Валерио Массимо Манфреди

Спартанец

© М. А. Емельянова, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

* * *

Джулии и Фабио

Часть первая

Друг! Не может человек отвратить то, что должно свершиться по божественной воле. Самая тяжкая мука на свете для человека – многое понимать и не иметь силы бороться с судьбой[1].

Геродот

Глава 1. Тайгет

Горечью преисполнено было сердце великого Аристархоса, когда он сидел и смотрел на своего младшего сына Клейдемоса, который спал мирным сном на широком отцовском щите, служившем ему колыбелью. Чуть поодаль, в подвешенной к потолку люльке, спал и его старший брат Бритос.

Тишину, воцарившуюся в древнем доме Клеоменидов, внезапно нарушил шорох листвы ближайшей дубравы. Долгое глубокое дыхание ветра.

Ночь опустилась на непобедимую Спарту, и лишь на Акрополе горело пламя, отбрасывая красноватые блики на затянутое черными тучами небо. Аристархос вздрогнул и подошел к окну. Открыв створку, он окинул взглядом сумеречные спящие окрестности.

Он подумал, что настало время исполнить то, что должен, раз боги сокрыли луну и погрузили мир во тьму, раз тучи на небе набухли от слез.

Он снял со стены плащ, набросил его на плечи и склонился над малышом. Подняв его, он бережно прижал сына к груди и легкой поступью пошел прочь. И тут вдруг спящая кормилица пошевелилась на постели.

Аристархос остановился и на мгновение замер. В глубине души он надеялся, что нечто позволит ему отложить это ужасное действо. Затем он снова услышал тяжелое дыхание кормилицы, собрался с духом, вышел из комнаты и миновал атриум, едва озаренный мерцающим светом глиняного светильника. Во дворе на него пахнуло холодным ветром, чуть было не загасившим и без того тусклое пламя.

Повернувшись, чтобы затворить тяжелую дубовую дверь, он увидел свою жену Исмену. Бледная, она стояла перед ним, словно ночное божество, широко раскрыв блестящие темные глаза. Смертная мука отражалась на ее лице. Она зажимала рот, как зияющую рану, пытаясь удержать вопль нечеловеческой боли.

Аристархос почувствовал, как кровь стынет в его жилах. Ноги его, крепкие как столпы, подкосились, словно тростинки.

– Не для себя… – проговорил он дрожащим голосом. – Не для себя произвели мы его на свет… Это должно свершиться сегодня ночью, или я уже никогда не найду в себе сил…

Исмена протянула руку к маленькому свертку, пытаясь встретиться взглядом с мужем… Малыш проснулся и заплакал. Аристархос бросился наружу и унесся в поле. Исмена еще некоторое время стояла на пороге, глядя вслед убегавшему Аристархосу и слушая удалявшийся плач сына. Крошку Клейдемоса боги поразили еще в ее утробе: он родился калекой, приговоренным к смерти по неумолимому закону Спарты.

Исмена закрыла за собой дверь и медленно направилась к середине атриума. Она останавливалась и смотрела на изображения богов, которым приносила щедрые дары все то время, пока ждала ребенка. Она усердно молилась на протяжении долгих месяцев, дабы они вложили силу в его иссохшую ножку, но все тщетно.

Она села у очага посреди большой голой комнаты, расплела черные косы, распустила волосы на плечи и грудь. Затем собрала пепел у основания медного треножника и посыпала им голову. Статуи богов и героев Клеоменидов смотрели на нее в мерцающем свете пламени и улыбались неподвижными устами, вырезанными из кипарисового дерева. Исмена сыпала пепел на свои прекрасные волосы, царапала лицо до крови, а сердце ее сжималось ледяной хваткой.

Тем временем Аристархос с прижатым к груди младенцем бежал по полям. Плащ, подбитый Бореем, клубился вокруг него.

Он поднимался в гору, продираясь сквозь лесные заросли и кустарники. От вспышек молний на земле оживали очертания пугающих фигур. В этот горький миг боги Спарты оставили Аристархоса: ему предстояло продолжать путь в одиночку среди темных призраков ночи и зловещих обитателей леса, которые подстерегают путников и вызывают кошмары из самого чрева земли.

Преодолев заросли кустарника, он обнаружил тропинку и, запыхавшись, остановился перевести дух. Малыш больше не плакал, охрипнув от долгих рыданий. Аристархос чувствовал подергивания маленького тельца, так ворошится в завязанном мешке щенок, которого собираются бросить в реку.

Воин взглянул на небо, покрытое всклокоченными грозными тучами… Он прошептал слова древней молитвы и ступил на крутую тропу. Первые капли дождя глухо застучали по пыльной земле. Миновав поляну, он вновь попал в густой кустарник. Ветви и сучья царапали ему лицо, поскольку он не мог заслониться руками. Дождь хлынул мощным потоком, сочась сквозь ветви; тропинка сделалась вязкой и скользкой. Время от времени Аристархос падал на колени и на локти, пачкался в грязи и пожухлых листьях, царапался об острые камни, торчавшие из земли, а тропинка все больше сужалась и забирала вверх. Собрав последние силы, он достиг первого из лесистых нагорий и вошел в дубовую рощу, которая высилась посреди площадки, заросшей густыми и низкорослыми кустами кизила, ракитника и дрока.

Дождь перешел в ливень. С прилипшими ко лбу волосами, промокший до нитки, Аристархос медленно шел по мягкому, душистому мху. Перед вековым дубом с большим полым стволом он остановился, опустился на колени между корнями дерева и положил свою ношу в дупло. Мгновение он смотрел, как сын судорожно размахивает ручонками. Аристархос прикусил нижнюю губу до крови и почувствовал, как струйки воды стекают по спине. Во рту у него пересохло, шершавый язык прилип к нёбу. Было исполнено то, что до́лжно, впредь судьбу его сына будут вершить боги. Пора возвращаться, пора навеки заглушить голос крови и крик сердца. Медленно, с неимоверным трудом, словно все страдания мира сдавливали ему грудь, он встал и направился туда, откуда пришел.

Гроза, казалось, утихла, пока Аристархос спускался со склонов Тайгета. Из недр горы поднимался легкий туман, клубясь среди вековых деревьев, окутывая мокрые кусты, скользя по тропинкам и полянам. Время от времени ветер завывал и внезапными порывами стряхивал воду с крон. Наконец Аристархос оставил лес позади, вышел на равнину и остановился на миг, чтобы окинуть взглядом горные вершины. Впереди он увидел, как среди мокрых полей серебрятся воды реки Эврот, озаренной холодными лучами луны, которая едва проглядывала сквозь тучи. Он направился к деревянному мосту, чтобы перейти реку, но слева от себя услышал шум и резко обернулся. В бледном лунном свете он увидел всадника на взмыленном, разгоряченном коне. Лицо всадника скрывал шлем, но на блестящих доспехах мелькнули эмблемы царской гвардии.

Спарта… Спарта уже все знала…

Всадник пришпорил коня, тот вздыбился, и ветер разнес по полям звук галопа.

– Криос! Криос! Ради всех богов, остановись! Ко мне, говорю!

Невзирая на призывы хозяина, небольшой дворовый пес бодро бежал по тропе, разбрызгивая лужи. Старый пастух ворчал и нехотя ковылял вслед за ним. Криос уверенно направился к основанию огромного дуба и остановился, поскуливая и виляя хвостом.

– Эх ты… – пробормотал старик. – Не выйдет из тебя пастушьей собаки. Что ты нашел на этот раз? Ежика или дрозденка? Хотя для птенца дроздов еще рано. Избави нас Зевс и Геракл! Не медвежонок ли это? Ай-ай! Не ровен час, явится его мать и разорвет нас в клочья!

Старик подошел к тому месту, где стояла собака, и наклонился, чтобы взять ее на руки и продолжить путь. Внезапно он замер, полусогнувшись.

– Это не медвежонок, Криос, – пробормотал он, поглаживая пса по голове, чтобы успокоить. – Это человеческий детеныш… наверное, годовалый или около того… Ну-ка, посмотрим. – Старик развернул одеяло. Когда он увидел, что малыш так замерз, что уже еле шевелится, лицо старика помрачнело. – Тебя бросили, – сказал он. – Наверняка в тебе есть какой-то изъян и ты не сможешь стать воином. Что же нам теперь делать, Криос? Неужели и мы его бросим? Нет, Криос. Илоты детей не бросают. Мы возьмем его с собой, – решил он и достал малыша из дупла. – Увидишь, мы спасем его. Если до сих пор не умер, значит он сильный. А теперь давай-ка назад, мы оставили стадо без присмотра.

Старик двинулся в путь вместе с собакой. Вскоре он подошел к дому, а пес побежал к стаду, которое паслось неподалеку. Старик толкнул дверь и вошел в дом.

– Посмотри-ка, дочка, что я нашел, – сказал он, обращаясь к не очень молодой женщине, которая делала творог из большой крынки молока. Женщина ловкими движениями подняла мешочек со свернувшимся молоком и подвесила на крюк в потолочной балке, чтобы стекала сыворотка. Затем она подошла к старику. Тот положил сверток с ребенком на скамью и осторожно развернул его.

– Вот, смотри, я только что нашел его в дупле большого дуба… Он один из них. Видимо, его бросили этой ночью в плохую погоду. У него должен быть какой-то изъян. Взгляни, может быть, вот эта ножка? Он не шевелит ею. Все знают, что, когда у них рождается ребенок с физическим недостатком, они бросают его на съедение волкам. Чтоб им пусто было… Но Криос нашел малыша, и я хочу оставить его.

Женщина не сказала ни слова. Она наполнила пузырь молоком и завязала его с одного края. На другом конце образовалась выпуклость, которую она проколола иглой и поднесла к губам младенца. Мальчик стал жадно сосать теплую жидкость.

– Говорил же я, что он сильный! – радостно воскликнул старик. – Мы сделаем из него отличного пастуха, и он проживет дольше, чем если бы остался среди них. Не говорил ли великий Ахилл Одиссею, когда тот оказался в преисподней, что лучше быть скромным пастухом в мире солнечного света и жизни, чем царем среди теней мертвецов?

Женщина посмотрела на старика грустными серыми глазами:

– Даже если это правда и боги поразили его ножку, все равно он останется спартанцем. Он сын и внук воинов: он никогда не будет одним из нас. Но если такова твоя воля, я буду его кормить и растить.

– Да, это моя воля, во имя Геракла! Мы бедны, и нам суждено быть рабами. Но мы можем вернуть ему жизнь, которую у него решили отобрать. А он поможет нам в наших трудах. Я состарился, и тебе приходится выполнять почти всю тяжелую работу. Ты мечтала о радостях материнства, но потеряла мужа, так и не успев зачать ребенка. Этот малыш нуждается в тебе, и он сможет принести тебе материнское счастье.

– Но если у него больная нога, – ответила женщина, покачав головой, – возможно, он никогда не сможет ходить. Он станет новым бременем, который хозяева взвалили на наши плечи… Этого ты хочешь?

– Клянусь Гераклом! Малыш будет ходить и станет сильнее и ловчее других мальчиков. В беде ноги у людей крепчают, глаза становятся зорче, а ум – быстрее. Ты знаешь, что нужно делать, дочка: заботься о нем, корми свежим коровьим молоком. Если сможешь, кради мед у хозяина, так, чтобы он не заметил. Старик Кратиппос выжил из ума побольше моего, а сын думает и грезит только о том, чтобы поскорее прильнуть к ножкам своей красавицы-жены, которую он видит раз в неделю, когда его отпускают домой из казармы. Никто в их семье уже не заботится о полях и стадах: они и не заметят, что одним голодным ртом стало больше.

Женщина взяла корзину, постелила в нее овечьи шкуры и шерстяное одеяло и уложила туда сытого, но изможденного малыша. Ребенок тут же уснул. Старик с довольным видом посмотрел на него и отправился к отаре, где пес встретил его радостным лаем и прыжками.

– К овцам! Чтоб тебе пусто было! Ты должен быть с овцами, а не со мной! Маленький глупый дворовый пес. Разве я похож на овцу? Нет, не похож! Я старик Критолаос, старый безумец. Вот так. Прочь, я сказал! Вот, молодец, перегони сюда тех овец, которые спускаются к обрыву! Даже бешеный козел сослужил бы мне лучшую службу, чем ты!

Бурча себе под нос, старик подошел к краю луга, где паслись овцы. Его взору предстал прекрасный вид на долину, через которую серебристой лентой извивалась река Эврот. Среди полей раскинулся город, излучая ослепительную белизну: жилые кварталы состояли из низких домов с небольшими террасами; громадный Акрополь возвышался над ними по одну сторону города, а крыши храма Артемиды Эфесской, крытые красной черепицей, – по другую. Справа виднелась пыльная дорога, ведущая вдаль, к морю.

Старик задумчиво созерцал великолепный пейзаж, казавшийся в прозрачном весеннем воздухе еще ярче и ослепительнее. Но сердце его уносилось в другую эпоху, когда его народ был свободным и сильным и жил среди плодородных полей. Это были далекие времена, о которых помнили и рассказывали только старики. Потом пришли надменные властители и покорили его гордый и несчастный народ.

Морской бриз ласкал седые пряди старика. Перед его глазами проплывали далекие образы: мертвый город илотов на горе Ифома, затерянные гробницы царей его народа, оскорбленное достоинство… Теперь боги восседали в городе грозных правителей… Когда же илотам удастся восстановить утраченную честь? Когда настанет это время? В ответ до него донеслось блеяние отары овец: звук рабства. Его мысли обратились к малышу, которого он только что спас от верной смерти. Из какой семьи он родом? Кто его мать? Кто эта женщина с чревом из бронзы, если она отреклась от собственного ребенка? Кто отец, бросивший сына на растерзание лесным зверям? Не в этом ли кроется сила спартанцев? Быть может, сострадание – это слабость покоренных, слабость рабов?

«Наверное, – подумал старик, – каждому народу, как и каждому человеку, боги посылают свою судьбу. Надо следовать своим путем, не оглядываясь назад… Быть людьми, простыми смертными, жертвами болезней и страданий. Быть как листья, гонимые ветром… И уметь познавать, рассуждать, слушать голос сердца и разума… Да, этот маленький калека станет мужчиной. Вероятно, он будет страдать и, конечно, умрет, но, по крайней мере, это не случится на заре его жизни…»

В эту минуту старик почувствовал, что изменил судьбу обреченного человека. Малыш вырастет, возмужает. Он научит его всему, что должен знать мужчина, чтобы достойно пройти по жизненному пути. Более того, он научит его всему, что нужно знать, чтобы изменить судьбу, ниспосланную богами… Судьбу раба… Имя! Мальчику нужно имя. Конечно, родители уже выбрали ему имя, имя завоевателя. Какое имя может выбрать раб другому рабу? Древнее имя илотов? Имя, в котором хранится память об утраченном достоинстве? Нет, мальчик не принадлежал к их народу. Нельзя забывать о силе крови. С другой стороны, он перестал быть сыном Спарты, ведь город отрекся от него.

Старик вспомнил одну из многочисленных историй, которые он частенько рассказывал детям долгими зимними вечерами: «Давным-давно, когда герои еще странствовали по дорогам земли, бог Гефест создал бронзового великана для охраны сокровища богов, спрятанного в глубокой пещере на острове Лемнос. Великан двигался и ходил словно живой, потому что его огромное пустое тело было наполнено волшебной жидкостью, дарующей ему жизнь. Бог запечатал жидкость бронзовой пробкой, скрытой в пятке великана, чтобы ее никто не увидел. Уязвимым местом колосса была его левая ступня. Великана звали Талосом».

Старик прищурил глаза. «Имя мальчика должно напоминать ему о его беде и в то же время поддерживать в нем силу и гнев… Его будут звать Талосом».

Он встал, опираясь на посох, отшлифованный большими мозолистыми руками, и направился к стаду. Солнце уже начинало садиться в море. Из разбросанных по горе хижин поднимались тонкие струйки дыма: женщины приступали к приготовлению скромного ужина для своих мужей, возвращающихся после дневных трудов. Пора было собирать стадо. Старик свистнул, и собака забегала вокруг овец, которые заблеяли в ответ и сбились в кучу. Ягнята, резвившиеся весь день на лужайке, поспешили укрыться под материнскими животами, а баран встал во главе стада, чтобы отвести его в загон. Критолаос согнал животных, отделил самцов от самок и приступил к дойке. Нацедив парного молока в кувшин, он наполнил им еще одну чашу и взял ее с собой.

– Вот, – сказал он, переступив порог. – Я принес свежего молочка для нашего маленького Талоса.

– Талоса? – удивленно спросила женщина.

– Да, Талоса. Я выбрал для него это имя. Так я решил, и так должно быть. Ты лучше скажи, как он себя чувствует? Дай-ка взглянуть на него… О, я вижу, что наши дела гораздо лучше, не так ли?

– Он проспал весь день и только что проснулся. Бедняжка, наверное, был измучен и плакал так долго, что остался без голоса. Теперь он не в силах издать ни звука… Или, может быть, он немой.

– Скажешь тоже, немой! Боги никогда не бьют одного человека двумя палками… По крайней мере, так говорят в народе. – В тот же миг малыш захныкал. – Видишь? Он не немой! Уверен, этот цыпленок станет будить нас по ночам своими криками.

С этими словами он подошел к корзине, в которой лежал ребенок, и протянул руку, чтобы погладить его. Малыш тут же ухватился за указательный палец старика и крепко сжал его.

– Во имя Геракла! Ножки у нас так себе, а ручки очень даже сильные, не так ли? Вот так, вот так, сожми покрепче, малыш! Не выпускай из рук того, что принадлежит тебе по праву, и никто не сможет у тебя это отнять…

Лучи заходящего солнца проникали в дом сквозь щели затворенной двери. Они падали на седые волосы старика, окутывая их золотистым светом, играли на алебастровой коже младенца и отсвечивали на ней янтарными переливами. Теплые лучи скользили по бедному убранству хижины, почерневшему от времени и дыма. Старик уселся на скамью, положив малыша к себе на колени, взял со стола ломоть черного хлеба и кусок сыра, и принялся за свою скромную трапезу. С улицы доносилось жалобное блеяние ягнят и глубокое дыхание леса, сопровождаемое печальной песней соловья.

Настали сумерки, время длинных теней, когда боги с высоты своих пурпурных облаков прогоняют печаль из людских сердец, даруя им утешение и покой во сне. Но там, в долине, мрачные, холодные тени уже сгустились над гордым домом Клеоменидов. Страдание и горе спустились в долину с лесистого склона страшной горы. Гордая жена Аристархоса лежала на супружеском ложе, устремив неподвижный взор на потолочные балки. В ее окаменелом сердце выли волки Тайгета, в ушах раздавался скрежет стальных челюстей, во мраке светились желтые глаза хищников. Ничто не могло утешить ее: ни сильные руки мужа, ни его мощная грудь, ни сладкий плач, способный смягчить страдания сердца…

Талос гнал стадо по цветущим берегам реки Эврот, прихрамывая на больную ногу и держа посох в левой руке. Вокруг под легким ветерком зыбились маки, и воздух был напоен пряными ароматами розмарина и тимьяна. Мальчик решил остановиться, чтобы освежиться у реки. Изнеможенные овцы легли под вязом, чьи редкие опаленные солнцем ветви отбрасывали небольшую тень. Пес подошел к мальчику и сел рядом, виляя хвостом и тихо поскуливая. Талос потрепал его по шерсти, забитой люпинами и овсом, и пес придвинулся еще ближе к маленькому хозяину и стал тщательно облизывать его больную ногу, словно пытаясь исцелить ноющую рану. Мальчик гладил своего друга по густой шерсти и смотрел на него глубокими и безмятежными глазами. Вдруг взгляд его затуманился и устремился вдаль, в сторону города, где под палящим солнцем виднелся силуэт Акрополя. В мерцающем пекле раскаленного воздуха и оглушительном стрекотании цикад он напоминал страшный призрачный мираж.

Из сумки, перекинутой через плечо, Талос извлек тростниковую флейту, подаренную Критолаосом, и начал играть. Легкая, свежая мелодия разнеслась по цветущему полю, сливаясь с журчанием реки и пением птиц. Стая жаворонков взмыла в небо, поднялась высоко к пылающему солнцу и, словно пораженная молнией, упала обратно в поле, спрятавшись среди колосьев и пожелтевшей травы. Вдруг голос флейты Талоса помрачнел и стал походить на голос источника, бьющего из темной пещеры в недрах горы. Мелодия флейты заставляла трепетать душу маленького пастуха. Он то и дело прерывал игру, чтобы кинуть взгляд на пыльную дорогу, идущую с севера, словно ожидая чего-то.

«Вчера я встретил горных пастухов, – говорил давеча старик. – Говорят, скоро в город вернутся воины, а с ними и многие из наших людей, которые служат в армии носильщиками и погонщиками». Талосу захотелось увидеть их; впервые в жизни он спустился со своим стадом в долину, чтобы взглянуть на воинов, о которых так много слышал… О них говорили со злобой, презрением, восхищением и ужасом…

Внезапно Криос поднял морду, вдохнул неподвижный воздух и издал глухое рычание.

– Что случилось, Криос? – спросил пастух и стремительно поднялся. – Тише, тише, здесь нет никого, – сказал он, пытаясь успокоить животное. Пес улегся.

Мальчик прислушался и спустя некоторое время различил отдаленные звуки. Это было пение флейт, которое чем-то напоминало звучание его флейты, но в то же время было совсем иным. К мелодии добавился ритмичный и мрачный звук, напоминающий раскаты грома в морской дали. Прошло еще немного времени, и Талос услышал отчетливые звуки бесчисленных, гулких шагов: обычно с таким грохотом ходили мессенские пастухи со стадами волов. Вдруг из-за холма слева от Талоса показались они: это были воины!

В дымке пылающего полудня их силуэты выглядели размытыми и особенно грозными. Мелодию, которую он услышал, выводили мужчины во главе колонны: они играли на флейтах под ритмичный бой барабанов и металлический звон литавр.

Это была странная, однообразная и навязчивая музыка. Ее напряженные, вибрирующие ноты пробуждали в душе мальчика неведомые доселе чувства влечения и волнения. Сердце его заколотилось с необыкновенной силой. Следом за музыкантами маршировали тяжеловооруженные воины – гоплиты. Их ноги были защищены бронзовыми наголенниками, торсы – доспехами, а лица закрыты забралами шлемов, украшенных черными и красными гребнями. В левой руке каждый держал большой круглый щит с изображениями сказочных животных и чудовищ, которых Талос помнил по рассказам Критолаоса. Колонна маршировала размеренным шагом, поднимая густые клубы пыли, которая оседала на гребнях, знаменах и согнутых плечах воинов.

Когда первые из них приблизились к Талосу, он почувствовал внезапный прилив страха и ему захотелось убежать. Но какая-то таинственная сила, взывающая из глубин сердца, приковала его к месту. Они маршировали так близко, что если бы Талос протянул руку, то смог бы дотронуться до копий, на которые они опирались при ходьбе.

Талос вглядывался в лица воинов в надежде увидеть, узнать, понять то, что он слышал о них. За масками страшных шлемов он видел широко раскрытые глаза, покрасневшие от пота и ослепляющего солнца. Он видел бороды, покрытые пылью, его ноздри щекотал горький и резкий запах пота и крови. Он видел раны на плечах и руках воинов, темную запекшуюся кровь на ладонях и блестящих от пота ногах, сгустки крови на наконечниках копий. Воины маршировали стремительно, не обращая внимания на назойливых мух, вьющихся вокруг ран и ссадин. Талос сидел с разинутым ртом и завороженно смотрел на этот бесконечный поток. Музыка становилась все тише, словно растворяясь в страшном сне.

Внезапно он почувствовал чье-то тягостное, грозное присутствие. Мальчик встрепенулся и обернулся: он увидел мощную грудь, увенчанную роскошными доспехами; руки, испещренные такими глубокими шрамами, что Талосу они напомнили кору дуба, о которую медведь точит когти; мрачное лицо, обрамленное черной как смоль бородой с редкими серебристыми нитями; стальная рука сжимала длинное ясеневое копье… В черных как ночь глазах искрилась сила мощной, но истощенной души.

– Придержи собаку, мальчик. Или ты хочешь, чтобы ей переломали кости древком копья? Воины устали, они раздражены. Отзови собаку и уходи, тебе здесь не место.

Талос вздрогнул, слово очнувшись ото сна, подозвал собаку и пошел прочь. Когда приходилось ступать на больную ногу, он опирался на посох. Сделав несколько шагов, мальчик остановился и медленно обернулся. Он увидел, что могучий воин застыл на месте с выражением невероятного изумления на лице. Он смотрел на мальчика с отчаянной болью и удивлением, его блестящие глаза были устремлены на хромую ногу Талоса. Закусив нижнюю губу, воин внезапно содрогнулся всем телом, его мощные ноги едва не подкосились. Но он опомнился, закрыл лицо забралом большого шлема с гребнем, поднял щит с изображением дракона и примкнул к хвосту колонны, исчезающей за поворотом.

Напряжение, охватившее Талоса, внезапно ослабло. Мальчик почувствовал, как из глубин сердца поднимается горячий поток слез, переполняет глаза и ручьями льется по щекам и его исхудавшей, костлявой груди. С тропинки, спускавшейся с горы, донесся дрожащий и встревоженный крик старика Критолаоса. Он звал мальчика, ковыляя ему навстречу настолько быстро, насколько позволял возраст и больные ноги.

– Талос, сын мой! – сказал встревоженный старик, обняв мальчика. – Зачем ты это сделал, зачем пришел сюда? Разве ты не знаешь, что тебе здесь не место? Никогда больше не ходи сюда, никогда, обещай мне! Никогда.

Вместе они пошли по тропинке. Тем временем пес собрал стадо и погнал на гору. Вдали, на равнине, длинная колонна воинов входила в городские ворота, словно змея, поспешно заползающая в нору.

Вытянувшись на соломенной подстилке, Талос долго не мог уснуть этой ночью. Он не мог забыть напряженного, страдающего взгляда воина, его руки, сжимавшей копье так сильно, словно он пытался раздавить его. Кем же был этот мужчина со щитом, украшенным изображением дракона? Почему он так пристально смотрел на Талоса? И странная музыка, которая пробудила в сердце Талоса столько чувств, продолжала звучать в его ушах…

Но поздний час в конце концов сомкнул ему веки, и взор воина угас во тьме. Мелодия сделалась нежной, как женское пение, и утешила усталое детское сердце. Сон наконец опустился на темноволосую голову мальчика.

Глава 2. Лук Критолаоса

– Будь осторожен, мой мальчик, – сказал старик, устремив свой пронзительный взор на Талоса. – Ты прекрасно знаешь, что, если у птицы сломано крыло, она не может летать. – (Талос слушал, сидя на полу рядом с Криосом.) – У людей все иначе. Ты растешь проворным и быстрым, несмотря на изувеченную ногу. Но, видишь ли, я хочу, чтобы ты стал сильнее и крепче сверстников. Посох, который ты держишь в руке, станет твоей третьей ногой, и я научу тебя им пользоваться. Но помни: для того чтобы научиться тому, чему я собираюсь тебя научить, придется напрячь всю твою волю. Теперь ты не будешь просто опираться на посох при ходьбе. Он станет осью, вокруг которой ты будешь вращать все тело, держась за него одной или двумя руками, в зависимости от того, что тебе потребуется сделать.

– Критолаос, зачем ты говоришь мне это? Я и так легко двигаюсь: мой шаг быстр, и я могу догнать ягненка, отбившегося от стада. В походах на высокие пастбища я даже выносливее Криоса, а ведь у него целых четыре лапы!

– Это правда, мой мальчик, но я вижу, что твое тело растет и искривляется, словно тонкое сырое полено, оставленное на солнце. – (Лицо Талоса помрачнело.) – А я не хочу этого. Если это случится, твои движения станут скованными, а кости – твердыми и жесткими, тогда ты не сможешь рассчитывать на свою силу. – Твоя ножка повредилась, когда повитуха извлекала тебя из чрева матери; твоего отца Хиласа растерзал медведь на горе. Он умер у меня на руках. Перед смертью я поклялся ему, что сделаю из тебя настоящего мужчину… Конечно, в каком-то смысле мне это удалось: у тебя стойкий дух, быстрый ум и щедрое сердце. Но я хочу, чтобы ты стал сильным, очень сильным и ловким. Я хочу, чтобы ничто не казалось тебе невозможным.

Старик замолчал и прищурился, словно подыскивая в своем старом сердце новые слова. Он положил руку на плечо мальчика и медленно продолжил речь:

– Талос, ответь честно… Ты опять ослушался моего строгого запрета и спускался в долину к воинам? – (Мальчик опустил глаза.) – Ясно, – сказал старик. – Я так и думал. Кажется, я знаю, почему ты это делаешь.

– Если знаешь, – обиженно перебил его мальчик, – расскажи, потому что сам я не понимаю.

– Тебя завораживает их сила, их мощь… Может быть, в тебе бьется сердце не простого пастуха…

– Ты смеешься надо мной, Критолаос? Кем мы можем быть, если не рабами и пастухами чужих стад?

– Это неправда! – воскликнул старик, и в его глазах блеснул яростный огонь. Жилистая рука, как лапа старого льва, обхватила запястье мальчика. Талос был поражен и смущен. Критолаос медленно отвел руку и кротко опустил глаза, как это делают люди, которых силой научили повиноваться. – Это неправда, – продолжил старик более ровным тоном. – Наш народ знал, что такое свобода; было время, когда мы царствовали в горах и долинах вплоть до западного моря, и на равнинах до мыса Тенарон. Мы разводили огненных коней. Нестор и Антилох, цари Пилоса и Ифомы, сражались бок о бок с Агамемноном под стенами Трои. Когда дорийцы вторглись в эти земли, наш народ бился с отчаянной храбростью. Но в итоге мы покорились… В наших жилах течет кровь воинов: царя Аристомена и царя Аристодема…

– Они мертвы! – воскликнул мальчик. – Мертвы! Как и все воины, о которых ты рассказывал. А мы останемся рабами навеки, понимаешь? Рабами! – (Критолаос устремил на него изумленный и страдальческий взгляд.) – Рабами… – повторил Талос, смущенно понизив голос, – рабами…

Старик промолчал. Мальчик взял его руку и спросил:

– Сколько лет прошло с тех событий, о которых ты говоришь? Слава твоих царей забыта… Я знаю, о чем ты думаешь, знаю, что мои слова удивляют тебя, потому что я всегда слушал твои истории с восхищением… Это прекрасные истории. Но я не ребенок, и твои мечты ранят сердце…

Между ними повисло долгое молчание. Тишину нарушало лишь блеяние стада, доносившееся из загона. Смеркалось. Старик встал и прислушался.

– Что случилось? – спросил Талос.

– Слышишь? Это волки. Они громко выли и в ту ночь… когда ты появился на свет. Но время спаривания не наступило.

– Скоро стемнеет, – сказал Талос. – Пойдем домой.

– Нет, иногда боги посылают людям знаки. Пора рассказать тебе правду, Талос. Сходи в дом, возьми плащ и факел и следуй за мной.

Критолаос направился в сторону леса, темневшего за краем поляны. Старик пошел по извилистой тропинке, петлявшей среди деревьев, и мальчик последовал за ним. Около часа они шли молча, пока не добрались до подножия скалы, густо поросшей мхом. Там лежала груда валунов, которые, наверное, когда-то давным-давно скатились с вершины горы.

– Отодвинь камни, – приказал Критолаос. – Мне с ними не справиться.

Талосу не терпелось увидеть, что за тайну собрался раскрыть старик, и он тут же взялся за нелегкую работу. Камни поросли зеленым мхом с водорослями и все время выскальзывали из рук, но мальчик не сдавался. Через некоторое время факел старика осветил вход в пещеру. Когда наконец Талос отодвинул все камни, он увидел небольшой туннель, ведущий куда-то вниз, под землю; на дне виднелись едва намеченные ступени, покрытые сероватой плесенью.

– Пойдем, – сказал Критолаос и наклонился к отверстию в скале. – Помоги, я боюсь повредить ноги в этом извилистом туннеле.

Талос первым спустился вниз и подал руку Критолаосу. Тот, опершись на мальчика, последовал за ним, стараясь не поскользнуться на грубых ступенях, высеченных в скале. Преодолев их, они добрались до небольшой пещеры. Свод ее был чуть выше человеческого роста, и с него отовсюду капала вода. Сперва пещера показалась Талосу совершенно пустой, но, когда Критолаос осветил один из дальних углов, мальчик увидел, что там стоит огромный деревянный сундук, украшенный бронзовыми пластинами и инкрустацией. Крышка была залита смолой. Старик открыл задвижку и кончиком ножа аккуратно соскоблил смолу.

– Открывай, – приказал он Талосу, застывшему в изумлении.

– Что в сундуке? – спросил мальчик. – Может быть, сокровища, которые ты прятал все эти годы?

– Нет, Талос, в нем нет драгоценностей. Там нечто гораздо более ценное, чем золото и серебро: открой сундук, и сам узнаешь.

Мальчик протянул руку:

– Дай нож.

Старик передал нож, и Талос принялся распечатывать крышку. Она поддавалась с большим трудом, будто ее приварили к сундуку. Когда нож наконец свободно прошел вдоль всего периметра крышки, Талос встал и посмотрел на деда. Старик ответил одобрительным кивком. С неимоверным усилием Талос поднял крышку, прислонив ее к стене пещеры, взял из рук Критолаоса факел и осветил содержимое сундука.

Увидев, что лежит внутри, мальчик потерял дар речи. В сундуке хранился великолепный бронзовый шлем, увенчанный волчьими клыками, тяжелые бронзовые доспехи, украшенные оловом и серебром, меч в ножнах с янтарным эфесом, чеканные наголенники и набедренники и, наконец, большой щит, украшенный изображением волчьей головы. Все было в прекрасной сохранности.

– Невероятно, – промолвил Талос и повернулся к старику. – Как так получилось… Сундук запечатан с незапамятных времен, но доспехи прекрасны, словно новые.

– Присмотрись… Потрогай их, – ответил старик.

Мальчик протянул руку, чтобы дотронуться до восхитительных доспехов.

– Жир, – пробормотал он, – они покрыты жиром… Не ты ли это сделал, дедушка?

– Я. До меня это делали другие люди… Мешок тоже пропитали жиром, прежде чем завязать в последний раз… Открой его, – сказал Критолаос и указал на темный сверток. Ослепленный красотой доспехов, Талос и не заметил мешка. Мальчик лихорадочно потянулся к жесткому, сморщенному мешку, открыл его и извлек огромный лук, полностью покрытый толстым слоем бараньего жира.

– Хорошо, – сказал Критолаос и стал медленно соскабливать жир с лука, используя тыльную сторону ножа. – Хорошо… Он в отличном состоянии. Из него можно стрелять, если им будет управлять умелая рука… – Узкие глаза старика заблестели. – Умелая рука, – повторил он и повернулся к мальчику с внезапной решимостью во взгляде. – Твоя рука, Талос! – Исхудалая, костлявая рука старика, испещренная синими жилами, подала мальчику огромный лук. Талос нерешительно посмотрел на него. – Возьми, мальчик, он твой.

Талос вздрогнул и взял удивительное оружие. Лук был сделан из гладко отшлифованного, отполированного рога. Рукоять была покрыта тончайшим слоем серебра и увенчана волчьей головой. Глубокая выемка с правой стороны свидетельствовала об огромном количестве стрел, которые когда-то были выпущены из лука с невероятной силой. Талоса охватило неимоверное волнение, и в голове завертелись тысячи мыслей. Казалось, что от старинного и грозного оружия исходили таинственные флюиды, которые проникали в душу мальчика и заставляли тело трепетать, как трепещет тростник под дыханием ветра.

– Чей это лук, Критолаос? Чье это оружие? Я никогда не видел ничего подобного, даже у воинов в долине не было такого. Этот лук сделан не из дерева…

– Верно. Он выполнен из рога.

– Но животных с такими длинными рогами не бывает…

– Ты прав, Талос, такие звери не водятся в наших краях… Животное с такими рогами жило более десяти поколений назад на равнинах далекой Азии. Этот лук – подарок царя тех краев…

– Но кому, кому он принадлежал?

Лицо старика приняло торжественное выражение.

– Это лук царя Аристодема, владыки Пилоса и Ифомы, правителя мессенцев, наследника Нестора, пастыря народов…

Критолаос опустил седую голову, а затем взглянул на мальчика. Талос стоял с широко раскрытыми глазами и разинутым ртом.

– Талос, мальчик мой, я так долго ждал этого дня…

– Какого дня, Критолаос? Что ты имеешь в виду? Я ничего не понимаю, мои мысли перепутались.

– Я ждал, когда наконец передам тебе лук царя, – с твердостью ответил старик. – Я последний хранитель этого оружия. До меня несколько поколений илотов ревностно берегли его от посторонних глаз… Оно символ и гордость нашего народа, последнее напоминание о свободе. Настало время открыть эту страшную и бесценную тайну. Я состарился, мои дни сочтены.

Мальчик сжал лук и блестящими глазами уставился на великолепные доспехи в сундуке, затем он посмотрел на Критолаоса.

– Но что же мне делать? Я ничего не знаю даже о нашем народе… Оружие делается для того, чтобы сражаться, не так ли? Не так ли, Критолаос? Я калека, и я всего лишь мальчик. Закрой сундук… Я не могу… Я не знаю… Нет, – продолжил он с решимостью в голосе, – нет, ты зря показал мне это оружие. Оно бесполезно… Никто никогда не сможет стрелять из него.

Старик положил руку на плечо мальчика:

– Успокойся, Талос, успокойся. Ты многого не знаешь, но настанет время, и все поймешь. Однажды кто-то вновь облачится в эти доспехи. Вместе с этим воином царь Аристодем вернется к народу, и мы обретем утраченную свободу. Боги уже знают имя этого героя… А теперь возьми лук, и я научу тебя стрелять из него. Когда меня не станет, лук будет твоим верным и надежным спутником, он защитит тебя от волков и медведей. И даже от людей, Талос, даже от людей.

– Какую опасность могут представлять для меня люди, Критолаос? Я никому не причинил вреда. Кому нужна жизнь калеки-пастуха? – с печалью в голосе спросил он.

– Есть вещи, о которых тебе рано знать, мой мальчик… Наберись терпения, однажды ты все узнаешь. А теперь закрой сундук, нам пора идти.

Талос подошел к сундуку, чтобы закрыть крышку, и посмотрел на оружие. Оно зловеще поблескивало в мерцающем свете догорающего факела. Вдруг Талос протянул руку к эфесу меча.

– Нет, Талос! Нет! – со страхом в голосе закричал старик. – Не трогай его!

– Ты напугал меня, – обиженно ответил Талос. – Почему мне нельзя потрогать его? Это всего лишь меч, хотя он и принадлежал царю.

– Великому царю, Талос. Но дело не в этом, – продолжил Критолаос с серьезным видом, поспешно опустив крышку сундука. – Этот меч проклят!

– Перестань, это твои глупые фантазии. Ты хуже совы: вечно пугаешь нас своим громким уханьем.

– Не шути, Талос, – строго ответил Критолаос. – Ты многого не знаешь. Этим мечом царь Аристодем принес собственную дочь в жертву богам подземного мира, чтобы разбить врагов и освободить народ. Жертва оказалось напрасной… Никто и никогда не осмеливался держать этот меч в руках, и тебе не следует этого делать.

Талос затих в ужасе, потом взял факел из рук старика и провел им по краю сундука, чтобы расплавить смолу и вновь запечатать его. Вместе они вышли из пещеры и вновь замаскировали вход тяжелыми валунами, потом Талос прикрыл их мхом и пошел по тропинке вслед за Критолаосом. Старик продолжал держать в руках факел, от которого остался дымящийся огрызок. Они долго шли молча и наконец оказались на краю поляны. Вдали виднелся их домик, едва освещенный бледными лучами заходившей луны. Когда заскулил Криос, стало ясно, что возвращение не пройдет незамеченным. Критолаос выбросил огарок, остановился и сказал Талосу:

– Придет день, и у меча снова будет хозяин, Талос. Сказано, что воин будет сильным и невинным, движимым такой любовью к народу, что пожертвует голосом крови.

– Где написаны эти слова и кто сказал их? А ты откуда их знаешь? И кто ты на самом деле? – спросил Талос, пытаясь разглядеть глаза старика в полумраке.

– Настанет день, и ты все узнаешь. Это будет последний день в жизни Критолаоса. Пойдем, уже поздно, завтра надо работать.

И старик бодрым шагом направился к дому. Талос шел следом, сжимая в руках большой роговой лук. Лук царя Аристодема.

Ночью Талос долго лежал на своей соломенной подстилке, не смыкая глаз. Тысячи мыслей вихрем проносились в его голове, сердце бешено колотилось, как в тот день в долине, когда с ним заговорил таинственный воин. Он встал, снял со стены лук Критолаоса и крепко сжал обеими руками. Лук был гладким и холодным, как мысль о смерти. Талос закрыл глаза: сердце заколотилось еще сильнее, в висках застучало, и он медленно лег на подстилку. Вот что увидели его закрытые глаза.

…Они увидели на вершине скалистой горы город, окруженный мощными валами с башнями из гигантских каменных валунов. Город, окутанный облаком пыли… Внезапно поднялся порывистый ветер и разогнал густой туман, клубившийся над иссохшими полями. И появились те самые воины, которых Талос видел на равнине. Город, в котором, казалось, не осталось ни души, оцепили тысячи воинов, облаченных в сверкающие доспехи; огромные шлемы скрывали их лица. Воины возникали из-за скал, из-за кустов, вырастали из-под земли, словно призраки, ведомые барабанной дробью, доносившейся неведомо откуда. Их ряды становились все плотнее, шаг – равномернее. Щиты воинов сомкнулись и сформировали бронзовую стену, напоминавшую чудовищные клешни, которые вот-вот стиснут безлюдный город. Страшный круг сжимался, и у Талоса перехватило дыхание. Он пытался открыть глаза, выпустить роговой лук, но тщетно.

Вдруг по городу разнесся отчаянный, страшный крик, громом прокатившийся по окрестностям. Городские стены внезапно ожили, и на них возникли многочисленные воины. Но это были иные воины: странные доспехи покрывали их тела, огромные щиты из бычьих кож свисали с их плеч, а кожаные шлемы не скрывали лиц. Это были лица мужчин, юношей, стариков с седыми бородами… Тем временем к стенам стали прислоняться сотни лестниц, по которым взбирались тысячи вооруженных врагов… Когда они почти поднялись наверх, люди расступились, и на вершине самой высокой башни появился гигантский воин в сияющих бронзовых доспехах. На его поясе висел меч с янтарной рукоятью.

В глазах Талоса помутнело, а сердце забилось медленнее, в такт барабанной дроби. Он стал внимательнее следить за происходящим, но казалось, что временами картина куда-то пропадала… Воин держал на руках безжизненное тело молодой женщины, прикрытое черной тканью. Черная ткань, лепестки крови на груди, облако волос. Как же Талосу хотелось погладить эти нежные бледные губы… Талосу-калеке…

И снова раздались раскаты барабанной дроби, сердце застучало быстрее. Бронзовые воины устремились к городским стенам, напоминая реку, вышедшую из берегов в половодье. Мечи их пробивали огромные щиты из бычьих шкур, пронзали кожаные кирасы. Сотни людей подступали к человеку, который продолжал стоять на самой высокой башне. Он бережно опустил хрупкое тело женщины наземь и бросился на врагов, размахивая мечом с янтарной рукоятью. На него напали со всех сторон, и его захлестнула волна врагов, но он показался вновь, подобно быку, окруженному стаей волков. Затем наступила тишина… Среди дымящихся руин послышались медленные, тяжелые шаги. Мертвы, все мертвы. Облако пыли, нанесенной горячим, удушливым ветром, медленно садилось на изуродованные тела, на разрушенные стены, на падающие башни… На покрытом копотью валуне сидел человек. Это был сгорбленный старик, закрывший ладонями лицо, залитое слезами. Старик поднял седую голову, и Талос увидел лицо, искаженное страданием. Это было лицо Критолаоса!

Лицо Критолаоса, озаренное лучом восходящего солнца, было обращено к Талосу. Старик что-то говорил, но Талос ничего не слышал, будто его разум и чувства еще не возвратились из иного мира. Внезапно он осознал, что сидит на соломенном тюфяке, а Критолаос твердит:

– Пора, Талос, солнце уже взошло, мы должны отвести отару на пастбище. Что с тобой? Ты странный какой-то. Наверное, ты плохо спал и не успел отдохнуть. Пойдем, свежий воздух пойдет тебе на пользу, вода из источника взбодрит тебя. Мама уже налила молока в миску, одевайся и иди к ней, – добавил он и вышел.

Талос вздрогнул и обхватил голову руками. Он осмотрел комнату, ища глазами лук, который давеча отдал ему Критолаос. Но лука нигде не было. Он стал судорожно искать его под соломенным тюфяком и среди козьих шкур, валявшихся на полу: «Неужели это все приснилось? – подумал он. – Но тогда…» Талос отодвинул занавеску, которая отделяла его постель от остальной части дома, и сел за стол перед чашкой молока, налитого матерью.

– Мама, где дедушка? Я не вижу его.

– Он уже ушел, – ответила женщина, – и сказал, что ждет тебя с овцами у верхнего ручья.

Талос торопливо выпил молоко, положил в сумку ломоть хлеба, взял посох и вышел, направляясь быстрым шагом к указанному месту. Верхний ручей струился с горы неподалеку от дома Талоса. Пастухи горы Тайгет назвали его так, чтобы отличать от другого ручья, который протекал по большой поляне, на краю леса, туда они обычно вечером приводили скот на водопой, перед тем как отвести в загоны. Талос стремительно пересек поляну, вошел в лес и свернул на тропу, ведущую вверх. Через пару сотен шагов он увидел Критолаоса: старик гнал отару с помощью верного Криоса. Талос подбежал к нему:

– Дедушка! Послушай, я…

Он не успел договорить.

– Я знаю, ты потерял лук, – улыбнулся в ответ старик и распахнул плащ. – Вот он, мальчик. Лук в надежных руках, как видишь.

– Клянусь Зевсом, дедушка! Утром я везде искал его и ужасно испугался. Почему ты взял его с собой и почему не подождал меня, как обычно?

– Я не хотел, чтобы ты задавал лишние вопросы при матери.

– Выходит, она не должна знать…

– Нет, вчера она прекрасно знала, куда я повел тебя и что хотел показать. Но больше она ничего не знает и не должна знать. Женское сердце – легкая добыча для тревоги. Теперь следуй за мной, – сказал Критолаос и вернулся на тропу, пряча лук под плащом.

Некоторое время они шли бок о бок, пока Талос вновь не заговорил.

– Дедушка, зачем ты взял лук и почему ты его прячешь?

– Первый вопрос справедлив, – ответил старик, – второй – глуп.

– Ладно, илоты не носят оружие, потому что им запрещено. Тем более, что это оружие…

– Особенное и крайне необычное!

– Хорошо. Тогда могу я получить ответ хотя бы на первый вопрос?

– Верно, Талос… Ты имеешь право на ответ, – сказал Критолаос и остановился на тропинке. Криос к тому времени уже понял, куда они идут. Он направил отару по тропинке, ведущей на небольшую травянистую поляну перед верхним ручьем.

– Итак, я хочу, чтобы ты научился обращаться с этим оружием так же искусно, как это делал великий Одиссей.

– Но как это возможно, дедушка, ты уже очень стар, а я…

– Ты просто должен поверить в себя, – сурово ответил Критолаос. – А что касается меня… Поверь, не зря я дожил до этого возраста!

Они вышли на небольшую поляну. Овцы стали мирно пастись на лужайке под присмотром Криоса, притаившегося за кустом. Критолаос огляделся и осмотрел вершины соседних холмов, чтобы убедиться, что вокруг никого нет. Затем он сбросил плащ и передал лук Талосу.

– Выходит, я слишком стар, не так ли? – спросил он язвительным тоном. – Послушай меня, птенец, – продолжил он, подмигнув. – Кто научил великого Ахилла владеть оружием?

– Старый Хирон, кентавр, кажется.

– Правильно. Кто научил великого Одиссея владеть луком?

– Отец его отца, в лесах Эпира.

– Молодец, – удовлетворенно рассмеялся старик. – Я было испугался, что все твои мозги ушли в бороду. Как видишь, опыт старших помогает таким невежественным и тщеславным юношам, как ты, стать доблестными мужами.

Талос почесал подбородок и подумал, что пушок на нем не очень-то напоминает бороду. Затем его лицо приняло серьезное выражение, и он крепко сжал лук обеими руками.

– Не так, ради Геракла! Это не посох, которым ты гоняешь коз в загоне. Аккуратнее. Видишь эту часть, покрытую серебром? Это рукоять. За нее ты должен крепко ухватиться левой рукой. – (Мальчик кивнул и взял лук так, как показал старик.) – Очень хорошо, – продолжил Критолаос. – Правой рукой натягиваешь тетиву, благодаря которой стрела летит вперед.

– Здесь же нет тетивы, – озадаченно сказал Талос.

– Еще бы! Если бы здесь была тетива, лук бы давно пришел в негодность. Тетиву натягивают только тогда, когда нужно стрелять; потом снимают. Если этого не сделать, лук искривится и утратит всю гибкость и мощь. Не переживай, вот тетива. – Он начал рыться в своем мешке. – Я сам ее смастерил из бычьего сухожилия много недель назад втайне от тебя, надо натянуть ее на лук. Будь осторожен! Поставь лук одним концом на землю и крепко держи в вертикальном положении левой рукой… Вот так. Зацепи тетиву за нижнюю петлю и прикрепи другой конец к верхней части лука.

– Она слишком короткая, я не достаю!

– Разумеется! Если бы тетива доставала, у лука не было бы силы, а тебе не хватило бы длины рук, чтобы натянуть ее. Чтобы дотянуться до верхней части, надо согнуть лук. Для этого надо навалиться всем телом на верхний рог. Одновременно правой рукой поднимай верхний край тетивы, чтобы кольцом зацепиться за верхний крючок… Легко, не так ли?

– Легко сказать, – фыркнул мальчик и попытался исполнить указания Критолаоса. – Но эта штука очень жесткая. Лук не сгибается, и вообще… – Талос упал духом и остановился. – …И вообще, тетиву так трудно натянуть. Ничего себе! Дедушка, если бы я сейчас защищался от настоящих врагов, они бы давно порубили меня на кусочки. А я висел бы себе, как дурак, на этой штуковине, которая не хочет гнуться. Боюсь, ты зря поверил в меня. Ты, может, и похож на Хирона или Лаэрта, но я не великий Ахилл и не доблестный Одиссей. Я Талос-калека.

– Когда ты перестанешь жалеть себя, – пробурчал Критолаос с раздражением, – и хныкать, как ребенок, я покажу тебе еще некоторые вещи, которые ты должен усвоить. Первая из них: не думай, что всему можно научиться легко и сразу. Стрелять из лука, конечно, непросто. Но трудности укрепляют силу духа. Тебе надо тренировать не мышцы, а веру в собственные силы. Довольно болтать, бери лук и слушайся меня, ради Геракла!

Старик произнес речь таким строгим тоном, что Талос и не вздумал возразить; он проглотил комок, застрявший в горле, и левой рукой вцепился в верхний рог, а правой ухватился за тетиву. Крепко сжав зубы, он сосредоточил все силы и уперся левым коленом в лук. Затем напряг мышцы до предела и стал тянуть тетиву, прилагая равномерное и непрерывное усилие.

– Вот так, мальчик, вот так, сожми покрепче! – сказал Критолаос и вдруг вспомнил, как давным-давно произнес те же самые слова. Он увидел детскую ручонку, сжимавшую его указательный палец, протянутый над корзиной младенца… Далекий свет заката, пробивавшийся сквозь дверь. Длинные вечерние тени… Изображение растворилось так же внезапно, как всплыло в памяти старика, и Критолаос увидел потное лицо Талоса. Его покрасневшие глаза радостно сверкали, в левой руке он сжимал прирученный лук, а правой пощипывал тетиву, которая вибрировала и тихо гудела в ответ.

– Ты про это говорил, дед? – спросил Талос с улыбкой. Критолаос уставился на него взволнованным и изумленным взглядом.

– Ты натянул тетиву лука Аристодема, – сказал он с дрожью в голосе.

Мальчик посмотрел на сверкающее оружие, затем поднял счастливый взгляд и встретился глазами со стариком, чей взор увлажнился слезами.

– Лук Критолаоса… – пробормотал он.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как Критолаос взялся обучать Талоса стрельбе из лука. Ни единого дня не обходилось без усердных занятий, которым мальчик всецело отдавался под руководством старика. Хотя Талос нередко поддавался унынию, упорство учителя брало верх. К концу осени, когда первые холода начали подступать к склонам Тайгета, мальчик научился свободно управляться с луком. Благодаря постоянным тренировкам, руки его стали крепкими и мускулистыми, тело налилось силой. Ему едва исполнилось шестнадцать, но выглядел он не мальчиком, а мужчиной.

Критолаос, напротив, угасал. Казалось, что сила, расцветающая в мышцах ученика, покидала уставшее тело старого учителя. Дух его стал стремительно ослабевать из-за непрерывных занятий. Его непрестанно тревожило чувство страха, он боялся, что не успеет исполнить свое предназначение, что времени осталось очень мало. Стремление успеть помогало старику найти силы, необходимые для тренировок с Талосом. Их упражнения становились все сложнее. Занятия проходили в укромных долинах или на полянах, скрытых от посторонних глаз. Талос научился изготовлять стрелы, безупречно их уравновешивать и стрелять с точностью и силой. Поначалу лук из-за длительного бездействия нехотя покорялся Талосу и несколько раз даже чуть было не треснул. Однако упругость его постепенно восстанавливалась: для этого Талос смазывал лук бараньим жиром и прогревал его на огне.

Приближался день главного испытания. Испытания, которое должно было стать инициацией Талоса, доказательством его мужественности. Он радовался тому, что становится сильнее и проворнее. Однако по ночам, когда он долго лежал на своем тюфячке и не мог заснуть, его посещали разные тревожные мысли. Он не мог понять, зачем старик проводил постоянные и порой изнурительные занятия. Критолаос научил его пользоваться не только луком, но и посохом, и кизиловый посох превратился в руках Талоса в гибкое и грозное оружие. Защита стада от разбойников и хищников, вероятно, была довольно веской причиной, но она не могла полностью объяснить необходимость проводить столь усердные тренировки. Сколько Талос ни ломал себе голову, он не мог найти ответа. К тому же его беспокоило стремительное ухудшение здоровья Критолаоса. Старик заметно сутулился и с трудом держался на ногах. Порой казалось, что свет в его усталых глазах вот-вот погаснет.

Глава 3. Чемпион

День, на который Критолаос назначил главное испытание, выдался ясным, но очень ветреным.

Они рано встали и быстрым шагом поднялись к верхнему ручью. Талос сбросил плащ и умылся холодной родниковой водой. Затем Критолаос молча подал знак, и юноша взял лук, перекинул через плечо колчан из овчины и отошел шагов на тридцать. Старик подошел к молодому и стройному кизиловому деревцу, ухватился за его верхушку и согнул ее почти до земли. Затем он повернулся к Талосу.

– Внимание! – крикнул он. – Когда отпущу, считай до трех и стреляй. Все понял?

– Да, очень хорошо, – ответил Талос, снимая колчан.

Критолаос задумал чрезвычайно трудное испытание: нужно было попасть в маленькую и быстро движущуюся цель, точно рассчитав силу и направление ветра. Талос взглянул на листву на верхушках деревьев, а затем на мишень, на таком расстоянии казавшуюся крохотной. Он выбрал длинную, довольно тяжелую стрелу и медленно встал в позу стрелка.

– Вот! – крикнул Критолаос, отпустил верхушку дерева и отошел. Верхушка засвистела в воздухе, как плеть, и стала быстро раскачиваться. Талос следил за движениями мишени, затаив дыхание и держа левую руку на рукояти. Затем он выстрелил. Тяжелая, идеально сбалансированная стрела с тупым грохотом пробила кору дерева и упала в траву.

– Я потерпел неудачу. Проклятие! – гневно воскликнул Талос и помчался к еще качавшейся мишени.

– Нет, мой мальчик, ты попал! Во имя Геракла! – сказал вполголоса старик и посмотрел на дерево. – Великий Зевс! Ты попал с тридцати шагов в движущуюся мишень. Да еще и в ветреную погоду. – Критолаос поднял голову и посмотрел на запыхавшегося юношу. – Ты попал, понимаешь? Неужто ты надеялся попасть в середину? Талос, понимаешь, что это значит? У тебя все получилось всего за несколько месяцев…

Старый пастух дрожал от волнения. Было видно, с каким нетерпением он ждал этой минуты. Его ноги тряслись.

– Подожди, помоги мне сесть, мой мальчик. У меня дрожат колени… Подойди, сядь рядом. Вот так. Теперь послушай, мой мальчик: ты станешь великим лучником, таким же великим, как Аякс, сын Оилея, или как Одиссей…

Талос рассмеялся:

– Не забегай вперед, дед. Не кажется ли тебе, что ты слишком много болтаешь своим беззубым ртом? Мне просто повезло! Это была случайность.

– Ах ты, дерзкий маленький сорванец! – воскликнул Критолаос, щуря свое морщинистое лицо. – Я расшибу посох о твою спину, чтобы ты научился уважать старших!

Талос увернулся от палки, которую старик шутливо бросил в него, побежал к лесу и позвал собаку:

– Сюда, Криос! Беги, дурачок, лови меня!

Собака бросилась за юным хозяином, весело лая и виляя хвостом. Это была старая игра, в которую они играли тысячу раз. Не успел пес догнать его, как Талос застыл на месте: около большого букового пня стоял человек, закутанный в тяжелый серый плащ; лицо его скрывалось под капюшоном. Он пристально посмотрел на юношу, затем схватил вязанку хвороста и поспешил прочь. Тем временем подоспел Критолаос, растерянный и запыхавшийся, и взял Талоса за руку.

– В чем дело, дедушка? Неужели ты никогда не видел путников?

Критолаос молча посмотрел на удалявшуюся фигуру в капюшоне и передал Талосу лук.

– Убей его, – холодно приказал Критолаос.

– Ты с ума сошел, зачем мне его убивать? Я даже не знаю, кто он, он не сделал мне ничего плохого.

– Он видел, как ты стрелял из лука. Он не один из нас, он спартанец. Ты должен убить его. Стреляй, пока можешь. – Старик был потрясен и испуган.

– Нет, не могу, – спокойно ответил Талос. – Если бы на меня напали, возможно, я бы выстрелил. Но в спину безоружного человека я стрелять не буду.

В тот день Критолаос долго молчал, несмотря на попытки Талоса успокоить его. Старик был огорчен до глубины души, как будто все его надежды разбились в один миг. Прошло уже несколько дней, а он все не успокаивался. Наоборот, казалось, он тревожился все больше. На пастбище старик принимал бесконечные меры предосторожности и почти перестал брать ученика на тренировки с луком. А если и брал, то искал самые уединенные места, в стороне от тропинок. Словом, он вел себя так, словно чувствовал, что за ним шпионят. Он вздрагивал от любого шороха, и глаза его тут же наполнялись ужасом. Все это очень тревожило Талоса.

Прошли дни, месяцы, наступила поздняя весна. Однако ничего подозрительного так и не произошло. Критолаос начал постепенно успокаиваться, но он так ослаб, что перестал выходить на пастбище и часами неподвижно сидел на скамье возле дома. Мужчины из соседних домов останавливались по дороге на пастбища, чтобы поздороваться с ним и перекинуться парой слов; все они как-то особенно заботились о нем, словно чувствовали, что дни старика сочтены. По вечерам Талос возвращался со стадом и собакой и, закончив работу, садился у ног деда, чтобы поговорить. Талос рассказывал ему о занятиях с луком. Иногда он уходил на дальние пастбища и целыми сутками не возвращался домой, ночуя в шалаше из веток и сучьев.

Однажды в конце весны он оказался на одном из склонов горы Тайгет, неподалеку от дома. Накануне вечером Критолаос почувствовал себя плохо, и Талос решил не уходить далеко. При необходимости мать могла легко найти его или отправить кого-нибудь за ним. День выдался жарким. Около полудня юноша уселся в тени, чтобы отдохнуть и посмотреть на долину, где серебрились оливковые деревья. Позади виднелся длинный участок дороги, идущей с севера и казавшейся пустынной. Талос слышал от товарищей, работавших в городе, что грядут большие перемены. Рыбаки из Гитиона, которые по ночам привозили рыбу на рынок, поговаривали, что с востока надвигается огромный флот и сотни кораблей с длинными бронзовыми рострами бороздят волны. Сам великий царь послал их из своей империи за море, чтобы объявить войну афинянам.

Талос имел весьма смутное представление о том, что происходит за пределами родной горы. От Критолаоса он слышал о других народах Греции, но никогда не видел никого, кроме жителей Тайгета и спартанских воинов. Он не понимал, зачем этому великому царю воевать с таким маленьким городом, как Афины. Зачем ему понадобились эти корабли? Талосу подумалось, что все же, если рыбаки из Гитиона говорили правду, было бы любопытно взглянуть на такой корабль. До него доходили слухи о таких огромных судах, что на одном из них могли бы разместиться жители целого поселения. Хотя, вероятнее всего, это были просто выдумки. И все же в воздухе витало нечто необычное: Талос видел почти каждый день, как по дорогам, идущим к северу и к морю, маршировали отряды воинов. Пастухи и крестьяне в горах боялись, что вот-вот начнется большая война и им тоже придется уйти за воинами, чтобы служить им и подносить оружие.

Задумавшись, Талос рассеянно смотрел на долину. Вдруг на северной дороге он краем глаза заметил какое-то движение – небольшую черную точку в клубе пыли. Талос присмотрелся повнимательнее и увидел, как кто-то бежит прямо под палящим солнцем по дороге, ведущей из Аргоса в Спарту.

Его охватило любопытство. Он встал, чтобы посмотреть на человека вблизи, и спустился по склону горы к небольшому источнику, журчавшему у обочины дороги. Дойдя до него, он присел на краю каменной ванны, в которую стекала родниковая вода.

Когда бегун поравнялся с Талосом, юноша смог рассмотреть его получше. За спиной у человека был небольшой сверток, на поясе висел кинжал. Короткий хитон, доходивший до паха, указывал на то, что перед Талосом был воин. Человек подошел к источнику и остановился; юноша увидел, что он весь покрыт пылью и потом. Еще он заметил, что человек как-то необычно дышал, шумно выдыхая воздух и ритмично раздувая широкую грудь. Он набрал в ладони воды, умылся, вымыл руки и ноги, а затем, сняв хитон, обмыл все тело ледяной водой горного источника. От ее прикосновения человек вздрогнул.

Талос улыбнулся:

– Холодно, да?

– Да, юноша, но холодная вода полезна. Она укрепляет мышцы и тело, восстанавливает силу в уставших ногах.

Мужчина был почти обнажен. У него было крепкое тело, сильные руки, широкая грудь и длинные мускулистые ноги. Талос внимательно наблюдал за ним. Он был воином, но юноша не мог понять, откуда он. Речь его была несколько необычной и певучей, а приятные манеры внушали доверие. Талос с изумлением отметил, что с этим человеком необычайно легко беседовать, несмотря на то что он был воином. Незнакомец оделся.

– До Спарты далеко? – спросил он.

– Недалеко, бегом ты быстро доберешься. Смотри, за поворотом той дороги увидишь город, не пропустишь. А что ты будешь делать в Спарте? Ты не спартанец. Ты, наверное, пришел издалека, – добавил он. – Я никогда не слышал такой речи, как у тебя. Даже мессенские пастухи или рыбаки, которые приезжают на рынок из Гитиона, говорят по-другому.

– Значит, ты наблюдал за мной. Быть может, ты шпионил?

– Нет, просто я был наверху с овцами и случайно увидел, как ты бежишь по дороге. Я впервые увидел человека, который может так долго бежать. Не скажешь мне, кто ты и откуда?

– Конечно скажу, мальчик. Я – Фидиппид из Афин, победитель последней Олимпиады. А кто ты?

– Я Талос, – ответил юноша и посмотрел незнакомцу прямо в глаза.

– Талос, и все?

– Талос-калека.

Незнакомец замолчал, на мгновение растерявшись.

– Что случилось с твоей ногой? Может быть, ты упал со склона горы?

– Нет, – ответил Талос тихим голосом. – Дед Критолаос говорит, что повитуха слишком резко достала меня из чрева матери. Но я отнимаю у тебя время, тебе, наверное, пора.

– Ты прав, Талос, мне надо идти. Но если я не отдохну хоть чуть-чуть, сердце мое разорвется: я покинул свой город позавчера, на рассвете.

Талос удивленно посмотрел на него:

– Этого не может быть, я точно знаю, что Афины находятся по ту сторону моря. Ты не мог пройти весь этот путь пешком.

– Поверь, все так и было. Фидиппид не лжет, мальчик. Вчера до захода солнца я был в Аргосе.

– Я верю. Но дед Критолаос говорит, что до Афин почти неделя пути.

– Твой дед Критолаос, должно быть, очень много знает… Может быть, он даже знает, кто такой Фидиппид, – ответил атлет с улыбкой.

– Мой дедушка Критолаос знает все. Уверен, он слышал о тебе. Он рассказывал про Олимпиаду и про долину, где проходят соревнования атлетов. Там течет река, которая берет свое начало недалеко отсюда, в наших горах. И вот, – продолжил Талос, – ты проделал этот путь всего за два дня. Ты, наверное, так торопишься потому, что должен передать какую-то важную весть.

– Да, очень важную. Эта весть важна не только для меня, но и для всех греков.

Вдруг Фидиппид нахмурился, в его ясных глазах мелькнула тень.

– Кажется, я знаю, что это за весть, – сказал Талос. – Рыбаки из Гитиона рассказывали, что царь земли, где восходит солнце, послал сотни кораблей с солдатами, чтобы они грабили острова.

– Не только острова, – мрачно ответил атлет. – Они уже высадились на материке. Целый рой воинов, похожий на саранчу, разбил лагерь на берегу моря в двухстах стадиях от Афин, в местечке под названием Марафон. Все наши воины уже там, но их слишком мало, чтобы отразить такое войско. Ночью костров во вражеском лагере так много, что они напоминают звезды в небе. Носы их кораблей высоки, как башни, у них тысячи коней, колесниц, слуг.

– Ты пришел просить помощи у спартанцев, не так ли? Они вам не помогут: мой дед Критолаос говорит, что спартанцы – свирепые воины, самые сильные, но они туповаты и дальше своего носа не видят. К тому же, как ты знаешь, их город не защищен стенами. Поэтому они неохотно покидают его и никогда не оставляют без защиты. Это тоже глупость; если бы они построили стены, им хватило бы нескольких человек, чтобы оборонять его. Тогда основная масса воинов могла бы уйти, чтобы заранее защитить граждан от опасности. Вместо этого они сидят и ждут, когда опасность достигнет берегов реки Эврот.

– Талос, ты мудр не по годам, у тебя быстрый ум. Однако я надеюсь, что ты не слишком расстроишься, если хоть раз твой дед окажется не прав. Насчет скудоумия спартанцев он ошибается. Им придется выслушать меня. Если они позволят врагу уничтожить нас, то завтра наступит их черед. И от Афин уже ничего не останется, помочь им будет некому.

– Я понимаю. Жаль, что уговаривать тебе придется не меня, а спартанцев; что касается меня, то если бы я мог… Я был бы рад сражаться с тобой бок о бок. Мне почему-то кажется, что ты умеешь очень красиво говорить. В Афинах все такие, как ты?

Атлет улыбнулся:

– В Афинах есть люди, которые умеют говорить лучше меня.

– Вряд ли, – сказал Талос, покачав головой. – Ты выиграл Олимпийские игры.

– Это правда, мальчик, но в моем городе ценится не только сила. Ум для нас гораздо важнее. Наши граждане стараются выбирать для управления городом мудрейших людей, а не сильнейших.

– Ты хочешь сказать, что в твоем городе народ сам выбирает правителей? Разве у вас нет царей?

– Нет, Талос. Когда-то они были, но теперь нет.

– Должно быть, у вас очень необычный город!

– Возможно, ты прав. Мне кажется, что тебе бы понравилось у нас.

– Не знаю. Как ты думаешь, существует такая страна, в которой хорошо живется рабам?

Атлет встал и с печалью посмотрел на юношу.

– Мне пора идти, – сказал он и собрался уходить.

Вдруг он обернулся, снял с руки кожаный браслет, украшенный медными заклепками, и протянул Талосу.

– Это тебе на память, Талос. Я носил его на Олимпиаде, вряд ли он мне еще понадобится. А ты когда-нибудь вспомнишь Фидиппида…

Он затянул пояс и бросился бежать в сторону Спарты. Талос застыл в изумлении, а затем ринулся вслед за бегущим атлетом.

– Чемпион! Чемпион! – (Фидиппид приостановился и обернулся.) – Удачи тебе!

Атлет поднял правую руку в знак приветствия и вновь побежал, исчезая в ослепительных лучах солнца.

Афинянин сидел перед благородным Аристархосом, завернувшись в белоснежный паллиум. Аристархос внимательно слушал его.

– Благодарю тебя за гостеприимство, Аристархос. Благородство и доблесть Клеоменидов широко известны в Афинах, и для меня большая честь сидеть за твоим столом.

– Для меня это тоже большая честь, Фидиппид. Этот дом гордится тем, что принимает чемпиона Олимпии. Ты одолел наших лучших юношей, а спартанцы знают цену достойному соперничеству. К сожалению, мой стол накрыт скромно, и я не смогу угостить тебя изысканными яствами. Мне известно, что афиняне подшучивают над нашей кухней, в особенности над черной похлебкой. Однако, как видишь, я не принуждаю тебя к знакомству с этим блюдом местной кухни.

– Я сожалею об этом, благородный Аристархос. Мне было бы крайне любопытно попробовать его.

– Боюсь, что оно мало порадовало бы тебя. Я хорошо помню лицо Аристагора Милетского, когда тот отведал нашу похлебку на приеме, устроенном по случаю его миссии в Спарту восемь лет назад. Впрочем, как тебе хорошо известно, исход той миссии нельзя назвать благоприятным. Он просил наших царей послать пять тысяч воинов для поддержки восстания против великого царя персов. Пять тысяч воинов составляют бо́льшую часть нашего войска: послать их за море было таким риском, на который мы никак не могли пойти.

– Да, вы отказали ему в помощи в отличие от Афин. Мы до сих пор расплачиваемся за этот щедрый жест. Но собрание пришло к выводу, что необходимо помочь эллинским городам, которые восстали против великого царя. Ты согласен, что это решение было справедливым?

– Не следует ли из твоих слов, что ты осуждаешь отказ наших правителей удовлетворить требования Аристагора?

– Это не совсем так, Аристархос, – тут же ответил афинянин, поняв, что задел чувства хозяина. – Я понимаю, какой трудный выбор стоял перед Спартой.

– Дело не в этом, Фидиппид. Поначалу нам казалось, что Аристагором движут благородные идеалы. Он рассказал, в каких тяжелых условиях живут греческие города Азии под игом великого царя. Мы полагали, что единственным его желанием было освободить их. Речь, которую он произнес перед общиной равных, была столь пылкой, что привела наших воинов в восхищение. Но тебе известно, что спартанцы не привыкли к красноречию. Мы простодушные, несловоохотливые люди. Однако мы не глупцы. Эфорам, которые вместе с царями управляют нашим городом, было известно о попытках Аристагора завоевать греческий остров Наксос с помощью персов. Он хотел угодить великому царю, когда тот был во Фракии и сражался со скифами на реке Истр. Жители Наксоса отразили нападение, а персидские военачальники возложили всю ответственность за эту неудачу на Аристагора. Тогда он испугался гнева великого царя и воспользовался конфликтом между персидскими и греческими командирами, чтобы начать восстание. Разумеется, греки Азии последовали за ним, и это лишний раз свидетельствует об их желании освободиться от персов. Нам же было хорошо известно, что Аристагор действовал, исходя из личных интересов. Если свобода греков была столь важна для него, с какой целью он пытался завоевать остров Наксос? Словом, у нас были все основания полагать, что его восстание против персов являлось попыткой защититься от гнева великого царя после его возвращения с войны против скифов. Не согласишься ли ты, – продолжил Аристархос, подливая вина в кубок гостя, который внимал каждому слову хозяина, – что трудно доверять человеку, который оказался в безвыходном положении и пытается выдать свои действия за искреннее стремление к свободе. Впрочем, ты, вероятно, знаешь обо всем этом лучше меня.

– Да, кое-что мне известно, – ответил Фидиппид, – но продолжай, пожалуйста, ибо мне крайне интересно узнать твои мысли по поводу этих событий.

– Итак, – продолжил Аристархос, – община равных приняла решение, но окончательное слово оставалось за эфорами и царями. Они уже слышали об этом человеке, и у них сложилось довольно дурное мнение о нем. Мне вспоминается эпизод, который, возможно, вызовет у тебя улыбку. Однажды я был в доме царя Клеомена, у которого как раз гостил Аристагор. В тот день гость недавно проснулся и сидел, пытаясь согреть руки под плащом (в царском доме огонь разжигали только после захода солнца). Тем временем слуга завязывал ему обувь. Маленькая дочь царя, которой едва исполнилось шесть лет, показала на Аристагора пальчиком и воскликнула: «Взгляни, отец, у нашего гостя нет рук!» Клянусь тебе, мне пришлось отвернуться и прикрыть рот, чтобы не разразиться хохотом. Человек, представившийся вождем восстания, даже шнурки себе завязать не мог!

– Выходит, мы, афиняне, чрезмерно доверились Аристагору, – сказал Фидиппид с горькой улыбкой.

– О нет, друг мой. Этими словами я не намеревался критиковать действия афинян, ибо в то время вы проявили немалую щедрость. Решение послать корабли и войска на помощь восставшим, безусловно, не было основано только на просьбе Аристагора. Ведь с Ионией, вашей колонией в Азии, вас связывают кровные узы. Ваше стремление помочь им вполне понятно. Наш отказ был обусловлен естественным недоверием: нам показалось, что этот человек пытался втянуть Спарту в опасную затею, порожденную, в первую очередь, его честолюбием.

– Я понимаю твои слова. Но суть в том, что персы уже в Греции, и свобода всех эллинов под угрозой.

Спартанец задумался, теребя бороду левой рукой, затем продолжил свою речь.

– Понимаю, – ответил он, – что сейчас бессмысленно упрекать вас за события прошлого. Конечно, мы, спартанцы, могли бы заявить, что, если бы Афины не вмешались тогда в дела Азии, то персов сейчас в Греции бы не было. Вы, афиняне, в свою очередь, можете возразить, что если бы тогда Спарта вмешалась в дела Ионии, то экспедиция, возможно, увенчалась бы успехом.

– Согласен с тобой, Аристархос, но сейчас ситуация безвыходная. Спарта обязана выступить на нашей стороне. Вместе мы победим, порознь будем разбиты. Сегодня враг угрожает Афинам и всем городам Аттики, но уже завтра он будет у ворот Коринфа, Мегары и самой Спарты. У царя персов сотни кораблей, с которых могут высадиться десятки тысяч воинов в любой точке Эллады.

– Эту речь ты произнес сегодня на собрании, и она звучит весьма убедительно.

– Ты думаешь?

– Конечно. Если я знаю свой народ, то знаю и то, что твои слова произвели должное впечатление. Ваши правители сделали отличный выбор, отправив в Спарту чемпиона Олимпии, а не политика. Спартанцам легче поверить в доблесть, чем в изящные слова.

– Значит, ты думаешь, что завтра я смогу вернуться в Афины с обещанием немедленного вмешательства вашей армии?

– Скорее всего, ты получишь договор о союзе. Что же касается немедленного вмешательства…

– Что же? – с тревогой спросил Фидиппид.

– Боюсь, тебе придется подождать до полнолуния, когда состоится празднество в честь богини Артемиды. Тогда соберется и совет старейшин для одобрения решения эфоров.

– Но это лишено всякого смысла! – в отчаянии воскликнул афинянин. Затем, заметив, что его собеседник нахмурился, добавил: – Прости меня, но ожидание полнолуния равносильно отказу. Персы могут напасть в любой момент.

Аристархос встревожился и провел рукой по лбу.

– Вы сможете выдержать осаду в городских стенах до нашего прибытия.

– Бросив деревни на разграбление и разрушение? Десятки ничем не защищенных деревень, которым совершенно не на что надеяться. Разве ты не слышал, что натворили персы в Эритрее? Весь остров Эвбея был разрушен, и в конце концов городу пришлось сдаться. Все население было обращено в рабство. Нет, Аристархос, выбора у нас нет. Мы обязаны остановить их на берегу, но без помощи нам не справиться… Боюсь… – уныло закончил Фидиппид и замолчал, опустив голову на руки.

– Я понимаю, – ответил спартанец, нервно шагая по комнате, – но пойми и ты, таков наш закон. Я не понимаю, каким образом…

– Выходит, надежды нет…

– Послушай, Фидиппид, завтра я выскажусь в пользу твоей просьбы, в пользу немедленного вмешательства нашей армии. Это все, что в моих силах. В худшем случае вам придется потянуть время. Полнолуние не за горами, и через неделю мы сможем стоять бок о бок на поле битвы у Марафона. Можешь мне поверить, я говорю совершенно искренне. И это то, чего желает мое сердце.

– Я верю тебе, – сказал чемпион, тепло пожимая руку спартанского воина, – и твои слова меня утешают. Надеюсь, твои сограждане тебя услышат. Я уверен, что вместе мы победим, и тогда настанет мой черед отплатить за гостеприимство, которое ты столь щедро мне оказал. А сейчас прошу меня извинить, я устал и хотел бы удалиться. Пусть ночь принесет совет тебе, благородный Аристархос, а также твоим согражданам, в чьих руках сейчас находится судьба не только моей родины, но и всей Эллады.

– Да будет это угодно богам, – ответил Аристархос, затем встал и проводил гостя в его покои.

– Бритос! Бритос! Беги! Смотри, возвращаются наши воины, первые ряды уже выходят на дорогу из Аргоса!

– Я иду, Агиас, подожди меня!

Два юноши бежали по дороге, ведущей от центра города к северным воротам. Они миновали толпу женщин, стариков и юношей, собравшихся на главной улице, и им удалось занять хорошие места. Предупрежденные гонцом пятеро эфоров уже стояли у ворот и ожидали прибытия армии.

– Смотри, Агиас, – сказал Бритос своему другу, – это командир войска, а вот и царь.

На черном породистом коне в окружении своей охраны ехал царь Клеомен. Его плечи слегка ссутулились, а всклокоченная борода выдавала его возраст.

– Странно, – сказал Бритос, – я не вижу отца. Как родственник царя он должен быть рядом с ним.

– Не волнуйся, – успокоил его Агиас, – сражения не было, а значит, не было и потерь; так сказали эфорам гонцы. Говорят, наши воины прибыли на место сражения, когда афиняне уже выиграли битву. Поле Марафона все было усеяно трупами персов. Но скоро мы все узнаем: смотри, царь встретился с эфорами. После полудня глашатай расскажет на агоре, как все было.

Юноши подошли к колонне воинов, входивших в город. Увидев родных и близких, воины разбили строй.

– Смотри, это мой брат Адеймантос. Пойдем разузнаем все у него. Наверное, он знает, где твой отец, – сказал Агиас, указывая на гоплита из арьергарда. – Смотри, – добавил он, – твоя мать и твоя кормилица тоже здесь. Наверное, они переживают.

Оставив свое место, юноши побежали навстречу Адеймантосу, который как раз выходил из рядов и снимал тяжелый шлем. Агиас чуть не выхватил шлем у него из рук.

– Дай нам оружие, Адеймантос. Мы его сами понесем, ты же устал.

– Да, мы принесем его тебе, – добавил Бритос, снимая щит с левой руки гоплита.

Они направились в сторону восточной части города, где находился дом Адеймантоса. После похода воинам обычно разрешалось вернуться к своим семьям, а не в казармы.

– Где мой отец? – тут же спросил Бритос. – Почему он не вернулся с тобой? Женщины моего дома волнуются.

– Не волнуйся, – ответил Адеймантос. – Мать сейчас предупредит кто-нибудь из царских охранников. Твой отец остался на похоронах павшего афинского воина.

Тем временем они добрались до дома. Гоплит вошел в дом, где его ласково встретили члены всей семьи. Он расстегнул доспехи и сел. Одна из женщин приготовила ему ванну.

– Ты не знаешь, о ком идет речь? – с любопытством спросил Бритос. Лицо Адеймантоса нахмурилось.

– Помнишь афинского чемпиона, который прибегал в Спарту, чтобы просить нашей помощи?

– Конечно, – ответил Бритос. – Он гостил у нас во время своего пребывания в городе.

– Чемпион Олимпии? – спросил Агиас.

– Именно так, – ответил его брат. – Когда битва закончилась, персы собрали флот, чтобы попытаться напасть на порт Фалер. Они думали, что там нет никакой обороны. Но афинский командующий послал Фидиппида, чемпиона Олимпии, чтобы объявить о победе и предупредить защитников города о приближающейся опасности. Он пробежал двести пятьдесят стадиев от Марафона до Афин, не остановившись ни разу после того, как все утро сражался на передовой. Это нечеловеческое усилие стоило ему жизни. Он успел добежать до места и передать послание, затем рухнул на землю, убитый усталостью.

Юноши стояли молча, пораженные этой историей.

– Он был справедливым и великодушным человеком и умер смертью воина и чемпиона. Греки никогда не забудут его.

Бритос встал.

– Мне пора, – сказал он. – Мать ждет меня. Увидимся завтра на тренировке, – добавил он, повернувшись к своему другу.

Попрощавшись с Адеймантосом, Бритос вышел на улицу и бодро зашагал к северным воротам, через них вышел из города и повернул направо, в сторону горы Тайгет. Дом Клеоменидов стоял почти у подножия горы. На обочине дороги он заметил небольшую толпу стариков, женщин и детей. Это были семьи илотов, сопровождавших армию спартанцев в качестве слуг и носильщиков. Радость этих людей была безгранична. Они провожали своих близких на войну в страхе и муках. Об армии персов ходили ужасные слухи, и, хотя илоты обычно не участвовали в боях, причина для беспокойства была. В случае победы враги взяли бы их в рабство и увезли в дальние края. Надежды на выкуп или переговоры для этих несчастных быть не могло, ведь их семьям едва удавалось свести концы с концами. Вести о чудовищных расправах, которые персидская армия учинила на островах, лишь усиливали всеобщий страх. Целые народы были высланы в дальние страны без надежды на возвращение.

Юный Бритос смотрел на илотов, не в силах сдержать чувство презрения: эти люди думали только о спасении своих жалких жизней. Ему казалось, что они не заслуживали даже называться людьми. В то же время Бритос ощущал неловкость из-за неудачного похода в Марафон, который ложился тенью на него и на всю касту воинов, к которой он принадлежал. Немыслимая и оглушительная победа афинян пятнала престиж, которым всегда пользовалась спартанская армия. Бритосу казалось, что эти несчастные илоты втайне радовались этому, радовались неудаче своих гордых хозяев.

Когда Бритос был возле дома, голоса илотов утихли, они опустили глаза. Все, кроме одного: какой-то юноша, чуть младше Бритоса, посмотрел ему прямо в глаза со странным выражением лица и тут же направился в сторону горы Тайгет необычной раскачивавшейся походкой.

Глава 4. Щит

Остаток дней этого неспокойного года жители горы провели без потрясений и вскоре вернулись к привычной жизни, ритм которой определялся сменой времен года и работой в полях.

Талос вырос крепким юношей. Ему стало легче ходить, и он начал проводить больше времени со сверстниками. Его домик находился в уединенном месте рядом с верхним ручьем, и почти все его детство прошло вдали от других детей. К тому же илоты жили разбросанно среди полей и пастбищ, потому что спартанцы запрещали им образовывать поселения. Только в рассказах старцев сохранилась память о далеком времени, когда у илотов были свои города, укрепленные стенами и башнями, и о мертвом городе на горе Ифома в самом сердце Мессении. Под старинными развалинами, поросшими мхом, издревле покоились цари илотов. Теперь в разрушенных врагом и временем башнях гнездились вороны и ястребы, среди руин домов росли дикие смоковницы и оливы. По рассказам пастухов, проходивших мимо горы со стадами, в ночь первого весеннего полнолуния по развалинам города бродил огромный серый волк, а под рухнувшими стенами мерцали странные огни. Если же луна скрывалась за облаками, то из-под земли, из глубин горных недр, доносились стенания – плач царей, узников Танатоса.

Талос слушал эти дивные истории с изумлением, но считал их причудливой выдумкой, сказкой, в которых рано или поздно нуждается каждый человек. Мысли юноши были заняты работой и повседневными делами. Доставка продуктов семье старика Кратиппоса стала его обязанностью. Талос понимал, что его семья может жить спокойно, пока в доме его хозяина-спартанца ни в чем не будет недостатка.

Во время походов в долину он познакомился с крестьянином-илотом, который возделывал участок Кратиппоса около реки Эврот. Пелиас был пожилым вдовцом и жил с единственной дочерью, ему было уже тяжело работать в поле. Талос иногда приходил со своим стадом и оставлял его под присмотром дочери Пелиаса, а сам выполнял всю тяжелую работу. Бывало, он останавливался в их доме на несколько дней.

– Кажется, ты позабыл, где живешь, – подшучивал над юношей Критолаос. – Мы так редко тебя видим! Часом, не маленькая Антинея пробудила в тебе любовь к земледелию? Во имя Зевса, я хотел сделать из тебя пастуха, а ты вырос крестьянином.

– Дедушка, брось ты это, – отвечал Талос с раздражением. – Меня совсем не интересует девчонка. Просто бедному Пелиасу не хватает сил. Если бы я не помогал ему, он бы не справился с тяжелой работой.

– Конечно, – отвечал Критолаос. – Я знаю, что у тебя доброе сердце и сильные руки. Просто я слышал, что малышка Антинея выросла красавицей, вот и все.

Дочь Пелиаса действительно была прекрасна. У нее были длинные светлые волосы и глаза цвета зеленой травы, омытой росою. Ее тело успело привыкнуть к работе в полях, но сохранило стройность и изящество. Талос не раз отвлекался от работы, когда она проходила мимо быстрым шагом, неся на голове глиняный горшок с водой из источника. Порой он даже пытался вообразить форму ее груди или изгиб бедер под коротким хитоном, подвязанным шнурком на тонкой талии.

Эти мысли внесли такой переполох в безмятежную душу юноши, что отношение Талоса к девушке сделалось резким, а порой и грубым. Ему казалось, что она читает его мысли, и он делал все возможное, чтобы они не вырвались наружу. И все же он не мог не смотреть на нее. Если она наклонялась, чтобы сорвать пучок травы для животных, и заголялись ее бедра, он чувствовал, как к голове приливала кровь, а в висках начинало стучать. Но больше всего его смущала мысль о том, что Критолаосу не надо было ни о чем догадываться, он видел его насквозь… Мысль о том, что его ставят наравне с глупым бараном в брачный сезон, казалась Талосу невыносимой. В такие минуты он любил побыть наедине, послушать пение жаворонков и дроздов или сходить в лес, чтобы поставить капканы на лис. Неужели так он становился мужчиной?

Конечно, в этом была доля правды, но было и нечто иное. Стать мужчиной означало услышать внутри таинственные звуки, внезапный трепет, почувствовать, что хочется бежать, подняться на самые высокие горные вершины, чтобы громко крикнуть и дождаться эха, отраженного далекими отрогами; почувствовать, как наворачиваются слезы при виде заходящего солнца и алых облаков, напоминающих стадо огненных барашков, пасущихся в небесной синеве и постепенно растворяющихся в темноте. Услышать, как в груди отзывается мелодия соловья и крик ястреба, захотеть отрастить крылья, огромные белые крылья, чтобы улететь далеко-далеко… тихой благоуханной ночью в бледном лунном свете парить над горами и долинами, поблескивающими серебром оливковых деревьев, над реками, среди ив и тополей.

Все это и многое другое переживал в своем сердце Талос-калека.

Однажды Талос спускался со своим стадом к дому Пелиаса, чтобы помочь старику. Приближался великий праздник Артемиды Эфесской, на котором юные спартанцы посвящались в воины. Нужно было убрать и украсить дом Кратиппоса, заготовить дрова для очага и зарезать ягненка для пиршества. Талос вышел на рассвете и отправился вниз по тропе в сторону долины. Когда солнце едва показалось над горизонтом, он вышел на опушку. Вдруг Талос услышал крики, доносившиеся с поляны:

– Давай, Бритос, хватай ее! Нет, туда! Ну же, не дай ей уйти, бездельник!

– Вы бы мне тоже помогли! Эта маленькая дикарка бегает как заяц и царапается как кошка.

Талос заподозрил неладное и выскочил из леса к лужайке, где около ручья паслись лошади. Их хозяева, молодые спартанцы, окружили Антинею. Испуганная девушка стояла в центре круга в разорванной одежде и с растрепанными волосами. Подстрекаемый товарищами, юноша по имени Бритос приближался к девушке, а та отступала, прижимая к груди клочья ткани.

– Эй, Бритос, покажи нам, сможешь ли ты укротить эту кобылку, – крикнул рыжеволосый юноша с веснушчатым лицом.

– Отстаньте от нее! – крикнул Талос и ворвался в центр круга. Он встал рядом с девушкой, которая испуганно прижалась к нему.

– Что ты делаешь, Талос, – молвила она сквозь слезы, – они убьют тебя.

– Друзья! – воскликнул Бритос, как только опомнился от внезапного появления Талоса. – Богиня Артемида проявила к нам милость и послала не только молоденькую лань, но и этого козла.

Талос покраснел и сжал обеими руками кизиловый посох, крепко упираясь ногами в землю.

– Посмотрите, он опасен, – усмехнулся другой, – у него палка. Нам следует проявить осторожность. Вдруг он нас побьет и мы не сможем участвовать в посвящении в воины?

– Итак, кто его поймает? – спросил третий.

– Я займусь им, – крикнул рыжеволосый юноша и подступил к Талосу за его спиной. Талос тут же повернулся к нему лицом.

– Да он же хромой! – крикнул еще один юный спартанец. – Так не считается, Агиас, это слишком просто!

– Так и быть, – ответил рыжий юноша, продолжая подступать к Талосу. – Я возьму его голыми руками.

Он бросил копье, которое сжимал в правой руке, и сделал выпад вперед, но Талос увернулся с поразительной ловкостью. Опираясь на посох, он вонзил его в землю, подставил противнику подножку и ударил его пяткой по затылку, лишив сознания. Затем в мгновение ока он снова принял боевую стойку и крепко зажал посох в руках.

Среди спартанцев воцарилась тишина. Тот, кого звали Бритосом и который, по всей видимости, был их заводилой, обратился к остальным.

– Довольно, – крикнул он. – Дуэль – это поединок между воинами. Давайте раздавим эту вошь и уйдем отсюда. Мне расхотелось веселиться.

Они разом бросились на Талоса, стараясь уклониться от посоха, которым юноша размахивал с потрясающей скоростью и меткостью. Двое получили удары в грудь и упали, корчась и истошно вопя от боли. Остальные набросились на него и принялись бить копьями. Талос яростно сопротивлялся, метался и рычал, как раненый зверь, пытаясь освободиться от противников, которые били его ногами и руками в живот и спину. В конце концов они прижали его к земле, а один надавил Талосу коленом на грудь.

– Подвинься, – приказал Бритос.

Задыхаясь, юноша покорно отошел в сторону. Бритос взмахнул копьем и приготовился нанести смертельный удар. Талоса охватила дрожь. Он посмотрел на Бритоса набухшими от слез и крови глазами, и тот замешкался. Помертвевшая от ужаса, Антинея, которая все это время стояла подле них, с криком бросилась на Талоса и заслонила его собой. Взбешенный Бритос застыл, судорожно стиснул челюсти и, словно одурманенный, впился глазами в спину девушки, трясущуюся от рыданий. Он медленно опустил копье и сказал остальным, указывая на раненых товарищей:

– Подберите этих идиотов, нам пора уходить.

Они сели на лошадей и поскакали в сторону Спарты. Бритос думал о взгляде, который заставил его растеряться; эти глаза уже когда-то смотрели на него, но он не знал, где и когда это было. Он помнил их, сам не зная почему.

Талос очнулся словно от глубокого сна. Пронзительная боль терзала затекшие конечности. Ощущение нежности и теплоты от соприкосновения с телом Антинеи вдохнуло в него жизнь и успокоило тело, дрожащее от озноба и мокрое от ледяного пота. Он с трудом разомкнул опухшие веки и увидел лицо девушки, испачканное кровью и залитое слезами. Антинея ласково гладила его, всхлипывала, проводила мозолистыми руками по спутанным волосам.

– Талос, ты жив… – шептала она, почти не веря своим словам.

– Думаю, да, – с трудом ответил юноша, – но не знаю, надолго ли: эти негодяи истерзали меня.

Антинея подбежала к ручью, намочила в прохладной воде клочок своей туники и, присев на корточки рядом с Талосом, вытерла его изуродованное лицо, распухший рот, заплывшие глаза.

– Ты сможешь встать? – спросила она. – Или мне сходить за отцом?

– Не надо, – ответил Талос. – Я весь в синяках, но, кажется, цел. Помоги мне, вот так. Дай посох.

Девушка протянула ему посох, Талос оперся на него и обхватил левой рукой плечи Антинеи. Он встал и размял затекшие конечности, после чего они медленно тронулись в путь. Время от времени они останавливались, чтобы отдохнуть. Они доковыляли до дома Пелиаса, когда солнце стояло высоко в небе. Отец Антинеи услышал лай собак, вышел во двор и побежал навстречу им, потрясенный увиденным.

– Во имя богов, что стряслось? – спросил он испуганно. – Что они с вами сделали?

– Отец, помоги! Скорее! – воскликнула девушка. – Талос ввязался в драку, чтобы защитить меня от молодых спартанцев; он чудом спасся.

Юношу положили на кровать и укрыли шерстяным одеялом. Его знобило от перенесенного потрясения и от лихорадки, которая охватила его из-за жестоких побоев.

– Прошу, – произнес он слабым голосом, – ничего не говорите маме и деду, они умрут от страха, если узнают.

– Не волнуйся, сынок, – успокоил его Пелиас, – я пошлю кого-нибудь предупредить, что ты останешься у нас на несколько дней, чтобы помочь подготовиться к празднику и убрать сено. Как только поправишься, сможешь вернуться и придумаешь какую-нибудь историю. Скажешь, что упал в расщелину.

– Да, хорошо, – пробормотал Талос и опустил веки.

Пелиас посмотрел на него со слезами на глазах, затем обернулся к Антинее и встретился с ее испуганным взглядом.

– Иди надень другое платье, – сказал он. – От того, что было на тебе, почти ничего не осталось. Потом возвращайся и не отходи от него ни на миг. Мне пора идти в город к хозяину. Через два дня праздник, а у меня еще много дел. – Он вышел, закрыл за собой дверь, и дом погрузился в темноту.

Талос, совсем обессиленный, заснул крепким сном. Время от времени он ворочался на постели и слабо постанывал. Его стоны пугали Антинею, и она подвигалась поближе к Талосу, чтобы лучше видеть его лицо в тусклом свете очага, потом возвращалась на свой табурет и застывала, сложив руки на коленях.

Пелиас вернулся домой, когда начало смеркаться.

– Как он? – тихо спросил старик, войдя в комнату.

– Вроде лучше. Спит спокойно, и жар, кажется, спал. Но взгляни на его опухоли!

Пелиас приоткрыл створку окна и впустил через щель немного закатного света. Его лицо дрогнуло, когда он увидел распухшее лицо Талоса, покрытую синяками грудь, ободранные и окровавленные руки. Он сжал кулаки.

– Мерзавцы, – пробормотал он сквозь зубы, – мерзавцы. Это отпрыски самых знатных семей города! Бритос – сын Аристархоса, Агиас – сын Антимакоса, Филархос – сын Левкиппоса.

– Откуда ты знаешь их имена? – удивленно спросила Антинея.

– От наших друзей, которые служат в их семьях. Некоторые из этих мерзавцев вернулись домой изрядно поколоченными. Об истинной причине известно, хотя они и распустили слухи, что это был несчастный случай во время боевой тренировки. Мальчик был один, но он сильно их побил. Странно, я не ожидал от него такого. Он, конечно, силен, но как он мог уложить трех молодых воинов, которые целыми днями только и делают, что учатся бороться и фехтовать?

– Не знаю, отец, меня это тоже поразило. Ты бы видел, как он владеет своим посохом, – сказала девушка, указывая на кизиловую палку, прислоненную в углу. – Он вращал им с невероятной скоростью и огромной силой. Они смогли одолеть его только потому, что набросились все разом.

Пелиас задумался. Он посмотрел на блестящий кизиловый посох и схватил его обеими руками, словно проверяя что-то.

– Старик Критолаос… – пробормотал он. – Только он мог…

– Что ты сказал? – спросила девушка.

– Ничего, ничего, дитя мое, я говорил сам с собой. – Он поставил посох на место и сел рядом с кроватью, на которой спал Талос. – Однако теперь мальчик в опасности. Они могут убить его в любую минуту.

– Нет! – сказала девушка и содрогнулась.

– Ты понимаешь, что он сделал? Он не просто посмел взбунтоваться, но напал на спартанцев. Илотов убивают за гораздо меньшие проступки. К счастью, его еще не узнали. Но совсем скоро они поймут, о ком идет речь. Они заметили, что он хромает.

Антинея сжала руки и с ужасом посмотрела на Талоса.

– Мы должны немедленно помочь ему скрыться, спрячем его где-нибудь.

– Но где мы его спрячем, дочь моя? Беглый илот не сможет уйти далеко, да и кто возьмется ему помогать? Спартанцы уничтожат семью, которая его приютит, как только это станет известно.

– Значит, надежды нет?

– Успокойся, дочка, мы найдем выход. Сейчас он в безопасности, никто не видел, как вы пришли сюда. По крайней мере, я на это надеюсь. И еще кое-что обнадеживает меня…

– Что? – с тревогой спросила девушка.

– Ты говорила, что они прижали Талоса к земле и один из юношей поднял копье, чтобы пронзить его. Не так ли?

– Да, все так.

– Но он этого не сделал.

– Верно, но я бросилась на Талоса и прикрыла его своим телом. Спартанцы не убивают женщин…

– Сдается мне, что дело не в этом. Вероятно, рука юноши остановилась по какой-то другой причине… По причине, которая нам неизвестна, но тем не менее она была достаточно веской. Он мог попросить своих приятелей оттащить тебя и потом спокойно убить Талоса. Значит, на то была его воля. Если он не убил его тогда, когда кипел от ярости, то вряд ли он сделает это хладнокровно.

– А остальные?

– Судя твоему описанию, речь идет о Бритосе, сыне благородного Аристархоса, последнем отпрыске рода Клеоменидов. Против его воли остальные не пойдут. У нас есть время. Город готовится к церемонии посвящения новых воинов, которая состоится послезавтра в храме Артемиды Эфесской. – Пелиас подошел к Талосу, внимательно посмотрел на его лицо и провел рукой по его волосам. – Бедный мальчик, – пробормотал он, – храбрый как лев. Он не заслуживает смерти: ему еще нет двадцати! – Он обернулся к Антинее. – Ступай приготовь еду, чтобы он мог поесть, когда проснется.

Антинея встала, вспомнила, что ничего не ела весь день, и пошла готовить ужин мужчинам и себе. Она позвала отца, и тот нехотя сел за стол. Они быстро поели и рано легли спать, невероятно устав за этот страшный день.

Талос по-прежнему спал тревожным сном. Он видел во сне стремительное чередование кошмарных образов: пылающее от ярости лицо Бритоса, зловещий блеск металлического наконечника, нависшего над головой, как смертный приговор, лица остальных спартанцев, которые вихрем кружились над ним. Их глумливый смех раздавался все громче: «Это слишком просто, Агиас, он хромой! Он хромой! Он хромой!» – повторял пронзительный голос десять, сто раз, все громче и громче, громче и громче…

Талос проснулся среди ночи, крича от страха. На лбу у него выступил пот, сердце бешено колотилось.

Над ним, едва освещенная лунным лучом, склонилась хрупкая фигурка Антинеи. Серебристые волосы, словно облачко, обрамляли милый овал ее лица; короткий девичий хитон не доходил ей до колен. Она поставила лампу на табурет и присела на край кровати. Талос еще не мог до конца прийти в себя и находился где-то между сном и бодрствованием. Антинея молча протянула руку к его лбу и стала медленно вытирать капли пота краем одеяла.

Талос пристально смотрел на нее с сердечным трепетом. Ее прохладная рука легла ему на грудь и вытащила его из кошмарного полузабытья. В полутьме лицо Антинеи постепенно становилось более четким. Ее глаза были полны тревоги и бесконечной нежности, они ласкали измученную душу и смятенный разум Талоса. Он видел, как ее лицо медленно приближается к нему, чувствовал, как ее волосы ложатся ему на грудь, словно прохладная волна. Ее губы, как нежные цветы, плавно опустились на его измученный болью и жаждой рот. Сердце успокоилось, дрожь в конечностях утихла и кислый запах крови угас в ноздрях. Талос-калека почувствовал запах сена, спелой пшеницы, полевых цветов. Ему снилась золотистая кожа Антинеи и запах ее груди… впервые.

Пропел петух, и Антинея, держа в руках тяжелое ведро с теплым молоком, вышла из сарая. Пелиас ушел в город с ослом и двумя мешками свежего урожая для праздничного стола Кратиппоса. Девушка отворила дверь спиной, вошла в дом и поставила ведро на пол. Затем она взяла чашу и наполнила ее парным молоком. Пора будить Талоса, ему нужно поесть. Но когда она осторожно вошла в комнату, где спал Талос, солнечный свет упал на пустой соломенный тюфяк, на котором все еще виднелись пятна крови. Девушка почувствовала, что теряет сознание, и прислонилась к дверному косяку. Подумав, что Талос не мог уйти далеко, она выскочила из дома и побежала в лес вдоль ручья, но нигде никого не было видно. Антинея посмотрела в сторону горы, но сразу отвергла эту мысль: Талос не ушел бы домой, не попрощавшись с ней. Выходило, что он направился в Спарту. Ведь это единственное место, куда ни она, ни ее отец ни за что на свете не отпустили бы его.

Она вернулась домой в отчаянии, села под дверью и заплакала. Теленок, который родился всего несколько дней назад, смотрел на нее огромными влажными глазами. Когда Антинея немного успокоилась, она встала, вошла в дом, взяла плащ с капюшоном, накинула его и быстрым шагом направилась к городу. На улицах и площадях Спарты кишели толпы людей.

Интуиция не подвела девушку: Талос давно бродил по городу на своих больных ногах, прячась под капюшоном, чтобы его не узнали в толпе. На улицах, ведущих к храму Артемиды Эфесской, толпился народ. Совсем скоро должна была начаться большая церемония жертвоприношения и посвящения новых воинов.

Из окрестных деревень пришли периэки с семьями, не обошлось и без илотов. Многие из них прибыли в город, чтобы привезти хозяевам первый урожай. Но были и те, которым было просто любопытно посмотреть на праздник и жестокий обряд посвящения. На площади перед храмом зазвучали барабаны и флейты. Талос прекрасно помнил, как он впервые услышал эти звуки: тогда он спустился с гор к берегам Эврота, чтобы посмотреть на воинов. Толпа расступилась, и на улицу вышла процессия. Первыми выступали жрецы, облаченные в белоснежные одеяния; их головы покрывали длинные шерстяные повязки, спускавшиеся до плеч. За ними следовали глашатаи и служители храма. Чуть поодаль шли подразделения воинов, одетых в красные туники и плащи, поверх которых сверкали доспехи. Их шлемы были увенчаны высокими гребнями из конских волос.

Спрятавшись за колонной, Талос смотрел на сомкнутые шеренги солдат, марширующих четким размеренным шагом. Он почувствовал, как по его спине пробежала дрожь, и увидел себя ребенком на краю пыльной дороги: перед ним стоял воин и смотрел на него страдальческим взглядом.

Тем временем спартанцы начали перестраиваться, образуя четыре круга вокруг площади. Вдруг они остановились как вкопанные, щит к щиту, в руках – длинные сверкающие копья. Замыкала шествие царская гвардия: их отличали алые гребни, колыхавшиеся на ветру, и огромные щиты, украшенные гербами самых знатных семей города. На одном из щитов Талос увидел изображение дракона с блестящей медной чешуей; он затрепетал в тщетной попытке проникнуть взором под забрало шлема, скрывавшее лицо воина. Позади ехал царь Клеомен на черном коне и царь Леотихид на коринфском гнедом. На них были богато украшенные доспехи и просторные голубые мантии, которые ниспадали, прикрывая спины коней. Позади маршировали смотрители казарм, а за ними – юноши, которые надеялись стать эйренами, то есть мужчинами и воинами, защитниками власти и чести родного города.

Цари заняли места на скамьях и дали знак глашатаям протрубить начало жертвоприношения. Вскоре дымящаяся кровь жертв закапала с алтарей на мостовую, и по площади разнесся едкий запах сгоравших на жертвенном огне внутренностей животных. Наступил важнейший момент: двери храма широко распахнулись, и на площади появились пятеро эфоров. Они прошли к старейшинам, чтобы занять свои места. Первый из них поднял правую руку, и глашатаи объявили имена юношей: Кресилас, сын Эвменеса, Клеандридас, сын Эвпитеса, Бритос, сын Аристархоса…

Талос вздрогнул. Несмотря на смертельную усталость, в его теле появилась странная бодрость, и он понял, зачем пришел сюда. Этот юноша, Бритос, едва не убил его. Может быть, он попытается сделать это вновь. Талос должен был узнать, случится ли это.

Жрецы произнесли ритуальные слова и отошли в сторону. Слуги сняли с юношей одежды и крепко схватили их за руки. Под мелодию флейт началось бичевание будущих воинов. Толпа застыла в тишине. При первом ударе юноши напряглись, и все их мышцы сжались в едином спазме. Потом они расслабились и при каждом ударе содрогались от боли.

Талос, пробравшись сквозь толпу, подошел ближе. Несмотря на давку, он стиснул зубы и сумел пробиться в первый ряд зрителей страшного ритуала. Его взгляд задержался на изуродованном теле Бритоса; юноша еще держался на ногах, в то время как его товарищи по испытанию начали сгибать колени. Странная ледяная музыка флейт продолжала играть в такт свисту кнутов, бичующих голые спины. Первым упал Кресилас. Тут же подбежали слуги и вынесли его за священную ограду. За ним настал черед Клеандридаса. И хотя все они успешно прошли испытание, каждый юноша хотел продержаться до последнего, чтобы доказать свое превосходство в умении сопротивляться боли. Бритос стоял в одиночестве, стиснув зубы. Волосы его прилипли ко лбу, грудь была залита потом, по ногам стекала кровь. Его взор потускнел, но он продолжал держаться.

Талос с отвращением опустил глаза, а когда вновь поднял их, то увидел, что Бритос упал на колени, а потом на руки. Его голова повисла между плечами. Талос почувствовал, как язвительная радость наполнила его сердце, отравленное жаждой мести. Слуги подошли к Бритосу, но он оттолкнул их, медленно поднял голову и посмотрел на толпу. Талос опустил капюшон и показал свое избитое лицо. Бритос заморгал, чтобы смахнуть слезы и пот, и узнал Талоса. Несколько долгих мгновений они пристально смотрели друг на друга взглядом, полным гнева, мести, вызова… и восхищения.

Ритуал продолжился до тех пор, пока все юноши не прошли испытание. Затем новоиспеченные воины накинули на плечи красные плащи эйренов и получили щиты, на которых красовалась большая буква «лямбда», в память о старинном названии Спарты – Лакедемон.

«Кому из них достанется щит с драконом?» – подумал Талос. Один за другим отцы эйренов сложили оружие и покинули ряды на площади. Каждый из них получил щит из рук жрецов и пошел вручать его сыну. И Талос увидел, как воин с драконом сложил оружие, вышел из рядов охраны царя Клеомена, взял у жрецов щит с «лямбдой» и вручил его Бритосу. Талоса охватило глубокое волнение. Какие-то забытые детские переживания ожили в его душе и столкнулись с ненавистью к Бритосу, обидой, уязвленной гордостью, страхом.

– Безумец! Хочешь, чтобы тебя убили? – прошептал ему в ухо чей-то взволнованный голос. Это был Пелиас, предупрежденный Антинеей. Старик отправился на поиски Талоса и нашел его в толпе после обряда посвящения.

– Не бойся, Пелиас, – спокойно ответил Талос. – Меня узнали, но ничего не случилось. Не знаю почему, но ничего не случилось.

– Зачем же так глупо подвергать себя смертельной опасности? – упрекнул его Пелиас.

– Не спрашивай. У меня нет ответа на этот вопрос. Я лишь знаю, что должен был прийти сюда. От судьбы не скрыться, уж лучше идти ей навстречу.

Антинея нежно взяла его за руку.

– Пойдем, Талос. Нам пора. Ты еще слаб, ты устал.

Талос накинул на голову капюшон и пошел за Пелиасом и Антинеей. Они быстро свернули с главной улицы в переулок, попав в запутанный лабиринт узких улочек старого города. Вскоре они вышли на площадь у большого храма Афины, который называли Медным домом. Обогнув огромное здание, они двинулись дальше среди белых оштукатуренных домов, пока не вышли на дорогу, ведущую в Амиклы. И наконец они добрались до дома Пелиаса.

Глава 5. Криптия

В доме благородного Аристархоса был праздник. Его сын Бритос стал эйреном, и ему предстояло провести последнюю неделю в семье перед тем, как отправиться в казарму и войти в двенадцатую сисситию – группу воинов, которые устраивали совместные трапезы. Сиссития состояла из пятнадцати человек, записанных в третий из четырех больших отрядов спартанской армии. В течение последующих десяти долгих лет им предстояло стать новой семьей Бритоса. С ними он будет есть и спать, а домой он сможет возвращаться только по особым случаям.

Исмена, мать Бритоса, давно готовилась к этой разлуке. Она, как и остальные спартанские матери, прекрасно понимала, что родила сына прежде всего для родного города и только потом для себя и своего мужа. Бритос успешно прошел все этапы посвящения в воины. Он подолгу жил с товарищами под надзором пайдотрибов, которые путем жесточайших тренировок учили юношей переносить усталость, холод, голод, а также молча терпеть боль. На празднике Артемиды Эфесской стойкость Бритоса вызвала неподдельное восхищение толпы. Он выдержал испытание розгами так успешно, что преступил грань возможного. Никто не сомневался в том, что юноша станет одним из сильнейших и храбрейших воинов Спарты. И все же Исмене не удалось разделить радостное и гордое настроение мужа: разлука с младшим сыном оставила глубокий рубец в ее сердце.

С самого детства женщину подготавливали к возможности будущей потери ребенка ради чести и процветания родины. Но осознание того, что Бритос – ее единственный сын, наполняло материнское сердце дурными предчувствиями. Вероятно, это было связано с горячим нравом юноши. Исмена боялась, что с таким характером он всегда будет первым попадать в опасные ситуации. А для такого города, как Спарта, война всегда была вероятнее, чем мирная жизнь. Исмена смотрела, как Бритос собирал свои вещи с помощью кормилицы и слуги. Прошло всего шесть дней, а он уже оправился от испытания розгами, и, хотя не все раны успели затянуться, Бритос уже двигался с прежней ловкостью. Она сама приготовила мазь, которой обработала его синяки и раны, оставшиеся на спине после ударов розгами.

Время настало. Совсем скоро Аристархос преподнесет сыну подарок, который отцы традиционно вручают сыновьям в этот торжественный день. Исмена услышала, как Аристархос позвал сына со двора:

– Бритос, не желаешь ли взглянуть на отцовский подарок?

Юноша тут же бросил все дела и выскочил во двор.

– Вот мой дар, – сказал Аристархос и подал знак.

Из-за угла дома вышел слуга, едва удерживая на поводке превосходного лаконского молосса. Бритос просиял и горячо пожал руку отца.

– Только благородный Аристархос мог вручить столь прекрасный и ценный подарок. Спасибо тебе, отец, он поистине великолепен. Кажется, я никогда прежде не видел столь прекрасного зверя.

– Его уже выдрессировали, более того: наш лучший животновод ухаживал за ним три года на нашей ферме в Тегее.

– Это было неосторожно с твоей стороны, отец, – сказал, улыбнувшись, Бритос. – Что бы ты делал, если бы я не прошел испытания?

– В таком случае я оставил бы пса себе. Но как видишь, он не пропал даром. Но позволь мне сказать, что я не сомневался в том, что сын Аристархоса лучше всех справится с испытанием. И я не ошибся. Царь лично поздравил меня с твоим превосходным результатом. Однако тебе не следовало заходить так далеко. Твоя мать очень страдала на площади: она гордая женщина, но все же женщина, – сказал Аристархос и опустил глаза.

– Отец, ты прекрасно знаешь, что воин не должен учитывать такие пустяки.

– Верно, сынок. Так принято считать. Но помни, что только настоящий мужчина может стать истинным воином, а у настоящего мужчины не только крепкое тело и быстрый ум, но и доброе сердце. Если ты утратишь любое из этих качеств, твои доспехи превратятся в негодный панцирь, скрывающий пустоту. – (Бритос молча и недоуменно посмотрел на отца.) – Что же, сынок, – продолжил Аристархос, – не хочешь ли забрать свой подарок? Взгляни. – Он забрал поводок у слуги. – Его зовут Мелас. На это имя меня натолкнул на редкость глубокий и блестящий черный цвет его шерсти.

Огромный, черный как ночь молосс подошел к своему новому хозяину и понюхал его руку.

– Видишь? – улыбнулся Аристархос. – Кажется, он понял, кто его хозяин. Полагаю, вы станете хорошими друзьями. А теперь иди к матери, побудь с ней. Завтра ты поступишь в сисситию, и в ближайшие два года вы мало будете общаться.

На следующий день Бритос проснулся с первыми лучами солнца. Вместе с родителями он съел скудный завтрак, надел доспехи и попрощался со всеми: настало время покинуть родной дом. Он прошел по большому атриуму, в знак почтения поклонившись изображениям героев Клеоменидов. Затем он отодвинул засов двери, ведущей во двор, где его дожидался илот с вещами. Вдруг он услышал, как его окликнули.

– Бритос! – Это был голос его матери, стоявшей у очага.

Юноша вернулся к ней:

– Что тебе угодно, мать?

– Я хочу задать тебе вопрос, если позволишь, – ответила Исмена.

– Пожалуйста, спрашивай, – ответил юноша.

– Помнишь ли ты день испытания?

– Да, конечно.

– После того, как ты упал на колени…

– Что?

– Слуги хотели поднять тебя, но ты отогнал их рукой. Несколько мгновений ты стоял на коленях и пристально смотрел на человека в толпе… – (Бритос нахмурился.) – Кто это был?

– Илот.

– Илот?

– Илот… Хромой илот.

Он отвернулся от матери и пошел по атриуму к тяжелой дубовой двери. Его шаги в сапогах, подбитых гвоздями, отдавались глухим эхом. Исмена стояла и смотрела на пепел очага большими темными глазами, полными слез.

Талос боялся огорчить родных своим длительным отсутствием. Он постарался пораньше вернуться домой, несмотря на настойчивые попытки Пелиаса задержать его.

– Я должен идти, Пелиас. Мать заподозрит неладное, а дед Критолаос и вовсе станет несносным. Это не старик, а лис. Устроит мне допрос и в конце концов загонит меня в ловушку. Поверь, мне лучше идти, это для вашего же блага. Если со мной ничего не случится, я скоро вернусь.

– Да, наверное, ты прав, сынок, но будь осторожен и береги себя. Ты уверен, что с тобой все в порядке? Тебе предстоит долгий путь в гору. Хочешь, я пойду с тобой?

– Нет, Пелиас, если ты пойдешь со мной, это вызовет дополнительные подозрения. Мой дед Критолаос…

– Знаю, знаю. Твой дед Критолаос хитер, как лис. Прощай, Талос. Я никогда не забуду того, что ты сделал для Антинеи. Если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, ты всегда можешь на меня положиться. Моя дверь всегда открыта для тебя, и то немногое, что у меня есть…

– О, Пелиас, – перебил его Талос с улыбкой, – не говори так. В конце концов, я всего лишь получил небольшую трепку.

Долгим взглядом он попрощался с Антинеей и направился к Тайгету по тропинке.

– Я провожу тебя до леса, – сказала девушка.

– Нет, тебе лучше остаться. И вообще, в ближайшие дни тебе ни в коем случае не следует уходить далеко от дома.

Он запустил пальцы в ее волосы.

– Не беспокойся, Антинея. Не бойся за меня, на горе со мной ничего не случится.

Он отправился в путь и вскоре скрылся за оливковыми деревьями, которые росли у подножия горы.

Талос шагал быстро. Его вдруг охватила странная тревога. Возможно, это было вызвано тем, что он несколько дней не появлялся дома. Хотя Пелиас и уверял, что семью Талоса предупредили, юношу беспокоила мысль о том, что ему придется скрывать от Критолаоса столь серьезную тайну. Он также опасался, что со стариком могла произойти какая-то беда. Ему сделалось не по себе от мысли, что однажды он не сможет воспользоваться советами и опытом деда, которого считал мудрейшим человеком на свете. Что случится в ближайшие дни, месяцы, годы? Ему доводилось слышать истории людей, которых спартанцы приговорили к смерти. Этим людям каким-то образом удавалось прожить долгие годы, но в итоге их всегда находили и убивали. Талос вспомнил человека в капюшоне, которого он встретил у верхнего ручья в день испытания с луком. Скорее всего, об этом стало известно в Спарте. Но почему же ничего не случилось? Чего они ждали? Потом Талос пошел в город, появился на площади. Юный спартанец узнал его, и вновь ничего не случилось.

Талос вспомнил о страшной криптии, секретной карательной организации спартанцев. Среди илотов ходили слухи, что члены криптии следили за теми, кого считали опасными, и беспощадно убивали их. Обычно это происходило внезапно, ночью или в лесу. Талосу не раз приходилось слышать страшные истории о том, как в лесу или даже в доме находили безжизненное тело кого-то из илотов. Критолаос рассказывал о крестьянине с равнины, который с помощью горных пастухов бежал от криптии в Мессению. Четыре года спустя беспощадная месть Спарты настигла его в портовом трактире в Метони.

Вдруг этот лес, в котором Талос никогда не испытывал страха и где много раз смело сталкивался лицом к лицу с волками и медведями, показался ему враждебным и опасным. У него возникло чувство, что за ним охотятся, что его преследуют. Он прогнал эти мысли и ускорил шаг, пытаясь успокоиться; ему захотелось, чтобы хоть кто-то оказался рядом с ним в эту минуту: даже маленький старый Криос приободрил бы его. Антинея. Так странно… Он не понимал, что с ним произошло. Это было какое-то волшебство, и теперь ее образ, ее лицо и глаза, вновь и вновь возникали перед ним. Ему чудились ее небольшие, грубые крестьянские руки, ее босые ноги, ее золотистые волосы.

Но его чувства к ней не могли заставить его забыть все остальное. Он думал о несчастных крестьянах на равнине, о пастухах в горах, подавленных ответственностью за свои семьи и постоянно подвергавшихся жестокому обращению со стороны господ. Он подумал о Пелиасе, который был вынужден молча терпеть издевательства над своей дочерью. Талос вспомнил о драке с молодыми спартанцами и ощутил прилив гордости. Нет, он не покорится: если ему удалось противостоять им, это означало, что он не рожден быть рабом. Он подумал о луке из большого рога и про́клятом мече, который хранился в пещере. Чего ждал от него Критолаос? Чего он хотел? Настало время узнать: Талос обо всем расспросит его.

С этими мыслями Талос почти добрался до конца пути и вышел из леса на большую поляну на склоне горы.

Он остановился, чтобы полюбоваться родной землей, домиком с соломенной крышей и загоном для стада. Скоро к нему прибежит Криос, поскуливая и виляя хвостом. Талос вышел на лужайку и заметил, что во дворе собралась небольшая толпа: около дома стояли горные пастухи, а Криоса нигде не было видно. Что могло случиться? Талос быстро вошел во двор; собака виляла хвостом и искала хозяина глазами, затуманенными катарактой. Кто-то из мужчин взял его за руку.

– Талос, – сказал он, – твой дед Критолаос…

Юноша застыл.

– Что случилось? – с тревогой спросил он.

– Ему плохо.

– Ты хочешь сказать, что он умирает?

Мужчина опустил глаза. Талос открыл дверь и вошел в дом; он прошел через комнату с очагом и отодвинул занавеску, за которой находилась вторая комната. Критолаос лежал на соломенной подстилке. Мать сидела рядом на табурете и молча смотрела на него сквозь слезы. Солнечный луч осветил бедную постель, исхудалые руки старика, его впалое лицо, безмятежные глаза, которыми он, казалось, искал какие-то далекие образы. Талос опустился на колени рядом с постелью и сжал холодную руку деда. Старик повернулся к нему.

– Я знал, что ты придешь, – сказал он, задыхаясь. – Я ждал тебя. Я не смог бы закрыть глаза, не увидев тебя.

– Что ты говоришь? – перебил его Талос с дрожью в голосе. – Ты болел и прежде, скоро ты встанешь на ноги, и мы вместе пойдем к ручью.

– Нет, Талос. Этой ночью я слышал, как Танатос сел на крышу дома. Мое время пришло.

Талос провел рукой по белоснежным волосам деда.

– Глупости, дедушка, я залезу на крышу и прогоню Танатоса посохом. Я не отпущу тебя. Ты еще многому должен меня научить. – Он почувствовал комок в горле. – Неужели ты бросишь своего дрозденка, Критолаос?

Старик посмотрел на него затуманенными глазами.

– Критолаос устал, – сказал он запыхавшимся голосом, – он уходит, чтобы присоединиться к предкам… Дрозденок, – продолжил он, и слабая улыбка пробежала по его губам. – Нет, я вижу перед собой молодого волка. – Талос почувствовал, как рука старика слабо сжала его руку. – Я все знаю, – сказал Критолаос. – Я знал, что однажды это случится.

– Что ты знаешь? – спросил Талос, придвигаясь поближе, чтобы не пропустить ни одного вздоха умирающего старика.

– О твоей… схватке… в долине. – Старик посмотрел на следы от побоев на лице и руках внука. – Талос, послушай меня… Они придут, ты знаешь, что они придут. Ты должен быть начеку… лук… лук царя не должен попасть им в руки.

– Да… лук царя в безопасности. Но тебе лучше помолчать сейчас, не трать свои силы.

– Нет, Талос, настал последний день Критолаоса. Помнишь? – (Талос вспомнил темную пещеру и оружие, мерцавшее в свете факела.) – Талос, мальчик мой, я не увижу завтрашнего солнца. Я уйду с последним лучом… Ты хранитель оружия царя Аристодема… священного… и про́клятого меча. – (Талос почувствовал, как по спине пробежал холодок, и крепче сжал костлявую руку Критолаоса. На глазах юноши выступили слезы, его сердце сжалось.) – Этот старик… – продолжил Критолаос слабеющим голосом. – Этот старик – последний вождь этого народа, Талос. Талос, однажды твой народ сбросит иго, и город… мертвый город в Мессении восстанет из руин… И тогда настанет день испытания… последнего испытания.

Старик говорил с большим трудом, его костлявая грудь вздымалась в предсмертной агонии.

– Послушай меня, Талос! Запомни, в этот день к тебе явится человек, слепой на один глаз. Он снимет проклятие с меча царя…

Старик искал глазами солнечный свет, который просачивался сквозь закрытые ставни; снаружи доносилось далекое пение цикад. Талос почувствовал, что руки старика стали ледяными; он склонил голову ему на грудь.

– Не уходи, Критолаос… Не уходи, – умолял он дрожащим голосом. – Как же Талос, хромоножка…

– Нет, – ответил старик, – нет… Талос – волк… меч… царя.

Талос почувствовал, что сердце Критолаоса остановилось, и увидел, как дед обмяк в постели. Его седая голова откинулась набок, ясный взор устремился в пустоту. Талос провел рукой по лбу старика и сомкнул его веки. Затем он встал посередине комнаты и молча посмотрел на Критолаоса. Даже пение цикад утихло в неподвижном воздухе, и лишь однообразное жужжание мух нарушало тишину. Мухи – спутницы Танатоса. Талос медленно отодвинул занавеску. В углу тихо плакала мать. Талос обратился к пастухам, к людям гор.

– Критолаос умер, – сказал он. – Почтите его память.

Все молча склонили головы. Какой-то бородатый великан подошел к юноше и положил руку ему на плечо.

– Воздадим честь Критолаосу, – сказал он и продолжил, обращаясь к остальным: – И воздадим честь Талосу-волку!

Талос встретился взглядом с матерью: на ее серых глазах высохли слезы. На лице ее было выражение страдания и изумления.

– Он должен умереть! – яростно воскликнул Агиас. – Мы не можем оставить безнаказанным то, что сделал этот мерзавец. Я не понимаю, почему ты с таким упорством защищаешь его. Если бы не ты, мы бы давно покончили с ним.

– Агиас прав, – сказал Филархос, – мы должны убрать его немедленно. Помимо прочего, он может представлять опасность.

Бритос стоял и молча слушал возмущенных товарищей. Вдруг он встал.

– Опасность? – спросил он с усмешкой. – Хромой илот? Воины Спарты, вы в своем уме? Вы визжите, как стая напуганных гусей. И все это лишь потому, что хромой пастух побил вас дубинкой и лишил удовольствия, которое вы хотели получить от крестьянской девки, от которой несет хлевом и коровьим навозом.

– Зря ты шутишь, – прервал его Филархос, посинев от злости. – Ты прекрасно знаешь наш закон. Если мы разрешим этим ничтожествам восставать против нас, в скором времени мы будем иметь дело с бунтом. Илоты представляют постоянную опасность для Спарты, тебе это хорошо известно. Ты видел, как он умеет обращаться с посохом? Кто-то его научил боевому искусству. Что-то в этой истории нечисто.

– Филархос, все это твои фантазии, – отрезал Бритос. – Все пастухи умеют пользоваться посохом, они им защищают овец от волков и прогоняют лис из курятника. Если же этот калека действительно у кого-то учился, тем более нельзя его убивать. Послушай меня внимательно, – добавил он и положил руку на плечо своего вспыльчивого товарища. – И ты тоже, Агиас, и вы, друзья мои, используйте мозги, если можете. Допустим, вы правы и есть нечто подозрительное в этом пастухе, в его умении защищаться посохом. Вы намекаете на некую боевую подготовку, если я правильно вас понял. Но если мы его просто убьем, то никогда не разгадаем эту тайну. Ведь мертвые, как известно, не разговаривают, верно?

Юноши недоуменно замолчали. Они, по обыкновению, подчинились сильному характеру сына Аристархоса.

– В день нашего посвящения в воины, – продолжил Бритос и снова уселся в круг своих товарищей, – мы доказали, что являемся сильнейшими среди юношей Спарты. Теперь мы стали и членами криптии. Это говорит о том, что старшие верят не только в силу наших кулаков, но и в остроту ума. Я разберусь в этой истории, но сделаю это по-своему. Вы хоть раз видели, чтобы я в страхе отступал перед трудностями? За время нашего совместного обучения вы наверняка убедились в том, что мне под силу куда более серьезные подвиги, чем победа над жалким хромым илотом, вооруженным посохом. К тому же, если мы уведомим старших о нашем намерении устранить этого пастуха, то нам придется привести доводы. Хотя бы потому, что он наверняка работает на одну из спартанских семей. Неужели вы, волки Спарты, хотите, чтобы все узнали о том, как хромой илот, вооруженный посохом, заставил вас ткнуться носом в грязь? – (Юноши потупились.) – Не говоря уж о том, – бодро продолжил Бритос, – что, если бы мы сразу убили его, вы никогда бы не узнали, способны ли вы одолеть колченогого пастуха в битве на равных!

– Бритос прав, – сказал один из присутствующих, а затем обратился к нему: – Хорошо, Бритос, но что же ты предлагаешь?

– Молодец, Эвритос, помоги мне убедить этих глупцов.

Бритос задумался, а затем продолжил:

– Послушайте, друзья, – сказал он более ласковым голосом, – я разберусь в этой истории с помощью двух или трех из вас, не больше. Мы сделаем так, чтобы ему расхотелось даже помышлять о бунте. Мы раз и навсегда отобьем у него желание геройствовать.

Агиас встал:

– Как хочешь, Бритос. Я понял причины, по которым ты решил спасти жизнь этого мерзавца. Мне их более чем достаточно. Но я точно знаю, что есть еще одна причина, известная только тебе. И ты не собираешься рассказывать нам о ней.

Он накинул плащ и вышел, хлопнув дверью.

«Да, может быть, есть иная причина, – пробормотал про себя Бритос, – но ты заблуждаешься, Агиас, если думаешь, что я знаю, в чем она заключается…»

С той ночи прошло два месяца, два страшных месяца. Все это время Талос был глубоко подавлен из-за смерти Критолаоса, из-за молчаливого горя матери, из-за тяжких мыслей о наследии дедушки. Целыми днями, а иногда и ночами, он был погружен в мрачные раздумья. Талос понимал, что старик передал ему роль вождя; он это видел по тому, как изменилось к нему отношение жителей Тайгета. Каждый день он встречал новых людей и чувствовал, что вокруг него зарождается странная надежда, своего рода вера. Люди горы теперь говорили с ним как с одним из своих. Они делились своими страданиями, бессильной яростью, страхами. Но чего они ждали от него? Что они действительно знали о том, что поведал ему Критолаос?

Помимо прочего, Талоса преследовали мысли о произошедшем в долине, о драке с молодыми спартанцами. Он знал, что у этой истории будет продолжение. Он боялся за мать, за Пелиаса, за Антинею. Девушку он видел лишь мельком, когда однажды ночью зашел в гости к Пелиасу по дороге в Амиклы. Талос стал сильно скучать по тому времени, когда его пастушья жизнь текла спокойно и размеренно. Он тосковал по длинным зимним вечерам, проведенным за чудесными рассказами деда, по тем временам, когда только медленное и плавное течение времен года отмечало перемены в его мирной жизни. Это время теперь казалось ему невообразимо далеким.

Однажды, когда стемнело, к Талосу пришел крестьянин из долины, которого прислал Пелиас. Он передал, что юноше следует быть начеку: на опушке леса старик заметил какие-то странные передвижения, а ночь обещала быть безлунной. Талос поблагодарил осведомителя, но не придал этой вести должного значения. Он знал, что Пелиас часто беспокоится по пустякам. Вероятно, старик испугался движений какого-нибудь учебного отряда или учений небольшой группы молодых спартанцев.

Но Талос ошибался. Под покровом ночи на поляну вышли четверо человек. Они были закутаны в темные плащи и вооружены копьями и кинжалами, а их лица скрывались под коринфскими шлемами. Талос резко проснулся от внезапного и яростного лая Криоса. Юноша бросился к окну, чтобы открыть его, и едва успел услышать отчаянный визг, за которым последовал предсмертный стон. Бледный лунный луч блеснул между вечерними тучами, и Талос увидел, как чьи-то тени скользят по краю двора. Возле ограды огромный молосс рвал на куски безжизненное тело маленького Криоса. Талос бросился в комнату с очагом и увидел растрепанную и дрожащую от страха мать, пытающуюся зажечь светильник. В эту секунду удар ногой распахнул дверь, и в дом ворвались четыре человека. Копьями они целились прямо в грудь Талоса. Юноша оторопел.

– Не трогайте ее, – сказал он, указывая на мать, – я сам сдамся.

Они вытащили его из дома, вырвав из рук рыдающей женщины, ухватившей его за талию. Двое мужчин держали Талоса за руки, а третий наносил ему яростные удары древком копья – в колени, в грудь, в живот. Четвертый открыл загон, и испуганные овцы разбежались во все стороны.

– Смотри! – крикнул он, и его голос зловеще прогремел из бронзового шлема. Он скомандовал псу: – Мелас, вперед!

Черное чудовище с яростью бросилось в овчарню и стало кромсать перепуганных животных, разрывать баранов на куски, пожирать ягнят страшными, громадными челюстями. Вскоре земля усеялась трупами несчастных животных. Тогда таинственный человек отозвал зверя, в пасти которого пенилась кровь:

– Сюда, Мелас! Довольно, идем!

Он подал знак одному из товарищей, и тот так сильно ударил Талоса древком копья в грудь, что юноша рухнул, согнувшись пополам от боли.

Еще несколько мгновений Талос слышал крики матери, потом почувствовал, как один из злодеев поставил ему ногу на грудь.

– Будем надеяться, что этого ему хватит, если он выживет. Пойдем, Бритос.

Талос увидел над собой молосса и ощутил его горячее дыхание. Но глаза юноши налились кровью, и его сознание медленно погрузилось в ледяную тишину.

Талос проснулся от пронизывающей боли в животе и открыл глаза в кромешной тьме. Он почувствовал, как две сильные руки подняли его и уложили на постель. В слабом свете масляной лампы он различил бородатое лицо, склонившееся над ним: это был тот самый огромный пастух, который встретил его, когда два месяца тому назад Талос отошел от смертного одра Критолаоса. Юноша попытался что-то сказать, но из его груди вырвался лишь невнятный стон.

– Меня зовут Карас, – сказал бородатый великан. – К сожалению, я пришел слишком поздно, но больше такого не повторится. Отныне я всегда буду готов защитить тебя. С тобой больше ничего не должно случиться. – Он обнажил раздувшийся ноющий живот Талоса. – Они почти разорвали тебя, словно ты бурдюк с вином. Проклятые бешеные псы! Настанет и их черед.

Талос посмотрел на мать, которая сидела в углу с покрасневшими глазами, сложив руки на коленях.

– Они заперли ее, – тихо сказал Карас, – чтобы не путалась под ногами. Она думала, что ты умер. Сейчас она понемногу приходит в себя. – Великан сжал мозолистые кулаки, словно желая побить кого-то. Карас весь дрожал от ярости и скрежетал белыми, как волчьи клыки, зубами. Он обратился к женщине: – Приготовь ему что-нибудь, что поможет уснуть. Ему просто нужно поспать. Он поправится, не бойся.

На следующее утро Талос проснулся от солнечного света, вливавшегося в комнату через полуоткрытую створку окна. Вошла мать с дымящимся отваром в деревянной миске.

– Выпей, сынок, – сказала она, – пока боль в животе снова не дала о себе знать.

Она ласково посмотрела на Талоса. Он взял чашу и выпил отвар.

– Где Карас? – спросил Талос, вытирая рот.

– Сейчас придет, – ответила женщина и опустила влажные от слез глаза, – он в загоне, собирает туши растерзанных животных.

Карас вошел в дом. На нем был окровавленный фартук, застегнутый на поясе. В руках он держал окровавленный нож.

– Я снял шкуры с убитых животных, их не меньше дюжины. Не бойся, я все расскажу пастухам на горе, и ваше стадо восстановится. Вам не придется голодать, чтобы возместить убытки хозяину.

– Я не хочу этого, – ответил Талос. – Другим тоже приходится бороться с нищетой и голодом.

– Верно, Талос, но на этот раз несчастье постигло тебя. Помогать друг другу в беде – это правильно. Таков наш закон. Разве ты не знаешь? Лучше скажи, как им удалось убить так много зверей? Многие порваны на куски.

– У них была собака. Огромный зверь с большими челюстями, черный как ночь, – ответил Талос.

– Это лаконский молосс, страшный зверь. Говорят, три таких пса могут вместе одолеть льва.

Талос вздрогнул, в его памяти вновь раздался отчаянный вопль Криоса.

– Моя собака, – сказал он и вопросительно посмотрел на Караса. – Криос умер?

– Да, – ответил пастух. – Ему перегрызли горло.

Маленький Криос, его дружок и товарищ по детским играм, никогда больше не побежит за Талосом на пастбище и не встретит его вечером, виляя хвостом. Талос почувствовал комок в горле.

– Пожалуйста, похорони его рядом с Критолаосом, – попросил он Караса и закрыл лицо ладонями.

Глава 6. Периалла

Пока Талос сидел дома, приходя в себя после побоев, он долго размышлял над переменами, произошедшими в его жизни за последние несколько месяцев. После смерти Критолаоса он унаследовал моральный авторитет деда среди жителей Тайгета и, может быть, не только среди них, но и других илотов, как выяснилось со слов Караса, его нового друга. Хотя они были неразлучны, Талос ничего о нем не знал. Он понял лишь то, что Карас пришел из Мессении со своим стадом и поселился в хижине у верхнего ручья.

Юноша много думал о ночном набеге спартанцев; он знал, что к нему пришли те же люди, с которыми он дрался в долине, защищая Антинею. Кажется, один из них даже назвал Бритоса по имени. Талос был убежден, что этот Бритос – его заклятый враг. Но он решил, что Бритос не убил его, потому что не считал опасным. Ведь что бы ни говорил Карас, если бы Бритос действительно захотел смерти Талоса, он бы давно прикончил его.

Талос старался разобраться в своих мыслях, но совсем запутался из-за всех этих разных впечатлений и противоречивых чувств. В тот день в долине что-то остановило руку Бритоса. Почему-то молодой спартанец не приказал своим товарищам и кровожадному зверю убить Талоса. Юноша тщетно ломал себе голову, пытаясь отыскать причину произошедшего. Он знал, что спартанцев восхищают проявления доблести, но речь шла об илоте, мятежнике, осмелившемся защищаться и даже напасть на спартанцев. Талос так и не смог понять, за что его пощадили. Что-то сильно влекло его в город спартанцев, и это было то же чувство, которое в детстве привело его в долину. Порой он вспоминал воина с драконом на щите, но теперь Талос знал, что этот воин был отцом его заклятого врага.

Он чувствовал, что любит Антинею, и это чувство согревало его сердце в самые мучительные минуты одиночества и страха. Талос надеялся, что она придет к нему, хотя и понимал, что это подвергло бы ее опасности. Кое-что начинало постепенно проясняться в его сознании. Во-первых, он не мог сбежать потому, что у него был долг перед его народом; во-вторых, он помнил об обещании, данном Критолаосу на смертном одре. И наконец, ему не хотелось расставаться с Антинеей. Он тысячу раз предпочел бы остаться дома, где ему угрожала смертельная опасность, чем сбежать в чужие края и прятаться там, как зверь от охотников. Вдали от родины ему не с кем будет поговорить, не на кого положиться, не с кем поделиться страхом.

Однажды утром Антинея тихо вошла в его комнату.

– Талос, мой бедный Талос, – сказала она, подбежала к нему и крепко обняла. Он почувствовал, как к голове приливает жар, и его сердце бешено заколотилось. Талос прижал девушку к себе и сразу же отпустил.

– Зря ты пришла, – сказал Талос, прекрасно сознавая, что это ложь. – В лесу много опасностей, да и в долине неспокойно.

– Не бойся, обо мне все забыли. К тому же я пришла вместе с отцом. До нас дошли слухи о том, что случилось, и мы пришли помочь. Я останусь с вами и буду пасти стадо, пока ты не поправишься. А отец сам справится с нашей работой. Через месяц, когда ты окрепнешь, ты сам придешь к нам и поможешь собрать урожай, договорились?

– Да, конечно, – ответил Талос смущенно и взволнованно, – конечно, я приду… – Он ненадолго задумался, словно подыскивая слова, затем продолжил: – Антинея… Я буду с нетерпением ждать, когда настанет время сбора урожая… чтобы вернуться к тебе. – Он посмотрел на нее. Волна глубоких чувств охватила его, когда он увидел, как засветились ее глаза. Талос взял ее за руку. – Антинея… Антинея, почему мы в рабстве? Почему я не могу думать о тебе без страха за то, что может случиться с нами?

Девушка прикрыла его губы рукой:

– Не говори так, Талос, ты не раб для меня, а я не рабыня для тебя. Не так ли? Я вижу в тебе великого воина, самого доблестного, самого щедрого из мужчин. Ты не раб, Талос.

– Я понимаю тебя, Антинея. Но я также знаю, что меня мучает страх, что кошмары будят меня посреди ночи. Моя судьба предопределена, но я не знаю, куда она приведет меня, потому что она в чужих руках. И если я свяжу свою жизнь с твоей, я не знаю, чем это кончится для тебя… Понимаешь?

– Я понимаю, Талос, – ответила девушка и потупилась.

– Поэтому я иногда жалею, что встретил тебя.

Антинея подняла на него блестящие от слез глаза:

– Талос, я всего лишь дочь крестьянина. Многие из наших смотрят на тебя как на человека, которого учил Критолаос.

Талос приподнялся и сел на постели:

– Учил… да, Антинея, Критолаос учил меня. Он научил меня всему, чему успел, и оставил мне темное и тяжелое наследие. Но я не знаю почему… Когда-нибудь, возможно, я пойму.

– Да, Талос, настанет день, и ты все поймешь. Мы не должны вмешиваться в ход судьбы. Если боги что-то уготовили тебе и нашему народу, настанет день – и ты узнаешь об этом. Это случится в должное время. А сейчас нам не следует задаваться лишними вопросами.

Антинея медленно склонилась над Талосом, погладила его лоб и нежно поцеловала. Затем она положила свою белокурую голову ему на грудь и стала слушать стук его сердца, медленный и могучий, как барабан воинов.

Кончилось лето, а за ним миновала и осень. Удивительно, но за эти месяцы так ничего и не случилось, и Талос продолжил свою работу. Всякий раз, когда он уходил к верхнему ручью, он брал с собой лук, пряча его под плащом. Он возобновил тренировки в лесу и на уединенных полянах, вдали от посторонних глаз. Теперь он учился под руководством своего загадочного друга Караса. Они вместе ходили на охоту, и стрелы Талоса без промаха попадали в оленей и кабанов. Потом, в хижине Караса, они тайком снимали с них шкуры и разрывали их на куски. Никто не должен был увидеть этот великолепный лук в руках илота.

Талос чувствовал, что его новый друг каким-то образом связан с Критолаосом; он понимал, что, хотя великан говорил загадочными словами, Карасу многое было известно. Под его руководством Талос научился еще лучше драться посохом. Он вступал в изнурительные поединки со своим новым учителем и обучался боевому искусству. Иногда юноша возвращался домой весь в ушибах, и его кости ныли от железной хватки Караса. Взволнованные, Антинея с матерью пытались узнать, откуда берутся все эти синяки. Но Талос лишь улыбался в ответ и успокаивал их, уверяя, что это просто игра, способ скоротать время на горных пастбищах. Мало-помалу прошлогодние приключения начали забываться, и казалось, что все эти страшные события случились давным-давно. Талос стал привыкать к мысли о том, что можно провести жизнь вот так: в тепле робкой, скромной материнской ласки, под защитой сильного и верного Караса, пылая страстью к Антинее.

И Антинея любила его так сильно, что порой забывала обо всем. Всего лишь несколько месяцев назад на ферме отца Талос казался ей хромым мальчишкой, горным пастухом и грубияном, который вечно дразнил ее и которому ей хотелось отплатить той же монетой. А теперь она жила ради Талоса. Если его лоб морщился, она чувствовала, как ею овладевает грусть; когда она видела, как он улыбается, свет озарял ее лицо и сердце. Она с бесконечной нежностью вспоминала, как любила его в первый раз, осторожно, чтобы не причинить ему боли; в тот день неведомая, чудесная сила вела ее тело, и волна жара захлестнула ее чрево и сердце, пока руки Талоса лежали на ее бедрах. Ей казалось, что она овладела самым прекрасным, что есть на свете, и была уверена, что счастью ее не будет конца. Когда она была у отца, то с нетерпением ждала приезда любимого. Перед рассветом долгожданного дня она лежала ночью в постели и видела, как Талос зашнуровывает ботинки, берет посох и выходит к утренним звездам, открывает ограду и выпускает стадо… Она видела, как он спускается по склону, идет через лес и выходит из него на рассвете с влажными от росы волосами. Рядом с ним шагает огромный баран с витыми рогами. И вот Талос идет через поле под оливковыми деревьями, похожий на молодого бога. Когда она выходила во двор, чтобы умыться у источника, она смотрела вперед, зная, что вот-вот услышит блеяние ягнят. И тогда она увидит его. Он будет улыбаться и смотреть на нее мудрыми и добрыми глазами, исполненными любви к ней. Она бежала к нему босиком, громко звала его по имени и висла на шее, прижималась к нему, смеялась, ерошила его волосы, играя в игру, которая никогда не наскучит.

Антинея знала, что, когда приходит время, молодые люди выбирают себе пару. Она знала, что Талос выберет ее; в глубине души ее не беспокоили его страхи и тревоги. Когда-нибудь она сможет спать рядом с ним каждую ночь, готовить ему еду и воду для умывания, когда он вернется с пастбищ, ткать для него одежду зимними ночами при свете огня. А если он проснется от дурных снов, она вытрет пот с его лба и станет гладить по волосам, пока он снова не заснет.

В таких мыслях она провела лето и осень. Антинея работала с Талосом в поле, и они вместе ходили на высокие пастбища. Настало время, и Борей согнал листья с деревьев в лесу. Как в природе все идет своим чередом, так и Антинея верила в то, что ее жизнь пройдет рядом с любимым мужчиной. Но у богов были свои замыслы.

Как-то раз, когда зима близилась к концу, Талос сидел около дома и смотрел, как солнце садится за голыми верхушками деревьев. Вдруг он увидел, как по тропинке через поляну идет его судьба. Судьба оказалась странной горбатой старушкой с узлом из тряпья, длинным посохом и седыми волосами, собранными в пучок на затылке и украшенными белой шерстяной лентой с маленькими металлическими дисками. Она заметила Талоса и, сойдя с тропинки, направилась к нему. Талос посмотрел на старуху с тревогой и некоторой опаской. Лицо ее было исхудалым и морщинистым, но твердая и быстрая поступь выдавала наличие какой-то неведомой внутренней силы.

Талос ощутил, как по его коже пробежали мурашки. Ее вид напомнил ему об историях, которые Критолаос часто рассказывал перед сном, пытаясь помочь мальчику заснуть без капризов и слез. В одной из таких историй гарпия Келенос бродила по ночам в образе старухи, похищала детей и уносила их в свое грязное гнездо на далеком острове. «Глупости, – подумал Талос и посмотрел на приближавшуюся женщину. – Но почему старуха бродит одна по горам в столь поздний час?»

Женщина тем временем остановилась перед юношей и посмотрела на него серыми глазами, на дне которых мерцал зловещий огонек.

– Пастух, – молвила она хриплым голосом, – в этих краях живет человек по имени Карас. Я должна срочно увидеть его. Не скажешь ли, где я могу его найти?

Талос вздрогнул. Этого вопроса из уст странной женщины он никак не ожидал.

– Откуда ты знаешь его имя? – спросил он в изумлении.

– Не задавай мне вопросов, – властным голосом ответила старуха. – Лучше сам ответь на мой вопрос, если можешь.

Талос указал ей на тропинку, с которой она сошла.

– Вернись на тропинку, – сказал он, – и направляйся к горе. На развилке поверни налево, потом зайди в лес и иди прямо, пока не попадешь на поляну. На поляне ты увидишь родник, а у родника – хижину. Постучи в дверь три раза, и тебе откроет Карас. Ты уверена, – добавил он, – что тебе надо идти прямо сейчас? Скоро стемнеет, в ночном лесу очень опасно. Голодные волки часто нападают на наши стада.

– Я не боюсь волков, – ответила старуха с загадочной улыбкой и посмотрела на Талоса холодными глазами. – Да и ты, кажется, их не боишься. Может быть, ты и сам молодой волк?

Сказав это, она повернулась и молча продолжила путь. На ее длинном посохе висели систрумы, чей звон еще долго раздавался в сумерках. Талос зашел в дом, чтобы погреться у огня, но мурашки по его спине бегали не от холода.

– С кем ты там разговаривал? – спросила мать и подала Талосу миску с супом.

– С какой-то старухой, которую я никогда прежде не видел в наших краях. Она искала Караса.

– Караса? И где она сейчас?

– Пошла к верхнему ручью, к нему домой.

– Тебе не стоило ей говорить, где он живет. Карас, наверное, не хочет, чтобы к нему ходили незнакомцы.

– Что ты, мама, какой вред может причинить бедная старуха? Она, конечно, странная, но неопасная. Просто, наверное, она немного безумна. Одной отправиться в лес в столь поздний час…

Талос молча принялся за суп, вспоминая странный вопрос старухи: «Ты и сам молодой волк?» Именно так назвал его Критолаос перед смертью, и так его приветствовал Карас. Талос быстро доел суп, затем взял плащ и направился к двери.

– Куда ты собрался? – с тревогой спросила мать. – Уже стемнело, ночь сегодня безлунная. Ты же сам сказал, что не стоит беспокоиться о Карасе.

– Я не за него беспокоюсь. Бедную старушку могут растерзать волки.

– Она уже дошла до Караса, скорее всего. А если на нее действительно напали волки, то ей ничем не поможешь.

– Значит, я хочу узнать, кто она. И я хочу знать это сейчас. Не волнуйся и не переживай, если я не вернусь. Я вооружен и могу за себя постоять, а до дома Караса рукой подать. Ложись-ка спать, мама, ты, наверное, устала.

Юноша вышел и вскоре скрылся в темноте. Мать постояла в дверях, слушая, как его шаги растворяются в ночной тишине.

Грузная фигура Караса вырисовывалась в дверном проеме. За ним виднелась комната, освещенная красноватым пламенем, полыхающим в очаге. Мужчина широко раскрыл глаза, словно не мог им поверить.

– Периалла! – воскликнул он. – Как ты здесь очутилась?

– Впусти меня поскорее, – сказала старуха, – я продрогла.

Карас тотчас впустил ее. Старуха тут же села на табуретку и протянула руки к огню. Карас уселся рядом с ней.

– Ты проголодалась? – спросил он.

– Еще как. Я вышла из дома на рассвете и ничего не ела, кроме куска хлеба и сыра. У тебя есть вино? – спросила она. – У меня во рту пересохло.

Карас достал из шкафа бутыль и налил красного вина в деревянную чашу.

Старуха сделала несколько глотков, а Карас встал, чтобы убедиться, что дверь закрыта как следует, затем вернулся на свое место.

– Так что же у тебя стряслось? Ума не приложу, как ты здесь оказалась и как нашла меня, – сказал он и окинул ее подозрительным взглядом.

– Как я нашла тебя? О, Карас, – усмехнулась она, – разве кто-то может скрыться от Периаллы, пророчицы, голоса Дельфийского бога?

Карас опустил взгляд.

– Нет, – продолжила женщина, – не бойся, за мной никто не следил, но…

– Но?

– Но сдается мне, что у нас скоро будут гости.

Карас вздрогнул и тут же протянул руку к тяжелой дубине, прислоненной к стене за его спиной.

– Успокойся, – сказала старуха, – нам не угрожает опасность. Если чутье меня не подводит, по моим следам только что пошел молодой волк.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что к нам идет не зверь, а молодой пастух, у которого я спросила, где ты живешь. Его дом стоит внизу, на поляне. – Периалла наморщила седые брови, словно пытаясь что-то вспомнить. – Я внимательно посмотрела на него, – продолжила она, отчетливо произнося каждое слово. – У него сердце волка… Вот почему он не боится идти в лес ночью. Он смотрел на меня с подозрением… Он скоро придет.

Карас устремил на нее взгляд и нахмурился:

– Ты знаешь, кто он?

– Нет, – ответила женщина, – но он не пастух.

Карас налил ей еще вина.

– Почему ты ушла из храма?

– Мне пришлось уйти, – вздохнула женщина. – Я поддалась обману и продала свою душу… дорого продала. – Она залпом выпила вино и разразилась бурным смехом. – Знаешь ли ты, почему в городе спартанцев на троне, принадлежащем Демарату, сидит Леотихид, а сам Демарат давно живет в изгнании? – Карас не знал. Женщина ухватила крючковатыми пальцами прядь волос Караса и дернула ее. – Я расскажу тебе, – продолжила она, – хоть ты и тупоголовый. Ибо я, Периалла, дельфийская пифия, голос Феба, продала царя. – Она вновь безудержно расхохоталась.

– Я слышал, что его свергли перед сражением афинян при Марафоне, потому что стало известно, что он не сын своего отца.

– Глупец, – прошипела женщина, – это я превратила его в незаконнорожденного. Меня уговорил царь Клеомен, ненавидящий его, а также убедило золото Кобона, его афинского друга. – (У Караса расширились глаза.) – Я получила столько золота, сколько тебе не суждено увидеть за всю жизнь. И я могла бы поделиться им с тобой, – добавила она и покачала головой. – Я не забыла о том, как пастух Карас подобрал меня, измученную и голодную, когда я бежала от людей, обративших меня в рабство.

– Зря ты это сделала, – озадаченно пробормотал Карас.

– Но я сделала это, и казалось, что правда никогда не раскроется. Прошло почти четыре года.

– Кобон… – задумчиво промолвил Карас. – Я помню его… Кажется, он работал писцом в храме?

– Да, правильно. Я почти уверена в том, что Кобону заплатили афиняне. Они так и не простили царя Демарата, ведь именно он выступил против Клеомена, когда тот захотел наказать эгинцев за то, что они покорились персам после Марафонской битвы.

– Выходит, если я правильно понимаю, афиняне сговорились с Клеоменом уничтожить Демарата!

Старуха посмотрела на него со странной гримасой.

– Может быть, Карас. Но вряд ли это теперь имеет для нас большое значение. Совет амфиктионии вынес мне приговор: я проклята… навсегда. – Она подняла голову, и металлические диски на ее повязке зазвенели. – Меня изгнали. Но они не посмели вынести мне смертный приговор. Они испугались… Периаллы. – Ее глаза заискрились, отражая тусклое пламя очага.

– Ты можешь остаться здесь, если хочешь, – сказал Карас, – у меня есть отара…

– Тихо! – перебила его женщина и прислушалась. – Кто-то стоит за дверью.

Карас схватил дубинку и выскочил наружу.

– Стой, Карас, это я! – раздался голос Талоса: юноша как раз собирался войти. – Быстрей, бежим за этим человеком, – добавил он, схватив Караса за руку, и указал на человека в капюшоне, который отскочил к краю поляны. Друзья тут же бросились за ним. Карас почти догнал его, но человек в капюшоне рванулся вперед и скрылся в густых зарослях. Карос потерял его след. Вскоре появился запыхавшийся Талос.

– Проклятье! Я бы мог схватить его, но споткнулся из-за хромой ноги. Потом ты вышел из дома и чуть не разбил мне череп своим бревном.

– Извини, Талос, но сегодня так темно… Кто это был?

– Не знаю, кажется, спартанец. Я решил подняться к тебе, потому что какая-то странная старуха…

– Я знаю, – перебил его Карас.

– Так вот, по пути я увидел человека, вышедшего из леса, и решил пойти за ним. Я старался идти так, чтобы он меня не заметил, но мне пришлось держаться от него довольно далеко из-за сухих листьев и веток на тропинке. Мужчина подошел к твоему дому и встал под окном, явно подслушивая. Я подкрался к нему и собирался наброситься, но в темноте наступил на сухую ветку. Человек вырвался, я упал, а он убежал. Но почему твой пес не напал на него?

– Этот мерзавец снова сбежал: сейчас у самок сезон течки. Он, наверное, сейчас воет под забором какой-нибудь сучки.

Они вошли в дом. Талос замер на пороге, увидев, что у огня сидит старуха, которая недавно разговаривала с ним на поляне.

– Молодой волк, – сказала она, не оборачиваясь. – Я знала, что он придет.

– Да, – сказал Карас, – но до него к нам приполз спартанский змей, который шпионил за нами.

– Я кое-что заметила, – ответила женщина, – но в последнее время мой разум затуманился. Я не вижу так ясно, как раньше.

– Подойди, Талос, – сказал Карас юноше, боязливо застывшему у двери. – Эта женщина нам не враг. Она может сделать добро или причинить зло, в зависимости от того, куда поведет ее сердце. Но тебе не следует бояться ее. Когда-нибудь ты узнаешь, кто она на самом деле. А пока она поживет у меня, потому что ей некуда идти. На нее обрушилось большое несчастье.

– Подойди, – велела женщина, так и не обернувшись. Талос подошел и сел на циновку напротив нее. В тусклом свете догоравших углей лицо старухи выглядело призрачным. Ее серые глаза, узкие, как щели, посмотрели на Талоса.

– В нем есть что-то пугающее, – вдруг вымолвила она, повернувшись к Карасу, – но я не понимаю, что это.

Талос вздрогнул. Как эта женщина может так говорить? И кто она такая? Ему никогда не доводилось встречать таких людей. Старуха закрыла глаза, достала что-то из сумки и бросила на угли очага. Комната тут же наполнилась густым, душистым дымом.

– Периалла! Нет! – воскликнул Карас.

Женщина и не взглянула на него. Она склонилась над очагом и принялась глубоко вдыхать дым. Ее лицо перекосилось.

Она схватила свой посох и стала ритмично потряхивать им, побрякивая систрумами. Талос почувствовал себя так, словно ему в голову ударило крепкое вино и он опьянел. Периалла часто и тяжело дышала, дрожа всем своим напряженным телом; на лбу выступили крупные капли пота. Вдруг из ее груди вырвался пронзительный стон, как если бы в нее вонзили нож.

– Могучие боги! – крикнула она. – Могучие боги, позвольте Периалле увидеть.

Она упала и склонила голову вперед, обливаясь слезами. Затем резко встала, опираясь на свой посох, и открыла глаза. У нее были застывшие, остекленевшие глаза. Из глубины леса донесся волчий вой. Женщина вздрогнула.

– Это твой знак… О владыка волков Феб! Периалла слышит тебя… Периалла видит…

Она вновь стала трясти систрумами, напевая странную мелодию. Мужчины молча завороженно смотрели на нее, не осмеливаясь пошевелиться. Вдруг на поверхность загадочного течения ее пения начали всплывать какие-то слова – так верхушки деревьев выглядывают из пелены густого тумана. Постепенно слова стали соединяться в текст:

Дракон и волк с лютой ненавистью

рвут друг друга в клочья;

потом, укрощенный дротиком,

пущенным со страшной силой

долгокудрым мидянином,

пал пронзенный лев Спарты;

тот, кто струсил, берет в руки меч,

изогнутый лук хватает пастух,

и вместе к нетленной славе они бегут…

Периалла умолкла, закрыла глаза и начала трясти посохом. Из ее уст вновь полилась странная и однообразная мелодия. Поначалу она была тихой и приглушенной, но постепенно стала нарастать и превратилась в резкий и пронзительный напев. Казалось, пророчица что-то искала в своих видениях. Мрачные мысли вспыхивали искрами в ее глазах и отражались на лбу, который временами она болезненно морщила. Вдруг глаза, устремленные в пустоту, остановились на лице Талоса. И снова полились из ее уст слова:

Сияющая слава клонится к горизонту.

К народу бронзовому он повернулся спиной,

когда Эносигей сотрясает землю Пелопа.

Зову крови не внемлет он,

когда в городе мертвых

могучий голос сердца к нему взывает.

После этих слов она, обессилев, с глухим стоном рухнула на пол.

С этого дня начала свершаться судьба Талоса.

Периалла исчезла так же внезапно, как и появилась, но горные пастухи еще долго рассказывали истории о странствующей старухе-пророчице. Царь Клеомен раскрыл обман с изгнанием Демарата и был, в свою очередь, свергнут. Однажды вечером он закутался в плащ и ускакал на своем черном породистом коне. С ним уехали его друзья, среди которых был и Кратиппос, хозяин Талоса и Пелиаса. Крестьянину пришлось бросить хозяйство и вместе с дочерью последовать за своим господином в далекие края. В тот летний вечер Талос один стоял у молотилки и смотрел, как Антинея удаляется на ослике вместе с отцом. Он долго махал ей на прощание, подняв вверх обе руки, пока она не исчезла за пеленой жгучих слез. Тогда Талос понял, что его сердце сжалось в комок, словно раненый дикобраз: ни одна женщина не покажется ему столь красивой и желанной. Он пошел домой на гору.

Тем временем в городе чествовали нового царя Леонида, сына Анаксандрида, из рода Геракла.

Глава 7. Великий царь

Изгнанник Демарат сидел перед входом в ападану и мрачно смотрел на лакированную дверь, охраняемую двумя огромными воинами из гвардии Бессмертных. По ту сторону двери располагался тронный зал, в котором его вот-вот должен был принять великий царь Ксеркс, сын Дария Великого. Взору Демарата предстал выходящий из дверей карфагенский посланник, облаченный в пышное пурпурное одеяние, окаймленное золотом. Следом за ним вышли два жреца в митрах, усыпанных драгоценностями. Они с довольным видом переговаривались на своем непонятном наречии. Демарат с горькой улыбкой взглянул на свои изношенные башмаки, затем подтянул меч, поправил на плечах серый шерстяной плащ, задрапировал его, как мог, взял под мышку шлем с гребнем – единственное свидетельство былого царствования – и встал: пора идти. Дверь отворилась, и навстречу ему вышли камергер и переводчик, грек из Галикарнаса.

– О Демарат, великий царь ожидает тебя, – сказал он.

Следуя за ними, спартанец прошел через открытую дверь в зал. Войдя, Демарат был поражен роскошью мрамора, разноцветной эмали, золота, драгоценных камней и ковров. Никогда прежде он не видел такого скопления богатств в одном помещении. В другом конце зала под роскошным навесом восседал Ксеркс. Его длинная борода была украшена кольцами, а на голове сияла золотая митра. В правой руке он сжимал скипетр из слоновой кости, инкрустированный самоцветами. За спиной царя двое слуг размеренно обвевали его опахалами из страусовых перьев. Возле ступеней лежал гепард и лениво облизывал свою шкуру. Подняв голову, хищник пристально посмотрел на приближавшихся людей. Группа остановилась у подножия ступеней: греческий переводчик и камергер пали ниц, а Демарат продолжал стоять и поприветствовал царя легким наклоном головы. В ответ царь одарил его сердитым взглядом, а камергер, оставаясь распростертым на полу, прорычал что-то греческому переводчику. Переводчик задрал голову и прошептал взволнованным голосом:

– Ты должен пасть ниц. Ну же, встань на колени и коснись пола лбом.

Лицо Демарата выражало полную невозмутимость. Он с твердостью смотрел на великого царя.

– Не делай глупостей, – простонал переводчик.

Тем временем камергер продолжал выкрикивать приказы на персидском языке. Демарат посмотрел на обоих с усмешкой, затем обратился к царю. Гнев царя был очевиден, но он продолжал сидеть неподвижно, как статуя, в своем роскошном облачении.

– Я Демарат, сын Аристона, царь спартанцев, – сказал он. – Я, гонимый нуждой и невзгодами, прибыл, чтобы принести тебе благодарность за твою благосклонность. Но падать ниц пред тобою я не стану. Ибо таков обычай спартанцев, свободных людей, – ни перед кем не преклоняться.

Демарат замолчал и посмотрел на царя царей невозмутимым взглядом.

Церемониймейстер у подножия лестницы подал знак, и переводчик встал рядом с камергером. Грек начал переводить слова Демарата дрожащим голосом. Впервые за многие годы преданной и старательной службы своему господину переводчик переводил слова неподчинения. Неловкое молчание охватило собравшихся, даже страусовые опахала прервали свое медленное, равномерное движение. В течение нескольких невероятно долгих мгновений Ксеркс и Демарат молча смотрели друг на друга. Бедный камергер побледнел как полотно и почувствовал, что его внутренние органы сжимаются в его большом обвисшем животе.

Наконец царь царей заговорил:

– О Демарат, никому бы мы не позволили бросить вызов нашему величию так, как это сделал ты. Но мы желаем сообщить тебе, что считаем тебя царем спартанцев. Поскольку ты царь, ты близок нам. И благодаря этому мы поняли, что ты царь: даже в беде ты не склонил головы. – Переводчик, а за ним и камергер вздохнули с облегчением, не сразу, впрочем, поверив своим ушам. Демарат ответил легким поклоном в знак благодарности. Великий царь продолжил: – Расскажи нам, Демарат, о спартанцах. О твоем народе нам известно лишь его название.

Демарат вздрогнул. Ему показалось невозможным, что царь персов почти ничего не знает о самом могущественном народе Эллады.

– О мой господин, – ответил он. – Спартанцы – самые сильные и доблестные из греков. Никто не может сравниться с ними в военном искусстве, и ничто не может их укротить. У них лишь один хозяин – закон, перед которым равны все, даже цари.

Ксеркс поднял правую бровь. Еще до того, как грек перевел слова иноземца, камергер понял, что сказанное удивило правителя. Царь неплохо владел греческим языком, однако всегда прибегал к услугам переводчика, ибо так предписывали правила этикета, да и к тому же он желал быть абсолютно уверенным, что все понимает верно. Ксеркс кивнул, и церемониймейстер поднес табуретку с подушкой пурпурного цвета. Демарат сел, и Ксеркс заговорил с ним:

– Мы не знаем этих спартанцев, о которых ты говоришь, и мы хотим поверить твоим словам, хотя это непросто. Афинян мы знаем: это самые нечестивые из людей, они осмелились помогать нашим ионийским подданным после их восстания. Мы наказали их, чтобы их гибель стала примером для остальных и чтобы никто впредь не посмел оспаривать наше могущество. Все греки, живущие на материке и на островах, должны признать нашу власть. Теперь никто не посмеет даже помыслить о восстании. Ты все знаешь об этих народах, как никто другой, и можешь оказать нам большую помощь. Так мы думаем, и мы хотим, чтобы ты это знал.

Царь замолчал. Церемониймейстер подождал, пока переведут последние слова, и обратился к камергеру. Тот сделал знак Демарату удалиться: аудиенция подошла к концу. Спартанец кивком головы попрощался с царем, повернулся и направился к двери в сопровождении двух жрецов. В коридорах эхом отразился звук шагов спартанского царя, обутого в сапоги с подбитыми гвоздями подошвами.

В последующие годы по всем провинциям бескрайней империи разъезжали гонцы великого царя с приказами о наборе войск. Раджи из далекой Индии, сатрапы из Бактрии, Согдианы, Аракосии, Мидии, Аравии, Лидии, Каппадокии и Египта стали призывать воинов. В портах Ионии и Финикии сотни судов были поставлены на верфи. В Ливии и Таврии вырубали леса, чтобы заготовить необходимую древесину. Тем временем стратеги Ксеркса разрабатывали великий план вторжения в Европу. Оказавшись на линии вторжения, цари Фракии и Македонии были вынуждены покориться и выказать полное повиновение. Архитекторы Ионии разработали проект грандиозного понтонного моста для переправы огромной армии через пролив Геллеспонт. Мост сокращал путь через перешеек полуострова Халкидики, это позволило бы флоту Ксеркса не огибать мыс горы Афон по морю, полному опасных рифов.

Азия планировала обрушить на Грецию всю мощь своих пеших и конных воинов. Ксеркс хотел создать новую покорную ему провинцию или превратить страну в пустыню, покрытую дымящимися развалинами.

По весне первые сведения об этих приготовлениях начали достигать Греции вместе с первыми судами, прибывавшими в порты Афин, Эгины и Гитиона. Поначалу им верили с трудом. К тому же в Спарте мысли правителей и горожан были заняты внутренними неурядицами. Пронеслась весть о том, что царь Клеомен, возмущенный свержением и изгнанием из города, собирал союзников в Аркадии и Мессении, и помышлял о том, чтобы напасть на родной город. Эфоров обеспокоили эти новости, и они решили призвать Клеомена к себе и предложить ему восстановление в царских правах, чтобы лучше следить за ним. Аристархосу с сыном Бритосом и несколькими товарищами поручили встретить Клеомена.

Стоял летний день, когда царь, весь в дорожной пыли, приехал в Спарту. Годы изгнания и накопившаяся обида состарили царя. Он соскочил с коня, снял шлем с гребнем и осмотрелся. Пересчитав своих сторонников, он понял, что все кончено: старый лев сам загнал себя в ловушку и, вероятно, слишком устал, чтобы бороться дальше. Он обменялся рукопожатием с Аристархосом и поцеловал его в щетинистую щеку.

– Мы радуемся твоему возвращению, о царь, и предлагаем тебе силу наших рук и верность наших сердец.

Царь опустил глаза и прошептал:

– Велика твоя доблесть, Аристархос, ибо ты не побоялся остаться другом того, кто оказался в беде. Но ты обязан заботиться о себе и о своей семье. Наступили времена, когда вместо мужества и доблести в городе господствуют обман и бесчестье.

Он ступил на улицу, ведущую к его давно заброшенному дому. По мере его приближения двери затворялись перед ним и люди скрывались в своих жилищах. На подступах к дому он заметил поджидавших его эфоров. Самый старший слегка склонил голову и вручил ему скипетр, промолвив:

– Мы приветствуем тебя, о Клеомен, сын Анаксандрида, и возвращаем тебе скипетр, принадлежавший твоему отцу.

Царь кивнул в ответ и отворил разболтанную дверь своего дома. Войдя внутрь, он сбросил пыльный плащ, небрежно кинув его на табурет, и сел, опустив руки на колени. Внезапно за спиной послышались шаги, но царь не обернулся. В мыслях его промелькнул образ кинжала, готового вонзиться ему в спину. Но вместо этого раздался знакомый голос:

– Я отдаю дань уважения царю и приветствую брата.

– Леонид, ты ли это?

– Да. Ты удивлен моему появлению?

– Не удивлен. Но мне было бы приятнее увидеть тебя днем, в компании друзей, встречавших меня по прибытии. И из твоих рук я бы хотел принять скипетр наших предков, а не от этого вероломного змея.

– Тебе не следовало возвращаться. Все знают, что ты уговорил пифию пророчествовать против Демарата. Обыкновенный страх побудил эфоров вызвать тебя в Спарту. Разве что…

– Я знаю. Возможно, это лишь ловушка, и они хотят убрать меня раз и навсегда. Я понял это, когда шел сюда по улице. Меня встретил лишь Аристархос со своим сыном Бритосом, не считая горстки друзей… Даже тебя не было, но тебя я могу понять. Ты стал царем, и мое возвращение означает…

– Твое возвращение не означает того, что ты подумал, – перебил его Леонид. – Я никогда не стремился унаследовать престол. Прямым наследником всегда был мой несчастный брат Дорей, чье тело сейчас покоится среди варваров в далекой Сицилии. Когда ты уехал, мою душу охватила глубокая печаль. У меня не хватило храбрости поговорить с тобой. Я боялся, что ты можешь подумать именно то, что, как я вижу, думаешь сейчас.

Клеомен погрузился в раздумья. Он слушал и чертил что-то на золе в очаге. Затем он поднял голову и посмотрел при тусклом свете на лицо Леонида с коротко остриженной медно-красной бородой.

– Я признателен тебе за эти слова, Леонид. Для меня настали трудные времена. Судьба представляется мне мрачной, и в такие минуты слово друга является единственным утешением, способным облегчить горькую участь. Однако прошу, прислушайся ко мне: с Клеоменом все кончено. Я совершенно уверен в этом, хотя до своего приезда сюда я еще лелеял пустые надежды. Мне угрожает опасность. Наверное, так и должно быть, ведь я совершил святотатство и оскорбил дельфийского бога. И если проклятие настигло меня, то я не стану бежать от судьбы. Но тебе не следует встречаться со мной. Вскоре скипетр нашего отца Анаксандрида снова будет в твоих руках. И твоя рука не пожмет мою, руку святотатца, изгнанного богами.

Леонид попытался прервать его.

– Нет, послушай, – продолжал Клеомен, – ты должен выслушать меня и сделать то, что я скажу. Пусть Аристархос тоже это сделает. Передай ему, что я очень ценю его дружбу и отвагу, но у него есть сын – доблестный воин, достойный наследия своего отца. Я бы не хотел, чтобы его доброе имя омрачилось слухами о том, что его отец помогал мне или был моим близким другом. Клеомен должен остаться один и встретить свою судьбу. Другого пути у меня нет.

Он встал:

– Прощай, Леонид. Вспомни когда-нибудь о том, что я не поколебался и пожертвовал собой ради блага родного города и всех греков. Поэтому я без колебаний обратился ко лжи, чтобы устранить Демарата со своего пути. Он был защитником друзей персов, варваров, и сейчас – я знаю это наверняка – он пребывает у великого царя. Но теперь это все не имеет значения. Было написано, что бесславная смерть Клеомена настигнет его в родном городе.

Леонид заглянул в усталые глаза старого воина. Что осталось в нем от беспощадного убийцы, от его хладнокровного, ясного ума, который создавал бесстрашные стратегии битв и мог так стремительно их осуществлять? Леонид ощутил острое сострадание к этому человеку, с которым имел общего отца и разных матерей и кем он всегда восторгался, хотя и не любил как настоящего брата.

– Вероятно, ты прав, – сказал он. – Не многим хватает храбрости, чтобы бросить вызов богам. Но ты из таких людей, Клеомен. Я выполню все, что ты сказал, чтобы в теле Спарты не открылись новые раны. Нас ждут трудные времена. Прощай, наш царь. Я знаю, что ты не сделаешь ничего, что могло бы запятнать твою славу воина. В твоих жилах течет кровь Геракла.

Он вышел, на мгновение задержался в дверях, привыкая к ослепительной белизне дневного света, а затем растворился на пустынной улице.

Конец Клеомена был ужасающим.

Ходили слухи о том, что он, следуя обычаю северных варваров, стал пить много вина и потерял рассудок. Поговаривали, что он возненавидел людей и колотил своим скипетром каждого встречного. Тогда эфоры заявили, что терпеть этот позор больше нет никакой возможности, царя схватили и привязали к столбу на городской площади. Там он стоял на коленях, скованный цепями, в изорванной одежде, с отросшей бородой. Он подвергался насмешкам своих врагов и молил прохожих о смерти.

Однажды, незадолго до рассвета, ему удалось застать врасплох стражника-илота, которому было приказано охранять царя. Клеомен ударил его цепями, выхватил из его ножен кинжал и стал наносить себе ужасные раны, разрезая свои ноги и бедра. В городе потом говорили, вспоминая тот день, что рано утром слышали леденящие душу крики, и по соседним улицам разносился протяжный, безумный хохот. Очнувшись, илот увидел, что царь лежит в луже крови, смотрит на него горящими глазами и скрипит зубами со зверской гримасой на лице. Наконец царь вонзил кинжал себе в живот.

Так умер Клеомен, сын Анаксандрида, опорочив честь родного города пролитием царской крови и муками своей истерзаннной плоти.

Когда Талос узнал о возвращении Клеомена, его сердце радостно забилось в надежде скоро увидеть Антинею. Однако его надеждам не суждено было сбыться: он узнал, что Кратиппос не решился сразу вернуться в Спарту и вместо этого уехал в свои владения в Мессении вместе с Пелиасом и его дочерью. Больше ничего Талосу так и не удалось выяснить. Однажды пастухи из Мессении поведали, что старик Пелиас живет скромной жизнью, возделывая небольшой участок земли, а его дочь трудится целыми днями, пытаясь помочь отцу и облегчить его тяжелую работу. Антинея просила их сказать Талосу, что всегда будет помнить его и что ее сердце никогда не привяжется к другому мужчине. Карас передал послание Антинеи через пастухов и посоветовал не терять надежды: возможно, когда-нибудь Пелиас сможет вернуться на свою ферму в долине. Однако Талос принял решение не тешить себя напрасными надеждами, чтобы не страдать еще больше.

Кратиппос уехал, но Талос продолжал ежегодно отдавать урожай надсмотрщику. Он часто ходил на охоту вместе с Карасом и заботился о матери. Бурные события юности стали казаться все более отдаленными, и с каждым днем Талос все больше походил на обычного горного пастуха. Тайна, которую он хранил, лежала где-то в глубине души, словно бесполезная вещь, забытая в углу заброшенной хижины.

Слухи о замыслах великого царя в Азии начали долетать до Тайгета, где люди вели однообразную и спокойную жизнь. Поначалу слухи вызывали любопытство местных жителей, а потом, со временем, и беспокойство. Многие задумались о том, что будет, если война действительно заденет их жизни, если царю Персии удастся перебросить войска через море. Женщины были особенно огорчены этими слухами. Они переживали из-за того, что их мужьям придется отправиться на войну, покинуть родные дома, работу в полях, отары овец, и столкнуться с трудностями, голодом, изнуряющей жаждой, ужасными лишениями без каких-либо преимуществ и надежд. Для этих людей, раздавленных бременем повседневной жизни, угроза войны была истинным кошмаром. Они помнили, что последняя война царя Клеомена против аргивян стоила им многих бедствий и унесла много жизней. Притом, что в прошлый раз они воевали недалеко от дома. Если великий царь действительно доберется до Греции, неизвестно, где он расположит свои войска и как долго продлятся военные действия. Илотов мало интересовало, кто победит: исход войны не мог повлиять на их жизнь, и даже новые хозяева не сняли бы иго с их уставших плеч.

Спустя три года до Тайгета дошли слухи о том, что огромная армия великого царя скапливается у Сард и готовится к нападению на Элладу. Гонцы прибывали в Спарту со всех уголков Греции и отправляли новые послания во все стороны. Настало время сбора войск и тревоги, что всегда предшествует войне. Однажды осенним утром цари Леонид и Леотихид, каждый со своей свитой, отправились в Коринф. Там, в храме Посейдона на перешейке, они должны были встретиться с представителями разных городов для выработки общей стратегии. Оба царя, зная мнения эфоров, старейшин и общины равных, настаивали, что линия обороны должна проходить по самому перешейку, чтобы обеспечить защиту Пелопоннеса от вторжения врагов. Они осознавали, что афиняне, а также представители Платеи и Фокиды будут требовать, чтобы объединенные греческие войска встали в горном проходе Фермопилы для защиты центральной Греции.

В главном зале совета в Коринфе собрались представители тридцати одного греческого города, решивших сопротивляться великому царю. При появлении в зале предводителей Спарты два охранника подняли оружие в знак приветствия. Царь Леонид и царь Леотихид заняли отведенные для них места. Зал был полон, и представитель Коринфа встал, чтобы объявить о начале собрания. Он зачитал предложенный для подписания всеми присутствующими договор, который предполагал всеобщий союз на время войны с варварами, а также прощение всех политических изгнанников и создание объединенной армии. Руководство операцией было возложено на Спарту. Цари Леонид и Леотихид возглавили армию, а командование флотом было поручено Эврибиаду, поскольку Афины предоставили наибольшее количество кораблей для этого флота. Корсиканцы тоже присоединились к союзу и прислали свою флотилию. Сиракузы воздержались, так как тиран Гелон требовал полного контроля над операцией или, по меньшей мере, над морскими силами. Это условие, разумеется, было неприемлемым.

В Сарды были отправлены разведчики для сбора точной информации о численности войск персидского царя, так как некоторые считали, что ранее полученные сведения были неверными. До этого момента собрание проходило гладко. Нельзя сказать, что настроение присутствующих было абсолютно безоблачным, но их объединяла общая цель – противостояние врагу. Первые сложности возникли при попытке принятия практических решений. Царь Леотихид настаивал на том, что главный оборонительный рубеж должен был находиться на перешейке, где началось строительство трех линий укреплений. Если вся Греция окажется под угрозой, то Пелопоннес сможет стать отправной точкой для контрнаступления. Его аргументы основывались прежде всего на том, что к северу от перешейка нет других столь же выгодных позиций для обороны.

Это было не совсем так, и афинский представитель Фемистокл собирался доказать это. Он встал и начал свою речь. Он, несомненно, был незаурядным человеком. Его речь была полна иронии, лаконична и порой резка; его разум – ясен и остр. Его доводы звучали крайне убедительно. Царь Леонид слушал очень внимательно, не упуская ни одного слова. Ему стало ясно, что разум афинян нужен грекам не меньше, чем мощь спартанцев.

Фемистокл, сын Неоклеса, подошел к заключению своей речи:

– Поэтому, уважаемые члены собрания, важно понимать, что линия обороны должна начинаться у Фермопил. Назвать этот проход воротами в Аттику, как утверждают некоторые присутствующие, было бы ошибкой. Через этот проход лежит дорога в Грецию. С защиты Фермопил начнется защита всего Пелопоннеса. Не говоря уже о том, – добавил он, – что если варвары атакуют Афины и город падет…

Леонид уселся поудобнее и многозначительно посмотрел на своего коллегу.

– Итак, – продолжил Фемистокл, – кто будет защищать наши берега от высадки персов? Какова ценность укреплений, лихорадочно возводимых вдоль ущелья, если их не прикрывает могучий флот? Враг может высадить свои войска в любом месте – в Лаконии, Арголиде, Мессении. Или даже разделить свои силы и высадить несколько отрядов в разных точках, чтобы вы, в свою очередь, раздробили войска и стали уязвимыми для заключительной атаки вражеских сил. Даже самые отважные из спартанцев, – продолжая свою пламенную речь, оратор обратился к спартанским царям, сидевшим напротив него, – не смогут отразить армию всей Азии без надежной поддержки флота.

В итоге спартанским царям пришлось обещать, что они пошлют войско для обороны Фермопил. Однако они не смогли пообещать, что отправят на войну все вооруженные силы. Им было хорошо известно, что эфоры и старейшины никогда не согласились бы послать всех спартанских воинов за пределы Пелопоннеса. По завершении выступлений ораторов двери большого зала распахнулись и вошли жрецы, чтобы провести церемонию клятвы. Перед дельфийским богом союзники поклялись не прекращать войну до тех пор, пока нога последнего варвара не покинет землю Греции. Они также поклялись наказать любого грека, который решит помочь персам и изменит тем самым своей родине.

Когда представители покинули собрание и отправились по домам, уже смеркалось. Царь Леонид и царь Леотихид провели эту ночь в Коринфе, поскольку им нужно было обсудить с городским правлением вопросы военных операций, сбора войск и подготовки военных судов, которые должны были отправиться к Фермопилам вместе с союзническим флотом. Царь Леонид съел скромный ужин и вернулся в жилище, предоставленное ему городскими властями. Внезапно охранник, стоявший у входа, объявил, что кто-то хочет встретиться с ним. Этим человеком оказался Фемистокл, адмирал Афин.

– Заходи, – сказал царь, встречая гостя на пороге. – Для тебя всегда открыты двери этого дома. – (Афинянин сел и аккуратно расправил белоснежный паллиум.) – С какой целью ты пришел ко мне?

– О царь, я пришел, чтобы сообщить тебе о печальных событиях, которые могут сорвать все наши планы.

Царь посмотрел на него тревожным взглядом:

– В чем дело?

– Мне доподлинно известно, что центральные и северные народы готовы покориться великому царю или, по меньшей мере, сотрудничать с ним. К тому же дельфийский оракул на их стороне. Ты знаешь, какой ответ получили посланники моего города, когда обратились к оракулу?

– Я слышал, что предсказание было неутешительным, однако подробности мне неизвестны.

– Сказать «неутешительным» – это не сказать ничего, – продолжил Фемистокл. – Оракул предвещает Афинам бесконечные и страшные бедствия, разрушения и скорбь, если только афиняне осмелятся бросить вызов мидянину. Посланники были настолько подавлены, что даже не посмели вернуться в город. И тогда они решили запросить повторное предсказание. Так оракул, сам того не подозревая, подсказал мне, как уберечь город от отчаяния и паники. Следующие слова прорицательницы были не менее угрожающими, чем первые. Однако под конец она объявила, что городу удастся выстоять, если он возведет деревянные стены. Эту странную бессмыслицу я истолковал следующим образом: единственная надежда на спасение заключается в создании сильного флота боевых кораблей.

Леонид посмотрел на собеседника с удивлением.

– Ты хитрее самого Одиссея, – сказал он, – но твои слова тревожат меня. Ты и правда считаешь, что оракул не был честен?

Фемистокл умолк, не зная, что сказать. Ему подумалось, что упоминать случай, когда царь Клеомен уговорил пифию Периаллу отрицать законнорожденность Демарата, не очень уместно. К тому же он увидел, что Леонид в замешательстве опустил голову, и решил, что в этом нет необходимости.

– Я в этом абсолютно уверен, – ответил афинский адмирал. – С другой стороны, дельфийская амфиктиония находится под контролем северных народов благодаря абсолютному большинству голосов. Наш единственный шанс противостоять или смягчить эту политику заключается в том, чтобы наши союзники поняли, что мы ничего не имеем против святилища. Мы должны подчеркнуть ту часть нашей клятвы, в которой говорится, что предатели будут наказаны и будут вынуждены платить десятину храму Аполлона. Горе нам, если нас объявят противниками богов или распустят слухи о том, что мы не слушаем оракула. До сих пор мне удавалось избежать этого, хотя это было нелегко. Ко всему прочему нам приходится считаться с фессалийцами, беотийцами, перребами, ионийцами, не говоря уже о македонцах. Царь Македонии Аминтас – наш союзник. Но его позиция не слишком твердая, без поддержки он не продержится и дня. Великий царь может расположить свои войска в центральной Греции и спокойно напасть на нас оттуда, полагаясь на покорность и сотрудничество предателей. Одного этого достаточно, чтобы постараться убедить ваших правителей направить все имеющиеся войска в Фермопилы.

Спартанский царь со вниманием выслушал его и ответил:

– Согласен с тобой, Фемистокл. Можешь не сомневаться: я сделаю все, что в моих силах, чтобы убедить эфоров и старейшин. Однако мой авторитет небезграничен. Знай лишь то, что меня ты увидишь в Фермопилах в любом случае.

– Это много для меня значит, о царь, – сказал Фемистокл, – и в родной город я вернусь счастливым человеком. Теперь я знаю, что царь Леонид не только доблестный воин, но и мудрый и щедрый человек. Твое обещание настолько ценно для меня, что я чувствую, что должен ответить на него, как дарами отвечают на дары гостеприимства. Знай же, что, когда царь Леонид будет стоять у Фермопил, там же будет стоять и корабль Фемистокла, чтобы прикрывать царя с моря. И знай, что Фемистокл скорее отдаст свою жизнь, чем нарушит это обещание. А теперь, – сказал он, – нам всем нужно отдохнуть: пусть ночь будет благоприятна для тебя, о царь Леонид.

– Да будет она благосклонна и к тебе, афинский гость, – ответил царь и проводил Фемистокла к выходу.

В эту минуту послышался цокающий стук копыт по булыжнику. Через мгновение они услышали ржание и взволнованные голоса. В дверь постучали, и вошел охранник:

– О царь, к тебе приехал гонец. Он просит о немедленной встрече.

– Пропусти его, – велел царь.

В дом вошел человек, весь покрытый пылью и изможденный от усталости. Он вручил Леониду кожаный свиток, отдал воинскую честь и вышел. Царь распечатал свиток и быстро прочитал послание. Фемистокл заметил, что он побледнел:

– Что-то случилось?

– Старейшины послали людей, чтобы попросить у оракула совета по поводу надвигающейся войны. Пришел ответ.

И он медленно прочитал следующие слова:

Ныне же вам изреку, о жители Спарты обширной:

либо великий и славный ваш град чрез мужей-персеидов

будет повергнут во прах, либо слезы о смерти

царя из Гераклова рода прольет земля Лакедемона.

Фемистокл подошел и взял царя за руку:

– Не обращай внимания, Леонид. Сейчас оракул вещает в пользу персов, нельзя придавать этим словам большого значения.

Леонид задумчиво посмотрел на него:

– Наверное, ты прав, друг мой. Но иногда боги вещают нам истину, пользуясь устами злодеев. – Он открыл входную дверь. – Ранней весной я буду в Фермопилах, – сказал он твердым голосом.

Афинянин кивнул в знак согласия, подал царю руку и, завернувшись в белый плащ, вышел. Порывистый, холодный ветер кружил по улицам сухие листья платанов.

Глава 8. Лев Спарты

Тем временем на берегах Геллеспонта тысячи людей под присмотром зодчих великого царя трудились день и ночь над созданием огромного моста. Необходимо было закончить строительство величественного сооружения до наступления холодов. На азиатском берегу закрепили два каната с якорями длиной в двадцать стадиев: один сделали финикийцы из льна, другой – египтяне из папируса. Два военных корабля отбуксировали их к европейскому берегу, провели через огромные шкивы и натянули. Для подъема канатов из воды понадобилась сила шестидесяти пар быков и двадцати пар лошадей.

Корабли, которые должны были поддерживать основание моста – платформу из связанных бревен, покрытых утрамбованным слоем земли, – подвели и установили между канатами. По завершении работ зодчие великого царя с гордостью оглядели свое творение. Но радоваться им пришлось недолго: с приходом осени подул свирепый северный ветер, и налетела страшная буря. Зодчие вскоре поняли, что совершили ошибку – мост был построен перпендикулярно направлению ветра и течению моря, и льняной канат, который был тяжелее папирусного, вымок и нарушил равновесие моста. Якоря, удерживавшие мост, сорвались, и волны за несколько часов разрушили удивительное сооружение.

Разгневанный царь приказал высечь море розгами, приговаривая:

– О горькая вода! Тебя карает великий царь за оскорбление, которое ты нанесла ему, хотя он ничем тебя не оскорбил. И никто не принесет жертв тебе, о презренная мутная соленая вода.

Зодчие были арестованы и казнены, чтобы следующие знали, как надо работать. Весной мост был выстроен заново. Количество канатов из папируса и льна увеличили до четырех, и их новое расположение позволяло равномерно распределить нагрузку. Якоря разместили так, чтобы мост стоял параллельно течению и натянутые канаты сохраняли прочность. Длина якорных канатов менялась в зависимости от силы ветра, который дул то с севера, то – по весне – с запада.

Между канатами пришвартовались триста шестьдесят трирем и пентеконтеров. На них поместили деревянные брусья, чтобы обеспечить поддержку утрамбованной земле. По обеим сторонам кораблей установили заслоны из тростника и веток, служившие ограждениями для лошадей, которые могли испугаться морской стихии.

Когда в небе над Троадой и Вифинией появились первые аисты, строительство моста было завершено, и бесчисленное войско Ксеркса двинулось в путь. Через мост прошли меды, киссии, гирканцы и ассирийцы, которых можно было узнать по коническим шлемам и тяжелым дубинкам с железными наконечниками. Следом проскакали скифы на лохматых степных лошадях. За ними шли бактрийцы с обожженной солнцем кожей, жители Пароса и индийцы с копьями из бамбука и татуировками по всему телу. Затем шли парфяне и коасмийцы с длинными ятаганами, каспийцы в тяжелых плащах из козьих шкур, согдийцы из южной пустыни, курчавые эфиопы, облаченные в шкуры леопардов и львов, вооруженные длинными копьями, арабы в широких накидках верхом на верблюдах; и еще: ливийцы, каппадокийцы, фригийцы, мисийцы, фракийцы, моссинойки, египтяне, пафлагонцы, колхи.

Шествие продолжалось несколько дней, и наконец подошла очередь Бессмертных, личной охраны Ксеркса. Это была армия из десяти тысяч человек, одетых в длинные туники с бахромой по краям. Их руки украшали золотые и серебряные браслеты. Воины были вооружены длинными луками и имели при себе изящные колчаны, наполненные стрелами. Бессмертные были цветом царской армии: высокие, мужественные, преданные правителю до последней капли крови. Великий царь восседал на черном деревянном престоле и наблюдал за этим зрелищем, даже он сам не до конца понимал, сколько разных народов проживает в его огромной империи.

На европейском побережье собралась толпа местных крестьян и пастухов, желающих стать свидетелями невероятного зрелища. В то же время из портов Ионии и Финикии приплывали корабли, вливаясь в огромный флот, который был призван поддерживать и снабжать припасами сухопутные войска.

Люди на берегу наблюдали, как мимо проплывают корабли из Тира, Сидона, Библоса, Иоппы и Аскалона. Величественные корабли из Галикарнаса, Книда, Смирны, Самоса, Хиоса, Кипра и Фокеи с длинными рострами шли с распущенными парусами, развевающимися флагами и знаменами. Штандарты флотоводцев были подняты на кормовых мачтах.

Первые слухи о происходящем вскоре достигли царей Леонида и Леотихида. Они немедленно привели армию Пелопоннеса в состояние боевой готовности и начали собирать несколько боевых подразделений возле Коринфского перешейка. В это же время из портов Пирея, Эгины и даже Коринфа стали прибывать военные суда, которым было приказано остановить флот великого царя.

С палубы флагманского корабля Фемистокл созерцал новую превосходную эскадру. Под крики приказов, шум и гвалт подняли якоря. Барабанная дробь задавала темп сотням гребцов на нижних палубах. Одна за другой из гавани выходили величественные триеры – гордость афинского кораблестроения. Низкая осадка помогала им избегать залпов вражеских метательных орудий, а обтекаемая форма позволяла наиболее эффективно использовать силу ветра и работу гребцов. Остроконечные носы кораблей крепились болтами к основному бимсу, что позволяло пробить борт вражеского корабля без ущерба для своего. Словом, инженеры Фемистокла создали мощнейшие машины, уничтожение которых было непростой задачей для противника.

Команды тренировались летом и осенью до тех пор, пока позволяла погода. Воины научились самым смелым и рискованным маневрам, а гребцы стерли ладони и надорвали спины от усталости, но в итоге тысячи рук научились грести в полной гармонии и слаженно выполнять приказы старшин.

В Спарте состоялась встреча царей с эфорами и старейшинами, в ходе которой был одобрен план дальнейших действий. Собрание сочло неблагоразумным рисковать всей спартанской армией вне Пелопоннеса. Они постановили отправить в Фермопилы лишь один отряд: царю Леониду позволили взять с собой триста воинов. Как ни пытался он переубедить членов собрания, ему не разрешили взять ни одного лишнего человека. Царь Леотихид склонялся, скорее, к мнению старейшин и эфоров и не поддержал Леонида.

Эфоры очень ответственно подошли к формированию отряда из трехсот спартанских воинов, которым предстояло отправиться в Фермопилы с царем Леонидом. Среди них были и члены двенадцатой сисситии третьего отряда: Агиас, Бритос, Клеандрид, Кресил и прочие молодые воины. Все они с энтузиазмом откликнулись на призыв, ведь это давало им возможность встретиться с врагом лицом к лицу. Они даже не задумывались о том, что вероятность уцелеть в сражении с несметной армией великого царя была ничтожно мала.

За доблесть и богатый опыт Аристархос получил звание помощника царя, благодаря чему отец и сын попали в один отряд, отправлявшийся на север.

Жители Тайгета узнали о грядущем призыве в армию. Всем стало окончательно ясно, что это не пустые слухи: война началась, надо готовиться к отъезду. Вскоре на гору поднялся глашатай и объявил, что все взрослые илоты зачисляются на военную службу. Талосу пришлось попрощаться с матерью и спуститься с горы вместе с товарищами.

В городе спартанские воины выбирали помощников и носильщиков. Талос был уверен, что из-за его недостатка он никуда не поедет: ни один воин не выберет хромого илота в помощники.

Их привели на площадь у Медного дома и расставили в три шеренги. Воины выстроились перед ними и в порядке старшинства выходили вперед, чтобы пройти между илотами, выбирая слугу или оруженосца. Наконец настала очередь молодых воинов. Талос оцепенел, увидев, как из рядов выходит Бритос и пересекает площадь. Бритос узнал его и одарил насмешливым взглядом, от которого у Талоса застыла кровь в жилах. Бритос обратился к офицеру и сказал:

– Я выбираю этого.

– Но, Бритос, – сказал офицер и подошел к нему. – Ты уверен? Разве не видишь, что он хромой? Пусть служит носильщиком, так от него будет больше пользы. Для личного помощника он не подходит.

– Не беспокойся, – ответил Бритос, – этот вполне подходит, я хорошо его знаю.

И Талос снова оказался в центре событий после нескольких лет относительно спокойной, хотя и безрадостной жизни. Он, погрузившись в раздумья, направился к лагерю, разбитому недалеко от города. Талос думал об Антинее, которую не видел много лет и которую, возможно, никогда больше не увидит. Думал о матери, еще надеющейся, что сын вернется домой на гору Тайгет. Вспоминал он и о дедушке Критолаосе, похороненном в могиле под дубовыми ветвями на краю леса. И о бедном Криосе… Все позади.

Его вырвали из привычной жизни, разлучили с домом, с народом и с матерью. Он остался совершенно один во власти жестокого врага. Но Талос решил не впадать в отчаяние и сохранять силу духа. Теперь главное – выжить. Если вокруг говорили правду, то новому хозяину придется нелегко. Отъезд прошел без особых происшествий, и Талос видел Бритоса всего пару раз – когда ходил в общую столовую, чтобы получить снаряжение, и когда Бритос пришел в лагерь, чтобы распорядиться об отъезде. Талос в это время прикреплял новые ремешки к внутренней части щита. Бритос вошел, снял доспехи и отложил в сторону, затем сел на стул.

– Все ли готово? – спросил он, не глядя на Талоса.

– Да, господин, все готово; я заменил кожаные ремни на щите, потому что старые износились. Щит должен хорошо прилегать к руке.

Бритос посмотрел на него с любопытством:

– Для пастуха, который никогда не спускался с горы, ты много знаешь.

– Наши старики научили меня всему, что нужно знать, чтобы выполнять эту работу.

– Должно быть, ваши старики научили тебя и другим вещам, – продолжил Бритос, по-прежнему пристально глядя на него. – Ты знаешь, что я имею в виду. Я все помню, хотя прошло много лет. Ты, полагаю, тоже помнишь.

– Да, господин, – сухо ответил Талос, продолжая работать, – я все помню.

– Однако ты мудр. Урок, который тебе преподнесли, очистил твою голову от некоторых мыслей. По крайней мере, так мне кажется. Но я не вполне уверен, – продолжил он, – в тебе есть нечто подозрительное. Когда я увидел тебя на площади среди прочих илотов, мне захотелось понять, в чем дело.

– Здесь нечего понимать, господин, – пробормотал Талос, не отрываясь от работы. – Я всего лишь бедный пастух.

– На это мы и посмотрим, – откликнулся ледяным тоном Бритос. – За последние годы на горе произошло много странных событий. Не далее как месяц назад там нашли оленя, который пришел умирать на реку Эврот. Тело его было поражено весьма необычной стрелой, какими у нас не пользуются. Сдается мне, ты что-то знаешь об этом.

– Ты ошибаешься, господин, я ничего об этом не знаю; я всегда был занят только своим стадом.

– Как тебя зовут?

– Талос.

– А знаешь ли ты, кто я?

– Ты Бритос, сын Аристархоса Клеоменида.

Бритос встал и принялся ходить взад-вперед по шатру; потом остановился, повернувшись спиной к Талосу.

– А с твоей красавицей… да, с той крестьянкой, что с ней сталось?

– Семья Пелиаса последовала за благородным Кратиппосом в Тегею, а затем в Мессению.

Талос встал. Когда Бритос обернулся, он увидел слугу перед собой. Челюсти его были сжаты, он смотрел на хозяина твердым взглядом.

– Продолжай работу, пастух. Дел еще много, завтра мы выезжаем.

Бритос накинул на плечи короткую военную хламиду и вышел.

На следующий день армия вышла на построение, соблюдая строгий порядок. Впереди – спартанцы: отряд в триста воинов был разделен на четыре роты, каждая из которых состояла из восьми рядов. За ними следовали пелопоннесские союзники, замыкали шествие слуги-илоты с повозками и снаряжением.

Царь прибыл в лагерь до рассвета в сопровождении военачальников.

Вслед за ним появились матери новобранцев, которые по древней традиции должны были провести ритуал вручения щита. Одетые в белые одежды, с покрытыми головами, они заняли свои места напротив строя гоплитов. По сигналу трубы юноши выходили из строя, делали два шага вперед и после второго сигнала опускали на землю щит с красной лямбдой. Этот щит они получили от отцов в день посвящения.

Царь подал знак, и первая женщина подошла к сыну, подняла щит, закрепила на его руке и твердым голосом произнесла традиционную формулу:

– С ним или на нем.

Это означало: «Ты вернешься победителем со щитом или погибнешь, и тебя принесут на щите».

Настал черед Исмены. Город оказал ей особую пугающую честь, нарушив привычное правило – не посылать на войну всех мужчин одной семьи. Это делалось для сохранения семейного имени, но на этот раз у Исмены отобрали и мужа, и сына. Опустившись на колени, она взяла щит и встала напротив Бритоса. В бледном утреннем свете загорелое лицо юноши выглядело более суровым, чем обычно. На миг Исмене показалось, что она смотрит на лицо одного из героев Клеоменидов, высеченное из кипарисового дерева.

Она ощутила, как холодок пробежал по спине, а голос предательски дрогнул, когда настало время произносить формулу. Солнце встало над горами, когда последняя из женщин завершила обряд и вернулась на место. Мрачные отблески озарили темный безмолвный отряд воинов, стоявших напротив спартанских матерей. Они смотрели на детей сухими глазами, зная, что их сыновья рождены смертными и с самого начала, еще во тьме материнского лона, были заложниками мук и слез.

Царь надел на голову шлем с тремя гребнями и подал знак к отправлению.

Талос прислушался к бою барабанов и звучанию труб: эта странная размеренная, навязчивая мелодия была та же самая, которую он слышал еще ребенком, когда впервые тайком спустился в долину. Вскоре и дробь барабанов, и звуки флейт рассеялись вместе с пылью, взвившейся на дороге, ведущей на север.

Примерно через две недели царь Леонид достиг Фермопильского ущелья. Прежде всего он велел восстановить ветхую стену, которая перекрывала проход. Затем отправил семь сотен гоплитов-фокейцев охранять Анопею, поскольку через этот перевал враг мог зайти с тыла. Наконец Леонид занялся организацией караулов и пополнением запасов.

Получив известие о том, что персидская армия обогнула Халкидики и идет на юг, Фемистокл устроил засаду у мыса Артемисий, чтобы защитить Леонида от нападений с моря. Желая держать Леонида в курсе происходящего, каждую ночь с кормовой части флагманского судна он подавал световые сигналы с помощью факела и зеркала.

Но вот настал день, когда, проводя осмотр оборонительных сооружений, царь увидел, как из ущелья во весь опор скачет один из дозорных. Вскоре тот соскочил с лошади и, запыхавшись, предстал перед царем с докладом.

– О царь, – сказал он, задыхаясь, – они приближаются. Сотни тысяч воинов. Реки пересыхают, когда они переправляются через них. В лагере их костры освещают ночной горизонт. Никто никогда не видел столь большой армии.

Царь тотчас отдал несколько четких приказов: в полном боевом облачении отряды заняли позиции за стеной, и несколько спартанцев остались перед ней, чтобы следить за ситуацией. В ожидании битвы воины выполняли гимнастические упражнения, разминая мышцы.

Через некоторое время на вершине холма появился персидский всадник. Его было легко узнать по широким шароварам с вышивкой и коническому шлему. Молодые спартанцы не обратили на него внимания и продолжили свои упражнения как ни в чем не бывало. Перс посмотрел на них, пришпорил коня и поскакал галопом вниз с холма.

– Скоро нападут, – сказал Аристархос Леониду.

– И я так думаю, – ответил царь. – Им незачем медлить.

Однако конный отряд со знаменем появился на дороге только через час.

– Они не вооружены, – заметил Аристархос, – вероятно, это посланцы.

Так и было. Всадники пустили лошадей шагом и медленно приблизились к стене, следуя за знаменосцем. У основания стены они остановились. Вперед вышел толмач и заговорил по-гречески:

– Это посланцы Ксеркса, царя царей, правителя четырех сторон света. Мы хотим поговорить с вашим предводителем.

Аристархос вышел за стену, подошел к толмачу и объявил:

– Наш командующий – Леонид, сын Анаксандрида, царь спартанцев.

Затем он отступил, и вышел царь. С моря дул ветер и развевал три красных гребня на его шлеме.

Посол персов был укутан в накидку из голубого виссона. На его поясе висела сабля Бессмертных, ее золотая рукоять была украшена искусной резьбой. Он принял величественную осанку и произнес продолжительную речь, в конце которой слегка наклонил голову, подавая сигнал толмачу. Тот перевел сказанное на греческий, произнося слова нараспев с ионийским акцентом:

– Царь царей Ксеркс, владыка четырех сторон света, наш повелитель, шлет вам послание: «Оставьте это ущелье, о люди из Греции, не гневите нас напрасно; все народы и страны покорились нам при одном виде нашего войска. В нем воинов больше, чем песчинок на морском берегу. Мы хотим проявить милосердие: мы готовы даровать вам жизнь, если вы сдадитесь и сложите оружие». – Толмач остановился. – Что я должен передать в ответ?

Все это время царь Леонид стоял неподвижно и смотрел персу прямо в глаза, не удостоив толмача ни единым взглядом. Он ответил на суровом лаконском наречии:

– Пусть придет и сам возьмет наше оружие.

Толмач побледнел, повернулся к послу и передал ответ. Перс с удивлением посмотрел на стоявшего перед ним человека; затем, раздраженно махнув рукой, подал знак своей свите, развернул коня и ускакал прочь, взметнув за собой облако пыли.

Вскоре после этого посланец пал ниц перед Ксерксом и доложил о полученном ответе. Демарат, находившийся в это время в царском шатре, подошел к трону и сказал:

– Я предупреждал тебя: даже когда все народы подчинятся тебе, спартанцы будут сражаться.

Великий царь разгневался и немедленно созвал своих полководцев. Он приказал начать наступление и велел взять спартанцев живыми, чтобы привести их к нему в цепях. В лагере поднялась суматоха: раздавались крики, команды, затем протрубили сбор, и огромная орда двинулась к ущелью.

Царь Леонид вывел свои войска за стену. Он сам встал на переднюю линию правого фланга, а Аристархос – впереди левого фланга. Вскоре донесся зловещий бой барабанов, к которому добавились ржание лошадей и грохот обитых железом колес боевых колесниц. После этого в конце дороги показалась огромная армия.

Спартанцы, стоявшие на правом фланге, сплотились и выстроили непроницаемую стену щитов, ощетинившуюся сверкающими копьями. Вдруг раздался устрашающий боевой клич, и персы ринулись в атаку, обрушившись на передовые силы греческой обороны.

Закипел страшный бой. Привыкшие к маневренной войне и легкому оружию, персы оказались зажатыми в тесном ущелье. Древки гоплитов собирали обильную кровавую жатву, пронзая персов сотнями. Сражение разгоралось с невиданной силой. Когда копья пришли в негодность, греки побросали их, вынули мечи и бросились врукопашную.

Среди густого облака пыли виднелись алые гребни шлема Леонида. Он вел беспощадный бой, увлекая за собой своих воинов. Три сотни спартанцев прокладывали путь сквозь вражеский строй, шагая по трупам. От пролитой крови земля сделалась скользкой.

Командир персов увидел, что центральной части войска грозит полное окружение, и дал приказ отступить. Под стоны раненых и ржание обезумевших лошадей персидская армия начала отступать, пытаясь не нарушать построение. В эту же минуту Леонид дал такой же приказ. Его воины подняли щиты на спины и стремительно побежали к стене.

Увидев это, полководец персов решил, что у врагов иссякли силы и греки намерены отступить за стену. Он приказал снова трубить наступление, и его солдаты, воодушевившись, с криком бросились вперед. Вскоре они нарушили порядок своих рядов, что и требовалось Леониду: подойдя к стене, его воины быстро развернулись и встретились с врагом лицом к лицу. Персы нападали беспорядочной толпой, то набегая кучками, то накатываясь волнами, и были мгновенно разбиты. В ужасе они кинулись вспять. Но офицеры били солдат кнутами, не давая отступать, и выкрикивали приказы на тысяче разных языков. На поле битвы творился сущий ад: среди криков, облаков пыли, луж крови Леонид вел войско вперед, сметая все на своем пути. И вот наконец прозвучал сигнал к отступлению, и измученные, израненные воины великого царя покинули ущелье.

Царь Леонид обернулся к своим воинам, снял помятый, окровавленный шлем и издал победный клич. Его войско немедленно отозвалось, и боевой клич спартанцев разнесся гулким эхом среди скалистых ущелий горы Этна.

Талос наблюдал за происходящим со стены. В это время его товарищи без устали сновали взад-вперед, унося с поля боя притупившиеся мечи и сломанные копья, чтобы починить их и снабдить воинов новым оружием. Когда линия боя снова приблизилась к стене, Талос бросился вперед, выскочил из-за укрытия и чуть не схватил первый попавшийся под руку меч, чтобы тоже ринуться в бой. Его охватил внезапный порыв. Не раз во время сражения кровь закипала в его жилах от страстного желания броситься в битву.

Талосом овладело какое-то необъяснимое, восторженное чувство при виде этого мужественного сопротивления, нечеловеческой доблести, которую излучали стройные, величественные ряды воинов, идущие за реющими гребнями на шлеме Леонида. Но еще больше его переполняло чувство досады при мысли о том, что ему нельзя участвовать в этом благородном стремлении, нельзя броситься в страшную огненную пучину, которая поглощала бойцов, отстаивавших свободу многих народов. Он наблюдал, как за стену возвращались воины Спарты, Трахиса и Тегеи; они обливались потом, их тела были покрыты пылью и кровью; многие были ранены и хромали. Он видел пехотинцев из Мантинеи и Орхоменоса, их бороды были словно покрыты пеплом, их копья сломаны, щиты разбиты. Он видел Бритоса в прекрасных бронзовых доспехах, украшенных медью, и его отца Аристархоса в шлеме коринфского типа с закрытым забралом. На его огромном щите с изображением дракона появились вмятины. Талосу так хотелось быть одним из доблестных воинов!

Затем пришел надсмотрщик и приказал быстро приготовить еду и воду, чтобы воины могли умыться и подкрепиться. Раненых отнесли в шатер, где им оказали первую помощь и перевязали раны. Несколько илотов вышли за пределы стены, чтобы подобрать павших и подготовить их к поспешному погребению.

Царь Леонид был непоколебим. Он обошел весь лагерь, отдавая распоряжения и приказав стражникам нести караул на стенах. Однако не успел он отдохнуть, даже не сняв доспехов, как к нему примчался гонец со срочным донесением. Первое столкновение военного флота с противником прошло успешно. Фемистокл выполнил обещание и следил за обстановкой с моря, прикрывая немногочисленный спартанский отряд. Ни одного известия не пришло от фокейцев, перед которыми стояла задача охранять Анопею. Этот перевал был единственным путем, по которому можно было зайти к греческому войску с тыла.

Царь послал в Спарту просьбу выслать подкрепление и добавил, что только свежие войска позволят защитить перевал. Леонид и не подозревал, что его судьба уже предрешена и никакие доводы не заставят спартанских правителей отозвать войска с Коринфского перешейка.

Ксеркс не поверил своим глазам, когда увидел, в каком состоянии его армия вернулась с поля битвы. Он понял, что она не сможет показать всю свою разрушительную мощь в тесном ущелье, охраняемом горсткой отважных воинов, решивших стоять до конца. Демарат был прав: недооценив греков, и особенно спартанцев, Ксеркс допустил серьезную ошибку. Поэтому царь решил тут же послать в атаку лучших воинов – армию Бессмертных. По лагерю разносились стоны и крики раненых, как вдруг раздался барабанный бой. Десять тысяч великолепно вооруженных персидских воинов встали в строй, чтобы броситься в атаку и сломить сопротивление защитников ущелья раз и навсегда.

Вскоре в греческий лагерь примчался дозорный, стоявший у входа в ущелье.

– О царь, надвигается вторая атака, но это другие воины. Они наступают молча, идут стройными рядами. Видимо, это очень дисциплинированный и опасный отряд.

Леонид не смог скрыть тревоги: можно ли просить измученных людей вновь взяться за оружие? Они только что отложили его. Сколько свежих сил сможет прислать Ксеркс против его обессилевших воинов? Он дал команду строиться, и люди молча заняли места перед стеной. Те, кто бился на первой линии, перешли в третью, а те, кто стоял в тылу, заняли передовые позиции. Персы шли в наступление ровным шагом, тесным строем.

– Они выдвинулись фалангами, – сказал Леонид Аристархосу, – но их копья короче наших. Отдай приказ максимально сократить расстояние между воинами, чтобы копья выступали вперед.

Аристархос отдал громкий приказ, и раздался металлический гул. Передовая линия войска сомкнулась в сплошную стену, из которой торчали тяжелые ясеневые копья. Царь махнул рукой в сторону стены, и илоты заиграли на флейтах и забили в барабаны. Кони двинулись шагом, вздымая облака пыли с земли, покрытой свежими следами сражения. Воины оставили позади место, где лежали трупы павших воинов, и вышли в открытое поле. По сигналу царя, стоявшего на правом крыле войска, они бросились в атаку, и армии противников столкнулись со страшным лязгом. Поначалу передовые линии войск колебались, не будучи в силах потеснить друг друга. Были слышны напряженные, почти стенающие звуки флейт и барабанная дробь, пока царь Леонид с ревом не устремился вперед, увлекая за собой триста воинов. Он проткнул насквозь персидского офицера, стоявшего перед ним, и рассек надвое другого, преградившего ему путь, затем ринулся вперед с безудержной яростью. Аристархос тем временем прикрывал его с боков своим громадным щитом.

Ксеркс распорядился поставить трон на ближайшем холме, чтобы сполна насладиться зрелищем торжества своих воинов. Но, поняв, что происходит, он вскочил. Леонид заметил это и начал рваться сквозь шеренги персов, чтобы пробиться к царю царей. Ксеркс побледнел: могучий воин в шлеме с тремя багровыми гребнями все глубже и глубже проникал в ряды его воинов. Еще несколько мгновений – и откроется брешь, через которую хлынет вся греческая армия. Они убьют великого царя и обезглавят орду захватчиков.

Ксеркса охватил ужас, и он отдал приказ отступить. Разгромленный полк Бессмертных быстро направился к холму, пытаясь восстановить ряды и избежать полного поражения.

В течение пяти последующих дней враг не давал о себе знать, и в сердце Леонида затеплилась надежда на подкрепление. Однажды в темную безлунную ночь его стражи заметили мерцающий свет в море, и вскоре к берегу причалила лодка. На берег сошел человек, который потребовал срочной встречи с царем. Леонид сидел в своей палатке и увлеченно беседовал с Аристархосом. Посланник вошел и поклонился.

– О царь, я должен передать слова, предназначенные только для твоих ушей, – сказал он.

– Говори свободно, – ответил ему царь, – этот человек – самый доблестный воин Спарты. Он мне всецело предан.

Гонец заговорил:

– Мой полководец Фемистокл приветствует тебя и хочет, чтобы ты знал, что он держит слово. Однако сейчас его флоту угрожает опасность. Враг может окружить его, и поэтому он вынужден отступить. К этому также следует добавить, что, по его сведениям, Спарта не собирается высылать подкрепление, поскольку эфоры и старейшины не желают выводить людей с перешейка. О царь, доблесть твоя велика. Твоя смерть ничем не поможет грекам. Собери своих людей на берегу, и этой же ночью корабли Фемистокла доставят их в безопасное место на Коринфском перешейке.

Царь Леонид побледнел. Он понял, что его предали. Тем не менее он не выдал чувств и ровным голосом ответил гонцу:

– Ты скажешь командующему: «Царь Леонид послал тебя с ответом: „Приветствую тебя! Твои слова утешили нас. Слова друга бесценны всегда, даже в самые трудные минуты. Однако я не намерен принять твое приглашение, поскольку мы обязаны выполнить приказ. Это означает, что мы будем сражаться до тех пор, пока у нас останутся силы. Затем мы погибнем с честью, как и подобает воинам“». Ступай, и пусть тебе сопутствуют боги.

Гонец простился, пораженный такой беспримерной стойкостью, и скрылся в ночи на своей лодке. Вскоре он поднялся на борт флагманской триремы и передал слова Леонида своему флотоводцу, который нес вахту на юте корабля при тусклом свете лампы.

– Упрямый спартанец! – воскликнул Фемистокл и ударил кулаком по фальшборту. – Его зарежут, как быка на алтаре. Он отказывается понять, что его принесли в жертву, чтобы обагрить нас его кровью, когда придет время защищать Коринфский перешеек вместе с нашим флотом.

Фемистокл отпустил гонца и стал нервно ходить взад-вперед по тесному юту. Поднявшись на верхнюю палубу, он окинул взглядом сушу. Справа он увидел мерцающие огни тысяч персидских костров, слева – погруженный в ночную тьму небольшой греческий лагерь, обреченный на роковую участь. Он закусил губу и пробормотал, словно размышляя про себя:

– Мы не можем больше ждать. – После чего обратился к подошедшему офицеру. – Приказывай отчаливать.

В уключинах по бортам корабля очнулись смазанные жиром весла и беззвучно опустились в воду пролива Эврип. Начинало светать.

Перед тем как лечь спать, царь Леонид отдал распоряжения на следующий день. Он приказал, чтобы молодого воина Кресиласа, страдавшего глазной инфекцией и почти ослепшего, перевезли в соседнюю деревню Альпени. В бою от него не было пользы. Леонид отпустил Аристархоса и улегся на постели, чтобы немного отдохнуть. Но поспать удалось всего несколько часов, затем его разбудил часовой:

– Господин, мы в беде. Пришла весть о том, что предатель помог персидской армии проникнуть к горному перевалу Анопея. Охранявшие его фокейцы отошли на вершину холма в попытке оказать более длительное сопротивление. Однако враг не стал нападать, а пошел вниз по тропе, ведущей на другой склон горы. Они нападут на нас, когда солнце поднимется высоко.

Леонид вышел из палатки, накинув на плечи хламиду и даже не взяв оружия. Он приказал собрать войска.

– Воины Греции, – сказал он, – вы проявили великую доблесть, достойную высшей похвалы. Но доблесть бессильна против предательства. Кто-то указал врагу тропу к перевалу Анопея, и скоро мы окажемся в окружении. Тысячи доблестных воинов не должны погибнуть напрасно. Их копья еще смогут пронзать тела варваров в битвах, которым предстоит разгореться во всех уголках Греции. Поэтому нашим союзникам следует уйти. Пусть каждое войско вернется в свой город и обратится к согражданам, взывая к их храбрости и стойкости. Спартанцы останутся здесь, чтобы прикрыть ваше отступление. Не бойтесь, это не трусость: вы доказали свою доблесть, и никто не посмеет обвинить вас. Вы лишь исполняете приказ вашего командира. А теперь идите, ибо времени осталось очень мало.

После слов царя воцарилось тягостное молчание. Затем медленно, одна группа за другой, воины покинули строй и начали готовиться к отходу. Царь Леонид вернулся в палатку и, обессиленный, упал на скамью. Вошел Аристархос.

– О царь, – обратился он к Леониду твердым голосом, – мы будем сражаться вместе с тобой до последней капли крови. Наши воины не боятся смерти.

– Я благодарен тебе, – ответил царь. – Я никогда не сомневался в твоей храбрости и в доблести наших воинов. А теперь иди, мы должны приготовиться к роковому часу.

Он сел и достал из сундука кожаный свиток, предназначенный для посланий. Затем он позвал часового и отдал ему приказ. Вскоре в палатку вошел Бритос со своим другом Агиасом; оба были вооружены и отдали царю честь. Леонид кивком приказал им сесть, затем сказал:

– Проход потерян. Жить нам осталось несколько часов. Но старейшины, эфоры и царь Леотихид должны получить это послание. Такова моя воля. – Он указал на кожаный свиток на столе. – Это важное поручение я могу доверить только таким доблестным воинам, как вы. Вы сильные и умные молодые люди, которые смогут преодолеть все опасности, подстерегающие вас на пути в Спарту. К тому же вы были членами криптии. Лучших людей для этой миссии мне не найти. Помните: послание надо вручить лично эфорам в присутствии царя Леотихида.

Бритос побледнел:

– Но, царь, как можешь ты приказать нам бросить тебя? Позволь мне спросить, разве в Спарте не узнают о падении Фермопил от наших союзников, которые прямо сейчас возвращаются домой? Мы пошли за тобой, чтобы ни при каких обстоятельствах не бросать тебя. – Бритос замолчал в растерянности. – Или, быть может, мой отец Аристархос, ослепленный любовью ко мне…

Царь Леонид вскочил и прервал его гневным голосом.

– Как ты смеешь! – воскликнул он. – Как ты смеешь клеветать на честь отца? Он и не ведает, что я тебя позвал. Я ни слова не сказал ему, потому что твердо знаю, что он был бы против. Довольно. Вы получили приказ своего царя, выполняйте его!

Он сел и нервным движением руки поправил плащ на коленях.

– О наш царь… – набрался храбрости Бритос. – Если есть хоть малейшая надежда на то, что ты передумаешь, умоляю тебя, пошли с Агиасом другого воина. Мой отец умрет вместе с вами, и я хочу быть рядом с ним в эту роковую минуту.

Лицо царя исказила ярость. Он встал, подошел к молодому воину и положил руку на его плечо.

– Неужели твой царь мог не подумать об этом? Бритос, наша родина выстоит только в том случае, если ее сыновья продолжат выполнять свой долг и не будут ставить личные интересы выше интересов народа. Наш долг – остаться и умереть, если этого пожелают боги, твой – спастись и доставить мое послание. Возьми с собой своего илота. Твой отец обратил мое внимание на него: несмотря на хромую ногу, он ловок и силен. Он пригодится тебе в дороге. А теперь ступайте, времени осталось мало.

Юноши простились с царем и покинули палатку. Вскоре Талос привел двух коней и мула. Все было готово к отъезду. Аристархос понял, что происходит, и побежал к центру лагеря, где он выстраивал в ряды спартанцев и феспийцев, которые отказались уезжать.

– Царь хочет, чтобы мы отправились в Спарту с посланием, – сказал Бритос. – Мне не удалось разубедить его. Я покидаю тебя со скорбью в сердце, отец.

Аристархос посмотрел на сына, глаза его туманились слезами.

– Если таков приказ царя, значит так и должно быть. Не думай обо мне, сынок. Любой воин мечтает о такой смерти. – Его голос слегка дрогнул. – Передай матери, что сердце Аристархоса до последнего часа неизменно пребывало в любви к ней.

Долгим взглядом он посмотрел на Талоса, ожидавшего в стороне на муле. Взор Аристархоса был преисполнен глубокой и мучительной тоски, как в тот далекий день в долине. Затем воин покрыл голову шлемом с гребнем и пошел на свое место в строю.

Солнце стояло высоко в небе, когда царь Леонид вышел из палатки, собрав в пучок свои длинные волосы медного цвета и надев шлем. Илот подал ему копье и щит, и царь занял место на передовой линии правого крыла. Аристархос тем временем давал распоряжения подразделениям. Они собирались молниеносно броситься в атаку, чтобы нанести врагу наибольший ущерб.

Вскоре в ущелье показались персы, и по сигналу царя заиграли флейты. Ровная навязчивая музыка разнеслась по долине, по которой эхом раздавались тяжелые шаги персидских воинов. Леонид поднял копье, и небольшая армия ринулась в последний бой. Подойдя вплотную к врагу, спартанцы опустили копья и бросились в атаку. Царь с силой бушующей стихии повергал каждого, кто вставал у него на пути. Рядом с ним возвышался Аристархос, который наносил удары во все стороны, чтобы отбить врагов. Его щит с драконом, словно бронзовая скала, вздымался всякий раз, когда персы пытались нанести Леониду удар сбоку. Каждая попытка персов обойти спартанцев кончалась тем, что греки быстро возвращались к узкому проходу, а затем разворачивались и снова яростно бросались в бой. Казалось, что в их телах пылает неукротимый огонь. Ксеркс наблюдал за этой сценой, сидя на троне и бледнея, а Демарат стоял рядом с ним со сжатыми челюстями и опущенным взглядом.

Эта страшная круговерть возникала еще не раз, но персам так и не удалось справиться с быстрыми и неожиданными передвижениями малого войска. Однако в какой-то момент силы спартанцев иссякли, они начали медленно отступать, и вал персидской орды накрыл их. Вдруг правую руку Аристархоса пронзила стрела, и он выронил меч. Его место сразу занял другой воин, но персидская сабля успела вонзиться в незащищенный бок Леонида. Лицо царя исказилось от боли, но рука продолжала сеять смерть, пока силы не оставили его. Изнемогший, весь в крови, Леонид упал на спину, и его тотчас же окружило множество врагов, чтобы добить его и забрать тело царя. И тогда Аристархос, вырвав стрелу из своей руки, схватил двуручный щит и в мощном порыве бросился на персов, одолел их и вызволил Леонида. Все воины Спарты сплотились вокруг павшего царя, и разгорелась неистовая схватка. Вдруг позади раздался крик, исполненный дикой ярости – это отряд персов спускался с перевала Анопея.

Аристархос отдал приказ об отступлении к холму, слева от перевала. Там воины построились квадратом, изготовившись к последнему сражению. Отряды персов метнулись на них со всех сторон, но воины Спарты, хотя и были на грани изнеможения, продолжали исступленно отбиваться мечами. Те, у кого не было оружия, бились голыми руками и кусали врагов. Наконец, не желая более терять понапрасну воинов, офицеры великого царя отозвали пехоту и вывели вперед лучников. Невзирая на бесчисленные раны, уцелевшие спартанцы подняли щиты, чтобы защитить своего умирающего царя. Один за другим они пали на землю, пропитанную их кровью.

Глава 9. Тот, кто струсил

Бритос и Агиас мчались без устали день и ночь, лишь изредка останавливаясь для отдыха и подкрепления сил; при этом один из них всегда бодрствовал, стоя на страже. Талос молча ехал на осле вслед за ними на расстоянии тридцати шагов. Вокруг царило полное смятение: охваченные ужасом жители центральной Греции покидали свои дома и бежали в горы, прихватив домашнюю утварь. Те, кто был не в состоянии бежать, оставались дома и готовились к худшему. В первый день они миновали Орхоменос и Коронию, а к вечеру прибыли в Феспию. В этот небольшой город из Фермопил не вернулись семьсот воинов. Всюду разносились пронзительные вопли женщин и детей, узнавших о гибели своих мужей и отцов. Старики блуждали по пыльным улицам в совершенной растерянности, словно одурманенные ужасной трагедией. Некоторые сидели у ворот храмов и взывали к смерти. Когда Бритос с Агиасом приблизились к городским воротам, навстречу им вышел сгорбленный старец, почти лишенный зрения. Волосы его были спутаны, борода космата. Он взглянул на Бритоса заплаканными глазами, красными от пролитых слез.

– Кто вы? – спросил он с дрожью в голосе.

– Мы из Фокиды, – тут же ответил Бритос. – Мы прибыли с Анопеи. Кто ты, старик, и что тебе нужно?

– Меня зовут Диадромос, я отец Демофила, командующего наших воинов. Он подчиняется царю Леониду. Скажи, это правда, что никому не удалось спастись, что все погибли?

– К сожалению, это правда, – ответил Бритос. – Они не захотели бросать поле битвы… Они погибли смертью героев.

– Но вы… – продолжил старик дрожащим голосом. – Но вы не фокейцы, я узнаю ваш акцент… Вы лаконцы, спартанцы… – (Бритос вздрогнул.) – Вы спартанцы, – повторил старик, – почему вы здесь? Вы сбежали, вы бросили товарищей…

Бритос подал знак Агиасу и Талосу и пустил коня галопом по улицам опустевшего города. Старик упал на колени и зарыдал.

– Вы бросили их… – бормотал он, – вы бросили их…

Выехав из города, они пустили лошадей шагом. Уже совсем стемнело, и лишь бледное сияние молодого месяца прорезывалось сквозь ветви оливковых деревьев. Агиас посмотрел на своего спутника: Бритос ехал молча, склонив голову на грудь. Через некоторое время Агиас не выдержал и прервал тревожное молчание.

– Довольно, – выпалил он, – довольно, Бритос. Нам поручили тягостное задание, но кто-то должен был его выполнить. Мы исполняем свой долг, и он оказался гораздо тяжелее долга наших товарищей, погибших смертью доблестных воинов, сражаясь бок о бок с царем Леонидом. Их имена будут воспеты поэтами, а наши имена забудут или заклеймят бесчестьем. Но разве это веская причина для неповиновения царю?

– Ты слышал, что сказал старик? – сурово спросил Бритос. – Ты слышал, Агиас? Он оплакивал сына, погибшего вместе с нашими воинами, и принял нас за трусов. Трусов, которые испугались и убежали с поля боя. Мы теперь должны лгать, прятаться, как трусы…

– Послушай, – продолжил Агиас, – это послание, скорее всего, содержит сведения чрезвычайной важности. В нем не только известие о поражении при Фермопилах. Если царь Леонид дал нам столь тяжкое поручение, значит он хотел донести до Спарты, эфоров и царя Леотихида нечто поистине важное. Я не могу объяснить это иначе. Ты верно сказал: наши союзники из Пелопоннеса, несомненно, сообщат городу о потере Фермопил раньше нас.

– Ты прав, – сказал Бритос, – это так. Союзники из Тегеи будут в Спарте через несколько часов, они опережают нас. Но зачем в таком случае царь Леонид обрек нас на позор?

Между ними повисло молчание. Так они продолжали путь, пока не достигли вершины холма, откуда открывался вид на сияющие воды Коринфской бухты. Они остановились, чтобы перекусить и отдохнуть. Уже долгое время их желудки не знали пищи, и тела изнемогали от нагрузок, выпавших на их долю в последние дни. К тому же раны, полученные в недавней битве, вызвали лихорадку.

Талос привязал коней и осла, развел костер под навесом скалы и приготовил ячменную кашу. Даже мысль о встрече с матерью и близкими не радовала его. Свинцовая тяжесть сдавила его сердце. Он примостился в углу, подальше от спартанцев, и неохотно принялся за еду. Затем он пересел на валун с видом на море. Луна озаряла серебряным светом тихую водную гладь, а легкий ветерок едва шевелил листья оливковых и миндальных деревьев, разнося насыщенный аромат мяты. Талос обернулся и посмотрел на спутников, мрачно сидевших около огня. Он уже не испытывал ни ненависти, ни обиды. Словно во сне он увидел поле битвы, покинутое ими, и воинов, павших в бою, которых некому было предать погребению, над которыми не плакали женщины. Ему показалось, что тени мертвых витают над их лагерем. Талос вспомнил о воине с драконом на щите; щит, должно быть, разбит и лежит теперь среди груды мертвецов, покрытый слоем крови и пыли. Он думал об ужасной трагедии, готовой унести жизни бесчисленных жертв. И в его душе отозвались рыдания женщин Феспии, и он увидел покрасневшие и опухшие от слез глаза старика.

Он почувствовал, что сердце разрывается от горя и гнева, оттого, что злой рок разлучил его с его народом и с теми, кого он любил. Он не стал своим среди спартанцев, которых ненавидел, не переставая восхищаться ими. Восхищение это зародилось в детстве почти неосознанно, когда Талос убегал в долину, чтобы посмотреть на ровные ряды спартанских воинов. Потом, уже юношей, он с благоговением смотрел, как молодые спартанцы без ропота переносили бичевание перед храмом Артемиды Эфесской. И вот наконец неимоверное мужество и неслыханная стойкость трехсот спартанцев, сражавшихся при Фермопилах.

Звук шагов прервал его размышления. Обернувшись, он увидел блестящие в лунном свете доспехи Бритоса. Юноши долго молчали, и спартанец стоял неподвижно, как статуя, над сидевшим на камне илотом. Бритос прервал молчание.

– У судьбы свои причуды, – сказал он отрешенным голосом. – Сколько раз я смотрел на ваш народ и думал, что лучше умереть, чем влачить столь жалкое существование, когда день тянется за днем в унылой, бесконечной череде. – (Талос встал.) – Но сейчас я завидую тебе, илот. Ты спас свою жизнь, ты вернешься на гору. Это все, что тебя волнует, а я… Я вернусь в родной город, который осудит меня. Я оставил непогребенное тело отца на растерзание собакам и надругательства варваров. Я бросил друзей, которых зверски убили и искалечили. Их тела опозорены и изуродованы. Перед собой я вижу тьму, возможно, бесчестье, презрение…

Он замолчал, охваченный яростью, отчаянием, стыдом. Агиас спал, завернувшись в свой потрепанный красный плащ. Лишь невыносимое горе заставило Бритоса обратиться к слуге. Талос посмотрел на него печальным взглядом.

– Неужели ты думаешь, что жизнь – это единственное, что имеет значение для меня? Что ты знаешь о моей жизни и жизни моего народа? Знаешь ли ты, что значит терпеть рабство, каждый день носить ярмо, словно животное, без надежды на свободу? Не по воле богов мы стали рабами, а из-за людей, таких, как ты… и я. Завтра, а может быть, это происходит прямо сейчас, целые процветающие и свободные народы будут насильно захвачены и обращены в рабство. Благородные, гордые, храбрые люди, такие, как твой отец и, возможно, как ты. Конечно, люди, рожденные в цепях, не знают, что такое свобода. Но они знают, что такое мужество. Такое мужество, которое тебе даже не снилось. Мужество нести каждый день тяжкий груз, не сгибая спины, мужество продолжать жить для себя, для тех, кого любишь.

Бритос вспомнил, как молодого пастуха окружили вооруженные враги и как он яростно отбивался с помощью простого посоха. И увидел светловолосую девочку, прикрывшую его своим телом.

– Скоро ты узнаешь, человек ты или раб, – безжалостно продолжил Талос. – Живи, если сможешь, как тебе приказали, переживи то, что тебе кажется бесчестьем. Даже осел умеет без стонов переносить удары кнута. – (Бритос почувствовал, как кровь приливает к лицу.) – Даже животные умеют драться и смертельно ранить друг друга.

– Довольно! – крикнул Бритос и положил руку на меч. – Не гневи меня.

– Только человек умеет выживать, подавляя отчаянные крики сердца. Только человек умеет сдерживать печаль, бунт, ярость, нести мерзкую ношу стыда на плечах. Ты покрыт бронзой, Бритос, но на твои кости натянута кожа, и она умеет отзываться лишь на дробь барабана, зовущего в бой. Плакал ли ты когда-нибудь, Бритос? Наполнялись ли твои глаза слезами? У тебя отняли славу, и от тебя остался лишь сосуд с песком. Талос ткнул ему пальцем в грудь. – Что скрывается под этими доспехами, Бритос, что там? – Он замолчал, прикусил губу и сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в плоть. – А теперь выхвати меч из ножен, воин, – холодно сказал он, – и ты увидишь, как раб может ценить свою жалкую жизнь.

Бритос опустил голову и не сказал ни слова.

Диск луны скрылся за надвинувшейся из-за вершин Геликона черной тучей. Густой мрак окутал небольшое поле и погасил отблески лунного света. Пение сверчков затихло, и лишь тлеющие угольки костра продолжали отбрасывать слабые блики. Настала очередь Агиаса стоять на страже, но его одолела усталость, и юноша заснул. Вдруг откуда ни возьмись появилась тень и незаметно проскользнула сквозь редкий кустарник. Может быть, это был дух, который днем скрывается в лоне земли, а по ночам бродит в поисках безвременно утраченной жизни. Он крался беззвучными шагами… Тень уже стояла рядом с Бритосом, позади Агиаса, и нависла над ним огромным призраком. Она присела, словно ища что-то, затем встала и ушла… или исчезла. Так, по крайней мере, показалось Талосу во сне. И конечно, когда луна вновь озарила небо, юноши крепко спали. С моря подул влажный ветерок, но только Агиас, вздрогнув, проснулся.

Рано утром они остановились у ручья, чтобы напоить лошадей, а потом продолжили путь. Когда солнце только показалось из-за горизонта, они уже вышли к морскому побережью, а когда добрались до перешейка, солнце сияло высоко в небе. Уставшие, покрытые пылью пройденных дорог, они остановились в заброшенном доме, чтобы немного подкрепиться горстью оливок и куском черствого хлеба, которые Талос достал из сумы. Вскоре они уже были у подножия стены, воздвигнутой пелопоннесскими войсками, чтобы преградить путь на юг. Спартанский офицер выглянул с бастиона.

– Кто вы? – крикнул он. – Что вам нужно?

– Я Бритос, сын Аристархоса, спартанец, – услышал офицер ответ. – Мы прибыли из Фермопил.

Послышались возбужденные приказы, и тут же в основании стены открылась небольшая железная дверь.

– Заходите, живо, – сказал офицер и отодвинулся в сторону. – Скажите, – добавил он, – как вам удалось спастись? Союзники опередили вас на несколько часов. По их словам, выживших нет.

– Верно, – ответил Бритос надломленным голосом, – они остались, чтобы прикрыть отступление союзников. Мы здесь потому, что царь Леонид доверил нам послание для эфоров, он велел доставить его лично им в руки.

– Царь? – спросил офицер.

– Царь мертв, – ответил Агиас. – Никто не спасся. Вам, должно быть, известно, что кто-то показал врагам проход Анопею; мы едва успели уйти. А теперь пропусти, нам пора. Мы должны выполнить нашу миссию.

Вокруг собралась толпа солдат.

– Кто они? – спросил кто-то.

– Это наши, пришли из Фермопил.

– Из Фермопил? По слухам, не спасся никто!

– Эти спаслись.

– Говорят, у них послание от царя Леонида.

Бритос пришпорил коня, пробиваясь сквозь толпу солдат, которые расступились и пропустили его. Вскоре, оставив позади передовые позиции и поля, защищенные траншеями, они добрались до склона, ведущего к Арголийской равнине. Обогнув предательский город Аргос, который, вероятно, уже вступил в переговоры с персами, они направились к Мантинее и прибыли туда под вечер. На следующий день они стояли у ворот Спарты. Под палящими лучами солнца город сиял ослепительной белизной, с одной из колонн свешивалось длинное черное полотнище.

Они въехали в город в самое людное время; горожане расступались, пропуская их, но бросали на них любопытные и недоверчивые взгляды. Лошади лоснились от пота и шаркали копытами по дорожной пыли, опустив уши и повесив хвосты. Юные воины с трудом держались в седлах. Их доспехи были измяты, одежда порвана и испачкана, тела покрыты синяками и гноящимися ранами. Головы, влажные от жары, поникли на грудь. Оказавшись на большой площади возле Медного дома, они подъехали к нему. В здании заседал совет старейшин с эфорами, обсуждавший последние события. Весть о падении Фермопил уже доставил тегейский всадник с первыми лучами солнца.

Страж провел Бритоса и Агиаса в зал заседаний совета. Их появление было встречено ропотом удивления. Юных спартанцев узнать было непросто: истощенные, покрытые ранами и грязью, с налитыми кровью глазами, запавшими в глазницы, они больше походили на призраков из царства теней, чем на самих себя. Бритос заговорил первым:

– Почтенные отцы, наше сопротивление в ущелье потерпело поражение из-за предательства. Кто-то указал врагам Анопейский перевал, поэтому царь Леонид отпустил союзников, чтобы не приносить их в жертву без нужды. Сам он остался с нашими воинами, чтобы прикрыть их отступление. Мы – единственные выжившие, потому что царь приказал нам доставить это послание. – Он передал кожаный свиток стражнику, который вручил его старшему из эфоров. – Леонид приказал прочесть это в присутствии старейшин, эфоров и царя Леотихида. Немедленно.

Эфор ответил, не распечатывая свитка:

– До нас дошли вести о великой доблести наших воинов при Фермопилах. Они пролили кровь за свободу всех греков, и город почтит их память торжественными похоронными обрядами. Город чтит и вас за то, что вы сражались до истощения сил и подчинились приказам вашего царя. Его послание будет зачитано, как только к нам присоединится царь Леотихид, которого уже вызвали на собрание. А теперь идите, вам разрешается вернуться домой, не оповещая сисситию.

– Нашей сисситии больше нет, – пробормотал Бритос мертвым голосом.

Юноши вышли, опираясь друг на друга. Площадь была залита палящим, беспощадно обжигающим солнцем. Оба опустили веки, прикрывая больные глаза, которые, казалось, вот-вот лопнут, и Бритос надавил на виски. Он не сразу заметил, что люди столпились на площади и пристально смотрят на них. Талос стоял в стороне, едва удерживая за поводья лошадей, мучившихся от укусов мух.

– Они вернулись из царства мертвых, – сказал какой-то ребенок с широко раскрытыми глазами, прячась за ногами отца.

Бритос и Агиас стояли, слегка пошатываясь, и толпа расступилась перед ними.

– Это сын Аристархоса, – воскликнул мужчина в толпе и приподнялся, чтобы рассмотреть его поближе.

Одна из женщин завопила:

– Почему они спаслись? Почему вернулись только они?

Гул на площади стал расти, становясь все громче. Толпа сгустилась вокруг несчастных воинов. Вдруг все головы повернулись в одну сторону: из дверей зала совета вышел один из старейшин. Он сделал знак, что хочет говорить, и в толпе воцарилась тишина.

– Спартанцы, – молвил старик. – Перед вами сейчас стоят два воина. Это доблестные люди. Они принесли нам послание царя Леонида и покинули Фермопилы, следуя его приказу.

Толпа снова расступилась, и воины, едва волоча ноги, подошли к краю площади и встали перед Медным домом. Рядом со столбом, возле которого некогда мучился царь Клеомен, стояла мертвенно-бледная Исмена.

– Мать… – сказал хриплым голосом Бритос. Его щит соскользнул и с грохотом упал на мостовую. – Мать… Ты говорила: с ним… или на нем. – Он рухнул на колени, и Агиас покачнулся за его спиной, как марионетка, подвешенная на крючок. Бритос посмотрел на мать и облизал пересохшие, потрескавшиеся губы. – Мать… он любил тебя до последнего вздоха. – (Исмена опустилась на колени рядом с сыном.) – Мать, я не хотел бросать его… Я не хотел бросать его! – воскликнул он надрывающимся голосом.

Он закрыл лицо руками и зарыдал.

Один из эфоров позвал стражника, и тот вышел и закрыл за собой железную дверь. Эфор направился к середине зала.

– Господа, – сказал он, – царь Леонид и наши воины доблестно погибли в бою, защищая Грецию. Теперь афиняне не смогут отказать в предоставлении флота под командованием флотоводца Эврибиада для защиты Пелопоннеса. Наша задача заключается в дальнейшем укреплении перешейка. Мы отдадим почести павшим воинам и предпримем все возможные усилия, чтобы вернуть их тела, которые не должны остаться без погребения. Наши фокидские союзники помогут нам выполнить эту задачу. Кроме того, необходимо назначить регента, поскольку Плейстарх, сын Леонида, слишком юн, чтобы взойти на престол. Совет уже предложил Клеомброта, брата покойного царя. Он, несомненно, согласится принять бремя регентства в столь трудное и опасное время. У нас также имеются сведения о человеке, который провел армию великого царя к Анопейскому перевалу и обрек наше войско на гибель в Фермопилах.

Вдруг поднялся старик с длинной седой бородой:

– Царь Леонид был обречен на смерть. Нам хорошо известно, что его судьба была предрешена, поскольку это собрание постановило, что ни один человек не будет отозван из рядов обороны перешейка. – (Первый оратор побледнел.) – Быть может, – невозмутимо продолжил старик, – благородные старейшины и эфоры, вы отрицаете истинную причину, по которой царя Леонида послали в Фермопилы на верную смерть? Почтенные отцы, может быть, кто-то из вас решил, что это лишь небольшая цена, которую надо уплатить за то, чтобы афиняне предоставили свой флот для защиты перешейка? Никто не возразил в день собрания, даже я. Но я призываю вас: проявите уважение к памяти доблестных воинов, которых мы добровольно и осознанно принесли в жертву. Мы не имеем права глумиться над ними своим лицемерием. Предатель, конечно, показал солдатам великого царя обходную тропу, и они окружили наших воинов. Но ответьте мне, достопочтенные отцы, разве это могло повлиять на исход битвы? Без этого предателя агония царя Леонида и его людей, вероятнее всего, продлилась бы еще дольше.

Старик сел, накинул на голову капюшон и замолчал, не скрывая своего презрения. После долгой, неловкой паузы эфор снова заговорил:

– Слова благородного Архелаоса, несомненно, вызваны избытком чувств в эту трудную для нашего города минуту. Но все мы понимаем, что наш долг – наказать предателя; его имя – Эфиальт, сын Эвридемоса. Этот человек родом из Малиды. Отныне он не будет знать покоя, пока не понесет должного наказания за свою подлость. А теперь, – продолжил оратор, – настало время прочесть послание царя Леонида.

Он распечатал кожаный свиток и медленно развернул его. В зале воцарилась глубокая тишина.

– Он пуст… – прошептал эфор, побледнев. – Здесь ничего не написано…

Бритос и Агиас надеялись, что после обнародования причины их благополучного возвращения они вновь будут приняты в городе. Однако тени подозрения лишь сгустились над юными воинами. Никто не садился рядом с ними на собраниях, а старые друзья избегали общения. Агиас перестал выходить на улицу, боясь встретить кого-нибудь из знакомых, и проводил дни в постели, устремив неподвижный взгляд в потолок. Он стал выходить только по ночам и долго бродил в темноте по пустынным улицам. Его разум слабел день ото дня. Не помогала даже любовь родителей, ни на минуту не утративших веру в сына. Отвергнутый городом, которому он преданно служил всю жизнь, раздавленный позором, которым его клеймил собственный народ, Агиас утратил привязанность к жизни.

Однажды ночью он шел домой пьяный и взвинченный. Дул горячий, удушливый ветер, поднимая вихри пыли с тихих улиц спящего города. Когда Агиас открывал дверь своего дома, сильный порыв ветра погасил огонь, горевший перед изображениями богов. Он испугался этого зловещего предзнаменования и не решился войти в дом. Вместо этого он побрел к дому своего друга, жившего поблизости, чтобы попросить огня, дабы родители, когда проснутся, не увидели, что он погас. Он постучал в дверь, собака залаяла на цепи, и к нему вышел друг, завернутый в простыню.

– Агиас… – сказал он, – что ты здесь делаешь так поздно, что тебе нужно…

– Я возвращался домой, – смущенно ответил Агиас, – и ветер загасил наш огонь. Позволь мне, пожалуйста, зажечь факел от твоего огня.

Друг посмотрел на него с жалостью и презрением:

– Нет, Агиас. Извини, но я не поделюсь с тобой огнем… Мой брат тоже погиб при Фермопилах… Ты забыл?

Он захлопнул дверь, и ветер подул сильнее, унося вдаль назойливый лай. Агиас попятился, пошатнулся у порога, прислонился к забору и тихо зарыдал. На следующее утро его нашли висевшим на потолочной балке в петле из потрепанного красного плаща.

Весть о страшной смерти Агиаса разлетелась по городу и вскоре дошла до дома Бритоса. Известие принесла мать.

– Бритос, – сказала она и подошла к сыну, который был занят тем, что кормил молосса. – Бритос, ужасная весть. Агиас… Он умер.

– Умер? – переспросил юноша и резко обернулся.

– Да, сын мой, он повесился у себя дома этой ночью.

Бритос замер, словно пораженный молнией. Он был не в силах сдержать дрожь, охватившую его тело. Юноша выбежал со двора и направился к дому друга. Перед дверью стояла небольшая толпа тихо плачущих женщин в черных одеждах. Бритос вошел в темную комнату. В центре на погребальном ложе лежало тело, одетое в доспехи, которым родители постарались вернуть первоначальный вид. Мать Агиаса сидела рядом с покойником с покрытой головой и сухими глазами. Отец подошел к Бритосу и обнял его.

– Бритос, – сказал он дрожащим голосом. – Бритос, твоего друга не удостоят ни похорон, ни сопровождения в последний путь с боевыми товарищами. Командир вашего отряда сказал, что они не окажут почестей тем, кто струсил.

– Те, кто струсил… – пробормотал Бритос, выйдя из себя – Те, кто струсил. – Он обнял убитого горем старика. – У Агиаса будет сопровождение на похоронах, – сказал он твердым голосом, как подобает всем воинам.

Он отправился домой, и четыре илота начали подготавливать носилки, на которых тело доставят к месту кремации. Там уже были сложены ветки для скромного прощального костра. На глазах у изумленной Исмены Бритос открыл сундук и достал парадные доспехи рода Клеоменидов – те самые, которые отец надевал на праздники в Медном доме, когда стоял рядом с царем. Бритос старательно вымылся, причесал длинные черные волосы, надушил их и уложил в пучок. Затем надел металлические поножи, облачился в бронзовые доспехи, украшенные орнаментом из меди и олова; затянул кожаный пояс, на котором висел тяжелый меч с рукоятью из слоновой кости; накинул на плечи черный плащ и застегнул пряжку с каплей янтаря; взял в руки щит с изображением дракона и копье.

– Сын, зачем ты это делаешь, куда ты собрался? – тревожно спросила Исмена.

– Командир нашего отряда отказал Агиасу в похоронном кортеже. Он сказал, что почести не положены тому, кто струсил. Поэтому будет правильно, если труса в последний путь проводит трус… Я буду почетным стражем Агиаса.

Он надел на голову шлем с тремя черными гребнями из конского волоса и под удивленными взглядами прохожих направился к дому Агиаса. Всю ночь он сторожил тело друга стоя, как статуя бога войны.

Незадолго до рассвета, когда город спал, скромная процессия двинулась по тихой улице в сторону погребального костра: впереди шли четверо илотов с носилками, сзади – родители с покрытыми головами и немногочисленные родственники. Бритос замыкал шествие в великолепных парадных доспехах, поблескивавших в бледном свете зари. Процессия пересекла центр города – над погасшими треножниками у Медного дома поднимались тонкие струйки дыма, – затем направилась к южным воротам. Мертвую тишину нарушало лишь поскуливание собак у домов на окраине, да время от времени петушиный крик, который тут же растворялся в неподвижном, застоявшемся воздухе. Когда процессия вышла из города и оказалась среди полей, Бритос заметил фигуру человека, закутанного в потрепанный серый плащ: это был Талос. Он жестом подозвал его.

– Тебя только не хватало, – сказал Бритос хриплым голосом, – на похоронах того, кто струсил.

Талос присоединился к траурной процессии, двигавшейся по пыльной дороге, и некоторое время наблюдал за носилками, на которых покачивалось на каждом шагу тело Агиаса. Затем Талос достал из сумки тростниковую флейту и начал играть. Раздалась напряженная, вибрирующая музыка. Бритос вздрогнул, но не прервал своего медленного торжественного шага. Талос играл боевой гимн сражения при Фермопилах.

В назначенном месте труп возложили на сухие ветки, и пламя охватило исхудавшее от голода и безумия тело покойника.

Таковы были погребальные почести, оказанные Агиасу, сыну Антимакоса, воину из двенадцатой сисситии третьего отряда спартанцев.

Глава 10. Одинокий гоплит

Гибель Агиаса стала для Бритоса последней каплей. После похорон он окончательно ушел в себя, перестал разговаривать и отказывался от еды. Выбрав безлунную ночь, он вышел из дома с твердым намерением покончить с собой. Желая избавить мать от ужасного зрелища, которое предстало глазам родителей Агиаса, Бритос решил отправиться на гору Тайгет. Дождавшись, когда весь дом погрузился в сон, он разулся, тихонько вышел из атриума и прошел во двор. Его тут же встретил молосс Мелас, радостно виляя хвостом и поскуливая. Бритос погладил пса по голове и успокоил его.

– Смирно, Мелас, смирно, – сказал он шепотом, и пес сел. Бритос погладил его по спине и с горечью вспомнил тот далекий день, когда отец подарил ему молосса. Он встал и направился к лесу по узкой тропе. Как часто в детстве он гулял здесь с друзьями! Бритос долго бродил по лесу, и порою страх охватывал его при мысли о столь ужасной кончине, бесславной и безутешной. Никто и никогда не готовил его к подобной смерти. Он хотел найти укромное место, чтобы никто не нашел его, и вместе с тем ужасался при мысли о том, что его непогребенное тело растерзают дикие звери и душа будет вечно скитаться у ворот царства теней. Бритос думал о городе, о том, как Спарта бессмысленно пожертвовала кровью царя Леонида и отца; о городе, причинившем страдания бедному царю Клеомену и несчастному Агиасу. Сегодня Спарта, сама того не зная, вновь будет запятнана кровью, и на сей раз это будет кровь Бритоса.

Юноша очутился на поляне, на вершине холма. На ней рос огромный дуб с дуплом, окруженный зарослями колючих кустов. Настала пора положить конец слухам и совершить то, что должно: он вынул кинжал и поднес к груди. Бритос уже приготовился вонзить его, но в этот миг огромный кулак, словно молот, опустился на его голову, и юноша рухнул на землю.

– Во имя Зевса, Карас, я же просил тебя оглушить его, а не прикончить, – раздался чей-то голос.

– Я не виноват, – пробормотал гигант. – Просто нынешнее поколение уж больно нежное.

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что слышал, – буркнул он из-под густой бороды. – Видел бы ты, как лет двадцать назад мы воевали у Геллеспонта с фракийцами… Там был спартанский наемник, который потерял копье и кулаком разбивал вражеские щиты.

– Ты не рассказывал, что воевал с фракийцами.

– Я со всеми воевал, – проворчал Карас и мрачно посмотрел на Бритоса, лежавшего без сознания. – Нам пора идти, скоро рассвет.

Они направились к верхнему ручью. Когда они вошли в хижину Караса, уже начинало светать.

– Наконец-то, – пропыхтел Карас и опустил свою ношу на постель из козьих шкур. – Что-то устал я от этого груза.

Талос снял капюшон и плащ, под которым он прятался, и сел.

– У тебя есть что-нибудь съедобное? – спросил он. – Я проголодался после ночной вылазки.

– Ты прав, – ответил Карас, – но, боюсь, у меня почти ничего нет. В последнее время я не успеваю следить за домом.

Он достал из сумки кусок хлеба, а из шкафа – соты с медом.

– По счастью, у нас есть это, – сказал он и положил еду на скамью, – вчера я нашел этот мед в дупле дуба на той вершине, что обращена к Амиклам. А теперь, – продолжил он, – скажи, что ты собираешься с ним делать? – И он указал на Бритоса, который еще не пришел в себя.

– Я хотел спасти его, вот и все.

– Ох, – проворчал бородатый великан, – как по мне, так ты просто спятил. Если бы мы не стали вмешиваться, то утром стало бы одним спартанцем меньше. Ан нет! – воскликнул он с набитым ртом. – Ты заставил меня долго идти по следам этого безумца, а потом еще и тащить его домой, как мешок с мукой. Ну, думал я про себя, наверное, Талос что-то задумал: хочет отомстить за какую-нибудь обиду, или потребовать выкуп, или отдать его персам, когда они придут в наши края. Ничего подобного, ты просто хотел спасти его!

– Послушай меня внимательно, упрямая голова, – ответил Талос. – В этом человеке и его семье есть что-то непонятное, и я очень хочу это выяснить. Поэтому он должен жить, ты понял?

– Понял, понял, – пробурчал Карас и проглотил кусок, – больше не буду возражать.

– Отлично, а теперь нам надо его усыпить. Когда проснется, он начнет кричать или метаться.

В ответ Карас поднял свой огромный кулак.

– Ради Зевса, только не это. Ты убьешь его!

– Послушай, я же не стану петь ему колыбельную. Он уже взрослый мальчик, да и мне, по правде говоря, совсем неохота нянчиться с ним.

– Ладно, Карас, сейчас не время для шуток. Я хотел сказать, что можно дать ему сонное зелье. Я знаю, что у тебя оно есть. Ты меня поил им, когда я был весь в синяках после набега криптии. От этого зелья у меня быстро прошла боль, и я смог заснуть.

– Оно закончилось, – буркнул пастух и достал из кожаного мешочка какой-то порошок, затем смешал его с медом и вином.

Талос улыбнулся. Карас заставил Бритоса, все еще лежавшего в полусознательном состоянии, сделать несколько глотков снадобья.

– Теперь слушай внимательно, – сказал Талос, – я должен попросить тебя еще об одном важном одолжении.

– Что на этот раз? Хочешь, я принесу тебе царя Леотихида в мешке и пятерых эфоров в придачу?

– Нет, Карас, мне нужны доспехи.

Карас мрачно посмотрел Талосу прямо в глаза:

– У тебя уже есть доспехи… если они тебе действительно нужны.

– Нет, Карас, их время еще не пришло.

– Тогда какие доспехи тебе нужны? Я не понимаю.

– Дело в том, Карас, что ты не должен понимать. Просто делай то, о чем я прошу тебя. Если не боишься.

– Сдается мне, что доспехи твои надо где-то украсть.

– Ты прав. Что скажешь?

– Я ничего не боюсь. Какие доспехи тебе нужны?

– Мне нужны не просто доспехи, а доспехи благородного Аристархоса. Они хранятся под замком в доме Клеоменидов.

Карас поперхнулся:

– В доме Клеоменидов? Ради Поллукса, а другое место ты не мог подыскать?

– Знаю, Карас, но, конечно, если ты боишься…

– Клянусь всеми эриниями преисподней, если тебе нужна эта вещь, я достану ее. Правда, будет нелегко избавиться от этого проклятого зверя, который вечно слоняется у них во дворе, я бы предпочел столкнуться с Цербером, чем с этим черным чудовищем.

– Их слуга поможет тебе, он из наших.

– Ладно, – сказал Карас, – будут тебе доспехи; не позднее чем через два дня.

Бритос попытался сесть, но пронзительная боль в голове вновь пригвоздила его к постели. Он не понимал, где находится. Постепенно туман перед глазами начал рассеиваться.

– Проснулся наконец, – сказал Талос, сидя у огня. – Знаешь, сколько времени ты проспал?

– Ты? – спросил Бритос с удивлением – Где я? Кто?..

– Я тебе все объясню, но ты должен выслушать меня… Нет, – сказал Талос, увидев, что рука Бритоса тянется к поясу. – У тебя забрали кинжал. Ты доказал, что не умеешь использовать его с умом.

Бритос снова попытался встать. Он разозлился, когда понял, что с ним произошло. Но резкий приступ головной боли заставил его опуститься на ложе из овечьих шкур.

– У Караса тяжелая рука, – сказал Талос. – Боюсь, твоя голова еще поболит какое-то время. К тому же мы напоили тебя снадобьем, чтобы ты уснул. Сейчас я покормлю тебя, чтобы ты начал восстанавливать силы.

– Я не буду есть, – сухо ответил Бритос, – и тогда я умру. Решение принято. Я не вернусь назад только потому, что ты застал меня врасплох вместе с этим Карасом. Неужели ты думаешь, что я хотел покончить с собой из-за минутной слабости? Спартанский воин не падает духом, илот. Я должен умереть, потому что жить в бесчестье я не могу, как не смог и Агиас.

– Перестань говорить так, словно ты великий Зевс. Сейчас ты такой же человек, как и я. Мне хорошо известны твои мысли, и я знаю, что о тебе думают в твоем родном городе. Они прозвали тебя «тот, кто струсил».

Бритос бросил на Талоса взгляд, полный непримиримой ненависти.

– Настал твой черед ликовать, илот, не правда ли? Наслаждайся этими минутами, пока можешь. Если мне не удастся покончить с собой, я убью тебя вот этими руками.

Талос усмехнулся:

– Поистине доблестный поступок – убить хромого илота. Мне доподлинно известно, что тебе не чужды подобного рода подвиги. Хотя обычно ты совершаешь их с кучкой товарищей, чтобы точно не промахнуться.

– Проклятый калека, – зарычал Бритос, – зря я тогда не прикончил тебя, как пса.

Талос вынул из сумки Караса кинжал Бритоса и протянул ему.

– Если ты этого действительно хочешь, у тебя еще есть время, – сказал он ледяным тоном.

Бритос задумчиво посмотрел на клинок и опустил голову:

– Почему ты не дал мне покончить с собой?

Талос с глубоким вздохом опустил оружие и сказал:

– По правде сказать, я и сам толком не знаю. Твоя жизнь не принесет мне никакой пользы. Хотя есть одна причина, но она касается только меня одного. Пока я не могу рассказать о ней, зато могу сказать, почему ты скоро сам захочешь остаться в живых.

– Если бы у меня был повод остаться в живых, я бы давно его нашел, – с горькой улыбкой ответил Бритос. – Думаешь, легко вонзить себе клинок между ребрами?

– Послушай меня, – сказал Талос. – Я, может быть, не понимаю ваши законы чести, но мне кажется, что в глазах спартанцев твое самоубийство стало бы очередным доказательством того, что вы с Агиасом просто хотели спастись от верной смерти при Фермопилах. К тому же ты бы бросил свою мать, которая недавно потеряла мужа.

– Спартанские женщины привыкли к одиночеству, – прервал его Бритос. – И они всегда готовы к тому, что их мужчины могут погибнуть, защищая родину.

– Верно, – продолжил Талос, – но неужели ты думаешь, что этой ночью ты собрался умереть, защищая родину? Конечно, в других городах женщины всегда громко рыдают от горя, а спартанские женщины переносят его стойко. Но неужели ты думаешь, что они не чувствуют боли? Дело даже не в этом. Если ты мужчина, ты обязан жить и доказать, что ты не испугался. Ты должен доказать, что тебя клеймили несправедливым позором. Ты обязан восстановить доброе имя своей семьи, некогда одной из самых прославленных в городе.

Бритос задумался и долго лежал с полузакрытыми глазами, затем спросил:

– Как это возможно? Свидетелей событий при Фермопилах нет. За исключением, может быть, Кресиласа… Да, Кресиласа отвезли в Альпени из-за глазной болезни. Может быть…

– Кресилас мертв, – сухо прервал его Талос. – Когда он узнал, что спартанцев окружили, он приказал илотам вывести себя за руку на поле боя и бросился на персов. К тому времени он почти ослеп, и его тут же убили.

Бритос медленно сел и поднес правую руку ко лбу:

– Многовато ты знаешь для простого илота.

– Ошибаешься, Бритос. Я так много знаю именно потому, что я простой илот. Ваша каста не может обойтись без нас, наши люди повсюду: мы были при Фермопилах, были с Кресиласом, были на похоронах Агиаса.

– Безумец, – пробормотал Бритос. – Неужели ты думаешь, что рассказами о моей доблести твой народ поможет восстановить честь и доброе имя моей семьи?

Талос улыбнулся:

– Не такой уж я безумец; вернее, я гораздо безумнее.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Что ты можешь восстановить свою честь в бою, для воина это единственный возможный путь.

– Это невозможно, – ответил Бритос мрачно. – Мои товарищи отвергнут меня, никто не захочет стоять рядом со мной в строю.

– Я не говорил этого, – возразил Талос. – Я прекрасно знаю, что ты не сможешь вернуться в ряды своей армии.

– Что же мне тогда делать?

– Ты можешь сражаться в одиночку.

Бритос изумленно посмотрел на него.

– Именно так. Если ты действительно храбрый воин, который обязан восстановить свою честь, чтобы продолжить жить, то придется тебе сражаться одному. Слушай внимательно: сейчас тебе надо выздороветь и набраться сил. После этого мы отправимся на север и станем сражаться с персами, используя все возможные способы, до тех пор пока весть о твоих подвигах не достигнет Спарты и не вынудит город пересмотреть свое решение и призвать тебя обратно.

– Ты действительно сошел с ума, илот, – ответил Бритос, немного поразмыслив. – Никто и никогда не совершал такого подвига. К тому же у меня нет оружия.

– Если в тебе недостаточно мужества, чтобы сражаться и совершать отчаянные подвиги, то мне больше не о чем с тобой говорить. Я считаю, что только отчаянный подвиг может исправить отчаянное положение. Что же касается оружия, ты его получишь до того, как солнце успеет дважды опуститься за горизонт.

Бритос вновь начинал проявлять интерес к жизни: он спорил, возражал, приводил доводы. Талос понял, что ему удалось спасти его от смерти – по крайней мере, от самоубийства.

– Я могу вернуться домой и взять доспехи, – сказал он.

– Нет, – ответил Талос. – Тебя никто не должен видеть, даже родная мать. Поразмысли над моими словами, подумай как следует.

В эту минуту открылась дверь, и вошел Карас.

– Кто это? – спросил Бритос.

– Человек, которому ты обязан жизнью, – ответил Талос с улыбкой, – и своей головной болью: его зовут Карас.

– Я гляжу, спартанцу лучше, – проворчал великан и уселся у погасшего очага. – Зря ты беспокоился.

– Какие у тебя новости, Карас? – спросил Талос.

– Важных новостей много. Афиняне разгромили персидский флот у острова Саламин, и ионийцы перешли на их сторону. Великий царь был вынужден отступить. В Афинах снова правят греки, и они уже восстанавливают свой город. Но большая часть персидских сухопутных войск все еще в Греции. Похоже, они намереваются зимовать в Фессалии и продолжить наступление весной. Твой народ, – продолжил он, обращаясь к Бритосу, – разослал послов по всем союзникам, чтобы собрать большую армию и подготовиться к весенней битве.

– Получается, – сказал Талос Бритосу, – у тебя несколько месяцев.

– Для чего? – спросил Карас.

– Придет время, сам все узнаешь, – ответил Талос. – Карас, тебе пора. Ты обязан выполнить мою просьбу.

Карас взял плащ и сумку и вышел.

– Итак, – продолжил Талос. – Что ты думаешь о моем предложении?

– Возможно, ты прав, – сказал Бритос. – Но почему ты сказал, что мы куда-то поедем?

– Потому что я поеду с тобой.

– Я не понимаю…

– У меня на это свои причины, но я пригожусь тебе. Тебе известно, что я умею драться.

– Посохом? По-моему, ты даже не представляешь…

– Постой, – прервал его Талос.

Он отодвинул шкуру, которая лежала на полу хижины. Под ней был спрятан деревянный люк, из которого Талос достал мешок, смазанный жиром. Он открыл его и показал Бритосу большой лук из рога.

– Откуда у тебя это оружие? – спросил Бритос. – Я никогда в жизни не видел ничего подобного.

– Этого я не могу рассказать. Просто знай, что я умею из него стрелять и делаю это очень метко. Выходит, что ты будешь нашей тяжелой пехотой, а я – легкой. Вдвоем мы станем войском.

– Значит, не зря ходили слухи о том, что на горе кто-то вооружен луком и стрелами.

Талос улыбнулся:

– В этом виноват Карас. Однажды он захотел поохотиться и попал в оленя, но не убил его. Зверь убежал со стрелой в теле.

Бритос смотрел на Талоса с жадным любопытством. Ему вновь захотелось понять, кто на самом деле этот илот. Откуда у него столь великолепное, поистине царское оружие? И как он научился из него метко стрелять?

В это же время мысли о том, что он снова будет готовиться к бою, собираясь на одинокую войну, возвращали Бритосу жизненные силы. А мысли о смерти начинали постепенно забываться.

– Хорошо, Талос, – сказал он после долгого молчания. – Верни мне оружие, и мы отправимся в путь, когда пожелаешь.

Талос загадочно улыбнулся. Увидев, что Бритос снова засыпает, он решил пойти домой.

– Увидимся утром, – сказал он. – И не выходи из хижины ни при каких обстоятельствах.

– Хорошо, – сказал спокойным голосом Бритос. Он растянулся на постели из шкур и задремал. Ему казалось, что он вернулся из царства мертвых, и жажда жизни вновь потекла по его жилам.

На следующее утро Бритос проснулся с первыми лучами солнца. В хижине было пусто. Он осмотрелся, протер глаза и вздрогнул: в углу сидел воин в полном вооружении. Присмотревшись повнимательнее, он понял с удивлением, что в углу лежат доспехи отца – шлем с гребнем и большой щит с драконом.

Персидские солдаты собрали глав семейств в центре деревни и выстроили их вдоль стены. Офицер был окружен слугами и отдавал приказы о реквизиции с помощью переводчика. Зимующая в Фессалии армия великого царя нуждалась в зерне, потому что их флот был разбит и не мог поставлять продовольствие. Один из мужчин, пожилой седоволосый крестьянин, умолял офицера:

– Как же мы выживем, если у нас отнимут весь урожай?

Офицер, мидянин с длинными вьющимися волосами, обратился к переводчику:

– Скажи ему, что мы здесь не для того, чтобы что-то обсуждать; эти две повозки надо наполнить зерном. Останется ли что-то крестьянам, меня не волнует. Я должен отвезти в лагерь ровно столько зерна, сколько мне приказано.

Толмач перевел и добавил:

– Лучше не сопротивляйся, крестьянин, у этих людей приказ – забрать зерно любой ценой. Их армия нуждается в продовольствии. Они без колебаний убьют вас, если вы будете оказывать сопротивление.

– Но ты же грек… – простонал бедняга.

– Я не грек, – ответил переводчик с раздражением в голосе, – я подданный великого царя, как и ты, как и все жители этой страны, осмелившейся противостоять его армии. Итак, что я должен передать командиру?

Мужчина опустил голову:

– У нас нет выбора. Зерно лежит в этой хижине, мы его только что обмолотили.

– Молодец, – прощебетал переводчик со своим шепелявым произношением. – Ты принял правильное решение. А теперь вперед, двигайтесь. Вы же не думаете, что солдаты будут сами грузить зерно.

Крестьянин тихо сказал что-то остальным и повел их к хижине.

– Отлично, – сказал офицер с довольным видом и начал поглаживать свою бороду, смазанную салом. – Эти люди кажутся вполне разумными. Им надо привыкнуть к мысли о том, что у них теперь новый хозяин. Весной мы займемся остальными – проклятыми афинянами и мерзавцами-спартанцами…

Но он не успел договорить: в воздухе раздался шипящий звук, и большая стрела пронзила офицера между ключицами. Мидянин рухнул, и кровь хлынула из его рта. Изумленные солдаты оглянулись и схватились за оружие, так ничего и не увидев. Вдруг из-за угла выскочил человек, вооруженный огромным луком. Он пустил еще одну стрелу и скрылся за большим вязом. Один из солдат упал наземь.

– Хватай негодяя! – крикнул другой перс, затем выхватил саблю из ножен и ринулся вперед.

Остальные последовали за ним, но вскоре застыли с широко раскрытыми от недоумения глазами: из-за дерева появился гоплит; в руках у него был щит, украшенный изображением дракона с раскрытой пастью. Три черных гребня развевались на шлеме от дуновения теплого горного ветра. Когда персы остановились, лучник вновь выглянул из своего убежища и выпустил еще одну стрелу, а затем скрылся за гоплитом. Не успел еще один перс упасть с пронзенной шеей, как гоплит перебросил через плечо черный плащ и метнул копье с невиданной силой. Среди солдат был один скиф, проворный как кошка. Копье гоплита угодило в него, сбило с ног, пробило щит стоявшего позади товарища и пронзило льняной корсет, вонзившись ему в живот. Бедняга долго кричал и извивался в кровавой пыли. Пятерых уцелевших солдат охватила дикая ярость, и они накинулись на гоплита все разом, вопя для храбрости. Тогда лучник вновь выскочил из укрытия, и повалил двух врагов, оставив их лежать в пыли. Затем он налетел на еще одного и прежде, чем тот успел опомниться, вонзил ему в грудь рог своего огромного лука. Тем временем гоплит сразил другого перса сильным ударом щита и пронзил мечом третьего. Трое выживших в ужасе попытались бежать, но оказались в окружении: крестьяне успели опомниться от потрясения, повылезали из своих укрытий и стали закидывать солдат градом камней. Вскоре они сбили их с ног и забили до смерти.

– Переводчик! – крикнул лучник. – Он не должен уйти.

Все оглянулись. Из-под большой плетеной корзины выглядывал кусок ткани: вот, где он спрятался! Жалкого человека вытащили на небольшую пыльную площадь и поставили перед двумя таинственными воинами, возникшими бог весть откуда. Переводчик вырвался из рук державших его людей и с отчаянной силой бросился к ногам гоплита, обнимая его колени.

– Я грек, я тоже грек, – простонал он со своим шепелявым акцентом. – Господин, пощади меня, вырви меня из рук этих животных!

Переводчика, привыкшего к тонким восточным ароматам, мутило от запаха пота, исходящего от огромного тела воина. Но еще больше он боялся разъяренной толпы крестьян, которая могла порвать его на куски, и поэтому он крепко прижимался к волосатым икрам воина.

Гоплит оттолкнул переводчика, и тот покатился по пыльной земле. Бледный, грязный, весь в пыли, бедняга зажмурился в ожидании смертельного удара.

– Вставай, – приказал воин. – Ходят ли по окрестностям еще группы солдат для сбора зерна? – спросил он.

– Если расскажу, меня помилуют? – спросил переводчик и открыл помутневшие глаза.

– Ты не похож на человека, который может позволить себе вести переговоры, – насмешливо ответил лучник.

– Да, есть другие солдаты. В деревню Левкопедион завтра придет группа из десяти воинов с офицером. Я должен был присоединиться к ним; об остальных мне неизвестно.

– Очень хорошо, – улыбнулся лучник. – Ты пойдешь туда! – (Переводчик широко открыл свои выпуклые глаза.) – Вместе с нами, конечно же! А теперь, – обратился он к крестьянам, – свяжите ему руки за спиной и позвольте увести его. Мы найдем ему хорошее применение.

– Кто вы? – спросил человек, который, судя по всему, являлся старостой этой деревни. – Скажите ваши имена, чтобы мы могли запомнить вас навеки.

– Ты и без имен запомнишь нас, друг мой, – ответил гоплит и помыл кончик копья в корыте. – Пока наши имена лучше оставить в тайне. Вам надо быстро избавиться от трупов и отмыть следы крови. Сожгите повозки, сотрите следы. Мулов можете оставить себе, если на них нет клейма. Когда придут персы, скажете, что никого не видели. Спрячьте немного зерна, чтобы подготовиться к новым попыткам забрать его у вас.

Лучник взялся за веревку, которой был связан переводчик, и вместе с гоплитом они пошли на север, к холму. Толпа крестьян стояла на площади и смотрела им вслед.

Оставив позади холм, Бритос с Талосом спустились в небольшую уединенную долину. Там стоял привязанный к оливе мул с опущенной головой и размахивал хвостом, пытаясь отогнать мух. Гоплит снял доспехи и оружие и погрузил все на мула вместе с луком Талоса. Затем все это накрыл куском ткани.

– Ты сражался великолепно, Талос, – сказал гоплит, – я никогда бы не подумал, что ты такой ловкий.

– Это поистине грозное оружие, – ответил лучник и указал на сверток на спине мула. – Хоть он и старый, лук обладает удивительной силой и мощью.

– Не стоит забывать, что сегодня мы имели дело с весьма посредственными воинами. В схватке с Бессмертными все могло бы пойти иначе. Мои доспехи созданы для сражения в плотном строю, в котором воин защищен щитами со всех сторон.

– Именно поэтому я решил пойти с тобой, – сказал Талос. – Тебе потребуется лучник. Я буду прикрывать тебя, отстреливая врагов сверху, если они навалятся всеми силами.

Они уселись в тени большого камня, ожидая наступления ночи. На следующий день, когда солнце уже клонилось к горизонту, лидийский офицер вывел своих людей из деревни Левкопедион. Он был в отличном расположении духа, ведь сегодня им удалось набрать много пшеницы и ячменя. Вдруг он услышал крики о помощи на родном языке, с выраженным сардским акцентом. Офицеру показалось, что ему это снится. «Во имя Великой Матери богов, – подумал он, – откуда здесь взялся сардинец?»

Его люди тоже замерли в недоумении. Они не могли понять, откуда раздаются крики, поскольку тропинка проходила между двумя выступами скалы и спускалась к броду через горную речку Аскреон. Офицер послал нескольких солдат на разведку, чтобы посмотреть, в чем дело. Миновав узкий проход, они исчезли и так и не вернулись. Между тем солнце село, и начало смеркаться. Офицер уже было собрался подойти к перевалу разомкнутым строем, но в эту секунду снова раздался зов о помощи. Крик теперь шел с вершины скалы, нависшей слева от тропы: все повернулись в эту сторону, схватились за оружие, но тут в воздухе раздался свист, и один из солдат упал со стрелой во лбу. Не успели его товарищи опомниться, как еще один солдат упал с простреленной грудью.

– Засада! – крикнул офицер. – В укрытие, быстро! – Он бросился к подножию скалы, и его люди последовали за ним.

– Скорее всего, их мало, – пропыхтел он, – но мы должны выманить их из ущелья, иначе нам не прорваться. Идите туда, – приказал он трем солдатам, – а мы пойдем в другую сторону. Не знаю, кто на нас напал, но мы окружим их и заставим горько пожалеть об этой выходке.

Вдруг позади раздался леденящий душу крик, от которого у солдат волосы встали дыбом.

Офицер обернулся и едва успел заметить, как с вершины скалы черный демон метнул в него копье. Офицер рухнул, проклиная убийцу, и из его рта хлынула алая кровь. Копье пронзило его насквозь. С неистовым криком демон спрыгнул со скалы и набросился на перепуганных воинов, на которых к тому же посыпался град стрел. Земля усеялась трупами, а те, кому удалось спастись, удрали и скрылись в лесу.

Вечером начальник персидского отряда, остановившегося у Трахиса, обнаружил, что два отряда вместе с переводчиком-греком не вернулись в лагерь. Он выслал группу всадников на разведку, но те вернулись с пустыми руками: отряды исчезли бесследно, словно их земля проглотила.

Тем летом, которое выдалось особенно знойным, и до самой осени, в деревнях, разбросанных по горным склонам Оеты, Каллидромона и у озера Копаида, творились странные и необъяснимые вещи.

Самая невероятная история приключилась с отрядом пафлагонцев, воинов великого царя, которые укрылись от проливного дождя в заброшенном храме, посвященном Аресу – греческому богу войны. Храм осквернили и разграбили много месяцев тому назад, но, как ни странно, статуя божества продолжала стоять на пьедестале, целая и невредимая, в боевых доспехах. В руках у статуи был громадный щит, на котором был изображен дракон с раскрытой пастью. Один из воинов решил забрать щит, движимый благой целью завершить подвиг грабежа, который, по всей видимости, его соратники оставили незавершенным прошлой весной. Каково же было его изумление, когда он увидел, что статуя повернула к нему голову и глаза божества сверкнули под шлемом зловещим пламенем. Не успел он прийти в себя, как бог Арес нанес ему удар щитом с такой силой, что сломал ему шею. Затем бог схватил огромное копье и метнул его в остальных солдат, пронзив горло одному пафлагонцу и пригвоздив другого к дверному косяку. В то же самое время с полуразрушенной крыши храма раздался пронзительный дикий крик, совсем не похожий на крик человека. И тут же на землю обрушился смертельный дождь из стрел, и многие воины упали замертво.

Те, кому посчастливилось спастись, были объяты ужасом и поведали о случившемся предводителю, но тот не поверил и велел подвергнуть их жестокому наказанию. Известно, что пафлагонцы любят выпить лишнего и, охмелев, способны на всякие крайности.

Конечно, многие из этих историй могли быть неправдоподобными и даже преувеличенными. Но эти случаи учащались. И, как обычно бывает с такого рода загадочными явлениями, истории множились. Среди фокейцев, локров и даже изменников-беотийцев и в каждом селении между вершинами горы Каллидромон, по всему массиву Геликона и болотистым берегам озера Копаида, разнеслась молва об одиноком гоплите, который появлялся в сопровождении странного хромого лучника. Он был быстр, как молния, и безжалостен, как судьба.

– Уверен, он придет, – сказал Талос своему спутнику, завернутому в темный плащ.

Наступила поздняя осень, дул вечерний ветер. В воздухе запахло дождем. Талос и Бритос укрылись под кроной старой, рассохшейся оливы; шагах в тридцати от них находился перекресток двух дорог – Платейской и Феспийской. Неподалеку, у подножия холма, за которым скрывалось русло Асопоса, стояло небольшое святилище с изображением Персефоны, вырезанным из оливкового дерева. Талос указал на него своему спутнику.

– Карас хорошо знает это место и описывал мне его. Сегодня – первая ночь новой осенней луны, мы не могли ошибиться. Увидишь, он придет.

Уже начинало смеркаться, когда со стороны Платеи показалась крупная фигура. Огромный человек ехал верхом на осле, который пошатывался под его тяжестью.

– Это он! – воскликнул Талос.

– Думаю, да, – ответил Бритос и посмотрел на приближавшегося человека. Необычный всадник пришпорил осла, сошел с дороги и направился к святилищу, расположенному у перекрестка. Он привязал животное и уселся у основания святилища.

– А, вот и вы, – сказал Карас и встал. – Я боялся, что вы опоздаете и я весь вымокну. Скоро пойдет дождь.

– Пойдем скорее, – сказал Талос и взял его за руку. – Нас могут увидеть.

Они зашагали по тропинке, ведущей по ту сторону холма, в долину Асопоса. Увидев заброшенный хлев, они зашли внутрь. Видимо, пастухи забросили строение после нашествия орды захватчиков и овец там давно не было.

Троица вошла в помещение, расстелила на полу плащи и уселась.

– Если верить слухам, вы перевернули вверх дном всю округу, – нарушил молчание Карас. – Где бы я ни останавливался, везде ходят рассказы о гоплите с драконом и его спутнике-лучнике. Старики говорят, что гоплит – это Аякс Оилид и он вернулся, чтобы помочь своему народу в войне против азиатских варваров, как во времена Троянской войны.

– А лучник? – спросил Талос с улыбкой.

– О, – продолжил Карас, – из-за хромой ноги тебя приняли за Филоктета. К тому же никто никогда не видел такого лука, как у тебя, и он сам стал героем историй и суеверий. Учтите, что слухи дошли до Спарты, и не только. У города есть осведомители, которые следят за округой, изучают передвижения персидских войск и передают начальству все, о чем говорят люди. Вряд ли они рассказывают об Аяксе с Филоктетом. Щит с драконом им хорошо знаком, а вот лучник вызывает недоумение. Полагаю, что эфорам сейчас очень хочется, – Карас повернулся к Талосу, – посмотреть на тебя вблизи.

– Как мать? – спросил Талос.

– Она знает, что ты жив, но боится за тебя и страдает каждый день.

Бритос опустил голову, не решаясь что-либо спросить.

– У меня мало известий о твоей семье, – сказал Карас, – я точно знаю лишь то, что мать оплакивала твою смерть. А вот надеется ли она, слышала ли она о том, что творится в этих краях, я сказать не могу. Она ни с кем не общается и ведет очень замкнутый образ жизни. Она как будто исчезла.

Карас замолчал. Издалека донесся пронзительный крик журавлей, которые начинали собираться на берегу озера Копаида, чтобы готовиться к перелету.

– Весной здесь появится большая армия союзников, чтобы оказать сопротивление персам, – продолжил Карас. – Приготовления уже начались.

– Какие у тебя новости по другому заданию? – спросил Талос.

– Думаю, нахожусь на верном пути, – ответил Карас. – Человека, который провел персов к Анопейскому перевалу, зовут Эфиальт. Спарта повсюду ищет его, и найти его раньше будет нелегко; единственное наше преимущество заключается в том, что он не знает, что мы тоже его ищем.

– Как думаешь, он присоединится к армии персов? – спросил Бритос после долгого молчания.

– Нет. Я слышал, он скитается где-то у побережья залива и держится подальше от Пелопоннеса. Может быть, он попытается сесть на корабль и уплыть в Азию или в Италию. Завтра я встречусь с человеком из Трахиса, который может рассказать мне что-то полезное.

– Ты знаешь, что делать, когда найдешь его, – сказал Бритос.

– Знаю, – ответил Карас. – Он даже не заметит, как умрет. Надеюсь, ты понимаешь, что наносишь своему городу большое оскорбление.

– Я понимаю, и меня это не волнует. Право наказать его остается за нами, а не за городом, решившим принести в жертву Леонида и моих товарищей.

– Итак, мы все сказали. Будьте осмотрительны, если хотите дожить до следующей весны. Вас везде ищут. Если я понадоблюсь, вы знаете, как меня найти.

Сказав это, Карас встал, отвязал осла и отправился в путь, ведя его за уздечку. Стая уток пролетела по небу, казавшемуся пустым.

– К закату они будут пролетать над берегами реки Эврот, – пробормотал Бритос.

Глава 11. Клейдемос

В харчевне, пропахшей рыбой и подгоревшим маслом, толпились матросы и паломники, направлявшиеся к дельфийскому оракулу. Вдалеке мерцали огни священного города Дельфы, раскинувшегося на склоне горы.

Эфиальт переступил порог харчевни и прислонился к тростниковой стене, чтобы осмотреть помещение. Лицо его скрывалось под широкополой шляпой. За длинным столом сидела группа аркадцев, которые поедали жаренного на углях барана. Лоснящимися от жира пальцами они зачерпывали горсти маслин из большого блюда, стоявшего посередине стола. В центре комнаты, заполненной дымом, расселась компания горцев-феспийцев. В их косматых волосах застряла солома, а на плечах, под козьими шкурами, оседала испарина, пока они уплетали полусырые сосиски и свиную кровяную колбасу.

В углу на скамье храпел и оглушительно рыгал бородатый великан, который, очевидно, выпил лишнего. Эфиальт сел. В ту же минуту из-за стола встали два коринфских матроса и, бранясь, последовали за боцманом.

– Будешь есть или пить? – спросил хозяин, подойдя к посетителю с кружкой вина в руке.

– И то и другое, – ответил Эфиальт, не поднимая головы. – Поставь вино на стол и принеси мне кусок ягнятины.

– Ягнятины нет.

– Тогда баранину и хлеб из отрубей.

– А ничего больше и нет, – сказал хозяин и пошел в каморку, служившую кухней. – Из-за всех этих армий и флотов, которых нужно кормить, ничего, кроме отрубей, не осталось.

Вскоре он вернулся к посетителю с мясом и куском хлеба.

– С тебя пять оболов, – сказал он и протянул грязную, жирную руку.

– Забирай свои пять оболов, ворюга, – сказал Эфиальт и достал монеты.

Хозяин харчевни молча сунул деньги в брюшной карман: к подобного рода любезностям ему было не привыкать. Эфиальт нехотя принялся за мясо, запивая его вином. Время от времени он поглядывал на дверь, словно кого-то ждал. Он уже почти доел свой ужин, когда в трактир вошел юноша лет шестнадцати и направился к его столу.

– Капитан торгового судна «Аэлла» просил передать тебе: «Цена устраивает. Погрузка через час с маленького причала. Судно отчаливает завтра и плывет к острову Керкира». На улице ждет боцман, следуй за ним, – сказал мальчик и улизнул, затерявшись в толпе мегарских матросов, которые только что вошли и уже прикрикивали на хозяина харчевни.

Эфиальт встал, перекинул сумку через плечо и вышел. На улице, прислонившись к стене, стоял человек в длинном плаще с широким капюшоном из вощеной ткани. Увидев Эфиальта, он жестом подозвал его и направился к порту по темным извилистым улочкам, ведущим к пристани. Эфиальт первым нарушил молчание:

– Как думаешь, могут возникнуть трудности при переправе? – спросил он неразговорчивого спутника.

– Вряд ли, – ответил тот. – Западное море безопасно, и у нас очень опытный командир.

– Тем лучше, – сказал Эфиальт. – Дальние плавания всегда полны опасностей, не так ли?

Они пересекли небольшую площадь и свернули в темный безлюдный переулок за углом старого склада. Человек остановился, повернулся и снял капюшон.

– Тебе больше не грозят никакие опасности, Эфиальт. Твое путешествие закончилось.

– Откуда тебе известно мое имя? Кто ты? – в ужасе пролепетал бедняга. – Ты спартанец…

– Я не спартанец, – мрачно ответил неизвестный. Он откинул плащ на спину и протянул к Эфиальту две громадные ручищи, похожие на медвежьи лапы.

– Но тогда… Почему? – ошеломленно спросил Эфиальт.

Руки, словно клещи, сомкнулись вокруг его шеи. Лицо Эфиальта побагровело, глаза вылезли из орбит. Он сделал отчаянную попытку вывернуться, затем рухнул в лужу мочи, которую исторгло его тело в последнем приступе агонии.

Так от руки незнакомца умер Эфиальт, сын Эвридемоса, человек, который предал царя Леонида при Фермопилах.

Наступила поздняя весна. После гибели Клеомброта власть в Спарте принял его сын, Павсаний, поскольку сын Леонида еще не был достаточно взрослым, чтобы взойти на престол. Второй царь, Леотихид, ушел в Азию с союзным флотом, чтобы предотвратить новое нападение великого царя на Грецию. Столкновение обещало быть решающим, поэтому Спарта мобилизовала максимальное количество солдат и даже илотов, которым выдали легкое оружие. Когда все войска были собраны, армия двинулась в путь, пополняясь союзниками по дороге.

Персидский генерал Мардоний вновь повел свою армию на Аттику. Ему стало известно о действиях греков, поэтому он решил отступить на территорию Беотии, полагаясь на поддержку союзников из Фив. Из Греции Павсаний прошел через перешеек в Беотию и расположил свои войска у берегов реки Асопос. Никто никогда раньше не видел такой большой армии. Гоплиты из Афин, Коринфа, Мегары, Эгины, Тризина и Эритреи объединили свои силы, чтобы прогнать персов и отомстить за воинов, павших в битвах при Фермопилах и Саламине. Но в открытом поле персидская конница со своей быстротой и ловкостью имела преимущество, а греческому войску зачастую оставалось только обороняться. Отрезанной от источников снабжения армии Павсания не удалось сохранить линии сообщения, и возникла угроза остаться без продовольствия. Персидская конница устраивала набеги, чтобы отпугнуть от реки каждого, кто приближался к воде; так как персы уже засыпали и загрязнили источник Гаргафию, войскам Павсания угрожала опасность остаться без воды. Царь отправил отряд слуг и рабов для закупки провизии, но он не вернулся: конница Мардония перебила его на перевале Киферон.

Обо всем этом Талос узнавал от илотов, пытавшихся наладить водоснабжение из источника Эрой, находившегося в стороне от дороги и менее подверженного нападениям персов.

Талос стоял на вершине холма возле деревни Креусис и смотрел на равнину, по которой были рассеяны огни костров греческого лагеря. Их рассыпанное расположение могло свидетельствовать лишь об унынии и апатии, охвативших воинов. Бритос стоял рядом с Талосом и тоже наблюдал за происходящим. Он ударил себя по ноге и воскликнул:

– Проклятие. Их всех перебьют. Они либо уйдут, либо нападут на персов и покончат с этим.

– Будет нелегко, – ответил Талос. – Отступление может обернуться катастрофой. У Павсания почти нет конницы, и это не Фермопилы. Так или иначе, завтрашний день будет решающим.

Бритос помолчал.

– Значит, и для меня настал решающий день? – спросил он.

– Настал, если ты не передумал. Завтра твои товарищи и царь узнают, кого они отвергли и обозвали трусом.

Бритос уселся на сухую траву. Выдалась замечательная ночь. Тысячи светлячков порхали по стерне, и трескучая песня сверчков разносилась по воздуху, пропитанному запахом сена.

– О чем ты думаешь? – спросил Талос.

– О последних месяцах… О завтрашнем дне. Я жив, потому что ты не дал мне покончить с собой, подарил мне смысл, ради которого стоило жить. Завтра я пойду в бой, и, если мы победим, если смогу искупить свою вину, я вернусь домой, в родной город.

– Я понимаю тебя, – перебил его Талос. – Ты снова станешь спартанцем, а я – илотом. Может быть, тебе грустно из-за этого?

– Даже не знаю, – ответил Бритос, – у меня потеют ладони. Со мной такого никогда не случалось, даже при Фермопилах. Я несколько месяцев ждал этой минуты, а теперь не хочу, чтобы она наступала; мне так много хочется узнать о себе и о тебе, но нам не хватит времени. Если я выйду из этой битвы победителем, наши пути разойдутся. Если же я погибну, то не узнаю того, что хотел узнать. Мы вместе сражались и сотни раз защищали друг друга. Мы убивали, чтобы жить или выживать, как ты сам говорил той ночью у моря… Но я до сих пор не понимаю, почему это случилось. Почему мою жизнь спас илот, человек, которому я однажды приставил копье к горлу. Я не знаю, ради чего я бросил свою мать и свой народ. Не знаю, как этот старинный и мощнейший лук оказался в твоих руках…

Все это время Талос стоял спиной к Бритосу, опершись о ствол оливы. Он выслушал его, затем сел и начал поигрывать соломинкой овса. Нахмурив лоб, как бы пытаясь что-то вспомнить, Талос вдруг заговорил:

Дракон и волк с лютой ненавистью

рвут друг друга в клочья;

потом, укрощенный дротиком,

пущенным со страшной силой

долгокудрым мидянином,

пал пронзенный лев Спарты,

тот, кто струсил, берет в руки меч,

изогнутый лук хватает пастух,

и вместе к нетленной славе они бегут…

Стихи неожиданно и совершенно ясно вспыли в памяти Талоса, стихи Периаллы, беглой пифии.

– К чему эти слова, Талос? – спросил Бритос, оторвавшись от своих мыслей.

– Это пророчество, Бритос, смысл которого я понял сейчас, в эту минуту. Дракон Клеоменидов и волк Тайгета сначала рвут друг друга в клочья с лютой ненавистью, а затем вместе стремятся к славе. Тот, кто струсил, и пастух – это мы.

– Кто произнес эти слова… Когда? – спросил Бритос.

– Это слова настоящего пророчества. Помнишь пифию Периаллу?

– Да, – шепотом ответил Бритос. – И помню ужасную смерть царя Клеомена.

– Я встретил ее давно в хижине Караса, и она сказала это пророчество для меня. Тогда я забыл о нем, потому что ничего не понял. И только сейчас я услышал, как эти стихи зазвучали во мне. Стало быть, наши судьбы связаны, Бритос, и именно эта связь остановила твою руку в тот день в долине и побудила меня спасти тебя ночью в лесу. Это все, что мне известно, и большего нам не увидеть. Обо всем знают только боги, Бритос, но не часто они дозволяют нам проникать в их мысли.

– Что еще сказала пифия?

– Она говорила что-то еще, но сейчас не могу истолковать ее слова; их время еще не пришло. Ты спрашиваешь, почему я держу в руках этот большой роговой лук. Когда-то один человек передал его мне и научил стрелять из него. Он научил меня управляться с хромой ногой и ловко владеть всеми частями тела. Он воспитал мой ум и сердце. В этом луке хранится тайна моего народа; не проси меня открыть ее, ибо ты спартанец и твой народ угнетает мой.

– Ты воин… Талос, ты воин, не так ли? Воин и лидер своего народа. Возможно, это то, что свело нас. В то же время это разъединяет нас. Может быть, в глубине души мы и желаем этого, но мы не можем переступить границ, которые установили боги.

– Их установили не боги, Бритос, а люди… Взгляни на меня: разве может человек родиться рабом? Видел ли ты хоть раз, чтобы я струсил? Или предал кого-нибудь? На протяжении многих лет я был пастухом и рабом старика Кратиппоса, я возделывал его поля, исполнял его волю смиренно, втайне проливая слезы унижения и страха. В ту страшную ночь твой молосс разорвал клыками моего пса Криоса, но кто из них был храбрейшим? Моя маленькая дворовая собачка, которая посвятила свою жизнь защите стада, или твое черное кровожадное чудовище? Мой народ порой забирает детей, которых вы оставляете на съедение диким зверям, и воспитывает их. Это еще один храбрый поступок. Кто же заслуживает быть рабом? Нет, Бритос, не говори, что по воле судьбы мы стали рабами, что боги подарили вам власть над нашим народом.

Бритос взволнованно смотрел на него. Если бы Талос видел выражение его глаз, он вспомнил бы тот далекий день в долине, когда на него устремился полный страдания и удивления взор воина с драконом на щите.

– Талос, – сказал ему Бритос со странным возбуждением в голосе, – Талос! Но ты…

– Бритос, моего отца звали Хиласом, он был сыном Критолаоса, илота. Когда повитуха извлекала меня из чрева матери, она повредила мне ногу. Это правда, потому что так сказал дед Критолаос. Он был самым мудрым и искренним человеком на свете. Спартанцы зовут меня хромоножкой, но среди своего народа я известен как Талос-волк.

Между двумя юношами воцарилась тишина, и они долго смотрели на костры на равнине. Порой до них доходили оклики сторожевых постов, перемешанные со стрекотанием кузнечиков. Талос нарушил молчание.

– Поэтому, – сказал он, – на заре нового дня наши пути разойдутся. Завтра я помогу тебе надеть доспехи, как подобает илоту, но в бой ты пойдешь один. В этом сражении нет славы для моего народа, только смерть. Помни, однако, что под бронзовыми доспехами вместе с твоим сердцем будет биться сердце Талоса.

Он замолчал, потому что слезы подступили к горлу. В ту ночь Бритос долго и беззвучно плакал.

Посоветовавшись с офицерами и командующими силами союзников, Павсаний понял, что продолжать удерживать позицию нельзя. У его гоплитов и пехоты не хватало сил, чтобы противостоять непрерывным и смертоносным атакам персидской кавалерии. Чтобы вновь вступить в бой, следовало отступить на более защищенные и выгодные позиции. И тогда он решился привести в исполнение план отступления.

Первыми под покровом ночи ушли союзники. Чтобы враг думал, что они остаются на месте, они оставили гореть лагерные костры. Их путь лежал к узкому перешейку у храма Геры в городе Платеи. За ними двумя параллельными колоннами должны были следовать пелопоннесцы и афиняне из правого крыла войска. Тьма прикрывала отступление, но она же и затрудняла движение, и вскоре царь Спарты понял, что связь между отрядами утрачена. Только афинянам удалось идти сплоченно по одной дороге, соблюдая дистанцию в один стадий. Они двигались вдоль линии холмов, стараясь держаться середины склона, чтобы быть готовыми укрыться от нападений вражеской конницы.

Враг не заставил себя ждать. Когда первые лучи солнца озарили равнину, дозорные Мардония заметили, что греческий лагерь опустел. Полководец тут же развернул армию и послал конницу в погоню за греками. Как только они столкнулись с замыкающими отрядами армии Павсания, завязалась жестокая битва. Конница налетала на двигавшиеся отряды и засыпала их стрелами и копьями. Многие воины погибли сразу, потому что не смогли отразить нападение – дальнобойные луки противника давали ему возможность оставаться на недосягаемом расстоянии.

Положение становилось все более отчаянным. Павсаний пришел в ярость, решив, что его предали союзники. Он отдал приказ всем встать в единый строй против врага, и отступающим отрядам удалось объединиться, хотя и ценой значительных потерь. В один ряд выстроились спартанцы, тегейские гоплиты, афинцы и платейцы, облаченные в тяжелые доспехи. Последние были особенно решительны, поскольку горели жаждой мести за свой разрушенный город, над развалинами которого еще клубился дым после налета персов.

Павсаний дал команду сомкнуть строй, и приказ быстро передался от воина к воину. Сплошная линия обороны была выстроена, и натиск конницы персов начал ослабевать. В то же время к союзникам у храма Геры примчался гонец с призывом немедленно перейти в атаку. Но гонца ждало разочарование: им было приказано оставаться у храма, поэтому они ждали, чтобы остальные к ним присоединились. Выход на открытую местность казался союзникам безумием. Из-за нападений персидской конницы армия Павсания была не в состоянии продолжить отступление и была вынуждена ожидать подкрепления. Пехота врага наступала, используя численное превосходство и пополняя ряды изменниками-фиванцами.

Прибыл гонец на взмыленном коне и сообщил, что союзники ожидают в строю перед Платеями и уходить оттуда не намерены.

Павсаний понял, что все потеряно.

Его уныние и отчаяние перекинулись на воинов, и без того измученных переходами и постоянными нападениями персидской конницы. Мардоний приготовился нанести грекам смертельный удар, увидев, что враг растерян и напуган. Он вышел вперед на белом коне, чтобы отдать приказ к наступлению. Над полем, усеянным павшими и изувеченными воинами, повисла мертвая тишина. И тогда, словно из-под земли, раздался клич и разнесся эхом по холмам, окружавшим поле битвы:

– Алалалай!

Все посмотрели туда, откуда донесся крик, но увидели лишь иссушенную солнцем скалу. Греческие гоплиты повернулись к врагу, и вновь раздался боевой клич:

– Алалалай!

На серой скале появился гоплит. Он бежал вниз по склону и через несколько мгновений очутился между армиями противников. На голове у него был шлем с тремя гребнями, а в руках – щит с драконом. Он направил копье в сторону греческого войска и громовым голосом опять воскликнул:

– Алалалай!

Затем, развернувшись лицом к врагу, кинулся в атаку.

В эту секунду Талос подошел к краю скалы и увидел происходящее. Он содрогнулся: Бритос в одиночку напал на вражеское войско! В исступлении Талос закричал, бросился вниз и стал отчаянно звать Бритоса. Наконец он остановился, опираясь о землю своими израненными, окровавленными ногами, и начал яростно стрелять из лука, выпуская стрелу за стрелой, целясь в том направлении, в котором несся в безумном порыве его друг.

Все произошло в одно мгновение. И случилось чудо. Сорок тысяч воинов разом опустили копья, и образовался огромный строй, похожий на спину страшного дикобраза, ощетинившегося железными иглами. Всего секунду строй колебался, но затем раздался крик, подобный громовому раскату:

– Алалалай!

Не дожидаясь приказов командиров, пехотинцы Афин и Платей, гоплиты из Спарты, Макистоса, Амикл и Тегеи бросились на персидское войско подобно реке, вышедшей из берегов. Они столкнулись с вражеской пехотой, и грохот этого столкновения разорвал тяжелый, почти свинцовый воздух. Тут же отряд афинских гоплитов устремился к тому месту, где над морем копий развевались три черных гребня.

Бритос был окружен врагами со всех сторон. Он размахивал мечом и щитом, поражая каждого, кто встречался на пути. Но натиск врага шел отовсюду, и сердце Бритоса разрывалось в груди. Он истекал потом и кровью и чувствовал, что вот-вот упадет на колени. Из его груди вырвался последний крик со всей силой молодости, и рука его устремила все эти силы против нападавших врагов. Но тут же он почувствовал, что сзади его ударили по ногам, и, упав на спину, выставил перед собой меч, чтобы защищаться и уничтожать врагов до последнего. Но персы пронзили Бритоса в бок, пах и горло, и он рухнул в лужу крови.

Подоспевшие греки копьями отогнали вопящих врагов от тела Бритоса и сбросили Мардония с великолепного коня. Бронзовая волна гоплитов опрокинула пехоту мидян и киссиев и разбила правое крыло храбрых сакийцев, сомкнув вокруг них смертельные объятия.

Талос, пробираясь среди груды трупов, нашел Бритоса, когда тот еще дышал. Талос принялся лихорадочно работать, высвобождая его из-под трупов врагов и окровавленного щита. Он поднял голову Бритоса, кровь струилась из большой раны под горлом, а по лицу уже разлилась смертельная бледность.

– Ты захотел умереть… Ты захотел умереть в день своего триумфа…

С огромным усилием умирающему воину удалось поднять руку и указать ею на окровавленные доспехи.

– Что там… Под этими доспехами… Талос, что? – Его голова безжизненно откинулась назад.

Солнце садилось над окровавленным полем битвы при Платеях. Оно садилось над изувеченными телами и над горами трупов, а густые клубы пыли переливались золотом в лучах заходящего солнца. Талос встал и огляделся, будто очнувшись ото сна. Вдалеке он увидел очертания крупного человека, приближавшегося верхом на осле. Это был Карас.

– Ты опоздал, – мрачно сказал Талос. – Все кончено.

Карас посмотрел на тело Бритоса. Казалось, что его уже приготовили для похоронного обряда.

– Он умер так, как он хотел, восстановив честь и доброе имя. Его похоронят со всеми почестями.

– Нет, – ответил Талос. – Они не будут хоронить его. Это сделаю я.

Они вместе подняли тело Бритоса и отнесли к краю лагеря. Затем Талос взял воды из реки, чтобы омыть тело друга, а Карас набрал на дрова сломанные копья и обломки колесниц, которые он нашел в персидском лагере, и сложил скромный погребальный костер. Они сели рядом и посмотрели на павшего воина, лежавшего на костре на носилках из копий. Тело Бритоса покрыли тем самым черным плащом, в котором он был на похоронах Агиаса и всегда брал с собой.

– Я хотел успеть, – сказал Карас. – Но путь был трудным и опасным.

– Если бы ты успел, вряд ли бы смог чем-то помочь, – сказал Талос с печалью в голосе. – Он сам решил умереть, другого объяснения нет. Что с твоим заданием? – спросил он.

– Выполнено. Эфиальт мертв. Я задушил его вот этими руками.

– Ну а теперь, мой добрый друг, попрощаемся с Бритосом, сыном Аристархоса Клеоменида… Попрощаемся с тем, кто струсил, – добавил он с горькой усмешкой.

Карас пошел в сторону персидского лагеря, который был еще охвачен огнем, и вернулся с факелом в руке. Вдруг что-то отвлекло его, и он похлопал Талоса по плечу.

– Смотри, – сказал он.

Юноша повернулся в указанном направлении и увидел человека в длинном сером плаще с капюшоном. Человек медленно шел по полю битвы и остановился шагах в тридцати от них.

– Это он, – сказал Талос, – кажется, это он стоял у твоего дома той ночью…

– Хочешь, я займусь им? – спросил Карас.

– Нет, мне все равно, оставь его в покое.

Талос взял факел и поджег костер. Языки пламени тотчас взвились кверху, раздуваемые вечерним ветром, и вскоре добрались до тела Бритоса. Вдалеке поднимался дым над большими погребальными кострами греков; они тоже начали сжигать тела павших по мере того, как их приносили с поля битвы. Талос отстриг у себя прядь волос и бросил в пламя. За этим последовал крепкий и гибкий кизиловый посох, который Критолаос когда-то подобрал для него.

Талос почувствовал, что на его плечо легла чья-то рука. Он обернулся и сквозь слезы увидел царя Павсания. В руках он держал огромный щит с драконом, на краю которого острием кинжала было вырезано имя: Клейдемос Аристархос Клеоменид.

– Это твое имя, – сказал он Талосу. – Спарта утратила двух великих воинов: твоего отца и брата. Столь знатный род не должен прерваться. Слишком долго тебя не было с нами, но настало время вернуться к народу. Взгляни, – добавил он и указал в сторону греческого лагеря. Длинная колонна покидала лагерь. Воины выстроились в шеренги и, покрытые кровью и пылью, маршировали под пение флейт и барабанную дробь.

Молча они подошли к погасшему костру. Один из офицеров обнажил меч и отдал приказ: солдаты застыли, салютуя, и подняли копья, которые засверкали в последних лучах заходящего солнца. Трижды они прокричали в небо боевой клич, воодушевивший их в последней битве: клич Бритоса – «того, кто струсил».

Они ушли, и мелодия флейты умолкла. Карас собрал прах и кости Бритоса, сложил их в щит и прикрыл плащом. Затем он посмотрел в сторону горизонта, где угасали последние лучи вечерней зари, повернулся к Талосу и пробормотал:

Сияющая слава клонится к горизонту.

К бронзовым людям он повернулся спиной,

когда Эносигей сотрясает землю Пелопа.

Зову крови не внемлет он,

когда в городе мертвых

могучий голос сердца к нему взывает.

– Когда настанет день и ты вновь увидишь меня, вспомни эти слова, Талос, сын Спарты и сын своего народа.

Карас взял осла за уздечку и слился с вечерними тенями.

Часть вторая

И если мы возбудили неприязнь какого-нибудь божества, то уже в достаточной мере искупили нашу вину[2].

Фукидид

Глава 1. Распутье

Всю ночь Клейдемос провел у погребального костра, поглотившего тело Бритоса. Не успел он обрести родного брата, как тут же утратил его. Безжизненным взглядом смотрел он на скользящие по уголькам голубые сполохи и порой вздрагивал, издавая хриплый рык, подобно раненому зверю. За ним простиралось огромное поле, усеянное телами воинов, павших при Платеях. Ветер доносил тяжелый запах крови, что поднимался от земли и разносился от берегов реки Асопос до колонн храма Геры. Десятки бродячих псов, измученных жестоким голодом, блуждали по полю битвы, визжа и раздирая в клочья закоченелые тела воинов великого царя.

Когда со стороны греческого лагеря трубы возвестили о начале третьей вахты, огромная красная луна, словно окровавленный щит, поднялась над иссохшим от зноя кустарником. Клейдемос поднял взор к ночному светилу, пристально всматриваясь в него широко раскрытыми глазами. Луна… Луна – это огромный щит, с которого стекает кровь. А позади него вырисовывался грозный силуэт – бог войны Арес, облаченный, как змей, в сверкающую металлическую чешую. Со зловещим грохотом он размахивал в воздухе двусторонним топором. Внезапно все трупы ожили, встали на ноги и, с разорванными туловищами и изувеченными лицами, молча направились к грозному воину.

А тот все размахивал своим страшным оружием, продолжая рубить врагов, и поле покрылось частями тел убитых и раненых. Вновь и вновь повторялась эта бойня… пока не начало светать.

Клейдемос привстал и посмотрел вокруг покрасневшими глазами. Он проснулся от света первых лучей солнца, и мысли его быстро встрепенулись и зашевелились. Грохот битвы, который всю ночь беспрерывно гремел в его ушах, умолк.

В греческом лагере раздался звук трубы, призывая к сбору, и Клейдемос встал. Он неспешно облачился в доспехи своего брата, взял его щит и копье и медленно зашагал прочь. Вокруг жужжали назойливые мухи… Мухи, спутники Танатоса… Он прошел через весь лагерь, не замечая ничего и никого, словно во сне. Внезапно послышался голос стражника, окликнувшего его:

– Следуй за мной, Клейдемос. Регент Павсаний ждет в шатре.

Вскоре Клейдемос прошел между двумя стражниками, отодвинувшими тяжелый занавес, и вошел в шатер Павсания. Когда усталые глаза привыкли к полумраку, молодой человек смог разглядеть регента.

Павсаний был невысокого роста, с седыми волосами и коротко остриженной бородой. Его холеные руки не напоминали руки воина, да и одежда отличалась изысканностью, непривычной для спартанцев. На столе поблескивали два серебряных кубка с красным вином.

– Пей, – сказал регент и протянул Клейдемосу кубок. – Сегодня великий день для Греции, и мы пьем отменное вино с острова Кос. В шатре Мардония его было вдоволь, а эти кубки мне принесли из его утвари. Очевидно, эти варвары умеют ценить радости жизни.

Клейдемос жестом отказался от вина: из-за длительного голодания его желудок сжался тугим узлом. Тогда Павсаний отставил кубок и, указав на табурет, сказал:

– Садись, ты, наверное, устал.

Юноша сел, он был совсем без сил: глаза покраснели, лицо впало, волосы были покрыты пеплом. Павсаний внимательно смотрел на него.

– Те же большие карие глаза… – сказал он, – те же тонкие губы… Ты вылитый портрет матери.

Клейдемос пошатнулся.

– Мать… – пробормотал он. – У матери узкие серые глаза…

Павсаний сел на стул и стал вертеть в руках персидскую чашу, подыскивая нужные слова.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать, – продолжил он. – Мы чужие для тебя. Возможно, ты даже видишь в нас врагов. Но выслушай меня внимательно, потому что тебе предстоит долго жить среди сыновей Спарты. Оружие и доспехи, в которые ты облачен, принадлежали твоему отцу и брату. Твоя мать всегда помнила о тебе. Мы, конечно, могли бы позволить тебе вернуться на гору к илотам. Там бы ты прожил остаток своих дней пастухом… Но мы считаем, что ты уже не сможешь вернуться к прежней жизни. Ты стал воином и долго сражался бок о бок с братом Бритосом. Ты был рядом с ним при Фермопилах, ты вернулся с ним в Спарту, ты помог ему восстановить утраченную честь. И теперь ты последний представитель великого рода, который не должен угаснуть…

Клейдемос оторвал взгляд от пола:

– Я многого не понимаю и не знаю, хотя и могу кое о чем догадаться. Если ты говоришь правду, то объясни мне, как я могу вернуться к женщине, которая сперва дала мне жизнь, а потом бросила меня? И как я могу бросить ту, которая взяла чужого ребенка, воспитала и полюбила? Скажи, как я могу отказаться от кроткого и несчастного народа, который принял меня, сына врагов, и вернуться в жестокий город, который угнетает этот народ, в город, бросивший меня на съедение волкам Тайгета из-за хромой ноги. Разве может человек родиться дважды? Я был на пороге царства теней, и человек, который меня спас, – Критолаос, мудрейший из людей, – назвал меня Талосом, чтобы я никогда не забывал о своем несчастье. Скажи, как я смогу отныне называться Клейдемосом… Я никогда не видел матери, а отец – лишь лицо… взгляд… дракон на щите Клеоменидов. А брат Бритос… От него остался лишь прах на поле битвы при Платеях…

Павсаний вытер мокрый от пота лоб.

– Послушай, – сказал он, – на все вопросы есть ответы, но ты не можешь понять все сразу. Жизни людей окутаны множеством тайн, а судьбами их повелевают боги. Но я могу помочь тебе во многом разобраться. Например, я могу объяснить, что Спарта не относится к детям жестоко, но все спартанцы подчиняются закону, который превыше всего, даже царей. Об этом знают спартанские матери, провожая сыновей на верную смерть. Об этом знал твой отец, великий Аристархос, когда много лет назад жуткой ненастной ночью прижал тебя к груди и отнес на гору Тайгет. Бремя этого страшного, но неизбежного поступка долгие годы надрывало его сердце. Меч, поразивший его сердце в Фермопилах, не был ни столь жестоким, ни столь острым, как тот, что годами терзал его душу… С той ночи черная пелена опустилась на его взор, и никто больше не видел, как радость сияет на его лице. Ничто не щадило его… С той минуты, как он узнал, что ты жив, его страдания сделались еще более тягостными. Кровь его заледенела, когда однажды ночью он увидел, как Бритос во всеоружии поднимается на гору с намерением убить тебя, но из его уст не вылетело ни слова. Незримые жгучие слезы, не замеченные никем, даже твоей матерью, в медленной, мучительной агонии, из года в год, впитывались в его щеки… Он любил тебя до самого конца, отчаянно любил. Он пал в бою, презирая свою жизнь, проливая кровь в горячую пыль, скорбя о тебе. Вот каким был твой отец, великий Аристархос… Дракон.

Клейдемос поднял глаза и встал неподвижно, скрестив руки на груди. Время от времени его грудь вздымалась в протяжном вздохе, и лишь две крупные слезы на сером каменном лице свидетельствовали о жизни. Павсаний поставил кубок, поднес руки к потному лицу и замолчал, прислушиваясь к стрекоту цикад и сбивчивому гулу голосов, доносившихся с улицы. Затем он продолжил речь, и лишь слегка металлический тон голоса выдавал искренность его чувств.

– На долю твоей матери тоже выпало немало страданий. Даже не знаю, что это… злой рок или воля богов. Ее дивная красота увяла раньше времени, разрушенная смертельной болью, когда тебя, еще младенца, вырвали из ее рук. Вслед за тобой она потеряла мужа, которого любила всей душой с самого детства. Оплакивая сына Бритоса, она увидела, как он вернулся живым из Фермопил. И вскоре вновь потеряла его, когда он исчез год назад после самоубийства Агиаса. Завтра ей предстоит узнать, что все это время он был жив. Но в то же время ей принесут урну с его прахом… Женщины Спарты хорошо знают, что дети рождаются смертными, но это не умаляет сердечной скорби. Теперь у нее остался только ты, и она с нетерпением ждет, хотя и не смеет надеяться на твое возвращение.

Клейдемос вытер глаза.

– В хижине на горе Тайгет меня ждет другая женщина, которую я с детства зову мамой, – сказал он ровным голосом.

– Я знаю, – ответил регент, – что эта женщина очень дорога тебе. Ты сможешь видеться с ней, когда пожелаешь. Но помни, что ей повезло гораздо больше, чем несчастной женщине, родившей тебя. Это еще не все. Я знаю, что наши законы кажутся тебе бесчеловечными, безжалостными, но разве не бесчеловечен и безжалостен этот мир? Мы должны выживать в мире, где победители не щадят побежденных. Вчера ты своими глазами видел ярость захватчиков. Тело царя Леонида было найдено при Фермопилах обезглавленным и распятым. Если бы мы вчера проиграли сражение, такая участь ждала бы и меня. Доблесть и самопожертвование Бритоса спасли тысячи его товарищей, таких же молодых, как и ты, чьи матери оплакивали бы их до конца своих дней. Конечно, эти же товарищи год назад оклеветали его и чуть было не довели до самоубийства. Но он восстановил честь, и его имя прославится навеки. Имя, которое он передал тебе с последним вздохом. Теперь Бритос бродит по царству теней, и дух его не обретет покоя, пока не узнает, что ты принял наследие жертвенности и чести, высеченное на щите Клеоменидов. Перед тобой распутье: одна дорога ведет к мирной и простой жизни, другая – к трудной и бурной, но, ступив на нее, ты обретешь наследие прославленного рода героев. Выбор за тобой, и никто не сможет помочь тебе в эту трудную минуту. Но сюда привели тебя боги, помни об этом. Твоя жизнь изменилась, и я верю, что ты не повернешь назад.

Павсаний замолчал и потупил взгляд; затем он постучал мечом по щиту, висевшему на столбе, на котором держался шатер. Тут же вошли несколько женщин, помыли юношу и приготовили ему постель. Клейдемос позволил им растереть свое ноющее тело и умастить его мазями и потом, выпив чашку теплой похлебки, лег и забылся глубоким сном.

Регент долго смотрел на него со странной улыбкой, потом подозвал одного из стражей и приказал ему:

– Не входить в эту палатку ни под каким предлогом и не тревожить сон этого человека, пока я не вернусь. Если он встанет, пусть идет, куда хочет; только следите за ним и уведомляйте меня обо всем, что он будет делать. Он не должен об этом знать.

Страж занял свое место. Вскоре регент вышел во всеоружии, вскочил на коня и пустился галопом через лагерь, сопровождаемый отрядом царской гвардии. Он мчался к лагерю персов, который еще накануне был занят греческими войсками.

В шатре, где жил персидский полководец, Павсания дожидались все начальники подразделений союзников.

– Друзья! – воскликнул регент, взяв в руки кубок. – Друзья, выпьем за Зевса, нашего владыку, и за Геракла, нашего полководца, даровавших нам победу над варварами. Я пью за согласие между всеми греками, благодаря которому настал этот великий и памятный день.

Когда он закончил говорить, все вокруг отозвались криками восхищения, а слуги побежали вперед, чтобы вновь наполнить вином опустевшие кубки. Но Павсаний продолжил речь:

– Господа офицеры, позвольте мне сказать, что эти варвары, должно быть, действительно потеряли рассудок! В их распоряжении было множество богатств, однако они решились на изнурительные испытания и проделали далекий путь, чтобы прибыть сюда и сразиться за нашу скудную черную похлебку!

Гости громко рассмеялись, и начался пир, который продолжался до глубокой ночи. Однако именно тогда великолепие персидских богатств поразило Павсания, и он ощутил усталость от строгой и скупой спартанской жизни.

Глава 2. Ностос: возвращение домой

Облака, подгоняемые легким ветерком, тихо плыли по небу, то заслоняя, то открывая солнце, которое уже клонилось к горизонту и бросало длинные тени на долину. Клейдемос видел, как зажигались вершины Тайгета: сколько времени прошло с тех пор… Ему показалось, что до него донесся лай собак и блеянье овец, которых гнали к загонам на высокогорных пастбищах. Он вспомнил могилу мудрого Критолаоса, усыпанную дубовыми листьями, и увидел себя мальчиком, сидящим со стадом на берегу Эврота, и маленького Криоса, весело виляющего хвостом. Он вспомнил ту, которая так долго была его матерью, одинокую, печальную женщину в хижине на горе с веретеном в мозолистых руках, смотрящую вдаль маленькими серыми, полными надежды глазами.

До горной тропы было рукой подать, и он остановился, опираясь на копье. Мимо него проскакал всадник, подняв за собой шлейф пыли, и тут же пропал из виду.

Ветер утих, но большие черные тучи собрались в середине неба в одну пульсирующую огромную массу. Клейдемос поднял глаза и с удивлением посмотрел на это: под животом бесформенного исполина что-то вспыхнуло, и показалось, что тот вздрогнул. Затем под пристальным взглядом юноши исполин начал подниматься к середине небосвода, виться и перегибаться и наконец обрел ясные очертания… огромного дракона.

Клейдемосу показалось, что он услышал голос Критолаоса в ту далекую ночь: «Иногда боги посылают людям знаки…» Юноша продолжил путь, оставив позади горную тропу, и сердце заныло от тоски. Как бы гонимый невидимой силой, Клейдемос шел по пыльной дороге, пока в темноте не появился перед ним дом Клеоменидов, над которым возвышались величественные дубы. Тусклый свет фонаря, едва мерцавший из окон, был единственным признаком жизни в огромном угрюмом здании.

Клейдемос остановился, ожидая услышать вой Меласа, но не было слышно ни звука. Он взглянул на середину двора и отшатнулся в ужасе: молосс лежал на домашнем алтаре с перерезанным горлом, белые клыки были оскалены в страшной усмешке… Животное принесли в жертву тени Бритоса, и его свирепая душа выла теперь на стезях Аида, ища своего господина…

Он подошел к двери, с которой свисала черная завеса, и дрожащей рукой прикоснулся к ней; массивная дверь со скрипом отворилась. Перед ним открылся большой, слабо освещенный атриум, в центре которого на табурете сидела женщина в черной одежде, сложив руки на коленях и глядя на него блестящими глазами. Ее неподвижное тело словно окоченело. Клейдемос застыл на пороге, окаменев от ужаса. Пошатываясь, женщина встала и подошла к юноше. Она протянула к нему свои белые руки.

– Я так долго ждала тебя, – сказала она, задыхаясь. – Сынок, как долго ты возвращался ко мне… – (Клейдемос молча смотрел на нее.) – Я понимаю, – продолжила женщина, – ты не знаешь, что сказать в ответ. Но ты меня узнал, не так ли? – У нее опустились руки. – Я твоя мать Исмена, жена Аристархоса, мать Бритоса.

Он бросил растерянный взгляд на священные изображения героев Клеоменидов, перевязанные черными лентами.

– Мертвы… Все мертвы… и ты тоже был мертв… Клейдемос. – Юноша вздрогнул, когда Исмена подняла руку, чтобы коснуться его лица. – Но теперь ты вернулся домой. – Она указала на открытую дверь. – Двадцать два года… Двадцать два года прошло с тех пор, как я в последний раз видела тебя у порога этой двери, на руках у отца.

– Отца… – пробормотал юноша отрешенным тоном. – Отец бросил меня на съедение волкам.

Исмена упала на колени:

– Нет, нет… нет, сынок, отец доверил тебя… милосердию богов… Он приносил в жертву ягнят из отары, чтобы боги смилостивились… Он столько ночей бдел, терзал муками свое бедное сердце, подавляя слезы… И когда горе одолело его, он убежал из дома, облачившись в плащ. Он побежал в лес, на гору.

Клейдемос посмотрел на стену и увидел на гвозде серый шерстяной плащ с капюшоном. У него перехватило дыхание. Перед глазами возникла фигура человека в плаще с капюшоном с пучком хвороста в руке. Это его он видел в тот далекий ветреный день у верхнего ручья. Он видел отца! Дрожащий голос Исмены прервал ход его мыслей.

– Он принес свою жизнь в жертву теням предков, чтобы тебя пощадили. О сын мой… Никто не может сопротивляться законам города, иного пути мы не знаем… Только долгая печаль, непрекращающаяся печаль и ожидание смерти. Долгий плач.

Исмена издала глухой стон и спрятала лицо в ладонях. Ее сгорбленная спина сотрясалась от рыданий. Тихий плач матери был острым, как клинок, прорезающий тишину опустевшего дома. И вместе с тем он был мягким, как колыбельная, и печальным, как причитания плакальщицы. Клейдемос почувствовал, как теплая волна охватила сердце и освободила от оцепенения все тело; он наклонился к матери, стянул вуаль с ее головы, положил руку на посеребренные сединой волосы и нежно погладил их. Исмена подняла глаза, покрасневшие от слез.

– Мама, – сказал Клейдемос с усталой улыбкой. – Мама… Я вернулся.

Исмена оперлась на руку сына и, с трудом поднявшись на ноги, окинула его долгим взглядом, исполненным изумления и любви.

– Да, мама. Я вернулся.

В судорожном порыве Исмена крепко обняла сына. Она прошептала ему что-то на ухо, какие-то непонятные слова. Клейдемос прижал ее к себе и почувствовал, что ее сердце бьется все сильнее и сильнее, подобно воробью, стиснутому рукой маленького мальчика. Сердце забилось еще быстрее и вдруг… остановилось навсегда. Исмена бездыханной упала на руки сына.

Клейдемос долго в недоумении смотрел на нее, потом взял на руки, прижал к груди и понес к выходу. Он сел на пороге и поднял неподвижное тело матери к небесам. Из его уст вырвался глухой стон. Затем стон перешел в тихий плач и наконец превратился в вопль, исполненный ужаса и отчаяния. Вопль вознесся к небу и достиг самых холодных и далеких звезд. Юноша кричал, как раненый зверь, раздираемый стаей свирепых волков, и его крик пронесся над полями, крышами города, берегами реки Эврот. Эхом отразился он от скалистых склонов Тайгета и затерялся в своем полете к морю, разбившись на тысячи отголосков.

Глава 3. Лахгал

Царь Павсаний развернул лежавшую на столе карту, изучил границы и посмотрел на Клейдемоса, сидящего перед ним.

– Подойди, – сказал он, – я хочу тебе кое-что показать. – (Юноша встал и приблизился к столу.) – Вот. – Царь указал на неровную линию на правой стороне карты. – Это Азия, страна, где восходит солнце, или, вернее, тот берег, которым она обращена к нам. Азия тянется на восток на множество тысяч стадиев до реки Океан, и никто, кроме подданных великого царя, там не бывал; мы знаем об этих отдаленных местах очень мало. Здесь, – продолжил он, указывая на красные точки, разбросанные вдоль берегов, – находятся города, заселенные греками: эолийцами, ионийцами, дорийцами. Каждый из этих городов больше, густонаселеннее и богаче Спарты. Наши победы при Платеях и Микале освободили их от ига варваров, но мы не можем исключать повторного вторжения. Великий царь не связался с нами и не признал поражения. Понимаешь, что это значит?

– Что война не закончена и боевые действия могут возобновиться в любую минуту.

– Верно. Великий царь считает, что Эллада должна признать его власть. Он понял, что греки Азии подчинятся ему, только если он одержит победу над греками континента. Его следующим шагом станет нападение на эту землю. Поэтому нам необходимо разместить форпосты в Азии, чтобы внимательно следить за передвижениями его войск. Нам легче сражаться с варварами в Азии, чем защищаться от нападения на пороге собственного дома. Поэтому эфоры и старейшины решили, что я должен возглавить пелопоннесскую армию, занять остров Кипр, а затем поставить гарнизон в Византии, городе, который контролирует пролив Геллеспонт. Видишь, – сказал он, указывая на карту, – это тонкий рукав моря, который отделяет Азию от Европы.

Клейдемос недоумевал: как можно нарисовать море и сушу на овчине и как, следуя этому рисунку, можно куда-то отправиться, а потом еще и вернуться?

– Скажи, пожалуйста, – робко спросил он, – на этом рисунке есть гора Тайгет?

– Разумеется, – ответил царь с улыбкой, – смотри: твоя гора находится здесь, а это наш город Спарта.

– Есть ли на свете другие земли, расположенные за пределами этого рисунка?

– Да, много. На севере, юге, востоке и западе от нас. Все земли окружены рекой Океан, по водам которой не может проплыть ни один корабль, созданный человеком. И никто не знает, что находится за Океаном…

– Эфоры и старейшины уже решили, когда ты отправишься в путь?

– Корабли должны отплыть в новолуние, и я хочу, чтобы ты поехал со мной. Я приму командование над флотом союзников, который захватит остров Кипр. Это прекрасное место, над котором мы должны установить контроль: у персидского флота не должно остаться ни одной базы в нашем море. Тебе эта поездка будет крайне полезной. Ты увидишь новые земли, чудесные города, диковинные вещи, которые тебе даже не снились; пора забыть былые переживания и начать жизнь заново. Слуги позаботятся о доме в твое отсутствие.

– Дом… – пробормотал Клейдемос. – Я не знаю, где мой дом. Я ничего не знаю. По ночам мне снится прежняя жизнь, а когда я просыпаюсь, то не понимаю, где нахожусь.

Павсаний свернул карту и положил на место, затем подошел к юноше.

– Я понимаю. У тебя необыкновенно сложная судьба, немногим выпадали столь тяжелые испытания. Но первая глава твоей жизни завершилась. Теперь ты можешь распоряжаться собой и выбрать, какой будет дальнейшая жизнь. Боги и люди, знакомые с твоей силой и волей, помогут в этом. Жизнь приносит не только страдания и невзгоды, но также радость и счастье. Боги достаточно испытывали твое сердце: они, несомненно, уготовили тебе великое будущее, и я тоже верю в тебя, Клейдемос, сын Аристархоса.

Однажды утром в начале лета возле Кипра показалось около двухсот военных судов союзников. Такого зрелища Клейдемосу еще не доводилось видеть! Он наконец забыл о судорогах желудка и тошноте, которые преследовали его в течение всего путешествия от Гитиона до Китиры. Паруса огромных кораблей раздувались на ветру, а их бронзовые ростры рассекали пенящуюся морскую воду.

На флагманском судне Павсания был поднят голубой штандарт, означающий, что флот подходит к берегу. Гребцы опустили весла, и суда направились к южному побережью острова, где находился порт. К середине дня головная эскадра встала на якорь под палящими лучами солнца. Сопротивления оказано не было, поскольку военные силы великого царя уже оставили Кипр, а финикийские корабли из Тира и Сидона отправились обратно в свои гавани, чтобы ждать возвращения персов. Павсаний разместился в прекрасном доме в городе Саламин, расположенном на восточном берегу Кипра, и городские власти приставили к нему всю необходимую прислугу.

Клейдемос проводил время на занятиях на тренировочных площадках и в палестрах, упражнялся в искусстве борьбы под руководством наставников и учился сражаться в тяжелых доспехах гоплитов, в которых ему поначалу было трудно даже дышать. Однажды, когда Клейдемос вытирался после купания, к нему подошел подросток с густыми черными вьющимися волосами.

– Ты спартанец, господин? – спросил он, глядя на него с любопытством.

– Да, спартанец. А кто ты?

– Меня зовут Лахгал, я сириец. Мой хозяин – владелец этой бани, купил меня на рынке в Угарите, прекрасном городе… Тебе доводилось о нем слышать?

– Нет, – ответил Клейдемос с улыбкой, – не доводилось. Я впервые покинул родные места и впервые путешествовал по морю.

– Ты хочешь сказать, что никогда раньше не был на этом острове?

– Не был. И здесь ничего не видел, кроме Саламина.

– Тогда ты ничего не видел, господин. Это необыкновенный остров, на котором есть великое множество красот. Здесь производят лучшее оливковое масло, самое ароматное и хмельное вино. На острове вызревают гранаты, а на пальмах растут сладчайшие финики, которые собирают в конце лета. В водах этого моря родилась богиня, которую вы, греки, зовете Афродитой, а мы, сирийцы, – Астартой, богиней любви.

– Вижу, тебе очень нравится эта земля. Но не скучаешь ли ты по родине?

– О, господин, – ответил мальчик, пожав плечами, – меня привезли сюда, когда я был совсем ребенком. Мой хозяин купил меня за небольшие деньги и не прогадал. Я выполняю все поручения, убираюсь в этих банях, слежу за девушками, которые ходят на рынок, чтобы они не украли деньги и не стали тайком путаться с кем попало. Поэтому мне много дозволено. Если я сделал всю работу, я могу свободно приходить и уходить.

– Скажи, – спросил Клейдемос, – не хочешь ли ты показать мне этот остров, который, если верить твоим словам, столь прекрасен? Твой хозяин разрешит показать мне окрестности?

– Честно говоря, господин, – ответил он, немного сконфузившись, – хозяин говорит, что с вами, спартанцами, вести дела невыгодно; ваши уродливые железные монеты никому не нужны. Вот с афинянами дело обстоит гораздо лучше: у них красивые серебряные монеты, украшенные изображением совы. К тому же они охотно пьют вино и любят развлекаться с девушками. Но ты мне понравился, несмотря на то что ты спартанец. Если я не понадоблюсь хозяину, то завтра рано утром буду ждать тебя здесь, у входа. У тебя есть лошадь?

– Увы, Лахгал, лошади у меня нет. Но постараюсь одолжить осла у носильщиков. Вряд ли он им сейчас понадобится, ведь мы никуда не едем.

– Договорились, – решительно сказал мальчик. – Осел подойдет, хотя лошадь, конечно, лучше. Прощай!

На следующее утро, когда солнце едва показалось из-за горизонта, они оба уже ехали по прибрежной дороге, ведущей в город Пафос, где стоял храм Афродиты. Дорога петляла среди холмов, усаженных оливами и усеянных белоснежными домами, то и дело спускаясь к морю. Воздух был наполнен ароматом сосновой смолы и морской воды. Поля еще не утратили весенней свежести и были усеяны белыми и желтыми цветами, над которыми порхали бабочки, после того как утренняя роса высыхала на их крылышках под лучами солнца.

У Клейдемоса было легко на душе. Он ехал верхом на осле с юным другом, сидевшим перед ним.

– Ты не сказал, как тебя зовут, – вдруг воскликнул Лахгал.

– Тебе это покажется странным, – ответил Клейдемос с улыбкой, – но мне очень трудно ответить на этот вопрос.

– Ты смеешься надо мной, – сказал мальчик, – даже дети знают свои имена.

– Так вот, Лахгал, – продолжил Клейдемос, – дело в том, что у меня два имени, потому что у меня две семьи; при этом у меня нет отца, и осталась только приемная мать, потому что родная мать умерла в моем доме два месяца назад. У себя дома я прожил всего несколько месяцев, когда был еще младенцем, и ничего не запомнил. – (Ошеломленный услышанным, Лахгал повернулся к Клейдемосу.) – Ты думаешь, что я выжил из ума, не так ли? – с улыбкой спросил Клейдемос. – Поверь, все, что я сказал, чистая правда.

Взгляд Лахгала сделался более глубоким и напряженным, мальчик отвернулся и посмотрел на пыльную дорогу.

– Возможно, – сказал он после недолгого молчания, – возможно, ты не такой, как все… ты не похож на остальных.

– Нет, мой юный друг, ты ошибаешься. Я такой же человек, как и ты. Просто боги уготовили мне странную судьбу. Если хочешь, я могу рассказать тебе свою историю.

Лахгал кивнул.

– Так вот, много лет тому назад, задолго до твоего рождения, в одном большом доме в Спарте, в знатной семье родился ребенок. Родители назвали его Клейдемосом. Вскоре они заметили, что у ребенка повреждена ножка. Отец забрал его под покровом ночи, унес из дома и бросил на горе Тайгет. Таков закон Спарты: увечных детей, негодных к воинской службе, родители обязаны бросать на этой горе. Но Клейдемоса нашел старый пастух-илот, который пас овец хозяина. Он подобрал малыша и отдал на воспитание дочери. Старик назвал его Талосом, и этим именем его прозвали илоты.

Мальчик подрос, научился драться и стрелять из лука. Женщину, которая его вырастила, он называл матерью, а старого пастуха – дедом. Он научился хорошо ходить и тренировал хромую ногу, чтобы опираться на нее хоть малой частью своего тела. Он подвергал себя изнурительным испытаниям, чтобы преодолеть увечье, посланное богами. Он и не знал, что у него в городе был брат, чуть постарше, который рос среди городских мальчиков и получал воспитание воина.

Однажды он встретился с братом в долине, и Талос, сам того не зная, подрался с братом и едва не погиб…

– Почему ты дрался с братом? – перебил его Лахгал. – Ведь Талос – это ты, не так ли?

– Потому что брат и его товарищи напали на мою маленькую подругу, дочь крестьянина из долины. С того дня брат возненавидел меня. Однажды ночью он напал на мой дом, натравил своего молосса на моих овец и жестоко избил меня. Потом началась война между городами Греции и великим царем. Нас, илотов, привели в город, чтобы воины выбрали себе слуг. Брат выбрал меня, и я видел, как он сражался при Фермопилах. Там я увидел отца, человека, который бросил меня в младенчестве. Тогда я еще не понимал этого, но он все знал, как мне кажется. Я помню его взгляд. В тех редких случаях, когда мне удавалось заглянуть ему в глаза, они был исполнены бесконечной печали, сдерживаемой невероятной силой воли… Отец был великим воином, двоюродным братом царя Клеомена и царя Леонида. Он погиб, как и все воины Спарты, которых безжалостно убили при Фермопилах.

Клейдемос умолк, на каменистой тропе раздавался лишь стук ослиных копыт. Крестьянин, косивший траву на лугу, поднял голову, чтобы вытереть пот, и помахал юношам широкополой шляпой. Несколько аистов взлетели и исчезли за холмом, ища насекомых в скошенной траве.

– До меня дошли рассказы о трехстах героях Фермопил, – сказал Лахгал. – Несколько месяцев назад я слышал похоронную песнь, которую написал великий поэт с островов.

– В песне говорилось о том, что двое из них выжили? – спросил Клейдемос.

– Нет, я думал, что пали все.

– На самом деле два воина выжили, и я сопровождал их в Спарту по приказу царя. Одним из них был мой брат Бритос. У них было послание, которое они должны были передать старейшинам Спарты, но никто так и не узнал, что в нем было написано. Потом пошли слухи, что эти два воина солгали или обманным путем получили царский приказ, чтобы вернуться и спастись. Никто в городе не хотел иметь с ними дела, никто с ними не разговаривал. Их называли трусами и предателями. Один из них повесился у себя дома. Второй, мой брат, ушел из дома ночью, чтобы покончить с собой на горе. Но я следил за ним и спас, отнес в свою хижину и уговорил восстановить честь на поле боя. Более того, я вызвался помогать ему в одинокой войне и предложил вдвоем воевать против персов.

Я попросил своего друга забрать из дома Бритоса доспехи нашего отца. В них Бритос сражался в Фокиде, Локриде и Беотии всю осень, зиму и весну. Я сражался вместе с ним. Мы прятались в лесах, ночевали в горных пещерах, а днем нападали на персидские отряды и отдельные группы воинов, которых отправляли на поиски продовольствия и корма для животных. Брат сражался яростно. За это время он уничтожил более двухсот персидских солдат и офицеров, а я прикрывал его спину, стреляя из лука.

Солнце поднялось уже высоко, и стало жарко; дорога спускалась к небольшому заливу, на берегу которого рос зеленый раскидистый платан. Осел засеменил к дереву, чтобы отдохнуть в тени и пощипать свежую травку, и Клейдемос отпустил его. Когда осел остановился, юноша спрыгнул с седла и сел под деревом рядом с Лахгалом. Неподалеку морские волны бились о берег, и тысячи разноцветных камешков переливались в лучах солнца, словно самоцветы.

– Вы не заметили, что вы братья? – спросил Лахгал, сидя спиной к собеседнику.

– Нет, – ответил Клейдемос, устремив взор на морскую пену, бурлившую на прибрежной гальке. – У нас с Бритосом были одинаковые глаза, но брат был копией отца. Он был выше меня, крупнее; его тело окрепло благодаря необходимости часто носить тяжелые доспехи. Когда он раздевался, чтобы искупаться в реке, он был похож на статую Геракла… Я, в свою очередь, был похож на мать.

– Разве этого мало? – удивленно спросил Лахгал.

– Дело в том, что я выглядел как слуга, а он – как господин. Будучи рабом, человек привыкает опускать взгляд, огонь угасает в глазах, и он становится похожим на животных, с которыми проводит всю жизнь…

Лахгал повернулся и посмотрел на Клейдемоса, который почувствовал его пристальный взгляд и тоже повернулся к нему: глаза мальчика блестели от слез.

– Я сказал что-то неприятное? Да, так и есть… Я вижу.

Лахгал опустил голову и вытер слезы рукавом.

– Зря ты плачешь, Лахгал, – продолжил Клейдемос. – Я был счастлив, когда был рабом и жил на горе с дедом, мамой, собакой и ягнятами. А теперь я лишился своей семьи, своего народа. Я ношу щит и доспехи Клеоменидов, одного из благороднейших родов Спарты, но я не знаю, кто я. Я тоскую по прежней жизни, но вернуться к ней не могу и впереди тоже ничего не вижу. Бритос пал в битве при Платеях, восстановив честь, но потеряв жизнь. Покоривший этот остров царь Павсаний вручил мне оружие покойного брата. От него я узнал свое настоящее имя – Клейдемос. После я вернулся в отчий дом и встретился с женщиной, которая родила меня, – моей родной матерью Исменой. Я никогда не забуду эту ночь, даже если проживу тысячу лет. При одной лишь мысли об этой женщине сердце мое становилось твердым, как камень, потому что она отдала сына на съедение волкам. Я с нетерпением предвкушал возможность помучить и заставить страдать гордую жену Аристархоса. Но я увидел сломленное создание с лицом, покрытым морщинами из-за пролитых слез, и разумом, помутненным от безумия.

Когда я прижал ее к груди и пообещал, что никогда не покину, сердце ее разорвалось… Она умерла у меня на руках…

Лахгал встал, протянул спутнику руку, помог ему подняться, и они вместе пошли вдоль берега. Оба молчали, вода омывала им лодыжки, и они слушали шум прибоя. Вдруг Лахгал наклонился, поднял красивую ракушку и протянул ее Клейдемосу.

– Возьми, она приносит удачу.

– Спасибо, Лахгал, она чудесная, – сказал юноша и принял подарок.

– О, это пустяк. Зато, когда ты будешь далеко отсюда, ты вспомнишь обо мне, Двуименный.

Клейдемос сжал раковину в руке:

– Двуименный? Ты назвал меня Двуименным?

– Разве это плохое имя – Двуименный?

– О нет, оно очень красивое, а еще оно мне кажется крайне… подходящим.

Лахгал улыбнулся и подмигнул:

– Я проголодался, Двуименный, а ты?

– Я так проголодался, что мог бы съесть целого быка вместе с рогами.

– Тогда побежали! Давай наперегонки до сумки с припасами!

Мальчик рванулся с места, и радужные брызги морской воды полетели из-под его ног.

Когда впереди показалась гавань Пафоса, солнце уже садилось, окрашивая море в пламенные цвета, отражаясь в окнах домов и заливая город своим золотистым светом. Среди крыш возвышались пальмы; их веерообразные листья местами обнажали кисти спелых желтых плодов. В садах и огородах из блестящей и темной зелени листвы выглядывали ярко-красные цветы гранатовых деревьев. Оливы, покрывающие окрестные холмы, блестели серебром, пронизанным черными шпилями кипарисовых деревьев.

Клейдемос остановился, чтобы полюбоваться великолепным пейзажем.

– Никогда в жизни мне не приходилось видеть что-либо столь прекрасное, Лахгал. Это и есть город Пафос?

– Нет, – ответил мальчик, – это порт. Сам город находится дальше, за холмами справа от нас. Это старинный город, построенный вокруг храма, главного здания Пафоса. Правда, я никогда не был в храме. Наверное, из-за того, что я еще ребенок, или, возможно, потому что я раб. Не знаю. Но говорят, что в храме есть нечто великолепное. Пора идти, нас ждет долгий путь.

– Но когда мы приедем, уже стемнеет, – возразил Клейдемос, – и смотреть будет нечего.

– Ошибаешься, – ответил Лахгал и подмигнул Клейдемосу, – храм открыт до глубокой ночи для паломников, желающих принести жертву Афродите. Ходят слухи, что богиня наблюдает за паломниками во время жертвоприношения. Если кто-то из них приходится ей по вкусу, она приходит к нему ночью…

– Скажи, Лахгал, в чем заключается жертвоприношение?

– Оказывается, – сказал мальчик и повернулся к спутнику, – спартанцы действительно простофили и тугодумы!

Клейдемос посмотрел на него с недоумением:

– Что ты хочешь этим сказать?

Лахгал пришпорил осла:

– Ясно, сам ты не догадаешься! Итак, в этом храме живет множество прекрасных девушек – это служанки богини. Паломники приходят в храм и делают подношение, затем выбирают одну из девушек и вместе с ней… приносят жертву богине любви. Теперь понимаешь?

– Понимаю, – сказал Клейдемос со смущенной улыбкой, – понимаю. Но при чем здесь богиня? По-моему, это больше похоже на хитрый и легкий способ озолотить храм деньгами простофиль и тугодумов, выражаясь твоими словами.

– Не говори так, – прервал его Лахгал, – ты с ума сошел! Богиня может услышать тебя и строго наказать.

– Довольно, Лахгал, не смейся надо мной; боги меня и так уже сильно наказали. После всего, что мне пришлось пережить, вряд ли я чего-то испугаюсь.

Лахгал обернулся и крепко сжал руку собеседника.

– Берегись, Двуименный, богиня – не выдумка, и иногда она является в этом храме. Люди видели ее в разных обличьях, но видевшие ее были настолько поражены, что их сердца и умы преобразились навеки. Говорят, один персидский сатрап и вовсе лишился дара речи после явления богини.

Уже стемнело, вокруг не было ни души. Узкая дорога извивалась и поднималась к дубраве, где морской бриз шелестел листвой деревьев. Птицы, гнездясь в ветвях, наполняли рощу своим гомоном, щебетом, свистом, пением. Лахгал устал от долгого пути, задрожал и накинул на свои исхудалые плечи тоненький плащ. Последние отблески солнечных лучей угасали над морем, становившимся свинцовым.

– Мне нужно помочиться, – вдруг сказал он, прервав долгую тишину.

– Прямо здесь? Может, подождешь, пока мы хотя бы увидим город?

– Говорю же, нужно помочиться!

– Ладно, ладно, не волнуйся.

Клейдемос потянул осла за недоуздок, и тот остановился. Он спустился на землю, а мальчик соскользнул с вьючного седла, отошел и тут же вернулся.

– Ты уже все? – спросил Клейдемос.

– Все.

– Тогда садись обратно в седло, уже поздно.

– У меня болит зад, я лучше пойду пешком. Тебе в седле удобно, а я сижу на косточках осла. Хватит с меня.

– Хорошо, дальше пойдем пешком.

Тонкий полумесяц показался над верхушками деревьев и осветил своим сиянием белую пыль дороги. Некоторое время они шли молча.

– Двуименный, может быть, тебе больше не хочется попасть в храм?

– Напротив, я очень хочу посетить его. После твоих рассказов было бы глупо не зайти. Кто знает, может быть, богине есть что мне сказать.

– И ты не боишься, Двуименный?

– Да, – ответил Клейдемос, – может быть, боюсь. Боги иногда открывают нам вещи, которые мы предпочли бы не знать.

За поворотом дороги показался город: он стоял на холме, и выглядел призрачным в лунном свете.

– Лахгал, – продолжил Клейдемос, – ты знаешь, как выглядит статуя богини?

– Я слышал ее описание, но никогда не видел, ведь я не заходил в храм. Она отличается от статуй других богов тем, что у нее нет ни тела, ни лица.

– Тогда что же это такое?

– Она имеет форму двойной спирали, которая сужается кверху в одну точку.

– Это очень странно, я никогда не слышал ничего подобного.

– Говорят, это символ или форма самой жизни.

– Но жизнь имеет разные формы, в людях, в животных, в растениях… в самих богах… не так ли?

– Это то, что мы видим. Но мне кажется, что жизнь неповторима: когда она есть, люди двигаются, говорят, думают, любят и ненавидят. На лугах пасутся животные и гоняются друг за другом, зеленеют и растут деревья и кусты. А когда жизни нет, тела истлевают, а деревья засыхают.

– А боги? – спросил Клейдемос, пораженный словами мальчика, старавшегося идти в ногу с ним с его хромающей походкой.

– У богов не может быть жизни, раз они не могут умереть. Возможно, они и есть жизнь. Те художники, которые изображают богов похожими на нас, ошибаются. Поэтому богиня, которую ты увидишь, – двойная спираль… Она имеет форму жизни…

Клейдемос остановился и повернулся к Лахгалу:

– Кто научил тебя этому? Я никогда не слышал, чтобы ребенок так рассуждал.

– Никто не учил. Но иногда я слышу разговоры паломников, которые останавливаются возле храма. Эти люди говорят на древнем диалекте острова, который ты не знаешь. Никто не обращает внимания на ребенка, тем более на раба. Они говорят свободно, как будто рядом с ними стоит лошадь или собака, а я слушаю, потому что хочу узнать как можно больше. И когда-нибудь… может быть, стану свободным и смогу путешествовать. Увижу дальние страны и города.

До первых домов Пафоса было рукой подать. Лахгал уверенно свернул на дорогу, ведущую к городским воротам, которые имели такой потрепанный вид, что казалось, ими никогда не пользовались.

Мальчик повел спутника к верхней части города, где сверкали огни храма. Сперва они остановились у родника.

– Вымойся, – сказал Лахгал, – от тебя пахнет потом.

– Послушай, Лахгал, неужели ты думаешь, что я буду…

– Я ничего не думаю, глупец. Но если ты хочешь войти в храм, надо помыться, не так ли?

Клейдемос снял хитон, помылся в источнике и, следуя за Лахгалом, подошел ко входу в храм.

Это было невысокое здание из больших серых камней. Портик с деревянными колоннами и архитравом был украшен красочными панелями. Клейдемос остановился, чтобы рассмотреть их повнимательнее.

– Зачем ты остановился? – спросил Лахгал. – Завтра при дневном свете будет лучше видно. А теперь иди, – и подтолкнул его ко входу в храм, – я буду ждать на улице.

Клейдемос подошел к порогу: через полуоткрытые двери пробивался красноватый свет. Юноша вошел в большой зал с двумя рядами деревянных колонн, на каждой из которых висела масляная лампа с тремя фитилями. Воздух был насыщен резким, дурманящим ароматом, который исходил от бронзового мангала, находившегося в глубине зала перед статуей богини – большой бронзовой фигурой на пьедестале. Колеблющийся свет лампад бросал зыбкие отблески на завитки ее волос, и статуя оживала при внезапных всполохах света, медленно колыхаясь и плавно поднимаясь вверх. Кругом царила тишина, и было слышно, как потрескивают на раскаленных угольях благовония. На полу была раскинута бычья шкура. Клейдемос опустился на нее, устремив взгляд на статую. Он чувствовал некое оцепенение, близкое к дремоте, а между тем двойная спираль статуи продолжала жить своей медленной жизнью: она вращалась снизу вверх, и все ярче и золотистее сверкали бесконечные извилины. Все быстрее и быстрее становилось ее движение. Клейдемос с усилием приподнял отяжелевшие веки, как бы желая прогнать иллюзию. Это все только обман воображения или воздействие этих странных благовоний? Или, может быть, виной всему были усталость и голод?

Теперь статуя на пьедестале была неподвижна, но справа… – или слева от нее? – стояла женщина.

Клейдемос привстал, согнув колени, она взглянула на него, и красное платье соскользнуло с ее золотистого тела… Соскользнуло на пол и легло, как алая роза, увядающая у ног, белых и стройных, как ноги лани, украшенных серебряными кольцами… отсветы, которые играли на статуе божества, теперь отражались и на бронзовых бедрах… и благоухание стало сильнее, напоминая миндаль и отдавая горечью… но отчего же Клейдемос не видел лица? Длинные огненные волосы закрывали лицо женщины и ниспадали на грудь. Она подходила все ближе… подняла голову (музыка, какая-то неясная мелодия флейты, продолжала звучать вдалеке)… и открыла лицо… О всемогущие боги… всемогущие боги! Это было лицо Антинеи.

Клейдемос протянул руки:

– О богиня, покровительница этого храма, да не будет это лишь жестоким сном! – прошептал он. – О моя далекая любовь… Твой образ исполнен нашим мимолетным счастьем… Антинея (однажды, когда навеки угасали последние лучи солнца, ее лицо исчезло за пеленой слез) Антинея, – пробормотал он. – Антинея…

Клейдемос откинулся назад, и его накрыло волной душистых волос. Он загорелся в пламенных объятиях, которым, казалось, не будет конца. Свет в лампах сделался тусклым и дрожащим; вскоре последние искры угасли во мраке, окутавшем храм. Бронзовое божество стояло теперь в темноте, безмолвное и холодное, и отражало лишь бледный свет луны.

Настало утро, солнечные лучи начали проникать в огромный зал храма. Из маленькой двери позади статуи вышел человек в черном плаще, подошел к месту, где спал Клейдемос и лежала женщина, и спросил:

– Ну как? Что-нибудь сказал?

Она прикрылась и встала.

– Ничего интересного, – ответила она шепотом, – дым священного мангала опьянил его сверх меры; однако он несколько раз назвал меня по имени…

– Что за имя? Может быть, это важно.

– Кажется, Антинея… Он произносил это имя страстно, глаза горели от слез… мне было жалко его. – Она бросила взгляд на молодого человека. Клейдемос проснулся, но не открыл глаз. – Я не хотела брать на себя эту работу, – шепотом сказала женщина.

– Не жалуйся, – сказал мужчина, – твое щедрое вознаграждение возместит причиненные неудобства. Но ты уверена, что он ничего не сказал? Даже во сне?

– Ничего. Я не спала всю ночь, чтобы не пропустить ни одного вздоха, как ты и приказал. Что особенного в этом молодом человеке? Почему он заслужил столько внимания, сколько до него мы оказывали лишь сатрапу из Персии и тирану с Сицилии?

– Не спрашивай. Даже я не знаю ответа на этот вопрос и не знаю, кто стоит за этим. Скорее всего, речь идет об очень важном деле. Возможно, этот человек принадлежит к какому-то могущественному роду с континента. Ты абсолютно уверена, что он ничего не сказал во сне?

– Ничего осмысленного… Если в его сознании и скрывается какая-то тайна, то она спрятана так глубоко, что, даже всецело предавшись сну и любви, он не смог выпустить ее из себя. Я лишь уверена в том, что он страстно любит женщину по имени Антинея. Должно быть, он потерял ее тогда, когда был влюблен без памяти. Поэтому рана не затянулась. Наши чары и чары святой статуи воскресили образ любимой женщины, и он увидел во мне Антинею, утраченную любовь; большего я сказать не в силах. Эта любовь, однако, настолько велика, что я испугалась… Если бы иллюзия пропала, он бы убил меня…

– Вряд ли. Наши иллюзии не возникают на пустом месте. Этот храм – священное место для богини любви. В его душе живет некая другая воля или сила, почти другой человек.

– Почему же ты не попросил вмешаться верховную жрицу? Только она могла бы глубоко заглянуть в его душу и увидеть…

– Верховная жрица видела, как он вошел в храм. Вслед за ним вошла его тень. Она увидела, что это была тень волка. Когда она попыталась заглянуть в мысли этого человека, волк обнажил клыки и из его красных глаз посыпались зловещие искры.

Девушка нахмурилась, запахнула платье на голом теле и направилась к дальнему концу зала. Мужчина последовал за ней, и они скрылись за дверью.

Клейдемос открыл глаза и взглянул вверх. Утреннее солнце вливалось в храм сквозь отверстие в крыше. Белые голуби ворковали на карнизе, целуя друг друга клювами, стайки воробьев мелькали в освещенном отверстии. С каждой минутой щебетание зябликов и щегольков становилось все радостнее, возвещая восход солнца. Клейдемос встал, приложил ладони к вискам и, пройдя через большой зал, вышел на улицу под портик. У подножия ступеней рядом с ослом стоял Лахгал. Клейдемос подошел с мрачным видом.

– Ах ты, змееныш! – крикнул он и дал ему пощечину. – Выходит, ты обо всем знал.

Клейдемос вскочил на осла и рысью понесся по узким улицам города, затем выехал через западные ворота и направился в сторону порта. Вскоре он придержал животное и стал вспоминать слова, которые утром услышал в храме. Позади раздался крик:

– Двуименный! Двуименный, остановись! Остановись, прошу тебя!

Это был Лахгал. Он несся по дороге, плача и крича одновременно. Но Клейдемос не обернулся. Но мальчик догнал его и сказал, запыхавшись:

– Двуименный, я знаю, что ты сейчас думаешь, но я не хотел причинить тебе вреда. Хозяин приказал отвести тебя к храму. Что я мог сделать? – (Клейдемос не ответил.) – Послушай, Двуименный, что случилось в храме? Тебя обидели?

– Я поведал тебе историю своей жизни, а ты обманул меня. Я не хочу тебя видеть, уходи!

Лахгал дернул его за хитон:

– Двуименный, ты свободный человек и можешь говорить, что хочешь. Я раб. Если я не сделаю того, что велят, меня изобьют до смерти, будут мучить голодом и жаждой. – Мальчик забежал впереди осла, остановился посреди дороги, повернулся спиной, снял одежду и обнажил худую спину, покрытую рубцами. – Посмотри на мою спину, Двуименный! – крикнул он. – Ты такой же лгун, как и я, если сказал, что был рабом, а теперь не понимаешь поступок Лахгала.

Клейдемос слез с осла и подошел к мальчику:

– Я понял, Лахгал, я понял, что ты хочешь сказать. Прости за то, что я тебя ударил. – Он положил руку на костлявые плечи.

– Это значит, что я могу пойти с тобой, Двуименный? Ты уже не сердишься?

– Нет, не сержусь.

Мальчик вытер слезы и оделся. Они двинулись в путь молча, держась за руки. Солнце показалось из-за холмов, клонившихся к морю, и от них легла тень на дорогу, усыпанную золотистым песком. В небе кружились ласточки.

Всадника сразу отвели к царю Павсанию, который еще бодрствовал, сидя при свете большого канделябра с шестью рожками.

– Да сохранят тебя боги, господин, – сказал мужчина. – Я пришел доложить тебе о результатах миссии, которую ты мне поручил.

– Садись, – ответил царь, – и рассказывай.

– Что ж, государь, все прошло хорошо. Юный Клейдемос ничего не заподозрил, вошел в храм и провел там ночь. Но к сожалению, он не сказал ничего из того, что ты хотел узнать. Он был одурманен, когда к нему подошла дева. В ней он увидел женщину, которую страстно любил, но потерял.

– Называл ли он ее по имени? – спросил царь.

– Антинея, ее звали Антинеей. Девушка, однако, побоялась рисковать и не стала выдавать себя за ту, о которой ничего не знает. Казалось, что юноша сумел сохранить частичную трезвость ума. Слишком смелое поведение могло вызвать его гнев. Верховная жрица внимательно осмотрела его, когда он вошел, и испугалась.

– Антинея… – пробормотал царь и провел ладонью по лбу. – Это какая-нибудь девушка с горы… Больше он ничего не поведал о своих чувствах?

– Нет, господин… только слова… любви, – ответил мужчина, слегка смутившись.

– Понимаю, хорошо. Можешь идти. Ты получишь оговоренное вознаграждение у казначея.

Мужчина поклонился и вышел, а царь, оставшись один, стал размышлять: «Итак, в сердце молодого Клеоменида, по-видимому, преобладают частные, личные переживания. С другой стороны, любовь – вполне естественное чувство для человека его возраста. Тем лучше… В конце концов, так будет даже проще исполнить то, что я задумал. К тому же время у меня еще есть, много времени. Я смогу убедить его присоединиться ко мне, ведь у него совсем нет опыта в том мире, в котором ему предстоит жить. И ни одного друга на всем белом свете».

Глава 4. Азия

Пользуясь поддержкой флота, курсировавшего вдоль берегов Херсонеса Фракийского, армия Павсания оставила Византий, чтобы занять земли к северу и востоку от Священной горы вплоть до Салмидесских полей. В течение трех с лишним лет Клейдемос участвовал в походах, возглавляемых царем, и остался с ним даже тогда, когда афиняне и союзники взяли на себя командование морскими силами. Сердце его каменело, и с каждым днем он делался все мрачнее. Сам того не замечая, под влиянием железной спартанской дисциплины Клейдемос превратился в холодного и беспощадного разрушителя. Но не была ли на то воля богов? Жестокий рок привел его туда, откуда нет возврата; новая жизнь погасила в его сердце наивность и великодушие. Отряды, которыми он командовал, сотни людей, которых одним приказом посылал в бой, обратились в его руках в чудовищную силу. Подобно неумолимой машине, его войско прорывало всякую оборону и сокрушало всякое сопротивление. Огонь, который уничтожал деревни, военные лагеря и дома несчастных людей, осмелившихся бросить вызов могуществу Спарты, поглотил и истощенную душу Клейдемоса.

По вечерам он сидел под знаменем и смотрел на шествие закованных в кандалы пленных. В эти минуты вся его жизнь сводилась к осознанию того, что одним кивком головы он мог убить сотни людей, или, напротив, вселить в них надежду, или приговорить к мучениям, пыткам, смерти.

«Хромоножка» – так прозвали Клейдемоса его люди, но в этом не было ни тени насмешки или презрения. Напротив, в этом слове заключалось все благоговение перед человеком, которого поразили, но не покорили боги. О нем стали ходить странные слухи. Поговаривали, что никто никогда не видел, как он тренируется в спортивных залах Спарты или купается в реке Эврот. Что это было за тело, если его не смогли разорвать в клочья клыки волков на горе Тайгет? Его быстрые и серые, как железо, ноги, испачканные кровью и потом, казалось, не знали усталости. Его рука не ослабевала на рукояти меча, а взгляд всегда оставался холодным… Кем же на самом деле был Клейдемос?

На его щите был изображен дракон, символ рода Клеоменидов, но, наверное, он был порождением серых скал великой горы, или же его и в самом деле воспитали волки. Его никогда не видели смеющимся или плачущим. Лишь стражи, стоявшие у его палатки, слышали, как он кричал и метался во сне. А женщины, которых ему приводили, покидали шатер в оцепенении и рыдали так, словно побывали в логове чудовища. Варварские и первобытные земли, где он так долго сражался и сеял смерть, закалили его сердце и сделали твердым как камень. Царь Павсаний видел, что Клейдемос был готов отправиться в бесконечные просторы Азии, чтобы воля человека, победившего великого царя, достигла этих дальних земель. Именно Клейдемос должен был помочь в исполнении замысла, который изменит судьбу не только Спарты, но и всех греков и варваров.

На всем белом свете был только один человек, на которого Павсаний рассчитывал для исполнения своего плана, – это был Клейдемос, и Павсаний знал, как накрепко привязать его к себе.

На четыре долгих года он погрузил юношу в ад страшной войны и превратил в смертоносную машину. Теперь, чтобы Клейдемос всецело принадлежал ему одному, Павсаний предоставит ему возможность снова стать человеком, способным думать и испытывать те чувства, которые, несмотря ни на что, не совсем еще угасли в глубине его души.

Было раннее холодное утро перед началом весны. Клейдемос сидел, завернувшись в плащ, под старым дубом с оголенными ветвями, простиравшимися к хмурому небу фракийской земли. По пустынным сырым окрестным полям раздавалось кукареканье петухов, хотя нигде не видно было ни одной крестьянской избы.

Клейдемос думал о смерти. Ему казалось, что судьба привела его к тому, что он стал членом рода Клеоменидов и унаследовал состояние Аристархоса и Бритоса. Но теперь он не видел ничего доблестного в том, чем занимался. Убийства, разбой, блуд – вот к чему сводилась жизнь, которую предложила ему Спарта. Ни в ком из окружавших людей он не видел благородства, величия, силы духа. Вероятно, век героев ушел вместе с царем Леонидом в битве при Фермопилах, а его собственная жизнь лишилась всякого смысла.

Вернуться? Но куда? Он подумал о женщине, которую столько лет считал матерью… Подумал об Антинее… и ему тотчас же захотелось умереть.

Сырой, холодный ветер подул с севера и шевельнул редкие сухие листья, еще висевшие на ветвях дуба. Клейдемос смотрел на свинцовое черное небо, мокрые серые поля, на грязную тропу и чувствовал, что сердце сжалось в груди, а душой овладела смертельная тоска. Ему стало отчаянно одиноко на этой безлюдной равнине и захотелось, чтобы рядом с ним оказался друг, который помог бы уйти из жизни. Медленно он вынул меч из ножен и вспомнил о Критолаосе, умнейшем из людей, и о теплой груди Антинеи, о ее глубоких глазах… Сколько надежд… Сколько грез на тех высоких горных пастбищах в осенние вечера, когда ветер срывал красные листья с буков и ласточки улетали вдаль…

Не дрогнула ли земля? Послышался какой-то далекий звук…

Клейдемос встал на колени и приставил меч к груди…

Но вот что-то возникло на горизонте… движущаяся черная точка… И отчего это петухи затихли?

Его ужасало царство мертвых, откуда никогда и никто не возвращался. Он увидел насмешливый оскал черепа Танатоса.

Вот, стук копыт… Танатос-Танатос-Танатос… Внезапно над горизонтом вспыхнула молния, точно змея, и раздался громовой раскат. Клейдемос поднял голову, на лбу выступили капли пота: всадник… всадник стремительно приближался к нему, беспощадно погоняя коня.

Небо, будто прорвавшийся мешок с гнилью, разразилось ливнем; но всадник все сильнее и сильнее понукал своего скакуна, пригибаясь к шее, и махал рукой крича… крича:

– Двуименный! Двуименный! Двуименный! – Он натянул поводья с такой силой, что животное чуть не рухнуло, и бросился к Клейдемосу, уронившему меч в грязь. – Двуименный! Я нашел тебя, я нашел тебя! – восклицал он и обнимал Клейдемоса, не обращая внимания на сильнейший ливень. Клейдемос поднял глаза, по его лицу стекали капли дождя.

– Лахгал, это ты… Не может быть! Откуда ты взялся? Как ты нашел меня, почему ты здесь?

– Я все расскажу. Послушай, у меня для тебя отличные новости. Нам надо поговорить, поэтому я приехал к тебе в лагерь. Но что ты здесь делаешь в столь ранний час?

Клейдемос глубоко вздохнул:

– Ничего. Мне не спалось, я вышел погулять и оказался здесь.

Лахгал пристально посмотрел на него:

– Ты лжешь, Двуименный. Твои глаза полны отчаяния, страха. Я даже с трудом тебя узнал… Ты очень изменился. – (Клейдемос опустил глаза; его меч лежал на земле и блестел, омытый проливным дождем.) – Подними его, – сказал Лахгал, – и вложи обратно в ножны. Не знаю, как мне удалось тебя узнать издалека, под дождем. Теперь садись со мной на коня, пора возвращаться в лагерь.

Они поскакали под дождем по грязной тропе.

Некоторое время они ехали молча, пока Лахгал первым не нарушил молчание:

– Мне почему-то кажется, что я прискакал вовремя и спас тебя от чего-то ужасного… Я прав, Двуименный? – (Клейдемос не ответил.) – Я прав?

– Так и есть, Лахгал… Спасибо, что ты пришел.

Лахгал обернулся и засмеялся:

– Тоже мне благодарность! Разве можно так встречать друга, которого так долго не видел? А я-то ждал, что меня будет приветствовать полностью построенная фаланга и ты будешь сверкать парадными доспехами!

– Подожди немного. Вот доберемся до лагеря, и убедишься в том, что я могу достойно принять тебя. Здесь у меня, в общем-то, почти ничего нет…

Они рассмеялись, и дождь стал утихать. На востоке небо сорвало свой темный покров и на землю полились яркие лучи восходящего солнца. Все вокруг озарилось светом, заискрились покрытые лужами поля, и редкие кусты покрылись серебряными и жемчужными каплями, на которых переливался солнечный свет. Большой дуб сиротливо стоял в поле, словно отчаявшийся великан, раскинув огромные руки, густо покрытые мхом. Клейдемос вспомнил далекий день, когда Лахгал, еще ребенком, сидел перед ним на худой спине осла. Это было на холмах возле Пафоса… Теперь Лахгал стал юношей в самом расцвете сил.

– Кто послал тебя, Лахгал? – внезапно спросил Клейдемос.

Лахгал устремил взгляд вперед: у подножия невысокого холма за поворотом тропы уже виднелся спартанский лагерь. Он ответил, не оборачиваясь:

– Царь Павсаний, – и пришпорил коня.

– Когда я видел тебя в последний раз, ты был ребенком; сколько же тебе лет сейчас, Лахгал?

– Примерно шестнадцать. Может быть, чуть больше или чуть меньше, – ответил тот.

– От раба в общественной бане до вестника царя Спарты всего за четыре года. Неплохо, – заметил Клейдемос. – Как тебе это удалось?

Лахгал улыбнулся:

– Кому, как не тебе, знать ответ на этот вопрос, Двуименный? Всего несколько лет назад ты был простым пастухом-илотом, а сегодня командуешь спартанской армией и сеешь ужас среди непокорных фракийцев. Судьба людей в руках богов. Вот уже два года я нахожусь на личной службе у Павсания, и он очень внимательно следит за каждым твоим шагом. Ему докладывали обо всех твоих подвигах. Теперь он уверен в твоей силе и твоем уме, и ему нужно, чтобы ты был рядом, поскольку он хочет поручить тебе очень важное тайное дело.

– Знаешь, что это за дело?

– Нет, мы с царем не настолько близки. Но я точно знаю, что, когда выполнишь поручение царя, ты сможешь вернуться в Спарту и увидеть женщину, которую звал матерью.

Клейдемос вздрогнул от неожиданности:

– Ты уверен? Вдруг это очередной обман? Что ты знаешь о моей матери?

– Она жива и здорова, хотя и тоскует из-за того, что тебя нет рядом. Она по-прежнему живет в домике на горе. Нам также известно, что к ней приходил человек… Какой-то бородатый великан.

Клейдомос встрепенулся. «Карас!» – подумал он, стараясь не выдать своего волнения.

– Ты его знаешь? – спросил Лахгал и пытливо посмотрел на него.

– Я видел его несколько раз; кажется, он горный пастух. Но расскажи побольше о матери, пожалуйста.

– Я больше ничего не знаю. Зато я точно знаю, что тебе позволят взять ее к себе на службу… в дом Клеоменидов.

Клейдемос схватил юношу за руку:

– Это истинные слова царя?

– Да, – ответил Лахгал, – можешь мне поверить. Не для того я проделал этот путь, чтобы лгать. – Лахгал замер и взглянул в глаза Клейдемосу. Взгляд его, в котором до того момента мерцал холодный отсвет, внезапно стал ярким и пылающим, подобно льду, растаявшему от жаркого пламени. – Что же доложить царю?

– Что я принимаю его предложение, – не раздумывая ответил Клейдемос. – Скажи, что я сделаю все, что он пожелает. Немедленно возвращайся к царю и доложи…

– И это все твое гостеприимство? – со смехом спросил Лахгал. – Пожалуй, я не буду торопиться.

– Ты прав, так нельзя себя вести с гостем. Но пойми: нет ничего страшнее одиночества. Каждый день этой новой ужасной жизни я провел в одиночестве… Расскажи, как так получилось, что ты оказался на службе у Павсания?

– Царь выкупил меня у старого хозяина, когда твой флот ушел в сторону Кипра. С тех пор я служу ему верой и правдой. Я выучил ваш диалект и язык персов. Вскоре я понял, что царь никому не доверяет, ведь за ним шпионят даже его союзники и эфоры. Он нуждался в истинно преданном человеке, и в этом мне повезло. Время шло, и царь поручал мне все более серьезные задания. Теперь он доверяет мне даже самые тайные поручения, приехать к тебе было одним из них.

– Когда я смогу оставить командование?

– Прямо сейчас, если хочешь, и сможешь вернуться со мной в Византий. Твой помощник примет командование, пока царь не пришлет другого офицера для проведения следующей военной кампании.

– Византий… Не верится, что смогу оставить эту жизнь, вернуться в Спарту…

– Не торопись. Мне думается, что задание, которое тебе предстоит выполнить, не будет ни легким, ни быстрым.

– Меня это не волнует… Все лучше, чем продолжать эту бойню, чем провести еще год в диких, безлюдных краях. Мы немедленно отправляемся в путь, Лахгал. Завтра же.

– Как пожелаешь, – ответил юноша и достал из плаща кожаный свиток. – Это инструкции для твоего заместителя. Надо зачитать их на скифали.

– Хорошо, – сказал Клейдомос, – я сейчас же пошлю за ним.

Он подошел к палатке и отдал приказ караульному. Тот куда-то ушел и вскоре вернулся с таксиархом первого отряда. Воин отдал честь и после кивка Клейдемоса снял шлем и сел на стул. Клейдемос вынул из ящика скифаль.

Скифаль представляла собой гладкий посох из самшитового дерева, вдоль которого по спирали были вырезаны две параллельные линии. На этих направляющих линиях следовало закрепить кожаный свиток, чтобы можно было прочесть послание. Клейдемос прикрепил свиток к верхнему гвоздю, затем повернул посох и намотал на него пергамент по направляющим линиям, прикрепив нижнюю его часть к гвоздю на нижнем конце посоха. Поскольку послание было написано горизонтально на посохе такой же толщины и длины, текст стал читаемым:

Павсаний, царь спартанцев, – Клейдемосу, сыну Аристархоса, командующему войском во Фракии. Приветствую тебя! Мы восхваляем твою великую доблесть, достойную твоего имени и благодарим за службу родине и многочисленные победы над варварами. Отныне твоя отвага нужна в другом месте. Поэтому ты должен передать командование своему заместителю Девксиппосу и немедля отправиться в дорогу.

Клейдемос передал письмо офицеру. Тот внимательно прочитал и рассмотрел печать Павсания.

– Когда уезжаешь, командующий? – спросил Девксиппос.

– Завтра на рассвете. Готовься принять командование. – (Офицер встал и собрался уходить.) – Я знаю, что оставляю войско в надежных руках, – добавил Клейдемос и протянул правую руку.

– Спасибо, командующий, – ответил Девксиппос и с некоторым удивлением пожал руку Клейдемосу. – Я сделаю все, чтобы оправдать оказанную мне честь. – Он надел шлем и вышел.

– Ты будешь спать в моей палатке, – сказал Клейдемос Лахгалу. – У меня нет гостевого шатра… Мне редко приходится принимать гостей.

Лахгал разделся и лег, обессилев после долгого путешествия. Он стал мужчиной, но его загорелые ноги еще не утратили красоту молодости восточных юношей. Клейдемос заметил, что Лахгал очень ухаживал за своим телом, словно желая смягчить пробуждающуюся мужественность: он сбривал волосы на ногах и на лобке. Когда Лахгал забылся сном, Клейдемос продолжил смотреть на угли очага, стоявшего посреди шатра. Он протянул руки к огню, чтобы согреться, и взгляд упал на браслет чемпиона Олимпии Фидиппида. На браслете висела пестрая ракушка, подаренная ему мальчиком Лахгалом в тот далекий день на побережье Кипра. Клейдемос сорвал ее, швырнул на землю и растоптал каблуком.

– Теперь ответь, Клейдемос. Ты человек, который родился дважды и получил два имени. Кто ты на самом деле? Сын Спарты или тех, кто подобрал тебя на горе Тайгет?

Царь Павсаний ждал ответа, но Клейдемос растерянно молчал.

– Я хорошо знаю, что у тебя нет ответа. Твое сердце принадлежит людям, которых ты любил, но ты не можешь подавить в себе силу своего рода, силу крови Аристархоса Дракона. Именно поэтому я верю в то, что ты поймешь и поддержишь мой план. Спарта не может продолжать жить так, как жила во времена ее основания потомками Геракла. Численность равных стремительно падает из года в год. В один прекрасный день нашей армии просто не хватит воинов, чтобы отразить вражескую атаку. Число илотов между тем постоянно растет, и даже они могут стать угрозой для города. Вот почему Спарта должна измениться, и все жители Лаконии должны стать ее гражданами. Настало время стереть старые границы.

– Твой проект неосуществим: илоты ненавидят вас, – холодно ответил Клейдемос.

– Да, это так. Но если мы вернем им достоинство и свободу, возможность владеть землей и стадами, то исчезнет пропасть, которая разделяет их и равных. Возможно, не скоро, но это произойдет. Во многих других государствах Греции этот процесс начался сто лет назад. Поэтому Афины строят свою империю на море и процветают. Мой проект может и должен быть осуществлен, – воскликнул царь, – но для этого нужно, чтобы исчезли ревностные хранители наших институтов. Их придется уничтожить, если они возникнут на пути осуществления моего замысла. – Клейдемос был ошеломлен словами Павсания. Царь продолжил речь более ровным тоном: – В этом начинании я совершенно один, Клейдемос. Одному мне не хватит сил, чтобы осуществить проект. Мне нужен могущественный союзник… Самый могущественный. – Павсаний на мгновение задумался, а потом устремил на Клейдемоса горящий взгляд и сказал: – Царь царей!

Клейдемос содрогнулся.

– Мой отец и брат погибли, защищая Грецию от вторжения персов. Я не буду помогать тебе, я никогда не предам их память, – сказал он и встал, собираясь уйти.

– Сядь, – приказал царь твердым голосом. – В битве при Фермопилах твой отец и брат, а также царь Леонид и его люди стали жертвами слепой глупости спартанских эфоров и старейшин. Их ты должен винить в смерти отца. И именно они являются хранителями бесчеловечных законов, из-за которых отцу пришлось бросить тебя на горе Тайгет. Но эпоха ушла, и после нее должно прийти нечто новое. Спарта должна меняться, или она обречена на погибель, а вместе с ней погибнут и илоты, зависящие от нее. Поэтому мне нужен ты: я уверен, что илоты пойдут за тобой и прислушаются к тебе.

Настало время открыть одну тайну. Мне известно, откуда лук, из которого ты стрелял под Платеями. Я видел на нем клеймо с волчьей головой царя Мессении. Человек, которого ты считал своим дедом, – старик Критолаос – тоже знал об этом и, несомненно, рассказывал тебе. Мне многое известно, Клейдемос… Я был главой криптии на протяжении десяти лет. В ту ночь, когда Бритос поднялся на гору с молоссом, я был осведомлен об этом. И мне известно о спартанском воине, который много лет бродил по горам, закутавшись в серый плащ с капюшоном…

– Это был отец… – сказал Клейдемос с дрожью в голосе.

– Да. Послушай, ты носишь одно из знатнейших имен Спарты. В то же время ты наследник Критолаоса, вождя илотов. Однажды ты вернешься к ним и уговоришь поддержать наш план. А я к тому времени пойму, как избавиться от эфоров и старейшин и даже от царя Леотихида, если понадобится… с помощью персидского царя. Ксеркс обещал оказать материальную поддержку. Он уверен в том, что я стану верным ему сатрапом Греции, новой провинции его великой империи. Но я разгромил его армию при Платеях и смогу сделать это еще. Сейчас же мне нужны его деньги.

У меня влиятельные друзья в других городах Греции, включая Афины. Сейчас, к сожалению, я должен ехать в Спарту. Эфоры что-то подозревают, и мне надо успокоить их и убедить в своей преданности. Ты тем временем отвезешь мое послание Ксерксу и передашь хранителю императорского дворца в Келайнае во Фригии. Тебе придется побыть там, пока не получишь ответ, а потом сразу поедешь в Византий. Скорее всего, ты вернешься к началу следующей осени. И я буду ждать здесь, на своем месте.

Клейдемос погрузился в раздумья. Все, что он услышал, показалось ему почти невероятным. При этом в его голове промелькнула мысль о том, что мир, который хотел построить Павсаний, не так уж и плох. Ему захотелось жить в этом мире и освободить без кровопролития людей, которые когда-то спасли его жизнь. Этим он увековечил бы имя Клеоменидов, не запятнав его.

– Я отправлюсь в дорогу, когда пожелаешь, – неожиданно для себя сказал он.

Павсаний проводил Клейдемоса до дверей. Когда настало время прощаться, царь положил руку ему на плечо.

– Я хотел спросить тебя еще кое о чем, – сказал он. – Кто такая Антинея?

– Антинея, – пробормотал Клейдемос и опустил взгляд. – Антинея… – Не промолвив больше ни слова, он вышел. Ночь выдалась звездной.

Клейдемос побывал в богатом городе Кизике, расположенном между двумя морями, в густонаселенных городах Адрамитион и Пергам, а также в Эфесе, гавань которого кишела кораблями. Он плыл по величественной реке Большой Мендерес и посетил Иераполис, где бьют горячие источники. Он видел огромный и богатый город Сарды и полуразрушенный храм Великой Матери богов, сожженный афинянами во время Ионийского восстания.

Лахгал ехал с ним в роли переводчика и помогал в общении с варварами, которые сопровождали их на некоторых участках пути, чтобы путники не стали жертвами грабителей, хозяйничавших во внутренних регионах.

Азия была необъятной и прекрасной. Пологие холмы спускались к зеленеющим лугам, покрытым пурпурными цветами чертополоха и красными маками, чей сок дарует людям глубокое забвение. Когда солнце клонилось к горизонту, на небе загорались яркие краски заката и алые облака становились лиловыми, постепенно смешиваясь с глубокой синевой неба. В этот час бесчисленные овечьи отары тянулись к загонам, вздымая клубы пыли, которые было видно издалека. Их руно сияло, словно золото, а блеяние долго отдавалось эхом среди тихих равнин, покуда последние отблески заката не угасали в небе. И тогда на невероятно ясном ночном небе загорались миллионы мерцающих звезд, с земли поднимался мерный стрекот сверчков, а из крестьянских хижин доносился лай собак.

Воздух был пропитан густым, пряным ароматом Азии. То был аромат желтого дрока, временами столь переполняющий воздух, что вдыхание его пьянило, или кисло-горький аромат полыни, а резкий запах дикого шалфея напоминал Клейдемосу о его юности, проведенной на горных лугах. Порой в ночи бесшумно проезжали люди с закутанными лицами, сидевшие верхом на страшных животных с овечьими мордами и громадными горбами на спинах. Эти странные звери испускали отвратительный вой, когда становились на колени, чтобы опустить своих наездников на землю.

Чем глубже путники проникали в Азию, тем шире становилась дуга, описываемая солнцем в небе. Менялась и сама земля. На залитых солнцем равнинах она становилась желто-охристой и лишь вдоль лениво текущих рек переливалась ярко-зеленым цветом. Жара делалась почти невыносимой, а к вечеру пробуждались яростные ветры и взметали с иссушенной земли столбы пыли, которые, извиваясь и беспорядочно клубясь по равнинам, рассеивались подобно призракам среди раскаленных солнцем скал.

С наступлением тьмы горячее дыхание ветра не ослабевало. Его шипение продолжалось часами, и по пересохшей траве перекатывались сухие кусты амаранта, напоминающие чудовищных пауков. Если ветер наконец утихал, огромная высокогорная равнина наполнялась шорохами, треском и шипением. Порой в темноте светились глаза шакалов, и их печальный вой доносился с высоких скал, когда огромная красная луна плавно поднималась среди одиноких горных вершин, озаряя бледными кровавыми лучами искривленные деревья дикого инжира и мясистые листья рожковых деревьев.

Вдалеке виднелись черные силуэты вулканов, заснувших тысячи лет назад. Рассказывали, что в жерле одного из них жил Тифон: из его страшной пасти исходило огненное дыхание, от которого сохли травы и цветы, а усталые путники теряли последние силы.

Однажды, уже почти добравшись до места назначения, Клейдемос увидел необычайное зрелище: посреди пыльной равнины возвышался огромный платан-великан, подобного которому он не встречал за всю свою жизнь. Ствол платана был гладким и белым и разделялся почти сразу на четыре мощные ветви, каждая толщиной со ствол взрослого дерева. Клейдемос подошел к платану, чтобы рассмотреть это чудо поближе и отдохнуть в его тени. Его удивление возросло еще больше, когда он увидел, что под деревом стоит вооруженный человек. Клейдемосу были хорошо знакомы его оружие и доспехи: это был один из Бессмертных, гвардии великого царя!

На нем была богато расшитая верхняя одежда с разрезами по бокам, штаны из изысканной ткани, собранные на лодыжках и украшенные искусной вышивкой из серебряной нити в виде роз. Черная вьющаяся борода обрамляла смуглое лицо и переходила на висках в густую шевелюру, удивительно ухоженную и благоухающую. Золотые серьги висели в его ушах, а через плечо был переброшен колчан из разноцветной кожи и лук, украшенный серебром. В правой руке поблескивало копье.

– Приветствую тебя, – сказал Клейдемос, и Лахгал перевел. – Я Клейдемос из Спарты. Мы с моим другом хотели отдохнуть в тени этого дерева. Быть может, ты, благородный господин, такой же путник, как и мы? Но я не вижу ни твоих слуг, ни попутчиков.

Воин улыбнулся, обнажив ряд красивых белых зубов под черными усами.

– Нет, – ответил он на своем языке, – я не путник. Я стою здесь по приказу моего господина, Ксеркса, царя царей, света ариев, любимца Ахура Мазды. Однажды, возвращаясь из Яуна через эти иссохшие земли, великий царь нашел убежище под сенью этого дерева. Его красота и величие поразили царя, и он приказал, чтобы дерево постоянно сторожил Бессмертный воин из его личной гвардии, дабы никто и никогда не причинил платану вреда.

Клейдемос с изумлением повернулся к Лахгалу, когда тот перевел слова персидского солдата.

– То есть на страже этого дерева всегда стоит человек из царской гвардии?

– Так и есть, – ответил Лахгал.

Они посидели в тени и утолили жажду свежей водой из источника, что бил возле платана. Время от времени они поглядывали на Бессмертного, восседавшего на своей скамье и взиравшего на горизонт. Затем снова двинулись в путь, но спустя примерно час обернулись. Издалека дерево по-прежнему казалось огромным. А воина уже едва было видно сквозь дрожащий воздух, и лишь острие его копья поблескивало на солнце.

Глава 5. Тайна

Лахгал заболел. С каждым днем климат плоскогорья все больше и больше терзал его. Когда не удавалось найти зерно и запасы иссякали, приходилось питаться протухшей бараниной, которая вызывала у него сильную рвоту и буквально выворачивала желудок наизнанку. Клейдемос не раз был вынужден останавливаться в какой-нибудь деревне, чтобы Лахгал подкрепился и отдохнул, тогда лихорадка спадала и утихали спазмы в животе. В одной из таких деревень Клейдемос узнал от местного вождя, что главная опасность кроется в воде. Поскольку горы препятствовали свободному движению воды к морю, вода на плоскогорье либо застаивалась, либо медленно стекала под землю, перемешиваясь с вредными жидкостями. Такая вода могла привести к смертельному исходу.

– Желудок, – рассказал Клейдемосу вождь, – настолько повреждается, что не способен удерживать пищу. Даже фрукты могут вызвать рвоту.

– Как же это лечить? – спросил Клейдемос у вождя на языке фригийцев, которому подучился за два месяца путешествия, останавливаясь в местных деревнях.

Вождь достал глиняный кувшин и наполнил чашу какой-то жидкостью. Это был настой мака, который вызывает забвение.

– Это успокоит желудочные спазмы и судороги, – сказал он. – Тогда больной сможет принимать пищу, и мало-помалу организм начнет восстанавливаться и бороться с болезнью.

Напиток был очень горьким, но его разбавили местными полевыми травами – дикой мятой и чабером; название этой деревни по-фригийски означало «место чабера». Клейдемос поверил словам вождя о местной воде. Месяцем ранее в местечке под названием Колоссаи он своими глазами видел, как целую реку вдруг поглотили недра земли и она исчезла. Местные жители рассказывали, что под землей река образует двухъярусный водопад и зимой по ночам можно услышать рев воды, бурлящей в подземных пещерах.

Через неделю Лахгал выздоровел, лихорадка отступила, и он смог переваривать пшеничные булочки, поджаренные на камнях. В местных условиях он не мог ухаживать за своим телом, как обычно: волосы отросли до плеч, а загорелое лицо теперь обрамляла темная борода. Бритва, стригиль и щипцы для удаления волос лежали на дне седельной сумки.

– Теперь ты похож на настоящего мужчину, – сказал однажды Клейдемос, когда юноша мылся в реке.

Лахгал пожал плечами:

– Вы, спартанцы, грубы и некультурны. Вы не умеете ценить красоту и нежность, у вас нет искусства, нет поэзии… Вы любите только военные песни, которые задают ритм вашему шагу.

– Кажется, ты много знаешь о Спарте и спартанцах, – язвительно заметил Клейдемос.

– Конечно, – ответил Лахгал, – я живу с ними много лет.

– Ты хочешь сказать, что живешь… с царем Павсанием?

– И что из этого?

– Ты его любовник?

Клейдемос холодно посмотрел на него. Лахгал вздрогнул, на его глазах выступили слезы. Некоторое время он молчал, устремив взгляд в землю.

– Ты это хотел знать, Двуименный? Неужели герой Клеоменидов желает копаться в навозе? Слушать о мучениях сирийского раба… Но если это тебе интересно и ты хочешь развлечься и послушать непристойные истории, Лахгалу есть чем тебя порадовать. О да, Двуименный. Лахгал может рассказать многое: помимо шрамов на спине, которые ты видел, у него есть другие шрамы… – Он поднял черные глаза, и взор его запылал от стыда и гнева. – Когда мы встретились на Кипре, хозяин уже торговал моим телом… У меня был приказ отдаться и тебе, если бы ты этого пожелал.

– Довольно! – крикнул Клейдемос. – Я не желаю знать…

– Нет, ты желаешь знать. И узнаешь все, клянусь богами! Всего минуту назад ты задал мне совершенно недвусмысленный вопрос, Двуименный. Или ты уже забыл? Моя красота сделалась моим проклятием; я завидовал уродливым друзьям всякий раз, когда меня заставляли подчиняться гнусным, отвратительным людям. Мне приходилось терпеть всякий позор, подавлять рвоту и отвращение. Ты прав, Двуименный, я любовник царя… Но разве у меня есть выбор? И был ли он у меня когда-либо? Выбрать наименьшее из зол – единственное, что я мог сделать. Павсаний никогда не издевался надо мной и даже обещал свободу.

Клейдемос был не в силах вымолвить ни слова. Лахгал продолжил рассказ более ровным тоном:

– Когда на Кипре наши пути разошлись, я очень надеялся увидеть тебя снова, ведь ты был моим единственным настоящим другом. Увидев тебя во Фракии под тем дубом в столь ужасном отчаянии и промокшим до нитки, я понял, что пришел вовремя, чтобы уберечь тебя от непоправимого. Я был безмерно рад нашей встрече.

– Я тоже, – сказал Клейдемос.

– Да. Поначалу ты был рад. Но потом ты догадался или откуда-то узнал, и в тебе появилось отвращение… Ты не подаешь виду, но я давно чувствую, что ты презираешь меня. Исчезла цветная ракушка, которую я подарил тебе в тот день у моря. Когда мы встретились во Фракии, она висела на твоем браслете.

– Лахгал, я не хотел тебя обидеть, – тихо сказал Клейдемос. – И не хочу знать все, что волею судьбы тебе пришлось пережить, возможно, против твоей воли. Четыре года жизни я провел на войне, где видел много крови и зверских убийств. Любит ли мужчина женщину или другого мужчину – вряд ли мир станет от этого хуже, чем он есть на самом деле. Возможно, истинная причина, побудившая меня к этому разговору, кроется в тех сомнениях, которые тревожат меня и порой не дают уснуть по ночам. Я совершенно один, Лахгал. Мне некому довериться. Все, кого я любил, либо умерли, либо так далеки от меня, что порой мне кажется, что я их больше никогда не увижу. После твоего появления и разговора с царем во мне проснулась надежда и я снова почувствовал себя живым; но я не знаю, всю ли правду открыл мне царь касательно своего замысла. Боюсь, что он лишь хочет воспользоваться мною ради своих амбиций. В лагере во Фракии ходило много разных слухов о нем. Говорили, что он безжалостный и жестокий человек с ненасытной жаждой власти, развращенный тягой к богатству и роскоши. Он стал рабом страстей.

У меня тяжело на душе, и это очевидно. Но за все время нашего путешествия ты так ничего и не рассказал мне. Ты ни разу не помог мне разобраться в происходящем, хотя знаешь то, чего не могу знать я. Ты видишь мое недоумение, но не желаешь мне помочь. Оттого-то я и сделал вывод, что тебя с Павсанием связывают узы, крепче которых нет на этом свете. И я понял, что от мальчика Лахгала, подарившего мне когда-то на Кипре цветную ракушку, осталось лишь воспоминание, о котором лучше забыть.

– Ты тоже изменился, – сказал Лахгал, – взгляд твой сделался рассеянным и мрачным, голос часто звучит отрывисто и резко. Все это время мне казалось, что я путешествую с незнакомцем. Разве я мог говорить с тобой как с другом? Я чувствовал только твое презрение. Когда мы отправились в путь, я думал, что ты с радостью согласился на это поручение и готов поддержать замысел Павсания. Я и представить не мог, что тобой овладело сомнение. К тому же ты тоже скрываешь тайну… – (Клейдемос с недоумением взглянул на него.) – Павсаний вручил тебе послание, которое ты сможешь прочитать только на своей скифали…

– Ты можешь узнать обо мне все, что пожелаешь, Лахгал. Ты был еще ребенком, когда я рассказал тебе историю своей жизни. Но содержимое этого послания не касается ни тебя, ни меня. Оно касается судеб многих людей, а возможно, и целых народов. Я не могу…

– Ты читал послание? – перебил Лахгал.

– Нет, не читал. Мне было приказано прочитать его после того, как я выполню миссию.

– И ты не хочешь прочесть его раньше?

– Я дал слово царю, Лахгал. А слово у меня только одно. Но скажи, почему ты так хочешь узнать об этом послании?

– Двуименный, – сказал Лахгал и стал нервно тереть руки, подыскивая подходящие слова. – Двуименный… Я боюсь.

– Чего ты боишься? Здесь нет опасностей.

– Я боюсь умереть.

Клейдемос удивленно посмотрел на него:

– Почему? Ты заболел, но это нестрашно. Странствия по чужим странам подвергают человека новым болезням: другая еда, вода…

– Дело не в этом. Царь Павсаний уже отправлял людей с посланиями для великого царя. Эти люди… не возвращаются.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Именно то, что ты слышал, Двуименный. Я знаю, что те, кому поручают эти послания, домой не возвращаются. Понимаешь, почему я боюсь? Это послание может быть приказом убить меня… Если я ошибаюсь, тогда почему царь велел распечатать свиток только после того, как ты выполнишь задание? Послушай, Двуименный. Когда я пришел во Фракию с посланием царя, я увидел, что одна только мысль о возвращении в Спарту пробудила в тебе утраченную жажду жизни. Надежда вновь увидеть женщину, воспитавшую тебя, увидеть всех твоих близких воскресила в тебе желание бороться. Я подозреваю… Боюсь, что ты готов на все, лишь бы получить обещанное. Я не знаю, что сказал царь в ходе вашей беседы с глазу на глаз; наверное, что-то очень важное. Я знаю, что царь тебя высоко ценит. Жизнь сирийского раба не стоит ничего в сравнении со всем этим… и поэтому я боюсь, Двуименный. До Келайнаи осталось чуть больше двух дней пути. Ты доставишь послание, а затем прочитаешь приказ. Я прошу лишь об одном: если тебе будет приказано убить меня, не перерезай мне горло мечом, умоляю тебя… Позволь мне самому лишить себя жизни. Я знаю об одном напитке, от которого я просто засну и перейду из этой жизни в бесконечную тьму, не испытывая боли…

Две крупные слезы выкатились из темных глаз Лахгала, и юноша молча потупил взгляд. Клейдемос не отвечал, пораженный услышанным. Он размышлял надо всем, что с ним произошло, над надеждой, которая зародилась в его душе, над ужасом поступка, который ему, вероятно, предстояло совершить. Или Лахгал ошибался? Быть может, люди, о которых он говорил, исчезли по иным причинам. Заблудились или попали в засаду… Но в его суме лежал кожаный свиток, скрепленный печатью царя, а в руке Клейдемос держал посох – скифаль, ключ к прочтению свитка. Это был не кизиловый посох, который когда-то выбрал для него Критолаос. Тот посох сгорел в погребальном костре Бритоса, а вместе с ним на окровавленном поле при Платеях сгорела и юность Клейдемоса.

Дрожащий голос Лахгала отвлек его от раздумий.

– Ты не раз зачитывал смертные приговоры на своей скифали, Двуименный, приговоры тысячам людей. Ты спартанский воин, такова судьба; боги не раз спасали тебе жизнь. В детстве они уберегли тебя от волков, на поле битвы – от града фракийских стрел. Солдаты недоумевали, как можно столько раз безнаказанно бросать вызов смерти? Ты хромой воин с двумя именами и двумя жизнями. Ты спасся даже от той смерти, которую выбрал сам, когда захотел умереть от собственного меча… Не так ли? Тебя ждет великая судьба; возможно, страшная судьба, и от нее не скрыться. Во Фракии около дуба ты пребывал в беспросветном отчаянии. Я помню твои тусклые глаза, помутившийся взгляд, окаменевшее лицо. Что такое жизнь раба, которую продали задолго до того, как он успел хоть на минуту подержать ее в своих руках? Человеческое тело, цена которому – пять оболов…

– Довольно, Лахгал! – воскликнул Клейдемос и взялся руками за голову.

Но Лахгал продолжил. Его голос не дрожал. Это был глубокий и мрачный голос, голос сильнейшей боли.

– Итак, пути назад нет. Не обращай внимания на меня, прочти послание сейчас же. Если я должен умереть, я умру. Сегодня и завтра, как подобает преданному рабу, я буду сопровождать тебя, а потом я просто не проснусь… ты даже не заметишь. Только прошу, не оставляй мое тело на съедение шакалам, похорони меня, как свободного человека, как… друга, которого ты любил. Иначе моя тень будет печально скитаться по ледяным берегам Ахерона, как бывает с душами людей, чьи тела не были преданы обряду погребения.

Клейдемос положил руку ему на голову:

– Я не убью тебя, Лахгал, и не заставлю наложить на себя руки.

Он достал из сумки запечатанный свиток и обернул вокруг скифали так, чтобы можно было прочитать послание царя.

Слуга, которого я послал с тобой, выполнил свою задачу. Теперь ты знаешь обратный путь. Ты вернешься один, ибо свидетелей твоего путешествия в Азию быть не должно. Ты также уничтожишь это послание.

– Не зря ты боялся, Лахгал, – сказал он и бросил свиток в ручей, – царь приказал убить тебя.

Стены Келайная возвышались на фоне голубого неба. На вершинах городских башен гнездились аисты. Широко раскинув неподвижные крылья по ветру плоскогорья, огромные птицы парили в потоке воздуха, неспешно кружась над городом. С холма спускалась серебристая лента реки Большой Мендерес. По преданию, ее исток находился где-то в городе, в темной пещере, где некогда жили нимфы и сатиры. Вокруг нее рос тополиный лес, полный певчих птиц.

– Мы приехали, – сказал Клейдемос Лахгалу. – В городе нас ждет посланник великого царя, сатрап Артабаз.

– Все верно, – ответил юноша. – Там, на скале, находится летняя резиденция великого царя, в ней и живет сатрап.

Они подошли к южным воротам, охраняемым двумя фригийскими лучниками. Клейдемос передал Лахгалу табличку с печатью, тот вручил ее одному из лучников и сказал на своем родном языке:

– Отнеси эту табличку сатрапу Артабазу и передай ему, что благородный Клейдемос из Спарты, сын Аристархоса Клеоменида, ожидает приема.

Лахгалу пришлось дважды повторять длинное и трудное имя Клейдемоса, пока лучник не запомнил его и наконец удалился.

– Расскажи об этом городе и об этих краях, – попросил Лахгала Клейдемос. Он уселся на каменную скамью у городской стены и вытянул онемевшие от ночной сырости ноги.

– Мне мало что известно, – ответил Лахгал. – Я слышал, что это последний фригийский город на востоке. За теми горами, – он указал на голубоватую горную цепь, которая пересекала плоскогорье на расстоянии двух дней пути, – начинается Ликаония. Это опасные земли, которые кишат жестокими разбойниками. Даже солдатам великого царя не удается усмирить их. После шести дней пути ты попадешь из Ликаонии к подножию горы Тавр. Эту неприступную горную цепь можно обогнуть лишь одной дорогой – столь узкой, что два быка, запряженных в одно ярмо, не смогут пройти по ней. От этой горы, следуя через местность, именуемую Киликией, можно добраться до моря за трое суток. На востоке Киликия граничит с еще одним высоким горным хребтом, который местные жители называют Саманом. Далее простирается Сирия – моя родина. Про этот город я могу лишь сказать, что река Большой Мендерес протекает через дивный сад, в котором, говорят, растут всевозможные растения и обитают дикие звери. Персы называют его на своем языке «пайридаеза», а греки – «парадейсос». Когда великий царь живет в летнем дворце на скале, он охотится в этом саду со своими вельможами. Через город протекает еще одна река, поменьше Большого Мендереса. Жители называют ее Марсуас, а вы, греки, Марсиас. Ее название, вероятно, происходит от того, что на ее берегах сатир Марсий дерзнул вызвать Аполлона на музыкальное состязание, но проиграл. С него заживо содрали шкуру и повесили в пещере с источником. Если хочешь, мы можем посмотреть на нее. Но мне кажется, что это всего лишь шкура козла, которого когда-то давным-давно принесли в жертву одному из местных богов.

– Мне нравятся твои истории, – сказал Клейдемос, – они напоминают мне рассказы моего деда Критолаоса, которые я частенько слушал в детстве. Сейчас я вспомнил, что он мне рассказывал историю о сатире, с которого бог Аполлон заживо содрал кожу. Мне и в голову не могло прийти, что однажды я увижу место, где эта история появилась на свет.

Клейдемос окинул взглядом огромную равнину, простиравшуюся под городскими стенами. Солнце, уже высоко поднявшееся над горизонтом, ярко освещало реку Большой Мендерес. Прибежал фригийский лучник и сказал:

– Наш господин, сатрап Артабаз, ожидает тебя. Следуй за мной, я проведу тебя во дворец.

Клейдемос с Лахгалом шли за ним и все дальше углублялись в городские улицы, на которых уже толпился народ. Мужчины и женщины, облаченные в диковинные одежды, с любопытством смотрели на чужеземцев. Дети бежали за ними, дергали за одежду и пытались продать им скромный товар, который они хранили в корзинах и мешках. Лучник отгонял их, прикрикивая и грозя луком, а дети визжали и разбегались, но вскоре опять всей гурьбой наваливались на небольшую группу, которая стремительно шла к центру города.

Акрополь высился впереди. Он стоял на холме, обнесенном стеной и покрытом зеленью многочисленных тополей, особенно пышно росших у берегов небольшой речки. По всей видимости, это и была река Марсиас. Весело смеясь и радостно крича, дети побежали к реке, побросали одежду, корзинки, мешки и прыгнули в воду. Тем временем взрослые поднялись ко дворцу и вскоре были допущены в атриум. Клейдемоса отвели в ванную, помыли, одели и наконец привели к Артабазу. Сатрап восседал на груде подушек. Увидев гостя, он встал и подошел к Клейдемосу.

– Приветствую тебя, о спартанский гость, – сказал он по-гречески. – Мы рады видеть тебя в этом доме. Надеюсь, благородный Павсаний пребывает в добром здравии.

– Он здравствовал, когда я отправлялся из Византия два с лишним месяца тому назад, – ответил Клейдемос с поклоном. – Сейчас, однако, он находится в Спарте.

– В Спарте? – переспросил сатрап с удивленным и недовольным видом. – Я полагал, что он не покинул Византий. Присядь, ты, наверное, устал, – добавил он и указал на мягкую подушку из шерсти, лежавшую на голубом ковре. Клейдемос не без труда принял неудобную позу, расправляя между ногами персидский плащ.

– В Спарте могли возникнуть подозрения, и царь не хочет способствовать распространению опасных слухов. Он убежден в том, что доказательств против него быть не может, что ему попросту завидуют. Его образ жизни в Византийской империи несколько отличался от спартанских обычаев и мог дать эфорам и старейшинам повод вызвать его. Они боятся чрезмерного усиления власти царей и ищут повода, чтобы оклеветать Павсания. Царь, однако, уверяет, что скоро освободится от текущих дел и вернется в Византий, где я смогу передать ему твои слова… или слова великого царя.

Артабаз выслушал Клейдемоса, приглаживая седые усы, затем сказал:

– Великий царь передает Павсанию: «Приветствую тебя. Свидетельство твоей дружбы глубоко тронуло нас. Ты освободил многих дорогих нашему сердцу людей, бывших в плену у твоих воинов. Мы готовы считать тебя союзником во всем и обещаем оказать любую помощь, будь то деньгами или иным способом. Что касается просьбы о женитьбе на одной из наших дочерей – мы согласны и ждем от тебя вестей о дальнейших действиях. Впредь ты будешь передавать свои послания сатрапу города Даскилейон в провинции Кария. Твои посланники смогут легко добраться туда из Византия».

Клейдемос ответил:

– Я запомнил твои слова и передам их в том виде, в каком ты их произнес.

– Очень хорошо, – сказал сатрап, – но скажи, как намеревается действовать Павсаний?

– В первую очередь, – ответил Клейдемос, – он должен избавиться от всех подозрений эфоров и старейшин. Эти органы власти относятся к нему с недоверием, потому что победа при Платеях подарила ему огромный успех.

Клейдемос увидел на лице Артабаза легкое, но заметное раздражение и понял, что не стоило затрагивать эту тему. Он тут же продолжил:

– Павсаний управляет флотом Пелопоннеса и войсками, охраняющими проливы, а также выполняет функции регента при юном царе Плейстархе, сыне Леонида. Как правило, эфоры и старейшины провоцируют конфликты между царями, чтобы усилить их соперничество и укрепить свою власть. Сейчас же Павсаний, по сути, принимает все решения самостоятельно. В своих руках он сосредоточил огромную власть, и одного этого достаточно для возникновения подозрений и недоверия. Очевидно, эфоры и старейшины просто пытаются найти предлог для предъявления обвинения. Мне, по крайней мере, так кажется. Павсаний производит впечатление уверенного в себе человека, и он может рассчитывать на поддержку равных: воины восхищаются его умом и воинской доблестью. Поскольку именно цари ведут их в бой, равные обычно испытывают больше доверия к ним, нежели к советникам и старейшинам.

Клейдемос говорил, а Артабаз расхаживал взад-вперед по залу. Вдруг он остановился и обратился к собеседнику:

– Необходимо действовать как можно быстрее. Сейчас наш союзник находится в зените власти, но, если Павсания в чем-либо обвинят или отстранят от командования армией, нам придется поменять планы. Как тебе известно, в Афинах сложилась весьма непростая ситуация. – (Клейдемос ничего не знал об этом, но кивнул в знак согласия.) – Афинского флотоводца Фемистокла, который разбил наш флот при Саламине, прогнали из родного города. Сейчас он в изгнании. – (На лице Клейдемоса едва не отразилось сильнейшее удивление, но он успел совладать с собой.) – Возможно, желание отомстить неблагодарной родине когда-нибудь побудит Фемистокла стать нашим союзником. Сюда ты ехал без особой спешки, потому что знал, что Павсаний вернется в Византий к началу осени. Однако на обратном пути тебе придется поспешить. Если Павсанию удастся вернуться раньше, ты будешь ждать его в Византии, чтобы немедленно передать мои слова. Потом ты сразу свяжешься с сатрапом в Даскилейоне. Позаботься о том, чтобы ни одна душа не знала о твоем путешествии. Ты прибыл со слугой. Мы не можем рисковать тем, что он проговорится и поставит весь план под угрозу провала. Я могу сам все устроить и выдать тебе нового слугу или женщину, если хочешь, красивую девушку. Или ты предпочитаешь юношу? – вежливо спросил сатрап.

– О нет, господин, – быстро ответил Клейдемос, – это слишком роскошно для меня, так можно вызвать подозрение или зависть моих товарищей. Лучше не привлекать внимания. Я сам позабочусь о слуге, когда прибуду на побережье. У меня уже есть распоряжение царя на этот счет.

– Как угодно, – ответил сатрап. – Позволь предложить тебе наше гостеприимство. Отдохни несколько дней, прежде чем отправиться в путь.

Клейдемос с удовольствием принял приглашение. Ему было интересно посмотреть, как живут люди, которых греки называли «варварами».

Дворец оказался гораздо красивее всего, что Клейдемос когда-либо видел в Греции или Азии. Лахгала поселили в помещениях для рабов, а Клейдемосу отвели красивую спальню на верхнем этаже дворца. Окна этой комнаты выходили на восток и запад, и по ночам ее охлаждал приятный ветерок.

Когда солнце стало клониться к закату, Клейдемос отужинал с Артабазом, наслаждаясь изысканными яствами и разнообразными блюдами из жареной дичи с душистыми травами. Особенно его поразила огромная птица, которую подали к столу, украсив длинными радужными перьями с ее хвоста. В верхней части перьев помещался большой зеленовато-голубой глаз, переливавшийся радужными цветами при малейшем движении. Заметив изумление гостя, сатрап приказал слугам привести живую особь птицы, чтобы Клейдемос мог рассмотреть ее поближе. От великолепия этого яркого животного спартанец утратил дар речи: шея и грудь птицы были ярко-синего цвета, а хвост достигал в длину почти двух локтей. Но при всей своей красоте птица издавала на редкость отвратительные крики. Клейдемосу поведали, что ее привезли из далекой Индии, самой восточной провинции великого царя, за которой, как известно, простирается бесконечный океан.

Затем ему показали вторую птицу. Она была не такой крупной, но ее оперение было еще богаче и ярче: золотистое, пурпурное, черное и белоснежное. Клейдемос узнал, что на эту птицу охотились фасийцы – северное племя, получившее свое название от реки Фасис, которая берет свое начало в высоких горах Кавказа и впадает в реку Понт. Когда сотрапезники отведали горячее, им подали сладости и фрукты: гранаты, инжир, и розовые яблоки, покрытые нежным пушком. Эти яблоки были необыкновенно сочными, сладкими и отлично утоляли жажду, но внутри у них была твердая косточка, о которую Клейдемос чуть не сломал зуб, вызвав тем самым смех окружающих. Яблоки эти росли в дворцовом саду, но деревья привезли из далекой Персии, и поэтому их называли «персидскими яблоками» или просто «персиками».

Настало время ночного отдыха. Дворцовый евнух проводил Клейдемоса в отведенные ему покои – прекрасную просторную комнату, украшенную красочными изразцами с изображениями цветов, деревьев, разноцветных птиц и диких зверей. Более всего гостя поразило ложе: оно было столь велико, что на нем могли бы свободно разместиться по меньшей мере четверо человек; стояло ложе на позолоченных бронзовых ножках, выполненных в виде крылатых человеческих фигур.

В постели лежала прекрасная темнокожая девушка, тело которой было едва прикрыто милетской прозрачной сорочкой. Евнух пробормотал на ломаном греческом языке, что надеется, что девушка придется гостю по вкусу, и сообщил, что она из северного племени моссинойков. Народ этот славился тем, что пренебрегал всякой сдержанностью в обычаях, а их мужчины и женщины открыто совокуплялись на глазах у всех. При помощи неприличных жестов евнух попытался объяснить гостю, какими радостями ему предстояло насладиться. Затем добавил, что есть и другие девы – вифинки, каппадокийки, ликийки и даже египтянки. Все девушки полностью обучены обрядам Афродиты.

Клейдемос поблагодарил, сказав, что девушка вполне подходит и что, в случае необходимости, он попросит поменять ее к следующей ночи. Евнух ушел, лукаво пожелав счастливой ночи, и закрыл за собой дверь из ароматного кедрового дерева. Клейдемос взглянул на девушку. Она, в свою очередь, с интересом осматривала его с головы до ног. Он подошел к одному из балконов, чтобы насладиться открывающимся видом. Вид действительно был превосходен. Город, раскинувшийся внизу, был залит розовым светом вечернего солнца. На юг от него расстилалась бесконечная равнина, на которой виднелись белые облачка пыли. При прикосновении к ним лучей заходящего солнца они вспыхивали, искрились мягким золотым сиянием и при постепенном угасании света медленно исчезали в тени. Эти облачка были отарами овец, которых пастухи торопливо гнали в долину на ночлег, боясь не успеть до темноты, быстро спускавшейся с далеких гор Армении.

Вдруг Клейдемос услышал блеяние овец. Или ему показалось? Он увидел себя идущим с посохом среди овечек и ягнят, а за ним шел большой баран – вожак отары… Это было так давно… Клейдемос не мог вспомнить, когда именно это было. Темнота окутала долину, и черная тень накрыла равнину, коснувшись подножия гор. На горных вершинах покоился небесный свод, голубой и ясный, словно полотно тончайшего виссона. В то время как солнце клонилось к закату, на противоположной стороне неба появилась бело-блестящая луна, которая, казалось, давно уже поднялась из вод океана, откуда она, по древним преданиям, восходила.

Клейдемос ощутил легкое прикосновение к своему плечу и обернулся, взглянув на девушку. Та стояла позади него, обнаженная и освещенная лишь мягким лунным светом. Она отвела его в постель, раздела и долго ласкала, время от времени заглядывая в лицо, улыбаясь и шепча неведомые слова. Ее голос был так сладок, а руки такими мягкими и нежными, что Клейдемос едва ощущал их прикосновение. Когда она целовала его влажными и прохладными губами, похожими на фиалковые лепестки, и прижималась упругой грудью к его груди, Клейдемос думал о том, что именно такими должны быть тела богинь: не изнуренные, не тронутые болью. Он подумал об Антинее, единственной женщине, которую любил за всю свою жизнь. Руки ее, конечно, огрубели от тяжелого труда, кожа потемнела от солнца, но, быть может, глаза… глаза все так же сияли свежей зеленью, как луга на склонах Тайгета.

Глава 6. Медный дом

Клейдемос и Лахгал выехали из Келайная с ответом сатрапа Артабаза царю Павсанию. К концу лета, спустя примерно месяц непрерывной езды, они подъехали к Сардам. Когда они только отправились в путь, пшеница стояла еще зеленая, а теперь повсюду шла молотьба. Крестьяне провеивали ее, подбрасывая лопатами вверх, чтобы ветер уносил мякину. Клейдемос спешился около одной фермы и привязал коня у столба возле ограды. Затем подозвал Лахгала и, взяв за руку, повел юношу к тополиной роще.

– Лахгал, – сказал Клейдемос. – Пора нам прощаться, в Сардах тебя могут узнать. Я доложу Павсанию, что выполнил приказ, но ты должен исчезнуть навсегда.

– Так я и сделаю, Двуименный, – ответил юноша, – спасибо за то, что спас мою жизнь. Я никогда этого не забуду.

– Куда ты поедешь? – спросил Клейдемос.

– Не знаю. Беглому рабу трудно найти безопасное место. Может быть, на юг, в Патару, а там постараюсь найти судно, которое плывет на запад. Говорят, Сицилия – красивая и богатая земля. Думаю, твоих денег хватит на дорогу.

– Кажется, это хорошее решение. Там тебя никто не найдет, но тебе придется придумать себе новое имя.

– Да. Второе имя, как у тебя. Знаешь, Павсаний дал мне греческое имя, потому что мое настоящее имя ему трудно произносить. Слышал, как он зовет меня?

– Кажется, что-то было, но сейчас не припомню…

– Аргейлос. Он зовет меня Аргейлосом, но мне не нравится. Я выберу себе другое имя.

Между ними воцарилась тишина.

– Это горькая минута для меня, – сказал Клейдемос. – Я обрел друга, а теперь вновь теряю его, на этот раз навсегда… Мне грустно.

– Не говори так, Двуименный. Мог ли ты себе представить, покидая Кипр, что серым дождливым утром в пустынной долине во Фракии ты встретишь этого мальчика под тенью одинокого дуба и мальчик предстанет перед тобой уже взрослым мужчиной? Кто знает, Двуименный. Судьба смертных лежит на коленях всемогущего Зевса. Может быть, когда-нибудь мы еще встретимся.

– Может быть, – пробормотал Клейдемос.

– Тогда… прощай, – сказал Лахгал с легкой дрожью в голосе. – Не обнимешь старого друга перед прощанием? – Они крепко обнялись. – Да хранят тебя боги, Двуименный. Твоя жизнь была не легче моей, – сказал он, не отпуская друга, – должно же быть что-то хорошее впереди.

– Да будет так угодно богам, – сказал Клейдемос и высвободился из объятий. – Теперь иди.

Лахгал, вскочив на осла, ударил его пятками и понесся по зеленой равнине. И вот он уже исчез в облаке мякины, которую подбрасывали вверх крестьяне, а Клейдемос все стоял и смотрел ему вслед, пока не поднялся ветер, взметнув золотую соломенную пыль. Тогда он отвязал коня, чтобы ехать дальше. Но, едва он вскочил в седло, ему послышался далекий звук, принесенный ветром. Клейдемос обернулся и сквозь пелену на освещенном солнцем холме увидел маленькую черную фигурку, махавшую руками. До него донесся крик:

– Двуименный!

Затем ветер сменил направление, и фигурка исчезла в облаке пыли, окутавшем склоны холма.

Павсаний гнал коня вверх по крутой дороге. Он торопился к развалинам, которые в народе называли «могилой Менелая». Очутившись недалеко от них, он придержал коня и пустил его шагом. Павсаний обернулся и посмотрел на дорогу, ведущую из Спарты, но там никого не было. Он соскочил с коня, привязал его к дереву и подошел к руинам, заросшим корнями диких смоковниц. Солнце садилось за вершину Тайгета, когда Павсаний с обнаженным мечом в руке осторожно вошел в разрушенное здание. Разъеденная временем колонна скрывала от глаз бо́льшую часть помещения, которая, вероятно, была погребальной камерой монументальной усыпальницы. Сквозь широкую щель в обвалившейся крыше виднелось небо. Павсаний сделал несколько осторожных шагов вперед и увидел, что на квадратном камне сидит эфор Эписфен. Он подошел к нему, вложив меч в ножны.

– Приветствую тебя, Эписфен. Долго ли ты ждал?

– Недолго. Я покинул город вчера утром, сказав, что уезжаю на свою ферму, которая находится здесь неподалеку. Если за тобой не следили, наша встреча останется тайной.

Царь сел на бревно и сказал:

– За мной никто не следил, можешь не сомневаться. Какие новости?

– Совет эфоров не нашел оснований для выдвижения обвинений против тебя.

– А как же криптия? – недоверчиво спросил Павсаний.

– Кому, как не тебе, должно быть известно, что криптия умеет находить доказательства даже там, где их нет. Твое счастье, что в городе справедливость еще торжествует.

– Выходит, я свободен и могу приступить к командованию в Византии. Сезон для навигации скоро кончится, я должен отплыть как можно скорее.

Эфор наморщил лоб:

– Будь осмотрительней, Павсаний. На этом дело не кончилось. Против тебя ничего не нашли, но учти, что эфоры и старейшины настроены против тебя. Рано или поздно они попытаются свергнуть тебя.

– Но собрание…

– Ты лучше меня знаешь, что собрание не может принимать решения. Уже бывали случаи, когда эфоры действовали вопреки мнению собрания равных.

– Как думаешь, что будет дальше? – спросил Павсаний, внезапно помрачнев.

– Пока ничего, но я встревожен. Эфоры могут поручить кому-нибудь убить тебя, нисколько не выдавая себя.

– Да кто же осмелится… – сказал царь.

– Послушай внимательно, – продолжил эфор, прервав его. – Тебя долго не было, и ты многого не знаешь. Фемистокла свергли с помощью народного движения, ловко организованного аристократами. Его изгнали из Афин, и даже огромный престиж, которым Фемистокл пользовался после победы при Саламине, не смог его спасти. Из этого следует простой вывод: тебя тоже не спасет слава победы при Платеях. Персидское нашествие осталось в прошлом, и у народа короткая память. Демократы в Афинах очень ослабли, вся власть сейчас у Кимона.

– Сына Мильтиадеса?

– Да, сына победителя Марафона. Кимон умен, искусен и славится консервативными взглядами. Поэтому у нас он пользуется успехом. В ближайшем будущем Спарта может даже заключить договор с афинской аристократической партией, во главе которой стоит Кимон. Если это случится, боюсь, в этом договоре не будет места для тебя.

– Не понимаю, – продолжил Павсаний. – Я не знаю Кимона лично, но знаю, что он уважает меня, и, во всяком случае, мне говорили, что он проводит антиперсидскую политику. Разве он может выступать против победителя битвы при Платеях?

– Все очень просто, хотя тебе может показаться сложным. – (Павсаний не смог скрыть раздражения.) – Не волнуйся. Командовать войском и держать в руках копье – совсем не то, что заниматься политикой. Послушай, я хочу помочь тебе. Ясно, что Кимон ничего не имеет против тебя и, несомненно, считает тебя великим полководцем. Но если он намерен заключить союз со Спартой, а правители Спарты настроены против Павсания, то и Кимон выступит против Павсания. Когда у власти был Фемистокл, отношения с Афинами ухудшились до такой степени, что, казалось, вот-вот начнется война. Теперь Фемистокла свергли, и Кимон готов заключить новый союз со Спартой против персов. Не важно, станет ли он прикрывать патриотическим союзом против варваров свою личную войну с партией демократов. Важно лишь то, что сейчас решается судьба отношений между двумя величайшими державами Греции. Бывали случаи, когда выдающиеся люди и великие стратеги становились жертвами куда менее крупных политических игр.

Павсаний опустил руки в растерянности.

– Тогда объясни, почему эфоры и старейшины хотят свергнуть меня? – спросил он и поднял голову.

– Причин много, Павсаний, и, к сожалению, все они веские. Поскольку царь Плейстарх еще ребенок, действующим царем являешься ты. Оккупировав Византий, ты взял под контроль проливы, а вместе с ними и зерновой торговый путь между Понтом и Грецией. Ты пользуешься поддержкой равных, сражавшихся с тобой бок о бок при Платеях, и собрания. Ходят слухи, что в Византии ты вел себя как восточный царь, носил персидские одежды и общался с варварскими военачальниками без согласования с правителями Спарты. Тебе приписывают симпатии к афинским демократам и прямые контакты с Фемистоклом. И наконец, кому-то показалось подозрительным личное покровительство, которое ты оказываешь этому Талосу.

– Его имя – Клейдемос, он сын Аристархоса, Клеоменид! – с раздражением воскликнул Павсаний.

– Как угодно, – ответил Эписфен с жалостью в голосе. – Важно то, что этот человек является высокопоставленным офицером спартанской армии, но мы не знаем, поддерживает ли он отношения с илотами.

– О каких отношениях может идти речь! Четыре года он сражался во Фракии, возвращаясь в Византий всего на пару недель. Клейдемос героически сражался при Платеях, это один из моих лучших офицеров.

– Понимаю. Но любые отношения между спартанцами и илотами, которые не укладываются, скажем так, в рамки традиционной нормы, воспринимаются с большим подозрением.

– Клейдемос – не илот.

– Этого не знает никто. Он прожил с этими людьми двадцать лет и не знал своих родителей. Я лишь хотел предупредить, чтобы ты знал, какая опасность грозит тебе.

– Благодарю тебя, Эписфен, я не забуду этого, – сказал царь и встал. – Мне пора. Не хочу, чтобы мое отсутствие заметили в городе. Прощай.

– Прощай, – ответил эфор и тоже встал. – И будь начеку.

Павсаний вышел из развалин гробницы, оглядываясь по сторонам, и подождал, пока крестьянин с повозкой сена исчезнет за поворотом. Затем он вскочил в седло и помчался галопом к полям.

Клейдемос оказался в Византии незадолго до прибытия корабля Павсания. Когда он явился в резиденцию царя, его немедленно приняли и тепло встретили.

– Я очень рад тебя видеть, – сказал царь и обнял Клейдемоса.

– И я очень рад, – ответил Клейдемос, обнимая царя.

– Как прошло путешествие, были ли трудности?

– Нет, все прошло хорошо, и я выполнил миссию.

– До конца? – спросил царь, опустив взгляд.

– До конца, – холодно ответил Клейдемос.

– Не суди строго, – сказал царь, – этот слуга был очень дорог мне, но выбора не было. Я хотел послать с тобой человека, которому всецело доверял, и не мог оставить его в живых. Ставки столь высоки, что мы не можем рисковать.

Царь сделал небольшую паузу, затем спросил с некоторым смущением:

– Он понимал, что умирает?

– Нет, – ответил Клейдемос. – Он ничего не заметил.

– Тем лучше. Как я уже сказал, я очень привязался к этому юноше.

– Понимаю, – ответил Клейдемос, подчеркивая голосом, что вопрос закрыт.

– Итак, расскажи, – продолжил Павсаний, – что ответил Артабаз?

– Великий царь очень ценит услугу, которую ты оказал ему, освободив пленных. Он считает этот жест доказательством твоей искренности. Поэтому он доверяет тебе и готов оказать всяческую поддержку. Он также согласен с твоим… предложением о браке.

– Очень хорошо, – с притворной беззаботностью сказал царь. – Это все?

– Нет. Я долго беседовал с Артабазом и понял точку зрения персов. Они считают, что настало время действовать, потому что сейчас ты обладаешь огромной властью, но им кажется, что это продлится недолго. Им известно об изгнании Фемистокла из Афин, и у меня сложилось впечатление, что они с радостью бы приняли его. Отныне ты будешь докладывать о своих передвижениях сатрапу Даскилейона.

– О наших передвижениях, – уточнил царь. – Не так ли, Клейдемос?

– Все верно, государь, – ответил Клейдемос.

– Кажется, ты сам не веришь в свои слова. Возможно, тебе, как и великому царю, нужны доказательства, и я могу их предоставить. Поскольку мой проект во многом опирается на тебя, справедливо предоставить гарантии и все тебе объяснить. В Спарте я встречался с одним близким тебе человеком.

Клейдемос вздрогнул:

– С кем? Скажи, пожалуйста.

– С бородатым великаном…

– Карасом!

– Да, это был он.

– Как ты его нашел? – Клейдемос дрожал от волнения.

– Это было не очень сложно, – ответил царь, – я передал одному из илотов с горы, что у меня есть сведения о Талосе и я хочу поговорить с его верным другом. Спустя шесть недель так никто и не пришел, и я уже было подумал, что затея провалилась. Но однажды вечером по дороге домой я услышал позади себя голос: «Друг Талоса здесь». Я поборол искушение обернуться и ответил: «Следуй за мной на расстоянии четырех шагов». За мной могли следить, и я не хотел вызывать подозрений. Не оборачиваясь и не замедляя шага, я успел назначить встречу и услышал удаляющиеся шаги. Через несколько дней мы встретились у заброшенной хижины, которая находится на моих землях. Мы долго говорили, но этот человек отказывался доверять мне. Он требовал доказательств того, что ты жив, что ты со мной заодно. Я предоставил их и сказал, что ты скоро вернешься, чтобы осуществить наш план.

– Как ты понял, что ему можно доверять? – спросил Клейдемос.

– Этот человек был с тобой при Платеях, – спокойно ответил Павсаний, – я знаю, что он несколько раз видел женщину, которую ты зовешь матерью, в ее доме на горе. Когда полгода назад мы с тобой говорили о нем в Византии, ты не смог скрыть волнения. Это близкий тебе человек, не так ли?

– Да, это так, – признался Клейдемос.

– Ты не скажешь, кто он на самом деле?

– Я и сам толком не знаю, – ответил Клейдемос. – Он появился на горе, когда умер дед Критолаос. Тогда он сказал, что пришел, чтобы помочь мне и защитить, и я понял, что ему можно доверять. Он знал тайну большого лука.

– Лук с головой волка Мессении…

– Он знает и другую страшную тайну, которую я не могу открыть. Я сам боюсь ее. Скажи лучше, что передал Карас?

– Что он готов, но ничего не сделает, пока ты сам не вернешься и не подтвердишь каждое мое слово.

– Больше он ничего не сказал?

– Ничего. Он встал и исчез, больше я его не видел.

Царь говорил, а Клейдемос вспоминал далекое прошлое. Он видел глаза матери и безмерную печаль в ее взоре, щетинистое лицо Караса и его бычью голову, слышал его глубокий голос. Клейдемосу всей душой захотелось вернуться.

– Когда я смогу вернуться? – спросил он царя с тревогой во взгляде.

– Потерпи, – ответил царь, положив руку ему на плечо. – Я знаю, как ты себя чувствуешь, и понимаю, как сильно ты хочешь вернуться. Но есть другие важные дела. Сначала ты должен передать сатрапу Даскилейона мой ответ великому царю. Когда получим золото персов, я соберу войско и вооружу флот. Тогда мы вернемся в Спарту, поднимем восстание илотов, и равные будут вынуждены перейти на мою сторону. Они помнят о том, что я вел их войско при Платеях.

Клейдемос опустил голову:

– Как пожелаешь. Когда мне выезжать?

– Скоро. Времени очень мало. Ты отправишься в путь до того, как луна снова появится в небе.

Клейдемос уехал, но оказалось, что это была не единственная его миссия в Даскилейоне. Зимой он возвращался туда несколько раз, соблюдая все меры предосторожности. В начале весны следующего года случилось то, чего опасался Павсаний: афинский флот под командованием Кимона появился в проливе Босфор, и адмирал приказал оставить город. Приказ был подписан спартанскими властями. Поначалу Павсаний сопротивлялся, но вскоре понял, что в одиночку не выдержать блокаду с моря, а на наемников, которых он набрал за персидское золото, всецело полагаться было нельзя. Покинув Византий, он отправился в Троаду и обосновался неподалеку от Даскилейона. Там к нему присоединился Клейдемос.

Теперь положение Павсания было крайне затруднительным, и персы стали относиться к нему с опаской. Ему ничего не оставалось, как попытаться осуществить план в Спарте: настало время Клейдемосу покинуть Азию и вернуться в Лаконию. Официальной причиной послужило то, что он не хотел подчиняться полководцу, от которого отреклись правители, и возвращался в Спарту, чтобы предоставить свои услуги эфорам и старейшинам.

– Прощай, Клейдемос, – сказал царь, пожимая ему руку, – вся надежда на тебя. Не падай духом: я вернусь, и ты увидишь, что не все потеряно.

– Прощай, мой царь, – ответил Клейдемос. – Когда вернешься, я буду ждать тебя в доме Клеоменидов. Там мы встретимся, если это будет угодно богам.

Он сел на коня и поскакал в сторону Кизика.

Павсаний пешком отправился в штаб-квартиру, ведя коня под уздцы. Погода стояла чудесная: большие белые облака проплывали по ясному небу и легкий ветерок пел, как натянутая тетива лука. Когда ветер дует к морю с востока, хорошо моряку отправляться в плавание в Грецию.

«Так гласит пословица», – подумал царь Спарты и повернулся, чтобы посмотреть на Эгейское море, сверкавшее вдали, как зеркало, выпавшее из рук богини. Затем солнце скрылось за облаками, и царь медленно продолжил путь.

Клейдемос сошел на берег в Гитионе и на спущенном на сушу коне направился в сторону Спарты.

Выехав ранним утром, он рассчитывал добраться до города до заката, чтобы предстать перед эфорами и доложить то, о чем договорился с Павсанием. Клейдемос достиг правого берега реки Эврот и вдоль него продолжил свой путь. После полудня он оказался близ города Фарис, откуда виднелись склоны Тайгета. Клейдемос посмотрел на гору, изучая взглядом ее вершины, ущелья, леса. Он пытался вообразить то место, где, как он надеялся, ждала женщина, которую он продолжал называть мамой.

Он достал из сумки ломоть хлеба с сыром, напился воды из ручья и собрался войти в город.

Клейдемос облачился в доспехи, надел наголенники, вынул из кожаного чехла большой щит с драконом, повесил его на седло и надел шлем с тремя черными гребнями. В таком обличье он предстал перед городскими вратами. Заметив его с башни, страж побледнел от ужаса. Величественный воин в блестящих доспехах на прекрасном нисейском боевом коне показался ему великим Аристархосом, выходцем с того света. Лишь когда всадник приблизился, страж узнал его и проводил взглядом. Клейдемос въехал в город и вскоре скрылся в лабиринте улочек.

Он направился к площади зала совета и поручил стражнику объявить о нем.

– Доложи, что Клейдемос, сын Аристархоса, Клеоменид, командир четвертого отряда Фракии, просит, чтобы его приняли.

Вскоре его привели к эфору Эписфену, и тот улыбнулся, встречая его.

– Для меня большая честь приветствовать сына великого Аристархоса, благородного Клейдемоса. Мы наслышаны о твоих подвигах во Фракии. Почтенные отцы совета старейшин будут рады принять тебя в ближайшее время. Они захотят услышать подробный отчет о событиях в Византии, а также о положении регента Павсания, чье поведение очень тревожит нас. Я лично дам знать, когда тебя позовут. А сейчас тебя проводят в казармы, где ты сможешь набраться сил и отдохнуть. Я позабочусь о том, чтобы подготовили твой дом, который много лет пустовал. Старый слуга сторожил его, он расскажет о твоем имуществе и об илотах, которые возделывают твои земли.

– Благодарю, господин. Я буду ждать вызова, – сказал Клейдемос, отдал честь и последовал за стражником в сисситию. Пройдя по улицам пешком и ведя коня за собой, он миновал районы Питана и Киносура. Поравнявшись с Акрополем, Клейдемос посмотрел на фасад Медного дома – храма Афины, и ему вспомнилось, как в детстве он облачился в плащ Пелиаса и с ненавистью в сердце пошел смотреть на порку Бритоса. Он помнил звуки ударов плетью, словно это было вчера. Продолжая свой путь по извилистым улочкам города, Клейдемос размышлял о прошлом, пока его думы не были прерваны голосом стражника.

– Мы пришли, командир. Если хочешь, я отведу коня к твоему дому, там за ним присмотрят.

Клейдемос снял щит с седла, взял мешок и седельную сумку и прошел в казарму. В длинном узком помещении располагались тридцать две кровати, рядом с каждой стоял сундук. На стенах были стойки для копий и мечей, а также ряд крючков для шлемов и доспехов. В этом огромном пустом пространстве богатое оружие Клейдемоса больше напоминало украшение, чем орудие смерти.

Илот помог снять доспехи и сложил в сундук немногочисленную одежду и скромный багаж, а затем уведомил, что обед будет скоро подан в соседнем помещении. Клейдемос рухнул на небольшую кровать, на которую указал илот. На душе было тревожно. Ему вдруг захотелось броситься к дому Клеоменидов, оседлать коня и помчаться по горной тропе в поисках поляны, хижины и крикнуть: «Мама!» – так громко, чтобы услышали все, даже Критолаос, покоящийся в земле на краю леса; добраться до верхнего ручья, до хижины Караса, почувствовать хруст своих костей в крепких объятиях великана… О могучие боги, ждал ли его Карас? Пойдут ли они на охоту, достанут ли из пещеры лук царя? А может быть, Карас… Он должен был знать, где Антинея… Он спросит и тут же побежит к ней. «Глупец, – подумал он и провел рукой по лбу, – глупец, кого ты хочешь увидеть? Наверняка она вышла за пастуха или крестьянина. Ты даже не узнаешь ее. Не узнаешь тела, обезображенного тяжким трудом и беременностью… Не узнаешь душу, измученную и опустошенную напрасным ожиданием и в конце концов покорившуюся и угасшую под гнетом долгих лет рабства».

Все же Клейдемос хотел увидеть ее. Ему казалось, что даже теперь в самой глубине ее души могла еще теплиться искра прежней жизни, а в далеком закоулке ее сердца могла сохраниться привязанность к горным пастбищам Тайгета. Да, Клейдемос был намерен во что бы то ни стало отыскать Караса и попросить отвести к Антинее.

Хор громких голосов оторвал его от размышлений, и Клейдемос увидел, как в просторный зал со смехом и шутками вбежали тридцать обнаженных юношей. Это были члены сисситии Клейдемоса. Увидев новичка, они замешкались и остановились, затем один из них сделал шаг вперед и прикрикнул на остальных:

– Становись! В строй, я сказал! Перед вами командир фракийского отряда, разве вы не видите щит? Это сын великого Аристархоса, слышите меня? – Он обратился к Клейдемосу, который тем временем встал с койки: – Командующий, я Аинций, сын Онесикритоса, командир сисситии. Добро пожаловать! И прости, что не отдаю воинского приветствия. Устав запрещает делать это в обнаженном виде. Потерпи, люди наденут доспехи, и ты сможешь провести смотр во дворе, если пожелаешь.

– Благодарю, – ответил Клейдемос и махнул рукой, – но вы, вероятно, устали и проголодались. Разойдись! Готовьтесь к обеду. Я присоединюсь к вам в столовой.

После захода солнца подали еду, и Клейдемос сел за стол вместе с остальными, хотя предпочел бы уединиться. Он старался вести себя как обычно, чтобы не привлекать лишнего внимания со стороны властей. Клейдемос понимал, что план Павсания мог провалиться, но решил продолжить как ни в чем не бывало. Если что-то выйдет, тем лучше. С другой стороны, если по возвращении в Спарту Павсаний лишится власти, Клейдемос, конечно, не станет призывать илотов к восстанию, чтобы не посылать их на верную смерть. Так или иначе, было важно установить хорошие отношения с воинами. Почти все солдаты из фракийского отряда уже вернулись домой. Их рассказы должны были укрепить за Клейдемосом репутацию безупречного командира и храброго бойца. За ужином Клейдемос услышал отзвук своих слов, произнесенных двумя годами ранее во Фракии, и понял, что его высказывание успело облететь все казармы города. Речь шла о случае, когда из Византия прибыл с инспекцией офицер, который позволил себе ироничное замечание о хромой ноге Клейдемоса, на что тот ответил: «Я здесь для того, чтобы сражаться, а не для того, чтобы удирать».

Клейдемос понял, что в городе о нем ходили всевозможные слухи и что воины будут без конца расспрашивать его, пытаясь насытить свое любопытство. Молодым воинам прежде всего хотелось услышать рассказ о Фермопилах, поскольку Клейдемос был единственным выжившим спартанцем, наблюдавшим это сражение. Кто-то спросил о Павсании: правда ли, что тот жил и одевался по персидской моде, собрал личную армию и собирался вернуться в Спарту? И хотя никто не осмеливался спрашивать открыто, более всего их интересовала невероятная история о том, как Клейдемос спасся от волков на Тайгете, нашел брата Бритоса и сражался с ним при Платеях. Как он вернул себе место среди равных, несмотря на то что был хромым изгоем без наследства? Клейдемос намеренно пропускал мимо ушей намеки на эти вопросы, но дал понять, что, хотя на его долю выпало много страданий, это не давало ему повода ставить себя выше других или в чем-то от них отличаться. Так он завоевал уважение людей, привыкших к тому, что цари разделяют с ними скудную пищу, спят на жестких кроватях и занимают первые позиции во времена опасности и бедствий. Разговор вернулся к Павсанию.

– Все же я не понимаю, командующий, – сказал воин по имени Бойскос, – как человек, победивший в битве при Платеях, мог сговориться с персами. У меня такое впечатление, что кто-то хочет уничтожить его репутацию и славу, чтобы лишить власти. Что думаешь по этому поводу?

Клейдемос тщательно обдумал ответ, а затем сказал:

– Друг мой, доказательств этим слухам нет. Вряд ли кто-то осознанно распространяет эти слухи; скорее всего, они являются просто городскими сплетнями. Тем более, что доказательств им тоже нет. Что касается меня, то Павсаний всегда поддерживал и высоко ценил меня, и я благодарен за это.

– Но ты покинул его. У тебя должны были быть на это причины.

– Когда я узнал, что эфоры и старейшины отстранили его от командования, я понял, что долг гражданина и чувство благодарности к Павсанию – разные вещи. Поэтому я вернулся.

– Что же собирается делать царь? – спросил собеседник.

– Не знаю, – ответил Клейдемос. – Могу предположить, что он вернется хотя бы для того, чтобы защитить свое доброе имя и объясниться.

Клейдемос и представить не мог, что в этот самый момент в подвалах зала совета офицер криптии задавал кому-то тот же самый вопрос с угрожающей интонацией в голосе. Офицер допрашивал человека, закованного в цепи, который подвергался жестоким пыткам и истязаниям. Его тело было покрыто синяками и истекало кровью. Этим человеком был Карас.

– Нам известно о твоей тайной встрече с Павсанием. Не может царь Спарты безо всякой причины встречаться с жалким слугой!

– Я уже говорил, что царь лишь хотел передать мне вести о человеке, которого мы зовем Талосом, а вы – Клейдемосом, – ответил Карас вялым голосом.

– Тайком, в полуразвалившемся сарае, вдали от любопытных глаз? – с усмешкой спросил офицер и со всей силы ударил Караса плетью.

Карас застонал от боли, стиснув зубы.

– Помилуйте, – сказал он, как только смог заговорить, – я ничего не сделал. Ко мне в хижину пришел слуга царя и сказал, что Павсаний хочет поговорить, что у него есть новости о Талосе. Я не знаю, почему он назначил встречу в этом месте; возможно, он счел неприличным принимать раба на виду у всех в собственном доме. Он просто сказал, что Талос попросил разыскать меня, чтобы я передал его слова женщине, которая его вырастила.

– То есть я должен поверить, что вы больше ничего не сказали друг другу? О чем просил Павсаний? – крикнул офицер. – Говори, проклятый, или не выйдешь отсюда живым!

Карас поднял голову.

– Господин, – сказал он, задыхаясь, – ты прекрасно знаешь, что до этого я никогда не видел царя. Почему я должен терпеть пытки из-за него? Я готов рассказать о нем все, что угодно, лишь бы меня освободили.

Офицер бросил вопросительный взгляд на эфора Мнесиклеса, наблюдавшего за допросом. Эфор вышел из темного угла.

– Все-таки этот человек прав, – сказал он таким голосом, что Карас вздрогнул. – Зачем терпеть боль и рисковать жизнью ради спартанского царя, которого он почти не знает и которого, конечно же, не любит? Но мы-то знаем, – добавил он, взяв плеть из рук офицера и подойдя к пленнику, – что твой друг Талос все эти годы пользовался доверием Павсания. Чтобы защитить друга, ты готов вытерпеть любые страдания, не так ли?

Карас поднял закованную руку, чтобы вытереть пот со лба и выиграть время на размышление. Он не попадется в ловушку и не выдаст себя.

– Я не знаю, от чего я должен его защищать, – сказал он, – а если бы и знал, то не стал бы этого делать. Талоса больше нет для жителей горы. Человек, которого вы зовете Клейдемосом, чужой для меня. Я не хочу его видеть. Но для женщины, которая вырастила и воспитала его, было важно узнать, что он жив и здоров. Поэтому я согласился на встречу с царем.

– Ложь! – крикнул эфор и ударил Караса рукояткой кнута по носу. Кровь хлынула из рассеченных тканей, потекла в рот и на грудь закованного великана. Лицо Караса превратилось в бесформенную маску. Глаза так распухли от ударов, что почти не открывались, губы были разбиты. Его сбивчивое дыхание сопровождалось сильным хрипом.

– Господин, – промолвил он, найдя в себе силы, – я не могу рассказать того, чего сам не знаю. Но если позволишь понять, что ты хочешь услышать от меня… Я расскажу все, чтобы спастись. – И он опустил голову на грудь.

Эфор отвел офицера в сторону, чтобы посоветоваться.

– Он очень сильный, – сказал он, – мы не смогли вырвать из него ни слова. Либо… Он действительно ничего не знает. Кажется, он только что выразил готовность помочь нам с обвинением против Павсания.

– Не знаю, – озадаченно ответил офицер, – может быть, ему известен наш закон, согласно которому показания слуги не имеют силы против представителя касты равных, не говоря уже о царе. Может быть, он предложил помощь, чтобы запутать нас, а сам прекрасно понимает, что она нам не нужна.

– Как ты думаешь, что делать? – спросил эфор.

– Продолжим пытать. Возможно, мы не до конца испытали его силу. В конце концов, все равно придется убить его. Сейчас ненависть к нам сильнее, чем страх. Он может быть опасен. Не забывай, что ночью он голыми руками оторвал ярмо, к которому был привязан. Когда подоспел стражник, он уже выламывал прутья ворота…

Эфор бросил взгляд на Караса, который, казалось, потерял сознание, и сказал:

– Я не согласен: во-первых, есть люди, которых нельзя сломать пытками. Этот, как мне кажется, один из них. Если мы его убьем, никогда не узнаем, что он скрывал. Поэтому доведи пытку до предела, раздави его болью и страхом. – Он взглядом указал на раскаленное железо, которое лежало на углях. – Ты понимаешь, о чем я. – (Офицер кивнул.) – Если вытерпит, отпусти его, но следите за ним, не теряйте из виду. Главное – предупреди, если он попытается встретиться с Клейдемосом или с женщиной, которая живет на горе. Среди наших людей есть илоты, они помогут. Если наши подозрения верны, рано или поздно он сам себя выдаст. Мне пора, здесь я больше не нужен. Завтра доложишь.

Он накинул плащ и вышел. Офицер снова подошел к пленнику и привел Караса в чувство, опрокинув ему на голову ведро воды. Затем он подошел к углям. Поначалу сквозь туман, затем с большей ясностью, Карас увидел раскаленное железо на расстоянии ладони от своего лица. Ужас охватил его душу: раскаленное железо светилось белым светом так близко, что он почувствовал жар.

– Теперь ты заговоришь, – спокойно сказал офицер и схватил Караса за волосы.

Карас напряг мышцы в последней бесплодной попытке освободиться; судороги мгновенно охватили измученное тело. Он не шелохнулся, собирая последние силы духа, как раненый кабан после неравного поединка со сворой собак. Истекая кровью, он прижался к бревну в ожидании, когда охотничье копье пронзит его глотку.

– Говори! – приказал офицер и придвинул раскаленное железо еще ближе.

Карас выпустил кровь из носа, стиснул зубы и проговорил с пеной у рта:

– Я ничего… не знаю.

Он весь дрожал, зубы клацали от судорог. Офицер схватил его и ткнул раскаленным железом прямо в левый глаз узника.

Крик Караса вырвался из подземелий дома совета, пронесся по площади страшным ревом и разбудил двух гоплитов, прикорнувших на своих копьях.

Вскоре из дома совета вышел офицер; он не ответил на приветствия стражников, миновал пустынную площадь и исчез во мраке. Он добросовестно выполнил задачу, точно следуя полученным приказам: теперь он знал, что несчастный заключенный в подземелье действительно ничего не знал. Не могло быть в жалком пастухе ни такой силы воли, ни твердости духа, необходимых, чтобы выдержать столь невероятные муки. Он заставил его поверить, что полностью ослепит его, и пастух все равно промолчал. Прежде чем узник лишился чувств, офицер успел прочесть в его опухшем глазе невообразимый ужас. Перед тем как уйти, он снял оковы и отворил низенькую дверь подземного туннеля, ведущего на свободу, за городскую стену. Он приказал своим людям ждать пастуха около стены и следить за ним. Эфор Мнесиклес был прав: если этот человек еще жив, если ему хватит ума, чтобы убежать подальше, и если он действительно что-то замышлял с Павсанием, то рано или поздно он выдаст себя, и тогда они обо всем узнают. Теперь он мог вернуться в казарму и отдохнуть после утомительного дня.

Между тем Карас пришел в себя, освеженный ветерком, который дул в отверстие туннеля. Сильная боль в левой глазнице напомнила ему о жестоком увечье, которое ему недавно нанесли. Вокруг было темно, и Карас решил, что окончательно лишился зрения. Он горько разрыдался: все кончено, остается только пожелать скорейшей смерти. Пока Карас предавался этим мыслям, тьма начала рассеиваться, и стали вырисовываться контуры окружающих предметов. Он понял, что освободился от цепей и, с трудом встав на ноги, осмотрелся. Заметив открытый проход, он тут же нырнул в него. Некоторое время Карас шел во мраке, то и дело спотыкаясь и содрогаясь от соприкосновения с мерзкими тварями, кишевшими в подземном туннеле. Наконец он ощутил дуновение свежего воздуха на обезображенном лице и понял, что выбрался на свободу. Увидев мерцание звезд Ориона на опаловом небе в конце туннеля, Карас понял, что скоро рассвет. Оказавшись на свободе, он побрел, шатаясь, по пустынному полю к реке Эврот.

Он встал на колени и промыл окровавленную глазницу, вздрагивая и постанывая от холодной воды. Когда раненый циклоп поднялся на ноги, лунный диск уже начинал бледнеть. Задыхаясь от боли и ярости, он простер кулаки к белокаменному городу, сиявшему в бледных лучах утренней зари. Затем он побрел к Тайгету. Величественная гора еще была окутана мраком, но тепло встретила его и укрыла в непроходимых лесах.

У Павсания более не было причин оставаться в Троаде, поэтому он решил вернуться, полагая, что у эфоров нет против него доказательств. Однако совершенно другой человек собирался предоставить эфорам сведения, которые они хотели заполучить и тщетно старались выведать у Караса. Об этом человеке они еще ничего не знали.

Эфоры думали, что Павсаний попытается связаться с Карасом через илотов, служивших в его доме: его слуг уже заставили сотрудничать с криптией путем шантажа и обещанных наград. За Клейдемосом тоже велось постоянное наблюдение.

Павсаний осознавал свое положение и чувствовал себя подобно льву в клетке. Все сторонились его, а с теми, кому доверял, он не мог встретиться. Он не хотел подвергать опасности Клейдемоса, которого преследовали шпионы криптии. Поначалу он решил покориться воле эфоров и старейшин и дождаться, когда обстоятельства снова изменятся в его пользу.

Однажды рано утром перед рассветом в дверь эфора Мнесиклеса постучали. Он открыл дверь и увидел молодого темнокожего иноземца, скрывавшего свое лицо под капюшоном. Молодой человек сказал, что хочет поговорить с эфором.

– Меня зовут Аргейлос, – сказал он, – я служил в Византии у царя Павсания. Я хочу рассказать тебе кое-что. Уверен, тебе будет интересно это услышать.

– Заходи. – Эфор закрыл дверь. Он пригласил гостя сесть, и молодой человек снял плащ с капюшоном: сомнений быть не могло – это был иноземец, скорее всего азиат. – У тебя греческое имя, – сказал эфор, – но ты похож на иноземца.

– Так и есть, – ответил юноша, – мое настоящее имя – Лахгал, я сириец. На протяжении многих лет я верой и правдой служил Павсанию, но теперь я здесь, чтобы донести на него. Я не шпион, поверь. Я человек, который желает отомстить за чудовищное вероломство. Вместо благодарности за мою верность царь попытался убить меня, чтобы его интриги с великим царем не раскрылись.

– Твое обвинение чрезвычайно серьезно, – сказал эфор. – Ты отдаешь себе отчет в том, что обвиняешь царя Спарты в государственной измене? Будь осторожен: если не сможешь доказать свои слова, ты рискуешь жизнью.

– Я докажу свои слова, когда пожелаешь, – ответил Лахгал.

– В таком случае правда должна раскрыться как можно скорее. А теперь расскажи все, что знаешь. Ты не пожалеешь о том, что помог раскрыть подлое предательство Павсания.

Лахгал рассказал все, что удалось увидеть и понять за годы жизни с Павсанием. О путешествии в Келайнай он рассказал так, чтобы снять с Клейдемоса все подозрения.

– Итак, ты хорошо знаком с Клейдемосом Клеоменидом, – сказал эфор, – нам известно, что Павсаний высоко ценит его и поручал ему важные дела.

– Я знаю его, – подтвердил Лахгал. – Я лично передавал ему указания царя, когда он командовал фракийским отрядом. Но он не имеет никакого отношения к предательству Павсания, это я знаю точно. Царь приказал ему отправиться со мной в Келайнай, чтобы изучить расположение персидских гарнизонов во внутренних областях страны. Предлогом для этого стала подготовка военной экспедиции, которая должна была отогнать персов за реку Галис. Истинная цель миссии была известна только мне: сообщить сатрапу Артабазу, что Павсаний готов выступить на Спарту и ждет денег и людей. Клейдемос должен был передать сообщение, что я шпион персов. Когда моя работа переводчиком подошла к концу, Клейдемос перестал нуждаться во мне, и ему приказали убить меня. Но я успел прочесть послание царя, пока Клейдемос спал, и скрылся.

– Что ж, – ответил эфор, – знай, что, будучи иноземцем, ты не можешь свидетельствовать против члена касты равных. Тем более против царя, хотя регентство Павсания заканчивается и царевич Плейстарх скоро достигнет половой зрелости. Нужно убедить Павсания сделать признание в присутствии граждан Спарты, которые смогут свидетельствовать против него. Вот мой план. На мысе Тенарон есть старое заброшенное здание. Сообщи Павсанию, что ты вернулся, и назначь ему там встречу. Он обязательно придет. Нужно заставить его признаться так, чтобы услышали свидетели, которые спрячутся за фальшивой стеной. Об остальном мы позаботимся сами. Теперь иди, тебе не стоит здесь задерживаться. Постарайся остаться незамеченным и не привлекай лишнего внимания. Ты получишь вознаграждение за свою службу. Равные не пользуются деньгами, поэтому я не могу заплатить сразу. Но я позабочусь и об этом: скажи, что ты предпочитаешь, афинское серебро или эвбейское… или, может быть, кизикены?

– Я делаю это не ради вознаграждения, – ответил Лахгал, – и я не возьму твои деньги. – Затем он встал, закрыл лицо и ушел.

Через три дня дома у Павсания обнаружилось письмо. Ни один из его слуг не заметил, как его принесли. Прочтя его, Павсаний пришел в ужас и смятение. Лахгал жив. Это могло означать только то, что Клейдемос либо обманул его, либо предал. Сперва мелькнула мысль убежать, но затем Павсаний понял, что побегом он лишь признает свою вину. Кто согласится предоставить убежище беглому преступнику, не имеющему власти? Уж лучше, решил он, встретить опасность лицом к лицу. Если письмо и правда написано Лахгалом (некие обороты в письме не оставили у Павсания сомнений в авторстве), то, может быть, получится заключить с ним сделку или хотя бы узнать, открыл ли он тайну кому-то еще. Павсаний отправился на назначенную встречу. Место было ему знакомо – старая полуразрушенная дозорная башня на самом краю скалы. Это было безлюдное и заброшенное место, которое постоянно продувалось ветрами.

Павсаний вошел, толкнув обветшалую дверь, и услышал в полумраке знакомый голос:

– Говорят, никто и никогда не возвращался из подземного мира, не так ли, Павсаний? И все же я здесь… Войди, не стой в дверях.

– Послушай… – сказал регент.

– Нет, это ты послушай, – ответил юноша и вышел из тени. – Сейчас я сильнее тебя.

Почти непроизвольно рука Павсания потянулась к эфесу меча.

– Безумец, – сказал Лахгал, – неужели ты думаешь, что я настолько глуп, что не принял мер предосторожности на случай, если ты вновь попытаешься убить меня?

Павсаний опустил руки и голову.

– Слушаю тебя, – сказал он покорно.

– Я попросил тебя прийти, потому что хочу понять, за что ты приговорил меня к смерти. Неужели за то, что я служил тебе верой и правдой, ухаживал за тобой, когда ты болел, всегда следовал за тобой словно тень, терпел твой разврат…

– Я думал, ты любишь меня, – перебил Павсаний.

Лахгал издевательски рассмеялся:

– Неужели ты так опустился? Ты прекрасно знаешь, что власть имущих и слуг не может связывать любовь, а лишь насилие и страдания. Так что не надейся, что можешь рассчитывать на мои чувства. Их и не было никогда. Я всего лишь хотел показать тебе, как истинную преданность можно обменять на будущую свободу. Это честный обмен между двумя мужчинами.

– Я был искренен, когда обещал тебе свободу, и я сдержу слово.

– Теперь-то я понимаю, – усмехнулся в ответ Лахгал, – о какой свободе шла речь: лишив меня жизни, ты освободил бы меня от всех мыслей и забот!

– Не смейся надо мной, – прервал его регент мрачным голосом, – выслушай меня. Я могу все объяснить, если пообещаешь вдуматься в мои слова и не станешь поддаваться обиде и гневу. Раз ты позвал меня, значит ты готов выслушать.

– Говори, – холодно ответил юноша.

– Я все расскажу, но сначала я хочу понять, почему Клейдемос предал меня.

– Должно быть, у тебя поистине мерзкая душа, – сказал Лахгал, – если ты видишь предательство даже там, где его нет. Клейдемос честно выполнил все твои приказы, все, кроме одного. Я прочел твой приказ, пока он спал, и сбежал. Не потому, что боялся, что он убьет меня: он хороший человек. Просто я не хотел испытывать его совесть. Оставим это, мне интересно другое.

После этих слов Павсаний успокоился: еще не все потеряно. Нужно было просто убедить Лахгала. Он продолжил речь, не ведая о том, что в эту минуту выносил себе смертный приговор.

– Я не желал тебе смерти, Лахгал, клянусь. Персы выдвинули мне такое условие: я не мог отступить, они могли заподозрить меня в чем-нибудь и сорвать все мои планы. Они вообще могли решить, что я враг. На кону были тысячи человеческих жизней, я не мог… Но ты должен поверить: я написал этот приказ против воли с невыразимой горечью в сердце. Может быть, ты терпел все эти годы в надежде обрести свободу. Но я любил тебя и не мог не проявить своей искренности. Скажи, мой юный друг, причинил ли я тебе хоть раз боль? Не старался ли я всячески помогать тебе, не делился ли я с тобой своей жизнью, планами, грезами? Ты тоже ввел меня в заблуждение, ведь я верил во взаимность наших чувств.

Лахгал смотрел на этого раздавленного человека, чья жизнь была во власти его врагов. Герой битвы при Платеях, греческий полководец… От него осталась лишь тень. Слова Павсания показались Лахгалу искренними, и в его сердце закралась жалость к этому человеку. Однако гнев и жажда мести завели Лахгала слишком далеко, и он не мог повернуть назад. Задуманное надлежало выполнить. Поэтому он ответил лживыми словами, и Павсаний ушел, сожалея о своем приказе убить Лахгала.

К вечеру царь вернулся в Спарту. По дороге он думал о том, как связаться с Клейдемосом и за раздумьями не обратил внимания на пятерых эфоров, стоящих у ворот Амикл в окружении двух дюжин вооруженных воинов. Когда он приблизился, обнаружилось, что ждали именно его. Эфор Эписфен, стоявший позади остальных, подозвал Павсания жестом, и тот понял, что все кончено. Он подстегнул коня в надежде ускользнуть, но один из солдат метнул копье, поразив животное в бок. Конь рухнул, а Павсаний, оказавшись на земле, встал и бросился бежать. Но преследователи не отставали. У Акрополя царь начал растерянно озираться в поисках убежища, но всюду встречал лишь неприязненные и безучастные взгляды. Все двери захлопнулись перед ним. И тогда он попытался укрыться в Медном доме, двери которого были открыты. Никто не посмел бы осквернить святыню. Задыхаясь, Павсаний затворил за собой двери и скрылся за алтарем. Эфоры не могли войти в храм, чтобы арестовать царя, поэтому они приказали замуровать дверь и снять крышу. Царь провел в храме несколько дней, страдая от палящего солнца и голода. С оголенных стропил за ним равнодушно наблюдали враги. Каждую ночь царь кричал и бранился, затем наступила тишина.

Тогда эфоры осознали, что, если Павсаний умрет в храме, он осквернит священное место, и решили открыть двери, чтобы вынести царя живым. Когда его вытащили во двор, все увидели, что от него остались кожа и кости. Павсаний дрожал от лихорадки, глаза его остекленели и обезумели, безудержно вращаясь во ввалившихся глазницах.

Лежа в дорожной пыли, он попытался поднять исхудалую руку, чтобы осыпать присутствующих проклятиями. Но силы подвели его, и он упал на спину, испустив предсмертный хрип.

Таковы были муки и смерть человека, который разбил армию великого царя при Платеях.

Глава 7. Святотатство

Поначалу совет эфоров и старейшин решил бросить тело Павсания в поток Кеадской пропасти, куда, по обыкновению, бросали предателей. Но эфор Эписфен, который втайне был другом регента, заметил, что Павсаний, хотя и нарушил приказы города и плел интриги с врагами, за пределами Спарты пользовался уважением как освободитель Греции от варваров. Упорствовать не следовало: смерть Павсания была достаточным наказанием, и его следовало похоронить по обряду. Собрание сочло предложение эфора мудрым, и Павсания погребли в доспехах и со всем оружием на том месте, где он испустил последний вздох.

Призрак Павсания еще долго тревожил жителей Спарты по ночам. Одни уверяли, что глубокой ночью из Медного дома доносились леденящие душу крики. Другие рассказывали, что после заката на седьмой день каждого месяца могила Павсания издавала глухой металлический звон, как если бы он бил своим оружием о стены гробницы. В связи с этим было принято решение обратиться к Дельфийскому оракулу, который дал такой ответ:

У богини меднодомной

вы забрали тело.

Чтобы успокоить гнев божества,

посвятите два тела в обмен на одно.

В доме совета долго обсуждали ответ оракула. Кто-то предложил принести в жертву двух илотов, но другие члены собрания возразили, что нельзя отвечать смертью на смерть и лучше найти другой способ возмещения ущерба. В итоге было принято решение соорудить две статуи и преподнести их в дар богине в ее храме. Таким образом, эфоры и старейшины сочли, что смогли усмирить гнев Афины с помощью двух статуй, созданных рукой человека.

Никто больше не вспоминал об этих событиях, и их отголоски со временем стихли, потому как человеческому разуму свойственно забвение. Но было предсказано, что кровь царя обернется проклятием для города.

Лахгал исчез так же, как появился, и никто больше о нем не слышал. Клейдемос не был в курсе всех событий, но приготовился к худшему, узнав, что Павсания заперли в Медном доме. Шло время, но к нему так никто и не пришел. Его единственной встречей с эфорами осталась та, на которую его пригласили вскоре после возвращения в город. В ходе этой встречи Клейдемос подробно рассказал о действиях во Фракии, а бойцы четвертого отряда, давно вернувшиеся в город, подтвердили его слова. Благодаря огромному авторитету своего имени Клейдемос избежал унизительных допросов. А если бы его все-таки спросили, слова воина было бы достаточно для того, чтобы ему безоговорочно поверили. Эфоры решили понаблюдать за Клейдемосом и подождать, не получится ли выдвинуть против него каких-либо обвинений. Из-за тесной дружбы с Павсанием и детства, проведенного среди илотов, они с подозрением относились к сыну Аристархоса, несмотря на его безукоризненное поведение.

Смерть регента лишила Клейдемоса последней надежды. План, о котором Павсаний рассказывал в Византии, казался теперь Клейдемосу далекой мечтой. Тогда этот план вернул ему желание жить и подарил цель, но эта цель упорхнула, оставив после себя ощущение пустоты. И все же Клейдемос понимал, что ему не удастся уйти из жизни. Если он снова избежал смертельной опасности, нависшей над ним после провала плана Павсания, то, вероятно, это означает, что он еще не выполнил своего предназначения. Поэтому Клейдемос решил жить достойно в своем нынешнем положении и ждать, когда наступит время для новых свершений.

Он не скрывал желания увидеть женщину, которая воспитала его на горе Тайгет и которую он считал матерью. Снова став полноправным хозяином дома Клеоменидов, Клейдемос получил разрешение на встречу. Эфоры сочли, что так им будет легче контролировать возможные связи Клейдемоса.

В начале зимы Клейдемосу разрешили уйти из сисситии, в которой он прожил несколько месяцев, следуя строгим правилам и воинской дисциплине. Теперь он мог позаботиться о доме и имуществе.

Однажды на рассвете Клейдемос покинул казарму в сопровождении илота и осла с вещами и оружием. Он шел от восточных ворот, медленно и осторожно осматриваясь. Клейдемос едва смог различить дом Клеоменидов, все еще окутанный ночной тьмой, с расстояния около десяти стадиев. Странное смешение чувств овладело Клейдемосом: ему предстояло вновь увидеть дом, где он явился на свет, дом, в котором на один краткий миг обрел родную мать Исмену. Вскоре туда приведут женщину, воспитавшую его, даровавшую ему материнскую любовь, которых лишила его родная мать. Сердце Клейдемоса разрывалось от мучительных сомнений: узнают ли его те, с кем он провел юность? Вернется ли он к ним когда-нибудь? Критолаос много лет тому назад завещал ему роль вождя, и в тайнике по-прежнему хранился величественный лук Талоса-Волка. В мрачном подземелье ждали своего часа доспехи царя Аристодема и его про́клятый меч. Но настанет ли когда-нибудь этот час?

До дома Клеоменидов, дома его родного отца Аристархоса уже было рукой подать. Впервые Клейдемос увидел отца в долине и не мог забыть боль, таившуюся в глубине его глаз, и полный отчаяния взгляд, который воин устремил на хромую ногу сына. Он вспомнил слова Периаллы, беглой пифии:

Дракон и волк с лютой ненавистью

рвут друг друга в клочья…

В ту звездную ночь у холмов при Платеях слова, произнесенные Бритосом… Волк с Тайгета и дракон из Клеоменидов… Но Аристархос мертв, Бритос мертв. Если дракон теперь не в нем, не в сердце Клейдемоса из рода Клеоменидов, тогда где же он? Не там ли, с волком из Мессении? Теперь эти два зверя свирепо сражались в его душе, не давая ему покоя… Сколько продлятся эти муки? Почему боги предначертали столь сложную судьбу мальчику-калеке?

Клейдемос заметил, что илот остановился перед воротами дома. Двор зарос бурьяном, ограда облупилась и осыпалась, на домашнем алтаре белели кости Меласа. Давно сюда не ступала нога человека…

– Ты знаешь, где похоронили мою мать Исмену? – спросил Клейдемос у илота.

– Да, благородный господин, – ответил слуга. – Она похоронена под теми кипарисами. – И он указал на простой каменный саркофаг посреди поля.

– Жди меня здесь, – приказал Клейдемос и направился к могиле матери.

В этот момент взошло солнце и залило светом всю долину, дом вышел из тени. Кипарисы начали слегка покачиваться под утренним ветерком. Клейдемос долго стоял у могилы с опущенной головой. Лучи солнца уже ярко освещали прозрачный воздух, и Клейдемос увидел надпись на могильном камне, частично заросшую мхом. Он подошел поближе, соскреб мох мечом и прочитал:

Исмена, дочь Евтидемоса,

супруга Аристархоса Дракона,

несчастная мать

двоих доблестных сыновей.

Боги позавидовали драгоценному дару,

который преподнес ей

Лев Спарты.

Клейдемос громко позвал илота, и тот примчался, привязав осла.

– Кто написал это? – спросил он и указал на камень.

Илот посмотрел и ответил:

– Господин, я поступил к тебе на службу, поскольку давно возделывал поля твоего отца Аристархоса, да воздадут ему честь. Старейшины позвали меня и моих товарищей для строительства гробницы. Я не умею читать, но хорошо помню, что здесь были только первые четыре строки. В этом я уверен. Если хочешь убедиться в моей искренности, можешь расспросить моих товарищей или обратиться к архивам совета. Там должна быть копия этой надписи, поскольку она была сделана за счет государства.

– Ты полностью в этом уверен? – спросил Клейдемос.

– Все было так, как я сказал, господин. Можешь сам убедиться в этом без труда.

– Спасибо, – ответил Клейдемос. – Теперь ступай, позаботься о доме и вещах, я скоро приду.

Слуга ушел, а Клейдемос остался у могильного камня. Сомнений быть не могло: три заключительные строки были добавлены позже. Во-первых, они были написаны другим почерком. Во-вторых, начальные строки располагались ровно посередине камня, а последние располагались настолько низко, что почти касались земли. В дополнительных расспросах не было нужды. Но кто же мог добавить эти строки? И что это за дар, о котором в них говорится? Может быть, в этих словах скрыто некое послание, возможно очень важное. Клейдемосу нужно было узнать, к кому оно обращено и что означает.

Он направился к дому, илот стоял в конюшне рядом с ослом. Клейдемос открыл тяжелую дубовую дверь, и та скрипнула ржавыми петлями. Перед ним предстала печальная картина запустения: с потолка свисала паутина, все вещи были покрыты толстым слоем пыли; несколько больших крыс разбежались в разные стороны при появлении человека. Статуи героев Клеоменидов тоже покрылись пылью и паутиной. Клейдемос прошел в остальные помещения и обнаружил комнату, которая когда-то, видимо, служила спальней его родителям. От большой старинной кровати остался лишь каркас из массивного дуба, а в матрасе и одеялах мыши устроили гнезда. В коридоре раздался звук шагов: слуга ждал указаний хозяина.

– Я желаю, чтобы дом убрали и привели в порядок, потому что я собираюсь здесь жить, – сказал Клейдемос и направился в атриум. – Когда все будет в порядке, я позову женщину, которая вырастила меня на горе Тайгет как сына твоего народа. Как тебя зовут? – спросил он пожилого слугу.

– Алесос, господин.

– Ты знаешь, о ком я говорю?

– Да, господин, ты говоришь о дочери Критолаоса. Твоя история хорошо известна в городе.

– Тем лучше, – продолжил Клейдомос. – Сегодня я буду ночевать в атриуме.

Клейдемос до позднего вечера работал вместе с Алесосом и остальными слугами, которых привели с полей. Когда стало темнеть, он развел огонь в середине атриума, зажег жертвенные лампы и почувствовал, что в старинный дом вернулась жизнь. Он сел у огня вместе со слугой, который его сопровождал.

– Сколько тебе лет? – спросил Клейдемос.

– Больше семидесяти, господин.

– Сколько лет ты служишь этому дому?

– С тех пор как родился, как и мой отец, и отец моего отца.

– Значит, ты много лет прожил с хозяином дома, Аристархосом.

– Да, господин. Когда я был молод и полон сил, я сопровождал его на войну в качестве личного слуги.

– Расскажи о нем… Каким он был?

– Он был великим воином, но не только; воинская доблесть – обычное дело в этом городе. Ваш отец был справедливым и щедрым человеком, поэтому он мог доверять нам.

Слуга встал, чтобы подбросить дров в огонь, затем снова сел и продолжил тихим голосом:

– Наш народ не любит спартанцев, господин…

– Знаю, Алесос, я жил среди твоего народа.

– Они как пустые панцири из железа и бронзы, у них нет души.

– Ты смелый человек, раз говоришь эти слова командиру четвертого отряда равных.

– Твой отец был настоящим мужчиной. Не было ни единого раза, чтобы его рука кого-то ударила или унизила.

– Что ты думаешь обо мне?

– Ты действительно хочешь знать, что я думаю?

– Да, говори свободно.

– Голос крови не смолкнет. Было написано, что ты вернешься туда, откуда начал свой путь. Только тебе ведомы тайны твоей души, но я чувствую, что наследие Критолаоса не утрачено. Угли долго тлеют под пеплом, и лишь глупцам кажется, что они угасли. Достаточно дуновения ветра – и пламя снова вспыхнет.

Клейдемос опустил глаза:

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, старик.

– Господин, среди слуг есть те, которые из-за бедности или страха стали глазами и ушами власть имущих и угнетающих наш народ; берегись их, я назову их имена. Что касается меня, знай, что я почитал Критолаоса так же, как любил твоего отца Аристархоса. Ты растение, пустившее корни на двух полях, и я с любовью возделывал каждое из них. Если хочешь, я могу доказать тебе. Ты правильно делаешь, заботясь о доме, в котором родился, и чтишь память своего отца, прославленного воина и несчастного человека. Может быть, твой путь еще скрыт от тебя. Лишь боги могут приоткрыть завесу над ним.

Клейдемос встал, чтобы помешать угли.

– Боги знают, каким путем нам суждено идти, – сказал он, глядя на ярко пылающее в очаге пламя. – Завтра ты поднимешься на гору и приведешь женщину, которая была мне матерью на протяжении двадцати лет. Ты скажешь, что все это время я думал о ней и только судьба разлучала нас, что я жду ее, исполненный сыновней любви.

– К рассвету я буду в пути, – сказал слуга и встал, – поэтому, с твоего позволения, я пойду спать.

– Ступай, – сказал Клейдемос, – и пусть боги пошлют тебе крепкий сон.

– И тебе того же, господин, – ответил старик и открыл дверь, чтобы уйти.

– Придет ли она? – спросил Клейдемос, не оборачиваясь, а как бы размышляя вслух.

– Придет, – ответил слуга и закрыл за собой дубовую дверь.

Клейдемос лег у огня и долго думал о матери, которая ждала его в хижине на горе, и о той матери, которая спала вечным сном в холодной могиле под черными кипарисами.

Он увидел ее издалека, сидевшую верхом на осле, которого Алесос вел за поводья. Клейдемос тут же узнал ее, бросил серп, которым косил сорняки во дворе, и бросился бегом, невзирая на хромую ногу, всегда дававшую о себе знать в плохую погоду. Даже самая пронзительная боль не смогла бы остановить его. Он поднял мать на руки и долго, крепко обнимал ее, не говоря ни слова. Алесос тем временем отвел осла в конюшни.

– Мама… – наконец вымолвил он. – Мама, какие у тебя… длинные и седые волосы.

Он погладил ее по голове, по лицу, а затем снова прижал к себе. Ее теплые слезы капали ему на лицо, и он услышал дрожащий голос:

– Сын мой, я благодарю богов за то, что они даровали мне этот день. С тех пор как ты ушел, по вечерам, закрывая дверь, я всегда смотрела на тропу, ведущую из долины, и надеялась увидеть тебя.

– Мама, – ответил Клейдемос. – Все вышло наоборот: тебе, старой и уставшей, пришлось ехать ко мне.

Он обнял ее, и они вместе направились к дому, вошли и закрыли дверь. Вдали от посторонних глаз они позволили чувствам, что копились в их сердцах на протяжении долгих лет, вырваться наружу. Они плакали, смотрели друг на друга и молчали.

Клейдемос заметил, что мать ни разу не назвала его Талосом, хотя он все время ожидал услышать это имя. Вместо этого она называла его сыном и, несомненно, вкладывала в это слово всю свою душу, так как оно было для нее дороже жизни. Однако имя Талос она хранила внутри себя, как память, которую ревностно оберегают. Клейдемосу хотелось задать ей много вопросов, но он пока не решался. Ему не терпелось узнать об Антинее и Карасе. Его так долго не было, и он даже не мог послать им весточку. Как могла память о Талосе сохраниться в сердцах людей, которых он любил? Мать заговорила первой, хотя он ни о чем не спрашивал.

– У тебя есть женщина? – спросила она.

– За годы моего отсутствия у меня было много женщин, но я не полюбил ни одну. Поэтому я одинок.

– Тебе почти тридцать, сынок. Ты знаешь обычай: равные, достигшие этого возраста, должны выбрать жену.

– Мама, я ни на миг не переставал любить Антинею, как я могу выбрать другую женщину?

– Послушай меня. Антинея принадлежит к нашему народу, и ты прекрасно знаешь, что…

– Где она? Мама, просто скажи, где она, я хочу знать.

– Зачем тебе? Ты сможешь сделать ее своей наложницей, но не женой. В городе не захотят, чтобы прервался род Клеоменидов. Поэтому тебе вернули отцовский дом, разве ты не понимаешь? Если ты не сделаешь выбор сам, старейшины выберут девственницу из знатной семьи, приведут ее в твой дом и сделают твоей женой. До этого ты сможешь посмотреть, если пожелаешь, как она тренируется в гимнастическом зале с обнаженными бедрами…

– Это невозможно… – нахмурился Клейдемос, – они не могут меня заставить…

– Ты прав, они не могут заставить тебя жениться, но все равно положат эту женщину тебе в постель, чтобы ты отложил семя Клеоменидов в ее чрево. О, сын, тебя так долго не было. Я понимаю, что ты знаком только с некоторыми обычаями этого города. Страх того, что число равных может уменьшиться, издавна преследует этот город. Некоторые спартанцы даже не знают имен своих отцов, хоть и видят их каждый день. Жены мужчин, не способных к деторождению, беременеют от знаменитых воинов, чтобы родить сильное и крепкое потомство. У нас так отдают кобылу самому сильному коню, чтобы укрепить породу лошадей. Город не допустит уменьшения числа равных и вымирания их семей, тем более во времена, когда уровень рождаемости падает. Поэтому ты не сможешь воссоединиться с Антинеей.

Клейдемос замолчал, и печаль наполнила его сердце. Этот разговор вдруг напомнил ему о том, что его жизнь проклята. Но если тогда во Фракии он решил покончить с собой, теперь он собирался бороться до последнего, не сдаваясь даже перед самыми непреодолимыми препятствиями.

– Мама, – сказал он, – расскажи мне все, что знаешь об Антинее. Даже если мне будет больно от этого. Что касается меня, я пойму, что нужно сделать, когда настанет время.

– Об Антинее я знаю лишь из рассказов Караса. Она живет с отцом Пелиасом в Мессении, примерно в трех днях пути отсюда. Пелиас уже стар и слаб, и Антинея – его единственная опора. Их хозяин Кратиппос умер три года назад, а сын его пал в бою, когда спартанцы воевали в Азии. Доходы от их хозяйства теперь достаются городу, но не исключено, что их позовут обратно и припишут другой семье. Антинея не забыла тебя и не вышла замуж. Любовь к отцу ее тоже удерживала, ведь если бы она последовала за мужем, оставив все хозяйство на слабом и старом Пелиасе, его бы выбросили на улицу и он умер бы в нищете.

– А Карас? Расскажи о нем. Где он сейчас? Когда ты его видела в последний раз?

– Карас был мне опорой все эти годы, хотя временами он исчезал на долгое время. Но это не создавало для меня трудностей: жители горы помнят Критолаоса, и я никогда ни в чем не нуждалась. К сожалению, три месяца назад Карас снова пропал, и с тех пор никто его не видел. Я расспрашивала пастухов и крестьян, которые иногда поднимаются из долины, но им тоже ничего не известно. Поначалу я не тревожилась, потому что уже бывало, что Карас уходил из хижины возле верхнего ручья. Но потом я стала беспокоиться, потому что, когда он уходил надолго, он всегда предупреждал меня.

– Он знал о моем возвращении? – спросил Клейдемос, внезапно нахмурившись.

– Знал и говорил об этом. Он заявил, что если потребуется, то перевернет вверх дном весь этот город, лишь бы увидеть тебя.

– Да, он был на это способен, – сказал Клейдемос с улыбкой. – Не понимаю, куда он мог подеваться. Сейчас я запутался, и мне надо поразмыслить. Еще с детства мне приходилось иметь дело с самыми загадочными происшествиями. Все началось в ту ночь, когда Критолаос повел меня в лес… Тебе ведь известно, мама, куда он водил меня?

Женщина кивнула, не поднимая глаз.

– Удивительно, что сам Критолаос никогда не говорил со мной открыто, не говорил, чего он хочет от меня на самом деле. Когда он умер, появился Карас. Он всегда был мне очень дорог и, как Критолаос, стал моим учителем. Сколько раз он указывал мне путь, но ни разу не говорил, куда этот путь ведет, куда именно. Мама, я не знаю, кто он на самом деле. Но мне точно известно, что Критолаос говорил с ним перед смертью. Карас знает тайну про́клятого меча, он знает, где хранится оружие царя Аристодема. Настало время самому определить судьбу, и, когда Карас вернется, все станет ясно. Наконец я получу ответы на все вопросы, над которыми мучился годами, копаясь в прошлом, припоминая взгляды, слова, выражения. Может быть, даже ты, мама, утаиваешь от меня то, что мне необходимо узнать.

– О нет, сынок, я всегда тебе говорила все, что знаю. И сейчас все рассказала. В нашем народе важные решения принимают мужчины, а не женщины. Мужчины занимаются всем, что связано с общим благом. Я надеюсь, что Карас вернется, и тогда мы поймем, что нам делать.

– Мама, – сказал Клейдемос, – десять лет назад я покинул гору и начал искать свой путь. Но, увы, судьба не была благосклонна ко мне. Зато я смог обнаружить нечто иное, и многое открылось моему взору. Теперь мне известно, что человек, бросивший меня в детстве, любил меня, невзирая на законы города. Брат Бритос в душе был искренним и великодушным человеком и тоже любил меня. Я познакомился с Павсанием – одним из величайших людей Эллады – и с его великой мечтой. Вместе с ним я уверовал в возможность сохранить спартанскую кровь и освободить народ Критолаоса от многолетнего ига рабства. Но сейчас я растерян и чувствую себя одиноким. Я не знаю, кому из равных можно доверять, и не уверен, могу ли доверять илотам этого дома. Мне стало известно, что некоторые из них – то ли из-за нужды, то ли под давлением – следят за мной и докладывают о моих действиях эфорам и старейшинам. Мама, теперь, когда ты рядом, скажи, кто среди горцев поддерживает меня и кто против меня…

– Мне трудно ответить, сынок, – сказала женщина, – вероятно, некоторые илоты любят Талоса-Волка, но ненавидят Клейдемоса-Дракона…

Клейдемос встал и пристально посмотрел на нее:

– Я всего-навсего тот, кто я есть, мама! Боги пожелали, чтобы я родился дважды, имел двух матерей, носил два имени и был сыном двух враждующих народов. Но я больше не стану плакать и склонять голову. – Глаза его блестели под нахмуренными черными бровями, голос был тверд и непреклонен. – И боги должны указать мне путь! Что касается людей: те, кто знают меня, знают, что я неспособен на лицемерие и предательство. И знают, что я прошел через многие испытания и не боюсь смерти. Просто скажи, кого я должен остерегаться и с кем могу говорить открыто, кому могу доверять. В доме есть слуга, его зовут Алесос.

– Я знаю его, ты можешь ему полностью доверять. В ночь, когда члены криптии напали на наш дом, он предупредил нас. Это он помог Карасу украсть доспехи твоего отца, чтобы передать их Бритосу. Сегодня он один из старейшин нашего народа, и люди прислушиваются к его словам.

– Он сказал, что верой и правдой служил Аристархосу, и мне кажется, он любил его.

– Ты можешь ему верить; он мудрый человек, ценит мужество и доблесть, где бы они ни встречались. Может быть, он понимает тебя лучше, чем кто-либо, ведь он хорошо знал Критолаоса и Аристархоса.

– А ты, мама, можешь ли ты понять меня?

– Богам не было угодно, чтобы из моего чрева вышел плод, – ответила она и подняла седую голову, – но ты – мой сын… ты – мой сын… – И она посмотрела на него серыми, мокрыми от слез глазами.

Короткий зимний день близился к концу. Тень горы, словно рука великана, накрыла дом Клеоменидов, вытянулась над равниной, сгустилась над крестьянскими домами, соскользнула к ледяным водам реки Эврот и вкралась между белыми домами непобедимой Спарты, пока наконец не окутала Акрополь и могучие стены Медного дома.

Офицер криптии осматривал своих людей при лунном свете – пятьдесят вооруженных всадников, готовых к быстрым и решительным действиям. Этой ночью все старейшины илотов гор и равнин договорились о встрече на покинутой маслобойне возле мыса Тенарон. Туда же должен был явиться илот, которого он пытал и которому выжег глаз в подземельях зала совета. У криптии был приказ убить всех, потому что илоты готовили восстание. Никто не должен был уцелеть: утратив разом всех своих старейшин, рабы поймут, что надежды на свободу у них быть не может. Они в рабстве навеки.

Офицер подал сигнал и пронесся галопом по темным улицам города. Вскоре он выехал с отрядом всадников на дорогу к Амиклам. Около полуночи они достигли подножия холма с заброшенной маслодельней и остановились. Все складывалось как нельзя лучше, даже луна спряталась за облаками. Его люди без труда подкрались к постройке и окружили ее. Но когда офицер дал приказ к нападению, залаяла собака, потом еще одна, и скоро все окрестности огласились яростным лаем. Оказалось, что илоты привели с собой пастушьих собак, которые подняли тревогу. Испуганные лошади забили копытами и понеслись в разные стороны. Всадники, застигнутые врасплох, не смогли их удержать.

– Отпустите коней! – приказал офицер. – Потом отловим их. Вперед, илоты не должны уйти!

Тем временем илоты поняли, что им грозит опасность, и покинули здание с противоположной стороны. Они стали искать убежища, однако местность была пустынной и голой – каменистая равнина у морского берега, обдуваемая со всех сторон ветрами. Неподалеку, на самом краю мыса, стоял храм Посейдона Эносигея – бога морей, которому молились моряки, огибая скалы мыса Тенарон. Беглецы попытались найти укрытие на священной земле храма, но им и это не удалось: солдаты криптии поспешно окружили небольшое пространство перед колоннадой храма.

Тогда илоты пошли к алтарю и сели на него, молясь и доверяя богу свои жизни. Спартанцы остановились в растерянности и повернулись к офицеру, но тот выхватил меч и отдал приказ нападать. Воины бросились на беззащитных жертв и стали рубить их на куски: мечи рассекали тела, ломали кости, пронзали сердца. Кровь лилась струями, пропитывая священный камень алтаря. По колоннаде храма разносились отчаянные крики и проклятия, вперемешку с бешеным воем собак и диким ржанием коней, которые в ужасе умчались в ночную тьму.

Офицер вошел в храм. Через несколько минут он вышел с двумя горящими факелами и осветил поляну. Сцена, представшая перед ним, была настолько чудовищной, что он – давно привыкший к виду крови – почувствовал приступ тошноты. В кромешной тьме его люди наносили удары не с точностью воинов, а с жестокостью мясников. Он отвернулся от кровавой бойни и приказал людям уходить. Площадь перед храмом вновь погрузилась в тишину, и лишь два брошенных на землю факела с шипением отбрасывали колеблющийся свет.

На месте кровавой бойни возникла черная фигура; угасающее пламя осветило бородатое лицо, сжатые челюсти, страшно нахмуренный бычий лоб, а под ним – один-единственный глаз, который свирепо бросал зловещие взгляды, напоминающие искры догорающего костра.

В ту ночь на горе долго выли волки. Жители Тайгета удивились, ведь время спаривания еще не наступило. Но старики, проснувшись от этого заунывного хора, ощутили холод в сердцах и горько заплакали в темноте, почувствовав, что великое горе обрушилось на их народ.

Глава 8. Антинея

Алесос, совершенно удрученный, зашел в дом, чтобы известить хозяина о кровопролитии, учиненном спартанцами на Тенароне. Но Клейдемоса не оказалось дома: он уехал в Мессению до рассвета, и гнедой конь, которого он привез из Азии, исчез из конюшни. К этому часу Клейдемос миновал Селласию, пересек северные отроги Тайгета и спустился по западному склону горы, направляясь к дороге, ведущей в деревню Фурия.

Весь день он провел в пути, делая лишь короткие остановки для отдыха, чтобы немного пройтись пешком и размять ноги. Небо хмурилось, ветер гнал огромные темные тучи к Мессенскому заливу. Перед Клейдемосом раскинулась холмистая местность. Вершины холмов то плавно возвышались, покрытые лесами или голым камнем, то расступались, открывая небольшие долины. Время от времени на пути встречались пастухи, и Клейдемос расспрашивал их о дороге, перекидываясь парой слов. Их диалект был схож с диалектом илотов Тайгета.

Он сделал короткую остановку, чтобы передохнуть и подкрепиться в тени скалистого склона. Клейдемос съел кусок хлеба и немного сушеного инжира, пока конь мирно пасся на пожелтевшей лужайке. Затем они продолжили путь, держась западного направления. К вечеру небо нахмурилось, предвещая скорый дождь, и Клейдемос решил позаботиться о ночлеге. На опушке возле ручья его взгляд упал на скромный деревянный дом, окруженный забором. Должно быть, здесь жил пастух из илотов. Клейдемос повернул коня в сторону домика.

Когда он подъехал, во дворе залаяла собака, и Клейдемос сошел с коня, чтобы посмотреть, не выйдет ли кто. Из трубы валил дым: значит, хозяин дома и развел огонь. Дверь отворилась, из дома вышел пожилой, но бодрый мужчина в длинном шерстяном хитоне. Клейдемос шагнул вперед и сказал:

– Здравствуй, друг, меня зовут Клейдемос, я странник. Сумерки застали меня здесь, мне негде ночевать, и я боюсь, что пойдет дождь; я прошу разрешения переночевать в твоем доме и немного сена для моей лошади.

– Ты прав, – ответил человек, – скоро пойдет дождь и, может быть, выпадет снег. Подойди, незнакомец.

Клейдемос протянул руку и заметил, что глаза мужчины остановились на копье, воткнутом в стремя.

– Откуда ты? – спросил хозяин и впустил его в дом.

– Из Мегары. Я направляюсь в Фурию, чтобы купить шерсти.

Мужчина предложил сесть.

– У меня мало еды, – сказал он, – но если пожелаешь разделить со мной мой ужин, я буду этому рад.

– Я с удовольствием поем с тобой, – ответил Клейдемос. – И у меня есть кое-что в сумке, – добавил он и положил на стол хлеб, оливки и сыр.

– Что ж, – ответил мужчина, – устраивайся поудобнее и грейся у огня. А я займусь твоим конем, он, наверное, тоже устал и проголодался.

Клейдемос осмотрелся. Обстановка была бедной, из мебели были только стол и две табуретки. В углу лежали инструменты: мотыга, грабли, мешок с ячменем. На столе в деревянном блюде лежали коренья, приправленные уксусом и солью, два яйца, рядом стоял глиняный горшок с водой. Очевидно, жизнь хозяина дома была трудной. Клейдемос услышал, как он возится в сарае, затем дверь отворилась, и хозяин вошел, потирая руки.

– Так я и думал, – сказал он, – пошел снег. Надо подбросить дровишек в огонь.

Он взял охапку веток и бросил их в очаг. Пламя вспыхнуло, затрещало, и в комнате стало теплее. У пастуха не было масляной лампы: разве мог человек, у которого не было масла на столе, позволить себе жечь его?

Они уселись за стол, и Клейдемос взял несколько кореньев в знак благодарности хозяину и предложил свою еду. Пастух отведал ее с большим удовольствием.

– Могу я узнать твое имя? – спросил Клейдемос.

– Меня зовут Басиас, – ответил пастух. – Извини, что сам не представился. Видишь ли, здесь не ходят странники, и я не привык принимать гостей.

– Ты не боишься жить здесь совсем один? – спросил Клейдемос.

– Чего мне бояться? Ворам нечего брать. Стадо принадлежит моему хозяину-спартанцу, а у спартанцев никто не посмеет воровать. Расскажи о себе: у тебя есть конь и копье. Ты, наверное, из знатной семьи.

– Тебе показалось странным, что купец разъезжает на коне и вооружен копьем. Но копье и конь позволяют мне заработать на хлеб. Много лет я был наемником в Азии, но однажды выпал из седла и повредил ногу. Тогда я решил уйти со службы и начал заниматься мелкой торговлей.

– Не рано ли, – спросил Басиас, – ты покупаешь шерсть? Овец будут стричь через два месяца, а может быть, и через три, если погода не наладится.

– Верно, – ответил Клейдемос, – но я решил приехать пораньше, чтобы договориться о более выгодной цене. А еще мне нужно встретиться с человеком по имени Пелиас. Может, ты знаешь его?

Мужчина оторвался от еды и с удивлением посмотрел на гостя.

– Пелиас? Я знаю илота с таким именем. Он живет на расстоянии одного дня пути отсюда.

– День пути? – переспросил Клейдемос. – Наверное, это он. Если погода не наладится, я попрошу у него ночлега завтра. Я могу заплатить.

– Да, – сказал Басиас, вытер бороду и стал собирать крошки со стола, – думаю, так будет лучше. Если пойдешь дальше по этой же дороге, вечером будешь у его дома. Твоя лошадь не сможет бежать по снегу. Если не собьешься с пути, будешь у него через несколько часов после заката. Скажи, что тебя послал пастух Басиас и ты был моим гостем: он с радостью примет тебя. Дай ему что-нибудь, если сможешь, – он очень беден.

– Он живет один, как и ты?

– Нет, у него дочь, которая помогает ему, если я не ошибаюсь. Но дела у него плохи. Помоги им, если сможешь.

Он встал подложить дров в огонь, а затем вышел за соломой для постели гостя.

– Это все, что у меня есть, – сказал он, расстилая солому на настиле, – тебе придется спать на очень бедной постели.

– Не беспокойся, – ответил Клейдемос, – я был солдатом и часто спал на голой земле. Это хорошая сухая солома, мне будет удобно. А ты где будешь спать?

– В хлеву, с овцами.

– Нет, я не дам тебе уступить мне свое место. Я пойду в хлев.

– Дело не в этом. Здесь хватит места для нас обоих, но сегодня я собирался ночевать в конюшне. Боюсь, что могут подкрасться волки из округи.

– Тогда другое дело, – сказал Клейдемос, – но, если понадобится помощь, разбуди меня… У меня есть копье, я помогу тебе.

– Благодарю тебя, гость, – сказал Басиас, – обязательно позову. Желаю спокойной ночи.

– И тебе доброй ночи, – ответил Клейдемос.

Он проводил пастуха до дверей и увидел, что кругом все засыпало снегом, и снег продолжал валить густыми хлопьями. В его слабом свечении можно было различить двор и деревянный сарай с соломенной кровлей – навес над скотом. Басиас пошел к нему, оставляя глубокие следы в снегу, отворил дверь сарая, откуда доносилось блеяние овец, и затворил ее за собой.

Клейдемос постоял, глядя на падающий снег, и ему вспомнились длинные фракийские зимы, их бесконечная тоска и одиночество, долгие походы по глубокому снегу в тяжелых доспехах, превращающихся в ледяной панцирь прямо на теле; набеги на беззащитные деревни, крики женщин, пожары, грязь, кровь. Теперь снег, который тихо ложился на землю и укрывал ее белым одеялом, представлялся Клейдемосу не столько воплощением умиротворения, сколько знаком того, что в душе тоже воцарился покой, затянулись глубокие раны, стихли стоны, развеялся страх. Все бело вокруг…

Из хлева доносилось слабое блеяние: прижимаясь к материнской шерсти, ягнята мечтали о зеленых цветущих лугах. В стойле огромный баран с изогнутыми рогами втягивал воздух, пытаясь уловить запах хищника, запах волка.

Клейдемос закутался в плащ и собрался было вернуться в дом. Но вдруг послышался хруст ветки. Он стал всматриваться в темноту, так ничего и не увидев. Может быть, показалось? И вдруг на другом конце двора сверкнули два желтых огонька, и Клейдемос заметил приближавшегося волка. Это был большой самец с серебряной шерстью. Клейдемос пожалел, что не захватил копье, но не сдвинулся с места. Он стоял и смотрел прямо в сверкающие глаза хищника. Зверь подошел еще ближе и остановился всего в паре шагов. Он поднял голову, чтобы обнюхать Клейдемоса, опустил хвост, коснувшись снега, а затем повернулся и скрылся в вихре снежинок. Удивительно, почему собака не залаяла, а овцы не заблеяли?

Клейдемос закрыл дверь и устроился у очага. Голубоватое пламя мирно переливалось среди догоравших углей, слегка присыпанных золой. Подбросив еще немного хворосту, он лег и укрылся плащом. Тепло разлилось по его телу, глаза сомкнулись. Он почти заснул, когда раздался внезапный вой. За ним последовал другой, более протяжный и отдаленный. Но собака продолжала спокойно спать, свернувшись калачиком под навесом, спали и ягнята, уткнув головки в шерсть матерей, спал и баран с закрученными рогами.

Клейдемос проснулся посреди ночи от холода. Огонь в очаге погас, и ветер ворвался в комнату через щели в стенах. Он раздул огонь, подкинул хвороста, и пламя снова разгорелось. Когда он уже почти заснул, дверь сарая заскрипела и собака заскулила, будто приветствуя кого-то. Клейдемос подошел к полуоткрытой двери и увидел, что человек в черном плаще вошел в сарай. Клейдемос тихо вышел, подкрался к стене сарая, обращенной к дому, и посмотрел в щель между бревнами. В сарае горела маленькая коптящая лучина.

Мужчина в плаще сказал:

– Басиас, мы принесли тебе дурные вести. Вожди нашего народа собрались на старой маслодельне на Тенароне, но их окружили солдаты криптии. Тогда вожди нашли убежище за оградой храма Посейдона, но говорят, что спартанцы не проявили уважения к святыне и зверски убили всех наших вождей прямо на алтаре, где все они собрались. Теперь нечего и думать о восстании. Мы предупредили тебя, чтобы ты передал остальным. Сейчас нельзя рисковать, придется подождать, когда наступит более подходящее время.

Басиас опустил голову, словно оглушенный сильным ударом.

– Никто не уцелел? – спросил он после долгого молчания.

– Никто, – ответил его собеседник. – Нашим людям разрешили похоронить тела.

– Даже… Хранитель?

– Нет, его тела там не было. Возможно, ему удалось сбежать, или, может быть, он пришел, когда остальные были уже мертвы, и скрылся.

– Спартанцы могли спрятать его тело. Никто не видел его после этого?

– Никто. Но зачем было прятать тело? Незачем. Нет, он, скорее всего, жив и, возможно, где-то прячется. Нас кто-то предал, и, наверное, он никому не доверяет. Но он обязательно вернется и скажет, когда настанет время отомстить и, возможно… обрести свободу.

Собеседники замолчали, а Клейдемос, потрясенный услышанным, дрожал от волнения и возмущения, не чувствуя холода. Тучи рассеялись, на чистом небе ярко сияли звезды.

– У тебя в доме кто-то есть, – сказал один из прибывших. – Мы видели дым и мерцание огня в очаге.

– Да, – ответил Басиас, – это путник, который попросился переночевать у меня. По его словам, он купец из Мегары, бывший наемник из Азии. Но он показался мне странным: у него нет мегарийского акцента, у него, скорее, лаконский выговор.

– Будь осторожен, сейчас кругом полно шпионов криптии. Спартанцев одолела подозрительность, и они убивают всякого, кто покажется им мятежником.

– Во имя богов! – воскликнул Басиас. – Если все это правда, то я убью его. Меня не остановит закон гостеприимства, раз спартанцы не уважают ограду святилища Посейдона.

– Нет, Басиас. Кем бы ни был этот человек, ты не можешь поднять на него руку. Пусть спартанцы пятнают себя святотатством и вызывают гнев богов. Если он действительно шпион криптии, тебе будет непросто убить его, и, даже если удастся, месть Спарты лишь обрушит больше горя на нашу землю. Прощай, Басиас, и да хранят тебя боги.

Человек встал и поплотнее закутался в плащ. Клейдемос вернулся в дом, заметая следы на снегу концом хламиды, едва успев закрыть за собой дверь.

Двое мужчин вышли во двор и молча зашагали по снегу, направляясь к дороге, ведущей на восток. В конюшне погас свет. Клейдемос лег. Он был настолько подавлен, что не мог заснуть от нестерпимой боли. Ему слышались слова этих людей, он представлял себе кровопролитие, крики, предсмертные муки, кровь, стекающую на алтарь… И еще одна мысль не давала ему покоя: кого Басиас назвал Хранителем? Клейдемос никогда не слышал этого слова из уст Критолаоса и не говорил с ним об этом человеке. Но в глубине души он чувствовал, что эту тайну придется разгадать.

Он долго ворочался в постели, но потом его мысли вернулись к Антинее и перед внутренним взором предстал ее образ. Наконец сон одолел Клейдемоса, унес боль из его сердца и избавил утомленное тело от усталости.

Ветер разогнал тучи, и семь звезд Большой Медведицы засияли над холмами Мессении.

Клейдемос действительно не сбился с пути, потому что, несмотря на то что дорога была покрыта снегом, она пролегала через долину и свернуть с нее можно было, лишь поднявшись на прилегающие холмы. Он двигался гораздо быстрее, чем ожидал. Ближе к морю снега было гораздо меньше, чем на вершине холма. После захода солнца он, голодный и уставший от безостановочной езды, оказался вблизи дома, в котором должен был жить Пелиас.

Он свернул с дороги и направил коня вверх по холму. Наконец он увидел поляну, на которой располагался небольшой домик, окруженный загонами для животных. На востоке раскинулась оливковая роща, а также небольшой виноградник из сотни деревьев. Но уже смеркалось, и рассмотреть подробности было трудно. Клейдемос взглянул в сторону дома и заметил, что из трубы поднимался дым, – наконец-то он добрался! Скоро он постучится в дверь, и сердце подскажет правильные слова. Он ощутил, как оно замерло в груди.

Он войдет с вечерним ветром, с ушедшими годами за плечами, с душой, растерзанной сомнениями. Как волк войдет он, голодный и холодный… Клейдемос погладил коня, и тот выпустил облачко белого пара из ноздрей, покрытых инеем. Земля замерзла, от холода немели руки и ноги. Клейдемос пришпорил гнедого, и животное спустилось на поляну. Во дворе была собака, которая, завидев незнакомца, громко залаяла. Когда Клейдемос уже зашел во двор, дверь открылась, и он увидел чью-то фигуру в дверном проеме… Антинея… Он увидел ее черный силуэт на фоне красного света огня в очаге. Не было видно ни лица, ни глаз… Прижимая к груди шаль, она подняла голову, чтобы вглядеться в темноту. Ее взору предстал неподвижный всадник верхом на замерзшем коне.

Собака перестала лаять, и все вокруг погрузилось в глубокую тишину. Женщина испугалась при виде темного рыцаря с копьем и не осмелилась произнести ни слова. Вдруг она услышала низкий, почти грубый голос:

– Антинея.

Голос тут же погас, подобно молнии в черной туче. Антинея сделала шаг вперед, а из дома послышался дрожащий голос отца:

– Там кто-то есть… Кто там?

Она смотрела внимательно, стараясь разглядеть лицо, а он опять позвал ее:

– Антинея!

У нее замерло сердце и подкосились колени.

Когда всадник спешился и направился к ней, его осветил луч тусклого света очага, пробивающегося на улицу.

– Мне холодно… – раздался голос из дома.

Она пристально смотрела на него, трепеща как лист: щетинистое лицо, обрамленное черной бородой, блестящие глаза, хмурый лоб… Морщины вокруг глаз и глубокая складка, словно шрам, возле уголков рта. Но в глазах сквозь пелену слез сиял огонь, как в тот далекий день в долине, когда он смотрел ей вслед и прощался, размахивая руками навстречу уходящему солнцу.

Она стояла молча, боясь шелохнуться. Он подошел и позвал:

– Антинея! – более глубоким и звучным голосом.

И когда пламя очага озарило его, она оторвала руки от груди и протянула к его лицу. Лишь когда она прикоснулась к нему, слезы хлынули из ее глаз.

– Это ты, – сказала она, дотрагиваясь до его глаз, лба, шеи. – Ты вернулся… вернулся ко мне. – Ее голос дрожал все сильнее, она разразилась слезами и как безумная повторяла: – Ты вернулся.

Увидев, что она вот-вот потеряет сознание, Клейдемос обнял ее, накрыл плащом и прижал к себе. Он стоял на снегу и тихо плакал. Ночной ветер трепал его волосы, студил слезы на лице, но он ничего не замечал. Он слышал лишь биение сердца Антинеи, и этот стук возвращал ему жизнь, которую он считал безвозвратно утраченной. Когда же он наконец выпустил ее и приподнял ее лицо, то увидел, что годы не оставили следа в этом пламенном взоре, будто само время остановилось. Это был тот самый взгляд, который он запомнил навсегда, взгляд, которым богиня соблазнила его темной ночью на далеком Кипре. Свет, который он столько раз искал в глазах женщин Азии и Фракии, прозрачный, словно родниковая вода, свет далекой весны, теплой и цветущей, горячий, как солнечный луч…

Он обнял ее и повел в дом. У огня сидел старик, укутанный в одеяло; он поднял седую голову и замер от увиденного. Ему показалось, что слабые глаза обманули его, и, только услышав голос дочери: «Он вернулся», – он поднял свои костлявые руки и пробормотал:

– Бессмертные боги! О бессмертные боги! Спасибо вам за то, что вы утешили вашего старого слугу.

Они закрыли дверь, Клейдемос забыл привязать коня, но он сам нашел укрытие под навесом конюшни. Робкое блеяние ягнят не тревожило гордое животное, привыкшее к свисту стрел и грозному звучанию военного горна. Наутро хозяин вернется с блестящим копьем в руках и ласково погладит его светлую гриву.

Клейдемос стал рассказывать Пелиасу и Антинее обо всем, что произошло за долгие годы его отсутствия. Наконец он заметил, что старик устал. Тогда он взял его на руки, отнес в комнату и уложил в постель. Пелиас так исхудал за эти годы, что Клейдемосу показалось, что он несет ребенка. Укрывая его, он подумал о трудностях, которые выпали на долю Антинеи: ухаживать за немощным стариком, выполнять одной тяжелую работу в поле… Он бережно закрыл за собой дверь в маленькую комнату и подошел к огню. Антинея тем временем подбросила дров в огонь и задула лампу.

– Ты верила, что я когда-нибудь вернусь? – спросил он вдруг.

– Нет. Я, конечно, очень хотела верить, но не решалась об этом думать, чтобы не страдать напрасно. У меня и без того тяжелая жизнь. Раз в год к нам приезжал Карас, особенно во время сбора урожая, и освобождал меня от самой тяжелой работы. Мы часто вспоминали тебя, вспоминали времена, когда все вместе жили на горе.

– Ты знала, что я вернулся в Спарту?

– Нет. Вот уже почти год как я не видела Караса.

– Я вернулся в конце лета и живу в доме Клеоменидов.

– Теперь ты… спартанец.

– Это я, Антинея, и я вернулся к тебе.

Антинея встала и, не отрывая от него взгляда, развязала шнуровку на плечах. Ее платье соскользнуло на пол, и она развязала пояс, которым опоясывала талию.

– Говорят, у женщин Азии тела гладкие, как мрамор, и они благоухают цветочными духами, – сказала она и опустила голову.

Но Клейдемос уже обнял ее с несокрушимой силой, опустил на бычью шкуру, которая лежала перед очагом, и целовал с бесконечной нежностью и трепетом, как в тот далекий первый раз, когда понял, что любит ее. И только когда душа его насытилась, а поясница устала, он предался сну, положив голову ей на грудь.

Антинея долго смотрела на него и гладила его волосы. Она не могла налюбоваться. Его лицо, опаленное солнцем и обветренное морозом долгих зим, осунувшееся из-за боли и страданий, не было похоже на тот образ, который она так часто вспоминала. Но все равно это было то лицо, которое она давным-давно полюбила навеки. Неужели наступило время вновь почувствовать себя живой? Может быть, эта встреча останется лишь вспышкой, которая осветит ее жизнь лишь на мгновение, а затем погрузит обратно во тьму? Он, конечно, уедет… Но вернется ли? Антинея не могла знать о том, что думают боги, решая судьбы людей. Но она точно знала, что ждала этого момента больше всего на свете, и продолжала без устали смотреть на любимого.

Порою ночь бывала для нее бесконечной и мучительной. Она часами лежала без сна и ждала, когда дневной свет избавит ее от темных призраков; а теперь ей хотелось, чтобы эта ночь не заканчивалась никогда, ведь солнце уже было в ее объятиях: она ощущала его тепло и жизненную силу.

Она думала и о том, что он овладел ею, оставив семя в ее чреве. Сердце наполнилось страхом: разве он не думал о том, что, если родится сын, на него ляжет то же самое проклятье: он будет сыном Спарты и в то же время сыном рабов. Или же он забыл обо всем, как и она, отдавшись неукротимому желанию? Конечно, скоро наступит весна, подует теплый ветер и в полях вырастет горькая полынь. От ее листьев в чреве начинаются сильные спазмы и зародившаяся в нем жизнь засыхает… Но Антинея не собиралась этого делать.

Ее отец Пелиас был очень слаб и стар, и она не знала, что уготовила ей судьба. Но жевать горькие листья полыни она не станет… Она снова посмотрела на лицо Клейдемоса, на его лоб и руки. Она всей душой надеялась, что больше никогда не расстанется с ним. Антинея думала о лугах на горе Тайгет, которые скоро покроются весенними цветами, о ягнятах на высоких пастбищах и о зрелой пшенице в долине. Она и не догадывалась, что сон уже овладел ею и что это было лишь видением, а сама она мирно спала на бычьей шкуре.

Глава 9. Эносигей

– Не возвращайся той же дорогой, – сказал Пелиас. – На перевале сугробы еще глубже, вряд ли сможешь там пройти. Лучше ехать по дороге на восток, в сторону реки Пармисос; потом следуй вдоль долины до развилки. Поверни направо в сторону Гатеи и Белемины. В Белемине ты окажешься приблизительно через два дня. Направляйся в сторону Кариста, что в долине реки Эврот. Поверни на юг, и через день ты будешь в Спарте. Мы с нетерпением будем ждать известий от тебя и сами постараемся хоть что-то сообщить о наших делах. Пусть хранят тебя боги и пусть они помогут тебе во всем. Ты даже не представляешь, как утешил нас.

– Я пошлю кого-нибудь из своих людей, чтобы помочь с весенними работами, – сказал Клейдемос, надевая плащ. – Надеюсь, деньги, которые я оставил, позволят вам не терпеть нужду. Когда приеду в Спарту, я узнаю, что произошло в мое отсутствие, и подумаю о том, как вернуть вас. Может быть, эфоры разрешат мне поселить вас на моих землях. Надеюсь, что разрешат, если я попрошу их и заплачу необходимую сумму в городскую казну. Все изменится, когда мы будем рядом… Может быть, мы вновь будем счастливы и утешимся после столь долгой разлуки.

Он крепко обнял их, вскочил на коня и пришпорил его. Поначалу конь помчался галопом, затем замедлил бег. Солнце проглядывало сквозь облака, когда Клейдемос достиг берега реки Пармисос, скорее походившей на быстрый ручей с мутными водами, чем на речку. Все утро он ехал вдоль берега вверх по течению, миновав две крестьянские деревушки. До развилки он добрался после полудня. Там он перекусил и отдохнул возле невысокой стены, что тянулась вдоль оливковой рощицы. Затем двинулся дальше вдоль правого притока реки Пармисос.

Когда стало темнеть, перед Клейдемосом выросла каменистая гора, возвышавшаяся над холмами, покрытыми редкими фисташковыми деревьями и можжевеловым кустарником. На вершине горы виднелись какие-то постройки, и Клейдемос подумал, что сможет там переночевать. Он сошел с дороги на узкую тропу и вскоре очутился у подножия горы. Место было на удивление безлюдным: нигде не было видно ни деревни, ни домов. Клейдемос направился вверх по склону, и очертания построек на вершине стали отчетливее. Он увидел руины городской стены с выступающими из нее полуразрушенными башнями: сомнений не оставалось, это мертвый город илотов!

Клейдемос придержал испуганного коня и хотел было вернуться, но любопытство пересилило страх, и он продолжил путь. Лучи заходящего солнца едва освещали вершину горы. У основания городских стен были нагромождены огромные, грубо обтесанные валуны, свидетельствовавшие о древности стен.

Когда Клейдемос добрался до вершины, было уже темно. Он зашел в город через ворота: от них остались лишь две опоры, архитрав лежал на земле и был разбит на две части. Он пошел дальше и стал бродить среди развалин. Почему-то Клейдемосу не было страшно в этом про́клятом и священном месте, несмотря на множество страшных историй о городе илотов, которые он слышал в детстве. Именно здесь, под этими камнями, во мраке подземелья покоится царь Аристодем – бывший владелец лука из рога. Клейдемос вернулся к стене, где решил провести ночь вместе с конем. Ему захотелось развести костер, и он вспомнил, как фракийцы научили его добывать огонь, потирая две сухие палочки. Но на земле валялся лишь мокрый хворост. «Так и рождаются слухи, – подумал он, – если бы я развел огонь, а в долине какой-нибудь пастух посмотрел на гору, интересно, что бы он подумал, увидев мерцающий свет среди развалин мертвого города!»

Клейдемос достал одеяло и лег под стеной; луна поднялась над очертаниями развалин и осветила их: наверное, когда-то здесь был большой и процветающий город. Конечно, он заброшен с незапамятных времен, и никто так и не попробовал восстановить его. Клейдемос подумал о Критолаосе, о Карасе, обо всех, кто надеялся на освобождение жителей горы; он вспомнил о массовом убийстве на Тенароне, и сердце его сжалось. Увы, таков был ответ спартанцев на надежды илотов. С уходом Павсания исчез единственный настоящий шанс на большие перемены. Если бы регента поддержали равные и, возможно, афиняне, у него был бы шанс на воплощение плана свержения городских властей. Но теперь это было невозможно. Фемистокл изгнан из родного города, в Афинах власть перешла к консервативному правительству, близкому к эфорам. На царя Плейстарха, сына Леонида, и на молодого царя Архидама эфоры имели сильное влияние. Оба царя славились большой доблестью, но им не хватало опыта, поэтому вряд ли они могли избежать опеки старейшин и эфоров. И все же память о падении города Ифомы поддерживала гордость илотов и надежды Критолаоса.

Клейдемос закутался в одеяло, пытаясь уснуть, но мысли, фразы, слова звучали в его голове и раздавались эхом. Давно поблекшие и забытые образы обретали новую силу… Страшный сон из далекого детства, который увидел Клейдемос, заснув с царским луком на груди… Пророчество пифии Периаллы… Загадочная фраза Караса на поле битвы при Платеях: «Когда настанет день и ты вновь увидишь меня, вспомни эти слова, Талос, сын Спарты и сын своего народа…» Наверное, день скоро настанет… Слова Критолаоса на смертном одре: «К тебе явится человек, слепой на один глаз. Он снимет проклятие с меча царя». Что он хотел этим сказать? И надпись на могиле Исмены – кто приписал эти слова? Что они означали? Что это был за драгоценный дар? Быть может, жизнь Бритоса, которую хотел спасти Леонид? Но разве мог кто-то угадать мысли царя, погибшего в бою при Фермопилах? Никто из спартанцев не выжил, кроме Бритоса и Агиаса. Никто не вернулся из Фермопил. Кто мог угадать волю царя?

В конце концов усталость взяла свое, и Клейдемос уснул под стенами мертвого города. Ему показалось, что он видит перед собой, а может быть, видит во сне небольшой лагерь… Спящего Бритоса… Одоленного усталостью Агиаса… И приближающуюся тень… Тень склоняется над Бритосом, что-то берет у него и тут же исчезает… Могучие боги! Послание царя! Послание царя!

Клейдемос вскочил. Внезапно он понял: в надписи на гробнице Исмены говорилось о даре царя Леонида, и этим даром была жизнь Бритоса, а может, и его? Царь хотел спасти Бритоса и послал вместе с ним спутника – Агиаса, а также илота. Но что было известно царю об этом илоте, о хромом Талосе? И что он написал в послании для эфоров и старейшин? Никто так и не узнал об этом. Сам Бритос говорил Клейдемосу, когда они вместе сражались в Фокиде и Беотии, что содержимое послания окутано тайной. Бритос часто задавался вопросом, откуда пошли слухи о том, что они с Агиасом струсили и покинули Фермопилы в надежде спастись от верной смерти. Почему эфоры не попытались развеять эти слухи? Уже тогда по городу ходили разговоры о том, что в послании ничего не было написано. Но в этом не было смысла: зачем царю Леониду посылать в Спарту пустой свиток? Или свиток украли и подменили? Это могло случиться ночью, когда они разбили лагерь, чтобы отдохнуть. Тот, кто написал последние строки на могиле Исмены, видимо, был осведомлен о последней воле царя, которая была изложена в послании, врученном Бритосу. Теперь эта последняя воля, о которой свидетельствовали слова на гробнице его матери, стала знаком для последнего из Клеоменидов… или Талоса-Волка. Но кто же написал это – кто-то из старейшин или эфоров? Это казалось неправдоподобным.

А может быть, к Бритосу никто и не приближался той ночью – может быть, это был сон? Клейдемосу показалось, что сон и явь окончательно смешались в его сознании.

В надежде, что все же удастся немного отдохнуть, он перестал ломать себе голову и решил, что лишь в Спарте сможет найти ответы на эти вопросы. Лежа на сухой земле, он согрелся под теплым шерстяным одеялом и уснул. Утих ветер, и кругом воцарилась глубокая тишина. Вдруг послышались звуки крыльев, бьющих по воздуху могучими взмахами – хищные птицы взмыли с мрачных развалин и парили во тьме в поисках добычи.

Незадолго до наступления рассвета Клейдемоса разбудило внезапное ржание коня. Он был чем-то напуган, бил копытами по земле и раздувал ноздри. Как только Клейдемос встал, чтобы успокоить его, конь поднялся на дыбы, испуская тревожное ржание. Клейдемос оглянулся, но не заметил ничего необычного. Он подошел к коню и, заговорив с ним успокаивающим голосом, ослабил поводья, которыми тот был привязан к дереву. Клейдемос погладил животное, но оно не успокоилось, а, наоборот, еще больше испугалось. Не отпуская поводьев, Клейдемос взял одеяло и повел коня прочь из заброшенного города.

Вдруг он услышал глухой гул, отдаленный грохот, доносившийся из недр земли. Он испугался, внезапно поверив в рассказы из детства, и пожалел о том, что ступил за стены заброшенного города. Пока он пытался увести коня с холма вниз, снова раздался грохот, и он почувствовал, что земля затряслась. Все началось с легкого толчка, но потом стало трясти сильнее и сильнее, и Клейдемос пошатнулся. От сильнейшего последнего толчка он упал на землю вместе с конем, который едва не раздавил его. Не успев подняться с грязной тропы, он услышал страшный грохот, как будто что-то рушилось. Взглянув наверх, он увидел, как огромные камни падают с руин башен и городских стен. Земля вновь затряслась, содрогаясь под их весом, а камни все продолжали падать, поднимая огромные облака пыли, – боги разрушили то немногое, что оставалось от Ифомы. Свинцовые тучи сплошь заволокли небо над руинами города и грозили дождем.

Внезапно блеснула молния, прорезав серые тучи и озарив гору ослепительным сиянием. Сразу же за ней прогремел гром, и молнии засверкали непрерывно одна за другой, освещая очертания крепостных валов и бастионов. Гром гремел так сильно, что казалось, земля вот-вот разверзнется и поглотит город.

Клейдемос, окаменев от ужаса, смотрел на происходящее и думал о том, что подточенные стены вот-вот обрушатся на него и погребут на месте. Затем он все-таки развернулся и бросился вниз по склону. Он бежал с безумной скоростью, спотыкаясь, падая и поднимаясь снова и снова, невзирая на грязь и кровь на локтях и коленях. В конце концов Клейдемос добрался до подножия горы, подозвал коня, и тот прискакал с болтающимися поводьями. Клейдемос вскочил на него и изо всех сил пришпорил. Конь ринулся вперед быстрым галопом, размахивая хвостом и выпуская пламенное дыхание из дымящихся ноздрей. При каждом ударе молнии зрачки животного расширялись, а всадник все подгонял и подгонял его. По узкой дорожке начали стучать капли дождя. Вскоре порыв ветра пронесся по пустынной округе, и дождь перешел в ливень. Словно обезумев, Клейдемос продолжал подгонять коня, пока тот не стал тяжело дышать. Тогда он натянул поводья, замедляя его бег. Оставив бурю позади, он снова сбавил скорость и перевел мокрого и потного коня на шаг. Клейдемос проехал через несколько деревень. Везде одна и та же картина: перепуганные жители голыми руками рылись в развалинах домов и искали домашних животных, которые в испуге вырвались из загонов и убежали в поля.

После полудня Клейдемос, выдохшись и проголодавшись, добрался до Гатеи, к вечеру – до Белемины. Оба города сильно пострадали от землетрясения. Чем ближе он подъезжал к Лаконии, тем ужаснее были последствия землетрясения. Деревянные дома устояли, а вот каменные были полностью разрушены напором подземных толчков. Вокруг рыдали женщины, потрясенные мужчины блуждали среди обломков и копались в руинах. Дети горько плакали и звали родителей, которые, возможно, навсегда остались под руинами собственных домов. Клейдемос поспал несколько часов на стоге сена, обессилев от усталости и ужаса, затем снова отправился в путь. Он ехал в сторону Макистоса, периодически останавливаясь, чтобы дать коню отдохнуть, и с тревогой думал о том, что могло случиться с его домом и с матерью. Уже стало ясно, что землетрясение поразило весь Пелопоннес. К тому же Клейдемос боялся, что дом Пелиаса и Антинеи тоже мог разрушиться от толчков. От Макистоса остались одни руины, и Клейдемос увидел сотни трупов, лежавших вдоль дорог. К ним добавлялись новые тела, откопанные из-под развалин разрушенных домов. Он остановил двух всадников, которые мчались по южной дороге.

– Откуда вы? – крикнул он.

– Из Тегеи. Кто ты?

– Я Клейдемос, сын Аристархоса, спартанец. Какие новости из города?

– Плохие, – ответил один из всадников и покачал головой, – почти все дома разрушены или вот-вот рухнут. Тысячи погибших. Нужны сильные руки, чтобы помочь со спасательными работами и обеспечить порядок в городе. Многие из старейшин погибли, как и несколько эфоров. Повсюду царит страшный беспорядок.

– Что с царями?

– Царь Архидам жив: один из моих товарищей видел его возле Акрополя, где он устроил штаб-квартиру. О царе Плейстархе ничего не известно.

– Куда вы едете?

– На север, искать помощи. В Аркадию, в Ахею, если понадобится, но кругом лишь смерть и руины. Мы встретили двух всадников из царской охраны, которые ехали в Сикион и Коринф, чтобы просить о помощи. От Амикл ничего не осталось, Гитион почти уничтожен. Торопись в Спарту, если у тебя там родные. Город разрушен.

Они поскакали галопом на север, а Клейдемос пришпорил коня и направился в противоположную сторону, нахлестывая скакуна уздечкой.

По дороге встречались колонны беженцев с повозками и вьючными животными. Клейдемоса обгоняли группы всадников, покрытые грязью, которые хлестали своих лошадей и что-то выкрикивали, пытаясь протиснуться сквозь толпу бездомных и нищих. Оставив за собой полуразрушенную Селласию, Клейдемос выехал к берегам разлившейся реки Эврот, которая стремительно несла свои мутные воды. Через несколько часов он будет в Спарте, если конь выдержит нагрузку. Благородное животное пожирало дорогу, почти касаясь брюхом земли, ритмично вскидывая голову и изгибая мускулистую шею. Время от времени Клейдемосу приходилось замедлять бег коня, чтобы сердце у него не разорвалось из-за усталости.

Чем ближе к городу, тем страшнее были последствия землетрясения. От некоторых деревень не осталось ничего, кроме груды обломков, ни одной стены. Вероятно, все население погибло, если толчки, которые застали Клейдемоса в Ифоме, были лишь отголосками того ужасного толчка, который разрушил всю Лаконию и сровнял с землей семь городов. Землетрясение обрушилось на жителей внезапно, когда все еще спали.

Он начал замечать отряды гоплитов в полном вооружении, которые дежурили на перекрестках и проваливались в грязь, патрулируя залитые дождем поля. Клейдемос недоумевал, в чем дело. Патрулей становилось все больше, в них входили даже совсем юные мальчики и раненые с самодельными повязками. У всех были щиты с красной лямбдой. Клейдемос не стал останавливаться, чтобы выяснить, что происходит, потому что больше всего его беспокоила судьба матери.

С наступлением ночи он наконец подъехал к дому Клеоменидов. Сначала перед ним предстало лишь отдаленное темное очертание здания на фоне полей, и Клейдемос не понял, стоит ли дом на месте или превратился в руины. Но, подъехав к воротам, он с облегчением вздохнул: кое-где появились трещины, крыша немного провалилась, но в целом каменное здание устояло. Рухнули только конюшни и хозяйственные постройки. В доме было темно и тихо. Он распахнул дверь, отодвинул обломки камней и вошел в атриум; в очаге еще тлели угольки, и Клейдемосу удалось развести огонь и зажечь факел.

Потолочные балки сместились, и некоторые из них провисли. Клейдемос позвал мать и Алесоса, но ответа не последовало; он долго метался из комнаты в комнату, но так никого и не нашел: дом был пуст, хотя накануне в очаге горел огонь и нигде не было следов крови. Кровать в комнате матери была завалена обломками и пылью, но на ней никто не спал. Он вернулся в атриум и в ужасе сел у огня: что произошло за время его отсутствия? Казалось, мать ушла из дома… Или ее насильно увезли, пока его не было? Он не мог поверить, что она ушла, не оставив весточки. Но Клейдемос так устал, что у него не было сил искать в деревнях, окутанных тьмой, или, что еще хуже, в разрушенном городе. Он вышел из дома, чтобы позаботиться о коне. Несчастное животное обливалось потом и было в таком изможденном состоянии, что могло погибнуть от холодного ночного ветра. Клейдемос вытер коня сеном, нащупав его среди обломков бывшей конюшни, набросил ему на спину одеяло и отвел в укрытие. Там он покормил его и наконец вернулся в дом. Несмотря на вероятность новых толчков, из-за которых крыша дома могла обрушиться ему на голову, Клейдемос придвинул кровать к огню и упал на нее как подкошенный.

Издалека доносились приглушенные стоны и крики страдающего города. Плач Спарты непобедимой.

На далеком мысе Тенарон храм Посейдона рухнул на собственный фундамент. Статуя бога, которого моряки называли Эносигеем – Сотрясающим земли, – упала с пьедестала к подножию алтаря, еще запятнанного кровью.

Клейдемос встал до рассвета, разбуженный мычанием голодных быков, которые пережили землетрясение и теперь блуждали вокруг разрушенной конюшни в поисках еды. Он сел, пытаясь разобраться в беспорядочном течении мыслей. Он был встревожен исчезновением матери, но надеялся, что они с Алесосом нашли убежище в горах; вероятно, деревянные дома илотов лучше выдержали землетрясение. Клейдемос с горечью подумал о ночи в развалинах Ифомы. Именно там его посетила мысль о том, как узнать правду о гибели Бритоса и Агиаса. Город отверг их, и Агиас был вынужден покончить жизнь самоубийством, а Бритосу пришлось идти на отчаянные подвиги, чтобы восстановить свою честь. И когда показалось, что истина вот-вот раскроется, землетрясение разрушило город. Какой теперь смысл в поисках послания царя Леонида? Спарта уже обрекла на верную смерть отца Аристархоса, брата Бритоса, она была виновата и в кончине Исмены, чья жизнь оборвалась из-за страданий, которые не смог бы вынести ни один человек. Единственное, что осталось, – это слова на могильном камне, написанные чьей-то рукой. Возможно, эти слова были предназначены для Клейдемоса. Возможно, это был след, который мог привести к истине, которая, впрочем, утратила всякое значение. Спарта расплачивалась за свою нечеловеческую жестокость, за чудовищное святотатство на Тенароне. Боги стерли ее с лица земли.

Настало время принимать решение. Клейдемос встал и почувствовал, что дико проголодался. Он обнаружил в шкафу ломоть зачерствевшего хлеба, съел его и вышел во двор. На улице поднялся ветер, который подсушил землю и развеял тучи. Клейдемос взглянул в сторону Спарты и заметил множество солдат, патрулирующих развалины домов. Он понял, что происходит что-то необычное: раздались звуки труб, отовсюду сбежались воины, а какой-то всадник разъезжал взад-вперед, размахивая правой рукой и отдавая приказы. По его шлему с гребнем было понятно, что это один из спартанских царей – Плейстарх или, может быть, Архидам. Что же происходит?

Клейдемос взглянул на гору и все понял: сотни людей спускались с вершины Тайгета, выходили из леса и зарослей кустарника, то исчезая, то вновь появляясь на равнине; они были вооружены копьями, мечами и палками. И вот они уже почти подошли к оливковой роще, раскинувшейся между склонами горы и городом.

Гнев богов не утих: илоты нападали на Спарту!

Глава 10. Слово царя

Толпа илотов хлынула в долину равнины и замерла, остановившись недалеко от города. Видимо, они получили приказ о прекращении беспорядочного наступления. Илоты, оказавшиеся на передовой, выстроились в одну линию, и остальные последовали их примеру. Вскоре образовалось довольно ровное построение, которое было гораздо длиннее небольшой шеренги спартанцев, успевших встать в строй. Клейдемос покинул двор и направился через поле к развалинам какого-то здания, откуда было удобнее наблюдать за развитием событий.

B эту минуту раздался свирепый боевой клич, и илоты бросились в атаку. Спартанцы начали медленно отступать к руинам города, прикрывая фланги. Затем они опустили копья и сомкнулись в плотные ряды. Спустя несколько мгновений началась схватка, и ряды илотов быстро смешались в яростном натиске. Казалось, каждый из них стремился отомстить врагу, которого ненавидел и боялся веками. Спартанцы сражались за жизнь, понимая, что поражение равносильно гибели города. Над их женами надругаются и убьют, детей зарежут. Умрут все, кому удалось спастись от землетрясения.

Клейдемос бросился к дому за оружием, чтобы поскорее ринуться в бой. Критолаос мечтал об этом дне всю жизнь! Но мысль о том, что ему предстоит облачиться в доспехи Аристархоса, в которых некогда сражался Бритос, и нанести смертельный удар по городу, за который оба отдали жизни, остановила его. С отчаянием в сердце он вернулся в укрытие. Ему оставалось лишь наблюдать за сражением, широко раскрыв глаза. В какой вихрь переживаний погрузилась его душа! Она и была истинным полем битвы, именно в ней столкнулись в яростной схватке два враждующих народа. В ней были смерть, кровь, вопли, в ней война сеяла ужас и страдания. Не в силах больше наблюдать за сражением, Клейдемос опустился на колени, прижался лбом к стене и зарыдал, сотрясаясь всем телом.

Между тем битва у развалин Спарты становилась все более ожесточенной. Илоты без устали бросались в бой, подкрепляя свежими силами выдохшихся и раненых воинов на передовой. Стена из спартанских щитов была залита кровью, но оставалась неприступной: усеянная копьями линия обороны ненавистного врага не отступала ни на шаг. Царь Архидам стоял в центре первой линии и сражался с великой доблестью. Рядом с ним гоплиты бились с невероятной самоотверженностью, чтобы не запятнать себя позором в глазах царя. Когда прибыло подкрепление, оно расположилось на флангах, где велика была вероятность окружения со стороны илотов. За пополнением последовали новые воины и подоспели флейтисты. Когда они начали играть, музыка полилась среди разрушенных домов, поднялась над криками сражающихся и понеслась над полями, подобно голосу смертельно раненного, отказывающегося умирать. В конце концов илоты отступили в лес, унося с собой раненых и павших.

Спартанцы не стали их преследовать, довольствуясь тем, что им удалось отразить нападение. Они сложили оружие и начали помогать раненым и собирать тела погибших. Царь расставил по городу караульные патрули и, взяв с собой лучших воинов, пошел помогать людям, погребенным под руинами собственных домов. В тот день спартанцы видели, как их царь бродил среди развалин в разорванной одежде, без устали трудился и помогал всем нуждающимся. К вечеру выжившие граждане собрались в палаточных лагерях, которые по царскому приказу разбили во всех частях города, где было открытое пространство. Женщины развели костры и приготовили пищу, чтобы накормить измученных и изголодавшихся мужчин. Военные хирурги работали не покладая рук при свете факелов и ламп. Они зашивали раны, собирали переломанные конечности, прижигали раны раскаленным железом, чтобы предотвратить заражение или остановить кровотечение.

Тем временем царь Плейстарх во главе отряда конников поспешил на север, к Коринфскому перешейку, где он намеревался собрать спасательные команды и постараться связаться с афинянами. Кимон не мог отказать в помощи и, вероятно, даже согласился бы прислать суда с продовольствием, чтобы накормить народ. Сын Леонида имел право просить сына Мильтиадеса, чемпиона Марафона, о помощи, в которой так нуждался.

Как только илоты отступили, Клейдемос рухнул без сознания на землю. Он долго лежал в беспамятстве, и лишь ночной холод привел его в чувство. Его желудок скрутило от голода, и он решил вернуться в дом. Надо было подкрепиться и отдохнуть, ведь на следующий день ему предстояло сделать окончательный выбор. Клейдемосу удалось разжечь огонь и испечь лепешку на углях. Он поел и, обессилев, упал на кровать. Ночью его разбудил стук в дверь. Он прислушался – так и было, кто-то стучал. Вскочив с постели, он схватил меч и факел и пошел открывать, но за дверью никого не оказалось.

– Кто там? – спросил он, вглядываясь в темноту.

Клейдемос вышел, чтобы осмотреть двор, и поднял факел, пытаясь разогнать тьму. Он огляделся: справа, со стороны конюшни, никого не было, а слева была стена. Вдруг он увидел человека, закутанного в плащ. Его лицо было наполовину скрыто, на левом глазу была черная повязка. Клейдемос вздрогнул от неожиданности и выставил вперед меч.

– Кто ты?

Человек правой рукой отогнул край плаща, открывая лицо, изувеченное шрамами: Карас!

Клейдемос опустил меч и молча смотрел на него.

– Разве так встречают старых друзей, которых не видели много лет? – спросил Карас и подошел.

– Я… – пробормотал Клейдемос, – я и поверить не мог… Я не ожидал… О всемогущие боги… Карас… ты ли это… что с глазом (…в этот день к тебе явится человек, слепой на один глаз...), что с твоим глазом?

Карас закинул плащ за плечи и раскрыл широкие объятия.

– О старый друг, мой дорогой старый друг… – сказал Клейдемос дрожащим голосом и крепко обнял его. – Я боялся, что никогда больше не увижу тебя (…Он снимет проклятие с меча царя…).

Они вошли в атриум и сели у очага. Клейдемос разжег угасающий огонь.

– Клянусь Поллуксом… твое лицо, – сказал он и посмотрел на черную повязку Караса, на его шрамы. – Кто довел тебя до такого состояния?

– Криптия. Я виделся с Павсанием после его возвращения из Азии, и эфоры захотели узнать, о чем мы говорили. Они допрашивали меня и замучили почти до смерти, но ничего не добились. Тогда они решили, что мне действительно нечего сказать, и отпустили меня, хотя, скорее всего, приставили ко мне шпионов, которые следили за каждым моим шагом. Мне пришлось долго скрываться, но теперь настало время расплаты. Они поплатятся раз и навсегда.

– Я только что из Мессении, – сказал Клейдемос, – я ездил к Антинее и Пелиасу.

– Знаю. Я отвез твою мать на гору.

– Я слышал, что илоты напали на город.

– Да, но спартанцы отразили нападение. Люди не послушались меня и бросились в отчаянный, беспорядочный бой. Были потери… Несколько человек погибли, много раненых… Им нужен полководец… – Карас приподнял бровь, и в его глазах мелькнуло отражение пламени. – Настало время выбирать путь. Воля богов тебе уже известна, – сказал он и добавил, четко выговаривая каждое слово:

К народу бронзовому он повернулся спиной,

Когда Эносигей сотрясает землю Пелопа.

Боги поразили эту землю землетрясением… это знак.

Клейдемос закрыл глаза. Сомнений быть не могло. Одноглазый человек, о котором говорил Критолаос на смертном одре, – это Карас, представший перед ним много лет спустя. Теперь казалось, что не прошло и нескольких дней с тех пор, как они расстались. Клейдемос вспомнил, как при Платеях в лучах закатного солнца, он смотрел Карасу в глаза, и тот повторил пророчество пифии Пираллы, а затем добавил: «Когда настанет день и ты вновь увидишь меня, вспомни эти слова, Талос, сын Спарты и сын своего народа…»

– Ты прав, Карас, – сказал он, – боги послали знак, которого я ждал долгие годы. И все же я сомневаюсь. Во мне идет внутренняя борьба. Я солгал: я прибыл из Мессении вчера, а сегодня я видел, как илоты спускались с горы. – (Карас мрачно посмотрел на него.) – Но я не смог сдвинуться с места. Я хотел было побежать, взяться за оружие, но вместо этого застыл как вкопанный. Я весь дрожал, кусал локти… И ничего не смог сделать. Я не смог взять меч отца и брата, чтобы с ним сражаться против города, ради которого они отдали жизни. И еще я хотел сказать тебе, что недалеко от дома похоронена моя мать Исмена, и на ее могиле кто-то написал фразу, похожую на послание: «Исмена, дочь Евтидемоса, супруга Аристархоса Дракона, несчастная мать двух доблестных сыновей. Боги позавидовали драгоценному дару, который преподнес ей Лев Спарты». Уверен, последние строки были добавлены позже. Я давно тщетно пытаюсь понять их смысл. Карас, если мне предстоит принять важнейшее решение в жизни, если землетрясение действительно было знамением богов, если я вновь возьму в руки оружие и пойду навстречу судьбе, то я не могу оставлять неразгаданной тайну. Нужно все окончательно выяснить, чтобы не испытывать угрызений совести и ни в чем не раскаиваться. Нельзя отважно следовать своему пути, ежели в душе нет покоя и ясности. Я понимаю, чего ты от меня хочешь, и знаю: будь Критолаос жив, он хотел бы того же. Вероятно, тебе трудно понять, зачем я стремлюсь разгадать значение слов, выцарапанных на гробнице, когда целый народ решился на восстание, чтобы вернуть утраченную свободу. Под угрозой само существование илотов.

– Нет, я понимаю, – ответил Карас с загадочным видом. – Продолжай.

– Я сопровождал Бритоса и Агиаса, когда они по приказу Леонида покинули Фермопилы и вернулись в Спарту. Они везли послание царя для эфоров и старейшин, но никто так и не узнал, что было в послании. Поговаривали, что свиток пуст, что в нем ничего не написано. Тебе известно, что случилось с Агиасом и что случилось бы с Бритосом, если бы мы не спасли его. В итоге Бритос погиб при Платеях, совершив безумный подвиг в одиноком бою против персов…

Он встал и начал расхаживать взад-вперед по атриуму; затем приблизился к двери, открыл ее и посмотрел на Спарту. Город был освещен несколькими слабыми огоньками. Вокруг горели лагерные костры, свидетельствующие о том, что спартанские воины готовы к бою. Клейдемос затворил дверь и вернулся к очагу.

– Я пришел к выводу, что автор строк на могиле Исмены читал подлинное послание царя. Иначе зачем он написал о царском даре? Леонид хотел спасти Бритоса… И возможно, меня. Леонид мог знать… Отец был близок к нему, а до него – к царю Клеомену.

Вдалеке раздался грохот, подобный грому. Поврежденный землетрясением дом задрожал. Карас не сдвинулся с места, но посмотрел на потолочные балки.

– Думаю, я могу помочь тебе, – сказал он. – Если я прав, ты станешь предводителем илотов в битве против Спарты без угрызений совести.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Подумай, – продолжил Карас. – До меня дошли слухи о том, что свиток был пуст. Если это так, значит послание царя подменили.

Клейдемос вздрогнул и вспомнил ночь на берегу моря, вспомнил тень, которая незаметно прокралась в лагерь, склонилась над Бритосом и исчезла.

– Если так и было, то за этим могла стоять только криптия. Несомненно, криптия доложила об этом эфорам. Так вот, один из эфоров – Эписфен – был другом Павсания и знал о его плане… Вероятно, он написал эти слова на гробнице твоей матери, чтобы ты попытался докопаться до истины. Землетрясение унесло жизни многих спартанцев. Если Эписфен мертв, то он, конечно, унес тайну в могилу. Но если он жив… ты знаешь, где его дом. Хочешь, я пойду с тобой?

– Нет, это слишком опасно. Я пойду один, этой же ночью. – Клейдемос встал, открыл дверь и посмотрел на темное небо. – До рассвета осталось два часа, – сказал он, – я успею.

– Как бы мне хотелось, чтобы ты мог обойтись без этого, мой мальчик, – сказал Карас и тоже подошел к двери.

– Мне бы тоже хотелось. Но поступить иначе я не могу. Эта мысль мучила меня с тех пор, как я ночевал под стенами разрушенной Ифомы.

– Ты был в мертвом городе. Почему?

– Не знаю, я увидел его в сумерках, и меня потянуло туда. Тебе пора, Карас. Будь начеку…

– Ты тоже будь начеку. И когда получишь ответ на свой вопрос, приходи. Ты знаешь, где меня найти.

– В хижине, у верхнего ручья.

– Нет, – ответил Карас, – ты найдешь меня у входа в подземелье за той поляной, где растут дубы. Пора достать из-под земли меч Аристодема и освободить им его народ.

Карас закутался в плащ и вышел. Клейдемос проводил его взглядом: несколько шагов – и он слился с ночными тенями.

Сняв со стены серый плащ с капюшоном и накинув на плечи, Клейдемос вышел во двор и направился к городу. Он спустился на каменистый берег Эврота, чтобы не попасться на глаза спартанскому патрулю. Дойдя до Медного дома, Клейдемос свернул в сторону района Месоа. Улицы Спарты были мрачными и безлюдными, а дома – полуразрушенными. Толчки продолжались, и горожане опасались ночевать вблизи домов, грозящих обрушиться в любой момент. Кое-где мелькали огни костров, тускло освещавших некоторые районы города. Костры жгли для уцелевших горожан на площадях и, возможно, на агоре. Клейдемос пробирался вдоль стен, боясь сбиться с пути. Ночь окутала его своим черным покрывалом, и сориентироваться в темноте было нелегко. Порой путь преграждали завалы из руин, и ему приходилось возвращаться и искать другую дорогу. Внезапно он заметил небольшое святилище с изображением Артемиды: здание совета находилось в двух кварталах отсюда. Как и предполагал Клейдемос, стражники в полном вооружении сидели у костра и охраняли площадь. Он прижался к южной части портика и незаметно прокрался от одной колонны к другой, обойдя освещенный участок. Вскоре он добрался до полуразрушенного дома эфора Эписфена. Клейдемос осторожно приблизился к перекошенной входной двери и прислушался. Все было тихо, и он решился войти. Крыша дома почти обвалилась, и пол был завален обломками и упавшими балками. Но в одной из комнат часть крыши сохранилась, и помещение было кое-как приспособлено под жилье. Перед статуей Гермеса горела лампада: все свидетельствовало о том, что Эписфену, вероятно, удалось спастись и он до сих пор жил здесь. Снаружи послышались звуки – поступь тяжелых шагов гоплитов. Приближались двое или трое солдат.

Клейдемос притаился в углу в надежде, что они пройдут мимо, но вскоре понял, что они остановились прямо у порога. Он услышал, как солдаты перекинулись парой слов и двинулись дальше. Возможно, это была патрульная группа. Клейдемос выглянул, чтобы убедиться, что они ушли, и увидел, что в зал вошел мужчина с масляной лампой в руке. Он закрыл дверь, повернулся, и лампа осветила лицо. Клейдемос узнал его: это был Эписфен. На эфоре был потрепанный хитон, на лице – выражение усталости. Он сел на стул и поставил лампу на пол. Тогда Клейдемос встал, вышел из укрытия и сказал:

– Приветствую тебя, о Эписфен, да хранят тебя боги.

Эфор вздрогнул при виде незваного гостя, затем взял лампу и поднес ее к лицу Клейдемоса.

– Во имя Геракла, сын Аристархоса… Все думали, что ты погиб.

– Я спасся, как видишь, но подвергся многим опасностям. Прости, что я проник в твой дом, но у меня есть весомые причины для столь необычного визита.

Эписфен опустил покрасневшие глаза.

– Я надеялся на то, что ты придешь, – сказал он, – но сейчас события развиваются слишком стремительно, и мы не сможем спокойно поговорить.

– На могиле матери, – сказал Клейдемос, – вырезана фраза. В ней содержится тайный смысл, и я думаю, что ты можешь помочь мне понять его.

– Ты умен, как я и предполагал, но боюсь, что все это уже не имеет никакого значения. Эти слова были написаны на гробнице твоей матери по моему приказу. Я сделал это во имя справедливости, надеясь на то, что, вернувшись домой, ты постараешься понять их и сможешь добраться до истины. Я слишком стар, и у меня нет больше сил. Это все, что я смог сделать… Но теперь это не имеет значения. На город обрушился гнев богов… Разве люди способны на что-то более ужасное?

– Я не понимаю, о чем ты, Эписфен. Тебе известны все тайны города. Ты и представить себе не можешь, насколько важно для меня узнать правду о себе и о моей семье. К рассвету я обязан узнать ее.

Эфор с усилием поднялся со скамьи, опершись руками о колени, и приблизился к собеседнику.

– Скажи, тебе были известны планы Павсания? – (Клейдемос не ответил.) – Говори свободно, нас никто не слышит. Перед тобой стоит человек, который пытался спасти регента от смерти… К сожалению, безуспешно.

– Все так, как ты сказал.

– И ты собирался помочь ему осуществить планы?

– Да. Но почему ты спрашиваешь? Павсаний мертв, вместе с ним умерли и мои надежды. Единственное, что связывает меня с городом, это память о родителях и брате. Я хочу знать, есть ли что-то еще, помимо этого… Я служил этому городу верой и правдой десять лет, убивал невинных людей. Следуя его бесчеловечным законам, родителям пришлось отказаться от меня, мать умерла с горя… Отец и брат пали в бою. Я хочу знать, какая тайна скрывается за всей этой историей. Обычай запрещает отправлять на войну всех мужчин одной семьи. Почему же этот обычай был нарушен в отношении моего отца и брата? И в отношении меня? Мне кажется, ты знал, кем на самом деле был Талос-хромоножка.

– Это так. Но если я открою тебе все, что мне известно, боюсь, ты захочешь лишь мести.

– Ты ошибаешься, благородный Эписфен. Сейчас я жалею этот проклятый богами город. Я хочу узнать правду, потому что устал жить в неведении и страданиях. Пора выбрать путь раз и навсегда. – Он подошел к двери и выглянул в щелку. – Скоро рассвет.

– Ты прав, – ответил эфор. – Садись и слушай.

Он придвинул Клейдемосу скамью и сел сам.

– На протяжении многих лет в Спарте эфоры вкупе со старейшинами противостояли власти царей. Порой борьба за власть велась не на жизнь, а на смерть. Именно эфоры виновны в смерти царя Клеомена: они подсыпали в его пищу отраву, которая день за днем медленно сводила его с ума. Аристархос и Бритос были очень близки к царю, и многие опасались, что они могут что-то заподозрить. Поэтому, когда царя Леонида послали в Фермопилы, эфоры сделали так, чтобы оба Клеоменида отправились с ним. Твоего отца Аристархоса назначили помощником царя, а брата Бритоса зачислили в царскую гвардию… Со стороны это выглядело так, будто город оказал вашему семейству великую честь, но все понимали, что этим мужчинам не суждено вернуться домой. Возможно, перед последней битвой царь Леонид все понял и решил отправить послание в Спарту, поручив доставить его двум сыновьям Аристархоса. С ними он послал еще одного воина, чтобы тот помог им добраться до родного города.

– Выходит, Леонид знал, что я брат Бритоса?

– Знал. Когда вы проезжали Феспию, вас увидел шпион криптии. Он заметил на шее у твоего брата свиток с царской печатью и понял, что в свитке содержится важное послание, которое не следовало предавать огласке. Поэтому он следил за вами весь день и, когда вы остановились на ночлег на берегу залива, дождался, пока все уснут, и украл послание царя.

– Что же Бритос передал эфору?

– Пустой свиток. Шпион, впоследствии ставший офицером криптии, подделал царскую печать. Он не стал писать другое послание, так как не умел подделывать почерк царя, да и не знал, о чем писать.

Клейдемос стукнул себя кулаком по колену.

– Клянусь Гераклом, я видел, как шпион подкрался той ночью, но я так устал и хотел спать, что принял все за сон. Если бы я сразу все понял!

– Я сам вскрыл этот свиток на собрании старейшин и поразился, увидев, что он пуст. Тогда я не знал правды, как и члены собрания. После этого поползли слухи, что Бритос и Агиас пошли на уловку, чтобы спастись от смерти в Фермопильском сражении. Может быть, эти слухи распускали те, кто знал правду и хотел убрать Бритоса с дороги. Они опасались, что истина могла раскрыться. Агиас повесился, твой брат исчез. Все считали его мертвым. Но вскоре до Спарты дошли слухи о воине с драконом на щите, сражающемся против персов в Фокиде и Беотии. Криптия тут же послала шпионов, чтобы установить личность воина. Когда Бритос появился на поле битвы при Платеях и пал в бою, эфоры вздохнули с облегчением: Бритоса чествовали как героя, и никто не вспоминал об истории с царским посланием…

– Но я был жив, – перебил его Клейдемос. – Я был при Фермопилах и вернулся с Бритосом, я помогал во всех его подвигах в Фокиде и Беотии.

– Это я посоветовал Павсанию взять тебя с собой. Много лет ты был в безопасности, хотя за тобой и наблюдали. Когда Павсания убили… – Голос эфора дрогнул, и он запахнул плащ, словно вдруг ощутил холод. – Эфоры попытались всевозможными способами узнать, был ли ты посвящен в его планы, но ты вел себя очень благоразумно. Тогда они схватили пастуха-илота, великана нечеловеческой силы. Они знали, что он твой друг и встречался с Павсанием… Они отдали его в криптию, где его жестоко пытали. Но он, по всей видимости, не проронил ни слова. Его отпустили в надежде на то, что смогут следить за ним и узнают, не попытается ли он встретиться с тобой. Но он был очень осторожен. Наверное, заметил, что за твоим домом установлена слежка. С того дня великана никто не видел. Даже вчера, когда илоты напали на город, его не было среди них.

– Я видел его, – сказал Клейдемос, – это он посоветовал мне прийти к тебе. Он был уверен, что только у тебя есть ответ на мои вопросы.

Эписфен погрузился в молчание. Вдруг тишину прорезал крик петуха: близился рассвет.

– Он догадался, в чем дело, – сказал Эписфен. – Я видел послание царя Леонида и успел переписать его до того, как его уничтожили. Я так и не решился передать тебе его содержание и приказал вырезать те слова на гробнице твоей матери… Я знал, что, если в твоих венах действительно течет кровь великого Аристархоса, когда-нибудь ты докопаешься до истины. Где бы она ни скрывалась. – Он встал и указал Клейдемосу на статуэтку Гермеса, стоявшую в нише за его спиной. – Свиток там, – сказал он.

Клейдемос дрожащими руками взял статуэтку, перевернул ее и достал кожаный свиток.

– Иди, – сказал эфор, – беги. Солнце вот-вот взойдет… Пусть боги сопроводят тебя.

Клейдемос спрятал свиток под плащом, подошел к двери и посмотрел на пустынную улицу.

– Да хранят тебя боги, благородный Эписфен, – сказал он, обернувшись, – ибо этот город они уже прокляли.

Клейдемос завернулся в плащ, надвинул капюшон и поспешил прочь. Он миновал площадь у дома совета и углубился в запутанный лабиринт узких, темных улочек района Месоа, пока не вышел к берегу реки Эврот. Он побежал вдоль берега, прячась под ним, и вскоре достиг своего дома. На землю навалился густой туман, и Клейдемосу удалось скрыться в его пелене от посторонних взглядов. Лишь верхушки кипарисов, окружавших могилу Исмены, выглядывали из белого марева. Уверенно продвигаясь сквозь туман, Клейдемос направился к дому Клеоменидов. Убедившись, что за ним не следят, он вошел в дом и плотно закрыл за собой дверь.

Солнце поднималось над горизонтом, заливая комнату слабым молочно-белым светом. Клейдемос достал кожаный свиток и дрожащими руками развернул его. Вот они – слова, которые хотел передать родному городу царь Леонид в свой последний час. Слова, которые тринадцать долгих лет ждали, чтобы их наконец услышали.

Леонид, сын Анаксандрида, царь спартанцев, вождь эллинов, приветствует царя Леотихида, достопочтенных эфоров и старейшин.

Когда вы прочтете эти слова, меня уже не будет в живых, а вместе со мной и доблестных сынов Спарты, которые сражались с бесчисленным войском варваров. Справедливо, чтобы те, кто пролил свою кровь за родной город, высказали свое мнение. Своим последним поступком я хочу спасти от исчезновения доблестное спартанское семейство. Я не могу допустить, чтобы его несправедливо принесли в жертву. Речь идет о сыновьях Аристархоса Клеоменида – Бритосе и Клейдемосе. Бритоса обрекли на смерть вопреки закону города, а Клейдемос пребывает в рабстве, чудом избежав смерти, на которую много лет назад обрек его закон Спарты. Оба брата являют собой живой образ современной Спарты, ибо среди этих скал илоты проливают кровь бок о бок со спартанскими воинами. Я хочу, чтобы этим двум сыновьям Спарты рассказали об их родственных узах и чтобы на этих узах был основан новый порядок. Будущий порядок, при котором два народа, живущие на одной земле и вместе проливающие за нее кровь, смогут жить в мире и согласии, следуя единому закону. Я вас также прошу восстановить память моего брата Клеомена, вашего царя, поскольку в пучину безумия его погрузило не божественное провидение, а человеческая рука, которая привела к его смерти. Если этого не произойдет, на город, за который я вот-вот отдам жизнь, обрушится проклятие богов. Они проклянут Спарту за всех невинных, которые терпят несправедливость и оскорбления. Говорят, боги посылают прозрение тем, кто стоит на пороге смерти…

Клейдемос выронил свиток. Слезы текли по его лицу. Он побежал в комнату родителей, открыл огромный кипарисовый сундук и извлек доспехи и щит Клеоменидов. Он пошел к могиле Исмены и возложил на каменную плиту великолепные доспехи: поножи с прекрасной чеканкой, шлем с тройным черным гребнем и щит с изображением дракона. Клейдемос опустился на колени и приложил голову к холодному камню. В последний раз он провел рукой по щиту, в котором спал еще младенцем, и внутри которого лежали кости брата. Затем Клейдемос ринулся в сторону горы Тайгет и исчез в тумане.

И тогда из недр горы поднялся гул, и земля содрогнулась до самых глубин Тартара. Массивные стены дома Клеоменидов пошатнулись, угловые камни треснули, и древнее здание рухнуло на фундамент с оглушительным грохотом.

Глава 11. Ифома

Клейдемос миновал поляну с раскидистым дубом и через заросли кустарника пробрался к основанию холма. Там, у небольшого костра из хвороста, сидел Карас. Его фигура, закутанная в плащ, казалась неподвижной, как каменная глыба.

– Я ждал тебя, – сказал он и встал, – пойдем.

Он отодвинул в сторону камни, которые загораживали вход, заросший мхом и папоротником. Никто не трогал эти камни с тех пор, как их в последний раз касался Критолаос в тот дождливый вечер много лет тому назад.

Карас взял факел, обмотанный паклей, и зажег его. Он пошел первым, а Клейдемос последовал за ним. Закрепив факел на стене пещеры, Карас поднял крышку огромного сундука. В полутьме засверкали великолепные доспехи. Клейдемос с изумлением смотрел на них, не осмеливаясь пошевельнуться. Карас вынул латы с тремя крупными пластинами, бронзовый щит с серебряным украшением и изображением волчьей головы, а также шлем, увенчанный волчьими клыками. Когда Карас потянулся к мечу, Клейдемос пошатнулся, охваченный внезапной дрожью. Великан снял со стены факел и поднес к мечу. Жир, которым было покрыто оружие, вспыхнул, а за ним загорелся и сам меч. Когда пламя погасло, на раскаленном металле еще мерцало голубое сияние.

Карас склонил голову и прошептал:

– Он будет сильным и невинным, движимым такой любовью к народу, что пожертвует даже голосом крови…

– Я слышал эти слова из уст Критолаоса, – сказал Клейдемос.

– Это древнее пророчество, которое только что исполнилось. Ты жертвуешь спартанской кровью ради народа… ты – последний Волк Мессении, Талос, сын Спарты и сын народа. Настал день передачи меча Аристодема – царя Мессении, наследника Нестора, пастыря народов. День, когда древнее проклятие спадет.

На глазах Караса выступили слезы, но ни один мускул не дрогнул на его лице, и он вонзил кончик меча в грудь Клейдемоса. Тот не шелохнулся, хотя из груди брызнула струйка крови. Карас воздел меч обеими руками. Алая капля медленно сползала вниз по желобку лезвия. Когда она достигла янтарной рукояти, Карас вонзил меч в землю, встал на колени и прижался потным лбом к рукояти. Дрожащим голосом он произнес таинственные слова, которых Клейдемос не понимал, но которые навеки запечатлелись в его памяти.

Карас поднял голову, увидел, что Клейдемос замер в безмолвии, и сказал:

– Возьми его.

Клейдемос опомнился, протянул руку к янтарной рукояти меча, вытянул его из земли и приложил к груди. Карас встал.

– Критолаос был последним Хранителем меча, я – Хранитель слов. Слов, которые передавались из поколения в поколение на протяжении ста восьмидесяти четырех лет. Теперь ты – владелец Меча, ты знаешь Слова. Ты – Волк.

Все здоровые мужчины Тайгета собрались на большой поляне у верхнего ручья. Они давно разбились на отряды, встали в шеренги и были во всеоружии. Воины смотрели в сторону леса, тихо переговариваясь, словно ожидая кого-то. И тут один из них показал на дубраву и закричал:

– Идут!

Первым из леса вышел Карас. В правой руке он сжимал копье, в левой – кожаный щит. Позади шел вооруженный воин, облаченный в доспехи. На его шлеме красовались волчьи клыки, через плечо был перекинут большой лук, сделанный из рога. На поясе висел меч с янтарным эфесом. Завидев его, старейшины преклонили колени и подняли руки. Карас подошел к людям, воздел копье и крикнул:

– Волк вернулся, воздайте ему почести!

Воины сомкнули ряды и начали бить мечами о щиты. Раздался мощный, беспорядочный гул, который становился все громче, пока не перерос в оглушительный грохот, отразившийся эхом от горных вершин.

Старец с длинной белой бородой приблизился нетвердой поступью к воину. Он поднял взгляд, полный слез, и промолвил дрожащим голосом:

– Мы давно ждали этого дня, господин. Да пребудут с тобой боги и дадут тебе силы возглавить народ. – Затем он взял его руку и поцеловал.

Клейдемос снял шлем и поднял руку, призывая к тишине.

– Люди гор! – крикнул он. – Слушайте! Мне было явлено много знамений от богов и исполнились многие пророчества, прежде чем я облачился в эти доспехи и взял в руки меч Аристодема. Меня долго не было, но за этот срок я познал правду о своей судьбе и о мире, что нас окружает. Я претерпел немало страданий, ибо боги уготовили мне сложную судьбу. Но теперь спартанские корни иссохли, и путь мой предрешен. Потому я поведу вас в битву с помощью Караса, Хранителя слов, которого мой дед Критолаос избрал мне в товарищи много лет назад. Позавчера я стал свидетелем вашего сражения в долине. Я был в Спарте и видел, как город готовился к бою. Но время испытывать судьбу и нападать на город еще не пришло. Вы отвыкли от военных действий, а в Спарте осталось много прекрасно вооруженных и обученных воинов. Их возглавляют два храбрейших молодых царя. Кроме того, город вот-вот получит поддержку и подкрепление союзников, среди которых есть и афиняне, господствующие над морями. Поэтому нам следует вернуться на древнюю родину нашего народа, в Мессению, и заново отстроить Ифому! – (Легкий гул прокатился по рядам воинов.) – Спартанцы еще долго будут восстанавливать свой разрушенный город и наводить порядок в армии. Мы успеем добраться до Ифомы и восстановить городские стены. Город расположен очень удачно, и его довольно легко оборонять. Нам не придется сражаться в открытом поле с греческими фалангами. Мы восстановим колодцы и цистерны, укрепим бастионы. Стада коров и овец, которых вы всю жизнь пасли для господ, обеспечат еду. Собирайте семьи, берите женщин и детей и готовьтесь. Завтра же отправимся в путь.

Из тысяч уст вырвался крик одобрения, и все воины подняли копья. Карас тотчас принялся раздавать указания. Он назначил дозорных на тропы и обзорные пункты, после чего поделил всех крепких мужчин на отряды и выбрал лучших в командиры. Он собрал весь вьючный скот, все телеги и волов и велел всем семьям увязать свои пожитки и отнести на большую поляну для погрузки вместе с провизией.

В ту ночь Клейдемос спал в доме Критолаоса и женщины, которую много лет называл мамой. Все было по-прежнему: и загон, где держали скотину, и порядок в доме царил такой, будто Клейдемос никуда не уезжал все эти годы. На прежнем месте стоял стул, на котором долгими зимними вечерами сиживал Критолаос, рассказывая чудесные истории и плетя корзины из тонких веток дрока. Сохранилась и кровать, на которой Клейдемос засыпал в детстве. Здесь он часто мечтал в полудреме, проваливаясь в сон, а летом просыпался под щебетание влюбленных дроздов и пение жаворонков, которые вылетали из кустов навстречу солнечным лучам.

Всего два дня пути, и он воссоединится с Антинеей навсегда. Клейдемос уснул, устав от бесконечных нагрузок и волнений. Рядом лежали доспехи царей Мессении, созданные в древние времена искусными руками мастеров великого дворца и столь долго пролежавшие в пещере. Неподалеку, на опушке дубовой рощи, покоился Критолаос. Возле его могилы добрая человеческая рука посадила ясень, на ветвях которого уже набухли почки от теплого дыхания морских ветров.

Долгий поход начался на рассвете после того, как дозорные доложили, что в округе тихо. Клейдемос расставил вооруженных людей двумя колоннами по пять рядов в каждой: одна шагала впереди, другая – в хвосте процессии. Между ними ехали повозки, запряженные вьючными животными, и шли женщины, старики и дети со своими вещами. Впереди конные разведчики проверяли маршрут, а позади такие же конники замыкали длинную вереницу людей и животных. У них был приказ поднять тревогу в случае нападения с тыла.

Но за все путешествие, продлившееся пять дней, ничего не случилось, и во второй половине пятого дня илоты подошли к развалинам Ифомы. Клейдемос приказал разбить лагерь у подножия холма, возле которого была вода. Рядом был лес; столяры и плотники тут же принялись за работу и всего за несколько дней соорудили хижины. Помогали все, кто мог работать: и мужчины, и женщины, поочередно сменяя друг друга, чтобы отдохнуть. Они чинили стены, латали проломы, возводили крыши, расчищали улицы от обломков. Подростки и даже дети вызвались помогать родителям.

Когда колонна илотов прибыла на их землю, Антинея и Пелиас присоединились к ней. Карас посадил их в свою повозку и рассказал обо всем, что случилось за это время. Клейдемос ехал во главе колонны. Он поприветствовал Антинею взмахом руки и долгим взглядом, но свою позицию не оставил. Теперь он знал, что у них будет достаточно времени для долгих бесед. Сейчас же главное – доставить людей в безопасное место до того, как спартанцы решат напасть. Странно, но спартанцы не давали о себе знать целых три месяца. Когда наконец на подступах к долине часовые заметили небольшой отряд вражеской конной разведки, Ифома уже воспряла и смогла принять всех обитателей горы Тайгет. Их число составляло три тысячи восемьсот человек, и восемьсот из них могли взять в руки оружие.

Клейдемос неустанно занимался с людьми, обучал их воинским приемам, которые постиг за годы военной службы в Спарте. Как-то ночью они с Карасом обходили городские стены и задержались на башне, откуда открывался вид на долину, залитую лунным светом.

– О чем думаешь? – спросил Карас.

– О той минуте, когда здесь появится спартанская армия.

– Необязательно, – ответил Карас. – Может быть, они оставят нас в покое.

– Нет, – сказал Клейдемос и покачал головой. – Ты прекрасно знаешь, что они никогда не оставят в покое независимый и недружественный город в пяти днях пути от Спарты. Я могу лишь надеяться на то, что эфоры рассмотрят возможность переговоров. Мы могли бы признать их формальный суверенитет над этой землей в обмен на мир. К сожалению, нам ничего не известно о том, что сейчас происходит в долине реки Эврот, но я не питаю ложных иллюзий…

– Этот город не должен погибнуть, – сказал Карас после долгого молчания. – Я слышал, как старики рассказывали детям историю великого исхода с горы Тайгет, историю Талоса-Волка. Через несколько лет об этом станут слагать песни, как сегодня поют о деяниях древних царей.

– Понимаю, – ответил Клейдемос. – Мы вместе приняли решение привести сюда народ, потому что я понял, что это единственный возможный путь к спасению и свободе. Но теперь я боюсь.

– Мессенцы уже приняли нас, с их стороны не было враждебности. Напротив, старейшины соседних городов и деревень передали нам, что считают нас своими родственниками, потому что у нас общие праотцы.

– Это правда. И это большое преимущество. Но если спартанцы нападут на нас, вряд ли мессенцы станут сражаться бок о бок с нами. Впрочем, тщетны наши попытки увидеть будущее. Надо готовиться к худшему, а если судьба будет к нам благосклонна, тем лучше. В любом случае приятно видеть, как мертвый город возрождается из руин. Мечта Критолаоса сбылась… Если бы только он мог увидеть все это…

– Критолаос был Хранителем меча, – сказал Карас. – Его дух всегда пребывает с народом.

– Иногда мне кажется, что я все это вижу в каком-то невообразимом сне. Я вновь обрел тебя, Антинею, маму… И этих людей, которые, кажется, давно были готовы к сражению.

– Они всегда были готовы, – сказал Карас. – Когда греки разбили персов при Платеях, наши люди в ту же ночь разграбили лагерь персов и унесли много ценных вещей; они долго все прятали. Эти сокровища позволили приобрести оружие для наших воинов, оружие, которым они будут защищать свободу даже ценой жизни. Эти люди никогда не станут рабами снова, запомни: никогда. Они предпочтут умереть… все, до последнего.

В ту ночь Клейдемос лежал рядом с Антинеей и крепко обнимал ее.

– Отец умирает, – сказала Антинея. – Но он спокоен. Он чувствует, что жизнь покидает его, и ни о чем не жалеет. Ты привел его в город предков, исполнив мечту всей его жизни.

Клейдемос обнял ее еще крепче.

– Антинея, – сказал он, – о Антинея. Как бы я хотел, чтобы эта ночь не имела конца. Но я боюсь будущего. Спарта беспощадна.

– Не важно, что нас ждет, и не важно, долгой ли будет твоя жизнь, если ты раб. Все илоты готовы сражаться и все рады, что пошли за тобой. Отец умирает, но в моем чреве растет наш сын: это знак продолжения жизни, а не ее конца.

Клейдемос, вглядываясь в темноту, попытался встретиться с ней взглядом и почувствовал комок в горле.

– Ребенок, – пробормотал он, – в мертвом городе родится ребенок… – Он долго целовал Антинею и гладил ее округлый живот.

Первый небольшой отряд спартанцев показался в начале лета. Эфоры решили ограничиться наблюдением за илотами, чтобы убедиться, что остальные народы Лаконии не примкнули к восставшим рабам. Прошло еще некоторое время, прежде чем спартанцы попытались осуществить вооруженное вторжение в долину, которую илоты успели укрепить земляным валом. Жители Ифомы надеялись собрать урожай до прихода зимы, поэтому, чтобы не пропустить врагов, за валом велось круглосуточное наблюдение. Когда пшеница начала колоситься, спартанцы отправили посланника с требованием сдать Ифому и вернуть людей обратно на Тайгет. Они высказали готовность воздержаться от мести и наказания, лишь бы все вернулись к работе на полях и пастбищах. Карас поднялся на вал и ответил:

– Этот народ долго страдал в рабстве. Многие погибли в бою, прислуживая вашим воинам, но нашу кровь презирали и считали подлой. Поэтому мы покинули Лаконию и вернулись на древнюю родину, восстановив этот город. Вряд ли среди нас найдется человек, не пострадавший от вашей несправедливости, побоев или пыток. Но мы не жаждем мести. Мы лишь хотим жить свободно и мирно. Поэтому, если вы покинете эту землю, мы не будем представлять угрозы для вас. Но ни за что на свете мы не согласимся снова взвалить ярмо рабства на свои плечи. Мы будем защищаться и рисковать жизнями, но не сдадимся.

– Берегитесь! – ответил спартанец. – Наши предки уже смогли разрушить этот город. Мы сделаем то же самое.

– Уходи! – яростно крикнул Карас.

Спартанец насмешливо посмотрел на него.

– Одноглазый и хромой, – усмехнулся он, оглянувшись на людей из своей свиты. – Хороших вождей выбрали эти голодранцы!

Но тут его речь оборвалась. Карас схватил огромный валун, поднял над головой и с криком кинул его в посланца. Спартанец слишком поздно понял, на что способен великан, и тщетно попытался прикрыться бронзовым щитом, надеясь спастись. Валун распластал его о землю. Грудь посланца сплющилась, и внутренности разбрызгались через отверстия в доспехах. Остальные воины ошеломленно опустили копья, собрали останки в щит и молча удалились.

Карас разослал разведчиков по всем холмам в округе, чтобы оценить силы вражеского войска. Вскоре ему доложили, что оно невелико. Это было связано с тем, что эфоры не хотели оставлять Спарту незащищенной, поскольку опасались, что аркадяне и мессенцы могут поднять восстание. Но они обратились за помощью к афинянам, рассчитывая на то, что им пришлют сильный контингент из Аттики. Прежде всего они надеялись на поддержку Кимона, главы аристократической партии и горячего сторонника союза между двумя сильнейшими государствами Греции. С помощью афинян они и собирались совершить решающее наступление, чтобы истребить всех илотов, укрывшихся за стенами Ифомы. Кимону, однако, стоило больших трудов сломить сопротивление эфоров. Ему это удалось только благодаря личному престижу. Когда он наконец добился от собрания согласия на отправку пяти отрядов гоплитов в Мессению, лето уже подходило к концу. Захватить город до наступления сезона дождей уже не представлялось возможным, а в плохую погоду вести осаду было намного труднее.

В начале осени у Антинеи родился сын. Старейшины высказались за то, чтобы мальчика назвали Аристодемом. Он был здоров и крепок, темноволос, как отец, а глаза были зелеными, как у матери. Когда повивальная бабка принесла малыша, уложенного в корзину, Клейдемос почувствовал, как его сердце трепещет от волнения. Взяв сына на руки и прижав к груди, он обратился к богам и взмолился от всего сердца:

– О бессмертные боги, властвующие над жизнью и смертью, вы уготовили мне столь горькую участь и вырвали меня, крохотного и беззащитного младенца, из отцовских рук! Если моими страданиями надо было искупить некий древний грех, прошу вас, довольствуйтесь суровым наказанием, которое понес невинный человек. Пощадите этого ребенка, которого я произвел на свет с безграничной любовью.

Так он молился, и сердце его было исполнено надежды и страдания.

Прибытие афинского войска не принесло значительных изменений. Вскоре спартанские офицеры осознали, что большинство союзников имели демократические убеждения и без особого желания сражались за порабощение мятежников. Стали ходить слухи о том, что некие афинские военачальники вели переговоры с мессенцами. Последние были подданными Спарты и связаны с городом строгим договором о союзе, но мужество жителей Ифомы их восхищало.

Эфоры заподозрили неладное и в итоге, оказавшись в сложном положении, отпустили афинский контингент, сославшись на то, что больше не нуждаются в военной помощи. Когда афинская армия вернулась в Аттику, поступок Спарты вызвал сильное негодование собрания. Кимон, коего посчитали виновником нанесенного городу оскорбления, подвергся яростным нападкам со стороны политических противников, которые потребовали его отставки и изгнания. Предложение было поставлено на голосование. В итоге доблестный полководец, победитель многочисленных битв на суше и на море, был вынужден покинуть родной город. К власти пришли демократы, и отношения между Спартой и Афинами быстро охладели. Тем временем эфоры и старейшины восстановили контроль над Лаконией и устранили большинство разрушительных последствий землетрясения. Было решено штурмовать Ифому, поскольку за это время множество мессенцев успели присоединиться к восстанию и возникла угроза потери всего региона.

Весной следующего года армия из пяти тысяч гоплитов окружила Ифому, и началась осада. Когда теплые южные ветры высушили землю, царь Архидам отдал приказ начать решающую атаку. День выдался знойным, хотя лето только начиналось. Царь разбил армию на четыре крупных подразделения, впереди которых шли лучники с Крита и легкая пехота. Они должны были обстреливать стены снарядами. Одновременно легкая пехота будет штурмовать городские стены. Воины выступили с первыми лучами солнца и собрались в заранее назначенном месте у подножия горы Ифомы.

Клейдемос и Карас были во всеоружии. Они расставили на стенах всех здоровых мужчин, а женщины и дети подносили камни и песок и раскладывали их на щитах, чтобы те раскалялись на солнце. Антинея тоже была рядом со своим мужчиной, чтобы подавать стрелы для огромного рогового лука. Когда по приказу царя Архидама протрубили трубы, спартанские воины начали подниматься по горным склонам, маршируя молча, сомкнутыми рядами, плечом к плечу. Первыми под стенами оказались лучники. Они стали осыпать градом стрел бастионы, где оборонявшиеся илоты пытались укрыться за щитами. Затем к стенам приблизились гоплиты, которые двигались медленнее из-за тяжелых доспехов. Лучники и пращники, не прекращая огня, разомкнули ряды и пропустили их. Внезапно налетел сильный ветер и поднял в воздух облака пыли, которые закружились на склонах горы. Воины Спарты двигались вперед под прикрытием этой дымки. Их доспехи и шлемы покрылись белой пылью, и спартанцы стали похожими на страшных призраков смерти.

Клейдемос достал меч и подал сигнал. Лучники тут же принялись обстреливать врага с отчаянным рвением. Легковооруженные пехотинцы, воевавшие на стороне Спарты, не смогли отразить удар, и многие пали мгновенно. Но от щитов гоплитов стрелы отскакивали, и спартанцы продолжали наступление сквозь клубы пыли. Солнце уже высоко стояло в небе, когда их доспехи начали поблескивать сквозь эту дымку. К тому времени большинство подразделений спартанцев уже достигли вершины горы, где они сомкнулись и заключили Ифому в плотное кольцо. С высоты башен они напоминали рой чудовищных насекомых с металлическими панцирями. Защитники города начали скидывать со стен камни и опрокидывать щиты с горячим песком. Все это сваливалось на головы нападавших, и песок забивался им под доспехи. Спартанцам пришлось отступить, мучаясь от ожогов. Но на смену им приходили свежие силы, а легкие пехотинцы принесли десятки лестниц, прикрываясь плотным градом критских стрел. Клейдемос понял, что стрелы бесполезны, потому что враги прятались под выступами бастионов. Он отбросил большой лук и обернулся к Антинее за копьем.

В эту секунду, описав большую дугу, стрела критского лучника упала с неба и попала прямо в Антинею. Она издала стон и рухнула. Клейдемос бросил щит, кинулся к ней и взял на руки. Тем временем по приставленным к стене лестницам начали карабкаться сотни спартанских гоплитов. Защитники стен не могли их сдержать. На стоявшего неподалеку Караса напала группа легковооруженных пехотинцев, забравшихся на бастион. Он пронзил мечом одного, и тот, падая со стены, утянул за собой оружие. Карас остался безоружным и схватил другого нападавшего голыми руками, поднял высоко и швырнул в его товарищей, поднимавшихся по той же лестнице. Они сорвались и упали на землю. Великан посмотрел налево и увидел на вершине восточной башни Клейдемоса, на руках которого лежала Антинея с пятнами крови на груди. К нему устремилась группа спартанских воинов с обнаженными мечами. Перед глазами Караса предстала другая картина: царь Аристодем, которого вот-вот поглотит подземный мир, держал на руках собственную дочь, принесенную в жертву. Карас крикнул что было мочи, и его крик, вырвавшийся из огромной грудной клетки, перекрыл шум битвы и стоны раненых:

– Спасайте царя!

Он рванулся вперед, выдернув копье из рук лежащего рядом мертвеца. Клейдемос бережно опустил Антинею на землю и обернулся, выхватывая меч. Со всех сторон нападали враги. Проложив путь сквозь все преграды, Карас подоспел вовремя, чтобы разорвать кольцо врагов. Один из противников двинулся на него, но Карас пронзил его щит и броню копьем, вонзив наконечник в грудь. Он поднял врага в воздух и швырнул в остальных, которые тут же отпрянули в ужасе. Клейдемос приблизился к Карасу и взмахнул мечом. Вместе они сбросили нападавших со стены.

Это зрелище приободрило остальных илотов, и они вернули контроль над стенами. Они оттесняли врагов, отталкивали приставные лестницы, засыпали спартанцев градом камней и дротиков, скидывали балки, оторванные от парапетов. Клейдемос взял Антинею на руки и отнес в безопасное место под навесом, где женщины ухаживали за ранеными.

Спартанцы отправили послов, чтобы попросить о перемирии и забрать тела погибших. Их просьба была удовлетворена, и вскоре рабы с носилками поднялись к городским стенам и стали подбирать трупы павших воинов, по возможности стараясь составить воедино тела, расчлененные камнями. Царь Архидам стоял у входа в лагерь с опущенной головой и наблюдал за тем, как рабы возвращались с телами гоплитов. Он смотрел на каждого из них, плотно сжав челюсти и кулаки. Потом, когда все вернулись в лагерь, он поднял взор на город илотов. Заходящее солнце окрасило склоны горы в багряный цвет, цвет крови его воинов.

Глава 12. Волк

Из плеча Антинеи вытащили стрелу, но у нее началась сильнейшая лихорадка. Она долго боролась со смертью. Каждую ночь, возвращаясь с городских стен, Клейдемос часами смотрел на нее перед сном, гладил горячий лоб и умолял богов о ее спасении. О младенце позаботилась кормилица, у которой при родах умер ребенок, и у нее осталось молоко для сына Антинеи. Тем временем старейшины города возвели небольшое святилище на руинах древнего храма Зевса Ифомского. В своих молитвах они обращались к богу с просьбами о здоровье вождя и о спасении его супруги, находившейся между жизнью и смертью. Их молитвы были услышаны, и Антинея пошла на поправку. Но она страдала всякий раз, когда видела, как Клейдемос надевает доспехи и выходит из дома, вооружившись мечом.

С наступлением зимы пришли дожди с холодами, и военные действия прекратились. Спартанцы ограничивались тем, что держали в долине небольшой отряд, но это не мешало жителям Ифомы пополнять запасы. По ночам они покидали город по одному и отправлялись с вьючными животными в окрестные деревни, где мессенцы загружали их зерном.

От мессенцев они узнавали новости о том, что происходит в округе и во всем Пелопоннесе. Так, Клейдемос понял, что Спарта начала сталкиваться с трудностями в отношениях с соседними государствами, в особенности с аргивянами, всегда относившимися к ней с неприязнью, и аркадцами, недовольными спартанской гегемонией. Это давало ему повод надеяться на то, что сопротивление Ифомы удастся продлить. Когда наступила весна, его сын начал делать первые шаги и произносить первые слова. И Клейдемос задумался о том, что случится, если Спарте удастся сосредоточить военные силы вокруг Ифомы. Услышав, что старейшины и эфоры приняли решение навсегда покончить с войной в Мессении, Клейдемос решил любой ценой спасти Антинею, сына и стареющую мать.

Он попросил Караса вывезти их из Ифомы в безопасное место – Аркадию или Арголиду. Там Клейдемос присоединится к ним или они вернутся в Ифому, если ему удастся защитить свободу илотов. Карас согласился выполнить эту задачу до начала весенней военной кампании. Однажды вечером Клейдемос поделился этим планом с Антинеей.

– Послушай, – сказал он, – я слышал, что в Спарте принято решение о прекращении войны. Это может означать лишь одно: уничтожение Ифомы и истребление или порабощение нашего народа. Поэтому я принял решение: вы с малышом спасетесь и возьмете с собой маму. Карас отвезет вас в безопасное место в Аркадии. Там вы поселитесь в семье добрых людей, его знакомых. Я останусь здесь и буду защищать город. Если мы выдержим оборону и разобьем спартанскую армию, то, возможно, обретем свободу. Тогда ты вернешься, или я приеду. – (Антинея расплакалась.) – Разве можно так прощаться? Ты рыдаешь так, словно я уже умер.

Антинея повернулась к нему и крепко обняла.

– Пожалуйста, не гони меня. Я умру от тоски вдали от тебя, мучаясь в неведении о том, что с тобой происходит. Я точно знаю, что не выдержу этого.

– Выдержишь, – ответил Клейдемос и ласково высвободился из ее объятий. – Подумай о сыне, ты ему нужна.

Но Антинея была безутешна.

– Вы не спасетесь, спартанцы не остановятся, пока не сровняют наш город с землей. Если ты умрешь, если такова наша судьба, я хочу умереть вместе с тобой, с сыном, с народом.

– Нет, Антинея, ты не знаешь, что говоришь. Я все решил, и ты послушаешься меня. Вы поедете с Карасом в первую ночь новолуния. Я хочу оградить тебя от смертельной опасности, но я не утратил надежду. Следующую кампанию возглавит царь Плейстарх, сын Леонида… Я постараюсь встретиться с ним и поговорить. Возможно, нам удастся избежать ненужного кровопролития. Сейчас Спарта не может позволить себе рисковать жизнями большого числа воинов. Слишком много людей погибло после землетрясения, и многие уже пали на этой войне.

Антинея промолчала. Ее сердцем овладела глубокая печаль, и она положила голову на грудь Клейдемоса, прислушиваясь к биению его сердца.

– Столько лет судьба разлучала нас, – сказал он. – Когда давным-давно ты уехала с горы на осле, я горько плакал, потому что боялся, что мы больше никогда не увидимся. После этого я сотни раз рисковал жизнью в далеких краях, но в итоге вновь обрел тебя. Мы должны надеяться, Антинея, верить в нашу встречу… Порой надежда – единственное утешение, которым нас одаряют боги. Но в нас самих есть силы, способные поддерживать эту надежду, не дать ей угаснуть. Именно она помогла мне вернуться к тебе из далекой Азии и преодолеть одиночество в дикой Фракии. Я всегда буду рядом с тобой, Антинея, и с нашим маленьким сыном. Не оставляй меня одного, сохрани веру и надежду. Если будешь верить в то, что мы снова встретимся, так и произойдет. Мы будем вместе, свободными и счастливыми, и проживем остаток дней в мире и покое. Мы увидим, как растут наши внуки, подобно молодым оливковым деревьям. В самый разгар бури человек может забыть о существовании солнца, и ему кажется, что тьма поглотила весь мир. Но даже за самыми черными тучами солнце продолжает светить, и его яркие лучи обязательно пробьются и принесут свет и надежду.

Антинея молчала и прижималась к мужу. Она старалась впитать его слова и сдержать жгучие слезы, подступавшие к глазам.

В первую ночь новолуния Карас посадил Антинею с ребенком и мать Клейдемоса в повозку и увез из Ифомы. Клейдемос проводил их, подняв руки в прощальном жесте, как в тот далекий день в долине. В этот раз их отъезд успокаивал его: они спасались от опасности и отправлялись в безопасное место. Однако сердце его разрывалось от невыносимой боли при мысли о расставании с теми, кого он любил больше всего на свете. В этот день жители Ифомы смотрели с грустью и надеждой, как вождь стоял у северных ворот города. Они тоже желали сыну Талоса-Волка спасения и понимали, что в роковой час вождь должен остаться один.

Осада началась весной. Поначалу ее возглавляли два стратега и четыре командира отрядов. Царь Плейстарх собирался прибыть позже, после празднеств в честь Артемиды Эфесской, на которых он должен был присутствовать вместе с царем Архидамом. Эфоры приложили немало усилий, чтобы выяснить личность предводителя илотов, основываясь на описаниях удивительных доспехов, которые до них дошли от мессенских солдат. Однако попытки не увенчались успехом. По слухам, таинственный воин слегка прихрамывал на одну ногу. Кто-то вспомнил о Клейдемосе, сыне Аристархоса, который исчез после землетрясения, но доказательств этому так и не нашли, а эфор Эписфен молчал, хотя и догадывался о происходящем. Никто из спартанцев не видел загадочного воина в лицо, потому что Клейдемос сражался в шлеме, скрывавшем его внешность.

Выполнив задание, Карас решил задержаться в Аркадии, чтобы разузнать последние новости. Затем он вернулся и рассказал Клейдемосу обо всем, что удалось узнать: отчаянное сопротивление илотов произвело глубокое впечатление на афинян, которые теперь настаивали на том, чтобы Спарта освободила их народ. Правда, Карасу так и не удалось узнать, какой позиции придерживались спартанцы на этот счет. Когда царь Плейстарх прибыл в лагерь, Клейдемос попытался добиться встречи с ним, но у него ничего не вышло. Однажды он увидел, как царь поднимается из долины верхом на коне и осматривает укрепления осажденного города. Клейдемос решил написать послание царю и привязал его к стреле. Прицелившись из лука, он тщательно рассчитал траекторию полета и выстрелил. Стрела засвистела и, описав высокую дугу, упала всего в нескольких шагах от царя.

Плейстарх спешился, поднял стрелу и быстро прочел сообщение. Он глянул на городские стены: они казались пустыми, но, присмотревшись, царь увидел на одной из башен неподвижную фигуру воина в сверкающих доспехах. Казалось, воин смотрел прямо на него. Царь ответил долгим взглядом, после чего кивнул своим охранникам, отпуская их, и со всей силы запустил копьем в ствол иссохшего оливкового дерева, стоявшего на полпути между ним и городской стеной. Воин исчез, и вскоре открылись одни из городских ворот. Воткнув свое копье в землю, воин медленно направился к оливковому дереву. Царь тоже подошел к дереву под пристальным наблюдением охраны. Воин поднял руку в знак приветствия, и царь некоторое время молча разглядывал его. Он с удивлением смотрел на чудные доспехи воина и попытался заглянуть под шлем с волчьими клыками. Эти глаза, мерцающие в узких прорезях позолоченного бронзового шлема, не могли принадлежать рабу, сыну и внуку рабов.

Клейдемос впервые встретился лицом к лицу с царем. В Спарте он видел его только издалека. Это был красивый молодой человек лет двадцати, с крепким телом, смуглой кожей и длинными вьющимися волосами до плеч. На его щите был изображен ястреб династии Агиадов, к которой принадлежал его отец – великий царь Леонид.

– Кто ты? – неожиданно спросил царь.

– Разве имя имеет значение? – последовал ответ.

– Нет, конечно, но на твоем щите изображена волчья голова царя Мессении…

– Человек, стоящий перед тобой, носит доспехи царя Аристодема и потому имеет власть над народом Ифомы.

Плейстарх вздрогнул от удивления.

– Чего ты хочешь от меня? – спросил он.

– Я знаю, что ты доблестный муж, достойный сын своего великого отца. Поэтому я верю, что ты оценишь мужество людей, которые сопротивляются противнику уже более трех лет и сражаются за свободу. Эта война продолжается слишком долго и привела к ненужному кровопролитию. Позволь этим людям жить в мире на земле их предков. Если ты уведешь своих воинов, у тебя не будет причин нас бояться; мы готовы подписать договор о мире, который никогда не нарушим.

– У меня нет полномочий для заключения мирного договора, даже если бы я хотел этого, – ответил Плейстарх. – Если ты желаешь спасти людей, убеди их вернуться в Лаконию возделывать поля, которые они бросили. Если ты действительно имеешь над ними власть, убеди их сделать это. Я даю слово царя: их не тронут.

– Это невозможно. Они скорее умрут, чем вернутся. Если бы они боялись смерти, то давно бы сдались.

– Тогда мне больше нечего сказать. Готовься умереть в бою. – Он вытащил копье из ствола оливкового дерева и направился к своей охране.

– Подожди, если тебе дорога память отца! – крикнул Клейдемос. При этих словах царь обернулся. – Послушай, – сказал Клейдемос, – то, что я тебе сейчас скажу, покажется невероятным, но клянусь богами преисподней, что это правда.

– Говори! – приказал царь.

– Твой отец мог избежать этой войны. Перед смертью в Фермопилах Леонид отправил послание эфорам и старейшинам. В этом послании он просил предоставить илотам статус свободных людей, потому что видел, как они гибли на поле боя, сражаясь наравне со спартанцами, как сыновья одной родины. Он хотел, чтобы два народа жили в мире и согласии на общей земле. Также он попросил восстановить честь царя Клеомена, твоего дяди. Это эфоры отравили его и довели до безумства, они виновны в его смерти.

Плейстарх снял шлем с гребнями, и Клейдемос увидел напряженное выражение его лица.

– Царь приказал Бритосу, сыну Аристархоса Клеоменида, и Агиасу, сыну Антимакоса, доставить послание в Спарту. По дороге шпион криптии украл царское послание и заменил на пустой свиток. Когда Бритос с Агиасом прибыли в Спарту, их заклеймили позором и обрекли на смерть, поскольку выдержать бесчестье воины не могли.

– Как я могу тебе поверить? – спросил царь.

– Я был при Фермопилах, вернулся с Бритосом и Агиасом и видел, как украли послание, – ответил Клейдемос и снял шлем, – ибо я Клейдемос, брат Бритоса, сын Аристархоса. Илоты зовут меня Талосом-Волком.

– По-твоему, я должен поверить словам предателя? – сурово спросил Плейстарх.

– Я не предатель. Когда я узнал, кто я на самом деле, я пошел служить городу, несмотря на то что законы Спарты приговорили меня к смерти в диком лесу, когда я был еще младенцем. И хотя мне было суждено либо умереть, либо жить в рабстве, я сражался на передовой при Платеях, четыре года командовал отрядом равных, а теперь уже три года сдерживаю твою армию. В итоге я решил вернуться к людям, которые спасли мне жизнь и вырастили меня. Я решился на это, когда узнал, что правители Спарты намеренно пытались уничтожить мою семью, что эфоры отправили моих отца и брата на верную смерть, что Спарта предала последнюю волю великого царя, доблестного и мудрого человека… твоего отца. И наконец, когда узнал, что спартанцы убили людей, нашедших убежище в священном храме…

– Я не желаю слушать! – прервал его Плейстарх.

– Можешь уйти, если хочешь, – ответил Клейдемос, – но истина будет преследовать тебя. Забудь мои слова, если сможешь, и отдай приказ атаковать Ифому. Но если однажды ты захочешь понять всю тщетность этого кровопролития, прочти слова, вырезанные на могиле моей матери Исмены, которая умерла от разрыва сердца у меня на руках; покопайся среди развалин дома Клеоменидов, и в атриуме, в железной шкатулке рядом с алтарем, ты найдешь слова царя, своего отца!

Плейстарх замер в изумлении, будто пораженный молнией. Затем он надел шлем и неторопливо пошел к коню, а Клейдемос вернулся в город; на стенах толпились воины, женщины и старики. С томительной тревогой они смотрели, как их предводитель устало поднимался в гору, ссутулившись так, словно сверкающая бронза его доспехов обратилась в свинец.

В ту ночь Плейстарх спал тревожным сном. Просыпаясь, он не мог не думать о словах Клейдемоса. В Спарте многие истолковали землетрясение как знак божественного гнева за святотатство на Тенароне. По ночам ужасная история Клеоменидов и жестокая смерть Павсания, за которую дельфийский оракул потребовал возмездия, лишали покоя старейшин города. А сейчас непобедимая Спарта была не в силах усмирить бунт восставших рабов: может быть, это тоже знак богов? А послание отца? Неужели два доблестных воина могли привезти пустое послание из Фермопил? Что, если настоящее послание действительно прячется под развалинами дома Клеоменидов? У жителей Ифомы скоро иссякнут запасы пищи, но они продолжат борьбу.

Царь и представить не мог, что в эту минуту два жреца Медного дома возвращались из Дельф, где по приказу совета старейшин они расспрашивали богов о войне с Ифомой. Этого не мог представить и Клейдемос. Он собрал вождей и задумал отчаянный подвиг, который был единственным способом избавить город от медленной и мучительной голодной смерти. Если боги будут благосклонны, этот план может принести илотам решающую победу: ночное нападение на спартанский лагерь.

Жрецы тем временем вернулись в Спарту и передали старейшинам и эфорам вердикт Дельфийского оракула:

Освободите просителей Зевса Ифомского.

Сомнений в толковании пророчества быть не могло, и старейшины склонили головы. Афиняне уже намекали на то, что готовы предоставить пристанище илотам из Ифомы. Эфоры отправили в Аттику гонца, чтобы начать переговоры. Ответ пришел через день; гонец отправился в путь с первыми лучами, когда над Тайгетом еще бледнел полумесяц – последняя четверть лунного диска перед новолунием. Той ночью Клейдемос решил, что с помощью богов и под покровом тьмы поведет своих голодных людей на вражеский лагерь.

Он собрал всех в центре города и разделил на две колонны. Одной из них, которую возглавил он сам, предстояло сеять хаос в лагере. Второй, более многочисленной и сильной, командовал Карас. Задача этой группы заключалась в том, чтобы сомкнутыми рядами пробиться к валу и обеспечить прикрытие для людей, покидающих город. Если нападение пройдет успешно, оба отряда по очереди будут отстаивать тыл колонны беженцев и охранять их, пока те не дойдут до Аркадии. Сокровища, похищенные у персов при Платеях пятнадцать лет тому назад, позволят купить продовольствие по дороге.

– Если нам удастся добраться до моря, – сказал в заключение своей речи Клейдемос, – то, возможно, мы отправимся на поиски новой родины за морем, где нас никто не обратит в рабство. Карас говорил, что на Сицилии есть великий город, основанный беглыми мессенцами много лет тому назад. Возможно, они примут нас, когда узнают, что мы их братья и нас постигла та же участь.

Свет факелов освещал лица людей, и Клейдемос видел, что это были усталые лица, осунувшиеся от переутомления и голода. Смогут ли они одолеть самую могучую армию Греции? Их дух был готов к этому, но выдержат ли тела последнее тяжкое испытание?

Клейдемос встал, надел шлем и взял щит. В великолепных доспехах он выглядел устрашающе.

– Мы боремся за жизнь и свободу, – вымолвил он. – Враг не сможет остановить нас. А теперь гасите факелы и следуйте за мной.

Он направился к воротам, и воины молча выстроились за ним. Они прошли между рядами стариков, женщин, детей. Гору окутывала кромешная тьма, и облака скрывали даже слабое сияние звезд. Илоты спустились по тропе, ведущей в долину, и подошли почти вплотную к первым спартанским сторожевым постам. Из укрытия за скалой Клейдемос увидел двух дозорных, гревшихся у костра. Ему вспомнилась тактика фракийцев, с которой он столкнулся, когда командовал четвертым отрядом равных: они разводили большие костры, чтобы осветить большую территорию, но дозорные всегда оставались в темноте, где их не было видно. Он подозвал группу лучников и указал им на силуэты, которые виднелись вдалеке.

– Они не должны издать ни единого звука, – сказал он и подал сигнал. Лучники выстрелили, и дозорные рухнули, пронзенные градом стрел.

– Теперь, – сказал Клейдемос, – мы сможем подойти вплотную к лагерю, и никто не успеет поднять тревогу. Когда дам сигнал, бросайтесь в атаку. Перережьте веревки палаток, чтобы они упали на спящих воинов, и кричите что есть мочи. Им должно казаться, что нас тысячи. Поджигайте все, что сможете поджечь. Отвяжите лошадей, чтобы они разбежались в разные стороны, уничтожайте припасы. И ни в коем случае не действуйте в одиночку, всегда держитесь вместе. Когда вы пройдете через лагерь и разрушите его, бегите к насыпи в долине, как условились. За вами останутся лучники, они смогут стрелять благодаря свету костров, оставаясь незамеченными в темноте. Да помогут вам боги.

Он поднял руку и подал сигнал. Люди с криками бросились вперед и рассыпались. Вскоре они уже были на заставах и напали на солдат гарнизона, одолев их. Спартанские воины проснулись среди ночи и попытались схватить оружие, чтобы покинуть палатки, но их уже встречали илоты, успевшие разбежаться по всему лагерю. В темноте завязались яростные рукопашные бои. Огонь костров осветил весь лагерь и озарил красноватым сиянием ужасающую картину: всюду крики, приказы, брань, ржание коней и множество окровавленных тел. Но вскоре воины Клейдемоса вышли на открытую местность и поняли, что настоящий лагерь находился чуть поодаль, примерно в ста шагах от них. Оказалось, что царь Плейстарх, опасавшийся такой ночной вылазки, изменил расположение лагеря за несколько часов до нападения, а в первых рядах оставил легкую пехоту. К тому времени, когда илоты выбежали на поляну, зазвучали трубы, и гоплиты Плейстарха построились в ряды. Нападать на сплоченную фалангу в таких условиях на открытой местности было бы безумием, и Клейдемос отдал приказ бежать к крепостному валу, рассчитывая на то, что Карас уже занял его. Сам он остался с отрядом, чтобы прикрыть отступление.

Бой возобновился. Илоты пытались отступать строем, и лучникам удалось замедлить наступление фаланги Плейстарха, неспешно марширующей через поле, чтобы не нарушить построение. На рассвете войско спартанцев встало перед валом, за которым собрались все выжившие илоты. За их спинами жители Ифомы уходили на запад под охраной горстки вооруженных людей. Плейстарх на коне выехал вперед, чтобы отдать приказ о нападении и добить илотов, которые совершенно выдохлись и лишились защиты городских стен. Солнечный свет тускло пробивался сквозь облака. Царь поднял копье, но не успел опустить его: на поле ворвался всадник, мчавшийся во весь опор. Он остановился между строем и укреплениями илотов.

– О царь, – сказал он и спрыгнул с коня перед Плейстархом, – о царь, послание от эфоров и старейшин.

– Я прочту его позже, – ответил царь и вновь поднял копье.

– Нет, – возразил гонец, протягивая свиток, – ты обязан прочесть немедленно.

Армии противников молча стояли друг напротив друга. Плейстарх снял шлем и прочитал:

– Эфоры и старейшины Спарты приветствуют царя Плейстарха, сына Леонида! Увидев несчастья, которые постигли наш город, и убоявшись гнева богов, мы обратились с вопросом к Дельфийскому оракулу. Вот ответ: «Освободите просителей Зевса Ифомского». Поэтому, о царь, освободи жителей города и останови войну, ибо такова воля богов. Афиняне готовы предоставить землю для поселения тем, кто согласится последовать за представителями их города и, в частности, за тем, кто передаст тебе это послание. Мы чтим твою доблесть и преданность законам родины.

Царь поднял изумленный взгляд и увидел двух афинских офицеров, подоспевших за гонцом.

– О царь, – обратился к нему один из них, – мы давно просили эфоров и старейшин положить конец этой войне, которая приносит только смерть и страдания. Когда нас попросили принять этих людей, мы согласились. Поэтому позволь вывести их с этой земли и прими приветствия и наилучшие пожелания афинян, которые по-прежнему чтут память твоего отца.

– Если это решено, да будет так, – ответил царь, подозвал офицера и сказал: – Отдай приказ об отступлении. Мы сегодня же возвращаемся в Лаконию.

Услышав приказ царя, спартанские воины в изумлении начали перестраиваться и возвращаться в лагерь. Илоты наблюдали за происходящим в недоумении, не понимая, что происходит. Афиняне пришпорили коней и приблизились к укреплениям.

– Люди Ифомы! – крикнул офицер, который только что говорил с царем. – Ваш город пал, но по воле Дельфийского оракула и благодаря щедрости афинян, приславших нас сюда, вам предоставлена новая родина. Ваш царь Архидам, сын Зевксидама, и царь Плейстарх, сын Леонида, помиловали вас. Люди Ифомы, вы свободны!

В толпе раздался гул, который усиливался по мере того, как люди, находившиеся рядом с афинянами, передавали услышанное остальным.

– Вы свободны! – повторил афинский офицер.

Голоса звучали все громче и громче, перерастая в несмолкаемый крик радости. Словно обезумев, илоты бросались друг другу в объятья. Одни опускались на колени с воздетыми к небу руками и благодарили богов со слезами на глазах. Другие метались среди толпы и пронзительно кричали. Третьи бросились к колонне беженцев, которых охраняли люди Караса, чтобы поделиться радостным известием.

Когда радость наконец поутихла, илоты построились в длинную колонну и двинулись вслед за афинскими всадниками по дороге, ведущей к морю. К полудню они догнали людей Караса, защищавших беженцев. Люди устали от долгой ходьбы, но были вне себя от счастья и удивительных новостей, которые успели получить.

Когда голова колонны достигла берегов Пармисоса, Карас приказал разбить лагерь и отправился обсуждать дальнейшие действия с афинскими офицерами.

– Благодарю вас, – сказал он, вытирая вспотевший лоб и протягивая им руку, – от имени своего несчастного народа. Людей спасли от верной смерти, когда на спасение не оставалось никакой надежды. Наш вождь, наверное, рассказал вам о событиях прошлой ночи.

Офицеры удивленно переглянулись.

– Мы не знакомы с вашим вождем, но много слышали о нем и были бы рады с ним встретиться.

Карас помрачнел. Вдруг он понял, что не видел Клейдемоса с момента их расставания перед ночной вылазкой. Он извинился и поспешил обратно в лагерь. По пути он всех расспрашивал, не видел ли кто Клейдемоса, однако вскоре стало ясно, что его нигде не было. Воины на крепостном валу решили, что вождь присоединился к передовым отрядам, а те, в свою очередь, были уверены, что Клейдемос оставался у вала. Тогда Карас созвал командующих и велел следовать за афинянами, а сам вернулся и тщательно осмотрел место сражения. Увидев коня, Карас вскочил на него и галопом помчался по дороге. Солнце уже начинало клониться к горизонту. На закате он подъехал к подножию горы Ифомы, спрыгнул с коня и отпустил его.

Опустевший лагерь был усеян трупами: спартанцы ушли, забрав тела своих воинов. Карас лихорадочно искал, переворачивая одно тело за другим, останавливался, чтобы внимательно осмотреть обезображенные лица. Все тщетно. Когда силы покинули его, он поднялся по склону горы, тускло освещенной багровыми лучами заходящего солнца. Вокруг царила мертвая тишина, которую лишь изредка нарушало карканье кружащих над горой ворон, предвкушающих пир. На вершине открытые ворота Ифомы в черной стене напоминали темные пустые глазницы черепа. Задыхаясь, Карас остановился и посмотрел вниз. Вся долина погрузилась во тьму, и он понял, что там никого нет. Тогда он поднес ладони ко рту и закричал во весь голос, но в ответ услышал лишь далекое эхо.

Отчаяние овладело Карасом, и он упал на землю. Силы покинули его, он начал уныло думать о том, что пора возвращаться тем же путем. Вдруг он заметил слабый свет в нескольких десятках шагов. Карас поднялся и посмотрел в ту сторону: свет исходил от глаз. Желтых глаз огромного серого волка. Зверь подошел и приподнял морду, словно желая обнюхать Караса, затем издал протяжный вой и двинулся вниз по склону, то и дело оглядываясь и останавливаясь. Собравшись с духом, Карас последовал за ним. Волк остановился у огромной иссохшей оливы, которая в полутьме напоминала страдающее создание с воздетыми к небу скрюченными ветвями. Волк скрылся за скалой. Карас бросился к оливе, и град мелких камней с грохотом посыпался из-под его ног на окружающие скалы. Добежав до дерева, он замер в полнейшем изумлении. Рядом с корнями лежали блестящие окровавленные доспехи Клейдемоса – богато украшенные латы, лук из рога, огромный щит, меч с янтарным эфесом и шлем, увенчанный клыками волка.

Великан рухнул на колени, обливаясь горячими слезами, и уперся сжатыми кулаками в землю. Он долго сидел неподвижно, пока опять не услышал, как вой волка разнесся по долине. Тогда Карас очнулся, собрал доспехи и оружие и спустился с горы. Он подошел к берегу ручья, из которого жители Ифомы впервые взяли воду по приезде из Лаконии, и омыл в его прозрачных водах доспехи, щит и меч. Затем Карас подозвал коня, положил доспехи на спину животного, прикрыл плащом и отправился на восток, в сторону горы Тайгет, чтобы вернуть оружие туда, откуда его взяли.

Если настанет день, когда он снова будет нужен своему народу, Талос-Волк облачится в эти доспехи.

Сноски

1

Перевод Г. Стратановского.

2

Перевод Г. Стратановского.

Content

Валерио Массимо Манфреди
Спартанец

Часть первая

Глава 1. Тайгет

Глава 2. Лук Критолаоса

Глава 3. Чемпион

Глава 4. Щит

Глава 5. Криптия

Глава 6. Периалла

Глава 7. Великий царь

Глава 8. Лев Спарты

Глава 9. Тот, кто струсил

Глава 10. Одинокий гоплит

Глава 11. Клейдемос

Часть вторая

Глава 1. Распутье

Глава 2. Ностос: возвращение домой

Глава 3. Лахгал

Глава 4. Азия

Глава 5. Тайна

Глава 6. Медный дом

Глава 7. Святотатство

Глава 8. Антинея

Глава 9. Эносигей

Глава 10. Слово царя

Глава 11. Ифома

Глава 12. Волк

Сноски