возвысил голос: – Нет, нет! Кольраби – вульгарный овощ, подавайте его крестьянам, только они его и заслуживают.

Пальцем, унизанным кольцами, указал на блюдо лакею.

– Уберите немедленно с наших глаз.

Ужин продолжался дольше, чем было задумано. К концу его только Август сохранил светский тон, и только Наймит – присущую ему любезность. А между тем он торопился выйти из-за стола. И совсем потерял аппетит. Во-первых, съел слишком много хлебцев за завтраком из-за наплыва важных посланий, во-вторых, впереди слишком много дел, нужно превратить лунное затмение в Страшный суд. Заботясь о своей репутации, он действовал крайне деликатно, расставлял ловушки вдалеке и дожидался, пока они сработают. Он рассчитывал, что неуравновешенный, уязвимый Жакар доверится ему как малый ребенок. Впервые он имел столь могучее влияние на государя.

50

Эма иногда поднималась на верхнюю площадку башни и встречала зарю. Смотрела, как на вершинах скал розовели травинки, похожие на конскую гриву. Этим утром они сверкали, одетые льдом. Все вокруг сияло хрустальным блеском, а крыша превратилась в каток. На границе дня и ночи небо стало прозрачным на востоке и бархатным на западе. Возле зубца появился Тибо в халате без пояса, с короткими волосами, со шрамом на щеке. Одно неверное движение, и он рухнул бы с третьего этажа… Хотя что ему сделается? Он уже мертвый.

– Сегодня, – улыбнулась Эма.

– Да, сегодня.

Тибо отлично знал о том, что сегодня произойдет. Эма подошла, держась за парапет.

– У тебя нездешний вид, ты как будто таешь.

– Я и вправду не совсем здесь.

– Да, знаю. Ты между двумя мирами.

– Нет, я еще в другом месте, здесь, на острове.

– Разве не я одна…

– Я прихожу еще к тому, кто ни за что на свете не хочет меня видеть.

– Кто же это?

Эме с трудом скрывала разочарование. Ей хотелось быть единственной, кто имел возможность общаться с ним. Тибо поднял брови, словно удивился недогадливости Эмы.

– Жакар.

– Ты приходишь к Жакару? Потому что он твой брат?

– Нет, потому что он убил меня.

– Двойная кровная связь…

– Вот именно. Обычное дело. Жертвы часто преследуют убийц. Часть души остается с ними. Для Жакара это тяжелее, чем для других, потому что убитый им не может до конца умереть. До тех пор, пока ты жива.

– Он тоже тебя видит?

– Нет, он не хочет меня видеть. Да и не смог бы. Думаю, он способен меня услышать, но и этого не желает. С ним все совсем по-другому, Эма. Ты удерживаешь меня в жизни. А я утягиваю Жакара в смерть.

– Он чувствует это?

Шрам со щеки исчез. Халат испарился.

– Думаю, да.

Волосы побелели. На лбу обозначилась складка.

– Уверен, что замечает. Сегодня особенно остро.

В эту минуту в пурпурной спальне Жакар внезапно проснулся. Он плохо спал из-за грядущего полнолуния. Через ставни, шторы и занавесь полога чувствовал, как тянутся к нему лучи. Чувствовал полновесность луны, невыносимую белизну, укоризненную чистоту. Шрам, что оставил ему меч предка, болел. Кровь леденела, как поля вокруг. Он не мог пошевелить пальцами левой руки. А правой вцепился в Стикса, который спал рядом.

Первая его мысль была о Бойне, вторая о Виктории, третья о Тибо. Бойня готова к встрече с Августом. Виктория обещала сюрприз, который достойно увенчает этот день, но не пригласила его к себе в спальню. Призрак был где-то рядом. Холод опять и опять грозил вернуть его в день похорон, когда вытесненная часть детства всплыла на поверхность, как кит, нуждавшийся в воздухе. Через несколько секунд Жакар узнал бы правду, но он мгновенно затолкал ее обратно в темноту. Киту не хватало воздуха, он рвался на поверхность, его не пускали.

Четвертая мысль была о Красной Луне. Небесная гармония и конец света?

Вздор!

Резким движением он откинул одеяло и яростно позвонил в колокольчик. В ту же секунду появился Бенуа. Бенуа – тоже частичка небесной гармонии или конца света? Трудно сказать.

Подписание договора состоится в конце дня на подмостках у подножия трона. Краеугольный Камень распростится с нейтралитетом на глазах огромной толпы. То, что крепилось веками, рассыплется в один миг. Церемония состоится после возвращения с Бойни (два часа туда, два обратно, ничего не поделаешь).

Королева ехать не собиралась. Она долго искала предлог, чтобы отказаться от путешествия, пока не решила просто-напросто открыть правду за обедом в полдень. На обед тоже уйдет четыре часа: бесконечные перемены блюд, десерт, колкости, лесть, остроты. Более подходящего времени не найти. В исторический момент подписания договора, в день Красной Луны, бывающей раз в столетие, Виктория Доре вновь затмит все вокруг и станет самой главной. Оставался один вопрос: когда объявлять – за куропатками или за курицей? За сыром или шербетом? За пирожным или фруктовым тортом? Вообще-то, чем раньше, тем лучше. Все будут смотреть только на нее, все будут делать ей комплименты. Значит, решено: она сделает это за супом.

Суп буйабес потрясающий, настоящий вкус океана. Виктория с наслаждением вдохнула пряный аромат и постучала ноготком по хрустальному бокалу. Все сразу замолчали. Кроме господина Бюиссона-Делаэ, который продолжал пояснять госпоже Делорм неинтересные инженерные термины. Однако, обнаружив, что за столом говорит он один, замолчал, смущенно кашлянув в пышные усы.

– Господа и дамы, – начала королева.

Она сделала паузу и взяла Жакара за руку, одетую в перчатку. Не хватало только барабанного боя.

– Сегодня в нашем королевстве начинается новая эра.

Гости за столом, думая, что она говорит о подписании договора, вежливо улыбнулись. Но Виктория, выпятив грудь, продолжила:

– Будущее зародилось во мне. Наследник трона появится на свет во славу нашего острова и нашего короля.

Все откликнулись незамедлительно. Слуги отступили к стенам, дамы зааплодировали, мужчины подняли бокалы. Филипп обнажил в улыбке золото новых зубов. Август провозгласил:

– Браво! Браво! Это будет в сезон устриц?

Барон де Кретон обратился к соседке за помощью, он был туг на ухо и ничего не расслышал.

Самым неожиданным образом повел себя Жакар. Он резко оттолкнул ее руку, привычно нашаривая голову Стикса. Что-то вроде глухого рычанья вырвалось из его груди, жилка под глазом едва не лопнула.

– Прекрасная новость, сир, – поздравил короля Инферналь, наклонившись к нему, а Жакар едва удержался, чтобы не вонзить в него вилку.

Все были удивлены реакцией короля, а Виктория больше всех. Она-то думала, что супруг запляшет от радости. Наследник закреплял трон за их родом, сглаживал неурядицы между ними. Очевидно, он слишком переполнен эмоциями. Да. Так оно и есть. Растроган и смущен. Ему бы хотелось услышать новость наедине. Свыкнуться с ней, а потом объявить самому. Да. В этом дело.

Виктория ошибалась. Жакар вовсе не был растроган. Он едва сдерживался, чтобы не удушить ее на месте. Он вскочил, уронив стул, вылетел из столовой, сломав ручку. Стикс выбежал за ним.

– Волнения будущего отца, – посочувствовала госпожа Делорм.

Виктория, красная как помидор, благовоспитанно сложила салфетку, промурлыкала: «Прошу меня извинить», – и выплыла вслед за Жакаром.

Она долго его искала, пока не обнаружила в голубой спальне среди всевозможных обломков. Жакар бил все, что попадалось под руку, и швырял осколки в стену. Когда Виктория вошла, он вцепился ей в горло и стал душить.

– Жак! Ты меня убьешь! Наш ребенок! Помогите!

– ТВОЙ ребенок! Да, я убью тебя, Виктория! Молись!

Голос Жакара стал глуше и ниже, чем обычно. Стикс путался в юбках королевы, она чувствовала его дыхание сквозь шелковые чулки. Виктория боролась за глоток воздуха. У нее чуть не лопнули барабанные перепонки. Жакар все крепче сжимал ей горло.

– Ты мне изменила, – просипел он сквозь стиснутые зубы.

Губы у Виктории посинели, глаза выкатились. Жакар внезапно понял, что она действительно может умереть, и тогда он никогда не узнает, с кем она ему изменила. Он отбросил супругу на кровать.

– Я не изменяла тебе, – прошипела Виктория, растирая горло.

– НЕ ЛГИ!

– Я не лгу.

– Лжешь, это факт, такой же, как тот, что я существую.

Жакар был прав, ребенок не от него. Но откуда он мог узнать об этом? Виктория – образец осторожности. Эмилия, правда, застала ее на месте преступления, но мерзавка держала язык за зубами, в этом нет сомнений.

– Строишь глазки всем подряд, я сам видел.

– Я женщина, Жак, в нас природой заложено кокетство. Оно еще ни о чем не говорит, ничего не доказывает.

Жакар повернулся к жене спиной. Его душила ярость. Он прокусил себе руку до крови через перчатку. И снова обернулся к Виктории. Она взглянула на него, ее начала бить дрожь.

– Ребенок не мой, – проговорил он.

Каждое слово драло ему горло.

– Жак…

– НЕ МОЙ, – повторил он с искаженным лицом.

Виктории показалось, что он сейчас заплачет. Слезы еще хуже ярости. Виктория стала защищаться иначе.

– Наследник, Жак… Ты же не откажешься от наследника, который сразу оттеснит Мириам, дочку твоего брата.

Жакар счел ее слова признанием. Виктория старалась представить свою измену подарком, доказательством своей преданности. Жакара свело судорогой. Он так любил эту женщину. До безумия. Жадная, смелая, своевольная, капризная, она была его талисманом, пока он трудным путем шел к власти. И те же качества толкнули ее в объятия другого. Сейчас он почувствовал запах другого самца. Негодяй еще и ребенка заделал. Змееныш будет расти с каждым днем, и с каждым днем станет увеличиваться его отвращение к Виктории. Жакар едва дышал. Никогда в жизни ему еще не было так плохо. Внутри проснулось неведомое чудовище, что-то липкое, злобное, ужасающее. Сам бы он предпочел лютую ярость.

У него вырвался неистовый вой. Звериная жалоба донеслась до нижних комнат прислуги, до столовой, где гости принялись за фруктовый торт. Наконец король умолк, обессиленный, опустошенный. И понемногу вернулся к действительности.

В данный конкретный момент: Бойня, договор, Август, полнолуние.

Сегодня впервые после той неудачной охоты он покинет стены крепости, поедет по обледенелым дорогам, чтобы показать драгоценное достижение собственного правления и подписать судьбоносный договор. О другом думать сейчас нельзя. Ни о чем.

Жакар вышел, так резко дернув за ошейник Стикса, что собачьи когти царапнули паркет.

51

Кортеж покинул крепость с большим опозданием, оставил позади реку, набухшую водой прилива, набережную, затопленную волнами, мешки с песком, которыми загородилась прибрежная деревня. В густо-фиолетовом небе луна, проглоченная облаками, была пока что бледным сиянием. Кареты медленно двигались по обледенелым дорогам. Они не проехали и половины пути, как вдруг огромное светило скатилось на спину одного из холмов. Засверкала снежная изморось, открывая перед ними световую стезю. Облака расступились перед ослепительно-белым лучом, словно занавес в театре. Засверкала сбруя, голубыми драконами вился пар возле лошадиных ноздрей.

В карете, где сидели Наймит, Бюиссон-Делаэ и барон де Кретон, царила атмосфера легкого веселья. На свободное место, предназначенное для Виктории, сложили шляпы.

В карете, где ехали Жакар, герцог Инферналь, принц Август и Филипп, баронет Отой, на всех давила невыносимая тяжесть. Август не раз порывался выскочить из кареты и пойти пешком. Казалось, от Жакара исходили ядовитые испарения. За долгие дни сидения в крепости в нем скопилась отрава, измена Виктории выпустила ее наружу. Король готов был перевернуть землю и небо, лишь бы найти того, кто наставил ему рога. Он подозревал каждого, кто носил панталоны и шейный платок.

Справа от него неузнанный злодей поправлял свой платок после каждого ухаба. Филипп поздравлял себя с новой победой. Сама королева! Во всех смыслах слова великолепнейшая из всех женщин, что когда-либо поддавались его обаянию. Она заставила его поклясться, что он никому ничего не скажет. И тщеславный Филипп, искренне боясь кузена Жакара, в самом деле хранил молчание. Они были крайне осторожны. Кроме Эмилии, тоже напуганной, никто и никогда не видел, как он входил или выходил из летнего или зимнего будуара. Зная острый нюх мужа, Виктория всякий раз тщательно отмывала и обтирала духами свое белоснежное тело. Исключительное везенье: Филипп станет отцом принца или принцессы! Желательно, конечно, принца, а то вдруг Гиблый лес потребует еще одну жертву. В любом случае нужно извлечь из этого выгоду. Небольшой шантаж, и он станет герцогом, будет владеть обширными землями. Филипп мечтал о своем лучезарном будущем, а рядом король мысленно убивал его самыми изощренными способами.

Единственное, что отвлекало короля от кровожадных планов, но погружало в еще большую мрачность, – благовоние, чей аромат витал в карете. Редкий, но почему-то знакомый. Приятный, но в то же время раздражающий. Сложный и глубокий. Жакар принюхался раз, другой, третий… Август про себя в который раз посетовал на его дурные манеры и ничего не высказал вслух. Внезапно Жакара осенило: карета качнула его к сидящему напротив Инферналю. Король чуть не уткнулся носом в плечо герцога. Потом молча выпрямился, стиснул зубы и кулак, так что перчатка заскрипела.

Запах. Тот самый. Запах стрелы Сильвена Удачи и разоренного охотничьего павильона. Жакар не сомневался, что это запах мятежников и подлых засад. Теперь зловещий аромат исходил от одежды его собственного канцлера. Инферналь. Король вывел негодяя на чистую воду. Тот обманул его, закабалил, собирался отравить королеву. Его главная цель – лишить Жакара престола. Изменник. Подлый, низкий предатель.

Тревожный аромат в королевской карете означал следующее: во-первых, мятежники затеяли новую каверзу, во-вторых, Инферналь завтра же переселится на остров, загаженный птицами. Он надушился, без сомнения для того, чтобы мятежники вечером признали его своим и пощадили. Вот оно что! Разгадка очевидна. Главный лазутчик во дворце – Инферналь! Это он сообщил убийцам о дне, часе и месте королевской охоты, надеясь, что короля подстрелят как оленя. Проклятый сатана!

Как поступить? Отменить все? У Жакара проснулись сомнения. Осторожность подсказывала, что нужно повернуть обратно, а уязвленное самолюбие гнало вперед. Он смотрел в окно, разрисованное морозом. Огни Иса мерцали, как светлячки, между рукавами холмов. Затмение уже отхватило край луны, она краснела надкушенным яблоком. Одной луны достаточно, чтобы свести его с ума. Он чувствовал надвигающееся безумие. Как сохранить здравый рассудок? Жакар ничего не отменил, лишь жевал горький миндаль и пожирал канцлера злобным взглядом.

Инферналь находился в немалой растерянности, он с трудом выдерживал упорный взгляд короля и не мог понять, чем его прогневил. Наймит надушил его незаметно, как раз перед выходом, положив руку в перчатке на плечо в знак дружеского расположения. А затем, вспомнив, что забыл шляпу, вернулся к себе, кинул перчатку в огонь и вымыл руки мятной водой.

Герцог никогда не отличался искренностью, поэтому его недоумение Жакар счел очередным притворством. Миндаль отчаянно горчил. Король яростно пережевывал его, стараясь всеми силами сосредоточиться на терпком вкусе. Только горечь миндаля удерживала его от убийства.

Кортеж миновал город Ис. Свернул на дорогу, специально проложенную для нужд Бойни, спрятанной в глубине долины. Сейчас дорогу обильно посыпали солью в ожидании важных гостей. Неприступную твердыню загораживали холмы, скрывая как нечто постыдное, и, если вдуматься, Бойня таковой и была. Кортеж остановился на обширной площадке, вымощенной плитами, на некотором отдалении от цели путешествия.

Наймит предложил подъехать к заводу не по длинному серпантину, что привел бы к самым воротам, а несколько иначе. Лучше воспользоваться причудами местности и спуститься пешком по лестнице в узкой теснине. Шестьдесят две обомшелые ступени, требующие крайней осторожности. С площадки, венчавшей лестницу, Бойня даже не была видна. Наймит заверял гостей, что внезапное появление крепости, освещенной множеством огней, произведет на них неизгладимое впечатление. На самом деле он рассчитывал, что в теснине высокие гости будут защищены от града камней, что мог на них обрушиться. Глава мятежников отдала приказ: «Ни капли крови!»

За неделю до посещения Наймит нарочно поручил Бюиссону-Делаэ проверить Бойню сверху донизу «из-за возможности покушения». Настоящее покушение, спланированное им самим, готовилось вовсю, поэтому понадобилось заранее обеспечить себе алиби. Замысел безупречный. Каждая шахматная фигура заняла на доске нужную клетку. Дама жезлов уже держала в руках огниво, готовясь поджечь подтянутый к ней шнур.

Наймит вновь и вновь проверял все детали. Избыток взрывчатки, что мог испепелить всю округу, был вывезен, закопан и обезврежен. Взлететь на воздух должен был только оружейный завод.

Лакеи открыли дверцы, высокие гости вышли из карет. Мужчины, одни мужчины. Каждый мог стать любовником Виктории, каждый был на подозрении у короля. Для Жакара закутанные спутники стали сейчас на одно лицо, обледенелые кареты слились в блеклое пятно, он не видел даже тени, коснувшейся луны. Забыл о договоре с Ламотом. Не чувствовал своих ног, рук, не ощущал тепла любимого пса. К нему подступало неведомое. Холод сковал затылок. Всколыхнулась тьма в сердце. Вздымалась волна прилива.

Гости выстроились согласно иерархии и приготовились спускаться вниз. Наймит стоял по правую руку от короля. Из соображений безопасности Ланселот и шестеро мушкетеров стали спускаться первыми. На каждой ступени стоял заводской рабочий с факелом, а рядом – вооруженный стражник. Процессия втекла в светящийся коридор. Грандиозное зрелище, почести монарху, умело подогреваемое ожидание. Освещенная лестница, что ступень за ступенью вела в светлое будущее королевства. Наймит начал другой отсчет. Для мятежников лестница – хронометр. Впервые нерушимое спокойствие покинуло его. Силу взрывной волны, угол падения обломков, их траекторию, скорость, эффект распространения взрыва по котловине – все, что возможно учесть, он учел. Однако ошибка могла незаметно вкрасться в любой расчет, потому что человеку свойственно ошибаться, потому что порох подожжет человеческая рука.

Александр понятия не имел о Наймите, Наймит не подозревал о существовании Александра. Но один наклонился над фитилем, который приготовил второй, и знал, благодаря плану, где находился единственный выход, который никогда не был входом. Спасительная канализационная труба. После поджога фитиля в распоряжении Александра оставалось две минуты пятьдесят шесть секунд, чтобы добежать до соседнего помещения, где хранилась солома, оттуда нырнуть в туалет, а затем вылезти по трубе, сливавшей экскременты в долину. Крышку люка должны открыть Шарль и Брюно, что заранее спрятались на пустоши. Александру придется искупаться в дерьме, и, если ему не помочь, он мог захлебнуться. Эма чуть не плача поручила ему такое задание, но бунтовщик и глазом не моргнул. Он мечтал о решительных действиях, он любил испытания. Венди подготовила убежище, где все трое спрячутся и где Александр сможет отмыться.

Луна превратилась в тонкое лезвие, сияющее тем ярче, чем гуще становилась таинственная тьма, берущая свет в заложники. Согласно предсказанию Лемуана луна вскоре воскреснет, став медно-красной. Стикс ждал ее, завороженно гладя вверх, шерсть на загривке встала дыбом, он цеплялся когтями за лед.

Наймит считал ступени. На десятой ждал свиста, но ничего не услышал. На тринадцатой забеспокоился. Чтобы не собирать оторванные руки-ноги и не лишиться головы вместе с королем, нельзя переступать двадцатую, за которой кончался туннель и откуда Бойня видна как на ладони.

Пятнадцатая. Шестнадцатая.

Семнадцатая.

– Одну минуту, прошу прощения, сир. Остановитесь, пожалуйста, я сейчас вернусь.

Наймит пробрался к голове колонны. Жилет его вспыхивал, словно молния.

– Ланселот!

Тот замер как положено дисциплинированному воину при виде начальства, сдвинул каблуки, прикоснулся рукой к шляпе, слегка поклонился.

– Следующие ступени особенно опасны. Спускайтесь крайне медленно. Мне бы не хотелось омрачить шествие монарха какой-нибудь неприятной неожиданностью. Ты меня понял?

– Так точно, господин Наймит.

Ланселоту и без того спуск казался бесконечным, однако он послушно стал двигаться совсем как черепаха. Наймит сумел выиграть только тридцать секунд. На девятнадцатой ступеньке с величайшим облегчением уловил свист. Он мгновенно протянул руку, чтобы задержать короля, но Жакар уже и сам остановился. На первый свист отозвался второй, потом третий. Им откликнулось эхо. Зашевелилась охрана, звякнуло оружие и шпоры. Мушкетеры завертели головами во все стороны, встревожились, пытаясь понять, где затаилась опасность.

Дальнейшее описать невозможно. Первый взрыв (бочек с порохом) сотряс остров до основания и взрыл дно котловины. Второй (арсенала) вывернул с корнями деревья. Высоко взметнулось облако праха и стало медленно, постепенно оседать. Факелы погасли, как свечи на праздничном торте, зато в долине запылал гигантский пожар. Ударная волна уперлась в скалу, ворвалась в тоннель, разрывая барабанные перепонки, сметая всех с ног и валя в одну кучу, знатных и незнатных.

Никто так и не увидел Бойню, только груду обломков и яростное пламя. Оно поднималось высоко в небо, откуда смотрела кроваво-красная луна, тоже похожая на пожар. Жакар оттолкнул Наймита и поднялся на ноги первым. Потом вытащил за загривок пса. И застыл неподвижно, глядя на гибель любимого детища.

Из-за странного совпадения ему вдруг почудилось, что взрыв устроил он сам. Весь день сдерживался, но все-таки все разнес в клочья. Красная Луна обагрила его руки кровавым отсветом, в едком дыму привиделась душа Тибо. Небывалый покой овладел Жакаром.

– Это ты, Тибо? – с искренним любопытством спросил он. – Как мятежникам удалось взорвать Бойню?

На этот вопрос ответа не было, и он вновь стал перебирать первопричины: собственную неукротимую ярость, руки, испачканные в крови, призрак брата. Да, взрыв – его собственное деяние, возмездие с небес, глас из могилы. Неотвратимый, неизбежный. Жакар осознал это ясно, вопреки всякой логике, в тишине наступившей глухоты. Существовал и корень всех его бед. У него было имя. Но до него не достать, как не достать до луны, такой же ледяной и тревожной.

Ланселота швырнуло на трех его подчиненных, он лежал без шляпы, без одного сапога, без пуговиц и мушкета. Герцог Инферналь полз в грязи, перепачканный пеплом и снегом. Он искал глазами убежище-карету, но не мог повернуть головы. Продольная трещина изуродовала драгоценный изумруд. Наймит перепрыгивал, как пантера, через сановников, вытащив из брови осколок. Август продолжал размышлять о выгодах, какие сможет извлечь из унижения Жакара, и не обращал ни малейшего внимания на барона Кретона, который вцепился в него, не в силах сам подняться из-за ревматизма. Филипп искал золотую челюсть, страдая, что уронил опять свое достоинство. Работники Бойни, стоявшие с факелами, разбегались на четвереньках, а мушкетеры их преследовали, считая, что обязаны всех арестовать. Раздался выстрел, его дым смешался с дымом взрыва.

Жакар, яростно работая локтями, выбрался на площадку. Там метались и ржали обезумевшие кони. По наитию Жакар выбрал лучшего жеребца, выпряг его, вскочил ему на спину. Среди дыма и криков никто ничего не видел и не слышал. Только герцог Инферналь заметил, что Жакар пустил коня в галоп и вместе со Стиксом помчался на юг. Копыта в ночи высекали искры, и вскоре обоих поглотила тьма.

52

Взрыв был настолько мощным, что Эма и Лукас, стоя на вершине башни, почувствовали, как дрожат все три этажа.

– Получилось, – сказала Эма.

– Ты одна в это верила.

– Да, так оно и есть.

– Думаешь, они спаслись?

Лукас имел в виду Александра, Шарля и Брюно.

– Спаслись непременно. У них нет права погибнуть. Мы не можем их потерять.

На левом берегу огромная ржавая луна заливала небо красноватым светом. Кратеры вулканов уродовали ее лицо, как ожоги – физиономию Сильвена Удачи.

– От этой луны у меня мурашки по спине, – пожаловалась Эма.

– У меня тоже. Ну, что? В путь? Уже поздно, Ирма, наверное, в ярости.

– А ты ее боишься, да, Лукас? Стыдись! Такой большой мальчик…

– Согласись, не без основания. Посмотри: башня совсем обледенела, нам понадобятся кошки. Придется действовать, как Дорек во время полярной экспедиции.

– Что ты имеешь в виду?

– Гвозди в подошвы вбить.

– Какие гвозди?

Лукас расхохотался.

– Надо же, совсем забыл, наша обувь такого не выдержит.

Эма, держась за зубцы, чтобы не поскользнуться, стала пробираться к люку, ведущему вниз. Одолев несколько шагов, услышала, что ее окликают. Белое облако поблескивало, дразня, на противоположном конце катка.

– Подойди.

Эма отпустила опору и, словно примагниченная, двинулась, скользя к облаку. Лукас невольно поспешил за ней, чтобы ее поддержать, но поскользнулся сам, схватив ее за локоть. Эма попыталась его поднять и не сумела. Лукас грохнулся во весь рост и утащил ее за собой. Лежа без движения, они соображали, что случилось.

– Грохот громче, чем от взрыва Бойни, – наконец заговорила Эма. – Голову не ушиб, сотрясения мозга нет?

– Нет, – отозвался Лукас, оглушенный падением.

– Точно?

– Может, незначительное.

– Дай-ка посмотрю. Ну и шишка!

Лукас ощупал голову. И впрямь шишка. Притронуться невозможно. Больно!

– Речь связная, сознание ясное, – поддразнила Эма.

– Может, спутанное, сейчас проверим.

– Как?

– Посмотрим, не наговорю ли я чего лишнего.

– Обычно ты чего-то недоговариваешь?

Лукас смутился. Эма упала прямо на него, голова раскалывалась от боли после удара о камень, нет, сейчас он соображал не слишком хорошо. Эме тоже стало не по себе в объятиях Лукаса. Именно так, волей случая она попала к нему в объятия. Вернее, Тибо все подстроил специально. С этой целью и выманил их на лед. Сквозь старый плащ Эма чувствовала, как билось сердце Лукаса, «самого лучшего среди всех живущих в Северных землях».

– Нет, скрывать мне нечего, – вздохнул Лукас и бережно отодвинул Эму, чтобы подняться.

Но Эма еще крепче в него вцепилась и всматривалась в глаза, словно хотела что-то понять.

– Ты в порядке, Эма?

Она не ответила. Лукас смутился еще больше.

– Ты зачем вышла на голый лед? – спросил он.

– Меня Тибо позвал.

– Неужели?

Он с трудом обернулся. Справа Красная Луна, слева ничего и никого. Тибо нет и в помине. Впрочем, король невидимый, может быть, Лукас просто не замечал его присутствия. Зато Эма точно здесь, рядом, неправдоподобно близко, и в ее глазах отражался медный лунный свет. Тоже сказочный, будто красные купола и висячие мосты миража на закате в тропиках. Эма улыбалась как-то особенно, со значением. Лукасу показалось, что сияние зеленых глаз и улыбка предназначались именно ему, и он совсем потерял голову.

– Не ищи его, он ушел. Мы одни.

Эма продолжала внимательно разглядывать Лукаса, медленно водила пальцем по его лицу. Брови прямые. На лбу ранние морщины из-за постоянных горестей и забот. Морщинки в уголках глаз. Впалые щеки. Виски тоже впалые. В ушах кольца. Штрих за штрихом Эма рисовала его таким, каков он есть.

Лукасу показалось, что это галлюцинация. Все-таки сильно он ударился головой! Чувствовал ласку, но поверить в нее не мог. Ждал ее долго-долго – и потерял надежду. Нет, конечно, ему почудилось. Только теперь он ощутил, как невыносимый груз ожидания давил на него дни и ночи, долгие годы. Оказывается, он все время страдал и стал счастлив только сейчас, ощутив на себе невесомую Эму.

Лукас тоже нерешительно прикоснулся к ее лицу. Впервые в жизни пальцы у него стали зрячими. Ненаглядная, обожаемая! Он боялся, что чудо сейчас исчезнет, что мираж рассеется. Что Луна поссорится с Землей, а Ирма Сильная поссорится с ними, потому что они все не шли. Пальцы Лукаса прикоснулись к губам Эмы, выпуклым, обветренным на ледяной равнине. И почтительно остановились. Сколько раз он хотел поцеловать ее. Сколько раз не решался. И никогда не решится. Потому что на все ее воля.

Они были теперь так близко. Их отделяло друг от друга только дыхание. Лукас сомкнул руки на спине Эмы, но не сжал их: а вдруг она захочет выскользнуть и убежать? На этот раз она пожелала остаться. Поняла, что объятия Лукаса для нее – самое естественное, самое надежное убежище. Что они уже давным-давно вместе. Много позже луна поднялась, став серебряной, и осветила башню. Лед заискрился. А они все еще лежали там, где упали.

Она смеялась. У него по щекам текли слезы.

53

В тот вечер Лисандр не мог усидеть дома из-за луны. Он увидел из окна своей комнаты, как она медленно поднималась на небо. Огромный глаз богини войны. Лисандр выскользнул в момент затмения, когда она вдруг превратилась в тонюсенький серп. Луна хотела обмануть его или собиралась ему помочь? Даже невидимая, властно повелевала мальчику идти в Гиблый лес, а приливу – обрушиться на берег. Лисандр полпути миновал, когда взрыв разметал Бойню. Далеко позади вспыхнуло гигантское оранжевое пламя, повалил черный дым. Шарль тоже отсутствовал и тоже не сказал, куда пойдет. Что они там ухитрились взорвать? Лишь бы вернулся домой живым, с обеими руками, здоровой и искалеченной.

Лисандр шагал, наступая на пятки собственной тени, до самой опушки Гиблого леса. Сумерка терпеть не могла охотиться ночью и в тревоге кружила над ним. Лес сейчас выглядел особенно страшным. Живая угроза на фоне кровавого неба. Недвижимый, напряженный. Раскаленный до предела, сдерживающий всеми ветками злотворную мощь. Что-то должно случиться. Лисандр чувствовал это всем существом. Равновесие нарушено.

Он вздрогнул, заслышав конский топот. Кто здесь? Как ни странно, по опушке на фоне зарева, обещающего конец света, приближался красавец-жеребец с розовой пеной на боках, без седла и узды, под лихим всадником. Плащ развевался, нарушая тишину резкими хлопками, следом мчался пес.

Неужели пожаловал сам король?

Лисандр отступил на шаг в сторону, ветка тут же хлестнула его по спине. Проклятье! Что понадобилось королю ночью, в Гиблом лесу, без охраны? Лисандр не сомневался: если Жакар его заметит, он погиб. Нужно спрятаться, и как можно скорее. Но где? Как тут спрячешься? Равнина голая как ладонь, убежища не найти. За неимением лучшего Лисандр влез в канаву возле деревьев. При таком зловещем смутном свете его не различить за бурым бурьяном. Жакар вряд ли станет озираться, он уверен, что здесь никого не встретит. А вот пес?

Но тот, похоже, не обратил внимания на чужака. Как только хозяин спешился, Стикс пошел за ним попятам. Жеребец не ждал ни секунды и умчался в один миг. Жакар и Стикс уверенно двигались вперед, слаженно, ровно, будто стали одним существом. Остановились около березок, там, где Лисандр потерял лоскуток и звено цепочки. При их приближении березы тихо зашелестели и замерцали, будто лампы из перламутра.

Жакар поднял руку, потом опустил. Взмахнул по направлению к веткам, будто посылал им сигнал. Сделал еще ряд безошибочных отточенных движений. Березы их повторили. Стволы вздрогнули, склонили верхушки справа-налево, затем раздались в стороны, два в одну, три в другую. Кроны соединились, ветки красиво переплелись и образовали арку. Изящную арку.

Неужели Жакар мог беспрепятственно входить в Гиблый лес? Нет, в последнюю минуту король отступил. Ветви расплелись и выпрямились с такой быстротой, что на одной повис лоскут коры. Лисандр вывернул шею, чтобы ничего не упустить. Он не верил собственным глазам. Может, это сон? На таком расстоянии ему все виделось смутно. Луна окрашивала короля в зыбкий красный цвет. Лисандр решил, что ему почудилось.

Однако чудеса продолжились. Жакар отошел, сложил руки рупором и закричал что было сил:

– СИДРА!

И еще, и еще.

– СИДРА! СИДРА! СИДРА!

Жакар звал мать с отчаянием и безнадежностью, будто малый ребенок. Пес ворчал у его ног. Вершины деревьев шумели. Оглушенный взрывом Жакар не слышал собственного голоса. Не слышал Гиблого леса, что скрипел, как обшивка корабля. Внезапно на короля дохнуло холодом, иней одел его и все перед ним. Травинки распрямились и затвердели, комья грязи засияли, как бриллианты. Жакар не дрогнул перед вздохом бури, что унесла его плащ и чуть не утащила пса. Камни, снег и листья обрушились на него. Жакар перестал звать.

Сидра гнала его прочь.

Она сделала сына человеком и зверем, могучим и бесплодным. Дала ему трон и отняла жену. Жакар ненавидел мать. Он ее боялся. Он восхищался ею. В эту ночь он звал ее, потому что хотел понять.

Вслед за отповедью и пощечиной – жестокое безразличие. Листья Гиблого леса еще катились по равнине, но сам он стал восковым, мрачным, ненастоящим. По велению таинственной алхимии кристаллы льда растаяли, поднялись клубящимся паром и упали черными липкими каплями. Лисандр, хоть и видел все собственными глазами, не верил в случившееся и задумался: «Что, если Гиблый лес – лишь всеобщая галлюцинация?» В канавке ему стало зябко, холод пронизывал до костей. Черная вода подползала ближе. Лисандр ждал, когда Жакар уйдет, и не шевелился. С тысячью предосторожностей расправил затекшую руку.

Лисандр так бы и остался невидимкой, если бы Сумерка не сочла его движение приглашением и не полетела вниз. Король и пес проследили за ней. Пустельга? В самом деле?

– Ищи!

Привычный приказ, Стикс повиновался и потрусил к Сумерке. Сердце Лисандра бухало в груди. Он не собирался лежать в канаве. Голыми руками его не возьмешь! Ноги затекли и не держали его, однако он кое-как поднялся, чуть было не схватился за ветку-убийцу, но вовремя опомнился.

Стикс все ближе. Хозяин смотрел на пса, положив руку на эфес сабли, прищурившись, чтобы лучше различить врага. А, это тот худышка, хотя он теперь подрос, расправил плечи, похорошел. Жакар злобно усмехнулся.

– Отлично! Мне как раз пора пустить кровь первому встречному!

Лисандр угадывал мысли хозяина и собаки. Они стали одним сгустком ненависти. Приказ не замедлил:

– Взять!

Стикс в единый миг метнулся к Лисандру. Уши прижаты, лапы растопырены, клыки оскалены. Те самые лапы и клыки, тот прыжок, что лишил жизни Блеза де Френеля. Рука Лисандра сама собой молниеносно скользнула в сапог и выхватила кинжал, словно Тибо вновь вложил его в ладонь мальчика. Когда лапы Стикса легли Лисандру на плечи и впились в них когтями, клинок вошел в шерстистый бок, будто в масло. Оба упали в объятия Гиблого леса. Ветви раздвинулись, а потом сомкнулись над ними.

Стикс стонал, зловонно дышал Лисандру в лицо, навалился всей тяжестью, заливая потоком горячей крови. Лес тоже стонал. Мальчик ощущал вокруг колдовское хаотическое движение: что-то шевелилось, летало, ползало, шуршало крыльями, сухо потрескивало, сопело. Мшистая почва ласково поддерживала его, словно ангельское крыло, воздух мягко обнимал, будто облако. Толчки крови и волны пульсации леса становились все слабей и слабей. Внезапно все смолкло.

Стикс был мертв.

Мгновение тишины, а потом душераздирающий вой разорвал воздух. Послышались испуганные сдавленные всхлипывания. Лисандр сбросил с себя мертвого Стикса и приподнялся на локте. К величайшему удивлению, Гиблый лес не пытался его удержать. Мальчик спокойно раздвинул ветки и вышел на опушку. В руке он все еще сжимал окровавленный кинжал. Когти пса разорвали на нем одежду и оставили на коже глубокие царапины.

Лисандр сразу понял, что драться ему не придется. Жакар скорчился на земле, саблю отшвырнул в сторону. Судороги пробегали по телу, изо рта со свистом вырывался натужный хрип. Он не мог подняться на ноги и полз на четвереньках, словно не видя Лисандра, к своему любимому мертвому псу. Упал на него и замер. Они лежали как близнецы, выношенные одной утробой. Серые ветви склонились, баюкая их.

Жакар потерял все. Викторию. Бойню. Советников. Принца Августа. Стикса. Он чувствовал, как скорбь разъедает внутренности, кожу, душу. И рассудок его покинул, только сердце причиняло нестерпимую боль, каждым ударом пригвождая к земле. Гиблый лес по-матерински обнял его. Погладил по голове, ласково присыпал пылью. Паучок забрался в ухо и принялся плести паутину. Корни перепутались с волосами и утягивали под землю. «Лес забирает меня обратно», – подумал Жакар.

Все оказалось таким недолговечным… Он нащупывал рану Стикса, хотел остановить кровь. Каждая вытекающая капля замедляла его собственный пульс. Рукой в перчатке он прикрыл зияние раны и даже сквозь кожу ощутил, что пес закоченел. Вокруг бродил Тибо, настойчивей, чем обычно, пробивался к Жакару словами, и у того больше не было сил затыкать уши.

– Этот мир состоит из преходящих изменчивых форм…

Лист упал на щеку Жакара, он смахнул его. Нужно встать. Встать и жить дальше.

– Их наполняет нездешний свет.

– Заткнись, Тибо!

– Вспомни.

И неожиданно, вопреки своей воле, Жакар вспомнил. Все защитные механизмы отказали. Он снова был в Траурном покое. Огарки свечей, дымки погасших огоньков, запах тления от тела брата. Нет, нет, нет. Все вернулось. Все по новой.

Он задул свечи. Позвал гробовщика. До традиций ли тут. Хотелось как можно скорей заколотить гроб и покончить с убитым. Пока он ждал, труп пошевелился. Разве такое возможно? Вполне возможно, ведь монеты скатились на пол, а глаза открылись. Выцветшие глаза Тибо уставились в пустоту с изумлением, как смотрели в детстве на радугу, на божьих коровок, на воздушных змеев. Жакар пытался отвернуться и не смог. Наоборот, подошел ближе.

Глаза Тибо следили за ним.

Видели его насквозь, проникали в душу, в самый глубокий, запретный пустой колодец, склеп, запечатанный издавна. Внезапно он открылся и Жакару.

Король туда спустился, осмотрелся и обнаружил правду о себе. Вот он сам, брошенный в абсолютной пустоте, туго спеленатый младенец с заткнутым ртом. Ему никогда не повзрослеть. Малыш тщетно ждал, отчаянно надеялся, что его найдут, но никто его не искал.

Кто же бросил этого мальчика? Кто его связал, лишил возможности позвать на помощь? Кто оставил его одного в черной яме, далеко от людского жилья?

Сидра.

Его собственная мать.

Потрясенный Жакар должен был разрыдаться. Вместо этого он отвернулся от покойника. Но отвернуться не значит избавиться. Холод впился ему в затылок, настоятельно требуя выбора: тот Жакар или этот? Взрослый или младенец? Если бы в тот день он дал волю слезам, история закончилась бы иначе. Но король принюхался по-звериному, провел девятью пальцами по длинным волосам и спрятал в карман монеты.

Сейчас его одежда пропиталась черной водой, рука зажимала песью рану, тело лежало в Гиблом лесу, волосы перепутались с корнями, лицо запорошило пылью, паутина закрыла ухо и плечо. До погребального ложа далеко, однако все тот же выбор встал перед ним, глубинный, настоятельный. Невольные слезы застили взор, клейкие, как молоко, жгучие, как уксус.

Жакар уткнулся в песий бок и зарыдал.

Лисандр, услышав плач короля, осторожно отошел в сторону. Поднял саблю, готовясь зарубить негодяя. Темнота заволокла мир, словно тяжелый плащ. Земля сплющилась. Солнце остыло. Луна раскалилась добела.

– Подойди, – прошептал Жакар едва слышно. – Подойди ко мне…

Лисандр не решался к нему приблизиться. За свою жизнь он не дал бы ломаного гроша. Жакар поднял голову и медленно повернул ее. Увидел разодранную одежду Лисандра, саблю в левой руке, кинжал в правой, на плече пустельгу, и кровь, кровь повсюду. Кинжал, что за кинжал?

– Убей меня, если хочешь.

Лисандр не сдвинулся с места.

– Или ступай за помощью.

Лисандр крепче сжал кинжал и саблю. Он предпочел бы убить короля. Голова Жакара упала на холодеющего Стикса. Силы оставили его, но он еще боролся, старался не закрывать глаза. Время замедлилось. Сейчас не было в мире никого безобиднее кровавого тирана с белыми губами, что обнимал мертвого пса и зажимал безнадежную рану при замогильном свете луны.

– Если останусь жив… Если… Послушай, я все тебе расскажу…

Лисандр невольно подошел ближе.

– Что расскажете?

Жакар с трудом расслышал его слова.

– Все. О Гиблом лесе.

Жакара скрутила новая судорога, а когда отпустила, осталась лишь кукла в лохмотьях с остекленевшими глазами. Лисандр решил, что король мертв. Убийца избежал гибели от его руки. Мальчик приблизился к нему. Никогда прежде он не видал монарха так близко. Гиблый лес не помешал ему склониться над ним. Благородный выразительный профиль, каменное изваяние. Лисандр подождал немного, потом приподнял плащ, приложил руку к сердцу.

И ощутил биение. Едва заметное, необычное, учащенное. Лисандр нахмурился. У людей сердце так не бьется. И что еще странней: мысли короля он читал так же ясно, как мысли животных: «Не трогай меня. Никто не должен ко мне прикасаться. Знаю, ты меня слышишь, Лисандр. Убери руку, убери немедленно».

Лисандр отдернул руку. Он собирался встать, но король внезапно схватил его за воротник и притянул к себе. Полузадушенный Лисандр старался вырваться, однако Жакар с неожиданной силой держал и не отпускал. Они стукнулись лбами.

– Никому не говори. Чернь не должна узнать…

Лисандр хотел ответить, но лишь хватал воздух ртом. Вслепую взмахнул кинжалом, пытаясь убить. Жакар грубым рывком отшвырнул его от себя, и мальчик откатился к полю.

– Чего чернь не должна узнать? – спросил он, как только смог заговорить.

Король медлил. Казалось, эта истина изумляла его самого.

– Что во мне песья кровь, – прошептал он и закрыл глаза.

54

Лисандр мчался по полю, глотая алый воздух судорожно, как утопающий. Жакар должен заговорить, рассказать все, что знает, до того, как Гиблый лес заберет его вместе со страшным псом. Лисандру немедленно нужна помощь.

Он ринулся наискось по пологому склону, ведущему к перелеску. Вскоре показалась овчарня, где мальчик часто ночевал. Пастух жил рядом. Лисандр чуть не высадил дверь, колотя в нее.

– Эй! Уймись! Что на тебя нашло? Хочешь переночевать с овцами, да? Думаешь, я слепой? Не замечаю, как ты у меня ночуешь?

– Король. Едва дышит. Наверное, ранен. Он там. Пошли!

Пастух сдвинул на лоб плотную шерстяную шапку, взглянул на саблю, которой размахивал Лисандр, широко улыбнулся и спросил:

– Прикончим его?

– Нет, перенесем в дом, – ответил паренек и прислонил саблю к стене, как прислоняют грабли или лопату.

– Куда перенесем? – забеспокоился пастух, оглядывая комнату, где незаконно хранил перегонный куб, прятал копию трактата «Власть» и мешочек монет тибо.

– Побежали, быстрей!

– Ладно, ладно, иду!

Когда они подошли к Жакару, тот почти врос в землю. Торчали одни сапоги. Пастух решил сбежать поскорей. После той страшной схватки он зарекся приближаться к проклятому лесу.

– Помоги мне, – потребовал Лисандр, раздвигая ветки и снимая с Жакара паутину и мох.

Король стал виден, он прижимал к себе пса. Они схватили его под мышки и все-таки вытащили. За час, не меньше, приволокли Жакара в лачужку пастуха, жалкую комнатенку, пропитанную тяжелым запахом мокрой шерсти. Жакара уложили на двух стульях перед очагом. Пока Лисандр разводил огонь, пастух перепрятывал перегонный куб, опасную книжку и горсть монет.

– Мажордом, – вдруг позвал Жакар.

– Я думал, вы померли, – удивился пастух. – Кушать будете?

– Мажордом…

– Кому тут идти за ним?

– Что ты говоришь? – спросил Жакар, он все еще плохо слышал.

– Кому идти за вашим МАЖОРДОМОМ…

– Тебе. Лисандру запрещено появляться в крепости. Его не впустят. И не выпустят.

Жакар с трудом снял перчатку с четырех пальцев.

– Держи. Покажешь страже. В подтверждение, что это я тебя послал. Приведи мажордома, никого больше. Скажи, чтобы взял письменные принадлежности.

Пастух отправился в путь в прескверном расположении духа. По счастью, он одолжил у соседа-фермера добрую кобылку, а то пришлось бы шагать всю ночь. В крепости показал окровавленную перчатку, разбудил Бенуа, не дал тому времени причесаться, потребовал свежую лошадь и помчался обратно.

За все время ожидания Жакар и Лисандр не обменялись ни единым словом. Сквозь спинку стула король смотрел, как мальчик промывает глубокие царапины от когтей Стикса на груди, макая тряпку в ведро с холодной водой. Огонь освещал влажную красноту царапин, отбрасывал причудливые тени на их неровные края. Жакар подумал, что пес ни разу не оцарапал его, ни разу не укусил, не оставил по себе никакой осязаемой памяти. Он завидовал Лисандру из-за шрамов, которые теперь навсегда останутся с ним. А главное, понимал, что кинжал и когти связаны напрямую. Как все худшее с лучшим.

Лисандр тоже искоса наблюдал за королем. Он не доверял ему. Ждал минуты, когда настроение Жакара переменится. Тот вскочит, набросится, изобьет, отправит в вечную ссылку. Они навсегда расстанутся, так ни о чем и не поговорив. А пока что король послушно лежал на стульях. Иногда стонал. Наконец с большим трудом сел, сгорбился, упершись локтями в колени, словно собрался нырнуть в огонь. Черные спутанные волосы доходили ему до плеч. Блики огня придавали лицу странное выражение. Вот прискакали пастух и мажордом. Король подбросил в огонь большое полено и замер снова.

– Ваше королевское величество! – воскликнул Бенуа, кланяясь с порога. В руках он держал шкатулку из белой сосны. Скачка на лошади разбередила геморрой, он мелкими шажками добрался до середины комнаты и огляделся в ужасе от нищей обстановки и тошнотворного запаха.

– Ваше королевское величество! – воскликнул он снова. – Вам предложили утолить жажду? А где наш дорогой Стикс? Я его не вижу.

– Он мертв.

– Мертв? – переспросил Бенуа и вопросительно посмотрел на пастуха и мальчика.

Узнал Лисандра и буквально отскочил от него. Жакар в этот миг пнул стул, приглашая Бенуа присесть. Бенуа неуверенно на него опустился. Он знал, что король вообще непредсказуем, а все происходящее тем более внушало страх и тревогу.

– Остальные вон, – распорядился Жакар, повернувшись спиной.

– Там холодно, – запротестовал пастух.

– Ты говоришь с королем, простолюдин, – напомнил Бенуа.

– Там все равно холодно.

– Навести овец, – посоветовал ему Лисандр, а потом обратился к королю: – Я остаюсь. Вы обещали мне все рассказать. Я жду.

– Я держу свое слово, сорняк. Но расскажу лишь тому, кому захочу. Я выбрал мажордома, он все запишет. Пошел вон!

Лисандр промолчал. Открыл дверь, выпустил пастуха и Сумерку, потом закрыл, словно бы и сам вышел вместе с ними. А на самом деле остался и спрятался в самый темный угол, возле перегонного куба. Бенуа копался в шкатулке и ничего не заметил. Жакар, похоже, не видел ничего, кроме пылающих углей.

– Королева не замедлит с приездом, ваше королевское величество, – сообщил мажордом, желая прервать гнетущее молчание.

– Кто?

– Королева, ваше величество.

Жакар читал по губам то, что не мог расслышать.

– Королева?

– Так, точно, ваше величество. Известие о покушении дошло до крепости. Дошли слухи и о вашем исчезновении. Королева места себе не находила от беспокойства. Я почел за лучшее сообщить ей о том, что вы послали за мной. Не тревожьтесь, она поедет под охраной мушкетеров. Она не задержится, прибудет в самом скором времени.

– Кретин.

– Чем я не угодил, ваше величество?

– На кой черт мне тут королева, Бенуа! Нужен ты один. Королева не должна выходить из дворца. Дороги опасны, повсюду мятежники.

– Она подумала об этом, ваше величество. Она переоденется в крестьянку и приедет незамеченной. Как только переоденется, сразу прибудет.

– В кого переоденется?

– В крестьянку, ваше величество.

Жакар засопел. Крестьянка не крестьянка, но по дорогам после комендантского часа ездят только патрульные и разбойники. Переодевание Виктории – страшная глупость. Но и в глупости есть свой смысл: целая вечность пройдет, пока Виктория отыщет достойный ее маскарадный костюм, примирив роскошь со стилизацией. Что же с ней теперь делать? Неважно, потом придумаем. Пока важно выиграть время и высказаться. Необходимо очистить от давней скопившейся мути память, мозг, тело, глубинные тайники.

– Пиши.

Король глубоко вздохнул, словно первое слово грозило ему неминуемой гибелью. Запустил пальцы в грязные спутанные волосы, где еще оставались корни и паутина.

– Пишу, сир, – подтвердил Бенуа, растирая заледеневшие руки.

Шкатулка на острых коленках оказалась походным несессером, обитым внутри сукном, с отделениями для перьев и чернильницы. Если аккуратно отстегнуть застежки на крышке, достанешь идеальные листы чистой бумаги. Однако Бенуа не привык к секретарским обязанностям, нервничал и поэтому смял их. Длинное красное перо надолго зависло в воздухе. Чернила сохли. Наконец все-таки послышался глухой низкий голос короля, что взвалил в этот вечер на плечи всю боль королевства.

– Король Петр считал, что оставил в лесу двух покойниц, жену и дочь. Он ошибся. Жена умерла, а дочь выжила.

Бенуа по-прежнему ничего не писал. Перо в руке дрожало. Мажордом не верил своим ушам.

– Прошу вас, ваше величество…

Жакар развернулся к нему. Вблизи он был страшен. Глаза ввалились, между бровями залегли резкие морщины, щеки и подбородок покрылись черной щетиной. На лбу копоть от пожара и пятна крови Стикса. Лицо источало неукротимую звериную энергию, словно король устал сдерживать ее под человеческой маской и та вдруг прорвалась. Бенуа испуганно подумал: отчего он раньше не замечал очевидного сходства короля с волком?

Кстати, о Стиксе. Пес погиб (невелика потеря), но не он один. Видимо, и Жакар угасал. Его сила растекалась по комнате, покидая плотное широкоплечее тело. Лишившись мощи, оно осело, как суфле, от которого за обедом отказался Август. Это зрелище поразило даже Бенуа, на редкость поверхностное и бесчувственное существо. Кто сидел перед ним на шатком стуле, в грязной комнате, перед жалким очагом? Почему незнакомец готов излить ему душу? Что случилось с ним на самом деле? Бенуа ничего не понимал. Не узнавал самодержца, которого облачал для триумфа. Не знал, чем помочь тоскующему издыхающему зверю. Его присутствие пугало мажордома. Он принужденно улыбнулся и произнес дрожащим голоском:

– Продолжайте, ваше королевское величество, я пишу. Я пишу усердно.

Жакар подбросил еще два полена в огонь. Они легли так, чтобы пламя занялось между ними. Затрещала смола, ее запах наполнил комнату. Жакар закашлялся, языки пламени, треща, поднимались все выше.

Сидра тысячу раз рассказывала ему эту историю. Жакар понял только сейчас: мать надеялась, что и он расскажет ее однажды. Тайна хранилась в памяти, и потомки должны ее помнить. Вскоре он пожалеет о том, что выпустил ее на свет из тайника. Точно пожалеет. Но пока что отважно взялся передавать полученное знание, завороженный пламенеющими углями.

55

– Король Петр нашел одеяльце в грязи и в крови. Помнишь детскую песенку, Бенуа, ты ведь ходил в школу, верно? Петр увидел «грязный лоскуток», решил, что крошка Ариэль погибла, и прекратил поиски. Он очертил мечом круг вокруг леса и проклял его. Это не выдумка, хочешь верь, хочешь нет. Он страдал. Буквально умирал. И сам того не ведая, совершил магический ритуал. Черный или белый, неважно. Король совершил колдовство. Его страдание и его дочь остались внутри Круга. Словом, Бенуа, причина всему – разбитое сердце.

Совсем запыхавшись, Жакар сделал первую из бесчисленных и бесконечных пауз. Заговорил опять с трудом:

– Что бывает с ранами, которые не лечат? С язвами? С глубокими порезами?

– Они загнивают, сир.

– Загнивают. А опухоли? Что случается с ними?

– Они разрастаются, сир.

– Они разрастаются. Именно это и случилось с Краеугольным Камнем. Загнивание. Непомерное увеличение опухоли, которую не лечили. Гиблый лес, иначе не назовешь.

Жакар уставился в огонь, словно ждал от него подсказки.

– Девочка осталась жива, но отец запер ее в магическом круге. Внутри круга рос лес, и девочка тоже росла у волков, которые ее воспитывали. В конце концов она заметила, что она другой породы, и в день равноденствия потребовала, чтобы ей привели еще одну девочку. С каждой повторялась одна и та же история. Девочки вырастали, взрослели, дряхлели и ждали себе преемницу, когда наступало равноденствие. Они оставались безымянными. Даже не говорили по-настоящему, потому что им хватало знаков, звуков и мыслей.

– Потребовала, чтобы ей… – пыхтел Бенуа. Он так старательно и красиво выводил буквы, что сильно запаздывал.

– Оставь завитушки, мажордом. Того и гляди появится королева, нельзя терять ни секунды.

– Вы правы, сир, конечно, сир.

Бенуа подхватил несессер. Стоило упомянуть Гиблый лес, как мажордом съеживался, шкатулка соскальзывала на пол, и приходилось все время ее подбирать.

– Девочки росли в лесу, как внутри разбитого сердца. Страдание Петра разъедало их души, они не могли исцелиться. А самому Петру колдовство помогло мирно царствовать. Можно сказать, оно стало для него избавлением. Но то, что спасло тебя сегодня, вполне может завтра обернуться бедой, это всем известно. Вот беда и пришла. Спасение не пошло на пользу. Ты меня понимаешь, Бенуа? Петр отказался смириться со смертью, исключил ее из жизни. Однако они тесно связаны. Любой овощ, фрукт или ягода тебе это подтвердят. Возьми, к примеру, клюкву. Не знаю почему, посмотрел на тебя и вспомнил о развесистой клюкве. В общем, клюква растет, созревает, гниет и становится удобрением для будущей клюквы. Таков круговорот ее в природе. Нет смерти без жизни, нет жизни без смерти. Бежать от смерти противоестественно. Забыть о ней еще опасней. Когда противишься закону природы, она неизбежно мстит. Подумай о Гиблой бухте. Никто не вернулся оттуда живым, кроме экипажа Тибо. Дьявол знает, почему он уцелел. Там живут рыбы-чудовища, злобствуют опасные течения, вода ядовита. Лес внушает нам страх не без оснований. Что делает раненый пес, Бенуа?

Раненый пес. Жакар стиснул зубы. Без Стикса ему не жить.

– Ну-у… Кусается, сир? – предположил Бенуа.

– Да, так и есть, пес кусается. И Гиблый лес тоже. Он рычит, лает, готов вцепиться нам в горло. А мы? Мы стыдимся, боимся, стараемся его не замечать. И чем крепче закрываем глаза, тем больше опасность и тем нам страшней. Простая закономерность, мажордом. Пока убегаешь, враг жив, враг силен, он преследует тебя и когда-нибудь победит. Попадаешь в порочный круг, и он затягивает тебя в водоворот порока. Теперь, по прошествии многих веков, нужно сверхчеловеческое мужество, чтобы избавиться от древнего колдовства. Кто такой Проводник? Проводник – держись крепче – потомок майской первеницы и последнего полярного лиса. Видишь, порок захлестнул нас всех. Девочки тоже боятся. Боятся, что не получат больше майских первениц! А если такое возможно, вообрази, каковы последствия. Представь, что бывает, когда проклятое место становится все сильней и обретает власть над временем и пространством. Великая концентрация силы в единой точке. Вихрь закручивается все быстрей. Все стремительнее разрушения. Во времена Альберика Проводнику отдали Сидру. В Гиблом лесу один год тогда шел за три, теперь за пять. Скорость увеличивается, девочек требуется все больше. Но и это не спасение, потому что скопившуюся ярость невозможно сдержать. Она разорвет Гиблый лес и остров, уничтожит все вокруг. Поколение за поколением майские первеницы старались обуздать эту силу. Но они с ней не справились. Так было до Сидры. Потому что Сидра… Сидра другой породы.

Жакар замолчал, но рот у него приоткрылся, чтобы продолжить рассказ. Король наклонился вперед, чтобы читать яснее знаки в огне.

– Однажды с Сидрой случилось нечто важное. Она уже провела три года в Гиблом лесу, то есть девять лет по местному времени.

– Девять лет, сир? – удивился Бенуа.

– Да, девять лет, и я объяснял почему. Будь внимательней, мажордом, повторять я не стану. Ей исполнилось девять, давай пиши, в день крещения Тибо. Тогда на лбу прелестного малыша солнечный луч нарисовал цветок. Ты об этом знаешь не хуже меня, нам потом все уши прожужжали. Но ты не знаешь другого. В то же мгновенье цветок вырос там, где король Петр нашел королеву мертвой. Около того самого дуба. Белый цветок, белоснежный. И пока он цвел, сила леса ослабла. Словно Гиблый лес испустил вздох облегчения. У Сидры не было слов, чтобы выразить то, что произошло, ей в самом деле не хватало слов. Но она сказала: «Представь, что ты замерз и тебе принесли огонь. Представь, ты горишь и тебе принесли воды. Представь, ты тонешь и тебе дали глоток воздуха». В девять лет Сидра умела сама добывать себе пропитание. Она в совершенстве изучила все травы, коренья, лесную живность и фазы луны. Старик Френель с Энциклопедией – невежда. Он знал лишь то, что вычитал из книг. А Сидра… Не слыхала названий, зато физически ощущала возможности всего вокруг и могла управлять ими. Мыслила нервами, действовала биением крови. Жила инстинктом. И знаешь ли, никогда не ошибалась. Догадайся, кто сбивал ее с толку? Верно, люди. Потому что люди лживы. Так, по крайней мере, она считала.

Жакар с неожиданной резкостью повернулся к Бенуа и обнажил в язвительной усмешке клыки:

– Люди лживы или нет, как ты считаешь, мажордом? Да или нет? Скажи мне правду.

– Лживы, сир, определенно лживы, – подтвердил Бенуа, не поднимая глаз от бумаги.

Лично он имел достаточно возможностей в этом убедиться.

– Так вот, они лживы. Я лгу, ты лжешь, он лжет, мы лжем, вы лжете, они лгут.

Жакар долго сидел, опустив голову, потом продолжил:

– До появления белого цветка у Сидры не было никаких замыслов. Она должна была жить в лесу ради самого леса, как все остальные до нее. Она была хранительницей наследства короля Петра. Назовем его наследство горем. Петр оставил свое горе и отправился строить процветающее королевство в забвении. Горе сродни дереву, Бенуа. Рубить его напрасно. Если не выкорчевать корни, что случится?

– Они прорастают вновь, ваше королевское величество.

– Вот именно, они прорастают вновь. Майские первеницы – ростки горя. Сидра знала, что за ней придет следующая, а за той – другая. Вечно есть кому горевать. А еще Сидра чувствовала, что энергия Гиблого леса стала опасной. Сдерживай не сдерживай, но рано или поздно случится взрыв. Как показали сегодня ночью мятежники. Взрыв неизбежен, уж поверь.

Жакар снова понурился и уставился в огонь. Бенуа воспользовался его молчанием, чтобы дописать то, что не успел. Неужели король одобряет мятежников? Что за безумная ночь!

– Итак, повторяю. Сидра жила в ладу с природой. Медведь ел из ее рук. Она пила из ручьев, черпая воду овечьим черепом. Жевала чертополох без вреда для себя. Ночью слышала, как росла трава. Трава растет только по ночам, ты знал об этом, Бенуа? Нет? Ну и ладно. Слушай дальше: Сидра никогда прежде не встречала такого белоснежного цветка. В жизни не видела ничего прекраснее. Она его сорвала и съела. Не удержалась. Он оказался слишком сладким, приторным, но не в том суть. Главное, цветок подарил ей особенное переживание. Очень странное. Сидра попала вдруг в некий хрустальный мир, испытала нестерпимое счастье. Чтобы описать то мгновение, ей не хватало слов. Захотелось остаться там навечно, но в один миг все потухло, все кончилось. Вернулась привычная повседневная тоска. Отныне ветки деревьев казались прутьями клетки. Впервые в жизни девочке захотелось выйти из Гиблого леса. Или вылечить его, снять напряжение горя. Ребенком Сидра постоянно искала еще один белый цветок и, понятное дело, не находила. Больше всего напоминал его свет – ты удивишься, мажордом, – который она видела между Тибо и рабыней. Ты замечал их свет? Я – нет. Ну и ладно. Мне хочется пить. Принеси воды.

Лисандр свернулся клубком, вжался в стену. Что, если Бенуа найдет его? Однако тот, ошеломленный признаниями короля, побрел как в тумане по комнате и тут же наткнулся на ведро с водой. Забыв о гигиене, взял первую попавшуюся кружку со стола и зачерпнул из ведра. Жакар жадно выпил, утерся рукавом и быстро заговорил:

– Пораскинь мозгами, мажордом! Цветок как-то связан со всем остальным, не находишь? Прошли годы, прежде чем я догадался. Понимаешь, это единственное событие, случившееся одновременно внутри и вне Гиблого леса. За пределами магического круга и в его центре. Сидра съела цветок, и поэтому смогла выходить наружу и возвращаться, – другого объяснения я не нахожу. Тибо отмечен цветком света, поэтому и проник в Гиблый лес. Речь идет о параллельных мирах, Бенуа, а не о том, чтобы устроить пикник в лесу, когда вздумается. Сидра, единственная из майских первениц, научилась перемещаться из одного измерения в другое. Не всегда и не везде, вовсе нет. Опушка открывается лишь в одном определенном месте. Я знаю в каком, потому что однажды ночью проследил за ней. Она заметила, но не прогнала меня. Считала, что именно здесь вышел король Петр, поэтому круг разорван. Я не скажу тебе, где это, мажордом, слишком опасно. Вдруг ты вздумаешь пойти в Гиблый лес по грибы?

Бенуа задрожал и съежился.

– Вот так все и началось. В пятнадцать-шестнадцать лет Сидра время от времени совершала ночные вылазки. Поначалу с опаской, ведь с нашей стороны сплошные люди, то есть людей гораздо больше, чем животных. Она их избегала, всегда недолюбливала. После первой же встречи с человеком поняла, что внушает им страх и отвращение. Как-то раз мальчуган заблудился, разыскивая дом дровосека. Сидра хотела ему помочь, но тот помчался от нее с криком, ломая кусты. Больше она не пыталась ни с кем подружиться. Не привлекала к себе лишнего внимания.

Жакар вновь остановился. Бенуа торопился изо всех сил, тут уж не до каллиграфии!

– Сидра и в юности обладала удивительными способностями. Видела ночью как днем. Могла левитировать… Да-да, Бенуа, левитировать. Знаешь, как пишется? Ле-ви-ти-ро-вать. Говорила: «Если понять природу воздуха, это несложно». Свободно обращала реки вспять, вызывала северное сияние, зажигала огни на озерах, превращала в камень растения, двигала предметы на расстоянии. И это еще не все. Представь, могла влиять на погоду. Вызывать мороз или засуху. Тебе это ни о чем не напоминает, мажордом? Вот именно. Чувствовала заранее, за две недели, что будет землетрясение. Сверхъестественное могущество? Нет, в высшей степени естественное. Мы стараемся не замечать витальную энергию, жизненные силы, что поддерживают наше существование, заставляют бороться со смертью. А они обладают невероятной мощью. Если научился ими управлять, ты непобедим. Для Сидры нет ничего невозможного. Поверь, Бенуа, абсолютно ничего.

Жакар выдержал эффектную паузу, чтобы мажордом прочувствовал весомость этого факта. Но бедняга Бенуа, раздавленный немыслимыми откровениями и потоком вопросов без ответов, едва ли смог оценить его красноречие.

– Как ты понимаешь, в конце концов Сидра отказалась от поисков белого цветка. Осознала, что нет волшебного эликсира, чтобы исцелить Гиблый лес. И тогда приняла величайшее героическое решение спасти его сама. Стать целебным цветком. И, как белый цветок, жить в лесу и вне леса одновременно.

Жакар принюхался, нагнулся, бросил в огонь новое полено.

– Вспомни Сидру, мажордом. Она вызывала у тебя страх и отвращение, не спорь. Ты считал ее зловещей и злокозненной, впрочем, все ее считали такой… Один я не могу забыть, что всю свою жизнь она посвятила поиску изумительного цветка и хрустальной гармонии, способной принести покой ее миру. Я сын Сидры. И боюсь ее не меньше других. Но для меня она окружена светом, к которому всегда так стремилась.

У Жакара пересохло в горле, губы побелели. Еще ни разу в жизни он не исповедовался. Настал момент очищения. Он так долго носил все это в себе и ни с кем не делился, что теперь ему показалось, будто душа уходит вместе с тайной. Слова звучали невнятно, голос охрип. Король даже сидеть не мог, поэтому отодвинулся от огня, сполз на пол и растянулся на соломе.

56

Овцы непрерывно блеяли с тех пор, как пастух укрылся в овчарне. Сумерка задремала на ближайшей ели. Скорчившись возле перегонного куба, Лисандр опасался, что не сможет потом разогнуться. Ноги отчаянно затекли. Бенуа мечтал, чтобы все это поскорей закончилось. Признания короля, слишком опасные, слишком личные, испугали его не на шутку.

Мажордом со шкатулкой развернулся в сторону импровизированного ложа. В лунном свете отчетливо виднелась четырехпалая рука Жакара, безжизненная, обмякшая. Остальное потонуло во тьме. Король неподвижно лежал на двух половицах, прикрытых соломой. Бенуа счел, что поставлена последняя точка, и начал вытирать перо. С соломы внезапно послышался глухой голос:

– Короче, дикарка.

Бенуа вновь открыл чернильницу.

– Ногти черные, длинные как когти, кожа обветренная, дубленая, на ногах твердые мозоли, как копыта. Зверюга, что ходит то на двух задних лапах, то на всех четырех. В конце концов ее заметили. Даже занесли в Энциклопедию Френеля. Сидра сама мне показывала статью и смеялась. Вообще смеялась над книгами. Как все, кто с дерева спустился. Ее ведь лес выучил, не школа.

Жакар повернулся на бок, лицом к Бенуа. Половицы заскрипели, король застонал.

– Два года она изучала ближайшую деревню с ветки. Ночью подбиралась поближе, весь день наблюдала без еды и питья, иногда там же и засыпала. Люди разговаривали, она не понимала ни слова. Зато заметила разницу между самцами и самками. Кто что делает, кто как одевается. Кстати, о самках. Виктория скоро нагрянет. Я давно уже говорю, Бенуа? Ты все записал? Да? Успеваешь за мной? Продолжим. Не медли, я тороплюсь. Мне обязательно надо успеть.

– Боюсь, бумаги не хватит, ваше королевское величество, – заметил Бенуа, заглядывая в карман на крышке несессера.

– Пиши на оборотной стороне. Не отставай!

– Слушаюсь, ваше королевское величество.

– Деревенская жизнь очень ее удивляла. Казалась сложной и загадочной. Зачем рубить зеленеющие деревья и убивать здоровых животных? Заметь, она не осуждала, просто не понимала. Как-то выучилась говорить на нашем наречии, и я снимаю перед ней шляпу… Я никогда не ношу шляп, это оборот речи, мажордом. Постепенно заметила, что люди думают одно, а говорят другое, в отличие от животных. Потом картина окончательно прояснилась. Оказывается, существует король, у короля есть королева, и королева – женщина. Быть королевой означает влиять на короля.

Жакар вгляделся в лицо мажордома. Понимает ли тот, о чем сейчас пойдет речь? Об убийстве. О тайне пола. Но Бенуа ничего не видел дальше своей хорьковой мордочки и конца страницы.

– План Сидры по-детски прост. Первое: убрать королеву. Второе: занять ее место. В действительности на ее пути возникло множество препятствий. Нужно изучить дворец. Нужно хотя бы его найти. Дворец далеко, путь к нему труден. Она шла ночами, переползала из канавы в канаву, перепрыгивала с дерева на дерево. Пряталась в садах, находила заброшенные жилища, где отсиживалась днем без еды и питья. Сидра без труда узнала королеву Элоизу, ведь все ей кланялись. Смех королевы ее встревожил. Смех недоступен первенице. Она могла ходить по воде, разгонять тучи, но смеяться не умела. Даже улыбка причиняла ей боль. Затем Сидре понадобилась одежда. Пришлось бродить по окрестным деревням и красть. Понадобилось оружие. Тут все просто. В Гиблом лесу полно смертельных опасностей. Ядовитая змея сама выползла ей навстречу. Три дня Сидра держала ее в плетеной корзинке. Змея шипела, и она ей отвечала. Так нашлось имя. «Сидра», – жаловалась голодная змея.

Бенуа едва сдерживал дрожь. Мало сквозняков в проклятой лачуге, еще и Жакар нагонял страху.

– И вот Сидра покинула лес. На четвереньках, кудлатая, с черными ногтями. Забралась на иву возле пруда, потому что Элоиза часто приходила туда по утрам. Стала ждать. Ждала долго. Погода испортилась, и королева не выходила. А потом засияло солнышко. Засияло на беду, Бенуа. Элоиза приблизилась к иве в белом длинном платье, шлейф шуршал на каменистой тропе. Элоиза держала Тибо за руку, тот прыгал на одной ножке, коленки в ссадинах. Малыш болтал без умолку, а Элоиза, склонившись к нему, внимательно слушала. Трогательная картинка, не так ли?

Бенуа представил себе болтливого сопляка: ничего трогательного.

– Счастье так похоже на белый цветок, что в сердце Сидры закрались сомнения. Должна ли она разрушить это счастье? Должна. Ради Гиблого леса. Ради всего королевства. Волосы у Тибо светлые, почти белые. Сидра не могла глаз от него отвести. Он заворожил ее, а почему, она сама не знала. И вдруг заметила свет у него на лбу, невидимый прежний свет. Во рту ощутила сладость цветка. Понимаешь, мажордом, между моим братом и матерью особая связь.

Жакар не стал распространяться о том, сколько боли пережил из-за этого с самого детства. Тибо – человеческое воплощение белого цветка, вожделенного Сидрой. Она нарочно обижала пасынка, чтобы скрыть восхищение и довести задуманное до конца. Ей приходилось нелегко: Тибо рос, и росло его обаяние. Он обнаружил задатки не только доброго короля, но и счастливого щедрого человека. Когда он смеялся, все вокруг озарялось. Сидра знала, что Тибо суждено страдать. Из-за нее, из-за короля Петра, из-за Гиблого леса, что вскоре уничтожит королевство. Тибо не доживет и до тридцати. Когда он смеялся, Сидра чувствовала приближение преждевременной смерти.

Сколько бы ни прятала Сидра привязанность к пасынку за холодностью и пренебрежением, Жакар ее угадывал. Вел ревнивый счет проглоченным ласковым словам и тайным заботливым поступкам, потому что мечтал о такой же заботе и ласке. Заброшенный мальчик, которого мать никогда не любила. Мажордому незачем знать об этом.

– Так вот, Сидра вытащила змею из плетушки. Принц погнался за желтой бабочкой, а королева присела под любимой ивой. Вдруг на белое платье упала змея. Укусила за руку и ускользнула в траву. Вот и все. Так просто.

Бенуа наконец понял, что к чему. Убита? Королева Элоиза? Мажордом разом перестал писать и дышать, поднес перо ко рту и поставил на губе большое чернильное пятно.

– Что тебя так потрясло, мажордом? Или ты забыл свои собственные преступления? Кто спустил воду из королевской цистерны и чуть не утопил шестерых? Да, погиб всего один. Король! Колосс! Кстати, Сидру так огорчила его смерть, что она с тех пор пальцем никого не тронула. Даже овцы, зарезанные волками во время великих холодов, представь себе, были больны и не дотянули бы до весны. Покончить с ними разом – не убийство, а милосердие. А вот мы с тобой, Бенуа… Мы продолжали убивать понемногу ежедневно. Давай пиши. Маленький Тибо посмотрел вверх на крону дерева, и Сидра состроила ему гримасу вместо улыбки.

– Пишу, сир, – пискнул Бенуа, стараясь уместить на узких полях бисерные буковки.

– Да, гримасу, и пока он бегал за помощью, спряталась в лесу возле часовни. Издалека видела, как сбежались люди, как они кричали и плакали. Ей все удалось. Она вернулась в Гиблый лес и провела там два месяца. Расчесывалась ветками, отмывалась в ручьях, подгоняла украденную одежду по фигуре с помощью козьих жил и иглы из клюва бекаса. Обрезала ногти острым отточенным камнем. Чистила зубы дикой мятой. Другая женщина в Гиблом лесу, та, что забрала ее младенцем, не пробовала остановить Сидру, поскольку знала ее упрямство. Ушла в прибрежную часть, ближе к морю. Она любила смотреть на кораблекрушения.

Жакар перевел дыхание. Все тело нестерпимо болело.

– Опустим детали. Главное, за эти два месяца Сидра сварила сильнейшее приворотное зелье. Ведь соблазнить мужчину – значит разбудить спящее в нем животное. А животных она знала хорошо. Испробовала множество составов. На себе и на самом непривлекательном существе в мире – на Проводнике. Они вместе пили каждое варево. В тот день, когда Сидра почувствует влечение к чудовищу, напиток готов. К чудовищу, Бенуа. В Гиблом лесу все возможно. Естественное и противоестественное. Сидра меняла соотношение ингредиентов, собирала разные травы, много раз ошибалась. Мучилась, но не отступала, хотя ее выворачивало наизнанку и все внутренности завязывало в узел. Она добровольно согласилась служить Гиблому лесу, а те, что служат, покорны и терпеливы, ты по себе это знаешь, Бенуа. Разве не так?

– Так, сир.

– Именно так. И вот однажды она позволила Проводнику положить ей черные лапы на плечи и попросила лизнуть ее в щеку. Еще! Еще! Еще! Вот так. Питье подействовало. Питье, что превратило Альберика в послушную куклу-марионетку.

Жакар задыхался. Жилка билась под глазом. Он перешел к самой болезненной части рассказа. Действующие лица всем знакомы, но правда о них скрыта от самых прозорливых. При первом упоминании о приворотном зелье Бенуа залил чернилами страницу, отложил ее и приготовился писать на обратной стороне другой. Молчание затягивалось, и мажордом вновь решил, что король мертв.

Нет, просто Жакар вновь переживал собственное рождение.

57

– Сидра пришла ранним утром в первый день Осенней ярмарки с кротовым пузырем, полным волшебного порошка. Она нарядилась в вечернее платье и сапоги мусорщика, украсила волосы орхидеями, от нее пахло жасмином. Все, кто тогда ее встретил, помнят о том до сих пор. На холме возле порта горожане угощались засахаренным миндалем и печеными яблоками. Сидра не решалась попробовать сладости. Толпа людей внушала ей ужас. Ты же знаешь Осеннюю ярмарку, мажордом. Перетягивание каната, жонглеры, клоуны, акробаты, нищие, калеки, пьяниц без счета, потому что некому их считать. Любой растеряется и заблудится, что говорить о лесной дикарке? Сидра чуть не сбежала обратно в лес. Но и ярмарка небесполезна. Альберик поневоле выполз из норы, хоть и в трауре. Король оплакивал любимую королеву, тосковал по ней люто. Сидел в отдалении под балдахином, подперев подбородок рукой, уставившись в пустоту, грустный и беззащитный. Сущая жертва. Сидра победила заранее.

Губы Жакара тронула улыбка, как будто он хотел сказать: «Браво, Сидра!» И одновременно: «Бедненький Альберик!»

– Манфред лично положил лишнюю гирьку на весы Судьбы. Представь, Бенуа, если б он только знал! Он направлялся к королевскому помосту с лимонадом и пирожными. Сидра подставила ему ножку, хочешь верь, хочешь нет. Манфред растянулся во всю длину, а ты знаешь, какой он длинный. Она перехватила поднос налету. Пока Манфред поднимался, отряхивал пыль, Сидра исполнила задуманное. Подсыпала порошок в лимонад, и дальше все пошло как по писаному. Час спустя Альберик, вопреки традициям и приличиям, внезапно покинул праздник и отвел Сидру в свою спальню. Меня, похоже, зачали до заката солнца. Памятный закат! Вихрь влетел в открытое окно, покрыл постель золотыми листьями, унес красные шторы. Его призвала Сидра, захваченная собственной игрой. Околдованные, они вцепились друг в друга намертво и не могли оторваться. Нечего так смотреть на меня, мажордом. Тоже мне, святоша!

Бенуа залился краской. Никогда ему не хотелось заглянуть в чужую постель, уж тем более – в королевскую. Кляксы множились на прекрасной бумаге, запись становилась неразборчивой. И Бенуа радовался, мечтая вымарать побольше подробностей. А Жакар продолжал, не обращая на него внимания:

– Альберик не желал расставаться со своей новой страстью. Придворные терпеливо пережидали новую напасть. Сидра не умела связать двух слов, прежде не видала вилки, никогда не носила нижних юбок. Красивая? Ничуть. Хорошенькая? Вряд ли. Сапоги мусорщика вызывали насмешки, однако она никому не показывалась босая. Ступни, затвердевшие как копыта, ее бы выдали. Голых ног не видел даже Альберик. Один Френель догадался, кто она, обнаружив ее пристрастие к сырым угрям. Отсутствие воспитания и хороших манер заметили все, но только мудрый старец обратил внимание на то, как она усмирила необъезженного жеребенка одним взглядом. Кошки ходили за ней по дворцу как привязанные. Травы она собирала необычные, неизвестные ему. Много раз Френель пытался предостеречь короля, однако того ослепила страсть, тут уж ничего не поделаешь. Никто и глазом не моргнул, как Альберик женился на Сидре.

Бенуа на долю секунды задумался: что стало бы с его собственной судьбой, если бы он подсыпал волшебного порошка в молоко с ванилью для Мадлен… Могучий порыв ветра внезапно сотряс лачужку, Бенуа вздрогнул, зябко поднял воротник, уронил перо и все забрызгал чернилами.

– У Сидры хватало порошка, чтобы поддерживать привязанность Альберика до моего рождения, но тут ей встретилось неожиданное препятствие. Держу пари: ни за что не догадаешься какое, Бенуа! Препятствием стало счастье. Альберик потряс ее до глубины души. Она помнила наизусть рецепт искусственной страсти, все шестьдесят семь ингредиентов, и сколько их нужно перемалывать, а сколько варить, но никогда прежде не засыпала на плече любимого. Счастье не входило в ее планы. Сидра растерялась. Испугалась, что предаст Гиблый лес. И, чтобы сохранить трезвый ум, отказалась от волшебства супружеского ложа. Перестала готовить приворотное зелье и больше никогда не переступала порог королевской спальни. Она рассчитывала на меня, я отныне служил связующей нитью. Что бы ни произошло, она навсегда останется матерью принца. Вот оно как, мажордом. Их страсть – самая пылкая и самая краткая за всю историю королевства. Альберик до конца дней не мог понять, что же такое с ним случилось, а Сидра затворилась в Северном крыле. «Затворилась» – правильное слово, даже если это затворничество особого свойства. По сути, она всегда оставалась одинокой. Такой ее сделал лес, и этого не исправишь.

Жакар вздохнул.

– Видишь ли, Бенуа, все считали, что Сидра никогда не покидала дворца, но это не так. По ночам она часто бродила снаружи. Не любила домов. Как можно жить в коробке? Действительно, хороший вопрос. Предпочитала есть руками, ходить без одежды, рычать, выпускать на волю телят, коров, свиней и кур. Нарочно вкалывала булавки в одежду, чтобы удерживать себя в узде. Булавки напоминали ей, что она должна двигаться медленно. Здесь ей все казалось тягомотиной после ускоренного времени в Гиблом лесу. Для всех, кто привык к лесному времени, жизнь королевства едва теплится. Лесные и стареют гораздо медленней. Возьми, к примеру, Стикса, долгие годы он оставался щенком. Мать стригла ногти раз в полгода, а волосы вообще никогда не стригла.

Жакар лег на спину и раскинул руки.

– Если присмотреться, не жизнь, а пытка. Иногда я думал, что она щадит нас, не хочет уничтожить. И снова снимаю шляпу. Она выбрала ад вместо счастья. Любой, заполучив в свое распоряжение мощное приворотное зелье, наладил бы промышленное производство. Только не Сидра. Ей чужда логика простых смертных. Кстати, о смертных: интересно, что поделывает Виктория? Бьюсь об заклад, красится, наводит красоту. Тем лучше, тем лучше… Я должен досказать. Самое интересное впереди. Бенуа, держись крепче. Речь пойдет обо мне.

Бенуа копался в листках, отыскивал свободное место и не стремился узнать продолжение истории. Жакар, по его мнению, слишком быстро перешел к собственной персоне.

– Роды легкие. Сидра родила меня без посторонней помощи и сразу сожрала плаценту, как поступает большинство звериных мамаш. Дурачки Фуфелье и Плутиш увидели, что у роженицы полон рот крови, а на руках тепленький скользкий малыш. Идеальный отпрыск, как говорят. Я спокойно спал по ночам, улыбался, отвечал агу-агу – все как положено. Но Сидра непременно хотела, чтобы я занял трон и твердой рукой расчистил ей путь к нему. Идеального отпрыска мало. Нужен сильный сын, дикий сын. Помощник у Сидры – лишь Гиблый лес, к нему она и обратилась. Для начала получила волка-собаку, познакомив кобеля с лесной волчицей, и наделила его долгой-предолгой жизнью. Стикс стал моим вечным спутником. Но это еще не все, Бенуа. Еще не все. Слушай хорошенько! Нам следовало породниться кровно. Щенок пил молоко моей матери, а я пил молоко волчицы. Одним словом, мажордом, мы стали насельниками двух миров.

Бенуа вновь уронил перо, Жакар не стал его дожидаться.

– Сидра, готовя снадобья, не раз ошибалась. Она хотела получить мальчика-хищника и пса-помощника. Трудилась целую зиму в Северном крыле, и Амандина ей помогала. Не боялась испачкать руки и умела держать язык за зубами. Служанка обожала мою мать. Даже погибла под обломками во время землетрясения, спасая ее. И вот, пожалуйста, я король! С тех пор как я на троне, Гиблый лес не бесчинствует. Времена года своим чередом сменяют друг друга, зимы мягкие, дожди обильные. Королевство процветает. Но это еще не все, Бенуа, держись: в мое царствование впервые майскую первеницу не принесут в жертву. Я освобожу Краеугольный Камень от проклятия. Как? Не знаешь?

Бенуа молчал, недоверчиво поглядывая на короля. Трудно догадаться, каким образом жестокий тиран вдруг превратился в долгожданного спасителя. Мрачные обряды черной магии вконец запутали несчастного мажордома.

– Да-да, Бенуа, ты в полном недоумении: кровь собаки, молоко волчицы… Трудно в это поверить, знаю. Вспомни Проводника. Сидра произвела множество тайных операций, переливала кровь, трудилась над нашими со Стиксом оболочками, эфирной и физической. Пусть любопытство замучает тебя до смерти, я все равно не скажу, что именно она делала, потому что и сам не знаю. Вполне могли получиться пес-хищник и мальчик-помощник, однако и на этот раз удача ей улыбнулась. Я пил молоко волчицы. Я обменялся кровью со своим псом не один раз и не два, а множество раз. Кровь проникает повсюду, влияет на сердце, питает органы. Я мог погибнуть запросто, но я ее сын, я выжил, я крепкий. Теперь у меня сердце пса, собачий нюх, слух, клыки и все прочее. Все отлично работает. Ну почти что.

Жакар внезапно остановился, как бегун, налетевший на стену. Больше он ничего не скажет. Даже думать об этом больно. Сидра заменила милого малыша звероподобным чудищем, мощным, как лес, и бесплодным, как мул. Он смел с дороги не только брата, но и отца, сжег заживо старика-ученого, когда тот заподозрил его в убийстве. Однако мать не смогла уничтожить душу маленького сына, пришедшую из иного мира. Всю свою жизнь Жакар не был полностью чудищем Сидры и не был самим собой. Он не хотел этого знать, но всегда о чем-то догадывался. Обнимая погибшего Стикса, король вдруг понял, что младенец, брошенный в темном склепе, упорно ждал, когда же за ним придут. Тоже выжил и громко заявлял о своих правах.

На этот раз наступила по-настоящему мертвая тишина. Бенуа больше не сомневался в смерти Жакара. Он набрался мужества и приблизился к покойнику, как вдруг тот поднял руку, прижал ее к своему песьему сердцу и тихо произнес:

– Я чудовище. Мое единственное оправдание в том, что моя мать – колдунья и я ее творение. Стикс ушел, вместе с ним ушли чары.

Жакар чувствовал пустоту внутри. Тело мягче старого одеяла под головой. Разум спокоен и неподвижен, как болото. Он закончил рассказ, но финал остался открытым. Потому что король не знал, чем закончится его история. Сидра следовала своей устрашающей логике. Продвигала его к трону, но он не знал, с какой целью и надолго ли. Он хотел воспользоваться холерой и отстранить Мириам, но Сидра помешала ему. Он сделал отравленную погремушку, мать бросила ее в воду. В день осеннего равноденствия она потребовала отнести Мириам в лес. В Гиблом лесу всегда две первеницы, а женщина, вырастившая Сидру, умерла. Забрать девочку в лес в порядке вещей, но почему именно принцессу? Чтобы навсегда лишить ее короны или чтобы оградить от опасности?

Тишина установилась надолго. Бенуа отложил перо и стал растирать руки. Сухожилия воспалены, липкий неотвязный страх замучил. Приворотное зелье, пожирание плаценты, мутации, черная магия, – на лбу у Бенуа выступил холодный пот. Вместе с тем ему казалось, что перед ним открылась благоприятнейшая возможность. Финал близок. Внезапная откровенность, бессилие и глубокая тоска короля, смерть Стикса – верные свидетельства того, что тиран изменился. Честолюбивый Бенуа опередил множество других придворных: ослабевший монарх нуждался в поддержке, а тот, кто поддержит его, станет управлять королевством.

В роковую ночь, в свой последний час кого призвал Жакар? Мажордома. Никого другого. Исповедь умирающего – неопровержимое доказательство того, что Бенуа высоко поднимется. Он воображал себя постоянным наперсником короля, его правой рукой, левой ногой, всеми щупальцами. Спал и видел, как подожмет хвост герцог Инферналь, как Наймит укатит в дальние страны вместе с коллекцией вышитых жилетов. Да! Бенуа – не только самый молодой мажордом на острове и во всех Северных странах, но еще и самый знаменитый!

Он аккуратно сложил бумаги, чтобы хоть немного успокоиться. Хорек, завитой как пудель, с пастью, измазанной чернилами. И тут Жакар окончательно его ошеломил.

– Бенуа, я все обдумал, – сказал король, не повернув к нему головы. – С сегодняшнего дня назначаю тебя правителем острова. Единоличным и полновластным.

Бенуа онемел. Монаршая милость превосходила самые дерзкие мечты. Неподдельный восторг он прикрыл, на всякий случай, фальшивой скромностью.

– Меня, ваше королевское величество? – переспросил Бенуа, прижав обе руки к впалой груди.

– Тебя! Кого же еще? Отныне ты полноправный хозяин, серый кардинал. Ты великолепно справишься с этой ролью.

– Вы слишком щедры, ваше королевское величество, я не могу принять такой дар. Нет, это невозможно. Вы назначаете меня правителем острова, я не ослышался?

– Белого острова, само собой.

Бенуа снова онемел. На этот раз надолго.

– Отправишься на заре с очередной партией осужденных.

Жакар искоса наблюдал за мажордомом, наслаждаясь муками живого воплощения всех низостей, какие ведут к трону. Король презирал его вместо себя самого, и крах карьеры жалкого подхалима доставлял ему огромное удовольствие.

Собрав все силы, Жакар поднялся с пола и сел на кровать. Обратившись в глубину комнаты, сказал:

– Гиблый лес открывается только своим. Чужакам следует избавиться от своего запаха, двигаться при луне, не выходя за пределы спасительной тени. Если заблудишься, случится беда.

Бенуа заглянул в темный угол и никого не увидел. Но Жакар прекрасно знал, что Лисандр остался в комнате. Понимал, что мальчишка никуда не ушел. Оглушенный взрывом, король его не слышал, зато чуял. Запах перьев пустельги и песьей крови. Вонь перегонного куба тоже.

Он рассказал все это для одного Лисандра.

Как бы невзначай помог преодолеть запретную границу. Против логики и здравого смысла, повинуясь инстинкту, Жакар отправил мальчика в Гиблый лес, чтобы тот завершил его историю, приблизился к неведомому финалу. Конечно, он мог бы поговорить с ним с глазу на глаз. Но предпочел доверить свою тайну при свидетеле. Почему? Король не верил, что переживет потерю Стикса и что Лисандр вернется невредимым из Гиблого леса. Кто-то еще должен хранить тайну, немой и послушный. Поэтому он вызвал Бенуа. Поэтому отправил мажордома на Белый остров.

Лисандр сидел скорчившись в темном углу. Он гадал: выйти ему на свет или нет, как вдруг дверь широко распахнулась, и в комнату влетела крестьянка, каких никто отродясь не видывал. Виктория ворвалась вместе с зимой, вмиг уничтожив тепло от тлеющих поленьев.

– ЖАК! ЖАААК! ООО, ЖАК! – закричала королева, бросаясь к Жакару.

Шелковые чулки и деревянные сабо, норковая шуба под джутовой накидкой и теплая меховая шапка. Жакар поднял руку, останавливая ее. Он еще не решил, как поступит с Викторией, с изменой и ублюдком в ее животе. Всего за сутки вся его жизнь рухнула. Без резких движений и опрометчивых решений Жакар ждал, пока пыль уляжется, удивляясь собственной мудрости.

Два мушкетера остались у порога, еще один гость позволил себе войти. Герцог Инферналь явился, чтобы узнать, сильно ли пострадал король. Он успел переодеться, сменил один бархатный камзол на другой, только бородку не отряхнул от пепла. Жакар не позволил ему приблизиться. Еще один предатель. Еще один приговор. Ни разу в жизни король не чувствовал такой безнадежной тяжкой усталости.

– Я вызвал мажордома, и никого больше, – сказал Жакар незваным гостям. – Вы утомительны, а я и так утомлен. Пошли, Бенуа, возвращаемся во дворец. Ты никому не скажешь ни единого слова в эту ночь и завтра утром. Прибыв на место, болтай сколько влезет.

Жакар вытащил из кармана две монеты и положил на стол.

– Пастуху. Пусть купит матрас потолще, стулья покрепче, дрова получше. Пусть купит сухие ясеневые поленья. А перегонный куб выбросит. Немедленно. Это незаконно.

Инферналь подошел к столу. Монеты показались ему подозрительными.

– Что касается незаконности, сир… Это же тибо?

– У вас глаз – алмаз, Инферналь. Вы прирожденный банкир.

– Но, сир, это же тибо…

– Тибо, Инферналь. Почему бы и нет?

Жакар носил с собой две монеты с того самого дня, когда они соскользнули с глаз погибшего короля. Он берег их, чтобы не забыть непрошеное видение: младенца, брошенного в темноте. Теперь малыш понемногу занимал пространство, освобожденное Стиксом. Монеты ему больше не нужны.

– Бенуа! Подай мне шкатулку!

Бенуа дрожащими руками протянул исписанные листы вместе с несессером и проводил испуганным непонимающим взглядом решительный взмах монаршей длани, отправившей весь рассказ в огонь. Длительное повествование, продиктованное языками пламени, осветило всю комнату, вернувшись туда, откуда пришло.

58

– Гиблый лес открывается только своим.

Король подразумевал Стикса.

– Чужакам следует двигаться при луне, не выходя за пределы спасительной тени.

Луна никогда не станет полнее, ближе и ярче, чем теперь, когда она очистилась после затмения.

Смысл послания предельно ясен.

В два часа ночи Лисандр почувствовал острый голод, однако поспешно ушел, даже не попрощавшись с пастухом. Мальчик миновал поле и вернулся к Гиблому лесу, посвистев Сумерке, чтобы та не отставала. Увидел мертвого пса на том же месте, где его оставил. Ветки оплели труп, он стремительно разлагался. Гиблый лес забирал собаку себе.

Задние лапы Стикса, лежащие на поле, остались нетронутыми – крепкие сухожилия, мощные когти. Лисандр попытался вытащить Стикса, но не смог сдвинуть остов с места, тот как будто пустил корни. Попробовал обрубить оплетавшие его ветки, они принялись яростно хлестать воздух. Тогда мальчик вновь схватил Стикса за лапы, приложив все силы, накопленные в кузнице, все нетерпение, переполнявшее его в долгие ночи, когда он напрасно бродил по опушке леса. Стикс – входной билет. Он так нужен Лисандру!

Лес и мальчик как будто играли в перетягивание каната. В конце концов лес уступил, но вернул пса освежеванным, с разодранным брюхом.

Жуть.

Внутренности вывалились наружу вместе с желтоватым жиром и темной запекшейся кровью. При свете луны поблескивал череп, мертвый глаз вспыхивал желтой жемчужиной в черной глазнице. Слышалась трупная вонь. Лисандра затошнило.

Он не стал медлить, потому что иначе бы убежал. Принялся торопливо потрошить Стикса. Кишки обрушились ему прямо на сапоги. Лисандр погрузил обе руки в брюшную полость, чтобы очистить ее. Пока очищал, его дважды стошнило. Внутренние органы выскальзывали из рук и возвращались на привычное место, где жили всегда. Но он упрямо вырвал по очереди легкие, печень, желудок, почки, мочевой пузырь. Кое-как удалось раздвинуть застывшие лапы. Мускулы похожи на сухие веревки. Лисандр вырубал кости и жилы ножом.

Он был по локоть в крови, экскрементах, слизи, лимфе, когда отошел в сторону посмотреть, что же у него получилось. Освобожденная от внутренностей оболочка Стикса чернела под луной. Лисандр набрал побольше воздуха в грудь и накинул на себя Стикса как плащ. Странное ощущение! Мальчик почувствовал себя уютно в пахучей влажности. Голова Стикса легла ему на голову, передние лапы свесились по плечам, задние болтались около лодыжек. Луна нарисовала перед ним чудовищную тень, две руки, четыре ноги, челюсть надо лбом. Осветила Сумерку. Птица в недоумении парила над ним. Как только Лисандр остановился перед березами, пустельга мгновенно улетела.

Березы – портал, о котором говорил Жакар. Они уже начали трепетать. Неужели действительно пропустят мертвого пса-волка? Лисандр вспомнил: в день битвы Жакар привязал Стикса к столбу по другую сторону поля и сам не подходил к Гиблому лесу. Неужели лес откроется, если они приблизятся? Вершины берез засветились перламутровым блеском. Казалось: иди, путь открыт. Но у Лисандра еще не зажила рука, которую он пытался просунуть внутрь (только руку!), и мальчик медлил.

– Без страха нет отваги, – сказал ему Тибо, что бродил рядом, но Лисандр его не услышал.

Отвага Лисандра питалась гневом. Зная это, он стал нарочно растравлять себя, вспоминая все несправедливости. Мириам отняли у родителей. Тибо поседел молодым. Эма чуть не стала снова рабыней. Блеза зарезали. Феликса утопили. Ярость поднялась внутри, живая, ощутимая. Он взмахнул рукой, по березам пробежала дрожь, они изогнулись, вершины переплелись, возникло подобие готического портала, украшенного чудесным узором из веток. Видение весны посреди стужи. Розовеющие почки раскрылись, превратились в серебристые листочки в форме сердечек. За порталом вилась дорога, обрамленная кристаллами кварца, и терялась в мерцающей синеве иного, зачарованного мира. Светящиеся огоньки медленно текли по обеим сторонам дороги, сплетая волшебную ткань. Сердце Лисандра чуть не выпрыгнуло из груди, он ударился головой о пустой собачий череп. Никогда еще Лисандр не видел такого ослепительного синего цвета и такого манящего света. Сам того не заметив, он безрассудно шагнул в лес.

Портал сразу же закрылся за ним. Лисандр даже не обернулся. Как завороженный двигался между светящихся полотен, уверенный, что идет по Млечному пути. Льдинки складывались в мозаику, выстраивались в прозрачные колонны. Тысячи подснежников склонили венчики на светящихся стебельках. Причудливое сплетение веток так ясно отражалось на ледяной глади, что казалось, будто ступаешь по кружевам. Каждый шаг Лисандра разбивал узор, но он тут же восстанавливался снова.

Мальчик боялся, что попадет в ад, и вдруг оказался в раю. Чувствовал под ногами многовековые геологические пласты, богатые, многообещающие, распираемые различными залежами, породами, таинственными родниками. Читал мысли колючек и семян, спрятанных синицами в трещинах коры. Ощущал вращение Земли, ход времени, заточенного в извечных циклах. Двигался как сомнамбула, позабыв советы Жакара.

Из всех врагов, которых Лисандр собирался одолеть, колдовство оказалось самым неожиданным и опасным. Тщетно Тибо пытался сгустить тени и усилить лунный свет. Слишком поздно. Синева внезапно почернела. Свод древесных крон сомкнулся над тропинкой.

Пребывая в лунатическом состоянии, Лисандр не сразу почувствовал, как сжало виски, как онемели руки и ноги, как со всех сторон к нему подкрался зловещий шелестящий шепот. Шрамы от когтей Стикса запылали на груди, обожгли резкой болью. Поверхность волшебного зеркала треснула, разбитая корнями. Синие узоры рассыпались угольной пылью. Узлы на деревьях вперились злыми взглядами, во тьме хрипло задышали дикие звери. Несказанный ужас охватил Лисандра, все вокруг ответило напряженной враждебностью.

Ад, настоящий ад.

Лисандр вышел за пределы спасительной тени. Стикс у него за плечами разлагался с невероятной быстротой, из пасти один за другим выпадали зубы, когти вывалились из лап, лапы отделились от тела. Каждый отвалившийся кусок поглощался льдом и в нем растворялся. Когда череп покатился по земле, Лисандр хотел обернуться, но единственный желтый собачий глаз пронзил его насквозь, пригвоздил, как приговор. Виновен. Ошметки трупа соскользнули вниз. Лес в один миг слопал их, и Лисандр остался один-одинешенек, мокрый, беспомощный. Без маски. Дрожащий от холода.

– Если заблудишься, случится беда.

Голова сейчас треснет. Ветки свяжут по рукам и ногам. Дикие звери разорвут в клочья. Все кончено. Лисандр отвесил себе пощечину, хлопнул по бокам, чтобы ожить, опомниться. Однако злотворный шепот не умолкал, змеился вокруг и внутри, похожий на ворожбу тумана в Гиблой бухте, на голоса равноденствия. Гиблый лес – живой гигантский организм, яростный и непобедимый. Чудовище. Дикий зверь. Лисандр вспомнил, будто во сне, что умеет понимать звериную речь. Как там напевал Блез? «Быть услышанным – значит наполовину исцелиться».

Мальчик прислушался.

Невыносимая какофония сперва оглушила его. Затем он различил с необыкновенной отчетливостью: белка разгрызла орех, бобер ударил хвостом по воде, волк прошел мимо, сова захлопала крыльями, енот-полоскун засопел внутри трухлявого пня, лягушки заквакали в тине прудов. Лисандр слышал, как охотятся, едят, спят, боятся, подстерегают добычу, прячась на деревьях, в щелях, в норах. Сверху, снизу, со всех сторон до него доносилась животная жизнь, животный страх, животный пульс. А еще внутри стволов тек сок, голодные корни ощупывали мерзлую почву, луковицы дремали, прошлогодние листья тлели, весна нетерпеливо ворочалась под покровом зимы, камни напряженно молчали, лава кипела в ядре земли, бесконечные галактики пульсировали в космосе. Всего вместить нельзя. Всю полноту, всю мощь, весь хаос, весь жизненный поток.

Лисандр сжался в плотный комок, зажал уши руками, уткнулся носом в корень. Но и с зажатыми ушами ощущал глухое бурление животных и растений. Низкий глубокий звук единой нарастающей волны. Отзвуки, как пена на гребне, рассыпались, удваивались, ветвились, множились, сливались воедино и вновь дробились. Лисандр застонал, чтобы заглушить нестерпимый гул, и вдруг услышал единственное, обращенное к нему слово: «Вернись».

– Вернись, вернись, вернись.

Его повторяли на тысячу ладов, на тысячу тонов, всеми голосами пищевой цепочки, всей экосистемой, горизонтом грунтовых вод. Безграничная печаль проникла в сердце Лисандра. Необъятная. Печаль всего мира. Вспышка молнии озарила череду умерших, неотъемлемо связанных с его жизнью. Молитвенные четки. Ушедшие, каждый из которых вложил частичку силы, благодаря которой Лисандр все-таки попал в Гиблый лес. Тень за тенью приближались они и снова исчезали. Утонувшие родители. Бабушка, умершая от горя. Заболевший в нищете, медленно угасавший дед. Худышка, свалившийся за борт. Блез, отказавшийся от лечения. Феликс, не пожалевший себя. Тибо со стрелой в горле. Смерть за смертью. Бесконечный траур. Лисандр отгородился от них, спровадил в бездну небытия. Превратил в окаменелости, в призраков, из-за которых нечего страдать. На самом деле каждому из них он хотел сказать всего одно слово: «Вернись!»

И сейчас он бы заплакал, если бы умел. Мальчик боднул головой корень, раз, другой. Сильней, больней. Обругал себя идиотом, попробовал встать на ноги. Он очень замерз. У него все болело. Вокруг тьма, ничего не видно. Непонятно, куда идти.

Лисандр двинулся наугад с мучительным шумом в ушах, с безутешной грустью и страхом в сердце. А вдруг лес похож на него или он сам похож на лес? Вдруг разгадка тайны в единственном слове: «Вернись!» Гиблый лес звал на помощь. Его нужно не победить, а вылечить. Но как же вылечить лес, если ты и сам болен? Лисандр чувствовал, что за ним следят, держат на прицеле. Он замерз, проголодался и боялся, боялся, боялся…

Сплошные препятствия, непроглядная тьма. Паника нарастала. Он долго шел, часто падал, да так и не выбрался. Возле обледенелой скалы набрел на ручей и, за неимением другой тропы, решил двигаться по его руслу. Тот впадал в Гиблую бухту, поэтому мальчик направился против течения. Прочие страхи смыли боязнь воды. Бездумно Лисандр вошел в ледяную влагу по пояс, та активно выталкивала его. На стремнинах и водоворотах приходилось цепляться за скользкие камни и ледяные гребни. Казалось, он углублялся в самого себя, углубляясь в чащу. Какая из глубин его погубит?

Бесконечный опустошающий путь. Наконец-то ночь посветлела. По берегам появились кусты. Запел дрозд. Лисандр онемел, окоченел и обессилел. Либо его притянуло магнитное поле, либо он больше не мог идти. Мальчик различил справа за обомшелыми деревьями лужайку, сразу вылез из ручья, добрался в размокших сапогах до ближайшего дерева и привалился к нему всем телом.

Перед ним возникло нечто странное, и сначала он решил, что ему мерещится. Куда бы ни взглянул, повсюду женские лица. Во мху, на коре, на папоротнике. Все какое-то неестественное: идеально круглая лужайка, устланная пеплом с зеленоватым свечением. Могучий дуб в центре словно бы спаян из множества разрозненных деталей. Корни поблескивали, как гигантские змеи, и взрывали почву вокруг. В корни вжалась плита из синего гранита. На ее полированной поверхности Лисандр увидел отражения первых облаков.

Нет, не мерещится. Лисандр понял это, заметив Сидру по ту сторону лужайки.

Она невероятно постарела. Седые пряди перемежались с темными, две глубокие морщины залегли около рта. Одежда свисала серыми лохмотьями. Королева стояла неподвижно, словно сама стала деревом. Лисандр тоже не шевелился. Он почувствовал, что Круг – святыня. Храм майских первениц.

На вид Сидра – само бесстрастие, но Лисандр почувствовал: она его ждала. Это она позвала его сюда. Звено цепочки и лоскут – указание, как открыть портал. Приглашение своего рода. Лисандр хотел бы достойно выдержать взгляд Сидры, однако все силы уходили на то, чтобы не упасть. Он обнял тополь, пытаясь устоять, но по шороху одежды понял, что сползает вниз к корням. Колени подогнулись, он больше не сопротивлялся и оказался на земле.

Сидра пересекла круг, четко прочертив в пепле диаметр, и остановилась возле Лисандра.

– Так. Вот и ты.

Лисандр мог поклясться, что падение ее позабавило, и если б она умела, то улыбнулась бы. Через секунду она уже казалась недовольной.

– Сам знаешь, как попасть.

Она считывала мысли Лисандра и обнаружила слишком много сведений о портале. Откуда он узнал? Ах да, конечно.

– Жакар. Жакар лишился пса.

Последовало долгое молчание. Сидра обдумывала разгадку и решила, что последнее слово все же осталось за ней, потому что только она одна знала правила игры.

– Пришел за принцессой?

Лисандр открыл рот, но от ужаса ничего не смог ответить. Язык покрылся пеплом, мозг отключился.

– Ты не готов. Потом. Может быть.

Сидра сжала тонкие губы. По правде сказать, она сама не готова. Чтобы воссоздать и тем самым разрешить давнюю драму, королю следовало найти в Гиблом лесу принцессу и королеву, а всем остальным – споспешествовать их встрече. Причем каждый актер должен сначала привести к благополучной развязке собственную сюжетную линию. Таково непременное условие уничтожения злого заклятия. Маленькая Мириам отлично подготовилась к своей роли, а вот все остальные никак не вызубрят реплики. Даже Сидра.

– Научись терять, чтобы победить, Лисандр.

Что-то внезапно отвлекло внимание Сидры. Она словно отвернулась, не шевельнувшись. По ту сторону Круга промелькнул белый силуэт. Подвижная зыбкая дымка задержалась на долю секунды, взглянула на Лисандра и смешалась с туманом леса. Белая тень, видение.

Мириам.

Сидра не позволила Лисандру присмотреться и удивиться. Властно взмахнула рукой, и вся природа вздыбилась. Каждая частица пришла в движение. Лисандр отделился от собственного тела и слился с безграничным знанием, с безличным миром черных дыр, туманностей и галактик, с беспредельной Вселенной. Он стал Всем. Растворился в абсолютном Ничто.

Завыл волк. За ним второй. Тьма скрыла Круг.

Лисандра не стало.

59

Облако с розовым краем в безмерности чистого неба. Вот что увидел Лисандр, открыв глаза. Все болело, вплоть до костного мозга и луковиц волос. Он сморщился. Каждую морщинку саднило. Услышал невдалеке шаги. Башмаки шаркали по камням дороги, стихли, зашуршали по траве, по мягкой почве. Кто-то приближался. Откуда? Трудно сказать. Чтобы понять, нужно повернуть голову, а это невозможно. Встать? Не может быть и речи. Он рассыплется в один миг.

Башмаки остановились. Грузная масса заслонила солнце. Большая шляпа, спутанные волосы, зоркие глаза под тяжелыми веками, седая борода длинными косицами. Бродяга.

Потыкал Лисандра башмаком, просящим каши.

– Ты помер или жив еще?

Лисандр хотел ответить, но рот мгновенно наполнился кровью.

Бродяга выпрямился, скрестил на груди руки, посмотрел на безжизненное тело, распростертое у ног. Сдвинул шляпу набекрень, уставился куда-то за горизонт, словно ждал оттуда ответа. Лисандр испугался, что бродяга его бросит.

Но нет. Тот обхватил беднягу одной рукой под затылок, другой под коленки, осторожно поднял и, прихрамывая, понес через поле.

Лисандр чувствовал каждую жилку. Желчь добралась до горла. Три зуба мешали ворочать языком.

В последующие дни перед Лисандром кружил рой картинок, голову разрывали пронзительные звуки, потом он проваливался в пустоту. То слишком холодно, то слишком жарко, то слишком сухо во рту. Мириам проплывала под ресницами белой дымкой. Он протягивал руки, звал ее, не в силах удержать. Круг замыкался и скрывал девочку.

Бродяга обтирал ему лицо влажной тряпкой, вскрывал гнойники, вытаскивал шипы. Заворачивал в тяжелые влажные шерстяные одеяла. Заставлял глотать бульон, убирал за ним рвоту. Лечил язвы травами, стирал каждый день бинты и развешивал их, как белые флаги, на ветвях у самого потолка. На ветвях? У потолка? Лисандр пригляделся повнимательней. Действительно, на потолке переплетались ветви. Бинты увлажняли их, капли стекали вниз, собирались в океаны, в причудливую подвижную географию. Вот карта морей. Целый атлас. Лисандр различал названия королевств, океанов, но те испарялись мгновенно вместе с водой.

Лисандр чувствовал, как корни раздирали ему бока, тщетно искал свежий воздух в смолистом дыму душной комнаты. Мириам светловолосая, как Тибо. Потолок перемещался, снижался, кружился. И Лисандр вместе с ним. Башмаки незнакомца скребли земляной пол. Их разинутые рты просили каши. Хозяин разговаривал сам с собой ровным спокойным голосом. Иногда забытье разворачивало перед Лисандром белые пляжи покоя, и тогда он просил жалобно: «Вернись, вернись, вернись!» К нему навстречу бежали страницы из книг, вырванные Лавандой, виола да гамба, крыло казарки, красный хлеб Матильды, пылающая кузница Шарля, бульон, который заставлял его пить бородач, усадив к себе на колени.

Сколько прошло часов, дней, недель? Подснежники и первоцветы уступили место крокусам, а потом нарциссам, тюльпанам, сирени. Муравьи собирали нектар с нераспустившихся пионов, крачки потянулись к Белому острову, ветер потеплел. Но комната не ведала перемен до того дня, пока Лисандр не открыл глаза и не увидел неподвижный потолок. Тот больше не вращался, не падал, не нападал.

Дым не разъедал горло. Ладони, ступни, пальцы рук и ног на месте. Мальчик даже приподнялся на локте. Бока болели, но вполне терпимо. Две-три минуты продержался и снова рухнул на подушку, успев немного осмотреться и задать себе вопрос: «Где я?» Округлое тесное помещение, полная тишина. Переплетенные ветки действительно поддерживали свод. Вогнутые стены из соломы, глины и навоза. Подобие лежанки из тех же материалов. Оно становилось то столом, то сиденьем, то полкой. Где же он? Под землей? Окон нет.

При свете тлеющих углей видны башмаки, старый котелок, фарфоровая посудина, служившая ночным горшком. Спаситель Лисандра спал на лежанке напротив, завернувшись в плащ некогда винного цвета, подложив под голову шляпу. Лисандр вытянул шею, чтобы получше рассмотреть лицо, заросшее седой бородой. Все в морщинах, как у нищих стариков или больных. Впрочем, нищие старики обычно болеют. Крепкая рука с аккуратно подстриженными ногтями и обручальным кольцом на пальце.

Чистые ногти, обручальное кольцо… Бродяга ли он? Старик пошевелился, и пуговица на плаще блеснула в слабом красноватом отблеске углей. Лисичка!

Лисандр тяжело откинулся назад. Трудно поверить, однако… С закрытыми глазами мальчик прислушивался к ветру, что задувал в потолочную дыру. Рядом с Лисандром ворочался во сне Гийом Лебель.

60

Когда Лисандр опять проснулся, он был один. Ночь сейчас или день? Единственная возможность узнать – заглянуть в потолочную дыру, куда уходил дым от очага. Лисандр сумел до нее добраться и увидел кусочек голубого неба. Полдень, весна, солнце. Он как раз разглядывал небосвод, когда дверь отворилась.

– Жив, пострел!

Капитан закрыл дверь ногой, ведь в руках нес охапку дров. От неожиданности Лисандр ткнулся носом прямо в пепел очага. Гийом больше не обращал на него внимания, складывал поленья в углу.

– Ты изменился, – сказал капитан, сидя на корточках спиной к нему. – Сколько тебе сейчас?

– Четырнадцать, – ответил Лисандр едва слышно.

– Я б тебя не узнал, если бы не кинжал. Рубины обычно на дороге не валяются. Тебе повезло, что я первым там проходил.

– Капитан, я…

– Не называй меня капитаном.

Лисандр почувствовал, что страшно устал. Он хотел вернуться на лежанку, под тяжелое овечье одеяло, но не мог оторваться от земли. Поневоле привалился к теплой стене и закрыл глаза. Гийом принялся за стряпню. Стук-стук, металл о дерево, дерево о металл – звуки доносились до Лисандра издалека. Он смутно ощущал запах овощей, тепло. Боясь вновь погрузиться в черное жерло жара, Лисандр сделал неимоверное усилие и разлепил губы:

– Спасибо.

– За что?

– За помощь.

– Боюсь, ты тут у меня еще и простуду подхватишь в придачу.

Лисандр хотел ответить, но, наверное, заснул, потому что Гийом теребил его за плечо.

– Ну-ка глотни.

Сразу подступила тошнота.

– Моя мама говорила, что больному, чтоб мочиться стоя, надо три кастрюли супа съесть.

Гийом протянул мальчику грубую глиняную миску. Тот заглянул и увидел кроличьи лапки, что плавали посреди капусты и моркови. На дне осело немного песку. Лисандр поставил миску себе на колени из одной только вежливости. Гийом окунул ветку в жир, зажег в очаге и прикрепил к стене. Освещение бедняков: света мало, зато бесплатно. Поднес к лучине часы.

– Думай о том, что стоя мочиться удобней, – сказал он, вглядываясь в циферблат.

Лисандр медленно хлебал суп. Еда причиняла боль всюду, где проходила. Добралась до желудка и тут же полезла обратно. Гийом пристально вглядывался в него, будто невесть какое чудо увидел. Хотя капитан жил в вырытой им самим землянке и весь зарос бородой, взгляд остался прежним: пронзительным и острым. Бархатный баритон ничуть не изменился.

– Даже странно, до чего ты на него похож, – заметил Гийом сам себе.

– На кого?

– На Тибо.

Мальчик запрокинул голову. Отвратительный суп отнял последние силы. Нет, Лисандр совсем на Тибо не похож: ни светлых волос, ни светлых глаз, ни обаяния, ни уж тем более аристократической голубой крови.

– Выражением лица. И еще чем-то. Такой же одержимый, ни перед чем не отступишь. Как он.

– Вы тоже такой.

– Разве?

– Вы всегда были с ним заодно.

– Может быть. Но без Тибо я – всего лишь я…

Гийом машинально повертел обручальное кольцо на пальце. Вообще-то он стал меньше, чем был. Потерял короля, жену, будущее. Когда-то мать заметила разрывы в линиях на его ладони. Вот и все. Рвать больше нечего.

– Порвалось, не исправишь, не зашьешь, – заключил Гийом, поднимаясь.

– Все поправимо.

– Тебе-то откуда знать?

Лисандр указал подбородком на часы. Тибо доверил их некогда заботам Гийома, и они долго пролежали в кармане.

– Я потратил на починку прорву времени.

– Но починили же. Все поправимо.

– А ты докажи!

– Хорошо. Буду мочиться стоя сегодня вечером.

Возможно, капитан улыбнулся, потому что борода шевельнулась. Он снял башмаки, дал ногам отдохнуть и снова надел их.

В тот же вечер Лисандр действительно одолел тридцать шагов и добрался до ямки с камнями, что служила туалетом. Ему хотелось посмотреть, как выглядит снаружи их убежище. Землянка капитана полностью сливалась с холмом. Дверь из тонких стволов молодых деревьев, связанных веревками, в зарослях не различишь. Крыша повторяла изгиб склона. Гийом посадил здесь траву с целью ее укрепить, утеплить и сделать водонепроницаемой. Трава так густо разрослась, что скрыла даже потолочную дыру. Лебель сажал овощи в разных местах, чтобы никто не заметил огорода, и делился урожаем с кротами и улитками.

– Интересуешься, где мы?

– Вроде того.

– В некотором царстве. Потом узнаешь.

В последующие дни они мало разговаривали. Просто наблюдали друг за другом, стараясь догадаться, что же случилось, и свыкаясь с неизбежными переменами. Молчаливый, постаревший Гийом часто беседовал сам с собой. Но как только вспоминал о госте, замолкал и набивал трубку, которую нашел в туннеле Северного крыла. Он заделался курильщиком из-за переизбытка свободного времени.

Гийому теперь нечего делать и незачем жить. Лисандр упрямо называл его капитаном, однако Лебель считал, что больше не заслуживает золотых галунов. Он щит короля, но король погиб. Он муж Элизабет, но та осталась одна с нетронутым свадебным тортом. Гийом забился в землянку, как наказанный ребенок в угол. Он больше не гордился звездой на рукаве старого кителя. Предпочитал ей шрам, оставленный на плече стрелой Жакара. Звезда ненастоящая, а шрам подлинный.

В тот роковой вечер, когда Эма и Лисандр прыгнули вслед за Тибо в Заячий водопад, Гийом за двенадцать секунд оценил возможные последствия. За пять секунд понял, что именно его обвинят в смерти короля, и еще за семь: ему не оправдаться. Все указывало на капитана: Лебель покинул собственную свадьбу без объяснений, украл в конюшне коня. Только он один знал о существовании тайного убежища. Отныне ему нельзя вернуться во дворец, нельзя ни с кем видеться и переписываться. Он должен сжечь мосты немедленно, все до единого. Иначе карта Таро «Повешенный», которую он вытащил за час до свадьбы, действительно предскажет его судьбу. В буквальном смысле слова.

Он прыгнул в воду, как Эма и Лисандр, но не отдался течению реки. Вылез на берег и в непроглядной ночной темноте ушел как можно дальше. Две недели брел по ночам, а днем прятался, пока не добрался до самых необитаемых мест, что граничили с Гиблым лесом. Землянку нарочно вырыл в склоне с кротовыми норами, потому что знал: кроты любят жить в сухости даже в таком сыром месте.

Гийом ушел лишь с тем, что завалялось в карманах. С перочинным ножом, верным старым другом, с драгоценной астролябией Тибо и с его разбитыми часами, с лентой Элизабет, с обрывком стихотворения, с мотком веревки, надежным помощником, с очень пригодившимся ветхим носовым платком, с трубкой жены каменщика, которую набивал чем ни попадя, и с огрызком яблока. Гийом посадил яблочные зернышки безо всякого успеха. Вдобавок осталось обручальное кольцо. Его он постоянно крутил на пальце.

Что еще? Две умелые руки и разумная голова. Четыре инструмента помогли ему соорудить жилище: друг-нож, киянка собственного изготовления, лопата и топор, которые он «позаимствовал» на ближайшей ферме (два часа ходу). Лопату уже вернул, а вот с топором пока что расстаться не смог. В канаве нашел котелок. За навозом, соломой и глиной, которыми укреплял стены, ходил в поля. Вместо гвоздей использовал веревки, переплетая и крепко связывая ветки вместе (веревки из крапивы – самые прочные). Словом, капитан добросовестно обустраивал землянку, будто сторожку в парке, что должна была стать их семейным гнездышком. В конце концов убежище получилось грубым, темным, но, как ни странно, уютным. Всегда сухим, теплым зимой, прохладным летом. Гийом разводил огонь, чтобы согреться, поесть, просушить одежду, справиться с одиночеством. Очаг превращал его нору в дом.

Дни Лебель заполнял невинными развлечениями: ставил силки во владениях Инферналя, возился с астролябией, определяя широту и долготу по звездам, чтобы мысленно путешествовать. Но была у него и опасная миссия: он следил за Проводником.

Когда-то Тибо рассказал ему о странном существе, полулисе, получеловеке, но Гийом ему не поверил. Теперь эта тайна целиком поглотила капитана. Проводник принадлежал двум мирам одновременно. Он единственное связующее звено между королевством и Гиблым лесом. Только он мог входить и выходить беспрепятственно. Гийом рассчитывал на него, надеясь, что тот проведет его в Гиблый лес, потому что пришел к тому же выводу, что и Лисандр: Мириам – их единственное спасение от Жакара. Поэтому необходимо вернуть ее обратно.

Полтора года Лебель с дотошностью одержимого, не имеющего другой цели в жизни, наблюдал за чудовищем, замечал его повадки и привычки, анализировал их, выявлял закономерности и цикличность, засекал время по часам, поставленным по полуденному солнцу (этой звезде верили и в сумрачном мире). Гийом изучил его рацион: мелкие зверушки, от лесных мышей до белок, насекомые, от гусениц до сверчков. Узнал, как Проводник охотится, а также величину его охотничьих угодий, которые тот помечал мочой.

Научился различать его тявканье, вой, рычанье. Узнал, что Проводник боится медведей и любит одиночество. Постепенно Гийом с удивлением обнаружил, что привязался к Проводнику, хотя симпатия никогда не станет взаимной.

Проводник мало времени проводил в конуре. Днем отдыхал в какой-нибудь ямке или канавке, а чаще всего – в собственной норе, что дало возможность терпеливому Гийому подстеречь его. Капитан насчитал три входа в нору: один в траве, второй в кустах, третий возле гнилого пня, но предполагал, что есть и четвертый – в Гиблом лесу. Проводнику не нужны заросли и опушки, он проходил в лес под землей.

Однако Лебеля терзали сомнения и неуверенность. Когда он нашел Лисандра посреди поля, вопросов скопилось больше, чем ответов. Он ждал полного выздоровления мальчика, чтобы сообщить ему о своем плане.

– Ты видел Мириам, – сказал Гийом как-то вечером невзначай.

Он не спрашивал, а утверждал, и Лисандр с удивлением почесал в затылке.

– Кто вам сказал, что я побывал в Гиблом лесу?

– Зеленый гной, лихорадка. Колючки. После битвы многие болели точно так же.

– Ладно. А откуда вы узнали, что я видел Мириам?

– На тебе остались отпечатки.

– Какие еще отпечатки?

– Ты весь кровоточил. Те, что тебя оттуда вытащили, запачкали руки и оставили отпечатки пальцев.

– Кто меня тащил?

– За щиколотки – Проводник. Когда он думает, что никто его не видит, ходит на четвереньках и оставляет следы двух четырехпалых человеческих рук с лисьими когтями. Есть только две такие руки в королевстве, и они держали тебя за щиколотки. Проводник притащил тебя на поле, но кто-то другой тащил до этого за запястья по лесу.

– С чего вы взяли?

Гийом принялся набивать трубку. Он отвык от бесед с другими. Лисандр долго ждал, прежде чем Гийом снова заговорил:

– Если бы Проводник тянул тебя по полю за запястья, у тебя земля набилась бы в штаны, но у тебя там полно колючек. Значит, через лес тащила девочка.

– Девочка? А почему не Сидра?

– Девочка. Рука маленькая, изящная. У Сидры длинные пальцы, причем большой искривлен.

– Знаю, вы все подмечаете, капитан, но думаю, на моем запястье таких следов не найти.

– У тебя на щеке запечатлелась ладошка вместо подписи.

Лисандр в растерянности потрогал щеку. Он всеми силами старался припомнить, что же случилось в Гиблом лесу, но воспоминание расплывалось смутным зеленым тоскливым пятном.

– Я одного не понял: откуда глубокие царапины на груди?

– Меня поранил Стикс.

– Стикс?

– Пес погиб.

– Стикс погиб?

Лисандр указал на кинжал, что лежал в углу. Гийом скрестил на груди руки с явным восхищением.

– Браво.

Потом, не говоря ни слова, обулся и вышел. Вернулся он нескоро, с пучком пастернака, и стал разводить огонь.

Гийом бродил в поисках приправ и обдумывал смерть Стикса от королевского кинжала. Лисандр по странной случайности всегда оказывался причастным к узловым событиям истории королевства Краеугольного Камня. Лебель припомнил, что прочитала мать на ладони Лисандра до того, как Тибо прервал ее. Она увидела особенную судьбу. Очень ценного человека. И посоветовала королю окружить Лисандра заботой. А тот по ошибке, из-за общей напряженности во дворце решил, что мальчику грозит смертельная опасность…

Капитан скреб ножом пастернак, счищая налипшую землю. Стряпня Лебеля отличалась своеобразием, все поскрипывало на зубах.

– Я могу вам помочь, – предложил Лисандр, не сомневаясь, что отмыл бы овощи лучше.

– Гм.

Гийом не уточнил, какая помощь понадобится. Своими мыслями он делился скупо, отрывисто. Так что требовалось терпение, чтобы сложить его реплики воедино. Когда Лисандр протянул руку, Гийом корнеплод не отдал.

– Расскажи-ка мне лучше, что там все-таки произошло.

Лисандр рассказал как мог. Про ночь Красной Луны, про исповедь Жакара, про труп Стикса. Тут он остановился. Память подводила. Картины стали неясными. Сохранилась только Мириам как белая дымка и слова Сидры: «Научись терять». Как раз перед тем, как лес на него набросился и выкинул в поле.

– Ты надеялся забрать Мириам? – спросил Гийом, словно речь шла о вполне осуществимом желании.

– Не знаю. Жакар указал мне путь, и я им воспользовался.

– Импульсивно. Точь-в-точь как Тибо.

Гийом отложил пастернак и стал вертеть обручальное кольцо, погрузившись в особенное молчание, которое Лисандр никогда не смел прерывать.

– Думаешь, она умеет улыбаться? – спросил наконец Лебель.

– Кто? Мириам? Понятия не имею. Видел лишь туманную дымку.

– А ты?

– Что я?

– Ты умеешь улыбаться?

Лисандр ответил принужденной улыбкой. За что бы ни взялся, все выходило с натугой. И никогда он не выглядел на свой возраст, мальчиком, у которого вся жизнь впереди. Гийом с сомнением покачал головой.

– Редко приходилось, – признался Лисандр.

– Да, редко, почти никогда, – согласился Лебель. – Сколько сейчас принцессе? Полтора года?

– На взгляд восемь или девять лет… Там время течет иначе.

– Уже девять лет! Поверить невозможно!

Гийом снова покачал головой.

– Хочешь туда вернуться?

– Может быть.

– Я помогу тебе.

– Правда?

– И даже пойду с тобой.

– Капитан… Вы видели, в каком состоянии я вернулся. Уверены, что тоже туда хотите?

– Главное, ты вернулся живым, – проговорил Гийом, принимаясь вновь скрести пастернак. – Взгляни на меня. Мне терять нечего.

Последующие дни прошли мирно и однообразно. Главное событие: они сами вырезали шахматные фигуры, совсем не похожие на те, знаменитые, из подземелья, и сели играть. Лисандр мучительно скучал по Сумерке, свистел, смотрел в разные стороны, надеясь, что она его найдет. Пока что приходилось терпеливо делить досуг с капитаном и кротами, которые случайно забредали в их жилище. Есть суп с песком на дне миски и с муравьями на поверхности. Впрочем, невкусная еда никогда не смущала мальчика. Он старался как можно больше помогать Гийому, применял кузнечные навыки: выровнял котелок, наточил топор, наделал гвоздей из обода колеса, найденного в поле. Не говорил ни о Шарле, ни о Матильде, ни об Эме и уж точно не об Элизабет. Гийом ни о ком никогда не спрашивал, словно, расставшись с ними, полностью утратил к ним интерес. Время от времени упоминал Тибо, но ни слова не сказал о живых. Можно подумать, он и себя считал умершим.

Зато охотно рассказывал о Проводнике и настаивал на своей опасной, якобы простой затее: пересечь границу Гиблого леса под землей через его нору. План осложнялся тем, что лес неизменно отторгал чужаков, так что лаз мог попросту сомкнуться с обоих концов и похоронить их. Гийом опасался этого, но после того, как Лисандр объяснил, что «Гиблый лес открывается только своим», и рассказал про шкуру Стикса, стал прикидывать, как использовать Проводника.

С Проводником все тоже совсем не просто. Он наверняка засядет у себя в норе и будет защищать ее изо всех сил. Гийом нашел наилучшее решение и хранил его про себя. Он не показал Лисандру ни одного входа в нору, потому что они уж очень страшно выглядели.

Лисандр, хоть и решил, что непременно вернется в Гиблый лес, совсем не горел желанием ползти под землей во владениях полукровки. Однажды они искали дикий чеснок и нашли под листьями останки кролика. Только задние лапки и шкурку, вывернутую наизнанку, как перчатка.

– Посмотри, все лисы так делают, – заметил Гийом.

С тех пор Лисандр представлял себя выпотрошенным трупом. На все возражения капитан отвечал одно:

– У тебя получится, я обещаю.

Однако обещания Гийома не казались Лисандру убедительными. Мальчик умудрился войти в проклятый лес и выбраться оттуда едва живым. Понадобилось три недели и три горшка отвратительного супа, чтобы он смог мочиться стоя. В смутных воспоминаниях кристаллы кварца сияли в ледяной воде под скрип веток. И лишь слова Сидры звучали с пугающей отчетливостью: «Научись терять».

Он еще не готов. Если пойдет туда снова прямо сейчас, все станет только хуже. Он запечатает единственный портал. Чувствовал это интуитивно, но не понимал, как подготовиться. Что еще он должен потерять? Что у него осталось?

Капитану не нравились колебания Лисандра. Долгие месяцы он ждал недостающей детали, Лисандр принес ее. Больше откладывать нельзя.

Он даже выбрал определенный день. И объявил о нем однажды вечером, берясь за кочан капусты, изъеденный улитками. Начал, как обычно, с бормотанья. Говорил то ли с Лисандром, то ли с капустой, то ли со стенами, бурчал нечто невразумительное, а потом произнес четыре внятных слова:

– В день весеннего равноденствия.

– Что-что?

– Чтобы исправить беду осеннего равноденствия. Дни удлинятся, свет поглотит тьму. В конце марта. Через три недели. Решено.

– Нет, это полный бред.

– Хочешь, чтобы Мириам стала древней старухой? Время в лесу бежит неумолимо.

Лисандр ничего не говорил капитану о словах Сидры, стеснялся. Теперь почесал в затылке, и его осенило:

– Я не готов.

– В смысле?

– Сначала мне надо научиться… Так Сидра сказала…

– Ты говорил с Сидрой?

– Кажется, говорил.

– Не готов, не готов… Чему тебе надо научиться?

– Терять. Она сказала: «Научись терять».

– И что это значит?

– Понятия не имею.

Гийом выбил трубку о каблук. Снова набил ее, но не закурил, а положил на лежанку. Он терпеливо и тщательно изучал Лисандра, как до этого – Проводника.

– Кот у нее? – неожиданно спросил Гийом.

О ком это он? О Сидре? Нет. Об Элизабет, вот о ком.

А прежде никогда о ней не заговаривал, не мог даже имени произнести. При чем тут кот?

– Нет у нее кота, насколько мне известно.

– Значит, она еще ждет меня…

Гийом долго качал головой, взял трубку, собрался набить и увидел, что она уже набита. Опять отложил на лежанку.

– Отнеси ей кота.

– Не понял.

– Начнем с того, что ты отнесешь ей кота. А там посмотрим.

Лисандр в полной растерянности никак не мог взять в толк, к чему клонил капитан. Ответ совсем прост: кот подтвердит Элизабет, что муж жив, но не собирается возвращаться. Кот – знак прощания, а Лисандр – посланец. Гийом поручал ему замкнуть круг. Мучительный. Подавал пример.

Замкнуть круг.

Отпустить на свободу.

Терять, постоянно терять. Добровольно.

– Как же я отнесу кота? Я не могу проникнуть в крепость, – возразил Лисандр.

– В крепость? Теперь они стали называть дворец крепостью? – удивился Гийом.

Тихонько рассмеялся и закурил.

61

Печальная судьба Стикса необычайно обрадовала двор. Больше не надо беречь икры, и воздух отныне куда чище и приятнее. Время от времени Виктория поминала несчастную жертву, приговаривая: «А вони-то было! Вони!» Горевал один Жакар, горевал безутешно. В его душе происходили глубокие неожиданные перемены. У короля вдруг совершенно атрофировалась воля. Он стал вялым, апатичным, нерешительным. Зуб с подгнивающим нервом едва удерживался в десне.

Вернувшись, в первые дни сидел, распустив губы и уставившись на красные стены кабинета Тибо. Даже не вспомнил о великолепной сабле, оставшейся в хижине пастуха, не послал за ней. Рука инстинктивно тянулась погладить голову верного товарища и каждый раз вместо этого нервно терла колено. Натыкалась на пустоту, столь пугающую, что затмевала весь мир, лишала небо синевы, а море – соли. Иногда король ласково гладил чучела зверей, набитые соломой, и удивлялся искренне: как он мог убивать бедняг с таким наслаждением? Поручил Наймиту составить ему особое меню, стал вегетарианцем по доброй воле.

Иногда у Жакара по-прежнему случались приступы дикой ярости, налетали, как ураган, сметали все на своем пути и мгновенно проходили. Два разных существа внутри еще не поладили. Кто победит? Один Жакар или другой? Король-самодур или безвестное дитя, не научившееся ходить? Творение Сидры или творение природы? Он не мог их примирить, удержать вместе.

В величайшем смущении не понимал, как поступить с Викторией. С одной стороны, она ему изменила, и он возненавидел ее навсегда, окончательно и бесповоротно. С другой стороны, она его единственная любовь, и он цеплялся за эту истину, за луч правды в тумане мнимостей. Виктория сотворила чудо. Разбудила страсть тщеславного и жестокого мужчины (потому что сама была тщеславной и жестокой) и беззаветное обожание кроткого ребенка (потому что покорила его сердце). Сделала возможной внутреннюю гармонию. Стала тайным убежищем, где тиран и младенец встретились. Виктория – величайшая ценность, и просто порвать с ней невозможно.

Сама Виктория отныне считала его жалким неудачником. И с каждым днем все больше презирала. Жаловалась Филиппу, лежа на шелковых простынях:

– Он теперь безобидная овечка, полный кретин. И ест один салат.

После ночи Красной Луны Виктория перестала бояться Жака. Да, он чуть не задушил ее, но синяки прошли, опасность миновала. Теперь король так слаб, что королева могла прибрать к рукам все, что захочет, и хорошенько защититься от ударов судьбы. Жак ее прогонит – пускай! Лишится трона – тем лучше! К власти придут тебеисты – плевать! Она станет богатой, независимой и со всем справится.

Герцог Инферналь оценивал происходящее точно так же: ему представилась возможность увеличить свое состояние. Он подвергся колоссальному риску, когда его плечо вдруг запахло духами мятежников (кто его надушил? когда? каким образом?), но получил прощение короля, уговорив Викторию замолвить за него словечко.

– За королевскую казну и сокровищницу отвечает канцлер, а канцлер – это я, – напомнил Инферналь королеве.

Виктория ненавидела Инферналя, но обожала королевскую сокровищницу. Поэтому заявила, что духами пахло не от герцога, а от слуги, и Жакар покорно проглотил ее ложь. Слугу отправили на Белый остров, а Инферналь возобновил манипуляции с долгом, постоянно повышая проценты, чтобы вернуть вложенные деньги как можно скорей. Лукаво прижимая руку к сердцу, он обирал короля, и Жакар с полным равнодушием позволял ему это.

Ланселот де Бове тоже воспользовался слабостью Жакара и постарался расширить свои полномочия. Мушкетеры отныне безнаказанно стреляли на поражение, вводили в мятежных районах комендантский час и беспрепятственно брали лошадей из королевской конюшни. Ланселот сам отправлял неугодных в тюрьму, если те отваживались возражать ему. И это только начало! В дальнейшем он намеревался единолично распоряжаться всем арсеналом.

Инферналь заправлял административной частью, Ланселот – военной, Филипп – супружеской. Понадобилось три человека, чтобы заменить Жакара. Как ни странно, оказалось, что он вполне заменим. А вот сидеть на троне в мантии и держать скипетр мог только король, несмотря на бессилие. Наймит понял, какая опасность грозила государству, и поспешно включился в игру. Изо всех сил поддерживал ослабевшего монарха, всячески укреплял его авторитет и одновременно по возможности облегчал участь жителей острова, пользуясь непонятной болезнью правителя, чтобы в конце концов покончить с его тиранией. Со стороны казалось, будто чужеземец боролся, как все остальные, за кусок пирога, хотя на самом деле он один знал, что пирог заплесневел.

Наймит помешал Жакару подписать документы, что окончательно передали бы власть в руки Инферналя и Ланселота. Без конца оттягивал заключение союза с Ламотом и под разными благовидными предлогами отказывался выплачивать непомерную репарацию, которую потребовал Август из-за гибели «нашего завода». Наймит позаботился, чтобы принца постоянно кормили пшеничными и овсяными булочками, молочными продуктами, жирными соусами, сопливым суфле и недожаренной рыбой, поэтому гость, прихватив Бюиссона-Делаэ, поспешно отчалил в родные края, поклявшись, что «ноги их больше не будет у этих варваров». Прощай, Максим, прощай!

Преимущество Наймита – тонкое знание психологии. Преображение Жакара по большому счету его не слишком удивило. Он с первого дня обратил внимание на стеклянные безделушки в курительной, уставленной охотничьими трофеями. И сразу заподозрил, что внутри короля прячутся две разные личности. Теперь, когда Жакар больше походил на хрупкое стекло, чем на дикого зверя, ни Виктория, ни Инферналь, ни Ланселот не могли утолить новую томившую его жажду. Жажду сочувствия. Наймит оставался подле него сутки напролет, выражал свою преданность, уверял, что разделяет его тревогу и всегда готов утешить. Рюмку коньяка, водки? Может быть, принести щенка? Жакар от всего отказывался. Молчал, но все больше нуждался в подобии дружеского тепла.

Между тем безучастность короля – лишь первая фаза преображения. Через несколько недель к нему вернулись силы. Он захотел, например, тренироваться вместе с мушкетерами Ланселота. Звериной ловкости в нем поубавилось, зато сила и сноровка по-прежнему вызывали всеобщую зависть и восхищение.

– Вы обрастаете шерстью, ваше величество, – поздравил короля Инферналь, крайне огорченный этим фактом.

– Обрастаю шерстью, Инферналь? Вы специально сыплете соль на рану? Сейчас же извинитесь и возьмите свои слова обратно, иначе вам не поздоровится.

– Приношу свои извинения, ваше величество. Я не хотел вас обидеть.

Какое разочарование! У Жакара прилив энергии и полное доверие к Наймиту. Даже проницательность вернулась к королю, поскольку однажды Наймит получил от него следующее указание:

– Надо бы спрятать скипетр.

– Что случилось, ваше величество?

– Они хотят отобрать его у меня. Все. Особенно Виктория. Я заметил, как она вьется возле него. Зря я ей рассказал, куда прятали скипетр все короли до меня. Она одна знает, где он лежит, и уверен, хочет им воспользоваться, чтобы опустошить сокровищницу. Напрасно я показал, как отвинчивать нефритовую лисичку, как доставать ключ и приводить в движение проклятый механизм. Понимаете, Наймит, там дурацкий замок с секретом. На циферблате видно, сколько раз его закрывали. Когда число доходит до ста, он блокируется, и нужно… Не стану вам объяснять, как запускать механизм и обнулять циферблат. Черт подери, я все уже объяснил Виктории. Идиот! Тогда мне хотелось произвести на нее впечатление…

– Она собирается забрать нечто конкретное, сир?

– Она собирается забрать все сокровища, но больше всего ей нравится огромный сапфир, который я не должен был ей показывать. Думаю, Инферналь тоже о нем мечтает, поскольку мерзавец сделал сапфир залогом, открыв короне кредит. Короче, Наймит, если Виктория получит скипетр, то заграбастает и горностаевую мантию…

– А потом сядет на трон, ваше величество, – подхватил Наймит, привыкший заканчивать фразы Жакара, повисавшие в воздухе, – у короля не хватало сил выражать свои мысли до конца. – Предлагаю простое решение, сир.

– У вас все схвачено, Наймит. И какое же?

– С вашего позволения, сир, я бы мог спрятать скипетр в безопасное место. Вы редко им пользуетесь, поскольку не любите аудиенций и процессий не устраиваете. Как только он вам понадобится, вы меня предупредите за полчаса, и я тут же вам его предоставлю.

– И куда вы его положите?

– Туда, где никому не придет в голову его искать. Куда никому не захочется за ним лезть.

– Куда именно? Я хочу знать, Наймит, – настаивал Жакар, нервно хлопая себя по колену.

– Сир, при всем уважении к вам, я не выдам его местонахождение. Те, кто хотят завладеть скипетром, непременно вырвут у вас и эту тайну.

Жакар посмотрел на Наймита ясным трезвым взглядом, отныне ему присущим.

– Действуйте, добрый друг.

Добрый друг взялся за дело в тот же вечер. Спрятал скипетр с особой осторожностью, чтобы его не застигли с высшим символом власти в руках. А еще потому, что тайник и сам представлял немалую опасность. Потратил, действительно, полчаса. Вернулся с опухшей рукой и перед сном позанимался лишний раз йогой.

На следующий день здравомыслие Жакару не изменило. Он опять поделился с Наймитом вполне обоснованными опасениями:

– Наймит, передо мной стоит выбор, черт бы его побрал! Королева…

– Беременна, сир?

– Да, это всем известно. Но надеюсь, даже вы не знаете, что ребенок не от меня.

У Наймита едва заметно дрогнула бровь.

– Так вот, – продолжал Жакар, – передо мной нелегкий выбор. Либо после меня на престол взойдет бастард. Либо я отрекаюсь от ублюдка, и все узнают…

Конец фразы, как обычно, повис в воздухе.

– Что вы рогоносец, сир, – уточнил Наймит, не щадя монарха. – Понимаю. Согласен, вы в тупике. Могу ли я выразить сомнения, сир? Вы уверены, что ребенок не ваш?

– Абсолютно.

– Сир, повторяю со всей почтительностью и деликатностью: совершенно уверены?

– Совершенно уверен, Наймит.

Жакар не стал вдаваться в подробности. Он бесплоден из-за собачьей крови с примесью волчьей. Странный факт потребовал бы дополнительных объяснений, пришлось бы вновь повторять долгую исповедь ночи Красной Луны. Нет уж. Он сказал все, что необходимо, тому, кого выбрал сам. Огонь пожрал записи, Бенуа хранил тайну на Белом острове. Как поступил Лисандр, неизвестно. Жакар позволил мальчишке сбежать в минуту крайней слабости. Потеря Стикса – невыносимый удар. Король признал свое поражение, как признают животные: лег на спину кверху лапами, подставил врагу брюхо и горло. В ту исключительную ночь король признал Лисандра хозяином. Возможно, он совершил ошибку, а может быть, нет. В любом случае больше никаких исповедей.

Наймит не отказался бы узнать, почему король так уверен в измене жены, ведь даже он сам, внимательный и вездесущий, ничего не заподозрил. Однако не стал настаивать.

– Даже не зная подробностей, могу предложить вам надежное средство, ваше величество.

– Воистину вам нет равных, добрый друг. И какое же?

– Выкидыш, ваше величество.

Жакар в задумчивости растирал колено. Он ни секунды не колебался, собираясь прервать беременность Эмы, но мысль о непоправимом вреде Виктории ему претила. Король больше не дорожил ею ни как женой, ни как любовницей, но где-то в глубине души еще теплилось воспоминание о любви, связанное именно с ней, на радость или на беду. Увидев, что он колеблется, Наймит уточнил:

– Лучшие средства те, что устраняют проблему полностью, сир. Разумеется, без урона здоровью королевы. Достаточно эмоционального потрясения.

– У нее нет сердца, Наймит. Трудно себе представить, что может ее потрясти.

Иноземец погладил бровь с небольшим шрамом, следом осколка, что вонзился в ночь взрыва. Белый шрам нарушал совершенную красоту Наймита, придавая ему нечто пиратское.

– Чувства не обязательно живут в сердце, сир.

– Неужели?

– Мы сможем воздействовать на ее эстетические пристрастия, ваше величество.

– Мне бы такое в голову не пришло. Эстетические пристрастия? И вы знаете, где они гнездятся?

– Да, ваше величество, уж точно не в сердце.

Жакар вяло махнул рукой.

– Действуйте, – вздохнул он.

Осуществление плана Наймита заняло несколько дней. Сначала подключилась Эсме, потом Манфред, через Манфреда – старший садовник, а тот уже лично отрядил в распоряжение короля необходимого помощника, так что главный советник выглядел совершенно непричастным к затее. Вся цепь сработала идеально от начала и до конца. Очень скоро королева стала постоянно натыкаться на урода, страшней которого не было не только в королевстве, но и в целом свете. Виктория так его боялась, что не раз требовала прогнать из дворца.

В розарии:

– Ужас какой!

У живописного пруда:

– Меня сейчас стошнит!

По дороге из гардеробной в зимний будуар:

– Закройте ставни! Не могу его видеть!

На прогулке возле часовни:

– Какой же он страшный! Ужасный! БЕЗОБРАЗНЫЙ!

Виктория боялась, что уродство заразно и скажется на ребенке. Чудовище приходило к ней в кошмарах. Она перестала гулять днем, приказывала заранее закрыть ставни в коридорах, по которым собиралась пройти. Словом, уродство Сильвена Удачи убивало не хуже стрел. Как-то утром Манфред поручил ему отнести королеве к завтраку корзину с великолепными фруктами. Виктория, увидев его среди фарфоровых ваз и позолоты, закричала что есть силы:

– УБЕРИТЕ ЕГО! А-А – А! УБЕРИТЕ! УБЕРИТЕ СЕЙЧАС ЖЕ!

Она отослал и корзину с аппетитными румяными фруктами, хотя врачи настоятельно рекомендовали ей здоровое питание. Наймит почувствовал: пора нанести последний удар. В тот же вечер он позаботился, чтобы ночную стражу отрядили в курятник, где бесчинствовал лис-разбойник. И открыл таким образом путь Сильвену Удаче к личному палисаднику королевы. Манфред уточнил, в котором часу королева, любуясь собой в зеркальной двери, пила отвар мяты, облегчая работу печени, перегруженной пирожными с кремом. Любое лицо, если подсветить его снизу, становится пугающим. Лицо Сильвена Удачи превратилось в лик самого зла. Багровые рытвины, борозды, ямы и желтые пузыри. Адское видение возникло вдруг в глубине сада, покачиваясь, словно шар, в темноте и в пустоте. Виктория сначала решила, что ей мерещится. Губы Сильвена змеились злобной усмешкой. Можно поклясться, добра галлюцинация не сулила.

– Дьявол, – поняла Виктория.

Рыжие волосы встали дыбом, мята потекла по шелковому пеньюару, ни единого крика не вырвалось из груди. Королева онемела, припоминая в эту секунду все свои дурные поступки, все черные мысли. Она почти признала, что вполне заслужила гореть в адском пламени. Но раскаяние не нашло благодатной почвы в ее душе. Виктория вдруг ощерилась. Ни за что! Никто не смеет ее наказывать! Она достойна нынешней роскоши, она создана жить во дворце!

Дьявол? Нет. Всего лишь урод-садовник. Она позвонила горничной и звала Жакара так громко, что он услышал сквозь толстые стены в Южном крыле и просто не мог не прибежать на зов. Два следующих дня Виктория провела в постели и требовала, чтобы ей принесли голову садовника на серебряном блюде, но только не показывали. Она жаловалась на схватки. Хорошая новость! Но вскоре они прекратились.

Жакар позже сообщил Наймиту:

– Виктория корчилась, но бастард вцепился намертво и уцелел.

Наймит отнюдь не растерялся:

– Не теряйте надежды, сир, это всего лишь первая попытка. Главное, не отсылайте садовника, как просит королева. Он вам еще пригодится.

Наймит прекрасно понимал, что присутствие мятежников внутри крепости – чудо из чудес. Их можно здесь по пальцам перечесть. Слишком ценные лазутчики, чтобы лишиться хотя бы одного.

Жакар долго сидел, задумавшись. Если нельзя избавиться от бастарда, придется прибегнуть к крайним мерам. Крайним, невозможным, немыслимым. Король похлопал по колену и сообщил, что отправляется спать. Было всего восемь вечера, однако Жакар теперь ложился рано.

62

После уничтожения Бойни мятежники притихли. Взрыв – великое достижение. Все оружие и порох, что хранились на заводе, уничтожены. Договор о союзничестве с Ламотом не подписан. Король опозорен и сломлен. Однако прокатилась мощная волна арестов, и слежка заметно усилилась. Инферналь и Ланселот постарались, чтобы власть выглядела грозной, жестокой и мстительной как никогда прежде. Малейшее неповиновение каралось смертью. Поэтому полевой госпиталь переехал в далекую глушь, а предводители мятежников отложили подпольные совещания на неопределенное время.

Однако одним мартовским вечером они все-таки собрались, потому что возникла острая необходимость обсудить насущные проблемы. По дороге Эма и Лукас задержались у лиственницы, чтобы набрать коры и смолы. Теплый ветерок принес аромат дальних цветущих садов. Тибо был рядом, звезда среди множества других звезд на ясном небе. Лукас узнавал о присутствии Тибо по особому свечению вокруг лица Эмы. Он любил Эму и любил этот свет.

Ни одно событие не изменило жизнь Лукаса так, как падение на льду в ночь Красной Луны. Он как будто, незаметно для себя, день за днем поднимался в гору и внезапно оказался на сияющей вершине. Отныне он считал все вокруг вполне сносным и поправимым: бедность, несправедливость, тиранию, гонения. В каждой боли таилась надежда, и Лукас вопреки очевидному замечал только хорошее. Не чувствовал ни страха, ни горечи утрат. И больше не ходил враскачку.

Лукас мечтал жениться на Эме, но та отказалась. Нет, она навсегда останется женой Тибо. Призрак над ней посмеивался и предлагал себя в свидетели. Эма посылала его куда подальше. Он уходил, но недалеко и ненадолго. Эма не могла понять, что прибавила бы свадьба к счастью, которым ее одарил Лукас. Она свила гнездо на самом крепком надежном дереве. Ее глаза становились сияющими и синими, когда она смотрела на него. К чему лишние церемонии?

Они приблизились к заброшенной ферме. Колокол молчал, значит, дорога свободна. Отважная малышка Сири вышла им навстречу. Она не боялась соглядатаев Жакара, потому что все и повсюду давным-давно считали ее безобидной бродяжкой. Мятежники часто отправляли ее в разные провинции с поручениями, она стала самой деятельной их помощницей и разведчицей. Эма и Лукас оделили девочку сухарями и яблоками, а потом спустились в подвал, где их ждал Шарль. Он пришел заранее, принес Сири омлет и мешок песку, чтобы она могла играть, не поднимая тревоги. Они дождались остальных, провели обычную перекличку:

– Эма.

– Лукас.

– Венди и… м-м-м… Альбер, – объявила Гвендолен, решившись все-таки взять мужа с собой.

– Здесь! – весело подтвердил адмирал Дорек.

– Отлично, – сказала Эма. – Продолжаем.

– Шарль.

– Александр.

– Филемон

– Брюно.

– Тибо, – прибавил Тибо, чтобы посмешить Эму.

Правление в полном составе, с адмиралом в качестве почетного гостя. Внезапно из глубины подвала, к всеобщему изумлению, донесся еще один голос:

– Лисандр.

– А-А-А-А, – завопил Шарль и бросился к нему.

– Лисандр, Лисандр… – задумался адмирал, – знакомое имя…

Шарль между тем прижал мальчишку к стене и схватил за воротник.

– Ах ты, щенок! Погоди, я задам тебе трепку, не помилую! Где ты, спрашивается, болтался, где пропадал?! НЕДЕЛЯМИ! Неделями твоя Сумерка прилетала домой одна! Неделями Матильда не спала по ночам! НЕДЕЛЯМИ МЫ ТЕБЯ ПОВСЮДУ РАЗЫСКИВАЕМ!

– Тише, Шарль, – прошептала Венди. – Тут подпольщики собрались.

Но гнев не унимался, Шарль продолжал театральным шепотом:

– Что ты здесь забыл, скажи на милость? Как ты сюда попал? Ну, погоди, узнаешь у меня, где раки зимуют…

Все, хоть и сидели в темноте, мигом догадались, что сейчас огромная лапища Шарля обрушится на Лисандра. Лукас и Филемон хотели его остановить, но в дело вмешался Брюно. Сгреб Филемона и швырнул в Александра, толкнув попутно и Лукаса. Шарль понял смысл послания, отпустил Лисандра, и тот сполз по влажной стене на землю.

– Я вошел через потайной ход, – объяснил он и поправил воротник.

– Через потайной ход? – прошипел Шарль. – Ну, знаешь! Значит, мигом вылетишь через дверь!

– Подержите Шарля, – попросил Лисандр. – Дайте договорить.

– Держим, – сказал Лукас.

– Спасибо. Ну вот, все очень просто. Я знал, что вы собираетесь вместе в первую четверть луны. Следовал за тобой, Шарль, от самой кузницы. Прятался, пережидал, в общем справился.

– ОТ КУЗНИЦЫ! Ты был в кузнице и не показался мне! Ах ты, дрянь! Ну, я тебя…

– Здесь нельзя кричать! – снова напомнила Венди.

– Успокойся, Шарль, – приказала Эма. – Разберешься с Лисандром потом.

Эма – единственная, кого кузнец слушался. И все равно он зашипел от злости: на раскаленный добела клинок вылили ушат холодной воды.

– Ты пришел раньше всех, Шарль, – продолжал Лисандр как ни в чем не бывало, – и болтал с Сири. А я по соломинке в твоих волосах после прошлого собрания догадался кое о чем и отправился в ригу. Там у вас потайной ход, я правильно понял? В общем, имейте в виду, его обнаружить легко, я мгновенно нашел.

Шарль снова закипел. Он простить себе не мог, что одолел половину королевства, а хвоста за собой не заметил. Если бы он не кормил Сири омлетом, не насыпал песок, не повторял ей сто раз, чтобы берегла камешек, он бы увидел, как Лисандр отодвинул этажерку и поставил ее на место. Вот тогда бы и задал ему трепку!

– Теперь мы знаем, как ты сюда попал, – сказала Венди, – осталось выяснить, что тебе понадобилось.

– Да, раз уж ты здесь, объясни, где шлялся, пока мы с ног сбились, ночей не спали, Матильда столько крови себе испортила из-за тебя, поганца, по…

– Шарль!

Это был голос Эмы, и кузнец умолк. А Лисандр, наоборот, заговорил, уверенный, что теперь ему не помешают.

– Я побывал в Гиблом лесу.

– Собачий сын, – присвистнул Брюно.

– Отлично, просто великолепно, – одобрил адмирал.

– Когда? – спросил Лукас.

– В ночь Красной Луны.

– Тоже через потайной ход пролез? – с издевкой осведомился Шарль.

Лисандр сделал вид, что не слышит.

– Эма, послушайте! Я видел Мириам.

Эма потеряла дар речи. Сердце билось в горле. Так много вопросов, что ни один не задашь.

– Видел мельком… Помню смутно. Она выросла. Думаю, ей сейчас лет восемь или девять. Выглядит здоровой, с ней все в порядке.

Вот главное, для чего он здесь. Есть и другое послание, но в первую очередь он пришел сюда этим вечером, чтоб успокоить Эму, сообщить, что ее дочь жива. Поскольку он скоро вернется в лес и, возможно, никогда оттуда не выберется, необходимо сказать ей то, что никто другой не сможет узнать.

– Спасибо, Лисандр, – прошептала Эма со слезами на глазах.

Лукас невольно придвинулся к ней поближе. Следующая весть потрясла всех не меньше.

– Еще я встретил капитана Лебеля, – сказал Лисандр.

– КОГО?! КОГО?! – крикнул Шарль.

– Капитана Гийома Лебеля? – уточнил Брюно.

– Что за чушь! – вмешался Дорек. – Лебель – только первый помощник, ведь я все еще…

– Надо сообщить Элизабет, – перебила адмирала Эма.

– Обязательно, ведь она его жена, – подхватила Венди.

– Неужели? – удивился адмирал. – Значит, Лебель женился. Отличная новость. Поздравляю! Браво!

И он изо всех сил захлопал в ладоши.

– Успокойся, Альбер. Тише! Тише!

– Где ты его встретил? – спросил Филемон.

– В Гиблом лесу? – предположил Брюно.

– Едва ли, – Александр раздраженно возвел глаза к небу.

– Где?! – не выдержал Лукас.

– Он не хочет, чтоб вы его нашли, – ответил Лисандр. – Не хочет, чтоб искали.

– Об этом мы и сами догадались, – буркнул Филемон. – Тоже мне, новость!

– Мы скоро вместе отправимся в Гиблый лес. Он нашел новый портал.

Все умолкли. Лисандр все-таки добился тишины, но сам продолжал говорить:

– Вы знаете, что пес Жакара погиб?

– Ходят слухи, но… – протянул Александр с сомнением.

– Это правда. Знаете, что король так и не оправился после гибели Стикса?

– Ну, особых перемен мы не заметили, – не унимался Филемон.

– Неужели? А вот король всерьез испугался, что умрет вместе с псом.

– Ты там был, он сам тебе признался? – насмешливо осклабился Шарль.

– Да, был, – подтвердил Лисандр. – Стикс убит вот этим кинжалом. Кинжалом Тибо.

Лисандр не считал, что совершил подвиг. Сомневался, что по собственной воле выхватил кинжал, а не подчинился ему. Будто бы не он вонзил клинок в грудь Стикса, пес сам напоролся. Все произошло стремительно, при его участии, но помимо него.

– Еще чем удивишь? – неохотно выдавил Александр.

Лисандр мог бы рассказать о том, что произошло в хижине пастуха, но что-то его удержало. Король сжег записи и отправил Бенуа в изгнание. У Лисандра сложилось впечатление, что исповедь предназначена ему одному. Что Жакар дал ему особое поручение. Он не слишком уважал короля и все-таки не мог предать его доверие. Поэтому поделился только личными впечатлениями. Поведал об арке из березовых ветвей, о волшебных синих сияющих кристаллах, о ледяном ручье, сильном потрясении и боли, о потере памяти…

– Я провалялся в бреду несколько недель. Все это время, слышишь, Шарль?

– Так я тебе и поверил.

– Постарайся уж как-нибудь! Гийом Лебель подобрал меня в поле. Мы разработали план наступления и посмотрим, что получится.

– Следить за Гиблым лесом, это я еще понимаю, – возразил Филемон. – Но вернуться туда по доброй воле значит, по-моему, напрасно рисковать жизнью.

– Нет, не напрасно.

– Лисандр, ты хоть понимаешь, что затеял? – забеспокоился Лукас. – Хочешь, я пойду вместе с вами?

– Нет-нет, доктор, оставайся здесь. У тебя больные, ты их лечишь. Это моя судьба…

Тут все заговорили разом, на Лисандра обрушился поток советов и упреков. Шарль все еще злился, Александр откровенно завидовал, Венди увещевала по-матерински. Филемон недоумевал. Брюно хотел бы повидать невиданных зверей, но боялся, что Ирма его не отпустит. Адмирал Дорек пожелал ему собрать в лесу побольше лисичек и шампиньонов. Лисандр переждал, пока они выговорятся, как пережидают ливень. Он пришел сюда с конкретной целью, что-то сообщил, что-то узнал. Пора уходить.

Словесный поток иссяк. Стало слышно, как Сири копается в песке. Лисандр сурово произнес:

– Вы все равно меня не удержите. Я знаю, как войти в Гиблый лес, и обязательно войду. Неужели только я один хочу освободить Мириам?

– Нет, конечно, нет, – запротестовал Лукас.

– Ты слишком самонадеян, – заметила Венди.

– Самонадеяннее нас всех вместе взятых, – сокрушенно признал Александр.

– Зато у нас больше здравого смысла, мы за миражами не гоняемся, – возразил Шарль.

– Тем хуже для вас, – парировал Лисандр.

Тибо рассмеялся. Эма вздрогнула. Захваченная разговором, она совсем позабыла о нем.

– Ну и что теперь делать? – добивался ясности Филемон. – Снаряжаем отряд, идем вместе с Лисандром?

– Ни в коем случае, – вмешался Тибо.

– Пусть идет с Лебелем, – решила Эма.

– Они в Гиблый лес, а я тут сиди сложа руки? – возмутился Александр.

– Мы продолжим то, что делали прежде.

– Пусть хотя бы объяснит, каков их план, – настаивала Венди.

– Главное, я готов, – соврал Лисандр.

Очевидная ложь, он сам прекрасно сознавал это. Слова Сидры не разгаданы, препятствие осталось прежним.

– Он врет, – тут же сообщил Тибо.

Эма поискала его глазами, но призрак не мерцал в потемках, даже силуэта не видно. Тибо попытался вмешаться в ход земных событий, нарушил строжайший запрет. Поэтому здешняя реальность его отторгала, и ему стало трудно проявиться. Послание Лисандру могла передать только Эма, опираясь исключительно на собственную интуицию и восприимчивость.

– Мальчик понимает язык животных. Понял, что сказал ему Гиблый лес. Теперь ему необходимо понять самого себя. Таково условие.

Эма всеми силами старалась разобрать слова сквозь помехи. Тибо ничем не мог ей помочь. Что, если его выбросят в пространство между мирами? Он всем рисковал ради Лисандра, осознавая отчетливо, что спасение королевства зависело от двух иноземцев, двух сирот. Тибо сам привез их из экспедиции. Они гораздо дороже всех сокровищ, собранных в трюме. Эма уже внесла свою лепту. Выжила, вопреки жестокости Жакара, поддерживала в народе мужество и стойкость. В руках Лисандра ключ от Гиблого леса. Но этот ключ бесполезен до тех пор, пока мальчик не добудет ключ от собственного сердца.

– Эма скажи ему: он должен понять самого себя. Услышать внутри то, что прежде не желал слушать.

– Ты должен понять самого себя, Лисандр, – неуверенно повторила Эма.

– Простите, вы о чем?

– Прислушаться к внутреннему голосу.

– Но я терпеть не могу людей, что слушают только самих себя.

– Я тоже, – поддержал его Брюно.

– Мы тоже, – эхом откликнулись почти все вокруг.

Венди промолчала. Она любила поговорить и себя послушать.

– Я не о том, – возмутилась Эма. – Я хотела сказать совсем другое…

Лукас понял, что Тибо подсказывал ей ответ.

– Что ты хочешь сказать? – спросил он, обращаясь непосредственно к призраку.

Тут, как ни странно, отозвался Брюно:

– Думаю, она хотела сказать, что ты должен услышать маленького зверька, что сидит внутри. Внутри каждого живет такой зверек. Иногда он хочет, чтобы его выслушали. Лисандр, ты справишься. Знаешь, как взяться за дело, я же тебе показывал, не подкачаешь.

– Именно так! – обрадовался Тибо.

– Верно, – подтвердила Эма.

– Браво, Брюно.

– Браво, Брюно.

В самом деле, Лисандр ощутил непосредственный внутренний отклик на слова медвежьего поводыря. Он исходил из неведомых ему глубин естества, похожих на заброшенное подземелье. Там в темноте обитал таинственный зверь. Не такой уж маленький. Наоборот, огромный и опасный. Лисандр ясно это почувствовал. Зачем же к нему прислушиваться? Нет уж. Лучше перейти к конкретному вопросу.

– Мне нужна помощь, чтобы пробраться в крепость.

Александр насмешливо улыбнулся:

– В Гиблый лес войти можешь, а в крепость нет? Что тебе там понадобилось, скажи на милость?

– Александр, за крепость отвечаешь ты, помоги ему, – распорядилась Эма не терпящим возражений тоном.

– За крепость отвечаю я, поэтому должен знать, что пацан задумал. На его месте я бы туда не совался. Король пообещал, что сотрет его в порошок. Обещания Жакара пострашней Гиблого леса.

– Больше тебе знать незачем, Александр. Можешь помочь, вот и помогай.

Александр так долго не отвечал, что его подсек Дорек, обидел еще больше, выдав важную тайну:

– Крепость… Крепость… Вы о дворце говорите? Тропка со стороны скал – его слабое место, я это Альберику постоянно твердил. Не хочешь, чтобы тебя заметили со стороны ворот или с холма, вскарабкайся по ней, и все тут.

Вконец рассерженный Александр продолжил инструкцию сварливо и грубо:

– Ну да. Возле скал крепостная стена прерывается из-за леска у часовни. Только там и проберешься. Темной ночью вскарабкайся на скалу. Тропа начинается, где два камня лежат в форме буквы «V». Ночной патруль проходит по стене каждые восемь минут. Но из-за камней и деревьев обзор у них относительный. Стражники ходят парами, один с факелом, второй с мушкетом наизготовку. Огонек заметишь издалека. За восемь минут проскользнешь как-нибудь. Не старайся сразу добраться до часовни, лучше заберись на дерево, пережди следующий патруль. Потом иди, куда тебе надо, но смотри не попадись. Мушкетеров полно на стене и внутри крепости. Устраивают засады в самых неожиданных местах, предугадать их действия невозможно, вот в чем беда.

– Отлично! Спасибо.

Лисандр попытал бы удачу хоть сейчас, но, к сожалению, находился на другом конце острова. Вот-вот наступит рассвет, и к тому же… нужно поймать кота.

– Ладно, я пошел. Вам есть что обсудить без меня. Передай от меня привет Матильде, кузнец.

– А как же птица? Что станет с Сумеркой? – спросил Шарль с неподдельной тревогой, и всем стало ясно: его гнев – оборотная сторона любви и заботы.

– Выпускайте ее полетать. Она сама меня найдет.

– Ты уверен, что мы не можем хоть чем-то тебе помочь? – спросил Лукас.

– Да, Лисандр, позволь тебе помочь, – взмолилась Венди.

– Позвольте выйти нормально, через люк, если вас не затруднит, – попросил Лисандр.

Все потеснились, пропуская его. Боялись, что больше им не свидеться. Гиблый лес поглотит их вместе с Мириам, его не остановишь. Лисандр, как видно, тоже так считал, потому что остановился у лестницы и произнес:

– Шарль, Брюно, Лукас, Эма… Знаю, я перед вами в долгу. Спасибо за все!

У Эмы перехватило дыхание, она ждала от Тибо поддержки. Но он сказал слишком много и отныне потерял право с ней общаться. Ей понадобится много дней, недель, месяцев, лет, чтобы научиться жить без него. И ему не меньше, чтобы смириться с изгнанием.

63

Ночной патруль, обходя часовню, не всегда доходил до скал и перелеска. Лисандр затаился возле больших камней в форме «V» и ждал, наблюдая за светом факела, но тот не приближался. В мешке за плечами мяукал и царапался кот. Лисандр нашел его в канавке, где прежде встречался с Лавандой. Серый красавец, соскучившись по ласке, охотно пошел на руки, однако теперь боролся за свободу, как тигр.

Огонек исчез. Лисандр не хотел рисковать, пережидал патруль. Полезешь на скалу не вовремя – напорешься на заряженный мушкет. И что потом? Он даже короля боялся меньше шальной пули. Почти потеряв терпение, увидел наконец оранжевый всполох сквозь ветки. Патруль, не иначе. Кому еще гулять с факелом в темноте?

Восемь минут в его распоряжении.

Он лез вверх и считал. Луна спряталась за тучами, точки опоры приходилось искать наощупь. Если честно, Лисандр не отличался исключительной ловкостью, подъем оказался круче, чем он надеялся, а из-за дурацкого дождя камни стали скользкими. За шесть минут мальчик одолел только полпути. Добраться до вершины, опередив очередной патруль, невозможно. Лисандр решил спрятаться, прижавшись щекой к холодной мокрой скале, чувствуя, как в спину вонзились кошачьи когти. Прежде он и не подозревал, что фаланги пальцев у него такие сильные. Послание капитана мяукало в мешке. Если Лисандр сорвется, сорвется и план Гийома.

С того места, на котором висел Лисандр, факелов не видно. Пришлось поверить Александру на слово в надежде, что патрули не нарушают четкого графика. Мальчик старательно отсчитывал оставшиеся сто двадцать секунд. А вдруг надо считать быстрей? Или медленней? Пальцы онемели, вот-вот разожмутся.

Вроде бы патруль прошел. Лисандр подождал для верности еще несколько секунд и полез вверх. На беду, у него из-под ног посыпались камешки. Сразу же раздались голоса:

– Видишь кого-нибудь?

– Нет.

– Спорим, опять лиса.

– А давай ее поймаем.

– Поймать лису не так-то просто…

– Пошли! Нечего время терять.

Мушкетеры уже прошли мимо, но кот вдруг как завопит!

– Лиса, скажешь тоже! Кошка это, ясно?

– Да. Ты прав. Может, дикая? Слушай, а они кур едят?

– Тебе-то что? Пошли скорей.

Патруль продолжил путь, привычно бряцая оружием. Лисандр пополз вверх, жалея, что не придушил слегка кота. Что, если он разорется возле часовни? Цепляться все трудней, выступов нет. В конце концов он все же взобрался, руки в крови, ногти содраны, счет времени потерян окончательно. По совету Александра залез на дерево, чтобы пропустить еще один патруль.

Лисандр выбрал удобную сосну, оседлал толстую ветку, взял на руки мешок, чтобы погладить и успокоить пассажира. Сверху сориентировался с легкостью. Справа часовня, прямо перед ним сторожка. Вот бы Элизабет жила там по-прежнему. Вот бы она была одна. Вот бы кот…

Лисандр услышал позади какое-то движение. Совсем близко. Да, неминуемо явились усачи, вспыхнул факел, блеснул мушкет. Они прошли прямо под деревом. Благодарение небу, кот молчал. Лисандр подождал, пока они удалятся, и стал спускаться. Мешок с котом зажал под мышкой, держась одной рукой. Все шло отлично до нижней ветки. Внезапно кот подал голос, Лисандр прижал его покрепче, чтоб успокоить. Кот укусил его сквозь мешок. Лисандр стоически вытерпел боль, но тут нога соскользнула, и он инстинктивно ухватился за ствол обеими руками.

Мешок упал на землю. Кот молнией выскочил оттуда и был таков. Лисандр видел, как он промелькнул среди стволов и растворился, серый в серой мгле. Черт! У самой цели. Лисандр бросился в погоню, забыв, как громко шуршат под ногами сухие листья. Кругом тьма, хоть глаз выколи. Мальчик остановился, спрятался за деревом в надежде услышать мяуканье. Но услышал: «Звяк! Звяк! Звяк!»

Патруль вернулся. Лисандр сначала различил тощего верзилу с факелом, потом его товарища. Злобно усмехаясь в рыжие усы, тот держал в одной руке мушкет, а в другой кота за шкирку.

– Не ты его потерял, Лили?

Сердце Лисандра ушло в пятки. Батист. Из всех мушкетеров Жакара его угораздило встретиться именно с ним. Черт! Черт! Черт! Лисандр выпрямился, готовый к тому, что сейчас его свалят с ног. Давние синяки и ссадины отозвались по всему телу.

– Привет, Лили! Давненько не виделись. Ты вроде бы даже подрос.

Усы прибавляли Батисту солидности и к тому же скрывали гнилые зубы. Он не спеша разглядывал Лисандра, прикидывая, изменила ли того работа в кузнице. Здоровяком не стал, но сил поднабрался. Крепкий, прямой, готовый к драке.

Тут Батист невольно вспомнил Флориана. Они втроем составляли единый треугольник, связанный непримиримой враждой. Теперь Флориан гнил на Белом острове, проявив мужество, о котором до сих вспоминали с уважением в казармах мушкетеров. Тощий и бледный архитекторский сынок взял на себя вину за преступление, которого, возможно, не совершал. В любом случае благородно бросился на помощь малютке Лаванде, так что многие считали его героем. Белый остров – наказание жуткое. Флориан пожертвовал собой, Флориан – рыцарь, Флориан – мученик. А Батист кто? Пустое место. Так и будет до скончания века нарезать круги по стене сырыми ночами за жалкую плату. Без перемен, всю жизнь. Сегодня впервые ему попалась крупная добыча. Как же поступить? Батист не знал. Зато знал другое: он сам себе до смерти надоел.

Батист приподнял кота, тот извивался и размахивал лапами как сумасшедший, стараясь вырваться. Батист немного робел, чувствовал одновременно головокружение, сладость и горечь. Есть такие горько-сладкие фрукты.

– Чего не отвечаешь, Лили, когда с тобой здороваются?

– Привет, Батист.

– Зачем рискуешь собственной шкурой и ловишь в крепости кота? Назови хоть одну вескую причину.

– Ой! – воскликнул вдруг товарищ Батиста. – Неужто тот самый Лисандр, глазам своим не верю! То-то колбасник обрадуется! Пошли, отведем его к шефу!

– Мы с ним давние приятели, – сообщил Батист. – Ведь так, Лили?

Он сунул кота Лисандру в лицо, и тот оцарапал мальчику подбородок. Лисандр и глазом не моргнул.

Батист усмехнулся, но про себя отдал должное его выдержке. В лучшем случае король поручит Лисандра колбаснику, а потом сошлет на Белый остров. В худшем сразу сбросит с мыса Забвения. И эта вершина треугольника по любому станет геройской, один Батист будет вечно прозябать среди ничтожеств. Невыносимо, несправедливо. Он ведь тоже способен на поступок. В нем есть благородство. Батист сам себе удивился, когда вдруг отдал кота Лисандру.

– Держи.

Лисандр прижал к себе буяна обеими руками, а тот неожиданно замурлыкал.

– Скоро следующий патруль подойдет, пошел вон, быстро!

Лисандр разинул рот от удивления.

– Не за что, Лили. Мотай отсюда.

– Мы не можем просто так его отпустить, – запротестовал тощий верзила.

Батист сгреб его огромной пухлой лапищей.

– Рот закрой. Я видел, как ты из кладовки шефа тырил всякое. Так что захлопни пасть. Тебе же лучше.

Даже благородный жест Батиста отдавал некоторым хамством. Привычный стиль общения мгновенно не изменишь.

– Вали, Лили, пока твоего котяру не порубили на колбасу!

Лисандр умчался. Батист смотрел ему вслед и посмеивался в усы. Поступок скромный, ни один бард не воспоет ему хвалу, да это и неважно: сегодня он собой доволен. Нет противного послевкусия. Груша, персик – доброкачественные фрукты.

Лисандр добежал до сторожки в парке и прислонился к стене. Свет, что пробивался сквозь кружевные занавески, рисовал на траве золотые цветы у него под ногами. Мальчик нерешительно протянул руку и тихонько постучал в раму. Окно приоткрылось.

– Кто там?.. – робко спросила Элизабет.

– Это я, Лисандр.

Элизабет вытянула шею, стараясь рассмотреть его в темноте.

– Ли… Неужели?.. Входи скорей, не то тебя…

– Меня уже ловили, – прошептал Лисандр, прижимаясь к стене.

Он ни за что не хотел выходить на свет, стоять перед дверью на просторной лужайке посреди сада. Один раз ему повезло, в другой повезет едва ли. Элизабет все поняла и погасила свечу. Лисандр протянул ей кота.

– О-о-о! – воскликнула она, качая его, как младенца. – О-О-О!

– Тише, тише! Не так громко.

– Какой славный! Какой милый! Но откуда он взялся? С чего вдруг?

– Это подарок.

– Неужели от…

Элизабет нахмурила прекрасные брови и закусила губу. Лисандр молчал, и она сама догадалась:

– От Гийома. Так? Ты его видел? Он жив. Ты его нашел? Где он? Он…

Вопросы следовали один за другим, Элизабет задала бы их сотню, но Лисандр перебил ее:

– Он скучает по тебе, Элизабет. Вот просил передать кота.

Она закусила губу сильней. Поняла глубинный смысл подарка. Ей хотелось узнать больше, гораздо больше, а главное, чтобы Лисандр проводил ее к мужу. Но послание ясное: Гийом с аллергией на кошачью шерсть никогда не вернется. Никогда.

– Спасибо, – Элизабет залилась слезами. – Ты ведь его увидишь, Лисандр? Скажи ему… Скажи, что я буду обращаться с его котом, с моим котом… С нашим котом как с принцем. Скажи, что я…

Элизабет заплакала горше и уткнулась в кота.

– Я скажу.

Мальчик спешил. Очередной патруль прошел мимо, не услышав их. Если Лисандру суждено сломать шею на скалистом спуске, он должен поторопиться и сломать ее до прихода следующего патруля. Лисандр отступил в темноту.

– Погоди, погоди! Спускаться там гораздо опаснее, чем подниматься. Лучше влезай в окно!

Лисандр послушно вернулся. Он и сам подумал, когда карабкался по скале: «На обратном пути все кости переломаю!» Элизабет опустила кота на пол и протянула мальчику обе руки. Бледные, прохладные, слишком слабые, чтобы втянуть его внутрь. Но Лисандр все-таки вскарабкался. Запачкал стену, любовно выбеленную Гийомом, плюхнулся в раковину и оборвал половину кружевной занавески.

– Здесь тебе ничего не грозит, – успокоила его Элизабет и закрыла ставни.

Подарок Гийома, счастливый и важный, как истинный принц, прошествовал к очагу и стал вылизывать шерстку.

– Ты голоден, Лисандр?

– Всегда.

– Подожди.

Пока Элизабет искала еду – сама она почти ничего не ела, – Лисандр уселся в одно из кресел-близнецов, предназначенных для родственных душ, которым не суждено быть вместе. В этом доме, как в логове капитана, тоску можно пощупать руками, каждая вещь горевала о разлученных. Мальчик заглянул в открытую книгу, скучнейший бортовой журнал безвестного марсового во время самого будничного плавания без единого приключения. Элизабет вернулась с хлебом, сыром и копченой селедкой. Кот тут же перестал мыться, потребовал самый вкусный кусок и немедленно получил его.

– Переночуй у меня.

– А дальше что? – спросил Лисандр с набитым ртом.

– Постараемся тебя переправить. Скажи… Ты пришел исключительно ради кота?

– М-да.

Лисандр жадно глотал, даже не пережевывал пищу.

– Спасибо, Лисандр, спасибо тебе большое. Он дымчатый, совсем как Гийом. Точь-в-точь как он.

– Потому я его и выбрал.

– Знаешь, как я его назову?

– Капитаном, наверное.

– Ты умеешь читать мысли?

– Нет, это же логично. А сыр еще есть?

Лисандр опустошил все запасы Элизабет и не стал возражать, когда его уложили в супружеской спальне.

Элизабет часто читала до утра, поэтому охотно осталась в кресле. Лисандр укрылся периной, набитой гусиным пухом, положил голову на мягкую подушку и мгновенно заснул, не успев подумать о том, что нежился в постели Гийома, в то время как капитан ворочался на лежанке из коровьего навоза.

64

В мягкой уютной постели Лисандру слаще спалось, и сны приходили яркие. Приснилось, будто дедушка подарил ему вьюрка, завернутого в ветхое полотенце. Лисандр не видел птенчика, только чувствовал, как тот трепыхается. Крошечный, живой, теплый. Вьюрок пытался выбраться на воздух, но мальчик крепко прижимал к себе полотенце. Прижимал, прижимал и задушил птенца. Даже почувствовал, как хрустнул под пальцами скелетик… Когда Элизабет потрясла Лисандра за плечо, чтобы разбудить, тот не мог понять, где находился.

– Ты проспал целый день.

– Да?

Закатное солнце освещало комнату. Пуховая постель засасывала Лисандра, как зыбучий песок, однако Элизабет настойчиво теребила его и совала в руки стопку одежды с озабоченным видом.

– Оденешься трубочистом, есть тут один, примерно твоего роста, приятель Сабины, работает во дворце. В темноте все примут тебя за него. Вставай-вставай, давно пора!

Вырвавшись из объятий перины, Лисандр почувствовал дивный запах, наполнивший кухню. Пахло рагу из дичи и свежим хлебом, рот мгновенно наполнился слюной. Впервые с момента неудавшейся свадьбы мадам Лебель стряпала. Стол накрыт на троих. В вазе желтые тюльпаны, белоснежная скатерть, часть приданого, хрустела от крахмала. Шерстистый Капитан лакал молоко возле горы подушек и, похоже, прекрасно освоился в новом доме.

– А кто еще будет с нами ужинать?

– Кто-то, кто хочет тебя повидать. Кто ждал тебя с нетерпением.

– Кто же это?

– Вообще-то тебя многие ждали. Александр шепнул о твоем приходе Голубке, та другим по цепочке. Мне одной ничего не сказали, можешь себе представить?

Элизабет сделала вид, что обижена, но продолжала улыбаться. Она словно помолодела и выглядела на удивление счастливой. Лисандр решил, что это кот ей помог. Капитан положил конец ее мучениям. Прощание, даже самое болезненное, несет освобождение.

Прощание.

Внезапно Лисандр почувствовал в руках задохнувшегося вьюрка, хрупкий скелетик, сломавшийся под полотенцем. Нет, нет. Мальчик протер глаза, почесал в затылке, вскочил и стал натягивать рубаху, испачканную сажей, и слишком широкие штаны. Их пришлось подвязать веревочкой, как на «Изабелле». Переодевание увенчала форменная фуражка с большим козырьком, что защищал от дыма и копоти. Ботинки нынче дорого стоят, так что их ему не дали. Обувью не делятся. Лисандр со вздохом натянул свои прежние сапоги. Маловаты слегка, но дырки в нужных местах облегчали страдания.

Мальчик еще не закончил одеваться, как вдруг в комнату вбежала Лаванда. Вошла не стучась, едва не бросилась ему на шею, но резко остановилась (никаких нежностей он бы не потерпел). Всего лишь подмигнула и сказала шепотом:

– Страничку не принесла, мы ведь ужинаем у библиотекарши. Какой же ты грязный!

Трубочист и вправду странно смотрелся за нарядным столом Элизабет. Как давно он не ужинал так вкусно и в такой отличной компании! Лаванда сгорала о любопытства, однако Лисандр заставил ее в первую очередь рассказать о себе. Старшая сестра Илария гоняла ее в хвост и в гриву. Все слуги радовались, что избавились от Бенуа, одна Илария чувствовала себя уязвленной. Даже грозилась, что отправится в изгнание вместе с ним. Поскольку никто ее не удерживал, она обиделась, осталась всем назло и с тех пор постоянно отыгрывалась на Лаванде. Девочка рассказывала о своих злоключениях весело, с юмором. Глядя на славное разрумянившееся личико и блестящие глаза, Элизабет решила приглашать ее к себе почаще.

– Если задумаешь нас навестить и разогнать мою скуку, приходи, не стесняйся. Отец держит меня на коротком поводке, так что я теперь одна никуда не выхожу. А это еще кто?

Тут как раз Капитан вскочил на колени к Элизабет.

– Блохастый домик, забыла?

– Котик из нашей канавы! Мечтал получить хоть капельку любви, а теперь наслаждается ею в избытке.

– Он не только получает любовь, но и делится ею, – улыбнулась Элизабет. – Самый чудесный подарок в мире! Я тоже пошлю кое-что Гийому. Знаю, ты странствуешь налегке, Лисандр, но если тебя не затруднит…

Элизабет с величайшими предосторожностями положила перед Лисандром посылку. Всего лишь сложенный вчетверо листок.

– Что это?

– Страничка из книги.

– Не может быть! – воскликнула Лаванда.

– Могу я спросить из какой? – заинтересовался Лисандр.

– Из «Энциклопедии естественного мира», последняя страница последнего девятого тома.

– Надо же! – опять не удержалась Лаванда.

Энциклопедия Клемана де Френеля – священная книга в королевстве Краеугольного Камня.

– Неужели, Элизабет, ты… вырвала из нее страницу?!.

– Да. Догадайся, кто подал мне пример. Сейчас нужно нечто… по-настоящему драгоценное. Гийом поймет.

– Гийом все понимает, – подтвердил Лисандр.

– Ты хотя бы копию сделала? – спросила Лаванда.

Элизабет удивилась: ей это даже в голову не пришло.

– Не тебе поучать меня, маленькая разбойница, – немедленно парировала она.

Лаванда покраснела как помидор и уткнулась в тарелку. Тогда Элизабет спохватилась, что перегнула палку, поскольку они обе виноваты в равной мере, и поспешно сменила тему:

– Хватит болтать, тебе пора, Лисандр, уже стемнело. Голубка ждет тебя на кладбище минут через двадцать. Хоть за покойниками пока не следят…

– Голубка? А кто это?

– Посыльная Эсме, – ответила Лаванда.

– Эсме? Она же предала Тибо!

– А вот и нет, они нарочно разыграли такой спектакль. Если бедняга кого и подставляет, то только саму себя, причем ежедневно.

– Только это – страшная тайна, само собой, – предупредила Элизабет.

– Само собой, – подтвердил Лисандр и тщательно подобрал соус с тарелки кусочком хлеба.

Ведь в ближайшем будущем ничего вкусного не предвиделось.

– Ты скоро вернешься? – Лаванда задала совершенно бессмысленный вопрос, заранее зная ответ. – В следующий раз принеси мне тоже подарок. Знаешь что? Украшение. Папа мне запретил их носить. А я хочу браслет. Да-да, браслет.

Лаванда шутила и смеялась, потому что чувствовала невыносимую тяжесть на сердце. Когда Лисандр собрался уходить, она все-таки бросилась ему на шею, и он тоже слегка ее обнял, как-то неуклюже, запачкав сажей. Потом поспешно направился к двери.

– Нет-нет, – остановила его Элизабет. – Люди увидят, пойдут пересуды. Ты же трубочист, не забывай.

– Не по трубе же мне лезть…

– Именно так. По трубе.

Растерянный Лисандр шагнул в потухший камин. Похоже, вся его жизнь отныне сводилась к поиску самых странных неожиданных лазеек. Он поднимался по черной от сажи трубе, упершись спиной и ногами. Долгий, трудный, нудный путь. При каждом движении черное облако влетало в гостиную.

– Трубу и впрямь пора чистить, – крикнул он Элизабет сверху.

– Зато теперь ты настоящий трубочист, – отозвалась она.

Лисандр вылез на крышу весь в копоти с головы до ног, ободрав оба локтя. Скатился вниз, бегом миновал парк, перелез через ограду на кладбище. Под большим платаном, чьи корни, разрастаясь, тревожили надгробные плиты и покойников, Лисандр замер в ужасе.

Прямо перед ним в траве сидел Стикс, насторожив уши. Сердце ушло в пятки, мальчик не мог пошевелиться. Прошло немало времени, прежде чем он осознал: Стикс неподвижен тоже. Абсолютно.

Это всего лишь скульптура из бронзы в натуральную величину. Устрашающая и грозная, как некогда живой пес. Жакар поместил любимца в ряд недавно скончавшихся. Стикс уселся рядом с Малаке дель Пуэнте Саезом, соседом Тибо. Лисандр приблизился, дважды обошел вокруг. Похож на удивление, так что мальчик не удержался и сунул кулак в открытую пасть.

– Хороший песик, хороший, – шептал он, поглаживая костяшками бронзовые клыки.

Внезапно ощутил за спиной чье-то присутствие. Резко обернулся. Никого. На кладбище тишина и покой. Безмятежный отдых. Ветви платана тихонько шелестели в темноте. И все-таки кто-то незримый звал Лисандра к могиле Тибо, нарочно заброшенной, словно бы позабытой. Высокая трава совсем заглушила надгробие, на котором не высекли ничего в память об убитом короле, кроме его имени. И все равно Тибо – единственный из мертвых, кто мог посещать этот мир хотя бы в виде призрака.

Именно пробиться сюда он сейчас и пытался. Любой ценой. Тибо хотел поговорить с Лисандром, хотя ему отныне запретили являться живым, да и прежде не разрешали. Он даже общаться с Эмой больше не мог. Мертвому проникнуть в земное пространство не легче, чем проткнуть зубочисткой горную породу. Силы нужны, а где их взять? Тибо любил Лисандра как сына и глубоко сожалел, что оставил ему такое страшное наследство. Любовь и раскаяние – отныне единственный мощный источник энергии для него.

Из загробного мира Тибо отчетливо видел, как тесно связаны первый шаг и последний. В Бержераке, когда у них на руках скончался дедушка Лисандра, Эма бережно закрыла ему глаза и погасила огонь в очаге, а мальчик сразу же бросился к дверям, поспешил уйти. Неужели Тибо уже тогда заметил сходство Лисандра с Петром, увидел во вшивом нищем короля, бросившего любимую супругу в сугробе, понял, что у Гиблого леса и у Лисандра завязан внутри одинаковый узел? Вполне возможно. Может быть, Тибо инстинктивно почувствовал: развяжешь один узел, сам собой развяжется и другой…

Только сирота из Бержерака, что отыскал кинжал и меч, способен спасти принцессу. Лишь чужак мог решить головоломку, от которой веками отворачивались свои. Нужно научиться слушать, чтобы расслышать. Замолчать и обратиться в слух. Понимать, что никогда не вернешься, и добровольно пойти на риск. Подсознательно Тибо выбрал Лисандра для спасения королевства, а тот словно бы знал об этом и согласился.

Между тем мальчик шаг за шагом приближался к могиле. Почтительно снял фуражку.

– Тибо? – сам себе не веря, прошептал он.

Венки давно сгнили, остались сухие стебли, перевитые золотыми лентами. Лисандр наклонился, потрогал их, и в этот миг последние силы внезапно оставили Тибо. Раздался резкий хлопок, и призрак стремглав вылетел из этого мира в Великое Ничто, откуда никому больше не мог помочь. Лисандр вдруг ощутил невероятную пустоту вокруг и мучительную опустошенность внутри, будто его ударили наотмашь, сбили с ног.

– Вернись, – невольно взмолился мальчик.

«Вернись»? Забытые образы всколыхнулись в глубинах памяти, захлестнули его мощной волной. Сияющие кристаллы, хлопья снега, таинственная пелена. Тропинка-зеркало, затаившиеся звери. Плотная, перенасыщенная, интенсивная жизнь и шелест… Шепот:

– Вернись, вернись, вернись…

Это Ариэль кричала отцу: «Вернись!»

А Петр так и не позвал ни жену, ни дочь.

Ни обряда похорон, ни должного траура. Поэтому гангрена разъедала королевство. Ужасное заблуждение, будто счастье – в забвении.

Воспоминание о ночи, проведенной в Гиблом лесу, настигло Лисандра. И он вновь упал на колени и зажал ладонями уши, спасаясь от нестерпимой всепожирающей тоски. На этот раз она глодала его неистовей. Адский шепот смешивался с писком вьюрка из сна и голосом внутреннего зверя, о котором твердил Брюно. Лисандр больше не мог заглушить этот голос. Свой собственный голос. От себя не убежишь.

Мальчик опустил лицо в густую тучную траву, удобренную останками Тибо. Потеряв его, Лисандр словно бы похоронил отца во второй раз. Нельзя повернуть время вспять и попрощаться с ним. Нужно последовать примеру Гийома. Вытащить на свет напластования вытесненной скорби, почтить мертвецов, питавших исподволь его жизненную силу. Мертвые обозначили в его душе линии разлома, а он изо всех сил делал вид, будто она не повреждена. Лисандр теперь вспомнил: в Гиблом лесу трещины проступили на поверхности. Он напрасно пытался их скрыть. Настало время вглядеться в каждую утрату, поприветствовать всех ушедших, поблагодарить их.

Лисандр никогда не обращался к ним прежде. Слишком быстро за смертью родителей последовала смерть бабушки, а за ней – болезнь деда. Мальчик обшаривал помойки, ему некогда было думать. Да и не хотелось. Кораблекрушение заслонило гибель Щепки. Бегство в пещеру – смерть Феликса. Тирания Жакара – убийство Тибо. Один Блез угасал медленно. Только с ним можно было проститься как следует. Слишком поздно! Лисандр забыл, как плачут, как горюют, как жалуются. Безграмотное онемевшее сердце. Сидра права: он не умел терять.

На старом кладбище время летело стремительно и одновременно замедлилось, остановилось. В душе расплавился металлический заслон. Жар обдавал его с головы до ног, набегал, отступал. Каждый из близких бросил мальчика, предал. Отнял кусок жизни, непоправимо испортил. Мертвые лишили Лисандра детства, оставили одного, грязного, голодного, нищего. Он их ненавидел за то, что они ушли. Ненавидел, потому что любил. Потому что мучительно скучал по ним. Злился на них. Искал. Звал.

– Вернись!

Мало-помалу все ушедшие слились в единое целое. В одно любимое вдохновенное лицо. Обида и ярость стихли, превратились в боль. Жар угас. Лисандра пронизывало холодом. Безжалостным, обжигающим. Ему стало больно, больно и страшно. Даже в Гиблом лесу испытания в тысячу раз легче, чем здесь, на кладбище. Лисандр мужественно терпел. Волны накатывали одна за другой. Холод понемногу смягчился. Уже не так больно, терпимо. Мертвые ушли безвозвратно. Он должен это принять, смириться. Гнев и обида гнали их прочь. Горе их не возвращало. Только смирение помогало жить дальше.

Волны набегали долго-долго, наконец иссякли, и осталась только пена. Лисандр почувствовал невероятное облегчение. Пошевелил пальцами и понял, что вырвал пучки травы. Осознал, что лежал, простершись, на могиле Тибо. Мокрые щеки, заплаканные глаза, костюм трубочиста насквозь промок от росы.

Мальчик встал на колени и пригляделся к надгробию. Впервые увидел его таким, каким оно и было: обычным камнем. Островом. Королевством без Тибо. Простая данность помогла ему вдруг почувствовать себя по-настоящему живым. Тибо умер. Умер и не вернется. Лисандр не станет таскать его за собой как тяжкое бремя. Он отпустит Тибо. И освободится сам.

В этот миг камешек ударил его в плечо. Со стены возле платана чья-то загорелая рука нетерпеливо махала ему.

65

Лисандр неуклюже перевалился через стену и приземлился, едва не сбив Эсме с ног. Поначалу не узнал стриженую посыльную, но, как только та резко встряхнула его за шиворот, сомнений не осталось: это она.

– Я просила ждать возле ограды, а не внутри. Жакар часто навещает Стикса.

Лисандр промолчал. Сейчас на кладбище переменилось все его естество. Ему не за что просить прощения. Голубка, как всегда, торопилась, поэтому немедленно обрушила на Лисандра поток наставлений:

– Слушай внимательно, повторять не стану. Единственный выход из крепости – опускные ворота. Ты минуешь их и подъемный мост, как всякий добропорядочный подданный. Но, в отличие от простых подданных, проскользнешь незаметно. После уничтожения Бойни черный порох решено изготавливать здесь, внутри, а потом развозить по острову. Первая партия отправляется сегодня. Проверка бочек вот-вот закончится. Разумеется, стражники у ворот тоже устраивают досмотр. Однако порох – собственность короны, бочки запечатаны, никто не смеет к ним прикасаться. Среди бочек, отправленных на Плоскогорье, одна пустая. На вид запечатана, но крышка съемная. Бочка с медным обручем, не с железным. Сможешь отличить? Ну еще бы! Ты же кузнец. Отлично! Запомни: первый фургон слева позади казармы мушкетеров. Будет тесновато, прости. Я приготовила схрон для худышки. Мы ведь давно не виделись. Казарма вон там.

Эсме на четвереньках пробежала до угла кладбищенской стены и указала на длинное уродливое здание неподалеку от конюшни, похожее на спящего дракона. Лисандр решил, что там полно мушкетеров, однако посыльная развеяла его опасения.

– Как ни странно, в казарме их меньше всего. Кто на посту стоит, кто патрулирует. Беги быстрей, я их отвлеку.

– А как я выберусь из бочки?

– Легко. Я тоже еду вместе с обозом, везу письмо в Рок-ан-Фай. Мятежники нападают как разбойники с большой дороги, поэтому люди Жакара сбиваются в большие отряды. Логично, что и мне нужна защита, не так ли? Тебе на Плоскогорье? Нет? Нам неизвестно, куда ты направляешься. Выбрали наугад. По-моему, чем дальше от крепости, тем лучше. Как только стража отвлечется, я три раза постучу по бочке, и ты вылезешь. Постараюсь выпустить тебя не в Рок-ан-Фай, раньше. Главное, будь настороже. Я вот сейчас тебе свистела-свистела, а ты – ноль внимания. Лежишь в траве и разыгрываешь глухаря. Смотри у меня! За любую ошибку жизнью расплатишься. Все просто: остановка, стучу три раза, ты сбегаешь. И хорошенько заткни бочку. Ясно?

– А если потом обнаружат пустую бочку?

– Не твоя забота, Лисандр. Пока! Удачи!

Вообще-то у Эсме возник тот же самый вопрос, но она себя успокоила: уж Наймит что-нибудь придумает. Ведь это он проверял качество пороха, запечатывал бочки, писал письмо в Рок-ан-Фай. Эсме удалилась уверенным твердым шагом. Лисандр последовал за ней. Невольно бросил прощальный взгляд на кладбище и тут же пригнулся. К калитке приближался Жакар в окружении телохранителей. Он заметно похудел, шел медленно. Подобно Эсме, все считали, что король навещал любимого пса. На самом деле, как ни странно, он полюбил размышлять у могилы брата.

В любом случае Лисандру повезло. Не хватало, чтобы Жакар застал его здесь в разгар душевного кризиса… Мальчик убежал пригнувшись, потом выпрямился. Нужно всего лишь пересечь парк, лесок у часовни, миновать розарий и альпийскую горку, а затем – большую лужайку, обширное открытое пространство, где его единственная защита – одежда трубочиста в саже и копоти.

Лисандр пытался шагать уверенно, как Эсме, расправил плечи, смотрел прямо перед собой, сосредоточился на конечной цели. И едва не заблудился. Ни провожатого, ни надежных ориентиров. Парк с ланями превратился в ферму. Вместо извилистых тропинок и поэтичных уголков – коровник, амбар, курятник. Крепостная стена отбрасывала зловещую тень. Лисандр не узнавал ничего вокруг. Да и себя самого не узнавал. Полученное на кладбище откровение изменило его навсегда.

Эсме значительно опередила мальчика. Он особо не торопился, давая ей время на то, чтобы «их отвлечь», как она обещала. Когда посыльная вдруг поскользнулась на ровном месте, вскрикнула от боли и схватилась за колено, Лисандр запаниковал. Все кончено! Пропало. Эсме его погубит. До казармы еще шагов сто. Кругом открытое пространство, газоны, и только слева невдалеке старая липа и ржавая скамейка под ней. Чувствуя себя полнейшим идиотом, Лисандр осторожно присел на скамейку и стал наблюдать, что будет дальше. Только бы его никто не заметил! Только бы у Эсме все обошлось!

Нет, не обошлось. Эсме стонала все громче, и к ней подбежали два мушкетера. Лисандр не смог их разглядеть как следует, потому что они не взяли факел. Выскочили из-за казармы, с опаской оставив пост. Без факела… Скорее всего, охранники повозок с порохом. Малейшая искра грозила взрывом. Наконец-то Лисандр догадался, что посыльная нарочно отвлекала их, чтобы он успел отыскать пустую бочку.

– Ой! Черт!

– Что с тобой, бедолага? Опять повредила колено?

На помощь поспешил Миляга вместе с неразлучным Дворнягой. Наймит позаботился и о том, чтоб охрану пороха поручили именно им. Ведь некогда они следили за башней Дордонь и привезли оттуда лживый раппорт. Один раз подвели начальство, почему бы не обмануть его во второй? С тех пор как посыльная в их присутствии приехала к доктору Корбьеру избитая до полусмерти, они с ней больше не заговаривали и не вмешивались в ее дела. Но в этот вечер она сама позвала их. Мушкетеры сразу подумали, что это неспроста, и решили ей подыграть.

– Тебе помочь?

– Марш отсюда! Оставьте меня в покое!

Разве уважающий себя мушкетер послушает женщину и отступится? Наоборот, предложит помощь еще настойчивей, на то и расчет.

– Нет уж, покажи, где тебе бо-бо.

Лисандр тем временем рассматривал за казармой фургоны. Первый слева. Смотря откуда считать: с начала колонны или с конца?

– С конца! – решил он.

Влез под брезент и стал принюхиваться к обручам – медь пахла сладковато, а железо – терпко. Так, железо, железо, железо… Меди нет.

Он ошибся фургоном…

– За любую ошибку жизнью расплатишься, – сказала ему Эсме.

И сейчас же с той стороны раздался грозный окрик:

– НА ПОСТ! СРОЧНО!

Ланселот де Бове с возмущением обнаружил охранников вдалеке от фургонов. Те (вдвоем!) бинтовали «привычный вывих» какой-то посыльной, в то время как драгоценнейший груз государственной важности оставался без присмотра! Ланселот за шиворот тащил подчиненных обратно и ругал их на чем свет стоит. Потом вдруг вспомнил, что отправил их этим вечером на другое задание, и задумался.

– А как вы тут, собственно, очутились? Я же велел патрулировать крепостную стену?! Что вы забыли возле казармы?

– Мы получили приказ, господин начальник. Нас поменяли местами: тех, что были здесь, отправили на стену, а нас – сюда, – объяснил Миляга.

– Не посмели ослушаться, шеф, мы люди военные, – подтвердил Дворняга.

Ланселот сразу догадался, чей это приказ: проклятый иноземец опять совал нос в его дела, считаясь большим начальством. Поскольку наорать на Наймита он не мог, досталось на орехи мушкетерам.

– ИСПОЛНЯЙТЕ ТОЛЬКО МОИ ПРИКАЗЫ! Живо по местам! Чтоб вас разорвало! Никаких выходных! Лишаю обоих табака и выпивки в среду вечером!

Лисандр едва успел соскочить на землю и юркнуть под фургон, благо лошадей еще не запрягли. Пролез под днищем и вытянулся в пыли. Затаил дыхание, поскольку прямо у него над головой Ланселот со страшным грохотом заново проверял бочки, яростно распихивал их, выпятив квадратную челюсть истинного героя, скрежеща зубами и шурша перьями шляпы по брезенту. Закончил проверку, молодцевато спрыгнул вниз, приземлился прочно на обе мускулистые ноги и ткнул указательными пальцами в грудь Милягу и Дворнягу, пообещав дополнительные четыре часа строевой ежедневно на все время службы. Зверея от ненависти к Наймиту, наскоро проверил другие фургоны и удалился, гордо выпятив грудь и злобно топча дорожку, так что гравий полетел во все стороны.

Не только Ланселот потревожил несчастный гравий. Лисандр лежал на животе и видел, как по дорожке приближался целый строй ног. Всего шестьдесят: десять лошадей, пятеро конюхов, пятеро кучеров. Теперь уже поздно искать пустую бочку. Он растратил попусту несколько минут, что выиграла для него Голубка. Скоро кто-нибудь найдет его, схватит за шкирку, как паршивого котенка, и шваркнет колбаснику. Или (не худший вариант!) его затопчут копытами кони и раздавят колеса фургонов. На худой конец, он мог постыдно сдаться и спастись: выберется отсюда, спрячется, дождется, пока порох увезут, вернется под окно Элизабет и вновь попросит у нее помощи. Какой позор! Но есть еще один выход…

Лисандр решился на отчаянный поступок, стал пробираться к нужному фургону через весь обоз. Гравий ободрал ладони, одежда порвалась в клочья, зато топот копыт заглушал его шаги. Каждый раз, перебегая от фургона к фургону, Лисандр думал, что пропал, однако в темноте, суете и сутолоке его не замечали. Он добрался до первого фургона одновременно с конюхом, что вел под уздцы двух коней, чтобы их впрячь. Из-под воза мальчик увидел мохнатые лошадиные ноги и услышал знакомый голос. Конюх разговаривал с конями как со старыми товарищами. Габриэль!

Да, это Габриэль. За кого он теперь? Знать бы наверняка, что за мятежников. Тогда конюх спокойно позволил бы Лисандру влезть в бочку и ни о чем бы не спросил. От Габриэля можно вполне ожидать поддержки и помощи. А вдруг нет? Эмилия теперь – любимица королевы, поэтому Габриэль из любви к дочери вполне мог преданно служить королю. «Сомневаешься – не действуй», – вспомнил Лисандр, лежа под фургоном.

Он вновь перебирал все возможности – выбор невелик.

Ужасная, но не самая худшая: что, если уцепиться руками и упереться ногами в поперечные брусья под днищем фургона, лечь на продольный, да так и ехать? Интересно, сколько он продержится? Понятное дело, до Северного плоскогорья не дотянет. Самое большее, до опускных ворот. Нужно привлечь внимание Эсме, она наверняка найдет способ перетащить его внутрь фургона.

Чтобы подать посыльной знак, нужна веревка. А веревки нет, кроме той, что поддерживала штаны. Завязал он ее туго, боясь их потерять. Слишком туго! Конюхи перекликались от одной упряжки к другой, весь обоз готов отправиться в путь, а Лисандр возился с узлом и никак не мог его развязать. Проклятый узел! Пришлось разрезать кинжалом. Вслепую проткнул острием дырку над козырьком фуражки. Ужасно нервничал: кучера рассаживались по облучкам. Мальчик торопливо повесил фуражку на боковину фургона, чтоб ее было видно издалека. Риск немалый, конечно. Кто знает, что предпримет стража у ворот, когда ее увидит? Лисандр уповал на изобретательность Эсме, которая, конечно же, поедет рядом и обо всем догадается. Помолился, чтобы фуражку заметили, и распластался под днищем.

Видимо, молился от души, поскольку на фуражку обратили внимание еще до отъезда. Только не Эсме.

Габриэль.

Главный конюх в последний раз осматривал любимцев, любуясь отличной упряжью. Как всегда, неохотно отпускал их в дальнюю дорогу. И вдруг в темноте заметил, что сбоку что-то болталось. Наклонился, разглядел поближе. Фуражка трубочиста. Странно. Габриэль присел на корточки и выпучил большущие голубые глаза от удивления. Черт! Под днищем какой-то безумец! Прилепился к брусьям и едет! Они долго смотрели друг другу в глаза, и Лисандр понял, что пропал безвозвратно. Габриэль выпрямился, подал сигнал к отправлению:

– Не гоните, парни, у вас опасный и ценный груз!

Лисандр задумался: это он о порохе или о нем? Выдохнул с облегчением и чуть не свалился. Фургоны аккуратно и неспешно доехали до ворот. Первый слева тащился самым последним в обозе, от напряжения и усталости Лисандр был едва жив. Никогда еще он так близко не знакомился с дорожным гравием. Тысячи белых острых камешков, адски шурша, впивались ему в задницу, стоило хоть немного расслабиться. Когда фургоны остановились перед опускными воротами, ноги сводило судорогой, руки отнимались.

Привратники не поленились осмотреть каждый фургон тщательно и придирчиво. Королевский приказ запрещал заглядывать в бочки, зато стражники удостоверились в подлинности печатей и сверили по списку количество груза. Снова Лисандр слышал, как ворочают бочки у него над головой, снова на лицо сквозь щели днища посыпались тучи пыли. Грузно скрипели доски. Еще он услышал голос Эсме, та посылала кого-то наполнить фляжку водой, вылив ее предварительно на круп Зодиака, жаловалась, что колено болит нестерпимо и что сама она спешиться не в состоянии. Однако больное колено не помешало ей наклониться и отвязать фуражку.

– Все в порядке, – объявил стражник.

– А ты под колеса заглядывал? – спросил другой.

У Лисандра замерло сердце.

– Фабрис, – вдруг окликнула Эсме мушкетера непривычным воркующим голосом. – Как хорошо, что мы встретились! Давно хотела пригласить тебя в портовую харчевню и угостить.

Тот онемел от удивления, последовало продолжительное молчание.

– Ой, да я всегда готов. Как скажешь. Может, завтра? – наконец пролепетал очарованный мушкетер. – Завтра ты свободна, Эсме? Скажи: да!

– Да.

– Ну и головной убор у тебя! – засмеялся второй стражник. – Ты нарочно его напялила?

Эсме, не зная, куда девать фуражку Лисандра, нахлобучила ее поверх своей шляпы, так что веревка свисала вдоль щеки.

– А чем тебе не нравится? – кокетливо усмехнулась Эсме, продолжая паясничать.

– На шляпке фуражка в стиле «трубочист». Дай-ка присмотрюсь. Сразу и не скажешь, идет тебе или нет.

– Оставь девушку в покое, – благородно заступился за даму Фабрис. – Так до завтра, Эсме, договорились? Носи любые шляпы, ни в чем себе не отказывай.

– Договорились, до завтра, а сейчас мы спешим, а вам еще четыре фургона осматривать!

Фабрис с товарищем отправились дальше, позабыв заглянуть под колеса. Лисандр услышал, как постучали трижды, упал на землю, перевернулся, как блинчик на сковородке, приподнял голову, соображая с какой стороны лучше вылезти. Вокруг светло как днем. Заметил впереди сапоги Эсме, пятнистые ноги Зодиака и мускулистые незнакомой лошади. Сейчас или никогда!

Эсме не дала Лисандру выбраться самому. Как только смогла, схватила и вытащила из-под фургона, ткнув носом в камни. Прощайте, сапоги! Да и штаны спустились до колен. Эсме в ярости швырнула фуражку в фургон и прошипела сквозь зубы:

– А мы-то старались, нашли для тебя безопасное сидячее место! Живо полезай внутрь и спрячься! Через секунду принесут мою фляжку.

Лисандр не успел вскочить на подножку, как Эсме толкнула его с силой, он кубарем влетел в фургон и затаился между бочками. Как раз вовремя. Тут вернулись стражники. Подошел, беспечно насвистывая, Фабрис.

– Так, значит, до завтра?

Он втайне давно обожал Эсме. Она же его терпеть не могла. Завтра откажется под благовидным предлогом (диарея? простуда?) или целый вечер будет подыхать со скуки.

– Фабрис! Эй, Фабрис! – насмешливо окликнул его товарищ. – Держи, Эсме, свою фляжку.

Решетку подняли, фургоны тронулись. По стуку колес Лисандр догадался, что ехали они сначала по подъемному мосту, а потом по каменному через Верную. С бочками, предназначенными для порта, расстались в ближайшей деревне. Четыре оставшихся фургона покатили к Кресту Четырех Дорог. Лисандр за это время нашел фуражку. Постукал по бочкам, обнаружил пустую. Приподнял ее без труда, потому что она без дна. Сел и водрузил ее на себя. Через десять минут почувствовал, что задыхается, и слегка ее приподнял, подставив снизу ногу. Теперь край бочки молотил ему по ступне, коленки прижимались к животу, подбородок упирался в коленки. Каждый ухаб перетряхивал все внутренности, и все равно ужасно хотелось есть.

Но все его муки не шли ни в какое сравнение со страхом и тревогой Эсме. Проклятый Лисандр! На черта ему в крепость лезть! По какому праву он их подставил? Ради кота? Серьезно? А вместо благодарности за все ее хлопоты она получит свидание с Фабрисом. Фабрис!!! Он теперь никогда от нее не отстанет.

– Почему Фабрис? – задал вопрос сопровождающий, что ехал с ней рядом.

– М-м-м…

– Позволь узнать, что ты в нем нашла?

– Нет, не позволю.

– Да, ладно тебе, посыльная! Дорога длинная, давай поболтаем. Признайся, что в нем такого особенного?

– Ни за что не угадаешь.

– Это точно.

Поскольку обсуждать Фабриса посыльной не хотелось, собеседник быстро нашел другую тему. Эсме прекрасно играла свою роль. Грубоватость и сила воли помогали ей выживать среди мужчин. Прямота внушала уважение. Остроумие принимали за веселый нрав. Никто и представить себе не мог, как тяжело постоянно притворяться и быть настороже…

Эсме не раз пыталась задержать обоз. На скрещеньях дорог стояли харчевни, возле каждой посыльная причитала, что ей холодно, больно, сулила поставить всем по стаканчику. Однако стражники боялись мятежников не меньше, чем мятежники стражников. Фургоны должны прибыть к месту назначения без опоздания, так что начальник неизменно отдавал приказ двигаться дальше. Они ехали без остановки всю ночь. Лишь в Рок-ан-Фай им позволили передышку, поскольку лошади были в мыле. Как пробираться отсюда к логову капитана, мальчик понятия не имел.

Всадники спешились, кучера отвели лошадей в стойла. Бедняги заслужили отдых, это уж точно! Люди дружно отправились в харчевню перекусить. Лисандр слышал скрип вывески на ветру, хлопанье дверей и наконец долгожданный троекратный стук. Приподнял бочку, с трудом вылез из-под нее и аккуратно поставил на место. Все тело в синяках, руки-ноги не гнутся. Миновал неуклюже запасы пороха, выглянул наружу и увидел, как Эсме поднималась на крыльцо, прихрамывая для виду. Путь свободен. Посыльная сдержала обещание.

Лисандр спрыгнул на землю совсем не так изящно, как Ланселот. Постыдно растянулся, да и штаны потерял. Ему хотелось есть и пить, как всем остальным, людям и лошадям, однако пришлось наскоро растереть затекшие ноги и бежать без оглядки, оставив позади тепло очага и вкусное рагу в харчевне «У герцогини».

66

Наймит, даже оставаясь один в красном кабинете, никогда не позволял себе сесть за королевский письменный стол. Почтительно опускался в кресло на львиных лапах напротив, словно бы поддерживал беседу с королем. Хотя такая возможность предоставлялась ему все чаще: Жакар приглашал его, а сам удалялся в спальню. Наймит по-прежнему докладывал монарху о мнимом благополучии королевства, разложив на столе как можно больше папок до прихода герцога Инферналя. По счастью, герцог вставал поздно, завтракал медленно, не спеша облачался в бархатные одежды, которые слуги чистили неимоверно тщательно. Просто удивительно, как быстро пылится роскошь! А еще жена его частенько задерживала под тем или иным предлогом, так что канцлер появлялся в красном кабинете как «временно исполняющий обязанности его величества» ближе к полудню.

Лисандра вывезли из крепости позавчера, оставалось надеяться, что все обошлось. Наймит придумывал план спасения на ходу, постоянно импровизировал. Множество непредвиденных обстоятельств могли погубить мальчика. Советник воображал различные ужасы, поэтому вовсе не удивился, когда поутру стражник, стоявший у дверей, доложил о приходе Ланселота.

Наймит предусмотрительно вышел сам к начальнику мушкетеров, не пригласив его в кабинет короля.

– Доброе утро, дорогой Ланселот!

Белокурый красавец сухо кивнул в ответ.

– Его величество почивает. Соблаговолите сообщить мне, что вас привело сюда.

– Хочу подать жалобу.

Наймит искусно изобразил искреннее удивление и любопытство. Хотя догадывался, на кого хотел пожаловаться Ланселот.

– Я требую, чтобы обо мне доложили королю! Скажите, что я пришел.

С тех пор как Жакар стал тренироваться вместе с мушкетерами, Ланселот считал его братом по оружию и не сомневался, что двери в святая святых отныне всегда для него открыты. Он ошибался. Жакар всего лишь укреплял мускулы, оставаясь на недосягаемой высоте.

– Ну разумеется, сию же минуту, – любезно согласился Наймит. – Подождите немного, прошу вас.

Он вернулся в кабинет, плотно закрыл дверь, не спеша обошел его дважды. Тревожить короля не собирался, однако Жакар из спальни сам поинтересовался, кто приходил.

– Манфред беспокоится, что на должность мажордома так никого и не назначили, – тут же нашелся Наймит.

Вполне правдоподобная ложь, поскольку Манфред каждый день повторял, что без мажордома во дворце не обойтись. К слову, Манфред тоже лукавил. Ссылка Бенуа на Белый остров дала старику возможность исполнять свои любимые обязанности. Он добросовестно напоминал королю о назначении нового мажордома, втайне надеясь, что сам останется им навсегда.

Король успокоился и снова задремал. Наймит вышел в коридор, когда Ланселот почти потерял терпение.

– Мне очень жаль, господин де Бове, его величество совершает утренний туалет. Если вы подадите жалобу в письменном виде, король безотлагательно рассмотрит ее.

Наймит с первого взгляда заметил некоторую выпуклость на груди Ланселота и не сомневался, что жалоба составлена по всем правилам. Тем не менее выразил крайнее замешательство, когда белокурый красавец протянул ему смятый свиток.

– Знал, что вы встанете между мной и королем. Видите? Я все предусмотрел!

– Отдаю должное вашей проницательности, – улыбнулся Наймит с исключительной любезностью. – Король и неодетый сможет прочитать вашу жалобу. Я вернусь незамедлительно, не уходите!

Наймит ушел в кабинет, развернул бумагу, прочитал и бросил в камин. Выглянул Жакар, выслушал объяснение, что Манфред все не уходит, просит позволения одеть короля, и заявил брюзгливо, что посторонние станут обряжать его только после смерти. Затем Наймит действительно вернулся в коридор и сообщил к великому удовлетворению Ланселота:

– Его величество считает вашу жалобу на посыльную справедливой. Он примет вас завтра в десять утра в Тронной зале вместе с обвиняемой и всеми свидетелями ее преступления. Будем надеяться, что к десяти король успеет одеться, – тут Наймит заговорщицки подмигнул Ланселоту.

На следующее утро в десять Жакар и не думал одеваться. Сидел в одной рубашке на подоконнике в своей спальне и смотрел вдаль. Его рука покоилась на голове чучела олененка. Как он посмел убить невинного малыша? Он искал ответ и не находил. Наймит доложил о налаженном производстве пороха. Инферналя мучила супруга. Виктория, скорее всего, делила ложе с кем-то другим. Рано или поздно появится Манфред, напомнит о назначении нового мажордома, и тогда Жакар с неохотой приведет себя в порядок.

Ланселот со свидетелями давно томился в Тронной зале, глядя на Эсме в наручниках, арестованную по приказу Наймита. Мушкетеры согласились свидетельствовать против нее за табак, выпивку и дополнительные выходные. Начальник не поскупился. На этот раз посыльную никто не спасет. Ланселот видел собственными глазами, как она отвлекала стражников возле казармы. Еще ему доложили, что в пути она не раз пыталась остановить конвой. Кучер, мочившийся возле конюшни трактира «У герцогини», заметил, как она трижды постучала в боковину фургона, где потом обнаружили пустую бочку. Оправдаться ей нечем, вот и стояла в наручниках между двумя стражниками.

Вообще-то Ланселоту плевать на нее. Он метил выше, в недосягаемого Наймита, ангела-истребителя, что добился значительного влияния подлыми кознями. Ответственность за пустую бочку ляжет на того, кто отвечает за порох, на главного советника короля. Если Ланселоту удастся его сместить, весь арсенал поступит в его распоряжение.

Квадратная челюсть Ланселота отвалилась, когда слуга объявил о появлении короля, но вместо Жакара вошел Наймит в одном из немыслимых вышитых жилетов, с королевским скипетром в руках. Такое и в страшном сне не привидится.

– Прошу прощения за опоздание.

Иноземец встал у подножия трона и одарил всех любезной улыбкой. Он действовал от имени короля, однако ни в коем случае не претендовал на его власть. Эсме лишний раз отдала должное уму Наймита. Со скипетром он смотрелся прекрасно. Как ему удалось его заполучить? Ведь Жакар надежно спрятал скипетр. Когда Наймит обернулся к Эсме, она посмотрела ему прямо в глаза, не упустила редкую возможность полюбоваться безупречной красотой безусого лица, гладкой золотистой кожей, тонкими, черными, идеально очерченными бровями. Всякий раз, когда Наймит доставал скипетр, кто-то таинственный кусал его. Сейчас укус красовался посреди лба. Можно подумать, третий глаз открылся. Третий глаз у человека, способного вызволить ее из безвыходного положения или же погубить.

– А где король? – возмутился Ланселот.

– Перед вами, – ответил Наймит, указывая на скипетр.

– Мне нужен его величество, а не вы, сударь.

– Король уполномочил меня свершить правосудие.

Все привыкли, что Жакар выносил приговоры без суда и следствия. Ланселот не посмел роптать на новое беззаконие. Между тем Наймит ударил скипетром, символом верховной власти, в пол и объявил о начале судебного заседания. Тронная зала уже выдержала немало лжи, очередная порция ей не повредит.

– Посыльная, – заговорил Наймит, – вы обвиняетесь в тяжком преступлении. Выслушаем жалобу господина Ланселота де Бове, начальника мушкетеров, а также свидетельства тех, что пришли вместе с ним.

Ланселот изложил факты грубо, зато по существу. Свидетели все подтвердили. Миляга и Дворняга не смогли отрицать свою вину, однако хотели помочь Эсме, поэтому повторяли, что колено у посыльной некогда было сломано и теперь она кричала от боли. Доктор Рикар, утром осмотревший Эсме вопреки ее желанию, объявил, что не нашел никакого повреждения. Ланселот не упомянул о том, что эти стражники изначально находились на другом посту. Догадывался, что переместил их Наймит, собственной персоной, и не желал лишний раз восстанавливать против себя человека с королевским скипетром в руках.

Мушкетер, наполнивший флягу Эсме, видел, как она легко соскочила с седла, опираясь на больную ногу вопреки жалобам. Но странным ему показалось другое: что хорошего она нашла в Фабрисе? Наконец кучер, которого естественная потребность задержала на улице, подтвердил, что посыльная трижды лягнула фургон. К счастью, он поторопился и тут же присоединился к остальным в харчевне, так что не видел, как Лисандр спрыгнул с повозки. Работники с Плоскогорья, сгружая бочки, заметили, что одна из них намного легче других по простой и понятной причине: она оказалась пустой.

– Короче, – подвел итоги Наймит после того, как все высказались, – вы обвиняете посыльную в подозрительном поведении при перевозке пороха. С какой целью она так действовала, по вашему мнению?

– Хотела порох украсть, что ж тут непонятного? Для мятежников хлопотала, они пришли и опустошили бочку.

– Государственная измена! Смертная казнь. Тяжкое преступление, посыльная, – повторил Наймит, вперяясь в Эсме непроницаемыми темными глазами. – Что вы скажете в свое оправдание?

Эсме в наручниках крепко сжала кулаки. Сказать ей нечего. Она не особо боялась Белого острова. Так давно и так часто рисковала, что страх притупился. Не хотела только подвергнуть опасности остальных, помогавших Лисандру пробраться в крепость и выбраться оттуда.

– Мне нечего сказать в свое оправдание, потому что я ничего плохого не делала.

– А три удара по фургону? – возмутился кучер.

– Сбивала грязь с сапог прежде, чем войти в харчевню. Грязи там, сами знаете, по колено.

– И вы так быстро их очистили? – удивился советник.

– Конечно, господин Наймит. – У меня большой опыт, за жизнь грязи налипло немало.

– Еще что-нибудь скажете?

Эсме отрицательно покачала головой. Наймит долго молчал. Ожидание показалось Эсме чрезмерной жестокостью. Она его чуть не возненавидела, однако вовремя опомнилась, как только он заговорил:

– Нам предстоит непростое решение. Обвиняемой нечего сказать в свое оправдание. Полагаю, никто не станет возражать, если я сам заново допрошу свидетелей обвинения.

И Наймит немедленно обрушил на Ланселота и его людей град вопросов, до того очевидных и логичных, что те невольно засомневались в собственных умственных способностях.

Например:

Если порох задумали украсть в пути, зачем посыльной ушибать колено в крепости?

Если мятежники устраивали засаду, значит, поджидали обоз в заранее условленном месте. Почему же посыльная многократно просила остановиться? Не могли же разбойники прятаться в каждой харчевне!

Что касается самой кражи. Отчего мятежники удовольствовались одной бочкой, а не забрали весь фургон? Как они умудрились ее опустошить, не нарушив королевской печати? Зачем пробрались внутрь фургона, а не взяли ближайшую?

И вообще, существуют ли доказательства того, что бочка была полной изначально? Что, если ее запечатали пустой?

Когда Наймит покончил с допросом, у всех, включая стражников, голова шла кругом. А он безмятежно опирался на скипетр, будто пастух на посох, и казался существом из другого мира в цветном ореоле лучей, падающих сквозь витражи.

– Есть еще ряд вопросов к обвиняемой. Почему вы отправились вместе с пороховым обозом?

– Везла письмо на Плоскогорье, господин советник.

– Да, вы везли письмо. И, разумеется, вам не приходило в голову вскрыть доверенное вам послание?

Наймит задал вопрос с такой комической серьезностью, что Эсме чуть не расхохоталась.

– Ни в коем случае, господин советник. Никогда в жизни. Я свое место знаю.

– Так я и думал. Стало быть, содержание письма вам неизвестно.

– Неизвестно, господин советник. Оно адресовано начальнику местной охраны – вот все, что я знаю.

– Совершенно верно. Я сам ему написал, уведомляя о том, что обоз, цитирую: «Содержит одну пустую бочку, предназначенную для бракованного пороха, если таковой обнаружится. Каждое зернышко на учете и подлежит немедленному возвращению в крепость. Порох перевозят исключительно в бочках белого дуба, одобренных высшей инстанцией». То есть мной. Завершалось письмо сообщением, что инспектор, то есть опять-таки я, приедет в самом скором времени, чтобы удостовериться: хранится ли порох согласно инструкции.

Наймит некоторое время пристально смотрел на посыльную и снова отметил: красивое, необычное лицо. Нос с горбинкой, живые глаза, широкий лоб. Сильная воля в сочетании с чувствительным сердцем. Великолепный пейзаж: простор, ветер на равнине, отважная всадница… Очнувшись, советник обратился к Ланселоту:

– Очень жаль, господин де Бове, что вы не потрудились расспросить начальника охраны Плоскогорья. Он показал бы вам мое письмо, и вы не потратили бы столько драгоценного времени на беспочвенные обвинения. Бочку отправили пустой, а вернули полной. В конечном счете недопонимание произошло по моей вине целиком и полностью, должен это признать… Нельзя запечатывать пустую бочку, иначе возникнут неприятности. В свое оправдание скажу, что запечатал ее ради экономии времени. Оставь я одну бочку без печати, стража у ворот непременно ее бы заметила, вытащила, стала изучать, что весьма задержало бы обоз. Он и так задержался с выездом, а путь предстоял далекий. На самом деле, я заботился о ваших людях, де Бове. Примите мои самые искренние извинения.

Выслушав самые притворные извинения, Ланселот выпятил квадратную челюсть так, что чуть не вывихнул ее. Наймит трижды ударил скипетром в пол и вынес решение:

– Невиновна. Немедленно снимите наручники с посыльной. Госпожа, примите наши общие извинения. Мои и господина де Бове. Следует выплатить компенсацию за клевету, не так ли, мой дорогой Ланселот? Десять процентов вашей месячной платы и десять процентов моей будут переведены на ее счет. Согласны? Я так и думал. Заседание окончено.

Наймит прекрасно знал, что все деньги пойдут на нужды мятежников. И радовался не только тому, что сам окажет финансовую помощь государственным преступникам. Куда больше его забавляла субсидия от начальника мушкетеров. Ланселот вовсе не разделял его энтузиазма. Вердикт привел его в лютую ярость. Он явился в Тронную залу в полной уверенности, что победит, а уходил с уязвленным самолюбием и отощавшим кошельком.

– Желаю вашему колену скорейшего выздоровления, – галантно заключил свою речь Наймит. – Король с удовольствием поручит вас заботам самого опытного врача.

Доктор Рикар открыл было рот, но тут же уткнулся носом в плоеный воротник. Ему тоже нечего сказать в свою защиту. А Наймит провожал всех присутствующих до дверей Тронной залы. Чем скорее, тем лучше. Король не должен узнать об этом суде. Эсме не станет болтать. Рикар привычно проглотит унижение. Ланселот постарается позабыть неприятный эпизод как можно скорей и то же посоветует своим людям.

Наймиту оставалось спрятать скипетр в тайник, известный ему одному. Только он смог придумать такое необычное хранилище и не боялся туда проникать время от времени. Но, когда из залы вышли все, включая слуг, советник позволил себе небольшую вольность: все-таки посидел некоторое время на троне. Сиденье, мерцающее драгоценными камнями, не слишком удобное, зато с возвышения, сооруженного Жакаром, открывался впечатляющий вид на великолепную залу.

Между тем Наймит любовался вовсе не Тронной залой. Он все еще восхищался воображаемым дивным пейзажем.

67

После суда Эсме мысленно вновь и вновь возвращалась в Тронную залу. Она спаслась! Спаслась чудом! Еще чудеснее то, что спас ее Наймит. Эсме уходила с легким сердцем, счастливая. Ведь прекрасный рыцарь из дальних стран прилетел к ней на помощь. Араш принес в королевство Краеугольного Камня надежду. Впервые в жизни Эсме позволила себе надеяться на лучшее. Ясно увидела свет в конце туннеля. Пустила Зодиака в галоп по равнине прямо навстречу солнцу. Долго нежилась в ванне в служебном крыле и позволила себе три порции десерта за ужином. Спала как младенец, проснулась довольная. Поняла, что опять страшно проголодалась, и радостно предвкушала завтрак.

Жаль только – счастье продлилось недолго. Эсме предпочла бы отправиться на Белый остров, лишь бы не случился весь этот ужас. Она спустилась на кухню в лучезарном настроении, как вдруг кто-то потянул ее за рукав.

– Лаванда? Что случилось? Ты плачешь?

– Габриэль тебя разыскивает повсюду.

– Зачем?

Лаванда нервно поправила чепец. Глаза и нос у нее заметно покраснели.

– Иди, он сам тебе скажет.

Крошка-горничная развернулась на каблуках, подобно Манфреду. Семейная выучка. Эсме набрала гору хлебцев и отправилась в конюшню. Если бы она знала, что произошло, у нее сразу пропал бы аппетит. А так она не спешила, уверенная, что Габриэль всего лишь отправит ее к госпоже Лебель за новым тайным посланием. Как обычно.

Но уже на пороге конюшне Эсме встревожилась: что-то не так. При виде нее конюхи мрачно опустили головы. Габриэль сразу обнял ее. В больших красивых голубых глазах стояли слезы.

– Эсме, я… Не знаю даже, как сказать… Эсме… В прошлый раз обкорнали хвост, а теперь…

Эсме не стала ждать продолжения. Ринулась в стойло Зодиака. Тот пластом лежал на подстилке. Эсме склонилась над ним, не решаясь притронуться. Конь дрожал, дергал головой, заводил назад уши. Совсем плох.

– Ноги, – тихо произнес Габриэль.

– Ноги? Что значит ноги? При чем тут ноги?

– У него переломаны ноги.

Эсме вцепилась Габриэлю в горло.

– ПЕРЕЛОМАНЫ? НОГИ? У ЗОДИАКА? ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ СКАЗАТЬ, ГАБРИЭЛЬ?! КАК МОГЛО ТАКОЕ СЛУЧИТЬСЯ? КАК?! КАК?! КАК?!

Эсме старалась удержать слезы, но они хлынули потоком. Габриэль положил огромные руки ей на плечи, надеясь хоть немного успокоить. Куда там!

– Кто-то приходил в конюшню.

– КТО? КОГДА?!

– Если бы я знал, Эсме… Мы никого не видели. Кто-то приходил ночью. А утром я нашел Зодиака вот таким. Звери перебили ему колени палкой. Или дубинкой. Или колом…

Габриэль осекся, руки отяжелели.

– Делать нечего, теперь ничем ему не поможешь…

– Мы его вы́ходим, Габриэль, – решительно заявила Эсме, резко сбросив руки главного конюха с плеч.

– Ты знаешь не хуже меня, что бывает в этом случае с лошадьми.

– Не с Зодиаком.

– Да ты посмотри на него, он страдает!

– ГОВОРЯТ ТЕБЕ, НЕ С ЗОДИАКОМ! – крикнула Эсме, бросилась к коню и спрятала лицо в его гриве.

Габриэль стоял возле стойла, опустив руки. Лошадь со сломанными ногами… Если сумеет встать, еще можно на что-то надеяться, но какой ценой и зачем? Если лошадь не держат ноги, надо поднять ее, подвесить на ремнях. Уход за ней стоит целое состояние. Зодиаку сломали не одну ногу, а две. Нарушено кровообращение. Все кончено. Надежды нет.

– Он уже не молоденький, – прибавил Габриэль.

– ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ ЭТИМ СКАЗАТЬ? – заорала Эсме с покрасневшими пылающими глазами. – Насколько мне известно, твоя матушка тоже немолода, но ты ведь не собираешься ее убить за это, нет?

Не важно, сколько лет Зодиаку. Ради него она бросит работу, все бросит. Ведь она – его лучший друг. Единственный друг.

– Друзей тоже не убивают, – пробормотала Эсме и снова уткнулась в гриву.

Габриэль стоял, не зная, что делать. Затем взялся за привычную работу. Прошел день, наступил вечер. Посыльная и Зодиак по-прежнему лежали на подстилке. Их беда давила нестерпимой тяжестью Габриэлю на плечи, что бы он ни делал. Вилы не поднять, охапка соломы пудовая, атмосфера невыносимая. Другие посыльные исполнили все поручения, не желая тревожить Эсме. Прежде они ей завидовали, недолюбливали ее, однако у всех были лошади. Каждый знал, что значит потерять друга.

Эсме ночевала в стойле. Она не собиралась подавать жалобу, прибегать к помощи правосудия, рыдать у кого-нибудь на плече. Посыльная нажила немало врагов, работая на Жакара. Слишком много подозреваемых. Искать виновного – наживать новые неприятности. Мстить в ее двусмысленном положении невозможно, слишком опасно. Нет-нет, она пошлет виновного ко всем чертям, а все сбережения потратит на лечение Зодиака.

С сухими глазами, стиснув зубы, скрепя сердце, Эсме день за днем донимала ветеринара. Но дело не сдвинулось бы с мертвой точки, если бы Наймит не навестил однажды Габриэля. Советник короля по своему обыкновению старался подружиться со всем окружением. Дорожил прекрасными отношениями с работниками фермы, получая от них иной раз весьма полезную информацию. В особенности обращал внимание на мятежников, разумеется, скрывая, что знает о них все. Габриэль – первый в этом списке.

Наймит появился перед ужином, когда главный конюх в одиночестве закрывал конюшню. Не было даже Эсме, она отправилась немного перекусить перед ночевкой на соломе.

– Добрый вечер, дорогой Габриэль, – поздоровался Наймит, вдыхая полной грудью целительный запах лошадиной мочи.

Габриэль не осмеливался никому сообщить о случившемся, потому что истинного правосудия при Жакаре не добьешься. Однако Наймит мгновенно заметил в стойле Зодиака сложную систему ремней, что стоила дороже кровати с балдахином.

– Надо же! Вот бедняга. Что с ним?

– Перелом двух передних коленей.

Наймит сделал вид, что ничего не понял, хотя догадался почти обо всем. Непривычная печаль омрачила золотые глаза, превратив их в фиалковые.

– Неудачный прыжок через препятствие?

– Нет-нет… Не то.

– Что же случилось?

– На коня напали.

– Напали? И где же?

Конюх промолчал, засунув руки поглубже в карманы.

– Неужели здесь? В королевской конюшне? Ответьте, Габриэль!

Конюх низко опустил голову, сгорая со стыда…

– А конь кому принадлежит? – продолжал притворяться Наймит.

– Эсмеральде.

– Эсмеральда… Эсмеральда… Посыльная?

– Да.

– И когда же это произошло?

– На прошлой неделе.

– А точнее?

– В четверг.

– В какое время?

– Ночью. Думаю, колени раздробили палкой или железным прутом.

– Дубинкой, – с уверенностью произнес Наймит.

– Возможно… Не понимаю, как так, господин, ума не приложу. Мы же здесь в безопасности. Мушкетеры у нас под боком. Дежурят круглосуточно, следят за конюшней.

– Вот именно.

Наймит мигом разрешил загадку. Как все трусы, считающие себя богами, Ланселот де Бове отыгрался на слабейшем. Мечтал перебить ударом скипетра колени главному советнику короля, но не смог до него дотянуться. Поэтому изувечил Зодиака. Этого следовало ожидать.

А вот такой реакции на злодейство Наймит от себя никак не ожидал. Даже не попрощавшись, выбежал из конюшни и направился прямиком в казарму, где свободные от нарядов мушкетеры жадно лопали, положив локти на стол. Просторное помещение напоминало ангар. Стол посередине, по стенам развешано оружие. В глубине на возвышении восседал Ланселот. Он пил вино, а мушкетеры – пиво, ел фаршированного гуся, а мушкетеры – обыкновенное рагу. Ланселот собирался расплатиться с подчиненными, поэтому его тарелку окружали столбики монет, будто шаткая крепостная стена.

Наймит вошел, и все мушкетеры уставились на него, а он смотрел прямо перед собой, только на их начальника, самого сильного, самого красивого, самого белокурого. Не спеша снял камзол, повесил на крюк, медленно засучил рукава. Золотые драконы на жилете, извиваясь, поблескивали в такт каждому движению. Внезапно Наймит превратился в смерч. Промчался по ангару, схватил на ходу шпагу со стены, одним прыжком взлетел на помост, сорвал с Ланселота шляпу и выплеснул кувшин вина ему в лицо. Никто не успел понять, что произошло. С Ланселота текло в три ручья, он вскочил, уронив стул, встал в позицию, приготовившись к самому неожиданному поединку в своей жизни.

Мушкетеры и представить себе не могли главного советника со шпагой в руках. Он всех поверг в изумление. Вот что такое йога! Наймит гнулся, как тростник, перетекал, как вода, казался вездесущим. Держался на одной ноге не менее устойчиво, чем на двух, перепархивал над шпагой Ланселота, проскальзывал под ней, настигал со всех сторон разом, пробегал по длинному столу, не сбив пивных кружек, перепрыгивал на маленький, не уронив столбиков монет. Схватывал со стены разное оружие так быстро, что Ланселот не знал, от чего защищаться: от сабли, кинжала или дубинки?

Начальник мушкетеров считал себя мастером фехтования, но его искусство ограничивалось классическими приемами. Акробатика Наймита сбивала с толку. Так что клинок Ланселота не раз неуклюже втыкался в пол, в потолочную балку или даже в фаршированного гуся. Красавец вконец запыхался. Когда его шпага вылетела из рук, никто не позаботился подать ему другую. Мушкетеры равнодушно предоставили начальника его судьбе. Вскоре Ланселот стоял на возвышении коленопреклоненный. К сердцу приставлена шпага, к горлу – вилка. Белокурые волосы прилипли к вискам, квадратная челюсть дрожала. Взгляд золотых глаз Наймита пронзал его насквозь острее меча.

– Ваш поступок низок, гадок, зауряден, как вы сами. Отныне ежемесячно половина вашего жалованья конфискуется на лечение коня.

Наймит собственноручно забрал половину монет из самого высокого столбика. Затем невозмутимо прошествовал к выходу, попутно возвращая предметы, что незаметно позаимствовал у окружающих. Достал из кармана вилку, из-под рубашки – хлебный нож, из-за пояса – мачете, из жилета – кинжал.

И удалился, оставив казарму в полнейшем потрясении. Униженный Ланселот поспешил купить молчание мушкетеров. Те охотно пошли на сделку, так что на столе начальника вскоре не осталось ни одной монетки. Отсутствующим жалования не видать…

68

Наймит шагал в лиловых сумерках, набросив камзол на плечи. Засученные рукава обнажали прекрасные гладкие руки. Драконы на жилете переливались в последних лучах заходящего солнца. Вопреки обещанию, он не пошел ужинать к королю, а направился в свои покои. И предался любимому занятию – размышлению. Поразмыслить необходимо, коль скоро недавно он действовал импульсивно и безрассудно. Последствия поединка нисколько его не заботили. Хотелось понять причину столь странного поведения.

Для начала он сурово отчитал самого себя: «Никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя применять насилие! Араш, что с тобой такое, ответь, во имя Неба!»

Как обычно, ответ напрашивался сам собой, но, вопреки обыкновению, он не желал с ним смириться. Прошло довольно много времени, прежде чем он все-таки посмотрел правде в глаза и отдал себе полный отчет в происходящем.

Он поддался порыву.

Основная движущая сила – презрение и гнев. В равной мере то и другое.

Презрение и гнев он испытывал часто, однако с годами научился не поддаваться этим страстям. Значит, вмешалось еще одно побуждение и сделало смесь взрывоопасной.

Желание кого-то защитить. Ту, что заслуживала защиты и никогда не просила о ней.

Собственно, защищать эту девушку ему хотелось уже давно. Подавленное желание привело к накоплению скрытой энергии. Она оказала давление. Вот в чем причина взрыва.

Отчего же ему давно хотелось встать на ее защиту? Он поддался страстям, потому что девушка его растрогала.

Что значит растрогала? Страсти одолевали. Растрогала, то есть проникла в сердце. В сердце, запертое на три засова. В сердце, принесенное в жертву делу его жизни.

Человек попроще, не такой въедливый, как Наймит, не стал бы так долго копаться в себе, а сразу пришел бы к конечному выводу.

Он влюбился.

Вот еще новость! И прескверная.

Однако Наймит не из тех, кто склонен изводить себя бесплодными сожалениями. Коль скоро прошлое не вернешь и сделанное не исправишь, значит, следовало продумать дальнейшие шаги. В первую очередь надо незамедлительно сообщить о поединке с начальником мушкетеров его величеству – до того, как слухи из казармы расползутся по дворцу.

Наймит нашел короля в курительной.

– А, советник! Я ждал вас к ужину. Вы уже поели?

– Прошу прощения, сир, я иногда пощусь.

– Вот как. Понятно. Налить вам стакан воды?

– Нет, спасибо, сир.

Жакара отказ встревожил. В последний раз, когда Наймит отказался от традиционного стакана воды, Инферналь подсыпал яд в графин.

– Может, немного малинового ликера? – в шутку предложил король.

– Почему бы и нет, сир? – вновь удивил его Наймит.

Крепкий ликер мог поджечь даже сугроб, но чужеземец выпил его залпом, глазом не моргнув, и пустился в повествование о своем «налете на казарму». Жакар его вполне одобрил.

– Ланселот – идиот, – вот все, что он сказал.

А после того, как узнал о перебитых ногах Зодиака, прибавил:

– Форменный придурок.

Наймит, расхрабрившись, рассказал и о том, что реквизировал половину жалования Ланселота на нужды изувеченного коня.

– Кретин вообще не заслуживает жалования, – согласился Жакар. – Между прочим, сотрите кровь, мой друг. Вот здесь.

Царапина оказалась у Наймита на лбу, у корней черных волос, аккуратно приглаженных, как всегда. Он промокнул ее белоснежным безукоризненным платком. У короля чудесное настроение, надо этим воспользоваться.

– Эсмеральда – лучшая ваша посыльная, сир, но без коня она бесполезна.

– Согласен, – кивнул король.

– Представьте, чего бы она достигла с конем ей под стать!

Жакар улыбнулся. Он представил себя самого наилучшим гонцом, скачущим на горячем коне, и обрадовался, как дитя.

– Ну еще бы!

– В конюшне есть чистокровный жеребец, сир! Он застоялся, заскучал. Чем меньше двигается, тем больше теряет силы.

– Неужели?

– Я об Игоре, сир.

– Об Игоре? О каком Игоре? – рассеянно спросил Жакар, затем спохватился и хлопнул себя по лбу рукой в перчатке. – О моем Игоре! Действительно, он давно…

Его собственный чистокровный чуткий вороной жеребец, с ногами, тонкими будто спицы, и с железными мускулами, – второго такого не сыскать. А Жакар перестал на нем ездить. Честно говоря, вообще забыл о его существовании…

– Наилучшее решение для всех, сир, – продолжал Наймит. – Посыльная не даст Игорю застояться и в случае нужды всегда вернет вам его.

Наймит, как всегда, рассчитывал убить двух зайцев: в первую очередь порадовать Эсме, а еще показать всем вокруг, что посыльная на хорошем счету у короля. И тот, разумеется, согласно кивнул. Жакар стал податлив, как масло. Наймит на этом не остановился.

– Разумеется, вы предоставите Игоря посыльной на непродолжительный срок. Я позабочусь, чтобы от него родился жеребенок в подарок Эсмеральде. Позвольте Игорю стать производителем, ваше величество. Прирост племенных лошадей в королевской конюшне послужит к ее доброй славе.

– Рад сообщить, что впервые опередил вас, мой друг. Жеребенок уже на подходе, родится весной. Чуть раньше, чем бастард у королевы. Выпьем за его здоровье!

– Не пью за здоровье бастардов, сир.

– Ха-ха, Наймит, ну и шутки у вас! Вы же поняли: речь не о бастарде, о жеребенке. Давайте вашу рюмку, я налью еще.

Они чокнулись. Пылающий сугроб. Жакар предложил выпить еще по одной, как вдруг доложили о герцоге Инфернале.

– Ваше величество! В казарме драка! – важно сообщил он с порога. – Позорная драка.

Инферналь важно выпятил грудь и заложил большие пальцы за проймы бархатного жилета. Щедро получив на лапу, мушкетеры держали язык за зубами минуты две, не больше.

Герцог поймал слух на лету и был счастлив, что наконец-то избавится от Наймита.

Жакар воздел глаза к потолку.

– Интересные новости от вас, Инферналь, получишь, когда рак на горе свистнет.

– Неужели вам все уже известно? Наймит принес извинения? Я правильно догадался?

– Нет, неправильно, герцог. Господин Наймит пришел меня развлечь. Знает, как я люблю романы плаща и шпаги. Ланселот – кретин и ведет себя по-скотски. Его полезно проучить, нам всем спокойней будет. Никто не убит и не пострадал, это главное. Только бедный конь изувечен, вот его действительно жаль.

– Какой конь, сир?

– Боже, Инферналь! Вы упустили из виду основную часть истории?

Жакар тоже не знал ее целиком: первая глава с судом, на котором он не присутствовал, так и осталась для него тайной. Король налил Наймиту ликер, ничего не предложив Инферналю. Тот обиженно сверлил голубенькими глазками полутьму курительной.

– Инферналь, я вас вижу насквозь. Спите и видите, когда же наш друг Наймит совершит непоправимую ошибку. Расслабьтесь, этот день наступит нескоро. Слова «просчет» и «Наймит» несовместимы по определению.

Инферналь был крайне раздосадован. Король опрокидывал рюмку за рюмкой и вовсе не казался слабаком, что вот-вот выпустит корону из рук. Жакар выздоравливал на глазах. А иноземец, полный мнимого сочувствия и преданности, в фаворе как никогда, не полинял ни перышком, сверкал раззолоченными жилетами и неизменно именовался «мой друг»!

Если бы герцог знал, каким слабым и неуверенным чувствовал себя сейчас Наймит! Чем больше ликер разогревал кровь, тем серьезнее казалась ему сердечная смута. Просчет с его стороны не просто возможен, но неизбежен. Пускай в поединке он твердо стоял и на одной ноге, и на двух, к свободному падению трудно приспособиться даже ему.

Поэтому Эсме так и не узнала, благодаря кому получила в полное распоряжение вороного красавца-коня, а еще кучу денег на лечение Зодиака. Теперь для него изготовили наилучший станок, приставили персонального конюха и арендовали чудесный лужок, чтобы он впоследствии мог пастись без помех. У Игоря множество достоинств: быстрота, красота, пышный хвост. С его спины Эсме озирала окрестности, словно с дозорной башни. Вот только ноги слишком тонки для скачек по бездорожью. А главное, даже самый прекрасный в мире скакун не мог заменить Эсме верного друга, крапчатого Зодиака. Эсме чувствовала искреннюю благодарность, но все равно грустила.

Между тем Наймит старательно убеждал себя в существовании твердых неотъемлемых правил. Повторял:

1. Нет времени влюбляться.

2. Нет опыта в этой области.

3. Нет такого пункта ни в одном контракте.

4. Нет права на безрассудство.

5. Нет благоприятных перспектив, одни помехи карьерному росту.

И благоразумно предпочел одиночество, прежде уютное, а теперь похожее на вечную засаду. Хотя жизнь двойного агента и есть вечная засада.

69

Лисандр шагал по полям Плоскогорья, придерживая штаны, и все слышал скрип жестяной вывески харчевни «У герцогини». Месил грязь, мечтая о еде и тепле, что остались далеко позади. Когда он отважился попросить кусок хлеба на хуторе, крестьянин пожалел его и дал прочный ремень. Мальчик тотчас же продолжил путь. Плевать на мозоли и судороги, нужно еще половину острова одолеть.

Лисандр добрался до логова капитана только через неделю. Тот спал, разинув рот. Стараясь не разбудить хозяина, мальчик обшарил жилище и слопал все мало-мальски съедобное до крошки. Поутру Гийом увидел, что Лисандр вернулся и спит. Они встретились только на закате.

– Как там кот?

– В порядке.

Гийом кивнул. Возможно, он хотел бы услышать более подробный рассказ.

– Вот, она вам прислала.

Лисандр протянул ему мятый грязноватый листок.

«Ценны ли страницы, заполненные моей рукой, плод полувековых изысканий, просеянных сквозь сито придирчивого анализа? Помогут ли они лучше понять этот мир, поведав о чудесах химии, физиологии, ботаники, геологии, картографии, астрономии? Если глагол “любить” здесь отсутствует, значит, упущено главное, ведь если ты не любил хотя бы одну минуту – ты не жил на Земле.

Без любви все тома Энциклопедии абсолютно бессмысленны».

Гийом так долго удерживал слезы, а теперь они покатилась по бороде. Он передал листок Лисандру. Трудно поверить, но тот в пути устоял перед искушением и не прочитал его, уверенный, что это все-таки любовное послание, а не простая выдержка из знаменитого научного труда. Мальчик улыбнулся через силу. Проклятый Клеман! Улыбка причиняла боль, задев в душе чувствительные струны. Он все еще прощался с мертвыми.

Гийом крутил на пальце обручальное кольцо. Прощание свершилось. Ни единого дуновения надежды в спертом воздухе землянки. Зато обжигающий океан любви, нетронутый и несущий страдания, – явное подтверждение того, что он жил.

– Когда мы вызволим Мириам, вы сможете вернуться домой, – произнес Лисандр, чтобы нарушить тягостное молчание.

– М-м-м…

С Мириам или без нее, Гийом домой не вернется. Никогда. План продуман до мелочей, решение принято. Гийом набил трубку. Огладил бороду. Прошло минут двадцать, и он сказал:

– Завтра весеннее равноденствие. Я уж боялся, что ты не успеешь.

– Завтра?

Лисандр так долго шел под скрип жестяной вывески, что потерял счет дням. Гийом выпустил клуб дыма и устремил на мальчика проницательный взгляд.

– Надо же, ты весь в грязи. А у нас нет лишней одежды на смену. Ну как, теперь ты готов?

Лисандр кивнул – и на этот раз не солгал.

– Пошли, прогуляемся.

– Зачем?

– Разведка не помешает.

Гийом повел Лисандра к лачужке Проводника. Не доходя до нее три сотни шагов, они улеглись плашмя в высокую траву. С подветренной стороны, чтоб он их не почуял. А вот к ним его запах, терпкий и душный, доносился с особенной остротой. На тропинке перед ветхим шалашиком кишели крупные черви и бесчисленные тараканы, заметные издалека.

– Появится через две минуты. Привычек не меняет. В конце марта, в пасмурную погоду неизменно выходит в восемь часов пятнадцать минут, – сообщил Гийом, глядя на часы.

Действительно, в восемь пятнадцать они увидели Проводника. У Лисандра он вызывал сильнейшее отвращение. Охотился всегда голым. Выступающий позвоночник заканчивался пышным хвостом. Тощие кривые ножки. Заячья губа издалека казалась лисьим носом. Мелкие острые редкие зубки оскалены. Уши с заостренными кончиками похожи на человеческие, но расположены выше, чем у людей, и по-звериному подвижны. Он ходил то на четвереньках, то на задних лапах. Постоянно горбился.

– Привстает, чтобы получше оглядеться, – шепотом объяснил Гийом. – Когда торопится или напал на след, прижимает нос к земле. Что с тобой, Лисандр? На тебе лица нет. Понимаю, он выглядит скверно. Но другого выхода у нас нет. Ясно?

– Как сказать.

– Имей в виду, он будет яростно защищать свою территорию.

– Ну и что с того?

– Ты пойдешь первым, я прикрываю тыл.

– Что-что?! Это и есть ваш гениальный план?! Я спасусь, а вас разорвут в клочки?!

– Не кричи. Если он нас заметит, никто не спасется. Лучше внимательно следи за ним.

Проводник нырнул в кусты, отделяющие одно поле от другого, и вскоре вылез оттуда с куропаткой в зубах. Придержал ее лапой, обезглавил, разорвал на две части и тщательно закопал. Одну поближе, другую подальше.

– Как обычно.

– Он не ест куропаток?

– Съест попозже. Когда останется один.

– Он и так один.

– Нет.

Гийом указал вверх. В небе черной точкой зависла хищная птица. Над Гиблым лесом… И хвостик раздвоенный…

– Сумерка!

Лисандр привскочил, но Гийом удержал его за штаны.

– Совсем спятил?!

Поздно. Сумерка уже обнаружила пропавшего друга. Упала на него с высоты, как пушечное ядро. Лисандру следовало учесть прежний горький опыт: в ночь Кровавой Луны пустельга точно так же привлекла внимание Стикса. Невдалеке Проводник встал на задние лапы, чтобы узнать, какую добычу нашла его соперница. Гийом и Лисандр поспешно распластались в траве. Их скрывала кочка, к тому же по счастью на поле в этот миг выскочил заяц. Проводник погнался за ним.

Между тем Сумерка вцепилась Лисандру в плечо и злобно клюнула в ухо. Сердилась, как ревнивая жена.

– Больно! Хватит! Прекрати!

Лисандр отважно протянул руку и позволил ей впиться в палец. Кое-как усмирил, заглянул пустельге в глаза. Предстояло добиться прощения за длительное отсутствие. Лисандр успокоил ее как мог, пообещал свежего мясца, не зная хорошенько, где его раздобыть.

Гийом не обращал на них ни малейшего внимания.

– Через двадцать две минуты Проводник вернется и оденется, – капитан не отвлекался от главного. – А еще через семь минут нырнет в один из туннелей и исчезнет на всю ночь.

– В Гиблом лесу?

– Горячо надеюсь, что именно там.

Через двадцать две минуты мутант и вправду вернулся, оделся и через семь минут направился к куче палой листвы. Гийом подождал еще четверть часа.

– Хочешь, осмотрим нору?

– Вообще-то нет.

– Пошли, это важно.

Гийом повел Лисандра не к прелым листьям, а на другой конец поля, к сухому дереву.

– Вот.

Кора еще не отвалилась, но ствол внутри превратился в труху. Лисандр просунул голову в дупло. Вдохнул густой запах гнили и грибов. Узкое отверстие совсем ему не понравилось: тут можно застрять до скончания времен.

– Полезем тут? – уточнил он, выпрямившись.

– Ну да.

– А почему не под кучей листьев, как Проводник? И к лесу ближе.

– Он не входит в один лаз дважды. Если сегодня пробрался под кучей листьев, то завтра нырнет сюда, а послезавтра…

Гийом взмахнул рукой, указывая на несколько пышных кустов.

– Неужели нельзя переждать день или два?

– Нельзя. Завтра весеннее равноденствие. И потом, хочешь верь, хочешь нет, другие дыры еще хуже.

Лисандр снова осмотрел дупло.

– Нам нужно стать малышами-худышками всего за сутки.

– Справимся, вот увидишь. Я никогда не был великаном, а ты еще им не стал. Задержишься в лесу, найдешь другой лаз.

Шутка Лисандру совсем не понравилась. Капитан быстро зашагал к землянке, и Лисандр с Сумеркой на руке заторопился следом. За весь обратный путь они не проронили ни слова, но думали об одном: черная дыра сильно смахивала на могилу, хотя и не была, скорее всего, такой уж узкой, да и вела наверняка в Гиблый лес. Из всех необычных и неудобных лазеек, которыми пользовался Лисандр в последнее время, эта – самая безнадежная. Что, если отказаться, сбежать?

Вот только бросить Мириам он не мог.

70

День весеннего равноденствия близился к закату, и Гийом не расставался с часами. Уверенный, что привычки мутанта неизменны, он сто раз перепроверил свои расчеты, вспомнил каждый влияющий фактор: время года, погоду, фазу луны, расстояние от хижины до Гиблого леса. Сделал скидку на то, что им трудно залезть в дупло и двигаться под землей, а вдобавок страшно и душно. В конце концов, сам с собой сошелся на том, что следует опередить Проводника на двадцать восемь минут, то есть подойти к сухому дереву в двадцать один час и четыре минуты.

За час до выхода Гийом опустошил свои карманы. Впервые в жизни. Только нож и часы положил обратно. Остальное аккуратно разложил на лежанке: ленту, стихи, веревку, носовой платок, астролябию и последнюю страничку Энциклопедии. Задумался на секунду, не снять ли обручальное кольцо? От физического труда и холода руки опухли, так что оно вросло в палец. Гийом с превеликим трудом стащил его, поцеловал и присоединил к прочим сокровищам. Поставил точку.

Лисандр с тревогой наблюдал за ним. Именно так готовятся к самоубийству.

– Не беспокойся, Лисандр. Я изучил все охотничьи повадки Проводника и сумею защитить себя.

«Изучил повадки». Серьезно? Тот откусывал головы и выворачивал шкуры наизнанку… «Сумею защитить себя». Как?! Приемами боевых искусств Тибо? Морской волк погибнет в вонючей земляной норе… Невыносимо! Несправедливо…

Гийому, наоборот, казалось, что справедливость восстановлена. Прежде он хотел защитить Тибо. А король думал лишь о том, как защитить мальчика. Тибо убит. Защита Лисандра перешла к Гийому по наследству. В ней теперь весь смысл его жизни, однако выразить эту мысль словами он не умел.

Они покинули землянку без четверти девять. Мелкий дождь промочил одежду и предупредил, что Проводник сегодня поторопится. Сапоги вязли в грязи, Гийом хромал все сильнее. Они пересекли поле, миновали холм, срезали часть пути по опушке. Им казалось, что ночные птицы слишком громко хлопали крыльями, что теплый сырой воздух пронизывал до костей невыносимой стужей, что время неслось чересчур стремительно. Они сошли с тропинки и увидели сухое дерево в окружении хрупких молодых побегов. Мать-природа не спеша разрушала его. Вскоре, вероятно, она примется и за них.

– Без страха нет отваги. Помнится, кто-то любил это повторять, – улыбнулся Гийом, бледный как полотно.

Надежды выжить почти нет. Едва ли им вообще суждено войти в Гиблый лес. Об освобождении Мириам и говорить не стоит. В голове ни единой мысли. Лисандр понимал, что нужно сказать что-то утешительное, но слов не находил.

– Удачи, – пожелал Гийом.

Нельзя терять ни минуты. Из-за дождя Проводник, вполне возможно, прибежит раньше. Гиблый лес откроется лишь перед ним, он им нужен. Однако они заранее должны подойти к заветной черте. Они уже отставали от графика на целую минуту, а тут еще Лисандр впал в ступор. Гийом ударил ребром правой руки по ладони левой.

– Шевелись, юнга! В трюм, живо!

Лисандр просунул руки в дупло, потом голову, забыв набрать побольше воздуха в легкие. Все его нутро сопротивлялось, но он упрямо погружался в темноту. Ему сейчас же сдавило грудь, воздуха не хватало. Еще не поздно вернуться. Лисандр едва не поддался соблазну, но позади шел Гийом, взглянув в последний раз на часы. Из любви к нему мальчик заставил себя лезть вниз.

Но далеко не продвинулся, сразу застрял. Кровь пульсировала в висках. Он крошил дряблую древесину, пытаясь пробиться во что бы то ни стало. Выбрался и вдруг заскользил по крутизне вниз. Отвесный спуск. Он упал на спину. Ноги задраны кверху. Дыхание пресеклось. Приподнялся на локтях, отполз, упершись ногами в твердую почву. Кругом сущий ад.

Нора такая узкая, что Лисандр не мог поднять голову и как следует оглядеться. Полз, цепляясь ногтями. Нос и рот забиты землей. Настоящая могила! Только нет венков, эпитафии, цветных фонариков. Земля наваливалась на него со всех сторон, он с трудом справлялся с паникой. Каждое движение причиняло боль. Мальчику никак не удавалось очистить сознание. Чтобы ни о чем не думать, нужно спокойствие. Чтобы успокоиться, следует ровно дышать. Чтобы дышать, нужен воздух. Воздуха нет. Значит, он умрет. Уже при смерти. Биение сердца заполняло все пространство вокруг. Где Гийом? Ползет следом? Его не слышно и не видно. Кругом одна земля, пласты удушающей почвы. И несчастный Лисандр, один-одинешенек, проклятый, отверженный. Червяк, идиот, что добровольно полез в собственную могилу. Ему рано умирать, но смерть все равно близко.

На самом деле Гийом честно следовал за Лисандром. Он здесь, рядом, верный данному слову и участи Повешенного, предсказанной картами Таро. Кромсал трухлявые преграды перед собой перочинным ножом всего в нескольких шагах от Лисандра. Даже в темноте и духоте твердо знал, где север, уверенный, что они выбрали правильное направление, хотя подземный путь казался нескончаемым. Они ползли гораздо медленнее, чем он предполагал. Он рассчитывал на двадцать восемь минут форы, но те, увы, не стали серьезным преимуществом. Когда оба окончательно отчаялись, лаз внезапно привел их в просторную круглую нору.

Внизу свалявшаяся шерсть, сухие листья, сильный запах аммиака, проще говоря, мочи. Прямо перед ними ход в другую нору, а следом – еще в одну. В нормальной звериной жизни там жила бы лисица с потомством. Бесплодный полукровка отрыл их просто так, повинуясь инстинкту, возможно, ночевал здесь в холодные ночи, грезя о невозможной возлюбленной. Лисандр и Гийом немного отдышались, не обращая внимания на вонь. Скорее всего, именно сюда вели все многочисленные лазы. У лисьих нор всегда несколько выходов. Если они ошибутся, то окажутся в поле под кучей листьев или в кустарнике. Где угодно, только не в Гиблом лесу. Лисандр внезапно бросился в самый широкий туннель, однако Гийом тут же схватил его за ногу и потащил обратно. В панике, испугавшись, что на него напал Проводник, мальчик громко заорал, стал бешено отбиваться, съездил капитану ногой по лицу.

– Уймись! Прекрати сейчас же! Нам не в ту сторону!

Внутренний компас никогда не обманывал Лебеля. Если указывал направо, туда им и нужно. Гийом вернул Лисандра в нору, они сцепились, покатались клубком, локоть на лбу, нога под мышкой. Слишком тесное сотрудничество, что и говорить! Наконец Гийом все-таки отыскал нужный лаз и протолкнул туда Лисандра задом наперед. Теперь они на полпути от гнилого дерева до Гиблого леса. Путь пройден наполовину, а сил уже нет. И Проводник вот-вот их настигнет.

Между тем Проводник не появлялся.

«Половина. Без четверти. Без десяти минут», – прикидывал про себя Гийом, когда им все-таки пришлось остановиться.

Проход сузился. Обоим сильно сдавило виски. От такого давления лопнул бы любой барометр. Внезапно со всех сторон напали насекомые. Облепили их плотным коконом с ног до головы. Множились и множились, будто сотнями вылуплялись из яиц. И пребольно кусались. Лисандр не вопил только потому, что ползучие твари набились бы ему в рот. Он заслонил лицо локтем, отплевываясь, впился зубами в рукав и упрямо двигался дальше. Дорогу преградили корни. Лисандр пытался раздвинуть их, но они обмотались вокруг запястий. Разрастались на глазах, обвивали непрошеных гостей, как ужи. Гийом уже не мог пошевелиться. Корни проникли ему под одежду, едва не сломали ребра, залезли в уши, схватили за горло и принялись душить. Он и в самом деле мог задохнуться, как Повешенный.

Повешенный с одним лишь горьким предсмертным сожалением: он не помог Лисандру войти в Гиблый лес! Хотя они подобрались так близко к цели. Так близко к проклятому месту, что яростно гнало их прочь. Теряя сознание, капитан почувствовал, что тиски вдруг разжались. Может быть, это всего лишь сон? Корни ослабили хватку. В легкие проникла струя воздуха, едва заметное жизнетворное дуновение. Нет, не сон: корни действительно расплелись. Почва втягивала их обратно с негромким свистом. Стены расступились, полчища насекомых исчезли. Острый запах наполнил туннель, смрадный, давно знакомый.

«Гиблый лес открывается только своим». Подоспел Проводник.

Сначала послышалось негромкое тявканье. Затем – угрожающее рычание. Проводник предупреждал о нападении, обещал беспощадно расправиться с чужаками, в клочки разорвать. Вторжение на чужую территорию – жестокое оскорбление, непростительная наглость.

«Все кончено», – подумал Гийом и ясно представил себе Элизабет.

Лишь ее образ он хотел бы унести с собой в могилу.

«Все кончено», – подумал Лисандр, угадав единственное желание полукровки, на удивление простое: всех убить.

Убить, убить, убить.

Убить.

Капитан не строил иллюзий. Ему суждено погибнуть. Но он не сдастся без боя и выиграет для Лисандра побольше времени. Гийом отбросил Проводника пинком, тот мгновенно откусил ему полноги. Потом капитан почувствовал, как чудовище ползло по его спине, чтобы прокусить сзади шею, как ягненку. Каждый позвонок, каждый нерв, каждое сухожилие отзывались невыносимой болью. Кости в крошево, мясо в кашу. И все-таки Лебель развернулся и стал отбиваться ножом, стараясь не перерезать горло, не повредить глаза, уши, морду. Полукровка обливал его слюной, раздирал когтями лицо, мочился сверху. И все равно он драгоценность, ключ, пропуск Лисандра. Без него Гиблый лес закроет лаз навсегда. Гийом не имел права уничтожить противника. Его долг – погибать самому медленной смертью.

Принять жестокие муки.

Слыша звериный рык и приглушенные стоны, Лисандр с ужасом воображал их бой не на жизнь, а на смерть. Оплакивал злую участь капитана, не мог себе простить, что оставил несчастного в когтях Проводника. Но именно этого требовал от него Гийом. Вне себя от горя и раскаяния Лисандр упорно полз вперед. Подтягивался на локтях, упирался коленями, загребал руками жидкую грязь. Старался улепетнуть как можно быстрее, поневоле бросив друга в беде.

Гийом сопротивлялся долго и отважно, собрав все силы, физические и душевные. В конце концов силы иссякли, но он продолжал бороться. Ум подсказывал, что конец уже близко, и только образ Элизабет отгонял смерть. Кровь вытекала толчками, почва впитывала ее, как промокашка чернила. Руки онемели, тело потеряло чувствительность. Он уже не слышал лисьего ворчанья, не ощущал ни острого звериного запаха, ни металлического привкуса страха во рту. Чувства исчезали, одно за другим. Светилось во тьме только лицо жены. Он видел ее обнаженные плечи под фатой новобрачной и волну душистых волос, распущенных для него.

Гийом смутно осознал, что освободился от тяжести Проводника. Полукровка бросил его и помчался дальше. Сейчас он настигнет Лисандра, набросится, вцепится в горло, станет когтить, грызть… Опять капитан старался напрасно. Хотел заслонить Тибо от стрелы, но король все равно убит. Хотел защитить Лисандра от Проводника, но Лисандр неизбежно погибнет. Шах и мат.

И вдруг сквозь туман смертного сна, с другого конца туннеля донесся голос.

Звонкий детский голосок.

Девочка радостно тявкала.

Ускользающий мир одарил Лебеля последним невероятным чудом.

Мириам звала друга-лиса.

Лисандр спасен!

71

Волшебный розовый цвет.

Все розовело вокруг Мириам. Рассветное небо, пучки омелы, цветы ежевики. Бабочки прилетали пить росу с ее длинных светлых кос, растрепанных, пушистых, спутанных. Лисандр видел ее смутно.

Барабанные перепонки чуть не лопнули.

Голова едва не взорвалась.

Внутренности почти вывалились.

Лисандр устоял на ногах ценой невероятных усилий и не сразу понял, как старалась Мириам успокоить враждебный Гиблый лес своими собственными благотворными вибрациями. Мало-помалу все вокруг прониклось дружелюбием. Магия больше не угнетала. Электричество из нервных окончаний Лисандра перешло в древесные соки. Как ни странно, мальчик вдруг почувствовал себя единым целым с Гиблым лесом. Ощутил связь со всем, что его окружало, стал безграничным, всеобъемлющим. Он не владел собой и в то же время не падал. Его поддерживал густой плотный воздух. Лисандр глубоко вздохнул и пришел в себя. Зрение прояснилось. Прямо перед ним Мириам, растрепанная, загорелая, босая.

Вблизи ворковала горлица.

Лишь в этот миг Лисандр заметил Проводника. Тот свернулся клубком у ног принцессы, острая морда перепачкана кровью Гийома. Вертикальные зрачки желтых глаз следили за каждым движением мальчика. Заостренные уши повернуты в его сторону. Полукровка мечтал вцепиться в горло чужаку, однако Мириам уговаривала его сидеть смирно. Лисандр все понял без единого слова.

Необыкновенная девочка в безрукавке из кроличьих шкурок, с бусами из лесных орехов, с глазами Тибо и ртом Эмы. Воплощение леса, гармоничная часть природы. Она рассматривала Лисандра, высоко подняв брови от удивления. Он забавлял ее и завораживал. Взгляд постоянно возвращался к кинжалу, все еще крепко зажатому в руке мальчика. Молчание длилось целую вечность. Наконец Мириам весело сообщила:

– Твой друг погиб.

И указала на Проводника.

– Он мне сказал. Смотри!

Она широко раскинула руки, покружилась в розовом свете, сиявшем посреди непроглядной тьмы.

– Заря в ночи.

Лисандра смутил пристальный взгляд Мириам, пронизывающий насквозь. В Гиблом лесу среди множества способов общения слова – вовсе не главные. Сидра объяснила воспитаннице, что Лисандр понял жалобы леса, потому что умел слышать мысли животных. А еще потому, что родился не здесь, на острове, среди тех, кто отрекся от прошлого, опирался лишь на привычное и удобное, не желал знать ничего нового. Вблизи главного не разглядишь. Общую картину видит только тот, кто пришел издалека. Если гость и вправду наделен такими способностями, Мириам надеялась, что они смогут разговаривать с ним без слов.

Обычно Лисандр с трудом читал мысли людей, поскольку те всегда старались что-то скрыть. А вот Мириам прозрачна, как ручеек, что бежал рядом с ними. Прямая и честная, без лукавства, вычурности, лишних сложностей.

– Розовая заря в ночи – отлетающая душа. Твой друг выполнил главное обещание: ты здесь. Теперь он счастлив. Отпусти его.

Лисандр почувствовал: в груди что-то встрепенулось, будто капитан выпорхнул наружу и быстро-быстро устремился ввысь. Лисандр его не удерживал. Неведомое прежде умиротворение снизошло на него. Оказалось, что смерть – разумная необходимость, логичное завершение каждого рождения. Гийом отдал миру все свои блестящие дарования и напоследок сиял вокруг них розовой зарей. Лисандр утешился и успокоился. Проводник, смирившись, потерся о ногу Мириам и задремал, опустив веки. Желтые глаза превратились в узкие щелочки.

Мириам улыбнулась. В отличие от Сидры, она умела улыбаться. Нетрудно догадаться, от кого она унаследовала эту насмешливую улыбку. Лисандр надеялся, что капитан увидел сверху ответ на вопрос, который некогда задал. Мириам указала на куртку трубочиста и похлопала себя по бокам. Отзеркалив ее движение, мальчик ощупал карманы и понял, что собеседницу интересовала вовсе не куртка, а ее содержимое – часы.

Часы Тибо. Гийом следил по ним за перемещениями Проводника, с их помощью осуществил свой самоубийственный план. Как они оказались в кармане? Наверное, капитан незаметно подсунул их Лисандру, когда они катались, сцепившись, по круглой норе. Мириам приблизилась. Ей страстно хотелось заполучить их. Лисандр протянул ей часы. Ведь они принадлежали ее отцу, хотя Тибо и выкрал их у Манфреда. Мириам взяла часы, взвесила на ладони, переложила в другую, нечаянно нажала на кнопку, крышка открылась. От неожиданности девочка подскочила и отшатнулась, держа их на вытянутой руке. Помедлила в нерешительности, затем поднесла к лицу и стала рассматривать циферблат. Закрыла крышку, открыла вновь. Провела пальцами по шее и достала из-за пазухи медальон Эмы. Медальон в одной руке, часы в другой: мама и папа.

– Береги их.

Мириам в ответ смешно дернула головой, встала на колени, быстро-быстро вырыла ямку длинными грязными ногтями, положила туда часы с медальоном и закопала, как пират сокровища, как лисица добычу. Спрятала от сороки-воровки. Когда разровняла землю и хорошенько ее затоптала, розовый свет вдруг стал ослепительно-золотым. Множество ярких желтых нарциссов разом раскрылись и потянулись венчиками к Мириам. Лисандр замер, потрясенный.

– Вот теперь я довольна.

Мириам довольна, и поэтому расцвели цветы? Она легко прикоснулась к сердцу, потом указала на деревья, ручей и небо, видневшееся сквозь ветви. Стремительно огляделась вокруг, принюхалась. Теперь не так-то просто стало читать ее мысли. Свет вновь изменился, побледнел. Темнота собралась поглотить зарю. Мириам произнесла вслух, делясь хотя бы частью своих познаний:

– Пока ты не пришел, здесь много страха. Деревья злые, потому что страх.

Мириам говорила на языке Севера так же затрудненно и неуклюже, как Сидра. Они будто роняли горсть гвоздей, и те топорщились во все стороны, упав неопрятной кучкой. Никакого сравнения с живым потоком мыслей.

– Знаю, – кивнула Мириам и смущенно потупилась.

Лисандр спохватился, что в ее присутствии следовало думать осторожней. Мириам обладала сверхъестественным даром телепатии и сразу поняла, что от ее невнятной речи мальчика покоробило. Если ему когда-нибудь удастся увести ее из Гиблого леса, она станет истинной мученицей: мир полон лжи, тщеславия и эгоизма.

– Знаю, – вновь кивнула Мириам.

Ее дар ошеломлял и пугал…

Полукровка встал на четвереньки и лизнул ей руку, догадавшись, что Мириам загрустила. Потом обернулся к Лисандру, зарычал и оскалился, решив, что непрошеный гость виноват во всем.

– Успокойся, – мысленно приказала ему Мириам.

Проводник поворчал немного, затем мгновенно растворился во тьме. Судя по деловитой торопливости, вспомнил, где спрятал нечто вкусное. Пушистый хвост исчез последним. Сейчас он выглядел настоящим лисом, в нем не осталось ничего человеческого. Без него Лисандр с облегчением опустился на древесный корень. Ноги вдруг ослабели. Мальчик почувствовал себя смертельно усталым и опустошенным.

В норе Проводник успел цапнуть его за ногу, пока не откликнулся на зов Мириам. Он сейчас же помчался к ней, а Лисандр остался один под землей. Лаз вновь стал сужаться, со всех сторон потянулись корни, наползли насекомые. Через минуту мальчик бы задохнулся, если б Мириам не погладила землю у портала крошечной ручкой. Гиблый лес послушался ее, портал открылся. И все равно Лисандр будто карабкался по отвесной стене. Прах забивался ему под ногти и в рукава. Выбираясь на свежий воздух, пришлось долго и мучительно преодолевать порог, который Проводник перемахнул одним прыжком.

Теперь, как только полукровка убежал, Лисандр расслабился. Лес показался ему немыслимо прекрасным. Душа не могла вместить такую красоту. Сложное гармоничное единство, сплетение разнородных деталей. Цветы смородины и трели жаворонка. Утренняя суета птиц и красивая босоногая девочка. Восхищение не обернулось кошмаром как в прошлый раз, потому что Мириам была рядом.

Похищенная принцесса в самом деле стояла здесь в бусах из нанизанных орехов, устремив на него мудрый и диковатый взгляд. Стало быть, невозможное возможно. Мальчику даже показалось, что все неразрешимые противоречия отменены от начала времен.

– Я тебя ждала, – неожиданно сказала Мириам.

– Меня?

– Он тебя выбрал.

– Кто?

– Мой отец.

Мириам указала на кинжал, лежавший у Лисандра на коленях. Мальчик рассеянно взял его, не зная, что с ним, собственно, делать.

– Отец обещал, что кто-то придет с этой штуковиной.

Вихрь смутных воспоминаний налетел на Лисандра. Магнитное поле снова больно сжало его в гигантском кулаке. Он перенесся во времени и вновь оказался позади Заячьего водопада. Услышал, как вода низвергалась мощным потоком со скалы. Тибо вслепую нащупал в темноте его руку, вложил в нее кинжал. И мальчик спрятал до поры в голенище сапога неотвратимое будущее.

– Он дал мне его случайно.

Мириам отрицательно покачала головой. Отец приходил сюда до ее рождения. Отец заключил договор с Сидрой. Кинжал – опознавательный знак.

– Он обещал, – повторила Мириам.

– Тибо ничего не помнил о своем пребывании в лесу, – возразил Лисандр.

– Помнил вполне достаточно.

Мириам говорила правду. Тибо, хоть и бессознательно, выполнил обещание, данное Сидре. Лисандр получил кинжал, упорно искал портал, нашел его, проник в Гиблый лес. Исполнил предначертание.

– Что именно он обещал?

– Обещал, что однажды кто-то придет вот… с этим.

Мириам не знала слова «кинжал». И вдруг поняла, что понятия не имеет, как звать долгожданного гостя.

– Как тебя зовут?

– Лисандр, – ответил кто-то позади него.

Они разом обернулись к дереву, что вдруг заговорило. Спрятавшись под покровом ночи, незамеченная Сидра внимательно следила за их встречей. Теперь она шагнула в золотистый круг света, и жизнь Лисандра переменилась навсегда.

72

Сидра, убедившись в телепатических способностях Лисандра, не стала утруждать себя словами. В отличие от Мириам, она долгие годы прожила во дворце и отлично научилась скрывать свои тайные помыслы. К примеру, она не сообщила Лисандру основную причину, по которой Гиблый лес отверг его в дни Красной Луны. Правда, он не был готов, но и сама Сидра не подготовилась в должной мере.

Сидра всецело посвятила себя служению высшим силам. Знала, что животное начало всегда превозносится над человечностью, ошибочно ощущает себя пупом Земли, божественным провидением. Сама она, в противоположность зверю, почерпнула могущество из смирения, а все познания – из преданности. Научилась левитировать, потому что умела преклоняться. Повелевать, потому что умела слушаться. Любить, потому что отказалась от любви.

Да, она отказалась дважды.

В первый раз оставила царское ложе Альберика, отвергла всепоглощающую страсть безутешного человека.

Во второй раз запретила себе безграничную любовь к собственному сыну. Младенец с огромными черными глазами, произведенный ею на свет, – лучший, драгоценнейший дар из всех, когда-либо ею полученных. Но Жакар не мог одновременно быть ее сыном и стать орудием сложного магического ритуала.

Жертвенность. Сидра пожертвовала всем. Но, когда день осеннего равноденствия склонился к вечеру, в Гиблом лесу появилась Мириам.

И Сидра полюбила ее самозабвенно. Поначалу убеждала себя, что это минутная слабость, но вскоре всецело покорилась новой привязанности и отдала свое сердце девочке, что никогда не станет ее преемницей, потому что рано или поздно придется вернуть ее королевству. Железная воля не помогла. Сидра безоглядно и безоговорочно стала для Мириам настоящей матерью.

Мириам всех исцеляла.

Все исправляла.

Наполняла радостью каждый миг. Смеялась, как Тибо, воскрешая его светлый образ.

Мириам – сама жизнь.

Жакар считал, что природа утихомирилась, а времена года вернулись в свою колею из-за того, что он взошел на престол. Он заблуждался. Стихии миловали остров, потому что Сидра смягчилась. Мириам пробудила в ней лучшую сторону, гнев улегся, жесткость исчезла. Однако время летело слишком стремительно. Заметив Сумерку над вершинами деревьев, Сидра поняла, что Лисандр подошел совсем близко. И вопреки желанию окликнула его. Звено от цепочки медальона, лоскут ткани – позывные, признаки жизни, своеобразное приглашение. И Лисандр не замедлил с ответом. Проник вглубь Гиблого леса до самого Круга… Этого Сидра не вынесла.

Хотя Мириам уже исполнилось десять лет – и не следовало откладывать ее возвращение. К тому же до сих пор план Сидры осуществлялся даже успешнее, чем она предполагала. Самые непреодолимые препятствия устранены: она попала во дворец, родила наследника престола, усадила его на трон, сделала принцессу последней майской первеницей. Однако главное препятствие таилось в ней самой. Поэтому взмахом руки она приказала деревьям напасть на Лисандра. И едва не разрушила собственный замысел, упорствуя в единственном за всю жизнь заблуждении, в преданной любви к принцессе.

Сидра сожалела о своем проступке. Лисандр – посланец, избранный Тибо. Он пришел с кинжалом в руках согласно договору. С опасностью для жизни. Вот почему королева не помешала Мириам оставить на щеке мальчика отпечаток ладошки, знак, что он должен вернуться.

А если не вернется? Если умрет, брошенный посреди поля?

Сидра напряженно ждала его.

И вот он здесь. Примиренный с прошлым. Совсем другой, это очевидно. Сидра в долгу перед ним. Пришла ее очередь отпустить прошлое, а это совсем не легко.

Сидра тщательно скрывала от Лисандра свою уязвимость и неправоту. Зато щедро поделилась с ним тайным знанием. Показала древний магический Круг, обведенный мечом Петра. Покрытый зеленоватым пеплом, окруженный обомшелыми деревьями и светящимися грибами. Над ним раскинул ветви гигантский дуб. Его корни оплели плиту из синего гранита, надгробие, поставленное Петром над могилой королевы. С тех пор всякий раз, как умирала майская первеница, ее хоронили здесь. И камень, вбирая ее, становился больше. За несколько веков он стал ярко-синим, зеркальным, величиной с королевский стол. Внутри Круга скопилась первозданная сила. В обычном мире она способствовала зачатию и росту живых существ, а здесь сочилась из каждой поры, сгущала воздух, как патоку. Лисандр не мог потягаться с ней.

Чистая энергия пронизывала растительность. Времена года сменялись с невероятной быстротой, все мгновенно зарождалось и стремительно разлагалось. Непрерывное изменчивое сотворение мира, даже новых неожиданных форм: невиданных морских чудовищ, цветных воздушных потоков, светящихся скал, уродливых полукровок. Гиблый лес, средоточие горя, воплощал материально переживания майских первениц. Печаль вызывала дождь, гнев – грозу, радость – радугу.

Поначалу Лисандра все время тошнило. Он страдал бессонницей. Думать не мог, как не мог удерживать в ладонях воду. Сидре и Мириам приходилось впитывать излишки энергии, чтобы облегчить ему жизнь. Как только они удалялись, он боялся, что сейчас его разорвет, и все вокруг становилось враждебным и угрожающим, почувствовав его страх. Под ногами вспыхивал огонь, по телу ползали тараканы, оводы жалили в лицо. Постепенно Лисандр научился управлять своими эмоциями. К нему вернулись аппетит и сон, однако это потребовало столь глубоких изменений, что Сумерка, все еще искавшая друга, не смогла его узнать. Лисандр упорно ждал ее, сделал даже новую дудочку из ивовой ветки. Пустельга прилетела на свист, но своего привычного Лисандра не нашла, хотя он так нуждался в ней! Однажды, окончательно потеряв терпение, птица вырвалась на свободу. Лисандр почувствовал, что она улетает навсегда, будто взмахи крыльев ударяли его по лицу.

Но горевать о Сумерке ему стало некогда, поскольку Сидра всерьез взялась за его обучение. Теперь он был занят с утра до вечера. Узнал многое о растениях, лекарственных и ядовитых. Приобщился к теплой стайной жизни животных с незамысловатыми законами. День за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем постигал несказанное, непредставимое, неописуемое. Сидра подарила ему мир, где каждый шаг – священнодействие, где всякий, кто дышит, наделен тайной, где самое малое создание вмещает целый космос.

А взамен попросила лишь об одном: подготовить принцессу к жизни по ту сторону Гиблого леса, в мире, где смех не взметает вихрь лепестков. Когда жизненная сила вокруг Мириам утратит интенсивность, девочке придется нелегко. Притом что она наденет корону во дворце, продолжая править Гиблым лесом. Научится понимать людей, не забывая язык деревьев, помня всегда и повсюду, где бы ни была, что бы ни делала, майских первениц. Именно она воссоединит королевство Краеугольного Камня и Гиблый лес, примирит их друг с другом, вернет власти сердце, которое Петр оставил в сугробе.

Время летело. В Гиблом лесу оно непохоже на календарное. Лисандр старался всеми силами обучить Мириам всему, что знал о королевстве. Нелегкий труд. Зачем нужны деньги? К чему читать книги? Многие вопросы так и остались без ответов. К примеру, почему женщины носят корсеты, а мужчины – манишки? По какому праву одни люди служат другим? Мириам начинала с нуля. В культуре и общественных науках полнейшая невежда. Общепринятые условности, фундамент любого социума, еще не поработили ее сознания. Лисандр учил ее правильно говорить. Мириам так старалась, что в конце концов даже переняла акцент Бержерака. Но если в Тронной зале зазвучит речь ее предка Петра, что ж тут плохого?

В июне Лисандру исполнилось пятнадцать. Шестнадцать, если учесть ускоренное лесное время. Он красиво двигался, стал уверенным и гибким. Приятное открытое лицо, спокойное и вместе с тем живое. Серьезный внимательный взгляд. Улыбка на губах. Да, улыбка! Куда подевались сарказм и гнев? Он больше не чувствовал себя сиротой. Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать лет – разница невелика. Сидра на день рождения сделала ему бесценный подарок: открыла правду.

Для начала выбрала укромный уголок, заставила умолкнуть птиц и ветер. Затем позволила Лисандру прочесть ее мысли, как делала всегда, общаясь с ним, даже если он отвечал ей вслух.

– Ты услышал, но не понял.

– Не понял чего?

– Жалобы Гиблого леса.

– Он говорил: «Вернись!»

– Верно. «Вернись!» А к кому обращался?

– К девочке-первенице.

– Нет.

– Неужели?

– Всякий раз, когда Гиблый лес звал, ему отдавали девочку. Но единственная девочка, которую в самом деле требовал лес, это Мириам, потому что я так решила. Лес зовет не девочку. Он принимает девочек, чтобы всегда была та, что зовет.

– Кого зовет?

– Того, кто так ни разу и не пришел.

– Не понимаю.

– Кто покинул Ариэль?

– Ее отец?

– Ее отец. Король. Девочке нужен отец. Лесу нужен король. Ты знаешь легенду, единственную правдивую историю, сохраненную в королевстве. Что там говорится?

– Что Петр забыл своих дочь и жену.

– Дочь, жену и горе. Живую дочь. Погибшую жену. Безутешное горе. Прошли века. Рана по-прежнему кровоточит. Горя накопилось столько, что оно вот-вот взорвется и все уничтожит. Гиблый лес – его воплощение.

– И что же нам теперь делать?

– Как я тебя учила: подобное лечится подобным. Таков закон природы.

– А поточней?

– Король должен вернуться в Гиблый лес. Он один способен снять заклятие. Медлить больше нельзя.

Лисандр, хоть и привык к необычному, растерялся.

– Ты Колесница, Лисандр.

– Колесница?

– Доставь сюда Жакара.

В ночь Красной Луны Гиблый лес по случайности едва не заполучил короля. Тот нашел портал, хотел войти. Все могло завершиться еще тогда. Но нет. Жакар отступил. Сбежал. Ярости в избытке, а храбрости в обрез. Вот Лисандр не струсил. Его помощь просто необходима, ведь без него Жакар ни за что сюда не придет.

– Если я приведу Жакара, что будет?

– Знаю одно: он должен прийти.

Лисандр нахмурился. Жакар не отправится в Гиблый лес по доброй воле, и переубедить его невозможно. Как он снимет древнее заклятие, если даже Сидра не знает ритуала в точности? Деревья раздавят короля прежде, чем он хоть что-то успеет.

– Лисандр, я нарочно создала короля для этой цели. Он должен прийти.

Сидра чуть ли не с детства интуитивно знала, что Гиблому лесу нужен король, что королем станет ее сын, что ему суждено самому найти разгадку. Вот почему, не жалея сил, создавала особенного короля-полукровку. Злого, чтобы никто в королевстве его не оплакивал. Бесплодного, чтоб не оставил потомства. Короля-жертву. План жестокий, зато действенный. Сидра взмахнула рукой.

– Приведи сюда Жакара в королевской мантии со скипетром, кинжалом и мечом в день летнего солнцестояния.

– Но я…

– Иначе нам не спастись.

73

Трудно поверить, однако Жакар в это время совершенно иным путем пришел к такому же выводу. Живот Виктории стал огромным. Доктор Рикар предсказывал «счастливое событие» в июле месяце, то есть очень скоро. Стараниями Манфреда Сильвен Удача то и дело появлялся перед Викторией в самых неожиданных местах, но без толку: бастард держался крепко.

Да и один ли он внутри? Жакар оглядывал планету-гиганта, в которую превратилась его жена, и вполне серьезно задавал себе этот вопрос. Что, если там двойня? Или тройня? Три бастарда будут драться за трон и убивать друг друга, хотя в их жилах не течет ни единой капли королевской крови. Придурки! Вечером в курительной Жакар вновь повел доверительную беседу с советником, без которого уже не мог обойтись.

– Я не раз говорил, Наймит, и повторяю снова: признай я младенца, он будет царствовать. Неизбежно. Закон о престолонаследии ясен и прозрачен, как горный ручей: старший отпрыск монарха – наследник престола. Если только…

На этот раз Наймит не смог закончить фразу, однако Жакар отлично справился и без его помощи.

– Если только до его рождения на престол не взойдет представительница другой ветви правящего семейства, – решительно заявил Жакар. – Коль скоро выкидыша не предвидится, – слушайте внимательно, Наймит! – я отыщу дочь брата, а сам отрекусь, черт бы меня побрал!

Прожженный авантюрист, хоть его и озадачили, не выказал удивления, равнодушно почесывая лоснящуюся бровь. На столь благоприятное развитие событий никто и не надеялся. После тяжких жертв со стороны мятежников, риска, мук и казней – добровольное отречение! Злая ирония судьбы! Жакар лишится трона, чтоб отомстить Виктории. Гордыня, прежде заставлявшая его добиваться полноты власти, теперь понуждала от всего отказаться.

Осуществимо ли подобное чудо? Наймит так и не узнал, где пряталась наследница Тибо. Не получил никаких сведений о маленькой принцессе, хотя старался изо всех сил. Жакар будто прочитал его мысли.

– Разумеется, это невозможно и нелепо. Друг мой, между нами говоря, я тысячу раз предпочел бы откреститься от бастарда и сохранить корону. Хлопот не оберешься, нужны неоспоримые доказательства. Допустим, я унижусь до того, что заявлю во всеуслышание: королева наставила мне рога! Как убедить народ, что младенец не от меня?

– Нам понадобится свидетель адюльтера, ваше величество, дата измены и точные сроки.

– Свидетель? Сроки? Если ни вы, ни я ничего не замечали, кто мог проследить за ними?

– Из моего богатого опыта, сир, следует, что тайное всегда становится явным.

– У вас богатый опыт в адюльтере? А я-то считал вас убежденным анахоретом…

Наймит предпочел бы пропустить эту шутку мимо ушей.

1. Да, он убежденный анахорет.

2. Таковым и останется.

3. Особенно сейчас…

– Я лишь наблюдал со стороны, ваше величество, – все-таки ответил он из вежливости.

– Вы превосходный наблюдатель, не сомневаюсь, – усмехнулся король. – Но откуда вы возьмете нужного свидетеля?

– У меня есть план, сир.

– Чертов гений!

– Не достает лишь вашего согласия. Уверен, мы найдем свидетеля осторожно, не обнародовав вашей семейной драмы. Однако, как только он выступит публично, все королевство узнает о безнравственности Виктории. Обдумайте все хорошенько, сир. Вы действительно этого хотите?

Жакар прошелся по сцене охоты. С ночи Красной Луны король внимательно следил за тем, куда наступает. Предпочитал деревья с золотыми плодами и кусты, далеко обходя охотников с собаками. Отныне он считал себя добычей.

– Только о том и думаю, Наймит, – наконец заговорил Жакар. – Приходится выбирать из двух зол. Какое хуже? Отдать корону бастарду или стать королем-рогоносцем, всеобщим посмешищем на базарной площади? Выставить себя на позор? Отвратительно! Терпеть бастарда рядом? Невыносимо!

– Прошу заметить, ваше величество, бастард унаследует престол после вашей кончины. Иными словами, вам не грозит присутствовать на коронации.

– Думаете, вы меня успокоили? Так и есть, уж он позаботится, чтобы я не зажился на этом свете. Так и есть, моя собственная супруга охотно избавится от меня и станет регентшей при своем ублюдке. Хе-хе-хе, Наймит, дело несложное. Короля убивают – и готово! Мантия с горностаем, скипетр и корона переходят в другие руки. Это же очевидно.

Жакар нахмурился. Точно так же он сам убил брата. Однако будущей жертве заговора цареубийство вовсе не казалось заманчивым.

– В любом случае, – заключил Жакар, – жив я буду или умру, особой разницы нет: сама мысль о коронации бастарда невыносима.

– Понимаю, ваше величество, – поклонился Наймит.

На следующий вечер королевская семья вновь собралась в парадной столовой за пышным ужином в окружении льстецов и прихлебателей. Жакара раздражала не только необходимость есть одной рукой, но и все присутствующие за единственным исключением. Больше всех его бесила Виктория, сидевшая по правую руку от него. Из-за своего чудовищного живота она дотягивалась до тарелки лишь кончиками пальцев. И требовала капризно новые блюда, хотя заказала с утра совсем другие. Фрейлины, согласно ее распоряжению, неотступно следовали за ней повсюду, поэтому застольные беседы до крайности напоминали сплетни, утомляли притворством и жеманством. Королева ни в чем не отказывала Филиппу, его приглашали к столу ежедневно. Отец ребенка постоянно шантажировал Викторию: «Если не дашь мне немедленно то, чего я хочу, все расскажу королю!» Разумеется, он лгал. Филипп никогда бы себя не выдал Жакару на мгновенную расправу. Тем не менее он держал Викторию в ежовых рукавицах и добивался всевозможных привилегий. К примеру, из жалкого баронета превратился в графа со всеми причитающимися правами и землями.

Как обычно подавали множество мясных блюд. Весна – время молочных ягнят, и в тот вечер зажарили сразу трех. Жакара чуть не стошнило. Он ясно слышал жалостный плач невинных созданий. Вспоминал, как смешно они прыгали и резвились на зеленом лугу. Желудок отчаянно бунтовал. Как можно оставаться плотоядными?! Даже клыки виновато заныли.

– До чего нежный ягненочек! – воскликнула госпожа де Делорм. – Я охотно возьму еще кусочек.

– Ни в чем себе не отказывайте, дорогая, – поощрила ее Виктория.

– Что касается ягнят… – начал Наймит.

Все головы разом повернулись к нему. Иноземец всегда сообщал нечто удивительное, любопытное или забавное. В высшем обществе его высоко ценили. И на этот раз он подогрел всеобщее любопытство, сообщив с самым простодушным видом:

– Едва ли вам известно, что в некоторых государствах пристально следят за разведением овец. Это настоящее искусство. Особым цветом метят породистого барана-производителя, матку и весь приплод.

– Надо же, неужели? – прошелестела госпожа де Мерей.

– Пастбища с разноцветными овцами выглядят очень живописно, – продолжал Наймит.

– Как мило! – вставила словечко Эмилия, чтобы напомнить о своем существовании.

– Действительно, мило! Бараны такие яркие!

Герцог Инферналь усмехнулся в седую бородку и, сам того не желая, удачно подыграл Наймиту:

– Хе-хе, представьте, если б так же метили людей.

Перчатка Жакара заскрипела, сжался кулак. Виктория нервно обмахивалась веером. Филипп продемонстрировал недюжинное самообладание, пошутив в свою очередь:

– Думаю, это преподнесло бы многим семьям неприятные сюрпризы.

Золотые зубы Филиппа засверкали в свете двадцати канделябров.

Виктория брезгливо отодвинула тарелку.

– От мятного желе меня тошнит.

Наймит не позволил сменить тему.

– У людей зачастую отцовство определяют по внешнему сходству.

– А вот ягнята все одинаковые, – опять поддержал советника Инферналь.

– Знатоки поспорили бы с вами, господин герцог, но лично я совершенно согласен: овцы – они и есть овцы. Что с них взять? Однако отцовство определяют у них куда достоверней, чем у людей. Человеческая генеалогия – наука хитрая. Тут множество непреодолимых препятствий.

– Каких же? – простодушно поинтересовалась госпожа де Делорм.

– Видите ли, мне не хотелось бы касаться низких материй, – ответил Наймит.

– Касайтесь, не бойтесь, – подбодрил его король.

– Говоря попросту, бараны и овцы во время акта не стесняются присутствия посторонних.

– Какого акта? – не унималась госпожа де Делорм.

– Они рожают при свидетелях, сударыня.

Герцог Инферналь покачал головой, совсем развеселившись. Да, он терпеть не мог Наймита, но кто кроме него сумел бы так рассмешить гостей за столом? А вот Виктории стало не до смеха. Корсаж нестерпимо давил, пухлые щеки набрякли, она невольно покосилась на Эмилию, самую юную, изящную и привлекательную фрейлину. Поганка как-то застала ее во время интима, прежде держала язык за зубами, а теперь выдавала королеву без слов, покраснев как помидор. Виктория горячо надеялась, что никто не обратил на Эмилию внимания, поспешно отвела глаза и вновь обругала мятное желе.

Жакар ничего не заметил, одной рукой сражаясь с латуком. Гости представляли себе разноцветных овец на лугах и разные менее невинные картины. Только Наймит пристально наблюдал за королевой, так что ее опасливый взгляд от него не ускользнул. Он проследил, куда вонзилась стрела неприязни, и обнаружил пунцовую Эмилию.

Свидетельница обнаружена.

В тот вечер в курительной Наймит терпеливо ждал, когда же удалится Инферналь, чтобы сообщить королю о своем открытии. Однако герцог удобно расположился в большом кожаном кресле и, похоже, никуда не торопился. Когда все темы для разговора иссякли, принялся счищать досадные пылинки с бархатного костюма. По всей видимости, он тоже хотел поговорить с королем с глазу на глаз. Однако Наймит переупрямил канцлера, и тот поневоле удалился первым. Лишь глубокой ночью Жакар узнал долгожданную новость.

– Эмилия?! Свидетельница?! – вскричал он. – Я редко кого хвалю, мой друг, но вы воистину незаменимы!

Жакар не поленился и собственноручно закрыл все ставни, лишив их приятной прохлады из сада. Строжайшая секретность прежде всего!

– Вы незаменимы, – повторил он. – Я ваш должник.

– Не беспокойтесь, ваше величество, – скромно улыбнулся Наймит, – вы ничего мне не должны, поскольку платите с исключительной щедростью. Обдумаем следующий шаг.

– А именно?

– Свидетельница должна заговорить.

– Заговорит, вот увидите. Отдадим ее колбаснику.

Наймит сделал вид, будто обдумывал прескверное предложение. Жакар вспомнил о пытках по привычке: быстро, дешево и сердито. Но теперь его вполне можно переубедить, апеллируя к новой личности, внутреннему ребенку.

– Если позволите, сир, я предложил бы использовать слабости Эмилии.

– Неужели вам, Наймит, известно о ее слабостях?

– У всех фрейлин на свете, сир, слабости одинаковые: тщеславие и гордыня.

– Тут мне нечего возразить. Все придворные подвержены этим порокам.

К великому удивлению советника, король прибавил:

– Знаю, что и я в ваших глазах тщеславный гордец.

Жакар поднял руку, не давая Наймиту возразить.

– Нет-нет, не отрицайте. Только я, в отличие от фрейлин королевы, не позволю вам использовать мои слабости.

– Разумеется, ваше величество, вы неуязвимы, – подтвердил Наймит, отлично зная, насколько король раним и слаб. – Позвольте мне поговорить с Эмилией. Я сумею добиться откровенности и без пыток.

– Верю. Делайте с ней что хотите, – сказал Жакар, зевнув. – Узнайте всю подноготную. Особая награда за имя того, кто обрюхатил мою жену. Его голова мгновенно скатится с плеч.

Наймит поклонился. Он решил немедленно допросить девушку, хотя полночь давно миновала. Скорее всего, Виктория его опередила. Наверняка уже вызвала к себе молоденькую фрейлину, хорошенько напугала Эмилию или подкупила. А может быть, то и другое вместе. Наймит хотел застать ее врасплох, смущенную и встревоженную.

Несмотря на всю свою проницательность, он и предположить не мог, на что способна Виктория. Когда среди ночи постучал в дверь Габриэля, чтобы поговорить с его дочерью, то увидел хозяина одетым, а его жену в слезах. Ответ последовал раньше вопроса.

– Вы опоздали. Ее уже увезли.

– Куда?

– На Белый остров.

Наймит постарался сохранить самообладание. Он рассчитывал на привязанность Виктории к Эмилии и ошибся. Чувство самосохранения куда важней. Однако еще не поздно спасти несчастную.

– Барка с осужденными всегда уходит на рассвете, я немедленно освобожу вашу дочь.

– Барка уже ушла, господин Наймит. Я сам ее провожал.

Габриэль указал на рыдающую жену.

– Мы проводили ее вместе.

Главный конюх низко опустил голову, готовый расплакаться. Наймит не стал отягощать их своим присутствием. Высказал старикам самые искренние соболезнования и отправился к себе, чтобы хорошенько обдумать, что же делать дальше. Но и тут его ожидал сюрприз. У порога на полу сидела та, кого он старательно избегал, поскольку:

Нет такого пункта ни в одном контракте.

Нет благоприятных перспектив, одни помехи…

Весомость вышеприведенных аргументов таяла с каждым днем.

Эсме перестала разглаживать ладонью ковер, мигом вскочила, отряхнула штаны от пыли резкими взмахами руки и встретила Наймита широчайшей улыбкой, не скрывая, что рада его видеть. Великолепный пейзаж. Прелестная девушка. Поношенный плащ – свидетельство непритязательности и выносливости, охотничьи сапоги – неутомимости, растрепанные волосы… Стоп.

– Посыльная, чему обязан?

Эсме подивилась его холодности. Возможно, его смущала стража в коридоре.

– Вам письмо, – она вновь улыбнулась.

И протянула мятый обрывок оберточной бумаги, сложенный наспех, адресованный королю, со множеством помарок. Зная, при каких обстоятельствах писала записку отправительница, Эсме предпочла отнести ее Наймиту, а не Жакару.

– Необычное время для писем, вам следовало бы находиться в постели, – наставительно произнес Наймит, лишь бы что-то сказать.

В постели. Он прикусил губу.

– Араш, возьми себя в руки.

– Я и была в постели, но меня разбудила королева и отправила в порт.

Не ожидая более подробного рассказа, Наймит сделал следующие выводы: Виктория вручила Эсме приговор Эмилии, предназначенный начальнику Белого острова, документ, сопровождающий каждого осужденного. Поскольку приговор вынесен без суда и следствия, королева все уладила ночью, поставив супруга перед свершившимся фактом. Кто-то, заметив Эсме в порту и зная, что она имеет доступ к королю, воспользовался редкой возможностью и отправил ему послание. Кто именно? Наймит не знал ответа.

– Благодарю, – кивнул он сухо и выудил ключ из кармана очередного сногсшибательного жилета.

Затем вошел в комнату, где прежде жил Лукас. Без нот и справочников по медицине, разбросанных по полу, без гитары в лучшем кресле та стала неузнаваемой. Наймит кивнул еще раз и исчез. Запер за собой дверь. Эсме осталась в коридоре, разочарованная и огорченная.

Наймит стоял рядом, за дверью. Он набрал побольше воздуха в легкие, борясь с душевной смутой. Смуту победить не удалось, и он развернул записку. Всего одно слово: «Филипп».

Отлично, превосходно. Лучше не бывает. Эмилия отомстила Виктории. Колбасник не понадобился, она указала виновного по собственной воле. Но голова Филиппа не скатится с плеч мгновенно, с нее не упадет ни один волос. Жакар никогда не узнает, кто любовник его жены. Наймит упорно искал свидетельницу с одной-единственной целью: принудить к молчанию. Рассуждал очень просто: король не найдет того, кто наставил ему рога, и не сможет отвергнуть бастарда, значит, единственный выход – вернуть корону Мириам, где бы она ни пряталась. Прославленный советник сильных мира сего видел, что его многотрудная миссия семимильными шагами приближалась к завершению. Фенелон поручил Наймиту избавить остров Краеугольного Камня от тирании Жакара. Если король отречется, поручение выполнено.

На следующий день с утра пораньше Наймит явился в кабинет короля. И совсем не удивился, когда тот сильно разгневался, услышав про Белый остров.

– Что позволяет себе Виктория?! Теперь она вершит суд?! Поверить не могу! Пожизненное заключение за то, что девица покраснела за столом?! Наймит! Мне кажется, это слишком!

Захрустела перчатка, потом рука привычно потянулась к голове Стикса…

– Немедленно вернуть фрейлину во дворец! Допросить! Приговор Виктории – дерьмо собачье! – завопил король.

– Я бы посоветовал вам действовать осторожнее, ваше величество. Нельзя подрывать веру простого народа в то, что с Белого острова не возвращаются. Никто и никогда. Таково всеобщее убеждение.

– Отправим на остров колбасника. Незамедлительно.

– Колбасника в наказание покрасневшей девице? Вы знаете мое мнение на этот счет. Не лучше ли обратиться к Бенуа? Он допросит Эмилию на месте.

– Бенуа? Я не в восторге от этой кандидатуры, скажу прямо.

– В таком случае, сир, я поеду сам и лично допрошу свидетельницу.

Жакар секунду смотрел на своего лучшего друга и советчика. В его отсутствие король остался бы наедине с Викторией, подлой тварью, и с коварным банкиром Инферналем. Ну уж нет.

– Хорошо, пусть допрашивает Бенуа, – смирился он. – Она должна заговорить.

– Напишу ему немедленно, сир, – поклонился Наймит, не собираясь макать перо в чернила.

Советник прикинул, сколько времени уйдет на то, чтобы Бенуа получил его инструкции, допросил Эмилию и отправил отчет во дворец. Примерно неделя. Поэтому через неделю он с похоронным видом сообщил королю, что все их старания оказались напрасными. Эмилия не назвала злодея. Впрочем, Бенуа уверен, что она просто-напросто не разглядела его как следует.

– А он допрашивал ее с пристрастием? Вы уверены? Выбивал показания?

– Уверен, Бенуа старался изо всех сил. К тому же у Эмилии нет никаких оснований беречь тайну королевы. Белый остров! Что может быть хуже? Фрейлина озлоблена. Знай она имя, сейчас же сообщила бы, чтоб отомстить.

– Вы правы. Выходит, ваша свидетельница бесполезна?

– Именно так, сир. Признаю свою ошибку.

– Одна ошибка не в счет, мой друг. Но зачем же Виктория отправила девушку на Белый остров?

– Бедняжка не вовремя покраснела. Подозреваю, сир, и совсем другую причину: Эмилия слишком похорошела.

– Действительно, прехорошенькая. Фигурка точеная. Королеву бесят все, кто едят пирожные с кремом и не толстеют. Она терпеть не может Инферналя, Фуфелье и вас, честно говоря. Продолжим поиски. Должен найтись, в конце концов, надежный свидетель.

– Я обшарил дворец сверху донизу, ваше величество! Однако поиски не увенчались успехом. Увы!

– Даже горничные ничего не заметили?

– Ничего, ваше величество.

– Может, подкупим лжесвидетеля?

– Подкупите, сир, но я бы вам не советовал. Лжесвидетель – бомба замедленного действия. Во-первых, того и гляди, откажется от своих слов, во-вторых, непременно начнет вас шантажировать.

Жакар засопел, рассерженно качая головой.

– Черт подери, Наймит! Вот дерьмо! Проклятая баба! Делать нечего, придется мне…

Слова застревали в горле.

– Придется что, сир? – простодушно спросил Наймит.

– Вернуть племяннице корону. Другого выхода нет.

74

Руководители мятежников во всех пяти провинциях растерялись. Растерялись и подчиненные. Уничтожение Бойни предотвратило гражданскую войну, но свергнуть Жакара не помогло. Погиб пес, король немного смягчился, однако его приспешники держали в руках бразды правления по-прежнему жестко. Народ ссылали без суда и следствия, угнетали поборами, обрекали на нищее существование. Многие повстанцы превратились в разбойников с большой дороги. Повариха Марта возглавила шайку, наводившую ужас на Западный лес. Честных заговорщиков объединяла мечта убить Жакара. А Эма упрямо выступала против насилия, поэтому никто ее больше не слушал.

На первом июньском подпольном собрании все с трудом уместились в погребе. Из-за Венди. Все свои сбережения та потратила на черном рынке, покупая сладости. Началось, как всегда, с переклички:

– Эма.

– Лукас.

– Венди.

– Альбер Дорек имеет честь присутствовать!

– Шарль.

– Александр.

– Филемон.

– Брюно.

У Эмы заныло сердце. Обычно последним называл свое имя Тибо. А теперь он умолк навсегда и не отзовется ни ей, ни кому-либо другому. Вместо него подал голос другой выходец с того света.

– Лисандр.

– Лисандр? Быть не может! – плаксивым голосом передразнил Александр.

– Кто здесь? – всполошился Брюно.

– Это я, Лисандр, – повторил мальчик.

– Добро пожаловать! – радушно встретил его адмирал.

– Это не его голос, – возмутился Шарль. – А ну, Корбьер, кончай дурацкие шутки!

Лисандр молчал, не зная, как их разубедить. Никто не узнал его голос. Все похоронили мальчика еще в марте. Мадам Лебель сообщила, что капитан погиб. Сразу после смерти многие навещают своих любимых, изменив обличие, потому что те нуждаются в утешении. Так она и узнала. На следующий день после весеннего равноденствия к ней прибежала очень странная серая мышь. Взобралась на загривок к коту (тот ее вообще не заметил), оттуда перескочила на стол с открытой книгой и давай выгрызать буквы по порядку: «Я тебя лбл». Буквы «ю» не нашла и скрылась в несуществующей дырке в полу. Ну какая же это мышь? Точно Гийом. Другой не стал бы признаваться ей в любви. Стало быть, капитан умер.

Неделя шла за неделей, от мальчика никаких вестей. Сомнений нет, он разделил злую участь Лебеля, воплощая их общий безумный замысел. Эма оплакала и погребла вместе с ними слабую надежду на возвращение Мириам.

– Я бы так не пошутил, – рассердился Лукас.

– Это правда я, ну поверьте мне, – взмолился Лисандр.

– Ах ты, дрянь! – задохнулся от ярости Шарль и занес здоровенный кулак.

На этот раз мальчик справился с ним в одиночку. Оттолкнул с такой силой, что кузнец припечатал Брюно к противоположной стене.

– ГДЕ ТЫ ПРОПАДАЛ СТОЛЬКО МЕСЯЦЕВ?! МАТИЛЬДА ВСЯ ИЗВЕЛАСЬ ПО ТВОЕЙ МИЛОСТИ! – завопил Шарль, поднимаясь.

– Здесь нельзя орать! – перекрикивала его Венди.

– НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ, – не унимался кузнец.

– Меня не было целый год, – отрезал мальчик.

– Как так? – удивился Брюно и почесал в затылке.

– В Гиблом лесу время бежит в пять раз быстрее, – объяснил Лисандр. – Или в четыре раза.

– ЦЕЛЫЙ ГОД? ЦЕЛЫЙ ГОД ТЫ ЗАСТАВЛЯЛ МАТИЛЬДУ ПЛАКАТЬ?!

– МОЛЧАТЬ! – взревел адмирал. – ТИШИНА НА ПАЛУБЕ! УЙМИТЕСЬ, КАНАЛЬИ! НЕ ТО НАЗНАЧУ БЕССРОЧНЫЙ НАРЯД НА КАМБУЗЕ!

Эма и Лукас по старой привычке вытянулись во фрунт. Шарль, не добившись справедливости, махнул рукой и умолк.

– Ну и как там, в Гиблом лесу? – с неподдельным интересом осведомился Брюно, будто мальчик вернулся после каникул. – Ирма обрадуется, что ты жив. Вот увидишь, я ей первой расскажу. Тебя опять разорвало на кусочки или ты цел?

– Цел и невредим.

– Что ты видел? Что там произошло? – Венди сгорала от любопытства.

– Бесполезно рассказывать, вы все равно не поверите. Только вам скажу, Эма: Мириам меня ошеломила.

– Расскажи о ней все, что знаешь, мне, нам всем! – взмолилась Эма, стосковавшись по дочери. – Она сильно выросла? Чем занята? Что тебе сказала? Здорова? Не голодает?

– Описать Мириам невозможно, да вы сами увидите…

– То есть как увидим? Все вместе отправимся в Гиблый лес? – недоумевал Брюно.

– Нет. Мириам к нам вернется.

– Когда? Откуда ты знаешь? – всполошился Александр.

– Дайте же ему сказать, не перебивайте! – шикнул на него Лукас.

– Скоро. Но сначала нужно помириться с Гиблым лесом.

Мириам скоро вернется! У Эмы началось такое сильное сердцебиение, что слова не вымолвишь. А ей так хотелось, чтобы Лисандр все-таки рассказал побольше про ее доченьку!

– Помириться с Гиблым лесом? – вмешался Шарль. – Кого ему отдадут на съедение? Банкира Инферналя?

– Ты почти угадал. Бери выше. Гиблому лесу в жертву принесут твоего внука.

– Кого-кого?

– Жакара. Короля.

Тут притихли все до единого. Стало слышно, как возилась в песке Сири, как она прыгала и бормотала.

– Жакар – твой внук? – Брюно не верил своим ушам.

– Ну да, – скривился Шарль.

Сам он честно держал язык за зубами, раз обещал королю, что правда никогда не всплывет.

– Вот уж новость так новость! Ирма руками всплеснет. Кто бы мог подумать? Твой внук…

– Мне нужна ваша помощь, – прервал его Лисандр.

Он отчетливо читал мысли всех присутствующих. Филимон и Венди считали, что он свихнулся. Шарль на него сердился. Александр завидовал. Брюно удивлялся. Лукас спокойно ждал продолжения. Эма, одолевая сердцебиение, надеялась увидеть дочь всеми силами души. Адмирал с тревогой слушал возню и прыжки Сири, думая, что это шкивы повреждены, поэтому снасти обвисли.

– Нужна ваша помощь, – повторил Лисандр. – Чтобы поговорить с Жакаром.

– Послушай, – попробовал урезонить его Лукас. – В прошлый раз мы вытащили тебя из дворца с превеликим трудом. Голубку обвинили в государственной измене и едва не казнили…

– Бедняжка постоянно рискует жизнью, – поддержала его Венди.

– Вы меня не поняли. Мне вовсе не нужно проникать во дворец опять.

– Неужели? – недоумевал Брюно.

– Нет. Следует выманить короля оттуда.

– Он ни за что не выйдет. Все старания пропадут даром, – решительно заявил Александр.

– Ко мне он выйдет обязательно, – заверил его мальчик. – Ты ведь отвечаешь за порт, верно? Протяни руку, Александр. Держи.

Вытянув руку в темноте, Александр наткнулся на твердые грудные мышцы Шарля. Кузнец поспешно отодвинулся, и тогда в ладонь лег узкий сверток, обернутый густым мехом.

– Передай его Голубке, а та пусть отнесет Лаванде, дочери Манфреда. Насколько мне известно, у Голубки и так дел по горло, а Лаванда всегда готова мне помочь. Пусть скажет королю, что я жду его в полночь, накануне летнего солнцестояния, на том самом месте, где мы с ним встретились в прошлый раз.

– Что за ерунда? – Брюно от удивления даже присел.

Не он один пришел в недоумение. На Лисандра обрушился град вопросов.

– Где это вы встречались с королем?

– Что в свертке?

– Когда день летнего солнцестояния?

– Ты совсем с ума сошел или как?

Мальчик не стал отвечать.

– Король поймет, – заявил он. – А вам не обязательно знать больше.

– На мы хотим знать больше! – настаивала Венди.

– Больше двух лет вы соблюдаете конспирацию и общаетесь посредством особого кода. Не вам упрекать меня в скрытности.

– Он прав, – согласился Лукас.

– Спасибо, доктор. Еще мне нужна одежда.

– Когда? Кем ты хочешь казаться? – засуетилась Венди, обожавшая маскарад.

– Прямо сейчас. Самая обычная.

– Александр, – приказала Эма тоном, не терпящим возражений.

– Может, мне для него с себя и шкуру содрать? – заворчал тот, однако послушно разделся.

Они всех растолкали локтями, пока менялись одеждой.

– Что за пакость он мне всучил? – возмутился Александр, запутавшись в безрукавке из лисьего меха. – Пахнет зверем!

– Ничего, скоро привыкнешь, – заверил Лисандр, добиравшийся сюда в странном подарке Гиблого леса. – Потом скинешь с себя эту рухлядь и продашь. Как-никак меха!

– Меха! Издеваешься? Да я умру от жары, она защекочет меня насмерть…

– Александр, хватит уже! – призвала его к порядку Эма. – Одевайся молча. Что еще тебе нужно, Лисандр? Мы всецело к твоим услугам.

Она охотно пожертвовала бы жизнью, лишь бы вернуть Мириам. И жестоко страдала, поскольку не могла сейчас же броситься в огонь активной деятельности. Башня Дордонь опять стала для нее тюрьмой, оплотом бессилия.

– Хотите мне помочь – сидите смирно, – честно ответил мальчик. – В ближайшее время воздержитесь от громких выступлений и диверсий.

– Диверсии, – брюзжал Александр. – Да разве мы способны на диверсии…

– Мы могли бы тебя охранять, – продолжала Эма. – Поручим это…

– Ни в коем случае!

– Ты уверен?

На самом деле королева уже решила, кто станет следить за Лисандром и каким образом.

– Совершенно уверен.

– Но Жакар поклялся тебя уничтожить, – вмешался Филемон.

– Он изрешетит тебя пулями, – испугалась Венди.

– Нам тебя будет жаль, – вздохнул Брюно.

– Я готов рискнуть.

Голос Лисандра действительно изменился, стал уверенным, сильным и каким-то нездешним, будто звучал с высоты.

– А что я скажу бедной Матильде? – жалобно спросил Шарль.

– Скажи, что я скоро вернусь прямо к обеду, не опоздаю.

– Вот достойный молодой человек! – похвалил его адмирал.

– Достойней не сыскать, – проворчал Шарль.

Они обо всем договорились, и Лисандр собрался уходить, как вдруг вспомнил об одной важной вещи. Заговорщики устроили такой переполох, что совсем задурили ему голову. Бесплатный цирк! Как их до сих пор не раскрыли и не переловили? Чудеса, да и только!

– Александр, возьми, – и он поспешно протянул ему еще что-то странное.

Взять предмет в темноте не составляло труда, поскольку он переливался на ладони золотистыми бликами.

– Передай Лаванде подарок.

– Ох! Он великолепен! – восхитился адмирал.

– А это что за штуковина? – опасливо спросил Александр.

– Браслет. Она просила браслет.

Александр осторожно взял его, поднес к лицу, чтобы рассмотреть получше, и чуть не выронил.

– Забирай-ка его от греха! Штуковина шевелится и дышит.

– Если браслет тебя раздражает, лучше спрячь его в карман.

– Погоди-ка, – полюбопытствовал Шарль. – Из какого он металла?

– Из солнечного.

– Не понял?

– Солнечные лучи в толще воды напоминают платину, белое золото.

– Ух ты! – присвистнул Брюно.

– Нельзя сделать браслет из солнечных лучей! – заявил Филемон.

– Так и знал. Вы не поверите.

– Лучи в воде сами нарисовали этот браслет? – полюбопытствовала Венди.

– Нет, я сковал его из лучей в воде.

Все склонились над ладонью Александра, а тот не решался сжать пальцы. Цепочка настолько тоненькая, что звеньев не различишь. Бледный золотистый свет пульсировал, словно дышал. Лисандру пригодились познания в кузнечном деле, однако без Сидры он не смог бы сковать солнечное украшение. Это она подчинила и успокоила алхимические элементы. Говоря точней, браслет состоял из жидкого солнца, принявшего определенную форму. Если Лаванда приблизится с ним к Гиблому лесу, тот не откроется, однако березы точно откликнутся и задрожат. Сидра расщедрилась из благодарности мальчику, а еще потому, что надеялась: ее лес вскоре перестанет быть Гиблым.

– Я тебя учил кузнечному, а не ювелирному делу, – вдруг обиделся Шарль.

– Признай, разница невелика. Ну как, исполнишь мое поручение, Александр?

Поручение! Вечно одни поручения ото всех подряд. Александр насупился.

– Что у тебя за шашни с этой вертихвосткой? – грубо спросил он.

– Лучше заткнись, старая сплетница в лохмотьях, – угрожающе зашипел Шарль, уверенный, что только он один имел право оскорблять Лисандра.

– А вот и не подеретесь! Ладно, я пошел. Надеюсь, вы меня не подведете. Повторю еще раз: жду Жакара в полночь, накануне летнего солнцестояния, в условленном месте. Эма, прошу вас, не надо слежки! Как мне выбираться на этот раз?

– Через люк, как всем честным людям, – засмеялся Лукас.

75

Жакар ничуть не встревожился, когда в красный кабинет робко постучала и вошла крошка Лаванда. Само собой, ее прислал Манфред, чтобы «напомнить его величеству о насущной необходимости назначить поскорей нового мажордома». Но, как только она приблизилась, король разглядел браслет из солнечных лучей и сверток из волчьего меха. Живое свечение ни с чем не перепутаешь. Этот мех он узнал бы из тысячи других. Жакар невольно отпрянул и привскочил с кресла, будто к нему пожаловала матушка Сидра собственной персоной.

– Что тебе нужно?

Наймит постарался сгладить неприятное впечатление милой улыбкой, но перепуганная Лаванда в растерянности уронила сверток на пол. Жакар одним прыжком перемахнул через стол и подхватил его.

– Кто тебя прислал?

– Лисандр, ваше величество.

Черные глаза короля впились в розовое личико. Девчушка-эльф с волшебным браслетом. Ничего доброго послание ему не предвещало.

– Еще он просил передать вам… – пролепетала смущенная горничная.

– Говори!

– Он ждет вас накануне летнего солнцестояния…

– Где?

– Где вы с ним встретились в прошлый раз.

У Лаванды будто разжижение мозга случилось. Дикий страх, дрожь в коленках. Прежде она ничего не боялась. Что вдруг на нее нашло?

– Там, где вы встретились в прошлый раз. Ровно в полночь.

Король тоже плохо владел собой.

– Точно Лисандр? – переспросил он.

Лаванда кивнула.

– Ну и ну! Парень отчаянный!

Лаванда невольно кивнула опять.

Жакар сжимал сверток обеими руками. Лаванда надеялась, что король развернет его при ней. Само собой, она уже попыталась туда заглянуть, как до нее Александр и Эсме. Тщетно. Волчий мех, связанный волчьей жилой, поддавался только волку. Стиль Сидры вполне узнаваем.

– Пошла прочь, – приказал Жакар Лаванде, затем обратился к Наймиту: – Прошу вас удалиться.

Наймит галантно подал девушке руку. Жакар дождался, пока за ними закрылась дверь. Вообще-то он догадался, что там, внутри. Волчья жила не сопротивлялась ни минуты, узел сам развязался, а мех раскрылся, как только Жакар того пожелал. Королевский кинжал засиял рубинами на рукояти.

Кинжал от Лисандра. Волчий мех от Сидры. Кинжал, обернутый в волчий мех, – это мальчик, посланец Сидры.

Стало быть, маленькому мерзавцу все удалось. Он вошел в Гиблый лес и вышел оттуда живым. А теперь звал короля за собой, благородно сложив оружие. Им предстояла дружеская встреча? Прежде Жакар разыскивал кинжал, но безуспешно… Лисандр вернул ему недостающий атрибут королевской власти. Зачем? Ясно одно: мех не лгал, Сидра тоже хотела, чтобы Жакар пришел в лачугу пастуха в канун летнего солнцестояния, ровно в полночь.

Король научился на собственном горьком опыте, что матушке лучше повиноваться беспрекословно. Но так хотелось не послушаться! Единственная польза от предстоящей встречи – переговоры с Гиблым лесом о возвращении Мириам. В момент, когда планета-гигант вот-вот взорвется, нельзя отказываться от такой возможности. Не ожидай он родов с минуты на минуту, послал бы к пастуху Ланселота с лучниками, мушкетерами и пушкой. Они бы целый город разгромили, не то что жалкого мальчишку. После ночи Красной Луны Жакар боялся Лисандра. Матери он боялся всю жизнь. Однако роды приближались, и Жакар согласился.

В полночь накануне летнего солнцестояния в лачужке пастуха Лисандр спокойно ждал Жакара, положив руки на стол. Он поставил два стула друг напротив друга и зажег свечу. Мальчик даже не вздрогнул, когда дверь распахнулась, и на пороге возник, заслоняя звездное небо, здоровенный начальник мушкетеров, посланный на разведку.

Белокурому великану пришлось нагнуться, чтоб не сломать перья на шляпе о притолоку. Взмахом руки приказал Лисандру встать, тот безропотно встал. Сделал знак: «Кругом!» Тот повернулся. Поманил его к себе, тот подошел. Обыскал с головы до ног, но оружия не обнаружил. Отослал обратно на место, Лисандр покорно сел. Ланселот тщательно осмотрел скудное жилище. Осветил фонарем каждую убогую подробность, каждое свидетельство нищеты, даже щели в полу и солому в углу. Перегонный куб исчез вместе с хозяином-пастухом. И к лучшему, ведь Ланселот следил за соблюдением законов с крайней щепетильностью. Выходя, он снял великолепную шляпу.

– Путь свободен, ваше величество, – сообщил он Жакару, который дожидался на улице. – Я здесь, на страже. В случае малейшей угрозы явлюсь по первому вашему зову, сир.

Жакар вошел и закрыл за собой дверь. Взглянул на Лисандра и сразу напрягся. Слегка отвернулся, чтоб искоса понаблюдать за ним. Негодяй не встал в знак почтения. Ладно. Уважения от него не дождешься. Одет как паромщик. С какой стати, спрашивается? Хотя почему бы и нет? Главное, мальчишка немыслимо изменился. Стал взрослым мужчиной, каким и останется до конца дней. Твердый подбородок, приятные, правильные черты лица, губы красиво очерчены. Сейчас нервный рот крепко сжат. Маленький Лисандр смотрел так серьезно и трезво, будто умудренная душа по ошибке оказалась в детском теле. А теперь у него взгляд всеведущего древнего старца.

Жакар не произнес ни слова, не поздоровался. Только кивнул, будто окончательно уразумел некую истину. Положил кинжал рядом со свечой. По странному стечению обстоятельств он принадлежал им обоим. Блестящее острое лезвие жестко обозначило границу между ними. Переливались рубины на рукояти.

Жакар снял плащ и похлопал себя по бокам, показывая, что тоже безоружен. Сел напротив Лисандра, положил локти на стол, оперся подбородком на сцепленные пальцы. Лисандр молчал по-прежнему. Что ему нужно, в конце концов? Кем стал мальчик, побывав в Гиблом лесу? Жакар редко интересовался кем-то, кроме себя самого. Может быть, в лачуге пастуха на него нахлынули воспоминания о том, как он едва не распростился с жизнью? Или это магия Гиблого леса, ощутимо повлиявшая на мальчика? Перед королем предстал тот, кто осуществил невозможное: проник в Гиблый лес и вышел оттуда преображенным. Проклятие! В дыхании мальчика слышался шум листвы. Во взгляде ночной покой леса и чуткая сторожкость малых птах. А еще он рассеянно почесывал в затылке. Жакара поразило сходство: вылитый Тибо! Все, кто сумел пробудить любовь в сердцах людей, продолжают жить и после смерти. Жакар ударил кулаками по столу.

– Ты звал меня, я пришел.

Сам того не ведая, король произнес магическую формулу, вместившую всю историю острова в идеальном воплощении. Лисандр едва заметно улыбнулся.

– Нет ничего важней.

– То есть?

– Ответить на зов важнее всего.

Жакар нахмурился, приподнял одну бровь, почесал висок, принюхался.

– Лес звал много веков подряд, – прибавил Лисандр.

– И ему каждый раз отдавали девочку, которую он просил.

– В том-то и беда.

– А что не так?

– Он не просил девочку.

– Они ему больше не нужны?

– Он никогда в них не нуждался.

Жакар победоносно поглядел на него и радостно оскалился.

– Сидра говорила, что жертвоприношения закончатся. Ха-ха! Она сдержала слово.

– Он звал короля.

– Кто звал?

– Гиблый лес.

– Какого короля?

– Король у нас один, насколько мне известно.

Жакар привстал и простодушно ткнул себя в грудь рукой в перчатке. Потом захохотал. Сначала не поверил, затем рассердился, набычился.

– Зачем я ему понадобился?

Лисандр склонился к нему поближе. Пламя свечи коснулось щеки. Он победил, даже не начав игры. Мысли Жакара прочесть несложно. Сильный страх, слабая воля и одно-единственное желание, исполнить которое мог только Гиблый лес.

– Гиблый лес сводит счеты.

– Не со мной.

– Ни с кем из нас лично. С королевством. С первым королем. Он требует, чтобы ты пожертвовал ему символы королевской власти.

Жакар откинулся на спинку стула и задумался, не сводя глаз с Лисандра. На «ты» к нему никто не смел обращаться. Но смутило его не хамство, а некий прозрачный намек, зловещее предупреждение. И король малодушно, по-детски спросил:

– Я принесу в жертву только символы власти?

– Передаю лишь то, что услышал в лесу.

Ложь во спасение. Лисандр сознательно позолотил пилюлю. Само собой, Гиблый лес требовал иной жертвы. Зачем ему кинжал, мантия с горностаем, скипетр и корона? Однако Жакар и сам не желал узнать правду. Охотно угодил в расставленную ловушку и даже попытался извлечь какую-то выгоду для себя. Решил поторговаться: взамен на горстку гранатов и рубинов пусть ему отдадут Мириам!

– Принцесса вернется во дворец. Не сомневайся, – опередил его Лисандр.

Жакар принюхался вновь. И тут начался удивительный поединок без шпаг и выпадов, без победителя и проигравшего. Заглянув Лисандру в глаза, Жакар внезапно прозрел: осознал цель, ради которой колдовала мать, понял логику собственного существования. Зачем ему вручили символы власти? Чтобы он сложил их к ногам Сидры. Он всегда гордился тем, что всего добился сам, однако с самого начала им управляла мать. Стоит ли ей доверять? Неужели ей нужны только скипетр и корона, а не его жизнь?

Жакар закрыл глаза. Лисандр – ему не соперник. Это Жакар вышел против Жакара. Он оценивал предстоящее испытание со всех сторон: тяжесть, опасность, боль. Потом открыл глаза, возвращаясь к реальности. В последний раз принюхался, встал, надел плащ. Сосредоточившись на предстоящем выборе, он вдруг стал изумительно красивым. Жакар собирался уйти, не простившись, но Лисандр окликнул его:

– Жакар!

Бесшумно приблизился и протянул кинжал.

Лисандр оказался выше короля на полголовы, да еще посмел назвать его по имени. При других обстоятельствах Жакар счел бы это вопиющим нарушением этикета.

Рубины переливались. На ладони Лисандра каждая идеальная грань отражала звезды. Кинжал сам выбрал эту руку и не желал с ней расставаться.

– Тебе понадобится еще один символ власти.

– Я пока не принял решения, – возразил Жакар, однако заткнул кинжал за пояс.

76

Жакар боролся с Жакаром. Им предстояло сражаться всю ночь.

Королю захотелось пройтись пешком. Горячего скакуна взяли под уздцы, Ланселот и три мушкетера потащились следом черепашьим шагом. Свечи в фонарях задули, чтоб не привлекать внимания разбойников, нападавших на всех подряд. Ночь поглотила Жакара со свитой, черная-пречерная, темная-претемная, прекрасная декорация для внутренней драмы короля.

Король сомневался, что мог вообще отказаться от приглашения Сидры. Ему ли не знать могущество Гиблого леса? Тот нашлет засуху, снежные бури, град, цунами и прочие бедствия. В один миг королевство охватят эпидемии и голод. У него и выбора-то нет. Решение изначально приняли за него. Зачем же говорить про символы власти? Обманывать, жульничать? Так нечестно!

Жакар чувствовал, что абсолютно не способен противиться Гиблому лесу и, хуже того, что давно убедился в собственном ничтожестве. Лишился любимого пса, кругом задолжал банкиру, послушная марионетка в руках матери, посмешище и рогоносец по вине жены. Король, готовый добровольно уступить трон дикарке. Гордый, жестокий Жакар внезапно потерял все. Что у него осталось? Только младенец, недавно спасенный из склепа, эмбрион его истинной сути. Правда, незапятнанный и многообещающий.

Потеряв последнюю опору в черной-пречерной, темной-претемной ночи, Жакар вдруг ухватился за частичку самого себя, невинную и чистую. Неожиданно спросил совета у младенца.

Король: «Ты пойдешь в Гиблый лес?»

Дитя: «Да».

Король: «Но прежде мы никогда туда не ходили».

Дитя: «Нет».

Король: «И все-таки ты пойдешь?»

Дитя: «Да».

Король: «Почему?»

Дитя: «Так надо».

Король: «Кому надо?»

Дитя: «Королевству».

Король: «Плевать на королевство, лучше придумай, как нам спасти свою шкуру. Вдруг мы не вернемся оттуда?»

Дитя: «А зачем нам возвращаться?»

Вот оно! Браво! Туше! Зачем возвращаться во дворец, где нас никто не любит? Богатство и роскошь не принесли нам счастья. Так что Жакар сознательно предпочтет Гиблый лес ради собственной выгоды, покоя и благополучия.

– Ты прав, – произнес он вслух.

– Простите, сир, не расслышал, – переспросил Ланселот, наклонившись с седла с опасностью для жизни.

– Нет, ничего.

Король завершил внутренний спор и погрузился опять в непроглядную тьму. Он боялся смерти в Гиблом лесу и смерти во дворце. Растерянный, сбитый с толку, положился на ребенка, которым никогда не был. А тот вопреки здравому смыслу пожелал отправиться в Гиблый лес.

Да-да, в Гиблый лес. Когда все надежды рухнули, когда все люди предали, это единственный верный выбор.

Жакар вдруг почувствовал себя победителем, будто впервые в жизни расстроил планы Сидры. Мать считала, что силой заставила его повиноваться. Однако он откликнулся на зов, потому что так лучше для него. Потому что сам захотел. Потому что сам так решил.

Жакар вновь почувствовал себя сильным и могущественным. Цельным. Без внутренней раздвоенности и смятения.

Хрупкие слабые люди часто утешают себя подобным сомнительным самообманом. Но для королевства Краеугольного Камня его решение оказалось судьбоносным. Не возникни у Жакара иллюзии свободного выбора, он бы навек замуровал себя в красном кабинете и никогда не вышел бы из дворца. Как ни странно, неуемная гордыня и эгоизм помогли ему совершить подвиг, на который до него не отваживался ни один монарх.

К великой радости Ланселота, король вскочил в седло и пустил коня в галоп. Нужно побыстрей собрать все символы королевской власти. Покончить разом все счеты с Гиблым лесом. Для начала выпить превосходного коньяку и хорошенько выспаться. В постель немедленно! Глоток коньяка под красным балдахином, здоровый глубокий сон. На свежую голову король обдумает свой поход. Суждено ему вернуться или нет, в любом случае он отправится туда по доброй воле.

Но случилось все не совсем так, как он мечтал. Совсем не так. Ни сна, ни коньяка, ни балдахина. Первый неприятный сюрприз: у дверей красного кабинета его поджидал Манфред, ломая руки в белоснежных перчатках.

– Какого черта вы торчите здесь посреди ночи? Чтоб я больше не слышал о проклятом мажордоме!

Манфред опасливо покосился на свиту.

– Прошу дозволения, сир, поговорить с вами наедине.

Жакар возвел глаза к потолку.

– Разве король не вправе лечь в постель безо всяких разговоров?

– Боюсь, что нет, сир.

Жакар зарычал от злости, первым вошел в кабинет и стал ждать, когда же Манфред отважится заговорить.

– Рожайте свою мысль быстрее, Манфред, я смертельно устал.

– Вот именно, ваше величество… – произнес Манфред и тут же умолк.

Его крайне смущали дела такого рода. Белым перчаткам несдобровать.

– Вот именно, что?!

– У королевы… Доктор Рикар… как же он выразился, сир? Дал понять… У королевы, как это называется? Схватки, вот именно!

– ЧТООО?! – взревел Жакар.

– Смею надеяться, вы меня услышали, сир.

– Сучья кровь, дерьмо, дьявол!

Изумленный и шокированный Манфред решил, что король позволил себе крепкие выражения от полноты чувств. На самом деле Жакар выразил свои переживания очень точно. Вот именно: «Сучья кровь, дерьмо, дьявол!» Проклятье! Он почти вернул принцессу на трон и едва не выкинул ублюдка на помойку! Так нет же, дрянь разродилась на три недели раньше срока! Нельзя терять ни минуты. Ни секунды. Если Жакар останется королем на момент рождения бастарда, то мнимый потомок сможет претендовать на престол. Хватаем символы власти и в Гиблый лес, живо! А там – будь что будет!

– Манфред, будьте любезны, окажите мне еще одну услугу.

– Разумеется, сир. Все, что пожелаете, – поклонился Манфред, изумленный непривычной вежливостью короля.

– Разбудите Наймита. Жду его через минуту. Немедленно. Бегом. Возвращайтесь вместе с ним. У меня для вас особое деликатное поручение.

Когда Манфред с Наймитом пришли, Жакар уже облачился в мантию с горностаем. Манфред вновь удивился, однако подумал, что его величество желал оказать новорожденному почести и встретить его при полном параде. Как же он ошибался!

– Пожалуйста, принесите мне корону, Манфред, – распорядился король.

– Но… – замялся тот, и ноздри у него затрепетали. – Корона в сокровищнице, у меня нет права туда входить, я не знаю код замка.

– Пустяки! Чтобы войти, нужен только скипетр. Тут я вам не помощник, сам не знаю, где он. Наймит!

– Я тотчас же достану скипетр, сир. Дайте мне полчаса.

– Полчаса, и ни минуты больше. Ждем вас в курительной.

Тот поклонился. Истинный мастер своего дела, он явился бодрым и свежим как роза, хотя его разбудили посреди ночи. Советнику чрезвычайно хотелось узнать, в чем дело, однако король буквально дрожал от нетерпения, поэтому Наймит благоразумно воздержался от вопросов. И скипетр извлек с необычайной осторожностью. В глухой темный час по дороге к тайнику (в трубе полуразвалившейся хлебной печи на задворках фермы) не приходилось опасаться случайных свидетелей, а вот потревожить жильцов трубы (рой диких пчел) крайне нежелательно. Ночью все они дома и мирно спят – серьезное препятствие! Наймит решил просто выкурить из оттуда, чего никогда не делал днем, чтобы не привлекать излишнего внимания.

Араш – сын пчеловода и с детства усвоил все тонкости ремесла. Бедный Феликс смертельно боялся пчел – и недаром, он же окунался в родную стихию. Когда рассерженный рой устремился прямо к его лицу, Наймит наслаждался музыкой жужжания. На обратном пути он блаженно слизывал с пальцев мед. Получил всего один укус в подбородок и благополучно достал королевский скипетр в липкой обертке.

Тем временем король изумлял Манфреда все больше и больше. Сначала извлек из тайника в пузатом комоде перевязь, снятую с трупа Тибо. Несмотря на купание в Верной галуны и драгоценные камни на ней ничуть не пострадали. Манфред помог Жакару ее надеть, а потом увидел, как тот вставил в одну из петель королевский кинжал. По всеобщему убеждению, знаменитое оружие с рубинами на рукоятке оставалось на дне реки. Как Жакар смог его достать?

Присущая Манфреду деликатность помешала ему задать прямой вопрос. Он немного успокоился, решив, что вторая петля так и останется пустой. И вновь ошибся! Жакар отвел его в курительную, где сам одним ударом локтя разбил витрину, взял меч короля Петра, выкованный давным-давно из особого сплава металлов, и придирчиво его обнюхал.

Наверное, меч Петра – самый главный символ власти. Он бы тоже торжественно переходил от монарха к монарху, если бы не был утрачен на несколько столетий. С его помощью возникло заклятие. Им очертили магический круг. Возможно ли изгнать злую магию тем же мечом? Единственный способ узнать – попробовать самому. Жакар вдел меч во вторую петлю. Перевязь и два знаменитых клинка. Переливались рубины и другие драгоценные камни, сверкали серебристые галуны. Мушкетер в парадной форме, да и только! Нечто подобное Манфред видел прежде единственный раз в жизни: Тибо в день гибели. А теперь его убийца нарядился точно так же… Однако пофилософствовать вдоволь не удалось. Отворилась дверь, и вошел Наймит с сияющим скипетром. Затем новая неожиданность:

– Манфред, возьмите скипетр.

Прежний мажордом никогда не прикасался к эбеновому жезлу с серебряными кольцами, никогда не видел вблизи нефритовую лисичку. Не удалось и умилиться, потому что Жакар поспешно начал объяснять, как открыть сокровищницу.

– Найдите на барельефе пастушку возле цветущей вишни. Дерните за оборку чепца, появится ручка, крутаните ее, тучный барашек сдвинется, и вы увидите замочную скважину. Только не спрашивайте меня, почему мой брат терял время даром, забавляясь с такими игрушками. Ключ в скипетре, Манфред. Нужно лишь отвинтить лисичку. Понятно?

– Да, сир, – покорно кивнул Манфред, стараясь разобраться в барашках, оборках и ручках.

– Браво! Так принесите же мне корону! Немедленно.

Как только Манфред ушел, Жакар тоже направился к двери.

– Осмелюсь вас спросить, сир, куда вы направляетесь?

– К королеве, Наймит.

– Понятно. Ну а затем, ваше величество?

– Кто вам сказал, что я собираюсь куда-то еще?

– Ваши приготовления, сир.

– Ждите здесь, никуда не отлучайтесь, – вместо ответа распорядился король.

Жакар двинулся по коридору в сопровождении стражи. Наймит, вопреки приказу, не стал ждать в курительной, а рискнул разбудить Эсме. Никто не охранял комнаты прислуги, так что он прошел незамеченным. Ему повезло еще раз: он выбрал нужную дверь. Тихонько постучал, и через несколько долгих, как вечность, минут перед ним появилась посыльная в старой просторной рубашке, босая. У Наймита сердце зашлось от нежности.

Что на самом деле привлекало его в этой девушке, абсолютно ни в чем на него не похожей? Что общего у всадницы в потертых штанах и болотных сапогах с философом в жилете с золотым узором, вышитым по его рисунку? У прямой и честной натуры без мудрости и лукавства – с утонченным ценителем всяческих изысков и хитросплетений, который наслаждался каждым их оттенком? У непосредственной, впечатлительной, импульсивной чревоугодницы – со сдержанным, осторожным стратегом и тактиком, аскетом, умеренным в пище? Ничего общего у них нет. Это очевидно. Поэтому они идеально дополняли друг друга. Проклятие. Необходимо вернуться к спасительной логике: пункты один, два и три. Наймит кратко сообщил Эсме, что назревают важные события.

– Какие? – спросила она, протирая глаза спросонья.

Но тот уже исчез, не желая разгневать Жакара самовольной отлучкой.

В темно-синем будуаре Виктории короля встретил доктор Рикар.

– Вы пришли узнать новости о состоянии королевы, сир? – спросил врач, ошеломленный парадным облачением.

– Нет, Рикар, я пришел сообщить королеве новости о себе.

Король бесцеремонно отстранил его и вошел в спальню. Виктория при появлении мужа так удивилась, что забыла о боли. Жакар резким кивком отослал горничную и закрыл дверь. Долгие месяцы король с королевой не оставались наедине, сейчас они виделись в последний раз. У королевы пламенели щеки, лоб блестел от пота, пышная грудь вываливалась из кружева рубашки. Прежними остались лишь непослушные рыжие волосы и яркие глаза цвета морской волны. Казалось, король явился во всем великолепии, чтоб объявить войну. Но он не вынул меча из ножен и готовился произнести слова примирения. Его потери невозвратимы, и Викторию уже не вернешь. Зато он мог с ней проститься. Со счастливым воспоминанием, с лучшей частью жизни.

– Я тебя любил всем сердцем, – сказал он.

Повернулся и вышел.

77

Нескончаемая ночь уступила место самому длинному дню в году. Жакар предпочел бы уехать под покровом темноты, но летом на севере светает так рано! К тому же Манфред не сразу открыл сокровищницу и с трудом отыскал корону среди несметных богатств и невиданных драгоценностей. А когда все-таки нашел, в канцелярию забрел герцог Инферналь в зеленом бархатном халате. Он страдал бессонницей и хотел утешиться, заново подсчитав проценты от знаменитого государственного займа. Увидел Манфреда посреди диадем и золотых чаш и едва не отправил беднягу к колбаснику. В общем, когда Жакар возложил себе на голову корону, завершив торжественное облачение, запела первая птица.

Не стоит легкомысленно пренебрегать символами королевской власти, это тяжкая ноша. Королю показалось, будто его вес удвоился, словно на плечи взвалили громадного мертвеца. Время поджимало, облачение давило, здравый смысл подсказывал: «Игорь как ветер домчит до Гиблого леса». Но Жакар не послушался здравого смысла и решил идти пешком. Удивленным Манфреду и Наймиту король объяснил:

– Если бы вы шли туда, куда иду я, вы бы тоже двигались по-черепашьи.

– И куда же вы направляетесь, ваше величество? – спросил Наймит.

– В Гиблый лес.

– Ваше ве-ве-ве… – от волнения Манфред начал заикаться. – Вы же не хотите сказать…

Жакар обернулся к нему. Раньше старик безумно раздражал короля, а теперь показался таким родным и милым… Лучше сказать ему правду в благодарность за многолетнюю службу.

– Да, Манфред, да, именно это я и хотел сказать.

Смущенный Манфред одновременно испытывал жалость, ужас и немалое облегчение. Полтора года он ежедневно мечтал убить тирана и сдерживался исключительно из уважения к Даме жезлов. Но как только услышал, что тот идет на верную гибель по доброй воле, чуть не попытался отговорить, удержать безумца.

Жакар мечтал покинуть дворец незаметно. Ему это не удалось, коль скоро он не скрывал своих намерений и к тому же уносил с собой часть сокровищ королевства Краеугольного Камня. Дворец опустел мгновенно, все отправились вслед за королем. Мушкетеры, разбуженные Ланселотом. Ланселот, разбуженный Инферналем. Слуги, которых поднял с постели Манфред, объясняя, что у них на глазах происходит историческое событие: смена эпох. Поварята и судомойки с кухни, скотники и конюхи с фермы, кузнецы, шорники и плотники, словом, все мастера и подмастерья, разбуженные голосами и топотом, присоединялись к процессии. Лишь Виктория осталась во дворце вместе с доктором, горничной, Филиппом, что желал первым увидеть новорожденного, и фрейлинами, которым строго-настрого запретили отлучаться во время родов. Король был уже далеко, когда бедняжки узнали с досадой, что присутствовали не при схватках, а при очередном несварении желудка.

За стенами крепости Эсме разбудила Александра, тот передал весть рыбакам. Рыбаки подняли на ноги всех прибрежных жителей.

На мосту через Верную Жакар понял, что нелепое паломничество случится не только на глазах у всего двора, но также у толп ликующих подданных

– В Гиблый лес, он идет в Гиблый лес, в тот самый, ну!

– Не верю…

– А вот поди ж ты! Погляди-ка на него, все регалии нацепил. Всему конец, говорю тебе! Он оттуда не вернется.

– Никто оттуда не возвращался.

– Да никто туда и не входил, если честно.

– Кроме Тибо, да и тот попал в лес случайно.

– Кроме принцессы.

– Вот если б она вернулась…

– А вместо Жакара кто будет править? Кто?

– Ты уверен, что он идет в Гиблый лес?

– Уверен, зуб даю.

На короля смотрели молодые и старые, женщины и мужчины, иззябшие за холодную зиму без топлива, живущие впроголодь. Чем они становились беднее – тем пышней и богаче жилось во дворце. Таков неумолимый закон злополучного царствования Жакара. Их худоба свидетельствовала о том, что королевские закрома полны. Их лохмотья – верный залог того, что придворные одеты в бархат и шелк. Наймит шел позади Ланселота и внимательно прислушивался ко всему, что говорилось вокруг. Хотел наконец понять, что за Гиблый лес такой. Еще он искал глазами Эсме и не находил. Та воспользовалась всеобщим смятением и отправилась на свой страх и риск в башню Дордонь, прихватив с собой двух лошадей. Эма непременно должна узнать о том, что Жакар идет в Гиблый лес. Возможно, близок великий день, когда Мириам вернется и заключенные вырвутся из башни Дордонь.

Посыльной нигде не было, и обрывки разговоров казались Наймиту совершенно бессмысленными.

– Кто станет новым королем?

– Сам знаешь, королева вот-вот родит…

– Кого?

– Как кого? Такого же изверга.

– Да, для нас, простых смертных, разницы нет. Что в лоб, что по лбу.

– Точно. Переливаем из пустого в порожнее.

В отличие от Наймита, Жакар не обращал ни малейшего внимания на разговоры. Ему отчаянно хотелось пить. Он клял себя за то, что тащил на себе тяжеленные королевские уборы, но даже не подумал взять с собой хотя бы каплю воды. Бессонная ночь изнурила его. Роды Виктории расшатали нервы. Раньше он гордо распрямлял плечи и выпячивал грудь колесом. А теперь – черт побери! – совсем сгорбился и зависел целиком и полностью от глотка тепловатой воды из фляжки Ланселота. Несмотря на великолепную горностаевую мантию, изумительный скипетр, сияющую корону, расшитую перевязь и легендарные два клинка, тиран казался карликом. Вернее, странным образом походил на ребенка, которого прежде скрывал глубоко внутри. Когда Жакар проходил мимо собственной статуи, та оказалась вдвое выше него.

Король уменьшился и вдруг засеменил, он шел все медленней, так что его спутники наступали друг другу на пятки. Лучше бы Игорь его домчал. Без коня и фляжки тяжко. Солнце слепило глаза. К тяжести клинков, мантии и короны прибавился еще гнетущий зной. Разгоравшийся день обрушился на него как божий суд. Вот именно, суд. Божий.

Он не вернется.

Внезапно Жакар другими глазами взглянул на пейзаж, расстилавшийся вокруг. Мыс Забвения. Крест Четырех Дорог. Дорожный указатель: «Западный лес». Здесь он вызвал брата на поединок, там скрывался, там сулил Виктории золотые горы. Это никогда не повторится. Все кончено! Его нутро отчаянно сопротивлялось. Каждый мускул, каждая клеточка, каждый атом, все естество, вся плоть хотели жить во что бы то ни стало. Даже если ему отчаянно повезет и он выдержит все испытания Гиблого леса, его мир необратимо изменится. Это никогда не повторится. Все кончено! Привычная жизнь останется позади вместе с этой дорогой.

Толпа вдоль дороги – живая рама, толпа позади – стадо овец. Жакар не замечал толпы, шел в полном одиночестве. Вдруг у границы Западного леса к нему бросилась женщина, грязная, в лохмотьях, с таким же чумазым ребенком на руках. Король резко остановился, схватился за рукоять меча, поискал глазами Ланселота. Неожиданно нищенка протянула ему бутон пиона. Удивленный Жакар взял цветок.

Женщина тут же смешалась с толпой, а король продолжил путь. Не замечать присутствия подданных он больше не мог. Теперь он разглядывал их. Ожесточенные лица с обострившимися чертами. В глазах напряженное стремление выжить на каменистой земле под жестоким гнетом. Во времена Альберика, долго странствуя по всему королевству, днем с огнем было не отыскать хоть одно такое вот изможденное лицо. Сейчас почти у всех впалые щеки. Женщина подарила ему цветок. Цветок! Надо же. А он? Скорее всего, забрал у нее последнее. Бремя собственных грехов и злодеяний навалилось на Жакара, и корона со скипетром стали еще увесистей. Каждый проклятый подданный у обочины утяжелял его ношу. За секунду или две Жакар увидел собственное отражение в их глазах и почувствовал жгучую ненависть к самому себе. Теперь он охотно простил Сильвена Удачу. Понял его, даже проникся к нему симпатией. Да-да, если бы Жакар встретил Сильвена сейчас, он бы пожал ему руку, а не отправил на виселицу. Сильвен здесь присутствовал вместе с другими садовниками и работниками фермы. Однако Жакар об этом так и не узнал. И Сильвен не смог бы догадаться, что король мысленно помирился с ним.

Изможденный монарх опирался на скипетр, как на посох. Ближе к полудню он свернул на проселочную дорогу, ведущую к лачужке пастуха, и от усталости на ходу проваливался в сон, грезил наяву. Ему снилось, будто он поймал и загрыз куропатку. Жакар очнулся голодным как зверь. Снилось, будто он тонул в Овечьей бухте. Он очнулся, умирая от жажды. Снилось, будто он снял заклятие, обвел другой магический круг мечом Петра и принес королевству мир и покой, о чем никто и мечтать не смел. Он очнулся с радостью и умиротворением: законная справедливая власть восторжествовала! Сон это или явь? Впервые в жизни Жакар позаботился о всеобщем благополучии, неотделимом от собственной выгоды. Впервые в жизни стал настоящим королем.

К счастью, толпа мало-помалу редела и разбредалась. До Гиблого леса оставалось полчаса хода, и Жакар войдет туда один. Король наконец-то остался наедине с самим собой. Общество не из приятных, но все же получше грязного нищего сброда. Полчаса длились бесконечно, и Жакар вдруг заметил, что и его самого рядом нет. Он развоплотился.

На далекой башне пробило полдень, когда Жакар остановился на пустынной опушке Гиблого леса. Он потратил восемь часов на дорогу, которую прежде прошел бы всего за четыре. За пустошью плотный серый занавес кустов и деревьев закрывал доступ в запретное закулисье мрачного театра. Ноги Жакара сами стремительно несли его вперед по красноватой глине, даже вопреки его воле.

Мушкетеры не решились последовать за королем. Герцог Инферналь, долгие годы дышавший ему в затылок, тоже внезапно замешкался и отстал. По привычке приложив руку к сердцу, смотрел ему вслед, верней, на корону, на мантию с горностаем, на скипетр, рывший бесплодную землю, и жалел, что столько сокровищ пропадет вместе с ним. Относительно смены власти он нисколько не беспокоился: королева вот-вот родит наследника престола, которому понадобится регент. А на эту должность нет кандидата достойнее его. Собственно, лучшего и желать нельзя: наконец-то он сядет не на краешек трона, а на весь трон, целиком, с удобством и вальяжностью.

Свита отступилась, предоставив короля его судьбе, зато Гиблый лес ждал его с нетерпением. Ветви берез призывно махали, листья-сердечки радостно трепетали, птицы щебетали… Ждал и Лисандр, спрятавшись в канавке, где погиб Стикс.

Последний шаг Жакар сделал без колебаний и страха. Плавно поднял руку, коснулся бересты наугад. Березы вздрогнули и расступились перед ним. Ветви сплелись, образовав подобие готической арки, корни легли ему под ноги удобной лестницей. Король выронил пион, что распустился в его руке. Пион принадлежал королевству и должен остаться в нем.

Жакар ни секунды не колебался, потому что издавна шел сюда, от первого до последнего дня. Сын колдуньи и короля, песий побратим, отцеубийца, братоубийца, дважды цареубийца, обманщик, мошенник, грабитель… Перед странной аркой мрачная история его жизни завершилась. Осталось лишь переступить порог. Гиблый лес открывается только своим. Ни обман, ни топор не помогут, только волчья кровь в жилах.

Мантия сразу же покрылась пылью, в клинке отразился синий гриб. Портал за ним сомкнулся мгновенно, будто его и не было. Для тех, кто остался по ту сторону Гиблого леса, Жакар исчез, растворился во мгле.

Его правление закончилось.

78

Невероятный покой.

Настороженность, напряжение.

Многовековое ожидание беззвучно вибрировало в тишине.

У корней деревьев разбегалось множество манящих тропинок. Жакар не знал, какую выбрать. Он в жизни не видел ничего прекраснее величественного собора с красными стволами-колоннами и узором из зеленого мха. Решив, что, по существу, красота ничего не значит, выбрал недавно протоптанную тропу. Свита животных сейчас же последовала за ним, как совсем недавно следовала людская свита. Белки, лисы, волки, лани, козы, кабаны, фазаны, совы, ласки, бобры, медведи – хищники и добыча мирно шествовали рядом. Еще недавно он бы с наслаждением на них поохотился. А теперь нет. Он стал убежденным вегетарианцем. Только пить хотелось по-прежнему.

Во рту у Жакара совсем пересохло, будто он наелся сухого горького мела. Он искал хоть каплю воды – и вдруг заметил ее, большую, сияющую, в венчике вьюнка. Хрустальный шар в нежно-розовом бокале. Жакар наклонился и выпил ее. Одной капли хватило, чтоб утолить его жажду и полностью очистить сознание. Наступившая ясность показалась ему нестерпимой.

Только тут он почувствовал мощное магнитное поле Гиблого леса. Сидра рассказывала ему об этом явлении, и все равно он подивился его силе. Гранаты в короне задрожали, будто хотели выскочить из гнезд. Повинуясь безжалостному давлению, король опустился на древесный корень, затем улегся на землю. Его как будто прибили гвоздями к дерну. Навалился неодолимый сон. Нет-нет, он не должен спать. По крайней мере не сейчас. Иначе он никогда не проснется. Но сон пересилил волю. Жакар зарылся лицом в мантию и закрыл глаза. Влажная мордочка ткнулась в щеку, кто-то грыз щиколотку. Ну и пусть. Мех и перья окружили его, поглотили. Он уже спал.

Ему снилось, будто меч Петра перековали заново, и они срослись, стали единым целым с несравненным клинком, отполированным так, что в нем отражались птицы в полете. Жакар внезапно очнулся, уверенный, что умер. Вовсе нет. Вполне живой, голодный, с больными ногами и головой. Вена на виске пульсировала под короной. Лицо под мантией покрылось потом. Жакар вскочил на ноги.

Все вокруг изменилось до неузнаваемости. Теперь он оказался в зеленом гроте. Деревья вокруг росли абсолютно симметрично. Свод плотной листвы не пропускал ни единого солнечного луча. Король пошел наугад. Невысокие зеленые покои открывались перед ним один за другим, бесконечная анфилада, все более темная, густо-изумрудная, непроницаемая для света. Он двигался в строго определенном направлении под воздействием магнитного поля, еще не проснувшись, как сомнамбула. Неужели он вошел в Гиблый лес? Был некогда королем? Женился на Виктории? Убил своего брата Тибо? Неверная хрупкая жизнь рассыпалась на глазах. Реальность расплывалась и ускользала.

В самой тесной, темной, душной каморке корни вдруг схватили его за ноги. Не успел он опомниться, как уже лежал, связанный, на земле. Корона укатилась далеко вперед, продолжая путь без него. Корни спеленали его с головы до ног, обмотали, превратили в сверток. В мумию. Он не мог пошевелиться. Трава зашелестела, земля раскрылась, как гигантская пасть, и пожрала беспомощного монарха. Он упал в бездонную пропасть.

Бесконечно падал, падал и падал. К горлу подступала жгучая горькая желчь, субстанция невыносимого страха. Не его собственного ужаса – страха других людей, что мучились по его вине. Каждой жертвы колбасника, каждого ссыльного на Белом острове, каждого мятежника, вздернутого на виселицу. Короля одолевал страх во всех проявлениях, разных оттенков. Ужас зарезанных, сброшенных с мыса Забвения, тех, кому без наркоза отрубали руки и ноги, вырывали ногти по одному. Тоска Тибо, не желавшего поединка. Унижение раздавленного вконец Бенуа. Адские муки. Угрызения совести. И голод, изнуряющий, жестокий, как гончие на охоте, как натиск кавалерии. А еще ненависть. Дикая ненависть, засевшая в печенках, отравляющая дни, ночи, мысли, слова и поступки. Жакар летел вниз сквозь чужие страдания, окруженный кошмарами подсознания, безжалостными, безвыходными. Нет ему спасения, нет избавления.

И все-таки кто-то извне помог ему и вытащил из мрака. Король вернулся со Страшного суда на то же самое место. Он по-прежнему лежал на земле. Корона откатилась чуть левее, а справа весело шумел водопад. Он бил из белой скалы, искусно обработанной эрозией. Жакар с трудом дополз до него. Снял перчатки, потрогал воду, затем погрузил в нее голову. Долго пил и умывался, тер руки, счищая с себя прегрешения. От всей души благодарил силу, вернувшую его в этот мир. Но вода, целительная и благая, не могла освободить его от чужих бед, что отравили его изнутри, проникли в легкие, в селезенку, так что язык во рту горел и распух.

Когда Жакар выпрямился, все вокруг снова переменилось. Теперь он стоял на прямой широкой дороге, неуклонно ведущей к цели, вымощенной черными плитами вулканического туфа. По обеим сторонам высокая живая изгородь из боярышника. Никуда не свернешь. Дорога приказывала: «Вперед!»

Взяв корону под мышку, прижав локтем скипетр, Жакар повиновался. Перчатки он брать не стал. Что-то внутри подсказывало, что жар следовало загребать голыми руками. Магнитное поле усиливалось. Перед глазами все расплывалось, по ногам бежали мурашки, в ушах барабанный бой. Контуры предметов смещены и разорваны, будто отражения в бегущей воде. Всякий раз, как он наступал на черный камень, его пронизывала дрожь от пяток до макушки.

Держись. Держись.

Король не узнавал своих ощущений. Все, к чему он привык, растворилось вдали, отдало швартовы. Дворец, Виктория, большие и малые интриги, опьянение властью, собственное имя. Упущенные возможности тоже пропали вместе с ребенком, убедившим его войти в Гиблый лес. Ни тот, ни другой Жакар больше не существовали. Вулканический туф впитал их, колючий боярышник разодрал в клочья.

Камень. Петр. Камень. Петр.

Ступня на ступени.

Дрожь от макушки до пят, пронизывающая сжигающая молния.

Держись.

Дорога оказалась длинной. А нужно пройти ее всю. Кривые дорожки прошлого вдруг сложились в одну прямую последнюю линию, летевшую, словно стрела, к неминуемой цели. В центр мишени. В Круг. Тот самый Круг.

В полном изнеможении Жакар наконец добрел до круглой лужайки, окруженной обомшелыми деревьями, освещенной болезненным, призрачным мерцанием светящихся грибов. Посередине дуб-патриарх обнимал корнями надгробную плиту. Именно так ее описывала Сидра. А вот воздействие Круга она описать не смогла. Он был священным. Магнитное поле набрало здесь такую силу, что Жакар упал на колени.

– Ты. Тут. На колени!

Жакар обрадовался голосу матери, поскольку утратил все остальное. Она была где-то рядом, но он ее не видел.

– Время пришло, – сказала она, и тогда Жакар заметил ее по ту сторону Круга.

Сидра держала за руку светловолосую смуглую девочку, одетую в безрукавку из заячьих шкурок.

– Кого ты видишь?

– Принцессу, – прохрипел Жакар остатком голоса.

– А еще кого?

– Тебя.

– Кто я?

– Королева.

– Кто еще тут есть?

Жакар не понял ее. Дуб? Надгробная плита? Все перемешалось. Сидра указала на него самого.

– Король?

– Принцесса, королева, король. Семья наконец-то в сборе.

Жакару на миг показалось, что они втроем дружно заживут в красно-изумрудном дворце. Идиллия ему не понравилась. И вдруг его осенило, он догадался, о чем говорила Сидра. Они – персонажи древней трагедии и собрались там, где она случилась много лет назад. Веками Гиблый лес ждал новой драмы. А может быть, и не ждал.

– Чего ты хочешь, Сидра?

– Я ничего не хочу.

Сидра долго, пристально вглядывалась в своего сына. Само совершенство. От нее он унаследовал звериную мощь и стать. От нее и от всех майских первениц. Изнуренный бременем всего королевства, измученный Гиблым лесом, он стал идеальной жертвой, готовой искупить грех Петра. Если бы Сидра родила принцессу, мистерия свершилась бы гораздо раньше. Она, Альберик и их дочь стали бы отражением семьи былых времен. Но Сидра родила принца и тем самым отсрочила развязку. Нет, сама по себе она ничего не хотела. А вот Гиблый лес…

– Лесу нужен король.

– Почему ты не отдала ему Тибо? – Жакар боялся узнать ответ. – Он приходил сюда, ты могла бы забрать его вместе с дочерью…

Жакар говорил правду. Тибо охотно пожертвовал бы собой ради королевства. Сидра заполучила бы принцессу и короля. Светящийся цветок на лбу младенца в день крещения – верный знак того, что ему предназначено спасти свой народ. Но именно цветок света помешал Сидре принести его в жертву.

– Я отняла у него дочь, этого достаточно.

Жакар обиженно умолк, окаменел. Потом захотел встать, однако колени будто приросли к земле. Скажет мать или нет, что ей надо? Объяснит хоть что-то, в конце концов? Черт подери!

– Придумай, как его исцелить, – сказала Сидра, хотя Жакар не задал вопроса вслух.

– Да чтоб тебя, Сидра!

Квадратура круга. Иди туда, не зная куда… Король никак не ожидал такого ответа. Его застигли врасплох, поставили в тупик. По дороге сюда он едва не рухнул под тяжестью символов власти, а теперь еще должен разгадать значение неведомых знаков. Аллегорическим языком Жакар не владел. Прекрасно разбирался в драках, сражениях, ножах и стрелах. В мушкетах, как выяснилось, похуже. Но вникнуть в лепет лесных фей? Нет уж, спасибо. В отчаянии король решил отдать лесу мантию и корону, скипетр и клинки. Может быть, хватит и этого. Так он всего лишится, полностью разоружится. Где жертвенник? Сложим все на надгробие, куда же еще. На скорбный алтарь, средоточие трагедии.

Для начала Жакар водрузил корону на голову и только тогда смог встать. Понадеялся, что войти внутрь магического Круга легко и просто, однако наткнулся на невидимую неодолимую стену, и та отбросила его, как удар дубинки. Он пытался прорваться трижды, толкал ее локтем, плечом, лбом. Нет, легче сдвинуть гору. Вспомнил о мече Петра. Меч легко одолел границу, начерченную им, Жакар миновал ее следом.

Еще одно препятствие. Внутри Круга магнитное поле набрало такую силу, что Жакар в двух шагах ничего не видел, десны кровоточили, голова раскалывалась, желудок выворачивало наизнанку. Ноги сами бежали вперед, туловище выгибалось назад, его разрывало пополам, било электрическими разрядами. Целым до плиты из синего гранита ему не добраться!

Сидра и Мириам даже не пытались ему помочь. Спокойно наблюдали, как он боролся и искал несуществующую опору. Большего одиночества Жакар не испытывал ни разу в жизни. Один-одинешенек, он все-таки добрался до дуба и упал в его объятия. Дубовая ветка милосердно опустилась и поддержала его.

Не будь ее, Жакар рухнул бы на гранитную плиту. А так он завис в пяди от гладкой поверхности и даже увидел в ней собственное отражение. То есть ему так показалось, а потом он заметил, что на отражении нет короны. Король вгляделся пристальней. Синее лицо сперва клубилось, расплывалось, однако постепенно становилось все четче, определеннее, пока наконец не возникло полностью. Знакомое лицо, но не его. Жакар резко отпрянул и ударился о ствол.

– Которая из твоих жертв? – спросила Сидра.

Жакар покосился на Мириам. По его вине она больше никогда не увидит отца живым… Он не смог произнести при ней его имя…

– Последняя, – ответил он.

– Убийца всегда тащит за собой души убиенных.

– Я не хочу его видеть.

В тот же миг ветка отбросила Жакара прочь, и он приземлился на груду зеленоватого пепла. С каким же трудом он поднялся, будто собирал себя по частям! Опершись на меч, чтобы не упасть, издали рассмотрел гранитную глыбу. Как ее водрузили на могилу? Такую и с места не сдвинешь! Жакар сообразил, что дуб отшвырнул его, чтобы уберечь от прикосновения к надгробию. А иначе что бы с ним случилось? Король швырнул на гранит пригоршню пепла. Пылинки рассыпались по поверхности, на секунду замерцали и исчезли без следа. Теперь ясно, что произойдет: все символы власти растают.

Он кое-как снова доковылял до надгробия и первой отдал корону, которой так жаждал и добивался. Сначала в граните растворились гранаты, затем золото покраснело, побелело, растеклось лужицей и со вздохом в одно мгновение испарилось. Жакар положил на плиту мантию, и она сейчас же обуглилась. Зашипела, задымилась, съежилась в крошечный плотный комок. Тот вспыхнул ярко-красным пламенем, желтым, потом – раз! И мантии нет. Торопясь покончить с жертвоприношением, Жакар бросил одновременно скипетр и кинжал, те закружились в бешеном танце, слились в нечто невероятное. Нефрит светился, будто кошачьи глаза в ночи, рубины сияли, как маяк на мысе Забвения. В конце концов синева поглотила их.

Внезапно на Жакара напал озноб. Он принес в жертву четыре символа власти, а вокруг ничего не изменилось: пепел, замшелые корни, зеленоватое свечение. Сила магнитного поля по-прежнему невыносима. В ушах барабанный бой, десны кровоточат. Способен ли он, в самом деле, усмирить Гиблый лес?

У него остался только меч Петра.

Жакар взял его как положено, обеими руками. По лезвию пробежала дрожь от рукояти до острия и от острия до рукояти. Меч как будто хотел ему что-то сказать. Король его не слушал, поднес к надгробию, но… Ничего у него не вышло: меч упорно не приближался к граниту, они отталкивали друг друга, словно одинаково заряженные магниты. Жакар настаивал, меч сопротивлялся. Внезапно тот вырвался у короля из рук, пролетел над плечом и со свистом вонзился между корнями. Он не желал ложиться на гранитную плиту. И плита не принимала его.

– Что же мне… – Жакар оглядывался по сторонам в поисках несуществующего советчика. – Что же мне теперь делать?

Как же здесь не хватало Наймита! Если б он был рядом, подсказывал конец каждой фразы, придумывал гениальные решения! Но в тот самый миг, когда Жакар окончательно убедился в собственной бездарности и бесполезности, простой и надежный выход открылся ему. Еще раньше, чем возникла в нем надобность, в самом начале лесного пути он ему приснился: нужно обвести другой магический круг тем же самым мечом! Решение по-детски наивное, однако истина часто такой и бывает.

Жакар не сразу поверил. Поначалу разочарованно вздохнул: «Какой в этом смысл?» Станешь бороться с одним заклятием с помощью другого – только удвоишь его, а не отменишь. Бесполезно добавлять, когда нужно удалять.

Не складывать, а вычитать!

Жакар не был математиком, но вдруг увидел с поразительной ясностью: Круг нужно стереть, чтоб у королевства появилось будущее. Обвести в обратную сторону. Обратить время вспять. Пусть тот же меч снимет порчу.

Его беды на этом не кончились. Вопреки немалой физической силе король никак не мог вытащить меч из земли. Пот стекал с него ручьями, Жакар дважды опрокидывался на спину. Дважды вставал с ощущением, что и сам перешел в жидкое состояние.

Сидра бесстрастно наблюдала за безуспешными попытками сына в полном молчании, даже пальцем не шевельнула, чтобы ему помочь. Ее шершавая, заскорузлая кожа напоминала кору, узловатые пальцы – сучья, ноги вросли в землю, как корни, и не желали сдвинуться с места, подобно проклятому мечу. В чем тут причина? Жакар склонился к лезвию и долго вглядывался в него, вопрошая. От увиденного кровь застыла в жилах.

Кругом не пепел, а снег. Дуб совсем молод, ствол можно обхватить одной рукой. Время застыло. Меч касался чистого лба Лидии, пряди золотых волос. Губы приоткрыты. Остекленевшие зеленые глаза уставились на клочок кружева, зажатый в кулачке. На рваное кружево в крови, в грязи. Жакар замечал каждую подробность с мучительной ясностью. Он стал Петром. Горем Петра. Болью Петра.

Больно, больно, как же больно! От боли он согнулся пополам.

Король встал на одно колено и налег всей тяжестью на гарду меча. Против воли из его нутра вырвался дикий вопль, разодрал горло, вывернул наизнанку легкие, оглушил весь лес. Жакар выл, выл и выл, отчаянно, бесконечно, пока не охрип. Голова упала на грудь, колени подогнулись. Ему стало нечем дышать.

А между тем ему следовало обвести Круг в обратную сторону, стереть его – другого выхода нет! Он в этом не сомневался, однако так и не вытащил меч из земли. Жакар неимоверным усилием глотнул волглый воздух и взялся за серебряное навершие. Если нельзя вынуть острие, попробуем взрыть им почву.

Меч сдвинулся с места.

Жакар – левша и все круги неизбежно рисовал в обратную сторону, так что о правильном направлении он не заботился. Только бы снять порчу предка! Поначалу дело пошло на лад. Клинок сам отыскал под пеплом древний Круг и стирал его пядь за пядью. Но мало-помалу вся магическая мощь собралась в одной точке и ударила, будто молния в громоотвод. Разряд едва не убил Жакара. Он выпустил меч из рук. Он упал навзничь.

И снова поднялся.

Пускай он обуглится и погибнет. Но не отступится ни за что. Каждая жилка дрожала, дергалось плечо, меч ходил ходуном в здоровой руке. Король превратился в марионетку, в мешок с костями. И только железная сила воли не давала ему рассыпаться в прах. Напряженное сердце нуждалось в оттоке крови, в рыдании, в новом вое, даже в дурацком кровопускании Плутиша, хотя нет… Ему ничем не помочь. Боль кристаллизовалась, как камень в почках, как камень в печени, как… Краеугольный Камень.

Даже пепел сопротивлялся. Жакар в одиночку боролся с невидимыми стихиями, с частичками льда, огня, с корой всех деревьев, с молчанием камней. Обычный человек давно опустил бы руки, да и не смог бы войти в магический Круг. Только волк-полукровка обладал достаточной силой и упорством. Он ползком тащил меч, хотя мускулы едва не разорвались, левая рука совсем отнялась, правая намертво срослась со сложенными крыльями серебряного клинка. Пот Жакара стекал в бороздку, оставляемую мечом. А когда из носа хлынула кровь, рядом с ней потянулся багровый след.

Новый Круг из пепла, пота и крови. Когда король прошел первую треть, судороги вынудили его остановиться. Жакара вывернуло ничем, впустую. Он поднял глаза к небу. Кровь хлынула в горло. Да, он негодяй, но всегда сдерживал обещания и каждое дело доводил до конца. Где сейчас взять силы? Он взмолился о помощи, сам не зная, к кому обращался. Щедрый июньский свет коснулся его лица. Напряжение вдруг ослабло.

Над бороздкой заклубилась дымка, возник отток скопившейся боли за пределы Круга. Жакар вновь взялся за меч. Сопротивление уменьшилось, однако поднялся ветер, атмосферное давление резко упало, все вокруг пришло в движение, яростно стремясь вырваться на волю. Пепел взметнулся вихрем, плотным туманом, грозовой тучей. Пыль запорошила глаза, проникла в горло, в ноздри, под ногти, за шиворот. Он продвигался вслепую посреди малых смерчей, синих молний. А вокруг с неимоверной быстротой желтели листья, падали на землю, леденели, сгнивали, удобряли почву. Голые ветви заново покрывались множеством почек, те набухали, распускались, насыщались хлорофиллом. Одновременно жара, лютый холод, снег, иней, ливень, град… Словно от заклятия разом освободились все времена года, прежде замкнутые в тесном пространстве.

Взбунтовалось и тело Жакара, кислород в легких, красные и белые шарики в крови, сочленения суставов, разветвление нервов, цвет волос, тепло внутренностей. Когда он очертил три четверти круга, внезапно наступила тишина, беснование бурь улеглось. Жакар услышал пение, сладостное, отрадное. Соловей? Малиновка? Он дрожал от усталости. Время перемололо его с неслыханной быстротой. Виски поседели, спина согнулась, похудели руки и ноги, темная крупа выступила на коже, лоб избороздили морщины.

Зеленоватое свечение затрепетало, померкло, угасло. Пришел конец заклятию. Оно умчалось прочь с шумом и свистом, с неимоверной силой пригнув к земле кроны деревьев. Потом воцарилась мертвая тишина. Жакар закрыл глаза, лег на спину, сложил руки крестом на груди. Кажется, он победил. Всего на три четверти. Нет, так нельзя. Король повернулся набок, снова оперся на меч всей тяжестью, поднялся с великим трудом. В последний раз. Сначала чертил на коленях, затем ползком, но дочертит, выпрямившись во весь рост.

Меч заскользил легко и плавно к той точке, откуда некогда начинался магический Круг. Здесь же он завершился.

Завершилась и жизнь Жакара. Полная опустошенность. Ни сил, ни мыслей, ни личности, ничего. Он стал обновленным. Подлинным.

Колдовство разрушено. Иллюзия исчезла. Осталась одна реальность.

Реальность?

А, по сути, что такое реальность?

79

На полпути от башни Дордонь к столице у Эмы возникло странное ощущение. Она вдруг снова почувствовала на руках и груди тепло, оставленное крошечной Мириам в ночь осеннего равноденствия.

– Она вернулась, – прошептала Эма.

Лес очистился и обновился. Стал светлее светлого. И Жакар сделался наконец настоящим королем. Даже кем-то поважней короля.

Король – средоточие королевства. Королевство – это народ. Народ – бутон пиона в руке женщины, чей муж томился на Белом острове, а ребенок питался жалкими крохами. Лица людей, стоявших на обочине, вставали перед внутренним взором короля. Первые, последние – какая разница? Ведь он и они едины.

Сидра родила его, чтобы принести в жертву. Родная мать. Ей все удалось. Тем лучше. Тем хуже. Слишком поздно.

Жакар поискал глазами Сидру, но увидел одну Мириам. Та обнимала тополь. Он догадался, что мать воспользовалась последними мгновениями, пока преобразующая магия еще действовала, и слилась со своим любимым лесом. Ему захотелось к ней прикоснуться, однако присутствие Мириам его смущало.

Он тоже решился. Принял свою судьбу смиренно, без сопротивления. Он ляжет на гранитную плиту и растворится вместе с мечом. Его кончина никого не огорчит. Наоборот, все обрадуются. Размеренным шагом Жакар подошел к надгробию, но не увидел в нем отражений. Положил меч, тот медленно погрузился в синеву, словно в спокойную чистую воду. Не растворился, остался прежним, с длинной трещиной вдоль лезвия, символом вражды двух братьев, равных по силе. Меч нашел успокоение.

Жакар отважно прикоснулся к граниту, хотел узнать, что же произойдет. Ничего страшного, прохладная гладкая синяя поверхность, приятная на ощупь. Самый обычный камень. Жакар выпрямился. Ошеломленный, старый, потерянный. Ему бы посмеяться от души, но в горле першило. Так что он рассудительно покачал головой.

– Немыслимо, – подумал он.

Немыслимо. Гиблый лес не казнил его за грехи предков, за его собственную жестокость. И, когда он сам добровольно готов пожертвовать собой, его отпустили на все четыре стороны. Черт возьми! Он считал, что погиб, однако выжил. От всего отказался и обрел свободу. Проклятие!

На что ему свобода теперь?

Жакар обернулся к Мириам, та не сводила с него глаз. Глаза Тибо, сразу видно. Длинные спутанные косы заколоты ежиными иголками. Девочка тоже освободилась.

Раздумывать не о чем. Он снял заклятие, начертил тот же Круг, но в обратную сторону. Теперь история страны пойдет на лад. Он переписал ее заново. Началась с забвения горя, окончилась исполнением обета. Идеальная симметрия, красивая развязка: принцесса вернется во дворец, злой король останется в лесу. В награду о нем сочинят балладу. Но больше его никто не увидит.

– Возвращайся домой, Мириам, – прохрипел он сорванным голосом. – Тебя там ждут.

Хотел прибавить: «Поторопись, не то королева родит бастарда, и он у тебя все отнимет». Однако раздумал. У девочки забот невпроворот, зачем лишний раз огорчать ее? Мириам крепко обнимала тополь и не собиралась с ним расставаться. Она потеряла Сидру. Лес изменился, перестал быть родным и знакомым. О королевстве снаружи она почти ничего не знала. Жакар решил, что хотя бы проводит ее до опушки. И протянул ей руку.

– Пошли.

Мириам застыла, испуганно глядя на страшный обрубок пальца. Мысли у Жакара слишком запутанные, она их не понимала. Мучительные, жесткие, неприятные. Смесь сожалений, угрызений с зачатками хрупкой нежности. Уродливая рука тоже не вызывала доверия.

– У меня было пять пальцев, как у всех. Ты умеешь считать? Да? Нет? Неважно. Обычные пять пальцев. Угадай, кто мне отрубил палец?

Мириам не ответила. Жакар улыбнулся.

– Твой отец, Мириам. Твой отец отрубил мне палец и правильно сделал. Он был отважным и стойким воином. Пойдем, нам пора.

Мириам задрожала, безрукавка из заячьих шкурок ее не грела. Не хотелось уходить – и нельзя остаться. Даже самый длинный день в году неизбежно клонился к закату. Листья шелестели, однако Мириам перестала понимать их язык. Чувствовала, как отдалились от нее звери. Больше они не станут есть у нее из рук. Нет, не она сейчас покинет лес. Это лес ее покинул.

Мириам повернулась к Жакару спиной и ушла одна, не проронив ни слова. Ее царство колючек и мхов, черники и вишен осталось позади. Ей предстояло вступить в мир, к которому Лисандр готовил ее как мог. Воробьишки прыгали в поисках зерен и вспархивали при ее приближении. Знакомый олененок, родившийся у нее на глазах весной, убежал в страхе. Ни одной тропинки. Шипы рвали одежду, комары кусались, пни и корни мешали пройти. Лес больше не расступался перед ней, не пел ей дивных песен, только чинил препятствия. Мириам прокладывала себе дорогу на собственный страх и риск, глядя на закатное солнце. Направляясь на север, следила, чтобы запад был слева. Впервые стучала зубами от холода летним вечером. Отныне вся вселенная для нее – чужбина.

– Там тебя ждут сплошные лишения, – предупреждала ее Сидра. – И все равно это твое королевство. Люди рождаются, умирают, устраивают бесконечные праздники. Меня они ненавидели, а тебя полюбят. Я им вернула память, но меня они сразу забудут.

Когда кусты отступили, а деревья поредели, Мириам поняла, что приблизилась к границе, прежде неодолимой, ныне несуществующей. Здесь она остановилась, чтобы сперва заглянуть, что там, по ту сторону. Присела, осторожно отвела гибкую ветку, глотая слезы.

Огромное необозримое поле. От солнца осталась лишь красноватая полоска заката над бескрайней пустынной землей, такой же огромной, как небо. Пустота вот-вот поглотит ее.

Пустота? Не совсем.

Лисандр ждал ее на опушке. Заметил, как Мириам выглянула из-за ветки, подошел, улыбнулся.

– Мне холодно, – пожаловалась Мириам, не выпуская ветку из рук.

– Знаю.

Подобно Жакару, он протянул ей руку. Руку Лисандра девочка взяла без колебаний. Даже слишком крепко вцепилась, расставаясь со спасительной веткой, и отважно отправилась навстречу необъятному горизонту. Дальше они пошли вместе.

Чуть поодаль спешились Эма, Лукас и Эсме. Мириам первая услышала ржание коней и сразу поняла, кто приехал. Кони казались ей такими же загадочными, как люди. Она остановилась в нерешительности.

Впервые после разлуки Мириам увидела маму такой же, какой некогда сама Эма запомнила свою мать: изглоданную страданиями женщину, готовую на все ради дочери. Эма помчалась к ней со всех ног и чуть не бросилась дочери на шею, едва не расцеловала ее, но все-таки удержалась неимоверным усилием воли. Еще не время. Сначала обе разглядывали друг в друга с одинаковым выражением лиц: с затаенной радостью и смутной грустью. Потерянных лет не вернешь. Нужно смотреть в будущее. Вместе.

Эма шагнула вперед, Мириам невольно отпрянула.

– Она так долго ждала тебя, – шепнул Лисандр и тихонько подтолкнул Мириам к матери.

Та осторожно приблизилась, как робкий олененок. Минуты казались часами, Мириам не сразу доверилась раскрытым объятиям Эмы. Связующая нить оборвалась, однако любовь способна заново соединить их.

Эпилог

Королевство Краеугольного Камня ни разу не оставалось без управления дольше двенадцати дней. За десять дней все-таки удалось уговорить принцессу спуститься вниз с раскидистой старой липы, где было так уютно, и взойти на престол. Столь сложная задача оказалась под силу только Эме, безгранично терпеливой и тактичной. Она приручала дочь-дикарку, как некогда Тибо приручал ее саму на «Изабелле». Хотя и знала, что они обе никогда не станут тут по-настоящему своими.

Коронация прошла довольно необычно. Во-первых, корона исчезла. Поэтому Мириам и Эсме сплели новую из ромашек. Скипетром послужила ветка сосны, горностаевой мантией – старенькая заячья безрукавка, а кинжалом – знаменитый нож Лукаса. Мириам боялась замкнутого пространства, поэтому тяжелые бронзовые двери распахнули настежь. Оно и к лучшему, потому что народ запрудил весь дворец, от мозаичного дворика до опускной решетки, которую, кстати, сняли. Пять дней и пять ночей длился праздник. Даже чинный Наймит поддался всеобщему ликованию. Он был доволен собой: достойно справился с тонкой дипломатической миссией. Однако впервые в жизни успех не только радовал его, но и печалил. Задание выполнено, пора прощаться. Больше ему тут делать нечего. Краеугольный Камень залечит раны и вновь обретет равновесие. Но внутренний маятник Наймита качался между сожалением и триумфом. Советник вдруг насторожился. Что это? Знакомый аромат! Неужели «Отвага»? Он оглянулся и увидел Эсме у себя за спиной. Та сияла широчайшей улыбкой, не скрывая кривого переднего резца. И в порыве восторга смело взяла Наймита за руку. Они пошли дальше вместе. Толпа все тесней прижимала их друг к другу. Кругом счастливые семьи, пестрый радостный хаос, всеобщее воодушевление. Люди смеялись, перекликались, что-то выкрикивали, веселились.

Наймит подумал:

– Опасность!

– Поднять мост, опустить решетку.

– Ладно, вряд ли это поможет.

– Вряд ли это поможет, – произнес Араш на своем родном наречии.

– Что? Не поняла.

Он резко остановился, и Эсме вместе с ним. Толпа обтекала их, как река утес. Араш обнял Эсме за талию. Нарушил главный запрет своего тайного кодекса. Оступился и приготовился к неминуемому наказанию. Пары вокруг целовались, и внезапно самый оригинальный и особенный человек поступил как все.

Мириам царствовала немногим дольше дяди. Жакар за двадцать два месяца разорил королевство дотла. Новая королева благодаря помощи Эмы за двадцать четыре месяца все восстановила. Отменила дворянские титулы, возвратила земли крестьянам. Вновь открыла школы, поручила казне оплачивать труд врачей. Распределила продукты питания, дрова и уголь по справедливости. Театральные труппы вернулись на родину, вслед за ними приехали музыканты. Музыка стала для Мириам главным утешением, единственным, чего лес не мог ей дать.

Восстановление правосудия и всеобщего благополучия потребовало немалых затрат. Однако денег хватило. Тибо некогда внес дополнительный пункт в договор по знаменитому государственному займу: выплата долга с процентами отсрочена до тех пор, пока жив он сам или его прямой потомок. Инферналь не спорил, поскольку Гиблый лес забрал Мириам, а план убийства Тибо подготовил он сам. Присутствуя на коронации лесной дикарки, злополучный канцлер кусал себе локти и горячо надеялся, что никто не станет вчитываться в пункты договора.

Напрасно. Эма все тщательно разложила по полочкам, поскольку изначально считала всю затею мошенничеством. Аннулировала возросшие проценты и потребовала компенсацию за незаконные операции с кредитом. Дом банкира пошел с молотка. Ни единого су не причиталось герцогу раньше, чем на трон взойдет следующее поколение монархов. Иными словами, долг ему вернут лишь после смерти и погребения. Мэтр Мерлин не оставил Инферналя в беде, взял бухгалтером в парфюмерный магазин и назначил самую скромную зарплату.

Всех узников Белого острова немедленно освободили. Они вернулись обритые наголо, во вшах, без мочек ушей, вырванных, чтобы опознать и поймать без труда сбежавших каторжников. Нежные, впечатлительные Мадлен и Флориан ожесточились в заключении. Эмилия заметно подурнела и стала крайне раздражительной. Через много лет Филипп состарится, перестанет бегать за юбками, поймет, что ничего другого делать не умеет, и женится на ней. При полном несходстве характеров супругов объединяло одно: оба в юности отличались исключительной красотой.

Один только Бенуа остался на Белом острове. Настолько возненавидел род людской, что предпочел ему общество арктических крачек и смерть от истощения.

Бывшие узники возвращались к нормальной жизни. Победителям и борцам с режимом Жакара предстояло уживаться с его верными слугами и лояльными подданными. Гиблый лес больше не угрожал королевству. Предстояло разобраться с внутренними раздорами. Месть влечет за собой месть. Ненависть порождает ненависть. Чтобы разорвать порочный круг, Эма поручила

Лукасу организовать во всех деревнях и городах новую инстанцию: мировой суд. Пусть у каждого под надзором закона появится возможность обвинить обидчика, защититься от клеветы, высказать свою правду, покаяться, простить и получить прощение. Судьи могли назначить штраф, но никого не пытали и не казнили. В конце концов, во всем виновата тирания. Страх толкал людей на преступления.

Виктория не стала дожидаться милости от народа. Поспешно взошла на торговый корабль вместе с Ланселотом, который тоже не рассчитывал на помилование. Фрейлины отказались последовать за ней. Королева родила в открытом море рыжую копию Филиппа и уложила младенца в шляпу с перьями вместо колыбели. Виктория высадилась в Ламоте, выдала незаконного сына за изгнанного принца, а себя – за безутешную вдову. Ее почтительно приняли при дворе. Красавица мгновенно женила на себе Августа Максимилиана и отныне единовластно управляла Ламотом и всеми прилегающими землями. Безоблачное счастье омрачала единственная тень: Сильвен Удача тоже приплыл в Ламот. Благодаря своему исключительному мастерству урод-оружейник стал всеобщим любимцем и на всех празднествах пугал Викторию.

В Краеугольном Камне рухнули стены крепости и понемногу стерлись сословные различия. Дворец вновь стал волшебным розовым замком с драконами, горгульями и множеством флюгеров. Скипетр исчез, сокровищница осталась запертой навсегда. Мириам не позволила снять статую Жакара с вершины холма. Ведь последний король спас остров от верной гибели. За жизнь он осуществил всю гамму человеческих возможностей: от крайнего эгоизма до великодушного самопожертвования. Памятник ему – напоминание о подвиге и назидание потомкам.

По прошествии двух лет закон и порядок восторжествовали. Население острова стало таким сознательным, что монархия полностью исчерпала себя. Трактат «Власть» Теодоруса Будвига добил ее окончательно. Мириам отреклась от престола. Она всегда считала власть над природой нелепостью, а власть над людьми – абсурдом. Точно так же поступил бы ее отец, если бы ход его мысли и жизнь не оборвали насильственно.

Лоран Лемуан – первый всенародно избранный глава экспериментальной республики. Все северные страны прислали ему поздравления, бросая вызов южным. Лисандр сменил его на посту. Большинство проголосовало за юношу по той простой причине, что тот напрочь лишен властолюбия. Он хотел служить общему делу, умел прислушиваться к чужому мнению, а это редкие и весьма драгоценные качества для руководителя. Жизнь Лисандра по-прежнему преподносила ему массу неприятностей. С годами он понял, что только препятствия давали ему возможность меняться и учиться: без постоянного преодоления он бы не двигался вперед. И примерно тогда же заметил, что только Лаванда, незаменимая помощница, верная соратница, все это время дарила ему долгожданный покой. Однако он сам по привычке к борьбе ничего не замечал. В шестьдесят лет они поженились.

Манфред служил до тех пор, пока прислуга вообще существовала. Когда его должность отошла в прошлое и он окончательно состарился, за ним стала ухаживать Илария с неизменным почтением к старости и к дочернему долгу. Она взвалила на плечи нелегкое бремя. Несмотря на катаракту, Манфред замечал каждую пылинку и требовал, чтобы костюм на послезавтра был вычищен и отутюжен позавчера. Однако Илария, последняя представительница вымершего вида, считала подобные заботы главным смыслом жизни. Элизабет по-прежнему получала книги по почте, начинала их читать с последней страницы вместо первой и упорно носила обручальное кольцо, чтобы Гийом не отдалялся ни на шаг. Однажды, спасаясь от тоски или бросая вызов общественному мнению, она взялась за перо, как ей советовал когда-то Лебель. Начала писать и не смогла остановиться.

Герцог Овсянский тоже никак не мог остановиться. Столько раз переписывал собственную эпитафию, что бедная Марго не нашла наилучший вариант посреди неимоверного вороха черновиков, когда сердце поэта перестало биться, не выдержав воображаемых обид. Поэтому на его могильной плите она написала просто: «Тезаурус Будвиг, герцог-трактирщик, любимый муж».

Наймит, само собой, отправился за море в поисках новых приключений, однако впервые в жизни уплыл не один. Во-первых, забрал с собой Зодиака и жеребенка Игоря. Во-вторых, увез Эсмеральду, Эсме. Они стали работать вместе в чужедальних немыслимых странах, и прекрасный Араш с удивлением обнаружил, что любовь не вредит успеху, если рядом с тобой воплощение твоего идеала.

Эма и Лукас прожили счастливо до конца дней. Он по-прежнему лечил, а она помогала ему во всем. Корбьер собственноручно принял своих детей: мальчика, мальчика и еще мальчика, прекрасных вольнолюбивых полукровок. Он баюкал их в колыбели, таскал на закорках, кормил своей гадкой кашей, учил плавать в речушке неподалеку от башни Дордонь. Мириам стала крестной для первенца и самой лучшей старшей сестрой для всей троицы. Когда они только начинали ходить, учила их бегать. Когда уверенно бегали, учила лазать по деревьям. Когда пошли в школу, часто уводила с занятий в лес и там преподавала азы выживания. Нередко она исчезала, пряталась в лесу. Мириам так и не приняла этот мир до конца. А несовершенный мир так до конца и не принял ее. Принцесса обретала покой лишь в сложной простоте природы, где ничто ее не смущало, не пугало и не обижало.

Невидимый Тибо терпеливо ждал Эму, застряв между мирами. Когда в глубокой старости она умерла, он склонился над ней и помог душе, расставшейся с телом, подняться в обитель света, где они не расстанутся во веки веков. В тот миг, когда они вместе покинули лимб и перешли в вечность, холм перед дворцом покрылся невиданными белыми сладкими, благоуханными цветами. Люди не увидели эту красоту, увы, потому что овцы мгновенно их съели.

Лукас позаботился, чтобы Эму похоронили рядом с Тибо. Для себя он заранее выбрал могилку не слишком близко, не слишком далеко от них, и после его смерти туда вместе с гробом опустили гитару. К сожалению, ему не довелось познакомиться с правнучкой, что унаследовала его удивительный музыкальный дар.

В «Энциклопедию естественного мира» Клемана де Френеля вклеили последнюю страницу. Почерневшая и мятая, она придает глубокий смысл многотомному академическому труду.

В королевстве Краеугольного Камня, как и повсюду, проходили века один за другим. В парке на юге острова в глыбе синего гранита до сих пор виден древний меч. Над ним шумят листвой могучий дуб с выступающими корнями и красивый стройный тополь. Если внимательно приглядеться, можно различить на коре девичьи лица. Если прислушаться, можно расслышать слова.

Деревья повторяют: «Не забывай».

Список персонажей

Королевская семья

Виктория, королева

Жакар, король

Матильда, прачка, жена кузнеца Шарля, мать королевы Сидры

Мириам, принцесса

Призрак короля Тибо

Сидра, королева

Филипп, баронет Отой, двоюродный брат короля Тибо, для Элизабет – брат-близнец

Шарль, кузнец, муж Матильды, отец Сидры

Элизабет, двоюродная сестра короля Тибо, жена капитана Лебеля

Эма, Дама жезлов, королева

Придворные и челядь

Агнес, скульпторша

Аристотель, ответственный за королевские аудиенции

Батист, сын лесника

Бенуа, мажордом

Бове, бывший начальник мушкетеров

Бюиссон-Делаэ, инженер из Ламота

Вольфсвинкель, королевский архитектор

Дворняга, мушкетер

Делорм, фрейлина королевы Виктории

Илария, дочь Манфреда, горничная

Инферналь, герцог, банкир, канцлер короля Жакара

Лаванда, дочь Манфреда

Ланселот, сын мэтра Бове, новый начальник мушкетеров

Лемуан Лоран, королевский астроном

Лисандр

Мадлен, бывшая камеристка королевы Эмы, горничная

Малаке дель Пуэнте Саез, он же Доминго Рохас Торрес, посол Вилладевы

Манфред, бывший мажордом, помощник Бенуа

Марта, повариха

Миляга, мушкетер

Мерей, фрейлина королевы Виктории

Наймит, Араш, посланник короля Фенелона, советник короля Жакара

Сабина, булочница

Флориан, сын королевского архитектора

Эмилия, дочь конюха Габриэля, фрейлина королевы Виктории

Эсмеральда, Эсме, Голубка, посыльная

Другие персонажи

Август Максимилиан, принц Ламота, друг короля Жакара

Александр, сын паромщика

Бланш, бывшая советница Приморской провинции

Брюно, медвежий поводырь

Буржуа, бывшая советница провинции Западного леса

Гвендолен, Венди, жена адмирала Дорека, бывшая советница

Дорек Альбер, адмирал, муж Гвендолен

Ирма Добрая, пианистка, бывшая советница Плоскогорья

Ирма Сильная, акушерка, бывшая советница Плоскогорья

Корбьер, каменщик, отец Лукаса

Лебель Гийом, капитан, муж Элизабет

Лукас, врач

Маргарита, Марго, герцогиня Овсянская, трактирщица, жена герцога Овсянского

Мерлин, парфюмер

Овсянский Теодорус Будвиг, герцог, поэт и трактирщик, муж Маргариты

Пико, бывшая советница

Сири, девочка с Плоскогорья

Сильвен Удача, мастер-оружейник

Животные

Аякс, конь Лукаса

Бенуа, конь Жакара

Гораций, конь Эмы

Зодиак, конь Эсмеральды

Игорь, чистокровный жеребец Жакара

Стикс, пес Жакара

Сумерка, пустельга Лисандра

Эпиналь, лошадь Лисандра

Благодарности

Спасибо дружному коллективу издательства «Руэрг» за горячий прием. Особая благодарность Оливье Пийе за восторженность и доброжелательность.

Спасибо читателям всех возрастов, что терпеливо изучили множество вариантов моего текста и открыто выражали свое мнение.

Спасибо моему мужу Алану и дочке Эли за нашу невероятную семью-приключение.

Content

Паскаль Кивижер
Королевство Краеугольного Камня. Книга 4. Отвага

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

Эпилог

Список персонажей

Благодарности