Культы леса и поля

Вильгельм Мангардт

Переводчик Максим Викторович Сиренко

© Вильгельм Мангардт, 2022

© Максим Викторович Сиренко, перевод, 2022

ISBN 978-5-0056-0738-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вильгельм Мангардт

Культы леса и поля

Культ дерева у германцев и соседних племен

Перевод на русский язык: Максим Сиренко

Том 1 из 2

Второй том издан ранее:

«Лесные духи и их родственные связи»

ISBN  978-5-0051-3519-3

Перевод на русский язык: Максим Сиренко

—

Опыты мифологии

1874

Предисловие

Культы леса и поля

Эта книга предшествует второму тому, посвященному греческим и римским аграрным культам в североевропейской традиции. Она начинает серию базовых исследовательских работ, которые издатель считает необходимыми и актуальными. Их цель – ясно и точно описать основополагающую конструкцию мировоззрения и полный спектр реальных обычаев европейских народов.

В этой книге автор постарался методически исследовать важнейшие сказания, а также весенние и летние обряды, которые показывают прямую аналогию с обрядами плодородия, и пришел к новым выводам на основе их содержания и значения. В работе были использованы сохранившиеся литературные источники и современные данные, основанные на ранее не публиковавшемся материале.

Если рассматривать эту работу в более широком контексте, то большая часть материала относится ко времени мая; обряды Рейнской области и свидетельства из Вестфалии (и некоторые другие данные) взяты из письменных источников (Kuhn). Указанные в этой работе французские источники взяты из более крупной коллекции свидетельств, которую автор лично составил в 1870 году, общаясь с французскими военнопленными.

Большое количество примеров новых материалов, использованных для описания шведских лесных духов, автор получил по благоволению господ Д.Д.Гибльдебрандт (D.D.Hildebrand) – отца и сына, проживающих в Стокгольме. Также мы хотим выразить благодарность почившему пастору Е. Ритцу (E. Rietz) из Тыгельсйо, что у Мальмё (Tygelsjö, Malmö), а также барону Дьюрклу (Djurklou) из Серби, что у Эребру (Sörby, Örebro). Осенью 1867 года, во время моей первой поездки в Швецию, они предоставили автору широкий доступ в Рейхсантиквариум (Reichsantiquarium), к фондам Шонского союза любителей старины и к собственным спискам, собранным по устной традиции, значительно облегчив автору работу со всеми материалами.

Также мы коллегиально благодарим профессора Х. Вайсса (H. Weiß), хранителя Гравюрного кабинета в Берлине (Kupferstichkabinett, Berlin), за доступ к некоторым произведениям искусства, которые были упомянуты в данной работе. Отдельно хотим поблагодарить руководителей и сотрудников Королевской университетской библиотеки в Берлине за их дружественную и постоянную поддержку. Но прежде всего мы обязаны выразить благодарность Министерству просвещения – за поддержку и содействие настоящим начинаниям. Более полное объяснение основ, инструментария и методов этого исследования, а также общие результаты работы будут приведены во втором томе (имеется в виду книга «Лесные духи и их родственные связи», перевод на русский язык опубликован в 2020 году – прим. пер.), который содержит полную доказательную базу выдвинутых положений.

Надеемся, что эта книга принесет радость ценителям культурной антропологии и истории и внесет важный вклад в решение насущных задач на стыке множества наук.

Данциг, 13 октября 1874 г.

Вильгельм Мангардт

Основные представления

В вечном круговороте атомов, из которых состоят все земные вещи, когда любое твердое тело – это лишь временная форма в круговороте превращения всего во все, подчиняющаяся закону вечного движения, наш взор можно легко обмануть. Нам только кажется, что камень постоянен. А ведь по сути своей он пребывает в движении: оно хоть и относительно медленно, но регулярно и может быть доказано путем сравнения изменений, происходящих в окружающем органическом мире.

Все живые существа, будь то люди или растения, рождаются, растут и умирают. Эта общность судеб объединила их, и в период детства человеческого рода значимо повлияла на еще не устоявшиеся наблюдения наших предков. Они предпочитали не подчеркивать свойственные людям и растениям различия и часто не отделяли мир человеческий от мира растительного.

Признание такого равенства доходило до того, что некоторые народы считали, что первый человек произошел от деревьев или иных растений. Уже в эпоху письменной истории язык и самобытная поэтика большинства наций показали нам множество примеров удивительных сравнений животной и растительной жизни. Отчасти эта картина мира состоит из фрагментов древних мифов, основанных на таком наивном сознании идентичности, а отчасти – из сохранившихся в языке доисторических эстетических восприятиях, оформившихся в соответствующие воззрения. И часть такого мировоззрения основана на относительно недавно пришедших к нам из глубин человеческого духа образах, которые нам подсказала сама жизнь.

Чаще всего мы встречаем такие представления о связи растений и человека в образной картине речи. Вот человек «цветет, растет и увядает»; в его преходящей жизни он похож на «траву на поле» или «растет как трава»; сильный мужчина уподобляется «крепкому дубу», а нежная и женщина «грациозна как ива» или «цветет и пахнет».

Влюбленные всех времен и народов сравнивают красоту своих возлюбленных, сравнивая девушек с розами, лилиями, миртом или цветком граната.

Богатый набор немецких расхожих выражений, присказок или прозвищ можно найти в работе Якоба Гримма «О женских именах, связанных с цветами» (Über Frauennamen aus Blumen). Если к ним присоединить весь корпус мировой литературы, то этот список можно продолжать до бесконечности.

Но язык и стихосложение могут использовать образ растения и для описания животной жизни. Так, например, весенний молодой побег или поросль сравнивали с молодым животным.

Римлянин видел в таком побеге ребенка, жеребенка или теленка (ср. pullus). Греку зеленый побег представлялся теленком: такой взгляд будет проиллюстрирован позже. Наша козья ива или ракита (нем. Palmkätzchen, то есть буквально «пальмовый котенок») принадлежит к другой группе образов: ее так назвали по аналогии с серебряно-серой шерстью. А на скандинавском севере отросток дягиля (Angelica tenella) в народе называли «теленок».

Соцветия на женских и мужских особях конопли различают, называя «курочка» и «петушок». Тут налицо сравнение с птицами. И нельзя не вспомнить веками устоявшуюся традицию сравнения тех или иных частей растений с частями тела животных (в немецком языке, например, это Wolfsfuß, Gansfuß, Storchschnabel, Löwenzahn и т.д.).

Во всех этих примерах человек персонифицирует растения, которые часто хоть и находятся гораздо ниже, если сравнивать их рост с человеческим, но все равно продолжают бередить душу и побуждают нас искать в них что-то знакомое и близкое нам.

Создавая поэтические тексты, мы снабжаем героев цветами и другими растительными атрибутами, вкладывая их в руку, обвивая ими ногу, голову и подчеркивая ими глаза, грудь, вплетая их в волосы и одежду.

Множество таких примеров мы встречаем у современных немецких поэтов, а также у Шекспира или авторов классической древности. Для более детального изучения этого вопроса можно обратиться к богатому труду Гензе «О персонификациях в греческой поэзии» (Hense «Personificationen in griechischen Dichtungen», THL. I. Halle, 1868).

Уже эти (хоть и фрагментарные) примеры показывают, что появление такой персонификации обусловлено тем, что в том или ином образе наблюдатель признает наличие души. Человек приписывает растению наличие сознания. А так как мы склонны принимать те или иные свойства как данность, связывая их со схожими собственными переживаниями, наша фантазия ищет в окружающем мире такую жизнь, которая будет похожа на нашу. Мы ищем дух, порождаемый нашим собственным духом.

Представление о душе растения возникло и развилось в ранние периоды человечества и, несомненно, стало настоящим верованием. Оно подразумевает, что растение – это существо мужского или женского пола, которое, как и человек, обладает мышлением и сознанием.

Позже, когда в доисторических формах сознания произошел перелом и человек начал выделять отдельную категорию ботанического мира, это верование приняло другие формы и продолжило свое существование.

Сначала оно день за днем сокращалось, ограничиваясь все более узким списком отдельных видов, которые еще сохраняли в себе нечто чудесное. В то же время большинство растений перешло в область трезвого восприятия и стало предметом более прозаичного торгово-экономического уклада. Так, с одной стороны, растения стали восприниматься как временное вместилище, обертка или кокон для человеческой души, отделившейся от тела после смерти. Исследование Августа Коберштайна о поэтических воззрениях на жизнь человеческой души после смерти остается лучшей из публикаций, которую можно найти по этой теме. По другой версии, определенные растения – это преображенные люди или полубоги, чье сознание продолжает жить в них, благодаря заклинанию или предсказанию. Это объясняет то невероятное количество известных народных сказаний, в которых есть сюжет о превращении растений или в растения.

И, наконец, третий вариант – это образ призрака или демона, чья жизнь связана с жизнью конкретного растения. Он рождается вместе с этим растением, и с ним же он умирает. Такой дух обычно живет в отдельном растении, которое служит ему своеобразным телом. Но в то же время демон растения может покидать его пределы, превращаясь то в животное, то в человека, и передвигаясь недалеко от «своего» растения.

Один из вариантов такого представления мы встречаем в том, что такой демон находится не только в одном растении, но в их множестве или даже в самом процессе вегетации как таковой. Согласно такому представлению, он не умирает по осени вместе с отдельными растениями, но где-то пережидает зиму и в следующем году снова продолжает жить в природе.

Однажды покинув предел растения, такой демон становится подателем или творцом жизненной энергии других растений, и тогда он не только присутствует и раскрывается в процессе вегетации, но и как бы порождает саму силу плодородия.

В настоящей работе мы рассмотрим различные формы таких воззрений и увидим, что чаще всего они взаимно дополняют друг друга. Народная память хранит их в тесной близости или разными способами сочетает их в целом или по-отдельности, объединяя с новыми представлениями.

Автор ставит перед собой задачу проследить развитие этих взглядов, рассмотреть их влияние на верования и обычаи населения Европы, в частности – североевропейских племен, которые не в меньшей степени, чем греки или римляне, были подвержены влиянию таких представлений о растительном мире.

Настоящая книга в первую очередь служит делу раскрытия влияния этих воззрений на североевропейские представления о духах деревьев и леса.

Глава 1. Различные формы отождествления человека и растения

Для начала обратимся к ряду германских, балто-славянских и кельтско-римских воззрений и обычаев. Они покажут нам, каким образом мысль о том, что у растения есть душа, стала применима не только к деревьям, но и к разным формам идеи об отождествлении человека и растения. Как появилось верование о том, что у человека мог быть двойник в мире растений, и наоборот.

Такое отождествление мы встречаем уже в мифе о происхождении человека (антропогонический миф). Подобное отождествление также видно и в обрядовом отношении к дереву как к человеку.

Такая идентификация может даже распространиться и на воображаемое слияние телесности человека (или животного) и растения. Она приводит к допущению о том, что дерево может быть новым телом для души умершего человека. Стать вместилищем сразу нескольких эльфов или какого-либо духа-хранителя, который, по всей вероятности, также является альтер-эго человека.

Иногда душа дерева (или гений дерева) может жить вне самого дерева – он покидает растение во время бури или непогоды и путешествует по лесам и полям.

Так как мы позже более детально рассмотрим эти образы в главе о духах зерновых культур, сейчас мы ограничимся упоминанием поразительных соответствий в сказаниях о деревьях и народных верованиях, связанных с возделыванием зерновых культур.

Заранее просим прощения у читателя за то, что рассматривая североевропейские представления о духах деревьев и растительного мира, мы иногда будем использовать отдельные аналогии из отдаленных уголков мира и далеких стран.

Выбирая иностранные аналогии, мы ни в коем случае не хотели растворить самобытный образ североевропейских представлений о природе во всепоглощающем море универсализма.

Мы полностью согласны с золотыми словами из «Истории Римской Империи до Битвы при Пидне» Теодора Моммзена (1861):

«…взгляд, обращенный через пропасть наций, слишком легко подвержен головокружению и может забыть истинный и самый основной принцип всей исторической критики, согласно которому отдельное историческое явление должно быть сначала рассмотрено и объяснено в кругу той нации, к которой оно принадлежит, и только результат этого исследования может служить основой для сравнения с другими народами…»

Однако так как приведенные в этой книге сравнения не используются для установления какого-либо исторического родства, а только описывают типы, мы используем их так, как условный ботаник, сравнивающий хвойные деревья Европы и Америки. Наблюдение одинаковых свойств у обеих категорий показывает только то, что они относятся к единому роду.

Сходство представлений о том или ином предмете в двух разных зонах скорее расскажет нам о психологической необходимости такого сходства. И в таком случае одно рассматриваемое явление объясняется через другое.

Именно поэтому автор еще раз подчеркивает, что природа и смысл североевропейской традиции рассматривается вместе с вкраплениями аналогий из других культур только с целью объяснения соответствующих механизмов.

Глава 2. Человек и дерево

Сходства в «Речах Высокого» (Háramál).

Германский мир широко развил принципы сопоставления человека и растения. Вместе с другими мифологическими концепциями перевоплощения человеческого в растительное в нашей поэзии с древности присутствует эта идея. И если в современной немецкой поэзии образ дерева без листвы соотносится с покинутым учениками учебным заведением, то старонорвежский поэт, чьи слова позже были приписаны самому Одину, сказал:

«Древо, одиноко стоящее в деревне,

умирает и более не может

сохранить свои листья на ветвях

и кору на стволе; так и человек,

которого никто не любит.

Зачем ему дольше жить?»

Глава 3. Миф о сотворении человека. Аск и Эмбла

За много веков до того, как поэтический сюжет об Аске и Эмбле (Askr и Embla) приобрел свою устоявшуюся форму, он существовал в виде народной мудрости и включал в себя антропогонический миф.

Основываясь на психологических предпосылках, я считаю, что появление этого мифа было бы невозможным в той конечной форме, которая дошла до нас. Скорее всего, мы видим этот миф уже в той форме и объеме, которые были много раз изменены и поэтически обработаны.

Мы сможем понять то, какой была первоначальная форма этого сюжета, если сравним его с более простыми схожими историями других народов.

Как известно, одно из персидских сказаний о сотворении человека, которое приведено в разделе с толкованиием космогонии в книге «Бундегеш», говорит о том, что первая пара людей – Машиа и Машиана (Maschia, Maschiána) – выросла из ревеня (Rheum ribes).

Изначально они были единым целым существом, обросшим листьями: от ног до пояса они представляли собой единый древесный ствол. Верхние части их туловищ переплетались в объятье так, что их руки (ветви) прикрывали уши друг другу. И только позже они отделились друг от друга. Ахурамазда вдохнул заранее созданные души в получившиеся тела, и они превратились в людей. При этом в них проявилась духовная составляющая, которая свидетельствует о присутствии души.

Эта теория появления человека взята из старых источников. Она известна и Авесте, и Фирдоуси, соотносится с седой древностью, показывая нам ту раннюю форму мировоззрения, согласно которой человек и растение сущностно равны и как бы перетекают друг в друга.

Очень похожее представление перешло к персам от их близких родственников – фригийцев, проживавших в долине реки Сангария (Сакарья). Они считали, что первыми людьми были корибанты: «Солнце встретило их, когда они буквально выросли из-под земли» (ср. «землеродные» – их прямое название у Страбона, прим. пер.). Мы не знаем, как рационализм следующих веков оправдывал пересказанный в этом мифе мотив перевоплощения дерева в человека.

Согласно мифам племени сиу, представители которого (как и караибы и индейцы Антильских островов) также почитали два дерева как своих первопредков, предки-деревья стояли на земле, прорастая ногами в почву, а затем большой змей подгрыз их корни, и они смогли ходить и стали людьми.

В свете этих примеров германский миф также видит первопредков не в виде безжизненной древесины, а как живые деревья, растущие из живого лона земли (один такой предок обязательно должен называться мужским именем, а другой – женским). Позже для объяснения свободного передвижения человека этот миф был изменен. И уже в новой версии этого мифа три мощных и любвеобильных божества нашли на морском берегу два выброшенных прибоем ствола (Аск и Эльмья (?) – «ясень» и «ива» (Esche und Ulme (?)). Они вдохнули дух и речь в их доселе не имевшие судьбы тела и дали им кровь и телесный цвет. Эти ожившие деревья – Аск и Эльмья (то есть ясень и ива) – стали первопредками всех людей.

Этот рассказ дошел до нас только во вторичной обработке, то есть в измененном виде. В этом мифе трудновыговариваемое имя Первоматери Эльмьи (Elmja) было изменено с помощью метатезы, то есть его стало легче выговаривать, когда оно изменилось на Эмблу (от Emla – amlja, «трудолюбивая»).

С примитивной точки зрения, которую мы видим в качестве основы для этого сказания о сотворении человека, то есть в смысле буквальной веры в идентичность человека и растения, мы также можем объяснить и популярные метафоры поэзии скальдов. Говоря о них, мы вполне можем сделать вывод о том, что есть прямая связь между их поэзией и поэзией природы (Naturpoesie).

Глава 4. Обращение с деревом как с личностью

Если миф о происхождении человека у северных германцев основан на концепции «Человек подобен Дереву», то обратное умозаключение «Дерево подобно Человеку» не менее глубоко присуще народным верованиям как скандинавских, так и германских племен. В этом воззрении к ним примыкают славянские и финские соседи.

Уже на нижних ступенях развития культуры это представление проявляется в различных формах, но почти везде, где бы оно ни присутствовало, оно уже отошло от идеи чистой идентичности человека и дерева. Такое мировоззрение считает растительную жизнь некоторым образом похожей на человеческую, но все-таки более таинственной и сверхъестественной по сути. По мере своего развития это представление переходит к утверждению о том, что человек обращается к дереву как к равному или даже вышестоящему существу, наделенному определенным характером и личностью с человеческим этосом. Такое обращение может заключаться как в действиях, так и в словах.

В Вестфалии деревьям рассказывают о смерти хозяина дома: дерево трясут и говорят ему: «Хозяин умер».

Моравские крестьянки во время приготовления рождественского теста вытирают руки о плодовое дерево, оставляя на нем часть клейкой массы. При этом говорят: «Деревце, дай много фруктов».

В новогоднюю ночь прыгают и танцуют вокруг плодовых деревьев, произнося такие стихи:

«Freue ju Böme / Радуйся, деревце,

Nüjár is kömen! / Настает новый год!

Dit Jar ne Käre vull, / В нем много забот,

Up et Jär en Wagen vull!» / И полон воз щедрот!

Между Эслёфом (Eslöf) и Саллерупом (Sallerup) в провинции Сконе (Haragers Härad), Швеция, еще в 1624 году была роща, которую, по поверьям, высадила дева-великанша: в этой роще рос дуб, он же Gyldeeiche, «золотой дуб» (ср. «златы листы», прим. пер.), у которого раньше видели множество приведений. Прохожие почтительно приветствовали это дерево: «Доброе утро, золотой дуб!» или «Добрый вечер, золотой дуб!»

Скорее всего, это отголосок древнего обычая, по которому те же тирольцы говорили о бузине: «Бузина – такое благородное растение, что перед ним нужно снимать шляпу».

Дровосеки Верхнего Пфальца, Германия, говорят о деревьях в лесу как о личностях: когда ветер колышет крону дерева, считается, что «это дерево наклоняется и хочет что-то сказать». То есть здесь мы видим указание на присутствие у дерева сознания. Дерево «поет», когда ветер гладит его крону. Дерево не хочет погибать под ударами топора, поэтому оно буквально «вздыхает» при каждом ударе, и «стонет», падая на землю.

Вот типичная история, которая иллюстрирует это:

Лесник поспорил с хозяином леса, который приказал повалить два красивых бука.

Узнав об этом, деревья начали склоняться и вздыхать. – Кто это так вздыхает? – спросил хозяин леса. Но никто ему не ответил. Тогда он испугался и ускакал, а деревья остались на месте.

И по сей день дровосеки просят прощения у красивых и здоровых деревьев, прежде чем «лишат их жизни».

Глава 5. Мать бузины, Ивовая дева и их родственные связи

Арнкиэль Трогил (Trogill Arnkiel), уроженец Северной Силезии и пастор в Апенроде (Apenrade), в 1703 году писал о том, что в его молодости (как он сам часто слышал и видел) никто не решался подрезать ветви здоровой бузины. Наоборот, там, где нужно было рубить ветви бузины, перед кустом вставали на колени, снимали шляпу, молитвенно складывали ладони и произносили такие слова:

«Мать бузины, дай мне твое деревце, а я тебе в ответ мое отдам – то, что в лесу растет».

Это свидетельство подтверждает запись из Дании (1722 год):

«Paganismo ortum debet superstitio, sambueum non esse excindendum, nisi prius rogata permissione his verbis: mater sambuci, mater sambuci permitte mihi tnam caedere silvam’ | «Должно быть, в язычестве зародилось суеверие о том, что бузину нельзя рубить, если только не попросить у нее разрешения в такой форме: «Мать бузины, мать бузины, позволь мне срубить этот куст».

Датское имя этого существа – Хильдемойр (Hyldemoer). Также упоминают, что приведенную Арнкиэлем формулу заклинания трижды повторяли для того, чтобы отломить ветвь или лист от куста бузины.

В Шонене тоже рассказывают о Хюллефроа (Hyllefroa), то есть Матери бузины. В Льюнитсхураде (Ljunitshärad) ее называют Аскафроа (Askafroa), что значит Ивовая Дева.

Утром Пепельной среды (Aschermittwochsmorgen, т.е. в первый день Великого поста в Римско-Католической церкви, прим. пер.) – askons dags morgon, это время выбрано по случайному созвучию со словом ask, «ясень» – предки современных немцев приносили жертву Ивовой Деве. Для этого перед восходом солнца, то есть в то время, которое считается порой активности духов, корни деревьев поливали водой, приговаривая такие слова:

– Nu offrar jag, sá gör du oss ingen skada! / Ныне жертвую я, а ты нам не вреди!

Того, кто приносил вред кусту бузины или осквернял его, преследовала определенная болезнь. Она называлась хюллескул (Hylleskál). Победить этот недуг можно было, полив корни дерева молоком. Это подразумевало подношение угощений безличному божественному (нумену), существующему в образе дерева, с целью загладить вину за прошлую ошибку.

Датчанам также известна Ellefra или Ellerfrau – Дева Ольхи, которая, как следует из имени, обитает в ольхе. В области Веренд (Värend), что расположена в провинции Смоланд, Мать бузины и Ивовую деву также называют Лёфвика (Löfvika), то есть «живущая в листве».

В большинстве этих примеров почитаемый с религиозным трепетом демон и сам приобретает облик дерева, наделенного силой мысли и сознанием. В этом смысле дух дерева имеет отношение к стволу в той же степени, в которой душа человека представляется связанной с человеческим телом. Поэтому дерево и дух дерева составляют замкнутую сущность, которую, например, описывает история, рассказанная на датской арендуемой ферме: считается, что куст бузины начинает гулять по участку, когда наступают сумерки; он заглядывает в окна и смотрит на детей, которых оставили в комнате без присмотра.

Этот рассказ – прямая иллюстрация того глубинного ужаса, который детям прививают суеверным воспитанием и рассказами о том, что дерево одержимо духами.

Глава 6. Литовские лесные духи

Поверье, согласно которому наделенное духом дерево может навредить человеку (см. Askafroa), также встречается и в литовских землях.

Около 1563 – 1570 гг. ревизор Якуб Ласковский (Jacub Laszkowski) проводил перепись населения Нижней Литвы. Он отметил, что в этих областях люди во многом оставались верными языческим воззрениям. И поэтому он намеревался побороть эти суеверия среди жемайтов.

Глава 7. Дерево, человеческое тело и демоны болезни

Удивительный французский обычай, сформировавшийся вблизи Пиренеев, дает нам возможность глубже понять это литовское поверье. Сообщение от де Норе:

Это свидетельство де Норе (de Nore) об Ивовой деве – демоне дерева в нижнелитовских местностях. Считалось, что таким же образом дух, которого называют «хозяин ле Йебля» (Monsieur le Yéble), мог принести вред людям и животным.

Как это иллюстрирует французский источник, и как говорится в литовском поверье, такое действие осуществлялось с помощью насекомых различных видов и цветов. Эти насекомые могут жить под корой, на стволе и в корнях деревьев или трав. Народное сознание представляло себе превращение злых духов в таких насекомых и объясняло этим вселение злого духа в человека. Механика такого перехода, известная уже индийской Атхарваведе и Грихья-сутре (часть Кальпа-веданты, прим. пер.) и присутствующая в представлениях древних германцев, была такова: бабочки, гусеницы, кольчатые черви, жабы и т. д. могут проникать в человеческое тело или тела животных, скот, и паразитически живут в утробе, вызывая разные болезни (например, чахотку, головные боли, рези в желудке, зубную боль, и особенно – ноющие, сверлящие и колющие боли и т.п.).

Вера в таких насекомых основана на очень простом психологическом моменте и часто даже сегодня становится поводом для пугающих фантазий, от которых не могут освободиться даже очень образованные умы.

[Вот пример такого рассказа: ]

Из дикой лесной глуши в некоторые деревни приходили духи, которых называли эльфами (Elbe). Они появлялись перед людьми и скотом. Дерево, под чьей корой скрывались эти эльфы, насылало их на людей и животных либо из-за своей злокозненности, либо чтобы отогнать от себя незваных гостей. Так это нехорошее дерево охраняло свой покой, причиняя беспокойство людям и животным.

Если дух дерева может наслать на кого-то сонмы насекомых, вызвать болезни или наслать эльфов, то он же может их и отозвать. Поэтому при зубной боли обходят грушу по правой стороне, а потом обнимают ее и говорят:

«Birnbaum, ich klage dir, / Груша, тебе жалуюсь,

Drei Würmer, die stechen mir, / Точат меня три червя,

Der eine ist grau, / Один серый,

Der andere ist blau, / Другой синий,

Der dritte ist rot, / Третий красный,

Ich wollte wünschen, sie wären alle drei todt». / Загадаю, чтобы они все померли.

Этот ритуал еще называют «жалоба дереву».

Также считается, что и другие растения, как и деревья, могут насылать на животных глисты. Так, например, богемское суеверие утверждает, что на поле нужно найти чертополох и придавить его камнем и комом земли, сказав такие слова:

«Distelchen, Distelchen / Чертополошек, чертополошек

Ich lass’ nicht eher dein Köpfchen los, / Не освобожу тебе голову,

So lang du nicht frei läßt die Würmer der Kuh’ (des Pferdes u. dgl.). / Пока не выгонишь глистов из коровы (лошади и т.д.)

Однажды распространенное представление о том, что болезнетворные духи живут в дереве, так сильно закрепилось в сознании, что этим демонам начали приписывать не только превращение в насекомых, но и в животных или людей.

Такое дерево, которое вызывает эпидемии, насылая на своих жертв насекомых, может отозвать напасть и тем самым исцелить их. Поучительна в этом смысле песня, которую русские женщины пели во время эпидемий, опахивая плугом круг вокруг деревни. Считалось, что злые духи не могут проникнуть за такую опашку. Вот эта песня:

«Vom Ocean, von der tiefen See / Из-за моря-океана

Sind zwölf Mädchen gekommen; / Пришли двенадцать девиц.

Sie nahmen ihren Weg – kein kleiner war’s – / Долго ли, коротко ли,

Zu den steilen Höh’n, zu den Bergen empor, / По горам, по лесам,

Zu den drei alten Holunderbäumen’ / К трем старым бузинам.

В направленных против них заклинаниях этих дев называли то «трясовицы», то «иродовы дочери». Также им по-отдельности давали имена, соответствующие названиям тех или иных болезней. Эти двенадцать дев был олицетворением недугов. Так конкретные болезни обретали свой голос:

«Macht fertig die weißen Eichentische, / Накрывайте столы белые дубовые,

Schärfet die Messer von Stahl, / Наточите ножи железные,

Macht heiß die siedenden Kessel, / Вскипятите котлы бурлящие,

Spaltet, durchbohrt bis zum Tode / Разделите да распилите до смерти

Jedes Leben unter dem Himmel’. / Всякую живую тварь на свете.

Бузина благоволит злобным желаниям двенадцати сестер: они хотят, чтобы умерли все живые существа:

«In diesen siedenden Kesseln / В тех котлах бурлящих

Brennt mit unauslöschlichem Feuer / Сгорит в огне негасимом

Jedes Leben unter dem Himmel’ / Всякая жизнь на свете белом.

И в то же время три куста бузины проникнуты сочувствием:

«Rund um die siedenden Kessel / Вокруг тех котлов бурлящих

Stehen die alten Holunder. / Стоят старые кусты бузины.

Die alten Holunder singen, / И поют те кусты бузины

Sie singen von Leben, sie singen von Tod, / А и про жизнь да про смерть,

Sie singen vom ganzen Menschengeschlecht. / Поют обо всем роде людском.

Die alten Holunder verleihen / Те кусты бузины дают

Der ganzen Welt langes Leben; / Да на белом свете жизнь долгую,

Doch dem andern, dem Übeln Tode, / А кому дают-то и смерть злую,

Bestimmen die alten Holunder / Те кусты старые сами да решают,

Eine weite und große Reise. / Кому путь-дорога дальняя.

Die alten Holunder versprechen / Обещают те кусты бузины старые

Ein beständiges Leben / Жизнь долгую

Dem ganzen Geschlechte der Menschen’. / Да всему роду человеческому.

Если дух дерева по собственной воле не отзывал приносящих недуги эльфов, то людям приходилось прибегать к волшебным заклинаниям и символическим действиям. Это укладывается в понятие симпатического воздействия, основанного на том, что зловредных духов накрывали камнем или относили на пустырь, отдавали птице, которая должна была отнести их подальше, или изгоняли иным образом, предпочтительно привязывая к дереву или кусту. Так как недуги вышли из растений, то логично предположить, что в них они и должны вернуться. Или если не принимать во внимание последнее представление, то это желание связать хвори н недуги с духами деревьев и трав можно объяснить вечным стремлением человеческой натуры перенести болезни своего тела на чуждый объект.

В Богемии существует заговор на воскурение священных трав и лепестков розы:

«Ich verwünsche euch Gliederweh, / Заколдую боли телесные,

Brandweh, Beinweh / Нарывы, боли в ногах —

In den tiefen Wald, / Во глубокую чащу,

In die hohe Eiche, / На высокий дуб,

In das stehende Holz / Во стволы стоящие

Und in das liegende. / И в стволы лежащие.

Dort schlagt euch herum und stoßet / Бейтесь об них и ломайтесь,

Und gebet dieser Person (Name) Ruhe’. / А Имяреку покой дайте.

В Мекленбурге есть заговор от глистов, который должен подействовать на убывающей Луне:

Ji sölt mit mi führen to Holt, / Возьму тебя с собой в болота,

Dár steit en Bömken köl un stolt, / Где стоит высокое дерево,

Dárin will ik ju versenken, / В те болота хочу тебя погрузить,

Ertränken! / Утопить!

Также в Богемии есть ритуал от глазных болезней: с его помощью изгоняют «червей, что глаза едят». Для этого берут пучок из 29 яровых колосьев и прикладывают к больному глазу. При этом произносят такие слова: «У тебя, Имярек, черви глаза жрут. Не пущу их в тебя, пусть они уйдут. Выходите, черви, по этим колосьям».

Это представление похоже на распространенный в разных вариантах обычай, согласно которому жар переходит из тела человека в зерна (пшеницы или гречки, например) при их соприкосновении с больным. Когда жар уходит в зерна, их высевают. И если они не взойдут, то считается, что с ними умер болезнетворный дух. Если они всходят и начинают колоситься, это значит, что дух болезни сидит в новых колосьях: такие колосья дрожат в безветренную погоду, «как будто бы их бьет озноб».

Те, кого мучает падучая болезнь, должны на закате трижды пробежаться голышом по льняному полю: падучая должна остаться в семенах льна.

Если кто-то из мазуров (поляки, жители южной части Восточной Пруссии – прим. пер.) подхватывает болезнь krazno lutki (т.н. «красные человечки»), то считается, что в нем поселились мелкие красные черви, которые грызут ткани его легких. В этом случае нужно вырезать около 40 палочек из древесины девяти сортов (можжевельник, дуб, береза и др. – причем их нужно срезать «под одной веткой») и соединить их в форме креста с засечками. Затем больного поливают из ковша набранной на закате из водосточного желоба теплой водой, попарно бросая в ковш палочки. Затем больному особенно тщательно промывают уши, ноздри, подмышки и колени и смотрят, сколько палочек осталось плавать на поверхности воды и сколько утонуло. Плавающие палочки показывают, сколько таких червей (krazno lutki) вышло из тела пациента. Принцип оценки следующий: черви болезни перешли из тела в ветки деревьев, а утонувшие палочки соответствуют числу мучающих духов, которые все еще остаются в конечностях и плоти своей жертвы.

Это действие повторяют три четверга подряд, пока все признаки болезни не пройдут, либо пока не станет ясно, что болезнь неизлечима.

Такие же ритуалы проводят, взяв три ветви вишни и разделив их на 81 щепку: так узнают, сидят ли в ком-то т.н. «белые человечки» (biale ludzie) – считается, что они могут скрываться в коже, крови, венах и суставах. Если палочки не тонут, то это значит, что духи болезни ушли. Если часть палочек тонет, то это значит определенную степень заражения. Она определяется из соотношения плавающих и утонувших щепок.

К этому же кругу мировоззрений относится и обычай из Форарльберга, по которому лишай или герпес как бы сбывают больному животному, даже если оно находится далеко от больного человека. Для этого на закате у куста бузины отламывают три ветви, говоря вслух, что это нужно для такого-то животного, которому требуется помощь (то есть духи болезни должны перейти в эти отломанные ветви). Затем ветки связывают вместе и сжигают в камине или печи (главное условие – чтобы был дым); как прогорят и исчезнут ветки бузины, так уйдет и лишай.

Подобные описанным выше обычаи позволяют сделать вывод о том, что представление о призрачных червях, которые заводятся в теле больного человека, происходит от того, что человек видел на примере деревьев: дерево болеет, когда в его коре, корнях или листьях поселяются жуки и черви.

Наши предки не только считали дерево или пространство между корой и стволом вместилищем эльфов и иных духов, но и перенесли образ вселения духов в растения на человека – его плоть и члены.

Именно поэтому формы заклинаний и волшебства использовали ветку. В нее нужно было заманить покинувший ее ранее дух.

Также возможно, что узловатые места образования сука воспринимались как знаки присутствия в нем эльфа или семейной пары древесных духов (ср. пары «альв и альва» «Elb – Elbin» и «червь и червиха» «Wurm – Würmin»). Можно точно утверждать, что уродливые новообразования и необычные сплетения растительности говорили нашим предкам о присутствии эльфов, которые копошатся в дереве и растут внутри него.

В Потсдаме таких духов называли «альфлоддерами» (Alflodder). По поверью, они вызывают головную боль, если пройти между ними. В этом случае народное поверье подразумевает, что злой дух буквально запрыгивает в голову прохожего.

Древесной коре и наростам в человеческом теле соответствуют язвы и нарывы, бородавки и мозоли. Они выдают присутствие зловредного духа. Считается, что от них тоже можно избавиться, передав их другому человеку, животному или дереву: для этого используют дождевую воду, собранную с надгробного камня.

Следующий пример показывает, что заклинатель духа болезни приказывает ему перейти на ветку или вернуться внутрь ствола:

«Zweig ich biege dich, Fieber nun meide mich!» (Myth. 1 CXL, XXVI) / «Гнись, ветка, а жар – уходи!»

или

«Holunderast hebe dich auf, Rotlauf setze dich drauf!» (Myth. 2, 1122) / «Гнись, бузина, а рожа – уходи!»

В примере заклинания бузины, чтобы избавиться от жара, куст бузины трясли и говорили: «Holunder! Holunder! Holunder! Auf mich kriecht die Kälte; wenn sie mich verlassen wird, kriecht sie dann auf dich!» (Wuttke, 488. Grollmann, Abergl. 164,1158) / «Бузина! Бузина! Бузина! Ползет по мне холод, а как оставит он меня, пусть на тебя переползет!»

И еще вариант:

«Goden Abend Herr Fléder! hier bring ick min Féber!» / «Добрый вечер, батюшка лен! Вот тебе мой жар!»

Ранним утром плели три узла из ветвей старой ивы и говорили:

«Gon morgen, Olde, ick géf u de Kolde; gón morgen, Olde!» (Myth. 2 1123) / «Доброе утро, старая, даю тебе свой жар, доброе утро, старая!»

Чуть сложнее, но все-таки с основой на древних более простых формах, сообщается в IV веке Н.Э. о средстве для лечения четырехдневной горячки у Плиния Валериана (Plinius Valerianus):

Panem et salem in linteo de lyco (чит.: deliculo – прим. авт.) liget et circa arborem licio alliget et juret ter per panem et salem: «Grastino mihi hospites ventni sunt, snscipite illos’.

Упомянутые тут «гости» – это духи болезни: сам больной, который хочет избавиться от них, относит их к дереву вместе с подношением хлеба и соли. Хлеб и соль нужны для того, чтобы дерево приняло этих духов.

Похожее встречаем у Фришбира, «Заклинания ведьм» (Frischbier, Hexenspruch, S. 58): горячечный больной берет монету и ломоть хлеба и несет их за пазухой мимо девяти заборов, чтобы сложить под камнем. При этом он произносит такие слова:

«Grenze, Grenze, ich klage dir / Граница-граница, тебе жалуюсь:

Kalt und Heiß plaget mir, / Бросает меня то в жар, то в холод,

Der erste Vogel, der rüber fliegt / Первая птица, что тут пролетит,

Nehm’ es unter seine Flücht’. / На крыльях унесет этот недуг.

Сюда же относится народный стих, согласно которому болезнетворный дух может вселяться в дерево только на какое-то время. Потом его уносит перелетная птица. Вот его текст:

«Bóm, Bóm öck schödder di, / Дерево-дерево, возьми тебя озноб,

Dat kóle Féber bring öck di. / Отдам тебе свой жар.

De érscht Vagel, der räwerflücht, / Первая птица, что тут пролетит,

Dat de dat Féber kriege mücht’. / Пусть унесет с собой ту болезнь.

Это представление в деталях описано у Куна (Kuhn, Zs. f. vgl. Spracht XIII. 73), который приводит аналогии не только из Вед и Эдды, но и вспоминает одну традицию из Альтмарка (сейчас – Саксония-Анхальт, прим. пер.). Она заключается в том, что при головной боли человек сначала три раза оборачивает нитку вокруг головы, а потом плетет из нее петлю и вешает ее на дерево. Считается, что пролетающая мимо птица заберет с собой головную боль.

Больной подагрой должен пойти в лес ранним утром, найти молодую ель и капнуть в ее развилку три капли своей крови (считается, что она наполнена демонами болезни). После того, как эту развилку запечатают воском меда-самотека, нужно громко прокричать:

«Gut morgen, Frau Fichte, da bring i dir die Gichte! was ich getragen hab’ Jahr und Tag, das sollst du tragen dein Lebetag!» / «Доброе утро, Госпожа Ель, я принес тебе подагру! Я носил ее год и день, а ты носи теперь всегда!»

Если кого-то мучает зубная боль, то нужно выйти задом-наперед из прихожей и так дойти до куста бузины, сказав три раза такие слова:

«Liebe Hölter / Дорогие кусты,

Leiht mir einen Spälter / Дайте мне щепку,

Den bring ich euch wieder!» / А я ее потом верну!

Говоря эти слова, человек поворачивается и делает два надреза на коре бузины, снимая ее на дюйм. Кору нужно подрезать так, чтобы она крепко держалась у основания ветви. Из-под надрезанной коры вырезают щепку и, пятясь назад, относят ее в дом.

Этой зеленой щепкой пациент ковыряет себе десну до крови. Кровь нужна для того, чтобы вместе с ней из десны вытек злой дух. Затем заклинатель снова пятится назад и таким образом возвращается к кусту бузины. Он вставляет смоченную кровью щепку под кору (туда, откуда ее взял) и закрепляет ее повязкой. Это нужно, чтобы такой надрез потом полностью зарос.

В Дании избавляются от зубной боли, положив в рот ветку бузины. После этого ее нужно воткнуть в стену, сказав: «Злобный дух, уходи».

Теперь вполне очевидно, как все эти разнообразные виды народного лечения, связанные с пересадкой болезни в дерево (даже чуму в образе бабочки посылают на дерево) или с подвязыванием узлов на ветках, объясняются с помощью одного основного представления.

Теперь перейдем от бесчисленных индивидуальных форм и ответвлений представленных идей к тому воззрению, которое иллюстрирует параллелизм между деревом и человеческим телом, существующий в народных верованиях.

Очевидно, что из-за своей формы выпуклая часть человеческого тела, то есть мышца, у эллинов, у римлян и у немцев имеет корень, отсылающий нас к «мыши» (ср. мышца, мышка, прим. пер.). Также концепция мышцы используется для описания мускульной системы животных.

Особенно ценную часть говяжьей туши в Аугсбурге называют Herrenmaus, т.е. дословно – «великая мышь». Мы уверены в том, что ранее предполагалось, что это место в туше было наполнено присутствием некоего духа в образе мыши.

Во многих сказаниях душа человека переходит в образ мыши и покидает человеческое тело через рот. Вышедшая таким образом душа может либо вернуться через какое-то время, либо навсегда уйти.

Ведьмы, домовые, лешие и другие демоны также превращаются в мышей.

Каспар Пейцер, зять Филиппа Меланхтона, по общему воззрению своего времени утверждал, что лично видел, как под кожу одержимой женщины забирался черт в образе мыши, и как он вылезал обратно.

Рассмотрим суеверие, согласно которому разные необъяснимые и болезненные наросты на теле человека или животного объясняли тем, что по этому месту пробежала мышь-полевка. Мы видим, что оно основано на той же механике проникновения злого духа в тело человека и свидетельствует только о том, что родинки и другие образования на коже вызваны призрачными паразитами, принявшими образ мыши.

Это полностью объясняет нам, почему для лечения такой болезни брали живую полевку и сажали ее на дуб, вяз или ясень (нем. pollardash, shrewash). Считалось, что после соприкосновения с ветками этого дерева опухоль должна отступить.

Конечно же, такая призрачная мышь (как и в случае с другими представлениями) сначала была ассоциирована с живущими в стволе и коре дерева насекомыми-вредителями. То есть тут мы можем проследить ее родство с вызывающими болезнь червями. Но затем это представление распространилось и на другие виды червей и насекомых – сами они уже не считались источниками болезни, но как бы переносили в себе болезнетворных духов. Именно поэтому, чтобы вернуть такой дух обратно в дерево, на него высаживали полевую мышь.

Почти повсеместно такие лечебные ритуалы требуют обращения к духу дерева, к вызывающим болезни духам, эльфам и т. д. То есть уже не сам растительный мир мыслится как думающее и воспринимающее существо, которое явлено нам в антропоморфизме дерева, а живущий в нем дух. Он же и насылает, и отзывает зловредных червей.

Это утверждение Лазковски о вере литовцев, как нам кажется, включает в себя и духов дерева, и эльфов, не видя между ними принципиальной разницы.

Пример истории о духе дерева:

Дух дерева хотел убить новообращенных христиан или навредить им за то, что они срывали кору со ствола дерева (ego vos nudas faciam).

В этом примере мелкие скотьи и древесные боги, вредящие стадам и скрывающиеся «intra arbores et cortices», представлены как жители древесного ствола (живут под корой), как души деревьев, скрывающиеся под их кожей (корой). Они насылают духов болезни на животных и людей, и они же «злые штучки», живущие в теле дерева. Более детального и точного описания этого представления нет.

О допустимости такого обобщения мы узнаем на следующих страницах данной работы. На них будет проиллюстрировано то, как подробно народное верование проводит аналогию между строением дерева и человеческого тела.

Глава 8. Наказание за повреждение древесной коры

Помимо прочего, сообщение Лазковского доказывает, что среди литовцев считалось кощунством как-либо повредить древесную кору. Дело в том, что это вредило находящимся под корой демонам; тот, кто это делал, по сути, совершал неслыханное преступление.

Здесь также важно рассказать о прямом запрете на срывание коры. Этот запрет содержится в старом обычном праве немцев, живущих в сельских общинах. Такой запрет предполагал суровое наказание за его нарушение.

Якоб Гримм, исследовавший народные мудрости, приводит много примеров того, как повсеместно распространены одинаковые запреты, связанные с деревьями:

«Item es soll niemand Bäume in der Mark schälen, wer das täte, dem soll man sein Nabel aus seinem Bauch schneiden und ihn mit demselben an den Baum nageln und denselben Baumschäler um den Baum führen, so lang bis sein Gedärm alle aus dem Bauch auf den Baum gewunden seien’. (Oberurseler Weistum.) / «Никто не должен обдирать дерева в сердцевине; если же кто будет делать это, тому вырезать пупок из живота его, и прибить его тем же гвоздем к дереву, и того же обдирателя водить вокруг дерева, пока все кишки его не вывернутся из живота его на дерево». (Устная традиция в Оберурзеле)

«Wenn jemand eine Weide abschält, so soll man ihn mit seinem Gedärme den Schaden bedecken lassen; kann er das verwinden, kann es der Baum auch verwinden’. (Wendhager Bauernrecht) / «Тому, кто снимает кору с приносящего плоды дерева, выпускают кишки и заставляют пройти вокруг дерева, замотав ими открытое место, на котором была кора. (Крестьянские законы Вендхагера)

«Если кто-то срубает плодовое дерево и обдирает его ствол как вор, тому привязывают правую руку за спину, а детородный член пригвождают к стволу; в левую же руку дают тому топор, дабы себя тем освободил». (Шаумбургское обычное право)

Насколько мне известно, у нас нет доказательств того, что эти варварские правила когда-либо в действительности применялись в истории Германии. Также известно, что провинившийся мог откупиться от телесного наказания достаточно небольшой суммой денег. Тем более примечательным будет свидетельство поэта о том, что «право и законы» давным-давно перестали быть правилами и превратились в занозы.

Помня об этом, рассмотрим протокол Хольт-тинга из Хоренберга (Holt-ting zum Harenberg), что недалеко от Блуменау и Диммера в Ганновере, от 13 ноября 1720 года. В то время члены заседания при Хольцгерихте (суд по вопросам пользования лесом, прим. пер.) использовали следующую мотивировку:

Вопрос 22:

Когда известно, что некто обрывал кору с граба (также с молодого дуба или бука), как того следует наказать?

Ответ: Такому преступнику следует вырезать внутренности, прибить их к дереву и гонять его вокруг граба до тех пор, пока граб его внутренностями свои раны не закроет.

Вопрос 23:

Когда известно, что некто у здорового граба вершину (макушку, вершинник) срубит, как того следует наказать?

Ответ: Если граб (на тот момент) был здоров, то преступнику следует отрубить голову.

Вопрос 24:

Если некто срубит межевое дерево (шнат, пограничное дерево, прим. пер.), как того следует наказать?

Ответ: Такому преступнику следует отрубить голову на этом стволе.

Очевидно, что такие суровые наказания имели смысл только в том случае, если сначала власти объявляли об их наличии. Мы должны учитывать, что крона дерева символизирует голову, кора – кожу, а растущий на стволе мох – внутренности этого одушевленного, чувствующего существа.

Тот, кто срубает крону, срывает кору и обдирает мох с живого дерева, буквально обворовывает обитающего в этом дереве духа, вера в которого распространена у жемайтов (по Лазковскому) и среди населения Орлагау (ср. «моховые девы» – Moosweibchen).

По принципу «глаз за глаз, зуб за зуб», такой преступник должен был возместить ущерб соответствующей частью своего тела. То есть, согрешив, нарушив целостность дерева, он должен был в отместку лишиться конечности, как бы отдав ее на замену.

В определенное время такие наказания могли быть реальными и в Германии. Возможно, что этот период относится ко времени задолго до принятия христианства. В западных регионах, например, в Ирландии, такие наказания применялись и в XI веке, а в языческих областях восточной Европы мы находим упоминания о похожих штрафах даже в XIII веке.

То, что в немецкой народной мудрости продолжалось как традиция, дошло до нас на практике в виде жесткой и трудноприменимой юридической формулы, на Востоке оставалось живой практикой.

Когда в 1231 году немецкие рыцарские ордены только начинали завоевание Пруссии, они взяли в плен одного из своих самых жестоких врагов, вождя Пипина, которого предал его собственный дядя:

Quem delete castro suo totaliter peremerunt. Ventrem namque ipsius circa umbilicum aperire fecerunt et umbilicum arbori affixerunt et per circuitum arboris currere vi praeceperunt, quosque penitus eviscerates fuit et sic qui multos Christianos impie necaverat crudeliter fuit interemptus. / «И они уничтожили его, полностью вскрыв его внутренности. Ибо они заставили его вскрыть свой живот вокруг пупка и привязали пупок к дереву, и приказали ему бешено бегать вокруг дерева. Он же полностью был выпотрошен, и таким образом был жестоко убит тот, кто безбожно убил многих христиан».

Так об этих событиях рассказывает почти что современный источник – Старшая оливская хроника (ältere Chronik von Oliva, S. 21. (Script. Rer. Prussic. edd. Hirsch Strehlke, Tüppen I. 677)).

Несмотря на то, что реальное поведение рыцарей немецкого ордена ни в коей мере не соответствовало идеалу, который так удачно развил в немецкой литературе Иоганнес Фохт, такое варварское поведение с их стороны должно нам показаться непостижимым. И так бы оно и было, если бы у него не было особенного повода: мы перестанем этому удивляться, если допустим, что немцы выбрали для своего противника такую смерть, которой он предал одного или нескольких представителей завоевателя.

Если вспомнить, что у латышских племен самым заметным знаком языческого культа были священные деревья и рощи, к которым христианам было запрещено даже приближаться (см. у Адама Берменского, Adam. Brem. IV. 18), то этим можно объяснить и стремление новообращенных христиан к поруганию этих деревьев и рощ. Так мы легко заметим, что прусский вождь имел в виду суровые наказания за вторжения и богохульство в священных урочищах.

И если пришедшие в эти края немцы увидели в этом только кровожадность местных племен и ненависть по отношению к ним как захватчикам, то от них вполне можно было ожидать такого же сурового ответа. Этот анализ истинных мотивов дает нам еще одно доказательство той печальной правды, что нарастание конфликта часто происходит из-за того, что злые деяния сторон конфликта не дают им ни возможности, ни желания понять противника.

Кстати, варварский характер этой казни ни в коем случае не должен привести нас к выводу о том, что состояние культуры древнего населения Пруссии было плачевным. В экономическом смысле, как это сказано в словаре Нойманна, эти племена были не ниже, чем их христианские соседи в Польше. И если приведенное выше свидетельство Лазковского рассказывает нам о выпускании кишок как об основном инструменте наказания за срывание коры с деревьев в латвийско-прусской традиции, то наше внимание особенно занимает следующий факт: крестители старались рубить священные деревья именно топором. Дело в том, что уже в 1231 году это действие считалось десакрализацией священных рощ и стволов деревьев, на которые распространялось религиозное мышление язычников.

Позже, в ходе двухсотлетней религиозной войны, которая началась с приходом немцев и христианской проповеди, подобный вид казни, к сожалению, распространился и на новообращенных христиан, как как они отказывались от признания святости за рощами и деревьями.

Вышесказанное поможет нам лучше понять следующий обряд.

В январе 1345 года языческий литовский король подошел со своим войском к Риге. (Dünabrücke – мост через Двину, который вел в город):

Festinans ad transitum occurit ei juvenis Mercator nihil sciens de guerris; quem aaprehenderunt et ligavernut pagani, ventrem ejus sciderunt et circumducunt eum arbori, donec intestina ejus omnia extraheret, deposueruntque eum de trunco, sanguinem ejus sacrificando in quo delectabantur exultantes. (Wigand Marburg. Cap. 32. Lat. Ausz. Scr. Rer. Prussic. II. 505) / «Спеша к переправе, встретился им молодой купец, ничего не знающий о войне; язычники взяли и связали его, разорвали ему живот и повели его вокруг дерева, пока он не вытащил все свои внутренности и не сложил их у ствола того дерева, принеся в жертву свою кровь в результате преступления такого». (Источник: Виганд Марбургский)

Это сведение также доказывает то, что это религиозные действия, а не обычное наказание или проявление крайней жестокости. Есть еще одно сообщение от 1236 года, которое содержит доказательство религиозной мотивации в таком поведении. Папа Григорий IX в 1238 году издает буллу о преследовании новообращенных в Швеции. Они убивали крещеных детей (quosdam adultos exfractis ab eis primo viseeribus daemonibus immolant et alios usque ad amissionem Spiritus arborem circnire compellunt / «Некоторые взрослые, будучи иными, сначала приносят жертву путем разрезов во славу демонов, гоняя жертв вокруг дерева, пока дух не изойдет из них». ).

Такая кровавая церемония, скорее всего, была христианским описанием приношения жертвы демонам, в то время как по воззрениям язычников такая жертва могла быть возмещением ущерба, нанесенного их богам. И в этом случае, говоря о язычниках мы можем вспомнить про таких духов и нимф деревьев, как мойры, дриады, ивовые девы и др. (ср. Hyldemoer, Aska Froa), известные у финнов под названием «кати», puiden emnu (возможный перевод – «мать деревьев»), «катайатар» (от kataja – можжевельник), «туометар» (от tnomi – черемуха), «хонгатар» (от honka – ель), «филаятар» (от pihlaja – черемуха). Эти женские духи-кати считались покровительницами и защитницами лесных деревьев. В каждой священной роще должно было быть от одного до нескольких таких духов.

Через этот образ мы можем познать жизнь человека в лесу в доисторическое время. Тогда эти божества, которые, безусловно, считались опасными и для человека, и для животных, выступали в качестве призрачных пастухов для пасущихся на лесных лугах стад. Так, например, их могли просить присматривать за животными в лесу и давать этим животным достаточно еды.

Как было показано на примере предыдущих свидетельств у финнов и литовцев, практики выпускания кишок были описаны у Гельмольда из Босау как обычай исповедующих язычество славян XII века. Они были распространены в Вагрии, Полабии и в землях оботритов.

Гельмольд так описывает эти кровожадные ритуалы:

«Wie viele Todesarten sie den Cristen schon zugefügt haben ist schwer zu erzählen, da sie den einen die Eingeweide aus dem Leibe rissen, und sie um einen Pfahl wickelten, die andern ans Kreuz schlugen, um das Zeichen unserer Erlösung zu verhöhnen’ / «Сколько христиан они убили – то трудно сказать, так как они вырывали внутренности из их тел и обматывали их вокруг ствола, а иных прибивали к кресту, чтобы поглумиться над символом нашего спасения».

В Вагрии к тому моменту христианство уже несколько веков противостояло язычеству, и это противостояние вылилось в особенное ожесточение. Однако так как мы уже знаем, что и в стране, и в городах было изобилие (redundabant) священных рощ и домашних божеств (luci et penates), то можно легко догадаться, что и тут мучения в отношении христиан связаны с появлением и активной деятельностью монотеистических миссионеров.

Глава 9. Зарастание переломов в дереве и в человеческом теле

Тот факт, что в народных верованиях в качестве наказания за срывание коры с дерева обычное право требовало возмещения ущерба (символической замены уничтоженных частей дерева), говорит нам, что этот закон действовал и в обратную сторону. То есть дерево могло возместить нанесенные человеку травмы и понести наказание.

«Bekommt ein neugeborenes Kind einen Leibesschaden, so schlitzt man am nächsten Charfreitag ein Weidenstämmchen auf, zieht das Kind hindurch und verbindet den Spalt wieder, sobald er verwächst wird das Kind gesund’ / «Если новорожденный получает родовую травму, то в ближайшую Великую пятницу разрезают ивовый стебель, протаскивают через него ребенка и снова соединяют разрыв; как только он зарастет, ребенок будет здоров».

Чаще всего ствол молодого дуба или плодового дерева сначала расщепляют большим колом по центру и сильно растягивают в стороны, а после ритуала его связывают и дают ему зарасти. Так парализованный или страдающий от пупочной грыжи или задержек роста ребенок должен был молча и нагишом проползти через такую трещину в стволе.

В 1790 году Акерманн (Ackermann) во время вырубки дубов в одной деревне увидел много молодых дубов, с которыми были проделаны описанные выше процедуры.

Искривления позвоночника лечат, протянув больного малыша под торчащим из-под земли изогнутым корнем дерева: если ребенок никак не начнет ходить, его заставляют проползти под торчащими из земли усами куста ежевики или малины.

Когда зарастает сломанная часть дерева, должен зарасти и перелом в человеческом теле. Когда дерево или куст ежевики растет хорошо и без искривлений, это качество может быть перенесено и на человека. Человек мистически связывает свою жизнь и судьбу с таким деревом или кустом, по факту объявляя себя с ним одним целым.

Это еще явственнее прослеживается в том, что затем для излечившегося таким путем считалось большой опасностью, если находящееся в симпатической связи с ним дерево срубят. В таком случае его жизнь должна была прерваться вместе с жизнью этого дерева.

И наоборот, если сначала умрет человек, которого излечило дерево, то по поверьям острова Рюген, его дух переходит в такое дерево. Через какое-то время его могут использовать для корабельного дела. И так из духа, обретающегося внутри этого растения, появляется домовой на судне – клабаутерман (Klabautermann): это кобольд и дух-защитник корабля и команды.

Рассмотрим метод лечения от укуса собаки, известный уже во времена Марцелла Эмпирика из Бордо: Sie puero ramex descenderit, erasum novella radicibus suis stantem mediam findito, ita ut per plagam puer trajici possit, ac rustus arbusculam conjunge et fimo bubulo aliisque fomentis obline, quo facilius in se quae scissa sunt coeant quanto autem celeries arbuscular coaluerit et cicatricem duxerit, tanto citius ramex pueri sanabitur. / «Если ребенка укусила собака, то опустите молодую ветку, разрубите ее посередине так, чтобы ребенок мог пройти через получившийся проход между веткой и корнем, и соедините вместе после того, как ребенок через то отверстие пройдет, и намажьте его коровьим навозом и другими снадобьями, укус мальчика вылечится скорее».

Сравним приведенный материал с примером истории о смерти человека и переходе его духа в дерево:

Однажды хозяин нападавших на местных жителей собак повесил на таком дереве своих питомцев, а затем повесился сам и был под ним похоронен. Однако его все равно часто видели возле этого дерева, например, в образе трехлапого зайца с глазами размером с колесо плуга. У того, кто встречался с ним взглядом, начинала кружиться голова.

Также в округе рассказывали о том, что он мог стоять за деревом, приняв вид черного человека. У того, кто к нему обращался, распухали губы и воспалялись глаза.

Община приняла решение срубить это дерево. И когда пошли к дереву с топорами, то все увидели, что пока кусты вокруг этого дерева стояли, не шелохнувшись, ветви этой злосчастной груши начали ломаться от призрачного ветра.

У работников выпала из рук большая пила, а при попытках ударить ствол топором, его лезвие сразу тупилось и из-под коры потек кроваво-красный сок…

Такие сказания говорят нам сразу о многих аспектах.

Душа умершего человека переходит внутрь дерева, наполняя его человеческой жизнью, так что вместо сока в нем течет кровь. Одновременно эта же душа манифестируется вне самого дерева – она обретает форму тени, связанной с образом зверя или человека, и появляется вблизи «своего» растения. Тот, кто ее увидит, может заболеть или подвергнуться иным наказаниям за наблюдение за духами.

Уничтожение такого дерева ведет к тому, что сидевший в нем дух освобождается, сливается с ветром и уносится прочь, став частью Дикой Охоты.

Теперь понятно, почему привидения и духов-стуканцов загоняют заклинаниями в полости в деревьях или в ивняк и т. п. Им дают новое обиталище, чтобы они могли покинуть старое. Дерево – это их телесность.

Рассмотрим рассказ о такой смене места для зловредного духа:

В винном погребе у одного злого домовладельца в Рукфельд-Линде (Ruckfeld Linde), что у Бад-Цурцаха (Zurzach), жил призрак. Его смогли выгнать из погреба, но тот поселился в дупле. По ночам он часто сидел на ветке и играл на скрипке, и чем сильнее шел снег в Рюкфельде, тем красивее и звучнее была мелодия его игры. Один крестьянин начал танцевать под эту музыку, и танцевал так, пока не упал. Но потом он стал самым лучшим танцором во всей стране.

Эта волшебная игра на скрипке – музыка леса, песня бури, под которую все начинает двигаться и танцевать.

Продолжим ряд примеров:

Широкий дуб у горы Плесс, что у Бад Зальцунген (Bleß, Salzungen), был самым большим в лесу. Когда внутри его ствола образовалась пустота, иезуиты загнали в нее какого-то полтергейста. Люди, которые проходили мимо этого места, слышали, как внутри дерева беседуют духи. Недалеко от того дуба были старые пещеры, в которые ветром наносило много листвы. В них изгоняли призраков, и больше они уже не покидали эти пещеры. И по сей день из всех углов и из каждого пенька нет-нет да и выглядывает какой-нибудь призрак и пугает бедолаг, отправившихся искать валежник у пещер.

Поденщик из Бад-Зальцунген выкапывал здесь пни и раскалывал их у себя под окнами. Он совсем недавно установил новые ворота. Вдруг он увидел, как из-под колуна, которым он рушил пенек, выскочил маленький серый человечек и забежал в его дом через открытую дверь. Не успел поденщик прийти в себя от испуга, как тот человечек уже выглядывал через круглые стекла его окон, строил рожицы хозяину и бесчинствовал. Так продолжалось, пока один заклинатель духов не изловил его и не запретил ему появляться в этом месте.

Приведем еще один пример, который снова нам покажет, что эти представления имеют общую связь с культом деревьев и прочих растений: по поверью, запрещено срывать высокие кусты луговика или использовать его стебли как зубочистку. Иначе злые духи или черти могут вселиться в нарушителя этого запрета. Часто нечисть заклинают уйти в эту траву или остаться рядом с ней.

Сравним это с легендой, о которой сообщает Иаков Ворагинский (J. W. Wolf, Beitr. II, 242 – Jacob a Voragine): некий злой дух может сидеть в листьях или между листьев пучка салата.

Глава 13. Дерево как обиталище домового

Рассмотренные выше сказания имеют дело с уже описанным представлением, согласно которому душа связанного симпатическим средством с деревом человека после смерти этого человека переходит в дерево, а после обработки полученной из него древесины остается в балке и становится корабельным домовым (судовым домовым) – Klabautermann. То есть перешедший в дерево дух человека защищает судно.

Также во многих сказаниях сообщается о том, что домовой селится в балке дома и находится там, где будет эта балка. Это значит, что ранее этот дух был духом того дерева, из которого изготовили балку или перекрытие.

В. Менцель (W. Menzel) считает, что домашний кобольд произошел от дерева. Этот исследователь ссылается на такое сказание:

Один домовой в Заксенхайме (Sachsenheim), так называемый Клопферлей (буквально – «стуканец», Klopferlee), дарил девушке по монете каждый раз, когда та спускалась в погреб. Но когда об этом узнал один рыцарь и приказал девушке принести больше монет, этот дух явился перед рыцарем, держа во рту дубовый лист. На веточке вместе с листом было три желудя. Они загорелись и сожгли весь замок того рыцаря.

Не значит ли этот дубовый лист, что домашний дух-покровитель решил вернуться в лес?

Глава 14. Дерево как дух-хранитель или как место обитания духа-хранителя

В любом случае, в круг данных представлений входит то, что идеальный двойник (или доппельгенгер) человеческой души – это дух-хранитель (он же genius tutelaris) с выделенной персональностью (или с общим родом) под названием фюльгья (Fylgja). Древние норвежцы считали, что фюльгья обитает в дереве (см. Myth. 2 828ff. Mannhardt. Germ. Mythen 306 ff.).

Однако чтобы полностью раскрыть это представление, мы приведем ряд свидетельств, которые помогут проиллюстрировать нашу идею.

Глава 14а. Дерево – Древо жизни

Мы часто говорим образно: «Дерево моей, твоей, его и т. д. жизни зеленеет, увядает, умирает…»

Это сравнение человеческой и растительной жизненной силы, распространяющееся и на личные аспекты, постоянно возвращает нас к одному и тому же повторяющемуся образу.

В то время как мы понимаем, что присущая нам жизнь, единство предметов и изменений нашего бытия, выражается с помощью этого образа. И сам образ духа дерева в широком смысле предстает в сознании многих людей как нечто реальное и самостоятельное. Это похоже на двойника, который либо принимает участие в судьбе человека, либо отражает ее изменения, либо даже определяет судьбу, влияя на нее фактом своего существования или действуя помимо своей воли (т.е. исполняя волю иного существа, прим. пер.).

У Ореста Миллера в описании русской свадьбы в Пермской губернии мы видим, как невеста представляет свое отношение к будущему мужу:

«Nur wenig schlief ich Junge, / Мало я, молодушка, спала,

Wenig die ganze Nacht. / Малым-мало ночь.

Doch in dem Schlummer hatt’ ich / Да в ту ночь мне-то

Einen schönen Traum. / Сон привиделся.

Ich sah in Hofes Mitten / А видала я посреди двора

Wuchs ein Cypressenbaum / Растет дерево-кипарис,

Und ihm zur Seit’ ein andrer, / Что с одной его стороны

Ein zuckersüßer Baum. / Древо сладкое,

Und auf dem Baume waren Goldener Zweige viel, / А на нем-то ветви золотые,

Zweige von Gold und Silber. / Ветви златые да серебряные.

Da sprach das Haupt des Hauses, / И сказал мне хозяин дома,

Der Meister ’liebes Herz, / Сказал старший сам «Ты любимая,

Soll ich den Traum dir deuten? / Да поведать ли тебе сон твой надобно?

Sieh der Cypressenstamm / Ты смотри, что тот кипарис —

Bin ich, der ich dein eigen. / Это сам есть я, твой суженый.

Der zuckersüße Baum / А то дерево, что медовое,

Bist du, und du bist mein. / Это ты – моя женушка.

Und auf dem Baum die Äste / Да те ветви злата-серебра

Sind unsre Kleinen ja, / Дети наши малые,

Die lieben teuren Kinder. / Да любимые, драгоценные.

И даже в сотнях миль от Перми – в городе Затерланд (Saterland) – мы встречаем близкого родственника этого свадебного обычая.

В один угол простыни, которую получает жених, когда покидает отчий дома и переходит в чужой двор (и только в этом случае) расшивают разноцветными нитками. На ней вышивают следующий сюжет: разные цветы цветут на дереве. На верхушке этого дерева, на ветках с листьями сидят петухи (очень понятная символика). С обеих сторон ствола этого дерева вышивают инициалы имени и фамилии жениха.

Невесты на своем белье, у воротника, с обеих сторон вышивают дерево и первые буквы своего имени и фамилии.

Это дерево судьбы или дерево жизни, как считают сами молодые люди. Его пересаживают из родной почвы в новое место. Там оно будет зеленеть, расти и приносить плоды.

На том же воззрении основан ряд замечательных свадебных обычаев, принятых у многих немцев, славян и чухонцев.

Перед молодой семейной парой во время свадебного празднества выносят зеленые деревца, зеленой веткой украшают коляску молодоженов, на которой невеста отправится в свой новый дом, зеленью украшают крышу или входную дверь дома молодоженов.

В Дремлинге (Drömling) подружки невесты по пути в церковь подносят молодым горящие свечи на плетеных подставках из молодых веток ели или бука.

В регионе Вендланд, Ганновер (Wendland), девушки держат венок, пока свидетели и жених с невестой исполняют ритуальный танец. Также в свадебном обряде присутствуют молодые зеленые ели, украшенные горящими свечами. Когда супруги начинают забивать огонь свечей платками (это значит, что они хотят оставить дерево своей жизни для себя), тем самым они дают сигнал для начала общих танцев.

К тому же в вендских деревнях в районе Ратцебурга (Ratzeburg), зеленым деревцем украшали повозку молодых.

В Верхнем Пфальце (Oberpfalz) на внешнем конце оглобли в повозке молодых, которую друзья подают невесте, мы можем увидеть резной ствол ели. Помимо прочих украшений в швабском свадебном обряде в Эингене (Ehingen) встречается прялка, супружеское ложе, шесть елей, украшенных золотой мишурой и цветами.

На литовских крестьянских свадьбах в Курляндии, когда молодожены выходили из спальни, жениху задавали вопрос, справился ли он со своей задачей. Если он отвечал положительно, праздник продолжался, а на козырек дома устанавливали крупное зеленое деревце или вешали венок. Символика тут вполне понятна: очевидно, что древо жизни жениха или образованного им рода будет хорошо стоять только на плодородной почве.

В Швеции венчальные места на свадьбе делают следующим образом: берут стул или лавку из церковного хора, украшают ее по бокам двумя елями, цветами, золотой мишурой, а затем натягивают сверху белую простынь с разными украшениями.

В Висбю (Väßbo), Швеция, вечером перед свадьбой по обе стороны всех входных дверей, проходов и на венчальных воротах ставят ели.

В Цвотагрунде (Zwodtagrunde), Фойгтланд, как и в Тюрингии, перед домом новобрачных высаживают пихты. В окрестностях Веймара местные парни и девушки в вечер пред свадьбой высаживают у дома молодоженов зеленые ели и связывают их гирляндами из цветов, украшают их венками, разноцветными лентами и лимоном, на шкурке которого вырезают имена жениха и невесты.

Это уже переходит в другую форму обычая, который мы рассмотрим в связи с обрядом установки майского дерева (Maibaum) и майскими праздниками.

Нередко случалось так, что определенное живое дерево непроизвольно или целенаправленно претерпевало изменение, которое по телесной аналогии сравнивали с каким-нибудь человеческим органом. Так дерево становилось alter ego какого-либо человека.

Например, в Хоххайме (Hochheim), Айнцингене (Einzingen) и других местностях вблизи Гота (Gotha) есть обычай, по которому молодая супружеская пара на свадьбе или сразу после свадьбы должна посадить два молодых деревца на участке, который принадлежит местной общине. Этот обряд подразумевает, что когда одно из этих деревьев погибнет, то вскорости придет время смерти того из супругов, кто его посадил.

Согласно похожему воззрению в Пруссии, если кто-то из возлюбленных соотносит себя с таким деревом, то для завоевания любви и расположения девушки можно взять три ее волоса и защемить их в складках коры этого дерева – так, чтобы они вросли в него. Считается, что после такого обряда девушка не сможет отказать кавалеру.

Глава 14b. Перед поездкой связывают свою жизнь с деревом

Очевидно, что такое представление связано с древом судьбы или жизни. Эта традиция очень широко распространена. Уезжая в дальние странствия, люди симпатически связывают свою жизнь с деревом, растущим в том месте, которое они покидают.

Например, в сказках о двух братьях (K.H.M. №60) покидающий родину человек втыкает свой нож в ствол дерева возле входа в отчий дом. Считается, что пока этот нож не заржавеет, его владелец останется здоровым как дерево, в которое он воткнут.

В сказке о золотых детях (K.H.M. №85) два мальчика, уезжая из дома, чтобы посмотреть мир, дают своему отцу две золотые лилии: «По ним ты поймешь, как у нас дела. Если лилии свежие, то с нами все в порядке; а если они завянут, значит, мы болеем; и когда с них опадут лепестки, мы умрем…»

Будь то в Индии, да хоть даже в Мексике или Египте, у таких сказок мы находим общие черты: местные растения всегда говорят о связи с местом. И очень близко к ним по содержанию идея, воспетая в одной строфе народной песни «Завтра покину я эти края» («Morgen muß ich fort von hier’). Буквально умирая от тоски, покидающий родные края мужчина связывает свою жизнь с остающейся там возлюбленной, которая «что то дерево в зеленой долине». Она настолько срослась с местом, что телесно покидая ее, он знает, что его образ рассеется вдали от нее:

«Dort auf jener grünen Au, / Там, в зеленой долине

Steht mein junges Leben. / Стоит моя молодая жизнь.

Soll ich denn mein Lebelang / Неужели мне все время

In der Fremde schweben? / Быть на чужбине?

Hab’ ich dir was Leids getan / Если я тебя обидел,

Halt ich um Verzeihung an; / То прошу простить меня;

Denn es geht zu Ende’. / Ведь скоро все кончится.

Глава 14с. Древо судьбы, связь с рождением человека и семьей

В любом случае мы не можем сомневаться в том, что в сообщении от Иоганна Гейлера фон Кайзерсберга (Geyler von Kaisersberg) приведена реальная история XV века:

Когда сапожник из Базеля Мольбер переехал в свой новый дом, то трое его детей выбрали себе по одному дереву в саду. По весне деревья двух дочерей, Катарины и Аделинды, расцвели белыми цветами. Так все поняли, что в будущем девочки станут монахинями. А на дереве их брата Иоганнеса расцвела алая роза, и поэтому он стал монахом-проповедником в Праге и принял мученическую смерть от гуситов.

Самое чистое и последовательное представление в основе этого сюжета говорит нам о милом обычае высаживать дерево при рождении ребенка.

В Аргау (Aargau) это действо входит в обычай почти повсеместно. Там считают, что новорожденный будет здравствовать или, наоборот, болеть или чахнуть как это деревце. Если рождается мальчик, то высаживают яблони, а если девочка – груши.

Современники автора помнят случай, когда один отец в Аргау, рассердившись на своего опрометчиво поступившего сына, который на тот момент был в чужих краях и, соответственно, не мог получить отеческую взбучку непосредственно, отправился в поле и выкорчевал дерево рождения собственного сына.

Порой крестьянин видит связь судьбы человека или рода с жизнью деревьев, которые растут возле дома. Для такой взаимосвязи не нужно обязательно высаживать молодые деревья.

В Фойгтланде местные жители опасаются, что кто-то из родных может умереть, если в саду внезапно высохнет дерево или у него отсохнет ветка. Также и в Баварии дерево у дома, стоит ему только заболеть, предвещает чью-то смерть в этом доме, а в Трансильвании (у трансильванских саксов, Siebenbürger Sachsen) о близкой смерти говорит сон, в котором кто-либо видит падающее дерево или лесоповал.

Также сюда можно отнести и то, что серди трансильванских саксов существует поэтическое представление о том, что к ребенку Смерть приходит не с косой, а с сорванным в саду цветком без стебля: стоит Смерти приблизиться к ребенку с таким цветком, как он сразу умирает.

Как с одним человеком, так и с группой людей, будь то семья или целая округа деревни, дерево может рассматриваться как отображение их жизни.

В Швеции наименования некоторых фамилий происходят от священного дерева, связанного с их изначальным родовым поместьем; так, например, род Альмен (Almén) – от названия вяза (нем. Ulme), который некогда стоял во дворе Бьёллермула в Сокен Альмундсриде (Bjellermála, Socken Almundsryd).

Три фамилии Линнеус или Линней (Linnaeus (Linné)), Линделиус (Lindelius) и Тилиандер (Tiliander), вероятно, произошли от одного и того же дерева, большой липы (нем. Linde) с тремя сросшимися стволами, которая росла в Йонсбода Линдегорде (Jonsboda Lindegárd), в Хвитаридссокен (Hvitarydssocken), что у Финведена (Finveden).

Когда семья Линделиус умерла, засох один из трех стволов этой старой липы; после смерти дочерей великого ботаника Линнея окончательно сбросил листья второй ствол, а когда умер последний представитель фамилии Тилиандер, эта старая липа полностью иссохла. И до сих пор последний, уже мертвый, ствол этой липы не выкорчевали, а оставили как знак памяти.

Глава 14d. Várdträd – деревья-стражи

Такие липы и прочие деревья называют Várdträd, то есть «деревья-стражи». Várd (от varda, т.е. «охранять, защищать») значит – забота, защита или охрана; Várdträd – это еще и дерево, оказывающее тем или иным образом поддержку, заботу. Или даже больше – это и есть овеществленная забота и защита.

Именно Várd мыслится как наделенное личными характеристиками существо, дух, который следует за человеком, куда бы тот не отправился. Временами он обнаруживает свое присутствие, например, обратившись в светлячка (свет – форма души, ср. Lebenslicht – «свет жизни») или приняв человеческий образ.

И сегодня на некоторых усадьбах есть деревья, которые считают святыми и называют Várdträd. Часто считается, что в них обитает хранитель (Várd) или личный дух-покровитель проживающих поблизости людей, например, семьи с этого двора.

Несколько поколений назад в швейцарском Веренде (Várend) свое дерево-хранитель было возле каждого двора. Это мог быть старый ясень, вяз или липа. Никому не разрешалось срывать с такого дерева даже листок, а за поломанные ветки или другие повреждения карой считалось невезение или длительные болезни.

В Хенгере (Hänger) народные верования запрещали даже сбор бурелома возле таких деревьев. Было запрещено сжигать в доме их ветви. Вместо этого вокруг основания ствола такого священного дерева складывали огромные кучи паданцев (их называли бэлами, bäl).

Беременные женщины в Веренде и в Вестбо обнимали дерево-хранитель, чтобы роды прошли легче.

Само понятие Várd полностью соответствует тому представлению, которое было распространено у древних норвежцев и исландцев – вере в фюльгью (Fylgja). И сейчас мы подошли к той теме, которую уже раскрывали в этой работе.

Рассмотрим представление о фюльгье (Fylgja, Folgegeist – «сопровождающий дух»): это гений (дух) человека, персонифицированный в образе особенного демона, выступающего в качестве проводника, провозвестника и хранителя судеб.

Чтобы образ фюльгьи изменился, потребовалось не так много: так фюльгья со временем стала предупреждающим или помогающим духом-защитником, охотно заботящимся о своем подопечном.

Душа дерева, представляемая как отражение или двойник человеческой жизни или символ судьбы общины или группы людей, была одновременно связана и с деревом, и с этими людьми. Более того, ее проявления были самостоятельными во всех случаях, так что ипостась духа-защитника или духа-помощника реализовывалась в образе хранителя – Várd.

В Дании обычай иметь позади дома Várdträd имеет одну отличительную особенность. Об этом рассказал еще Генрих Стефенс (Heinrich Steffens) в его сборнике «Горных сказаний» (Gebirgssagen). «В одном удаленном пригороде Копенгагена, – рассказывает он. – На валах были расквартированы датские матросы. И было их так много, что их поселение было похоже на город. В каждом дворе их маленьких домишек из-за заборов выглядывали кусты бузины. Матросы ухаживали за бузиной чуть ли не с религиозным трепетом, заботились об этих растениях».

Дух этого куста – это дух-защитник дома. Бузина помогает при болезнях, помогает женщинам зачать детей, защищает детей, но дух-помощник исчезает, если куст бузины засохнет.

Ясно, что это представление очень старое и уходит корнями в языческую старину.

Я хотел бы вспомнить в связи с этим один обычай остзейского народа – литовцев – позади каждого их дома, недалеко от крестьянских жилищ, можно обнаружить маленькую рощу или перелесок: там обязательно есть Mahjas kungs – Хозяин места, Хозяин дома или поселения. Это дух-защитник, охраняющий соответствующее место или двор. Ему время от времени приносили мелкие кровавые и бескровные жертвы.

Также у нас есть недавние свидетельства того, что еще в 1836 году пастор Карлбом (Carlbom) в приходе Эрмес (Kirchspiel Ermes) в Лифляндии за 14 дней уничтожил около 80 таких языческих рощ.

Те, кто валил деревья в таких рощах, видели Mahjas kungs в образе птицы, уклоняющейся от бури. За вырубку рощи разорителю грозила смерть всей его семьи и потеря святости всего урочища (Hainstaude). Таким образом, жизнь людей и животных во всех смыслах зависела от благополучия деревьев, а с ними – и духа Mahjas kungs, который, в свою очередь, заботился об их здоровье и даровал им защиту.

Насколько глубоко в Германии был распространен обычай связывать с деревом защиту семьи и дома – следует из множества различных источников. Отдельные указания свидетельствуют в пользу этого предположения.

Альпийские горцы в Альгое и Брегенцском лесу (Allgäu, Bregenzer Wald) все еще почитают семейное дерево, у которого принято произносить вечернюю молитву.

Многие оставляют за собой право собственности на такое дерево, даже продав все остальное имущество. Особенно бережно относятся к побегам и молодой поросли такого дерева, когда оно умирает (оставляя их для пересадки на месте, где росло это дерево – прим. пер.).

Многие немецкие фамилии (Linde, Eichbaum, Buchheister, Holunder, Kirschbaum, Birnbaum, Eschenmayer, Birkmayer, Pirkmayer и др.) указывают на взаимосвязь с этим кругом представлений, так как происходят от названий хозяйств и поместий, в окрестностях которых почитали разные деревья.

И если существовали семейные деревья, то не могли ли существовать и деревья, считающиеся покровителями и защитниками деревни и воплощавшие в себе ее прообраз, символ ее жизни и ее общего духа-защитника?

Разве наши немецкие деревенские липы (Dorflinden) не остаются таким воспоминанием – отзвуком такого представления? Стоит более подробно рассмотреть этот вопрос и исследовать его в деталях.

Если деревья-защитники обнаружатся в какой-либо деревне (и тут автор прошу читателя обратиться к гипотезе о майских деревьях (Maibäume), изложенной в Главе III этой книги), то это будет важным промежуточным звеном в разработке выдвинутой автором гипотезы о сущности таких деревьев.

В частности мы предполагаем, что в глубокомысленном мифе Эдды о Всемирном Древе Иггдрасиле (Weltbaum Yggdrasill) в его древнейшем изводе это дерево является большим образным представлением о древе-хранителе (Várdträd) всего человечества.

Уже та форма, в которой Иггдрасиль предстает перед нами в «Прорицании Вёльвы» (Völuspá) и в «Речах Гримнира» (Grimnismál), содержит аллегорию, которая единообразно и гармонично следует из предыдущих воззрений, являясь конечным результатом – то есть единством всей Вселенной, представленной во времени и пространстве. Это овеществленный образ Вселенной. Само название Иггдрасиль (т.е. «конь Одина»), а также представление о том, что Боги и норны проводят тинг под этим деревом, вынося свои приговоры и суждения, а также то, что три хранительницы судьбы – олицетворения Прошлого, Настоящего и Будущего – питают водоемы Земли из Источника Прошлого и так поддерживают в них жизнь, показывает различные фазы развития этого сказания.

Мы считаем, что оно было многократно переработано поэтами прошлого, которые каждый раз переписывали «Прорицания Вёльвы» с учетом новых аспектов. И позже, как сказано в «Речах Гримнира», тексты эдд были дополнены и изменены. Один из многих измененных вариантов представления образа Мирового Древа (помимо тех, что содержатся в «Прорицаниях Вёльвы») можно найти в песне «Речи Многомудрого» (Fjölsvinnsmál, 19—24).

Центральным материалом этой композиции, в которой остальные спекулятивные размышления были добавлены позже, была ясно очерченная космологическая философема в облике живого мифологического представления, которое показывает нам Вселенную в форме вечнозеленого дерева, растущего от самих небес до глубин подземного мира, – дерева, которое дрожит при смерти этого мира и самовоспламеняется в конце времен.

Также мы видим, что это дерево от верхушки до корней населено разнообразными жизненными формами; при этом в его корнях постоянно живет червь, который их точит. Отсюда видно, почему в каждом из девяти миров существует свое Мировое Древо, в котором отражается предыдущее.

Нельзя представить, чтобы кому-то вообще могла прийти в голову идея о том, чтобы воспринять дерево судьбы как своего двойника, если бы не изначальная связь образов, стоящих за этими идеями.

Если образы совпадали, то судьба мира была связана с ясенем. Предполагалось, что в ясене присутствует гений этого дерева, либо гении (духи) живут в его корнях, оказывая ему поддержку и определяя судьбу остальных живых существ в их связи с человечеством. Так во всех частях мы встречаем схожесть основного представления, которая так сильна, что это представление о дереве-защитнике (Várdträd) уходит своими корнями в языческие времена, к истокам и общему базовому образу Всемирного Древа.

Неоспоримым доказательством этого утверждения служит свидетельство, взятое из Fjölsvinnsm. 20 ff. Bugge, где (в связи с общими законами поэтики) Древо Мимира (оно же Mimirsbaum (Mimameidr)) простирает свои ветви над всеми землями этого мира. Корни Древа Мимира не явлены никому, их не может повредить ни огонь, ни железо. Мы можем сказать, что под Древом Мимира также подразумевается Иггдрасиль – то есть Мировое Древо.

Считается, что беременные должны бросать плоды Мирового Древа в огонь, чтобы роды прошли легко. И эта черта настолько приближена к быту, что с трудом можно представить ее поэтические основы. Поэтическое воззрение на существование Вселенной в данном случае взято из образца – бытового примера ритуального сжигания плодов реально существующего физического дерева, дым от которых должен помогать женщине при родах.

У нас нет доказательств реального существования этого обычая в описанной форме, но ближайшее по сути явление мы видим в Швеции: беременные при тяжелых родах обнимают Várdträd, а в Дании считается, что при потугах роженице должна помочь бузина, которая растет у дома. О бузине мы рассказывали выше.

Так что же может более красноречиво свидетельствовать о том, что дерево-покровитель стало основой для рождения идеи об Иггдрасиле?

Исходя из того, что мы обсудили выше, обратимся к словарю северной мифологии Нейрупа (Nyerup): подчеркнем, что была широко принята его гипотеза о том, что дерево из языческого храма в Уппсале, которое росло у источника и было вечнозеленым (и зимой, и летом), а также не было похоже ни на какое другое дерево, было земным отражением Иггдрасиля и источника Урд (Urdhardbrunnen).

Об этом дереве нам известно, что, вероятно, оно указано в приведенном Нейрупом источнике – сообщении короля данов – Свенда Эстритсона (Svend Estrithson) или его придворных – от 1070 года, которое содержится в комментариях к «Школии» 1342 года за авторством Адама Бременского, которому мы обязаны описанием языческого храма в Уппсале.

Если это сообщение действительно правдиво, о чем свидетельствует современный ему аналог из Померании, то оно еще не доказывает, хотя и предоставляет относительно достоверную информацию, что это дерево имело религиозное значение.

В этом случае нам намного легче предположить, что Várdträd в Уппсале считался зримой моделью Вселенной.

Поэтому мы можем изменить высказанную ранее гипотезу Нейрупа.

Мы считаем, что у Адама Бременского (Meister Adam) содержится указание на то, что в XI веке возле Дома Богов (то есть как и возле человеческого жилища) стояло дерево-хранитель Várdträd. Возможно также, что оно было возле источника, в который погружали поношения, предназначенные Богам.

Однако такие деревья были не подражаниями, а наоборот – источниками образов северных и исландских песен X и XI века. Они стали прообразом Мирового Древа.

Глава 16. Комментарии и бытовые примеры

Если кому-то еще образ дерева-хранителя представляется до сих пор неразрешенной психологической загадкой, то у нас, к счастью, имеется очень понятное и глубокое средство к его прояснению. Обратимся к творчеству поэтов, которые стоят у источника жизни и в своем творчестве отражают его.

Обладая глубоким даром наблюдения, Гете в «Страданиях юного Вертера» дает нам картину отношения между человеком и деревом.

Вертер встречает старого священника на его дворе, усыпанном орехами: «Старик совсем повеселел, и так как я не преминул восхититься красотой ореховых деревьев, дающих нам такую приятную тень, он, хоть и не без труда, принялся рассказывать их историю. «Кем посажено старое, мы толком не знаем, – сказал он. – Кто говорит – одним, кто – другим священником, а вон тому молодому дереву ровно столько лет, сколько моей жене, в октябре стукнет пятьдесят. Отец ее посадил деревцо утром, а в тот же день под вечер она родилась. Он был моим предшественником в должности, и до чего ему было любо это дерево, даже не выразишь словами, да и мне, конечно, не меньше. Жена моя сидела под ним на бревне и вязала, когда я двадцать семь лет тому назад бедным студентом впервые вошел сюда во двор».

Вертеру тоже полюбились эти деревья, и позже, когда жена нового пастора решила перестроить это место, так как там было неуютно, он впал в неистовство: «Я вне себя от бешенства! Я способен прикончить того мерзавца, который нанес им первый удар. Если бы у меня во дворе росли такие деревья и одно из них погибло от старости, я бы горевал всей душой, а чему мне теперь приходится быть свидетелем! Одно только отрадно, дорогой друг! Есть еще человеческие чувства! Все село ропщет, и, надо надеяться, пасторша почувствует на масле, яйцах и прочих приношениях, какую рану нанесла она своему приходу. Ибо зачинщица всему она, жена нового пастора (наш старик уже умер). Хилое, хворое создание, имеющее веские причины относиться неприязненно к миру, потому что она-то никому не внушает приязни. Она глупа, а мнит себя ученой […] Только такая тварь и могла срубить мои ореховые деревья. Подумай, я никак не могу прийти в себя!.. От палых листьев у нее, видишь ли, грязно и сыро во дворе, деревья заслоняют ей свет, а когда поспевают орехи, мальчишки сбивают их камнями, и это действует ей на нервы, это мешает ее глубоким размышлениям…»

Но перейдем от Гете к еще одному знатоку народной жизни. Петер Розеггер в своей работе о народных обычаях Альп «Gestalten aus dem Volke der österreichischen Alpenwelt’ (стр. 280 и далее) рассказывает о зажиточном крестьянине в Хагенцвейге на Эбене, который получил фамилию по названию своего имения. Его также называли Линденбауэр – то есть дословно «липовый крестьянин», так как на углу возле его закромов стояла большая липа. По этому признаку можно было его опознать, и проходящий мимо путешественник, торговец дровами или скотом мог сказать, что его двор – это «двор, у которого стоит старая липа».

Под этим деревом деревенский священник собирает детей с округи и проповедует им. За ним, на скамейках, составленных вокруг ствола, вечером священник сидит с семьей. Это дерево было дорого его родителям, и крестьянин почитает его чуть ли не с религиозным рвением. Отвар из его листьев он пьет как незаменимое универсальное средство от всех болезней, и, умирая, он завещает своему сыну беречь эту старую липу, которая должна защитить, если придет беда.

Сын наследует почтение к дереву, также пьет отвар из его листьев – липовый чай – и в случае неурожая он не решается продать это дерево на дрова за 45 дукатов, до того без сомнений продав позолоченный флюгер с крыши.

Когда же буря сломала это дерево и оно упало на дом и легло на крышу, Линденбауэр – «липовый крестьянин» – посчитал, что и его смерть пришла. С горьким криком он падает на пол: «Теперь я больше не Хагенцвейг, нет мне места в этом имении на Эбене»

Но в дупле поваленной липы он нашел горшок с золотыми монетами, который там спрятал его отец. Так дерево помогло этому крестьянину снова встать на ноги и восстановить свой достаток.

Разве это не показывает нам, что австрийский крестьянин Хагенцвейг смотрел на свою липу как тот же швед на дерево-покровителя Várdträd?

Глава 17. Ботру – Boträ

Várdträd также называют «ботру» – Bosträd или Boträ (то есть «дерево у места жительства»). Это обозначение либо дерева, которое относится к жилищу человека, либо жилища определенных существ.

В последнем случае это «ботру» обозначает такое дерево, которое уже не мыслится как тело или сущность, но как временное обиталище мифического духа природы, который существует вне зависимости от наличия такого дерева. То есть смерть этого духа не связана со смертью дерева.

У таких деревьев возносили молитвы, приносили жертвы на четверговые вечера (Donnerstagabend) – и в канун больших праздников, чтобы защитить человека и скот от порчи, несчастья и болезней. Жертва при этом – молоко или пиво: их выливали на корни дерева.

Еще в 1744 году мы находим упоминание о мужчине из прихода Фосс в Бохуслене (Bohuslän): он сломал ветвь у такого дерева-хранителя, но потом встал возле него на колени и попросил прощения, но все равно был наказан после того, как признался в своем поступке.

Часто считают, что в одном дереве может умещаться не один дух, а множество духов. Ниже мы приведем пример такого рассказа.

Рассказывают, что однажды, когда один крестьянин в Веренде (Värend) срубил такое дерево-хранителя местности, то вечером у него дома было слышно, как кто-то поет:

’husvilla ä’vi

husvilla ä’vi

husvill skal du ocksá bli’

Это буквально значило: «Мы потеряли наш дом, мы потеряли наш дом, и ты твой потеряешь».

Через день все его хозяйство сгорело дотла.

Такие мифические жильцы дерева имеют свое название: томтегуббе (Tomtegubbar). Это разновидности варда – духа-хранителя, которого мы уже описали ранее. В них мы можем увидеть духа дерева, который, согласно приведенным ранее сказаниям, переходит из поваленного дерева в несущую балку дома или корабля и становится домовым, хотя является духом-хранителем еще при жизни растения. Иногда такой дух живет в стволе, а иногда между корней дерева.

В Бонлене (Bohnlän) живут томтегуббе (что значит «старшие по двору», они же скандинавские ниссы или томте) – это домовые кобольды, которые живут с нами в этом мире Мидгарде (Mittelgard) и помогают крестьянам по хозяйству. Например, они ухаживают за скотом, переносят колосья с чужих полей на свои делянки, даруют дому благосостояние и хранят от пожара (eld och brand). Кстати, именно поэтому считается, что пожары случаются в тех домах, которые покинул этот дух. Об этом мы рассказывали выше. Также эти духи могут жить в дереве неподалеку от дома: по поверью, вечером в четверг стараются не рубить дрова и не прясть, чтобы не раззадорить этих духов и не лишиться их благосклонности.

В Норвегии томтегуббе живут под деревьями – буквально между корней – и поэтому деревья нельзя выкорчевывать полностью.

Но и гномы, унтерйордиске (то есть «подземные», Unner erdsken), живут не только под холмами или домами, но и под определенными деревьями, которые по этой причине нельзя срубать.

Однако нужно сказать, что между ними есть разница – деревья гонов не всегда находятся возле дома, а могут стоять и в поле, и в лесу.

Вот примеры таких рассказов о Фальстербро:

В одной пустоши между Фальстербро (Falsterbro mul Skannür) в Шонене стоит старинная яблоня, под которой жили маленькие человечки (et Pysslingefolk) и занимались башмачным делом. Часто их можно было увидеть при хорошей погоде: они вывешивали на дерево свои льняные полотна, чтобы высушить их. И когда некто Йонс Пальсон отломил от этого дерева зеленую ветку, чтобы сделать из нее посох, то у него очень сильно заболел живот, и прошла боль только тогда, когда он попросил у дерева прощения.

Один моряк из Фальстербро получил приказание как можно быстрее явиться в порт. А так как его обувь еще не до конца подшили, кто-то из проезжавших мимо крестьян крикнул ему, что его ботинки подлатает только сапожник из-под старой яблони. Когда вечером тот моряк ехал на повозке домой мимо того самого дерева, у него помутился рассудок. Всю ночь он колесил вокруг той яблони. Об этом говорило множество круговых следов колес его повозки.

Кстати, в немецких сказаниях вход в жилище подземного народца (гномов) тоже находится под яблоней, вязом или под ольхой и т. д.

Очень запутанным нам представляется следующий сюжет:

В Менцингене, кантон Цуг, посередине одной деревни стояло высокое дерево. И было оно таким высоким, что если бы его повалило бурей, то оно разрушило бы все местные дома. И так как никто не решался его срубить, то местные жители попросили сделать это одного горного гнома. Он срубил дерево и навсегда исчез в его полом стволе.

Это значит, что раньше этот горный дух сам жил внутри этого дерева. Шведы называют населяющих такие деревья духов эльфами (elfvor): они танцуют на лугах как маленькие куколки. Невидимо и легко они перемещаются по воздуху, огню, земле, водам, горам и деревьям. Они становятся видимыми в разных формах, часто их видели в образе сов, сидящих на ветвях и хлопающих крыльями.

На лугах часто находят круги более зеленой и молодой травы, которые остаются от так называемого «танца эльфов» (Elfdans): здесь подразумевается кружение эльфов во время светлых летних ночей, они водят хороводы, и под их ногами появляется более свежая и сочная трава.

Больше всего они любят проводить свои игры под липами и другими лиственными деревьями. У них есть разные места обитания, будь то на земле, в камнях или деревьях. Того, кто как-либо навредит этим деревьям, будет подсматривать за эльфами в дупле или топтать их круги, ждет слепота или одержимость духами с последующим отеком или раной на голове, то есть болезнью, которую называют «эльфовой лихорадкой» (alfild или alfgast, elfbläst). Также в Шотландии и Ирландии считают, что стоит только увидеть эльфа, и можно сразу умереть, заболеть или сойти с ума. Соприкосновение с эльфами может сулить волдыри и язвы или другие болезни. Также считают, что эльфы могут присосаться к пальцам рук и ног зачарованных детей, и тогда те так и останутся маленькими и болезненными.

Защитным средством против этих болезней будет следующее: детям на шею вешают «чертов палец» (белемнит, Donnerkeil). Также можно на определенную глубину смазывать сливочным маслом отверстия или углубления в находящихся в лесу камнях. Эти же действия совершают и на каменных так называемых «надгробьях великанов» (Riesenbetten) – их смазывают сливочным маслом, на них сажают сплетенные из ситца куклы. Под этими куклами подразумевают самих эльфов. Также могут обращаться к знахарю, который окуривает больного ребенка валерьяной (Vendelôrt, Valeriana officinalis); после этого можно увидеть, как эльфы в образе маленьких кукол ходят по полу и просят, чтобы им позволили найти себе другое место.

Рассмотрим пример связанного с этим сюжета:

В Скиннерсула в Вестерумсокене (Skinnersála in Vesterrumsockn) одна крестьянка пошла в лес, чтобы срубить елку. Она срубила елку вместе с корнями, и сразу же захворала, да так, что не могла дойти домой. Никто не знал, что с ней случилось, пока один знающий человек не понял, что она навредила эльфу. И как только тот эльф выздоровеет, так выздоровеет и она – порешил этот человек. А если уж эльф умрет, то и крестьянке конец. Тогда она поняла, что в том стволе, что она повалила, жил эльф. И скоро она умерла, потому что тот эльф не выжил, ведь у ствола были обрублены корни.

Эти эльфы очень похожи на немецких болезнетворных эльфов, о которых мы говорили выше. Если они нападают на человека, то этих духов заклинаниями запирают в ситцевые куколки и уносят в лес.

Датское сообщение 1722 года обозначает живущих в корнях или у корней деревьев духов как «феттер», Vaetter:

Videmus quoque rusticos orsuros caesionem arboris ter expuere, quasi hac excretion vettas aliosque latentes ad radicem arboris noxios genios abacturos (Myth. CXVI, 162). / «Мы также видим, что крестьяне трижды вставали, чтобы выплюнуть стружку дерева, как будто этим выделением они прогоняли древних и других вредных гениев, таящихся у корня дерева».

Шведские рассказы о живущих под деревом Botrâd домовых еще больше раскрываются в хронике, составленной около 1526—1530 г. В ней упомянуты двоеверные суеверия, взятые еще из литовского язычества и сохраняющие соответствующий диалект северо-западных областей. Изданы эти материалы были только после 1560 г. – под названием «Denkschrift von der Bockheiligung der Sudaner» – дословно «О поклонении козлу у жителей Судет». Издатель (вероятно, евангелический духовный деятель) обозначает такие персонификации в народных верованиях как поклонение языческим богам.

Учитывая тот факт, что данный некролог был составлен с использованием текстов, взятых из старейших рукописных источников, мы также узнаем об особенностях почитания бузины: древесина бузины почиталась и считалась священной; в земле под бузиной живет бог земли Пушкайтис. Этому богу приносили в жертву хлеб, пиво и другую еду, оставляя ее у дерева. Вместе с жертвоприношением просили его посланцев, гномов, Markopole, «подземный народец» или Parstucken, то есть дословно – «маленьких человечков» – отправиться в амбары, чтобы наполнить их зерном и сохранить собранный урожай. Ночью крестьяне ставили в амбары, сараи и риги угощения и приглашали этих человечков в гости. Если утром обнаруживалось, что большая часть угощения съедена, то можно было надеяться на умножение своего урожая.

Так как наименования Puschkaitis и Markopole пока еще не получили этимологического толкования, мы не можем сказать, был ли окончательно прав составитель этой хроники о том, является ли представление о них частью культа Бога Земли (der Erden Gott).

Если Пушкайтис – это персонификация божества, то его можно связать со старопрусским народным верованием, согласно которому под бузиной живет демон, который властвует над гномами (Markopole) и кобольдами (Parstucken, Fingerlinge) и может послать их к человеку, чтобы они ему либо помогли, либо навредили.

По сообщениям того же времени от Лу (каса) Давида (Lucas David), и в других районах Пруссии было распространено верование о том, что если нарушить землю под кустом бузины, то живущий под этим растением невидимый дух вызовет глазную болезнь. Также полагалось лишить жилища того, кто сожжет куст бузины.

Если мы посмотрим на все эти сообщения вместе, то увидим, что в них присутствует сплав различных представлений. Домовой (томтегуббе и др.) внутри дерева-хранителя (Boträd) постепенно становится духом дерева, а затем – собственно персонификацией дерева.

Помимо того, что мы уже рассмотрели, лучше всего эту идею подкрепляет то, что кобольд в Нидерландах, Голштинии, Тюрингии, Гессене и Бадене чаще всего представляется в зеленой одежде. В Голландии у кобольда будет зеленое лицо и зеленые руки, в Бельгии его лицо «скукожено как древесная кора», а зовут его «Марк – зеленый парень» (Mark der grüne Junge).

Этот домовой, будучи духом дерева, встречается (по аналогии с эльфами) в целом сонме различных образов, которые могут жить как внутри дерева, так и под ним, и обладают рядом атрибутов, которые роднят их с духами болезней.

С другой стороны, эльфы также могут вмещать в свою сущность часть духа дерева. Если они могут вредить телесному или душевному здоровью человека или животного, то, очевидно, что если их задобрить, они принесут благо. Учитывая такое качество, мы имеем дело с идеей духа-защитника. С ее помощью мы можем объяснить распространенный в Айхсфельде (Eichsfeld) запрет на сжигание бузины: если кто-то сожжет ветку бузины, то в его хозяйстве умрут куры. Так жизнь домашней птицы рассматривается здесь в связи с жизнью дерева.

Этому же воззрению соответствует сказание о пеньке «штоддерштубен» (Stodderstubben) в районе Бенсвига (Bönsvig (Praestoe, Seeland)). Это пенек боярышника, который служит для отметки границ на воде. Того, кто его коснется, будет преследовать злой рок.

Рассказывают, что один крестьянин, который решил использовать такой пенек для навершия плуга, сильно поранил топором свою ногу. Когда он в следующий раз решил забрать этот пенек и взял его в руки, у него умерла корова.

Такие штоддерштубен (буквально «попрошайкин пенек») – это деревья, под которыми был похоронен попрошайка. Иногда говорят, что под такими пеньками похоронены эльфы или гномы.

Мы считаем, что тут уместно будет вспомнить о том, что рассмотренные нами характерные черты не являются исчерпывающими и полными характеристиками кобольдов, домовых, эльфов или гномов. В частности, те же кобольды почти повсеместно становятся персонификациями духов огня и воздуха – драконов, так что их связь с духами деревьев будет крайне малозначительной.

Также об эльфах можно сказать, что их пребывание внутри дерева и их свойство вызывать болезни будет относиться только к отдельным группам эльфов, не относясь при этом ко всему множеству этих духов. Однако эта характеристика не будет редкой, о чем мы уже писали ранее. Приведем и объясним дополнительно еще несколько метаморфоз этого представления.

В районе Вальдека (Waldeck) словом «холлен» (Hollen) называют черных человечков, отчасти похожих на героев сказаний о гномах и кобольдах. Они живут в пещерах, могут подменить детей человека, пекут пироги для крестьян и приносят тем, кому благоволят, зерно с чужих полей.

Однако они могут жить в деревьях. Когда у кого-то заболеют маленькие дети, родителям следует взять шерсть и хлеб и оставить их под кустом бузины на дальнем поле. При этом говорят такие слова:

«Ihr Hollen und Hollinnen, / Вам, холли и холльши,

Hier bring’ ich euch was zu spinnen / Я принес пряжу

Und was zu essen. / И еду.

Ihr sollt spinnen und essen / Вот прядите вы и ешьте,

Und meines Kindes vergessen’. / Да моего ребенка забудьте.

На церковном дворе в Сторехеддинге (Storeheddinge) на острове Зееланд (Seeland) есть остатки дубового леса. Местные говорят, что это лес короля эльфов: днем мы видим деревья, а ночью они превращаются в доблестных воинов. Рассказывают, что из одного дерева в лесу возле Ругарда (Rugaard) на этом острове по ночам выходит целый эльфийский народ и резво бегает вокруг него.

Это эльфы, которые живут не только в стволе, но и в ветвях дерева. И мы снова можем вспомнить представление о болезнетворных эльфах как о насекомых, червях или древоточцах, населяющих ствол и ветви. Это древнее индоевропейское представление, которое во многом сохранилось и до наших дней.

В солдатских рассказах, как и в приведенном выше зейландском рассказе, мы видим влияние другой, параллельно существующей и не менее древней идеи (ср. Аполлон, играющий на флейте и вызывающий чуму) о том, что боль или невидимые травмы могут наносить маленькие копья или стрелы, направляемые рукой Богов или эльфов.

Сравним английские и шотландские поверья об «эльфийской стреле» (древний наконечник стрелы или белемнит, «чертов палец», он же elf-bolt, elf-arrow) и тексты из собрания Харлея (Harlejan) в Британском музее, X том собрания, стр. 585, где сказано о том, что в кожу, плоть, кровь или конечности ведьм вонзаются острые копья (gyllende gáras), посылаемые Богами, эльфами или другими ведьмами (ésa gescot, ylfa gescot, hägtessan gescot). Их же называют «маленькими острыми копьями» (ut lytel spere).

Так и сегодня мы говорим о люмбаго, называя его «ведьмин прострел» (он же Hexenschuß), а шведы называют прострел älftblást или elfskudt – с указанием на эльфов. Однако это сопоставление ésa gescot и ylfa gescot берет свое начало еще в Старшей Эдде с ее упоминаниями об асах и альвах. Этот факт говорит в пользу того, что такие выражения на германской почве имеют свои корни еще в языческих временах, представляющих общую культурную эпоху как для англосаксов, так и для скандинавов.

Очень четко в эстонских традициях вырисовывается представление о духе дерева как повелителе живущих в его ветвях эльфов. Эстонец, например, говорит о древесных эльфах puu-halijad, которые живут в дереве и во время ненастья из страха перед преследованием Громовержца заползают под землю – на несколько футов под корни дерева.

[Вот соответствующий рассказ: ]

Один крестьянин перед бурей увидел спящего под деревом незнакомца и разбудил его. Тот в благодарность предложил ему свою помощь в будущем: если когда-нибудь вдали от родины крестьянин загрустит, то пусть найдет кривую березовую ветку, постучит по ней и спросит: «Дома ли Крум?»

Прошли годы, крестьянина призвали в армию, и далеко от родины, где-то в Финляндии, ему крепко взгрустнулось. Увидел он березу, спросил у нее, где Крум, и тот самый незнакомец явился перед ним. Встал он перед крестьянином и вызвал из дерева самого быстрого из своих сыновей. Примчались все его сыновья наперегонки, и самому быстрому, тому, что быстрее мысли, поручил тот незнакомец отправить служивого крестьянина на родину, да с большим мешком денег.

Крум – это древесный эльф (эстонский puuhalijas).

Так как эльфы крадут у людей или животных их силу, мясо или другую пищу (ср. в немецком Mitesser, «тот, кто ест с тобой»), их могли называть и ворами. Конечно, можно было им приписывать и воровство, совершенное другими людьми (так как «так уж о них говорят»), но мы допускаем наличие воззрения о том, что Госпожа Можжевельник (Frau Wacholder) могла заставить этих вороватых духов вернуть награбленное хозяину. Для этого на восходе нужно пойти к кустам можжевельника, склонить одной рукой ветку к востоку, прижать эту ветку к земле камнем – так, чтобы она не поднималась, и сказать:

– Можжевелов куст, буду тебя гнуть и давить, пока вор Имяреку украденное не вернет.

После этого появится сам вор. Если он принесет с собой краденое, нужно отпустить ветку, а камень следует вернуть ровно на то место, откуда его взяли.

Мы можем заметить, как точно этот заговор похож на тот, который мы приводили в начале этой книги. Имеется в виду заговор-обращение к дереву, которое должно отозвать демона, приносящего болезни. В этом заговоре камень полагалось класть на чертополох.

То же самое мы наблюдаем в Эстонии, когда в деревни привозят первое зерно нового урожая. В каждый оконный проем кладут по большому кусту чертополоха и прижимают его камнем. В этом случае кобольд не украдет зерно во время обмолота. Крадущего зерно кобольда, гнома или летающего дракона в этом случае загоняют внутрь чертополоха (как в то место их обитания, которое соответствует им).

Теперь можно объяснить и то, почему в уже упомянутом источнике «Denkschrift von der Sudaner Bockheiligung» дух Пушкайт (Puschkait) упоминается в связи с воровством: его просят не пропускать вора за обозначенную границу.

Незаметно по ходу развития идеи о культе деревьев мы подошли к той ступени, которую во введении к этой книге мы поставили на третье место, а именно к тем мифологическим существам, которые явно и свободно существуют и передвигаются вне растений, но своей жизнью связаны с ними.

Так, например, древесная нимфа может выйти из дерева, отсоединиться от него и жить супружеской жизнью с человеком. Вот пример такого сюжета:

В Богемии в округе Бидшовер (Bidschower Kreise) жила одна семья. Каждую ночь мать покидала свое тело, чтобы отправиться в рощу у ручья. Когда ее муж узнал об этом, то вырубил эту рощу. Но в тот же момент умерла и его жена – свалилась безжизненно как колос под серпом. Но умерла она телом, а душа ее продолжила жить в любви к ее дочери. Оставшаяся после нее девочка-сирота спала в кроватке, сделанной из деревьев, которые стояли в той роще. А из веток тех деревьев сирота сделала себе свистульки. И когда она в них свистела, с ней разговаривала мать.

Глава 18. Хронология свидетельств

В этой главе мы заканчиваем уже достаточно большой список свидетельств о том, что различные существа, населяющие мир народных верований, имеют тесную и магическую связь с деревьями (или вообще растениями) и человеком.

Мы рассмотрели почитание дерева и связанные с этим обычаи и воззрения в их существенных формах у скандинавов, в Германии, Литве, России, Богемии и Франции. У многих из них есть как внутрикультурные указания на это, так и внешние свидетельства, доказывающие нашу точку зрения и уходящие в седую древность.

Если наша теория об Иггдрасиле правильна, то вера в дерево-хранитель (Várdträd) берет свое начало в VIII—X вв. по современному летоисчислению.

Перешедшая в сводки наказаний для лесорубов идентификация частей дерева и частей человеческого тела возникает до XI века; герцог Бретислав II Богемский (Bretislaw II. von Böhmen), 1092—1100, повелел вырубить языческие рощи и бесовские деревья (lueos et arbores gentiles).

Король Кнуд Великий, 1014—1035, запретил в Англии почитание любых лесных деревьев (aeniges eynnes wndutreówa); король Эдгар Миролюбивый (Eádgár), 959—975, запретил «суеверные обычаи с бузиной и некоторыми другими деревьями».

Племена саксов на материке также почитали священные рощи.

Еще архиепископ Унван Бременский, 1013—1029, «повелел те рощи, в которые жители его прихода в глупом ослеплении посещали, срубить и из того леса новые церкви построить», а когда Виелин (Vieelin) пришел в Хольтзатен в Фальдере (Ноймюнстер) в 1129 году, он обнаружил, что «все языческие рощи были переименованы христианскими названиями, так как почитание рощ и источников и иные суеверия владели людьми» (см. Helmold Chronic. Slavor. I. Cap. 47)

Еще Ландтаг в Падерборне в 785 году, то есть всего через несколько лет после христианизации саксов, угрожал остаткам язычества наказаниями.

Когда Нантский Собор в 895 году предписал епископам уничтожение ’arbores daemonibus cousecratae quas vulgus colit et in tanta veneratione habet, ut nec ramum vel sucrulum andeat amputare’, то под этой формулировкой подразумевается не что иное, как обиталища духов деревьев. Такое же представление мы видим и в апокрифе о св. Аманде (умер в 671 г.), который был свидетелем культа особенного дерева у северных франков: ’idolum scilicet arborem, quam erat daemoni dedicata’.

Такие примеры невозможно интерпретировать иным образом.

Также в кодексах наказаний часто упоминаются ’oblationes ad arbores’ (дословно – «подношения лесам» – об этом мы писали в начале этой книги.

Вероятно, уже в VII веке (Руанский Собор, 650 г.) пастухи и рыбаки практиковали такой обычай: они ритуального привязывали болезни человека или животного к деревянной гнилушке или пучку травы и прибивали это вместилище болезнетворного духа к дереву.

Упомянутые ранее свидетельства св. Элигия (hl. Eligius), Марцелла Эмпирика (Marcellus von Bordeaux) и Плиния (Plinius Valerianus) показывают нам, что такие действия встречались и в более ранние эпохи.

Мы можем отчасти объяснить некоторые декреты и списки наказаний, составленные христианской церковью в Средневековье и распространенные в рассматриваемой нами географии. С началом христианизации некоторые языческие способы почитания отдельных деревьев и рощ также попали под запрет: жертвоприношения, принесение обетов, возжигание факелов на деревьях. Эти обычаи и культы также частично можно объяснить, связав с представленными в этой книге воззрениями. Отчасти их исследование выходит за пределы данного исследования, потому здесь мы не будем проводить их детального рассмотрения.

Послесловие

Это послесловие к книге В. Мангардта «Культы леса и поля» (Вильгельм Мангардт, 1875). Список был пересмотрен и подвергнут корректуре, снабжен углубленными комментариями и дополнениями.

Деревья представляются нам в том свете, в котором мыслили немецкий врач, естествоиспытатель Парацельс (1494—1541):

«Dieses Gewächs […] gleicht dem Menschen. Es hat seine Haut, das ist die Rinde; sein Haupt und Haar sind die Wurzeln; es hat seine Figur und seine Zeichen, seine Sinne und seine Empfindlichkeit im Stamme. […] Sein Tod und sein Sterben sind die Zeit des Jahres’. / «Растение это похоже на человека. У него есть своя кожа, она же кора; его голова и волосы – суть корни; фигура вкупе со знаками, с чувствами и мыслями его – в стволе. Его смерть и рост обозначают время года».

Жизнеобеспечивающие системы нашего тела по структуре своей похожи на дерево (ср. вены, легкие). В нашем языке, в повседневной речи мы встречаем множество сходства между человеком и деревом: это и наша молодая поросль, и временная вялость или увядание, наш род можно проследить вплоть до того самого дерева, у которого жили наши предки, и сами мы выструганы не из чего попало…

Так что неудивительно, что многие люди все еще ощущают свою связь с деревьями:

«Du wirst mehr in den Wäldern finden als in den Büchern. Die Bäume und die Steine werden dich Dinge lehren, die dir kein Mensch sagen wird’ / «В лесах ты найдешь больше чем в книгах. Деревья и камни в них научат тебя тому, о чем не расскажет ни один человек,» – так сказал святой Бернард Клервоский (1090—1153).

Позже церковь резко отмежевалась от такого почитания деревьев, а священникам было приказано уничтожить священные деревья и рощи. Людям можно было молиться богу только в церквях.

И все-таки в архитектуре старых церквей с их сводами и арками сохранилось что-то от образа старинных волшебных рощ.

В остальном же почитание деревьев было представлено как нечто злое, культ деревьев был очернен. Много необъяснимого и страшного, силы природы и природные явления были представлены как деяния ведьм, демонов или других призраков, которые населяли лес.

Но все-таки деревья были важны для ежедневного выживания: они давали пищу, дрова и строительный материал, служили отметками по границам владений, помогали ориентироваться и защищали от ветра и непогоды.

И сегодня люди все еще связывают с деревьями чувство покоя и уверенности.

Если опустить действительную материальную пользу деревьев, на нас – современных людей – они действуют еще одним способом: они помогают отвлечься от быта, дарят нам покой и помогают отдышаться в суете дней. Каждый из нас знает, что там, где есть дерево, будет и жизнь.

Величественность деревьев, как и горные вершины, дает нам представление о величии мира.

Content

Культы леса и поля
Вильгельм Мангардт

Предисловие

Основные представления

Глава 1. Различные формы отождествления человека и растения

Глава 2. Человек и дерево

Глава 3. Миф о сотворении человека. Аск и Эмбла

Глава 4. Обращение с деревом как с личностью

Глава 5. Мать бузины, Ивовая дева и их родственные связи

Глава 6. Литовские лесные духи

Глава 7. Дерево, человеческое тело и демоны болезни

Глава 8. Наказание за повреждение древесной коры

Глава 9. Зарастание переломов в дереве и в человеческом теле

Глава 13. Дерево как обиталище домового

Глава 14. Дерево как дух-хранитель или как место обитания духа-хранителя

Глава 14а. Дерево – Древо жизни

Глава 14b. Перед поездкой связывают свою жизнь с деревом

Глава 14с. Древо судьбы, связь с рождением человека и семьей

Глава 14d. Várdträd – деревья-стражи

Глава 16. Комментарии и бытовые примеры

Глава 17. Ботру – Boträ

Глава 18. Хронология свидетельств

Послесловие