Жизнь как неинтересное приключение

Роман

Дмитрий Москвичев

Памяти Болюшки Вьющегося, упрямца великого, в собственной тени сгинувшего

https://vk.com/moskvichev.writer

https://www.facebook.com/ardkhanari

Дизайнер обложки Яна Вахитова

© Дмитрий Москвичев, 2021

© Яна Вахитова, дизайн обложки, 2021

ISBN 978-5-0055-8182-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

I. Машенька просыпается

Непоправимое случилось, как и обычно, вдруг. Обратившись строго на восток, стрелки часов отсекли голову тени, кукушка, высунувшись, прохрипела трижды и убралась восвояси. Лампа настольная подмигнула – случилось и случилось: поправимого, в известном смысле, вообще ничего не бывает. Легко голове, кружно, а и тяжела – не поднять. Жи ши пиши. Ча ща. Что бы ни было, да что-нибудь будет, аминь. Лязгнет за шторами темнота и смолкнет; ключник не из местных, мальчишка неприкаянный, бряцает навесным замком, смотрит пристально: пустить ли тебя, хватит ли сил вернуться? Будет, будет, одним глазком и обратно.

А куда? Куда обратно-то? Какое теперь это место? Каким вопросом его описать? Сколько букв? Как угадать? Будет ли в ста километрах от приснопамятных Петушков, где пили настойки клюквенные и закусывали Беломорканалом по привычке, в тупиковой деревне, где дома стоят без полов и до самых крыш растет папоротник? Или в сумрачной, скрипящей квартирке на Малой Бронной, где домовой, не размотав конопляных онучей, лежит в сухой и пыльной кладовке на стопках толстых журналов и сворачивает от скуки козьи ножки. Какими набить сказками? С выжженными еловыми лапами или с пылью дорожной? А дальше-то что?

За самый горизонт, в сторону Железного Леса, где живут каменные великаны, на берега Онежского озера, там, если выглянуть в окно, то можно увидеть, как медведь собирает кислую ягоду, принюхивается к росе, машет пудовой лапой холодному солнцу. В сенях рыболовные снасти, бутылки с машинным маслом и резиновые чулки солдатские: ходят в таких по разлившимся озёрам смерти, когда мёртвых больше, чем живых, а и в мирное время хороши, когда рыбы плывут ночевать в хлев. Жиша, бог великаний, единоутробный братец, капля от капли, в отражение пойманный, удит рыбу ещё до восхода, заговаривает, омывает слезами и отпускает на волю с первыми лучами. По ночам же скребется в дверь, а входит всегда через душу, сядет у изголовья и мурчит с легионами окрылённых бесов: потаёнными страхами будущего, воспалённым стыдом прошлого, отчаяньем настоящего. Дотронется легонько до спины – а будто молнией ударит. Куда ни беги и откуда, а место всегда одно. Как и время. Какое время?

Будет ли середина жаркого лета, когда кому-нибудь вдруг взбредёт в голову собрать по старым чертежам одноколку, приладить бочку бондарную в человеческий рост и укрыться в ней от глаз людских, и ждать пахнущих железом туч? Или будет шуршащая усыпальными сказками осень, когда человек, сняв с головы шапку, ухает в колодец цепь и вёдрами черпает своих двойников? Будет ли то зима, когда путник, закрыв глаза на секунду, засыпает навечно в долгожданном тепле, будто пришла весна и не для него одного только? Что-то да будет, сколько ни прилагай усилий, ни глаголь сказок, а будет всё одно, но каждому – разное. Жиша, раб человечий, красная плаха, язык колокольный, одних зовущий, их же и оплакивающий – будет и до тебя. Среди стен, бурьяном оклеенных, среди камней мраморных, среди дерев, покрытых смолой, паутиной и солнечным светом, среди дорог и бездорожий, ульев и пустырей, свадеб и сороковин, стылых земель и огненных вихрей, в стольном ли граде, на далёкой ли заимке, где звёзды катаются по ледяному небу, – сядет у изголовья и всю правду расскажет. Да только кому услышать? Встанет иной – сам не свой – посреди ночи: непролазно ему, зажжёт лампу, чтобы хоть что-то в себе увидеть, а за спину взглянуть боится: нешто он и есть там – в постелях скомканных? Он и есть. Только никому-никому об этом.

* * *

За богорочком плешивеньким, малым-мало еленьким, пизда любимая машенька ставит пьесу, учит по слогам иконы сибирские, титлы бессовестно перевирая. Спать ложись, лживое ничто свое прячь под одеяло, уходи на дно и не возвращайся. Что бы такое про всякое несусветное, чему быть-побывать, а из груди доходящей не вытащить, может быть, и комедия, да только страшно на ночь рассказывать, может быть, и еще что, машенька и сама не разберет: слышала где-то, говорит машенька, что есть что-то такое, отчего людям жить хочется и отчего они в пропасть бросаются по воле собственной, а я вот всё думаю, что же это за такое, что жизнь не жизнь и смерть не смерть. Сплюнула машенька трижды на четыре стороны и присела на корточки: небо звёздное в лужице, а лужица в глазах моих, а глазам моим веры нет, потому что туман кругом, хоть ложкой черпай: звёзды, летят звёзды далёко-далёко, а я здесь – на коленках, целую грязь чёрную, пью воду гнилую, говорят некоторые тёмные люди, что она злой дух выгоняет, потому как выдержать то, что человек выдержит, не может, главное здесь – быть человеком. А кому то ведомо? Сомневается машенька и держит себя с маленькой буквы: не выросла ещё до большой, значит. Может быть, и сподоблюсь, если.

Если же будем говорить прямо, бормочет машенька, без экивоков и всякой такой общественной дряни. Говорят, где-то возле Днепра, на бетонных набережных есть много людей, они ездят на пластиковых машинах и стреляют друг в друга фейерверками, а некоторые – на больших, железных, с длинными пушками и без лобовых стёкол. Есть у них маленькие оконца, в которые они смотрят, выглядывая, кого бы сегодня убить. Будем говорить прямо, как писали раньше в толстых книгах, которые надобно было читать через не могу, так воспитывалась в человеке воля и так он обретал способность мыслить, и способность видеть, и способность слышать, и способность чувствовать. Будем без лишних восклицательных знаков и стоящих подряд вопросов: кому нужны они, если отвечать давно некому. Может быть и мне, может быть и мне, буду пророком в Отечестве, говорят, что таких здесь обычно бьют до смерти ради забавы, а потом плачут и голосят, и вопят, и рвут на себе одежды, и устраивают парады. А мне бы только глазочком, только краешком уха, чтобы только дождичком освежило немного, много ли надобно человеку? А мне бы только узнать: есть ли человек я? А вокруг разговоры-то всё извозчичьи. Щичьи. У вас по лениградке заказано до самого старого погоста: ехать ли прямо, никуда не сворачивая, закрыв глаза и опустив руки, или задать кругаля напоследок и по мху васильевскому пройтись ножками беленькими, мёдом цветочным и воском ухоженными. Будет тебе, машенька, будет и новый, закрывай. Слышно только, как шумит листва за окошком: сто-метров-поверните-налево-там-будет-озеро-на-дне-озера-старые-танки-и-самолеты-и-церкви-и-могильный-курган-щиты-серебряные-и-на-щитах-и-на-черепах-следы-от-укусов-змей-черных-многоголовых-иди-на-вы-на-дно-на-дно-ла-дно-ла что же такое-то тяжелы веки у машеньки, не поднять, разве только кликнуть своего ненаглядного, приди, Жиша, как тебя там, сотвори со мной что хочешь, только живой сделай, сделай меня человеком, сделай меня. Где-то была книга, где-то у моей ли бабки, где-то в кухонном шкафчике, среди банок деревянных с травами, толстых тетрадок с рецептами, где-то была книга заговоров, которые нельзя произносить вслух, надо только читать, и чтобы кто-то внутри говорил тихо-тихо, кто-то бормотал непонятное, тёмное, давнее, так и записать надо бы этот голос, слова найти такие, чтобы не ради ума праздного, а живота ради. Так и запишем. Так и пиши.

Жиша – существо лесами дремучее, степями ковыльными расстеленное, холодное, что речушка под Клязьмой, всуе не поминай. И вышло так, что много в человеке подробностей, а целым так и не стал. Тянет Жиша заунывную – скавуль да скавуль – смертушка моя лебёдушка, все нутро истоптала, душу выскоблила и по ветру пустила. Быть урагану и молниям, и потопам, и мору великому, а кто уже подох, как бешеный пёс, тому подыхать дважды, и плыть по Москве-реке, рычать и скалиться, скалиться и рычать на мимо плывущих: в яликах и теплоходах пузатых, и речных трамвайчиках, поездах грохочущих с простынями мокрыми на исцарапанных окнах. Иллюминация под водой в честь половодья. Плывут хлева стервятины полные, как ты там? Тепло ли тебе? Помнишь ещё?

Машенька так и говорит, глядя в камеру четырехглазую: помню, чудовище, помню. Помню, цыганка старая нагадала, рукой взмахнула и дождь пошёл, махнула другой раз – заиндевели капли на щеках моих, сказала, что ожидается переменная облачность, туманы в садах неухоженных, сказала, что осень уже наступила, хоть и греет ещё по-летнему, так то всё обман, не верь никому, кроме чудовищ своих внутренних, грудных твоих выкормышей, бежать от них будешь, да не убежишь, спасаться ими же – и спасут, но тут и погубят, потому что всё одно, да по-разному видится. Танцует у костра, зубы гнилые скалит, звенит монетами золотыми на запястьях, иссохших от огня и ветра, цокает языком: да шучу я, дурочка, что ж ты раззява какая, кай ла ти дей, иди себе куда шла, авось куда-нибудь да придёшь, что с тебя взять, всё в кредит куплено да по родительскому благословению, а своего – души в кулёчек да щепотка соли от дел сердечных, помнишь, как говорила? никто, никто не нужен тебе, так и стало по твоему, весь белый свет, смерть твоя белая – всё твоё! Подобрала тяжёлые юбки, совой пролаяла и в костер бросилась: дымит костёр, Жиша хвойных веток подбрасывает – помогает от слабости глаз и долгих месячных; коры сосновой – от паразитов и грудного кашля; берёзовой – чтобы раны затянулись скорее. Машенька, машенька, – смотрит Жиша, будто говорит что-то, а и не слышно ни слова, только ветки поют, пламенем объятые, душами переплетёнными уходят в темноту, – затекли члены тела твоего, кровь сворачивается на дёснах твоих, сердце вот-вот выпрыгнет, врач тебе нужен и будет, да только не вылечит, разрежет на кусочки, на вкус попробует, в кишочки заглянет, да и уйдет не заштопав. Говори, машенька, пока есть, говори, потом никто не услышит, уже почти так и стало, уже почти.

А Жиша всё сказки мычит: про подводные лодки, студенток и президентов, силиконовых киберкукол, про места зарешёченные, про братца своего наречённого ли Болюшку, – мохнатой головой рогатой раскачивает, то руками обхватит, – да руки ли это. Жи ши пиши.

Смотрит Жиша в костёр и видит, как плывут по Белому морю поморские соломбалки, видит, что многие не доплывут до великого Кия-острова, не согреются в заброшенном монастыре и не оживят его. Но пойдут на дно, спать в ледяной воде до второго пришествия.

Смотрит Жиша в костер и видит, как женщина с ребенком идёт из самой Онеги в местный посёлок в ясный зимний день, видит, что не дойдет, потому что вот-вот налетит пурга и скроет дорогу, и собьются с пути храбрецы и уснут у самого своего дома, укрытые свежим, колким снежным покрывалом. Качает головой Жиша: Болюшка, Болюшка, только на тебя и надежда.

Вдруг расплакался, пожалев старуху-цыганку, потому что снова ей выходить из костра, пророчить, звенеть монистами, гадать про чужие жизни, всё видеть и – снова прыгать в самое пламя, и гореть, гореть, пока не придёт время выходить под лунный свет. Не печалься, – сам себя успокаивает Жиша, – потому как все горят, а кто не горит, тот уже на дне Белого моря.

Ворошит палкой угли – быть тому, что есть. Побивать друг друга камнями за те же камни. Много сказок у Жиши, ложись на ягель, да слушай. Все разные, да все об одном. Всё всегда об одном. Мычит Жиша, стучит палкой обугленной о землю, огонь слушает, а ты, Машенька, спи пока, скоро, скоро тебе говорить, говорить много, да никто не поймет, ждут тебя стены казенные, халаты белые, глаза масляные, дружба большая и немая, горячки красные и белые, просветления и глупости несусветные, спи, дурочка нарядная, быть тебе скоро догола как перед Богом. Каждый получит по своей неправде. Будет тебе время и на мультики с чебурашкой, и на тяжелый артхаус. Так смотри не перепутай.

Топятся печурки в соломбалках, греются люди надеждой. И то верно.

Машенька так и говорит на камеру, как записано, мол, училась я уму-разуму на философском факультете – вся в круглых пятерках, а вы меня как будете, потому что если анфас, то я волосы в пучок соберу, а то налипнет, а я как назло зонт дома оставила, и душу непользованную совсем, до лучших времен берегла, в кладовке – ровнёхонько между велосипедом и ковриком для йоги из экологически чистого, на медвежьем духу, ранней весной, спозаранку, бывало, вылезешь, глаза протрёшь – а чего встал? чего встал-то? теперь броди по грязным сугробам, с обледенелых сосен кору сдирай, точи когти, скоро пригодятся, совсем скоро на редких проталинах, там, где шёл некто, раздирал горло, из луж пил, вглядываясь, – как ты там? – да и остался на той стороне, пророс сквозь почерневшие листья сморчками, – было тело холёное, внутри гулкое, – угукает машенька в самую темноту, – стало гнилью болотной, теперь же и брюхо набить – самое лакомство. «Угу!» – отвечает Жиша. То-то и оно, что как ни тяжёл на душе камень, а пустота тяжелее. Мечется машенька, платья на себе рвёт, выпить ли яду самую малость, чтобы умереть да не вовсе, говорит машенька, что жизнь рассыпав по местам чужим и случайным, растеряв по дурости, растранжирив на цацки и бряцки с драконами в вензелях, ленты радужные и песни застольные, говорит, что и не найти эту жизнь никак, одно только средство – из-под земли подглядеть. Стучит кулачком по доске дубовой – пустите! – а и нет никого, одни чашки да плошки грязные по столам: кто из моей миски кашу ел? кто на кровати моей дубовой утехи чинил? Хоть бы протёрли за собой, бессовестные!

Всё, как и полагалось: вещество сна было серым, точнее, дымчатым. Туман этот был настолько плотным, что сквозь невозможно продраться к яви. Почти невозможно. Вопрос отчаянья. Желания и сил. Возможно, здесь стоит перекреститься. Вьётся змейка голубая в кустах розы колючей, сладкоголосит: аспидушка ли я проклятая или твоя любовь последняя? Впрысну яду – будешь век мой след искать, а и не сыщешь. А сыщешь, то и ядом снова насытишься. И ещё век ходить тебе по свету, мучиться жаждой, скавулить, безобразить, по зинданам сырым сиживать, в колодца бросаться, землю нюхать: чем пахнет? Везде мной. Куда ни глянь – везде я.

Проснулась машенька, зевнула, хрустнув челюстью и, почесав причинное, вскочила. Подошла к окну, заглянула украдкой: чего бы там? Ничего. Всё как и было: ничего. Существо я – мифологическое, – предположила машенька и пошла бриться: вдруг чего станет?

И стало как было, как и в пришедшем сообщении чокаво. Следовало купаться с друзьями по случаю надвигающейся жары, следовало представить палатки и мангал, портативную колонку, множество треков при отсутствии общих. Следовало ожидать, что все будут тянуть свое, а машенька, машенька, вещество грозовое, будет сидеть у воды в маске мёртвого кролика – любимой маске – и ждать. Известно что: когда начнут беспокоиться, когда потеряют в вечерних сумерках и будут звать протяжно по имени. Мааашааа. А она буркнет хуяша и бросит булыжник в тихую реку.

Следовало, да не вышло. Отпустив себя в свободное плавание в теплой ванне, представившись мёртвой, машенька, вспоминая сон, раскрывала рот – вода набиралась стремительно – Жиша. Жиша. Пиши. Местами дремучее. В ядовитых болотах. В степях. На каждой проселочной дороге. Где там ещё было? Не вытираясь, как есть, прошлепала в комнату, взяла nikon, папе надо бы, после, после, – распахнула окно, высунулась, прицелилась: несколько раз сфотографировала нестерпимо орущих детей. Получилось как надо: все трупы застыли в неестественных позах, перекошенные и переломанные.

Встала напротив зеркала, почесала коленку, выпрямилась, отвела плечи: сейчас бы дождь проливной, сейчас бы промокшего гумберта гумберта, чтобы облизывался, изнемогал, яростно стучал по клавишам ремингтона, признаваясь; чтобы смотрел на меня и хотел застрелиться. Потому что что? – закусила губу: потому что страшная, блядь, как черепаха, мешки под глазами чернющие, ноги кривее Северо-Западной хорды, лапы – лапищи. Прицелилась, дурочка, и выстрелила в свое отражение: машенька теперь мёртвая, машеньке теперь всё равно. Спасибо, пожалуйста, сорок пять секунд, смотрим.

Во вторник, между полуднем и полуночью, стало быть, в какой-то из двух половин – как же было, ведь было же как-то, неизвестно почему (и льется отражение лимонным соком), по какому такому праву и с какой стати – произошло. Что именно произошло – неизвестно да и мало ли что может произойти в то время, когда и само время поделено надвое. Расколото пополам. Разломлено поровну, как хрустящее печенье над внушительных размеров столом в гостиной, покрытым белоснежной скатертью памяти. Сыплются крошки. Кто-то зовёт во двор. Пронзительный девичий голос. Луч солнца, попавший в лабиринт хрусталя: «Машенька, милая, где тебя, блядь, носит?!» Машенька, свернувшись калачом на оттоманке – грустна и задумчива – ковыряет дырку в носке: ах, маменька, отстаньте от меня, помилуйте ради в кого вы там верите, а я нынче ни в кого не верю и ни во что, разве только в дырку эту на белом носочке с томатной подписью по лодыжке coca-cola. Ещё, может быть или не быть, в грядущий сон или бессонницу, в русский raggae или тишину постгрозовую в солнечные понедельники или на солнце, в первое слово или слово, которое было Богом. Ни во что. И хватить машенькать. Ни в кого. Вот сменю имя и буду по паспорту Дороти Федосеевна. Скажешь, что я опять выдумываю? Выкобениваюсь? От тоски охуела? Ан нет. То греки мёртвые, а я живая пока. Хоть и в дыре дырющей. Δῶρον – значит «дар». Разве нет у меня дара? В каждом он есть, но не каждому по силам. Разорвет сердце, нервы истреплет, а потом сиди пустышкой, скрестив ноги, мычи, лови несуществующее, а в ладошке потной пилюль горстка. Θεός – «божество». Разве нет во мне Бога? В каждом он есть, но не каждому по силам. Иной и прислушаться не умеет. Разорвет сердце, нервы истреплет, а слышать не слышит. Сиди тогда пустышкой, скрестив ноги на манер индийский, мычи асаны, лови несуществующее, а в ладошке потной пилюль горстка. Вот и выходит, что есть дар во мне и есть божество. Слышишь ли ты меня? Слышишь. Вот и выходит, что надвое поделена. А отчество вторит. А значит надвое поделена дважды: четыре части во мне и все – одно. Я – дар божественный и бог дарующий – тетраморф – неразумная баба – кали-юга – дырка в носке, мама! Мама!

Сиддха, падма, симха, бхадра. Ан да. Вставай.

В дверь стучат. Требовательно, настойчиво, барабанят в четыре руки. Открыла глаза Машенька: или только чудится? Не ждала никого, да и некому. Разве что старый поклонник, дрочун и пьяница из далекой провинции, но куда ему из тьмы промышленных котлованов? Даже если и вылезет, тут же сгорит на солнце. Это всё бодун мефедроновый, нечеловеческая усталость и русская литература. Усмехнулась Машенька: надо записать на манжете. Рассказывал мне как-то: если до белки дойдет, то лучше выпить пару-другую бутылок пива и все пройдёт, только если не удержаться и снова в заплыв уйти, то тогда можно и совсем голову потерять. Тут ведь как: придет раз, в другой – на часок заглянет, в третий – на ночь останется, а потом и вовсе жить с тобой будет до конца дней твоих. Испугалась вдруг Машенька этого навсегда до холодного поту, вскочила, головой помотала, протопала в ванну, ополоснула лицо водой студёной, выключила кран и прислушалась. Стучат?

Стучат, стучат. Тебе, блядина, стучат, не слышишь? И будем стучать пока бутылку не откроешь и не выпьешь, никуда не уйдем, и не прогонишь ты нас, сука, никак, потому что в голове твоей, оттуда не выгнать, дошло? Иди в глазок ещё посмотри, если не веришь, иди, иди!

Ну, иду… – подумала Машенька и пошла к двери: проверить и убедиться, что ей только кажется. Глянула – никого. Тряхнула головой, прошлепала в свою комнату – всю залитую солнцем – и под подушку нырнула. Соседи, уже немолодая пара, особи невыдающиеся, кажется, обе должны быть давно на своей доходящей работе, а они за стеной кроватью скрипят. И все разговоры слышно, как под подушку ни прячься. И куда он хочет, и как хочет она – всё слышно, до самого тихого шёпота. Бестолковые, неумелые, даже смешные в своих стараниях, в нелепом виде своём: он, наверно, – думает Машенька, – представляет себя Лысым Джонни из браззерс, а может Вудманом, прямо телец такой – ух! – пухляш волосатый в одеялке запутался, где что уже не совсем понимает, хоть навигатор с Алисой включай – обопрись, долбоёб, на руки, на семьдесят сантиметров ниже будет пизда, вставь уже, ты на месте… а она представляет себя всякой такой: инстамодель в фильтрах, винтажная, насыщенная, в тенях и бликах, с легким эффектом дымки, ножка на плече стрелой вытянута, спинка выгнута, подбородочек выше, выше, ещё, запрокинь голову, вот так, представь, что ты его хочешь, что это Том Харди, Луи Гаррель, Тимоти Шаламэ, на кого ты там дрочишь, глаза прикрой, чего ты их выпучила как будто в туалет и чихнуть хочешь одновременно, вот так, замри! И боди это с алика на три размера… ты на вырост, что ли, покупала? Хорошо хоть туфли с каблуками не надела, иначе точно без глаз бы оставила, пантера, блядь…

Не могут быть стены такими тонкими – что они? из картона? Старый дом, с призраками… встала Маша, прислонилась ухом к стене, прислушалась: так и есть, о ней шепчутся, о потаскухе малолетней, переговариваются, подозревают, что следит за ними и сейчас слушает за стенкой их интимные разговоры, вторгается, сука такая, в личное пространство, да еще и смеётся над ними.

Слышишь, чего говорит? Что пухляш ты и сам же свой хер без компаса не найдешь, а я, когда сосу, выгляжу как срущая кошка, слышишь, чего говорит? Это она про меня говорит. Слышишь, сука? Знаем, что следишь за нами! Где ты? К стене ухом прилипла? Мы ведь зайдем сейчас к тебе. Не веришь? Не веришь? Ты думаешь это кто барабанил? Еще хочешь? Так мы зайдем. И за Харди, и за эффект дымки, и за пантеру, за всё, блядина, с тебя спросим. Ты представляешь, она нас слушает и ухмыляется еще, пизда малолетняя, учить ещё будет, отвечай давай, слышишь? Скажи в розетку, мы в розетку тебя слышим и видим, как ты подсматриваешь, ох, сука, держись, я тебе так сейчас насосусь…

Да как ты насосешься-то если болтаешь постоянно без умолку, – отвечает Машенька в розетку и тут же слышит в ответ: «Да как ты насосешься-то если болтаешь постоянно без умолку?» Будем в повторялки играть? Будем, будем в повторялки играть. Хорошо сосёшь? Рот рабочий? Рабочий рот, сука? Где работаешь? Учишься? Она только учится. В универе знают, что ты блядь дешёвая? Ебут на кафедре? Ебут? Чего молчишь? Чего она молчит? Эй, шлюха, открой рот, рот открой, шлюха, чего молчишь? сосёшь? сосёшь, да? заебись? работаешь, да? В повторялки будем играть?

Иди на хуй! – кричит Машенька в розетку. Не может такого быть, не может, но на всякий случай проверила заперта ли дверь. Улеглась снова в кровать, но только закрыла глаза, как над самой головой зашуршало. Это не за стеной, – догадалась Маша и привстала, – это в стене, как они могут видеть через розетку, там же только услышать можно, увидеть никак нельзя, они за обоями спрятались и стебутся надо мной, суки, поэтому и видят меня, видите, да? да? видим, видим, тебе жалко, что ли, не смотри на нас, нам нельзя, если увидят, пиздец тебе будет, у нас с этим строго, не верти башкой только, мы жучки поставим, чтобы прослушивать, когда надо и уйдем, вдруг ты про нас опять гадости говорить будешь, а мы слушать будем, если услышим, то придем, отцу твоему скажем, что ты гадости всякие говоришь, думаешь хуйню всякую и тебя посадят, и его тоже посадят сама знаешь за что, только ты не говори, что мы жучки поставили, потому что мы их с работы принесли, никто не знает, это незаконно без санкции, но если ты спизднёшь кому-нибудь, то мы быстро их уберём и никто всё равно не узнает, а тебе пиздец, понимаешь, не оборачивайся только, сиди спокойно, не шевелись, смотри прямо, прямо смотри, тихо…

Сидит Машенька, не шелохнется, а спиной чувствует, что сзади неё кто-то стоит и руки тянет. И закричать хочется, только тогда что будет? Зарежут? Такие, пожалуй, и зарежут. Не надо обращать внимание, надо делать вид, что ничего не происходит и тогда они сами уйдут, если не обращать внимание, люди всегда сначала в истерике бьются и скандалы закатывают, и месть выдумывают, когда их игнорируешь, а потом всё равно сдаются, всё равно уходят, только чтобы не видеть твоего равнодушия, равнодушие любого убьет, любого, даже дьявола, надо только отвлечься и потерять интерес, вот и всё, делов-то… – тапнула Маша по экрану телефона, вышла в сеть, нашла в друзьях старого знакомого, которого никогда в жизни не видела, да и общалась больше пикчами с пабликов раковых: в диалогах одни приветы, каксама, неоновые самотыки и мемы как искусство протеста.

Лихтенштейн или восемь Элвисов? – спросила Маша, ожидая какого угодно ответа, лишь бы ответа. Голубая подсветка вопроса исчезла и появилось слабо пульсирующее «печатает». Ждёт, Машенька, ждёт и чувствует, как по волосам её, скользит чья-то рука. Слышит шёпот в углу: не спугни её только не спугни она тебя чувствует поставь только жучок ей за ухом пусть заползёт мы всё слышать будем что думает обо всём что думает будем твои мысли записывать а когда придет время завтра утром если бутылку из холодильника не достанешь если не выпьешь завтра утром мы все будем слышать… Мотнула головой Маша: тяжело дышать и бежать некуда.

Здравствуй, моя дорогая, как ты там? Только о тебе вспоминал, вру, конечно, я всегда о тебе помню. Как дни твои хмурые? Всё так же пасмурно на душе? Я в такие дни разговариваю сам с собой, пускаю дым в потолок белый и с демонами в кости играю. Все свои, компания старая. Отчаянье, Ревность, Непостоянство в поступках, Страх потерять лицо… – много их, да все одним и тем же числом. А что касается первого: то и здесь ты, драгоценная, права: что мы такое, если не обыкновенное сочетание какого-никакого визуального действия и самого что ни на есть прямолинейного повествования. Другими словами, картинки с буковками. У кого нуар, у кого яой, у кого-то икона православная, у кого-то мем с Илоном Маском. Иные скажут, что иногда совсем и не прямо, где-то жизнь такими зигзагами строчит – только поспевай пальцы уколотые слюнявить. Однако, если посмотреть со стороны, взобраться на гору и посмотреть в долину, то все изгибы русла не кажутся столь значительными и уж тем более не способны повернуть течение вспять. А ты, милая моя госпогиня, давалка безропотная, в самом начале: течёшь бурным, но узким потоком, на равнину спускаясь, и воды твои еще не полны, но только могут наполниться, если будешь слушаться, течёшь вся такая, течёшь, да? сосёшь? любишь сосать, сука? думала, мы ушли? не видим ничего? не слышим? течёшь, да? пиздец, она мокрая вся, хоть выжимай, ты чо творишь, невменяшка, чо ты творишь, ты хоть оденься, на тебя смотреть стыдно, ты специально разделась, что ли, папу ждешь, папку своего, да, сосёшь? хочешь, да? Хочешь?

Заскулила Машенька, схватилась за голову, закачалась из стороны в сторону: да когда же это закончится, когда закончится… а никогда не закончится, мы теперь навсегда с тобой, слышишь? слышишь нас? она слышит, думает, если башкой качать, то всё пройдет, не пройдет, дурочка, не пройдет… Вскочила с кровати, схватила со стола маникюрные ножницы – я вас, суки, найду, где вы там! – прикинула в уме воспалённом, где сама бы захотела спрятаться и с угла дальнего, в тени пребывающего, начала обои рвать: кусками большими, приторно пахнущими, пыль заклубилась в солнечном свете, свернулась вихрями и к телу пристала. Срывает Маша обои, за каждым куском проверяет: нет ли следов? куда убежали? Смотри чо творит дура.

У Машеньки два лица. Одно – для людей, другое – для зеркала. А для себя лица нет. И если верить книжкам вашим с многими знаками и многими заковыками, то всё можно разрушить, а там, где разрушено, создать новое. Только кажется мне, чувствую печенью, что враньё это всё, – стоит Машенька одна, как перст посреди хаоса, обнажена и растрёпана, с бутылкой холодного пива в уставшей руке. Чёрт с вами, окаянные! Может, и вправду отпустит. Хлопнула крышку о край стола, хоть и требовалось повернуть по указателю, сделала два жадных глотка, с подбородка вытерла лишнее. Вспомнила вдруг недалёкое: как случайно подглядела отчима в спальне за просмотром порнухи, а он заметил, но виду не подал, и после тоже не проронил ни слова, и даже в шутку не пытался обратить, и взгляд его этот… слишком уж пристальный. Вспомнила и про то, как после и сама на порнхаб залезла – и только когда кончила задумалась, что ролик нашла по #stepdad. Daddy, блять. Вспомнила и – тут же метнулась к нему в комнату проверить историю поиска в его личном ноуте. Вдруг он любитель наверняка этого интересного. Баб не водит, мужиков тоже, может, втихаря палит меня в душе, или камера в спальне стоит, может, он даже видел, как я дрочила, глядя на #step… – задохнулась Машенька: то ли от страха, то ли от возмущения, то ли от нестерпимого желания.

Открыла лэптоп, залезла в историю поиска – так и есть: порнухи, как у школьника, и все её возраста, в чулочках, сука, и с хвостиками. Ну, давай посмотрим, на что у тебя дымится, – развернула на полный экран, улеглась на подушки. Но тут же вскочила и поставила на паузу. А ведь и вправду, кажется, отпустило, – подумала Маша, прислушавшись. Никого. Сердечко, сердечко, куда ты несёшься, обожди пока, окаянное: залпом допила пиво, сходила к холодильнику за новым, покурила в две затяжки и выбросила окурок в раковину. Улеглась и снова включила.

Лежит Машенька по всем справкам умная, талантливая, интеллигентная девушка с отзывчивым сердцем и богатым внутренним миром, ласкает себя на отцовской постели, разлив остатки пива по стёганному покрывалу, вот-вот дойдет до самой сути мирозданья, только глаза закрыла и на экран давно не смотрит. Свои персонажи у Машеньки, куда ближе, куда желаннее. Милая, что же ты, чего ты творишь, в своём ли уме, здорова ли, Маша? Нет, не здорова я, вот-вот сдохну, только никому не говори, никому-никому, пусть между нами только, помоги лучше, заткни меня, дуру, а то взвою сейчас так, что Пётр с Павлом у ворот яузских услышат. И взвыла, как никогда в своей жизни – весь экран в каплях, с бёдер, судорогой сведённых, стекает на покрывало.

– Маша! Маша! Слышишь ли ты? Что ты принимала? Что ты приняла, Маша? От пива так не бывает! Ты слышишь?! – держит отец за плечи, ко лбу её вспотевшему зачем-то ладонь прикладывает. Выдернул из-под неё покрывало, укрыл срам. Открывает глаза Маша, улыбается: а я как раз тебя вспоминала, а ты вот он.

– Ты себя вообще слышишь, дура?! Что ты несёшь?! Ты чего в квартире наделала?! – распахнул окно настежь, из шкафа достал халат, протянул. Оденься, пожалуйста. Фыркнула Маша, но всё же надела.

Послушай, Маша, я тебя ругать не буду, поворчу, может быть, и ладно. Ты только скажи, что ты принимала и сколько, потому что иначе я помочь не смогу, понимаешь? Иначе придется скорую вызывать, а там они церемониться не будут, в дурку отправят до лучших времён и всё, понимаешь, Маша, и всё, а иначе никак, я боюсь за тебя, ты же совсем без головы, вдруг взбредёт за окном драконов ловить или ещё чего… – гладит отец дочку по голове, а сам от волнения задыхается. – Машенька, послушай меня, пожалуйста, очень прошу.

– Ты, главное, сейчас сам послушай и не перебивай. Тут вот что: все, оказывается, всё про нас знают, фэбосы давно всю квартиру прослушивают и просматривают, я жучки у себя поискала, но они снять успели, чтобы у меня доказательств против них не было, соседи тоже в курсе, они мне сами сказали, что давно информацию собирали…

– Маша!

…что ты за мной подглядываешь и на меня дрочишь, и что ты мне как-то снился, но сказали, что если я тебе отсосу, то всё замнут и нас с тобой не посадят, ты сам не переживай, я девочка давно взрослая, я тебе такой минет сделаю, какого у тебя никогда в жизни не было, мне и самой хочется…

Машенька!

…а вот в тюрьме гнить в двадцать лет я совсем не хочу, а ты так совсем развалюхой выйдешь, в конце концов, я тебе и не родная вовсе, так ведь, да и в рот только, так что давай без этих вот твоих выебонов про законы морали, принципы эти твои, я же сама видела, как хуй свой на меня дёргаешь, как смотришь на меня постоянно, что? Нравлюсь тебе? Хочешь меня? Хочешь?

Мнётся, как семиклассник прыщавый на школьной дискотеке. Машенька, ты зачем… зачем же ты так… я же тебя вот этими руками пеленал… – и вдруг заплакал.

– Ненавижу тебя, суку! Как же я тебя ненавижу! – говорит Машенька и, как была, в незапахнутом халате, вся в лепестках роз и японских иероглифах, так в окошко и вышла. Куда ты, дура?!

Тоже мне птица.

В кустах барбарисовых, медотекущих, лежит машенька, распахнутая перед миром, лежит тихо, не шелохнется, только глазами хлопает. Как же так получилось? Перебрала я? В загул случайно ушла или всё к тому шло и я на том самом месте, где и должна быть? Мальчик с игрушечным самосвалом стоит рядом и смотрит не отрываясь, щёчки пухлые да розовые, дурацкая шапочка и большие глаза, в которых нет никакого удивления. Почему же ты не удивляешься увиденному, мальчик, – спрашивает машенька, а мальчик гладит самосвал и смотрит. Тётенька, тётенька, вам хорошо? Странный ты мальчик, – отвечает распахнутая, – ты лучше иди, сейчас сюда прибежит испуганный дядя, потом приедет большая жёлтая машинка с фонариками на крыше, мучить будут меня вопросами, а у меня ответов для них – ни одного. Иди мальчик, иди.

Не уходит, говорит, что подождёт машинку, потому что интересно. Тётенька, а вы умрёте, да? Улыбается, машенька: не умру, не умру. Мёд вокруг и я вся в меду, хоть облизывай, знаешь ли ты, мальчик в дурацкой шапочке, что лежу я вся в ягодах, из которых делают конфеты, что в них яблочная кислота, а еще лимонная и винная, когда-нибудь прочтёшь, может быть, когда вырастешь, про барбарисовые губы, и влюбишься, может быть, в такие же, не верь губам этим, не верь, в страсть поиграет, выжмет всего, и станет грустной, потому что время идет и люди меняются, и надо оставить в прошлом, скажет, что ты был очень мил и давай останемся хорошими друзьями, будем звонить друг другу, ходить на дни рожденья, дарить всякую милую ненужную ерунду, переписываться в вк, лайкать в инсте, что там ещё друзья делают.

Не позвонит, мальчик, не напишет. Может быть, однажды, пьяная и разбитая по той же причине, но уже испытавшая сама, она звякнет тебе в дверь, поплачет тебе на кухне и залезет в теплую твою постель. Но утром: умоется, отругает себя перед зеркалом, приведёт в порядок, возьмёт сумочку и скажет: я позвоню. А ты, мальчик в дурацкой шапочке, будешь снова ждать. Не печалься, мальчик, дура я, не слушай. Все будет хорошо. Будешь целовать, обнимать по ночам, она тебе борщи варить, потому что самой хочется, родит румяных пухляшей и будете вы по ночам бегать бессонные к кроватке и баюкать, и менять подгузники, целовать в лобик, иди, мальчик, не надо тебе на меня смотреть, маленький ты ещё, запомнишь на всю жизнь, будешь ходить по средам к психологу и лечить свою детскую травму. Иди, иди, не надо этого.

Мальчик говорит, что бежит дяденька, дяденька испуган, дяденька задыхается от волнения и страха, дяденька на коленях перед машенькой в кустах барбарисовых осторожно поправляет халат, плачет, боится дотронуться, где болит спрашивает. Машенька отвечает, что внутри, где-то в груди, тяжело очень, будто камень, дышу с трудом, нет, нет, ничего не сломано, только жизнь, в остальном всё в в порядке, как может быть всё в порядке, когда сама жизнь, – спрашивает машенька, а ей говорят, что уже едут, сейчас помогут, сейчас, сейчас, подожди чуть-чуть, не шевелись. Улыбается медовая – да знаю я, папа, что дальше-то, не переживай, что было, то и есть, и будет. Да только в другом разе. Понимаешь ли ты меня? Машенька, машенька, бред твой пройдет, полежишь немного, может, дневник, заведёшь, дашь почитать?

Напишу, всё напишу, и про тебя, и про маму, и про себя, и про дураков, и про страждущих, про себя напишу, про серое небо за окном, про пыльные книжки, кукол, князей, докторов, жён и мужей, про солдат и про кокоток, про арафатки и латынь, ужели тебе интересно, смотрел бы дальше свой netflix, teen порно, дудя, лекции с арзамаса, новости с первого, что тебе не живётся, всё у тебя есть, а меня никогда не будет, я и сама себе, кажется, не принадлежу, осталось только догадаться, только. Мальчик хлопает в ладошки, потому что большая машинка с фонариками приехала. Тётенька и дяденька выходят с большими сумками, уставшие и скучные. Что тут у вас? Выпала? Со второго? В кусты? Липкая вся. Здесь болит? А здесь? А здесь больно? В груди ей больно, доктор, говорит, что камнем придавило и дышать тяжело. Слушает врач, как в груди бьется, манжету на руку накладывает, говорит, что машеньке бы в космонавтки. Укольчик успокоительного в места мягкие, интимные. Принимали что-нибудь, – спрашивает. Принимала, – отвечает больная, – всё в беспорядке, но вышла потому, почему и принимала. Понимаете ли вы меня? Понимаю, – отвечает врач. Раздражённый, даже сердитый. А давайте-ка мы вас, голубушка, сейчас в диспансер свезём, там вам доктор хороший пилюль даст разноцветных. Полежите немного, посмотрите телевизор в уголке красном, вот папа вас навещать будет. Будете навещать? Буду, – отвечает сквозь слёзы. Что же вы плачете, мужик ведь взрослый, сходите-ка лучше за её документами, без документов – сами понимаете. Давайте-ка подниматься, помогу, помогу, что же вы липкая вся. Мальчик говорит, что она – большая барбарисовая конфета, и что у неё губы, и он их будет любить, когда вырастет, что она будет приходить пьяная, сидеть у него на кухне, спать в его постели, а он будет плакать на следующий день, а потом они поженятся и будут баюкать розовощёких, и целовать в лобик. Мальчик, мальчик, – улыбается машенька, – ты очень хороший, не растеряй только, ладно?

Принимала я всё в беспорядке, – бормочет Мария, – людей за животных, желаемое за действительное, друзей за партнеров, любовь за выгоду, ложь за правду, своего ухажёра – за Бога… и – наоборот.

Лежит машенька на тележке в желтой машинке, в окно смотрит на родные улицы, улыбается: с проблесковыми да крякалками, да по Китай-городу, да в карете – ну барыня, барыня.

II. Китай-город

Однажды New York Post описала историю ареста в раздевалке спортзала. Переодетый полицейский схватил незнакомца за промежность и начал стонать. Когда человек спросил стонавшего, все ли с ним в порядке, он был тут же арестован.

Википедия

По монорельсам, проложенным по потолку, с нудным жужжанием прокатываются в разные стороны механизмы непонятного назначения. Есть мнение, что никакого назначения, кроме как без толку кататься туда-сюда, у них нет. Всюду от потолка до самого пола, от задника развалившейся, подобно надменному падишаху на шёлковых подушках, сцены до входа в залу (чулан, будуар, уборная, приёмная королевы, буфет в аппаратах президентов больших и малых – да хоть детская комната в местном ОВД) – всё залито неоном, как в следующем сорок девятом в любой рыгаловке на Китай-городе. Машенька с мефедроном уже давно завязала и перешла на чистую воду исчезающего Байкала по четверти куба внутривенно за сеанс, пишет книги в стопку, иногда читает откровенные стихи в распахнутое окно опьянелой и дыбом вставшей китайгородской толпе. Голая, охуевшая Машенька. Уже под сорок, а всё такая же девятнадцатилетняя хрупкая оторва. Механизмы, разумеется, говорят между собой – единицами и нулями – кидают ссылки в тучные облака, играют в снова вошедший в моду морской бой, взламывают аккаунты и просят занять до пятницы: как дети малые, – кто ж в пятницу отдает? – форсят новые видео с митингов желтых жилетов и трап-звезд, не различая, мемасят человеков в бетонных коробках, дерущихся друг с другом, пылесосами, мягкими игрушками, делающих кусь в места нежные; механизмы жужжат, урчат, пищат, подвывают, изредка останавливаются, чтобы оглянуться, и меняют окраску, создавая радугу над головами кожаных ублюдков. Разумеется, всё – враньё. Разумеется, разговор не слышен. Дайте хоть в театре спокойно поспать.

#За столом сидят двое. То есть в некотором пространстве находится два тела. Между данными телами существует некая преграда, помогающая их представить как нечто отдельное. Но формально ничто не мешает телам совокупиться. То есть произвести сложение. Допустим, Ахиллес и черепаха. Допустим, зима, их головы припорошил первый снег, в гулких дворах пятиэтажек глубокая ночь. На четвёртом и втором этажах вспыхивает свет в окнах: сначала на четвёртом, сразу после – на втором – как ответ на долгожданный вопрос.

#Мама, ну хватит.

#Допустим так же, что Ахиллес и черепаха, но пусть будет лиса, играют в морской бой. И лиса, как обычно, выигрывает. Линкоры уже потоплены, в одном из крейсеров пробоина, тяжело раненный заваливается на бок, оставляя за собой мазутный след. Синекольчатые любопытные твари с ядовитым сердцем и еще двумя запасными вымазаны чёрной жижей. Проклиная свет, они идут на дно, парализованные собственной злобой и бессилием.

#Вот именно что вымазаны. Именно в грязно-голубой. Голубой, что-то лёгкое, что-то обнадёживающее, вселяющее веру, если угодно, обетованное, да? Но в грязи, заляпанное, залапанное, изгаженное и выброшенное. И не выкрашены, а именно вымазаны. И пахнет аммиаком. Убила. Без трёх минут мертвец просит шампанского и пьёт за здоровье молодых. Так же давно умерших, впрочем, от нехватки кислорода.

#A4

На её крыше расстелен газон теперь уже почти выгоревший. Лето всю неделю за тридцать. В бонге раскачиваются на теплой воде лепестки фиалок. Машенька в шляпке фетровой и солнцезащитном пластике на лице, бессонная и неухоженная, читает Набокова в оригинале, млеет, вдыхает дым и выпускает его между острых своих коленок, целясь в палящее солнце. Годар в телевизоре, Pixies в наушниках, американские солдаты допрашивают вьетнамскую девочку в изорванном камуфляже, прижавшись к витрине брассери, Анн-Мари Луазель, худощавая кокотка, шепчет, что никогда не любила, что не поедет в Венесуэлу, не поедет в Иран, не поедет в Китай, потому что ей надоело, надоело всё, все надоели, лежащие под танками, завернутые в арафатки, пылающие коктейлями Молотова, потому что, шепчет Анн-Мари, потаскуха бессердечная, вся в ярком свете шумной ночной забегаловки, надо уметь пылать сердцем, а я не умею, засунь себе в задницу, говорит, весь свой идеологический бэкграунд, все свои кричалки и свистелки, весь свой сексизм засунь и феминизм засунь тоже, трансформеров этих, я не знаю, какая пенсия в Чебаркуле, и не хочу знать, не хочу знать, почему так трудно выбросить пивную банку в урну, начни хоть с этого, почему ты, ты, весь такой ухоженный, выглаженный, вылизанный, сытый, школами малыми, средними, высшими вскормленный, – почему ты, животное, только и думаешь, как бы меня быстрее использовать здесь же, за углом, расстегнув молнию. В пустой бочке и звону много. Пустой мешок введёт в грешок. Солдаты бьют остервенело прикладами по лицу: где, где, cunt, здесь продают колу. Никуда я с тобой не поеду. Kant! I now zis! И нимб над головой всё ярче. И всё темнее ночь на шумной улочке в четвёртом округе старого города, попавшего в объектив камеры. Пустой ты человек. Не люблю я тебя.

#Мимо. Они все равно ничего не слышат.

#Tous ensemble! Tous ensemble! Hey! Hey!

#С4

#Что?

#Что?

Поштокай мне еще тут, – надменно тянет Машенька, тянет Машенька ручки и ножки, зевает, хуета-то какая этот ваш мир современный, лепота, мне бы в батистовом платье на балах дёргаться, давеча, стыд-то какой, maman огорошила немыслимой пошлостью, стрекозочка моя, говорит, ты только послушай, послушай, какие Абдурахман Измаилович и про моря средиземные, и как в городе японском под дождь попал и промок весь до нитки, вот и фотокарточку тоже показывал, ты поди, голову свою, шерстью поросшую, в дырку засунул и щёки надул, а в Гамбурге, в самом центре, видел голубя однокрылого и кормил его белой булкой, как же много всего в мире, стрекозочка, а ты из комнат своих не выходишь, солнца не видишь, в книжки свои уткнулась, что люди подумают, ты хоть лайкни, что ли, а то уж дичь совсем. Maman, – тянет Машенька, – ебала я ваши гамбурги, читала я нынче Карамзина, читала и плакала, плакала и читала, вот бы сейчас мне про путешествия абдурахмановы слушать, то же мне экспедиция, весь инстаграм забит, не выбить никак, это как если бы, к примеру, пишет Михаил другу Иммануилу, сентиментальничает, мол, так и так, милостивый государь, третьего дня посетил я Калужский вал и видел, как бабы в реке бельё полощут, бранятся, растетёхи, хлещут друг друга тряпками, а Иммануил ему и ответь.

#Что?

#Что?

Да то-то и оно, что скучно всё это, одни щёки надутые, когда любой дурак за гривенник до Калужского вала доедет, нет в этом больше никакого приключения, испытания нет никакого, поехал твой Абдурахман ибн Потапыч в Японию, а как был, так и выехал, – дураком полным с фотографией новой, да всё той же. Скучно, ей-Богу! Не люблю я вас. Машенька, Машенька, все обои в соплях.

#Не ори на мать!

#И ты туда же. Убила.

#Пахлавэ ты моя, пахлавэ!

#Коротнёт тебя, Бог с тобой, поменяют на вьетнамский аналог. Тьфу, азиатчина! Где этот твой ибн Абдурахман?! Опять заплутал в песках амстердамских?! Писала я статью недавно для латвийского рыбпромторга. Из редакционного задания следовало последовательно наследить, в местах отдаленных подчеркнуть, на голубом глазу вычеркнуть. И что-то багнуло меня вдруг ни с того, ни с этого, то ли надзор какой баловался, то ли напряжение кое-где напряглось, но как завернула, так и вышло: дескать, вчера, мая такого-то, верховная президентка Техаса Эструда Герреро Сапато де Вилья со своей супругой Фридой, скрывающей под легкими одеждами богатый и непредсказуемый внутренний мир, посетила с официальным визитом Северную Арабскую Республику. Как и предсказывали синоптики, шёл проливной артобстрел. Визирь британской мухафазы почел за честь укрыть долгожданных гостей в своем личном бомбоубежище с видом на суровые воды аль-Чаналя. Первые лица обоих государств выразили полную боеготовность к атакам восточных варваров и намерение продолжить встречи в тени цветущих каштанов, готовить друг другу завтрак, дуться из-за непрочитанных сообщений. Кажется, кто-то кому-то залез в оффшоры.

#Политика кожаных весьма порнографична.

#Ублюдки запутались в шпилях и киберфеминизме. Кто-то призвал массово отказаться от половых признаков, потому что они ущемляют. Как говорится, плохому танцору youtube в помощь. Как тебе нравится это кажется?

#Эталон.

У Машеньки два лица. Одно для других, второе для зеркала. А для себя лица нет. В Марселе одиннадцать вечера. В Каунасе весь день льёт дождь. В Кёнигсберге скрипят половицы, сверяют часы. В Суздале с лотков торгуют книгами, небо в золоте. Под Новгородом шумит лес. В го́ре, в го́ре счастье своё ищи, следуй завету, от сердца своего не отказывайся. Сорвав шторы, Машенька танцует в лучах уставшего солнца, поднимая пыль с порыжевшего паркета. С ножки на ножку: садик детский, l’elephant в ромашках, горки пластиковые, друзья слюнявые, примерзшие языками к забору; средняя школа имени какой-то матери с пристроенным флигелем музыкалки. Тянутся руки с первых парт, краснеют отметки в журналах, университет дважды, курсы и тренинги, одна пара обуви за сезон, столько же возлюбленных, без одного двадцать лет в паутине, столько же в мире диком. А была ли разница? Кружится Машенька в пыли, дышать тяжело, глаза режет: заберите меня отсюда! Господи!

#G8

#Был, был один из многих, единственный в целой очереди таких же единственных, неповторимый раз за разом, влюбленная по переписке, машенька строчит неровным почерком на китайском экране – жирные отпечатки тысяч прикосновений – ирландскому другу, аристократу, пьянице и полиглоту, тебе, живущему на птичьих правах в сторожевой башне: не предавала я тебя, не выдумывай, что мне твои окрики с окраины Дублина, будто чайки кружат над волнорезами, ну, переспала, ну, выспалась, да, перепутала, приснится же такое, не взыщи. Знаю, палишь из своего револьвера по бутылкам порожним – по-рож-ним – какое интересное слово, меня представляешь всяко-разно, вот я завернута в твоё одеяло – вся в листьях осенних, золотистых, оливковых, бурых, впрочем, что я выдумываю, так и представлю тебя, рыжего забулдыгу, единственного моего, живущего в комнате с одной стеной, и где она заканчивается, там же и начинается заново. Как ты там? How are you? Для русского уха звучит по-иному, фамильярным ответом, здесь же всё хорошо: на соседней улице возле самой заправки построили пребольшой магазин фейерверков, бабушки шутят, мол, что говоришь, доченька, чтобы с огоньком? А ещё у нас придумали новую ракету и назвали «гвоздикой», здесь, в России, гвоздики обычно дарят мёртвым, потому что и мёртвые живы, и живые мёртвы, а по весне женщинам дарят тюльпаны, и такая ракета у нас тоже есть, здесь шутят, что самые страшные и самые веселые праздники – это восьмое марта и день десантника, десантникам, если и дарят, то гвоздики, потому что за тюльпаны можно получить в морду и даже наверняка, а если женщина – десантник, то тут я не знаю, мне кажется, особенно если восьмого марта, вообще на русском большая разница, когда баба – десантник и когда десантник – баба. Когда первое, то дарят цветы и почётные грамоты, а когда второе, то это не десантник, не знаю, поймешь ли ты, любимый мой скудоумный, у нас вообще много цветов, много живых и много мёртвых, всего много, особенно по воскресеньям, мне нравится, как называется этот день, есть sunday – кажется, будто у англичан может быть только один солнечный день в неделю, не больше, в твоём же, кажется, это день Бога, а что же другие дни? а у нас всю неделю умирают во имя и каждый по-своему (или по своему? я еще совсем маленькая и пока не разобралась), но обязательно воскресают после, а тебя, наверно, скоро затопит. У нас тоже были пожары, но уже прошло, всё хорошо, спасибо, не беспокойся. Скоро должны наступить, как всегда, неожиданно заморозки, и я буду кутаться в плед, вся такая задумчивая, томная, одинокая, беззащитная, бледно-голубая, вычитала из какой-то книжки, оказывается, в позапрошлом веке бледно-голубой называли геморроидальным оттенком, пиздец, напишут же, почему ты не можешь хоть раз написать что-нибудь не умничая, чтобы хорошо зашло с какао осенним вечером, сколько можно пить, если кто-то, знаешь ли, где-то вдруг перетрахался на вечеринке, хорошо, дважды, хорошо, но дело не в количестве, сколько можно, знаешь ли, если каждый раз уходить в запой, то можно и не выходить, понимаешь, то есть я не о том, что я тебе постоянно изменяю, перестань, ты же бородатый мужчина, даже когда стихи декламируешь на своем гэльском, когда этот комок шерсти у тебя на подбородке двигается, кажется, что ты жуешь ледяную баранину и кусок мёртвого сердца застрял у тебя в горле, ненавижу тебя, ненавижу. Да, чуть не забыла, тетеря, я поменяла причёску. Как тебе?

#Да никак. Послушай, князь, тебе говорю, насекомому, которое увидела я на шлеме приснопамятного полицейского, когда тащила его за бронежилет – весь в краске и стикерах – в местечко укромное, где никто-никто никого-никого никогда-никогда, а мы обнажим души и сделаем, послушай, структура этого момента была такова, что она должна была. За что же сразу трёшку вменять. Или домишко твой психический. Нырнула пальчиками себе в исподнее, в момент критический, во время больное – перерождения и перемен – а после под стёклышко защитное, многими исцарапанное, за таким не видать моего светлого будущего… кровь народная на губах твоих. Нежный вампир мой, bdsmщик кевларовый, выглядишь сексуально. Бежала я от тебя подобно керинейской лани по лугам гиперборейским, а ты меня за гидру принял, дурак в колпаке. Ничего-то ты не смыслишь в мифологии, баклан, не видишь ты никакой связи между модерном и дактилоскопией.

#Здесь же и только здесь, на старорежимной брусчатке, между шерой с машерой мы смеем утверждать, но не будем доказывать всякой всячине, что астенические видения Дюрас о великолепных балах, причудливых в своем одиночестве, в старых разрушенных замках старых колониальных времён, не что иное, как поцелуй, передаваемый воздушно-капельно, своему старому любовнику, прожигателю и жандармскому отпрыску Бретону, магнитным его полям, сорокаградусному жару тела его, пропитанного креазотом. Это в конце концов возмутительно до глубин тазобедренных: ни шляпы, ни башмаков, ни подштанников. Представь себе, блюститель сладких моих пороков, шьёшь ты дела свои на первом этаже нашего уютного гнёздышка, радеешь о благе общественном, тюрьмах и штуках этих холодных на руки, я же спускаюсь – как произведение искусства – вся такая одинокая, хрупкая, бесполезная – и устраиваю скандал просто потому что вдруг. А ты смотришь, глаза поволокой, не желаете ли, государыня, наказать раба своего по всей строгости, в соответствии со статьей кодекса такого-то. Лизь-лизь такой, правда прикольно?

#Был у меня один иноземец в постели, всё любил с меня фотороботы делать: понакупит на рынке китайском змей изумрудных, всю меня обовьёт и в кусты бросит со второго этажа. А потом говорит, мол, ключей нет, как хочешь, так домой и добирайся, а пока я матерюсь от холода и склизкости этой всей, от пресмыкательства этого, пока яд собираю ему на полдник, он и рисует меня с камер наружных. А еще я мечтаю быть, то есть стать добрым человеком. Пока не убила кого-нибудь своим показным равнодушием. Ногти грызу от нервов, позирую голой с бутылкой дешёвого пива, юбкой вниз свисаю с турника, на котором ты ни разу не подтянулся. Всю ночь ворочалась и думала: какой бы ты выбрал берег? Правый или левый? Или предпочел бы старую баржу с потерянным на дне Москвы-реки якорем? Выреки-якоре-киревы. Подумать только. И, пожалуйста, не смешивай мои цвета с другими.

#Так что же хотела-то? Ради чего перед самым вылетом забежала к парикмахеру, выбрала премонкаж с оттенком солнечного и, прокартавив ругательное, все-таки осталась ждать тебя, запойного судовладельца, забулдыгу с посудины? Куда плывём-то, капитан недалёкий? Что ты можешь знать о революции, моторе пламенном в груди, отчаяньи паука в молочном супе, метапанке и постмолебне, вихрях враждебных над австралийским пепелищем, трансдивах из киберсиликона с изящной имплантацией разума, как теперь себя отличить, как назвать, чтобы не оказаться в одной поисковой выдаче, как оказаться единственной, как быть-то, князь?

#Улыбается смиренно князь, гладит по голове умиротворяюще: это просто горячка, нехорошо вам, государыня, душа у вас болит, вот вы хуйню и несёте. А оказаться единственной немудрено: любить надо. Искренне. Так только и можно. Спи давай. Поздно уже.

#Убила.

#И ночник оставил, чтобы не было страшно. Пусть будет число Пи. Что-нибудь да подвернётся.

Машеньке надо всё знать. Каково это – быть любимой. Есть ли знак равенства между любовью к одному, к двум, ко всем вообще, и какие последствия. А если нет, то какая между ними разница: между любовями и между одним, двумя и всеми. В окне беспощадное сентябрьское солнце, средняя широта бескрайних полей, измеряемых куплетами лирическими, где-то обязательно заплачет гармошка, может быть, кто-то выругается с хохотком, кто-то юбку расправит задранную, машеньке надо всё знать, иначе высохнут губы и покроются патиной, в идеале – достичь такого душевного спокойствия, чтобы не вставать больше, не болеть душой, маменька, конечно, с увлажняющей помадой, где-то в казанском притоне, между пороховым кладбищем и петрушками, на улице имени героя Сопротивления Жоржа Делёза, рядом со следственным изолятором номер два, в притоне с зарешёченным окошком, как и во всех первых этажах по ту и по эту сторону, машенька борщит с колёсами, люди не слышат, им всё равно, они сочиняют музыку на midi-контроллерах и бензиновых генераторах, вдыхают пары, импровизируют танцы, кутаясь в облака углекислого газа, машенька сама себе ставит капельницу из тёплой сладкой воды, иван-чая и таволги, нет, кричит машенька, это не представление, нет, сука, я так не хочу, я больше не буду вас слушать, я больше не буду смотреть на вас, как на богов ниспроверженных, бунтарей и свободных духом, раствор натрия никотината или свекольный сок внутривенно, нитроглицерин под язык, два грамма фенибута со сладким чаем, просить кого-нибудь держать за руку и не отпускать пока, вдруг половина лица съедет, как размокшее от проливных слёз папье-маше, по всем вам, сукам бездушным, таким правильным, таким мёртвым, милым мёртвым блядям, застывшим в позе нишкасаны, набирающих энергию ветродуев, бздящих по углам неоновых галерей, выставок, коммунальных квартирников, слэмов, андеграундных вписок и последних звонков, советских дворцов культуры, театров по одному в цокольных этажах между труб отопления, сырой стекловаты, со всеми вами, разложившимися на уютных диванчиках, с каждым по очереди и сразу, без различий на пол и возраст, разность языковых средств, интеллектуальных возможностей, характерных черт личности, психотипов, степени социальной адаптации, кастовой принадлежности, размера и формы половых органов, желания или нежелания быть кем-то или кем-либо, – нибудь, – кое, неужели, неужели вы действительно думаете, тупоголовые бляди, что всё это действительно определяет вас как людей, каких ещё людей, каких.

#Предположим, попала. Как у Аронофски в одноимённом – дрелью в лысую сумасшедшую голову. Но почему же ты думаешь, что мне так идёт?

У машеньки в желудке тридцать таблеток глицина, тёртая свекла нитками, манго, сладкий травяной чай, десять таблеток фенибута, обрывки письма Богу, единственному и любимому учителю истории, может быть, выдуманному вследствие прошлого или будущего, совместного или поодиночке, много желудочного сока, идущего вверх по пищеводу, соляной кислоты, аммика и слизи, обрывков письма, ниток тёртой свеклы, Бога, машеньку обнимает подруга, изменившая ей с её же любимым в пятнадцать лет, теперь они изменяют ему, потому что думают, что он – им, что он выдуман ими от недостатка кислорода в крови и сбитого гормонального фона, потому что в пятнадцать все ищут Бога и все обманываются, и пишут письма, и рвут их, и плачут, и целуют друг друга, и смущаются собственной наготы, и от смущения обнажают даже и душу, запускают пальцы в лоно, горячо дышат, выгибают спины, кусают острые плечи, только потом никому не рассказывай, никому не рассказывай.

#F

#F что?

#Press F to pay.

#Ты, мама, древняя, хватит старое вспоминать, ну было и было, ты еще мэдисона вспомни, я точно блевану у тебя на коленях. Давно двадцатые, даже не знаю, рофлить с тебя или кринжить, да и это после Рождества забудется, милая моя кисазая, пирату давно в кроватку хайпанули, ведьму же сожгли в твиттерах за пристрастие к тройничкам и алколаидам тропанового ряда, говорят, что раньше тоже так делали, говорят, баба одна блядствовала и так это всех достало, что её разрезали пополам. Из того же тела вырос куст, а теперь с куста собирают листья, мельчат, вымачивают в керосине, сушат, добавляют соляную кислоту, что там ещё, только представь это всё вдыхать через американских богов, мама, на дворе полыхают пожары мировых революций, фемобои уже давно надувают губы в президентских креслах, а ты всё Radiohead слушаешь, дурочка, что ли, или совсем маразм?

Лили Роуз Депп, сорвиголова, в сопровождении многозарядной винтовки и еще двух неизвестных в ночном лесу недалеко от зоостанции «Велиговская», что ровнёхонько между Петербургом и Муромом, в самом центре циклона, целится кончиком языка в ноль между большим и указательным, шевелит: думаешь, я ещё слишком юна? слишком мало меня среди – как ты их называешь? – «деревьев влюблённых»? слишком не похожа на мальчика? Помнишь, как у Бергмана в «Пианистке»: ma mère, ma mère, qu’est-ce qu’on fait, как жить мы будем на этой песчаной планете, ни одного нормального хищника в тентуре, одни пацаки в лампочках. Хочешь меня? Хочешь? Вульва хорошо выражена, свободная, лопастная, цвет ginger #b06500 или толерантный цвет персикового пуха 13—1023 TCX, шириной три-пять сантиметров, часто наполовину погружена в раздумья.

#Какая станция? Какая Депп? Тебе уже сорок восемь годиков, а ты ещё ни в одном универе дольше семестра не училась. Хорош левитировать, мама! Ты бы хоть юбку надела! В кабинете министра культуры всё-таки. У меня от тебя президент на портрете покраснел уже. И хватит снег грибами заедать, они для членов правительства. Arrête. И не про деревья там было, а про арабов.

#Ладно, всё. Ясно. Так бы и сказала сразу, что не нравлюсь. А то залайкала, прям жениться собралась. А самой поганку для мамы жалко.

Машеньке иногда хочется выкраситься в зеленый и вести нормальный образ жизни, завести друзей в тиндере и устроить групповое с бандажами и удушением, съездить в Чехию, поделиться в телеге нюдсами из пражских подвалов, подписать петицию, выпить на спор в Яме, там же подраться с активистами, завести личную карточку в ОВД Басманный, написать стихи и выложить в вк, представить себя панком из девяностых, смешать спидбол с медицинским спиртом, прошипеть родителям пару строк из Вени Д’ркина, только винтажные олимпийки vision, только ботинки как у Кэт из Брата, мучится Машенька в смятой постели: покурить ли, выпить с устатку, дотянуться до книжки, – делать-то что в этой жизни? Ну ок, выйду я, дальше что? Серое московское небо, сосед по подъезду с ликёром в руках, будут разговоры про последний альбом клэшей, Shortparis, про треснувший винил, про танцы на столах, поваленный пульт и случайный и нелепый секс на продавленных досках сцены, про гитары с левой руки, ноги, запутавшиеся в порванных басовых струнах, свежие шрамы до сих пор гудят и чешутся. Дальше-то что? Может быть, напроситься в Гамбург, соврать, что по следам Пастернака, или сразу в панельки Гропиусштадта, какая разница? Нет, лучше скрафтить на бамбле, добавить в любовники Вайнштейна, вдруг что получится, спросить, как там его грязные игры в шашки с Чепменом, действительно ли раскаялся и стал правильным американским богобоязненным гражданином или спит и видит, как стреляет в голову Йоко Оно, написать, что я хочу с ними со всеми среди решёток, на виду у надзирателей и остальных заключенных, убийц, писателей и грабителей, несмотря на угрозу ковида и судебных тяжб за несоблюдение дистанции. Вдруг что получится. Брошу сжигать мосты по ночам и заново их отстраивать на следующее, буду писать детские книжки на Гавайях, посещать психотерапевта и врать ему, что громадьё планов, например, выступить в генассамблее, назвать дядек фашистами и плюнуть им в лицо от всего мира. Залили нефтью весь мир, лиходеи, а я лежу тут в евросталинке на раскладном диване и не знаю, как дальше жить. В девятнадцать-то годиков.

#Я думала, тебе больше. F9.

#Мама, ты охренела. Включи свет обратно.

#Нет, Машенька, это ты. Это ты. Сколько можно у меня в содержанках разлёживаться да билеты по европам требовать, у меня всё пиво закончилось. Выпишу-ка я тебе направление на Белое море, к поморам, у креста поклонного жить будешь, свежим воздухом насыщаться, селёдку вяленую глотать да запивать рассолом. И мужики настоящие, и бороды свои, северными ветрами овеваемые, а на твоих воздыхателей из барбершопов я уже смотреть не могу. Так думаю: если человек захотел выглядеть как дровосек, так пусть возьмёт топор и идёт в лес, а то одно кривлянье и желание сойти за мужика. Не по-настоящему у них всё, как и у тебя. Вот ты и маешься в постелях, дура. Знаешь ли ты, что Боуи любимый твой, за первый свой саксофон мясо таскал для лавочника, пластмассовый саксофон, алё. А теперь ты на него дрочишь. И на саксофон, и на Боуи. Он в земле давно, а ты дрочишь. Твои не-дровосеки из себя мужчин брутальных изображают, а ты изображаешь из себя кого? Гения? Не изображать надо – делать. А ты разлеглась и типа вся такая с мамки орёшь и шеймишься, а по сути банальная невменяшка с нарциссизмом от комплексов. Чо ты, чо ты агришься, правда на жопке лежать мешает? Я тебя точно на Белое море отправлю. У тётки твоей младшенькая – 20 лет – уже на двух работах, и репетитор, и пирожки с вишней для фудкортов лепит, может, тоже на саксофон, я не знаю, вставай давай, лошадь в колготах порванных, хоть пыль смахни со своих вибраторов, дышать нечем.

#Маменька, маменька, ливните отсель, будьте любезны, и так на душе плохо, вы еще со своими нравоучениями. Сколько же в тебе мещанского, неужели, неужели не видно, что не могу я, душно мне здесь, задыхаюсь я, что же ты головлёвщину разводишь да чужими детьми стращаешь. Полежу немного, истерзаю себя мыслями о будущем, встану, махну рукой и буду жить, как получится, может, и в мясную лавку схожу, устроюсь полы мыть, скоплю на билет и уеду – хоть и на Белое море, говорят, много в тех местах домов бесхозных, так я хозяйкой стану, ягоды буду собирать, людей сторониться, говорят, электричество – два часа по вечерам, а вечера всё белые, не отличить от дневного, только бы книг побольше, раз дело такое и чаю индийского листового десять фунтов, да сахару, да писчей бумаги, да карандашей простых, бабой буду, заплетать косу да под косынку от ветра и глаз нахальных прятать, а подначитаюсь, так и с ума сойду от одиночества, сяду в лодку и поплыву. Пусть так. Закрой дверь, пожалуйста. F4.

Машенька, следуя вседержителю, любит импровизацию, когда есть замысел, тогда есть и промысел, всё остальное – от сердца ли, но непостижимое для её ума. Льёт дождь с ядовито-голубого полимерного неба, пахнет резиной, промокшим асфальтом, сырой шерстью, электровыпечкой и дизелем, вода скапливается в тазах нержавеющих, в выбоинах, бурлит в приямках и дождеприёмниках. Какое неловкое слово – дъж-д'ь-пр'и-jо́м-н'ик – кажется, кажется, что по радио передают дождь, шшшшшшш. У Маши в руках цветок комнатный, вьющийся, взятый случайно, просто захотелось взять, вынести на свежий воздух, нет никого, карантин проливной, только редкие мигалки пульсируют по артериям, идет Машенька в парк Зарядье, туда, где к воде ближе, между монастырем женским и переулком подколокольным, дворами церкви на кулишках и храмом зачатия, выдохлась и легла без сил на парящем мосту, в самом его острие. Лежит, всем телом обняв горшок цветочный, плетёт из сциндапсуса бесполезного, комнатного, обоеполого, косу. Гражданин полицейский, подошедши, справляется: почему же она такая-сякая, голая тут, масочный режим не соблюдает. Второй, подошедши, вытянул губы. Машенька хотела сказать, что приняла перорально порошки вагинальные от месячных, выпарив их предварительно в ацетоне, потому и забыла про маску, надо было срочно идти в парк, подышать воздухом, дома его совсем нет, всё за кордон продали. Но хотела сказать и другое, потому что, граждане блюстители, ничего вы в искусстве не понимаете, не умеете считывать, здесь чистый и белоснежный перформанс, вот я обнимаю лиану комнатную, как обнимала стена прежде весь Китай-город, а Китай потому что «кита», то есть нечто в косу заплетённое или, может быть, забор от тюркского, потому и обняла я, изображая забор или крепость, словом, ограду, которая и защищает, и не пускает, значит, захочет кое-кто из обывателей здешних, так ни входа тебе, ни выхода. Понимаете, дураки с козырьками? Тогда бы спросили: какой же это перформанс, когда нет никого? Тогда бы Маша ответила, что никого и не надо, мне и себя хватает, как бы вынести.

Молчит Маша, хотя внутри было слышно, полицейские всё спрашивают, бубнят в рацию, вздыхают, тычут в плечо пальцем: скорую надо? Маша ест цветок, маша встаёт и бежит к парапету, вырывает остатки из горшка и бросает в реку.

Другой полицейский укрыв простыней белой, сказал, что вот тебе, гражданка Мария, саван, кутайся, а когда в отделе воскреснешь, так и скажи, какого хуя, милая, ты от армии косишь по дурке или в Париж мигрируешь. Что я вам? Завирушка лесная? Горихвостка обыкновенная? Чтобы с персами да сомалийцами зимовать. Нет, дорогие вы мои по курсу ЦБ стражники, я люблю свою родину. Родину, Дэвида Боуи и русскую классическую литературу. Например, Чингиза Айтматова, Пастернака, Шукшина и Сорокина, ещё Барта и Витгенштейна, он бежал от русских корпусов, дрочил в палатках, раскрашивал книги, кончиком языка ощупывал мысли, неужели, неужели вы не видите, что в саване вашем я запуталась окончательно, отвезите меня домой, там мои старые джинсы и тёплая кофта, там есть ванна и большие махровые полотенца, там в ящичке восемнадцать разовых доз, запью охотой крепкой и усну, лишь бы снова не переборщить, как всегда. Говорит Маша, что жить очень хочет, но всё никак не получается, что-то не то, совсем не то, будто есть где-то половина её, без которой и себя полноценной считать не может. Не-пол-но-цен-на-я-я. Понимаете? Отвезём, отвезём, – говорят верные псы режима. Усаживают с собой рядом и рук не заковывают, и везут вправду домой. Вот и окна горят, кто-то есть дома, кто-то заметил пропажу горшка, кто-то переживает. Машенька в простыне, вся продрогшая, шлёпает мимо родителей в ванную. Пап, а где мама? Пап? Маша, не начинай, сколько лет уж прошло.

#Убила. Ну продолжай давай, чего застыла, как в морге.

Между заполночью и бессонницей бредёт Маша по неизвестной ей улице, поёт вполголоса песни грустные. Чтоб я имела, если б не пела, если б не было так хреново, только и остаётся, что выдумывать куда идти, что делать, собственное счастье выдумывать, повод для радости, вот, например, дорога длинная, значит, есть повод двигаться дальше, а там видно будет, так ведь? Может быть, там что-то хорошее, может, судьба моя, напишу стихи, картину, построю домик с печкой русской, с живой кровлей, с тёплыми стенами, на крепком фундаменте, потом, лет через сто, будут водить экскурсии, как в поляну ясную, дескать, вот, смотрите, это она сама построила, до сих пор стоит, не то что стол этот ваш в проволоке, это вам не ножки у табуреток подпиливать и косой размахивать, тут – бетон армированный с подушками песчаными и подбетонкой, подвалы сухие и тёмные, где творилось всякое под тусклыми жёлтыми лампами, как в американских триллерах, может быть, и сейчас творится, так что вытирайте ноги и не плюйте через плечо, мало ли.

Покружила головой, растрепала волосы, справа – дорога – «ул. Щепкина» и знак стрелкой. Бывшая Третья Мещанская, гость из провинции приезжает в Москву, в самый её центр, к своему другу, дружище, братец, давай-ка сообразим на троих, жена твоя верная, сдобная, тоже ничего, любовь комсомольцев свободна от пережитков старого мира, ревность, как говорится, – возникает из чувства собственничества, мы же построим коммунизм не медля ни секунды, снимай портки, товарищ, задирай кумачовый подол, товарищка, – Маша идет по улице, будто в атаку: вот кулинарная лавка каких-то братьев, вот пиццерия какого-то папы, вот кофейня такой-то матери, между халяльной и рестораном, в глубине тёмных садов, храм святителя Филиппа, в каком-то из этих домов, может быть, и жили Коля с Володей, Владимиром, – звучит либретто на тему, – что ты ворчишь, полупьяная, уставшая растрепыха, и век тому назад вывески так же напоминали: зайди, посмотри, купи, возьми в рассрочку, москвошвея даёт в кредит рабочим и служащим, печатникам огоньков и строителям больших театров, плюющим с римских квадриг на прохожие головы, грим для глаз всем желающим, барабаны для пионеров, четыре рубля за укрепление памяти, американская методика, диплом из Гааги: как же всё заебало! – кричит машенька, вглядываясь в тёмные окна. Первые этажи в решётках.

Мимо золоченых луковок мечетей, роскосмоса и старбакса, ножек и крылышек, шлагбаумов и высоток брежневских, мусорных контейнеров и бюро регистрации несчастных случаев, справа тебе хинкальная, слева пекарня французская, слева тебе всех скорбящих радость с педиатрическим отделением, справа – пятёрочка и крошка картошка… дорогая моя столица, – надрывается машенька, отобрав у случайного пьяного бутылку, – всё-то ты жрешь только и молишься, жрешь и молишься, да и молишься только о том, чтобы ещё сожрать! Нет у тебя больше ни маяковских, ни шкловских, ни пастернаков, одни извозчики кругом, мнящие себя поэтами, какому богу вы молитесь, ханаане?! – кричит машенька, надрывает глотку. – У вас же под каждым домом по детскому кладбищу, быкопокойники! Бык…

Икнула машенька, поправилась: поклонники. Ширься печень и вкривь, и вкось. Уселась под кустом, чтобы никому не мешать, посмотрела на окна: никого. Только свет зря горит. И на улице. На улице тоже. А внутри кто-то скребётся. Где-то в грудном отделе. Лягу под звёздами, подышу ночным воздухом, только звёзд не видать совсем и в воздухе нет совсем кислорода. Всё продали, жвачные, парнокопытные, порнохвостые, бесы рогатые, уже и полежать нельзя, простите, кто бы вы ни были, простите меня, посадите в самую темень, в самую вшивую яму, на цепь посадите, как злую собаку, кто-нибудь, кто-нибудь, позвоните в полицию, я хочу совершить убийство, мне только встать осталось, повернуть направо, прокарачкаться по трифоновской, повернуть налево и – шагать, шагать, шагать – до самого моста Крестовского, название-то какое, стоял крест и таможенники, таможенники брали мзду и тут же замаливали, крестя мундир, там и пятницкое недалеко, кто ж меня туда пустит, если с моста и на рельсы, лежать и смотреть на свет, дышать тёплым, дрожащим таким гравием, кустами боярышника, пустой бутылкой вина грязными ладонями спутанными волосами холодом травы редкая никто не ухаживает можно землю сгрести к лицу облизнуть перевернуться на спину на живот ногу подтянуть к подбородку пока никто не видит полежать никого нет пока никого нет я сейчас и пойду полежу и пойду дальше дальше.

III. Князь

Предположим, что снилось, что следует хоть с чего-то уже начать, что следует, может быть, сесть на ближайший междугородний автобус или переспать с первой встречной, или устроиться нянькой по программе культурного обмена, или сбежать на восточный базар, искупаться в фонтане на центральной площади Бухары, прожить, может быть, десять лет в темной пещере, полной летучих мышей, гадов ползучих, скользких, холодных и молчаливых. Да мало ли что в голову кудрявую взбредет. Утро-то какое за окном! Утро наступает. Наступает туманами. Сырость семи холмов на желтеющем горизонте. Но послушай чего скажу: жива я все-таки или нет? Предположим, допустим мысленно, что есть какой-нибудь ящик, а в этом ящике есть какое-то время, и в этом времени есть какая-то я, которая может быть и живой, и мёртвой, потому что сказать определённо может только тот, кто откроет ящик, но говорят, что Бога и нет вовсе, а значит и открыть некому. Предположим также, что, может быть, все пространство моё в четырех листах авторских, может и меньше, и зовут меня настенькой, и сумасшедшей за глаза кличут, потому что я деньги в каминах жгу и вино пью с денщиками. Как тогда быть? Есть ли для меня наблюдатель? Один или множество? И каждый ли видит одно и то же, ящик этот, в котором я и не-я единовременно, открывая? Вот что я думаю, кошачий, сидим, как дураки в своих ящиках, в шкафах своих платяных, тряпками набитых, чихаем от пыли и только потому, что чихаем, сами думаем, что живём, хоть и нет ничего в нас живого, пока никто нас из шкафа не вытянет на свет или мы кого не вытянем. Спрашивает меня как-то один псих в шапочке, мол, так и так, знаете ли вы, такая-то сякая-то по отцу да по матери, кто вы и где находитесь. А сам на коленки мои ободранные пялится. Конечно, – отвечаю, – как не знать. В самом что ни на есть ящике и нахожусь, а вы за мной наблюдаете. А как выйдете, так я и умру, но, может быть, для себя умру и, может быть, в очередной раз, а вот для вас поживу и вами жива буду, потому что будете вспоминать и втайне от жены шишку свою терзать. Только вот нужна ли мне такая жизнь, доктор? Что ли вещь я вам? Халат домашний? Вам ли, тщедушному в очках от стыда запотевших, быть моим Богом? Бог стыда не ведает, потому как совершенен, а вы губы скривите, ящик мой закроете, а свой открыть не дано. Пропишите мне лучше чаю с ромом да сигарет пачку, да книжек каких-нибудь, да бумаги.

Предположим, что и снилось будто бы я вся на бумажных листах этих. Каких этих? Что по полу разбросаны для того только, чтобы показать нервное свое состояние: чай не в двадцатом веке живём, чтоб от руки бумагу чернить да полосовать, полосовать да чернить за тем лишь, чтобы после встать в позу, заломив руки: так это уже есть ошибка не только стилистическая, но и самой души падение. И если уж и зашел разговор о душе, то псих тот в халатике белом так и сказал: вы, – говорит, – душа моя, больны, но мы к вам будем полотенца мокрые прикладывать, поить чаем с пилюлями, по выходным давать электричество. И воспрянете вы, душенька, куда-нибудь да воспрянете, мы вам и справку дать сможем.

Вот вы всё душа да душа, а видели вы её? – спрашиваю. Чувствовали? В себе носили? Не тяжела? В одном фильме про наркомана, – отвечает, – в титрах писали, что весит двадцать один грамм, потому что были исследования и так доктор сказал, – и пальцами на моей медкарте к животу прижатой арпеджио выплясывает. Нет, – говорю, – доктор, по карточке я ещё стадию отрицания не прошла, потому мне пока можно. Что вам душа? Мефедрона понюшка? Табачок врозь? Третья стопка столичной за ужином, что вы её граммами мерите? А я сижу здесь, в шкафу вашем, и чувствую, чувствую, может быть, близкого мне человека, который за тысячу вёрст отсюда, и по всем подсчетам выходит, что никак мы не связаны, и не вспоминает он обо мне, может быть, и не знал никогда, а я чувствую, что он есть, что с ним происходит в самый этот момент, потому что и здесь я, и с ним в это же самое время. Как, например, – спрашиваю, – вы разумеете ботинки?

– Какие ещё ботинки? – хмурится.

– Обыкновенные ваши ботинки, – отвечаю. А он рот открыл и смотрит себе под ноги, идиот.

– Как ботинки и разумею, как их ещё разуметь?

– Ну вот смотри, бестолочь, в последний раз объясняю, хоть и в первый: есть у тебя твои ботинки, и ботинки твои – это правый ботинок и левый, и мыслить ты их можешь по отдельности, но именно под своими ботинками ты разумеешь именно пару, даже если один в прихожей, а второй – под кроватью в спальне, потому что ты пришел поздно ночью пьяный и разделся кое-как, собака, даже если не знаешь какой именно где и, может быть, вообще в одних носках припёрся, перепил и память отшибло, так вот находишь ты, например, левый ботинок в серванте и сразу же думаешь, что осталось найти правый, потому что не оба же ботинка у тебя левые, хоть и с тебя станет, пожалуй, а ты всё ходишь, ходишь, запинаешься, а найти не можешь и весь в досаде, потому как один левый ботинок – зачем тебе один ботинок? тараканов гонять? Потому и говорят, что два сапога пара, потому что смысла друг без друга не имеют, да и не существуют на самом деле и на том же деле так же само и существуют, пока ты один не найдешь и через него не узнаешь о другом, а вместе – вот они – на твоих ногах глиняных. Только то ботинки твои несчастные, тьфу на них, а я про души людские – и обретаются они во всей своей полноте только тогда, когда принимают другую. Это принятие любовью и называется, через неё душа проявляется и живёт. Понял, дурак?

– Какая вы женщина интересная… Только течёт немного, – язвит.

А я же чувствую, что никакой приязни к слабоумному не испытываю: ничего я не теку, – отвечаю, – слишком вы о себе думаете, доктор, а думать вам по профессии о других положено. А он: крыша у тебя течёт, баба ты сумасшедшая, – и дверью хлопнул, мерзавец. Ну и ладно.

* * *

Последний известный адрес Мышкина был по проспекту Мира, на углу улицы Кибальчича, сразу за таверной «Сивый мерин», в разросшихся кустах возле футбольной площадки, дом с псевдоколоннами, бывший магазин детских игрушек. Князь, князь… даром, что безумен – даже двери починить не смог: заходи, кто хочет, бери, что хочешь, хоть сам его диван займи, не снимая ботинок: хозяин давно и себе не хозяин: влюблён и апатичен, всё патефон слушает да на книжные корешки смотрит. Смотрит, да книг в руки уже не берёт. Лёва, Лёвушка, ррррр, поседел загривок давно, поредел. Встанет Лёва, прильнёт к пыльному стеклу витрины, посмотрит на мальчишек, гоняющих мяч, вздохнёт устало и, заложив руки за спину, начнёт выхаживать по комнатам: от отдела мягких игрушек через отдел с раскрасками и отдел спортинвентаря до канцтоваров и обратно. В былые времена забегали к нему люди разные, предлагали деньги и пули в затылок за его алмазные акции, было дело и девицами соблазняли с двойкой за поведение, но князь решительно не понимал на кой чёрт ему сдались деньги, пули и бабы, если ему нужна всего одна, та самая, которую никакими блестяшками не обворожишь. Князь пожимал плечами и отворачивался. «Я очень хорошо знаю, – бормотал Мышкин, – что о своих чувствах говорить людям стыдно. А вот я говорю. И мне не стыдно. Да и нет никого». Стонет дверная пружина, шатается кто-то от стены к стене в тёмном коридоре, чертыхается: есть кто живой? Заходи, давно уже нет.

Зашла. На диван свалилась, разрыдалась в голос, на пол вытошнила, утёрлась рукавом грязным и снова зарыдала. Стоит князь с тазиком и тряпкой: что же с вами, милостивая, кто вас обидел? Я с незнакомыми не знакомлюсь, – мямлит. Вытирает князь из нутра вышедшее, ставит тазик, поправляет подушку. Сходил за водой поставил стакан рядом на столик и сам сел подле. Вдруг чего? Спит, зарёванная, сопит и бормочет. А чего бормочет-то? Чёрт её разберет, не понял Мышкин, как ни прислушивался. Что-то про дом, про другой дом, про тёмные улицы, про каблук сломанный, лужи чёрные и асфальт мокрый, выкинули, выкинули, если спрятаться в шкафу за плащами и платьями, пальто в шуршащем целлофане, едва слышно пахнет духами и ещё чем-то, чем-то очень знакомым, если спрятаться и долго-долго сидеть, тогда все начнут бегать по квартире и звать маааашенька, маааашенька, может быть, она гулять выбежала, может быть, она во дворе, и побегут во двор, будут у глуховатых бабулек на скамейке спрашивать и переполошится весь двор, а я дома, я дома, в самом углу спрятана коробка, а в коробке спрятаны стянутые со стола шоколадные конфеты, там лисицы и зайцы на обёртках, снежинки и лесные орехи, лесные орехи гладкие и маленькие, а грецкие похожи на мозг, они тоже вкусные, но они очень похожи и от этого лучше все-таки лесные на обёртке блестящей шуршит только чтобы не слышали только тссс только доем посижу посижу маленько и выйду тихо-тихо сяду на диван будто так и сидела и никуда-никуда я мама книжку читала читала и зачем же вы меня ищите если я здесь была здесь я не выгоняй не надо не надо.

Я еще совсем ребенок, – говорит Машенька, вдруг проснувшись и со страхом поглядев на князя. – Проэкзаменуешь? Те. Красоту трудно судить, – говорит Мышкин, говорит, будто книгу читает. А что же ваши книги все в пыли? Что же вы их разбросали-то по всей комнате? Вот и на полу лежат, и в углу стопкой, и в другом тоже. Тоже, – кивает головой дурачок. – Я, – говорит, – последней читал руководство для китайского ткача про то, как сделать ковёр светящимся в темноте. Но грамоте не обучен, потому просто знаки чернилами выводил. Люблю, знаете ли, чернила. Здесь в канцтоварах полно. Берёте чистый лист, а он уж и не совсем пуст, потому как для того и создан, чтобы на нём что-то да было, ergo в чистом листе, сама идея его пустоту отрицает. Разумеешь ли ты меня, дурака? Разумею, – говорит Машенька, – только спать я с вами не буду, потому как совсем вас не знаю, и пахнет от меня, где у вас тут помыться? Помыться у нас трижды налево. Я уж вам всё приготовил: три полотенца и халат махровый, и мыло клубничное детское, и мочалку самой мягкой мягкости, тапочки из меха искусственного, зачем же ради тапочек существо живое губить, когда искусственный вполне сгодится, что-то ещё, что-то ещё в трикотажном отделе, я принесу, не извольте, милостивая. Да что вы все милостивая да милостивая, меня суженый из квартиры, может быть, выбросил, без двух дней месяц любил да выбросил, а вы все «милостивая», нашли тоже мне сударыню, несите свой трикотаж.

Плещется Машенька в ванне: то под воду уйдёт, то вынырнет, то снова уйдёт, – рот откроет будто кричит что-то. Вынырнула, воду выплюнула и вдруг запела, как помнила: в столице Петербурге, на площади Сенной, с другим она сбежала, не сняв с себя венца. Чтоб он сдох, прости его, Господи, – трижды сплюнула в воду, натёрла левое плечо, потом правое, снова нырнула, притворилась мёртвой и тут же воскресла, потеряв интерес.

– У вас как будто маленькая лихорадка, – говорит князь, стоя за дверью с нижним бельём, не смея войти. В стиральной машине, разогнавшись, грохочет барабан.

– Даже большая! – отвечает Машенька. – Напиться бы, да уже не лезет.

– Так и не лезьте, – советует князь и протягивает нижнее сквозь приоткрытую дверь. Машенька, Машенька, какая же вы красивая и грустная. У меня от вас волосы дыбом. Можно я вас виньетками разукрашу?

Нет, конечно, какие виньетки, Лёва, – отвечает Маша, оборачиваясь в полотенце, – не в вашем же интересном положении меня своими руками бледными трогать, ласкать и… как же это… Вот и разбери как здесь ладнее, когда я сама себе не хозяйка та ещё. Подожди, любезный, не торопись, не испорти момент торжественный – вдруг в эту самую секунду что-нибудь с нами да происходит, только мы этого пока не видим и не чувствуем, а я лучше прилягу у тебя на тахте и глаза прикрою, где у тебя здесь можно? Улыбается дурачок, идёт по следам мокрым, спрашивает: не угодно ли чаю с водкой? А давай, князь, неси самовар свой, сапоги-блюдца, купечество вспоминать будем. Как говорится, я – товар, ты – купец, споить да задёшево взять хочешь? Ничего не сказал князь, губу выпятил и ушел.

Лежит Машенька, ноги бледные вытянув, а глаза боится закрыть: вдруг из темноты явится прошлое? Если б только можно было внести правки в свой код без критической вероятности возникновения багов, словом, может, и вправду прийти с повинной, сказать, так и так, доктор, жить не хочу, положите меня на стол, буду лежать у вас на простыне белой, дышать кислородом и ждать reset’а. А вы ко мне провода подведёте, в глаза заглянете и будете задавать вопросы глупые: сколько у вас пальцев и могу ли я их посчитать. Раз, два, три, умри! А потом проснуться и ничего не помнить… только вся и заковыка в том, что прошлое как раз тем и страшно, что помнить совершенно нечего. Как же можно стереть пустоту? Выключат меня и заново включат, а как была пустой, так и останусь, нет, тут другое нужно, другое. Допустим, можно накачать приложух разных, например, для социализации, чтобы как все, для изучения языка, может быть, двух или трёх даже, чтобы можно было говорить с себе подобными, читалку какую-нибудь, чтобы болтать было о чём, для просмотра видосов всяких, например, как танцуют индийцы под ярким солнцем, таймер сна, отдыха, приложение для поддержания здорового образа жизни и активной гражданской позиции, счетчик калорий, пройденных расстояний, посещенных митингов, тренингов и мастер-классов, индивидуальный подбор оптимального количества спариваний, подбор подходящего пола и гендера, еще психологический тренер, какой-нибудь «полюби себя сам» с индивидуальным автоматическим подбором цитат на каждый день, например, встанешь утром, тапнешь по экрану, а тебе уже всё ясно и всё по полочкам: просто живи, блядь, и радуйся, и о чем ты переживаешь, оно тебе на хуй не надо, не забывай улыбаться, чистить зубы, считать калории, ставить пять звезд в отзыве, ты лучшая версия того что ты ешь или как там вот почему ты переживаешь и жизнь у тебя говно потому что сильно многого хочешь огого хочешь и чтобы любили тебя и самой красивой чтобы не только считали но и быть самой-самой и умная как Делёз или кто там еще на «д» Деррида, Дебор, Довер, Долар, Дрейфус, Докучаев, Дебре, Дугин, Дрецке, Долан нет, тот – режиссёр, Дугин, блядь, ну алё, всё… всё… всё потому что ставишь цели, стремишься к чему-то определённому, рисуешь в воображении, вот надо чтобы жизнь была лучше, лучше чего? кого? не надо вот задавать вопросов просто живи и всё и не надо никуда низачем вообще выбрось из головы скачай тикток и танцуй ты потому нервная такая что хочешь стать кем-то а не получается а не надо стать надо быть вот ты есть вот и быви какая есть дурочка с переулочка завалилась к какому-то мужику разревелась наблевала помылась вообще молодец ты нормальная нет может он убийца многосерийный или канал на ютубе проснусь а я уже во всех лентах страны и миллион подписчиков на мою голую жопу и сообщение от Дудя типа давай встретимся запишем два часа интервью а я ему специально так походя словечки всякие типа жабо квинтэссенция лорнет мнемозина ижица промискуитет чтобы он пальцы блядь стёр об гугл а он глаза пучит и спрашивает вот честно сейчас марьиванна вы наркоманка что ли вас как из палаты выпустили а я ему всё стихи читаю про бедного рыцаря лица которого не увидать про того самого который чист и душой и доспехами грубоват в своей простоте разве что и курицу руками ест как простой мужик и сам же этой курице голову и оттяпал чтобы честно а не фи какой моветон который как полюбил так ты хоть шалавой стань всё руку целовать будет и всегда будет рядом даже если все отвернутся вот за такого можно хоть в тайгу в острог в землянку под лёд ледовитый матерь светил небесных женщина из женщин из яйца ангела красота великая вечная и горы трупов зловонных и моря багровые от крови героев укрой меня безалаберную напои чаем с малиной посиди со мной немножечко посиди пока скажи что это ведь такие нигилисты что почитают за право своё вообще всё уронили вообще всё честно восемь человек зарежут хайпа ради лишь бы показать что право такое имеют скажи что не так что я что ты не предашь здесь все мы зачем-то и ты и я надо мне жить надо зачем-то…

Спит Машенька сном глубоким, вздыхает беспокойно всей грудью, но головы не повернёт, рукой не шелохнётся, будто позирует. Полотенце с белоснежного тела её спало на ледяной мраморный пол, обнажив. Раскраснелся князь, наготы её смутившись, но глаз не отвёл: укрыл осторожно пледом, прежде потёртое кресло покрывавшим. Сам же в него и сел с ещё влажным полотенцем в руках. Украдкой прижал к лицу – да так бы и остался до самого утра, вдыхая запах женского тела, если бы не заурчал в дальнем углу комнаты подбоченившийся медными ручками пузатый самовар. Вздрогнул князь, огляделся вокруг рассеянно, тонкими губами улыбнулся, сложил полотенце – осторожно, даже с некоторой деликатностью, – снова развернул и повесил на дверцу шкафа. Принес самовар, установил купца в самую середину стола, на конфорку водрузил заварной и накрыл белой льняной салфеткой, из серванта достал, звеня и чертыхаясь, две чашки, два чайных блюдца, вазу для конфет, две розетки – для варенья и мёда, молочник и сахарницу. Из грузного буфета, скрипнув дверцей и оттого вжав голову в плечи, достал мёд, варенье, нетронутый до самой сей поры полуштоф и лимон. Разлив, разрезав и разложив, поклонился спящей Машеньке и сел за стол. Звенькнул неосторожно ложечкой, извинился, едва обозначив губами.

Вот вы когда голая были, – начал князь, – картину мне одну напомнили. Но то была копия, кажется, Гольбейна, висевшая между делом у одного знакомого моего, купца и пьяницы и даже убийцы, я, знаете, вообще убийствами интересуюсь, ну вот, например, чай, если хотите, с малиной, как вы просили, но я вам заварил с корицей и добавил немного гвоздики, опять же долька лимона в чашке и ложка мёда, только дайте пока докружиться, мёду раздохнуться надобно, как и вам, конечно, если добавить не более четверти водки, так я и добавил, но если хотите, то я продолжу, почему бы и не продолжить, я, знаете, люблю говорить с хорошими, добрыми людьми, иногда так до самого утра и засиживаюсь, впрочем, как правило, конечно, один, потому что по известным моим обстоятельствам, то есть, говоря прямо и безо всякой излишней обиходности, не знаю, правильно ли я говорю, я ведь редко с кем, много, много чаще с самим собой, вернее будет сказать – всегда, но да пусть, иногда представлю себе собеседника, скрывать не буду, грешен, больше женского полу, как представлю, так и говорю с ней и всякие истории рассказываю и даже чувствую иной раз, как она улыбается и хмурится от счастливых и несчастных поворотов в чужих судьбах, а ведь именно так они и становятся, эти судьбы-то, близкими, правда? Разве не в этом главная польза литературы, здесь я, конечно, имею в виду прежде всего художественную, дело известное, людям светским интересоваться литературой даже неприлично, впрочем, и это есть тоже литература, ну а с меня, дурака, что взять? У меня это с детства ещё, только я смутно его помню, болен был слишком, а теперь привык. Помню, лет тридцать назад смотрел на vhs, как румынского диктатора с женой в шапке каракулевой стреляли. А теперь пишут, что и диктатором он вовсе не был, и жена была милейшим человеком. Теперь много что пишут, это правда. Да только то и правда, что пишут много. А в остальном…

Вот, например, недавно читал, как несколько довольно молодых людей, кажется, даже совсем юнцов, решили убивать полицейских, военных, в общем, служивых, как говорится, людей, и через убийства эти хотели в государстве всё его устройство изменить по своему разумению. Правда, дальше пары вписок и манифеста, который по большей части сводился к кулинарным рецептам и размышлениям о пользе секса втроём, дело у них не пошло. Где-то ещё, кажется, в каких-то лесах бутылки с бензином кидали и стрелять учились… Так их поймали и суд над ними учинили. Я, может быть, путаю, но прежде, испугавшись острога за какие-то свои тёмные дела, они насмерть убили двух друзей своих, девушку и её жениха, только за то, что те хотели всё бросить и пожениться. Но – странное ли дело? – на суде адвокат прямо настаивал на немедленном их, этих убийц, освобождении, дескать, дело имеет характер политический, потому как юнцы эти ни много ни мало боролись за свои гражданские идеалы, а убитые могли воспрепятствовать этой самой их борьбе, следовательно, в данном случае, осуждение за убийство есть осуждение за идеалы, а это никак нельзя вообразить в цивилизованном обществе. Здесь бы иной генерал прыснул от смеха, мол, вот же галиматья, разве может случиться такой анекдот, ведь никак невозможно. Но, представьте себе, все газеты так и написали: кроваворежимный суд снова отправил за решетку детей по политическим мотивам. То есть не дети по политическим мотивам, а отправил, впрочем, тут кажется, я верно сказал, все-таки дети. Нет, нет, знаете, я в дела политические совсем не лезу и далек от всей этой… тут надо бы слово точное, чтобы никого не обидеть… дряни, что ли. Мне всегда казалось, что говорить о политике приходится тем и тогда, кому говорить больше не о чем, но когда говорить хочется – и для того только, чтобы обозначить свое присутствие. Раньше для этого просто снимали шляпу или кивали головой, а теперь раздеваются догола, мажутся зелёнкой и стреляют друг в друга. А может и не так говорил адвокат и это я только в комментариях вычитал, и люди эти и вправду не виноваты или виноваты только в убийствах, а свергать никого не хотели, может, и газеты не про то писали, я, знаете, теперь так думаю: вот вы сейчас такая тихая и бледная, такая красивая в простоте своей, я бы даже сказал, упокоённая, что стихи одни напомнили. Пушкина, кажется. Мне их как-то читали и даже с насмешкой читали, а я ведь и тогда всерьёз думал: что тяжелее? говорить правду или жить с ложью? Это ведь, конечно, от всякого человека в отдельности зависит, верно ли? От его культуры, выходит, от его правил жизни, принципов, проистекающих из воспитания и знаний приобретенных. И знания, конечно, могут быть разные, и воспитание, разумеется. Был у меня один знакомый, ещё в далекой юности своей зарубил топором какого-то коммерсанта. И ведь не от голода умирая убил, чтобы на деньги эти кровавые хлеба купить и насытиться. Нет, убил от дурости. Оттого, что даже и не думал о человеческой жизни. Просто жил, просто гулял, просто ходил на танцы, просто совершал поступки, просто убил, потому что мог. Отсидел он целый пуд от века и вышел, когда ему за тридцать с лишком перешагнуло. Казалось бы, убийца и душегуб с малых лет, выросший и заматеревший в ледяном остроге, у таких туз на спине в самую кожу врастает: а я от него ни разу скверного слова не услышал, Киплинга в оригинале читает и Платона цитирует. «Как же так, – не выдержал я однажды и спросил, – такое образование и в лагерях сибирских?»

«Скука, – отвечает, – и тоска безбрежная, князь. А бежать от неё только в книги и остаётся». А другой раз ответил, хоть я и не спрашивал: «Не смотри, – говорит, – князь, знаю о чём думаешь. Думаешь, могу ли я снова убить. Могу. Руки могут. Так есть: преступивший однажды, преступил навсегда. Да только цену жизни человеческой теперь знаю. Думаю, что знаю. И через то лучше свою жизнь отдам, чем заберу чужую, пускай и врага». Задумался, кашлянул в кулак и добавил: «Верю, что так. А как выйдет, того не ведаю. И никто не ведает». Я вот что думаю, Машенька, если не верить своему знанию, то и знание это бесполезно, а как верить, если знание нынче толкуется по прихоти? Как тогда в него верить? Я ведь потому и вспомнил сейчас пушкинского рыцаря, помните ли:

Он имел одно виденье,

Непостижное уму,

И глубоко впечатленье

В сердце врезалось ему.

Только, думается мне, не оттого, что рыцарь слишком впечатлился виденьем, он посвятил жизнь Деве Марии и отказался от благ земных. А почувствовал только, что за этим внезапным и ошеломляющим чувством скрыто нечто такое, что требует именно постижения, тайна великая, уму его пока неподвластная. Аглая так и сказала тогда, что никогда за меня замуж не выйдет, потому что я тоже ищу идеал. Сейчас же пишут, что не только за идеалом следовать унизительно, но и предполагать идеал смешно, и даже правды нет, а есть некая постправда, которая есть правда уже потому, что удобна, а на всех не угодишь и дурно спорить теперь не только о вкусах, но и об истине, а следовательно и об истинности знания, а значит и земля вполне может быть плоской, и Минск стоит на берегу океана, и Понасенков учёный. Вот вы лежите, Мария, вся такая дева, а есть ли в вас правда? Знаете, а я верю, что есть. И не потому что вы мне нравитесь, а вы нравитесь, а потому что слишком уж всякого навидался.

Задумался князь, будто не здесь теперь и говорит с другими людьми, из другого времени, из областей далеких от места; поскрёб ухоженным ногтем алый цветок на чашке: кругом одни сказки да выдумки, – и продолжил: «А ещё читал недавно, как какие-то малолетние уральские гопники от скуки мужика убили, потому что он странный был, убили и изнасиловали, и его в сумасшедший дом отправили, потому что он выжил совершенно случайно, а как мужику после такого жить, вот он и хотел на себя руки наложить, и ему курс реабилитации назначили, чтобы восстановить гендерную идентичность, а так как полноценным мужчиной он себя чувствовать не мог, то и решили, что почему бы ему тогда не чувствовать себя женщиной и совершить трансгендерный переход, да так и сделали».

Отхлебнул князь из чашки и с улыбкой поморщился: а если ещё в чашку вина красного добавить, то получится венгерский пунш, но я мадьяров не сильно знаю, потому не рискнул предложить. Но ведь вы же с утра не убежите, правда? Почаёвничаем ещё.

Спит Машенька, да всё слышит. Не убегу, Лёвушка, не убегу. Будем чаёвничать, будем письма друг другу писать неслучайные, я буду стыдиться написанного, как и ты. Будем делать вид, будем глаза отводить, так и влюбиться недолго, я опять сердцем вляпаюсь, одного боюсь, что поиграешь со мной в свою философию, да и откланяешься. И сказать мне будет нечего, потому что ты все так вежливо вывернешь, что окажусь я дурой, может, так оно и есть, и даже наверняка, только уж больно не хочется, потому что больно. Больно это даже и для меня. Тем более для меня.

Что мне тогда делать? Закончится наш эпистолярный роман, может быть, хватит у тебя духу сейчас же – поцеловать меня спящую, я бы задохнулась от нежности и, может быть, даже внезапно проснулась от поцелуя, обвила твою шею и притянула к себе в постель, чтобы хоть рядышком полежал, обнял, согрел, потому что плед – это совсем не то, совсем не то, что милый вдруг сердцу человек. От чего же ты вдруг стал так быстро милым? Сама не знаю. То ли от речей твоих, то ли от взгляда, тоски полного, то ли просто я пьяна еще, как разобрать, Лёвушка? Почаёвничаем, почаёвничаем, не убегу. Некуда мне бежать. А иначе ходить мне по Москве-реке неприкаянной, по воде ледяной расхристанной и босой, в желтом доме сидеть у окна и тебя ждать, поступать в ВШЭ, может быть, поболтаться на парах, прогулять все курсовые и практики, да и выйти к чёртовой бабушке на свежий воздух тебя, сумасшедшего, искать. И ведь буду искать, снова приду, буду у дверей ночевать с бутылкой пива, мёрзнуть и курить, что стрельнётся. Бродяжничать буду и пить хоть бы что, хоть боярышник с очистителем, и в дверь твою царапаться. Пустишь ли? Что-то совсем я разошлась, видится всякое, уже и привыкла к нехорошему и везде вижу падение. Может проснуться и таблетку спросить какую, настойку пустырника для успокоения или как кошку накорми валерьянкой, чтобы свернулась клубочком и спала, спала, спала, да тебя всё слушала как будто втайне. Вот устанешь бродить из угла в угол, приляжешь, глаза сомкнёшь, – тут и я встану тихонечко, возьму у тебя чернил да бумаги и напишу, всё напишу, только ты сейчас больше не рассказывай всяких ужасов про убийц и насильников, постправду и хлеба кровавые, про безверие и суды, лучше расскажи что-нибудь, что-нибудь такое, чтобы спать и мурчать от слов твоих, и как ты меня Марией назвал, сплю, а чувствую, что краснею от смущения, князь, это слишком, ты весь слишком, потому и тянет к тебе, искупай меня снова, оберни в полотенце, да не стой за дверью, сядь на краешек ванны, не боюсь я тебя больше, совсем не боюсь, себя только, и будущего, я теперь всегда его, может быть и вставать пора, идиот мой ненаглядный, напиши мне что-нибудь хорошее, как ты умеешь, хоть иероглифами, которых не знаешь, хоть увижу дело рук твоих бледных и тонких. Напишешь?

Походил по темным углам Лёвушка, вся грива в паутине, порычал тихонько в окошки на тускнеющие фонари, – напишу, милостивая моя государыня, – да и сел за письменный стол: макнул рыбью кость в чашку и писать стал, мол, так и так, вот вы проснётесь, Машенька, с головой тяжелой от растрепанных нервов и дешевого вина, а всё же красивы останетесь. Встанете и тотчас засобираетесь, дескать, что же это я, баба бестолковая, в чужую жизнь вторглась, да кто же на это дал право, как смела я, после всего со мною случившегося, на теплоту людскую рассчитывать. Иными словами, подростковая достоевщина, вопрос нравственный, нравственность вопрошающая, а между тем, хватит себя ругать, я тебе поругаю, дура, даже если и есть за что, обожди с этим пока, милостивая моя государыня. Ясно, как день, или, положим, светит настольная лампа (это я своровал где-то, не помню, у писаки какого-то из вк), что потому-то вы и посмели, что ничего, ровным счётом ничего с вами и не произошло. Впрочем, здесь неправильно, кажется, выражено через отрицание. Нет здесь и не может быть никакого отрицания. Одно только утверждение: с вами произошло ничто! Звучит, конечно, на европейский манер и для русского уха нескладно и чересчур прямо, не знаю как выразить, понимаете ли, Машенька, как свершившийся факт, что ли. Даже диагноз. Приговор даже всякому. Русский же язык от языков латинских тем и отличается, что рождён не доходящим рассудком, всё пытающимся расчленить, изрезать, разобрать на кусочки, рассмотреть под стерильным стёклышком, а после собрать неведомое и записать в справочник. Нет, милая моя шалавэ, пьянь любимая, подзаборная, нет, русский язык рождён душой и от неё только понимание имеет. Большая душа, как говорят, широкая, и понимает больше. Какой-нибудь англичанин, может, и скажет, что нет в этом ничего, кроме косноязычия и восточной приторности. А я так скажу: любы вы мне, Машенька, сам почему не знаю, то ли бабы давно не было, то ли вы и вправду такая хорошая, что поёт сердце Вертинского и всякое такое из граммофона. Ведь посудите сами: i have nothing. Ведь это же совершенно чудовищно нам понимать! Англичанину же привычно, он ведь так и думает и по-другому думать не может! Или, как скажет француз, je n’ai rien. То есть буквально, понимаете ли, человек говорит и думает, и понимает, что связан прямым действием с отсутствием всего и даже самого действия.

Помните ли, Машенька, как было у Тарантино в «Четырех комнатах», когда консьерж тихо кричит в исступлении: «I have nothing idea!» В нашем русском языке это выглядит комично и глупо, как известное у меня есть мысль и я буду её думать. Сразу представляется, что человеку для того, чтобы подумать о чём-то, нужно залезть в шкапчик, а ещё прежде – вспомнить, что у него что-то в шкапчике, после открыть и убедиться, что he has nothing. То есть человек прямо-таки заявляет, констатирует, как очевидный факт, что обладает ничем, пустотой, отсутствием чего-либо. Но, как известно, всегда есть прочная, неразрывная связь между обладателем и обладаемым. Доходит часто и до того, что от обладаемого человек зависит гораздо больше, чем обладаемое от человека, а если так, то что тогда? Что же тогда сам человек, когда обладаемое – пустота пустоты, нуль, даже нуля отсутствие? Не означает ли это пустоту самого человека? В русском же языке такое положение противоестественно и противоречит самой природе языка, из души произрастающего. Если уж у нас и нет ничего за душой, но сама-то душа на месте. Осталось найти это место – и всего делов. Ты, конечно, фыркнешь, мол, ты, князь, в какую-то задорновщину ударился, так скоро за печенегов начнешь втирать и скрепные скрепы, а я тебе так отвечу: штош, – и улыбнусь как добрый твой кот, – может, и ударился, я с детства особенный, даром что белая кость, а скрепы эти твои вполне себе слово употребительное, и мемным стало оттого только, что у людей словарный запас так себе, как у редактора медузы или, скажем, министерки культуры… Ты, конечно, засифонишь, что а хули такая торжественность по какому случаю и вообще неуместно… а по какому? По случаю русской культуры? Государства Российского? Неуместно слово торжественное в торжественной речи? А ведь говорилось-то о милосердии, поддержке и взаимопомощи человеческой, сострадании друг к другу, именно о том, без чего ты дохнешь как скотина и постишь хуйню всякую в инстаграм. Нет, любимая, душа моя, потому ты и сюда пришла, чтобы я тебя душой назвал и человека в тебе увидел. Вот я и вижу. А ты сопишь и носик свой трёшь – чешется. То есть я чего сказать-то хотел. Всё вокруг да около, да мимо, всё заговариваюсь и заговариваюсь, видишь ли, всегда со мной так: хотел в любви, может, признаться, а только обматерил и записал в дуры. Потому что всё откладываю и откладываю неизбежный момент смущения, был бы романтиком, написал бы «сердечной смуты», так, впрочем, и написал. Вы, Машенька, когда встанете и засобираетесь, и будете себя называть последними словами за то, что пришли к чужому человеку, без стука вошли, так сказать, в ванне поплескались и спать улеглись, – так я вам вовсе теперь и не чужой. А давайте дружить с вами? Я вам буду шарлотку печь, ворчать на вас и Колтрейна играть на casio. Или Вертинского. Тут как вы пожелаете. И нюдсов ваших мне не надо совсем, у меня с фантазией и так чересчур. Вы только человеком постарайтесь быть, того и довольно.

С этим-то, Лёвушка, как раз и проблема. В жизни ведь как: всё по плечу, даже по моему острому, худому, тонкому, хрупкому, но все можно сделать, наверно, только вот человеком быть не всегда и не у всех получается, как ни старайся. Но я стараюсь. И, пожалуйста, не выкай мне больше, мне от этого кажется, что ты так и не скажешь о самом главном. Пошло сказала. То есть написала. То есть и проговорила про себя, значит, сказала, верно? Не о том, всё не о том. Вот за что ты мне, потому что не похож на телевизор. Люди ужасно похожи на телевизор. Постоянно в них что-то ищешь, щёлкаешь, щёлкаешь, а натыкаешься только на бесконечные сериалы, магазины на диване, политические ток-шоу, может, видел, где все болтают, болтают – и все такие важные, как будто что-то умное говорят, а выходит одна ругань, поза и френчи. В одном animal planet, в другом разглядишь эти вечные посиделки у костра, ну, знаешь эту передачу, где постоянно выясняют отношения и решают кто кому подходит как партнер пососаться, хотя откуда тебе знать, милый великовозрастный, за то и. Трудно выговорить. Трудно. Но ты же всё понимаешь, хоть и говоришь, что дурачок. Не откладывай, пожалуйста, смуту и Вертинского. Пожалуйста.

Перечитала твоё и поняла, что совсем не знаю русского, да и английского, да и французского тоже. Ты-то откуда. Из комнаты, следуя опостылевшему классику, не выходишь, книжки в пыли, значит, даже не трогаешь, от природы такой, что ли? Или что было прежде? Я, кажется, что-то читала, но до конца не дошла, больше по фильму помню советскому, но там только первый том. Или глава? часть? Прости. Я исправлюсь. Вот ты про шкафы говорил, а мне думается, что я-то как раз внутри сижу, как в детстве пряталась, чтобы разыграть, а теперь выросла и поняла, что разыграла сама себя, потому что в шкафу так и осталась. И только всё жду в темноте среди пахнущих пылью вещей и трясусь от страха – когда же откроют. И кто откроет? Страшно от этого. Вот ты дверку приотворил, а у меня уже сердце выпрыгивает. Будет ли? Лёвушка, Лёвушка, голова твоя поседевшая от былых дум и чрезмерных возлияний, завязывал бы ты со своими самоварами, впрочем, кто бы говорил. Оставайся, какой есть, а я останусь машенькой, называй как хочешь, вот ты свою Аглаю вспоминал, не она ли над тобой в фильме смеялась, а ты к ней всё будто… и слов не найду. Будто на колени готов перед ней упасть. А я уже ревную. Хочу быть Аглаей, только я столько стихов не знаю. Может, там дальше что-то было такое, чего я тоже не знаю, и, может быть, дать не могу. Подозреваю, усвистала твоя ненаглядная с каким-нибудь французом в манишке в парижи эйфелевы, вот ты и выучил от отчаянья, что ли? Доказать чего хотел? Чего? Что не манишка красит человека? Что ты не хуже того? Господи Боже, Лёвушка, идиот неприкаянный и любимый, но ведь это же пошло, ужасно пошло, вот сейчас написала и подумала, что сама пошлая с этими выраженьицами про «ужасно», ведь в каждом романе так пишут. Сама глаза закатывала, а теперь вот и само собой.

Напиши, что тебе снилось. Только не опускайся до вранья банального и не пиши, что я снилась вся такая нежная, сочная, что мы с тобой всякое кувыркали, постели мяли и лежали в обнимку, давай без этих ложных фантазий, знаю ведь, что ещё не совсем, потому и быть не может. А может и может, кто тебя разберёт. Напился и лежишь, бровки ласточкой даже во сне, куда ж летишь ты? от меня летишь? или ко мне? поброжу пока по твоему тридевятому, поплутаю в сумерках ламп керосиновых, покурю в отделе детских игрушек, среди медведей плюшевых и зайцев, кукол, спящих в прозрачных коробках, кольцевых железных дорог, ведущих через горы и реки туда же, откуда они отправились. Мне кажется это очень символичным, правда же? Осталось сердцем догадаться – символом чего. Напиши, что тебе снилось, ерунда, небось, какая-нибудь, как всегда. Как всегда. Как всегда.

Будь по-твоему. Снился мне сон чудной, будто сижу я в очереди в подпольной поликлинике на седьмой линии на пересадку кожи, чтобы белую на чёрную поменять, потому что научно доказано, что белая кожа – явное и неоспоримое свидетельство чрезмерной агрессии человека и его умственной неполноценности. Потому таким и на работу нормальную не устроиться, а многих мужчин, тем более уличенных в сексуальном влечении к женщинам, сразу в камчатские колонии отправляют на перевоспитание. Только я ещё во сне подумал: какое же там для них перевоспитание? Домов настроят среди гейзеров и будут с женщинами жить, как и всю жизнь хотели и даже вместе детей воспитывать… А людей, значит, в очереди видимо-невидимо, много их таких, бледнолицых, которые чёрными хотят стать, только слово это не произносят, а если кто случайно и обронит, тотчас на колени падает, а другие его ногами бьют и подошвы о лицо его вытирают – ритуал такой. И вдруг забегает один чернокожий и кричит, что война началась между ультрас канала Ню Газеты и будеросами, и есть еще какие-то третьи, про которых мало что известно, потому что их основной канал закрытый и комментов не видно, известно только, что они всех, кто с ними не согласен, сразу за МКАД депортируют, потому что вроде как не люди и с такими разговаривать нечего. И вроде как давно эта война в обществе назревала, потому что не все настоящие чёрные, которые еще в первую волну кожу сменили, считают себе равными тех, кто после: дескать, кто не в первую, так те не идейные, а за карточки на электричество продались, приспособленцы, а потому права лайка или дислайка такие иметь не должны, да и жить таким незачем, потому что всё равно их в фермах специальных выращивают для ботов, давно это по всем каналам говорят, только на разных каналах про разных, а исход всё один – немедленная и безоговорочная аннигиляция.

И тут я подумал, что не время сейчас по поликлиникам сидеть: неизвестно ещё чем всё опять закончится. Надел я балаклаву свою цвета #7868886, чтобы не оскорблять никого на улице лицом голым и домой пошел: закрыться там и не выходить никуда пока всё не кончится. А сам иду и думаю: что же это я дома сидеть буду, когда люди за меня кровь проливают? А потом ещё сильнее задумался: а за кого проливают? за что? И тут дошло до меня, что это просто пользовательская активность. Сидит себе юзер в сеточке и надобно ему ощутить себя человеком, опять же, право имеющим хоть как-то, хоть в чем-то себя проявить, ничего в этом смысле не изменилось и никогда не изменится, разве что способы разные. А цель как была, так и осталась: нажива и через неё – власть. Пусть и виртуальная. Да и результат тот же самый – смерть. А что надобно? А надобно стать человеком, чтобы им себя ощутить! Настоящий-то человек и вопросами такими не задается, потому как делом всегда занят и через дела эти себя видит: и в прошлом, и в настоящем, и в будущем. А если и нет никаких дел, то что? Пустота одна и зацепиться не за что. И не о чем переживать, кроме как о том, что жил-жил, да ничего и не прожил. Так вот, иду я с такими мыслями и уже к подъезду завернул, как натыкаюсь на местного рэпера. Навел на меня автомат, значит, и спрашивает:

– Ты черный из тех или не из тех?

– Из каких «тех», – спрашиваю.

– Которые чёрные или чёрные-чёрные?

– Слушай, – говорю, – пристрели меня, пожалуйста, сил моих нет больше хуйню эту слушать, – и балаклаву с себя снял.

А тот увидел, что я бледнолицый, и задрожал весь, всем телом задрожал, вот-вот автомат из рук выпадет, кое-как в меня прицелился, значит, автоматом дёргает и тра-та-та кричит.

– Дурак ты, что ли? – спрашиваю. А он, мол, так и так, я видос снял и выложу, как ты меня забайтил и хотел к преступлению склонить, а за это бан дают пожизненный, теперь тебя все хейтить будут и дедом в лицо называть, так что прямая дорога тебе в депрессивный психоз и одноклассники, животное, блять, мои зумеры таких ещё до ковида в тиктоке троллили. Проснулся я – ночь глубокая, где-то далеко гроза полыхает, – и думаю: какого чёрта я в поликлинику-то попёрся?!

Стоит Лёвушка у окна, дёргает зачем-то портьеру, будто поправить хочет, и вдруг развернулся на каблуках, ими же трижды громыхнул о пол мраморный, подходя: Машенька, Машенька, я не знаю ещё, может быть, и люблю я вас, да только как же это? Ведь опять скажут, что дурак и быть мне фикусом не далее каких-нибудь двух летних месяцев. А там ведь уже и осень. Вы не думайте, что я совсем лапоть, нет, Машенька, что вы, я-то, может быть, как раз и поболее многих европеец и уж во всяком случае знаю её не только из твитов и прогулок туристических, допустим, июль, август… а дальше что? Вы знаете, я потому и живу, так сказать, по выражению профессора, давно живу, а всё никак не пойму: что там – за окном? Что там, Машенька?

Возопием, братие и сестры, в комментах, а не сотворить ли нам тройничок, не уподобиться ли симулякру о трёх головах и жопах, не слиться ли подобно трём ветвям власти, дабы обрести абсолютную, абы женуть всех без разбора тресками за хуйню любую лойса ради, так победим. Прости, вырвалось.

Между тем, что-то подобное и мерещится в том шуме, откуда вы, Машенька, и пришли, откуда пришёл и я, впрочем, несколько раньше, это как посмотреть, и который не так уж и далёк, как может показаться отсюда. Страшно мне иногда, страшно: я вот всё думаю, что самая большая пошлость этого мира состоит в том, что если хочешь нормально жить, то жить надобно не для других, а для себя. Но именно такая жизнь и называется бездарной. Я теперь, Машенька, для вас, стало быть, и живу, тем от демонов своих и спасаюсь. Даром что идиот. Какова же будет хроника ваших окаянных чертополосиц и небылиц? Вижу, вижу по пяточке вашей из-под пледа вынырнувшей! Находились вы по чужим домам вдоволь, а своего никогда не имели, да и что такое дом? Ужели только крыша над головой? А иного бродягу спроси, так ему и добрая шляпа – уютная келья, куща райская и убежище ото всех невзгод. Потому что и ту не имеет. Знавал же я и таких мытарей, которые по случаю терема каменные обретали или квартиры просторные в Китай-городе, а жили всё будто на трёх вокзалах. Знавал я и таких, для которых где хорошо, там и дом, но в доме же, стало быть, и разводили грязь и свинство, какого и в самом дешёвом притоне не сыщешь. Я же думаю, где любовь, там и дом. Потому что где любовь, там и забота, и уход, и внимание, а если нет её, то и любой дворец не лучше коробки из-под холодильника будет, правда, во дворцах я никогда не живал, вот и вы усмехаетесь сквозь сон, а я так и думаю, да, так и думаю! Зачем же мне дворец, в котором любви нет? Сквозняки по каминам гонять? Ковры да ложки серебряные делить? Впрочем, у меня и у самого никогда. А всё остальное я ведь только выдумал. И это пристанище домом называю только оттого, что сам себе вообразил, придумал, выносил и воспитал любовь эту. Только раньше я её потрогать не мог. Да и сейчас не могу, потому как вы спите и разрешенья мне положительно никакого не давали, да и дадите ли? И все же подвину-ка я лампадку и обниму вашу тень, согрею дрожащую на сквозняках. Тепло ли тебе, Машенька? Тепло? А то что книжки на полу лежат и пыль по углам, так это для атмосферы. Спи себе, я постерегу.

Милый мой Лёвушка, с чего я вдруг взяла, что ты мой? впрочем, я сейчас не об этом. Вот и ты, пока я спала, называл меня своим несчастным ангелом. Вот и я вдруг стала вашей, хоть и всего-то уснула пьяная на вашей тахте. Спасибо за гостеприимство. Но я опять не о том. Где-то читала я, что романы пишутся Другими. В том смысле, что человек, который пишет, в словах своих – Другой. Вот и я. Вот и я, может быть, другая. Я, может быть, из сумасшедшего дома сбежала, напилась с местным престарелым битником, а потом и от него дёру дала. Откуда вам знать. Может быть, я муз-тв смотрю и сериалы по подписке, а вы. Вполне такое могло со мной случиться. А вы всё про ангела твердите. Это в вас пунш говорит. Или чай с водкой. Или что вы там пили, идиот благородный?

Встанете, небось, стыдиться будете, мучиться, но знайте же, что я уже вас ревную. Ревную к вашим же историям. Я где-то читала, что в романсах Шумана ревность стремится к переполнению. Характерная черта немецкого романтизма. Я, может быть, всё не так поняла, но и меня переполняет желание быть с вами рядом. Рядышком. Но не отбирая ваше вечное бормотание о всякой всячине, но только дополняя её. Осмелею, расхрабрюсь, пока хмель из меня до конца не вышел, и скажу, что и я хочу быть вашей всячиной, если угодно. Пусть так. За унижение не считаю, напротив, достойным мыслю. Потому как это есть дар.

Вот вы проснётесь, а я тут же от стыда скажусь усталой и лягу, отвернувшись. Закрою глаза, но буду слушать, как вы шуршите листами, находите это моё письмо, буду слышать даже как вы его читаете, как потом будете вышагивать осторожно, чтобы не разбудить и без того неспящую. Может быть, вы и догадаетесь, что не сплю я, но из своей идиотской вежливости будете делать вид, осторожничать, хотя я здесь же прямо и пишу о том, что буду только по-лисьи притворяться. Князь – что тут скажешь.

Мне почему-то кажется, что жёлтый ваш домик в Альпах был для вас каторгой, что это вам там мешок на голову надевали и вешать хотели, хотя, кажется, вы говорили про отсечение головы, но по чуду избежали, как и сейчас, то есть я имею в виду, что чувствую – происходит какое-то чудо. А не вы ли сами себя тогда повесили? Знаете, как бывает: живёт человек, живёт, а потом вдруг и земли под собой не чует. Чувствуете ли вы? Думаю, чувствуете. Вы ведь всегда. Потому что иным людям свойственно. Лучше сказать – другим. Остальным подобное дано только в письмах, иных текстах, как ещё, а вы будто сам и есть роман. Только из плоти и крови. Когда-нибудь отрастите бороду, как у попа, и будете строчить про меня, бедного человека, и сбросите свои кандалы одиночества. Потому что навсегда останусь с вами в ваших же витиеватых строках пафнутиевых. Верно ли говорю, милый мой Лёвушка? Вот и опять вырвалось. Мой. Надеюсь на наше с вами воскресение. А теперь притворюсь.

Проснулась Машенька, зевнула, хрустнув челюстью, почесала в промежности, прищурилась зарешёченному солнцу и принялась жить. Сперва надобно свернуть кремовый матрас в трубочку, сделать тридцать три полных прыжка по числу съеденных коров на панцирной сетке, после – отдышавшись, – семь сорок уклонов от пылинок и солнечных зайцев в нержавеющей утке, четыреста ударов в морду изменника и подлеца, три по пять подтягиваний на дверном косяке к непотребству – и можно завтракать свежей прессой. В телеге пишут, что новый китайский вирус создан специально для разрушения экономики, потому что всё равно сносить; ещё про жену Хаски, мол, родила, так и живём; про хлеб блокадникам, про закладки полицейских, про шубы в Крыму и чей, все-таки, Иерусалим. Наш или ваш? Ыеховенный, – игогокнула Маша, перепутав и уклоняясь по существу. Нужно ещё поплевать в ладошки и уложить волосы. Скоро придёт коновал, вопросы задавать будет свои слюнявые. Например, что ответить, с чем сопоставить, соотнести с чем, в какой ряд определить, скажем, Бога, тёмную энергию и такого же цвета материю? Ведь по всем словарям выходит, что девяносто пять процентов всего-всего мы и в глаза не видели, а оно таки есть. Следовательно, Бог есть то, что по всем правилам есть, просто мы еще не скумекали, как увидеть, если не брать в расчёт сомнительное «все там будем».

Входит доктор, по частям входит: сначала полголовы, потом пальцы правой руки, потом правый чёрный ботинок, с напряженной толстогубой улыбкой объявился и халат белёсый.

– Стало быть, понедельник сегодня. Зачем же вы, Мария, мать вашу, убиться так нелепо хотели? – спрашивает нога-на-ногу, подбородок свой шерстяной поглаживает.

– Ну вот слушай, – говорит Машенька, отворачивается к окну и замолкает. За окном пыльным – решётка. За решёткой той – облака кучные, тяжёлые да дворик, слепой дворик, сырой и гулкий, а за гулом дворовым, может быть, и есть что-то, может быть, много там воды изумрудной и солнца много, и свет от него доходит до самых глубин, и в этих глубинах самых жизнь какая-то, не то, что у вас в аквариуме кабинетном, а всамделишная, дикая, как и положено, так говорят. Кто говорит? Голоса. И все же давайте вернемся.

Ну вот слушай, – говорит Машенька и стекло целует. Разглядывает след. – Нужно было мне бежать к чёртовой матери или к хуям собачьим, это смотря как перевести, вырваться надо было, понимаешь ли ты меня, а иначе с ума сойду, чувствую – всё, хватит с меня, не могу больше, а у дверей стоит кто-то, много их там, и ждут, ждут, когда я выйду, понимаешь? И обязательно пристанут с вопросами, мол, так и так, билет номер три: а расскажите-ка нам, что такое жизнь и как её надо правильно жить. И пальцы свои сосиски переплетут на коленке, вот как вы сейчас, идиоты, одним словом, – от такого любой сбежать захочет. Вот и я захотела. Потому в окно и вышла. И вовсе я не хотела убиваться. Кто же убивается со второго этажа да в кусты. Ну щёку поцарапала, ну коленку разбила, а какое вам дело до коленок моих, а? Извращенец.

Вот вы всё отрицаете, – говорит доктор, слизывая слюну с губ, – а это между прочим, верный признак. Не надо вам этого. Вы прилягте поудобнее. Глаза уставшие закройте. Веки ваши тяжелеют и наполняются. Полной грудью вздохните. Упругой, нежной, такой изящной, аккуратной такой – что за прелесть. Не надо вам ничего отрицать. Лучше честно признаться: да, сиганула, слабохарактерная потому что, но это не преступление, да, не выдержала тяжёлого груза проблем, стресс опять же, никто не застрахован, многие, например, пить начинают, мухоморы жрать, покупать билеты в Египет или, скажем, в Патайю, некоторые доходят и до современного искусства, был у меня один представитель, так и вовсе хотел пол сменить, чтобы уже раз и навсегда оказаться одной. Так что вы там говорили о Боге? Всё-таки есть?

Какие вопросы вы каверзные задаете. Даже вот про Бога вспомнили. А его не надо вспоминать, дурачок в белом халате, вам бы палату отдельную на годик-другой, может, тогда и поняли бы, что Бога не вспоминают, его в сердце носят. Стучит у вас в груди? Как стучит? Готова спорить на тысячу лет содержания в клетке этой вашей с манкой комочками на завтрак, что пульс у вас учащенный, сердцебиение прерывистое, вот вы слегка даже задыхаетесь, потому что думаете не о том, как я из окна сиганула и как вылечить душу, истерзанную одиночеством, мефедроном и сомненьями в своем действительном существовании, но о том, чтобы завалить меня здесь же на койке этой панцирной с полосатым матрасом, в рулет свернутым, правда? Права я? Права? Что же вы, доктор, молчите? Что же вы тушуетесь, дурачок в колпаке? Приступайте к своему лечению.

Распахнула казенный халат Машенька, ножки раздвинула, оперлась на исколотые ручки, одни витамины внутривенно да капельницы, говорят, говорят, что витамины, глюкоза, что-то ещё укрепляющее худое тело, говорят, бестолочи, да всё не то. Что же вы, доктор, вот уже и захлёбываетесь, очки запотели, будто школьник, который впервые почувствовал близость и доступность женского лона. С пикантной порослью, доктор, вам нравится? Или дайте мне бритву, при вас же исправлюсь, а вы можете достать эту свою штуку и передёрнуть пару раз, вам хватит, не держите в себе, это вредно, так что? Начнём лечение?

– Вы… вы… – задыхается доктор и галстук на себе рвёт, а всё никак.

Не устойчивы вы психологически, – усмехается Машенька, и запахивает халат, – вам бы пилюль каких или к психологу походить, полежать на кушетке или на чём там лежат, поплакать, может, порыдать даже, с соплями и кривым ртом, повыть в потолок белый, с женой не получается? Обо мне всё ворочаетесь? Или на супружеском одре во время соития имя мое шепчете и меня вспоминаете? А сейчас стушевались. Проблемы у вас, доктор, не о том думаете, не о том, у меня там внутри целый мир, Вселенная, коллапсары и горизонты событий, застывшие и двойные звёзды, экзопланеты с мыслящими океанами, неужели вам неинтересно, неужели интереснее просто овладевать мной здесь, в палате, где окно зарешёчено, где дверь железная с триплексом, как в танке, где порван линолеум, а под койкой бурдалю санфаянсовое ещё от Советов оставшееся, охуел ты, доктор, в край охуел. Да доктор ли вы?

Краснеет доктор, уже весь покраснел, глаза не знает куда деть, хоть выколи: снимет очки, протрёт платочком мокрым, наденет, снова снимет, снова протрёт, снова наденет. Мария, Мария, зачем же вы так, слишком это, совсем слишком, я вам укол сейчас поставлю и к кровати на трое суток привяжу, неужели вы, вся такая, не понимаете, где вы, что вы, зачем вы. Зачем вы меня подначиваете, зачем провоцируете на крайние меры, зачем принуждаете применить средства физического воздействия. Ну схожу я в кабинет сейчас, принесу корочки, чтобы убедились вы, что я доктор самый что ни на есть. Чего же вы добиваетесь? Неужели ещё не настрадались? Обиделся доктор, губы дрожат, вот-вот заплачет, но ещё держится.

Встала Машенька, подошла к дураку, сняла шапочку, по голове погладила, в темечко поцеловала. Ну будет, будет, все хорошо, ну что взять с сумасшедшей. Со мной всегда так. Помню, помню в детстве, когда я бегала в голубом комбинезоне, в шапочке этой вязаной с пампушкой, на детской площадке – голуби слетались ко мне, а я их кормила белой булкой. Радовалась, что меня любят. Я и сейчас знаю, что любили они меня. А выросла чуть и узнала, что нельзя им белых булок, они от белого умирают. Понимаете, доктор, я ведь от любви. От любви и убила, получается. Я себя очень пошло пытаюсь оправдывать, мол, не знала я, маленькая была. Только потом выросла немного, уже в школе была в старших классах, читала запоем Толстого на алгебрах да на физиках, и был у меня кот Васька, простой пушистый кот, который появился в доме ещё совсем крохотным и тут же на неверных еще лапках, побежал ко мне, улегся на коленках и заурчал. Наверно, урчал впервые в жизни, потому что выходило не очень, но он старался. Ведь опять полюбил с первого взгляда. Даже как-то по запаху нашёл. И я полюбила. Так и вырос Васька, урча в моей постели по ночам. И я выросла тоже. И однажды ночью он уселся у входной двери и стал истошно орать. Такое и прежде бывало, и я подумала, что это он вредничает. Коты по ночам всегда вредничают. Я не выдержала и, рассердившись, надавала ему оплеух, чтобы знал, чтобы. Он замолчал. А через час я проснулась от тихих стонов. Спрятался в туалете, лежит и стонет. По-человечьи стонет, тут-то я и поняла, что болен он, тяжело болен, уйти хотел, потому что чувствовал близость конца своего. Не спала всю ночь, сидела рядом и гладила, и не знала чем помочь. А утром повезла в клинику. Там покачали головой, сказали, что поздно, а я не понимала: что значит это их «поздно». Взяли его на руки в перчатках резиновых, понесли в какую-то сараюшку. Я за Васькой. А они там в полутьме ему укол сделали и швырнули как тряпку в тёмный угол. А меня вытолкали. Так я вот о чём. Я эти оплеухи до сих пор помню и каюсь. Не знаю, можно ли молиться за котов, каковы там каноны. Да в канонах ли дело? Слышишь ли ты меня? Понимаешь ли? Любовь это не просто, когда что-то в сердце. Тут внимать нужно. Прислушиваться к стуку сердца, не своего сердца. Слышать его. Понимаешь? А ты губы надул. Надела Машенька колпак обратно на докторскую несмышленую, снова забралась на койку с ногами, обняла коленки, уставилась в окно. Небо серое, густо затянутое, птицы редкие в клетках решётки. И вдруг заплакала.

Смотрит доктор виновато, голову опустил, но всё глядит на полюбившееся лицо бледное, винит себя за её тихие слёзы. Довёл, значит, до нервов. Какой же из тебя душецелитель, когда наоборот делаешь? Мария, вы не плачьте, я вот что подумал, верю я вам, верю, что честны вы со мной, а давайте вы в красном уголке будете по вечерам телевизор смотреть, там и книжки есть, только вы с таблетками больше не заигрывайте и пейте по расписанию, так, Мария? Отёрла слезы с щёк Машенька, но головы от окна не отвернула. Мне бы бумаги стопку да карандаш или перьев с чернилами, только я не умею, обещала я Жише скавульному, лесами дремучему, болотами затянутому, рогатому полубогу ли, что напишу как есть, с хэштегами через раз, курсивами словечки всякостные под дудки и контрабасы Голдмана, чёрно-белое Питера Эммануэля с интертитрами, в тишине восковой, буду сама себе коленки гладить и писать, обещала потому что. Сделаете?

Сделаю, – говорит доктор, – но и своего не отменяю. Хоть других увидите, прелюбопытные здесь бывают с разными, так сказать, судьбами, верите ли вы в судьбу, Мария? Верите ли хоть во что-нибудь? От таких вопросов, – отвечает не глядя, – сомневаться я начинаю: не из местных ли вы аборигенов, уж больно смахивает, да ладно вам, не дуйтесь, не начинайте снова, историй плаксивых у меня для вас нет больше, я ведь так, лишь бы говорить с кем-то, лишь бы меня слышали.

– Кто же, всё-таки, такой этот ваш Жиша? – не отстает доктор, спрашивает невпопад будто.

Субличность? Запомнившееся видение? Метафора? Тишины отзвук? Верую, – говорит Машенька, наконец повернувшись к доктору и глядя пристально, – что не одна я. И никогда одна не была и не буду. Есть что-то пока необъяснимое во мне и в вас, и во всех. Не слушаете вы меня совсем или не понимаете по скудоумию. Говорила, говорила и про шкафы, и про ботинки, вот и про субличности вспомнили. Все мы – метафора, разве неясно? Все мы – отзвук. Друг друга ли. Все мы – плывущие по тёмной зале в тишине глубокой от далёкого камертона, звякнувшего миллиарды тому, кто же звякнул – вопрос отдельный, тут одними таблетками не обойтись, может быть, и что. Иногда кто-нибудь в темноте да и чихнёт. Вам бы, доктор, в кафе посидеть одному да подумать о том, куда вы плывёте, послушать кантри или что-нибудь русское, про Параню, ворона, про степь широкую или купца-ухаря, может быть, что-то ямщицкое, как же там было, по тверской-ямской, по коломенской, едет мой милой, мил на троечке, с колокольчиками, пишет грамотку, вот и вы себе на уме накалякайте, выпейте первопрестольной, огурцом малосольным хрустните и подумайте крепко, крепко подумайте.

Протирает очки доктор: вкусно вы рассказываете, аж выпить захотелось да песни попеть, только петь я вовсе не умею, а с вами говорю, так и вовсе думаю, что не умею совсем ничего. Вот напьюсь, плакать буду, на жизнь бестолковую жаловаться, того гляди и домой с бутылкой приду, жена скажет, что никогда такого и вот те нате, приперся ненаглядный, еще бы сто лет не глядеть, а пока она закатывает, я уж и усну, не раздевшись, ботинки эти ваши раскидаю, а утром проснусь с больной головой и на работу, конечно, не выйду, а то мало ли, при моих-то полномочиях, вдруг не то пропишу, не того свяжу, укол не туда поставлю. Так что нельзя мне в кафе ваше. Вот будет, авось, отпуск, понадеемся, тогда и подумаем о ваших верах, метафорах, камертонах и плаваньях. А пока нет у меня времени жизнь думать, потому милости прошу, вот вам успокоительное под язык, продается свободно в любой аптеке, не кривитесь, в забытье не впадёте, просто не хочу видеть слёз ваших, больно от них, виноватым себя чувствую, – и таблетку из кармана тянет: ладошка пухленькая, как у ребёнка годовалого, мокренькая, того гляди пилюлька растает. Не побрезговала Машенька, взяла, в рот сунула: я доктор сегодня же вечером буду на упоминавшейся ассамблее. Плакать не буду. Буду смотреть на других, кто у вас там, телевизор ваш, могу ли я надеяться на что-нибудь советское из семидесятых, читать ваши книжки, есть ли у вас Барт, Астрид Линдгрен, «Преступления будущего» Понтуса, письма Толстого к жене, маленькие люди, бедные люди, несчастные ангелы, бесы, впрочем, ваших больных, полагаю, будет достаточно, впрочем, меня и самой будет достаточно, буду прислушиваться к звенящему камертону и отдаваться.

Погладил штанину доктор, поправил очки, встал, будто в последний раз, уже у двери из себя выдавил: я, может быть, тоже загляну. Посмотрим что-нибудь вместе?

Посмотрим, посмотрим.

Едва же солнце сдвинулось к горизонту (вспять – подумала Маша), принесли стопку худой писчей бумаги и два карандашных огрызка, легко прятавшихся в машином кулачке. Так и запишем, – косо начеркала Машенька, – подобно словам новым, выведенным на макулатуре, новые горизонты всегда обретаются в башмаках стоптанных. Касательно башмаков: выданные казённые тапочки шаркают самым отвратительным образом, делают из меня старуху, например, даму пик, в таком случае, не имея на руках никаких совершенно карт, нет никакой другой возможности, кроме как идти в красный уголок на авось, помолясь и слюнявя палец. Хоть бы камень какой на пути попался. Касательно же камней следующее: этим же вечером непременно заметить доктору, как бы вскользь между оконных рам, что статуи римские, все эти аресы, аполлоны и артемиды, атланты, афродиты и антинои, на самом деле были раскрашены, что ваши травести-королевы, и даже смахивали во всех красках на портовых шлюх, цена которым, следуя острожной традиции, два гроша, не более. И всё же своя цена имеется. В-третьих, если говорить об острогах, то будет ли за такие вольные речи какое наказание. В прежние времена за подобные шалости крали из сундуков библии, таскали за бороды, по мордасам хлестали возмутительно. Кстати, спасибо, мил человек, за исполнение скорое моих сумасшедших желаний, – стучит кулачком Маша по двери, кричит в запертую. Один даже из праздности помогал кровопийцам, а потом вышел вон с подножки поезда на полном ходу. Лацканы развеваются над песчаным откосом, в самом низу поросший бурьяном ручей, почва местами каменистая, никак голову разобьёт, вот и вся недолга. Ладно, ладно, хватит паясничать. Чего хотела-то.

Всё это, как говорил один выдуманный писатель, выдуманный на основе то есть реального персонажа, только для того, чтобы начать писать, выстроить путанное в линию, упорядочить в шеренгу по двое и начать командовать. Мыслями непременно надо командовать, иначе начинает жечь затылок, немеет левое полушарие, доходит и до панических атак, а как защищаться, если все окна в решетках и до свежего воздуха никак не добраться? А хотела я вот что. Иные хотят всеобщего благоденствия, другие же помышляют только о собственном благополучии, третьи – мечтают о гармонии со всеми пресмыкающимися, солнечным светом, гамаками и пижамами, проверяющими и внутренними органами, чтобы на часах спасских более никто не вешался, хоть бы и дело тайное, государственное, словом, из всех трёх одно и выходит – война. К войне же надо готовиться, потому солдаты в казармах своих непрестанно чистят обувь до блеска, носят исподнее белое, подшивают комки, бреют затылки с отступом в два пальца от воротника, так же и на ремне ни одна блядь меня так долго не обнимала, к слову, о докторе: какой же всё-таки ещё ребёнок, пухлый бородатый ребёнок, никакие диоптрии не покажут такому, что было, что есть и что будет. Всё-то в каракулях своих пытается жизнь разглядеть, да только всё размыто, будто весна наступила и плывут хлева, небоскрёбы, мавзолеи и прочие места спальные, вагоновожатые машут флажочками, свистят в свистелки, поезд дальше ложится под норд-ост, пожалуйста, берегите горло, пользуйтесь орловскими пуховыми платками, шалями тёмно-вишнёвыми, наденьте, пожалуйста, маски, нынче здесь воздух дурён, как всегда, как всегда никто не услышит и лебедь белая проплывёт над головами, дохнёт морозно, и последнее заберёт. Припасы же съестные, как, например, селёдка под шубой или иная какая птица в фольге, останутся невостребованны. До Владимира, считай, останутся и рожки, и ножки. До Петушков разве что от бёдрышка отщипнется, а до Пушкина – так и вовсе рукой подать, да только никак не подаётся. Сегодня же через нарочного просить доктора и все красноуглое собрание христа ради на кое-какие стихи нецензурные с точки зрения, может быть, цензора и еще двух-трёх соглядатаев, шпиков, шпаков с магнитофонами импортными, мамлеев и прочих с соплями на широких плечах, может быть и опубликуют в вк, кто-нибудь заметит и осудит, перепечатает в толстый журнал, попадёт в подшивку, в министерство культуры и спорта, образования и так далее, и так далее через кремлёвские буераки и косогоры, всхолмия, места лобковые, влажные, отсыревшие по осени, под ватными одеялами в зимнюю ночь прямо в Тавриду, при себе иметь паспорт, полис ОМС, справку о санэпидокружении, допуск по форме для полевых условий, а если нет, так сиди без копейки в Болдине и в кружку заглядывай.

Эмалированная. Внизу, под ручкой, сколото. У губ – ржа подъедает. Машенька стучит в дверь: скоро ли свидание? Нет часов, только за окном небо густеет. Стало быть, сколько-то времени куда-то ушло. Листов исписано количество энное, почерк косой, стремительный, к концу строки – вверх. С точки зрения почерковедения это, конечно, что-нибудь может и значить, сейчас везде так, – говорит Машенька, – сейчас все могут выразить свое фи за внешность, а что там внутри, что там внутри-то? Гражданин санитар! Как тебя там! Сколько у тебя дипломов красных? Читать-то умеешь?

А написано, вот тебе крест, следующее. Ложись, матушка, на бочок, не время ещё. Снился проспект Мира, Кибальчича улица, калачные ряды по сторонам обеим, князь в полутьме чаёвничал, всё рассуждал о политике, о белой коже, об утопленниках, о снах беспокойных. Милая государыня, говорит, вот дурачок. Будто сто лет прошло, а всё как этой же ночью. Государь, стало быть, от господаря, господарь – от старославянского господа, а тот – из праславянского, а праславянский, мнят, от латинского hospes, то есть хозяин, а хозяин – из греческого πόσις, то есть супруг, на ионическом же диалекте – напиток или чаша, у Геродота – попойка знатная. Значит, дурачком прикидывался, а сам испить меня до самого донышка хотел, ах ты рыжая морда, сексоголик и пьяница, только одно на уме – нажраться. Лежит машенька на койке, от фантазии разыгравшейся мурчит и коленки свои обнимает.

Что же получается, супругой ты меня называл? Или уж – так и быть – богиней? Или вовсе не делаешь разницы между второй и первой? Или вовсе порядок не нужен здесь? Молчит князь, стоит у окна зарешёченного во весь профиль, руки заложив за спину. Едва улыбается. Что же вы, матушка, не в себе словно? Дождь хочу, – и хохотнул. – Гендель, знаете ли. Сюита номер два. Аллегро. Вот вы давеча говорили, что я про свою казнь рассказывал, что это на меня мешок надевали, стреляли в меня, вешали, рубили на стороны света, а я тогда на восток поехал и, может быть, до самого Китая добрался, если бы не пара добрых людей. Нынче, говорят, там небо совсем чистым стало. Так вот рассказывал мне один деревянных дел мастер про господина знакомого, при погонах, в чинах, подозреваю, немалых, про хохочущее дерево. А дело так было. Впрочем, соврал, кажется. Повздорил он как-то с женой по причине своей слабости к спиртному. Дело, конечно, известное: кто же дурака пьяного терпеть будет, хоть бы он и в чине. Горевал, значит. День горевал. Другой день. И, как водится, заливал. И вот на третий ли, может, неделю, сидит он в парке на скамейке под деревом. Дождь льёт, а ему всё равно, что до нитки промок. Шумит дерево листвой, а господину кажется, что песни поёт. Дело-то знакомое, так сказать, не в первой, знает господин, что в горячке, но хитрит с собственным разумом и даже радуется. Встал человек, станцевал под дождём, поклонился дереву, а после обнял. В тот же день, ещё до сумерек, наведался он к знакомому столяру и попросил сделать ему куклу в человеческий рост, копию жены его, со всеми её человеческими признаками, так сказать, для чего выдал мастеру и несколько фотокарточек. Чин при этом хохотал ужасно, чем навлёк на себя подозрения в помешательстве. Слышишь ли ты, Мария? А материалом, как пожелал безумец, должно было стать то самое дерево.

Денег господин не пожалел, выдал авансом всю сумму, попросил столяра сходить в кабак за полуштофом и какой-никакой закуской, и тут же, в углу на дровах у печки и уснул. Столяр совсем пропадающего пожалел. Сходил в парк, срубил дерево, там же обтесал, крестясь и вымаливая почему-то прощенья, отмерил на глаз, отпилил и понёс домой. Господин спит и во сне кричит всё, руками машет, будто бесов гоняет. А столяр из болванки человека строгает. Так к утру кукла-то и вышла. Проснулся человек, а перед ним жена его, как есть – в голом виде, во всех своих прелестях – сидит и хохочет. Понял тут человек, что бесчестье ему вышло, что это над ним жена смеётся: он, значит, пришел, вином угостил старого знакомого, и денег дал, а тот с его женой шуры-муры, пока он спал. Тут, как говорится, человек превратился в животное. Да и много ли ему надо для этого? Схватил топор, что столяр на столе оставил, да изрубил куклу. А как отдышался, тут и понял, что жену убил, хоть и гулящую, хоть и ведьму, а всё же по закону отвечать будет как за ангела небесного. А много ли человеку надо, чтобы из животного в диавола превратиться? Потому как в природе и звери страдают бешенством, человек же собрал куски и в печку бросил.

Смотрит Машенька на князя и не узнаёт: так не ты ли цыганку в дым обратил? Усмехнулся князь: слушай, что дальше-то. Проснулся столяр, спустился с полатей – чуть не угорел – а в доме никого, только печь жаром пышет да пламя из горнила известь облизывает. Ни куклы, ни пропащего господина. На то и пропащий. Нашли же его после в том же парке, на той же скамейке, только больше никто не смеялся, а сам господин, говорят, превратился в дерево. Кататония, вот что. Всё не так в этом мире: уже и смерклось, а у тебя, Машенька, отдых послеобеденный. В прошлые-то времена уже лучины жгли да сказки рассказывали, вставай давай, кушать пора комочки манные, любишь манку, любишь, давай ложечку, не криви рот, не криви, а то капельницу принесу, тебе же колоть уже некуда, синяя вся, Маша, Машенька?

Сидит в уголке красном, сопит, со рта капает: сегодня же мы будем говорить о расщеплении разума в контексте христианской традиции, возможно, затронем Китай, иудеев, быков и кошек, птиц в горних садах каменных, богов мудрости и войны, совращающих детей своих, их же и пожирающих, любящих нежно и мечущих молнии. Кто же из вас четырех, скоты, объяснит мне, что же нам делать друг с другом, кому управлять крылами, кому – лапами, а кому – до поры сидеть и помалкивать, потому что и в хлеву у каждого своё стойло, а у нас в голове истинный Вавилон и посыльные каменщиками управляют. Что же с того, например, если одному положено плетью размахивать, другому – ходить из угла в угол и думать всякое. Третий же записывает для потомков, чтобы воздали каждому по мере надобности. В-четвертых, как и сказал доктор, если бы каждый в мире для себя наконец решил, что он вообще хочет, а не юлил копчиком, мол, я сегодня Жанна д'Арк, а завтра я записана на ноготочки. То что?

Машенька смотрит на своих: что-то в них есть похожее, кроме больничных пижам в полосочку и тапочек войлочных, лица все будто давно забытые, но все же не вовсе чужие. Родственник ты мне, что ли? – тычет Машенька одному в плечо. Он же честь отдаёт, сидя, и в рот пальцем тычет. От другого – одна только тень и осталась. Соврал доктор, не пришёл всё-таки. Ладно я по дороге домой заблудилась, вы-то откуда заблудшие? Щёлкнула по носу. Ну алё. Господин президент. Как будем оправдываться?

IV. Из объяснительной оперуполномоченного

Третий между двух, уполномоченный гражданин начальник, далее – С в энной степени, в ночь с четверга на чёртову пятницу все-таки решился написать объяснительную о своём скоропостижном увольнении по собственному желанию из тех рядов органов, которые, как он сам выплюнул в нагрудный регистратор, требуют срочной пересадки, иначе, как говорится.

#Гусей, гражданин начальник, гусей.

Далее следует объяснительная на писчей бумаге Colorit формата А4 цвета морской волны. Пишется собственноручно, шариковой ручкой, слева-направо, чуть ниже к концу строки.

#Как говорил Сутин Хаим Соломонович, великий французский художник, нищеброд и поддельный покойник, картины которого легко найти, ибо велик гуголь в своей безбрежности, да хранят его кубиты, искусство рождается в смятении, лол. Теперь зададимся вопросом: почему обязательно белая?

#В погожий день, заступив на дежурство, было мне знамение у дверей белых участка, на самом крылечке: капает с козырька на звёздочки – кап да кап – курю украдкой, как в детстве, дым густой выдыхаю в тяжёлое небо, а совсем рядом, через дорогу, по которой колесницы огненные со свистом проносятся, между красным и белым и аптекой круглосуточной, там, в саду гнилых апельсинов, между тополин и осей, стоит бык мохнатый, жует грязный весенний снег и нужду свою бычью справляет. Тогда-то я и подумал: почему обязательно белая-то? Почему одна и та же бумага, одни и те же стены, одни и те же приказы, слова одни и те же, в общем, вот это вот всё. Бросив окурок в урну, предварительно затушив о край, я вернулся через два с половиной пролёта и семь пластиковых дверей на своё рабочее место – за стол из светлого шпона с дыроколом одна штука, двумя папками: красной и синенькой; монитором samsung инв №2020 и блоком питания под, так же набором ручек и карандашей в подставке пыльного цвета, близкого к черному, и железной банкой из-под индийского чая, в которой я храню наклейки от жевательной резинки Love Is…, но это личное, ещё с детства. Я должен был работать над переданным мне оперуполномоченным Т. делом об изнасиловании гражданина И. какими-то гопниками №1043 14/37 доп. мат. 212727 по причине невозможности оперуполномоченным T. вести дело в связи с прободением язвы после отравления. Был я у вышеуказанного, наблевал мне, скотина, на плащ парадный и уснул. А мне еще детей сажать. Чем я и занимался до самого обеда.

#На обед же я ел молча, как и учила в детстве мама, потому что иначе течёт изо рта на колготки, а это менять, стирать, сушить, гладить, – так и без обеда остаться можно, еще и подзатыльник отхватить. Да и невежливо это: кислыми щами в лицо собеседнику прыскать, пусть даже и в детском саду. Письки друг другу показывать – это ещё куда ни шло, потому что дети, изучение себя и себе подобных, психология у них такая, мозгов нет, а любопытство есть. Как пример можно привести и многих задержанных, тоже из праздного любопытства и антиобщественной дури. Был борщ вчерашний, столовали кулебякой и мантами средней проваренности, салат был зелен помидорами и капустой. Какао я вылил в цветочный горшок, – это у меня еще с детского сада гештальт. И так. Далее.

#Сразу после столовой мне на мобильный телефон позвонила моя жена и спросила, ходил ли я на обед, и как я вообще там, мент пархатый. Следует отметить, что жена моя без морозов да без ветров, несмотря на два высших гуманитарных образования, в истории не шибко сильна, честно говоря, бревно бревном, и не знала, что слово «пархатый» означает «больной», а именно «больной паршой», то есть грибковым заболеванием, которым чаще всего болеют курицы, а ещё чаще – петухи, и применялось в прежние времена, тёмные и нетолерантные, к лицам еврейской национальности, потому что, как свидетельствовали тогдашние медики, исходя из смутного опыта, в армии больше двух третей солдат, болевших паршой, были именно евреи. Считалось, что остальные ходили в баню, а русская баня, как известно – лучшее средство от всякой гадости. Надёргают, значит, берёзовых веток, в кипятке смочат и бьют друг дружку по голым жопам за всё хорошее, чтобы впредь неповадно было. И главное – выходят такие довольные, крякают, мол, как заново родились, то есть это как понимать: рождение – процесс мучительный, порой – смертельный, а они заново – и довольны? Еще и под лёд норовят прыгнуть, если зима. Как пример можно привести Боярского, когда он был французом и пел ланфренланфру, а всякому цивилизованному французу известно, что мыться три раза в неделю в аду чадящем, это самый что ни на есть разврат, это вам не девок гулящих полоскать в Сене, это вам даже не денисовские казачки с их вощеными усами и столичным прононсом, здесь утопия и deepfake сразу. Также супруга моя сообщила, что бык вовсе был не знамением, то есть не был, а банальной зрительной галлюцинацией, как побочный эффект от принимаемого мной снотворного, потому что уснуть не могу и всё тут. Совесть ли, страх ли перед карой небесной, незалепленным глазком камеры на лэптопе, никчёмностью жизни своей на возможном пороге её заката, вот опять же – закат может быть только у чего-то, что может закатываться, а значит должно иметь круглую форму, то есть получается, что жизнь это круг, пятно, арена-хуена, дыра сосущая, очко, педерастия какая-то, словом, говно, а не жизнь. Бессонница у меня ещё с лейтенантских погон, когда дежурил по ИВС, крутил ключами от скуки, собирал шнурки с пыльных ботинок, видосы на телефон снимал. И случилось так, что с женой не вышло, что она ни делала, не встает и всё, а с утра заступать, вот и вышел я нервный, морально подавленный, психически, так сказать, неустойчивый. Из-за чего и произошло.

#А произошло следующее. Обыкновенное рядовое. Надо понимать: из камер этих постоянно кто-то орёт и чего-то требует: кому воды, кому покурить, кому туалетной бумаги, кому прямую линию с президентом, средство от клопов, от скуки, лампочка у них, видите ли, тусклая и воздух несвеж. Дружочек, это всё-таки камеры. Канализация здесь не то чтобы всегда протекает, канализация здесь ты. Бывало в иные ночи посмотришь в глазок расцарапанный: сидят двое по углам, из темноты на меня смотрят. Не вижу, как смотрят. А чувствую. И не по себе как-то, будто знают обо мне всё. И про меня с женой тоже. И даже представил, что сидят там себе в темноте и перешептываются: так и так, жена-то его уже всем подружкам нажаловалась, что у муженька-то тридцать лет, а сил нет, не вышел конь бороздой, так сказать, импотент хуев, сама ему наворковала, что такое бывает, всё хорошо, милый, ну как обычно, а сама уже любоёбов по вконтактам ищет и даже нашла, потому как всё при ней и к нежным грубостям весьма расположена. Возвращаюсь к своим протоколам и – нет, всё-таки залез посмотреть онлайн она или спит. А она не спит! Сука. И тут как под руку: рукоблуд, дай закурить, а то я себе вены разгрызу, – доносится, значит, вульгарное из казематов. И ведь разгрызёт, – думаю я, – потому как протест от скуки. От скуки и в петлю залезть можно, и даже пальнуть в рот из табельного, если такой имеется. Курить же вредно.

#Ну я и вытащил говоруна на свет божий, в коридор, и прошелся по рёбрам как следует. Даже не помню, как всё. До того обидно стало. Живёшь, живёшь, а что живёшь? Вся жизнь: крики, стоны, ругань, лязги, запах этот – лежишь в постели дома, весь вымытый и мочалкой докрасна отшарканный, а кажется, что вонью этой весь дом уже от меня пропах. И эта шантрапа полуизвилинная с утра до ночи и с ночи до утра: то битый-пьяный лыко не вяжет, то гопник бутиратовый мычит. И все стучат, требуют. А у меня, между прочим, два высших – филологический и юридический, у меня, между прочим, почерк такой, что любой каллиграф обзавидуется, а ещё армия. А воняем мы одинаково! И ладно бы если просто отмудохал, так ещё и не того! Ладно бы не того, так ещё и про видеокамеры забыл! Так ладно бы еще и забыл, так, когда вспомнил, стереть не успел! А вспомнил я, когда прокурорский пришел с обходом плановым. Ходит по камерам в пиджачке на одну пуговицу застёгнутый, от морды морским бризом веет, с бумажками такой, дверь ему отоприте да всё доложите, ваша, говорит, имя-фамилия, а тот, который наученный, отвечает, а сам – вижу – еле стоит. Ну, думаю, сейчас всё и выскажет. Ещё и от себя добавит. У него и спрашивают: есть ли какие, гражданин, жалобы на содержание, на состояние здоровья. А тот на меня смотрит и головой мотает: нет никаких жалоб. А прокурор смотрит с ехидцей то на него, то на меня и говорит ему: а снимите-ка вы рубашку. И главное – пожалуйста. Охуевший. Снимает болезный, а там один сплошной черный синяк. Это, – говорит, – я упал, пьяный был, шатался. А сам на меня смотрит. И в глазах у него так и написано: человек я, хоть и со вчерашнего выпивший, а всё-таки человек. Был им и буду. А на тебя, тлю, смотрю с христианским смирением, всё про тебя знаю, всё понимаю, потому и прощаю. А отвечать перед Богом всё равно придётся. И так мне стыдно стало. Чуть сам прокурорскому не рассказал. Так сказать, чистосердечно. А потом стало ещё стыднее, когда понял, что прокурор уже видел на записи, пока я для него с протоколами по всей дежурке носился. «Из уважения к Марь Палллне», – улыбается хитро, мол, по-свойски не обратим внимание, раз уж задержанный сам отнекивается. Это значит благодаря жене моей Вальке, суке этой похотливой, не спится ей, я одним подмигиванием отделался. «Ты, – говорит, – сотри». То есть пьяни этой вы да пожалуйста. А мне можно и натыкать. И по плечу похлопал как папаня сынка-баламута. Жена моя по шапочному знакомству его тёще через свою подругу из поликлиники помогла инвалидность оформить. Бегает тёща как скипидаром изнутри промытая, а по справке – налицо отсутствие нижних конечностей. Как, спрашивается, с таким контингентом построить честное демократическое общество? Одна инвалидов липовых плодит, другой тыкает, как у себя дома. С женой я, конечно, уволился, когда конечности тёщины всплыли, чтобы на меня косо не смотрели. Прокурорский развёлся по той же причине. Правда мы потом опять сошлись. То есть с женой. А бессонница как была, так и осталась. А если и усну на часик-другой, то такая блажь приснится, что лучше было б глаз вовсе не закрывать.

#Приснилось мне как-то, что министр указ издал сделать мою квартиру ипотечную на сорок два квадрата камерой вечного содержания меня. А за что не говорить пока утро не наступит: может быть, сам догадается. А ночь всё не кончается. А потом до меня доходит: что из-за видеокамер этих, то есть записи, про которую забыл, чуть всё отделение не подставил. И такой меня пот прошибает. Стучусь я в дверь, кричу, зову рукоблуда: так и так, дай мне бумагу и ручку, бумагу мне дай, разгрызу вены и кровью блудить буду в чём и где виноват с пелёнок самых: и про запись, и про то, как в армии духов на телефоны разводил, и про то, как меня разводили, и про то, как на физичку в школе заглядывался, а потом денег занял и не отдал, наврал, что маме на подарок, а какой подарок, так, старшим во дворе на коробок анаши, а какие старшие, сидят теперь на скамейках, крокодиловые, проколотые и пропитые, копеечку с прохожих просят руками трясущимися, и про то, как видел, что друга бьют толпой и стоял, как вкопанный, и про то, что всё-таки на ватных ногах бросился за другом и от страха в штаны наделал, и про то, как у первой своей любви студенческой пьяный в туалете уснул, пришел с цветами, а ушел переблеванный, и про то, что втайне от жены порнуху с трансами смотрел, а потом ебать её бежал, нет, всё со мной в порядке, просто период был такой, вставляло меня, и про то, что однажды в комментах на лентаче такого понаписал, а потом стёр, испугавшись, стучу в дверь, стучу, стучу. Слышу шаги, открывает дежурный – нет бумаги! И в камеру мою запускает мужиков голых. Сидят мужики на моей кровати, на моих стульях и на меня смотрят. И хуи свои поглаживают. А я делаю вид, что не замечаю. А сам уж готов в обморок от страха упасть и еле держусь. А все как будто только этого и ждут. У них с собой телефоны и вроде как хотят фильм снять про меня. Вот и ждут, когда я вырублюсь, чтобы начать. А что начать, про то я догадываюсь. Подсаживается ко мне один, ногу свою волосатую на меня закидывает и по голове гладит, и дышит на меня, дышит. Ну что, – говорит, – Машка, давай знакомиться. Я не выдержал и закричал. А это жена моя спросонья ласту свою закинула и сопит мне в ухо. Чего ты кричишь? – говорит. Ничего. Ну так если ничего ещё не было, так и кричать подожди. Ори, когда будет, – и на бок перевернулась. Ну спасибо, блядь.

#Вот тогда-то я и начал основательно прикладываться, так сказать, заливать за ворот, горе свое топить. И ведь правда топится. Только получается, что и сам на дно уходишь. Только про этот существенный недочет поначалу не думаешь. Махнешь стакан на кухне, закуришь, а как докуришь – уже разомлеешь немного. И тут же второй, и так же дымом закусить. А после доберешься до постели – и спишь, как сурок, губы чавкаешь и в одеяло посвистываешь. И ладно если так. Но со временем заливать приходится больше, потому что млеешь меньше, а никакой организм по две бутылки за вечер долго не выдержит, голова болеть начнет по утрам. В общем, так.

#В прекрасный дождливый вечер, аккурат перед Сабантуем, я, все свои оперуполномоченные дела завершив досрочно, из пыточной вышел, очень я был угрюм. Потому как достало это всё, я его спрашиваю человеческим языком: ты зачем, бельмондо, стаканчиками на митинге кидался, ну поорал бы что всё плохо, на айфон не хватает, как в Париже хочешь, тебя же, фраера бездарного, на понт взяли, тебе в багаж лет восемь теперь засунут, а центровые ляжки греть на Лазурный берег поедут, ну почему ты такой тупой-то, ну митинговал бы себе в тиктоке, зачем же сразу государственный строй туда-сюда шатать, на, подпиши, мол, так и так, гексоген мой, кокаин тоже, принимал участие такого-то такого-то в составе группы лиц по предварительному, лица такие-то, сам оказался случайно, по врожденному слабоумию, справку мы тебе выпишем, полежишь немножко на успокоительных и домой поедешь, домой хочешь? Или в электроника играть будем? А то у меня в розетке электричества ещё много осталось… А он глазами хлопает и спрашивает так с надеждой на светлое будущее: а долго на успокоительных-то лежать… Откуда ж мне знать, говорю, это как врач скажет: понравишься ты ему, так, может, через пару месяцев за ворота и выпустят. А если сильно понравишься, то играть тебе в кубики в уголке красном до конца дней своих. Да не менжуйся, додик, вшей подавишь немного – и на свободу с бледным видом к лалке своей здоровье поправлять, героем будешь, узником совести, так сказать, терпилой бестолковым по-нашему. Честно говоря, я его не осуждаю, просто работа такая, сам нет-нет да и вспыхну гражданской активностью в комментариях на медузе, но то дело личное, под закрытым фейковым профилем хранимое, а то – государственное, как говорится, по закону сообщающихся сосудов: кинул стакан – на бутылку. Все по справедливости. Везде так. Словом, вышел я под дождичек, потоптался и решил, что завтра прямо с утра и заболею дня на три по собственному желанию. С этими же целями и приобрел в ближайшем алкомаркете два литра беленькой на бруньках и полкило копченых сосисок. Дальше я смутно помню, но, очевидно, ход событий был следующим.

#Смотрел я как-то на ютубе обучающий курс одного американского писателя про заклинание жаб и прицельную стрельбу по жёнам. Он, конечно, утверждал, что в этом деле профи и опыт имеется, а я под стременную хмыкнул: а почему бы и нет? век живи, век учись. Вот и начальство одобряет разносторонние знания, лишь бы не во вред настоящей работе. Дело известное: инициатива, как говорится, юзает инициатора, а у меня со стрельбой всегда было не очень. Помню, в армии, на огневом рубеже капитан наш только для виду флажком отмахивал и орал каждому в окоп персонально: «Ааонь ля!» Ну мы и давали прикурить, только мишеней не видели, просто стреляли, целясь в далёко-далёкую кромку леса, и очень подозревали, что и нет никаких ростовых фигур номер такой-то, потому что всю фанеру ещё год назад в буржуйках на дальних КПП сожгли, а новая на ремонт офицерской общаги пошла, а деньги, которые на ремонт были, просто пошли хуй знает куда – не солдатского ума дело, в общем, наша задача, как я понимаю, была главное не пострелять друг друга (а ведь нашлись и те, кто не справились), выпустить в лес весь магазин, доложить, что курсант имярек стрельбу закончил, разрядить, оттянуть затвор и показать: пусто, тащкапитан, жить будешь. И никто никаких докладов от нас не ждал, никакого наблюдал отходящую группу пехоты изничтожена моим смертельным беспощадным огнём по врагам отечества нашего предлагаю объявить благодарность и поощрить увольнительной на Малые Антильские острова до окончания срока службы а медаль хуй с ней командиру полка отдайте пусть на фуражку нацепит и как дурак ходит. Так вот, сдается мне, что я по синему делу от разума совсем отказался и предложил супруге своей в Вильгельма Телля сыграть, потому что в записке утром на кухне так и прочитал: жизнь свою менять на твои пьяные выгибоны я больше не намерена, хочешь носиться за мной со стаканом в руках – хоти, а у меня есть другой, порядочный бухгалтер, сильный, бородатый, с добрыми глазами и, в отличие от тебя, умом большим обладающий, и даже блестящим умом, потому что это какой же обезьяной надо быть, чтобы красивую женщину на бутылку променять. В тебе же блестящего – одна кокарда, да и та погнулась. Приятного аппетита, быдло. Ну быдло и быдло, подумал я. А в холодильнике в кастрюле с кислыми щами мой макаров прохлаждается.

#Я, конечно, магазин проверил – все патроны на месте, потом поел, потому что с похмелья обязательно надо поесть чего-нибудь жиденького, потому что алкоголь он организм буквально высушивает, вот если кому схуднуть надо, то здесь, например, можно уйти в запой на неделю и пить только водку, не закусывая обильно, а лучше вообще, потому что водка она сама как хлеб, то есть питательна. Напитался, значит, и в пьяную кому впал. Встал, глаза протёр – и снова за стакан. И так неделю. От такого, если, конечно, сердце не стукнет, похмелье не дай Бог никому. Даже вода обратно проситься будет. И так ещё от суток до недели, в зависимости от опыта тренировок: чем больше опыт, тем больше суток. И если сам не повесишься, растворитель не выпьешь по дурости, в ванной, поскользнувшись, шею не сломаешь, то килограмм десять сбросить можно, я думаю. Поел я, значит, похмелился, конечно, чтобы ложку можно было держать, иначе хоть мордой в тарелку лезь, и принялся за личное свое оружие. Вытер, разобрал, почистил, собрал, снова вытер, снова разобрал, снова почистил, снова собрал, а пока собирал да разбирал все припоминал да придумывал: положим, выпил я лишнего, с кем не бывает, но ведь я же в шутку, ну я же не дурак, чтобы своей жене стакан на голову ставить да стрелять. Правда, тот американец, который по жабам, тоже говорил, что вовсе не думал, просто так вышло, такое в жизни вообще бывает и довольно часто, когда просто вышло и всё, и все стоят и смотрят: а как же так-то, блять?.. Ну я и позвонил, а она трубку бросила и в чс кинула. А потом сообщение пришло от тёщи: не звони ей, она на развод подает, у неё другой, забудь, не пиши больше, не ходи, не ищи, не-не-не-не да пошла ты на хуй, думаю, сука тупая, а потом что-то накатило на меня, надел тапочки на босу ногу, да в ближайший ларек за пивом. А что ещё делать?

#Ну выпил, значит, по случаю обрушившейся на меня свободы, я ещё тогда подумал: а свободы чего? Передвижения? Свободы слова? Свободы прелюбодеяния? И ведь правда: делай теперь что хочешь – а ничего и не хочется. Ну пиво и пиво, а дальше что? Как-то было ещё вчера, а теперь нет; и вроде всё на месте, кроме души, то-то и оно, что душа-то где? И главное – ничего не помню, одни подозрения. Мужик у неё другой. Блядь неразумная. Нашла себе, значит, мастера кунилингуса с калькулятором, а то, что вместе сколько прожили, это, значит, коту под мудя, и меня туда же, значит, взрослого мужика, да, выпью немного, что тут такого, с моей работой иначе никак, а как иначе? В общем, сказался я больным на десять календарных суток, а сколько прошло на самом деле – сказать точно не могу по причине телесной слабости и раздрая душевного. Помню, ходил за водкой при свете дня, чуть не обосрался у прилавка, еле до дома добежал, помню, проснулся ночью, по телевизору какой-то советский артхаус, стёкла какие-то на полу в кухне, в зеркале – морда смуглая, я и пошёл потихоньку себе за пивом. А сам думаю: почему продают? Знают ведь, что из полиции. Или потому и продают, что потом как же управу чинить, когда сам по ночам в дождичек бегал и просил с рожей прискорбной пивка для рывка и на ход ноги, и на что там ещё. Помню, страшно трясло перед экраном, а ещё страшнее – вина за всё случившееся, а ещё страшнее – что не помню, а что случилось-то? Раз вина в груди, стало быть, есть за что? Так перед экраном и просидел – пролежал – провыл – проохал три ночи к ряду, но точно помню, что света не видел ни разу. И всё смотрел такое, как пенопластом по стеклу, всех этих гаспаров триеров, луисов тарковских, вернеров и дюмонов, далиборов и гасов, лантимосов и жулавских, последние особенно, особенно хороши, а что тут такого, вот и на работе тоже попадётся какой-нибудь очкарик, они же все думают, что я кроме ментовских войн ничего не видел, они же все смотрят, как на быдло с дубинкой резиновой, мол, девять классов и школа для дураков, а я им и про сталкеров, и про священных оленей, и про танцы кислотные, и про особенности композиции в догвилле, честно говоря, у них диссонанс, а я от этих рож удивлённых и растерянных удовольствие получаю, а ты, говорю, чего думал? Что солей нализался и пару лекций на ютубе посмотрел, так теперь всё? Самый умный? Вот пидор! А не думал ли ты, без пяти минут машка лагерная, что другие тоже, может быть, интересуются, что и побольше твоего интересуются, что тоже смотрят, слушают, читают, а то, что погоны на мне, так это работа ответственная, а эти за что могут нести ответственность? Чуть что – сразу глаза грустные такие, ручки дрожат, я же только шутил, я же ничего такого, я же просто случайно… ага, случайно как-то в шутку ради прикола стал призывать к убийству, например, таких вот, как я, то есть в погонах, а как попадает к таким, то есть в погонах, которых убивать призывал, так сразу я же шутил… шутник, блять, мужского пола. А мужика – ни одного. Так и скулил, и скулил, в общем, а во вторник встал, хоть и бессонница всё это время, и чувствую – оживаю! Принял ванну, в квартире убрался, бельё в стирку, осколки в трубу мусорную, чайку налил себе свежего, горячего, как белый человек с планшетом уселся в кресле, значит, книжку почитать или новости: нынче времена такие: не успел пивка попить, а мир уже другой совсем, и президенты стран поменялись, и сами страны, и учёные уже что-то такое изобрели и в космос запулили, и киборги в кафе обслуживают и машины водят, помню, в детстве по магнитофону, сейчас же дети даже слов таких, то есть там же лента и она магнитная! Магнит это камень такой, а он в ленте, вот как объяснить сейчас детям этим двадцатилетним у них же телефон пальчиком погладил и всё – вообще всё – одна политика на уме, а сами яичницу сделать не могут, а мы, помню, из конструкторов роботов собирали, так я дольше болтики эти ебучие в ковре искал, чем собирал конструктор, так вот смотрел, помню, и думал – вот ведь фантастика, аж дух захватывает, вот ведь будет лет через сто – ядерные войны, киборги с автоматами лазерными, бабы трёхтитьковые из мягкого пластика, нет, тогда я про баб не думал ещё, это уже потом, но всё равно, – тут вот в чём штука, смотрю я новости, смотрю, и мне тут пришло в голову: а какие сейчас куклы эти, ебаться которые, помню, еще недавно это просто было – надувная кукла резиновая, ну как крокодил детский, чтобы плавать, я даже не знаю, как их надувать, через жопу, что ли, в общем, раньше это ну максимум для матросов дальнего плаванья – всё лучше, чем рыба, хотя… так вот, посмотрел я, значит, и вспотел аж весь, ведь это что уже сейчас их от настоящей не отличишь, заказываешь, значит, такую кибергиню за всю зарплату на три года вперёд, тут, согласен, жена, может быть, и дешевле, но ненадолго, да и то вряд ли, качаешь приложуху с гуглплэя и всё – у тебя на диване девушка ровно в той комплектации, в какой захочешь, цвет глаз, размер груди, талии, задницы, прическа, лицо, особенности кожи, форма ногтей, вообще всё, как пожелаешь, такую и привезут, даже голос можно настроить и словарный запас, и какие там знания, чтобы поговорить между делом, и главное – она же изначально создана такой, чтобы слушать, не то что моя, да что моя, проблема, так сказать, планетарного масштаба, так вот я и загорелся вдруг: а не заказать ли мне лучшую версию? Да хоть в отместку! Чего душой кривить, так и есть.

#Скурил за два часа всю пачку, ночь уже глубокая на дворе, но таки заказал, как надо: а надо чтобы точная копия моей благоверной бляди, даром что помню до самых прыщиков на жопе, а всё почему? Любовь потому что, она такая.

#Так до утра и проворочался. И главное – сколько уже не спал, а всё ни в одном глазу. Читал как-то на работе про архипелаг гулаг, книжка красная такая, про то, как раньше людей пытали бессонницей, сейчас, конечно, такого нет, в какую камеру ни глянь, всё лежат к проходу жопой, так вот автор и пишет, мол, свет не выключали специально и как только увидит дежурный, что закимарил спецконтингент, так сразу орать в кормушку, вставай, мол, рожа свинячья, пишут, что люди с ума сходили и видели наяву то, чего нет, и в таком сознавались, что редкий следователь не мечтал о мемуарах. Правда, потом всех расстреляли, потому что работать надо, а не о премиях литературных думать. Или синяя была книжка, не помню. Так вот я тогда и задумался, что велики и удивительны возможности человеческие, может быть, и не врут про супергероев всяких из голливудских блокбастеров, которым и спать не надо, и вообще, надо только, чтобы в них верили, потому что когда веры нет и всякая сволочь только посмехается над твоими неудачами, то тут не только супергероем нет никакой возможности стать, но и вообще человеком. Только выть на луну, подобно дикой скотине, и пить водку. Некоторые животные так и делают. Нажрутся беленькой до беспамятства, а у самих по природе внутри одни гормоны и три класса образования, ну что такой сделает? Пойдет да прирежет за косой взгляд или, скажем, слово какое обидное. А тот, который прирезанный, может быть, даже и не думал ничего такого, может быть он вообще не думал, а мирно спал себе в тёплой постели, и сны видел пушистые, и виноват только в том, что дверь в дом не закрыл или форточку распахнул для свежести, а много ли надо? Был у меня один в камере, так тот по наводке залез в квартиру, значит, а хозяин дома оказался, ну и давай хозяина пытать на предмет денежных средств в крупных размерах и блестящих камешков характерного цвета и формы. А хозяин, мол, так и так, гражданин грабитель, знать не знаю, идите на хуй отсюдова. Ну он взял и все зубы ему плоскогубцами и повыдирал по самый кадык. Стоматолог из него вышел так себе, за что и получил восемь лет строгого, потому что образование надо иметь, потому что ну куда ты лезешь, если даже по наводке номер квартиры запомнить не можешь и ломишься совсем к другому человеку, может быть, большой порядочности человеку, инженеру какому-нибудь, у которого вся жизнь до зарплаты, а зарплата всегда только через месяц, а ты к нему еще и с плоскогубцами, да что ж ты за скотина такая, сам удавил бы своими руками, да закон не позволяет. Мне же по закону положено говорить на «вы» с каждой собакой. Вы, говорю, дебил, зачем собственного тестя обокрали и в Казань водку пить уехали, неужели не понимали, что похмелиться не успеете? Мне говорит, гражданин начальник, очень надо было в лагерь попасть. Потому что у меня друг есть хороший, а его за кражу взяли, три года он бегал, а его искали, а потом другой друг позвонил вам, и сказал где он, вы к нему через балкон по верёвочкам и спустились в касках и бронежилетах, в масках такие, грозные, с автоматами, как будто он палёными ядерными бомбами банчил, а он только ларёк на два пива развел и от вас по полю в одних носках убежал, молодцы, конечно, так мне без него на воле скучно, вот я тестя и ломанул, а напоследок с ветерком прокатился, девчонок в сауне помял, всё такое. Вы, говорю, идиот. Другу вашему, рецидивисту, за хорошее поведение и денежную компенсацию судье за моральный ущерб условку дали, расскажите-ка мне от скуки что-нибудь ещё, потому что вам в камере всё равно делать нечего, а мне дома, а сигареты можете с собой взять, всё равно заберут. В лагерь ему надо. Пионер хуев. Другими словами, как жить в таком разе, я не совсем понимаю, потому что социальное окружение, как говорится, даёт о себе. И смотришь на все эти рожи, ладно бы они там и оставались, тут ведь как, колхозник пахнет колхозом, значит, тракторами, навозом, мышами и сеном, мукой и свекольным соком, землей сырой пахнет и пылью – тут от сезона зависит, дикими травами или снегом с валенок, а таксист пахнет бензином и моторным маслом, и ёлочкой из салона, и блатными песнями, а кассирши, я давно заметил, пахнут всегда духами дешевыми из перехода и целлофаном, уж не знаю, как может пахнуть целлофан, но мне почему-то кажется, что целлофан пахнет кассиршами, а кассирши целлофаном, так вот я пахну и домой несу этот запах, ворочаюсь в постели и чувствую, и в голове тоже – мамкиными революционерами, гопниками, солевыми, рецидивистами с тремя ходками за кражу проводов, алкашами подзаборными, убийцами, которые сначала убивают, а потом думают – зачем? Зачем?! Спрашиваю – молчат, глаза опустят, губы жуют, как коровы. Был как-то ещё в патруле. Едем ночью по городу, зеваем, слушаем анекдоты по рации, все яйца уже отсидели, тут вижу – стоит мужик на перекрестке в бронежилете и каске, с каким-то пакетом подмышкой. И на нас смотрит. Удивленно так смотрит. А сзади него еще один дурак – тоже с пакетом, и полосатым жезлом вертит во все стороны, подтанцовывает такой, чирлидер, блять. Мы, конечно, им приветливо подмигнули фарами, остановились. Они бежать. Мы за ними. А куда они с полными пакетами убегут? Вот нет, чтобы бросить. Статью бросить. И бронежилет. Тяжелый ведь. Это сейчас выпускают – трусы тяжелее, а тогда, считай, кило двенадцать-то будет. Так оказалось, что диетологам на гречку чуть-чуть не хватало, вот они и вышли прогуляться по дворам, воздухом свежим подышать да пару магнитол тиснуть, где плохо лежит, потому что если плохо лежит, то надо же переложить для порядку, вот они и переложили в пакеты, а тут видят – к одному дому машина подъезжает с характерными опознавательными полосками по бортам и цветомузыкой на крыше. Выходят, значит, три девицы, в колготках ещё таких блядских, и солидно датый мужчина средних лет, среднего роста, словом, весь какой-то средний и без особых примет, а какие особые приметы у дэпээсника? Рожа разве что наглая, остальное всё в транспортном средстве. Берёт мужик из багажника пакеты звякающие, девчонок под жопки и уходит. А машину-то забыл закрыть. Ну, думают, тут уж сам Бог велел: залезают, а там и броник, и жезл, и фуражка, и даже табельный пистолет. Даже рацию сняли по доброте душевной. Вот что у людей в голове? Я имею в виду у всех. Один пистолеты разбрасывает, эти в касках посреди города танцуют. А мне потом ворочайся всю ночь и думай: на хуя?! Как тут уснуть? Ясное дело – никак. Вот я и пролежал до самого утра не сомкнувши и в ожидании, скоро привезут мою новую благоверную, всю такую чистенькую внутри и снаружи, даже как-то в груди заухало от волнения.

#И таки дождался. С утра тренькнули в дверь, я открыл и мне вручили здоровенную коробку в человеческий рост без опознавательных знаков. Для конспирации, значит, чтобы никто не знал, что человек заморочился на силиконовых куклах интимного назначения. Так это и важно: интимного, а не сексуального. Потому что поговорить надо, может, человек одинокий и стеснительный, что ему делать?

#Затащил коробку, разорвал буквально от нетерпения руками упаковку: вот она – точь-в-точь жена моя к бухгалтеру сбежавшая, сука такая. Молчит пока. В коробке плюс жесткий для головы и на десяти листах инструкция. До обеда читал, всю голову себе сломал, что куда вставлять, как настраивать, как мыть, как вообще ухаживать. Но разобрался, не дурак всё-таки, в полиции сильно отбитых не держат. Хотя, тут ещё подумать. Бывали случаи, когда мужики с катушек съезжали, а как тут не съедешь с таким спецконтингентом? В общем, вставил в голову благоверной хард, у настоящей-то мозгов, думаю, вообще нет, вставил, загрузил приложуху, залил с вк голосовухи из лички – сердце стучит – заговорит или нет, может, брак, может, я что не так. Открыла глаза: здравствуй, милый, как ты? Я аж взвизгнул – её голос, её!

#Перечитал инструкцию – как настроить мимику и жестикуляцию, у самого руки дрожат о волнения: полагалось залить несколько медиафайлов, где отчетливо всё видно, я и залил пару видосов да с десяток фоток, даже хоумвидео залил – а вдруг получится. И получилось. Встала, прошлась, зевнула, снова села, ножка на ножку, коленку почесала: ну мы так сидеть и будем, ты хоть скажи что-нибудь, чего молчишь? А я ни слова из себя выдавить не могу, потому что хоть и ожидал, но не ожидал. Дал пульт от телевизора, щёлкай, мол, чего хочешь, вместе посмотрим. Думал, тупить будет и не поймет. А она взяла, включила и тут начался бабушкин синдром, точно как у моей сбежавшей: включит канал, выразит своё односложное и щёлкнет дальше. И так по кругу, по всем ста двадцати каналам. И главное – на всё есть мнение. Единственное – наблюдать за ней и слушать её было намного приятнее, чем бывшую. А я-то и забыл, что такое женственность. Вдруг прилегла и ножки свои мне на колени положила. Только включилась, а уже так непринужденно заводит. Вот ведь, а.

#Вот как есть говорю, часу не прошло, а я уже влюбился в это киберсиликоновое солнышко. Чаю ей принес, спасибо, милый, говорит, ты такой заботливый. Пьёт так осторожно, интеллигентно даже как-то, и на меня смотрит, глаза влажные, а я сижу перед ней на коленях и любуюсь. Ты чего, – спрашивает и кокетливо улыбается. Прости, – говорю, – за нескромный вопрос, а ты потом как – писать сможешь или нет. Если хочешь, дорогой, я тебе и золотой дождь устрою. Я всё могу. И не обижай меня больше такими вопросами. И дай мне что-нибудь накинуть, халатик какой-нибудь, холодно же, да и стесняюсь я. У меня даже слёзы навернулись от умиления. Убежал в спальню, нашел там халат, принес, дал ей. Оделась. Поцеловала в щёчку – спасибо, дорогой.

#И тут я понял, что будущее действительно наступило. И вроде должно быть оно страшным, потому что киберсиликоновые кажутся лучше, чем живые люди. И ведут себя лучше. А с другой стороны – что тут страшного? Жизнь идет – её не остановишь. Сел рядом, приобнял осторожно, положила голову на плечо. Так уютно с тобой, – говорит. А я обнимаю крепче: это моё спасибо тебе, милая. Всё для тебя сделаю.

Разумеется, уже через час мы были в постели и мне приходилось зажимать ей рот, чтобы соседям было не слишком завидно. Горячая штучка. Сам себе удивился как долго и много я могу. Семь потов сошло. Обычно у меня это происходило как если бы на большом концерте в оркестре кто ударил единожды в треугольник. Дилинь. И всё. Дорогая, ты была великолепна. И довольной мордой к стенке. Подозреваю, жене это не очень нравилось. Но тут, с моей куколкой я был героем Кхалом Дрого и любил свою Кхалиси покруче чем в сериале. Чуть сознание не потерял. Отвалился на подушку, чтобы отдышаться и насладиться моментом. И тут слышу: и всё?.. Чего «всё»? – переспрашиваю. Я думала, что нравлюсь тебе, что мы будем до утра, что у нас страсть и всё такое. И тут я понял с ужасом, что приложуха через видосы и фотки, все эти голосовухи – настроила не только голос, мимику, жестикуляцию, но и сраный характер бывшей. То есть это точная копия. Точнее не бывает. Психологи, мать их.

Милая, сейчас полночь. Ещё час и у меня будет инфаркт, ты этого хочешь?

Слабенький ты мой, ладно, ладно, спи, дорогой.

Слабенький? Это я, блять, слабенький?

Не заводись, я любя.

То есть как это «не заводись»?

Всё, я спать, не хочу ругаться.

То есть как это «не заводись», блять?! Я не выдержал встал, ушёл на кухню, достал из холодильника остатки водки. Только ведь завязал, только недавно крутился с похмелья в постели, еле отошел. Сука. Налил в стакан и выпил залпом. Что-то я как-то тупо просчитался. То на то и поменял. Пот прошиб от этой мысли. Выглянул с тоской в окно. Как обычно – дождь, фонари горят, ночь, значит. Накинул пальтишко, так и вышел в тапках. Уже на улице понял, что штанов не надел. Запахнул пальто, мало ли, вдруг в магазине сильно высокодуховные. Пока дошел, весь промок до трусов. Впрочем, когда в магазин заходил уже было все равно и все было видно. Вы бы хоть штаны надели, – говорят с таким даже отвращением ко мне. Будто я совсем опустившийся алкаш, бомж какой-то, который где-то на помойке нашел пальто и выклянчил у прохожих денег на бутылку. Просто, – говорю, – дайте две бутылки и всё, ладно?

Пакет?

Давайте пакет.

Уселся на ступеньках возле магазина отдышаться. Дождь льет. Уселся, оказывается, в самую лужу. Нашел в себе силы, встал, дошел до дома. Вошел так осторожно, чтобы не разбудить, чтобы без скандалов, я ещё тогда подумал, что веду себя точно так же, как при бывшей, закатывавшей скандалы по любому поводу. Ну сел, значит, на кухне, и как следует нажрался. Со слезами, признаниями шёпотом, тяжелыми мыслями, дымом в голове – как положено.

#Проснулся уже оттого, что моя новая благоверная расталкивает меня. Чего? – говорю. Ну-ка, – говорит, – вставай. Ты обоссался. Мокрое всё. Хоть трусы смени. И в душ сходи. Алкота.

#Тут я начал объяснять этой ведьме, что ночью ходил в магазин, что присел на ступеньках отдышаться, что сел прямо в лужу, вот и промок весь. Ну, – говорит, – что ходил, это к гадалке не суйся, нажрался как животное. Что заливал? Слабость свою мужскую? Проблемы у тебя? Так их, наверно, по-другому решать надо. К психологу сходи, я не знаю, к психиатру. Лоботомию сделаешь, успокоишься. Ну охуеть, – думаю, – меня уже робот лечит… Но стерпел. Встал молча, сходил в душ, сменил белье, пошел на кухню, чтобы, значит, здоровье немного поправить, потому что оставалось, специально оставлял в холодильнике. А там нет! Где, – спрашиваю, – бутылка? Хватит с тебя. Иди отлежись. Тут уж я не выдержал и впервые наорал как следует, мол, ещё мне всякие силиконовые куклы указывать будут, не для того покупал. Встала в позу: ты, – говорит, – ещё вчера мне ножки облизывал и в любви признавался и называл лучшей женщиной на свете, а теперь, значит, кукла силиконовая? Всё? Кончилась любовь?

А что сразу облизывал-то? Мало ли что я облизывал? А что сразу в подробности-то такие? У нас вон один барыга был, простой с виду человек, если трезвый, так вообще порядочный гражданин, сколько минёров с ходоками к внеочередному сроку представил, а с обыском к нему пришли, так он лежит на ковре цветастом в чулках и с морковкой в заднице. И главное – морковка в презервативе. Блюдёт человек безопасность, значит. Молодец. Ну то есть у всех свои слабости. Чего распространять-то? Прекрати, – говорю, – пока и вправду не кончилась.

#И вроде как прекратила. Надула щёки, ушла в комнату, уселась перед телевизором и давай щёлкать, только уже без комментариев, потому что некому было слушать. Собрался я снова в тапочках, так сказать, в чём был, даже пальто не надел – мокрое, а как иначе? Поправляться как-то надо, а стерва эта спрятала и не отдаёт, а ругаться дальше я не хотел. Я вообще человек неконфликтный. Вот, например, кто-нибудь нахамит в магазине, а я только в мыслях в голову выстрелю, на деле – улыбнусь разве что. Бывшая же моя говорила, что это просто я слабохарактерный. А всё почему? Потому что специально меня изводила. Вот и лезут слова соответствующие. Значит, окликнула вдруг меня на лестнице: стой, – говорит, – не ходи никуда, ещё голову расшибёшь, дурень, дам я тебе, дам. И дала. Выпил я стакан и думаю: всё, хватит, сейчас в постельку и трястись. Так и сделал. Ворочался в полубреду до самого вечера. Каждому, кто испытывал похмелье, не такое тяжёлое, чтобы уж совсем до скорой, горячих уколов, успокоительных и физрастворов, а простое похмелье, известно, что либидо, значит, начинает зашкаливать. То есть, проще говоря, стоит колом и даже не думает падать, и хочется пожёстче, чтобы ух и ах, как раз до утра, как она и хотела. Думаю, ну, значит, пришло твое время, дорогая.

#Конечно, я начал с ласки. Ни с кем ещё я не был так ласков, честное полицейское. А она ни в какую, мол, иди проспись, от тебя разит. В конце концов я устал выделываться, знаете, как бывает, любишь, любишь, а тебя мордой по углам тычут, – и прямо заявил, что она обязана, я, в конце концов, деньги заплатил, я, в конце концов, жизнь ей дал, куску высоких технологий. В ответ она заявила, что инструкцию надо читать внимательнее, что в полной комплектации при загрузке конкретной личности, изделие обретает все человеческие и даже гражданские права, кроме права голосовать, потому что иначе это уже совсем безобразие, так в президенты и сумасшедшего выбрать можно. Поэтому она уже не изделие, а такой же почти человек, что и я. И дальше щёлкает с самым невозмутимым видом. Вся такая в халатике, под халатиком ничего, волосы в хвостик, – аж задрожал весь. Ну, говорю, со мной такие штуки не пройдут. Стянул с дивана, закинул на плечо, – ручками бьётся, матерится как сапожник, такой-сякой, отпусти меня, мразь, – ага, сейчас. Ушёл, значит, в спальню, бросил на кровать и сорвал халат.

#Я, конечно, пытался что-то изобразить, да как тут, если весь поцарапан и побит, как собака. Напоследок и в пах острой коленкой получил. Желание трахаться, конечно, сразу улетучилось, но появилось другое. Ладно, – говорю, – это твой выбор. Ушёл в комнату, открыл сейф, достал макарова, зарядил, снял с предохранителя, в борщ она суёт, блять, зашел в спальню, говорю, – говно ты робот, – и снёс к хуям собачьим ей хард. Сразу замолчала что-то. Свалилась с кровати и затихла. Даже не дергалась. Не человек всё-таки. Жаль, конечно, но с другой стороны – я жизнь дал, я её и забрал. Всё по классике. Как говорится, почувствуй себя Богом, человече. Больше было жаль потраченных денег – сутки только, считай, пользовался. Ну и разочарование, что не вышло, а ведь так хотелось, чтобы всё хорошо. И как начиналось, как начиналось. Что-то я тогда ещё подумал, не помню, а потом ушёл на кухню, допил остатки, потому что да в жопу всё. И спать лег. Уснул почти сразу. Снились кошмары, голоса какие-то меня чехвостили, как могли, ещё – будто я под водой лежу, а сверху на меня бабы голые смотрят, животы себе режут и дрочат. И на лодке медведь с головой бычьей, скулит и в воду тела бросает. А я, значит, липкий весь.

#Проснулся я ближе к утру – и правда липкий – темно ещё за окном, стоит передо мной сосед в трусах полосатых, как обычно бобрик свой на голове чешет, как вошёл, – хрен знает. Чего тебе? – спрашиваю. А он тихо так мне: ты чего наделал? И головой в сторону куклы кивает. Хера ли ты киваешь, – говорю, – робот и робот, сам купил, сам хард вставил, сам аннигилировал, в чём проблема. Какой говорит, на хуй, робот, это жена твоя, весь пол в кровище, ты ж спишь на её мозгах, дебил, чо натворил-то? К тебе, говорит, жена вчера вернулась, я сам видел на площадке. Братан, братэла, чо орёшь, белка у тебя, ты по белке, бабу свою завалил, мудак.

#Смотрю я на постель, – и правда что-то беловатое, куски черепа, похоже, перевалился я за край кровати, где, значит, кукла должна быть

##и похолодел: на полу всё в крови, жена лежит с простреленной головой. Из носа крови налило и уже всё застыло, свернулось всё, и вонь. Вонь от крови. Мне сосед, значит, и говорит, так и так, я сказать ничего никому, только тогда и ты, гражданин начальник, дело-то моё за дебош закрой, зачем оно, не надо его ни мне, ни тебе, да?

#Надо сказать, что я хоть и полицейский и всякое видел да разбирал, но преступник из меня так себе. Первым делом я заорал, потом бесцельно ходил по квартире, не зная, что делать, потом сходил – опять же в тапочках – за водкой. Пришел обратно и тут же в прихожей наблевал от ужаса и отвращения. Потом опять заорал. Через не могу выпил стакан. Успокоился, значит, немного.

##И что я сделал? Что мне пришло в мою, как я всегда считал, светлую голову?

#Поступил точно так же, как и все те тупые отморозки, которых я лично прессовал в кабинете. Как-то само собой вышло: взял ножовку, расстелил целлофан на полу, перетащил тело и начал пилить. Пилил и блевал. Блевал и пилил. Пока пилил, чтобы с ума не сойти выпил всю бутылку. И главное – ни кровиночки, ничего. Ладно, хоть чисто, – подумал. И вроде как целую бутылку натощак да на старые дрожжи, а всё как стекло. Во всяком случае, мне так казалось. От стресса, наверно. Нашел в кладовке большую клетчатую сумку, в таких торгаши с рынков барахло своё на тележках возят и бабульки картошку. И маньяки тела убиенных невинно. А у меня, значит

##другие овощи. Обернул каждую часть в целлофан и сложил в сумку. Присел, закурил. Как-то теперь надо куда-то, хоть бы и в лесочек рядом по грибы, не на такси же везти. Так и решил. Что взять с дурака. Хоть и не сезон.

#На всякий взял с собой удостоверение и макарова

#вдруг что

#свидетель там какой или ещё что, и

#значит, потащил.

#Откуда силы взялись, черт знает, будь он проклят, спустился с лестницы, вышел из подъезда и даже скамейку возле пройти не успел – патруль.

##Здравствуйте

#такие-то такие-то, что несём, гражданин, покажите, пожалуйста.

#Любезные такие, сука.

#Я упал, так сказать, охуевши. Думаю, всё-таки права была моя жена, когда говорила, что я неудачник. Куда? В тюрьму? На строгий? Навсегда? Тут я понял, что здесь можно и даже нужно, по крайней мере будет лучше – поставить жирную точку и совершить самосуд. Не стал ждать, когда раскроют сумку и скрутят руки, достал макарова, снял с предохранителя, сунул в рот и выстрелил. Я так быстро не стрелял ни на одних учениях, ни в одном тире при проверках на профпригодность. Напоследок подумал, что… кажется, я вообще не думал, только, кажется, немножко обделался от страха. Но это же нормально, правда?

#Но даже убиться толком не смог, дебил. Прострелил себе щёку. Лежу, вою, как собака побитая. Один патрульный ко мне, второй к сумке. Ты, – говорит, – идиот, зачем убиться хотел? И робота зачем распилил? Второй говорит, мол, разит от него, он пьяный в сопли, может, белка, пошарил по карманам, нашел удостоверение: да, товарищ капитан, вам бы подлечиться.

Вот я и лечусь в желтом домике, и когда лечение моё закончится этот бородатый очкарик в халатике не говорит, всё головой качает и пилюльки суёт. Так я что сказать-то хочу, граждане гуси, почему всё так выходит

#как там в статусах малолетки пишут.

##Если любишь, отпусти.

#И не хрена роботов настраивать под прошлое.

#Так вот.

#Выходит, что я, взрослый мужик, оказался тупее малолеток.

#Хотя… одно дело написать

#другое – прожить.

##Так вот.

V. Астрофобия Иванова

Иными словами, не было у Болюшки ничего о себе, кроме воображения. То представит себя чахоточным пассажиром из толстого романа, едущим к брату засвидетельствовать своё последнее здорово, то обольстительной дамой из далёкой России, то синим лондонским чулком, то безглазым проводником из старого польского фильма, то разыграет сам себя: прикинется смертельно больным или, скажем, самоубийцей в час роковой; выдумает целую историю с неразделённой любовью, зазря выгоревшим сердцем, трудами титаническими, высмеянными бездушной толпой, целую жизнь – с прошлым и настоящим, и со всем возможным будущим, но всегда – как бы без него – сиротливым и обречённым. Каждый школьный психолог скажет, что это возрастное, что это пройдет, в пятнадцать лет все грезят о смерти непонятого гения: а уж когда поймут, когда возрыдают, когда призовут, вот тогда-то… он и посмотрит на них. Разумеется, нет.

Но Болюшке давно за тридцать и подобное поведение он сам не раз высмеивал, выхаживая по комнате с чашкой чая, и смерть представлялась ему не более чем глупое выдохнутое всё – такой же лаконичной, немедленной и внезапной, как и само это слово. Всё. Оторвётся тромб и – всё. Идёшь по улице, поскользнулся и – всё. Простудился ночью у окошка открытого, запустил в одиночестве и. Такие мысли Болюшке приходили всё чаще и чаще: возьмёт книгу, прочтёт пару страниц и вдруг от слова попавшегося пополам согнется; включит фильм ещё из века двадцатого, чёрно-белый и в артефактах – и остановит, откинется на спину, вскочит и уйдет курить на балкон: смотреть на пустое небо. Только Болюшка-то знал: ничего пустым не бывает. А если от чего-то не по себе, так это значит, что в себе всё-таки что-то ещё да есть. Осталось разобраться что. И то правда: разбираться придётся наедине с собой, иначе никак.

Болюшке от других плохо. Болюшку тошнит от разговоров салонных. От новостей постороннего мира. От картин невыносимой действительности. Тошно Болюшке даже думать о том, о чём принято думать в свете. Здесь и слово-то подобное ему неуместно. Выйди в такой свет и тут же увидишь, как одна известная персона поступила известным образом, чем взволновала общественность. А что сделала-то? Из окна выбросила пачку ассигнаций? Пьяной за руль села? На солевой вечеринке на стол залезла? Дом новый купила в Барвихе? Выйди в такой свет – и тут же услышишь, как некто популярный в некоторых кругах выразил нечто, что требует объяснений, комментариев, ожесточённых дискуссий… А что сказал-то? Глупость, сказанную в ответ на ещё большую глупость, сказанную в ответ на не меньшую пошлость. Тошно Болюшке от дурнопахнущей желтизны не только зданий правительственных, вспоминая классическое русское, но и самих людей – в такого же цвета и запаха зданиях выросших не только телом, но и разумом. Так какой же это свет, когда мрак один?

Но своё тихое существование в тени настольных ламп Болюшка считал именно как самый что ни на есть свет, пусть и видимый разве что ему одному. А других и не надо, всё равно что надобно не разглядят.

От одной только мысли о популярности, о каком-нибудь популярном человеке, его в прямом смысле тошнило и он тотчас терял сознание. Потому и привык смотреть фильмы малоизвестные и книги читал всё классические или, как теперь говорят, артхаусные, по примеру скучного кинематографа, где если что и произойдет, то никак не возьмётся в толк. Болюшка же ради этого и смотрел, и читал: потому как с детства любил всё разгадывать и распутывать, находить связи или их отсутствие, даже если перед ним и была всего лишь горстка пыли в тёмном углу под распустившимся веником. «Автор пустобрёх и задавала. Хорошо», – говаривал иногда Болюшка, закрывая последнюю страницу, оставаясь довольным тем, что ничего не увидел, не услышал, не почувствовал, а только то и помыслил, что ничего не услышал, не почувствовал и не увидел. Иногда добавлял «предположим», тотчас воображал себя салонным критиком и выдумывал тысячу защитных линий: текст автора безграмотен не потому, что автор безграмотен, а потому, что автор выступает против всякого подавления свобод человеческих, в том числе и свобод выражения мыслей, а что такое грамматика, как не узурпация власти над словом кучкой жалких снобов и грамарнаци, провинциальных учителок и полуживых академиков? Язык автора вовсе не скуден, но лаконичен и банальность его проистекает не из банальности самого автора, но из его – автора – стремления быть понятным большему числу людей, а что же плохого в том, чтобы быть ближе к народным массам? Писать надо так, чтобы всё было понятно каждому без ожеговых словарей и википедий, без твёрдых знаний средней школы, без литературного и прочего багажа. Чтобы прочитал и сразу понял – говно. Болюшка смеялся над собственными воображениями, танцующими в глухой сумрачной комнате, ёрничающими и ворчащими, бормочущими несусветное, беспризорниками и детьми сукиными, пьяными от невыносимой своей свободы в пределах своих же тридевятых земель. Болюшка кипятил чайник, наливал с лимоном и ложечкой сахара, и – заново принимался за старое, одному ему ведомое. Сумасшедший, одно слово.

Бренькал, стало быть, иногда на гитаре, обычно лежащей струнами на потёртой спинке ещё перестроечного кресла. Болюшка бренчать любил, любил шевелить губами, больше представляя, что поёт, но никогда – даже в полголоса. Потому что тише будь, окаянный, иначе слух имеющие да услышат. Потому что Болюшка слышал сам и подозревал такое же умение и в соседях.

Соседи же, обсуждали кухню, политику, как заведено, за обедом, пили по выходным и стонали изредка по ночам. Больше – шумели водопроводом и двигали, кажется, мебель. Был один ещё – кашлял всё, как стемнеет, так кашлял, будто его выворачивает наизнанку, может, и вывернуло, потому что давно прекратилось. Болюшка бренькал специально, чтобы его никто не услышал. Что же, – говорил Болюшка, раздвигая пальцами пластины жалюзи на кухне, – вот и первое, вот и дожди, стало быть, пошло к концу. Отхлебнёт от чашки, бровки домиком: почему фонарные столбы горят весь день, а как смеркнется, так ни один? Фонари во дворе Болюшки гасли вместе со светом солнечным. В этом он видел некий знак. Да только и знал, что знак некий. И ничего про то более. Другое дело, что выходить в темноте Болюшке легче: видишь издали пятно яркое у дороги – значит билборд какой-то; стена у дома светится – видеоэкран. Места такие Болюшка обходил, чтобы не увидеть лиц, от которых его пополам сложит и вывернет. Тропинками да меж гаражей, закоулками и подворотнями, через пустыри и заброшки, ветхие арки и дворы проходные – таким только город видел и знал. Urbis et orbis. Orbis et urbis. Может быть, через телефон в руках и можно было увидеть другое, но умная лента подстраивалась под Болюшку и показывала ему всё то, на что он привык смотреть.

Наденет Болюшка стоптанное, концы шнурков спрячет за край, разогнётся, головой в капюшон нырнёт, дверцу тихо-тихо за собой закроет на два поворота ключа длинного и спустится в самую темень, стуча сердцем. Каждый раз – как в последний. Хоть и до магазина ближайшего, подходящего, чтобы никаких-никаких на витринах, чтобы стекло прозрачное, а за ним три бакалейные полки и продавщица у кассы – большего и не надо. Глядит Болюшка на кеды быстрей торопящие, по сторонам не смотрит, на крики далёкие и смех не оборачивается, видит офицера щеголеватого в белых перчатках – из чего же перчатки? из атласа? парчи? кожи? Разумеется. В руке хлыст. На бледном лице свежая царапина от ногтей гулящей. Где же это было? Играет оркестр, сцена в Летнем саду залита солнцем, больно глазам от начищенной меди труб и литавр, и дышать тяжело, в груди давит, видно, быть грозе, ветру и молниям, грому небесному, небеса посильнее оркестра будут, оглушат, когда не ждёшь, очистят от всякого наносного и гулящих, и офицеров, и всех, несмотря на чины и характеры, состояния и диагнозы, – ещё раз по тропинке направо, чтобы обратно пройти налево и будем на месте, – и гуляющих от всего наносного, вся в парче да в батистовых туфельках, да по грязи, и чулки белые все забрызганы до самых бёдер, до самых подвязок, тут у любого глаза засверкают и рот слюной наполнится, и у купца хмурого, и у чахоточного, и у святого, – такова природа, и нечего тут выдумывать.

Нечего выдумывать, следует опуститься на землю, выйти на минуту – кто это говорил? – из чертогов разума, – и заняться банальным купить чаю и козинаков к ним, – думает, думает и вздыхает Болюшка, – да правильно ли я думаю? И что вообще значит «правильно думать»? Следуя логике? Какой? Традиционной? Формальной? Математической? Символической? Так можно дойти и до попыток верификации самого себя, попыток вспомнить пароль, давно забытый, ещё в детстве, где-то на родительской даче, где-то на соседнем участке, где малина вкуснее, где вдруг приходит сосед и сверкают пятки от страха.

И сигарет.

И ведь никто не пришлёт sms. Впрочем, не для этого ли существует? Вот и в Летнем саду, кажется, было: среди яркого солнца, перчаток и насмешек, были, кажется, осторожные взгляды, или полные тоски? Не помню. Помню чахоточный любил без ума. Вот в чём его сознательная ошибка – без ума. Сознавать надо, а не просто душой болеть, когда она и так больна и дрожит на сквозняках павловских дач. Что же там было? Оледенение валдайское, море было, кажется, Литориновое, или как, море, ледяное море, треплет душу на солёных ветрах, как стяг одинокий давно павшего войска. Сознавать бы. Спешит Болюшка, спешит, потому что окрики приближаются, режут слух, смех этот, грязный смех, надрывный, так смеются девочки-подростки, чтобы привлечь внимание, так смеются юноши, привыкшие носить трико, чтобы опять же. Странные дела, странные, Болюшка, смех должен быть признаком радости, весёлого и доброго нрава, есть, конечно и злой смех, смех больного победой, мстительный, есть ещё смех сумасшедшего, смех, полный отчаянья, боли и внезапного прозрения, ещё есть самолюбивый смех гения, которого внезапно посетило, но здесь другое, другое, здесь именно заявить о своём присутствии, например, на этой тропинке между железными коробками гаражей, в темноте и грязи. Зачем же? Зачем? Торопится Болюшка, сам в себе. Какие уж тут гении. Улыбнулся Болюшка собственным кедам, бежит почти уже, лишь бы добраться до неверного света витрин. Я тогда упал, – вспоминает, – на какой-то штырь, распорол руку, плакал, как маленький, глядя, как рука окрашивается в тёмно-алое. Я и был маленький. Дома хорошо. Дома пахнет душистым чаем и табаком, дома тихо и сумрачно, дома горят настольные лампы, дома тепло. Запнулся Болюшка и упал в самую грязь.

Не запнулся. Не запнулся. Кто-то в темноте со смехом пнул по рёбрам. И тут же хрустнуло. Встать попытался Болюшка, но придавило ногами, слышит только гнусавое: чо ты, чо ты, куда. И смех этот липкий, кажется, девичий. И с другой стороны угодило по лицу. Сжался Болюшка, как у матери в животе, лишь бы скорее закончилось. По карманам шарят, говорят что-то, смеются, мелочь одна. Чаю, сигарет да козинаков, большего и не надо, совсем не надо, так зачем же, чего ради. Страшно Болюшке, слышит, как девичий голос со смехом да про железный прут в кустах найденный. Давай его. Давай. Давай. Пнули еще. За ноги вытянули, на спину уселись, держат, джинсы стягивают вместе с исподним. Орёт Болюшка, воет, пытается вырваться, пока не пришлось по голове чем-то тяжелым. От крови захлёбывается, страстотерпец, только во чьё имя – не знает. За что же? За кого? Только одного и хочет – сознание побыстрее потерять, впасть в кому, что угодно, но только не чувствовать этого, не слышать смеха, голосов этих, предлагающих необъяснимое ничем и никак, разве что бешенством звериным, но ведь даже и звери – укусят да убегут, но измываться не будут. Всё чувствует Болюшка, хоть и нет уже сил выть от боли, страха и унижения. Тот же девичий предлагает по кругу. Мужские мычат одобрительно. Нашёл в себе последние силы Болюшка, выдавил из себя вместе с кровью: не люди вы, никогда вам не стать людьми. Нет людей больше, все в землю ушли. И я уйду.

Чувствует Болюшка, что уплывает от него разум, куда-то назад, внутрь, в глубины, до сих ему неведомые. Похолодел весь и обмяк. И тьмы, и тьмы кругом лиц незнакомых, но пристально смотрящих за ним. Успокоило это Болюшку. Вот и ладно. Вот и конец.

Подожди пока. Не спеши с концами-то. Полежи, может, что ещё из темноты и выглянет. Может, салон Анны Павловны и ракеты, выплывающие из шахт, головы на севастопольских редутах и смятая постель Молли Блум, свет в конце тоннеля Волоколамского, может быть, время мытарств ещё меньше и не Волоколамский это, – Арбатский. И к дому поближе, и Борис с Глебом рядом, смотрят с укоризной, что же вы, святополковые, князей на монгольских баскаков меняете, может быть, ответит им русский англичанин с Анной на шее и лентой голубой Андрея распятого, ловца человеков: зрю ли горы сия? всего-то три тысячи километров до места святого и страшного, месяц в пути без отдыха в харчевнях киевских, кишиневских, без сна в Бухаресте, мимо Пловдива, перекрестясь, проплывут Салоники, проводит взглядом смиренным Александр, головой покачает: и даже на сестру мою, милую сердцу язычницу, не взглянешь? Взгляну, взгляну. Через широкие воды, не замочив голубой рубахи пациента бессознательного, по тропам размытым Восточной Европы, путями окольными, лисьими, рысьими, погреешься у костра с братом своим названным ли, станцует цыганка, только руки не давай, ворожба это всё от диавола, да ты не бойся, Жиша проскулит, подкинет еловых лап, дым целебный, не задохнись, не задохнись, хоть и на голове рога вакховы, да не путай, лишь бы согреться в пути долгом да тишину послушать дремучую, треск один от костра да глаза чьи-то из темноты леса. Пора бы и дальше.

А то всё конец, конец. Считай – отпуск. Что тебе? Дойдешь, доходяга, до храмов греческих, проковыляешь через Арбатский под фонарями негаснущими и видеозапись. Будет тебе на память. Будешь смотреть на себя, вспоминать, может быть, костры полыхающие и воды глубокие, язычниц да кресты на голубых лентах. Зришь ли, сомневающийся? Пора бы, месяц уже валяешься, кто не знал – и те потеряли.

Лежит Болюшка весь в трубках, спицах и фиксаторах. Хрипит, глаза выпучив, встать бы, да никак. Сестра дверкой скрипит, Господи, горемычный, очухался наконец, а мы-то, грешным делом, уже всё. И перекрестилась, Айгуль Фархатовна по бейджу. Пальцев сколько? Надеюсь, все десять на месте. Да я про свои, дурак. Ты глаза-то пока не закрывай, я доктора позову.

Лежит Болюшка весь будто распятый: мне бы на пароход, доктор, и в Константинополь, оттуда же подводной лодкой в Париж на вечное поселение хоть в Санлис, хоть в Маленькую Камбоджу, на улицу Валансьен, поближе к церкви Святого Венсана де Поля, я не знаю кто это такой, и что он сделал, но раз церковь, то пусть, пусть поют свою латынь, какая разница, хоть на Новый мост, мне бы доктор, уехать сейчас же, снимите с меня всё это, все эти трубки да железки, шины да иглы, а то встать невозможно. Заходит доктор, зевает, угораздило же вас, больной, в три часа ночи и вдруг проснуться, спали бы себе дальше, что там было-то, расскажите хоть, челюсть у вас уж неделю как зажила. Сильно только пока рот не раскрывайте. Хохотнул. Как вас зовут, Иванов, помните? Гыкнул Болюшка, то ли от удивления, то ли подтверждая. Ну вот и лежите пока, утром, всё утром. Доктор, доктор, – пытается Иванов, – мне бы в Царьград. Срочно. Немедля. И успокоительного, Айгуль, воткни ему куда-нибудь. После таких-то приключений это нормально, хорошо хоть с ума не сошел. Не сошёл ведь, Иванов? Не сошёл?

Аще сойдеши в катакомбы римские, сверни к Присцилле, Каллисту, Себастьяну ли, Петру и Марцеллину, и увидишь, что Христос смотрит на тебя в облике то Орфея, то Гелиоса, то Геракла. Геракла же, известного в Риме под именем Геркулес, почитал Диоклетиан, – и несть числа было казням и пыткам христиан, вот ведь какая заковыка, доктор. Доброе утро вам, да вижу, не поняли вы зачем это я. Да понял я, понял, – отвечает доктор, глядя в анамнез, – у вас ещё три дня тому, виски совсем зеленые были, а теперь вот мне лекции читаете, вы, Иванов, сильно православный, да? Креста на вашей шее мы не видели. Мотает головой, как может, Болюшка и не понять: то ли да, то ли нет. Не на шее ведь носят, доктор, что же вы, – на груди, на груди, к сердцу ближе, разве не понимаете. А есть он или нет на тесёмке-то, всё одно, каждый свой несёт, как головой ни мотай, куда ни смотри. Как было сказано, куда же ходяще путем по своим землям, не дайте пакости деяти ни себе, ни другим, а я позволил, слаб и немощен оказавшись. Прошу справиться в завещании. Вот как.

Смотрит Болюшка в потолок белый, да потолка не видит, всё где-то в местах то каменных, то заболоченных, то костры перед глазами, то перелески, крипты и колумбарии, подвалы лязгающие, снега сибирские, частоколы и колючие проволоки, бумаги с кляксами и остроги завьюженные. Доктор, скоро ли вы меня отпустите? Домой мне надо. Навсегда.

К вам еще гости будут, болезный вы мой, телевизор включить или вам себя хватит? И никто-то к вам не ходил, не справлялся о состоянии, кроме товарищей из полиции, говорят, гопников ваших давно поймали, мстительный вы человек, Иванов, или же? А то между нами, как говорится, рассказали, что приняли их, как положено, с разными телесными играми и ребусами. Следователь к вам придет засвидетельствовать, так сказать, справиться, что да как, может быть, попросит росписи свои оставить, сможете? Ещё в таких случаях психолог будет вам душу лечить, изранена душа, поди? Изранена? А то вы всё про какие-то подземелья да завещания. Не нравится мне это. Не переживайте, если что я вам медикаментозно. Ещё из телевизора звонили, очень вас просили зайти, как на ноги совсем встанете, но можно, сказали, и на коляске, так даже презентабельнее. С гонораром, говорят, не обидят. А вы пока дышите самостоятельно, питайтесь глюкозой и физраствором, а как выспитесь хорошенько, тогда и встать попробуем. Нигде не болит?

Болюшка снова помотал головой, что не понять: соврать ли? Ну и хорошо, не болит так не болит. Доктор улыбнулся, прижал карту больного к груди, сунул руку в карман, полязгал ключами. Если так и дальше, я вас завтра в палату переведу, правда, одноместную, там вам лучше будет, сами понимаете, у вас случай весьма, так сказать, другие в палате расспросами да смешочками достанут, а вам покой нужен, вы, кажется, совсем того, да и гостей конфиденциального характера у вас будет, так что же перед всеми исповедоваться. Ладушки? Ну и лежите.

Айгуль Фархатовна в маске марлевой стучит ноготочками в прозрачном латексе по шприцу. В маске-то маске, а и видно, что улыбается устало. Ну как вам? Вы не расстраивайтесь. Случается такое и с мужчинами. Говорят, что для мужчин это смерти подобно, с ума, говорят, сходят, в петлю лезут, а я вот вам успокоительного, вы и не переживайте, как говорят, собаки лают, лают, а вы поспите, а как выспитесь, так и встанете, а как встанете, так и пойдете. Ага? Страшно всё-таки жить, когда такое рядом, ведь просто от скуки, вас и в дежурной части показывали, и на первом, и на втором рассказывали, и на всех ютубах про вас говорили, некоторые даже со свечами в трансляциях и руки складывали, будто молятся, и психологи разные в инсте всякие мнения свои да советы, говорят, что вам лучше пол поменять, и даже будто вы сами этого хотите, только ещё не понимаете, если, конечно, живым останетесь, потому нередко такое случается с жертвами, так сказать, что-то у них в голове переделывается, я сама не знаю, говорят так просто. Вы уж сами решайте. Знаменитый вы теперь. Звезда настоящая.

Не выдержал Болюшка, приподнял еле голову, чуть на бок повернулся и вытошнил желчью. Вытошнил и тут же уснул, шевеля губами невразумительное. Сидит рядышком на пластмассе Айгуль, слушает, головой качает: тик-так, тик-так, в этом мы тебе уже не поможем, здесь другое.

Джонни Босх, еле выговорив, предводитель саблезубых тигров с арбузных полей, после третьей бутылки старого доброго из винного погребка, уснул там же, укутанный паутиной, в сырости и загробной прохладе, рычал старый друг Тим, рычал на ухо, мол, простудишься, Джонни, в твоём-то возрасте хоть вообще из жёлтого дому не выходи, засудят за внешний вид, влепят административку и на пятнадцать суток, а за что? За что, Джонни? За то, что живёшь не по плану на шестом этаже хрущёвки? Есть у меня мечта, – бормочет сквозь сон беспокойный Джонни, замерев в суперпозиции, – есть у меня мечта: выйти отсюда. Просыпайся.

Дело было по осени, тело подобно листьям пожухло, лужи холодные, пальто промокло, никому не мешаю, лежу, думаю, только, думаю, мокро слишком, надо бы встать, найти только сил и встать, добраться хоть куда-нибудь, развести огонь и согреться, обсушить вещички, сам не в себе, куда там, и дождь мелкий, острый, ледяной, словом, не Сан-Хуан в Новом Свете. Пуэрторикашка, друг мой несчестный, полубезумец, напялил на себя всё содержимое своих бесчисленных чемоданов в строгом соответствии с цветовой дифференциацей, принял на язык слишком много портретов товарища Ленина, руки тянет к раскалённой буржуйке, ему бы и четвертинки хватило, а он по самую лысину и то смеётся, то словами булькает, так и так, говорит, так и так. И головой тикает. Жена твоя, которая на, нет, другая, что прежде, воровка, дитя цветов, пьяница и снежный ангел, страсть как люблю, всё тебе говорю, как перед иконой, ничего не таю, знаешь, у русских, да и у неё, кажется, корни, Толстой, Достоевский, поля эти бескрайние, взглянешь на неё нечаянно, нет, здесь не то, здесь хочешь взглянуть, намеренно ищешь погибели своей, а как взглянешь, так и сердце в лёд. А я ему и говорю что?

– Что?

что тройку свою по литературе ты и так получишь и больше не делай мне нервы со своей зачёткой – хоть в окно маши – хоть по харе хлещи – хоть что-нибудь да сделай уже полезного в этой своей никакойной житейности, бывости, если хочешь, сам-то чего? Знаю, знаю. Надоело мне, говорю, с вашими вельницами биться льняными, машка эта туда же, три рубля ведь где-то ещё нашла, в сеть рыбацкую завернулась – и на Мосфильм в сериалах сниматься, проститутка, а почему, стало быть, в пустынях оазисы водятся? Только ли ради одних туристов заморских, когда кругом океан песку и всё блестит, как в ЦУМе? Вот и я говорю, а меня слышать никто никогда. Никтошеньки никогдашеньки, ой-ой, ай-ай, ашеньки, гдошеньки, а по интернету сегодня передавали наоборот, мол, погода нынче сякотная: и не снег тебе, и не дождь, ни песен, ни тиши да глади, – одна жижица, и в жижице той, если пойти маршем в доспехах и с транспарантами, во всякотаких флажках, ленточках и с блестящими дудками, например, мы здесь, король острова французского, Руании, Гренобля и иных, власть, баб, яблоки и чак-чак берём в плен, а речку вброд, сдавайтесь, сукины дети, кто последний к травматологу? Ни-ко-гошеньки. Надоело мне, говорю, с вами о политике дандонить, о материях разных, цветах линялых, мне ещё голову зашивать. Так и записано докторским почерком нервным – размашисто и косолинейно, заступая за края в самое небытие, так и записано кляксами по белу свету – принят такого-то сякого-то, тогда-то егда-то, во время неподходящее и сам не хожий, ноль-ноль с копейками, был вечер май, да сплыл к устью или что-то свежее на душе, ласковым ветерком будто, пациент же с головой окровавленной, хлоргексидином окроплённый, в потолок белый уставился и стихи всё читает. Чьи же стихи, – спрашиваю. Мои, – говорит, – потому что больно, а пилюль да уколов от боли этой ещё не придумали, дай Бог и не сподобятся. Кожа на голове лоскутами, ритм рваный. Слушает сестрица вся из полимеров и латекса голубого, ты, сестра, слушай внимательно, сказку буду сказывать и орать благим матом от боли, а то что шьёшь меня без наркоза, так это тьфу тебе в панамку твою и наливай ещё, а дело вот в чём. Есть у меня приятель, как водится, за кадыком, решил он враз и навсегда совсем завязать со всем, приюти, – говорит, – меня до утренней зари, а то боюсь себя самого в темноте не уберегу, расплывусь по небу облаками растрёпанными, задохнусь от высот страшных, почернею и на землю рухну водяной стеной, а что от меня лишнего земле будет, то лужами на ней останется, буду из них на вас смотреть, под юбки заглядывать, в лица ваши серьёзные, скучные, серые, сырые лица: обыденность, мой милый друг, обыденность она порнографична.

Я ему постельку, чтобы помягче, и форточку приоткрыл, чтобы полегче. Поворчал, поворчал да спать лёг. И снится мне зазноба моя, ведьмочка расчудесная, пизда любимая машенька, так бы и укусил за мягкое, и сон такой тоскливый-тоскливый, будто мне чуть-чуть совсем и не увидеть её никогда, не дотронуться до её бархатных ручек, запаха её страстноцветного не услышать – и так во сне мокро на глазах стало, что в самом сне и думаю: а ведь и правда плачу. Раскрываю глаза, с ресниц смахиваю, а слёзы тягучие, липкие – и кровью пахнут.

Ты, – говорит, – только головой не верти, не верти, сам постель бурчал, расстилая, что тараканы у тебя в голове, что тебе о будущем надо думать, а ты всё о ней да о ней, ты полежи сейчас тихо, так я и выпущу, лежу, лежу, а они всё шуршат лапками, стучат изнутри, – пустите, так и так, мы здесь, в темноте мирской, по ошибке, роковой случайности, так и говорят, шутнички рыжемордые, что неместные, от чего же и не быть у них мордам? Ведь во что-то, так сказать, они едят? Откуда-то глазками своими зыркают. Стучат всё, стучат, а я уснуть не могу, так почему же и не сделать доброе дело? И тебе хорошо, гражданам по своим делам, как и положено. Только ты головой не мотай, ладно?

– Ладно, – говорю, – ладно.

Что возьмёшь с сумасшедшего? А как тараканы все вышли, я ножичек-то у него и выхватил. Горячка белая, вот что, белее не бывает (воздев указательный) – delirium tremens, как говорил доктор, слишком известный, чтобы его называть, белка обыкновенная. Кто-то с драконами в дурака играет, кто-то с демонами в кости, кто-то бежит, сломя голову, от космонавтов, кто-то сказки аватарам сочиняет да всё в профиль. Как я сейчас вам. Улыбается сестрица: а давайте я вам ещё что-нибудь зашью? Крестиком, например.

– Проходили мы эти перформансы. Как сейчас помню: начальная школа, на груди октябрь пылает, во дворе пламенеют рябины, в голубом телевизоре дома лебеди страдают чайковского, книжки обоями переплетены, пахнет осенью, маргарином и жаренным хлебом, а в книгах всё приключения, всё далекие страны, всё моря и пираты, тигры доисторические и партизаны в картинках. Так и запишите в диагнозе. Пиши с красной.

Следовательно, мы, выше и ниже, короли и нищие странники, кубиты, парящие в газовой трубке, решительно плевать хотели и плюём – тьфу! – таким образом, в слащавые влажные морды всем белым и красным, зелёным и синим, с колокольни высокой, речь о которой, на всех обскуров, лицедеев и шарлатанов, революционеров и других пидорасов, их нежных любовниц, ротозеев и дам портовых, всех, вошедших во вкус общественный мест таковых же, мы, выжившие октябрята промышленных подворотен и армейских линеек, объявляем, что есть только люди и нелюди, а если в голове, кроме данона, сисек и писек, чужих и собственных, вне зависимости от степени готовности к чему бы то ни было в каком бы то ни было виде, в парном, множественном, одиночном ли пикете, то засунь себе в жопу все свои измы и сиди ровно, пока алфавит не выучишь, собачий сын или доченька, и вот тебе честное слово – от этого вашего метеоризму, господа и господки, ни на один вернисаж без средств химзащиты никак не возможно и носу казать. Так-то.

Как сказал, так с нержавейки и спрыгнул и вон вышел из анатомического театра. Вышел, сигаретой пыхнул в тучное небо и шлепнул носком своего рыжего ботинка по собственному отражению в луже. Есть у меня, – говорит, – ещё одна история, то есть много, разно где слышал и видел, и про себя тоже, и про других, а другие – что же? – не люди? Всем хочется смерть обмануть, остаться в памяти, а не в одной земле сырой, так сказать, да и в ней ненадолго. Напишу-ка я пьеску-другую, только никому-никому, никогда-никогда, ошеньки, гдашеньки, смастерить из них голубей почтовых и поселить на подоконнике до светлой Пасхи, может и воскреснут. Был человек, шутил, плотничал, матерился, мчал каракули по жёлтой бумаге, а потом вдруг вздохнул тяжело, улыбнулся и с ума сошёл на почве безответной любви к известной актрисе и страхом перед неизбежностью смерти. Словом, заколдованный круг.

Просыпается Болюшка от ругани коридорной. Кто-то перепутал за ночь пациентов, вколол не то и не тому, не той ли, кто-то уснул под настольной лампой на посту, кто-то плачет, голос женский, с надрывом, вот-вот истерика случится, кричит, оправдывается, сколько можно, достали, уйду в малый бизнес, буду губы накачивать и лица от жизни бурной разглаживать, тоже мне, за пятнадцать тыщ, у меня кошке на корм больше уходит, господин заведующий, назаведовались, только и знаете, портреты президентские у себя в кабинетах целуете, а сами-то хоть на ремонт не прибрали бы, хоть на вентиляции лапы свои не грели, сгорят пациенты во сне коматозном, а вам всё как с гуся и домик двухэтажный финляндский в Киржаче, с камином да кабинетом. Зачем же Киржач, чего не Москва-Сити, к церквям, монастырям поближе? Грешки замаливать будете? Сожжённых заживо? Как замаливать-то будете? Свечек наставите за упокой? Перед тёмным ликом с иконы встанете – и что скажете? Мол, так и так, прости, Господи, так получилось, надо было как-то вертеться, сейчас везде так, кризис в стране, сам понимаешь… Так ли, специалист с двумя высшими плюс три повышения, а совести ни на полкубика. Что-то тихое от доктора, что-то совсем шипящее.

Заходит доктор осторожно, стоит у двери, устало улыбается. Проснулись уже? Разбудили? Здесь такое бывает, не обращайте. Как вы себя? Говорят, всю ночь бредили и кричали про босхов каких-то да греноблей, выли, всё отделение из-за вас глаз не сомкнуло. Что же вы так. Другим тоже покой нужен.

Знаете ли вы, доктор, конечно, нет, откуда вам с таким графиком, есть один режиссер, то есть он умер, но это все равно, работал он как-то в захудалом шведском театре для детей. Ставил для дошколят всякое, жил на шесть крон с актрисой студенческого балагана, знаете, и в швециях бывают капустники. Однажды встретил он бродягу, а тот оказался актёром, а тот взял и уговорил его вместе поставить пьесу, то ли по Стриндбергу, то ли ещё какой Шекспир, – и бросил режиссёр свою студентку Марию, которую обожал всей половиной своего сердца, потому что другая половина принадлежала рыжеволосой Сесилии, бросил литературу в Стокгольмском университете, родителей, всё бросил и всех, и уехал осветителем в глухомань. На спектакль пришло семнадцать человек, а в газете написали, что такой херни давно не видели. Всё, конечно, провалилось, стыд и позор, но ещё не конец. Пришёл режиссёр в дырявых носках, грязный и оборванный, обратно к Марии. А у неё, у Марии, уже новый хахаль, сильный, рослый и вечно потный, как игрок НХЛ. Пожили они пару дней втроём да внатуг, а потом ему в глаз дали и на улицу вышвырнули, потому что кому нужен нищий неудачник. Неудачник же с открытой язвой попросился на постой к знакомой девушке, где и лежал поленом, пока не зарубцуется и не пройдут синяки. А потом устроился суфлёром, дали ему каморку, где он написал двенадцать пьес и что-то поставили, а в ложе скучали серьезные мужчины и женщины. Так он стал писать сценарии для Svensk Filmindustri, потом доверили и сами фильмы снимать. Мария так и не стала актрисой, о потном хоккеисте никто бы и не знал, если бы о нём не вспомнил тот самый неудачник, который теперь во всех учебниках по кинематографу, без которого не обходится ни один курс по истории и теории кино, что тут скажешь, культовый, классический, один из столпов и всё такое, и каждый, пытаясь показать свой высокий культурный уровень, за чашечкой капучино или за стаканом фруктового коктейля, даже если не смотрел ни одного фильма язвенного неудачника, всё равно его упомянет. Пошло это всё и банально, не находите? Будто я оправдываюсь. Не будто, доктор. Не будто. Надежда, на самом деле, как и всё, умирает. И я умру, и вы в своём Киржаче, и сгорят пациенты. Я ведь, доктор, почитай, сколько годков с людьми не разговаривал толком, а тут вдруг прорвало на пошлости.

– Зачем же вы пошлостью называете, сами же рассказываете, что неудачник оказался великим человеком, трудно вам за него порадоваться, что ли, желчный вы человек, Иванов, всю кровать заблевали, и как только вы с таким характером живёте, неужели трудно хоть немного в свою бестолковую позитива немного внести, или завидуете, так это чёрная зависть, больной гражданин, нехорошо это, съест она вас и в землю сведет. Или вы крематорий предпочитаете?

Не поняли вы меня, доктор, совсем не поняли. Я искренне рад за человеков, за всех рад, у кого получилось хоть что-нибудь толковое из души своей вырастить и дать другим. В том смысл и вижу. Я ведь о другом. Такие истории другим дают надежду – и бьются другие о стены, ломают головы, а могли бы жить себе в уютной ипотечной квартирке с обоями в алый цветочек, растить дитятку, по выходным устраивать семейные шашлыки на даче, спокойно себе работать в тихом офисе, составлять бесконечные планы на жизнь, увлекаться медитацией, кружками и тренингами, вместе смотреть большой Full HD телевизор, раз в год летать эконом-классом в Пхукет или даже в Париж. Понимаете? Лучше синица, всяк сверчок и так далее, и так далее. А наслушаются историй и выдумают себе великое посмертное будущее, но всё же надеются, что и при жизни застанут – как это? – лучик света. Понимаете? И тьмы, и тьмы таких. Сами знаете. И много правда достойных на свет Божий выйти, только мало этого. А что ещё – я вам и сам сказать не сумею. Я ведь хотел своим болтовством себя утешить, так и так, всё к лучшему, испытал, но не зря, значит, что-то да будет, и с великими вон что случается, стыд и позор, а мне-то, мне-то чего голову посыпать. Было и было. Мне бы домой, доктор, мне тут незачем.

Покачался с пятки на носок доктор, сыграл пальцами по карте больного, вздохнул и позвал сестру: Иванова переводим в стационар, а то он, кажется, совсем оклемался. Повернулся доктор весь на тупой угол и процедил в лицо бледной девушки: только, пожалуйста, хоть вы уколы не перепутайте. У Иванова в жизни и так много напутанного, так вы не добавляйте. Даст Бог, через неделю выпишем куда ему надо, пусть дома у себя блюёт да философии разводит, да пошлости с банальностями, что у вас там ещё, Иванов? Пепел?

Как говорил один альпийский больной, который еще даже не знал, что при смерти, мучительные воспоминания всплывают в памяти без нашего участия, – произнес Болюшка, посмотрел пристально на медсестру, – только не включайте телевизор, пожалуйста. Медсестра смутилась, доктор хмыкнул и закрыл за собой дверь. Проскрипело и щёлкнуло.

Вы, наверно, сестра, на двух ставках работаете, плюс ещё какая-нибудь дополнительная нагрузка в виде субботников, покраски стен, замазывания трещин, травления тараканов, да? А ещё дома муж недовольный без борща с салом, ребенок-то есть уже? От такой жизни – и правда – чего только не перепутаешь. Бедная, бедная девушка, может быть, вы ещё где-нибудь на полставки вином торгуете. Нет, – отвечает сестра, – я вместо завтрака капельницы ставлю тем, кто от вина пострадал. Потому что за детский сад платить надо, а ещё мы квартиру снимаем, но зачем вам это знать? Или вам наболтаться не с кем? Не с кем, – соглашается Болюшка. Не переживайте, к вам скоро придут, наболтаетесь. Присела рядом – острые коленки выскользнули из-под халата – заметила, как Болюшка бесцеремонно на них пялится. Значит, совсем выздоравливаете, – с вызовом говорит, но и с улыбкой. Понимает Болюшка, что неприлично себя ведёт, хочет сказать, что медсестра-то уж должна знать, что будучи при смерти или в состоянии опасном для здоровья, мужской организм сам собой требует немедленного соития, мозг химичит, нервы натягиваются, адреналины и тестостероны, что там у него, да только требуется, не растрачивая драгоценное время на словоблудие, философии и джентельменства, срочно продолжить род, а там и подыхай, коли время пришло. Но сказал только: простите. Я просто задумался, со мной такое бывает.

– Мучительные воспоминания? – спрашивает медсестра, осторожно вводя иглу в болюшкину вену на локтевой ямке.

– Нет, что вы, я так. То есть считать ли мучительным воспоминанием внезапно всплывшее из давно прочитанного? Как, например, крошка Цахес сучит кривыми ножками от негодования и бессмысленной злобы?

– Как вы резко развернулись, больной, от моих коленок до кривых ножек какого-то Цахеса. Умеете вы отвлечься, – вынула иглу, приложила ватку, – полежите пока, я ещё зайду, мы с вами в другую палату переедем.

Вышла и тут же зашла снова: к вам посетители, очень им надо говорить, вот и говорите.

Болюшка не на месте. Как же так стало: прежде и слова вырвать из себя не мог, чтобы хоть с кем-то, а тут – о всякой всячине сам языком мелет – не остановишь. О коленках, субботниках, соитиях, борщах. Лекарства ли это действуют или я изменился? Изменил. Кому изменил? Опять выплывают только банальности да пошлости, молчи, Болюшка, себе ты изменил, но с людьми такое всегда, а ты уж зубами скрежещешь.

Вошел человек такой-то такой-то в форме и при погонах, решительно справился о здоровье, сел без приглашения, развернул какую-то папку и стал читать. Смотрит на него Болюшка, долго уж смотрит, а тот головы не поднимает, всё палец слюнявит и лоб морщит. Вздыхает через каждую страницу. Ну так что, – наконец, подав голос, – гражданин Иванов, Иванов Иван Иванович, – брови нахмурил, – прямо ноунейм какой-то, то ли без роду без племени, то ли с примера бланка, так всю страну назвать можно, ну так что, память, сказали мне, у вас есть, говорите внятно, только всё непонятное, ну так что, нападавших-то узнаете? Темно было, – отвечает Болюшка, может быть, может быть что и мелькнёт. Протягивает фотокарточки человек: они?

Смотрит Болюшка – и нет никакой злости, нет страха, нет отчаянья и боли, – как на мёртвых смотрит, а с мёртвых спросу нет. Мальчишки и девчонки, опрятные, модные, ухоженные, явно не с колодцев да теплоцентралей – домашние, на маминых пирожках выросшие. Пара-пара-пам. Пум! Ералаш какой-то. Они это, гражданин следователь, так есть. Так зачем же?

Скука, обычная скука и пустота в голове, и души у этих животных нет, потому что что? Что?! Вздыхает и хмурится следователь: да вы не переживайте. Родители у них, конечно, все пороги обили, но тут дело с оглаской, на тормозах никому не спустить, а по мне так надо бы на всю жизнь их короткую в такие места отправить, где им по их делам и воздастся. Всем от четырнадцати до шестнадцати, Школьники, блять. Уроков им мало, сукам безмозглым. Я ещё с учителями как следует поговорю. И с директором, чем они в своих школах занимаются. Детки… Скучно им… в таких случаях, знаете ли, только одно и работает – око за око, жизнь за жизнь, честь за честь. А как иначе. Суд, конечно, ещё нескоро, вы к тому времени, глядишь, совсем на ноги встанете, а я вас пока мучить не буду, – усмехнулся, – у нас ведь тоже свои процедуры имеются, главное, что живы, при памяти и подозреваемых в морды их узнаёте. Да, честно говоря, уже никто и не подозревает, а знают все точно. И они знают, что все знают. К девочкам-то вообще каждый день скорая приезжала по три раза на дню, когда в СИЗО маялись, припадочные они какие-то, истерики у них, вены себе грызут, головой бьются, даже под себя ходят, видно в диспансер хотят больше, чем в лагерь, и мальчики тоже, ну да врачи уже своё сказали, через неделю оформят бумажки, печатей наставят. Годны к прохождению всего, чего заслужили. Так вот. Отдыхайте, Иванов, о плохом не думайте.

К вечеру заломило виски. Прежде, чем думать о плохом, следует разобраться, что такое плохо. Писатель был, значит, детский, а вопросы задавал, что твой Сократ ли, Конфуций, Николай, собутыльник с мебельного, в середине второй склянки тоже задаст и пристанет: ответь, ну, а ты как думаешь? Ломит виски у Болюшки, мешает сосредоточиться на неразрешенном. Хорошо. Хорошо. Теперь же мы встанем, кряхтя и охая с печи своей, ноги свои почувствуем, расправим худые плечи, вздохнем палой грудью и в коридор выйдем. Может быть, впалой? А то совсем скотиной выходишь. Так есть. Как сказал, так и сделал: приподнялся на локте, оглядел палату с тоской по дому, спустил с больничной койки ноги, осторожно, опираясь на приставленную тумбочку, встал. Вот – стоим. Но надеть казённые тапочки не получилось. Так босиком и вышел, прислонившись плечом к стене.

Десяти еще нет. Еще вечерние процедуры, хромые, косые, охающие и перебинтованные готовятся ко сну. В полупустом коридоре непривычно – до рези в глазах – люминесцентно, красные надписи трафаретными большими буквами, в ординаторской звенят посудой, в какой-то из ближайших палат, кажется, играют в карты, с матерком и присказками самого пошлого содержания. Да что ты пристал к этому слову. Всё-то у тебя пошло, все у тебя пошлы. Почему ты не можешь смириться с тем, что у людей, может быть, жизнь, что это и есть жизнь, а не твои заточения многолетние, добровольные, это всё от обиды, дверь в ординаторскую приоткрыта – загляни, загляни, посмотри, как люди живут. Оттолкнулся от стены Болюшка и поплыл к другой: кружно голове, тяжела – не поднять. И всё же поднял, заглянул в щёлку, медсестра с коленками острыми пьёт чай, от конфет шоколадных откусывает, дует в чашку, прихлёбывает осторожно, держит, оттопырив мизинчик. Не видно, совсем не видно – с кем она там прихлёбывает, кому улыбается, для кого оголила коленки. Слышно только скорое мужское бормотание и частый хохоток между фраз. Анекдоты, наверное, какой-нибудь дежурный врач, молодой, перспективный, пальцы, как у пианиста, добрый, ласковый взгляд, так он же байки студенческие, в общежитии подслушанные, травит, услышал, подслушал, тебе выдаёт за свои, а ты улыбаешься, да, понимаю, знаю, что не веришь ни единому слову, только от одиночества можно и на стену полезть, все мы люди, секс, по возможности, должен быть, не в монашках же тебе, что за ханжество в третьем-то тысячелетии, еще Толстой писал, что каждый свою жизнь, убеждения и дела свои оправдывает, будь то шалава подзаборная, губернатор Хабаровска, запойный писатель, исключённый студент, любой вор, подлец и убийца, любой генерал и толстосум, любой инженер, менеджер, грузчик, разнорабочий, капитан ледокола, фермер, шахтёр и шахтёрка, ergo правда всегда одна, да только своя у каждого, потому что как жить тогда, как делать и что из этого выйдет, если сам себя считаешь неправым. Ещё сказано: не суди, без тебя есть кому. Хрена ли ты тогда тут стоишь и сестричку в слабости подозреваешь. Что тебе она, покалеченный, или ревнуешь ты, скажи честно, сам под халат белый залезть не прочь, да? Вот и выходит, болезный, что сердце твоё нечисто, да и не может быть чистым, жизнь любого заляпает, от нечистот этих же ты и в других видишь только грязные помыслы. Может, оно так и есть, да не твоего короткого ума дело. Ты сначала разберись хорошенько: что есть помыслы и что есть грязь. Что хорошо и что плохо. Топчешь землю, других про себя поучаешь, крестишься и стыдишься, а всё тот же – будто в канаве проснулся. Хорошая девушка, красивая девушка, все лягут спать, и она в ординаторской ляжет, и будет ей хорошо, и ему хорошо, не завидуй и не ревнуй, тебе, Болюшка, другое на роду написано, и хватит болтать. Дверь-то давно настежь открыта, а медсестра стоит, к косяку прислонившись, смотрит на Болюшку пристально. Вы бы хоть думали тише, – говорит медсестра, но безо всякой обиды и злости, – даже не знаю, сумасшедший вы, уколы так действуют или подлец. Так что же? – спрашивает.

Виски очень ломит, – отвечает Болюшка, а у самого коленки трясутся: слишком она близко, слишком близко её лицо, слишком явен её запах, теплое её дыхание. Давайте-ка, Иванов, я вас под ручку да в палату, укол-то я позабыла, хорошо что напомнили.

Лежит Болюшка на боку, штаны приспустив, и всё бормочет в подушку: простите, простите, простите. Все простите, дурака блудного. Сестричка же укол сделала, села на краешек, взяла за руку. Всё вы правильно говорите, Иванов, да всё не так. Чего же вы распинатесь, ужели не хватило вам в жизни? И других взялись распинать. Ужели себе в оправдание? Не надо вам, хороший мой дорогой, только кажется мне, что по-другому вы и не можете, и мочь не хотите.

Болюшка тонет в песках зыбучих. То обжигает его, то пробирает стужа. Лежит будто в мертвецкой, покрыт инеем, наг и покоен, и ничего вокруг, темноты кроме. Тесно в камере, а в груди ещё тесней, вот-вот душа клетку разломит да на волю вырвется. Стучит Болюшка в дверь нержавеющую, сколько ни плачь, стучит пятками изо всех сил, ему же в ответ шелестят страницами и шепчут что-то. Хороший голос и шепчет знакомое. Тише, тише, что же снится тебе, когда ничего не должно, какие страсти, старое ли вспоминаешь или пугает будущее? Ваня, Ваня, Болюшка, здесь я, здесь.

Открыл глаза беспокойный: весь в поту, постельное – хоть выжимай, рядом сидит сестричка, книжку читает полушёпотом у ночника.

– Ночник-то откуда?

– Из ординаторской. Так читать или нет?

– Читайте, пожалуйста, – шепчет Болюшка.

Крошка Цахес сучит ножками, влюбленный Бальтазар видит то, что другим не увидеть, – это особенно нравится медсестре, она скромно и с надеждой улыбается. Надеждой на что, Болюшка? С надеждой, что это правда. Должно быть правдой. Только об этом ещё подумать: как же это получается и почему, какие процессы и органы задействованы, произносить какие заклинания. Читай, добрая фея, уже заклинаешь, быть мне вечным студентом, и дай сил видеть и дальше. Тем и живу.

Между третьим и четвертым часом явился старик Берроуз, сказал, что хочет поплакаться на плече, но воздержался и только сел у изголовья, поправил галстук, порыскал по карманам пиджака, вздохнул и промямлил: смерть воняет. И повел носом, изучая воздух. Из-под брючного ремня выглядывает тяжелая рукоять Смит энд Вессона тридцать восьмого калибра, – самому себе подарок на Рождество. Какие уж тут индейки и клюквенный соус. Говорит, что ему бы хотелось стать любовником на ночь безо всяких обязательств и этих штучек сытого среднего класса, которых он боится, однажды потерял, отпустив сердце, палец, теперь же боится потерять всего себя, потому что у него больше ничего нет и никогда не было. И показывает обрубок. Врёшь, пидор, было. Если бы не няня, ня-ня-ня-ня, приучившая к опиуму, если бы не её сынок, изнасиловавший меня в моей же постели, если бы не жена, так пылко, так внутривенно меня любившая, да-да, русский Иван, до сих пор течёт по моим дряхлым, давай не будем пиздеть друг другу: меня сделало человеком зло, окружавшее меня и пытавшееся сожрать, ложь и лицемерие, окружавшие меня, пытавшиеся меня выебать, боль и отчаянье, поселившиеся еще в моей колыбели. Мямлит Берроуз, что никогда не считал себя человеком приятным, но прилагательное здесь лишнее. Положил плешивую голову на грудь. Прислушался. Мой тебе совет, Болюшка, заведи себе кота, ружьё не заводи. Лизнул шершавым языком висок, встал, поправил пиджак и уже у двери сказал строго: береги сердце, парень, береги сердце.

Всю следующую неделю, помня наказ старого наркомана, Болюшка старался не допускать близко до себя посетителей. Следователь за подписями и уточнениями, с этой своей ухмылкой, как ты вообще выжил после прута в заднице, по большому ходить не больно? уже нет, гражданин следователь; психолог с анкетами и вопросами, на которые можно ответить только вопросом – как вы себя чувствуете? сейчас или вообще? хорошо спите? вы про сны или продолжительность сна? – покачивает головой психолог, говорит, что предстоит большая работа и надо собраться, принять себя, что-то ещё принять, как-то всё обще и напоминает групповую терапию, как её изображают в американских фильмах: сидит кучка, все покачивают головами, хлопают по плечу, в ладошки хлопают, что за херня, Лариса Ивановна – психолог, терапевт и квир-активистка, говорит, что выпишет направление, что после выписки нужно прийти обязательно, что это не обсуждается, что это в болюшкиных интересах, палаты, стылая каша, пилюли, истории болезни, решётки и сиделки, хлор в треснувшем унитазе, жёлтые стены с плакатами, сырое постельное и полосатые пижамы, всё это мордорское, старорежимное, которое никак не сменить, потому что клевреты везде, доносчики и судебные приставы; ещё вереница репортёров, журналистов цветных изданий, ведущих ток-шоу с центральных телеканалов: Болюшка просил таз и падал в обморок, блевал и снова падал, просил, умолял голосом дрожащим и слабым: уйдите, пожалуйста, уйдите, видеть вас не могу.

Дайте воды, воды.

Лариса Ивановна записывала в папку: так и так, пациент блюет, как только увидит какую-нибудь популярную рожу. Даже поставила эксперимент и привела ведущего вечернего выпуска воскресных новостей. Болюшка, разумеется, вытошнил, не успев склониться над тазом. Спасла медсестра, та, что читала ночью, наорала вдруг и вытолкала вон посетителей, возмущённых и сыплющих угрозами: вы хоть знаете до кого вы сейчас дотронулись, сегодня же на всю страну опозоритесь, в двадцать ноль ноль, не забудьте. А теперь к важному. Поправляет одеяло сестра, отирает горошины пота со лба больного, другим платком – губы, подносит стакан воды:

– Ну всё, всё, отдыхай, никого больше не будет.

Болюшка смотрит с благодарностью великой и такой же тоской:

– Тут вот что, спасибо вам, я бы вам руку поцеловал, да сил нет. А ещё мне тут почему-то пришло в голову: знаете, смотрел я как-то черно-белые концерты Dead Kennedys, и вроде панки, и вроде хардкор, а в зале половина подпевающих – очкарики с такими линзами, будто они читали даже когда отключался свет, под красным угольком сигареты читали, я что хочу сказать: мне кажется, первыми панками были выходцы из Гарварда и Кэмбриджа.

Медсестра вздыхает: Болюшка, Болюшка, что же мне с вами делать, вот вам моя рука, целуйте.

У Болюшки впереди ещё минимум три её дежурства, три сказки на ночь, голос, под который, так хорошо засыпается, Первая из предполагаемых последних открылась «Удивительной историей Петера Шлемиля», потерявшего тень, а продолжилась теплым сном про Болюшку, ставшего невидимкой; вторая – гоголевским «Носом», на третью же медсестра читала гомеровскую «Одиссею». Днем Болюшка рассказывал, что Гоголь, конечно же, был знаком с повестью Шамиссо, только вышла не романтическая сказка, но абсурд, который в России войдет в моду только в двадцатом веке; печалился, что по руинам Трои теперь водят стада жующих, чванливых и полупьяных под жарким турецким солнцем, что клад приамов теперь в Пушкинском музее и она может его посмотреть хоть сегодня, подумать только, тысячи лет, Гомер еще не родился, еще не родился Ахилл, Зевс еще не соблазнил Леду, еще не явился и сам Приам, – и вот они, из самого мрака, кубиты перед большим взрывом, артефакты до-истории – лежат всего в получасе на метро.

– Умный ты больно! – обиделась медсестра встала, без сомненья, намереваясь выйти и хлопнуть дверью, но через секунду, села снова. – Что же это у вас все жующие и чванливые. Что же, если человек отдыхает в Турции, но не читал ваших гомеров, так он сразу для вас корова, что ли? Животное жвачное? Нехорошо это, Иванов, люди разные, и не всем быть по вашему хотению. Может быть, я тоже хотела бы чего, да молчу, всё жду, когда сами дойдёте. Болюшка просит прощенья. Сам не понимает – за что, но просит, потому что слова его оказались некстати, оказались обидны и вообще лучше держать язык за зубами. Но вместо думанного говорит: я с вами чувствую себя лебедем, только с подрезанными крыльями. Жалостливый ты к себе, Иванов, какой же ты лебедь, какой же ты лебедь, может, и правда.

Через неделю, ровно к полудню, Болюшке вручили выписной эпикриз, ворох бумажек, направлений и предписаний, одели во что было, неестественно улыбнулись и пожелали всего хорошего. Медсестра проводила до поста дежурного на первом этаже у самого входа. Или выхода? Болюшка, над этим задумавшись, растерялся. Я родился недоношенным, – почему-то сказал он медсестре. – Видно, слишком любопытен, слишком хотел увидеть мир. Слишком хотел жить. Медсестра сказала, что прошедшее время здесь совершенно некстати, что звучит как эпитафия, а ещё что адрес его знает и зайдет, если, конечно, он хочет, будет наведываться, если надо – сидеть у кровати и читать сказки. И для себя тоже, потому что ей понравилось, потому что раньше она как-то всё это пропустила, что в школе было скучно, потом не до книжек, да и вообще, жизнь она, сам понимаешь, так закрутит, некогда поднять голову… Зачем? – спрашивает Иванов.

– Поднимать голову?

– Зачем вы мне это говорите? – удивился Болюшка, но удивление вышло театральным, – знал зачем.

Дежурная хотела предупредить, что лучше бы подождать, пока смеркнется, что у неё есть пирожки и чай: а если нет и домой торопитесь, то лучше через другую дверь, тут из подвала, на минус первом, туда только лифт для персонала да грузовой ходят, оттуда длинным коридором можно попасть в паталогоанатомическое, там секционное, еще выявляют бактерии в тканях по Грамму, Цилю-Нельсену, там много биопсийного материала, много холодильников, только вы дальше идите, дальше, там будет выход, обычно это выход для других, но вы, подобно Данте, живым явитесь, может быть, там и не будет никто вас встречать, может быть, тогда обойдется без лишнего шума. Веришь ли ты, Болюшка, что дежурная говорила про Данте? Болюшка дежурной тарабарщины не принял, пожал плечами, но едва открыл дверь на улицу, как увидел толпы людей, с плакатами, с камерами, с телефонами и фотоаппаратами в вытянутых руках. Болюшке стало дурно, но не так, как в прошлые времена, – много хуже, но он сам не понимал почему. Я же говорила, – проворчала дежурная, вам бы по коридору и дальше, куда жизнь заведёт. Болюшка снова пожал плечами, зачем-то поклонился медсестре, сказал: хорошая вы. Очень. И направился к грузовому лифту. Медсестра окликнула: подожди, куда ты один, тебя же первый встречный обратно погонит.

Полутёмными, стылыми коридорами, где-то гремят разболтавшиеся колеса тележки, где-то чуть слышно, множась эхом, играет музыка, медсестра говорит, что это Nilleto фитует с Рауфом и Фаиком, не слышал? Болюшка помотал головой и попытался ускорить шаг, но медсестра взяла под руку: не спеши, не спеши только. Тут немного осталось.

Не доходя до последнего полукружного поворота налево, откуда сильнее слышалось, у свободной каталки поблескивающей сталью, медсестра остановила Болюшку и поцеловала в губы. Неужели, неужели ты весь такой из себя, неужели в твоей голове только туманные истории и нет ничего простого человеческого, неужели ты не видишь, не замечаешь, не верю, всё ты видишь и давно заметил. Тянет медсестра за лацканы с чужого плеча, пытается повалить на каталку, но Болюшка ложиться не хочет: бледный – мычит невразумительное, зрачки сужены. Отпрянула медсестра, сама себя испугавшись: прости, прости, не подумала я, совсем из головы, совсем что-то, всё хорошо, я больше не дотронусь, обещаю, больше ни за что. «Вы совсем оскотинились или ко мне на приём?» – спрашивает явившийся на шум патологоанатом. В очках и с пилой в руке. Простите, – сказали оба и хором.

За дверью – палисадник, стиснутый кованным забором, с другой стороны пустая асфальтовая площадка, вся в варикозных трещинах. Медсестра звонит по телефону, долго объясняет в трубку куда и как ехать, Болюшка жмурится, глядя на солнце: в Первую мировую исчез Монмартр, во Вторую – Монпарнас, один плохонький, сбежав из Нанси, перебрался поближе к Декарту, в небольшое кафе рядом с могилой. Могила придавлена готикой, кафе – красное изнутри, африканские мотивы, кубизм, перемешанный с разорванным будущим. Один плохонький заказывал по утрам кофе и цедил его до самых сумерек, рыскал под столами в поисках окурков, набивал трубку и курил, писал, что никто никогда не прочтёт, и курил, изредка поглядывал на даму, пожалуй, дама прочла бы, окажись она ближе. Станет ли? С тебя станет. А солнце все светит и светит, а рядом с могилой теперь Kenzo и Liu Jo, корейская, американская, японская кухни, Эмпорио Армани и Сваровски: не по карману парижскому обывателю здесь фланировать с мыслями о великом будущем, здесь нужно другое, совсем другое. Плохонького же носят по ресторанам и секс-вечеринкам, дегустационным залам и благотворительным собраниям, арт-пространствам и бизнес-классам. Помните, как там было в «Тошноте»? Покажите, пожалуйста, вот эту сумочку.

Повернулся Болюшка к медсестре: знаете что, Елена, вы себя не корите и зазря не вините. А давайте как-нибудь в Пушкинский сходим? И поцеловал, крепко обняв.

Конечно не сходит.

Болюшка крестится на каждую мимо проплывающую церковь, на каждый мимо летящий купол с крестом над, только слегка преклоняет голову, чтобы не было слишком очевидно. Старается дышать глубоко и размеренно, чтобы подавить приступ от бесконечных растяжек, билбордов, призматронов и скроллеров, пилларов на остановках, сити-бордов и брандмауэров: помнит Болюшка по прошлым приступам про банки и памперсы, удовлетворительную длину половых членов и обещания других, про перхоть, побеждающую над чистым листом, про концерты прощальные, что же ты, что же ты, – пытается в себе подавить, – али зависть в тебе чёрная, люди зарабатывают себе на хлеб, детям на пальто восемьдесят девятого года, где-то жить надо, как-то жить, вот и зарабатывают, а ты хотел, чтобы все как ты? в однушке больше похожей на гробик с лампочкой и советским холодильником? почему тебя тошнит, когда люди известные зарабатывают на своей известности? Сволочь ты, Болюшка, и подлец. Подлец и сволочь. Сам читал про бурлюков да маяковских, как плевали в слушателей, как лица раскрашивали и бузили на Невском, как возмущали толпы зевак, как смеялись в лицо влюблённым стенографисткам, как материли стариков и старушек, как лебезили перед толстосумами и людьми поуспешней, лишь бы было на что пожрать да жилетку сшить, издать манифест да картины выставить, что же тебя с них не тошнит? Потому что забыли про них? Так и про этих забудут. А тебя и не вспоминал никто, вот и тошнит, жалкая ты душа, больное тело, ты ещё таксисту в машине наблюй.

Таксист нет-нет да и посмотрит искоса.

Ехали молча, только в самом начале пути Болюшка попросил выключить радио, на что таксист ответил: что-то вы бледный, как будто из морга, – и хохотнул. И в конце – когда Болюшка сказал, что привезли его не туда, что это не его дом, что мест этих он совсем не знает: простите, пожалуйста, но вы ошиблись. На что таксист ответил: простите, пожалуйста, но навигатор указывает, зачем ему врать, выходите, выходите, а то на телефон сниму и зеленкой обмажу. Болюшка перечить не стал, можно и у прохожих спросить да как-нибудь уж дойти.

У подъезда парочка: парень с бутылкой ликёра и девушка, глаза в чёрный выкрашены, смотрит пристально, не мигая. Кто мимо кого проходит, когда все стоят? Болюшка справился, куда идти ему. Парень улыбнулся, девушка ответила: прямо иди, а дураков пьяных не слушай, прямо, окажешься у дома с глухими окнами и жестяной башенкой, там поверни налево и снова иди, не оглядываясь и не сворачивая, а как дойдешь, как дверь откроешь, так закрой за собой и никого не пускай. И сам не выходи, дай сигарету. Нет у Болюшки сигарет, сам курить хочет до невозможности, я, – говорит, – только из морга. А потом из такси. Что и одежда не его. И на такси медсестра дала, которая, кажется, влюбилась и говорит, что он странный. Девушка кивнула: так и есть, странный ты, – и дала сигарету. Кури.

Так и шёл Болюшка, выпуская дым.

Дойдя же до последней черты, перешагнул её и дверь за собой закрыл. Я ли здесь жил? Жил ли я? Темно и пыльно, сыро и холодно. Шторы раздвигать не стал, чайник не поставил, не умыл лицо над раковиной, не включил лэптоп, не расправил постель, посидел только на стуле, уставившись в пол, после прошёл в ванную, открыл кран, сорвал бельевую верёвку с одного конца, обмотал вокруг шеи и залез в наполняющуюся ванну. Слегка горячо, а больше ни о чем я думать не хочу, незачем это всё. Только пустая трата времени. Какое глупое выражение: пустая трата времени. Время только тогда и есть, если ты его зачем-то/на что-то/кого-то/для чего-то тратишь, а если тратишь, то уже и не пусто, а хоть что-то да есть, а если пустота одна, то и времени нет, и ничего нет, и меня нет. Помолчи, хоть в последний момент избавь от своего бесконечного нытья, ложись как есть, когда же затопит, тогда прибегут соседи, будут стучать в дверь, потом приедут спасатели – тебя, дурака, спасать, а ты – вот он, с языком на плече или как там выглядят задушенные утопленники. Закроют кран, вытащат тебя и повезут обратно. Болюшка, Болюшка, что ты есть, если не биологический материал?

Мама же тебе сколько раз говорила, головой покачивала: ну что с тобой делать? что тебе не живётся? Сколько книжек прочитано, а всё для того, чтобы лечь в ванну с петлей на шее, дескать, вот. Что «вот»-то? Думаешь, тебе некролог в инсте состряпают? Комментов соберёшь? расшарят твою никчёмную жизнь? Блевать от тебя хочется, Болюшка, жалок ты и никудышен в теперешнем своем состоянии. Так и случилось, что внутрь попало, то и вытошнил.

Перешёл Болюшка коридор вброд. Открыл дверь как был: с рукавов течёт в три ручья, с носа капает, на шее петля. Кашляет Болюшка, слова не выходят. Что вам?

А ничего, гражданин Иванов, чтоб вы сдохли, затопили соседей, одного ремонту на триста тыщ, и это только за потолок, а кто заплатит, с вас только воды и взять, вас бы посадить навсегда, продать на органы, в счет долга, а потом в дурдом на уколы, ладно, вам жить надоело, о других вы подумали? Подумали?! А другим-то хочется. В тепле и уюте, а не так чтобы нырять за телевизорами. Креста на вас нет.

Болюшка проверил: действительно нет, виноват я. Виноват. И вытошнил соседу на олимпийку, увидев за его спиной отвратительное: человек с телевизора улыбается, извиняясь отпихивает орущего благим матом соседа, переступает через порог.

Так вот где вы живёте, так и живёте, что же, что же, вы пока только не убирайте, мы сначала всё заснимем, очень всё изобразительно, даже артхаус какой-то, Коленька, проходи быстрей, я тебя уволю, Коленька, милый, собака, говно ты брезгливое, заходи. Коленька отпихивает соседа, отпихивает Болюшку – извините – снимает от пояса, крадётся по щиколотку в темной воде, картинка хорошая, свет удачный, кину себе в портфолио, вдруг оператором возьмут на вторую часть Гоголя, Коля, сука, иди сюда, в комнату проходи, где этот утопленник, Иван! Иван, будьте любезны! Болюшка целую вечность как в обмороке, у Болюшки полный рот мутной воды. Возьми его крупным планом. А теперь отъезжай.

Не включайте ему телевизор, из твиттеров сообщайте устно, про гостей в студии – молчок, скажите, успокойте, что никто его не собирается трогать, что с ним дистанционно лучшие специалисты: психологи, хирурги, smm-менеджеры, брендмейкеры, кто у нас ещё есть, пусть блогеры пилят видосы, закиньте рэперам на клипы с квирами и шампанским, как вы не понимаете, это же ход конём перед всей мировой общественностью, человек претерпел, претерпит и ещё чуть-чуть, это же символ всего народа, мыслить надо шире, глобальнее надо мыслить, новый мир строим, а вы дальше заголовков желтушных никак не сдвинетесь. В уникальное время живём и люди нужны уникальные. Хватит плодить битых-пьяных, в каждом шоу по дюжине, надоело, здесь же другое, здесь мы сделаем нового человека, может быть, и в президенты выдвинем, думаете, не проголосуют? ещё как проголосуют и санкции снимут, и острова признают, и в закрытые клубы пустят.

Так и решили за гражданина с петлей, пребывающего в забытьи. Через весьма надёжные источники и подконтрольные оффшорные лица до сетевой общественности было доведено ужасное: числа такого-то, в тёмное время суток, когда террор государственный, как правило, бушует в полную силу, неустановленные лица из органов, предположительно детского возраста, выполняя очередное задание, в грубой и нецензурной серого цвета форме надругались над активистом Ивановым за то, что он во время предыдущих выборов, в общественном месте, публично, нарушая нормы общественной морали, блевал у билборда с изображением действующего президента, таким образом выражая свое отношение к власти, таким образом, оскорбляя её. Активист, к счастью выжил, чего, конечно, никто не ожидал, кроме подписчиков. Спецоперация была немедленно засекречена, найдены подставные виновники надругательства, совсем чада неразумные, на таких можно и принцессу Диану повесить, они всё равно не в курсе кто это. Данные о передвижениях неустановленных лиц в тот злополучный вечер, почти ночь уже, если точнее, подтверждаются многими источниками, а заключённые дети, по многочисленным свидетельствам блогеров, сидели в это время по домам и в киберпанк катали. Уже на следующий день к ним ворвались, подсунули под кровать предположительно грязное нижнее и достаточное для возбуждения количество соли. Дети под пытками дали показания, но после сами попытались выпилиться.

«Следователь смотрел на меня не скрывая злорадства»

Иванов же, придя в сознание, и обнаружив перед собой одного из виновников своего теперешнего бытия, проявил в очередной раз свою гражданскую позицию, вытошнив желчью ему на ботинки. Очевидно, что без общественной поддержки Иванову не выжить. Ведущие мировые державы уже выразили готовность помочь с медикаментами, нелетальным информационным присутствием, канцтоварами и бесплатной подпиской на лучшие онлайн-сервисы. В свете такой всеобъемлющей поддержки, кажется странным поведение государственных служб, отправляющих аспирин и свиную тушёнку в ближневосточные регионы, но не замечающих инцидента в стране.

Как показало расследование, проведенное анонимно, ситуация усугубляется ещё и тем, что Иванов, по свидетельству лечащего врача и медсестры, ментально претерпел глубокие изменения и после всего перенесённого по вине предположительно неустановленных лиц, напрямую связанных с органами, больше не ощущает себя в полной мере идентичным полу. Так, по словам медсестры, Иванов ведет себя совершенно как обычная трансженщина (определение изменено на более толерантное – прим. ред.), и совершенно её не воспринимает очевидным для всяком мужлана образом. Уже имела место попытка суицида, теперь с активистом работают лучшие психологи. Как считают специалисты, прогноз можно считать утешительным, и всё же о полном восстановлении речи быть не может.

«И вообще не бывает так, чтобы всё стало, как было»

Кроме того, независимыми международными службами разведаны с достаточной достоверностью и похожие случаи в том же месте предположительно теми же людьми. Источникам удалось связаться с О. (буква изменена – прим. ред.), которая сообщила, что неделей ранее некто пытался овладеть ею среди гаражей, предварительно сняв штаны и представившись сотрудником секретного аппарата. О. по счастливой случайности удалось сбежать: сотрудник банально запутался в спущенном. Официальные органы на соответствующий запрос по данному делу молчат. По мнению опрошенных аналитиков это свидетельствует: во-первых, о том, что возразить по существу нечего; во-вторых, о крайне низком уровне подготовки кадров в специальных службах; в-третьих, о страхе государственной власти перед нарастающими оппозиционными настроениями на фоне тотальной коррупции и падения национальной валюты.

«Он пытался остановить меня, прикрываясь корочкой»

Как уже отмечалось выше, события получили широкий международный резонанс. В Брюсселе, на пересечении улиц Монтенегро и Ван Алена появилось новое граффити известного художника: маленький человечек неопределенного пола блюет перед монитором. Эксперты пока осторожно оценивают работу, но называют шестизначные цифры. Сам же Иванов, как предполагается, после реабилитации продолжит свою гражданскую деятельность.

Болюшка телевизоров не смотрел, в сеть теперь не выходил вовсе – и о своей гражданской деятельности не подозревал. Иногда в дверь стучались какие-то люди – Болюшка так и задавался вопросом: какие? – смотрел в глазок, вздыхал и возвращался в старое кресло у зашторенного окна. Потому что когда что-то скрыто, то можно представить всё, что угодно. Например, что за окном палисадник, а дальше, много ближе к горизонту, – сосновый бор и озеро. Что в озере много рыбы, и можно её ловить, передразнивать, амкая ртом, и отпускать восвояси глупую. Можно представить, что всё хорошо, что за окном скотный двор, Лапландия, что в окно смотрит Рассел Кроу в треуголке, что Титаник тонет, что любимая-ненаглядная раскачивается в гамаке на летней веранде, можно представить, что там – колючая проволока и вышки с автоматчиками, автоматчики же в овечьих шкурах, выпускают пар, мечтают о домике в Подмосковье с ухоженным садиком, баней, широкополосным интернетом и выходом к озеру, где плещется рыба и можно её передразнивать. Ам-ам-ам, – пускает пузыри Болюшка, – если можно представить всё, что угодно, то, пожалуй, там и нет ничего. Встал Болюшка и наконец отдёрнул: фонари желтеют, пустая площадка детская, машины теснятся по обочинам. Так и есть: ничего.

На третий же день, аккурат между сном и явью, прибыл человек женского пола на высоком каблуке. Кашлянул в кулачок, внимательно осмотрел свои пальцы правой руки, покрутил колечко платиновое на указательном. Сел рядом, но не так чтобы слишком. Как ты себя чувствуешь сегодня, Болюшка?

– Я не знаю.

Человек оказался психологом, специалистом по гендерному переходу, преодолению тревог и страхов, необъяснимых для самого клиента. Болюшка на вопросы отвечает искренне, заговаривается, вспоминая. Я думал, – говорит Болюшка как бы в прошедшем, – что каждый мужчина хоть раз в жизни представлял себя женщиной, хотел побыть в женском теле, разве нет? Что в этом такого? Может быть, может быть, – кивает человек и крутит колечко. Я думаю, – отвечает Болюшка, – что мало кто любит своё тело, больше врут, что любят, разве не поэтому так много людей пытается его изменить, сделать его стройнее, упругим сделать, пьют всякое, не вылезают из фитнес-залов, сидят на диетах, когда нет для того никаких причин? Разве они любят? Скорее боятся своего несовершенства. И я не люблю. За что же любить тело? Тело и тело. Болюшка отвечает, хоть и мелькнула мысль про совсем личное – да, как-то было дело, в детстве отец наказывал, ставил в угол, грозился нарядить в платье, потому что плачу, как девчонка. Хорошо, хорошо, – кивает человек и покачивает носком бархатной туфельки. Пороли вас?

– Скакалкой.

– Чем?

Человек на высоком каблуке, предлагает не переживать. На высоком каблуке предлагает принять себя таковым, каким удобно себя ощущать. Болюшка в ответ молчит, потому что никогда не знал, что такое удобно. Наверно, мне удобно, когда я воображаю себя под палящим солнцем, – говорит он, – в месте, звездой указанном, или на Пяти углах, когда вглядываюсь в окна Настасьи, или в хижине на берегу Карибского моря, с бутылкой рома и ружьём, или маленьким принцем на большом куске льда, или. Впрочем, какие уж тут удобства, когда душа ворочается.

Человек на высоком каблуке говорит, что он – как раз специалист по успокоению души.

– По умертвлению, – поправляет Болюшка. – Стало быть, нет ничего у меня своего. Все из сказок да прибауток. Есть я Иванушка-дурачок. В туман стрелы пускаю, вместо коня – волк серый, потому как первый из последних, вместо жены – лягушка болотная, а иная за дурака не пойдет, вместо шапки – небо звёздное, из неё же и воду пью, и судьба моя на камне записана, и такая голова дана, чтобы ногам покоя не было, и положено мне на Буяне острове чудо искать, и гадов ползучих на том острове – в ассортименте. Так-то оно так, только вопрос у меня имеется: одушевленный ли ты человек?

Предположим, что сидел на печи я тридцать лет с хвостиком, книжки читал всякие про то, что за окном делается. И всякий раз, когда я в окно выглядывал, то видел совсем иное. Предположим, что всё это тропы художественные, а других путей пока не протоптано. Предположим ещё, что с рыбами никто, кроме меня, дурака многолетнего, бесед не ведёт, с ведьмами лясы не точит, отсюда и другой вопрос: а не ты ли и есть юдо, баба злая о двенадцати лицах, живущая за рекой Смородиной, что ловит в сети, глаза выцарапывает и топит в смраде? Правду ли брешут, что на коварных сказках твоих города стоят и люди в них слыхом не слыхивают и духом не ведают? То-то и оно, откуда ж быть ему, духу. Видишь ли ты, что на вопросы эти давно я за тебя ответил, а с тебя, кроме кривды и взять нечего.

Возможно так же, что случившееся буквально, к реальности как таковой отношения не имеет. А именно, предположим, что в мире есть и зло. Хорошо. И зло это само себя не ведает. Хорошо. Возможно так же – и добро себя не осознаёт. А мы тут все сидим голожопые и консенсус, так сказать, промеж ищем. Мол, не взыщите, а у лешего своя правда имеется, змей-горе своё имеет понятие, кому что где хорошо, а что плохо. Почему тогда и не принять во внимание, отнестись с уважением. Здесь, как видно, сразу три неизвестных, а после знака равенства – тело бренное, тоже весьма. Итого: четыре. Отсюда и сомнение, мил человек, а с чем ты пришел, если тебе всё одно?

Иными словами, как мной ни верти, где ни валяй, а сколько ноги топтать на роду написано, так и будет. И топтать буду, даже если и весь мой путь – с кухни по коридору до стола письменного и обратно. Будь по сучьему хоть твоему веленью, делай из меня хоть василиска, хоть василису, хоть блаженного, всё одно гореть в твоём пламени, а после наступит зима, и снег выпадет, и остудит жар, температуру собьёт, а там и до Рождества недалеко.

Неуживчивый вы человек, – говорит неодушевленный. – Это всё посттравматический синдром и затяжная депрессия на фоне неприятия своего гендера. Вам бы поменять его, сейчас так многие делают. Да, трудно, но не слишком. Так и запишем.

Что «запишем»?

Дескать, так, мол, и так, гэ эн Иванов такого-то эдакого, полис, паспорт, но это потом, наблюдается ярко выраженный транссексуализм, вследствие чего наблюдаемый реальность замещает на кое-где прочитанное, потому сказать ничего по существу не может ни о себе, ни о других, а только и делает, что сыплет ссылками, цитатами, парафразами, злоупотребляет чужой прямой речью, выдавая как бы за свою, неологизмы и шеррунги, весь этот бред про иванушек с хвостиком, позывы суицидальные, потому диагноз, мил человек, топором не вырубишь, надо менять?

Что менять-то?

Фон гормональный, ваш-то совсем сбит. Но дело, конечно, хозяйское. Если хотите, то могу диагностировать шизофрению, симптомы те же. Только уколы больные и режим посещения. В конце концов, милая, сами же говорите, мол, тело и тело, чего с ним, вы как будто в каменном веке, когда все ездили на чёрных волгах и селёдку в свекле на Новый год трескали. Вы же умная с виду, солнышко, сами знаете, сейчас это исключительно вопрос социализации, бросьте вы вспоминать, когда всё решалось хирургически, что за варварство, да и чихать все хотели, что у вас там между ноженек, и спрашивать никто не будет, сейчас с этим строго, некоторые сами, не то ляпнув, вешаются, ну так что?

Человек говорит до самого захода солнца, меняет положение рук и ног, но с места не двигается. Машенька, – говорит человек, – вам очень идет новая жизнь. Я люблю вас.

Машенька, – шепчет больной Иванов, – милая Машенька, девственная Мария, значит, решил чаю попить, а выходит, что душу вылил. Или пролил? Здесь я ещё не совсем понял, – говорит Болюшка человеку. – Да, впрочем, существуете ли вы? Может быть, я и есть в каком-нибудь вашем диспансере? Может, и не было ничего со мной? А, может быть, я и впрямь не тот, кем от рожденья себя считал, да и самого рождения не было, а это только часть меня, последствия маленького большого взрыва, давайте сюда свои таблетки, и красненькую, и синенькую, какая разница. Человек хмыкает: то есть вам действительно никакой разницы?

Никакой.

Человек попросил хорошенько обдумать и собрать вещи: тапочки обычные, например, войлочные, ещё резиновые – для воды, зубную щётку, полотенце, пару футболок, носки, трико, мыльно-рыльное, можно взять почитать книжку, но без усердия, усердие, как и вообще всё, лучше оставить если не позади, то на потом, лежи, улыбайся, ходи к телевизору по вечерам, что тебе ещё, хороняка? В общем-то, выдадут и казённое, некоторым даже нравится, но, конечно. Тетрадку можно взять школьную, если вздумается кому написать, карандаши и фломастеры выдадут. Но кому тебе писать-то? А? Себе разве что.

Болюшка не обиделся. Закрыл дверь за человеком, вздохнул и сел у окна. Сидит день, другой. Сколько прошло – не считает. Шторы задвинуты: вот я, русский интеллигент, как это говорится, наследник Толстого и Достоевского, и что? Что я здесь высидел? Ведь дети, дети уже утонули. Подлец, вот что. Почему же не плачу я? Почему в тени сижу? Али и вправду завшивел? Какой же из меня потомок: один целый век по каторгам да по ссылкам, второй – по Кавказским горам да редутам, даром что барин. А я что? Рожу кривить мастер? Как говорят, великое дело из великих трудов складывается. Разделся Болюшка, снял с себя всё, встал у зеркала, спрятал мужское между сомкнутых бёдер. Как фильме, – подумал Болюшка, – там тоже с головой не всё в порядке было. И пахнет камфарой. Стало быть, жертва нужна, стало быть, сквозь года слышу я голос: отдай – и воздастся.

Есть у природы механизм – червяков превращать в куколок, а куколок в бабочек, у человека же есть иголки и нитки, чтобы шить себе платья, есть и ножницы, чтобы резать платья на лоскуты, лоскуты же нужны, чтобы ставить заплатки. Посмотрел на себя Болюшка: нет ли где меня лишнего. Любое мое сходство с реальными людьми автором (кем бы он ни был) скорее всего не подразумевалось и является общей для всех живых организмов случайностью либо перезрелым плодом больного дерева, с которого некто и некогда сорвал, надкусил и выплюнул. Болюшка так и сделал, попав в лицо собственному отражению. Нашедши себя удовлетворительным, подошел к окну, принюхался и – раздвинул шторы. Темнота-то какая. Что внутри, что снаружи. Раскрыл окно – подышать сырым воздухом. Улыбнулся Болюшка – свежо до мурашек. Аще же хощеши по конце живота своего, то разумей следующее: что конец и покон суть сестра и брат единоутробные, близнецы-неваляшки. Подошел к столу, выдвинул верхний ящик, достал ножницы и тут же бросил.

Что же, если заново начинать, то какая разница с какого конца, допустим так же, что – с которого ближе: открыл лэптоп и зашёл в тренды. Гражданин нового мира, национальный герой Иванов, человек простой, народной фамилии, и такой же распятой судьбы – выступает с программной речью. Следует указать, – говорит Иванов, – граждане, что так дальше нельзя. Потому что не будет скоро никакого дальше, только покрышки горящие за грязными окнами, масляные приливы, няша вместо дорог. Что же мы держимся, братья и сестры, за свои пожитки, так сказать, аксессуары срамные, да в них ли счастье? Углы домов наших совсем завалились, но сказано: от богатства люди болеют гордыней и смердят ещё будучи живы, от бедности же – замышляют недоброе, выходят на дороги и площади, режут и жгут, и грабят. Что же если и богатство, и бедность наши от срама, во имя уда тайного и лона красного? Человек же без сердца, глаза имея, не видит, плавится человек напастями, хитрит на чужой беде, а своей мыслить не может. Вам же, невежды, откуда знать, что и тот, кто по земле сырой ползал да по листочкам всяким зелёненьким, может однажды, подобно графу английскому уснуть, на седьмой же день проснуться в теле прекрасной девы и взлететь до высших слоёв, а потом бросить всё ради простого материнского счастья. Вам же, говорящим заумью, но не могущим поделить столбиком, дан целый мир угарнуть и поюзать. Такой единый и такой ваш – кого вы отблагодарите? И чем? Пожирают синицы орлов, свиньи на белок лают, такоже теперь и глупые за умных приняты. Я же вот что скажу, оформляйте подписку, продвигайте в топ, а когда президенткой стану, мерседес разыграем.

В комментариях, конечно, нашлись и хейтеры. Мол, так и так, еще одна машка-мученица нарисовалась, чуваки в гаражах помацали, вот он с катушек и съехал, что несёт – не понять, раньше-то таких вешали, а сейчас на руках носят, одно верно сказал – нет никакого дальше с такими, а просмотры боты либеральные накрутили. Однако там же эксперты заметили, что вовсе не бред, а косвенное цитирование Даниила Заточника, Мандельштама, Фостера Уоллеса, Вулф и Библии, а кто не знает, то сам такой и за пятак продался. Рыла, так сказать, свинья тупорыла, весь двор перерыла да вырыла себе полрыла. Болюшка не сдержался. Стошнило Болюшку от самого себя. Десять миллионов просмотров. Ну и свинья же ты.

Подошел к зеркалу. Слюна со рта успела сползти на живот, поделив надвое. Заскулил вдруг Болюшка, снял со стены зеркало да в окно выбросил. Сел и расплакался: негде теперь прятаться, негде жизнь свою жить, одно только и осталось – выйти.

У самого крыльца железобетонного собраны тёмные лужи. На разбитых бордюрах, западая на бок, оставлены машины. Остывают под холодным осенним дождём. Одна из них мигает жёлтыми фарами, лишённая лобового стекла. Капот и крыша помяты. Болюшка чешет порезанные коленки, собирает в темноте сверкающие осколки. Вот правый мой глаз, вот груди половинка, верхний осколок высокого лба – собирает Болюшка себя по частям и многого пока не достаёт. Достанет ли? Или, как водится, ещё будет лишнего? Смотрит сосед на ползающего, опёрся на бейсбольную биту, как хромоногий на трость. Далеко ли собрался-то? Голый да на четвереньках. Болюшка говорит, что не может найти главного.

Что же ты найти не можешь, дурак?

Здесь, должно быть, – говорит Болюшка, осколком живот разрезая.

Тетраморф

Распорядок дня, таким образом, следующий. Ровно в семь – побудка. Окончательное открывание глаз – в семь с половиной. Здесь вообще много раздвоенного, как то: люди, яблоки, время, докторский халат, если смотреть анфас и спереди, тогда как сзади он совершенно цельный, дверные проёмы, завтрак и ужин, с другой стороны – и обед тоже, на скамейках во время прогулок сидят почему-то всегда по двое, и даже если сидит один, то непременно сядет с краю, как будто на другом краю тоже занято, некоторые умудряются делиться ещё и поперёк, ровно по резинке пижамных штанов, но таким, как правило, вменяют культурную терапию, а именно: коллективный просмотр фильмов с последующим обсуждением, смотрят обычно что-нибудь на вкус заведующего отделением, который убеждён, что никаких правил и нравоучений в искусстве быть не может, реже – песни и танцы, чтение Конан Дойля, справочника по лечебным травам Сибири, современной русской литературы и других сказок, по общему мнению, в который уже раз одной из любимых книг считается «Волшебная гора». Там тоже всё тихо, иногда кричат, но чаще говорят шёпотом, потому что вполне может быть, что за стенкой кто-то умирает, то есть можно в такие моменты и отнестись с почтением. Правда, никто ещё не умирал – вот так – у всех на слуху. До девяти ноль ноль измеряется температура, давление, опорожняются кишечники и пузыри мочевые, чтобы ровно в девять приступить к первому за сегодня завтраку. Некоторые же против всех правил курят натощак при оправлении естественных нужд, отчего поднимается давление, медсёстры ругаются и отбирают сигареты, если найдут, а как они найдут, если всё выкурено. После половинки хлеба вдоль с маслом или такого же дольного яблока кушаются таблетки, можно временно помолчать в коридоре, почитать план эвакуации, расписание меню, картины местных художников, потом – второй завтрак – кушается гречка и компот из сухофруктов, как правило, тоже яблочко, только мумия, в половине двенадцатого мимо проходит врач, может быть, и заглянет, а если надо, чтобы обязательно заглянул, то лучше перед завтраком покурить прямо в палате, а не гаситься, как школьник в туалете. Тогда врач посмотрит с презрением, как на половую тряпку, назначит в помощь на кухню или хозблок или на ту же тряпку. Записывается же как трудотерапия, потому что трудиться – это хорошо и полезно, вытекает из мозга кровь, нет времени наносить себе душевные раны, а ровно в полдень где-то за стенами бьют в склянку, может быть и в колокол, отсюда не разобрать. По сигналу этому некоторые заходят в кабинет врача и что-то там делают, как ни подслушивай – не разобрать, возможно, что и спят молча, потому что диван там есть. Ещё есть красный палас, стол, бежевое мягкое такое кресло, на нём врач иногда покачивается, как бы задумавшись, но на самом-то деле всем известно, о чём он в такие минуты думает: как же заебись покачиваться думает в такие минуты врач а потом говорит штош улыбается и приглашает следующего.

Следующий! – говорит врач, а никто не заходит, тогда он поджимает губы, встаёт, медленно так, как можно медленнее идёт к двери, медленно её открывает, делает один шаг из кабинета наружу, суёт руки в карманы, как бы намекая. А нет никого, хули ты тут намекаешь, намекатель, блять, поэтому врач идет по отдельным палатам: есть такие, где люди или то, что от них осталось, сожительствуют сами с собой или кто там у них в голове, но палаты такие платные, поэтому и еда в таких палатах получше и врач сам ходит, чтобы побеседовать, отвести душу. Есть, конечно, ещё отдельные, к которым тоже нужно ходить, но это совсем тяжелые, есть, например, люди-деревья, люди-заборы, есть и совсем растворившиеся, такие только лежат и даже если иглой уколоть – слова не скажут, мол, хрена ли ты в меня иголки пихаешь, мудак, не видишь, что ли, я занят. В такие моменты как раз и приходит в голову, что мир на самом деле в ней, а не вокруг неё. До врача же всё никак не дойдет, поэтому в двенадцать с половиной всех, кто способен ещё лицезреть, выводят на прогулку – пинать листья и в траве прятаться. Те же, кто спрятаться не сумели, не виноваты, но им назначают лепить из теста животных, собирать картинки из макарон. Получаются те же берёзы, что и на прогулке. Как правило, из подвешенных к потолку динамиков звучит шум водопада или морской прибой. У многих есть подозрение, что отсюда не выписывают, а топят в море, как героев дальнего плаванья. А ещё один как-то сказал, что в тесто обычно добавляют яйца, а яйца – это несбывшиеся птицы, иногда черепахи и крокодилы, следовательно, мы, человеки, лепим из настоящих животных ненастоящих, чтобы показать, что мы ещё на что-то полезны и не совсем из ума выжили. Конечно, поплакали, побунтовали, организовали протест, а в полвторого обед. Дают постное на первое, на второе дают мясо, даже и тут делят. Те, которые склонны к неповиновению и считаются среди прочих шатающими режим, второе сваливают в первое и загребают ложками с гордым видом, дескать, мы никого не боимся, дескать, покажем, где кузькина мать зимует, а ровно в два им дают успокоительное, после чего наступает послеобеденный отдых. За окном смеркается, тревожные времена наступают, надо прилечь. Но здесь тоже уметь надо.

Иной ляжет и вроде как спит. А душа ворочается, у некоторых и вовсе пляшет на раскалённом противне. Так следует понимать: совесть – она и есть Страшный Суд. У многих здешних проблема как раз в том, что они сами себе этот суд и чинят: выдумают ужасное и страшатся кары и уже этим страхом себя изводят. Есть здесь один, утверждает, что боли и радости в мире всегда одно и тоже количество, и есть люди, которые об этом знают, знают и берут на себя как можно больше боли, чтобы нормальным людям жить, получается, было в радость. Дурак, конечно, но иногда и сам задумаешься. Правда, ещё больше тех, кто совести и не имел никогда, потому ковырнёт кого-нибудь до смерти, возможно, что и себя, а потом теми же пальцами в нос лезет. Не понимает человек, нет у него такого устройства в организме, чтобы понимать: соблюдать гигиену души надо с самого детства. А в семнадцать ноль ноль начинается культтерапия.

Вчера, например, был вечер документального кино, смотрели про инопланетян, оказывается, у них в большом дефиците наши обыкновенные спички, конечно, все долго спорили, ковыряли халаты пальцами: почему наша страна не может помочь им с такой ерундовиной. Но если честно, обычно всё наоборот, доктор после сеанса допрашивает с пристрастием, что мы все можем сказать об увиденном, а что тут скажешь, когда фильм идёт полтора часа, а культтерапия всего час, из него половина на обсуждение, что тут скажешь, когда мы только титры увидели и рекламу шампуня. Ходят упорные слухи, что сегодня будем читать вслух русского классика. Многим страшно перед ближайшим будущим, потому что если вы видели русских классиков, и уж тем более если читали, то тут и объяснять нечего. Дай Бог памяти, было как-то, автор утверждал, что некий Александр Петрович был мнителен, никуда не ходил, сидел дома и постоянно молчал. А потом вдруг умер, а врача не позвал. Нас, конечно, насторожило: как же он был учителем, если только всё сидел и молчал. Почти все мы сошлись во мнении, что дальше там как-нибудь объясняется этот казус, но один, мнящий себя писателем, заявил, что все мы – челядь и лохи, и что нам вообще никто ничего объяснять не обязан, это искусство, а не штаны, например, Пифагора, тут же снял и швырнул в оппонентов. Но обычно все молчат, а доктор ведёт себя пристойно.

То-то ведь и оно, что творческих весьма много. Кто-то в коридоре танцует, кто-то поёт в палатах, некоторые страдают акционизмом и вполне могут выразить свое негативное отношение к распорядку прямо на посту дежурной сестры. В таких случаях обычно производится проветривание не менее пятнадцати минут, всех артистов свободного жанра, всех певцов, танцоров, стендаперов и художников загоняют в одну палату, акциониста же моют, моют старый палас, сестра матерится, плачет и курит в раскрытое окно, нарушая все противопожарные нормы. Честно говоря, с нормой тут вообще не очень.

Ровно в шесть вечера выдают по тарелке гречневой каши с рыбой, половинке яблока или бутерброду. Бутерброд состоит из черного хлеба и масла, иногда вместо масла сыр, иногда вместо вообще ничего не бывает, потому что не всегда, наверно, можно взять что-нибудь и заменить. Так же и с некоторыми людьми: заменят кого-нибудь, а оказывается, что он незаменим, а тот, кто заменил – не на своём месте. И вот всем плохо. Все пьют таблетки. Плачут в подушку, держатся из последних сил, скрипят зубами, требуют справедливости, творят всякое. А где это видано, чтобы человек, полный гармонии и радости, что-нибудь сочинил, кроме тупой довольной улыбки?

Впрочем, и таких у нас тоже немало. И все без разбору ровно через полчаса выходят на вечернюю прогулку. Гулять же можно только в специально отведённом месте: от крыльца, где всегда стоит дежурный, между скамеек и до самых гаражей, которые примыкают к забору. В гаражах давно нет никаких машин, но там часто собираются, смеются и слушают телефоны, иногда телефоны появляются над забором и горят огоньками. В сумерках выглядит довольно красиво, некоторые даже плачут от благодарности и машут руками, приветствуя. Доктор же как-то сказал по секрету, что это стримеры, болезнь такая, за ними ухаживать надо, а не плевать на них со второго этажа, потому что всё равно на стекле остаётся, а ещё отмывать потом. В общем, людей за забором часто жалеют, как они там, бедолаги, и сколько продержатся – даже сердце иногда кровью обливается.

В половине восьмого назначается телевизор, но некоторым противопоказано, потому что их начинает тошнить от происходящего. Остальные относятся с пониманием, но продолжают смотреть, потому что читать ещё тяжелее, расстраиваются. Раньше смотрели все планету животных, но врач ещё в прошлом году запретил, потому как много в мире агрессии, и всё у них лишь бы пожрать да потрахаться, а это возбуждает, а перед сном дают только стакан кефира и успокоительное, так не наешься. Поэтому с прошлого года работает только один телеканал, а все остальные запрещены по местным законам. Вчера была четыреста третья серия, Бегюм признался Альмиле в любви, принёс ей гранаты, чтобы покушать, а она сказала, что хочет детей, но у неё с этим большие проблемы, а на гранаты у неё страшная аллергия, а потом началась реклама кошачьего корма и пенсионной реформы, сестра сказала, что сама подумывает теперь перейти, а на что перейти не сказала, вдруг больной какой-нибудь сболтнёт лишнего. Есть и такие, кто в нарушение всех правил и предписаний, каждый день смотрят разное и только делают вид, что одно и то же, но такие уж точно не сболтнут, потому что себе на уме.

Вообще, распорядок – оно, конечно, дело хорошее, но у многих здешних и свой распорядок имеется. К примеру, в понедельник Василий Фёдорович просит дежурного достать к вечеру хорошего вина, потому что у него свидание с одной всем известной особой, а уже во вторник, ещё до первых уколов, Вероника требует выдать ей прокладки, и, что самое ужасное, – персонал думает, что это один и тот же человек. Может, так оно есть, в мире вообще много ужасного, но тут вопрос деликатный, можно и выдать. А в половине девятого выдают кефир. Если случается Вероника, то на выдаче происходит заминка, потому что в организм пихать что попало – такое себе занятие, и лучше сразу выяснить процент жирности. Василий же Фёдорович пьёт Клико и заговорощицки подмигивает дежурному.

В половине девятого жизнь окончательно закатывается. Люди, как и положено, пытаются себя очистить: водой, таблетками и молитвой. Таблетки же выдаются каждому по делам его, молитва – у каждого своя: кто-то молит за близких, кто-то переживает за политическую обстановку и ядерный потенциал, кто-то просит телевизор говорить тише, кто-то просит прощенья за то, что жизнь прожил бездарно. И только вода из одной на всех трубы. На очищение даётся не более часа с ещё одной половинкой. Таким образом время хорошо делится на три равных отрезка, а люди отходят к забвению. А на следующий день всё повторится и многим снова придётся прожить свою жизнь сразу набело. В общем-то здесь – дай Бог каждому. С другой стороны – кто его знает, что дано. Ровно в десять свет в глазах гаснет. Но где-то в конце коридора, у поста дежурной медсестры, он всё-таки брезжит.

Content

Жизнь как неинтересное приключение
Роман
Дмитрий Москвичев

I. Машенька просыпается

II. Китай-город

III. Князь

IV. Из объяснительной оперуполномоченного

V. Астрофобия Иванова

Тетраморф