Петр Заспа

Ломаный сентаво. Побег через Атлантику

Серия «Историческая авантюра»

© Заспа П., 2022

© ИК «Крылов», 2023

* * *

Пролог

Сквозь шторы рейхсканцелярии в окна пробились робкие лучи раннего весеннего солнца, бросая длинные тени садовых деревьев на мраморный, в готических орнаментах пол. Стрелки настенных часов образовали тупой угол, сообщая присутствующим о семи утра и начале церемонии. В маленькую гостиную фюрер вошёл вовремя, словно считал за стеной оставшиеся секунды. Адъютант Отто Гюнше плавно закрыл за ним дверь и замер, слившись с тяжёлой портьерой. Тусклый взгляд Гитлера остановился на портрете Фридриха Великого, затем – на лице секретарши Юнге. Смотрел долго, будто вспоминая, кто перед ним стоит. Дальше глаза опустились на календарь – 20 апреля 1945 года. Ему исполнилось пятьдесят шесть. Глаза ненадолго поднялись, затем веки тяжело опустились, словно на них висели пудовые гири. И вновь остановившийся на цифрах календаря стеклянный взгляд, словно не замечающий остальных, хранивших неловкое молчание. По ряду генеральских кителей и штатских костюмов пробежала лёгкая нервозная волна. Лишь после этого фюрер обратил на них внимание. Первой стояла Ева. Казалось, она была единственной, кто улыбался. Затем Дёниц, Гёббельс, Гиммлер, Борман. Перешёптывающиеся Шпеер и Риббентроп тотчас смолкли, заметив на себе укоризненный взгляд стоявшего напротив личного телохранителя Гитлера Рохуса Миша. Фюрер коротко поприветствовал собравшихся и начал обход. Он протягивал каждому влажную дрожащую руку и равнодушно слушал поздравления. Церемония скорее походила на прощание.

– Где Геринг? – вдруг, спохватившись, спросил Гитлер.

– Рейхсмаршал задерживается, – сделал полшага вперёд командующий истребительной авиацией Германии генерал-лейтенант Адольф Галланд. – Он просил передать свои извинения и сказать, что непременно прибудет к полудню.

Фюрер кивнул и перешёл к противоположному ряду, где стояли некоторые допущенные в рейхсканцелярию гауляйтеры и генералы вермахта рангом пониже. Короткий обход давался Гитлеру с трудом. Каждый новый шаг затягивался, будто фюрер собирался с силами, чтобы поднять ногу. На лбу выступила испарина, дрожь с руки перешла на подбородок – давала знать тяжёлая контузия при покушении. Закончив приём поздравлений, Гитлер завершил круг и остановился там, где его начал. И вновь стоял долго, скорбно опустив голову.

– Я вас ненадолго оставлю, – прислушавшись к собственному самочувствию, вдруг заявил он, направившись к выходу.

Приглашённые гости понимающе закивали, провожая взглядами покидающую вслед за фюрером секретаршу. Ни для кого не было секретом, что личный врач Гитлера Теодор Морелль лечил его кокаином. Фюрер принимал наркотик с помощью подготовленного секретаршей ингалятора. После того, как дверь закрылась, по рядам пробежало расслабленное оживление. Гости тут же рассыпались на группы по интересам, заняв все стулья и диваны. Тем, кому не осталось мебели, стоя, оккупировали углы. Мучимый никотиновым голодом генерал авиации Адольф Галланд не примкнул ни к одной из групп и, едва дождавшись окончания поздравительной церемонии, выскользнул на продуваемую апрельским ветром террасу. Его побег не остался незамеченным для Евы Браун, и лишь только он, размяв ароматную сигару, собрался закурить, как Ева тут же возникла за генеральской спиной.

– Адольф, вы никак не расстанетесь с дурной привычкой?

– Простите, фройляйн Браун, – замер с протянутой рукой Галланд, – это выше моих сил. Открою вам секрет, хотя вы, возможно, уже наслышаны, что я являюсь обладателем единственного в нашей авиации истребителя, оборудованного электрической зажигалкой и коллекцией сигар. Мои подчинённые меня понимают.

– А ещё я наслышана, что наш фюрер делал вам по этому поводу замечание.

Не найдя, что ответить, Галланд лишь виновато пожал плечами.

– Германия гибнет, – то ли утверждая, то ли спрашивая, неожиданно произнесла Ева, украдкой раскрыв дамскую сумочку, и достала тонкую дамскую сигарету, но, увидев за стеклом адъютанта Гитлера, тут же её спрятала.

– В её истории это происходило не раз, и каждый раз она возрождалась заново, – ответил Галланд, поджигая сигару, справедливо расценив смену темы разговора как очередное разрешение на дурную привычку. – Поверьте, Германия переживёт всех нас, чтобы когда-нибудь опять возродиться из пепла.

– Адольф, вы имеете в виду Четвёртый рейх?

– Именно. Потому что с Третьим скоро будет покончено.

– Вы говорите крамольные слова. Услышь их наш фюрер, уверена, ваши погоны полетели бы в камин.

– Бросьте, фройляйн Браун, мы ведь с вами всё понимаем. Эти погоны и так долго не задержатся на моём кителе. Скоро их сорвут или русские, или англичане. Сейчас нужно думать о будущем Германии. Перевернуть эту страницу и начать писать новую.

– Почему опаздывает рейхсмаршал? – снова сменила тему Ева.

Не питавший симпатий к Герману Герингу Адольф Галланд скривил губы в брезгливой ухмылке.

– Видимо, рейхсмаршал считает, что у него есть более важные дела.

– Более важные, чем поздравление нашего любимого фюрера? Чем же он занят?

– Насколько мне известно, сегодня ночью он отправлял в Баварию двадцать четыре грузовика с личным имуществом. Рейхсмаршал очень озабочен тем, чтобы его антиквариат, мебель и картины не достались подступающим к Берлину русским.

Ева отвернулась, поднеся к подбородку сжатые кулачки, но уходить не торопилась. Галланд с удивлением заметил среди белых кудрей на её затылке тёмные корни волос. Когда-то о маленьком секрете любовницы фюрера ему рассказывали, но он отмахнулся, не считая нужным вникать в женские тайны. Теперь же это показалось ему забавным. Ева была шатенкой, но все шестнадцать лет жизни с Гитлером красилась в блондинку. И всё население Германии таковой её и считало. А ещё пропаганда доктора Гёббельса подавала фройляйн Браун как невероятную красавицу. Генерал окинул её оценивающим сторонним взглядом – нет, он не назвал бы её интересной женщиной.

– Без фюрера Германия не возродится! – внезапно обернулась Ева, и Галланд, дабы не выдохнуть дым ей в лицо, подавившись, сдавленно закашлялся, пряча сигару за спину. – Без нашего фюрера Германия непригодна для жизни!

– Многие так считают, – неопределённо ответил он, с трудом восстановив дыхание. – Мы потерпели поражение в прошлой войне, но прошло всего лишь двадцать лет, и Германия стала многократно сильнее. Можно проиграть бой, сражение, но не войну. Нельзя уничтожить бесследно такое государство, как наше. Часто случается так, что поражение – всего лишь передышка.

– О, Адольф, какие прекрасные слова! Как жаль, что я лишь простая девушка, и когда я умоляла нашего дорогого фюрера бежать, мне не приходили в голову ваши доводы.

– Это не бегство, фройляйн, а непредвиденное отступление. Зачастую оно простительно ради другой, более значимой цели.

– Да, да, ради победы! – взволнованно воскликнула Ева. – Мне так грустно, что он не желает этого слышать! Два дня назад мы все уговаривали фюрера отбыть на побережье, в ставку гросс-адмирала Дёница, а оттуда уплыть на лодке. Но его переубеждает Гёббельс. А у нашего беспокойного Йозефа на уме лишь красивая гибель всех и вся за Германию. Он прямо-таки одержим идеей устроить грандиозный трагический финал в стиле Вагнера посреди дымящихся руин города. Кстати, хорошо, что я о нём вспомнила. Министр пропаганды просил через меня спросить разрешения у фюрера переехать с семьёй в верхний ярус его бункера. Нужно передать, что фюрер сказал – пусть он делает, что захочет. Адольф, а многие думают не так, как Гёббельс?

– Большинство, фройляйн Браун. Во все времена, когда становилось тяжело, немцам был свойственен спасительный прагматизм, а не губительный фанатизм.

Такой ответ пришёлся Еве по душе. Она взяла Галланда под локоть и, доверительно потянувшись к его уху, шепнула:

– Раз уж мы начали делиться секретами, то я тоже открою вам свой секрет: скоро я стану фрау Гитлер.

– Поздравляю, – ничуть не удивившись, кивнул генерал.

– Всю прошлую неделю мы говорили с фюрером о нашей свадьбе, но плохие новости с фронтов не давали ему времени исполнить своё обещание. Но я уверена – в предстоящую неделю он его обязательно выполнит. Адольф, если бы вы только знали, как мне тяжело! Я самая несчастная женщина Германии! Столько лет ждать этого дня… но если всё рухнет…

– Я вас понимаю.

– Вы такой отзывчивый. Скоро состоится наша свадьба, и обещаю, вы будете первым, кого я на неё приглашу. Но и вы мне обещайте, что попытаетесь уговорить фюрера сохранить свою жизнь ради будущего нашей с вами Германии. Вы так хорошо об этом только что говорили.

– Фройляйн Браун, у вас получается не хуже, – вернул комплимент Галланд. – Но мой голос гораздо тише вашего. На фюрера вы имеете куда большее влияние, чем один из его генералов. Я могу лишь подсказать, кого ещё нужно пригласить на торжество, чтобы ваш голос не был одинок. Насколько мне известно, в определённых кругах существует подобный план спасения как Германии, так и фюрера. От вас лишь требуется шепнуть в нужный момент, что кроме Гёббельса не лишне послушать и других. К примеру, рейхсляйтера Бормана. Да и к тому же, вам ведь полагается свадебный подарок? Скажите мне, какой жених откажет в просьбе невесте, будь он даже фюрер? А вместе мы сумеем переломить ход истории.

Ева благодарно улыбнулась, почувствовав надежду, а затем и уверенность, что ещё не всё потеряно. В душе вдруг зародились слова, которые, как ей казалось, убедят любимого фюрера искать спасительное место. Где-нибудь подальше от постепенно превращающегося в преисподнюю Берлина. Она хотела поделиться рвущимися из сердца словами с Галландом, но ей помешал заглянувший на террасу адъютант.

– Фройляйн, фюрер убыл в бункер, – предупредил он и, ожидая её, продолжал удерживать дверь открытой.

– Спасибо, Отто, я иду. Генерал, а с вами мы ещё продолжим наш разговор. Не забывайте о нём.

Нельзя сказать, что спустя девять дней Галланд о разговоре забыл. Но вихрь проблем завертел его в стремительном круговороте, из которого не было видно ни малейшего просвета. На нём лежала ответственность за противовоздушную оборону Берлина, но с каждым днём эта задача превращалась во всё более неразрешимую. Кроме теряемых в боях самолётов, немецкие потери росли из-за катастрофической нехватки запчастей. Их снимали с ещё вполне пригодных, но требующих ремонта самолётов и ставили на те, которым тоже требовался ремонт, но не такой значительный. Часто из трёх самолётов удавалось таким образом слепить один, хотя бы как-то способный подняться в воздух. Однако запчастями проблемы не ограничивались. Даже сумев собрать пару полков уцелевших истребителей, он не мог наскрести бензин на одновременный вылет всего лишь одной эскадрильи. Горючее сливали из всех подвернувшихся под руку грузовиков, даже тех, которые были заняты подвозом бочек с бензином. Закрывали глаза на запрет инженеров на низкооктановое число, смешивали с остатками авиационного бензина и заливали в самолёты. Но и этого было мало. Пару дней назад, когда авиационные бомбы советских бомбардировщиков упали рядом с бункером и изрядно напугали фюрера, тот то ли от злости, то ли от страха принялся кричать во все телефонные трубки, что всё руководство авиации сию минуту нужно расстрелять. Благо, его приказы уже исполнялись не с такой, как прежде, прытью. Хотя положительным моментом этой бомбёжки оказалось то, что теперь Галланду разрешили отбирать бензин даже у тех машин, которые занимались эвакуацией семей германского руководства. А потому, когда его снова вызвали в бункер фюрера, он был уверен, что для очередного разноса. Он ехал по улицам Берлина под звуки близкой канонады, удары которой иногда, казалось, доносятся из-за соседних домов. Воздух витал клубами, насыщенный дымом, гарью и пылью, так что невозможно было понять, день сейчас или ночь. За весь путь он не увидел ни одного человека. За городом ему повстречалась длинная колонна беженцев. В городе – никого. Узкий луч света закрытых светомаскировочными шторками фар выхватывал то искорёженный трамвай или грузовик, то обвалившийся угол дома с чёрными глазницами окон. Часто улицу преграждали противотанковые баррикады. Галланд поражался, как его водитель умудрялся не врезаться в груду камней, и при этом ещё безошибочно находить дорогу к бункеру. Довольно быстро они добрались до своей цели. К удивлению генерала, здание рейхсканцелярии оказалось сравнительно целым. Хотя сад во внутреннем дворе, в котором прятался бункер, выглядел чёрным, безжизненным и обгорелым. Неожиданно, громко грохоча и лязгая гусеницами, их медленно катящийся по когда-то ухоженной алее «Опель» обогнал танк. Не разбирая дороги, он сломал пару деревьев, снёс выложенную из мешков с песком пулемётную точку и, дёрнувшись, замер у бетонных плит, скрывавших вход в бункер. Галланд в изумлении привстал с кресла. Но это оказалось ещё не всё. Неизменная сигара повисла у него на губе, когда он увидел, как из танка, при помощи танкистов изнутри, а снаружи – двух эсэсовцев, через открывшийся люк с трудом вытащили упитанного толстяка в строгом чёрном костюме. Подхватив под руки, эсэсовцы передали его другим, появившимся из тёмного, похожего на конуру входа, и снова заняли свои места под навесом из бетонных плит. Не задерживаясь, танк звонко лязгнул захлопнувшимся люком, выдал порцию чёрной гари и, тронувшись на этот раз уже не так ретиво, покинул двор. Проводив удивлённым взглядом окрашенную в камуфляжные цвета стальную тушу, Галланд выбрался из машины и, небрежно вскинув руку на приветствие охранявших вход эсэсовцев, спросил:

– Кто это?

– По приказу министра Гёббельса – служащий ЗАГСа Вальтер Вагнер.

– ЗАГСа? – удивился Галланд, постепенно припоминая разговор с фройляйн Браун и начиная догадываться о цели вызова.

– Я вас провожу, герр генерал, – произнёс, появившись из ниоткуда, офицер СС.

Галланд обратил внимание, что от него сильно пахнуло спиртным. «Так они глушат страх», – подумал он, криво ухмыльнувшись. Петляя по лабиринтам верхнего бункера, Галланд по привычке читал нанесённые люминесцентной краской, на случай отключения электричества, надписи. Они говорили, что здесь в основном обитали прислуга и охрана. Двадцать помещений под четырёхметровыми стенами вверху и столько же внизу. Галланд неоднократно бывал в бункере и мог бы обойтись без эсэсовца, но тот ни на шаг не отставал. Это начинало действовать на нервы. Вентиляторы шумно гнали воздух с поверхности, попутно прихватывая запах гари. На случай их отключения вдоль стен стояли баллоны с кислородной смесью. При переходе из верхнего в нижний бункер, на прямоугольной лестнице, их встретила в нацистском приветствии охрана уже из четырёх эсэсовцев. В ответ генерал лишь поморщился. Внизу было холодно и сыро – Гитлер предпочитал прохладу. Здесь Галланд предпринял попытку отделаться от своего сопровождающего.

– Благодарю. Больше вы мне не нужны.

Однако гауптштурмфюрер сделал вид, что не услышал, и, распахнув дверь, молча вошёл следом. Коридор нижнего бункера освещался не в пример верхнему. Галланд непроизвольно закрыл глаза от резко ударившего по ним света. Едва сделав пару шагов и освоившись, он увидел ту, кого меньше всего ожидал здесь встретить, но был ей несказанно рад.

– Ханна, и вы здесь!

Жестом, на сей раз не терпящим возражений, он отослал эсэсовца.

Ханна Рейч шла навстречу в сером лётном комбинезоне, с наскоро затёртыми бензином масляными пятнами. Когда она остановилась рядом, в нос Галланду ударила резкая смесь авиационного топлива, хозяйственного мыла и женских духов. Зная Рейч как женщину, которой из имевшихся в мире ароматов милее всех был запах авиационного бензина, он подумал, что духами с ней наверняка поделилась фройляйн Браун.

– Я здесь оказалась случайно. Фюрер назначил вместо Геринга генерала фон Грейма. Для получения маршальского жезла мы с трудом прорвались в Берлин на связном «Шторхе», но по пути над Тиргартеном нас обстреляли советские зенитки и тяжело ранили генерала в ногу. Я посадила самолёт на проспекте у Бранденбургских ворот.

– Уверен, вам это не составило труда.

Ханна не оценила комплимента. Ей, знаменитой пилотессе-испытательнице, обладательнице массы рекордов, Валькирии Рейха, лётчице, имя которой знал любой, даже далёкий от авиации немец, этот полёт показался обычной рутиной. А ещё Рейч была известна как ярая нацистка и почитательница Адольфа Гитлера.

– Для нас включили на столбах чудом оставшиеся вдоль проспекта фонари, – пожала она плечами. – Посадка не была сложной. Сейчас меня волнуют куда более важные вещи: предательство Геринга и здоровье нашего фюрера.

– Наш фюрер так плох?

– Измены бьют по его здоровью сильнее болезней. Вчера стало известно о предательстве Гиммлера.

Об этом Галланд ещё не слышал. Он удивлённо взглянул на Рейч сверху вниз, и она по-женски обрадовалась, что может первой преподнести ему эту новость.

– Да-да, наш «преданный Генрих»! За спиной у всех он вёл сепаратные переговоры со шведами. Я была свидетелем, когда эту новость доложили фюреру. Для него измена рейхсфюрера СС оказалась страшным потрясением. В припадке бешенства он бегал по коридорам, волоча ногу, и кричал об измене своего любимца каждому встречному. Теперь им овладела навязчивая идея – застрелиться.

– Странно. А я уж подумал, что меня вызвали на свадьбу.

– Так и есть. Сегодня фюрер сказал длинную речь о том, что Ева – законопослушная католичка и не может закончить жизнь сожительницей.

– Он решил застрелить и её?

– Поначалу фюрер хотел, чтобы я вывезла её из Берлина к гросс-адмиралу Дёницу во Фленсбург, но Ева отказалась, решив разделить его участь до конца. Давайте поторопимся, свадебная церемония скоро начнётся.

Когда они оказались в приёмной, примыкающей к кабинету фюрера, гости стояли за длинным столом, на котором ещё лежали карты со сводками с фронтов. Их сдвинули в сторону, чтобы разместить фужеры и десяток бутылок шампанского. Гитлер с Браун ещё не появились, но в приоткрытую дверь кабинета Галланд услышал торжественный бубнёж служащего ЗАГСа. Он подошёл к стоявшему на костылях фон Грейму и шепнул:

– Вас можно поздравить, генерал?

– Уже генерал-фельдмаршал.

– Простите, как я не догадался, что должность главы Люфтваффе подразумевает и новое звание.

– Перестаньте. Я – главнокомандующий Люфтваффе, но у меня больше нет Люфтваффе. О Гиммлере слышали?

– Крысы бегут с корабля.

– Как вы сказали? С корабля? Меня всегда забавляло это выражение. Адольф, а куда они бегут, ведь кругом море? Адмирал Редер рассказывал, что на тонущем корабле крысы мечутся и вцепляются друг другу в глотку за любой сухой клочок. Последними под воду уходят мачты, и они висят на них гроздьями.

Рассеяно кивнув, Галланд осмотрел присутствующих. Ближе всех стояла жена Гёббельса – Магда. За ней он увидел руководителя Гитлерюгенда Аксмана. Ещё дальше – генералов Бургдорфа и Кребса. Неожиданно дверь кабинета распахнулась, и Галланд невольно замер по стойке «смирно». Первыми вышли свидетели: Гёббельс и Борман. За ними – молодожёны. Жених показался Галланду сломленным стариком. Выдохшимся, слабым, сутулым и раздражённым стариком. Гитлер, как обычно, был в скромном партийном кителе с неизменным Железным крестом. Ева – в длинном, наглухо застёгнутом платье из чёрного шёлка. В волосах сверкала бриллиантовая заколка, на шее поблёскивала цепочка с подвеской из топаза, тонкое запястье украшали золотые часы с россыпью бриллиантов.

Подойдя к столу, Борман молча открыл шампанское, и неожиданно на хлопок пробки отозвался донёсшийся сквозь стены удар недалёкого взрыва. Гитлер вздрогнул и испуганно взглянул в потолок.

– Где они?

– Русские замечены в районе Потсдамской площади, – доложил адъютант.

– Всего каких-то триста метров, – побледнев, констатировал Гитлер. – Нужно торопиться. Я хочу объявить вам всем, что мы с женой, – зажатый в руке фужер предательски задрожал, – решили покончить жизнь самоубийством.

Галланд удивлённо поднял глаза на Еву. Она стояла, опустив голову, бледная и покорная.

– Всюду предательство! – вместо свадебного тоста фюрер, скривившись, словно от зубной боли, продолжал скорбный монолог. – Меня бросили те, кто вскормлен с моей руки. Все изменники! Все! Мне остались преданы лишь Ева и Блонди.

Вспомнив о любимой овчарке, он обернулся к Гёббельсу:

– Йозеф, отдайте распоряжение кинологу, фельдфебелю Тарнову, и проследите, чтобы он вывел её в последний раз на прогулку, затем, не мешкая, отравил. Щенят тоже. Доктор Штумпфеггер поможет ему с ядом.

Затем Гитлер взял под локоть Бормана:

– Прости, Мартин, что поступаю так с твоим подарком. Блонди мне жаль больше, чем многих из моего окружения.

Борман безучастно смотрел в пол, словно всё происходящее его совершенно не касалось. Встрепенулся он, когда вышел Гёббельс.

– Мой фюрер, вы нужны Германии.

– Как и Германия мне. Вы опять за своё? Мы ведь уже об этом говорили. Всё решено, я не могу отменить своего решения и сбежать.

– В данный момент бегством будет покончить с собой.

Гитлер бросил на Бормана удивлённый взгляд. Так дерзко рейхсляйтер с ним ещё никогда не разговаривал.

– Мой фюрер, каждый из нас будет рад разделить с вами подобную участь, но мы не имеем на это права. Прежде всего, мы обязаны думать о Германии.

– Ничего уже не спасти, – мрачно ответил Гитлер.

Но Борман знал, что делал. Он давно нащупал слабые точки фюрера и сейчас целенаправленно бил в десятку. Первая точка – это кумир Гитлера – Фридрих Великий.

– Вспомните, когда почти двести лет назад русские войска уже стояли под Берлином, король Фридрих Второй не терял надежды. Германия, как и сейчас, качалась на краю пропасти, но свершилось чудо!

Вера в чудо и провидение – ещё одна слабость Гитлера. В чудо он верил ещё больше, чем в гений Великого Фридриха.

– Именно, свершилось чудо! – продолжал Борман с поднятым вверх бокалом и, обращаясь скорее к окружающим, чем к Гитлеру, добавил: – Неожиданная кончина русской императрицы и приход к власти симпатизирующего немцам Петра Третьего спасли Германию от краха. А что было бы, не дождись король чуда и покончи с собой?

Галланд с интересом наблюдал за метаморфозами, происходящими на лице Гитлера. Его мимика менялась ежесекундно. Нервная дрожь, растягивающая рот в тонкую нить и превращающая крохотные усики в трепещущий заячий хвост между щёк, похожих на дряблые ягодицы, едва не вызвали у него приступ смеха. Подавив его, генерал ждал, что ответит фюрер.

– Это действительно было чудо, – словно эхо, задумчиво произнёс Гитлер, и всем стало ясно, что его мрачная обречённость дрогнула. – Тогда русские повернули восвояси.

В отличие от фюрера, Галланд в чудеса не верил, но был уверен, что для спасения Германии войну продолжать нужно. Хотя бы для того, чтобы, сдерживая советские войска, дать как можно дальше пройти англичанам и американцам. После того, что немцы натворили у русских, англосаксы были куда меньшим злом. А для того, чтобы войну продолжать, немцам нужен стержень, с ролью которого пока ещё справлялся фюрер.

– Кто ещё считает, что самоубийство – это трусость, а бегство – продолжение борьбы? – спросил Гитлер, изучая обращённые к нему лица.

Борман повёл бровью, неуловимым движением кивнув обергруппенфюреру СС Штейнеру. Тот, словно только этого и ждал, отставил бокал в сторону и, убрав под стол бутылки, потянулся к картам.

– Мой фюрер, разрешите доложить разработанный нами план!

Галланд не успел и глазом моргнуть, как небольшой банкет плавно превратился в совещание. Он с интересом заглянул через склонившиеся головы на карту северной части Германии. Но, кажется, Гитлер всё ещё сомневался. Он вдруг обратился к Еве:

– Моя умная девочка, которая значит для меня очень много, а что скажешь ты?

– Ах, Ади! – неожиданно для присутствующих, Ева впервые указала всем на своё изменившееся положение и обратилась к фюреру, как капризная жена обращается к мужу, выпрашивая какую-нибудь безделушку. – Давай послушаем твоих генералов.

Гитлер долго думал, затем спросил, ни к кому не обращаясь:

– Как это возможно?

– Ещё не поздно, но время торопит, – начал Борман. – Несмотря ни на что, у нас остались средства и много друзей. Франко поможет вам укрыться, пока мы подготовим более надёжное место. Я лично займусь этим.

– Франко? Но как мы доберёмся до Испании?

– Мы переправим вас и вашу супругу в резиденцию гросс-адмирала Дёница, – разгладил руками карту Штейнер. – Фрау Рейч вывезет вас так же, как привезла генерала фон Грейма. Дабы сбить со следа будущие поиски, во всех дежурных журналах останется запись, что её самолёт покинул бункер ещё вчера. Вы, генерал, – используемый как указка карандаш нацелился на Галланда, – поднимете в последний бой все истребители Рейха. Все до одного! Этим вы отвлечёте врага и прикроете самолёт фрау Рейч. По прилёту во Фленсбург гросс-адмирал даст лодку, которая доставит вас, мой фюрер, и вашу супругу в испанский Виго, затем в подготовленное нами безопасное место. А здесь, в Берлине, мы тщательно заметём все следы. Но я не думаю, что поиски будут иметь место, так как любопытным мы предоставим ваши тела. Один из ваших двойников уже здесь, сейчас стоматолог занимается его зубами, так как первое, на что обратят внимание ищейки, – это соответствие зубных коронок, пломб и протезов. На одной из улиц Берлина нами найдено женское тело, по всем параметрам соответствующее фрау Еве. Сейчас телом занимаются наши специалисты. Сходство большое, но будет ещё больше, хотя это и ни к чему, так как оба тела будут сожжены почти до неузнаваемости.

Но Гитлер всё ещё сомневался. Он прикинул линейкой расстояние полёта от Берлина до побережья, затем взглянул на окружающих:

– Моему исчезновению будет много свидетелей.

– Мой фюрер! – вздёрнул подбородок Борман. – Здесь находятся люди, без остатка преданные вам. Все сейчас же дадут клятву, что даже под присягой на Библии мы будем утверждать созданную здесь легенду. Вы немедленно напишете политическое завещание, назначите преемника – всё должно выглядеть так, как будто вы действительно покончили с собой. И ни на мгновение не сомневайтесь – всё, что вы делаете, это исключительно для спасения нашей Германии.

В приёмной повисла осязаемая тишина. Но прекрасно знавший своего патрона адъютант Отто Гюнше уже догадался, что решение принято. Он склонился к телефону и, прикрывая трубку рукой, позвонил в гараж, вызвав личного водителя Гитлера.

– Кемпке, мне срочно нужна бочка бензина.

Глава первая

В воздухе витал запах сирени, жасмина, морской соли и близкой победы. Природа отрицала войну, выпустив в утреннее небо сотню жаворонков, висевших высоко над лётным полем, словно рой гигантских пчёл. Отогревшаяся на солнце длинноносая землеройка шмыгнула под ботинком, и, дабы на неё не наступить, Клим замер с поднятой ногой. Ярко-зелёная майская трава стелилась мягким бархатным ковром, начинаясь под колёсами самолёта, и тянулась далеко, к искрящемуся солнцем побережью.

Он поднял потёртый, с металлическими уголками, коричневый чемодан и отошёл от всё ещё медленно вращающихся винтов транспортного Ли-2. Клим не надеялся, что его будет кто-то встречать, но, глядя, как разъезжаются прилетевшие вместе с ним пассажиры, невольно растерялся. Четверых солдат, добиравшихся в свою часть из госпиталя, забрала полуторка. За двумя медсёстрами, снисходительно поглядывающими весь полёт на его гражданский, не по размеру, костюм с короткими рукавами, прикатила санитарка с огромным красным крестом. Стоявший поодаль с включённым двигателем трофейный без верха «Хорьх», Клим был уверен, тоже не по его душу, а за капитаном, болтавшим с лётчиками. Он оглянулся вокруг, совершенно не представляя, что будет делать дальше. Сопровождавшие их транспортник два истребителя прочертили над лётным полем эллипс и тоже исчезли в неизвестном направлении. Заметив вдалеке длинный барак, а рядом солдат, разливавших из бочки на колёсах по вёдрам воду, Клим направился к ним.

– Эй, студент, тебе куда? – услышал он вдруг явно предназначавшейся ему вопрос.

– В Росток! – почувствовав надежду на помощь, заулыбался поравнявшемуся с ним капитану Клим.

– А здесь больше и некуда, – улыбнулся в ответ капитан. – К кому и каким ветром?

– Ах, да! – спохватился Клим и, опустив чемодан, полез в нагрудный карман пиджака. – Вот, – протянул он вчетверо сложенный лист и гордо добавил: – Назначение управления кадров шестьдесят первой армии, – но, запоздало вспомнив, что уже находится в прифронтовой полосе, засомневался, отдёрнув руку. – Простите, не знаю, имеете ли вы право…

– Давай, давай. Я как раз тот, кто имеет.

Капитан отобрал приказ, встряхнул, разворачивая, и, отстранив на вытянутой руке, начал читать вслух:

– Так, так… приказываю… понятно… Клим Данилович Судак в распоряжение коменданта города Росток майора Хлебникова. А вот это неточность. Пантелей Фомич уже подполковник… в качестве переводчика.

– Вы его знаете?! – обрадовался Клим.

– Дуй в машину, подброшу, – приказал капитан и двинулся вперёд. – Да и повод Фомича повидать. Я его ещё не поздравил со званием. Может, нальёт. Как думаешь, студент, проставится наш комендант?

– Не знаю, – смутился Клим. – Я с ним незнаком.

– А тут и знать нечего. Пантелей Фомич – дельный мужик. Вояка до последнего мозоля. А ты, значит, переводчик?

– Да. Ленинградский государственный университет, факультет языков.

Подойдя к двери «Хорьха», капитан взял чемодан Клима и забросил в нишу за заднее сиденье.

– Тяжёлый. Железяки везёшь?

– Нет! – засмеялся Клим. – Книги, словари, учебники.

– Я до войны тоже был студентом, да война доучиться не дала. А тебе, как я посмотрю, дала.

– Я просился на фронт, – почувствовал скрытый укор Клим. – Но нас из Ленинграда эвакуировали в Саратов, а там на всех пришла приказная бронь – учиться!

– Да ты не тушуйся, – капитан сел рядом с водителем, указав Климу на заднее сиденье. – Войне со дня на день конец. Теперь такие, как ты, нужны, а мы своё дело уже сделали.

Дорога – едва заметная колея на траве – вильнула в сторону моря, но когда подъехали ближе, то, увидев противоположный берег, Клим решил, что это, скорее всего, широкая река. Высокие стройные сосны вдоль песчаной отмели сменились пышными кустами средь зарослей камышей. Узкая деревянная пристань протянулась от берега, заканчиваясь просторной площадкой с навесом на резных опорах. Вдоль пристани на воде покачивались широкие листья с ещё не распустившимися белыми бутонами.

– Красиво! – не сдержал восхищения Клим.

– Да, – согласился капитан.

– А что это за река?

– Не река – лиман Унтерварнов. Наши третий день тралят. Уходя, немцы мин не жалели.

– А как вы догадались, что я студент? – обрадовался Клим завязавшемуся разговору.

– Служба у меня такая – всех насквозь видеть, – обернувшись, подмигнул капитан. – А с тобой так вообще всё просто. «Студент» – у тебя на лбу написано.

Подъехали к городу. Появились первые дома: одни без крыш, а другие – так и вовсе разваленные до фундамента. При виде руин приподнятое настроение Клима постепенно улетучилось: они напомнили о войне.

– Порт, – пояснил капитан. – В мирное время он даёт городу процветание, а в военное – притягивает беды. Англичане бомбили Росток четыре раза. На окраинах ещё ничего, ближе к пристаням сам всё увидишь.

«Хорьх» потряхивало на булыжной дороге, ведущей к центру города. По пути капитан, словно заправский экскурсовод, показывал местные достопримечательности:

– Церковь Святого Петра. Тринадцатый век, – указал он на кирпичную готическую церковь с узкой высокой башней. – Самое высокое здание в городе. Раньше, ориентируясь по её шпилю, входили в залив моряки, позже англичане использовали как ориентир для бомбёжки порта. Потому и целой осталась.

Выехав на площадь, машина остановилась у здания с колоннами и арочными сводами.

– Ратуша, – объяснил капитан. – Тоже тринадцатый век. Теперь здесь наша комендатура.

У входа стоял солдат с карабином за плечом. Увидев подъехавший «Хорьх», он вытянулся, подозрительно оглядев с головы до ног выпрыгнувшего первым Клима. Тут же сообразив, что от него требуется, и опустив чемодан, Клим снова полез в карман пиджака за приказом, но капитан жестом остановил его, на ходу протянув часовому красные корочки. «Главное управление контрразведки СМЕРШ» – успел прочесть Клим.

– Пошли, пошли! – выкрикнул с тёмной лестницы опешившему Климу капитан. – Потолки низкие, голову не расшиби!

На втором этаже, перед дверью с наскоро написанной на русском и немецком табличкой «Комендант», висело узкое, в человеческий рост, зеркало. Клим замешкался перед ним, одёрнув куцые полы пиджака и пригладив на голове непослушные вихры. «Студент – на лбу написано», – вспомнил он фразу капитана. На него глядел юноша с впалыми щеками и выступающими скулами, рослый, хотя и худощавый. Длиннорукий, отчего выменянный им на рынке в Саратове на губную гармошку, давно видавший лучшие дни серый в полоску костюм из твида выглядел как на корове седло. Клим обзавёлся костюмом ещё два года назад, и тогда он сидел на нём вполне пристойно. Но эвакуация в российскую глубинку сыграла с ним оригинальную шутку. Он вдруг пошёл вширь и в рост, отчего самый презентабельный предмет гардероба приходилось надевать всё реже и реже. Однако, получив своё первое серьёзное назначение в качестве переводчика, не вспомнить о костюме он не мог. Зато теперь приходилось контролировать каждое движение, дабы не разошлись и без того натянутые швы на спине и рукавах.

Капитан прислушался, проверяя, на месте ли хозяин кабинета, и, довольно кивнув, толкнул без стука дверь.

– Пантелей Фомич, принимай пополнение! – С этими словами он решительно вошёл в кабинет.

Комендант сидел на старинном дубовом столе, свесив ноги в хромовых сапогах, и диктовал распоряжение стучавшему на печатной машинке старшине.

– Смотри, какого гренадёра тебе привёз, – капитан подтолкнул вперёд застрявшего на пороге Клима, и, вдруг вспомнив нормы приличия, добавил: – Здравствуй, старина.

– Пал Палыч, ты откуда? – спрыгнув со стола, протянул руку Хлебников.

– В штаб армии по делам летал, а тут смотрю – такой богатырь шатается неприкаянный. Дай, думаю, заберу – может, тебе сгодится.

Несмотря на добавляющую росту фуражку, рядом с Климом капитан смотрелся на полголовы ниже и казался щуплым подростком. Пожав руку коменданту, он прошёл вглубь кабинета и рухнул на обтянутый красным велюром, такой же древний, как и стол, диван.

– Нужен тебе переводчик? Получай – Клим Данилыч Судак, собственной персоной. Кадровики, Фомич, о тебе не забыли.

– Ах, переводчик! – обрадовался Хлебников.

Тогда Клим уже в третий раз за последний час полез в карман за приказом.

– Вот. В ваше распоряжение.

Не разворачивая, комендант бросил приказ на стол.

– Знаю. Я же о переводчике сам и просил. Значит, дали всё-таки. Немецкий, надеюсь, хорошо знаешь?

– Товарищ подполковник, немецкий язык – моя главная специализация, – по-военному отрапортовал Клим.

– Ну… проверять не буду, – одёрнув портупею, приосанился Хлебников. – Дурака бы не прислали. Тут, Клим, вот в чём дело. Росток, уж пять дней прошло, как мы взяли, аккурат в подарок к Первому мая. Теперь фашист далеко. По ту сторону, – махнул он неопределённо рукой в окно на запад, – уже союзники расположились. Ныне задача перед нами другая встала: налаживать отношения с городским населением. Так сказать – строить мир. Горожане здесь покладистые оказались, самим война порядком надоела. Приходят и поодиночке, и делегации присылают. Помощь предлагают. А я, ну ты сам понимаешь, кроме «Хенде хох!» ничего им сказать и не могу. Гарнизон весь прошерстили – может, из наших кто в языке силён? Так все такие же специалисты, как и я, оказались. Пришлось звонить наверх и там просить. Спасибо, что не отмахнулись. Так что будешь постоянно при мне. Сейчас пока располагайся, старшина тебе поможет, – Хлебников обернулся к писарю и вытащил из машинки начатый лист. – Потом допечатаем. Пристрой его на постой, поближе к комендатуре, чтоб всегда был под рукой. Да и безопасней, а то, глядишь, где-нибудь в подвале, на окраине, недобитый фриц затаился, а ещё одного переводчика мне не дадут. На котловое довольствие обязательно поставь. В общем, Котёнкин, сам знаешь, что надо делать. Но не задерживайтесь – сегодня вечером он мне уже будет нужен.

Старшина встал, водрузил на голову пилотку и, степенно отряхнув галифе, недовольно заметил:

– Поставить на довольствие-то, конечно, можно, однако приказ бы ваш тыловикам не помешал, товарищ подполковник. А то ведь могут и заартачиться.

– Скажешь – позже пришлём.

Не хотелось Котёнкину покидать уютный кабинет и решать чьи-то там проблемы. Он это демонстрировал всем своим видом. Окинув угрюмым взглядом Клима, потом его чемодан, он тяжело вздохнул:

– Сказать-то можно, но, скорее всего, заартачатся. Им бумага с печатью нужна.

И вдруг ему пришла в голову спасительная мысль.

– А может, его пока в помощь к Титову отправить? Помните, он вчера спрашивал – как ему с союзниками контакт налаживать? А я бы тем временем приказ оформил вам на подпись, да и с жильём что-нибудь придумал.

Всем известно, что бывают роковые места. Случаются роковые знаки, даты, цифры. Бывают роковые жёны, сами того не желающие, с фатальной регулярностью отправляющие на тот свет бедных мужей. Ещё встречаются роковые попутчики, собеседники и даже участливые доброжелатели. А бывают просто роковые люди. Клим даже не догадывался, какую роковую роль только что сыграл в его жизни, казалось бы, простой фразой, этот улыбающийся, с милейшей фамилией старшина.

– А как у тебя с английским? – взглянул на него с интересом Хлебников.

– Английским я владею так же, как и немецким, – ответил Клим, и, дабы пресечь напрашивающиеся вопросы, добавил: – Ещё изучал испанский, хотя и не на таком уровне. К выпуску готовлюсь защищаться по шведской литературе. Если нужно, могу делать переводы. Со словарями справлюсь с итальянским и португальским.

– Ты погляди, какого я тебе умника привёз! – подал с дивана голос капитан. – Фомич, знал бы – оставил себе.

– Перебьёшься, – отмахнулся Хлебников. – Говоришь, дать его Титову? Ну что же, можно и Титову помочь. Не удивляйся, Клим, работы у тебя будет много. Чемодан пока здесь оставь, потом заберёшь. Старшина тебя отведёт на причал – ненадолго прокатишься в море. Только, Котёнкин, передай Титову, чтобы не задерживал. Если я решил ему помочь, так это не значит, что надо наглеть и садиться на голову. Клим мне самому вот-вот понадобится, так что Титову только из уважения к его заслугам дам в помощь. Обязательно слово в слово скажи.

– Скажу, – кивнул старшина. – Так и передам: одна нога там, другая здесь. А может, за переводчика с Титова рыбой взять? Они, когда срезанную мину расстреливают, так её много оглушённой всплывает. Мне рассказывали, что полбочки за раз набирают.

– Да иди уже! – скривился подполковник, бросив мимолётный взгляд на капитана. – Перед людьми за тебя стыдно.

Недовольный Котёнкин вышел в тёмный коридор, дождался Клима и, спускаясь по лестнице, принялся вполголоса жаловаться, не забывая давать наставления:

– Их послушать, так жратва сама с неба падает. Ты вот что, переводчик, если рыба будет – возьми. Сами будут потом есть и делать вид, что не знают, откуда она взялась. А рыба точно будет. Титов в прошлом рыбак, так что мимо рыбы не пройдёт. Рыба, рыба… – остановился и задумчиво потёр нос Котёнкин. – Не стесняйся – спроси про рыбу. А я тебя за это к одной немке подселю. Вроде как одинокая. Если не дурак, быстро общий язык найдёшь. Раз уж вместе при комендатуре службу нести будем, то ты меня слушай. А за мной не пропадёшь.

Выйдя на площадь, старшина лениво перекинулся парой слов с часовым, подставил солнцу лицо, словно вылезший из норы сурок, постоял, блаженно втягивая свежий воздух, затем спохватился:

– Пора.

Дорога от комендатуры до порта была короткой и состояла из одного перекрёстка и пары поворотов. Она вывела к пологому склону, а затем пошла круто вниз, к открывшимся как на ладони пристаням. Здесь Котёнкин остановился.

– Дальше сам. Иди, не сворачивай, – приложил он к глазам ладонь. – Вон твой тральщик, крайний стоит, – старшина указал на ряд кораблей. – Ищи тот, где на борту «ТЩ-21» написано. Там Титова и найдёшь. А я пойду пока твоими делами займусь. Да про рыбу не забудь.

Порт растянулся вдоль побережья короткими деревянными причалами, у которых стояли небольшие рыбацкие шхуны без опознавательных знаков и с десяток кораблей с красными флагами. Самым большим из них был эсминец с задранными в небо стволами и коптящей чёрным дымом трубой. Ещё один эсминец выглядывал из воды серой рубкой в полусотне метров от берега. Этот уже был немецким. Наполовину затопленный, он лежал на боку, с развороченной авиабомбой кормой. Изорванный флаг Кригсмарине с него не сняли, используя как вешку, сигнализирующую о препятствии. Как и говорил капитан, следы бомбёжек здесь были повсюду. Клим петлял между воронок, уже начинающих зарастать травой, разбросанных вплоть до самой кромки воды. Местами их наскоро присыпали, вымостив из досок и битого кирпича что-то наподобие подъездной дороги к причалам. Нужный ему тральщик стоял пришвартованный к деревянной пристани, застонавшей под ногами Клима тоскливым скрипом. С причала на чёрный борт тральщика вёл перекинутый трап с доской, на которой было написано «ТЩ-21». По ней и узнал. По ту сторону трапа у борта сидели, тихо разговаривая, два матроса в бушлатах и чёрных пилотках. Не заметить приближающегося Клима они не могли, но не обратили на него ни малейшего внимания. Клим остановился напротив, и теперь их разделял лишь деревянный помост и мутная вода с масляными пятнами между бортом тральщика и смоляными сваями. И снова его не удостоили даже беглым взглядом. Такой приём слегка озадачил. Затем он невольно прислушался. Молоденький, не старше Клима матрос делился с таким же юным, как и сам, недавними похождениями:

– …сколько, говорит, у пана коров? Представляешь, спрашивает, сколько у меня коров?! А я ей говорю – да у нас колхозы, у нас Днепрогэс, это наш Папанин дрейфовал на Северном полюсе! Дура ты, дура! Это у нас Чкалов, а не у вас!

– Полячки, – поддакнул его напарник. – Буржуазная несознательность.

– Но красивые. Сколько в их Гдыне простояли, так ни одной страшненькой не увидел. Косы золотые, лица белые, но то, что несознательные – это ты правильно заметил. Я письмо от сестры получил – мужиков в колхозе нет, единственный трактор на фронт забрали, бабы сами в плуг впрягаются, а в поле случается, что и снаряд неразорвавшийся залежался. Так только успевают оставшихся сирот по семьям делить. А ей – сколько коров! Неужто им мало от фрицев досталось?

Дальше слушать Клим посчитал неудобным и деликатно кашлянул в кулак. «Во всём виноват мой гражданский вид, – рассудил он здраво, не торопясь обвинять не замечающих его матросов. – Приняли или за немецкого попрошайку, или за шатающегося в поисках приключений бездельника. Услышат родную речь, сразу всё изменится, ещё извиняться станут».

– Чего тебе?! – вдруг рыкнул на него тот, что восхищался красотой полячек.

– Я к Титову, – ответил Клим.

К его удивлению, русская речь на матросов не возымела никакого эффекта.

– Не к Титову, – окинул его презрительным взглядом уже второй. – А к командиру боевого тральщика лейтенанту Титову. Сразу видно, салага сухопутная, что военная дисциплина тебя стороной обошла.

– В общем, так! – Климу это уже начало надоедать, и он решил поставить их на место. – Меня сюда направил комендант подполковник Хлебников в помощь вашему командиру. Если помощь уже не нужна, то я так и передам – мол, на тральщик не пустили, и переводчик им больше не нужен. У меня работы и без вас хватает, одних местных делегаций на весь вечер запланировано с десяток.

– Кто там? – неожиданно донеслось из открытой двери рубки, и оба матроса мгновенно присмирели.

– Товарищ лейтенант, тут к вам какой-то переводчик!

– Так если он ко мне, чего вы с ним языки чешете? – проворчал недовольный бас.

Затем из рубки показалось лицо с широкой седой бородой. В лейтенантах командир тральщика явно засиделся. Клим ожидал увидеть такого же молодого офицера, как и его матросы, но вышел видный, словно явившийся из сказки Пушкина, дядька Черномор в чёрном морском кителе с горящими на солнце жёлтыми пуговицами, а из-под кителя совсем уж не по-уставному выглядывал высокий ворот шерстяного свитера. В руках Титов держал нож и кусок доски. Глядя на Клима, он продолжал срезать лезвием стружку, роняя её на палубу у стоптанных рыбацких сапог. Ростом командир тральщика был невелик, но уж чем брал, так статью и массивным телом на широкой кости. Коротко стриженная голова, увенчанная фуражкой, снизу была окаймлена бородой от ушей и пышными усами, в которых тонули и рот, и часть носа. Бордовые обветренные щёки выглядывали из буйной растительности двумя перезрелыми помидорами.

– Давай на борт! – поманил он Клима ножом.

Следом за командиром из рубки выглянул сельский учитель. То есть в первое мгновение Клим именно так и подумал – что перед ним учитель, приезжавший в его интернат из подшефного села, чтобы рассказать о том, как важно вовремя собрать картошку, и когда их привезут на поля в помощь, так не дурака валять, а хорошо работать. Уж очень был похож: вытянутое лицо, бледные впалые щёки, круглые очки в стальной оправе, оттопыренные уши с пучками седых волос, тонкая шея с выпирающим кадыком, – если бы только не морская пилотка. Но затем из-за спины появилась дымящаяся самокрутка, и образ учителя был развеян окончательно.

– Кто это? – спросил он командира.

– Хлебников переводчика дал, – ответил Титов.

– М-м-м… – промычал сквозь дым «учитель». – А я говорил – дадут. Дело-то международное.

– Правильно говорил. Трофимыч, собирай наших, минут двадцать на сборы – и отчалим.

– Я на берег никого не отпускал, так что все на месте. Можем хоть сейчас.

Титов кивнул и, дождавшись, когда Клим переберётся на тральщик, протянул руку:

– Как зовут?

– Клим Судак.

– Клим-налим, – тихонько передразнил его за спиной один из матросов, и те двое прыснули давящимся смехом.

– Меня назвали в честь полководца Ворошилова, – с достоинством, обернувшись, парировал Клим. – Это вы над ним сейчас хихикали?

– Ну, во-первых, маршала нашего зовут Климент, – вступился за матросов Трофимыч. – А фамилия в честь кого? Что-то я о таких полководцах не слыхал.

– Хватит трепаться! – оборвал всех Титов, затем спросил Клима: – Чем будем заниматься, знаешь?

– Нет. Подполковник Хлебников только сказал, что потребуется отработать с союзниками с английского на русский и обратно.

– Правильно сказал, но как-то уж ты мудрёно завернул. Идём, я тебе попроще объясню.

Указав на овальную дверь рубки, Титов вошёл следом за Климом и кивнул на единственный диван у распахнутого настежь иллюминатора.

– Располагайся. Ты на них зла не держи, – махнул он в сторону матросов. – Молодёжь. Повоевать-то толком не успели, а всё ревнуют, чтобы на их победу никто не посягал. Это помощник мой, – Титов похлопал по плечу вошедшего после них «учителя». – Николай Трофимыч. Грамотный, будто профессор, да и мины за милю чует. Но это уже не твоё дело. У тебя другая работа будет. Вот тебе рация, – в тесной рубке громоздкий стальной ящик с узкими щелями охлаждения занимал добрый угол. Титов гулко стукнул по нему ладонью и протянул микрофон с потёртой клавишей. – Говорить сюда. Она хоть и трофейная, однако дальность небольшая. Но в открытом море нам хватит. С союзниками вместе будем тралить. Англичане обещали дать три тральщика, ну а мы одним будем отдуваться. То бишь нашим. Вот тебе и работа твоя обрисовалась. Немцы хоть и капитулируют, но их мины об этом ещё не знают. Сейчас пойдём в пролив Большой Бельт, встретимся с англичанами и будем эти самые мины искать. Вчетвером, думаю, к вечеру справимся. Из Англии корабли с союзными делегациями к нам идут, Трофимыч правильно сказал: дело серьёзное, международное.

– Может, сам Черчилль плывёт, – поддакнул помощник.

– Может, и Черчилль, – согласился Титов. – А нам приказ – им пролив очистить. Чтоб не то что мина, а чтоб даже ни одной коряги у них на пути не осталось. Вот так-то, Клим.

Командир ещё немного подумал, вспоминая, всё ли он рассказал, и, решив, что добавить ему больше нечего, склонился над раструбом переговорного устройства:

– Механики, просыпаемся!

Затем выглянул из рубки:

– Сурков, всех наверх! По местам стоять, концы отдать!

Тральщик плыл по лиману, приближаясь то к одному, то к другому берегу. Титов выглядывал в треснувшее квадратное окно рубки и резко поворачивал штурвал, реагируя на видимые только ему препятствия. Клим недолго повертелся в тесной рубке, позаглядывал в рацию, почитал полустёртые немецкие надписи, затем вышел на палубу. На его появление тут же отреагировал восхищавшийся полячками Сурков. Бросив стальной трос, он исчез в трюме и появился с красным спасательным жилетом.

– На, салага, надень и до конца похода не снимай.

– Я хорошо плаваю, – отмахнулся Клим.

– Так положено, – за его спиной появился Николай Трофимович с увесистой стопкой газет и, словно паровоз, пыхнул в небо самокруткой. – Надевай.

– А им не положено? – Клим ткнул на снующих вдоль борта матросов.

– Не спорь. Они экипаж, а ты гость. Прокатился и ушёл, а нам за тебя отвечай. Вдруг сдуру за борт свалишься.

Нехотя сняв пиджак и натянув поверх рубашки жилет, Клим почувствовал себя так, словно его спеленали по рукам, будто всюду сующего нос ребёнка. Не покидало ощущение, что над ним продолжают насмехаться, и вот-вот работающие на палубе матросы грохнут от смеха. Но никто не смеялся, а помощник, довольно кивнув, поставил рядом с рубкой второй стул, положил на сиденье газетную стопку, развернул верхнюю и, искоса поглядывая за работой экипажа, уткнулся носом в статью. Отмахиваясь от дыма, он то удивлённо прицокивал языком, то восхищённо тыкал пальцем в газету и лукаво поглядывал поверх очков, словно подначивая к расспросам. Уже знавшие, что от них требуется, матросы улыбались, переглядывались, затем один из них бросил работу и участливо спросил:

– Николай Трофимыч, чего пишут?

– Да разное…

– Так, может, махорочкой угостите, а мы послушаем? Вы здесь снизу вроде как уже прочитали, я оторву?

– Ты что! – выкрикнул, отдёрнув газету помощник. – Думай, чего делаешь, это же «Правда»! Я сейчас вам фашистскую дам, ею и дымите.

Вытащив из стопки пожелтевшую газету, Николай Трофимович разорвал её надвое и протянул пухлый кисет:

– Табак поровну подели. Это из дому, наш, кубанский.

Пятеро матросов обступили помощника и, пустив кисет по рукам, разглядывали на обрывках газеты тёмные фотографии:

– А в нашей-то чего пишут? Гитлера уже повесили?

– Про него что-то не найду. Я тут колонку с переводами из немецких газет читаю, так их пропаганда пишет, что все немецкие мужчины будут стерилизованы и проданы в рабство. Запугивают, чтоб кто ещё не сдался, так воевали до конца.

– Ну так они же по себе судят, – хмыкнул Сурков. – Отвоевались немцы, чего о них читать. Вы нам давайте про наших.

– Можно и про наших. Прочитал только что забавный случай. Вот! «Сержант Орешкин в одиночку взял в плен взвод немецких солдат. Попав в окружение под городом Шверин, деморализованные немцы бежали в лес. Там, заблудившись, они скитались две недели глубоко в нашем тылу, лишились командира, растеряли оружие и остатки провизии. По словам немецких солдат, они были измотаны голодом и холодом. Нашли в болоте павшую лошадь и ели её. А когда доели, то делали холодец из лошадиных копыт и пили хвойный отвар. Чудом нашли лесную дорогу, по которой в то время проезжал на мотоцикле сержант Орешкин. Немцы вышли навстречу опешившему сержанту, сложили оставшееся оружие и попросили принять капитуляцию».

Живое воображение Клима тут же нарисовало картину с тяжело бредущими немцами. Изнурёнными, голодными, оборванными. У некоторых вместо оружия в руках – обглоданные мослы несчастной лошади. Они спотыкаются, падают, и вдруг, увидев мотоцикл сержанта, выползают ему навстречу. Бросают оружие и, протягивая в мольбах руки, просят лишь об одном – принять капитуляцию!

– И так бывает, – мудро поднял палец Трофимыч.

– Лихо! – рассмеялись матросы. – Небось, сержант орден получил. Может, и нам кто сдастся? Заблудившийся катер или какой баркас недобитый?

– Бери выше! – начали повышаться ставки. – Фрегат или даже лодка! Николай Трофимыч, что, если нам сдастся подводная лодка? Вот смеху-то будет!

– Ничего смешного в этом нет, – серьёзно заметил помощник. – Командир говорил, а ему командование говорило, что якобы их новый фюрер Дёниц этим утром приказ разослал, чтобы все лодки поднимали белые флаги и сдавались победителям. То бишь нам. Так что глядите во все глаза, чтоб белый флаг не пропустить. Не то другие опередят. Но лучше бы вы об этом не думали. Там, куда мы идём, немцев давно нет. Перетопили уж всех. А сейчас хватить балагурить, в море выходим, лебёдку как следует готовьте. Сам проверю.

Тральщик вышел из лимана, и в борт ударила тяжёлая волна. Цвет воды изменился с зелёного на свинцовый, с редкими серыми пятнами морской пены. Ветер свежо бросил в лицо холодные брызги, подхватил с палубы оставшуюся от вырезаний по дереву Титовым стружку, затрепетал красным флагом. Николай Трофимович прижал рукой газеты и лениво взглянул в открывшуюся синюю даль. Заметив, что Клим собирается уйти, он спросил, не отрывая глаз от растянувшегося горизонта:

– Ты куда?

– К рации.

– Рано ещё. Командир скажет, когда надо будет. Сам-то откуда будешь?

– Из Ленинграда.

– О-о… – с уважением протянул помощник. – Город революции! Как он там?

– Тяжело. Люди только начали от голода отходить. Больных много. Блокаду давно прорвали, а горожане всё продолжают от истощения умирать. Страшное время город пережил.

– Брешешь! – вдруг выкрикнул прислушивающийся к ним матрос. – Николай Трофимыч, скажите ему, чтоб прекратил фашистскую пропаганду! Не было такого. Не может при товарище Сталине город Ленина голодать. Брехня всё это.

Помощник нахмурился, недовольно поморщился и, кашлянув в кулак, заметил:

– В газетах другое писали. Вам страна эшелоны с хлебом и колбасами отправляла. Что-то не то ты нам рассказываешь.

– Нашу учебную группу вернули из эвакуации уже летом, через пять месяцев после прорыва, – тихо продолжал Клим. – Люди город старались прибрать, но следов блокады много осталось. Помню парадные домов заколоченные, в окнах фанера и доски, водопровод разбит, на улицах пустынно, в магазинах витрины выбиты. О пережитом никто без слёз рассказывать не может. Слушал, и волосы дыбом вставали. Хлеб и колбасы, говорите? А крыс и клей столярный не хотите?

– Ну, хватит! – встал Николай Трофимович. – А вы чего рты раззявили? Как у вас резаки лежат?! Поплавки кто готовил? А ну быстро всё переложили как положено! А ты, – обратился он к Климу, – не смущай народ. Победа вот-вот наступит, ныне радость людям нужна, а ты тягомотину какую-то завёл. Верить тебе или нет – не знаю. Где правда – потом разберёмся. Не о том ты сейчас. Ещё немного, и всё вернётся на круги своя. И мир вот-вот наступит, и раны залечим. И тральщик наш снова рыбаком станет. Ты думаешь, мы всю жизнь мины тралили? Как бы не так. Сколько помню, так мы с Титовым только ловом рыбы и занимались. И судно наше не «ТЩ-21» называлось, а «РТ-12», то бишь рыболовный траулер. А пришло время, так погоны надели и сменили сети на минные тралы. Но, как сам видишь, скоро фашиста добьём и опять на сети поменяем. Вместо мин снова рыбу начнём ловить. Не ведаю, правду ли ты говоришь, но сейчас ей не время. Да и за болтовню такую по загривку получить можно. Кто ты у нас – переводчик? Так вот и занимайся своим делом – сближай народы. А команду мою не смущай.

Николай Трофимович задумчиво посмотрел в море, затем улыбнулся и протянул дымящуюся самокрутку:

– Поболтали и забыли. На вот, покури лучше.

– Не надо, – отвернулся Клим, – не курю я. Все наши детдомовские окурки подбирали, да докуривали. А мне от одного запаха тошно было.

– Детдомовский, значит?

– Да, детдомовский.

– А что ж родители?

– Не помню, не знаю. Директор Данил Иваныч один для всех был и отцом, и матерью. В революцию при штабе Будённого служил. Дня не было, чтобы об этом не вспоминал. Имена каждому раздавал в честь революционеров и полководцев. Оттого девчонки наши поголовно Клары и Розы. Отчество нам своё в документах писал. А фамилии рыбные придумывал, так как рыбаком заядлым был.

– Ну, вот видишь! – обрадовался Николай Трофимович. – Значит, не зря ты на рыбацком траулере оказался. Породнил тебя директор с нашей профессией. Ты если потом не будешь знать, чем заняться, так давай к нам. Работа наша всегда была в почёте, и людей грамотных требует. Мы, знаешь, сколько до войны стран навестили? Ого, пальцев не хватит! Не думал ещё, чем после победы займёшься?

– Нет. Но за приглашение спасибо, теперь обязательно подумаю, – улыбнулся Клим и, вдруг вспомнив просьбу старшины, стушевался. – Николай Трофимыч, тут вот какое дело. Просьба одна есть… точнее, меня попросили… в общем, если рыба будет, нельзя ли мне с собой взять немного?

– Котёнкин попросил?

– Да, – удивился Клим.

– Этот своего не упустит. Будет ему рыба.

Берег исчез из виду, и теперь тральщик плыл в открытом море. Волны перехлёстывали через палубу, раскачивая корабль с борта на борт.

– Не укачивает? – участливо спросил Николай Трофимович.

– Нет.

– Хорошо. А вот у меня, когда такая бортовая качка идёт, жуть как аппетит просыпается. Другой раз сети с рыбой тянем, а я готов её живую зубами грызть. Есть у нас ящик от союзников с колбасными консервами. Не хочешь «Улыбку Рузвельта» попробовать?

– Нет.

– Ну, как знаешь. А я пойду, душу отведу, пока в район не прибыли. В такую бодрую погоду, конечно, лучше бы рыбу ловить, а не мины, ну да нас не спрашивают.

Николай Трофимович исчез в рубке, а Клим сел на его место и развернул немецкую газету. Газета оказалась почти свежая – от пятнадцатого апреля. Добрую половину передовицы занимал приказ Гитлера: «Солдаты немецкого Восточного фронта! Смертоносная еврейско-большевицкая орда собирается нанести последний удар. Враг пытается уничтожить Германию и наш народ. Солдаты Восточного фронта, вы знаете, какая участь грозит вам, немецким женщинам, девушкам и детям. Стариков и детей убьют, женщин и девушек сделают армейскими шлюхами. Остальных отправят в Сибирь». Клим брезгливо отложил газету в сторону – что-то уж совсем не вяжется с тем, как Хлебников поступал с немцами. Он расслабленно развалился на стуле, точь-в-точь как помощник, и с таким же видом морского волка долгим взглядом обвёл горизонт. Из морской дымки то слева, то справа возникали размытые очертания далёких берегов, затем они исчезали, и вокруг снова катились волны, и в воздух взлетала серая пена. Плыли долго. По бодрым обещаниям Котёнкина выглядело так, словно требовалось выскочить из лимана на короткую прогулку, наглушить рыбы и к обеду прибыть обратно. Но солнце уже поднялось в зенит, затем пошло вниз, однако ничто не говорило о том, что их плавание подходит к концу. Проверив в десятый раз лебёдку с намотанным стальным тросом и перерезающими минрепы ножами, матросы тоже поутихли и расположились на палубе с подветренной стороны. Сурков забрался на постамент рядом с рубкой и теперь возился с пулемётом. На Клима по-прежнему никто не обращал внимания, и потому он искренне удивился, когда услышал своё имя. Выглянув в иллюминатор, его звал Титов.

– Подходим, – сказал он, когда Клим вошёл в рубку. – Вон он, Большой Берт на горизонте. Дальше за ним Каттегат – кошачья дверь по-местному. Что-то вроде дыры между Северным и Балтийским морями. Паршивые места – мелко. Течение на север сильное, волна легко поднимается, а вот мины как раз ставить удобно. Чувствую, натралим мы их здесь полные карманы. И нам, и англичанам хватит. Давай, Клим, начинай их вызывать. Уже должны достать. Вот я тебе частоты записал. Вызывай по очереди на обеих.

Клим дождался, когда включённая рация разгорится лампами в полную мощность, и нажал на тангенту. С первого раза микрофон зафонил, затем он приноровился, и говорить в эфир получалось вполне сносно. Его чёткий английский вызвал на лицах командира и помощника уважение.

– Советский тральщик «ТЩ-21» вызывает на связь тральщики Великобритании! Нахожусь в точке встречи, прошу подтвердить прибытие.

Один раз, второй, третий.

– Не отзываются, – сказал Клим Титову.

– Вызывай. Опаздывают.

Но и после десятого, двадцатого раза эфир молчал. Да и на горизонте, куда ни глянь, не виднелось ни пятнышка от корабля или хотя бы далёкого дымка.

– Нет англичан, – неожиданно подвёл итог Николай Трофимович. – Да и не было. Время встречи в полдень назначено, а мы уж почти час по проливу болтаемся. Нет союзников, может, делегацию отменили?

– Мне об этом ничего неизвестно, – запустил в задумчивости пальцы в бороду Титов.

– Что же делать?

– А что делать – тралить.

– Тралить?!

– Другого приказа у меня нет.

– Одни?

– А ты ещё кого-то здесь видишь? Трофимыч, нам приказание дали очистить пролив от мин. Верно и то, что союзники помощь обещали, но приказ нам никто не отменял, если этой помощи не будет. А представь, если англичане визит не отменили, и, язви меня в печёнку, вдруг подорвутся? Мы же с тобой первые под трибунал пойдём.

Николай Трофимович посмотрел с тоской в открытое окно и ловким щелчком отправил за борт уже погасшую самокрутку.

– Тралить так тралить, вот только бы потом повстречать этих помощников. Союзнички, твою мать, на нашу голову. Мы же и за трое суток не управимся! Ладно уж, с якорными минами быстро сладим, привычное дело, а что если здесь и донные наставлены? Надежда-то на англичан была, что у них электромагнитные тралы имеются! А что мы с нашим подсекающим одни здесь сделаем?

– Ладно, Трофимыч, не блажи. Не впервой. Поднимай ребят, начнём работать. А встречу с англичанами я постараюсь тебе устроить. Там им всё и выскажешь. Но сейчас о них забудь. Вся надежда на твоё чутьё и опыт. А дальше, глядишь, и справимся.

«ТЩ-21» взял курс поперёк пролива, выпустив два буя, натянувших тросы на почтительном расстоянии и нырявших чёрными боками по обе стороны от оставляемого кораблём следа. Под ними, притопленные грузом, волочились тралы, увешанные подсекающими резаками. Первый галс прошёл спокойно. Пройдя на запад, когда датский берег уже можно было разглядеть без бинокля, а глубина стала не судоходной, повернули обратно.

– Обычно с первого разу ловится, – спокойно заметил Титов. И непонятно было, рад он или огорчён. – Зимой здесь, кажется, финны тралили, после того, как на нашу сторону перешли. Может, и не осталось ничего. А может, и затаилась сейчас мина под брюхом. А, Клим, как думаешь?

– Вам виднее, – не менее спокойно ответил Клим.

Он уже обратил внимание, что командир к нему присматривается после каждого сказанного слова. Ведь в его жизни это первое боевое траление, и как он себя поведёт, передадут Хлебникову, а потом молва пойдёт и дальше, передаваясь тем, с кем ему ещё предстоит встретиться. Сейчас складывалась его репутация, и Клим старался. Едва не зевнув, он занял позицию у входа в рубку, поглядывая то на Титова, то на отслеживающих за тросами матросов. Волнение было, но, глядя на их спокойствие, он давил его в зародыше.

И вдруг:

– Мина! – закричал над головой Сурков. – Мина по правому борту!

Клим выбежал на палубу. Стоя на постаменте с пулемётной треногой, Сурков размахивал биноклем в направлении трепетавшего на корме флага. Но и без бинокля чёрный шар, утыканный свинцовыми рогами, был виден всего в каких-то тридцати метрах. Срезанная с цепи мина кувыркалась, ныряла, затем, словно поплавок, выпрыгивала из воды и, подхваченная волной, плыла параллельно их курсу. Казалось, она постепенно приближается. К такому же выводу пришёл и Николай Трофимович. Оттолкнув с прохода Клима, он заглянул в рубку:

– Командир, задний ход! Пропустим её вперёд, а там Сурков очередью достанет.

Корпус задрожал взвывшими двигателями, тральщик остановился, затем, борясь с накатывающими волнами, медленно начал пятиться. За присевшей кормой вспенились буруны, затягивая под корабль клубы пузырей цвета бутылочного стекла. Клим держался за леера и, склонившись через борт, смотрел, как они лопались, порождая новые тучи бирюзового хаоса.

Над рубкой грохнула короткая очередь, и дымящиеся гильзы зазвенели, разбегаясь по деревянной палубе. Взрыва мины не последовало, и Сурков коротко ругнулся, протерев правый глаз.

– Сейчас, сейчас, – пообещал он, извиняясь на удивлённый взгляд Трофимыча.

Волна перекатила через корму и, подбежав к ногам Клима, оставила полуистлевший клочок тряпки. Он присмотрелся, догадавшись, что когда-то это было чьим-то флагом. Но потом увидел, что следующая волна несёт уже что-то более существенное. Кажется, это была черепаха. Огромная черепаха с обросшим ракушками и водорослями панцирем. И вдруг его словно ударило молнией. Перевернувшись овальным панцирем, черепаха неожиданно превратилась в мину! И надсадно молотящие воду винты тащили её под корабль.

– Мина! – заорал, шарахнувшись от борта, Клим, но его крик заглушила пулемётная очередь.

Вдруг неожиданно онемев, словно на этот крик ушли все силы, он будто увидел себя со стороны, бегущего, размахивающего руками, и тянущегося к закрывающей дверь в рубку спине помощника. А дальше время и вовсе остановилось. Николай Трофимович медленно оборачивается, гильзы, как осенние листья, плавно опускаются на палубу, сгорбившийся над пулемётом Сурков стоит, точно искрящаяся в алых сполохах статуя. И всё это поглощается бурым, рвущимся из моря пламенем. Ещё он успевает заметить, что языки пламени такого же цвета, как и неудобный спасательный жилет на его плечах. Но затем всё поглощает чернота, у которой нет ни конца, ни края.

Глава вторая

Знаменитый приказ гросс-адмирала Карла Дёница от пятого мая тысяча девятьсот сорок пятого года застал командира подводной лодки U-396 капитан-лейтенанта Хильмара Зимона недалеко от побережья Швеции, где, зависнув под шноркелем на перископной глубине, он поджидал в засаде курсирующие между Англией и Скандинавией вражеские суда. Хильмар глядел на присланный открытым текстом приказ и не верил собственным глазам.

– Что за… – ругательства застряли в горле, оставив место лишь раздражению.

Он недоверчиво поморщился, затем перечитал ещё раз:

«Мои подводники!

У нас за спиной остались шесть лет боевых действий. Вы сражались как львы. Но теперь подавляющие силы противника почти не оставили нам пространства для действий. Продолжать сопротивление невозможно. Подводники, чья военная доблесть не ослабела, теперь складывают оружие – после героической борьбы, не имеющей себе равных в истории. Мы чтим память тех наших товарищей, которые подтвердили преданность фюреру и Родине своей жизнью.

Товарищи! Пусть боевой дух подводников, долгие военные годы помогавший вам сражаться в море, не поколеблется и в будущем.

Да здравствует Германия!»

Дальше шло указание поднять чёрный или синий флаг, идти навстречу кораблям противника и передать лодки в целостности и сохранности в их распоряжение. Экипажам построиться на палубе без оружия и, не оказывая сопротивления, сдаваться в плен.

«Но как же так! – возмутился в мыслях Хильмар. – Ведь всего три дня назад гросс-адмирал требовал продолжать борьбу с большевиками, англичанами и американцами до тех пор, пока не будут спасены от неминуемой гибели сотни тысяч немецких семей. Гросс-адмирал принял на себя обязанности главы правительства, командующего военными силами Германии и теперь требовал от всех дисциплины и послушания. “Трус и предатель тот, кто уклоняется от выполнения своего долга, – говорил новый фюрер. – Сражайтесь до конца! Германия никогда, никогда не сложит оружия!”. И вдруг – сдаваться!»

– Что вы думаете об этом? – Зимон без колебаний протянул приказ сидевшему через стол Тадао Мацуда. – Сегодняшнее утро начинается с сюрприза.

– Вы уверены? – удивлённо спросил японец, протягивая руку. – Возможно, это адресовано только вам?

– Берите, берите, приказ не шифрован. Убеждён, его уже прочли радиостанции всей Европы.

Мацуда внимательно перечитал текст также два раза, затем вернул лист обратно.

– Возможно, я ещё недостаточно силён в немецком, но, если всё так, как я понял, – ваш адмирал или предатель, или действует по принуждению. Что, впрочем, не снимает с него обвинения в предательстве.

– Вы всё поняли правильно. Отто, а что скажете вы? – Хильмар передал приказ дремлющему на крохотном диванчике главному инженеру.

Отто Ланге вытер о скатерть руки и взял лист. Читал он тоже внимательно, но, в отличие от японца, его реакция оказалась куда спокойней.

– Всё логично. Не секрет, что наш радист подслушивает английское радио, так англичане давно заявляли, что Берлин уже пал. Папа Карл лишь констатирует очевидное – войне конец. Мы проиграли.

– Хильмар-сан, я хотел бы знать ваше решение, – неожиданно подчёркнуто официально произнёс Тадао.

От Зимона не ускользнуло, как натянулась кожа на скулах японца. Он уже догадался, куда тот клонит. За те три месяца, что Мацуда был в его экипаже, Хильмар достаточно хорошо изучил своего японского коллегу. Капитан-лейтенант, или, как звучало его звание на японский лад, тайгун-тайи, Тадао Мацуда был далеко не последним человеком в Императорском флоте. Настолько не последним, что попал в двадцатку избранных морских офицеров, отправленных в Германию для освоения немецких лодок. Для борьбы с американским флотом на Тихом океане Япония планировала закупить двадцать подводных лодок седьмой серии и направила на стажировку будущих командиров, чтобы те на боевом опыте изучили доверенное впоследствии им оружие. По договору должность японских офицеров называлась «офицер-наблюдатель» и предусматривала лишь стороннее наблюдение за работой экипажа. Зимон не слышал, как было на других лодках, но у него на борту это правило Мацуда полностью игнорировал. Он наравне со всеми нёс вахты, грузил торпеды, вместе с механиками излазил все самые потайные щели трюма, где даже в доке никогда не исчезала разъедающая руки гремучая смесь из солярки и протухшей воды, и, что ещё удивительней, не избегал помогать матросам. Грузил продукты, наравне со всеми чистил коку картошку, не смущался грязной работы, чем вызывал недоумевающие взгляды даже унтер-офицеров лодки. Эти чаще привыкли помогать указаниями.

– В японском флоте офицеры чистят картофель? – как-то удивился Зимон.

– Нет, – ответил Мацуда. – Но я здесь для того, чтобы узнать все стадии вашей службы. От трюмного матроса до командира лодки. Я здесь, чтобы учиться, а лишних знаний не бывает, Хильмар-сан.

Поначалу восприняв японца как навязанный сверху лишний рот, Зимон постепенно проникся к нему уважением. Одно лишь не нравилось ему в японце. Мацуда постоянно стремился подчёркивать свою независимость. И умудрялся это делать, даже чистя картофель. Он всегда подчёркивал, что его война там, на Тихом океане, а здесь он только временный гость.

– Это же не ваша война? – удивился Зимон. – Моё решение для вас так важно?

– Более чем, – склонил голову Мацуда.

– Понимаю, – кивнул Хильмар. – Но вот это, – он потряс злополучным листком, – для меня приказ. Дальнейшее уже от нас с вами не зависит. Война окончена, что бы мы ни думали по этому поводу.

– Но не для меня. Япония по-прежнему борется, пусть даже теперь оставшись в одиночестве. И мой долг – продолжать войну.

– Тадао, – протяжно вздохнул Зимон, – мне вас жаль, но вы сейчас не в Японии. Увы, Германия уже не сможет исполнить свои обязательства, и лодку вы не получите. Никто не бросит вам обвинение в трусости, если вы выполните приказ гросс-адмирала Дёница. Сейчас вы в моём экипаже, а значит, его приказ распространяется и на вас.

– Я никогда не служил во флоте Германии! – повысил голос Мацуда. – На меня не распространяются приказы вашего гросс-адмирала! Я служу лишь моему императору. Только ему я давал клятву верности. Хильмар-сан, может быть, вы удивитесь, но сейчас я вам скажу очевидные любому японцу вещи: плен – это позор! И я не хочу быть опозорен. Потому я жду вашего решения.

– Вы вспорете себе живот?

– Я сделаю то, что должен сделать.

– Поверьте, мой друг, я тоже не разделяю пораженческих настроений нашего гросс-адмирала. У меня осталось ещё шесть торпед, и я хотел бы каждую вогнать в брюхо первому подвернувшемуся американцу или англичанину. К ним у меня тоже есть счёты за мой Дрезден. Они сровняли его с землёй.

– Так что же вы сделаете?

– Для начала зачитаю приказ экипажу.

– Затем всплывёте, чтобы сдаться?

– Послушайте, Тадао, а что мне остаётся делать? Я уже сказал вам, что не разделяю решение своего главнокомандующего. Слишком много произошло за эти годы. И врагам нашим мне есть что сказать. Столько всего накипело! За родных, знакомых, друзей! Боюсь, что не хватит на всех торпед. Но сейчас я вынужден подчиниться обстоятельствам – война окончена.

– Наши мудрецы говорят: невозможно управлять ветром, – Мацуда встал, – но мы можем управлять парусом. Каждый сам распоряжается собственной жизнью. Я вас понял, командир Зимон. Отныне наши пути расходятся.

– Да подождите вы! – раздражённо выкрикнул Хильмар. – Сядьте! Странное у вас желание продолжать войну, вогнав себе в живот ваш офицерский меч. У вас такое отношение к жизни, словно в карманах их припрятано ещё с десяток.

– Зато вы, немцы, цепляетесь за неё, будто собираетесь жить вечно! – парировал Мацуда.

Он замер точно изваяние в крохотном отсеке кают-компании, нервно поиграл желтоватыми скулами, затем неохотно сел на край дивана, деликатно подвинув вытянутую ногу инженера. Зимон покосился на него и хмыкнул:

– Увы, но, к вашему неудовольствию, в моей команде исключительно немцы, а не японцы, и не уверен, что кто-то ещё разделит ваше желание за компанию свести счёты с жизнью. Вот вы, Отто, хотите покончить с собой во имя Германии?

– Простите, командир, – поперхнулся Ланге, – какие счёты? Я и так отдал Германии всё, что мог. И между нами говоря, я рад, что эта бойня в конце концов завершилась, независимо от её результата. Затеявший её фюрер уже предстал перед Господом, а значит, и я имею полное право вернуться к своей семье. Моя больная Агна растит наших троих сыновей уже который год без меня. Так не должно быть. И единственное, чего я сейчас хочу, так это вернуться домой. Тадао, а у вас есть дети? – окончательно проснувшись, спросил главный инженер.

– Нет. Был младший брат.

– Был? – вздёрнул брови Зимон.

– Был, – едва уловимо кивнул Мацуда. – У нас не принято рассказывать о семье, но для вас я сделаю исключение. Сабуро подвесил под свой «Зеро» пятисоткилограммовую бомбу и протаранил американский эсминец.

– Сочувствую, – тихо вздохнул Ланге.

– Сочувствуете? – окатил его брезгливым взглядом японец. – Вы должны мне завидовать! Его самолёт разорвал корабль врага надвое. Когда подошёл другой эсминец, спасать уже было некого. Сабуро забрал весь американский экипаж с собой. Хильмар-сан, я слышал, что за вами, как за командиром, числится четыре потопленных корабля?

– Верно, – ответил Зимон. – Поверьте, Тадао, для последнего года войны это неплохой результат.

– Среди них есть эсминцы?

– Нет. Три грузовых, да исландская плавбаза.

– Это всё, что смогли сделать вы и сорок семь человек вашего экипажа? Мой брат в одиночку сделал больше.

Зимон переглянулся с инженером, сложил на груди руки, затем, подняв ладони к потолку, мрачно констатировал:

– Нам действительно трудно понять друг друга.

– Так и есть. Всё потому, что у нас с вами разные взгляды на долг и ведение войны. Вся история моей родины – это тысячелетняя война, и потому многое здесь увиденное для меня немыслимо! Ваш прославленный герой, командир U-99 Кречмер, попадает в плен, ваш гросс-адмирал присваивает ему высшую награду Германии – Рыцарский крест, передаёт англичанам, и комендант лагеря вручает ему её перед строем таких же, как и он, военнопленных! Если я расскажу об этом, вернувшись домой, меня или воспримут как последнего лжеца, или скажут, что все немцы – трусы!

– Полегче, Мацуда. Отто Кречмер заслужил свою награду, утопив сорок четыре корабля противника, – недовольно поморщился Зимон.

– Сдавшись в плен, он покрыл собственное имя позором! И никакие заслуги не смогут его смыть.

– А гросс-адмирал Дёниц потерял двух своих сыновей, офицеров-подводников, – повысив голос, нахмурился Зимон. – И никогда не жалел ни себя, ни других!

– Вот и поговорили, – примирительно усмехнулся Ланге. – Простите, если я недооценил вашего брата, но для меня его поступок, как бы это поделикатнее сказать… довольно странный.

– Я ещё не всё вам о нём рассказал, Отто-сан, – Мацуда задумчиво закрыл глаза, словно пробуждая воспоминания. – Когда вице-адмирал Такидзиро Ониси сформировал первый отряд камикадзе «Божественный ветер», Сабуро тут же подал рапорт в его ряды. Но тогда ему отказали. Великий Такидзиро брал только неженатых лётчиков. У брата же была жена Харуко и маленькая дочь Има. То, что Сабуро не мог исполнить из-за семьи свой долг, его сильно тяготило. Он бросался в самую гущу воздушных боёв, дрался, пока, опустев, не смолкали пулемёты, возвращался на израненном самолёте, но жизнь цеплялась за него и, каждый раз спасая, летела рядом. Харуко разделяла страдания Сабуро. Однажды она вручила ему шарф, на котором вышила прядью собственных волос: «Молюсь за прямое попадание», затем отравила их дочь и себя. Перед последним вылетом, выпив ритуальную чашку сакэ, Сабуро сказал: «Я счастлив, что стою здесь. Вы можете забыть меня, когда меня не будет, но, пожалуйста, живите лучше, чем жили прежде». Это слова воина, отказавшегося от семьи, чтобы стать сыном Японии. Не нужно мне сочувствовать, Отто-сан. Я горжусь, что имя моего младшего брата высечено в храме Ясукуни. И хватит об этом.

Потрясённый инженер раздул щёки, затем шумно выпустил воздух.

– О-хо-хо… ну и ну… – только и смог он вымолвить. – Это правда?

Мацуда молчал, и до Ланге постепенно начало доходить, что, конечно, всё так и было. Подобными вещами не шутят.

– Что скажете, командир?

Рассказ японца произвёл впечатление на Зимона не меньше, чем на Ланге. Он расстегнул ворот клетчатой фланелевой рубашки, потёр вспотевшую шею, нервно надел превратившуюся из белой в серую фуражку, затем также нервно снял.

– Послушайте, Тадао, как бы вы это ни называли, но ваш брат просто фанатик, и такой же сделал свою жену.

– Вы ничего не поняли, Хильмар-сан, – улыбнулся Мацуда. – Мой брат не фанатик-одиночка. Я мечтаю оказаться на месте своего брата. Любой японец мечтает повторить его подвиг, будь он матрос или адмирал. Каждая японская женщина сделает так же, как сделала Харуко. И все мы вместе называемся Родина солнца, или, как вы говорите – Япония. Вы что-нибудь слыхали о штурме американцами нашего острова Сайпан, или Банзай-скале?

– Нет, новости с вашей части планеты к нам практически не долетают. Так что там произошло?

– Жаль, что не слышали. Немцы могли бы вынести для себя хороший урок. Это случилось всего год назад. Там было то же, что сделал мой брат – самопожертвование во имя долга. Каждый воин поступил так, как должен был. Тридцатитысячный гарнизон держал остров месяц. Две недели американцы перепахивали его снарядами линкоров, бомбили авиацией, потом пошли на штурм, но получили отпор, какого не ожидали. Тогда всё повторилось сначала. Дзоты и окопы выжигали огнемётами, утюжили танками, засыпали бронебульдозерами. В конце концов не осталось ни одного солдата. Всё это время их жёны помогали им, подносили к пушкам снаряды, перевязывали раненых, но, когда всё было кончено, собрали детей на краю сорокаметрового обрыва и, прижимая к себе, бросались на торчавшие из воды обломки скал. Чтобы дети не могли выплыть и спастись, матери накладывали им в карманы камни. С тех пор американцы называют этот утёс Банзай-скалой.

Мацуда умолк, но никто не решился нарушить тишину. Прислушивающийся к их разговору из радиорубки радист Мюллер, не таясь, высунул голову с растрёпанной гривой в распахнутую дверь и, открыв рот, смотрел на японца во все глаза.

– Они убивали собственных детей? – переспросил потрясённый инженер. – Ваши матери способны убить собственного ребёнка?!

– Именно. Потому что это наши дети, и мы их врагу не отдаём.

– Много погибло?

– Неизвестно, но через несколько дней командир проходящего мимо скалы американского катера радировал, что не может двигаться из-за устилающих море тел.

– Ну хватит! – встал Ланге. – Это уже выше моих сил! Командир, я – в машинное отделение.

Мацуда никак не отреагировал на его бегство и подчёркнуто безразлично спросил Зимона:

– Надеюсь, Хильмар-сан, теперь вам хватит такта больше не предлагать мне сдаться в плен?

– Да ну вас! – отмахнулся Зимон. – Делайте, что хотите. Бауэр! – крикнул он нёсшему вахту в центральном посту первому помощнику. – Что там у нас творится на поверхности? Почему я уже полчаса не слышал ни одного доклада?! Вы чем там занимаетесь, раздери вам ноздри! А ты! – Зимон наконец заметил пялившегося на него радиста. – Дай мне громкую связь! Я наконец зачитаю экипажу этот дерьмовый приказ или нет?!

Втиснувшись рядом с Мюллером в тесную радиорубку, Зимон начал медленно читать приказ Дёница, прислушиваясь, как его слова эхом разносятся по отсекам. А дочитав, швырнул микрофон об стол. В отместку тот взвизгнул на всю лодку свистом и режущим уши скрипом.

– А, чтоб вас всех! – Зимон в сердцах хлопнул дверью радиорубки и рухнул на диван командирской каюты.

Настроение было препаскуднейшее. И он понимал, что было тому причиной, – приказ, но ещё больше Мацуда! Японец, не обвиняя напрямую, сумел выставить его, экипаж его лодки, гросс-адмирала Дёница, да и всех немцев не героями, ведущими войну с целым миром, а бесхребетными плоскими червями, лишь изображавшими борьбу за питательную среду европейского кишечника, а случись что – охотно заполнявшими лагеря для военнопленных. Когда-то он с высокомерием смотрел, как воюют их союзники – итальянцы. Вот уж кто не блистал воинской твёрдостью! Там, где фронт обороняли солдаты Дуче, немецкие генералы всегда держали в уме, что надо бы подтянуть поближе резервы, чтобы вовремя закрывать брошенные бреши. Или же прийти на жалкие крики о помощи. Так было в Африке, так же случилось и под Сталинградом. Сейчас же Зимон понимал, что именно так в глазах Мацудо выглядят немцы.

– Разрешите, я уберу, герр командир?

Кок Мартин кивнул на стол, и Зимон заметил, что кофе в полупустых брошенных чашках уже остыл, так и не допитый.

– Где ты взял это дерьмо? – прорычал он сквозь зубы, затем искоса взглянул на японца.

Лицо Мацуды хранило безразличное выражение, но Зимон видел, что он всё понимает. И, скорее всего, презирает его и как командира, и как немца.

Кок собрал чашки, но чуть не выронил, потому что, оттолкнув его, из узкого прохода, через стальной комингс, ввалился первый помощник.

– Герр командир, – начал он сходу. – Это английская провокация! Жалкая провокация, рассчитанная на паникёров и трусов.

– На! – ткнул ему под нос приказ Зимон. – Ещё один неверующий нашёлся. Смотри, кем подписан. А это код подтверждения.

Вытянув шею, обер-лейтенант Гоц Бауэр уставился на жёлтый лист, так и не решившись взять его в руки.

– Ничего не понимаю, – произнёс он наконец неуверенно.

– И понимать нечего. Наши штабисты, во главе с обожаемым папой Карлом, дружно помочились и на нас, и на тех, кто уже давно кормит рыб на дне в наших стальных гробах! Я это чувствую собственной физиономией – так и хочется пойти утереться. Тебе, Бауэр, я советую сделать то же.

– Но… – прошептал первый помощник, – как же так?

– А вот так! Всплывать, строиться и размахивать синим флагом! Где, сапог им в зубы, я возьму этот чёртов синий флаг?!

Несмело отодвинув первого помощника, из-за его плеча выглянул вернувшийся из машинного отделения обер-лейтенант Отто Ланге. Главный инженер через переборку слышал ругательства командира и сейчас отдал бы многое, лишь бы держаться подальше и не попадать под горячую руку. Но обстоятельства требовали.

– Командир, – начал он несмело, – в электромеханическом отсеке небольшое происшествие, но я уже всё уладил.

– Что ещё? – испепелил его взглядом Зимон.

– Драка. Парни неплохо помяли друг другу бока, но сейчас уже порядок.

– Кто зачинщик?

– Адэхи.

– Индеец? Причина драки?

– Приказ. Адэхи первым ударил торпедиста Шлоссера за то, что тот сильно радовался предстоящему плену и тому, что, как он сказал, у него получится ещё немного пожить. Ещё Шлоссер спросил, выдают ли в лагере зубные щётки, или лучше взять свою? Это оказалось последней каплей. Ну а потом как обычно – разделились на две группы, так сказать, по идейным соображениям. На тех, кто радовался окончанию войны, и тех, кто ещё не навоевался.

– Твоё мнение, Отто, я знаю. А как поделились в отсеках?

– Да практически поровну. Боцман рвётся в бой, как верблюд на водопой, а Блюмке заявил, что готов вплавь добираться к берегу хоть сейчас, только дайте разрешение.

– Понятно, – задумчиво склонил голову Зимон. – Прости, Тадао, мне очень жаль, – взглянул он виновато на японца. – Бауэр, всех по местам – будем всплывать. И поищи какую-нибудь синюю тряпку. Флаг Кригсмарине снять не дам, но что-нибудь повесь на трос антенны, чтобы видели издалека.

– Что повесить? – не понял первый помощник.

– Да хоть свои подштанники. Мне всё равно.

– А как быть с дракой? – напомнил инженер.

– Забудь. Сейчас я бы сам с удовольствием дал волю кулакам. Да только те рожи далеко.

Захрипев продуваемыми цистернами, U-396 медленно всплывала, обнажая серые бока в свете туманного утра. Редкая для Северного моря тихая гладь воды – словно всплыли в деревенском пруду – забурлила потревоженными водорослями, масляными пятнами и разбегающимися в стороны пузырями.

«Паршивый день для последнего плавания, – подумал Зимон, первым выбравшись из рубки на мостик. – Нас видно за десятки миль! Как по заказу – для сдачи в плен».

Для подводников нет ничего хуже, чем подобная безупречная гладь. След от перископа и шноркеля остаётся долго и заметен с любого проходящего парохода. А уж о самолётах и говорить нечего. В такие дни самолёты могут заметить тёмную тушу лодки в солнечных лучах, проникающих сквозь прозрачную воду на глубину до двадцати метров.

«Паршивый день, паршивая погода!» – сплюнул он, обведя биноклем горизонт.

Горизонт был чист, небо играло бездонной синевой, рассвет вступал в свои права, обещая тёплый солнечный день.

– Всех свободных наверх! – выкрикнул в люк Зимон.

Спустившись на палубу, он вышагивал вдоль закреплённого по-походному орудия и искоса поглядывал на строившийся в две шеренги экипаж. Бауэр уже натянул на трос полотнище, сделанное на скорую руку из мешка, в котором прежде у кока хранились крупы. Сигнальный флаг получился скорее грязно-фиолетовый, чем синий, но Зимона такая неточность волновала меньше всего. Он вдруг поймал себя на мысли, что не может смотреть своим матросам в глаза. Они осторожно обходят его, перешёптываются, не веря в происходящее, переглядываются, а он, их командир, делает вид, что ничего не случилось. С трудом заставив себя взглянуть на обращённые к нему лица, Зимон прокашлялся и начал:

– Я уже зачитал вам приказ Главнокомандующего гросс-адмирала Дёница! Думайте о приказе, что хотите, но моя обязанность – его выполнить. А пока ещё я ваш командир, то и вы обязаны выполнять мои приказы. Я не знаю, что нас ждёт. И никто не знает, потому что никто из нас в плену не был. Скорее всего, те из вас, кто рассчитывают скоро попасть домой, жестоко ошибаются. Возможно, мучиться в лагерях придётся годы. А может так случиться, что кто-то и не дождётся. Всю войну больше всего англичане боялись нас, подводников, а потому будьте готовы, что их страх, как часто бывает, перерастёт в ненависть. Однако наш новый фюрер Дёниц решил всё за нас. Сейчас, согласно его приказу, радист Мюллер выйдет в эфир и открытым текстом даст наше местоположение. Ближайшие корабли противника выйдут к нам навстречу. В свою очередь, мы обязаны двигаться в надводном положении с включёнными огнями и построенным на палубе экипажем. Затем выполнять все команды этих долбаных англичан! – неожиданно не сдержался Зимон и, застонав, стукнул кулаком по лафету орудия. – Сейчас даю всем пять минут спуститься в лодку, забрать документы, дорогие сердцу вещи, и снова на палубу.

– Самолёт! – неожиданно закричал с мостика сигнальщик.

Повинуясь инстинкту, все сразу смешались и бросились к рубке беспорядочной толпой.

– Стоять! – выкрикнул Зимон. – Всем оставаться на палубе! Он должен видеть, что мы уже вне игры. Наверняка он тоже знает о приказе Дёница.

– Чей? – щурясь против солнца, спросил Бауэр.

– Над Северным морем давно господствуют англичане.

Зимон взглянул, куда пялились биноклями все четверо сигнальщиков, и сразу увидел над горизонтом жирную кляксу. Лётчик их тоже заметил и летел низко над морем, не меняя курса. Он будто подкрадывался, прижимаясь к воде, в расчёте, что его до сих пор не обнаружили. Уже через несколько секунд был различим размытый диск винта.

– Одномоторный, – прокомментировал Бауэр. – Скорее всего – истребитель.

«Чёрт! – в груди Зимона невольно шевельнулось нехорошее предчувствие. – А ведь он ведёт себя так, словно собирается атаковать!»

Не у него одного возникла такая мысль. Несколько человек начали размахивать руками, показывая на повисший на антенне импровизированный флаг. Кто-то принялся раскачивать трос, чтобы полотно колебалось и было лучше видно. Не долетая до лодки три сотни метров, самолёт вдруг взмыл вверх, показав на крыльях синие круги. У Зимона отлегло от сердца. Он решил, что опознанный им «Харрикейн» морской патрульной авиации Королевского флота всё понял и сейчас помашет крыльями, затем начнёт накручивать над ними галсы, вереща в эфир об обнаруженной им сдающейся немецкой лодке. Но самолёт неожиданно клюнул носом, а затем от его брюха отделились две чёрные точки. Дальше на крыльях дымными бутонами вспыхнули два алых цветка. В ту же секунду на рубку обрушился град свинца, с визгом отлетая от стальных листов раздирающим уши рикошетом. Первой досталось эмблеме лодки. Молочно-белый щит с когда-то любовно выведенным в его центре штопором брызнул искрами отлетевшей краски. Прикреплённый рядом спасательный круг разлетелся пёстрым конфетти, а потом началось страшное. Очередь прошлась вдоль палубы, перемалывая деревянный настил в разлетающиеся фонтаном щепки. Кто-то истерично вскрикнул, но затем все бросились врассыпную, ища спасения за орудием и рубкой. Зимон упал, едва не скатившись в воду, и в последний момент схватился за чью-то ногу. В суматохе он неожиданно заметил, что его рука покрыта брызгами крови. Гулкие удары пуль пробарабанили рядом с телом, сместились к корме, затем исчезли так же внезапно, как и начались. Самолёт с рёвом пронёсся над головами, и Зимон потерял его из виду. Перед ним, протягивая руки, лежал торпедист Кляйн. Юный Кляйн, с лицом, так и не покрывшимся за время похода, как у остальных, щетиной, и только недавно прибывший из учебного центра. Кажется, это был его первый поход. Полный ужаса взгляд на Зимона, затем на собственную ногу, на Зимона, затем опять на ногу. Из его ноги, чуть выше колена, прижав прорезиненную брючину к телу, торчал, размером с предплечье, острый обломок доски. Пульсируя и пробиваясь сквозь разорванную ткань, вокруг раны быстро расползалось кровавое пятно. Наконец Кляйн дотянулся до командирской руки и, вцепившись в неё, заревел диким захлёбывающимся воплем.

– В лодку! – выкрикнул, вскочив, Зимон и, схватив Кляйна за шиворот, поволок к рубке. – Всем вниз!

Затем ухнул первый взрыв, и его снова сбило с ног. Бомба не долетела метров тридцать. Лодку мощно тряхнуло, качнуло, потом на голову обрушился водопад. Горячий смерч пронёсся над головой, обжигая лицо, воздух мгновенно наполнился характерным запахом тротила – жжёной серой. Сильным потоком воды поволокло в море, и Зимон вжался в палубу, закрыв голову руками. Второй взрыв не заставил себя долго ждать. Но его удар, по сравнению с первым, показался не таким громким, выдохшимся и ушедшим вглубь. Бомба улетела с большим перелётом.

– Вниз!

Он передал Кляйна на руки штурману, унтер-офицеру Хартманну, а сам, отбежав в нос лодки, попытался найти взглядом исчезнувший истребитель. Лёгкая утренняя дымка поднялась над водой, спрятав и самолёт, и хорошо видимых ещё полчаса назад чаек. Затем Зимон оглянулся на рубку. Снаружи оставалось всего трое. Не прошло и пятнадцати секунд, как весь экипаж, не тратя времени на перебирание ногами по трапу, ссыпался внутрь, буквально на плечах друг у друга.

– Герр командир! – отчаянно размахивал руками из рубки боцман. – Быстрее!

– Рикен, где он?! – шарил глазами по горизонту Зимон.

– Улетел! – по неуверенному взмаху в сторону солнца Зимон понял, что боцман тоже не видит самолёт. – Командир, быстрее, он сейчас вернётся!

Боцман прав, экипаж уже в лодке, пора и ему. Взбираясь с палубы на мостик, Зимон дотянулся до изображавшего флаг безвольно повисшего мешка и, сорвав, со злостью швырнул его вниз.

Уходя из-под ног, U-396 проваливалась в глубину, хрюкала, заполняя балластные цистерны и завывая электродвигателями, изо всех сил молотила воду винтами. Какое-то время на спокойной поверхности моря ещё вращались водовороты, но вскоре они исчезли, и уже ничего не напоминало о её существовании. Глядя на глубиномер, Зимон дал стрелке проскочить семьдесят метров и лишь после этого приказал занять горизонт. Теперь можно было выдохнуть.

– Доложить о раненых, – обратился он ко всем сразу в центральном посту.

– В торпедном матрос Кляйн… – начал первый помощник.

– О Кляйне знаю. Ещё?

– В машинном серьёзно ранен старшина Крюгер, – протяжно вздохнул инженер.

– Что с ним?

– Пуля попала в плечо. Сейчас ему пытаются помочь.

– Навылет?

– Можно сказать, что так. Как там поймёшь, если вместо плеча у него кровавое месиво. А скорее, что и плеча-то не осталось.

– Ещё раненые?

– У остальных царапины от осколков и свинцовых брызг, – подвёл итог Бауэр. – Можно сказать – повезло.

– Может, и повезло, – согласился Зимон.

– Будь у него стандартные глубинные бомбы, нам бы не осталось и одного шанса, – продолжал рассуждать первый помощник. – А так – мелкий калибр, килограмм пятьдесят, не больше. Такими нужно попадать точно в яблочко. Герр командир, почему он это сделал?

– Потому что – английская толстожопая свинья! – дал волю чувствам Зимон.

Злость кипела, требуя выхода наружу. Злость на давшего слабину папу Карла, ненависть к английскому лётчику, решившему под конец войны заработать орден, но больше всего – на себя.

– Утопил бы нас, а потом заявил, что мы первыми его обстреляли, и крест Виктории себе на жирное брюхо!

Почему жирное, Зимон не смог бы объяснить, но именно так он представлял англичанина. Обрюзгшего, еле вмещающегося в кабину самолёта, самодовольного и упивающегося победой засранца. И вдруг до него дошло, что ведь он уже принял решение, но оно до поры до времени пряталось глубоко внутри, а вот сейчас неудержимо рвётся наружу. Он никогда не сможет жить с ними бок о бок, объявляй ты хоть сотню раз конец войне. В его сердце она будет жить вечно. В глазах Зимона неожиданно вспыхнул лихорадочный блеск, он обвёл хищным взглядом центральный пост и, ни к кому не обращаясь, уверенно заявил:

– Всё так и есть! Прав Мацуда – ветер сменил направление, но парус всё ещё у нас!

Под недоумевающие взгляды команды он нырнул в люк соседнего отсека, где находилась за шторкой его койка, а также места акустика и радиста, взял у Мюллера микрофон и постучал пальцем, прислушиваясь к пробежавшим по лодке щелчкам.

– Говорит командир! – начал Зимон, потом на мгновение задумался, как продолжать. – Многие из вас знают меня с тех пор, когда я начинал на нашей лодке ещё вторым помощником. Я рос вместе с вами и видел, как мужаете вы. Мы ошибались, учились, зализывали на берегу раны, и снова, и снова выходили в Атлантику. За те два года, что наша рыбка спрыгнула со стапелей в Киле, мы превратились в отличный экипаж. Я не отдам вас в плен! Хвастливым Томми, во главе с их боровом Черчиллем, не видать мой экипаж как собственную жирную задницу! Не отдам и нашу лодку, которую они с радостью превратят в мишень. Не достали нас в бою, так отведут душу на полигоне. Моё решение таково: пусть те, кто, как и я, хочет продолжать борьбу, перейдут в носовой отсек. Те, кто хочет попытаться вернуться домой, – в корму. И никто не смеет бросить друг другу обвинение. Все те, кто уйдут, имеют на это веские причины и рисковать будут не меньше оставшихся. К берегам Германии незамеченными подойти не удастся, но можно попробовать к Дании. Сейчас мы соберём для тех, кто перейдёт в корму, всю имеющуюся гражданскую одежду, и этой ночью высадим на берег. Там вы смешаетесь с беженцами, растворитесь в творящемся сейчас на берегу бедламе и поодиночке будете пытаться добираться домой. Раненых оставить не могу, какой бы выбор они не сделали. Крюгеру и Кляйну нужна серьёзная помощь. Отдадите их в первую попавшуюся больницу. А сейчас запомните одно главное условие – для всего мира наша U-396 погибла. Она утонула сегодня, получив пробоину от бомб английского «Харрикейна»! Вы единственные, кому удалось спастись. Если кого из вас поймают на берегу, то даже под пыткой вы обязаны стоять на своём. Тем же, кто останутся, тем, кому есть за кого мстить и у кого не осталось на суше, как у меня, семьи и дома, я не обещаю спокойную жизнь. И не обещаю, что мы проживём дольше наших товарищей. Когда-нибудь мы уйдём на дно, но уйдём с чувством выполненного долга. У нас есть шесть торпед и нетронутый запас снарядов. Хороший аргумент в споре за нашу правоту. Своё решение я принял, теперь принимайте вы. Я всё сказал!

Зимон вернулся в центральный пост, расположился, облокотившись на штурманский стол, и приготовился наблюдать, кто куда будет переходить. Рядом, выражая вселенскую безмятежность, навалившись спиной на перископ, по правую руку стоял Мацуда.

– Доволен? – спросил Зимон.

– Хильмар-сан, – пожал плечами японец, – у нас принято, что каждый сам принимает для себя решение, и другим до него дела нет.

– Вижу, что доволен, – ухмыльнулся Зимон.

Тогда Мацуда сдался – на его лице появилась улыбка, и он приложил руку к сердцу.

– Хильмар-сан, это была прекрасная речь – речь самурая. Подводная лодка не тонет, когда она в воде, она тонет, когда вода в ней. Важно, что у тебя внутри: протухшее болото или свежий ветер. Я хочу попросить прощенья, что позволил себе усомниться в вас.

– Принято, – кивнул Зимон и обратился к не покидавшему пост инженеру. – Отто, я даже не представляю, как буду без тебя, но поменяй ты сейчас своё решение, я всё равно тебя не оставлю. О замене подумал?

– Адэхи, – не раздумывая, ответил Ланге.

– Я тоже о нём вспомнил. Надеюсь, останется.

– Это уж точно. В Германии у него никого нет, а родина далеко.

Через переполненный центральный пост, стараясь проскользнуть в корму, не привлекая внимания, протиснулся второй помощник, лейтенант Фукс. Зимон его заметил и положил ему руку на плечо:

– Йенс, ты хорошо подумал? А как же сожжённый дотла дом в Бремене?

– Простите, командир, – отстранился лейтенант, отведя глаза.

– А ты? – теперь Зимон обратился к третьему вахтенному, штурману, унтер-офицеру Рольфу Хартманну.

– Я с вами, – не вдаваясь в подробности, ответил штурман.

– Так иди в торпедный.

– Там скоро будет тесно, я лучше подожду здесь.

Но вот кто удивил Зимона своим выбором, так это самый юный член экипажа, почти подросток, выделяющийся из всех огненно-рыжей шевелюрой и безумной россыпью веснушек, из-за которых невозможно было рассмотреть черты лица, – матрос Шпрингер. Этот, в отличие от Йенса, пытался скромно проскочить из кормы в нос.

– Ты? – задержал его Зимон. – Кто бы мог подумать. Помню, как ты рыдал над барахтающимися в воде исландцами.

– Герр командир, – потупился Шпрингер. – Разрешите остаться с вами. Я не мечтаю утопить кого-то ещё, но очень боюсь возвращаться в Германию. Я не знаю, что нас там ждёт. И потом, лодка для меня уже стала как дом.

– Для меня тоже, – подтолкнул его в спину Зимон. – Давай, смелее, сынок!

Два ряда матросских спин медленно перетекали из носа в корму, из кормовых отсеков в носовые, и когда они наконец иссякли, Зимон встал. Сначала он пошёл в корму. Приподнявшись на комингсе электромеханического отсека, он посчитал собравшихся по головам.

– Двадцать два, – произнёс он вслух.

На этот раз его речь была более чем короткой.

– Больше я вам не командир! Теперь, до высадки на берег, вами командует главный инженер обер-лейтенант Ланге, а дальше каждый сам по себе. С наступлением ночи высадитесь на побережье недалеко от датского Фредериксхавена – в крупном городе легче затеряться, и Господь вам в помощь. А сейчас готовьтесь.

Не оглядываясь, Зимон вышел, но не сдержался, чтобы не грохнуть напоследок стальной дверью.

Несмотря на то, что прошла всего пара дней с тех пор, как в Дании капитулировали немецкие войска, побережье светилось заревом огней и лучами прожекторов, словно война закончилась пару лет назад. Вдоль моря по невидимой отсюда дороге, двигались колонны машин с включёнными фарами, без каких-либо признаков светомаскировки. Будто на параде, переливаясь разноцветными гирляндами, невдалеке прошли два корабля. Звёздное небо отражалось в воде россыпью алмазов, отвергая войну и утверждая праздник жизни. Даже воздух, казалось, веет от далёкого города мирным запахом пекарен и сдобных булок.

Зимон глубоко вдохнул и обвёл биноклем линию побережья.

– Поторопитесь, – шепнул он Ланге, спускавшему с командой на воду надувные плоты, куда первыми переместили Кляйна и бесчувственного Крюгера.

Не получилось, как прежде рассчитывали, подойти к берегу в полночь из-за поднявшегося вдруг ветра и встречного волнения. Скоро рассвет, и до его наступления группа инженера уже должна быть на суше. Три плота подпрыгивали на волнах рядом с лодкой, моряки проворно в них запрыгивали, рассаживались, привязывая жилеты к резиновым бортам, но каждый старательно отводил от других глаза, с подчёркнутым старанием проверяя страховочные узлы и петли. Потом все дружно взялись за вёсла.

Прощание было коротким. Вернее, его не было вовсе. Зимон молча наблюдал, как тьма медленно поглощает бледные лица, затем исчезли согнувшиеся силуэты, а дальше и сами плоты.

– Удачи! – вдруг выкрикнул кто-то из темноты.

Но голос прозвучал хрипло и жалко, и ему не ответили. Оставшаяся на палубе команда глядела во мрак и молчала. То ли опасались, что голоса разнесутся далеко, то ли все разом почувствовали образовавшуюся между ними трещину. И чем дальше отплывали плоты, тем эта трещина становилась шире.

– Уходим! – скомандовал Зимон.

Из-за мелководья пришлось идти в надводном положении, и теперь приближающийся рассвет, уже несмело рисующий вдоль горизонта светлую черту, угрожал самой лодке.

– Полный ход! – выкрикнул он в люк, чувствуя, что до того, как они достигнут приемлемых для погружения глубин, рассвет их всё-таки догонит. – Не хватало ещё напороться на какую-нибудь посудину в виде полуночных рыбаков.

– По курсу чисто, – доложил разглядывающий в бинокль сереющую ночь Бауэр.

И вдруг Зимон, чувствующий спиной на тесном мостике спину сигнальщика, ощутил, как тот вздрогнул всем телом.

– Там, кажется, человек, – произнёс он удивлённо.

Зимон взглянул за корму, куда показывала рука сигнальщика, и увидел сначала проснувшихся в поисках добычи чаек, а затем то возникающий, то исчезающий в волнах предмет. Зная по опыту, что чайки будут кружить лишь над тем, чем можно поживиться, он здраво рассудил, что, скорее всего, море несёт утопленника. Но Бауэр подумал иначе:

– Это кто-то из наших! Я вижу спасательный жилет! С ними что-то случилось!

– Не может быть, – покачал головой Зимон. – Перевернись плот, ему уж никак нас не догнать даже на сильном течении. Мы идём на семи узлах.

Но как ни спорь со здравым смыслом, а в душу закралось сомнение, и он отчаянно махнул рукой.

– Стоп машина!

Замедляя ход, лодка совершила на циркуляции плавную дугу и теперь нацелилась носом на приближающийся объект. То, что это человек, Зимон уже видел и невооружённым глазом. Оставалось лишь неизвестным – жив ли он?

– Не наш, – неожиданно поменял мнение Бауэр, продолжая разглядывать человека в бинокль, несмотря на то, что тот уже покачивался рядом с носом лодки. – Наши жилеты оранжевые, а этот красный. Нет, точно не наш.

Свесившись через ограждение мостика, Зимон внимательно смотрел не на жилет, а на кружащуюся над человеком чайку. Приспосабливаясь к размеренно раскачивающимся волнам, она постепенно снижалась, паря на воздушных потоках, затем, выставив лапы, села на голову человека и крепко вцепилась когтями ему в волосы. Секунду на прицеливание, потом сильный удар клювом в темечко. А дальше Зимон увидел то, что хотел. Даже в глубоком беспамятстве нервная система отреагирует на боль. Голова дёрнулась, и чайка испуганно взмыла, смешавшись с продолжавшей кружить стаей.

Изумлённо хмыкнув, Зимон склонился над люком и сложил ладони рупором:

– Адэхи с багром наверх, и ещё троих в помощь!

Как ни парадоксально, но от длительного нахождения в морской воде у человека наступает обезвоживание. И даже в относительно тёплой воде обязательно придёт переохлаждение. Обменные процессы в организме замедляются, затормаживаются, пока вовсе не останавливаются. Исчезает координация, чувство равновесия – кажется, что паришь в невесомости. Энергия уходит, затем отказывают органы: почки, печень, и наконец наступает очередь сердца. Всеми этими наблюдениями Клим бы поделился, если бы мог произнести хоть слово. Сейчас же он чувствовал себя бревном, выброшенным волной на твёрдый берег. То, что его выбросило, подсказывало исчезнувшее чувство невесомости и навалившаяся свойственная бревну тяжесть. Затем начал возвращаться слух. Нет, он не пришёл полностью в себя, но сквозь густую чёрную вату вдруг начал слышать голоса. Разные голоса, вовсе его не касающиеся.

– Дышит, – прозвучало сразу со всех сторон.

– Потри ему щёки.

– Может, ещё пощекотать подмышки?

Кажется, это была шутка, потому что потом прозвучал больно ударивший набатом в голову смех. Молодость брала своё, и, разом почувствовав тягу к жизни, погнала по венам кровь, встряхнула сердце, и Клим неимоверным усилием открыл веки. На него глядело множество лиц. Они склонились над ним, закрывая собой сумрачное небо. Затем протянулась рука и похлопала по бесчувственной, словно деревянной щеке.

– Ты кто?

– Он тебя не понимает.

– Значит, не немец.

– Никак не разберу, что у него на жилете!

Затем лица отстранились – теперь они смотрели ему за голову.

– Чёрт, звезда! Да он русский! Командир, это советский Иван!

Сторонним взглядом, уверенный, что всё это его по-прежнему не касается, Клим смотрит, как одно из лиц отдаляется, превращаясь в смутное пятно, и человек хлопает себя по бедру, где обычно носят кобуру. Но, кажется, ничего не находит и исчезает, цедя сквозь зубы:

– Сбросьте его обратно!

– Отставить, Бауэр!

Появляется ещё одно лицо, увенчанное фуражкой, и закрывает остальные.

– Любопытно, как он здесь оказался?

Обладатель фуражки также бьёт его по лицу, и на этот раз Клим чувствует удары. Он всматривается в мерцающую на белой фуражке кокарду, внезапно постигая, что нет для него ничего сейчас важнее, чем эта кокарда. А дальше его как будто ударяет электрическим током. Он неожиданно всё вспоминает, понимает, приходит в себя, и помогает ему в этом раскинувший на фуражке крылья орёл. Орёл, сжимающий в лапах свастику. Волосы сами собой поднимаются дыбом. Рядом фашисты! Руки шарят вдоль тела в поисках несуществующей гранаты.

Всё ещё с трудом веря в происходящее, но припоминая, что где-то он уже слышал о подобном, Клим тяжело поднял голову и онемевшими губами прошептал, чётко произнося немецкие слова:

– Война окончена. Вы проиграли. Я готов принять вашу капитуляцию.

Ответом ему был грохнувший хором хохот.

– Что скажете? Каково вам? – произнёс сквозь смех обладатель орла. – Сдадимся на милость русскому?

– А он мне нравится, – ответил второй, со свисающими из-под пилотки длинными прямыми волосами. – Герр командир, почти все мои механики сбежали, разрешите, я возьму его к себе?

Глава третья

– Помню, когда ещё ходил в сорок втором с Ваттенбергом на U-162 к Америке, то мы насадили на торпеду какого-то торгаша. А он перевозил в трюмах мелкую живность. Ну там свиней, курей. Всплыли, а они вокруг нас барахтаются. Вот радости-то было! Мы уже два месяца как в море, на одних консервах, а тут такое счастье. Так сами в воду бросались, чтобы свиней спасти. Да… было время.

– Сто шестьдесят вторую, кажется, потом утопили?

– Угу. Меня отправили учиться на механикер-обер-ефрейтора, а они через три месяца снова пошли на Карибы. Там, на дне, где-то сейчас и лежит моя девятка. Хорошая серия, просторная, не то что наша семёрка.

– Ничего, теперь у нас тоже стало попросторнее. А вот мне ни разу свиней не попадалось.

– Да, свининки бы не помешало, – протяжно вздохнули сразу несколько человек. – Со жратвой у нас дерьмово.

– Мартин просил ему картошку почистить, перебрали, так одна гниль.

– Везучий ты, Олаф, вовремя от Ваттенберга свалил. Его экипажу такого не скажешь.

– Угу. Я счастливчик. Смотри, сейчас покажу, – в возникшей паузе хлопнуло деревом по дереву, и что-то тяжело упало на пол. – Да где же она? Темень, как у медведя в жопе. Ага! Сейчас к плафону поднесу. Видал?

– Что это?

– Медаль, смотри, не порежься. Это я на «дойной корове» U-461 впервые экватор пересекал. Боцман нарядился Нептуном, экипаж – чертями. Меня торжественно сбросили в воду и с полмили проволокли за лодкой на канате. Потом заставили выпить какую-то гадость – жуткую смесь из морской воды и масляного дерьма из трюма. Кроме меня ещё трое новичков было, так их сразу наизнанку вывернуло, а я держался. Командир мне на шею вот эту самую медаль, вырезанную из консервной банки, вешает, а мне его обблевать жуть как хочется. Но выдержал. Всё думал тогда, – как же мне повезло. И командир у меня известный, уважаемый лично адмиралом Дёницем, капитан третьего ранга Вольф Штиблер, и экипаж как семья, а по-настоящему, оказывается, мне повезло, когда позже малярию подхватил и улёгся в госпиталь. В следующий поход лодка ушла без меня. А не прошло и недели, как недалеко от Испании её накрыли австралийские «Сандерленды». Вот так-то. Наша рыбка у меня уже третья, и если я с вами остался, то значит, и везение тоже с нами осталось. Судьба меня хранит.

– Хотелось бы верить, – произнёс осипший голос. – Адэхи, я включу лампу? Мне книгу чуть-чуть осталось дочитать.

– Нет. Я не знаю, сколько ещё на аккумуляторах предстоит идти. Нужно экономить.

– Да что от одной лампы-то, убудет?

– Я сказал: нет!

– Ты бы не заигрывался, вождь. Слишком тебе понравилось мнить себя главным инженером.

– А я и есть теперь главный инженер. А если не согласен, то надо было проваливать с Ланге.

– Да согласен, согласен, – осипший голос примирительно хохотнул, затем вдруг перешёл в кашель. – Чёртова сырость!

Сырости действительно здесь хватало. Закрыв глаза и делая вид, что спит, Клим прислушивался к разговорам, чувствуя, как за шею капают липкие капли. Сквозь дренажные отверстия палубы, на которой он лежал, уткнувшись лицом в рукав, тихо плескалась вода. Влажность ощущалась в наэлектризованном и пропитанном гарью воздухе, в витавшем на уровне глаз сыром тумане. Чуть приоткрыв веки, Клим осмотрелся. Лежал он на циновке, расстеленной на металлическом настиле, вокруг образовалась лужа, натёкшая из мокрой одежды. Кто-то сидел рядом, на этой же циновке, и его голос Клим слышал лучше остальных. Тусклый, едва позволяющий разглядеть тёмные силуэты, красный свет освещал тесное помещение со шкафами в два ряда, оставив по центру лишь узкий проход. Вдоль прохода сидели на полу человек шесть, а над их головами зелёным фосфором светились стрелки приборов.

– Кто знает, куда мы идём? – спросил сосед Клима, бесцеремонно навалившись локтем на его ноги.

– Говорят, кэп намеревается пустить на дно какой-нибудь боевой корабль англичан. Эсминец, а ещё лучше что-нибудь покрупнее. Они с японцем задумали подстеречь его поблизости от Скапа-Флоу.

– Нашему кэпу не дают покоя лавры Гюнтера Прина, да только сейчас не тридцать девятый год. Ещё одного «Быка Скапа-Флоу» из него не получится. Там сейчас прослушивается каждый метр дна.

– Как раз сейчас-то может и получиться, – возразил голос из дальнего угла. – Англичане празднуют победу, а тут мы со своим подарком. Кэп знает, что делает, он не дурак, и утопить нас по глупости не даст.

– Ну-ну… хотелось бы верить, – засомневался уже знакомый сиплый голос. – Но лучше бы, как обычно, какого-нибудь торгаша или танкер. Из танкеров хорошие факелы получаются – далеко видать, залюбуешься.

– Как-то раз наша стая терзала американский конвой, а мы опаздывали и неслись на всех парах, чтобы успеть тоже кусок пирога отхватить, но штурман говорит: до места бойни ещё часов десять гнать надводным ходом – не успеваем. Я на вахте, гляжу в бинокль, а прямо по курсу совсем недалеко зарево в небо поднимается – потом оказалось, танкер горел. Да вот же, говорю, – конвой! Рядом! Немного осталось! А прав оказался штурман – прибыли, как он и говорил, через десять часов. Свет ночью обманывает, всё кажется ближе.

– Да сколько ж можно? Противно уже! Ну вот что ты, Олаф, за трепло? Что ни скажи, то ты всё знаешь, всё видел, всех топил, а если по делу, так наслушался в пивнушке всяких баек и травишь нам, как последним идиотам.

– Заткнись, недоносок! У меня уже третья лодка, а ты ещё в штаны ссался, когда я под глубинками нырял, да от эсминцев по дну ползал!

– Что?! Так это у тебя штаны с тех пор обоссанные, от тех глубинок?

– Ах ты, ублюдок! Да я…

Сосед Клима вскочил на ноги и бросился в темноту. В ту же секунду оттуда донёсся щелчок лязгнувшей челюсти, и он поспешно вернулся обратно. Однако так быстро сдаваться не хотел и, занеся над головой кулак, снова ринулся вдоль прохода.

– А ну хватит! – рявкнул уже знакомый голос, и возня в отсеке тут же стихла.

– Вождь, ну ты же сам знаешь, я если и приукрашу, так самую малость, остальное всё правда.

– Это правды у тебя самая малость, – сосед вернулся на место и заглянул Климу в лицо. – О! Кажется, наш Ванюша очухался.

Отсек пришёл в движение, и экипаж, толкаясь вокруг Клима, образовал плотное кольцо. В глаза неприятно ударил луч фонаря, за плечо тряхнули, заставляя принять сидячее положение, попутно двинули кулаком в бок.

– Как водичка? Откуда ж ты к нам приплыл, Иван?

– Наверное, из Москвы! – хохотнул кто-то, рядом с фонарём протянулась рука и, вздёрнув Клима за подбородок, развернула его лицом к свету.

– А что? Мы у Африки один раз итальянца выловили. Он себя к роялю привязал, да так с ним и плыл от самой…

– Олаф, заткнись! Дай русскому хоть слово вставить, он, кажется, чего-то сказать хочет. Ты нас понимаешь?

– Понимает.

– С чего бы это он тебя понимал?

– Так он нас чуть всех в плен не взял. Забыл?

– Да это он так… заучил пару фраз.

Клим попытался отвести фонарь в сторону, но тот снова упёрся лучом в глаза, а в плечо прилетел ощутимый тычок. Тогда он закрылся ладонью и на безупречном немецком произнёс, словно читал с листа:

– Очевидно, вы ещё не слышали, но война уже окончена. Послушайте радио, об этом говорят все радиостанции мира. Ваш Гитлер покончил с собой, армии сдаются, в Берлине уже наши войска. Мир! Вы меня слышите? Пожалуйста, если не верите, послушайте, что передаёт радио! Вы сами во всём убедитесь. Хватит убивать и погибать. Я вам помогу. Сейчас вам следует сдаться или нашим советским войскам, или союзникам, а я обязательно доложу, что вы меня спасли, и это всем зачтётся. А если хотите, мы можем плыть сразу в Росток, там у меня знакомый комендант подполковник Хлебников. Он очень хороший человек. Я обещаю, что с вами будут обращаться по законам международной конвенции. Никто не будет продавать вас в рабство и стерилизовать. Это всё враньё! Ваши газеты врут. Но даже они пишут, что войне конец.

Не видя обращённых к нему лиц, Клим прислушался. Кажется, его слова возымели эффект. Больше никто не пытался шутить или ударить его. Какое-то время было слышно только жужжание ящиков с приборами, да рокот электродвигателей.

– Ты погляди, как Иван по-нашему лопочет! – удивился сиплый.

– Меня зовут Клим. Сдавшись, вы можете на допросе доложить, что спасли переводчика коменданта города Росток по имени Клим Судак, а я всегда подтвержу. Уверяю, вам это обязательно зачтётся.

– Значит, переводчик. Вождь, не получится из него механик, ты на его руки посмотри.

– Да, прав был обер, не стоило его брать. Адэхи, он гаечный ключ от молотка не отличит – пустая затея. Только лишний рот на шею, лучше уж тогда кого-то из торпедистов обучим. Их побольше, чем нас осталось.

– А торпеды ты будешь грузить? На них теперь вахты на мостике свалились, как бы ещё нас им в помощь не совали. Попробуем, как хочет вождь, обучить Ивана, а если не сможет, вышвырнуть за борт всегда успеем.

– Я кого-то спрашивал, что делать с русским? – прозвучавшая неприкрытая угроза в голосе заставила всех вмиг смолкнуть. – Сигард, это ты по рукам определяешь? Ты у нас теперь за гадалку?

– Да это же я так, Адэхи… ну сам посуди, какой из переводчика механик?

– А у нас на «Дойной корове» хлебопекарня была, так мы умудрялись в море на другие лодки хлеб передавать ещё горячим. Так пекарем у печи стоял бывший штабной писарь, и ничего, справлялся.

– Олаф, я тебе сейчас выбью зубы!

– Это кто там такой смелый?!

Сгрудившиеся вокруг Клима фигуры вскочили на ноги, фонарь вылетел из рук, и опять стало темно. Однако назревающая ссора быстро угасла, так и не разгоревшись в ещё одну драку. Впустив красный свет из дизельного в электромеханический отсек, лязгнула дверь, и едва различимый силуэт выкрикнул:

– Адэхи, тебя в центральный пост! Всплываем!

– Наконец-то!

Вспыхнуло белое освещение, и Клим увидел обращённые к нему лица матросов. Его разглядывали, словно продаваемую на рынке корову – с головы до ног.

– Ну, хотя бы не заморыш, – подвёл итог один из них.

Не имея возможности прежде видеть лица, теперь Клим по голосу безошибочно определял имена немцев.

– Я к командиру! – сказал ссутулившийся Адэхи. – Все к дизелям, аккумуляторы на зарядку, по местам к всплытию! Сигард Вайс, теперь ты машинен-обер-маат.

– Есть, герр инженер! – шутя приложил к пустой голове руку сиплый, но было видно, что новое назначение пришлось ему по душе.

Прежде чем Адэхи ушёл, Клим успел рассмотреть его во всех деталях. Ему было чему удивиться. Из формы на немце осталась лишь чёрная пилотка. В остальном же всем своим видом он больше напоминал занятого в поле тракториста. Давно выцветшая и потерявшая вид засаленная фланелевая рубашка поверх таких же пропитанных масляными пятнами кожаных брюк, заправленных в короткие на шнуровке сапоги. Но не это поразило Клима. В такой же непонятной и далеко не форменной одежде были и остальные. К его удивлению, Адэхи оказался настоящим индейцем, именно таким, как по романам Фенимора Купера и представлял в детстве Клим. С острым орлиным носом, с тёмно-бордовой…, нет, правильнее сказать – бронзовой кожей, выпирающими скулами и, как положено истинному индейцу, – взглядом, пронизывающим насквозь. И, наконец, заключительный штрих – свисающие из-под пилотки на плечи волосы, собранные в две переплетённые красной нитью толстые косы.

– Все слышали? Теперь я главный старшина! – стоило исчезнуть Адэхи, просипел Сигард, призывно похлопав в ладоши, – Хватит, дамы, ресничками хлопать, готовимся к запуску дизелей!

– Русского одного не оставляйте, – произнёс безошибочно опознанный по голосу Олаф. – А то ещё чего-нибудь испортит. Иваны, они такие.

– Меня зовут Клим.

На его замечание не обратили внимания. Палуба под ногами накренилась, промокшая циновка поехала в корму, и Климу, чтобы устоять, пришлось схватиться за висевшие под потолком шланги.

– Убери руки! – выкрикнул, выталкивая его в дизельный отсек, ещё не опознанный по имени матрос. – Сиди здесь и ничего не трогай! – он указал на узкую щель между переборкой и увитым чёрными трубами воронёно блестящим двигателем.

Дизельный отсек оказался ещё теснее, чем электромеханический. Два двигателя на мощных опорах занимали всё пространство, оставив узкий проход, в который невозможно было войти, не задевая плечами торчавшие из цилиндров штоки клапанов. Затем оба дизеля ожили, и Климу показалось, что отсек внезапно превратился в преисподнюю, с трясущимся полом и ударившим в нос дымом. Грохот прокатился вдоль прохода, вернулся обратно, потом обрушился разом со всех сторон, больно ударив по ушам и отозвавшись в зубах мелкой дрожью. От неожиданности Клим схватился за голову, но, казалось, вибрирует сам череп. В довершение всего на быстро нагревающемся двигателе начали испаряться потёки мутной эмульсии, ударив в нос едкой, раздирающей глаза и горло гарью.

– Иди за мной! – тряхнул его за плечо возникший из дыма Олаф.

Немец улыбался и, наблюдая за мучениями Клима, явно наслаждался.

– Не нравится? Привыкай, раз вождь так решил. Смотри сюда! Следи за давлением масла! – Олаф указал на стрелку прибора, навинченного на стальную трубу. – Если подойдёт к жёлтому сектору, дай мне знать.

Понял его Клим скорее по губам, чем услышал. Набирая обороты, двигатели добавили грохота, дыма, дребезга, в бешеном танце звонко защёлкали клапанами.

– Потерпи! – похлопав его по плечу, вдруг прокричал на ухо с неожиданным сочувствием Олаф. – Сейчас вентиляция всё вытянет! Бывает, что маски надеваем!

Двигатели набирали обороты, превращая одиночные удары цилиндров в единый сплочённый рёв. Теперь, чтобы что-то сказать, приходилось кричать, приложив ладони к уху собеседника. Олаф охотно взял на себя обязанности учителя и, срывая горло, тыкал пальцем на приборы.

– Видишь, где стрелка? – указал он на самое большое табло с кругом, поделенным на зелёные, жёлтые и красные сектора. – Центральный пост требует выдать полный ход. Торопится командир! Ну, сейчас держись!

Грудная клетка завибрировала в унисон трясущимся двигателям. В глазах зарябило, заплясало, и пыхнувшие жаром дизели слились в две чёрные стены, уже не различимые в деталях. Климу показалось, что ещё немного, и он сойдёт с ума. Обещанная вентиляция слегка проредила дым, но теперь с ураганной скоростью отсек наполнялся горячим воздухом, и с ним вентиляция справиться уже никак не могла. Олаф метался по проходу по пояс голый и, поочерёдно закрывая и открывая вентили, успевал прокричать на ухо Климу:

– Терпи и учись, если жить хочешь! Если бы не наш индейский вождь, кормить бы тебе рыб! А так радуйся, что в экипаже народу не хватает! Хотя говорят, что обер Бауэр тебя сразу невзлюбил, так что для рыб, может, ещё не всё и потеряно!

Иногда лодку раскачивало, и пол под ногами норовил уйти, швырнув Клима всем телом на горячий двигатель. Однако Олаф с ещё четырьмя матросами метались по отсеку, лихо изворачивались, преодолевая на ногах качку, и при этом ещё успевали заглядывать во все щели и прислушиваться к стуку в цилиндрах. Климу же так не везло, и уже скоро на локтях у него красовались два красных ожога. Теперь от него требовали следить ещё за целым рядом приборов, но как ни пытался он за ними смотреть, приборы смешались в одну мутную линию, начался малопонятный кавардак, всё вокруг вращалось, грохотало, окатывало горячим паром, норовило прищемить руку стальным прыгающим молотом, намотать на вал, изжарить, раздавить! Клим внезапно понял, что именно так с ума и сходят. Сначала потеряв опору, потом чувство реальности и, наконец, сливаясь воедино с разрывающим голову рёвом.

– Думаешь, в ад попал? – словно прочитав его мысли, прокричал Олаф. – Так и есть! А механики – его черти! Вот наши сковородки! – и вдруг, словно рука была в жаростойкой перчатке, он спокойно, не моргнув глазом, погладил ладонью горячий двигатель. – На них и жаримся. Когда лодку топят, механики никогда не спасаются! Везёт тем, кто впереди, ближе к рубке! И вахты у них восемь-восемь-восемь! И поспать, и почитать, и поесть спокойно! А у нас шесть через шесть – и крутись как хочешь! Так что, если где-то и есть преисподняя, то она здесь. Для тебя, пройди мы мимо, может, было бы и лучше, не мучился, но раз уж ты здесь, смирись и не скули!

Шло время, а безумие так и не наступало. Клим неожиданно понял, что начинает разбирать команды из другого конца отсека. Уши словно привыкли к грохоту и теперь не замечали его, улавливая вырывающиеся из общей какофонии звуки. Он тоже сбросил одежду и ботинки, оставив лишь клубящиеся паром брюки. Нет, рябь в глазах не исчезла, и мысли в голове продолжали ворочаться медленно, с трудом продираясь сквозь дебри замутнённого сознания, но теперь ему казалось, что он просто оглох, и громыхание двигателя стало не таким назойливым. Клим потерял ощущение времени, и был уверен, что это будет продолжаться вечно, потому что ад – он ведь на века, но неожиданно всё стихло. Он удивлённо оглянулся на смолкшие двигатели и вдруг обнаружил, что остался в отсеке один. Механики исчезли, даже не потрудившись сказать ему хотя бы слово. Не до конца закрытая прямоугольная стальная дверь в следующий отсек указывала их путь. Внезапно она распахнулась, и заглянул Адэхи.

– Как, ты сказал, тебя зовут?

– Клим!

– Клим, Клим… – повертел на языке, запоминая, его имя индеец. – Пусть будет Клим. Поднимайся наверх, Клим, пока командир разрешил всем проветриться. И накинь чего-нибудь. Там прохладно. Ну как, осваиваешься?

– Не знаю, что вам ответить.

– Ничего – это пройдёт. Отныне ты – механик. На лодке самая незавидная должность. Но всё же лучше, чем утопленник. Если хочешь, чтобы тебя признали, – не бойся закатать рукава повыше и копаться в дерьме поглубже. И знай, – засмеялся Адэхи, – копаться в дерьме не стыдно, стыдно – получать от этого удовольствие.

Чёрная безлунная ночь спрятала очертания лодки, оставив на палубе лишь тихие голоса. Невидимые волны плескались о борт, лёгкий ветер скрипел в антеннах. Клим выбрался на мостик и замер, не сумев разглядеть собственных рук. Поднявшейся следом Адэхи подтолкнул его к трапу и шепнул в затылок:

– Говори тихо, и смотри не свались.

Предупреждения индейцу показалось мало, и, спустившись на палубу, он продолжал идти позади, иногда направляя, положив на плечо руку.

– Найди свободное место и не красней – делай все дела. Запомни – на лодке закон такой: носи в себе сколько сможешь, пока вот так не выпустят наверх. В гальюн только уж если совсем невтерпёж. Не смущайся – вода всё смоет, а вот гальюн часто занят. То продуктами, а то ещё одним засранцем. Покурить командир разрешает, спрятавшись в рубке.

– Я не курю, – шепнул Клим.

– Значит, повезло. Туда сейчас не протолкнуться. Да не тяни – такое удовольствие выпадает не часто. Штурман говорит – Англия недалеко, так что, когда ещё вот так всплывём – неизвестно. Это сейчас нам с ночью счастье улыбнулось. Тьма, точно в горле вулкана.

– Ты видел вулкан?

– Я на нём вырос. Всё, Клим, ещё пару минут – и вниз. Дальше пойдём под шноркелем, помогай механикам, чем можешь. Сигард тобой доволен. Мои тебе испытание устроили, вроде бы как ничего, выдержал. Другие первый раз из дизельного как сумасшедшие, не жалея лба, выход ищут, а ты, говорят, ещё чем-то помогать пытался. Сейчас, Клим, забудь, что русский, и мы враги. Ныне на одной жёрдочке болтаемся, если сломится, вместе, не разбирая, кто есть кто, на дно пойдём.

Адэхи растворился в темноте, а Клим стоял, вдыхая воздух полной грудью, и не мог надышаться. Он вдруг понял, какое это сокровище – прохладный, пропитанный брызгами и йодом, чистый, кружащий кислородом голову, воздух. И как здорово широко распахнуть рот, чтобы этот волшебный ветер задувал в самое горло. Привыкшим к темноте зрением он рассмотрел короткую очередь к трапу и встал в её хвост. Вскарабкавшись по рубке на мостик, Клим заглянул в трубу, ведущую в лодку. Глубоко внизу горел тусклый белый свет. Навстречу поднимались испарения соляры, затхлого, будто болотного воздуха, насквозь пропитанного вонью дешёвого одеколона, и смрад сточной канавы.

– Чего встал?

Сзади грубо толкнули в спину, и Клим, скрепя сердце, полез вниз. Спустился он в центральный пост и, растерявшись, оглянулся. Как и всё на лодке, центральный пост был тесный, да к тому же и переполнен. Адэхи был уже здесь, у двух, около метра в диаметре, стальных штурвалов, напротив стола с картами. Из центрального поста в обе стороны сквозь переборки вели два совершенно одинаковых круглых люка. Это и сбило с толку. Единственный, на чью помощь он мог бы рассчитывать, – Адэхи был занят и Клима не видел. Неожиданно от стола поднялась чья-то голова в чёрной фуражке, затем рука, деликатно постучав пальцем по плечу, указала на люк, ведущий в корму.

– Тебе туда.

– Спасибо.

В ответ ему подмигнули и снова склонились над картами. Нырнув в люк, Клим оказался в отсеке с располагавшимися по обеим сторонам двумя рядами двухъярусных коек. Свесив ноги с верхнего яруса, сидел Сигард, под ним – уже знакомые ему Олаф и совсем ещё мальчишка Шпрингер, но было много и незнакомых лиц. Кому не досталось места на койках, сидели в проходе, и все вместе обсуждали именно его. Клим это понял, лишь только закрыл за собой люк. Но, как обычно бывает в таких случаях, никто и не думал замолчать или деликатно сменить тему. На Клима дружно подняли глаза, и кто-то в майке со свастикой на всю грудь авторитетно заявил:

– По нему видно – сбежит при первом удобном случае.

– Куда?

– Да хоть куда. Откуда я знаю.

– Как раз оттуда он к нам и приплыл, – фыркнул Олаф. – Назад ему вряд ли захочется.

– А откуда он приплыл, ты знаешь?

– Нет. Но командир, как только у него появится свободное время, собирается его допросить. Я от боцмана слышал. Вот тогда и узнаем.

– А сейчас? Почему он у вас всегда молчит? Не люблю молчунов! Давайте его сейчас допросим.

– Сядь на место! – подал сверху голос Сигард. – Его отдали механикам, так что сядь и не дёргайся. Он наш.

– Сбежит! – продолжала гнуть свою линию майка со свастикой. – Он же русский.

– Ещё раз спрашиваю – куда ему бежать? – вступился Олаф. – Ты, тупица, не понимаешь, что наша консервная банка породнит даже ежа с гадюкой. Помню, на «Дойной корове» мы снабжали в точке встречи сразу три лодки, и с одной из них нам передали двух пленников. Наши торпедировали английский сухогруз, а когда экипаж уже пересел в спасательные шлюпки, подошли к ним, дали хлеба, компас и несколько одеял. Интересно, что их капитан и не подумал уничтожить бортовой журнал – прятал у себя за пазухой. По нему и узнали. Капитана забрали с собой, а ещё прихватили и главного инженера. А потому как их лодке предстояло болтаться в море ещё месяц, то передали пленников нам, на «Корову». И ничего, скажу я вам. Оба вели себя смирно. Никто и не думал сбежать или напакостить чего-нибудь. Капитан всё плавание проболтал с командиром Штиблером, а инженер – с нами, механиками. Вспомогательный электродвигатель нам отремонтировал, так он проработал как новый, пока четыреста шестьдесят первая на дно не ушла. В порту сдали их гестаповцам, но при этом прощались как с лучшими друзьями.

– О! – вдруг спрыгнул с койки Сигард. – Хорошо, что напомнил. А ну, встань.

Он залез в рундук под нижней койкой и достал стальной ребристый цилиндр.

– На, – протянул он Климу.

– Что это?

– Генератор. А в нём где-то обрыв. Мне ещё Ланге его дал на ремонт, да как-то руки не дошли. Тебе в самый раз поупражняться. Давай, давай, в механике тот разбирается, кто любит разбирать. Ключи в электромеханическом возьмёшь. А ты, Дирк, заткнись, и занимайся лучше своими сосисками со взрывателями, а русского нам оставь. Сами разберёмся.

Сигард выжидающе уставился в глаза Дирку, пока тот не кивнёт, а дождавшись, довольно заметил:

– Твоё дело – кататься с нами, пока не представится возможность выбросить ваш балласт. А до этого момента вы тоже балласт, только к тому же ещё и воняющий.

– Тупица! – взвился Дирк. – Да эта лодка существует ради наших торпед. В каждой из них по триста пятьдесят килограмм тринитротолуола! Ты хоть представляешь, какая это силища? Каждая наша торпеда – это крохотная лодка, только на ней нет таких придурков, как ты! Она в тысячу раз сложнее, чем твой долбанный дизель!

Догадавшись, что, очевидно, вспыхнул извечный спор механиков с торпедистами, и о нём тут же забыли, Клим нашёл свободное место и, прижав к животу генератор, устало сел, закрыв глаза. Его занимала куда более сложная дилемма – что делать дальше? Страшная и в то же время глупейшая ситуация. До конца войны остались считанные дни, а может, часы, или она уже закончилась, а он об этом даже не знает! Сейчас он пленник, хотя и на иллюзорных правах члена экипажа. Но это лишь для того, чтобы не проедал даром хлеб. Кстати, о хлебе! Зря тогда отказался от консервов на тральщике. Сейчас бы «улыбка Рузвельта» пошла в самый раз! «Да чтоб тебя! – скривился Клим. – Нашёл, о чём думать. Думай, что ты последний пленник войны! Бежать! Правильно сказал тот в майке – при первой возможности! Осталось лишь дождаться этой возможности».

– Так и плыл бы на своей торпеде, – отпустил шпильку Олаф. – Раз она такая умная.

– Они любят с комфортом, – заржал Сигард. – Чтоб в тепле, с кружкой кофе, в вонючих носках. И при этом ещё, чтобы всё сделали за них. Привезли, подкрались, прицелились, а они дёрнут рычаг. Но даже воздух, который выбросит из трубы их сардельку, будет наш, который мы забьём для них в цистерны высокого давления.

– Кому нужна наша лодка без торпед? – задал философский вопрос напарник Дирка. – Твои рассуждения, Сигард, сродни мычанию неандертальца.

– Так он и есть этот самый… – обрадовался неожиданной поддержке Дирк. – Папуас!

Выпучив глаза, Сигард уже набрал полную грудь, чтобы обрушить сверху мешок проклятий, но неожиданно с койки напротив, закрытой шторкой, донеслось глухо, словно говорили, уткнувшись в подушку, но в то же время достаточно громко, чтобы услышали в отсеке:

– Да что б вы там понимали? Самолёт – вот главная мерзость! Самолёты – проклятые навозные мухи, гадящие бомбами!

Удивлённо затихнув, остальные разом обернулись на голос. Сигард протянул руку и рывком отдёрнул шторку. В койке лежал сигнальщик второй вахты матрос Бартольд Нойманн.

– А ты что здесь делаешь? – спросил, вставая, Олаф.

– Пошёл вон! – обрадовался Дирк неожиданно возникшему общему противнику. – Подслушивает, крыса, а потом на вахте второму помощнику всё на ухо шепчет.

– Лейтенант Фукс уплыл с главным инженером, – попытался оправдаться Нойманн.

– А чего ж ты остался? – потянулся к нему Сигард.

Но Бартольд уже сполз с койки и плавной, извивающейся походкой, лихо обтекая препятствия, покинул отсек. Клим обратил внимание, какой у него истощённый и неопрятный вид. А потом над головой захрипел репродуктор, и под завывание саксофона полилась песня. Заунывная, английская.

– Вот так-то лучше, – Сигард довольно рухнул на подушку, закинув руки за голову. – Моя любимая.

– На лодке всего одна пластинка, – откликнулся, лукаво усмехнувшись, Дирк. – У лопоухого Мюллера небольшой выбор. Так что для твоего вкуса папуаса подойдёт и это надоевшее всем дерьмо.

Лицо Сигарда налилось кровью, он свесился с койки, и неминуемо вспыхнула бы очередная склока, с обязательным переходом на дизеля и торпеды, но неожиданно музыка оборвалась, и динамик репродуктора заговорил голосом командира Хильмара Зимона:

– По местам к погружению на перископную. Двигателям – малый ход под шноркелем. Быть готовым к переходу на электродвигатели. Экипаж, у меня для вас хорошая новость – наш радист Мюллер перехватил радиопереговоры американского крейсера «Омаха» с эсминцами сопровождения. Сейчас они обходят Оркнейские острова. С запада на восток. Получается так, что идут точно навстречу, в наши руки. Вполне заслуживающая внимания цель. Уверен, вы рады!

Снова заскрипела игла патефона, но всем уже стало не до музыки.

– Внимания? Рады? – застонал Дирк. – Цель вполне годная, чтобы пустить нас на дно. С ним же, кажется, свора эсминцев? Или я ослышался?

– А как же танкер? – сипло подхватил его стон Сигард и, вспомнив, что простужен, надрывно закашлялся. – Ну почему не обычные сухогрузы? Чего ещё ему надо?

– А я помню, мы тоже как-то погнались возле Америки за их крейсером, – тут же начал Олаф. – Даже вышли с хорошего ракурса. Но вокруг американца эсминцев крутилось, как мух вокруг коровьей лепёшки, и все с новыми «асдиками». Командир Ваттенберг тогда сразу сообразил, что дело на сто процентов гиблое, и не стал атаковать.

Олаф оглянулся на окружение из злобных физиономий и замолчал. Но было уже поздно. Сигард яростно шарил над головой по шкафчикам в поисках чего-нибудь тяжёлого, чтобы обрушить сверху на собравшегося ретироваться в машинное отделение механика. И, кажется, нашёл. Через секунду он уже замахивался болтом с накрученной увесистой гайкой.

Глава четвёртая

– Тадао, однажды я завёл хорошее правило: в кают-компании политике не место, – произнёс Зимон, прерывая японца. – Давайте не будем его нарушать.

– Всего пару слов, и я замолчу, Хильмар-сан.

– Вы их уже сказали. Подскажите лучше, что может быть за слово всего из трёх букв – самая высокая гора Филиппин? Это же недалеко от вас?

– И всё же я закончу. Я задам вам один вопрос, так сказать, для лучшего постижения наших народов. Европейцы для меня загадка, как и мы для вас.

Зимон подозрительно взглянул на Мацуду, затем отбросил на стол затёртый и давно исчёрканный кроссворд, в котором осталась всего какая-то пара-тройка неразгаданных слов.

– Когда вы начинаете так издалека, то я уже знаю, что решили копнуть дерьма до самого дна. Ну что ж, давайте, постигайте.

– Я изучал вашу историю. Европа часто воевала, ибо, как говорится, нет лучше развлечения для монархов, чем война. И в этих играх всегда были побеждённые и победители. Но вот что удивительно – монархи, короли, императоры никогда не мстили своим побеждённым кузенам. Они их грабили, выжигали города, поля, но при этом отвешивали друг другу поклоны, улыбались и принимали в собственных покоях с удвоенными почестями и любовью.

– У вас не так? Ваши императоры отрезали друг другу головы?

– Им не предоставлялась такая возможность. Побеждённый уходил, не уронив чести.

– Тогда предположу, что вы сами уже во всём разобрались – наши монархи исключительно родня, а с родственниками принято обращаться с любовью. Тадао, так в чём вопрос?

– Всего каких-то три десятка лет назад ваш император Вильгельм Второй сделал всё, чтобы Европу охватила Первая мировая война. Германия проиграла, но её правитель не понёс никакого наказания. Ему всё простили. Так почему же тогда покончил с собой ваш фюрер? Вы же не станете утверждать, что его к этому подтолкнула горечь поражения? У вас, европейцев, не принято платить за поражение кровью, и уж тем более жизнью. Что же тогда? Боязнь расплаты, суда, ответственности? Но ведь у вас всё сходит с рук!

Зимон задумался. Высокие отношения королевских дворов, пусть они уже давно превратились в имперские и президентские дворцы, и паутина политики, которую эти дворцы плели, была для него где-то очень далеко, всё равно что на другой планете. Но вопрос поставлен, и от него ждут ответа. Зимон решил отшутиться.

– Наш фюрер не королевских кровей. Всего лишь сын деревенского чиновника. Вступиться за него некому.

– Значит, всё-таки страх. Так я и думал. А в кроссворд вставьте – Апо. Но это не гора, а вулкан. Автор кроссворда отнёсся к своему делу поверхностно, что, впрочем, свойственно всем европейцам, и немцы не исключение.

Нахмурившись, Хильмар Зимон склонился над кроссвордом и скрупулёзно вписал слово.

– Действительно, подошло.

Швырнув журнал вдоль стола, он задумчиво посмотрел японцу в глаза и, направив на него указательные пальцы обеих рук, произнёс:

– Замечу, капитан-лейтенант Мацуда, что кроме вас, на лодке больше нет японцев, исключительно немцы, то есть европейцы, но мы продолжаем войну, в то время, когда остальные её закончили. Так как же насчёт присущего европейцам чувства стадности, страха, легкомыслия, трусости? Вы ведь это имели в виду?

– Я вам сейчас отвечу.

– Но только не начинайте передо мной ломать японскую трагедию: отец – рикша, мать – гейша, сын – Мойша, а мы не виноватые. Я жду чёткий ответ – на чьей лодке вы сейчас идёте в бой? Немецкой или японской?

– С вами осталось чуть больше половины экипажа, – возразил Мацуда. – Будь это японская лодка, вы бы не потеряли ни одного матроса.

Довольно развалившись на спинке дивана и хитро улыбнувшись, Зимон кивнул, словно ждал такого ответа. Он вырыл японцу яму и теперь наслаждался, глядя, как тот в неё попался.

– Я правильно понимаю, что ваш экипаж не подчинился бы приказу императора?

Миг растерянности, затем лицо Мацуды исказилось в злобной гримасе, после этого и вовсе окаменело.

– Молчите? То-то же. Это не вы, а я, немец, подтёр приказом своего фюрера зад и веду лодку на встречу с американским ордером. И я в этой стальной бочке не один. Что из этой атаки получится – не знаю. Не исключено, что нашу рыбку продырявят эсминцы, но крейсер мы всё же достанем. Хотя бы потому, что за нами фактор внезапности. Теперь переиграем ситуацию – поменяемся местами. Вы командир, а я наблюдатель на борту вашей лодки. С одной стороны – американский крейсер, а с другой – приказ императора. Что же вы будете делать, командир Тадао Мацуда? Я жду.

Глядя на часы, Зимон добросовестно выждал минуту, затем зевнул.

– Правильно делаете, что молчите. И впредь, Тадао, заткнитесь насчёт вашей японской исключительности. Она уже натёрла мне зад, а там я храню своё терпение. Всё оттого, что вы неправильно понимаете свою роль на моей лодке. Вы вроде бы и здесь, и в тоже время как бы где-то на вершине горы Фудзияма. Настала пора внести ясность. В силу известных вам сложившихся обстоятельств, да и в связи с тем, что выше меня теперь никого нет, и приказов о переназначении нам ждать неоткуда, я упраздняю вашу должность офицера-наблюдателя и назначаю вторым помощником. Уж извините за понижение, вакантна у меня только эта должность. Понятно, что принуждать вас под дулом пистолета я не буду. Решайте сами – продолжать ваши россказни о самурайской доблести, или всё же заняться делом с трусливыми европейцами? Если что-то вас не устраивает, я найду способ от вас избавиться. Кажется, в Испании ещё осталось японское консульство, или я ошибаюсь?

– Хильмар-сан, – наконец заговорил Мацуда. – Вы неверно истолковали мои слова. Если вы решили, что я отношусь к немцам с высокомерием, то это не так. Служить под командованием одного из них будет для меня честью, герр командир.

– Вот и прекрасно, – кивнул Зимон. – А сейчас уточните ваши новые обязанности, и… – Зимон демонстративно взглянул на часы. – Вахта обер-лейтенанта Бауэра заканчивается через полчаса, будь готов его сменить вовремя, второй помощник.

Дождавшись, когда японец покинет кают-компанию, Хильмар Зимон ехидно ухмыльнулся и, уверенный, что притихший радист Мюллер всё слышал, произнёс в приоткрытую дверь радиорубки:

– Ганс, мне некогда заниматься бумажной ерундой, так что доведёшь до экипажа мой приказ на словах и объяснишь, кто теперь для них наш самурай Мацуда. Теперь – что слышно в эфире? Как там крейсер?

– Американцы приближаются и болтают без умолку, даже не меняя частоты.

– Много болтают?

– Да, герр командир. В их районе сильный туман, флагман с «Омахи» в открытой сети требует от эсминцев включить огни и постоянно давать своё место в ордере.

– И ты всё понимаешь?

– Каждое слово, герр командир, – не без гордости ответил Мюллер.

– Откуда?

На этот раз радист стушевался, и, даже не видя его лица, Зимон представил, как забегали его хитрые глаза. У Мюллера были хитрые глаза, кудрявые рыжие волосы и, удивительный для матроса, острый изворотливый ум. Злые языки на берегу не раз шептали ему на ухо, что у радиста изрядная примесь еврейской крови. Вполне вероятно. В таких случаях Зимон слушал наушников с подчёркнутым вниманием, возмущённо цокал языком, кивал – и тут же забывал.

– До войны я учился при английском посольстве в Берлине, – едва ли не шёпотом ответил радист. – Мой отец был мелким клерком по найму, он ежедневно готовил для их посла обзор немецкой прессы.

– Теперь понятно. Научили на свою голову. Можешь определить – сколько в ордере эсминцев?

– По позывным я насчитал шесть.

– Шесть… – потемнел лицом Зимон. – Если взять худший вариант, что все они типа «Флетчер», и каждый несёт по двадцать восемь глубинных бомб, то получается… почти… сколько получается, Ганс?

– Сто шестьдесят восемь бомб, герр командир.

– Хватит перепахать весь пролив вместе с нами. Молодец, считать ты умеешь. Остаётся надеяться только на… на что нам остаётся надеяться, Ганс?

– На вас, герр командир.

– А ты подхалим. Надеяться нам придётся на тёмную безлунную ночь, шумное бурное море и то, что американцы не будут жаться к побережью, а пройдут севернее, на хорошей для нас глубине. Но ждать мы их всё же будем ближе к английским берегам.

– Герр командир, – начал осторожно Мюллер. – Ещё я пробежался по частотам, чтобы послушать, что происходит в мире…

– Не слушай, – оборвал его Зимон. – Весь наш мир теперь здесь. От кормы до носа, и ни метра больше.

Он встал, достал из-под подушки мятую командирскую фуражку, встряхнул её и надел, натянув козырёк по самые глаза, затем пошёл в центральный пост. В красном тусклом освещении чёрные, отбрасывающие множество теней, с трудом различимые силуэты казались не человеческими фигурами, а едва вместившимися в тесный отсек спрутами с десятками лениво колышущихся конечностей. Вжимая головы, спруты тихо перешёптывались, толкали друг друга щупальцами и бросали осторожные взгляды на командира. Рядом с матросами-рулевыми, на крохотном диванчике без спинки, уронив голову на грудь, спал Адэхи. Зимон осторожно его подвинул, отвоевав крохотный уголок, и присел рядом. Натянув ещё глубже фуражку и сложив на груди руки, он тоже погрузился в сон. Экипаж ему не поверил, и, решив, что командир лишь делает вид, что спит, но на самом деле слушает каждое слово, теперь и вовсе замолчал. Спокойствие нарушало лишь размеренное жужжание приборов да тихие шаркающие шаги. Первый вахтенный офицер обер-лейтенант Гоц Бауэр поднял голову, взглянул на хронометр с циферблатом, разбитым на двадцать четыре часа, и потянулся к бортовому журналу. Вахта подходила к концу, Бауэр привычно записал время, курс хода, скорость и неожиданно уставился на прошнурованные листы, будто впервые их увидел – а кому это теперь нужно, чёрт побери?! Кто всё это будет читать? В сердцах он швырнул журнал на штурманский стол, затем оглянулся на командира. «Пожалуй, этот будет, – скрипнул он зубами. – Упёртый сухарь, помешанный на порядке и мифическом долге!» Бауэр остался на лодке, мечтая, что теперь-то они избавятся от этой обязательной писанины, скупых, но жёстких приказов, прилетающих из главного штаба, станут свободными, предоставленными самим себе, эдакими флибустьерами нового мира. Но всё оказалось не так. Капитан-лейтенант Зимон и не думал что-то менять. Он хотел продолжать войну и теперь вёл их на верную гибель, словно упрямый баран, перегородивший автомагистраль и готовый бодаться с грузовиком, потому что так ему велит бараний долг. Бауэр бросил на командира взгляд, полный тоски и злости, и, снова скрипнув зубами, потянулся к журналу, чтобы закончить доклад. Вскоре пришла смена. Увидев в посту командира, новая вахта удивлённо жестикулируя, спрашивала – спит или притворяется? В ответ им лишь пожимали плечами. И лишь когда из-под фуражки донёсся безмятежный храп, экипаж расслабился. Машинально бросая взгляды на неподвижные стрелки приборов, вахтенные затянули обычные ностальгические басни о французских борделях. Если тема ненадолго менялась и касалась приключений в отпуске, то лишь для того, чтобы сравнить немок с француженками. Заступивший старшим на вахту Мацуда такую болтовню не пресекал. Он слушал вполуха, вспоминая разговоры японских матросов. «До чего же мы разные, – не прекращал он утверждаться в своей правоте. – Как такие нации вообще могут вести войны, не говоря уж о победах?» Закрыв глаза, Тадао уже был далеко – мысли привычно улетели в Японию, а затем как-то сами собой соскользнули на кодекс самурая. В кодексе прописан твёрдый закон – если сомневаешься, если ты в раздумьях, то вспомни заповеди бусидо, размышляй о священных правилах. А главное из них гласит: путь самурая – стремление к смерти. Но ведь эти юнцы горят желанием жить? Хотят продолжать войну, и при этом мечтают вернуться в бордели? Всё их пустословие вращается не вокруг традиций воинской доблести, а на воспоминаниях о пьянках и разврате! Мацуда возмущённо потянулся к несуществующему мечу, но тяжёлые мысли прервал скрипнувший люк, и в отсек заглянул радист. Не разгибаясь, Мюллер отыскал взглядом командира, подкрался к нему и осторожно встряхнул за плечо.

– Акустик взял их гидрофоном, – шепнул он на ухо.

– Что?! – встрепенулся Зимон.

– Герр командир, Штарк взял американцев гидрофоном. Шумы пока слабые, но он уверен, что это янки.

– Так чего ты шепчешь, как мышь под камбузом! Экипажу тревога!

Оттолкнув радиста, Зимон нырнул в люк и, заглянув в пост акустика, нетерпеливо спросил:

– Где они?

Штарк прижал палец к губам и, не открывая глаз, продолжал вращать штурвал гидроакустической антенны. Тогда Зимон перевернул один из наушников и сам прижался к нему ухом.

– Визжат как поросята, – он тоже закрыл глаза, полностью обратившись в слух. – Точно эсминцы. Но где крейсер? Я его не слышу.

– Он там.

– Идут к нам?

– Нет. Пеленг непостоянный. Плавно меняется слева направо.

– Что? – Зимон дёрнулся, едва не ударившись головой о низкий свод. – Как непостоянный? Они проходят мимо?

Внезапно его осенило. Он бросился назад в центральный пост и, навалившись на штурманский стол, разгладил закрытую прозрачной плёнкой карту.

– Хартманн, где мы?!

– Двадцать миль северо-западней Холланстауна, – ткнул карандашом штурман.

– Срочное всплытие! Курс на север! Адэхи, самый полный! Выжимай из машин всё, что можешь!

– Всплывать? – переспросил изумлённый Бауэр.

– Ты оглох?! Мне повторить?! – крикнул на него Зимон. – Срочно наверх, может, ещё успеем!

Адэхи с рулевыми уже делали своё дело и, задрав нос, лодка нетерпеливо рвалась на поверхность, как сорвавшийся с цепи буй. Палуба накренилась, и штурман едва успел поймать поехавший со стола секстант. Линейки с карандашами он подхватить не успел, и они посыпались под ноги Зимону. Не глядя переступив через них, Зимон уже стоял у трапа, нервно барабаня по ступеням кулаком.

– Быстрее, – подгонял он рулевых.

Наконец Адэхи кивнул, и Зимон бросился вверх, гулко перебирая ботинками по стальной лестнице. В открытый люк хлынула ещё не сбежавшая с рубки вода, холодной струёй ворвался свежий воздух. Бауэр недоумённо пожал плечами, прислушался – сверху донеслись невнятные ругательства, затем требовательное:

– Хартманн, Бауэр, ко мне на мостик!

Ночь была черна, как на дне угольной ямы. Командир долго держал бинокль, направив в одну точку, словно и вправду мог что-то увидеть. Всё ещё недоумевая, первый помощник тоже поднял в этом направлении бинокль, и, ничего не разглядев, спросил:

– Вы хотите атаковать из надводного положения?

– Для начала, Бауэр, я хочу их догнать! – огрызнулся Зимон. – Мы ошиблись. Мы обидно ошиблись с местом засады. Хартманн хорошо рассчитал время – разгар ночи. Но янки идут гораздо севернее, потому что их путь лежит не в Англию, а, по всей видимости, в Норвегию. Ордер обходит нас, вместо того, чтобы идти навстречу. Как я мог об этом не подумать! Но ничего, ещё не всё потеряно. Мы ещё можем успеть оказаться на их пути.

Лодка набирала скорость, палуба под ногами загудела и начала трястись мелкой дрожью. Поднявшаяся волна теперь перекатывалась через корпус и захлёстывала рубку. Подняв воротник, Бауэр сел на мокрую платформу зенитного орудия и с тревогой смотрел на растянувшийся за кормой след. Ночь скрывала лодку, но не искрящийся след из кипящей пены и потревоженного планктона. «Дерьмо!» – сплюнул в сердцах Бауэр. А тут ещё дизеля заревели адским воем, выбрасывая в воздух синие облака выхлопных газов. И в довершение из-за туч выкатилась полная луна в ярком фантастическом ореоле.

– Полное дерьмо, – застонал Бауэр, глядя на светлый диск. – Ну почему тебя нельзя сбить?

Словно испугавшись угрозы, луна ненадолго исчезла, оставив на небе лишь с трудом различимый тусклый круг. Но Бауэр видел, что это ненадолго. Тучи бежали рваным одеялом, и то здесь, то там появлялись крохотные искры звёзд. Эта пытка уже продолжалась не менее получаса, а корабли так и не появлялись. Командир Зимон непрерывно водил биноклем по курсу, тихо повторяя, как заклинание:

– Там они, там.

Оптимизма добавляло, что ревущую свору американцев теперь хорошо слышал акустик Штарк. Передавая по цепочке на мостик, он непрерывно докладывал о приближающихся шумах и неменяющемся пеленге. При таком раскладе их линии пути обязательно должны пересечься.

– Вон они! – вдруг произнёс штурман, взявший на себя сектор гораздо левее командирского.

Теперь туда смотрели объективы трёх биноклей. Едва различимый тёмный горизонт в одном месте казался ещё темнее. Чёрное пятно на чёрном полотне.

– Это их дымы, – согласился командир.

– На мостике? – вдруг прозвучало из люка.

– Есть место, – дал разрешение Зимон, узнав по лёгкому акценту японца.

Появившийся за спиной Мацуда сразу же сориентировался и направил бинокль в нужном направлении.

– Что скажешь, Тадао?

– Мы успели.

– Успели, – согласился Зимон. – Ещё немного, и покажутся их силуэты.

– Прикажете погружение? – спросил Бауэр, и его голос, заскрипевший, как несмазанная телега, выдал, насколько первый помощник взволнован.

– Нет. Подойдём ещё ближе.

– Американцы могут нас нащупать локаторами, – невзначай напомнил Бауэр.

– Только не при такой волне.

– Луна. Скоро она выйдет, и ночь станет как день.

С таким аргументом первого помощника Зимон не мог не согласиться. Он тоже поднял глаза на крадущуюся к дыре в одеяле луну и нервно забарабанил кулаком по стенке рубки.

– Ночь за янки! Она слишком светлая для атаки с поверхности и слишком тёмная для атаки с перископом. Но мы рискнём и пройдём поверху ещё немного.

Наконец, когда акустик передал, что слышит ордер, будто корабли уже перед самым носом лодки, и он различает по отдельности шумы каждого из них, Зимон дал команду на погружение. Обхватив перископ и сдвинув фуражку на затылок, он сделал круг, другой, затем остановил, откуда ждал появление кораблей.

– Так-так, Рольф, взгляни, – наконец уступил он место штурману.

Прижавшись глазом к окуляру, Хартманн внимательно изучал обстановку, комментируя вслух:

– Вижу три эсминца, камуфляж светлый с чёрными изломами – типичный для американцев. Других пока не вижу. А вот и он! – вдруг напрягся штурман. – Четыре трубы, мощная надстройка ближе к носу – это «Омаха»! Я хорошо наблюдаю его антенны – сейчас рассчитаю точнее, но на первый взгляд до него не более тысячи двухсот метров.

– Ну-ка, – отстранил его Зимон. – Хорош! – произнёс он с невольным восхищением, разглядывая крейсер. – Это, конечно, не тяжёлый крейсер и не линкор, но потянет почти на десять тысяч тонн. Так, а что с сопровождением? Три эсминца с нашей стороны, и, надо полагать, столько же с противоположной. Идут строем, словно на параде. А это кто? – Зимон заёрзал, вращаясь всем телом заодно с перископом. – Ещё один? Так и есть. Ошибся Мюллер, их семеро. Седьмой вырвался вперёд в противолодочном дозоре. Хорошо охраняют крейсер. Бауэр, взгляни теперь ты. Как бы поступил?

Первый помощник припал к окуляру, секунд десять разглядывал цель и заявил уверенно, словно отрезал:

– Торпедный залп веером, из всех носовых аппаратов.

– Вот так сразу? – скептически качнул головой Зимон. – Все четыре торпеды? Нет. Я должен иметь второй шанс, если крейсер вдруг изменит курс. Две торпеды сразу, и две держим в резерве. А теперь за дело! Всем отсекам – к бою!

После этих слов его место в боевом посту командира. Зимон поднялся в тесную конуру над центральным постом и уже оттуда выкрикивал команды.

– Доложить о готовности!

– Все отсеки к бою готовы! – ответил Адэхи.

– Торпедные аппараты!

– Торпедные аппараты один, два, три, четыре к бою готовы! – выкрикнул первый помощник.

– Аппараты первый, третий – открыть люки!

Бауэр повис на трапе, словно обезьяна на лиане, и, раскачиваясь, передавал приказания в центральный пост. Зимон же удерживал перекрестие командирского перископа с крейсером, и теперь его команды сыпались, будто слетали с губ. Это он мог!

– Оба двигателя – полный вперёд! Цель слева на курсовом двадцать. Скорость восемнадцать узлов! Обнаглели! – вдруг возмутился Зимон, на мгновение отстранившись от окуляра. – Они даже не выполняют противолодочный манёвр! – и, снова припав к перископу: – Расстояние девятьсот метров, скорость торпед тридцать узлов, глубина хода пять метров!

Приподнявшись по трапу и втиснувшись по пояс в командирский пост, Бауэр вращал диски счётно-решающего механизма, откуда данные передавались в торпеды.

– Первую припечатаем под мостик, вторую в машинное отделение, – бормотал Зимон, уточняя нить прицела, и вдруг выкрикнул: – Первый аппарат – товсь!

– Первый аппарат пуст! – откликнулся Бауэр.

– Третий аппарат – товсь!

– Третий аппарат пуст.

– Отсчёт! – отозвался с центрального поста штурман, запуская секундомер.

Неожиданно Зимон развернул перископ правее и произнёс, наморщив лоб:

– Не может быть. Бауэр, кажется, первый в колонне эсминец прёт курсом наперерез. Не верю, что он мог нас заметить.

– Приказать погружение?

– Погоди, возможно совпадение. Может, янки вспомнил, что нелишне покружить перед флагманом боевой танец?

Понаблюдав ещё немного за манёврами эсминца, Зимон встретился взглядом с Бауэром.

– Второй залп он нам сделать не даст. Ну, чего смотришь? Хватит испытывать судьбу – срочное погружение, курс – резко на сто восемьдесят.

Теперь лодка проваливалась, наклонившись палубой вперёд.

– Кормовые рули десять градусов на погружение, носовые пятнадцать! – командовал Адэхи, навалившись на плечи рулевым.

Но этого ему показалось мало, и он выкрикнул, наклонившись к люку в переборке:

– Экипаж, в нос! Все свободные в торпедный!

Перепад давления сжал Климу перепонки, и он интуитивно раскрыл рот, словно выброшенная на сушу рыба. Но он заметил, что больно было не ему одному. Олаф кривлялся, как трагический актёр, изображающий страдания своего несчастного героя. Его лицо искажалось, морщилось – лоб как стиральная доска, глаза навыкате. Механик мычал, яростно двигая челюстью, словно собирался кусаться. Наконец, он сподобился выдавить что-то членораздельное:

– Команда была – в нос!

И бросился из машинного отделения, с грохотом распахнув стальную дверь. Увлекаемый общим потоком, Клим ринулся следом. Он бежал, сломя голову, смешавшись с другими матросами, нырял в люки из отсека в отсек, скользил по доскам, перепрыгивал не удержавшихся на ногах, пока не врезался в спину Вайсу.

– Тише, парень, – остановил тот Клима ладонью в грудь, – бежать дальше некуда.

В торпедном отсеке уже собралась большая часть экипажа, всем своим весом помогая лодке быстрее уходить в глубину. Палуба под ногами раскачивалась из стороны в сторону, швыряя Клима на чужие локти. Послышался звон стекла и жуткий треск корпуса.

– Шпангоуты трещат, – подмигнул Вайс. – Не бойся. Обычное дело.

– Я не боюсь, – ответил Клим.

– Да ну? – не поверил, хитро улыбнувшись, Вайс.

Конечно, Клим лукавил. Стон лодки, сжимаемой страшным давлением, передавался в позвонок электрическим током. Спина предательски покрылась холодным потом, а когда из кормы в нос вдоль корпуса вдруг пробежал целый перезвон скрипящих ударов, Клим не выдержал.

– Что это? – схватил он Вайса за руку.

– Приближаемся к сотне, – тяжело выдохнув, ответил старшина. – Почему он не выравнивает?

Дальше показалось, что снаружи кто-то скребёт по лодке огромным напильником. Долго скребёт, старательно. И в довершение невидимый кузнец внезапно бьёт в корпус гигантской кувалдой. Бьёт дважды и замолкает.

– Попали! – вдруг подпрыгивает Вайс и, обхватив Клима за плечи, тискает, трясёт, толкает в толпу.

– Попали! – теперь обнимается весь отсек.

– Обе в цель!

– Янки, как вам наши сосиски?!

Клима обнимает масса рук, матросы радостно кричат ему в лицо, танцуют. Он видит их бешеные глаза и не понимает, неужели они не слышат этот жуткий треск корпуса? В его ушах звучит только он. И внезапно:

– Всем в корму!

И снова бешеный бег с препятствиями через переборки, крохотный камбуз с разбросанной алюминиевой посудой, лицом в развевающиеся шторки над койками, хлопающие железом двери, пока все не набиваются в электромеханический отсек. Здесь экипаж немного приходит в себя и, прислушиваясь к размеренному рокоту электродвигателей, тихо делится впечатлениями:

– Кэп не промахнулся.

– Да, обе в цель. Не повезло сегодня американцам.

– Это уж точно. Испортили мы им настроение. Наверное, уже заливались виски в честь победы, а тут – бабах! От нас салют.

Клим посмотрел в лицо Вайсу. У того пот стекал со лба крупными каплями. Отдельные капли сливались в ручейки и превращались в следы мокрых улиток. Клим машинально вытер собственное лицо, затем беспокойно поднял глаза к потолку. Неужели они не слышат этот душераздирающий скрежет? Вайс перехватил его взгляд и оскалился, показав жёлтые зубы.

– Успокойся. Ещё далеко не предел.

Затем со знанием дела принялся объяснять:

– Корпус нашей рыбки сварной, а не клёпаный, как делали лодки в начале войны. Такие корпуса крепче и глубину держат куда больше, но в отместку скрипят, как неразношенные ботинки.

– Сигард, ты ему ещё расскажи, как эти ботинки хлюпают, когда начинают расходиться швы, – подсказали из угла.

– Ерунда! – начал спорить Вайс. – Сварка лучше, чем клёпка. Под давлением заклёпки вылетают и бьют как пули. Они носятся рикошетом по отсеку, пока не найдут чей-то лоб. А варить в Германии лодки умеют. Ни разу не слышал, чтоб швы расходились.

– Моя бывшая, четыреста шестьдесят первая, тоже сварная была, – уныло затянул Олаф. – Когда нас бомбили – держала, но гудела, как барабан. Но всё относительно! – поучительно поднял он палец, заметив, что оказался в центре внимания. Встав, чтобы видели все, Олаф сжал ладони, словно между ними находилось яйцо, затем рывком раздавил мнимое яйцо и отряхнул руки. – Рванёт бомба рядом – никакие швы не спасут! Тресь, хрясь, и полный рот воды.

Неожиданно, словно в подтверждение его слов, удар в ноги подогнул Климу колени. В ушах затрещало, как будто на нём рывком разорвали рубашку. Его швырнуло из стороны в сторону, затем повалило вдоль прохода. Сверху навалился Вайс и обнажил зубы, превращаясь в орангутанга с выпуклыми глазами. Кажется, нервы сдали и у него. Клим был уверен, что старшина сейчас начнёт орать, но тот лишь хватал ртом воздух. Задребезжали стёклами приборы, из невидимых щелей посыпалась ржавчина, под ногами раздался скрежет. Как и обещал Олаф – тресь, хрясь, и где-то рядом бурлят пузыри. Внезапно шум стихает, наступает тишина как в склепе, и слышно падающую с потолка каплю. Повалившаяся на палубу куча-мала боится дышать, чтобы не нарушить повисшее безмолвие.

«Это конец!» – первое, что приходит в голову Климу.

Никто не пытается встать, выражая с его мыслями полную и безоговорочную солидарность. И потому на появившегося в проходе боцмана Рикена глядят как на мрачного Харона, приплывшего за их душами с другого берега реки Стикс.

– Тихо, – повелительно и мрачно произносит Рикен, приумножая страшное сходство.

Он обводит взглядом стены, растянувшиеся у ног тела, и подносит палец к губам.

– Полная тишина.

Закрыв глаза и прислушавшись, боцман вдруг переходит к угрозам.

– Если кто хотя бы пёрднет, я наложу ему на гудок стальной пластырь. Нас пока что не обнаружили, так что лежите как листья в саду – тихо и безмолвно. Мы легли на дно на глубине сто сорок метров. Командир хочет отлежаться, пока наверху не утихнет. Все приборы выключены. Отключили даже механизмы гироскопов. Вентиляции тоже не будет, так что придётся потерпеть. Штурман говорит, что над нами разнонаправленные течения, солёность слоями, ну и прочая хрень. Так что, шанс есть. Для «асдиков» лодка сольётся с грунтом и превратится в одну из каменных скал. А скалы не шумят и не издают звуков.

Но, несмотря на угрозы, Вайс рискнул спросить:

– Рикен, мы достали крейсер?

– Да. По всей видимости, у американцев дела неважные. Штарк божился, что слышал, как взрывались его котлы. Когда посудина пойдёт ко дну, мы все это тоже услышим.

Осторожно поднимая ноги и ступая словно по битому стеклу, боцман ушёл, перебирая руками по уже успевшим остыть блокам дизелей.

– Многое я бы отдал, чтобы увидеть, как тонет крейсер, – прошептал Олаф. – Как пароход – видел. Ваттенберг всем по очереди давал в перископ посмотреть. По баржам пару раз из пушки палили, так я на всё из первого ряда глядел – снаряды подавал. А вот крейсер – не приходилось.

– Представляю, какая там сейчас иллюминация, – детским, ещё не сломавшимся голосом тихо отозвался Шпрингер. – Прожектора, осветительные ракеты на парашютах, и всё в нашу честь.

Внезапно ухнула канонада – четыре взрыва подряд. Лодка вздрогнула, и сидевший на полу Шпрингер испуганно схватился за ногу Вайса.

– Тихо, Вилли, – по-отечески положил ему руки на плечи старшина. – Они бомбят пустое место. Судя по звуку, где-то метрах в восьмиста за кормой.

– Ближе, – начал спорить Олаф. – Не дальше пятиста.

– Как же ты мне надоел, – протяжно захрипел Вайс. – Ну почему ты в тот раз не ушёл на своей «Дойной корове»?

Возможно, Олаф уже готовил достойный ответ, но в этот момент словно гигантский молот ударил в борт лодки: один, два, три, четыре… – и слова застряли в горле. Тусклый аварийный свет выхватил невероятно широко раскрытый рот, и Олаф, схватившись за уши, рухнул на палубу. Детонация в стальной трубе – страшное дело, она способна разорвать барабанные перепонки, как мокрую бумагу. Создаётся впечатление, что мозги не вмещаются в череп и сейчас вылезут наружу. Клим сжался, до боли прикусив губы. «Как жаль, что я ещё не оглох», – вдруг пронеслась шальная мысль. Затем четыре взрыва раздались последовательно один за другим, но уже где-то далеко и не страшно. После предыдущей серии казалось, что это трещат в костре поленья.

– Ищут, – злобно глядя в потолок, первым пришёл в себя Вайс. – Хотят спугнуть, заставить шевельнуться, выдать себя. Бомбят любую подозрительную тень.

Взрывы гремят далеко, потом поближе. Некоторые заставляют лодку вздрагивать, но всё это не опасно.

– Бомб не жалеют, – доносится из темноты.

– Узнаешь, что такое «не жалеют», когда они нас нащупают, – тихо отзывается Вайс.

Внезапно по корпусу начинают бить тонкие протяжные сигналы – камертон в руках настройщика.

– «Асдик», – обречённо прошептал Олаф. – Ну теперь начнётся…

Постучав по камертону, настройщик принялся отстукивать ногами чёткий размеренный темп, слегка шаркая и растягивая подошвами по полу. Затем стуки превратились в завывания циркулярной пилы. Прислушавшись, Клим догадался, что именно так шумят винты эсминца. И вдруг – ба-ба-бах над головой! Его швырнуло лицом на стальную тумбу, а в глазах засверкал салют искр. И снова двойной удар! Лодка клонится набок, вздрагивает, вокруг всё дребезжит, звенит и в довершение наступает кромешная темнота. Не успел Клим испугаться, как в нос ударил едкий дым горящей изоляции.

– Вода в кормовом торпедном отсеке! – неожиданно кричит кто-то рядом.

«Корма! – осеняет Клима. – Это там, где сейчас я!» Он вскочил, нащупывая локтями проход. «Чтобы спастись, я должен что-то делать!» – вихрем кружит в голове мысль. Но что делать, нет ни малейшей подсказки. Вскоре вспыхнули с десяток фонарей, и он заметил, что в отсеке прибавилось народу. Лучи выхватили Адэхи, наперевес с гигантским гаечным ключом, и под потолком – гирлянду колбас. Гирлянда блестела плесенью, и Клим уставился на неё как загипнотизированный. Ему показалось, что нет сейчас более нелепой картины – дым, взрывы, бьющая в ноги вода, и вдруг – свисающая над головой колбаса! Он застонал, начиная постепенно приходить к мысли, что всё это дикий нелепый сон. В жизни такого быть не может. Сейчас он проснётся, и этот кошмар исчезнет. Однако пробуждения не наступало. Очередная серия взрывов резко подбросила его с пола, Клим упал на четвереньки, почувствовав, как через него переступают ноги. Если он немедленно не встанет, его затопчут. Но руки, как назло, разъезжались на мокром скользком полу. И вдруг лодку сотрясает взрыв такой силы, что напрочь вытряхивает душу. Яростный удар в спину, крики, панель, закрывающая вход в трюм, слетает с креплений, переборки трещат, в темноте кто-то стонет и воет, как угодившая в капкан собака, луч выхватывает вылетевший из отверстия и повисший на проводах прибор, и в довершение всего, ему в лицо бьёт струя ледяной воды. Наконец вспыхнуло аварийное освещение, и его красный свет превратил лица в восковые маски. У Олафа нервный тик. Щека дёргается, жутко растягивая рот. Кажется, он хочет закричать, но за него это делает кто-то другой. Фонари в руках не гаснут, и теперь все лучи направлены вдоль труб, в два ряда закрывающих стены. На этот раз Клим видит только Адэхи. В отличие от других, лицо индейца не выражает ровным счётом ничего. Струя воды бьёт ему в грудь, на помощь приходят механики, Адэхи работает ключом, крутит какие-то вентили, и вскоре струя стихает. Он бросает ключ, но Клим не слышит его падения. «Так и есть! – Клим изо всех сил старается поверить в собственную догадку. – Дурной, кошмарный сон!» Но из этого ничего не выходит. Наваждение не исчезает, Вайс по-прежнему стоит рядом, а выбравшийся из сплетения труб Адэхи коротко бросает:

– Следи за клапанами – слабое место.

«Если это сейчас же не прекратится, – закрыл глаза Клим, – значит, я сошёл с ума». Не прекратилось. Адэхи не исчез, и продолжает тихо говорить, давая указания Вайсу.

– Откачивать воду во время взрывов. Они бомбят, мы включаем насосы. Они слушают, мы замолкаем.

– Как обычно, – соглашается старшина.

Чёрт! О чём они?! И вдруг Клима осеняет. Такое у него уже было. Их детдом воевал с детдомом, что на другом берегу Невы. Каждый ревностно охранял свою территорию, но иногда делал набеги на соседнюю. В один из таких набегов Клима загнали в угол двух заводских бараков. Силы были неравны, и в тот раз его послали в глубокий нокаут. Всё как сейчас. Ватное тело, в голове гул, во рту кровь, слова пролетают мимо, не зацепляясь за сознание.

– На этот раз пронесло, – ощутимо тряхнул его за плечо Вайс, и, удивительное дело, Клим его понял. – На, выпей.

Прошло не меньше минуты, прежде чем Клим осознал, что старшина протягивает ему бутылку с водой.

– Досталось тебе, – Вайс взял Клима за подбородок и повернул его голову из стороны в сторону. – Я позже позову Мюллера. Он, конечно, не доктор, но перевязывать неплохо насобачился.

– Ему не перевязку, а швы не помешало бы наложить, – подключился Олаф. – Ганс такого не умеет.

Клим непонимающе взглянул на одного, другого, потрогал собственное лицо и лишь потом осознал, что всё оно залито кровью. Он шумно потянул носом – воздух в отсеке был скверный, пропитанный вонью перегретых электродвигателей, пота и всплывших из трюма нечистот. Но этот смрад подействовал на него как нашатырь, постепенно приводя в чувство.

– Всё закончилось? – спросил Клим.

– Не думаю, – прислушался, глядя в потолок, Вайс. – Слышишь? Эсминец наверху делает большую дугу, а в центре неё мы. Заподозрил что-то.

– Эсминец – чёртова метла! – ругнулся Олаф. – Не нужно было нам ввязываться в эту авантюру. Ладно, если заподозрил, а если обнаружил?

– Если бы он был уверен, то их бы здесь крутилась уже вся свора.

– Только бы от нас не пошёл след топлива, – вздохнул Олаф.

– Тогда нам конец, – согласился Вайс.

– Опять щупает, – подал из-за спины голос Шпрингер, прислушиваясь к посылкам «асдика».

– Тихо крадётся. Ищет. «Асдик» слышит на скорости до двенадцати узлов. Выше эсминец сам себя глушит. Вот если взвоет, тогда держись – бомбы швыряет.

– Что там наверху? – тоже прислушавшись, прошептал Клим.

– Теперь наверху кверху брюхом плавает тьма-тьмущая оглушённой рыбы, – хмыкнул старшина.

– Рыбы? – переспросил Клим.

Ему неожиданно вспомнился Котёнкин. Клим представил здесь писаря с сачком в руках и тихо засмеялся. Вайс с Олафом переглянулись, и старшина, соглашаясь, кивнул головой.

– Слетел с катушек. Бывает.

– Пусть отлежится, если сможет. Вилли, присмотри за ним, а мы – к управлению электродвигателями. Если отсидеться на дне не получится, то придётся побегать в кошки-мышки. А кэп не любит, если его команды выполняют с запозданием. Да и трюм не мешает откачать.

Олаф переполз на четвереньках, как змея, по комингсу в следующий отсек. Теперь Клим видел лишь Шпрингера и ещё кого-то спрятавшегося у крышки торпедного аппарата и, кажется, молившегося.

– Когда это закончится? – спросил он в пустоту.

– Не знаю, – отозвался Шпрингер и неожиданно протянул руку. – Меня зовут Вилли.

По дребезжащему голосу собеседника Клим заметил, что его больше интересует не новое знакомство, а поиск поддержки в минуту страха. Шпрингер смотрел мимо него, испуганно обводя глазами стены, отслеживая снаружи малейшие звуки.

– У нас нет брони, – наконец он встретился взглядом с Климом, осторожно показывая пальцем в потолок. – Мы беззащитны. Всего два сантиметра стали против бомб и давления. Говорят, что корпуса наших лодок хотели делать не из морской легированной стали, а из бронированной. Тогда мы смогли бы погружаться на шестьсот метров. Ну почему они этого не сделали? Почему на мою голову падают бомбы? А я ещё такой молодой… у меня только-только появилась девушка. Подружка моей сестры. Она нас в свой день рождения познакомила. Я ей письмо написал, но так и не осмелился отправить.

– Чего тогда с другими не уплыл?

– Не верю, что у них что-то получится. Да и кто сейчас хозяйничает в моём Любеке? Не знаешь?

– Англичане.

– Так я и думал. Даже если доберусь, меня сразу бросят в подвал к крысам. Главный инженер Ланге хорошо знал лодку, но ему было наплевать на остальных. Если они добрались до берега, то он уже всех бросил. А вот командир Зимон никогда так не поступит. Я ему верю больше, чем себе. В то, что сам себя спасу, не верю, а в то, что это сделает командир, – верю.

– Тише, – зашипел на них молившийся, прислушиваясь к звукам за бортом.

Где-то отстучала барабанная дробь взрывов и стихла.

– Далеко, – прошептал Вилли. – Неужели потеряли? У тебя вся голова в крови. Не чувствуешь?

– Нет.

Клим пощупал за ушами и посмотрел на липкие пальцы. Тишина. Как она прекрасна. Никаких взрывов, никаких «асдиков». Что такое какие-то неприятности с разбитым лицом в сравнении с этой тишиной? Великое чудо, что не бьют взрывы, и субмарина ещё жива!

– Точно потеряли, – заулыбался Шпрингер.

Неожиданно палуба вздрогнула, внутри лодки утробно заурчало, булькнуло, она стронулась и заскрипела шпангоутами. Низким рокотом заработали электродвигатели, ожили стрелки приборов.

– Уходим из опасного места, – заёрзал взад-вперёд Вилли. – Я говорил – командир нас спасёт! Он всегда знает, что делать.

По инерции, прижимающей то к одному ряду стальных панелей, то к другому, чувствовалось, что лодка маневрирует, меняет курс, виляя кормой, как собака хвостом.

– На перископную! – скомандовал Зимон, когда до поверхности осталось тридцать метров.

Он взглянул на акустика, но Штарк лишь пожал плечами.

– Ничего.

– Затаились.

Обхватив рукой изрядно отросшую щетину, Зимон задумчиво посмотрел на Адэхи и спросил:

– Перепало нам?

– Угу, – кивнул индеец, расценив вопрос как требование доклада о повреждениях. – Отказало электрическое управление рулями. Кое-как управляемся вручную. Позже придётся перебрать всю проводку. Станина правого электродвигателя дала трещину, нужен ремонт. Выбило клапана в корме и жилом унтер-офицерском отсеке. Пробоины забиты уплотнителями, поставлены клинья. Водооткачивающие помпы работают на полную мощность. Наводим порядок, герр командир.

– Уверен, вы справитесь, главный инженер, – улыбнулся Зимон.

Зашумел мотор, поднимающий перископ, он откинул рукоятки и жадно припал к окуляру.

– Сколько же времени прошло? – удивлённо прошептал Зимон, вращая кремальеру резкости. – Рассвет уж наступил. Взгляни, Хартманн, – подозвал он штурмана, – янки принимают нас за дураков.

– Верно, герр командир, – улыбнулся Хартманн, щёлкая переключателем увеличения. – Эсминцы притаились кольцом, застопорив ход, и думают, что мы внутри кольца, а от нас до ближайшего не меньше семи тысяч метров.

– Пусть думают. Они ещё надеются отомстить. Но если нас не обнаружат, то янки могут подумать, что крейсер наскочил на мины, и прекратят поиск.

– Двое снимают экипаж крейсера, остальные ещё пытаются услышать наши шумы, – продолжал комментировать штурман. – Крейсер завален на правый борт, вокруг шлюпки.

– Он обречён, – согласился Зимон, – взгляни на торчащие из воды винты. Янки уже даже не пытаются его спасти. Уходим, больше нам здесь делать нечего. Уступи место желающим, Рольф, – пусть полюбуются. Они работали не зря.

Довольный Зимон развалился на стуле занявшего место в очереди к перископу матроса-рулевого и разыскал взглядом Мацуду.

– Мой японский друг! – выкрикнул он, заметив Тадао в набившейся в центральный пост толпе. – Это только начало! Делай, а не говори. Ваш самурайский кодекс такому не учит? А где наш бесценный кок?! Мартин, капустная ты кочерыжка, чего прячешься? Давай всё, что там у нас припрятано для такого случая! Этот день мы должны отметить как следует!

Глава пятая

Лодку раскачивает, но это не мешает механикам обедать. Сидя между дизелей, на полу, они держат алюминиевые миски между колен и с аппетитом уминают пёструю смесь из тушёной картошки вперемешку с брюссельской капустой. Через открытую дверь переборки Клим видел, как извивался за плитой кок. Крохотный камбуз не позволял ему сделать в сторону хотя бы шаг. Масло на сковороде трещало и летело ему на майку, а запах горелой картошки перебил даже запах двигателей. Клим задумчиво повертел вилку, рассматривая с разных сторон чёрный кусок с блестящими каплями жира. Что это было в его миске – оставалось загадкой.

– Ешь, ешь! – подмигнул Олаф. – Всё полезно, что в рот полезло!

Клим выдавил жалкую улыбку и отложил миску в сторону – в пригоревший кусок солонины впечатался сумевший в тяжёлый час сохранить лапки и усы таракан. Протиснувшись за спиной кока, в дверях появился боцман. На этот раз он был весел, и по блуждающей глупой улыбке чувствовалось что Рикен слегка подшофе.

– Внимание на проходе! – вдруг заорал во всю глотку боцман. – Главный инженер идёт!

Механики как один отставили тарелки, встали и, прижимаясь к стенкам двигателей, образовали узкий коридор. Вошедший следом Адэхи смущённо улыбнулся, но никто и не думал над ним шутить или смеяться. Все глядели серьёзно и с уважением. Это было признание. Теперь он для всех тот, от кого зависит их жизнь.

– Скажете что-нибудь, господин главный инженер? – подыгрывает общему настроению Рикен.

– Приятного аппетита, – кивает Адэхи.

– Прекрасная речь! – похлопал в ладони боцман. – А теперь отдыхаем, парни. Кроме вахты, командир дал всем час отдыха, потом у него есть кое-какие планы.

– Опять будем гоняться за крейсерами? – хмыкнул Вайс.

– Нет, – неожиданно серьёзно ответил Рикен. – С запасами у нас неважно. Топлива, сами знаете, всего что-то около двадцати процентов, а еды – так и неделю не протянем.

Наморщив лоб, боцман прищурил глаза и обстоятельно зашевелил губами, словно вёл подсчёт оставшимся запасам. Потом вдруг хлопнул себя по ляжкам, неожиданно вспомнив о неотложных делах, и загадочно повторил: – Отдыхаем до времени, парни, – затем исчез. Адэхи подошёл к Климу и, кивнув на дверь в электромеханический отсек, шепнул:

– Отойдём, поговорим.

На этот раз отсек электромоторов блестит чистотой и залит ярким белым светом. Повреждённые приборы на распределительных щитах уже заменили, их чёрные стрелки, как стойкие часовые, замерли неподвижно, каждая в своём секторе. В конце отсека – глухая водонепроницаемая переборка с крышкой кормового торпедного аппарата. По бокам – два компрессора, подающие сжатый воздух в цистерны погружения. Всё это Клим уже знал от Вайса. Кажется, старшина всерьёз захотел сделать из него механика.

Адэхи плотно закрыл на рычаг дверь и, присев на бочку электродвигателя, сочувственно произнёс:

– Плохо ощущать себя среди чужих? Знаю, понимаю…

Клим промолчал. Тогда Адэхи, пошарив глазами по закуткам, спросил:

– Ты не видел нашего Йохана?

– Йохана? Кто это?

– Кот.

– На лодке есть кот? – искренне удивился Клим.

– Есть. Вечно забьётся куда-нибудь в трюм или за баллоны. Если спокойно – спит у кого-нибудь в койке, а если после бомбёжки, то вытаскиваем откуда-нибудь из-под проводки. Хотели на берег отдать с обер-лейтенантом Ланге, так тоже не смогли найти. Так с нами и катается. Но он моторные отсеки не любит, чаще прячется в носу. Просто помни о нём, чтобы не наступить. Удивительное дело – сколько раз мог сбежать, а не сбежал.

Адэхи почесал под косой в затылке, и Клим догадался, что сейчас он скажет то, ради чего затеял этот разговор. Не из-за кота же!

– Командиру сейчас не до тебя, – начал Адэхи, – а первый помощник, если о тебе вспоминает, то рвётся устроить допрос. Однако тебе нечего бояться, пока ты под моей защитой, и с командиром я о тебе сам поговорю. Да-да, я тебя взял, и я за тебя отвечаю. Но и ты об этом помни. Так сказать – доверие за доверие. Или, как любил говорить мой вождь, дружи с пчелой – всегда будешь с мёдом, а поведёшься с жуком – утонешь в дерьме. А теперь расскажи мне о себе. То, что ты про тральщик механикам рассказывал, мне уже передали. Ты мне интересен как человек. Должен же я знать, за кого поручился? С этого и начнём.

– Что мне вам рассказать?

– Адэхи. Называй меня просто Адэхи. А о себе расскажи то, что не рассказывал другим. Время у нас есть, так что давай издалека. Где родился? Где вырос? Кто твои родители?

– У меня нет родителей.

Такой ответ Адэхи слегка озадачил.

– Ты сирота? – спросил он недоверчиво.

Клим утвердительно кивнул, и тут уж наступил черёд удивляться ему. Он ожидал увидеть дежурное сочувствие, ахи, вздохи. К такому Клим уже привык. Детьми они любили ходить по городским рынкам, водрузив на головы бескозырки с названием детдома. Директор Данил Иванович заказал такие на всех мальчишек, но, увидев, как разрыдались девчонки, раздал им тоже. Шумным морским отрядом они ходили вдоль прилавков, и редко какая торговка могла устоять и не пустить слезу. Как правило, возвращались с карманами, набитыми пирожками с прилипшими к ним леденцами. Повзрослев, Клим предпочитал скрывать своё детдомовское прошлое, а если кто-то пытался его пожалеть, то злился и дерзил. Но Адэхи и не думал сокрушаться или рассыпаться в сочувствиях. Он провёл рукой по выпирающему нагрудному карману унтер-офицерского кителя и, покачивая головой, с таинственным видом произнёс:

– Теперь я понимаю, почему он повелел мне тебя спасти.

Внимательно наблюдая за его рукой, Клим невольно задался вопросом, что находится в кармане, но что-то подсказывало, что вслух спрашивать об этом не стоит. Возможно, там что-то личное, касающееся только его владельца. Но, уже открыв рот, Клим не смог остановиться и неожиданно для себя выпалил вопрос, как ему потом показалось, ещё более бестактный, чем о предмете в кармане:

– Адэхи, ты настоящий индеец?

– Ты где-то видел индейцев поддельных? – ничуть не удивившись, ответил вопросом Адэхи. По всей видимости, к подобному любопытству он тоже привык.

– Нет… – стушевался Клим. – Прости…

– За что? Поддельных индейцев ты не увидишь, потому что никто не захочет оказаться в нашей шкуре. В этой части света почему-то принято считать, что индейцы – это лихие воины, метко швыряющие во всё живое томагавки и укуривающиеся у костра трубкой мира. Всё враньё. Есть только вымирающие племена. Ещё сто лет назад мой коренной народ Отоми заселял Мексику между берегами двух океанов. Теперь же остались лишь жалкие резервации. Скоро исчезнут и они. Во всяком случае, белые делают для этого всё возможное. Они, как огненные муравьи, проникают всюду, чтобы пожирать наши леса и пастбища, превращая их в плантации.

– Но ты же здесь, с белыми? Ты служишь им! Ты сделал всё, чтобы утопить крейсер. И ваш командир на этом не остановится.

– Ах, ты об этом? Поверь, руки чисты только у безруких. А в экипаже я чувствую себя полноценным человеком. Впервые я кому-то нужен. И главное – здесь я на равных. Командиру Зимону неважно, какая у тебя кожа. Ему важно, что у тебя в голове. В экипаже нет ни одного члена Национал-социалистической партии. Обер-лейтенант Бауэр хотел вступить, но командир его сразу предупредил – на лодку ни ногой. Пусть ищет другую или место на берегу. Наш кэп правильно считает, что лодкой управляют не идеи, а руки. Идейные только вредят, потому что главное их оружие – не торпеды, а доносы. Выживают лишь люди с убеждениями. С убеждениями, а не с идеями. Осознавать себя необходимым, Клим, важно для любого человека. Я оказался не нужным даже собственному племени, а здесь от меня зависят жизни людей.

– Тебя выгнали из племени?

– Нет, – засмеялся Адэхи. – Меня продали. И цена мне была – фарфоровые бусы. Фрау Урсула любила мне об этом напоминать. Самые обыкновенные бусы, которые понравились дочери вождя Ёри. Да и вождь наш был совсем не таким, как рисуют ваши художники. Ни коня, ни перьев. Разжиревший, обрюзгший и пристрастившийся к огненной воде белых. Этим и воспользовалась фрау Урсула Райхенбах. Пастор сказал ей, что за одного заблудшего дикаря, обращённого в правильную веру, простятся все грехи. Видать, много было у фрау грехов, раз взялась она за это дело так серьёзно. Я, Клим, тоже сирота, и вступиться за меня было некому. На плантации я оказался, когда мне исполнилось всего десять лет. И это были страшные годы. Если фрау заставляла меня учить молитвы и пересказывать всё, что прочитал в церкви пастор Эрдман, то хозяин Вольфрам Райхенбах был само воплощение зла. Ему мало было просто приказать управляющему, креолу Кампасу, исполосовать работнику спину плетью. После наказания управляющий поливал раны лимонным соком или посыпал красным перцем. Ты когда-нибудь пробовал, что такое плеть-девятихвостка?

– Нас никогда не били, – не смог скрыть потрясения Клим. – Данил Иванович, конечно, мог дать подзатыльник.

– Подзатыльник? – улыбнулся Адэхи. – Фрау ладонью сломала нос попрошайке Джону, нечаянно схватившему её после проповеди за платье. Мощная женщина. Гора! В церкви занимала два места. Удивительное дело – как белые могут быстро меняться. Райхенбахи приплыли в Мексику в начале тридцатых с первой волной немцев-переселенцев. И тогда они были сама добродетель. Набожные и добрые. Но проходит всего два года, и они превращаются в посланников ада. И чем больше хозяин Вольфрам расширял свои плантации, тем свирепее он становился. Не жалел ни детей, ни женщин. Мне тоже часто доставалось, но, когда подрос, хозяин приметил, что в голове у меня что-то есть. Он даже стал доверять мне трактор! С техникой у меня получалось лучше всего. А потом в Европе разгорелась война, и немецкая диаспора потребовала от каждой семьи отправить на историческую родину по одному солдату. У хозяина был сын Карл, но ни он, ни фрау не горели желанием сделать из него героя. Вот тогда хозяин обо мне и вспомнил. Конечно, диаспора осудила его хитрость, но Райхенбахи упирали на то, что им никак не обойтись без преемника, которого они готовили из своего сына. Да и я куда лучше подходил на роль солдата. Хозяин Вольфрам сопроводил меня такими рекомендациями, что чиновники на призывном пункте долго ломали голову, на кого меня выучить – сделать механиком-водителем в танковых войсках или машинистом на подводной лодке? Вот таким образом, Клим, как вы любите говорить, я и выбился в люди.

Рассказывая о себе, Адэхи продолжал держать руку на нагрудном кармане, то поглаживая его, то сжимая. Нет, там определённо что-то было, гладкое и мягкое. Временами Климу казалось, что индеец, склонив голову, разговаривает не с ним, а с содержимым кармана.

– Там что-то ценное?

– Что? – не понял Адэхи.

– Ты как будто держишься за сердце, но я вижу, что это не так. В кармане у тебя что-то ценное?

– Да, – неожиданно смутился индеец. – Да… для меня – да.

– На награду не похоже. Скорее, платок или свёрнутый шарф. Чей-то подарок? Я всегда носил с собой в кармане счастливый карандаш, но он остался в пиджаке на тральщике.

Адэхи молча достал из кармана крошечную растрёпанную куклу, которая легко уместилась на его ладони.

– Это Пикчу.

– Игрушка?

– Нет. Это то, что ещё связывает меня с моим народом. От индейца во мне остались только волосы, нос и Пикчу. Фрау Урсула, если находила Пикчу, сама порола меня плетью, но я его не предал. Послушно читал Библию, носил ваш крест, но верил только своему Пикчу.

– Это твой индейский бог?

– Бог? Нет! – засмеялся Адэхи. – Боги – это у вас. Пикчу – сын Великого Духа.

Приглядевшись к кукле, Клим недоумённо пожал плечами.

– Похож на волосатого человечка.

– Это не волосы. Тело Пикчу обвивают змеи. Он скачет по прериям на диком необъезженном мустанге и разит врага змеями. Они летят как стрелы и жалят врагов без промаха. Эти стрелы беспощадны и не ранят, как обычная стрела. Змея-стрела бьёт только насмерть!

– Красиво. И так увлекательно!

– Почему ты улыбаешься?

– Но как же иначе? Адэхи, ты управляешь сложнейшей техникой, ты знаешь, как выровнять лодку на ровный киль, ты решаешь задачи гидродинамики, которые под силу не каждому профессору, – и ты же молишься тряпичной кукле! Тебя самого это не удивляет? Как бы тебе сказать… это не по-комсомольски, что ли.

Индеец насупился, и Клим подумал, что сейчас, пожалуй, он перегнул палку. И чтобы сгладить неловкость, поспешно добавил:

– Но я всегда считал, что даже ошибаться каждый имеет законное право. Наша завхоз Октябрина Захаровна в грозу обязательно крестилась. Она была уверена, что бог на облаках злится и сверкает молниями. Мы объясняли ей, что самолёты уже давно летают выше облаков, но лётчики никого там не видели. Данил Иванович её тоже ругал, но я знал, что она всегда прятала у себя в комнате иконку. Адэхи, если ты веришь в Пикчу, если это тебе помогает – верь на здоровье.

– Ты, как и все белые, глуп и самодоволен, – сказал индеец, вставая. – Да, разумеется, это не Пикчу, – Адэхи нехотя спрятал куклу в карман. – Это лишь его тотем. Сам же Пикчу сейчас далеко. Охотится в лесах Юкатана или купает коня в водах Рио-Гранде. Но его фигурка у моего сердца позволяет ему меня слышать, а мне – его. Однажды Пикчу за меня вступился, и с тех пор я ни на мгновение в нём не сомневаюсь. Я всегда под его защитой.

Легкомысленная улыбка блуждала по лицу Клима, и он никак не мог с ней справиться. Ему, комсомольцу, даже сам разговор о потусторонних силах, богах и их чудесах всегда был забавен. Стоило начать спор с Октябриной Захаровной, и вместо аргументов сразу прорывался смех. Клим понимал, что надо бы привести доказательства, не оставить камня на камне от её тёмного религиозного суеверия очевидными доводами и примерами, но ничего не мог с собой поделать и начинал хихикать.

– Вступился? Он не пустил вас вместе с фрау в церковь на проповедь?

– Нет, – Адэхи направился к двери, но, взявшись за рычаг, остановился, и на этот раз его голос прозвучал подчёркнуто холодно. – Он убил управляющего Кампаса.

– Вот так взял и убил? – У Клима вытянулось лицо. – Прискакал на коне, выпустил ядовитую стрелу и убил?

– Что такое плеть-девятихвостка, я узнал, когда мне было двенадцать лет. В тот день на моей спине не осталось целым ни одного клочка кожи. Даже хозяин Вольфрам отчитал управляющего за то, что тот надолго испортил его работника. Хотя мне он сказал, чтобы я не притворялся и шёл работать. Забившись в хлев, я рыдал всю ночь, поливая фигурку Пикчу слезами и умоляя наказать креола Кампаса. А утром я узнал, что управляющего укусила змея, и он уже испустил дух. В полночь он вышел взять хвороста, но не заметил лежавшую на груде веток гремучую змею.

– Его укусила змея? И что? Неужели в Мексике это редкость?

– Гремучая змея, Клим, чувствует человека за сотню шагов. Она поднимает хвост-погремушку и трещит так, что её слышно на другом конце пастбища. Даже скот никогда не пойдёт в том направлении, не говоря уж о людях. Эта же змея молчала. Понимаешь – молчала! Она охотилась на управляющего, затаилась и поджидала, потому что так ей приказал Пикчу.

– Может, это была не гремучая змея?

– Она свернулась на его груди и не думала уползать. Костяной хвост, как маяк, торчал из её колец, а когда я встретился с ней взглядом, то сразу всё понял. Запомни, Клим, жизнь паскудна, это поток бессмысленности, но только в том случае, если тебе больше не во что верить. И к тому же ты тоже обязан Пикчу жизнью. Но он на неверующих дураков не обижается, он их прощает. Позже сходи к Мюллеру, пусть посмотрит, что у тебя с лицом. На лодке даже маленькая рана легко загнивает. Но это позже…

Адэхи ушёл, а Клим подумал – нехорошо получилось. Он никогда не слыл грубияном и всегда уважал чужие чувства. Пусть даже они казались смешными. Тогда почему сейчас не сдержался? Для Клима это было загадкой, оставившей неприятный осадок. «Возможно, виновата окружающая обстановка, – подумал он с горечью, – столько всего произошло. Затуманивающий голову дым и грохот двигателей, взрывы бомб, мир, сжавшийся до размеров железнодорожной цистерны – тут уж кто угодно станет злобным неврастеником».

Пощупав за ушами и обнаружив засохшую кровь, он вышел к механикам, где, к его удивлению, его уже поджидал боцман Рикен.

– Вы закончили с инженером? – спросил он с подчёркнутым уважением.

– Да, – удивился Клим. Если боцман находился здесь, то не увидеть выходившего из отсека Адэхи он не мог.

– Ты уже поел? – был второй вопрос.

– Кажется. Теперь мне нужно показаться радисту Мюллеру, – Клим осторожно потрогал лицо, показав на запёкшуюся кровь.

– У меня есть предложение получше. Ничто так не затягивает раны, как морская соль и свежий воздух. Сигнальщик третей вахты Фальк трясётся, как заячий хвост. Лихорадит и температура. Сегодня от него точно никакого толку, так что придётся тебе его подменить. Снаружи сейчас, конечно, неспокойно, штормит, но командир сократил вахты до двух часов – больше никому не выдержать. Идём, я тебя подготовлю, потому что пора менять вторую вахту.

Качка в центральном посту чувствовалась сильнее, чем в корме. Открытый люк в переборке повышенной прочности хлопал и норовил прихватить за руку, но его не закрывали, чтобы из кают-компании слышать командира. Здесь Клима ждали штурман и ещё три матроса. Они уже были полностью одеты и теперь взялись помогать боцману. Климу выдали тёплый свитер, кожаную куртку, резиновые сапоги, накинули плащ из чёрной прорезиненной ткани, на голову надели шерстяную шапочку и сверху – мокрую ещё с предыдущей вахты зюйдвестку с широкими изогнутыми полями. Поверх плаща боцман опоясал его страховочным ремнём с тяжёлым карабином и повесил на шею бинокль.

– Готово! – удовлетворённо кивнул он, оглядев Клима с головы до ног, затем выжидательно задрал голову вверх.

Первым сверху свалился Мацуда, за ним в люк обрушился поток воды. Потом спустились вахтенные – вид у них был растерянный.

– Как там? – спросил штурман, взявшись за поручни трапа.

– Как в кастрюле Мартина – бурлит и клокочет.

Едва добравшись до дивана в центральном посту, японец, не снимая мокрого плаща, рухнул, вытянув ноги. Лицо его было бледным, как у напудренной гейши. Пустым, ничего не выражающим взглядом он окинул Клима, и Клим тут же потянулся к трапу, но Хартманн придержал его, пропустил вперёд троих вахтенных, затем уже Клима и только потом полез сам. Выбираясь по очереди на мостик, каждый вахтенный быстро закрывал за собой люк, чтобы не запускать внутрь воду. Когда подошёл черёд Клима, он прислушался, как снаружи бурлят потоки, выждал, пока схлынет, и высунулся из люка. В ту же секунду ему в лицо врезалась сотня ледяных игл. Водяной смерч перекатился через голову, его согнуло, выдернуло из рубки, и потащило вдоль мостика.

«Смоет! – вдруг сжало ужасом грудь. – Непременно смоет! Вот сейчас!..»

К своему удивлению, он продолжал стоять на коленях, прицепленный карабином к тумбе перископа. Кто из вахтенных успел его прицепить и когда, Клим не смог бы сказать даже под пыткой. Всё произошло в одно мгновение. Не успел он поблагодарить, как сверху его снова накрыло волной, и, не закрыв вовремя рот, он захлебнулся и закашлялся. Только переждав третий вал, Клим, наконец, смог оглянуться. Боже мой! Это уже было не море, а вздымающиеся горы, со снежными вершинами из бурлящей пены. Лодка ныряет в них, надолго исчезает, прошивает насквозь, чтобы, вынырнув, тут же врезаться в следующую гору. Округлые балластные цистерны по бокам лодки пропадают, чтобы потом, завалившись на бок, выскочить, оголяя серое брюхо. Вода хозяйничает на мостике бурными водоворотами. Серый нос взбирается на волну, затем проваливается в пропасть, вдоль палубы стремительно несётся водяной поток и врезается в рубку. И снова на голову обрушивается ледяной водопад.

– Твой сектор! – прокричал ему в ухо Хартманн, отмеряя вытянутой рукой угол от левого траверза до кормы. – Обо всём, что увидишь, кроме воды, докладываешь мне!

В перерывах между ударами волн сверху льёт ливень – убийственная смесь из града и брызг, летящая на ветру, как пушечная шрапнель. Клим извивается, уворачиваясь от набегающих потоков, пригибается за стенами рубки, но с таким же успехом можно пытаться спрятаться от метели на вершине горы. На мгновение мостик превращается в ванную, полную бурлящей воды, поднявшейся до пояса, затем вода уходит, и рубка взлетает над волнами, открывая панораму, как со смотровой площадки. Взглянув на сигнальщиков, Клим увидел, что у всех в руках бинокли. Он потянул с шеи свой, но, едва убрав руки с ограждения, вновь, извиваясь, заскользил по мокрой палубе. Матрос, у которого сектор наблюдения был тоже в корме, навалился ему на спину и сквозь смех пролаял под зюйдвестку:

– В Лорьяне, в матросском борделе, была танцовщица Жужу! Мулатка! Что она вытворяла со своим телом! Но её танцы ничто в сравнении с тем, что вытворяешь ты!

Руки в крагах скоро заледенели и никак не хотели удерживать бинокль на уровне глаз. Толстая кожа рукавиц медленно превратилась в железо и поддавалась пальцам лишь с огромным скрипом. Солёная вода жжёт лицо как кислота. На секунду лодка замирает на вершине горы, и Климу удаётся взглянуть в окуляры. Но там лишь серая муть и увеличенная стёклами огромная волна. С жутким гулом она набрасывается на рубку и давит на плечи, вжимая между тумбой перископа и ограждением мостика. Бурлящий поток вздымается вдоль ног, заливается в сапоги и стремительно убегает в сливные отверстия. Короткая пауза между волнами – как помилование. Но она очень короткая, и снова этот безумный рёв.

– Это тебе не в дизельном греться! – опять кричит в ухо любитель танцовщиц. – Привыкай! Теперь не воздух, а вода – твоя среда обитания. Ты будешь мокрый всегда!

«Каждый из них считает свою работу самой тяжёлой! – понимает Клим. – А всё вместе – это Тартар Октябрины Захаровны. Жар сменяет ледяной холод, дым, пронизывающий ветер, грохот да изматывающая качка».

Клим вдруг с ужасом почувствовал, как к горлу из недр желудка начал подбираться отвратительный ком. Этого ещё не хватало! Он мельком оглянулся на вахтенных. Кажется, им к таким качелям не привыкать. Раскачиваясь и приседая, они подстраиваются под сумасшедший ритм и, слившись лицом с биноклями, как ни в чём не бывало водят головами в капюшонах вдоль горизонта. Штурман ещё умудряется подставить под ветер анемометр. Измеряющие полушария тут же бешено раскручиваются, исчезая из вида.

– Тридцать три! – кричит Хартманн, склонившись над циферблатом прибора, и сразу прячет его под плащ.

Пытка эта бесконечна! Она поглощает ощущение времени. С трудом соображая, Клим поднимает бинокль, ничего не видя, смотрит в безнадёжную мглу, но большего от него и не требуется. Со стороны он как все. Но будь проклят этот бинокль, оттягивающий руки, как пудовая гиря! Какой от него толк, если стёкла постоянно залиты водой? Нескончаемые волны идут и идут, и нет этому безумию конца и края. Субмарина стонет антеннами, и мучиться ей в этом аду вечно. А вместе с ней и Климу! Пожизненно прикованным к рубке, как Прометей к скале. Мука эта нескончаема! Время обходит её стороной! Смирись и страдай. В голове вата, в глазах туман и чёрные круги, суставы ломит, в желудке буря, во рту горечь полыни. Вода бьёт в спину, и Клим не сразу соображает, что это уже вовсе и не вода, а рука штурмана.

– Давай вниз! – показывает тот на люк.

И только тогда Клим понимает – вахте конец! Он выстоял. На непослушных ногах Клим пытается нащупать трап, но обрушивается в рубку с потоком воды и, как мешок с картофелем, безвольно скатывается в центральный пост. Ожидающие своей очереди моряки четвёртой вахты расступаются, глядят на него с сочувствием, а едва узнаваемый из-под капюшона голос боцмана спрашивает:

– Как там?

– Как в кастрюле Мартина… – шепчет Клим и отползает с прохода, потому что сверху уже грохочут чьи-то ноги.

Рикен с пониманием кивает и, стряхнув с капюшона воду, указывает в сторону камбуза.

– У него сегодня отличный чай. Упейся, пока не оклемаешься. А ещё лучше лимон без сахара.

Кто-то помогает Климу стянуть мокрую робу, протягивает махровое полотенце, руки в тельняшке подают кружку с клубящемся паром. Но он так вымотался, что не различает лиц. Непослушными руками Клим поднимает кружку и делает глоток, но тут же отставляет, чувствуя, что не удержит. Затем он увидал люк и, как кукла на шарнирах, протиснулся в соседний отсек. Здесь был совершенно другой мир. В жилом кубрике старшинского состава царила безмятежная обстановка домашнего уюта и яростной игры в карты. Механики против «сборной солянки» из носовых отсеков. Сверху из коек выглядывают болельщики, игроки – вдоль разложенных в проходе столов. Вайс проигрывал и, пытаясь спастись от поражения, незаметным движением ударил снизу коленом по складному столу, и тот тут же упал под койку.

– Ну вот! – он с деланым возмущением отшвырнул ботинком карты. – Как я теперь вспомню, что у меня было? Дирк, ты брыкаешься копытами, как бодливая корова. Как с тобой можно играть?

– Ну ты жук! – поднялся торпедист Дирк. – Все видели, как этот жлоб пнул стол?

– Пнул! – подняли крик его болельщики.

– Качка! – заревели в ответ механики. – Торпедисты виноваты!

Заметив Клима, Вайс вдруг поднял руку, требуя тишины.

– Всем заткнуться! Давайте лучше поприветствуем нашего русского. У него сегодня первая внешняя вахта. Чего видел?

– Ничего, – еле слышно огрызнулся Клим.

– Обычное дело, – хмыкнул Вайс. – Эй, дайте ему тазик с водой – пусть смоет соль.

– Чего это кэп начал ставить на внешнюю вахту механиков? – убирая ноги с прохода, пропустил Клима Дирк. – Сигард, ты же говорил, что русский – ваш механик?

– Сигнальщик Фальк заболел, я его подменил, – терпеливо ответил Клим.

– Фальк заболел? – не унимался торпедист. – Ну и что? С каких пор командира начал волновать чей-то там насморк? Скажите мне: кто не помнит его слова? Заболел, не можешь нести службу – пять раз застрелись, а лучше столько же утопись, чтобы не возиться с телом! Все болячки остаются на берегу! С чего это вдруг такая забота?

– Верно, – согласился Олаф. – Ещё командир любит говорить: у нас нет больных, есть живые и дохлые. Что-то на него не похоже.

– Я знаю, в чём дело, – ответил с койки радист.

– Ну-ка, ну-ка, Ганс! – оживился Вайс. – Поделись секретами. Ты же у нас лицо, приближённое к командиру.

– Никаких секретов, – не стал отрицать своё особое положение Мюллер. – Просто командир с вождём решили проверить вашего русского. А то ведь болтать много можно, а увидеть – хватит одного раза. Учитывая его подозрительное происхождение, устроили испытание. Достоял – значит, прошёл. Кэп так и сказал – обкатаем русского, потом погрузимся переждать шторм. Так что скоро всё утихнет, хоть поесть без этой качки.

– Тогда понятно. Ломан, быстро выпрыгнул из койки! – прикрикнул на выглядывающего из-за шторки матроса Вайс. – Дай человеку отдохнуть.

Сбросив ботинки, Клим взобрался на ещё тёплый матрац и, не раздеваясь, рухнул лицом в подушку. Матрац ёрзал под ним из стороны в сторону, повторяя движения раскачивающейся лодки. «Как здесь можно уснуть?» – подумал он, пытаясь прижать матрац к стене.

– Кто знает, что шкварчит на плите у Мартина? – поинтересовались внизу.

– Я знаю, – снова похвастался осведомлённостью радист. – Говяжьи мозги. Консервированные говяжьи мозги. Кажется, он хочет сделать из них жаркое.

– Только не мозги! – взмолился Олаф. – У меня с ними связаны отвратительные кулинарные воспоминания, – он сделал паузу, но никто не стал расспрашивать, что там на него накатило, однако Олафа это ничуть не смутило, и он привычно затянул, гнусавя в нос: – Случилось это у нас с командиром Ваттенбергом ещё в начале войны.

– Да чтоб тебя!.. – застонал Вайс.

– Самоходная баржа, а мы по ней из орудия! – не обратил на него внимания Олаф, и для пущей убедительности прищурил глаза и таинственно простёр руки, как гадалка над магическим шаром. – Представьте, выпустили не больше пяти снарядов, а экипаж тут же на шлюпки и дёру. Тогда мы, раз такое дело, решили посмотреть, чего они везли. Баржа на плаву, и не думает тонуть, мы – на плот и к её борту. Оказалось, ничего интересного – руду она везла. Тогда мы пошли порыться по каютам. Я первым делом на камбуз. Запах вкусный оттуда тянулся. Зашёл, а повсюду сэндвичи валяются. Наш снаряд точно в дверь камбуза угодил. Вокруг дым, бардак, стёкла битые, плита перевёрнутая. Я один сэндвич подобрал, ничего, вкусный, только приправа сверху странная – слизь мутная. Съел ещё один. С собой в карманы прихватил. А потом в углу кока нашёл. От его вида вывернуло меня как жбан с дерьмом. Только тут понял, что на сэндвичах красовались его мозги.

Дым, мозги, баржа – проплывали перед глазами не увязывающиеся в единую картину фрагменты. Клим проваливался в бездну, и ничто не могло остановить его падение. Ни ползающий вдоль койки матрац, ни капающая из трубы над головой вода. Через секунду он уже крепко спал.

Глава шестая

Шторм продолжался ровно три дня. Час в час. Откуда он взял такую точность, Клим не понял, но Шпрингер сказал так уверенно, что он сразу ему поверил. Хотя эти три дня показались месяцем. Всплывали теперь только по ночам, и то наскоро заряжали аккумуляторы, проветривали лодку и снова уходили на глубину. Шпрингер объяснял это тем, что недалеко берега Шотландии. «Когда плыли по поверхности, – поучал он Клима, – то Штарк дежурил у пеленгатора радиосигналов «Наксос», чтобы вовремя засечь работу локатора самолёта или эсминца. Так засечки у него шли отовсюду».

– Сейчас мы пескари, оказавшиеся в кишащем щуками озере, – громко произнёс Шпрингер.

Спорить с ним никто не стал. У Олафа не нашлось подходящего из жизни эпизода, а Сигард – редкий случай – согласился с молодым матросом на все сто процентов.

– У нашего кэпа зудит под хвостом, как у быка на пастбище, – проворчал он, нехотя соглашаясь.

Завернув на животе майку, как кенгуру сумку, в кубрик боком протиснулся механик Майер. В сумке у него пряталась пара десятков яиц и половина буханки чёрного хлеба с обрезанными краями.

– Разбирайте! – выпятил он живот. – Мартин сказал – это последние. Каждому выходит по три штуки. Когда выходили в море, я на варёные яйца смотреть не мог, а теперь – десерт.

– Когда такое было, чтобы у нас освободился второй гальюн? – поддержал Майера Сигард. – Я уж к нему и дорогу забыл, потому что он вечно забит ящиками с консервами.

– Всё меняется, – почувствовал свой шанс Олаф. – Перемены, перемены…

Прервать его было некому, потому что все уже сидели с набитыми ртами и швыряли скорлупу в пустую консервную банку. Олаф ликующе потёр руки.

– Кстати, о переменах. Помню своё первое увольнение в Лорьяне. Мы тогда только-только взяли Францию. И без брехни, скажу я вам, французы были нам очень даже рады. Мы прекрасно друг друга понимали, изобретя свой язык – что-то среднее между немецким и французским. О, Франция! Французская кухня, французские вина, французские девушки! Жизнь была прекрасна! Французы жали нам руки, обнимались, в нашу честь проводили лошадиные скачки и праздничные салюты. Владелец кафе недалеко от порта распевал с нами немецкие песни. Бутылка хорошего вина у него стоила дешевле нашего пива. А шампанского я выпил столько, что хватило бы принять ванну. Но когда в сентябре прошлого года эти лягушатники почувствовали, что со всех сторон нас обложили враги и лодки скоро из Лорьяна выпрут, то тут же вспомнили, что мы их оккупировали. Я впервые это ощутил на собственной шкуре, когда вернулись из похода, а отель «Моряк Хайни», где обычно размещали нашу команду, уже охранялся полицией. Хозяин кафе, как только увидел нас на горизонте, так сразу закрылся, а когда перед выходом проверяли лодку, то в цистерне пресной воды обнаружили дохлую собаку. Мне всегда долдонили, что перемены к лучшему. Чёрт бы побрал тех умников, пусть вернут мне то, плохое, что было раньше!

Выговорившись, Олаф молча отломил кусок хлеба и, подняв на свет, проворчал:

– Плесень нужно срезать потолще. Я не виню Мартина – тут уж ничего не поделаешь, в этой трубе гниют не только продукты, мы тоже гниём. Месяц в море, и буханки превращаются в «белых зайцев», но мог бы срезать хотя бы на палец. Когда-нибудь он нас отравит.

Внезапно по ушам ударило перепадом давления, и все как по команде скривились, замерев с раскрытыми ртами. Клим уже знал, что так происходит, когда закрывается клапан «шноркеля», но Шпрингер не упустил возможность его поучить:

– Говорят, что название «шноркель» придумал сам папа Дёниц, вспомнив простонародное название носа, – но, как любой нос, его иногда закладывает. А по сути – это две трубы…

– По одной уходят выхлопные газы двигателей, – оборвал его Клим, – а по другой воздух поступает к дизелям и в лодку. Вилли, я всё это знаю.

– Верно… – разочарованно протянул Шпрингер. – Если волна накрывает клапан, то двигатели сосут воздух из отсеков лодки, и по ушам получается – бам!

Вайс хмыкнул, вытер рукой рот и ехидно заметил:

– Русский учится быстрее, чем ты. В начале плавания наш Вилли тыкался по отсекам как слепой сосунок, хотя в учебке тебя должны были научить безошибочно бегать по лодке даже с закрытыми глазами.

– Да разве сейчас учат! – взвился Олаф. – Помню, я в учебке…

– Заткнись, – беззлобно пресёк очередные воспоминания Сигард. – Вилли, зачем ты вообще пошёл в подводники? Я понимаю, если бы ещё пять лет назад, но в сорок пятом только последний дурак мог залезть в этот железный гроб. Ты видел, какие скорбные физиономии были на причале, когда нас провожали в последний раз?

– Точно подметил! – засмеялся Олаф. – Мне приходилось видеть похороны и повеселее. Но я знаю, почему Вилли среди нас. Признавайся, наслушался сладких речей доктора Гёббельса? Думал, будешь героем, а оказалось, что здесь сплошная скука, а иногда тебя болтает в трубе, как свалившуюся в бутылку мышь? Да-да, видел себя морским волком, а как только ступил на лодку, – вспомни, что тебе командир сказал?

– «Не делай из себя героя, а просто делай своё дело», – потупился Шпрингер.

– Мне он сказал то же самое, – похлопал его по спине Олаф. – А сейчас так и вовсе забрось эти бредни. Забудь о торжественных встречах, о медсёстрах в белых халатах, швыряющих на мостик букеты цветов, забудь о наградах. Ничего этого впредь не будет. Мы везде изгои. Отщепенцы, которым нет места на земле. Осталось лишь море.

– Мы как летучие голландцы, – внезапно заулыбался Вилли. – Как пираты, наводящие на всех ужас! Корсары морей! А командир наш – это капитан Чёрная Борода!

– Тьфу ты! – сплюнул Сигард. – Олаф, оставь его, он и вправду дурак.

– А я хорошо помню свой первый поход, – не упустил возможность предаться воспоминаниям Олаф. – На сто шестьдесят второй мы называли гальюн седьмым торпедным аппаратом. И скажу я вам, что с первыми шестью управляться было куда проще. Сейчас у нас просто послушный служака, по сравнению с тем бодливым козлом. Ох и норов был у гальюна! Сколько ни учили меня старожилы крутить клапана и включать помпу, никогда не получалось сходить безнаказанно. Он обязательно давал мне сдачи ударом по пяткам. Я тогда тоже считал себя самым умным, и решил, что причина в несмазанных механизмах. В тот день я чуть не утопил лодку.

Олаф умолк, зевнул, почесал живот, с безразличным видом поднял койку и принялся сосредоточенно рыться в вещевом мешке.

– Ах ты козёл! – опешил Вайс. – Издеваться вздумал? Дальше-то чего было?

– Дальше? О чём ты? – наигранно поднял глаза Олаф и, увидев обращённые к нему любопытные лица, выждал, но затем сломался и продолжил с довольным видом. – Дальше, Сигард, я засучил рукава и взялся за дело. Но этот клубок труб так мне врезал струёй, что я вышиб собою дверь. До ушей залитый содержимым «седьмого торпедного аппарата», я метался по проходу и орал: «Лодку затопляет!» Как тут не заорёшь, если вода из труб действительно хлестала, как из пожарного брандспойта.

В кубрике грохнул взрыв хохота. Один лишь Шпрингер смотрел с непонимающим видом и вдруг тоскливо спросил:

– Мы больше никогда не увидим Германию?

– Да кто же его знает? – тут же смолк Вайс. – Вилли, будет легче, если ты смиришься, что это уже навсегда.

– Если бы я знал, что так обернётся, я бы обязательно погасил свой долг в матросской лавке.

– Долги, долги… – вздохнул Олаф. – Как-то раз…

– А в морду? – спросил старшина.

– Молчу, молчу. Тебя, Сигард, не поймёшь – то ты спрашиваешь, что было дальше, а то «Заткнись».

– Вот и открывай рот, когда попросят.

Над головами раздалось знакомое пощёлкивание динамика. Сначала прозвучал скрипучий смех, потом изменённый до неузнаваемости голос обер-лейтенанта Бауэра. Но, несмотря на свист микрофона, отчётливо было слышно, что первый помощник не скрывает своего прекрасного настроения.

– Парни! – начал он многообещающе. – Есть весёленькая работёнка! Мне нужно пять человек для визита вежливости на маяк, пока ещё темно. Фраки не обязательны. Там нам не будут рады, даже надень мы вечерние смокинги. Желающих жду в центральном посту. Сейчас всплываем, спускаем плот и плывём к маяку. Кто ещё не понимает, о чём я говорю, тем объясняю, что сейчас мы болтаемся у шотландского острова Мингулуэй. Местечко унылое, скажу я вам, одни скалы да мох, но на острове стоит действующий маяк. Весь день мы за ним наблюдали в перископ и обнаружили то, что для нас сейчас важнее всего – продовольственный склад. Слишком большой склад для одного смотрителя. Так что, если кто хочет проветриться, поторопитесь! Веселье я вам обещаю!

Вайс посмотрел в потолок, скорчив кислую мину.

– Обер в своём репертуаре. Не офицер, а базарный зазывала.

– А я пойду, – поднялся Клим.

– Сядь, – отмахнулся старшина, – не теряешь надежду удрать?

– Хочу подышать свежим воздухом и почувствовать под ногами твёрдую землю. Я, кажется, механик? Или всё-таки пленник?

– С обером тебе нельзя. Бауэр тебя не трогает только потому, что не он командир. Да и вождь тобой доволен. А на берегу никто не помешает ему разрядить обойму тебе в спину, заявив, что поймал, когда ты хотел сбежать. Это будет вполне в духе первого помощника. Та ещё жаба. И к тому же, Клим, ты верно сказал, что ты механик, и напомню – скоро наша с тобой вахта.

– Может, я? – несмело спросил Шпрингер.

– Вилли, с чего бы это?

– Ну как же? Моя вахта через шесть часов, а подышать свежим воздухом я бы тоже не отказался. И главное, ведь это, в сущности, пиратский набег на берег! Я о таких в книгах читал. Пираты чаще нападали на береговые посёлки, чем на корабли. Считалось, что добыча с таких рейдов куда больше. Однажды капитан Генри Морган взял город Панаму. Так ты меня отпустишь?

– Иди, – пожал плечами Вайс. – А по мне, чем промозглая срань, так милее запах дизелей. Говорят, у смотрителей маяков всегда есть охотничьи ружья. Если он нашпигует твою задницу дробью – я ничего не буду иметь против.

Но Шпрингер его уже не слышал. Он схватил свисавшую с койки куртку и нырнул в люк.

– Несмышлёное дитя, – бросил вдогонку Олаф. – Совсем плохи дела у нашей Германии, если на фронт отправляют такую детвору. Глупое, визгливое пушечное мясо. Был у нас один такой. Всё хвастался значком гитлерюгенда. У всех в шкафчиках голые бабы, а у него портрет фюрера. На торпедах идиотские лозунги писал. Как он на лодку попал – одному чёрту известно. Ему бы в управление пропаганды. Такой демагог пропал. Десять правил доктора Гёббельса наизусть цитировал. Какого только мусора не было в его голове. Единственное, чего там не было, так это сведений, как грузить торпеды и работать с командой в отсеке. Вот уж воистину – балласт. Но однажды на верхней палубе он получил пулю в живот от английского самолёта, и всё-таки стал настоящим подводником – отправился на дно и кормит рыб.

– Это не про Вилли, – вступился за Шпрингера Вайс. – Наш Вилли романтик. Такие живут или воспоминаниями, или мечтами. Вспоминать ему ещё нечего, так что осталось лишь мечтать. А в нашей ситуации – это временно. Пусть представляет себя пиратом, пока жив. Даже блохастому Йохану понятно, как он оказался на лодке. Жизни ещё не знает, а таких вербовщики любят. Никаких обязательств, страха, но и полное отсутствие мозгов. Они тычут нашивки подводников дамам под нос, не понимая, что нашивки эти тяжелее гирь – лучший способ оказаться на дне. Совсем другое дело те, кто имеет дома жену и детей. Эти уже смотрят на жизнь иначе. Их дешёвыми лозунгами не заманишь.

– Это уж точно, – вздохнул проникновенно Олаф. – Сколько я наслушался такого дерьма. Контора Гёббельса строчила для нас листовки пачками. Знал доктор, что у подводников с идеологией слабовато, вот и присылал на лодки свои высеры. «Один народ, один рейх, один фюрер!», «Фюрер верит тебе!», «Фюрер – твоя совесть!», фюрер, фюрер, фюрер… перед фюрером ты – ничто! И где теперь наш фюрер? А как тебе это: немецкая женщина – верх добродетели! Главное для неё: семья, дети, церковь. Как бы не так! Знал одну – немка в десяти поколениях! А мне после неё пришлось выбрить себя до последней волосины – мандавошек на ней было, как иголок на ёлке. И таких ею «осчастливленных» и выбритых у нас оказалась половина команды. Однако, хоть какая-то польза от тех листовок всё же была – бумага дорогая, мягкая, бархатная. В гальюне шла на ура. А у тебя есть жена? – неожиданно обернулся к Климу Олаф.

– Нет, – удивился вопросу Клим. – Это плохо?

– Да как тебе сказать, – развалился поудобнее Олаф, – скорее, плохо. Странное дело, скажу я тебе: замечено – у кого нет на горбу рюкзака с женой и сопливыми детьми, тот хуже борется за жизнь. Однажды мы спасали моряков с торпедированного сухогруза. Конвой даже не задержался, чтобы кого-то подобрать. Их эсминец брошенной на ходу сетью выловил, может, с десяток человек, и тоже вдогонку за остальными. Тогда мы выждали пару часов, а потом всплыли. Вроде бы и вода не холодная была, солнечно, не волна – одно название, а к кому ни подплывём – готов! Одного лишь живого нашли. В годах, с солидной бородой, да к тому же ещё и раненный – ребро сквозь кожу торчит, а он жив! Молодёжь восемнадцатилетняя сдалась, а он борется! Как так, спрашиваем? Отвечает: меня есть кому ждать. Не хочу огорчать!

– Хорош трепаться, – поднялся Вайс. – Если бы так было, то и вдов бы не было. Ты забыл, сколько русский проболтался в воде? – он взглянул на часы и протянул Климу вату. – Возьми для ушей. Пригодится, когда дизеля загремят.

– Так ведь тихо? – встал вслед за старшиной Клим.

– Пока. А когда наши вернутся, то сматываться будем полным ходом. Пора смену делать, пошли в машинное.

Машинное отделение – царство Сигарда Вайса. Здесь он преображается. Здесь он король. Клим глядит ему в спину, как он медленно и величественно идёт по узкому проходу и вытянутыми в стороны руками трогает пальцами шарниры клапанных коромысел. Делает это неспешно, внимательно растирая большим и указательным пальцами смазочное масло. Лёгким кивком головы выгоняет предыдущую вахту и, подхватив огрызок карандаша на верёвочке, записывает в регистрационный журнал остаток топлива, давление в насосах, напряжение в сети. Клим тихо идёт следом. Сейчас старшину лучше не трогать. Он выполняет обязательный ритуал, и от этого испытывает истинное наслаждение. В кубрике он нудился, сейчас же сама сосредоточенность. Тесное машинное отделение меняет и Олафа. Теперь он на удивление молчалив и, кивнув Климу на стальную, вытертую до блеска скобу, коротко бросает:

– Сегодня поучишься работать с задвижками выхлопных газов.

Клим удивлённо смотрит ему в лицо, и Олаф снисходит до терпеливой улыбки.

– Закрой рот, приятель. Ты похож на почтовый ящик.

Очень может быть. Работа с клапанами давления в цилиндрах – это уже высший пилотаж. Это серьёзное доверие. Дизеля – как две горные вершины, упирающиеся в закруглённый потолок, и они идут шаг в шаг по узкой горной тропе. Олаф взбирается на двигатель и зовёт Клима.

– Слушай и запоминай! Теперь ты отвечаешь за правый дизель.

Дальше он, широко жестикулируя, пускается в объяснения. Где следить за подачей холодной воды, что делать, чтобы ничего не перегрелось, как работать с вентилями. Но главное – задвижки выхлопных газов. Урок затягивается на час. Старшина Вайс не вмешивается, но Клим видит, что он прислушивается к каждому их слову. С ладоней Клима капает смачное масло, но, когда он потянулся к тряпке, Вайс взглянул на него с таким презрением, что он тут же опустил руки. А перехватив взгляд Вайса, не преминул задать ещё один урок Олаф:

– Масло – это кровь лодки. Настоящий механик слизывает её с пальцев. Это как у рыбаков: докажи, что ты истинный рыбак – съешь жменю червей! Мы – особая каста. Без права на ошибку. Для нас мелочи не имеют решающего значения, потому что мелочи решают всё! Даже капля масла.

Кажется, Олаф сел на любимого конька, и сейчас вахте предстоит выслушать парочку поучительных историй из его жизни, но неожиданно скрипит дверь. Сферическая переборка открывается частично, в щель пролезает нога, затем дверь распахивается, и появляется торпедист Дирк. Руки его заняты гроздьями бананов. Он осторожно укладывает их на ящик и снимает мокрую куртку.

– Привет, господа. Я просушу у вас, – Дирк набросил на цилиндр двигателя куртку. – Волна окатила плот, чуть не перевернулись.

– Как сплавали? – позабыв о Климе, переключился на торпедиста Олаф.

– Нормально, – сдержанно ответил Дирк. – Вот вам бананы. На ящиках эмблема Барбадоса. Кто только не помогает англичанам.

Протиснувшись боком, торпедист хотел выскользнуть из отсека, но его перехватил Олаф.

– Эй, ты, оглох? Расскажи, как сплавали на маяк?

– Да говорю же, нормально, – пряча взгляд, попятился к двери Дирк. – Добыли полную лодку продуктов. На одной сами, на другой коробки. Хорошо у них снабжают маяки.

– А как всё прошло? Что я из тебя клещами вытаскиваю!

– Да рассказывать особо нечего, – неохотно ответил Дирк. – Начудил, конечно, обер, но это уже пусть ваш Вилли рассказывает.

– Вилли? – недоумённо уставился на него Олаф.

– Угу.

Дирк всё-таки выскользнул за дверь, и Олаф растерянно обернулся к Вайсу.

– При чём здесь Вилли? Ты чего-нибудь понимаешь?

Клим тоже взглянул на старшину, догадавшись, что с юным Шпрингером что-то пошло не так. Если Дирк не захотел об этом говорить, то происшествие из ряда особенных, деликатных.

Вдруг он вздрогнул. Над головой вспыхнула красная лампа, и пронзительно ударил сигнальный колокол. Стрелка машинного телеграфа прыгнула, минуя промежуточные значения из положения «стоп» в положение «полный вперёд». Вахта вскочила на ноги, тут же позабыв о Дирке и Вилли. Олаф заученно бросается к вентилю со сжатым воздухом, а Клим, уже зная, что от него требуется, – к заслонкам выхлопных газов, затем открывает кран топлива. Его двигатель скрипит проворачиваемым валом, потом встряхивается и начинает гулко работать. Он запустил его раньше, чем его напарник – левый. Вайс, наблюдая за обоими, снисходительно ухмыляется и поочерёдно открывает краны индикаторов работающих машин. Из каждого крана вырывается струя огня. Вайс довольно кивает – воспламенение есть во всех цилиндрах. Клима всегда удивляла эта процедура. Курить на лодке строжайше запрещено, а вот выбрасывать факелы пламени – пожалуйста. Выждав минуту, он прислушался: поршни равномерно проходят все четыре такта – всасывание, сжатие, рабочий ход и выпуск. Его двигатель работает безупречно. Просто удивительно, что ещё совсем недавно этот чёткий ритм сливался для него в рёв из преисподней. Теперь был слышен каждый отдельный стук. Потом он снова вспомнил о Вилли и увидел, что Олаф о нём тоже не забыл. Механик ненадолго исчез из машинного отделения, затем привёл Шпрингера. Вид у Вилли был заранее испуганный.

– Ты только посмотри на эту физиономию! – развернул к лампе его лицо Олаф.

Под глазом Шпрингера горел сизый синяк, на лбу багровая шишка.

– Тебя всё-таки огрел смотритель маяка? – обрадовался Вайс.

– Нет.

– Тогда кто?

– Обер-лейтенант Бауэр.

– Интересно… – удивлённо присел на ящик старшина.

– А я всегда говорил, что лучшая еда для немца – другой немец. Сигард, отойдём! – перекрикивая двигатели, указал на дверь электромеханического отсека Олаф. – Сейчас станет ещё интересней.

Мучимый любопытством, Клим, здраво рассудив, что раз он тоже механик, то приглашение касается и его, пошёл следом. Здесь было немного тише, а когда дверь закрыли на рычаг, то и вовсе стало возможно разговаривать, не переходя на крик.

– Рассказывай, – Олаф вытолкнул в центр прохода Шпрингера.

Вилли молчал. Тогда Олаф начал говорить сам:

– Говорят, ты бросился на обера?

В ответ ни слова.

– Видал, Сигард? – продолжал Олаф. – У нас здесь бунт на коленях. Ты умом тронулся?

– Как всё произошло? – спросил Вайс. – Только, пожалуйста, Вилли, хватит корчить глухонемого. Выкладывай всё как было!

И тогда плечи Шпрингера вдруг затряслись, колени подогнулись, и он потеряно сел, обхватив голову.

– Я не знаю, как всё получилось. Он даже собаку… – произнёс он глухо. – Она забилась под сарай, но он её всё равно достал.

– Собаку? – Вайс, ничего не понимая, взглянул на Олафа. – Какую собаку?

– Поначалу она лаяла, затем спряталась, но обер-лейтенант Бауэр вытащил её за цепь и заколол.

– Заколол?

– Да, кортиком. Он и смотрителя с женой… Увидев такое, Дирк хотел их застрелить, чтобы не мучились, но обер-лейтенант не дал. Он издевался над ними, прибивая к полу руки и ноги.

– И тогда ты…

– Да. Я хотел ему помешать. Им было уже много лет – старики. Старше моего дедушки Франца. Они не могли ему ответить. Я видел его глаза – глаза садиста. Это было ужасно! Всюду кровь, Бауэр скользил по ней, падал, по плечи в крови, с перекошенным лицом. Он как одержимый вгонял лезвие раз за разом и наслаждался криками. Наш первый помощник – кровожадная сволочь.

– Ну, это не новость, – произнёс Олаф. – Хуже другое, что ты нажил себе врага. Обер такого не простит. А ты хотя бы разок его достал?

Вилли кивнул, ещё ниже уронив голову, и тихо, протяжно вздохнул.

– Тогда он тебя точно изведёт. У нашей безлобой обезьяны, у которой череп начинается от бровей, память на такое длинная. Будь сейчас другое время, он бы точно отдал тебя под суд.

– В том-то и дело, что сейчас другое время, – задумчиво покачнувшись, сложил на груди руки Вайс. – Тут уж как кэп решит. Командир наш – тоже не подарок. Он привык относиться к экипажу покровительственно. Его власть на лодке куда выше, чем права любого из нас, но иногда он справедлив. И думаю, поступок Бауэра ему тоже не понравится. А с другой стороны, ты поднял руку на офицера, так что как он поступит, я судить не берусь.

– Что же с ним теперь делать? – спросил Олаф, кивнув на Шпрингера.

– Оставь его, – ответил Вайс. – Наш мальчик не так представлял себе пиратские набеги. В книжках о такой «романтике» не писали?

– Бауэр забрал с маяка ещё горячий кофейник! – поднял глаза Вилли. – Представляете? Они пили кофе, а он их убил и забрал кофейник.

– Птичка ранняя такая, на рассвете кофе пьёт… – заботливо похлопал его по плечу Вайс, задумчиво глядя на дёргающийся затылок. – Ладно, ладно, мы поняли, ты только, пожалуйста, снова не начни истерить. Пока здесь побудь, а я переговорю с вождём. Олаф, возьми у Мюллера таблетки, дай Вилли, пусть придёт в себя. Что там нам положено от переутомления? Кофеин, первитин?

– Не знаю. Я их не жру.

– Мюллер знает. Если командир захочет увидеть Вилли, он не должен выглядеть размазнёй.

– А ещё обер-лейтенант… – продолжал всхлипывать Шпрингер.

Больше Клим слушать не стал. Он тяжело поднялся, вышел из отсека и, покачиваясь, пошёл по проходу, с трудом переставляя ватные ноги. На душе было муторно и тошно. Он будто сам побывал на маяке и стоял по локоть в крови. Всем своим существом он ощущал причастность к убийству. Словно бесчувственная, набитая соломой кукла, Клим шёл сквозь кубрик, наступая на не успевшие убраться ноги и не слыша удивлённых возгласов в спину. Шёл, ничего не замечая и не разбирая дороги. Остановился, когда уткнулся в бронированную переборку центрального поста. Поднял голову, непонимающим взглядом уставился на лампу над дверью гальюна, с трудом вспоминая её предназначение. Лампа не горит – свободно. Клим потянул дверь на себя. В гальюне над крохотной раковиной два крана – один с пресной водой, другой с морской. Пресная – только для чистки зубов, морская – расходуй сколько угодно. Клим открыл до отказа оба крана, зачерпнув, обрушил на голову холодную свежесть. Поливал долго, пока не стал ощущать, что к нему начинают возвращаться звуки.

Глава седьмая

Неподвижные глаза гросс-адмирала глядят на часы. Дёниц наблюдает за стрелками, словно хамелеон за мухой, готовясь выбросить длинный язык. Наблюдает с портрета за движением фосфорной линии по цифрам в круге, расположенном под большим углом к его взгляду. С такого ракурса гросс-адмирал вряд ли может увидеть, который час, но он смотрит внимательно, не мигая.

– Однажды он пожал мне руку, – перехватив взгляд Мацуды, кивнул на портрет Хильмар Зимон. – Мы даже перекинулись парой слов. Так… ничего существенного. Кажется, это было что-то вроде: если вы в штаб, то я вас подвезу. Но я запомнил. Не каждый день гросс-адмиралы предлагают вам прокатиться на личных автомобилях.

Ему никто не ответил, и тогда Зимон подбросил на ладони лимон, вглядываясь в рисунок на жёлтой кожуре.

– Ешьте, Тадао, ешьте. Мне трудно представить вас без зубов.

Японец поднялся с дивана и нехотя сунул руку в коробку на столе.

– Когда-то у нас был обязательный ритуал, – продолжал Зимон, поставив стакан на угол стола. – Каждый день по одному лимону. Меня мучила изжога, но это лучше, чем беззубый рот. Предлагаю выдавить по стакану сока и помянуть нашего старшину Крюгера. С такой раной он наверняка не выжил. Я в этом уверен. Хорошо, если где-то на берегу Ланге предал его земле. Для подводника это большая роскошь.

– Значит, наш старшина пал как герой, – безразлично пожав плечами, произнёс дежурную фразу Бауэр и, не глядя на брызнувший на брюки сок, разрезал лимон надвое.

– Пал? – спросил Зимон. – Он что – споткнулся? Что за глупое выражение! На лодке Шальке боцман на Рождество решил повеселить команду. Он подменил в пистолете обойму на пустую и объявил, что сыграет в новогоднюю рулетку. Только забыл, что в стволе остался патрон, и снёс себе полголовы. Шальке в отчёте тоже написал, что он пал за Германию. А я себе представлял это так: шёл-шёл, рухнул, и полголовы долой. Бауэр, напомни, а на какой кочке споткнулся наш Крюгер?

Первый помощник промолчал, Зимон усмехнулся и принялся с интересом наблюдать за его руками. Стоя вокруг стола, каждый по-своему выжимал лимонный сок. Адэхи прокусил отверстие и, сжав в кулаке, выдавил содержимое в кружку. Мацуда порезал на дольки, выстроил их в ряд и, отказавшись от сахара, невозмутимо отправлял по очереди в рот. Бауэр же, разрезав лимон пополам, в каждую половину залил по ложке сгущёнки и с шумом высосал, не обращая внимания на прилипшую к кожуре обёрточную бумагу. Передёрнувшись, Зимон скривился и вдруг направил в лицо помощнику тяжёлый недвусмысленный взгляд:

– Зачем вы взяли на лодку кортик?

Бауэр замер с протянутой рукой. Неожиданный переход на «вы» не сулил ему ничего хорошего.

– Это моё личное оружие, герр командир, – начал он, невольно вытянувшись по стойке «смирно», и осторожно отложил остатки лимона на стол. – Я считаю, что офицерский кортик всегда должен быть рядом с его владельцем.

– Ещё одна непроходимая глупость. Напомню вам устав, в котором сказано, что кортик является атрибутом парадной формы одежды. Место ему на берегу, в шкафу с ценными для вас вещами, – Зимон вдруг осмотрел первого помощника с головы до ног и с любопытством спросил: – Может, вы и парадную форму взяли на лодку? Тогда почему не надели, отправившись на маяк? Вот было бы интересно понаблюдать, как вы балансируете в ней на волнах в шлюпке.

– Нет, – смутился Бауэр. – Парадную форму я оставил на берегу для подобающих тому случаев. Герр командир, почему вы спрашиваете меня о кортике, а не хотите обсудить поведение матроса Шпрингера? – попытался он сменить тему. – Я требую наказания за невыполнение моего приказа!

– Требовать вы будете от шлюх в борделе, – хмыкнул Зимон. – А здесь требую я!

– Простите, герр командир, но Шпрингер поднял на меня руку. Тому есть свидетели. Подобное поведение требует наказания.

– Да-да, карать немедленно и только невиновных. Где-то я уже такое слышал. Кажется, это один из опусов нашего красноречивого доктора Гёбельса. А вас не смущает, Бауэр, что вы оскорбили офицерский кортик, превратив его в нож мясника?

– Герр командир! – вздёрнул подбородок первый помощник. – Я выполнил ваш приказ! Передо мной была поставлена задача, и я с нею отлично справился. Эти лимоны ещё хранят запах маяка, а мы уже их едим.

– Запах? Или на них сохранились следы чего-то другого? Присмотритесь, почему-то мне они кажутся заляпанными кровью. Замечу, что вы могли бы выполнить поставленную мною задачу и не таким варварским способом. Скажите, вы видели, чтобы я расстреливал экипажи торпедированных нами судов?

– Нет, – терпеливо ответил Бауэр.

– Тогда позволю себе спросить, а до назначения в мой экипаж вы случайно не проходили службу на лодке командира Гейнца Эка?

– Конечно же, нет! Почему вы меня об этом спрашиваете?

– За всю историю Кригсмарине только Эк опустился до стрельбы по терпящим бедствие морякам. Кажется, это были греки. Запомните, мы враги лишь до того момента, пока не свалились в воду, а затем вступает в силу неписаный кодекс – они спасают нас, а мы помогаем им. Вы о таком не слыхали?

– Герр командир, конечно же, я всё это знаю, но как ваши слова относятся к происшествию на маяке?

– Никак. Я не провожу никаких параллелей – оставляю это на вашей совести. Бауэр, может, вы заметите какое-то сходство?

– Я вас не понимаю, герр командир. Так вы накажете матроса Шпрингера?

– За что? За то, что он отказался стрелять вместе с вами по барахтающимся в воде людям? Или дело было не так? Он не захотел принимать участие в устроенной вами резне?

Насупившись, Бауэр некоторое время переваривал услышанное и, переминаясь с ноги на ногу, бросал косые взгляды то на невозмутимого Мацуду, то на каменное лицо командира Зимона. Адэхи же сидел с таким видом, будто помощника и вовсе не было в каюте. Смотрел сквозь него и лениво зевал. От всего этого Бауэру стало не по себе.

– Мне непонятны ваши аллегории, герр командир. Я хотел бы услышать более конкретно – какое будет ваше решение?

– Соломоново.

– Какое?

– Да никакое! Идите, Бауэр, с моих глаз, не доводите до решения, которое вам может не понравиться. И вот что ещё… – щёлкнул пальцами Зимон, останавливая уже занесшего ногу через комингс первого помощника, – оставьте в покое бедного Шпрингера. Это в ваших же интересах. Мой вам совет – сделайте вид, что ничего не произошло.

Побледневший Бауэр сдержанно кивнул и, отряхнув с брюк несуществующие крошки, вышел, подчёркнуто тщательно затворив за собой дверь. Вслед за ним поднялся Адэхи. Выпив залпом выдавленный сок, он стряхнул на пол остатки мякоти и громко припечатал кружку к столу:

– А я всё-таки выпью за здоровье Крюгера. Очень надеюсь, что он всё ещё жив. Простите, господа, у меня дела.

И направился в противоположную от первого помощника сторону – в машинное отделение.

– Что скажешь, Тадао? – ухмыльнулся Зимон, когда они с японцем неожиданно остались одни. – Глядя на вашу постную физиономию, мне трудно понять ход ваших мыслей. Как по-вашему, должен ли я наказать Шпрингера?

– Вы командир, и любое ваше решение будет правильным, – дипломатично увильнул от прямого ответа японец.

– Даже если я прикажу вам прыгнуть за борт? Всё это чушь. Самодуров в Германии всегда хватало и без меня. Хотя они, – Зимон кивнул в сторону матросского кубрика, – таковым меня и должны считать. Между самодурством и дисциплиной – грань размытая. Запомни, мой японский друг, если про известную актрису больше не говорят, что она – шлюха, значит, она теряет популярность. А если командира лодки подчинённые в разговоре между собой хотя бы иногда не называют конченым мудаком, значит, его пора снимать с должности. Любой командир только тогда заслуживает уважения, когда сумеет сделать жизнь своего экипажа невыносимой. Отблагодарит его экипаж, когда поймёт, что остался жив лишь благодаря жёсткости командира. Теперь о Бауэре. Как первый помощник он меня более-менее устраивает. Во всяком случае, за неимением других. А вот как человек он, бесспорно, мерзавец. И дело даже не в устроенной им резне. У меня осталась лишь половина экипажа, и потому каждый должен работать за двоих. Иначе наша лодка превратится в корыто, которое только и способно, что ненадолго нырять под воду. А утонет или не утонет – лишь вопрос времени. Здесь каждый должен думать о том, как заменить недостающее звено, а не о том, на чьей он стороне. Это и называется «сплочённый экипаж». А поведение Бауэра вносит в него раскол. Считай, что оставшуюся половину он стремится ещё раз поделить надвое. Могу я ему такое позволить? Чёрта с два! А эта его идиотская тяга всегда выделять любимчиков и неугодных? Она меня бесит! Ведь сколько уж я ему говорил – если ненавидишь, то всех. А если ты получил офицерские погоны, чтобы брататься с каждым встречным матросом, то уж, будь любезен, доберись до последнего трюмного и облобызай также и его. Получи он в своё распоряжение лодку, экипаж тут же превратится в два враждующих лагеря. Я понимаю, что рано или поздно, но мы все сдохнем. Получим пробоину и пойдём ко дну. И скорее рано, чем поздно, поскольку остались одни, а вызов бросили всему миру. Но, чёрт побери, я хочу остаться до конца командиром, а не нянькой, выясняющей, кто кому первый швырнул песком в глаза! Тадао, у вас, японцев, всегда есть правила на все случаи жизни. Что ни спроси, вы тут же тянете их из кармана и с умным видом суёте в нос первому встречному. А что по такому случаю говорят ваши самурайские кодексы?

– Наш кодекс бусидо на то и самурайский, что понятен лишь самураям. Но если будет угодно… – улыбнулся Мацуда, – то вот вам первое золотое правило: настоящая цель в том, чтобы жить, когда нужно жить, и умереть, когда нужно умереть.

Зимон задумался, лениво почёсывая давно небритый подбородок.

– Только и всего? Это и есть ваше золотое правило? Не впечатлён. У нас говорят, что правило только в том случае золотое, если оно приносит золото. Признаться, я надеялся на более дельный совет.

– Терпение, Хильмар-сан. Нужно уметь ждать, и ответ придёт сам собой.

– Тоже ахинея какая-то. Можно терпеливо, до умопомрачения, ждать поезда, где рельс не видно даже на горизонте. У меня сложилось такое впечатление, что вы сами ничего не понимаете, но старательно делаете вид, что владеете скрытой истиной. С умным видом извергаете поверхностные тезисы, годящиеся лишь для дешёвых газетных передовиц. Но напомню вам, мой друг, что на поверхности плавает только дерьмо, а за жемчугом нужно нырять. О равновесии в природе ничего не слыхали? Действие равно противодействию. Обер-лейтенант Бауэр ненавидит меня так же, как я презираю его. Будь у меня возможность, я бы тут же от него избавился. А согласно закону равновесия, Бауэр так же мечтает избавиться от меня. И вот здесь терпение может сыграть злую шутку. Но, с другой стороны, и поспешность не приведёт ни к чему хорошему.

– Хотите начистоту? – вдруг перебил размышления Зимона Мацуда. – Я рад, что вы тоже видите разделяющую вас с Бауэром пропасть. Признаюсь, мне это бросилось в глаза, стоило в первый день спуститься в лодку. Вы продолжаете собственную войну только потому, что так велят ваша гордость, офицерский долг, присяга. Мне это понятно. В душе вы, как и я, считаете плен позором, ставите долг выше собственной жизни, хотите продолжать воевать, потому что вы воин. Ваш же помощник остался лишь оттого, что увидел возможность освободиться от этих самых правил морали, требований, приказов, почувствовать вкус безнаказанности. Здесь и кроется антагонизм ваших отношений. И вот когда, казалось бы, всё свершилось, вот она, свобода, и Бауэр ощутил вкус крови, – вы вдруг не даёте ему насладиться этой свободой в полной мере. Говорите о чуждых, неписаных кодексах, малопонятных ему морских законах. Однако вся беда в том, что человеку, в сущности, по вкусу безнаказанность. Анархия не раз собирала под свои знамёна огромные армии. Поведение Бауэра может понравиться и многим другим матросам вашего экипажа. И тогда эта лодка точно превратится в корыто.

– Может быть, может быть… – нахмурился Зимон. – Всё это от безделья. Гуманизм и человечность в вопросах поддержания боевой готовности – вещи преступные уже по определению. Знаете такую присказку насчёт ребёнка и матроса? Честный ребёнок любит не папу с мамой, а леденец в шоколаде. Честный матрос хочет не служить, а спать. Поэтому к службе его надо принудить. Дружище, сделайте одолжение – идите в центральный пост и немедленно объявите тревогу! Поначалу из-за течи в центральном посту, затем – атака самолёта противника. Как закончат, прикажите устранить поломку всех торпедных аппаратов! Можете ещё что-нибудь придумать. Дым в отсеке, отказ управления, пробоина в корпусе. Дайте волю фантазии. А я поищу свой секундомер, и поглядим, на что мы ещё способны. Я стряхну с них эту ржавчину! Говорите, анархия по нраву? Чёрта с два!

После грохота десятка ног неожиданно возникшая тишина кажется мрачным кладбищенским безмолвием. Разве только с той разницей, что над головой, вместо бледной луны в облаках, в клубах сырости мерцает красный фонарь. В его тусклом отблеске лица превращаются в вытянутые кровавые маски. Бегущая со лба капля пота сверкает, словно осколок рубина. Вайс смахивает её и вдруг заходится сухим надрывным кашлем. Только что дали отбой учебной тревоге по устранению течи воды в аккумуляторном отсеке. А батарей под палубой столько, что их свинцовые пластины весят больше, чем все остальные механизмы. В жизни это самое отвратительное, что может произойти на подводной лодке. Испаряющиеся клубы кислоты выедают глаза, выжигают лёгкие, кожа рук превращается в белые потрескавшиеся лохмотья, сплошь усеянные кровавыми волдырями. Работать приходится в масках, но они помогают мало, и Вайс содрогается вполне натурально, будто и вправду надышался кислотных испарений. Обессиленные механики лежат вповалку рядом с ним на полу, но, услышав надрывный кашель, начинают расползаться точно от прокажённого.

– Кэп ведёт себя так, словно он единственная высшая инстанция на этом свете, – стонет Вайс, толкнув в бок едва различимого Олафа. – Он возомнил себя пупом земли.

Но Олаф молчит, и Вайс трясёт его за плечо:

– Эй, механик, не уходи в себя, там тебя найдут в два счёта. Я говорю, заносит нашего командира, он будто с цепи сорвался.

– А вот ты ему сам об этом и скажи, – кряхтит Олаф и, будто заразившись, тоже начинает кашлять.

Затем снова наступает тишина, и слышатся лишь тяжёлое дыхание да возня вдоль отсека стремящихся занять свободное пространство матросов. Никто не пытается встать. Клим потянул на шею кислородную маску и, разглядев рядом выпуклые глаза Шпрингера, стащил с его носа зажимающую прищепку. Вилли никак не отреагировал и, безвольно навалившись на переборку, лишь устало уронил голову.

– На кораблях корсаров аккумуляторов не было? – попытался пошутить Клим, напомнив ему о детских увлечениях. – У пиратов тревога, если только на горизонте чужой корабль?

– Какой из меня пират? – тихо отозвался Вилли. – От одного вида крови у меня земля уходит из-под ног. Да и грабитель я никудышный. На это Рождество к нам на флотилию приезжал гросс-адмирал Дёниц. Его адъютант нёс два ведра. В одном шампанское, а в другом часы. Разные часы, одни с браслетами, другие без. Были с дарственными надписями на непонятных языках и неизвестным нам людям. Попадались ещё почти новые, но в основном старые и потёртые. Мы все понимали, откуда эти часы. Адъютант поставил ведро на стол и сказал: «Разбирайте! Это вам рождественские подарки!» Я удивился, но в ведро сразу полезла куча рук. Жадных, загребущих рук. Тащили по несколько штук. А я так и не смог.

– Это ещё что! – неожиданно оживился Олаф. – Короче!..

– Ну, если ты говоришь «короче», – хмыкнул Вайс, – то теперь жди трепни на час.

– Я ещё до войны, – даже не удостоил его взглядом Олаф, – ходил на учебном паруснике в Голландию! Только встали в порту, так все сразу врассыпную на берег, знакомиться с местными достопримечательностями. А достопримечательности в Голландии одни – дешёвые бабы! Они тоже хорошо знали своё дело и ждали нас тут же вдоль причалов. Так вот, про часы! Одна проворная шлюха стащила их у меня с руки, когда я раскладывал её на скамейке в парке тут же, по соседству с портом. Что обидно, я даже не почувствовал – в какой момент?! Обнаружил пропажу, когда восстанавливал силы в местной пивнухе. А часы хорошие были, с серебряным корпусом, инкрустированные какими-то зелёными камнями. В общем, испортила всё удовольствие. Бросился эту стерву искать, да где там! Потом всю ночь заливал горе, состязаясь в выпитых литрах с голландскими портовыми докерами, и к утру еле добрался на корабль. А там уже вовсю обмен приключениями. Сначала потрепались за жизнь, то есть, кто вероятней всего вернулся с берега с триппером, а потом начали выворачивать карманы, хвастаясь добытыми сувенирами. И вот тут один выкладывает на стол мои часы! Смотрю и не верю глазам – они самые! Я сдуру на него, да сразу в небритую морду! А оказалось, его вины не было. Под утро он эти часы спёр из ридикюля полусонной пьяной шлюхи, когда раздумывал, стоит ли положить ей туда плату. Однако, рассудив, что работал больше он, чем она, то и вознаграждения заслуживает один он, без зазрения совести отблагодарил себя часами.

Довольный собственным рассказом Олаф засмеялся и подвёл итог:

– Но я их всё равно потом пропил.

От его рассказа Климу стало не по себе. Он брезгливо взглянул в темноту, разыскивая лицо Олафа:

– Ты хоть понял, о чём говорил Вилли?

– Да, – удивился Олаф. – О часах.

– Если ещё раз объявят тревогу, я сойду с ума, – неожиданно застонал электрик Ломан.

– Учебные тревоги на лодке – гарантия её жизни! – то ли пытаясь оправдать командира, то ли передразнивая, тут же переключился на электрика Олаф. – Кэп говорит, что этого не понимает только тот, у кого мозги заросли паутиной.

– Плевать я хотел на кэпа! – вдруг выкрикнул Ломан, и все разом повернули головы в его сторону.

– Потише, приятель, – одёрнул Ломана Вайс и, тяжело поднявшись, направился вдоль кубрика. – Кажется, ещё одна наша дрессировка закончена. Можете выдохнуть.

За ним потянулись остальные. Заметив свободную койку, Клим бросился вдоль прохода и первым перемахнул через ограждение. Но койка оказалась занятой. Свернувшись клубком, на одеяле спал Йохан. Кот с редким трёхцветным окрасом, даже с претензией на неизвестную благородную породу, но запущенный и с давно не чёсаной шерстью. Без лишних церемоний, грубо, за шиворот сдвинув кота к краю, Клим занял место у стены. Недовольный клубок развернулся, заворчал и окатил его лениво-презрительным взглядом.

– Тащи своих блох от меня подальше, – не остался в долгу Клим, удивившись собственной злости.

– Нет у него блох, – вступился за Йохана Олаф. – Раньше были, но после того, как в Лорьяне он свалился в бочку с соляркой, не осталось ни одной. Хотя все по привычке, считают его блохастым.

Олаф занял койку через проход напротив и теперь ехидно выглядывал из-за шторы.

– Скорее паршивая живность появится у тебя. Лоснящиеся жирные вши и блохи! В тёплых морях мы хотя бы могли помыться, плавая нагишом вокруг лодки, а здесь завонялись как столетние козлы. Хотя там тоже полно своих гадостей. Те же акулы. Как-то спасали экипаж с нашего напоровшегося на подводную глыбу танкера. Плавали в темноте и разыскивали горящие на жилетах красные лампочки. Только увидим, гребём изо всех сил, пытаемся подойти, а там жуткий крик, вода вскипает – и достаём половину туловища.

– Мерзость! – неожиданно скрипит с нижней койки зубами Ломан. – Что за чушь ты несёшь? Только что придумал?

– Заткнись, недоумок! – не остаётся в долгу Олаф, и на короткое время наступает тишина.

Клим сверху посмотрел вдоль кубрика. Куда не глянешь, всюду измученные, тупые лица, без единого проблеска в глазах, не вызывающие ничего, кроме отвращения и раздражения. Если с кем-то встречался взглядом, то в ответ получал ту же реакцию. Даже не верилось, что где-то живут улыбающиеся люди, есть уютные дома с тёплыми квартирами, зелёные сады, твёрдая почва под ногами. Вместо трюмной вони витает запах сирени.

– Сейчас день или ночь? – вдруг, ни к кому не обращаясь, задался вопросом Ломан.

– Какая тебе разница? – тут же откликнулся Олаф.

– А где мы сейчас находимся? – не унимался Ломан. – Всё ещё у берегов англичан?

– Да какое тебе дело, дебил?

Тяжело вздохнув, Клим отвернулся к стене. В воздухе витала беспричинная злоба, и он чувствовал, что начинает поддаваться общему настроению. Ещё Клим давно обратил внимание, что на лодке царит невероятная кастовость. Подводники, впрочем, как и все моряки, не скрывают общее презрение к сухопутным крысам, считая их недостойным уважения мусором. Но затем идёт разделение на тех, кто ходит по воде и под водой. Здесь уж матросам с кораблей лучше не попадаться подводникам под руку. Эти до непристойности упиваются собственной исключительностью и профессиональной гордостью. Но и на самой лодке существует разделение на машинное отделение и всех остальных. Даже в такой тесной трубе, если нет против кого объединиться извне, то кастовый дух безраздельно витает в отсеках, расчленяя на своих и чужих. Но и это ещё не всё. Машинное отделение, в свою очередь, тоже делится на электриков и дизелистов. И тут уж кого в данный момент больше, за тем и правда. Но существует единственно особая каста, перед которой пасуют все остальные, – маленькая привилегированная каста, приближённая к коку, офицерам и, что более весомо, – к командиру. Это радисты и акустики. Её яркий представитель Мюллер неожиданно появляется в дверях кубрика и заупокойным голосом вдруг сообщает:

– Убили Вольфганга Люта.

«Кто это?» – хотел спросить Клим, но, увидев общую реакцию, вовремя прикусил язык.

– Как убили?! – вскочил с койки Олаф. – Англичане?

– Немецкий часовой.

– Чего ты несёшь? – оторвал от подушки голову Ломан. – Вы что сегодня, соревнуетесь, кто придумает большую дурость?

– Легенду нельзя убить, – не поверил Шпрингер.

Словно пастор на проповеди, Мюллер закрыл глаза, опустил голову, погрузился в скорбную паузу, но желание похвастаться собственной осведомлённостью взяло верх, и он окинул кубрик высокомерным взглядом.

– Сейчас, камрады, в Германии творится такое, что лучше держаться от неё далеко и ещё дальше. Радио говорит, что наш Фатерлянд наводнили дезертиры, беженцы, мародёры, но самое страшное – вырвавшиеся на свободу и горящие местью пленные лагерей. Всюду такой бедлам, что англичане для наведения порядка разрешили по ночам немецкие патрули, а у важных объектов стали выставлять часовых. В настоящее время немецкое правительство во главе с гросс-адмиралом Дёницем находится в Мюрвике, в военно-морском училище. Лют организовал его охрану, но пять дней назад, тринадцатого мая, часовой не разглядел его в тумане и влепил пулю аккурат под козырёк фуражки. Сегодня прощание. Радио так и говорит: с подобающими почестями и салютом. По всей Германии собирают командиров-подводников, чтобы нести на процессии награды нашего прославленного Люта.

– Чёрт! – растрогался Олаф. – А ведь я мог попасть на его сто восемьдесят первую. Лодка Люта стояла рядом с нашей, и им срочно требовался механик. Они тогда готовились побить рекорд по длительности патрулирования. Проболтались в море тяжёлых двести шесть дней, но зато весь экипаж получил железные кресты первого класса. Мне бы на грудь в самый раз. Бабы на него западали, как пчёлы на мёд.

Внезапно над дверью вспыхнул фонарь, и каркающий простуженный голос боцмана в динамике заставил всех вылететь из коек.

– Воздушная тревога, канальи! Неопознанный самолёт! Вахтенным по местам боевого расписания, свободные в нос!

– Да когда они уже наиграются?! – взвыл Ломан.

– Будем пробегать через центральный пост, спроси у командира! – огрызнулся Олаф.

Он бросился к двери, но столкнулся с выскочившим из гальюна Вайсом. Вайс стоял со спущенными штанами и злобно озирался по сторонам.

– Проклятье! Посрать толком не дадут!

Лодка, наклонившись вперёд, медленно набирала скорость, хлопая закрывающимися люками и дверьми. Палуба под ногами заскользила, уже привычно загрохотав посыпавшейся на камбузе посудой. И вдруг в борт ударили два близких взрыва. Воздух в кубрике зазвенел, и Климу показалось, что в надетое на голову ведро градом посыпались булыжники. Йохан пулей вылетел из койки и, перелетев через его голову, бросился искать спасение в сплетении труб и проводов.

Так и не успевший надеть штаны Вайс рухнул на пол, покатился в угол, и уже оттуда поражённо выкрикнул:

– Тревога не учебная?! Так она настоящая?!

Обхватив рукоятки перископа, Зимон вращался вместе с ним, пока стёкла не залила вода. В окуляре поплыла быстро темнеющая зелёная муть, и тогда он, скривившись, отстранился, будто увидел что-то непристойное.

– «Каталина», – произнёс Зимон, оглядев центральный пост. – Сейчас вернётся. Адэхи, если мы сами не уйдём наковальней на дно, то нас туда отправят американцы.

Адэхи кивнул и, положив руки на плечи рулевым, приказал перевести рули на максимальное погружение. Теперь лодка, гудя выпускаемым из балластных цистерн воздухом, проваливалась в бездну, словно несущийся по склону лыжник. Так бежит в глубину леса волк, заслышав горны охотников. Через центральный пост с грохотом перекатился сорвавшийся с крепления огнетушитель, но на него никто не обратил внимание. Затем над головой снова ухнули два взрыва. Самолёт сбросил бомбы во всё ещё вращающуюся воронку, однако опоздал. Лодка уже была в безопасности.

– Теперь они знают о нас, – заметил Зимон. – Если маяк ещё можно было надеяться списать на банду преступников, а подрыв «Омахи» на мины, то теперь на лодку начнут охоту. А если имеешь информацию, что искать, то обязательно найдёшь.

– Логично покинуть это место как можно быстрее, – согласился Мацуда.

– Логично, логично… – недовольно потерев переносицу, поморщился Зимон, затем, увидев рядом боцмана, не удержался от улыбки. – Рикен, ваши красные глаза похожи на глаза похотливого кролика. Идите, поспите. К тому же вы, кажется, простужены.

– Спать? – поразился боцман. – Но…

– Вот именно, плюньте на всё и ложитесь спать, – отмахнулся, указав на дверь, Зимон и обернулся к Мацуде. – Конечно, нужно покидать этот район. Это понятно даже нашему любимцу Йохану. Всё так бы и было, если бы не одна мелочь. Адэхи, сколько у нас топлива?

– Мало, герр командир, меньше двадцати процентов.

– Слыхали, Тадао, – мало. С таким запасом мы можем разве что сделать вояж к югу Англии, а я хочу гораздо дальше.

– К берегам Франции?

– Ещё дальше. Нам нужен простор. Туда, где самолёты – редкость, а океан кишит от жирных целей. Ещё там тепло, и наши заплесневевшие задницы будут этому только рады.

– Вы имеете в виду Испанию?

– Гибралтар. Точнее, его дальние подступы. Меня всегда удивляло, почему папа Дёниц так мало уделял внимания именно этому району? По сути, Гибралтар – это огромная воронка, куда стекаются корабли со всей Атлантики. Верно и то, что сами ворота опасны, их охраняют как хороший хозяин богатое подворье. Но отправь десяток лодок на дальний рубеж, эдак миль за сто, и бери карасей голыми руками. Хорошо бы и нам там порыбачить, для этого у нас ещё есть четыре жирных гарпуна, да вот незадача – пустые баки. Но если выследить зазевавшуюся калошу и прежде, чем пустить её на дно, перекачать топливо? Как вам такое предложение?

– Предложение неплохое, – согласился Мацуда, – но как оно увяжется с обнаружившим нас самолётом? Море здесь скоро будет кишеть охотниками. Над головой станет тесно от американских и английских эсминцев.

– В яблочко! Так и будет, – согласился Зимон. – В данную минуту эти псы уже срываются с цепей и несутся к нам со всех сторон. Сбегутся в точку, какую им дал самолёт, а не обнаружив лодку, начнут расширять поиск. Возможно, даже подтянут авианосец и поднимут в воздух тучи навозных мух. Но с другой стороны, янки тоже понимают, что нас спугнули и мы будем искать спасение в открытом море. Там, где глубже и проще уйти от преследования. Постепенно район поиска начнёт смещаться в океан, на запад, в то время, когда мы пойдём на восток. Теперь ход за нами. А знаешь, Тадао, самостоятельность мне начинает нравиться. Определять, без окриков из штаба, самому, куда плыть – дорогого стоит.

– Вы хотите отсидеться у берегов Англии?

– И чем ближе, тем лучше. Пусть ищут нас на просторах, а мы спрячемся у них под юбкой. И опять же, когда я говорил о калоше, то имел в виду именно калошу, а не океанский лайнер. Мне нужно корыто, которое боится и от берега-то отойти. Желательно без радиостанции и с экипажем не больше десятка человек. Я не собираюсь устраивать Арденнское сражение. Но в то же время наша жертва должна обладать хорошим запасом топлива. Когда я ещё был вторым помощником, мы из пушки потопили в норвежских фьордах небольшой морской паром. Что-то подобное я хотел бы повстречать и на этот раз.

– Хильмар-сан, как вы себе это представляете?

– Как? Больше фантазии, мой японский друг! Представьте – кромешная ночь, в небе ни единой искры, темно, как в заднице у медведя, а где-то рядом невидимый берег. Его близость и успокаивает, и таит опасность. Сонное судно еле ползёт, ожидая рассвета и боясь напороться на камни. А в это время к его борту пристаёт лодка с нашим бородатым отребьем. Короткая бойня, и Адэхи уже тянет топливный шланг в их трюм. Стремительный налёт, топим все следы, и прямым ходом под тёплое солнце Мадейры. Да, и кстати, дружище, это нападение возглавите вы!

Глава восьмая

Вместо кромешной тьмы – море, сверкающее ярким, словно усыпанным тысячами ламп, звёздным вечерним небом. В центре белый прожектор – луна. Да и с судном вышло не так, как хотелось: вместо тихоходной калоши – довольно бодрая тридцатиметровая сухогрузная шаланда, с квадратами освещённых окон в корме, где неуклюже прилепилась небольшая рубка. Борта перегруженного судна едва выглядывали из воды, но английский флаг развевался на ветру, видимый издалека, даже сейчас, поздним вечером. Поначалу, когда шаланда только попала в поле зрения капитана Зимона, флаг лениво колыхался скомканным полотнищем и больше казался вздёрнутой на мачту безликой простынёй. Но так было утром. А к вечеру поднялась волна, ветер взвыл голодным псом, по палубе загуляли пенящиеся ручьи, и судну пришлось замедлить ход. Это оказалось очень кстати, так как аккумуляторы уже были пусты, и с трудом удерживающаяся на хвосте под водой лодка ещё час такой гонки уже бы не выдержала. С наступлением темноты она всплыла, сблизившись на дистанцию, с которой стоявший в рубке Зимон уже и без бинокля видел изредка появлявшихся в свете иллюминаторов людей.

– Его нагрузили под самый верх, – заметил он стоявшим за спиной Бауэру и Мацуде. – Удивительно, как такая посудина ещё держится на плаву.

– Судну стоило бы прижаться к берегу, – согласился японец, – иначе ему не выстоять, даже против такой небольшой волны. А к полуночи ветер ещё усилится.

– Кажется, там это тоже понимают. Взгляните, они меняют курс к островам.

В рубку поднялись инженер Адэхи со штурманом Хартманном, и в рубке стало не протолкнуться.

– Остров Инишкея, – со знанием дела подсказал штурман, – Ирландия. Предположу, что они захотят отстояться в одном из береговых фьордов.

– Рольф, я с тобой соглашусь, – поддержал штурмана Зимон. – Адэхи, как тебе эта посудина?

– Вполне. Главное, что она дымит не углём, а соляркой. Нам будет чем пополнить баки.

– Да, даже здесь слышно, как гремит надрывающийся дизель.

Неожиданно луна скрылась за набежавшей тучей, и Зимон рискнул сократить расстояние.

– Тадао, готовь группу. Я неплохо знаю этих англичан – сейчас бросят якорь в тихой бухте, затем вечерний чай и спокойный, здоровый сон. Конечно, они будут нести вахту, но её хватит ненадолго. Нанесёте визит в период собачей вахты, ближе часам к трём. В бытность вторым помощником лично для меня это было самое тяжёлое время. Глаза слипаются, и сам не замечаешь, как отключаешься. Кажется, я вижу три антенны, – прижал к глазам бинокль Зимон. – В таком случае первая ваша цель – радиостанция, а уж потом всё остальное. И запомните – светает здесь рано, так что времени у вас будет мало.

– Не беспокойтесь, Хильмар-сан, – кивнул Мацуда. – Всё случится быстро. Не пройдёт и часа.

– Не будьте так расточительны. Часа я вам не дам. На всё про всё полчаса. Когда рассветёт, от этого корыта не останется даже пятна на воде. Его исчезновение должно выглядеть так, будто оно пустило пузыри, не выдержав разыгравшегося шторма. Учитывая его загрузку, это будет выглядеть вполне правдоподобно.

Японец исчез в рубке. Зимон обернулся к Адэхи, доверительно взяв его под локоть.

– Сейчас я смотрю на англичан с досадой, потому что они жгут уже моё топливо. Могли бы поэкономить, а то дымят, как заводская труба!

– Им приходится бороться с сильным ветром и течением.

– Заберёте всё до последней капли. Нет, ну ты только посмотри – не приучены англичане к бережливости! Так безответственно жечь чужое топливо – дурной тон.

Зимон прислушался к завываниям ветра, затем потянулся к биноклю.

– Кажется, они меня услышали. Я ошибаюсь, или это гремит якорная цепь?

– Якорь, – согласился Адэхи.

– А что я говорил? – обрадовался штурман. – Они зашли в первый попавшийся фьорд! На их месте я бы всё же сначала поискал на берегу маяк, а уж потом входил в бухту. Не глядя, легко напороться на рифы.

– Хочешь побывать на их месте? – хмыкнул Зимон. – Рольф, я предоставлю тебе такую возможность. Пойдёшь с Мацудой. Присмотри, чтобы наш японец не оступился, а заодно поройся в капитанской каюте, в радиорубке, штурманских ящиках, поищи любые документы, где могли бы упоминаться мы. Мне интересны их радиограммы. Знают ли о нас? Рассылались ли предупреждения? Любопытна любая бумажка, хоть как-то касающаяся нашей лодки.

– Герр командир, – удивился Хартманн, – для меня английский равносилен египетским иероглифам. Может, дадите в помощь Мюллера?

– Нет. Радистом рисковать не буду. Ладно, тащи всё, что найдёшь. Здесь разберёмся.

Штурман поднял голову на луну, и на секунду показалось, что он сейчас по-волчьи взвоет, призывая её окончательно исчезнуть. Её едва видимый абрис пробивался сквозь облака тонкой окружностью высоко над горизонтом. На минуту она пропала, затем появилась снова, но ветер нагонял всё новые тучи, и, наконец, не выдержав неравной борьбы, луна исчезла окончательно. Хартманн ухмыльнулся и, встретившись с едва различимым взглядом командира, ткнул пальцем в небеса.

– Вас услыхали не только на судне, но и там. Придумать лучшие условия я не смог бы даже за деньги. Хотя ещё три часа назад сомневался.

Вдохнув полной грудью солёный воздух, он открыл люк, заглянул сверху в рубку, где уже собиралась группа Мацуды, и, хлопнув по спине Адэхи, деловито изрёк:

– Готовь шланги, герр инженер, – и полез вниз.

С закатанными рукавами и автоматом на шее Вайс выглядел, словно лихой пехотинец на броне танка из ещё совсем недавней кинохроники, показывающей победные марши Вермахта на Восточном фронте. Олаф осмотрел его со всех сторон и ехидно заметил:

– Хорош. Не хватает каски и бляхи на груди. А так, по роже и брюху, – вылитый полицейский вахмистр. Гонялся за мной один такой. Спутал с дезертиром и поднял на ноги весь участок. Знаешь, что орал мне тогда этот цепной пёс? «Солдаты могут умирать, а дезертиры обязаны это делать!» Когда, набегавшись, я ткнул ему в нос отпускной лист, он заявил, что на этот раз мне повезло, но в следующий он меня точно достанет! Это вместо того, чтобы извиниться. Вот скажи, Сигард, им там мозги специально травмируют? Может, электричеством?

– Нет, туда набирают уже с такими мозгами. По особому отбору.

Вайс заткнул за пояс ещё одну автоматную обойму, и подтянутое ремнём брюхо испортило весь образ полицейского. Олаф разочарованно вздохнул и отвернулся, найдя новую цель – Ломана.

– Электрик, ну вот ты точно знаешь, ответь, я же прав, что током из человека можно сделать, как любит говорить наш Вайс, идиота? Ну, вот взять, к примеру, тебя. Эй, камрады, минутку! Давайте все посмотрим на нашего Ломана, – Олаф призывно поманил поднятым автоматом. – Наверняка когда-то был неплохим парнем, но я помню, как пару раз его тряхнуло, когда он полез в щиты мокрыми руками. И вот вам налицо неопровержимый факт – мозги вытекли из ушей. Или, говоря словами Сигарда, перед нами – идиот.

Собравшаяся в центральном посту группа захвата на секунду замерла и разом обернулась в сторону электрика. Ничуть не смутившись, Ломан деловито натянул пилотку по самые уши, затем окатил Олафа подчёркнуто презрительным взглядом.

– Как раз это не факт. Иной раз удар током делает из человека гения. Факт, в который я точно верю, так это то, что когда одна немецкая свиноматка вылупила на свет тебя, то, увидев твою тупую рожу, вокруг хохотал весь свинарник. Вот это факт, с которым трудно поспорить, факт, как ты сказал – неопровержимый. Такому факту я верю.

Но Олаф на провокацию не поддался. Равнодушно пропустив мимо ушей откровенное оскорбление, он пустился в рассуждения.

– А если взглянуть с другой стороны, то фактам тоже верить нельзя, даже неопровержимым. Потому как неизвестно, что является фактом. К примеру, ещё мальчишкой я был на охоте со своим дядей. Мой дядя Шварц отличный охотник, и у меня на глазах застрелил оленя, попав ему точно в голову. Но вот что любопытно – пуля попала в голову, а вышла из ноги. И это, скажу я вам, – факт.

– Из ноги? – уставился на него Ломан.

– Да-да, из копыта. Тяжёлая свинцовая пуля.

– Трепло!

– Не поверил, но я же сказал, что это – факт. Когда пуля попала оленю в голову, он чесал за ухом копытом, – рассмеялся Олаф. – А вот когда в башку входит электрический разряд, он тоже выходит через ноги. Но перед этим успевает такого натворить с мозгами, что на выходе получается единственно возможный результат – наш Ломан!

Электрик насупился, оглянулся на ухмыляющиеся лица и, встретившись взглядом с улыбающимся Вайсом, обратился теперь к нему:

– Сигард, твоя обезьяна когда-нибудь заткнётся?

Вайс ответить не успел – спор прервал штурман.

– Заткнитесь оба! – выкрикнул Хартманн, грохнув кулаком по штурманскому столу. – Нашли время! – Затем, спрятав в кобуру длинноствольный морской «Парабеллум», ткнул пальцем поочерёдно сначала в Сигарда, потом в Олафа: – Только пристанем к борту, Вайс и Тапперт, ваши корма и машинное отделение! Майер с Ломаном, берёте на себя кубрик, Кранке и Ремус, вместе со мной в радиорубку, Бартольд и Дирк, будете при втором помощнике. Господин Мацуда, вы согласны с такой расстановкой?

– Да, конечно, унтер-офицер, всё верно. Вы лучше знаете своих людей, надеюсь, так мы справимся в кратчайшее время, – согласился японец. – От себя лишь добавлю: лишняя вещь – лишняя забота.

– Что он хотел этим сказать? – шепнул на ухо Сигарду Олаф.

– Да кто же поймёт этих японцев? Наверное, какое-то их изречение. Что-то вроде – не берите пленных, они вам даром не нужны.

– А… – наморщил лоб Олаф. – Ну, за этим дело не станет.

Оглядев ещё раз висевший на груди автомат, подсумок с единственным запасным магазином, нож на ремне в ножнах, фонарь, – он, довольный осмотром, полез по трапу в рубку. Снаружи для них уже подготовили надувную лодку, едва удерживаемую на волнах за концы четырьмя матросами. Поднявшиеся первыми Мацуда с Хартманном раскачивались внутри, вытаскивая из чехлов багор с набором сборных вёсел. Запрыгнув на упругое дно лодки, Олаф молча взял одно из них и занял свободное дальнее место. Всё как всегда. Десятки, сотни тренировок, и уже ни о чём не думаешь, потому что дальше за тебя решают рефлексы. Рядом на сиденье рухнул Вайс и толкнул Олафа в плечо:

– Чувствую, будет нам веселье.

В тот же миг ему под нос протянулся кулак штурмана. Излишняя предосторожность – до судна не меньше сотни метров, да и ветер в их сторону, но Вайс понимающе кивнул и замолчал. Ещё полминуты, и присмиревшая под тяжестью десятка человек переполненная лодка отвалила от борта. Олаф налёг на весло, всеми мыслями теперь находясь там, на английском судне. Нельзя сказать, что он боялся или так уж сильно волновался, но предательски дёргающаяся щека красноречиво выдавала: у родных сердцу дизелей куда спокойнее. Олаф был благодарен кромешной тьме за то, что этого никто не видит. Он вдруг поймал себя на мысли, что никогда не стрелял в человека из автомата. Так, чтобы в упор, глядя в глаза. Ходил на лодках едва ли не с начала войны, видел горящие торпедированные корабли, взрывы снарядов на чужой палубе, но вот так, чтобы лицом к лицу с врагом, ещё не приходилось. Сигарду проще: он говорил, что начинал службу в береговой обороне, и у них случались перестрелки с диверсионными группами англичан.

Олаф незаметно погладил мешавший грести ребристый ствол – ничего, пусть об этом волнуются там, на английском корыте, а он справится. В темноте неожиданно возник тёмный силуэт судна, и сердце невольно подпрыгнуло к горлу. Затем через борт полетели верёвки с крюками, и всё ушло на второй план. Перед глазами мелькнул чей-то ботинок, дно неустойчиво качнулось, затем грубо толкнули в зад, и Олаф догадался, что настал его черёд. Перебравшись через обвисшие троса лееров, он оглянулся по сторонам. Но и здесь уже всё решили за него. Сигард грубо схватил его за ремень автомата и потащил в корму.

– Нам туда, – зашипел он в ухо, и Олаф послушно засеменил следом.

Казалось, что Сигард уже здесь был, – он безошибочно нашёл вход в машинное отделение и, стараясь не скрипеть, медленно повернул рычаг, затем потянул стальной люк на себя.

– Пошёл, – указал он пальцем вниз.

И на этот раз Олаф повиновался, не раздумывая. Он спустился в помещение, резко пахнувшее соляркой. Её потёки, местами собравшиеся в лужи, здесь были повсюду. Промасленная ветошь, елозившие по палубе пустые канистры, открытый бочонок с солидолом, свет – тусклый плафон под низким потолком – всё здесь говорило о том, что они в машинном отделении, однако порядка здесь не было со времён создания судна. Спрыгнувший следом Сигард тихо присвистнул и покачал головой.

– Вонь хуже, чем у нас. Кэп за такое казнил бы тут же, у этой бочки. Я туда, ты сюда.

Вайс указал Олафу стволом на один из двух узких параллельных проходов, ведущих дальше в корму. Неожиданно раздалась приглушённая стальными переборками короткая автоматная очередь.

– Началось!

Сигард бросился вдоль тамбура, в полумраке перебирая рукой по трубопроводу вдоль стены. Пробежав с десяток шагов, он наткнулся на дверь. Одной рукой направив ствол на уровень груди, другой повернул ручку. Каюта оказалась пуста. Сигард потрогал ещё тёплый матрац без простыни и заглянул за штору. Крохотный иллюминатор был заперт, и в тесном пространстве витал спёртый воздух. Создавалось впечатление, что хозяин ещё пару минут назад был здесь. Выглянув в пустой тамбур, Сигард потянул ящик письменного стола. В ворохе ненужного хлама из ценного здесь оказался лишь портсигар. Молочно-белый металл казался серебром, и портсигар перекочевал в карман. Окинув взглядом пустые полки, Сигард разочарованно вышел из каюты. Поток прохладного воздуха в лицо подсказывал, что тёмный тамбур заканчивается открытым выходом на верхнюю палубу. Прислушавшись, Сигард замер. Позади, откуда он пришёл, послышались отчётливые шаги бегущих ног. И вдруг совсем рядом загрохотала очередь. Бросившись обратно, под свет единственного плафона, в клубах пороховых газов Сигард увидел Тапперта. Растерянный Олаф держал автомат на вытянутых руках, целясь Вайсу в грудь. Увидев напарника, он облегчённо выдохнул.

– Ты его видел?

– Кого?

– Он выскочил оттуда! – Олаф указал на узкую щель, образованную двумя железными шкафами. – Сбил меня с ног и убежал туда.

Теперь Олаф показывал в противоположную сторону, в темноту тесного тамбура.

– Почему ты его не убил?

– Но, Сигард… – смутился Олаф. – Всё произошло так внезапно. Я хотел. Ты же слышал, я стрелял.

Коридор заканчивался хлипкой переборкой с дверью, запертой изнутри. Вайс присмотрелся и удивлённо постучал по некрашеной поверхности согнутым пальцем. Переборка, как и дверь, оказались обычной фанерой. Он толкнул дверь ладонью, образовалась тёмная щель, и через мгновение дверь тут же упруго закрылась. Тогда Вайс отошёл на пару шагов и отвёл за себя Олафа.

– Отойди, он там, – шепнул он, приложив палец к губам и направив автомат на дверь. – Навалился спиной.

Отражённый от стен грохот больно ударил по ушам, вместе с пустыми гильзами в воздух взлетели щепки, и не успел оглушённый Олаф тряхнуть головой, как Вайс с размаху ударил дверь ногой. Та легко отлетела в сторону, открыв чёрный провал с тускло отражавшей свет глыбой в центре помещения. Заглянув внутрь, Олаф только сейчас вспомнил, что у него есть фонарь. Луч прорезал тьму, и блестящая глыба превратилась в опутанный топливными шлангами двигатель. Под монолитом его станины, извиваясь, корчился человек. Тельняшка на его спине окрасилась пятнами крови, из ещё дымящихся ран торчали осколки фанеры, а редкие всхлипывающие стоны отзывались в ранах алыми пузырями. Поморщившись, Олаф увёл луч вглубь машинного отсека. Больше здесь никого не было. Но распластавшееся у ног тело притягивало к себе как магнит. Он опять опустил фонарь и, как зачарованный, глядел на затухающие конвульсии.

– Идём, – позвал Сигард. – Он уже готов.

Олаф не сдвинулся с места. Он даже не обратил внимания, что в ответ на их стрельбу автоматные очереди теперь словно перекликались между собой, грохоча то над головой, то далеко в носу судна. Вайс внимательно слушал характерный шелест немецких МП-40 и довольно кивал – в ответ ни одного постороннего выстрела.

– Уходим, – повторил он, но Олаф будто не слышал.

Он во все глаза смотрел, как подрагивает неестественно вывернутая нога, пальцы рук сжимаются, разжимаются, и кажется, что еще немного – и их владелец поползёт.

– Ты оглох?! – выкрикнул Сигард, и тогда Олаф очнулся.

– Подожди.

Он склонился над телом, брезгливо подняв за рукав безвольно повисшую кисть. На безымянном пальце поблёскивал желтизной массивный выпуклый перстень.

– Золото!

И дабы Вайс не успел его опередить, Олаф схватил перстень и, подсвечивая фонарём, попытался, вращая, снять. Но тот словно врос в палец. Заметив, что Сигард внимательно наблюдает за его действиями, Олаф потянулся к ножу.

– Он мой!

Теперь ещё подрагивающее тело отчего-то его ничуть не смущало. Словно у ног лежало соломенное чучело. Оттянув палец, Олаф прижал руку к палубе, раздался хруст, и перстень уже был в его руках. Покрутив свою добычу из стороны в сторону и освободив её от ненужной обузы, он отбросил палец, а перстень обтёр об куртку.

– Дай посмотрю, – протянул руку Сигард.

– Ну уж нет! Знаю я тебя.

Ловким движением спрятав перстень в карман, Олаф почувствовал, как он оттянул брючину ощутимой массой.

– Где бы его взвесить?

– Дай, я тебе точно скажу. Давай, давай, никуда он не денется.

Олаф не поверил. Он торопливо вышел из машинного отсека и двинулся вдоль тамбура, весело отбросив ботинком оказавшуюся на пути пустую консервную банку. Вайс шёл позади и желчно сверлил ему взглядом спину.

– Я у тебя его в карты выиграю, – вдруг повеселев, заявил он, ткнув кулаком Тапперта в плечо.

– А тебе нечего поставить против такой ставки, – хохотнул Олаф. – Теперь ты против меня нищий. Ты бедняк, а я мюнхенский крез.

И вдруг его словно ударило током. Тапперт замер, затем медленно обернулся к Вайсу.

– Сигард, почему мне только сейчас это пришло в голову?

– Что?

– Скажи, сколько это ещё будет продолжаться?

– Идиот, о чём ты лепечешь?

– На этот раз идиот – ты! Сигард, ты можешь заглянуть вперёд дальше собственного носа? Я спрашиваю – сколько мы ещё протянем на нашей лодке? Ты же видишь, что кэп делает всё, чтобы нас утопили как можно быстрее. А я ещё пожить хочу.

– Кажется, я начинаю тебя понимать, – не сводя взгляд с выпуклого кармана, произнёс Вайс. – С золотишком вдруг пожить захотелось?

– Да, пожить, и не в вонючем отсеке, а с твёрдой землёй под ногами и бокалом дорогого вина в руках. А для этого нужно иметь побольше таких побрякушек, – Олаф демонстративно похлопал по брюкам. – Войне конец! Время героев кончилось! Бестолковых героев, задарма отдающих жизни за бросивший их Фатерлянд. А тот, кто был умный, давно набил на этой войне карманы и живёт припеваючи при любой власти. Когда у тебя есть в карманах, что предложить, то тебе будут рады даже у наших победителей. Жаль, что такая простая мысль пришла мне в голову так поздно. Но мы ещё можем успеть. Даже сейчас. Англичане хорошо платят своим морякам, раз те могут позволить себе такие перстни. Здесь делать нечего. Пошли по каютам, успеем ещё порыться в вещах. Может, найдём судовую кассу.

– Уже поздно, – покачал головой Вайс. – Стрельба стихла, наши уже всё закончили.

– Жаль. А с другой стороны… – не на шутку разволновался Олаф, – ну и что? Пусть в этот раз не успели, но отныне с этого момента всё меняется! Сигард, теперь мы не должны жить одним днём. Пусть другие так живут, а мы будем копить всё, что имеет ценность. Молчать и копить. А потом придёт час, когда мы сбежим с нашей лодки. Но не с пустыми руками. В Испанию, Португалию, да хоть в Африку! Меня устроит любой клочок суши, где за золото нас примут и простят немецкое прошлое.

– Я бы не прочь в Швецию, – с чувством произнёс Вайс. – В школе переписывался с одной шведкой. Красиво описывала.

– Прекрасный выбор! Они нейтралы, им не за что держать на нас зла.

Олаф неожиданно протянул руку:

– Договор! Сигард, с этой минуты мы связаны одной целью. Сделаем из моего ящика банк, и будем собирать всё ценное.

– Почему из твоего?

– У меня замок двойного действия, а теперь я ещё навесной прикручу. Надо повспоминать, у кого из наших есть чего интересного? У Мюллера я видел часы, кажется, золотые. Ему достались от его папочки-дипломата.

– Ты ещё вспомни, что у кока полный рот золотых зубов, – ухмыльнулся Вайс.

– Зубов? У Мартина? Ты это серьёзно? – задумчиво нахмурился Олаф. – Зубы в карты не выиграешь. А с другой стороны, кто его знает, как там в будущем сложится? Но нужно запомнить.

Он полез в карман и, вытащив перстень, поочерёдно попробовал надеть на каждый палец. Лучше всего он сел на средний левой руки. Олаф присмотрелся, поднеся руку к плафону.

– Здесь какая-то баба с растрёпанными патлами и надпись.

– Ты же хотел его спрятать? – спросил Вайс.

– Всё остальное прячем, а перстень будет нам напоминанием о договоре. Чтобы от блеска этой красотки аппетит разгорался.

Кто-то наверху выкрикнул их имена, Вайс прислушался и направился к выходу.

– Идём, собиратель зубных протезов.

– Эй! – выкрикнул вслед Олаф. – Так я не понял, ты со мной или нет? Сигард, я ведь не шучу! Так ты в деле, ты согласен?

– Согласен.

Однако Олафу показалось, что прозвучало это не слишком убедительно.

– Поклянись!

– Остынь. Ты, идиот, решил, что первым до этого додумался? Командуй лодкой Бауэр, мы бы давно уже только этим и занимались.

– Обер не прочь пограбить чужие корабли? – озадаченно остановился Олаф. – С чего ты взял?

– Потому что разбираюсь в людях. Ты, кстати, прячь от него свою красотку, а то у него от блеска золота тоже глаза разгораются.

Вайс исчез, поднявшись по трапу, и, немного подумав, Тапперт полез следом. Снаружи, на тёмной палубе, метельшили едва различимые силуэты. Здесь под завывание ветра уже вовсю кипела работа. Знакомый голос Адэхи бросал отрывистые команды, силуэты отзывались на них рывками, перебегая от одного борта к другому, выстраивались в цепочку, потом снова рассыпались. Неожиданно одна фигура замерла и подняла автомат.

– Кто это? Это вы, старшина Вайс?

– Это Тапперт, опусти ствол. Как у вас тут?

– Отлично! Они спали в кубрике, как насосавшиеся молока котята. Там мы их всех и положили. А у вас?

– В машинном был всего один – дежурный механик. Побегал, но мы его тоже успокоили.

Наконец Олаф узнал по голосу, что перед ним сигнальщик Бартольд, презираемый всеми Бартольд, и, не посчитав нужным дальше с ним разговаривать, пошёл в поисках трапа на лодку.

Постепенно привыкающим к темноте зрением Олаф разглядел у ног шланг, переступил его и заметил, что шланг пересекает разбросившее в стороны руки тело. Англичанин лежал лицом вверх, распахнув на груди морскую прорезиненную куртку. Олаф повертел головой, прикидывая – увидит ли кто-нибудь, если он пороется у него в карманах?

– Чего встал столбом?

Окрик за спиной прозвучал как выстрел. Олаф вздрогнул, узнав голос штурмана.

– Я… – промычал он растерянно.

– Тяни шланг!

Но Хартманну было не до Тапперта. Одной рукой он держал за воротник англичанина со связанными за спиной руками, в другой размахивал увесистым мешком.

– Займись делом, не путайся под ногами!

Олаф с досады пнул ботинком так и не обысканное тело и присоединился к остальным. Хартманн же помог пленнику перейти по трапу, переброшенному на пришвартованную к борту лодку, и, разглядев в рубке белую фуражку командира Зимона, поспешил упредить лишние вопросы:

– Герр командир, это капитан судна. Я решил, что он сможет лучше любых бумаг ответить на все ваши вопросы. Хотя бумаги я тоже прихватил, – штурман потряс мешком. – Это всё, что было в радиорубке и его каюте.

Наблюдавший за происходящим с каменной невозмутимостью Зимон снисходительно кивнул и, подумав, добавил:

– Хорошая работа, Рольф. Тащи его в центральный пост.

Посторонившись, он дал протолкнуть довольно упитанного англичанина в люк и, сложив ладони рупором, выкрикнул на судно:

– Адэхи, сколько тебе ещё нужно времени?

– Двадцать минут, герр командир. Насосы работают на полную мощность.

– Очень хорошо. Бауэр, проследи за работой, а я побеседую с нашим гостем. И найдите мне русского. Я его видел у люка на корме. Тадао, составь мне компанию, поглядим на их капитана.

Спустившись в центральный пост, Зимон вызвал радиста Мюллера.

– Ганс, я хочу, чтобы ты проверил Судака. Он будет переводчиком, а ты его послушай, не займётся ли самодеятельностью.

– Не доверяете русскому? – спросил Мацуда. – Зачем же тогда оставили на лодке?

– Я никому не доверяю, но это не значит, что я должен всех выбросить за борт. А если ты, Тадао, до сих пор доверчив, как институтка, то пора пересмотреть взгляды на жизнь. Увы, она учит жестоко. Я доверял Марте, но она сбежала к промышленнику-австрийцу, оставив мне прощальное письмо. Я доверял гросс-адмиралу Дёницу, но он предал меня, приказав сдаться. Радио передаёт, что наш фюрер вместо утреннего бекона предпочёл яд и тоже оказался предателем, бросив всех на произвол судьбы. Кто меня ещё не предавал? Я уже ничему не удивлюсь.

Уютно расположившись в кресле матроса-рулевого, Зимон внимательно осмотрел стоявшего перед ним англичанина. Капитан был средних лет, с обрюзгшим рыхлым лицом, и Зимон поймал себя на мысли, что чем-то он напоминает премьера Черчилля. Такое сходство сразу же вызвало к англичанину антипатию. Когда в центральный пост спустился Клим, командир уже был порядком на взводе.

– Когда я приказываю прибыть ко мне, ты должен прибежать со сбитыми о переборки коленями, – недовольно проворчал Зимон.

Глядя перед собой, русский молчал, и Зимон, недобро вздохнув, начал допрос:

– Скажи ему, пусть представится и назовёт судно.

– Деррик Рой. Грузовое судно «Гримсби», – перевёл Клим английского капитана, заметив, что отвечал тот довольно покладисто и даже с охотой.

– Порт приписки?

– Плимут.

– Груз?

А вот тут по лицу англичанина пробежала тень. И это не укрылось ни от Клима, ни от командира Зимона.

– Груз?! – повысил тот голос. – Ваше корыто черпало воду под его тяжестью! Что там было?

После этого капитан дрогнул.

– Металлолом, – ответил он, потупив взгляд.

– Металлолом? Что за металлолом? Откуда? Куда? Скажи ему, что если я и дальше буду вытягивать из него по слову щипцами, то наш разговор закончится, не начавшись. За Бауэром не станет пустить ему пулю в затылок.

После этих слов Клим едва успевал переводить. Оказалось, что судно перевозило из Плимута на металлургические заводы Глазго пущенные под нож немецкие подводные лодки и береговые катера. Истощённая войной промышленность Британии требовала металл, как пустыня воду. Англичане вывозили из Германии всё, что хотя бы издали напоминало железо.

– Лодки? – привстал Зимон. – На его борту наши резанные лодки?

– Ещё захваченные в Бельгии патрульные катера.

– К чёрту катера! Мне достаточно лодок!

Неожиданно Зимон успокоился и, пару раз задумчиво кивнув, обратился к Мацуде.

– Заметь, Тадао, какая ирония. Он вёз на переплавку наши уничтоженные подводные лодки и вдруг оказался на одной из них. Английские свиньи делают из наших лодок плуги и кастрюли, а в результате эта свинья плюёт мне в душу в моём же доме. И обрати внимание, что он это тоже понимает. Его затравленная физиономия – лучшее тому подтверждение. Русский, переведи, что ему очень не повезло.

Но английский капитан уже догадался о своей незавидной участи и без перевода.

– Господа, господа! – обратился он, коверкая вперемешку английские слова с немецкими. – Вы, кажется, не понимаете! Война окончена, любые боевые действия теперь расцениваются как преступление! Настало время мира.

– И этот туда же, – проворчал Зимон. – Скажи ему, что он ошибается. А если он ещё напомнит мне, что именно Германия проиграла эту войну, то я сам пущу ему пулю в лоб. Поинтересуйся, что известно о нашей лодке? Он что-нибудь слышал о нас?

– Перед выходом в море капитан получил предупреждение о пиратствующей немецкой подводной лодке, – перевёл Клим. – Но это касалось только кораблей, которые шли в Исландию и Америку. Флот Британии ищет лодку гораздо западней. Однако, когда капитан Деррик оказался у нас, то сразу догадался, с кем имеет дело.

– Пиратствующей… – улыбнулся Зимон. – Как интересно сказал. Значит, ищут.

Над головой грохнул металлом люк, и в центральный пост спустились Адэхи с командой механиков и Бауэр с бряцающей автоматами абордажной группой.

– Дело сделано, – доложил индеец, вытирая ветошью руки. – Мы высосали их, как паук муху.

– И? – взглянул ему в лицо Зимон.

– Баки под крышку. Я закачал даже в резервную цистерну.

– Прекрасно! – повеселев, Зимон встал и, откинув рукоятки перископа, припал к окуляру. – Прекрасно, прекрасно… инженер, всех по местам, отдадим должок этому плавучему кладбищу. А ты, русский, скажи нашему борову, что у меня всего четыре торпеды, но мне не жаль даже четырёх для его посудины, будь в том необходимость. Однако она пустит пузыри и от одной. Я дам ему посмотреть.

Как тонет его судно, капитан смотреть не захотел. Лодка медленно отошла от борта задним ходом, не спеша, словно наслаждаясь моментом, командир Зимон лениво отдавал команды на расчётный пост и также лениво скомандовал: «Пли!» Всё это время капитан Деррик отрешённо смотрел в пол, и только когда лодку тряхнуло близким взрывом, он очнулся.

– Это была большая ошибка. Теперь лагерь военнопленных не для вас. Вы будете осуждены как преступник.

– А с чего вы взяли, что я рвусь в лагерь военнопленных? – удивился Зимон, не забывая дать команду двигателям на полный ход и уводя лодку на максимальной скорости далеко в море. – Вы собрались меня учить, вы – капитан без корабля? Что же мешало такому умному капитану в штормовую погоду и экипаж держать по-штормовому? Разве смог бы я тогда взять вас голыми руками? Но вы предпочли спать, закрывшись в тёплой каюте, и смотреть сны о грудастой Мэри. Или кто там у вас? Деррик, вы меня банально проспали, а теперь взяли на себя роль оракула, предсказывая моё будущее? Я заметил, что с судна снято носовое орудие. Остался лишь лафет. Как же быстро к вам пришло расслабление! Не прошло и месяца с тех пор, когда от страха моряки флота её величества, стуча зубами, просиживали ночи на палубе в спасательных жилетах, боясь спуститься в трюм и каждую минуту ожидая в борт торпеду. Но правду говорят – один взгляд на миллионы пузырьков, мельтешащих в стакане, уже успокаивает. Вам было достаточно и того меньше. Может, попытаетесь предсказать теперь своё будущее?

– Я ваш пленник и не жду ничего хорошего, – капитан Деррик с достоинством склонил голову, выражая полную покорность и спокойствие. – Я ко всему готов.

– Пленник? – засмеялся Зимон. – Да зачем вы мне нужны?

– Простите? Я не пленник? Не могли бы вы объясниться, господин командир? Как вас понимать?

– А так и понимайте – проваливайте на все четыре стороны!

– Я свободен?

– Абсолютно. Вы свободнее любого из нас. Бауэр, покажите капитану выход и проводите на мостик.

Примерив на себя роль вышколенного дворецкого и догадавшись о затеянной игре, обер-лейтенант Бауэр учтиво склонился и широким жестом указал на трап.

– Будьте любезны, сэр, проследовать сюда. Я вам помогу. Ногу лучше ставить вот так, а рукой беритесь за поручни.

– Однако… – почувствовав подвох, заартачился капитан. – Мы же…

– Пусть это вас не беспокоит. Герр командир не любит повторять, пользуйтесь его добротой. Бартольд, окажи нашему английскому гостю гостеприимство и подтолкни его в зад, а то господин капитан начинает злоупотреблять нашим радушием.

Капитан Деррик всё понял. Он обречённо полез по трапу, тяжело перебирая ботинками и не с первого раза попадая на ступени. Климу бросилось в глаза, что ботинки у капитана блестели новизной. Наверняка впервые он надел их перед выходом в море. Ещё они были на босу ногу. Штурман Хартманн не оказался настолько любезен, чтобы позволить поискать носки. Поднимавшийся следом Бауэр дождался, когда англичанин выберется из рубки на мостик, с грохотом захлопнул люк, завинтил штурвал, и выкрикнул в центральный пост:

– Готово! Их сиятельство нас покинули! И как теперь я буду с этим жить?

Не оценив шутку первого помощника, Зимон недовольно скривился, но пресекать не стал.

– Глубина тридцать метров, – скомандовал он рулевым.

Бауэр внимательно прислушался к стукам и крикам извне, но звуки заглушили хрипы выдуваемого воздуха. Он разочарованно спустился в центральный пост и заглянул штурману в карту.

– Рольф, сколько сейчас до суши?

– Уже пять миль.

– Не доплывёт, – подчёркнуто участливо вздохнул Бауэр. – В такой-то собачий холод. Да и ветер от берега. Нет, не доплывёт.

– Все по местам, – подвёл черту Зимон. – Рольф, черти линию пути к Канарским островам. Пора просушить наши отсыревшие задницы.

Клим с трудом дождался, когда его отпустят, и с облегчением покинул центральный пост. Время его вахты закончилось, и, не доходя до машинного отделения, он рухнул на нижнюю койку в старшинском кубрике. Откинувшись на спинку, Клим закрыл глаза. «Что я здесь делаю?» Эта мысль жгла, как воткнутый в грудь раскалённый гвоздь. «Почему я ещё здесь? Почему я в этом участвую? Почему не открыл люк, не устроил пожар, почему ничего не сделал, чтобы уничтожить эту банку пауков, пустив её на дно? Я цепляюсь за жизнь и становлюсь таким же, как и они, преступником».

С трудом открыв глаза, Клим посмотрел на загородившие проход спины. В центре внимания вертелся Олаф. Хвастаясь, он по очереди совал каждому в лицо кулак и требовал оценить его перстень. Кажется, это уже был не первый круг, и от него начали отворачиваться. Встретившись взглядом с Климом, Олаф ринулся со своим трофеем к нему.

– Видал? Сигард говорит, что в нём не меньше тридцати грамм!

– «Эриния», – прочитал надпись Клим.

– Так написано?

– Древнегреческая богиня мести.

– Ух ты! – восхитился Олаф. – А я же говорил, что это не девочка из борделя.

– Эриния наказывает свои жертвы, ввергая в безумие.

– Слыхал, Сигард? Богиня! Образованный человек говорит. Врать не будет. Моя красотка благородных кровей. А что ты ещё о ней знаешь?

– Ничего, – отвернулся Клим.

Больше всего ему сейчас хотелось проснуться. Чтобы на него вылили ведро ледяной воды, он очнулся, а всё происходящее оказалось жутким кошмаром.

– Как ничего? – не унимался Олаф. – Ты уж давай, выкладывай. Я в неё влюбился с первого взгляда и теперь хочу знать о моей красавице всю подноготную. Я с ней был аккуратен. Палец хрясь, а на ней ни царапины. Эй, русский, я с тобой разговариваю!

– Пошёл вон! – вдруг взорвался Клим.

Ему катастрофически требовалось дать выход чувствам, и Тапперт оказался как нельзя кстати.

– Что?! – опешил Олаф.

Однако его растерянность длилась всего лишь мгновение. Не успел Клим встать, как ему в грудь врезался кулак. Рухнув на койку, он ответил удачным ударом ногой в живот. Охнув, Тапперт отлетел на противоположный ряд коек, завалив попутно не успевшего отскочить Майера. От восторга толпа взвыла. Предчувствуя стоящее зрелище, все расступились, прижимаясь к двери и переборкам. На этот раз Клим занял вертикальное положение первым. Стоило Олафу поднять голову, как она тут же откинулась назад, щёлкнув зубами после воткнувшегося в челюсть кулака. Но Олаф был закалённым уличным бойцом и так легко сдаваться не собирался. И даже несмотря на то, что за ударом левой последовал хук правой, он устоял на ногах. Тесный проход мешал Климу вложить в удар всю силу, зато Олаф хорошо знал, как недостаток простора превратить в преимущество. Подтянувшись рывком на поручнях верхних коек, словно на брусьях, он выбросил тело вперёд, целясь ногами сопернику в грудь. Увернуться Клим не успел, и теперь настал его черёд сметать всё на своём пути. Не желая упустить вдруг возникшее преимущество, Олаф бросился вдоль прохода, дабы не дать противнику встать. Он уже предвкушал, как вобьёт русского в пол. Под ликующий рёв толпы. Но что-то пошло не так. Из глаз вдруг брызнули искры, рот мгновенно наполнился кровью, и, ослеплённый, он замер, сжавшись, ожидая следующий добивающий удар. Однако ничего не происходило, и он осторожно открыл глаза. Толпа умолкла, русский тяжело поднимался, опираясь на чьи-то руки, а напротив стоял Адэхи, всё ещё держа у лица Олафа кулак с замысловато скрюченными пальцами.

– Какого чёрта?! Ты сломал мне нос!

– Клюв, – невозмутимо ответил Адэхи, разглядывая свою работу на залитом кровью лице. – Ты должен был сказать «клюв».

– Клюв?

– Удар орла ломает клюв. И к тому же ты забыл добавить «герр инженер».

– Но за что?! Русский первым начал!

– Сомневаюсь. Да и знать не хочу. Сейчас же пожмите друг другу руки, а если повторится, клянусь, я обоих воткну в торпедные аппараты и выплюну за борт. И это касается всех. Тапперт, руку!

Олаф послушно протянул окровавленную ладонь Климу.

– Русский, с ним лучше не спорить, – потупился он, стараясь не смотреть противнику в глаза.

– Твоя очередь!

Голос Адэхи зазвенел, как натянутый на наковальне металл, поэтому Клим и без Тапперта догадался, что время шуток прошло. Он невозмутимо пожал протянутую руку и молча сел на койку.

– Удивительное наблюдение: старость не так почётна, как смерть в бою, но все почему-то предпочитают именно её, – довольно кивнул Адэхи. – Я бы хотел проверить эту мудрость. Любого, кто помешает мне это сделать, я сочту своим врагом и живьём сдеру скальп. Если снова решите помериться силами, вспомните мои слова.

И прежде чем кто-нибудь успел издать хотя бы звук, Адэхи вышел. Тяжело дыша и размазывая по лицу всё ещё сочившуюся кровь, Олаф сел напротив Клима, взглянул искоса и вдруг улыбнулся.

– Но чёрт меня побери! Как он это сделал? Я же один на пятерых бросался, и не получал таких люлей. Он что, меня дулей вырубил?

– Нет, – не удержался от ответной улыбки Клим. – Вот этим.

Он протянул кулак с выпяченной вперёд костяшкой среднего пальца. Олаф повторил, разглядывая получившуюся фигуру.

– А я уж думал, что о драках знаю всё. Не пойму, и чего ты вдруг взъерепенился? Я же тебя только спросил о красотке на перстне.

– Древние греки описывали Эринию, как существо с собачьей мордой и налитыми кровью глазами, – произнёс Клим.

– Собачьей? – Олаф присмотрелся к изображению богини. – Нет, вроде баба. Слыхал? На Канарские острова идём.

– Да, – кивнул Клим.

– Я там был. Тепло, хорошо, песчаные пляжи. Там растут драконовые деревья.

– Я читал.

– А я видел.

Они ненадолго замолчали, каждый думая о своём. Вскоре Олаф неожиданно встрепенулся и, лукаво взглянув на Клима, спросил:

– У тебя нет ничего ценного? Может, кольцо спрятал или часы? Я бы с тобой договорился.

– Нет.

– Ну, нет так нет, – вздохнул Олаф.

И они снова замолчали, слушая, как через переборки гремят оба дизеля. С противоположной стороны доносились ругательства командира Зимона, устроившего разнос радисту. Его голос не смогли заглушить даже завывания двигателей.

Глава девятая

Огромное, безграничное пространство солёной воды. Застывшее, словно отполированная глыба льда. Не имеющее ни конца, ни края. И всё это называется – океан. Удивительно спокойный, ни единой морщинки, ни ряби. Уникальное, редкое зрелище. Но днём такая редкость – просто красота. А вот ночью… ночью безмятежный океан наполняется волшебством. Солнце скрывается за горизонтом, и в небо поднимается большая круглолицая бледная луна. С её появлением неподвижный воздух становится таинственным и загадочным. На тёмной глади образуется серебристая лунная дорожка. Кажется, что по ней можно идти до самого края света. Бесшумно и грациозно острый нос лодки режет дорожку под углом, оставляя за собой светящийся след из миллиарда пузырей и потревоженного планктона. Однако проходит минута, и свечение исчезает. Как по мановению руки волшебника. И пусть всезнающий грамотей скажет, что это всего лишь сияние одноклеточных динофлагеллятов, запускающих свою иллюминацию от движения в толще воды. Мол, электрический импульс, возникающий в результате механического стимула, открывает ионные каналы, работа которых и активирует светящийся фермент. К чёрту этого зануду-умника! Очарование ночного застывшего океана не вписать в формулы, не истолковать наукой, объяснение ему одно – колдовство. Клим стоит на палубе рядом с Вайсом и чувствует, что у старшины, как и у него, перехватило дыхание. Произнеси хотя бы звук, и это расценится как преступление. Но, кажется, Олаф об этом не слышал.

– Я такое видел на экваторе, – произносит он полушёпотом, не упустив случая напомнить о своём опыте бывалого моряка.

– Заткнись, – беззлобно обрывает Вайс, зачарованно глядя в небо.

– А давайте попросимся у кэпа спать на палубе. Если вытащить матрац и подушку, то можно любоваться всю ночь.

– Не даст, – качнул головой старшина, и было видно, что такая мысль посещала и его. – Если самолёт, то мы не успеем уйти под воду.

– Да, я понимаю, – соглашается Олаф. – Просто накатило.

– У нас в детдоме, – решается прервать молчание Клим, – Октябрина Захаровна любила читать вслух Жюля Верна. Он много писал о море. Я слушал и всегда представлял море разным. Чаще бурным, иногда спокойным. Но только не таким. Теперь я вижу, какими блёклыми были мои детские фантазии.

Неожиданно в корме раздаётся «бум-бум-бум», палуба под ногами начинает трястись мелкой дрожью, в лунное небо взлетает чёрное облако выхлопных газов, и моряки как по команде, в унисон, вздыхают тяжело и протяжно. Лодка запустила дизеля для зарядки аккумуляторов, и теперь их место было там, внизу, где обыденно до ломоты в зубах и далеко не до волшебства.

– Идёмте, – направился к рубке Вайс.

– Сигард, днём мы плывём под шноркелем, но всю ночь на поверхности. За всё время ни одной воздушной тревоги. От свежего воздуха у меня даже стали заживать фурункулы. Так почему бы ночь не проводить на палубе, а спускаться только на вахты? Откуда здесь возьмётся самолёт?

– Хартманн сказал, скоро Мадейра.

– Он так сказал? – недовольно переспросил Олаф.

Подняв глаза на мостик рубки, где вахта, во главе с первым помощником, тоже любовалась красотами океана, Тапперт пропустил вперёд Клима и лишь потом нехотя полез сам. Хотелось любой ценой заполучить хотя бы один лишний глоток воздуха. И вдруг по ушам мощно ударил сигнал ревуна.

– Тревога! – выкрикнул с мостика Бауэр и тут же скрылся в люке.

Клим уже научился слетать вниз на одних руках, лишь символически касаясь ногами трапа. Задержишь следующего за собой – и считай, что обеспечил себе час тренировок. Такое в лодке не прощается, потому что промедление стоит жизни. В центральном посту белое освещение уже сменилось на тускло-красное, и, рухнув на палубу, он в полумраке никого не смог рассмотреть, но прежде чем покинул отсек, успел услышать лишь единственное слово – «самолёт!»

– Самолёт, – произнёс Зимон, освободив локтями место у штурманского стола. – Где мы сейчас?

– Пятьдесят миль западней Мадейры, – ответил Хартманн.

– Чей он может быть?

– Я не видел никакого самолёта! – оправдываясь, выкрикнул Бауэр.

– Радиопереговоры услышал Мюллер, – отмахнулся Зимон. – Инженер, на перископную глубину.

Прильнув к окулярам и сделав с перископом круг, он осмотрел увеличенное оптикой небо, надеясь увидеть среди звёзд слабую точку летящего самолёта. Обычно его выдавали горячие вспышки пламени выхлопных газов двигателей. Не заметив ничего подозрительного, Зимон присел у люка, откуда была видна радиорубка.

– Ганс, есть что-нибудь ещё?

– Герр командир, то, что передают телеграфным ключом, закодировано, но переговоры между самолётами – в открытой сети. Их как минимум двое. Наводят друг друга на обнаруженную лодку.

Зимон вскочил и ещё раз развернулся с перископом, меняя углы оптической призмы. Однако лунное небо по-прежнему было пустынно, и ни одна звезда не меняла своего положения относительно других. Озадаченный Зимон удивлённо пожал плечами, уступив место Мацуде, – может, у него зрение острее? А затем радист его добил окончательно.

– Американские патрульные «Либерейторы», – произнёс он, закрыв глаза и весь обратившись в слух. – Передают, что преследуют подводную лодку. Один из них прошёл над ней, осветив прожектором.

– Прожектором? – спросил окончательно сбитый с толку Зимон. – Дьявол, что происходит?

– Прежде чем лодка успела погрузиться, экипаж опознал в ней немецкую подводную лодку седьмой серии. Так и сказали: «лодка бошей».

В центральном посту повисла гнетущая тишина. До всех постепенно начал доходить смысл происходящего, но никто не решался его озвучить.

– Если это не нас… – наконец отважился Бауэр. – То это значит…

– Что мы не одни, – закончил за него Зимон.

– Герр командир, – выкрикнул радист, – дают место лодки своему эсминцу!

Боясь ошибиться хотя бы в одной цифре, Мюллер вжал наушники в уши и строчил карандашом на подвернувшемся клочке бумаги.

– Вот, – протянул он координаты. – Сейчас пошёл повтор, но я уверен, что не ошибся.

Зимон бросился к карте, передав клочок Хартманну.

– Ну? – спросил он нетерпеливо.

Штурман прижал лист линейкой, сделал несколько шагов по карте циркулем, затем ткнул пальцем.

– Сто пятьдесят миль на юго-восток. Рядом с Канарскими островами.

– Ганс, что слышно ещё? – теперь Зимон метался между штурманским столом и люком.

– По очереди отбомбились в предполагаемое место погружения, но на запрос с эсминца поражение цели не подтверждают.

– Они её не достали! – обрадовался Зимон.

– С корабля передают, что лодка наверняка будет прорываться в испанские воды, – продолжал Мюллер. – И требуют от самолётов задержать её до подхода основных сил.

– Отличный ход! – кивнул, склонившись над картой, штурман. – Им осталось дойти всего чуть-чуть до острова Фуэртевентура. А это уже Испания!

– Верно, – согласился Зимон. – Я бы поступил так же. Конечно, янки способны нарушить чужое пространство, ссылаясь на особые обстоятельства, но, чтобы вести боевые действия? Это уже тянет на международный скандал. Им потребуется время на согласование по дипломатическим каналам, а большего и не нужно. Даже выигранный час всё решит. Согласен, Хартманн, – ход прекрасный. Тот, кто командует этой лодкой, – не дурак. Хотел бы я с ним встретиться.

– Герр командир! – обернулся, улыбнувшись, штурман. – Какие будут указания?

– А разве я не сказал? Полным ходом на Фуэртевентуру. Сдаётся мне, что наша борьба только начинается. Вдвоём мы уже сила, вдвоём мы уже стая!

Остров Фуэртевентура, название которого в переводе с испанского означало «крепкая удача», резко отличается от своих собратьев по Канарскому архипелагу. Вулканического происхождения, пустынный, где дождь – явление очень редкое, продуваемый всеми ветрами, с огромными засыпанными песком и галькой пустошами. Даже вдали от побережья на нём полностью отсутствует растительность, а на берегу создается впечатление, что приплыл в Сахару. А чтобы не было сомнения в его самобытности, в отличие от остальных островов, где на гербе обязательно присутствовала пальма, на гербе Фуэртевентуры красовался кактус. Всё это Зимон почерпнул из лоции, с удивлением заметив, что, не в пример другим заселённым рыбаками островам, этот довольно малолюден. Да и при близком изучении побережья в перископ он не заметил ни одного строения или дома. Хотя лоция и утверждала, что на севере острова есть несколько небольших портовых посёлков, но пока что в это верилось с трудом. Единственное, чего Зимон не знал, да и не мог знать, – на юге острова всю войну существовала немецкая военная база. Замаскированная под небольшую виллу, прозванную местными по имени владельца, немца, «Каса Винтер», и невероятным образом прилепившуюся на склоне холма на пустынном труднодоступном пляже. Фундамент под домом был сплошь изрыт тоннелями и труднодоступными шурфами. Ещё в тысяча девятьсот тридцать девятом году этот клочок суши выкупил коммерсант средней руки из Мюнхена Густав Винтер, по образованию инженер, да к тому же филантроп, всеми силами желающий отгородиться от внешнего мира. Что ж, каждый имеет право на уединение, если это позволяют деньги. В узком окружении пришедшего к власти Франко догадывались о двойной роли виллы, но никому не могло даже в голову прийти поинтересоваться её истинным назначением. Истерзанная гражданской бойней Испания не могла открыто вступить во Вторую мировую войну. Франко всеми силами старался сохранить внешний нейтралитет, но за помощь в приходе к власти был обязан возвращать долги Италии и Германии, и делал это как мог. Потому вопрос любого любопытного испанца о том, что на его земле делают немцы, стоил бы тому свободы. Даже в последние дни войны из виллы «Каса Винтер» в Германию летели сводки погоды, информация о появлявшихся в поле зрения судах противника, анализ перехваченных в эфире сообщений, а на случай тайного захода в порт повреждённого немецкого корабля в подземных складах хранились ящики с запчастями. Иногда здесь появлялись тайные агенты, где их снабжали документами и по нейтральным каналам забрасывали дальше в тыл противника. Всего этого Зимон не знал и потому вёл лодку вдоль побережья скорее по наитию, предполагая, как сам бы поступил, скрываясь от погони, а при необходимости – в поисках лежбища, чтобы зализать раны. На карте северная часть острова была покрыта сетью дорог и квадратами населённых пунктов, а вот южная – лишь линиями рельефа и скалистыми бухтами. Он был бы искренне изумлён, если бы узнал, что точно из таких же соображений выбирал место неизвестный ему инженер Густав Винтер. Ограждённые каменными утёсами узкие безлюдные заливы, отпугивающее корабли сильное подводное течение, норовившее вынести зазевавшихся на камни, коварные песчаные отмели – всё это делало побережье проклятьем для проходивших мимо кораблей. Зимон ничуть не удивился, что за несколько часов плавания не встретил ни один из них. Он даже рискнул периодически всплывать, чтобы Хартманн мог точно определять по солнцу место. В одно из таких всплытий и был обнаружен тонкий столб поднимавшегося в небо дыма. Пять человек на мостике долго смотрели в бинокли в том направлении, соревнуясь, у кого острее зрение. Оказалось, у Бауэра. Первый помощник неожиданно уверенно заявил:

– Гражданское судно. Тоннаж тысяч на пять.

Зимон подозрительно покосился в его сторону и, протерев рукавом окуляры, снова припал к биноклю. Сам он пока лишь видел тёмную жирную точку.

«Бауэр тычет пальцем в небо и строит догадки, – пришёл к выводу Зимон, – по округлым формам судна, потому что военным кораблям больше свойственны резкие углы. Но под определённым углом легко ошибиться».

– Приближается, – доложил первый помощник.

С этим Зимон был согласен. Судно постепенно росло в размерах, понемногу обретая всё новые детали.

– Средний танкер, идёт вдоль острова, – продолжал докладывать Бауэр.

– С чего ты взял? – не выдержал на этот раз Зимон. – Наверняка обычный сухогруз, из тех, что чаще всего и встречаются.

– Хотите поспорить?

– Поспорить?

– Почему бы нет? – первый помощник улыбался во весь рот, глядя командиру поверх головы. – На вашу фуражку.

– Что? – Зимону показалось, что он ослышался. – Обер-лейтенант, ты дерьма наелся? Фуражку? Бесхребетный червяк, ты захотел мою фуражку?!

– Это была шутка, – побледнев, спохватился Бауэр. – Герр командир, всего лишь неудачная шутка. Прошу меня простить.

– Ты решил, что готов напялить на свой безмозглый кочан белую командирскую фуражку? Ты уже возомнил себя командиром? – потемнев лицом, Зимон сверлил помощника испепеляющим взглядом. – Да я тебя сгною на цепи в гальюне!

– Герр командир, нас слышат вахтенные, – теперь лицо Бауэра претерпело цветовые метаморфозы и залилось пунцовой краской. – Прошу вас, придите в себя, я всего лишь предложил, шутя, поспорить на вашу фуражку, а не на должность.

К удивлению первого помощника, Зимон неожиданно успокоился. Взглянув на видневшееся уже и без бинокля судно, он процедил сквозь зубы:

– Всем вниз, погружение.

Вопреки здравой логике, корабль не шёл в обход опасного побережья, а нацелился прямиком на гребень скалистого хребта, закрывавшего вход в небольшую бухту. Зимон медленно вёл лодку ему наперерез, разглядывая в перископ единственную дымившую трубу.

«Бауэр прав, – подумал он, – тысяч пять, не больше, но в остальном…»

Окончательно убедившись в своей правоте, он отстранился от окуляров.

– Где этот знаток кораблей?! – ухмыляясь, произнёс он громко на весь центральный пост, хотя и так видел, что первый помощник стоит у него за спиной. – Взгляните, Бауэр, и доложите всем нам, что за судно вы наблюдаете на горизонте?

Первый помощник послушно посмотрел в перископ и отступил на шаг.

– Так что там? Я не слышу?

– Герр командир, грузопассажирский корабль под испанским флагом, – подчёркнуто официально доложил Бауэр, сделав упор на испанском происхождении судна.

Но его уловка не достигла цели. Зимон пропустил её мимо ушей.

– То есть вы наблюдали сухогруз?

– Верно, герр командир, испанский.

– А на что вы хотели поспорить? Какова была ваша ставка?

– Повторяю, это была неудачная шутка.

– Шутка? И почему же неудачная? Я по достоинству оценил ваш юмор. В следующий раз, когда решите так шутить, то поставьте на кон кувалду, возьмёте её у механиков. Я повешу её на твою цыплячью шею, засранец, и отправлю в заплыв вокруг лодки.

– Герр командир, прошу не оскорблять меня при подчинённых! – нервно отреагировал Бауэр, с зазвеневшей в голосе обидой.

– Да будет вам, – снисходительно улыбнулся Зимон. – Субординация – это не про вас. Ваша вахта ещё не окончена, так что займите пост вахтенного офицера и не стройте из себя оскорблённую фрау. Каждые десять минут я жду доклад обо всех манёврах судна, пока оно не исчезнет из поля зрения, и не забывайте о бортовом журнале. Пропустим испанца, потом продолжим искать нашу лодку.

Промурлыкав под нос незатейливую песенку, довольный Зимон покинул центральный пост – этот бой он выиграл вчистую. Рухнув на диван в своей каюте, он подмигнул расположившемуся напротив Мацуде.

– Не хотите провести психологический анализ на тему – кто из нас ненавидит другого сильнее? Я или Бауэр? Тадао, а как тебе его спич по поводу фуражки?

– Возможно, действительно была неудачная шутка.

– Неужели ты не видишь, что Бауэр прокололся? Может, и пошутил, но не заметил, как пролил ведро с дерьмом, которое прятал глубоко внутри своей поганой утробы. Надо же – он уже возомнил себя командиром! Хотя для меня это не новость, и я всегда знал, что первый помощник мечтает вцепиться в мою глотку. Скоро наше противостояние ни для кого не будет секретом, и хуже всего, что это разлагает экипаж. К Бауэру я ещё вернусь, а сейчас меня больше волнует неизвестная лодка. Если не удастся её найти, то я огорчусь куда сильнее, чем из-за первого помощника. Дух перехватывает от мысли, что у нас есть соратники, и кто-то ещё поступил так же, как мы.

– Может, попытаетесь вызвать лодку на связь?

– И выдать их и себя? Нет, будем искать, что называется, наощупь. Здесь где-то они, здесь. После того как им сели на голову, самое умное решение – отсидеться. И эта часть острова подходит как нельзя лучше. Прекрасная сегодня погода! – неожиданно заявил Зимон.

Мацуда кивнул в знак того, что хорошо понимает настроение командира. Никакой Бауэр не сможет испортить настроение, навеянное мыслью, что где-то рядом находятся их собратья по оружию. Но Бауэр не заставляет себя долго ждать. Согнувшись, он спускается из люка, выпрямляется и, глядя поверх голов, докладывает, словно говорящий манекен:

– Герр командир, разрешите доложить: испанское судно входит в бухту. В данный момент продолжать наблюдение ещё возможно, но скоро такая возможность исчезнет.

– В бухту? – удивлённо поднял глаза Зимон. – Какую бухту?

– Не могу знать.

– Странно…

На этом берегу нет ни одного порта или гавани. Зимон был уверен, что испанец идёт вдоль побережья на север, направляясь туда, где такие порты есть. Командир вернулся в центральный пост, припал к перископу, долго наблюдал за двигавшимся вдоль скал судном, до тех пор, пока оно не пропало за каменным утёсом, потом ещё раз озадаченно повторил:

– Странно.

– Возможно, – попытался объяснить Хартманн, – что гавань всё-таки есть, но она не нанесена в нашей лоции. Иногда так бывает – если гавань незначительная или заброшенная, то наши картографы могли её пропустить.

– Какое нам дело до испанца? – подал голос Бауэр. – Мы ведь, кажется, ищем немецкую лодку?

– Не люблю загадок, – отозвался Зимон. – Малый ход. Заглянем в это бутылочное горло, потом продолжим поиск лодки.

Узкий вход в бухту сливается с пёстрым серпантином гранитных скал. Солнце поднимается выше, и берег вспыхивает алыми красками, теряя чёткую грань между сушей и морем. Даже белые крылья пролетающих перед перископом чаек становятся красными. Скалы медленно движутся в сторону, словно не лодка, а они плывут вдоль горизонта. Вскоре в глубине бухты показывается чёрная корма испанского судна. Теперь за его форштевнем нет буруна: судно стало на якорь. Зимон переводит взгляд на берег, но там нет ни пристаней, ни портовых зданий, – одна лишь унылая пустошь, со всех сторон замкнутая в каменном мешке. На палубе судна неожиданно оживает стрела крана, и Зимон снова переводит взгляд на испанца. Что-то в судне изменилось, но что – не даёт понять сверкающая солнцем тихая гладь бухты. Яркие блики не позволяют рассмотреть детали. Зимон щурится, напрягает зрение, и вдруг ощущает, что на мгновение его дыхание судорожно останавливается – из-за нависающего над водой корпуса выглядывает пришвартованная к судну серая корма подводной лодки. Всего лишь чуть-чуть, но этого хватит с лихвой, чтобы сердце взволнованно подпрыгнуло к горлу. Он вжимается лицом в тубус, однако ошибки быть не может! На корме появляются матросы и, задрав головы, машут свесившимся через борт морякам на судне. Зимон готов был поклясться, что рассмотрел на одном из стоявших внизу матросов чёрную пилотку Кригсмарине.

– Мы их нашли! – гулко выдохнув и обведя задумчивым взглядом центральный пост, объявил Зимон.

Затем снова припал к перископу. Никто не решался на уточнение. Хартманн переглянулся с боцманом, но Рикен лишь растерянно пожал плечами. Мацуда уже открыл было рот, но Зимон заговорил снова:

– Инженер, мы можем не ползти, как дохлые тюлени? Увеличить ход – я хочу заглянуть за другой борт!

– За перископом появится бурун, – осторожно напомнил Бауэр.

Не удостоив его ответом, Зимон во все глаза смотрел, как меняется ракурс судна, постепенно открывая невидимый борт. Теперь показалась палуба лодки с разгуливающим экипажем, затем стволы зенитного орудия и, наконец, рубка целиком. Этого уже было вполне достаточно. Сейчас Зимон ни на йоту не сомневался, что перед ним точно такая же, как и его, «семёрка». Он молча отошёл, предоставив возможность и остальным посмотреть в перископ.

– Это наши, – недолго разглядывая, подтвердил Хартманн.

– Чтоб я сдох! – согласился боцман.

Штурман выждал, когда очередь пошла по второму кругу, посмотрел ещё раз, затем задал вполне резонный вопрос:

– Что теперь делать?

– Ждать, – ответил Зимон.

– Вас смущает испанец?

– И он тоже. Дождёмся, когда наши останутся одни.

– А если лодка уйдёт вместе с судном?

– Не думаю. Зачем идти рядом с тем, кто привлечёт к себе внимание и может выдать? Понятно, что испанец оказывает лодке помощь, но нельзя же доверяться на все сто процентов. Терпение, и всё узнаем.

Легко сказать – ждать! Время тянется, словно его и нет вовсе. Стрелки часов подозрительно неподвижны, и возникает соблазн проверить завод часов. Каюта Зимона расположена сразу же за средней группой балластных цистерн. Койка за коричневой шторой, несколько шкафчиков на стене и очень маленький письменный стол в углу. Вот, пожалуй, и всё. Да… ещё портрет гросс-адмирала Дёница. И, конечно же, злополучные часы! Стрелки которых сводят с ума своей медлительностью. Зимон следит за ними почти с ненавистью. У каюты нет двери как таковой, и он видит обе стороны коридора, по которому осторожно крадутся матросы, решив, что командир наконец уснул. Но Зимон лишь делал вид. Каюта сообщается с центральным постом водонепроницаемым люком, который почему-то сейчас закрыт. Не выдержав пытку временем, Зимон срывается с места и, распахнув люк, злобно рычит:

– Я же сказал – не закрывать! Хартманн, есть новости?

– Всё по-прежнему, герр командир, – отзывается заступивший на вахту штурман. – Испанец закончил погрузку, но не уходит. У вас будут новые указания?

– Ждать!

Зимон откинулся на подушку и закрыл глаза. «Нетерпение – признак молодости», пришло на ум известное выражение. В свои двадцать девять Зимон давно уже не считал себя юнцом. Война ведёт особое летоисчисление, и двадцатипятилетний, рано поседевший сломленный старик уже давно перестал быть какой-то диковинкой, но он сейчас волновался, как перед первым свиданием. Кто-то ещё, как и он, решился на такой же безрассудный шаг, объявив войну всему миру! И этот кто-то совсем рядом. Нужно лишь дождаться, когда исчезнет судно, и встретиться. А может, они уже знакомы? «Вряд ли, – улыбнулся собственным мыслям Зимон. – За всю войну Германия успела построить тысячу подводных лодок. Больше восьмисот приняли участие в боевых действиях. Через некоторые лодки прошло по несколько командиров. Шанс на то, что они могут быть знакомы, слишком мал». Зимон снова взглянул на часы и, о чудо, не поверил собственным глазам! Стрелки показывали поздний вечер. Значит, он всё-таки уснул? Недоверчиво покосившись на дремавшего на противоположном диване Адэхи, Зимон осторожно заглянул в центральный пост. Штурмана уже сменил Мацуда и, увидев командира, приветливо кивнул.

– Хильмар-сан, я как раз хотел вас будить. Испанцы поднимают якорь.

Сомнений нет – судно собирается уходить. Дым из трубы теперь валит негнущимся чёрным столбом. Поверхность моря сменилась с бутылочного цвета на по-вечернему тёмно-синее. Набежавшие облака заслоняют клонящееся к горизонту солнце, и их тени ползут по воде чернильными пятнами. На судне зажгли ходовые огни, затем оно медленно двинулось на выход из бухты, постепенно набирая ход и вытягивая из-под кормы длинный пенящийся хвост. К чёрту судно! Всё внимание Зимона теперь приковано к лодке. Что делает её экипаж? Но там пока что никаких изменений. На мостике с биноклями вахта, на палубе пара матросов возятся с грузовыми люками. Темнеет очень быстро. Быстрее, чем испанец успевает скрыться из глаз. И уже с трудом скрывая натянутые, как струны, нервы, Зимон смотрит то ему вслед, то снова на лодку. В закрытой с трёх сторон бухте стемнело быстро. Но кажется, что на лодке усилилась активность. На палубе теперь мелькали с десяток тёмных фигурок матросов. Зимон вертел окуляры, стараясь рассмотреть, чем они заняты. Так и есть – кнехты с намотанными леерами опускают, кранцы убирают в пустоты под решетчатый настил – лодка готовится к выходу в море!

– Всплываем! – щёлкнув рукоятками, потянул вниз перископ Зимон. – Сигнальщика на мостик!

День потух, словно выключили свет, – щелчок, и кромешная тьма. Если ещё недавно Зимон в окуляры видел скалы, обрамляющие вход в бухту, то когда всплыли, не смог рассмотреть нос собственной лодки.

– Тропики, – объяснил штурман. – Не сумерки – одно название.

– Всем быть готовыми к срочному погружению, – прежде чем дать сигнальщику команду включить прожектор-семафор, Зимон ещё раз взвесил все «за» и «против» и, наконец, решился. – Передавай: «U-396 вызывает на связь неизвестную лодку. Прошу обозначить государственную принадлежность и сообщить ваши действия».

Сигнальщик послушно отсемафорил вспышками света, и когда вновь стало темно, все уставились в сторону острова. Слишком долгая тревожная пауза, в ответ ни единого проблеска. Тогда, не выдержав, Зимон нервно ударил кулаком по ограждению.

– Повтори ещё раз!

– Ничего удивительного, что молчат, – спокойно заметил Мацуда. – Представляю, какой у них сейчас переполох.

Прожектор ослепил глаза, а когда они вновь привыкли к темноте, Хартманн вскрикнул, указав на далёкий огонёк.

– Отвечают!

– «Здесь U-977! – начали читать вслух сразу несколько глоток. – Приветствуем братьев по крови. Приглашаем отважного командира на борт».

– Довольно пафосно, – хмыкнул японец. – Странно даже для немцев.

– Да, подозрительно.

– И почему рядом с ними были испанцы?

– А вот в этом как раз ничего подозрительного нет.

– Что прикажете делать? – спросил штурман.

– U-977? – задумался Зимон. И вдруг выкрикнул: – Так это же Шеффер!

– Вы его знаете? – удивился Мацуда.

– Конечно! Учились вместе в Мюрвике. Удивительно, но Шеффер получил свою рыбку в марте, когда все уже думали, что он так и закончит первым помощником. А ведь он из нас был самым смышлёным. Да, бывает, что не везёт, и это как раз про Гейнца Шеффера.

– Вы уверены, что это не ловушка? – охладил его пыл японец.

– Раньше мы бы обменялись цифровым паролем, но сейчас придётся рассчитывать на экспромт. Передай! – хлопнул по плечу сигнальщика Зимон. – «Гейнц, это Хильмар Зимон. Дружище, напомни, как звали нашего Локи.

– Локи? – переспросил Мацуда.

– Вот именно – Локи из учебного центра в Мюрвике. Если это Шеффер, то он не может его не помнить. Наш преподаватель на минно-торпедном курсе. Колоритный бульдог с причёской римского легионера. Такого запомнишь на всю жизнь. Кровь пил из нас вёдрами, но и в ответ много дал. Слабость имел одну – был помешан на скандинавской мифологии. Мы его потому и прозвали – Локи. Бог, в котором не поймёшь, чего больше: хорошего или плохого.

– Отвечают! – прервал сигнальщик. – «Капитан первого ранга Вильгельм Мейендорф!»

– Всё верно, – улыбнулся Зимон. – Готовьте шлюпку.

В темноте он осмотрел себя со всех сторон, и вдруг огорошил находящихся на мостике неожиданным вопросом:

– Господа, как я выгляжу?

Японец со штурманом переглянулись.

– Простите?

– Свитер, пожалуй, сменю, а то уже лоснится от грязи.

Рубка U-977 мягко выплыла из темноты чёрной квадратной глыбой. На лодке включили тусклый сигнальный огонь, и боцман направлял нос спасательной шлюпки строго на него. С палубы бросили концы, резина заскрипела по борту, и Зимон протянул руку пытавшемуся помочь матросу. Он вгляделся в едва различимые силуэты, но не разглядел ни одной офицерской фуражки.

– Где командир? – спросил он тихо. – Почему не встречает?

– Господин капитан-лейтенант, герр командир ожидает вас в центральном посту.

«Довольно странно, – подумал Зимон. По неписаному закону командиры встречаются у трапа. Но матросы, безусловно, немцы, и хотя бы это уже вселяет надежду, что на лодке нет ловушки». Он оглянулся на боцмана.

– Рикен, ожидайте здесь и будьте внимательны.

– Есть, герр командир, – шепнул боцман, исподволь перетянув автомат со спины на живот. – Удачи вам.

В сопровождении двух матросов Зимон прошёл вдоль палубы, обратив внимание, что с лодки снято орудие. В конце войны ничего удивительного в этом уже не было – редко кому предоставлялась возможность стрелять по противнику из пушки, а сопротивление на подводном ходу она добавляла существенное. Воевали исключительно торпедами, из подводного положения, да и чаще с максимальной дистанции. Но показалось странным, что от орудия осталась станина. Снять её возможно только на верфи, в то время как разобрать пушку несложно и в море. И всё выглядело так, как будто орудие сняли совсем недавно. Возможно, даже с помощью крана на испанском судне.

– Напрасно, – указал кивком на станину Зимон, ни к кому не обращаясь, но искоса взглянув на сопровождавшего матроса. – Иной раз от зажигательного снаряда эффекта куда больше чем от торпеды.

Ему никто не ответил, и даже показалось, что матросы отстали, увеличивая расстояние и не давая возможности задавать новые вопросы. Словно им строго-настрого приказали молчать. В душе шевельнулся червячок тревоги. Зимон взглянул в сторону невидимой шлюпки и скрепя сердце полез по трапу внутрь лодки. Отлегло у него, когда, гулко спрыгнув на палубу, первым он увидел Шеффера. Гейнц стоял манекеном и безучастно взирал на Зимона, будто они простились всего минуту назад. И лишь когда Зимон протянул ему руку, он натянуто улыбнулся.

– Хильмар, как же я рад нашей встрече!

– Я тоже, – обнял его Зимон, заметив, что радости на лице Гейнца не больше, чем в Африке снега.

Затем Зимон обратил внимание, что в центральном посту они не одни, и сразу догадался о причине скованности давнего друга. И дело не в вахте, к ней привыкаешь как к мебели, – из сумрака за ними наблюдал человек в расшитой золотом чёрной адмиральской фуражке. Заметив, что его обнаружили, он вышел под свет плафона.

– Капитан-лейтенант Зимон, мне есть необходимость представляться?

Безусловно, Зимон узнал, кто перед ним, и невольно опустил левую руку вдоль шва, а правую вскинул к фуражке.

– Никак нет, господин генерал-адмирал!

– Вот и хорошо. Сейчас не до лишних формальностей. Командиры, подойдите к карте.

Потрясённый Зимон смотрел на адмиральский затылок и не верил собственным глазам. Над штурманским столом склонился, ожидая его внимания, сам Ганс Георг фон Фридебург. После папы Дёница в Кригсмарине подводник номер два. Вслед за тем, как Карл Дёниц занял пост главнокомандующего ВМС, Фридебург был назначен командующим адмиралом подводного флота. Личность, пользующаяся безусловным доверием как гросс-адмирала Дёница, так и, как поговаривали, самого фюрера. Единственное, что смущало…

– Капитан-лейтенант, что вы глядите на меня, как на привидение? – очень точно охарактеризовал состояние Зимона адмирал.

– Простите, не могу поверить собственным глазам. По радио передавали, что вы покончили с собой.

– Застрелился? – поднял голову Фридебург. – Вы видите меня в луже крови с простреленной головой?

– Нет.

– Тогда почему поверили радио? Вы смелый моряк, капитан-лейтенант. Не сложили, как все, оружие, не сдались в плен, не подняли перед противником руки. Теперь, позвольте, я вас спрошу – почему?

– Мой экипаж принял решение, что плен – это не про нас.

– Очень похвально. Так я и думал. Поверьте, мой друг, у Германии всё ещё впереди! Грядут снова наши победы! И такие как вы – отчаянные, смелые сыны отечества ещё скажут своё слово во имя нашей любимой Родины. Враг считает, что поставил нас на колени. Но пока есть такие как мы, он ошибается.

«Так вот откуда этот пафос, – подумал Зимон. – Братья по крови, отважные моряки». Адмирал будто читал одну из передовиц доктора Гёббельса.

– Обер-лейтенант Шеффер характеризовал вас как отважного подводника, и я вижу, что он не соврал. Да-да, именно так я и спросил Шеффера: что вы о нём думаете? Он ответил: «Зимон с острым умом, сильным рукопожатием и с пронзительными голубыми глазами». Очень точно. Но ещё я вижу перед собой смелого командира, не сломленного и с воинственным блеском в глазах. Наверняка вы до сих пор верны нашему девизу подводников – «Иди и топи!» То, что в этот тяжёлый час мы встретили именно вас, – не иначе как провидение свыше!

А вот это уже скорее похоже на одно из выступлений Гитлера. В последнее время фюреру чаще приходилось уповать на провидение, чем на сводки с фронтов.

– Капитан-лейтенант! – голос адмирала зазвенел, и Зимон стряхнул накатившее наваждение. – Вот здесь враг! – Фридебург ткнул пальцем в карту. – Сводный отряд американцев и англичан. И мы дадим им бой! Вы подойдёте к ним с запада, мы с юга. Командование нашей стаей я беру на себя. Перед рассветом ударим одновременно и докажем, что у волков ещё остались зубы. Время удара назначаю на шесть ноль-ноль! Обязательно запишите координаты ордера, и будем готовиться к бою. Зимон, вы имеете рыцарский крест?

– Нет, господин адмирал.

– После операции я его вам обещаю.

– Поверьте, я воюю не за награды.

– Хотите сказать, что не страдаете шейной чесоткой? Что ж, похвально. Жаль, что мы не встречались раньше. А теперь вам пора. Передайте своему экипажу моё восхищение, и да поможет нам бог! И примите от нас в подарок бочку атлантической сельди. Это поднимет вашим матросам настроение и боевой дух. Больше я вас не задерживаю.

– Господин адмирал, – неожиданно подал голос до сих пор молчавший Шеффер. – Вы позволите нам с Хильмаром перекинуться по-дружески парой слов? У нас за плечами много прожитого, хотелось бы вспомнить общих знакомых, прошлые дни.

– Нет, господа. Не время. Офицерское товарищество – это хорошо. Но долг превыше всего.

– Непременно, господин адмирал! Это же нам повторял капитан первого ранга Мейендорф, о котором недавно вспомнил мой друг. Его любимым персонажем из всех известных викингов был король Викар.

– Обер-лейтенант, сейчас не до скандинавских сказок. Даю вам пять минут на уточнение деталей операции и пять секунд на рукопожатие. Не задерживайте капитан-лейтенанта. Его ждут на лодке.

– Именно это я и хочу сделать, господин адмирал.

Шеффер решительно двинулся к штурманскому столу и, потянув Зимона за рукав, склонился над картой.

– Хильмар, известно, что возглавляет ордер авианосец «Фьюриес» в сопровождении крейсера, шести эсминцев и кораблей снабжения. Главной целью я бы, конечно, выбрал авианосец. Его самолёты для нас – основная опасность. Именно они засекли нас и вцепились в хвост.

Слушавший за спиной Шеффера адмирал одобрительно кивнул.

– В то же время следует учесть, что сильное подводное течение с юга на север затруднит выход в атаку с прямых углов.

Зимон глядел на карту Канарских островов, но видел, что Шеффер пытается завладеть его вниманием и всем своим видом указывает совершенно в другую сторону. Вроде бы и ткнул пальцем в предполагаемое место ордера, но тут же убрал руку и скосил глаза на противоположный угол стола. Зимон уже обратил внимание на лежавший там свёрнутый рулон из нескольких листов карт. Листы были новые, ещё не затёртые елозившим по ним рукавами штурманом. Они здесь появились, скорее всего, после прибывшего испанского сухогруза и ещё не распечатывались, связанные по центру тесьмой. Шеффер откровенно пытался обратить внимание Зимона именно на них. Говорил о предстоящей операции, выводил карандашом стрелки вокруг места вражеских кораблей, но всё ниже склонялся, словно нехотя приближая ладонь к рулону. Наконец, улучив момент, когда Фридебург отвлёкся на скрипнувший люк, Шеффер быстро отогнул угол верхнего листа и глазами указал Зимону надпись на карте: «Порт Мар-дель-Плата, Аргентина, лоция с глубинами и схемами подходов». Озадаченный Зимон поднял глаза на Шеффера, но тот уже снова закручивал грифелем спираль вокруг ордера.

– Вот так мы и нанесём удар, – швырнул он на карту карандаш. – Господин адмирал, я уложился в отведённые пять минут. У меня остались пять секунд на рукопожатие.

– Выполним свой долг до конца, – подвёл итог Фридебург. – Морские офицеры всегда были образцом стойкости и верности присяге.

Попрощался адмирал бодрым «Auf Wiedersehen».

На том и закончили.

Возвращаясь к себе, Зимон был молчалив и как никогда озадачен. То, что с ним произошло совсем недавно на лодке Шеффера, одновременно напоминало и какой-то фарс, и недопонятый сюжет слишком серьёзной оперы. Актёры неплохи, но каждый тянет свою партию, невзирая на соседей, музыканты сами по себе, а ничего не понимающему зрителю остаётся лишь догадываться о туманном сюжете происходящего на сцене действа. Загадок больше, чем ответов. И главная из них – что делает на обычной лодке с заурядным экипажем командующий подводным флотом пусть уже и поверженной Германии? Что Гейнц ему хотел сказать? Кто такой король Викар? Шеффер явно не зря вспомнил о нём. А карта побережья Аргентины? При чём здесь эта, пусть и лояльная к немцам, но уж очень далёкая страна? Знать хотя бы один ответ, схватить за ниточку и размотать весь клубок. Но с какого конца начинать?

– Рикен, что ты знаешь о викингах? – стоя одной ногой на бочке с сельдью, Зимон задумчиво почесал подбородок, исподлобья глядя на боцмана.

– О викингах? Неплохие вояки были, герр командир.

– А что-нибудь слыхал об их короле Викаре?

– Нет.

– Вот и я – нет. Однако он хотел что-то этим сказать. Гейнц, Гейнц, ты слишком переоценил мои познания о древних скандинавах, – размышлял вслух Зимон. – Он говорил, что о Викаре рассказывал Мейендорф? Но чёрт меня побери, он столько всего рассказывал, если бы я мог вспомнить!

В этом направлении был бесповоротный тупик. Тогда Зимон снова подумал о Фридебурге. Адмирал откровенно не вписывался в картину под общим названием «Трудные будни серых волков Атлантики». Всё равно, что увидеть великого коллекционера титулов фельдмаршала Германа Геринга за штурвалом прорывающегося сквозь огонь зениток бомбардировщика. Но он был бы куда более потрясён, если бы знал, кто слушал их разговор у открытого люка отсека командирской каюты.

Глава десятая

Бывшего властителя Третьего рейха трудно было узнать. Две недели в море и ужасные условия жизни на лодке оставили на лице Адольфа Гитлера тяжёлые следы. Оно стало одутловатым, набрякшим, измученным. Исчезли знаменитые усики. Выбритый наголо череп исполосовали вздувшиеся вены. Фюрер тяжело переносил морскую болезнь, сырость и подолгу мучился, не вставая с койки. Он уже не был как прежде импульсивен, и всё чаще впадал в долгую депрессию. После покушения 20 июля он страдал от рецидивов контузии и быстро уставал. Теперь же Гитлер и вовсе редко вставал с матросской койки, задыхаясь без свежего воздуха и страдая желудком без привычной кулинарной диеты личного повара-диетолога Констанции Марциарли. При том знаменитом взрыве в бункере в июле сорок четвёртого Гитлера осыпало осколками дубового стола, защитившего его от взрывной волны. Всё тело было сплошь покрыто оспинами мелких ранок. Теперь же, казалось, зажившие раны неожиданно начали гноиться, доставляя непроходящую, изматывающую боль. В то же время он стал более терпимым к Еве. Её привычки, прежде его раздражавшие, такие как курение и чрезмерное использование косметики, сейчас казались недостойной внимания мелочью. Он был ей благодарен хотя бы за то, что она отказалась от привычки загорать без купальника, если выпадала редкая возможность выйти на палубу под тёплые лучи солнца. Засыпая и просыпаясь, фюрер видел перед собой портрет размером сорок на двадцать восемь сантиметров Фридриха Великого, кисти Антона Графа, сопровождавшего его повсюду и сейчас висевшего над ужасно узкой и жёсткой койкой. В нём он пытался черпать силы, но делать это получалось всё сложнее и сложнее. Иногда Гитлер вскакивал, и как двадцать лет назад, когда сидел в одиночной камере, замирал перед зеркалом и, сжав кулаки, начинал повторять: «Всё зависит только от меня! Пока я жив, я буду думать только о победе! Я уничтожу всех, кто против меня! История будет добра ко мне, ибо я сам намерен её писать!» Но если в те неспокойные дни подобная медитация его возбуждала, заставляя беспокойно метаться по камере из угла в угол, то сейчас лишь отбирала силы. Повторив как мантру старые заклинания, фюрер, тяжело дыша, падал на руки Еве и забывался беспокойным сном.

Гитлер настоял свести формальности на лодке к минимуму – глупо будет выглядеть постоянное салютование в тесных отсеках заметивших его подводников. Но от минимального комфорта, какой ему пытался предоставить экипаж, отказываться не стал. Гостям отдали целиком носовой торпедный отсек, сделав на скорую руку небольшие доработки для их удобства. Носовой гальюн теперь был предоставлен в исключительное пользование пассажиров. Здесь же установили металлический умывальный шкафчик с зеркальцем на дверке. Для гостей не жалели пресной воды – неслыханная роскошь, в то время как команде пришлось реже умываться и чаще пользоваться одеколоном «Колибри». Благо, его имелось в избытке. Всего пассажиров было пятеро. Не считая самого фюрера и отвечавшего за морской переход адмирала Фридебурга, Ева настояла, чтобы взяли мужа её сестры Гретель, группенфюрера СС Германа Отто Фегелейна. Фегелейн был близким другом самой Евы, но главное – он входил в число людей, которым Гитлер особенно доверял. Дабы оправдывать своё присутствие, группенфюрер взял в обязанность выполнение сразу нескольких функций. Исполняя роль секретаря, собирал информацию о том, что происходило в мире, и особенно всё, что касалось их бегства. Отвечал за связь с Борманом. Выполнял работу личного камердинера, помогая Гитлеру бриться и одеваться. Развлекал игрой в карты, чтением книг и выдуманными историями. Пятым пассажиром был личный врач фюрера – Людвиг Штумпфеггер. Хирург по образованию и оберштурмбаннфюрер СС по призванию, он недрогнувшей рукой сделал шестерым детям Магды Гёббельс уколы морфина, после чего раздавил каждому во рту по ампуле синильной кислоты. Это, впрочем, не мешало ему жаловаться Еве на то, что дома остались трое брошенных на жену детей. Доктор легко переносил замкнутый мир подводной лодки, не роптал, лечил экипаж, не брезгуя вскрывать на теле матросов распухшие гнойники, ввёл на лодке ежедневный медицинский осмотр. В целом Штумпфеггер был единственным, чьему присутствию командир обер-лейтенант Гейнц Шеффер был искренне рад. С остальными дело обстояло сложнее. Больше всего хлопот ему доставляла фрау Ева. Её капризы следовали один за другим, доводя Шеффера до плохо скрываемого раздражения. Высокопоставленную фрау всё же удалось убедить, что курить в отсеках строжайше запрещено и опасно, но взамен, когда ей начинал досаждать никотиновый голод, она требовала немедленного всплытия и не спускалась в лодку, пока не выкуривала залпом три сигареты. Через неделю плавания Ева наконец удосужилась узнать имя командира и теперь выкрикивала его каждый раз, словно вызывала прислугу. Вот и сейчас она листала присланные с испанским пароходом газеты и, вдруг уткнувшись лицом в подушку, громко зарыдала, исподволь оглядываясь в поисках чьей-нибудь поддержки. Уже привыкший к её истерикам свояк Фегелейн даже ухом не повёл, и продолжал выписывать из газет в блокнот основные тезисы для доклада фюреру. Тогда Ева пошла в центральный пост, в надежде найти там Шеффера.

– Гейнц! – крикнула она, увидав его склонённую над штурманским столом спину. – Ты только посмотри, что пишет наша «Der Angriff»! – Ева бесцеремонно ткнула ему в лицо измятую газету. – Первыми в фюрер-бункер ворвались русские какого-то там полка, а с ними две медсестры. «Где вещи Евы Браун?!» – кричали они поднявшим руки служащим. Гейнц, ты представляешь, русские санитарки искали мои платья! Я оставила в спальне любимые туфли на пробковых каблуках от «Феррагамо». Что теперь будет с ними?

– Фрау Гитлер, смиритесь, их уже носят какие-нибудь Марьи или Авдотьи, – ответил за Шеффера незамеченный за перископом Фридебург.

– Ганс! – опешила Ева. – Вы здесь? Как же вы меня напугали, вы всегда умудряетесь оставаться незамеченным. Я знаю – это вы во всём виноваты! Почему вы не позволили забрать все мои чемоданы?

– Помилуйте! – искренне возмутился адмирал. – Чтобы погрузить даже часть ваших вещей, нам пришлось воспользоваться люком для загрузки торпед. В рубку чемоданы не проходили ни под каким углом.

– Я имею право на особое к себе расположение!

– Безусловно. Исключительно ради вашего удобства экипаж сократили на шестнадцать, так сейчас необходимых, матросов. И позволю вам напомнить, что мы попали в затруднительное положение лишь потому, что вы отказались подождать всего лишь час до наступления темноты.

– Вы меня обвиняете? – прикусила губу Ева.

– Отнюдь. Я лишь констатирую факты. А они таковы, что нас едва не утопили, а теперь ещё и отодвигается перспектива отбытия в Аргентину. Не сбросив с хвоста преследователей, об этом не стоит даже думать. Благо, что нам повстречалась лодка с патриотично настроенным Зимоном и его командой.

– Мы не уплывём в Аргентину?

– Пока – нет.

– Святой Патрик, сколько же ещё ждать?

– Ничего не могу сказать. Всё зависит от решительности капитан-лейтенанта Зимона.

– Но, Ганс, каждый день – для меня как пытка. Ты только взгляни, во что я превращаюсь, – Ева вдруг запустила пятерню в причёску и протянула адмиралу клок волос. – Я здесь гибну. Я гнию заживо! А теперь ещё ты заявляешь, что моя жизнь зависит от какого-то там капитан-лейтенанта?

– И моя тоже. Как и нашего фюрера.

Ева тяжело опустилась на диван, где обычно располагались рулевые. Свою вину она не отрицала. Действительно, в тот вечер ей было особенно плохо, и облегчить дурное настроение могла лишь срочно выкуренная сигарета. Закатив нешуточную истерику, она вынудила Шеффера пойти на нарушение правил и дать команду на всплытие, не дождавшись наступления ночи. Не успела она сделать и три затяжки, как их лодку обнаружил самолёт.

Неожиданно в люк центрального поста, согнувшись и не по-морскому на четвереньках перебирая по палубе руками, пролез группенфюрер Фегелейн.

– Господа, прошу всех встать, фюрер идёт, – произнёс он, посторонившись с прохода.

Идёт – громко сказано. Гитлер заглянул в открытый люк, затем с огромным трудом занёс ногу, да так и замер, ожидая посторонней помощи. Никак не привыкнув к узким проходам, он предпочитал редко покидать носовой отсек, но сейчас отважился выбраться из норы, подышать идущим из открытой рубки прохладным воздухом и напомнить окружающим, что он по-прежнему их лидер. Помогать ему бросились Фегелейн и доктор Штумпфеггер. Собрав все силы в кулак, фюрер, неловко извиваясь, всё же пролез в люк и даже отказался от предложенного кресла, склонился над штурманским столом и пристальным взглядом стал изучать карту. Наконец, Гитлер обернулся.

– Герман, начнём с тебя, – указал он на Фегелейна. – Избавь меня от обзора политической пены, докладывай по существу, только то, что касается именно нас. О чём пишут газеты? Нам их прислали хотя бы свежие?

– Двухдневной давности, мой фюрер, – группен-фюрер раскрыл блокнот и начал читать. – Для вас есть личное сообщение от генералиссимуса Франко. Наши враги оказывают на него давление. Москва предъявила Испании ноту, обвиняя в укрывании нацистских беженцев. Простите, мой фюрер, но здесь именно так и сказано – «нацистских беженцев». Ещё Франко сообщает, что в Испанию в поисках убежища прилетел премьер-министр вишистской Франции Пьер Лаваль, но генералиссимуса вынудили тому отказать. Сейчас Лаваль под арестом в Австрии.

– Вот уж кого не жаль. Я всегда считал лягушатника ни на что не годным трусом. А Франко… ничего, наш друг Франко непременно выкрутится. У них нет прямых доказательств его помощи.

– Газетчики немного, но чего-то да накопали, – продолжал, уклончиво опустив взгляд, Фегелейн. – Английская «Daily Express» обратила внимание на тайно прилетевший в Испанию наш транспортный Ju-252. И на то, что сразу по прилёту самолёт был разобран и спрятан.

– Не волнуйтесь, Фегелейн, наши друзья сделают всё, чтобы выдать эту новость за газетную утку. Что ещё?

– Есть газеты, которые пишут, что вы скрылись в Антарктиде.

– Где?!

– Бульварная пресса, мой фюрер.

– Меня интересуют серьёзные газеты.

– Да, конечно, а вот американские газеты перепечатывают заявление Трумэна о том, что нет ни одного свидетельства вашей гибели. Масла в огонь подлил Жуков. Русские вообще долго молчали, но неожиданно их маршал заявил, что вы сбежали. Агентура Франко докладывает, что Сталин также не поверил в вашу гибель. Им развёрнута операция под названием «Миф», цель которой – доказать обратное.

После этих слов фюрер занервничал.

– Почему? Мы где-то сделали ошибку?

– Русские сомневаются, потому что, по их заявлению, им в руки уже попало не меньше шести тел Гитлера.

– Но ведь у них в руках хорошо подготовленные останки моего двойника? Что с ним не так?

– Мой фюрер, Густав Вебер был вашим лучшим двойником, – кивнул Фегелейн. – Признаться, он даже нас, ваше окружение, часто сбивал с толку. А если за дело взялся мастер мистификаций и заметания следов группенфюрер СС Мюллер, то поводов для тревоги быть не может.

Фегелейн невольно улыбнулся. Уж он-то знал, о чём говорил, вспомнив, как шеф гестапо умело инициировал его, Фегелейна, предательство, а затем ещё и показательный расстрел во дворе рейхсканцелярии.

– Русские всегда сомневаются.

– Да, они склонны к подозрительности, а американцы не могут им простить, что не они первыми вошли в Берлин. Запомните мои слова: янки и русские ещё вцепятся друг другу в глотки.

– Совершенно верно, мой фюрер, – угодливо поддакнул Фегелейн. – Трумэн откровенно провоцирует Сталина, пытаясь умалить его победу. Все сомнения Трумэна в вашей гибели – лишь для того, чтобы обвинить русских, что они не способны довести дело до конца. Победа не может быть полной, если вы живы. Но Сталин не так прост. Как бы ему не хотелось, но теперь он докажет всему миру, что бедняга Вебер именно и был – вы. Русские забрали его тело, и пройдёт немного времени, как их эксперты приведут доказательства подлинности вашей гибели. Как ни удивительно, но здесь наши интересы совпадают с интересами Советов. И независимо от того, что они нароют, русские всегда будут утверждать, что вас уже нет.

– Хорошо сказано, Герман, вы можете быть убедительны, – согласился, успокаиваясь, Гитлер. – Есть новости от Бормана?

– Партайгеноссе уже на месте.

Гитлер тяжело склонил голову и, закрыв глаза, надолго замолчал. Первой забеспокоилась Ева.

– Ади, тебе нездоровится?

Отмахнувшись, Гитлер поднял взгляд на Фридебурга.

– Адмирал, я хочу выслушать ваш план продолжения плавания. Он ведь у вас есть? Этот ваш подводник нам поможет?

– Непременно. На меня он произвёл положительное впечатление. В меру фанатичен, смел, напорист, рвётся в бой, и главное – он нам поверил.

– Да, я слышал. Мне его даже немного жаль. Хороший образец арийской стойкости. В нём чувствуется порода. Скажите – никак не получится сохранить ему жизнь?

– Простите, мой фюрер, но в силу сложившихся обстоятельств, – Фридебург бросил мимолётный взгляд на Еву, – он идеально подходит на роль сакральной жертвы. То, что Зимон атакует авианосец – я не сомневаюсь. В нём есть хватка охотника. Но она не поможет ему выжить. Севший нам на хвост эскорт не оставит ему ни одного шанса, каким бы умелым не оказался этот Зимон. Утопив его лодку, враги решат, что разделались с уже обнаруженной раньше нашей лодкой. А нам останется лишь выждать, когда они уйдут, и продолжить поход. И на этот раз, я надеюсь, мы будем более осторожны, потому как ещё одного Зимона у нас уже не будет.

В знак того, что доклад окончен, Фридебург сделал полшага назад и с достоинством замер, не замечая испепеляющего взгляда Евы.

– Почему с самого начала всё идёт не так? – Гитлер мрачно посмотрел в глаза каждому, словно решая, кому адресовать вопрос, и, сгорбившись, сделав круг, наконец, задержал взгляд на лице адмирала. – Почему Борман уже на месте, а мы всё ещё никак не отправимся в заключительное плавание? Почему так нелепо всё произошло с нашей U-518?

– Увы, но средняя продолжительность жизни подводной лодки сейчас снизилась до полутора похода. И U-518 не стала исключением. Да, пока что обстоятельства против нас, – вздохнул Фридебург. – Но мы всё ещё живы. Верно и то, что мы наследили, но посланная провидением лодка капитан-лейтенанта Зимона говорит о том, что Всевышний нам помогает и делает всё, чтобы сбить врагов со следа.

Такой ответ Гитлеру понравился. Он натянуто улыбнулся и, наконец, позволил себе присесть. Увы, но в последнее время он уже начал сомневаться, что промысел божий до сих пор ещё на его стороне. По, казалось, безупречно выверенному блестящему плану, всё должно было происходить совсем иначе. Для бегства готовились две океанские лодки девятой серии, переоборудованные для длительного, с вполне сносным комфортом, плавания. Дёницем были отобраны самые опытные экипажи и командиры, которых тщательно готовили для перехода в Аргентину в самых сложных условиях, подолгу не поднимаясь на поверхность и ориентируясь лишь по редко видимым звёздам. Блестящий план. Но, как показывает жизнь, – чем сильнее блеск, тем лучше видны трещины. Это правило касается и безупречных планов. И если у рейхсминистра Мартина Бормана всё прошло без сучка и задоринки, и ведомая Отто Вермутом U-530 пришла к аргентинским берегам чётко по графику, словно трансатлантический лайнер, то у Гитлера ситуация пошла наперекосяк с самого начала. Уже готовившаяся забрать фюрера и его свиту U-518 на подходе к испанскому Виго попалась в клещи двух американских эскортных эсминцев и вместе со всем экипажем отправилась на дно, что с самого начала спутало все карты. Против залпового бомбомёта «Хеджхог», новинки в борьбе с лодками, появившейся в конце войны, оказался бессилен даже опытный любимец Дёница обер-лейтенант Ганс Вернер Офферман. Гросс-адмиралу пришлось срочно искать ему замену. И как нередко в таких случаях бывает, выбор падает на тех, кто меньше всего этого ожидает. Выведший второго мая из норвежского Кристиансанна в район Ла-Манша свою семёрку U-977 Гейнц Шеффер даже в дурном сне не мог предположить, как в дальнейшем сложится его поход.

– Адмирал Фридебург, – неожиданно повисшую паузу решилась нарушить Ева. – Прошу, убедите всех, что на этом наши испытания закончатся. Мне не нравится, что исход похода зависит не от нас, а от случайно подвернувшегося моряка Зимона. Скажите, что, если вдруг на пути повстречается эсминец, мы его не боимся! Ведь с нами фюрер!

Потемнев лицом от подобной глупости, Фридебург промолчал, и тогда Ева обернулась к Шефферу.

– Командир Гейнц, подтвердите, что вы утопите любого, кто попытается нам помешать! Вы ведь сможете победить эсминец?

– Поверьте, фрау, – Шеффер, улыбнувшись, приложил к груди руку. – Редко бывает, чтобы мышь съедала кота, но я сделаю всё возможное.

Несдержавшийся свояк Фегелейн ехидно хихикнул, и тогда Ева переключилась на него.

– Герман, мне не нравится твой сарказм. Я лишь хочу быть уверена, что мы сохраним фюрера для нашей будущей Германии!

– Дорогая Ева, я беспокоюсь о том же. Но будет куда лучше, если ты не станешь мешать командиру и его экипажу и начнёшь выполнять все правила. Адмирал прав, иногда ты бываешь несносной.

– Прекратите спор, – Гитлер тяжело поднялся. – Фридебург, продолжайте следить за обстановкой. А я жду от вас доклад о продолжении плавания.

– Мой фюрер, разведка Франко передала нам кодировку английских шифров, теперь мы постоянно прослушиваем эфир и имеем полную картину происходящего. Когда стерегущий нас ордер утопит U-396, мы узнаем об этом первыми.

Центральный пост фюрер покинул под нестройные «Sieg heil!» За Гитлером последовали Ева и Фегелейн. Когда за ними захлопнулся люк, Фриденбург позволил себе короткое замечание:

– Как мне им объяснить, что на подводной лодке нет места ошибкам. Здесь есть только два выхода: либо вверх, либо вниз. И замечу, что вверх – гораздо приятнее.

– Что вы хотите сказать? – не понял доктор.

– Это не мои слова, а одного из моих офицеров. Хорошо бы, чтобы их запомнила фрау Гитлер. Потому что, если кто и способен убить нашего фюрера, так это его супруга. Штумпфеггер, вы же имеете на неё влияние? Попытайтесь донести до фрау, что она не на прогулке в Тиргартен-парке.

– Я дам ей успокоительное, – заверил доктор.

– Не жадничайте, – благодарно улыбнулся адмирал.

Как и на всех лодках седьмой серии, на U-396 передвигаться было очень неудобно, поскольку, когда заканчивалась вахта, весь экипаж должен был одновременно переходить с одного места в другое. И даже когда команда сократилась больше чем на треть, в узком проходе возникал неописуемый бедлам, сродни вавилонскому столпотворению. А если ещё в это время затевался обед, и неожиданно объявлялась тревога, то возникал хаос, словно по отсекам прошёл ураган. Так произошло и в это раннее июньское утро. Чувствуя, что пообедать получится нескоро, Зимон приказал коку кормить экипаж в неплановое время, за час до начала атаки. В проходах кубриков с обеих сторон столов подняли откидные доски, расставили тарелки, разложили приборы, но не прошло и минуты, как по закону вечной подлости над головами вспыхнули красные фонари боевой тревоги.

Зимон невозмутимо встал из-за стола, пропуская бегущий ручеёк матросских спин. Дождавшись, когда ручейки иссякнут в обоих направлениях, он выглянул в центральный пост:

– Рикен, что случилось?

– Самолёт, герр командир! – выкрикнул боцман.

– Так скоро?! Ублюдки, даже не дали подойти на дистанцию видимости!

– Прикажете погружение? – спросил старший на вахте Бауэр.

– Ни в коем случае!

– Но как же?.. Самолёт янки наверняка обнаружил наш перископ! Нам остаётся лишь повернуть обратно.

– Я не могу подвести Шеффера. По плану ровно в шесть мы должны начать одновременную атаку!

– Однако… – растерянно обернулся Бауэр. – Как прикажете это сделать?

– Будем прорываться. Раз уж нас обнаружили первыми, то оттянем все силы на себя, а Шеффер сможет без помех атаковать авианосец как на полигоне под Вильгельмсхафеном.

– Нам не дадут пройти и мили.

– Это мы ещё посмотрим.

– Но мы уже обнаружены!

– Делаем вид, что ещё не знаем.

– Герр командир, вслед за самолётом появятся эсминцы!

– Если так, то очень даже хорошо.

– Хорошо? – опешил первый помощник. – Вы хотите дождаться прихода эсминцев?

– Бауэр, вы меня слышали? Пусть даже всего лишь вдвоём, но сейчас мы – стая! А в стае у каждого своя роль. Одни отвлекают, другие – грызут. Если Шеффер набросится первым, я на него не обижусь, потому что потом наступит и наш черёд. Главный принцип стаи – раздёргать оборону противника. Запутать, сбить с толку и жалить, жалить, жалить! Со всех сторон!

Зимон повис на перископе, разглядывая низко летящую точку. Сомнений нет – идущую под шноркелем лодку обнаружили. Самолёт делал вираж, чтобы ещё раз пролететь над их головой. Палубный истребитель не так опасен для подводной лодки, как обвешанный глубинными бомбами патрульный самолёт береговой охраны. Но своё важное дело он уже сделал – увидел след перископа и дым шноркеля, передал координаты лодки на корабли и теперь кружил в стороне до подхода основных сил. Истребитель жался к воде, стараясь слиться с её синевой и не потерять из виду белый след. Подводная лодка никак не отреагировала на его появление, и пилот был уверен, что он до сих пор не замечен.

– Эсминцы по курсу! – неожиданно доложил акустик Штарк. – Приближаются!

Зимон угрюмо кивнул.

– Быстро отреагировали. Авианосец выделить можешь?

– Никак нет, герр командир, слышу только эсминцы.

– Пчёлы слетаются на мёд, – нехотя замечает до сих пор молча взиравший на происходящее Мацуда.

– Так и есть, – не отрываясь от перископа, соглашается Зимон. И вдруг, заметив кока Мартина, нервно бросает: – Принеси кофе и пару бутербродов! Да поторапливайся!

Приученный к таким неожиданным поворотам Мартин всегда имеет в запасе приготовленные бутерброды. Он появляется через мгновение и аккуратно ставит кружку с тарелкой на край стола. Зимон берёт бутерброд и молча жуёт, раскачиваясь и пристально глядя перед собой в видимую только ему точку на палубе. Проходит не меньше двух минут сосредоточенного жевания, и молчание становится тягостным.

– Штурмана ко мне! – неожиданно поднимает голову Зимон.

Хартманн неслышной тенью появляется из-за спины, словно только и ждал, когда о нём вспомнят.

– Рольф, что мы имеем под брюхом?

– Глубина от ста сорока до ста шестидесяти метров. Дно песчаное, без провалов. Герр командир, не лучшее место для игры в прятки, – недовольно заметил штурман.

– Шеффер говорил о течении.

– Верно, есть такое. С юга на север. Отходящий рукав Гольфстрима. На поверхности скорость до пяти километров в час, но уже на глубине ста метров усиливается до пятнадцати. Там здорово крутит, если вы это хотели знать.

В центральный пост неслышно вошёл Адэхи и замер, глядя на манометры глубины. Он не вставляет в разговор ни единого слова, но одним своим присутствием ставит вопрос ребром: «Сколько мы ещё будем греметь дизелями»? Зимон его прекрасно понимает без слов.

– Дадим им себя услышать, – смотрит он на инженера, – а потом исчезнем.

Тем временем Штарк словно уснул. Он закрыл глаза и, прислонившись к двери, наполовину вывалился в проход. Обхватив руками наушники, акустик весь обратился в слух.

– Ну? – не выдержал Зимон.

– Пятеро. Идут развёрнутым фронтом. Чувствуется опыт – действуют слаженно, постоянно меняют курс, пытаясь сбить нас с толку.

– Пятеро хитрых свиней чешут гребёнкой в навозной куче, – проворчал Зимон, теребя подбородок. – Ох, и поиграют они нами в футбол. Пожалуй, пора.

Он перехватил взгляд Адэхи, затем показал пальцем вниз.

– Погружаемся. Курс влево на девяносто, глубина пятьдесят, средний ход.

Вода с гулом устремилась в балластные цистерны, но скоро сквозь него пробился шум гребных винтов эсминцев. В борт ударил первый, пока ещё далёкий импульс «асдика», и лицо Адэхи скривилось, словно он проглотил горькую пилюлю. Продолжая игру в молчанку, он крепко сжал плечи рулевым, каждому показав пятерню. Это означало, что передние и задние рули следовало перевести на пять градусов на погружение. Зато уж кто не желал молчать, так это акустик. Штарк, не открывая глаз, постоянно выкрикивал цифры, словно рыночный торговец новую цену:

– Тридцать градусов! Тридцать пять! Шумы смещаются вправо! Пятьдесят градусов, шумы громче! Расходятся!

– Приближаются? – в ответ лицо Зимона каменеет.

– Они уже со всех сторон! Герр командир, эсминцы берут нас в полуобхват.

– В таком случае покажем им американские горки!

Этот манёвр лучше всего ощущается в корме. Поначалу Клим почувствовал, как лодка раскачивается и стремительно набирает скорость. Появился новый завывающий звук, его вжало в переборку, затем швырнуло на уже разогревшийся электродвигатель. Вдруг палуба ушла из-под ног, и на секунду он завис, как рыба, хватая воздух. Крутой поворот, и снова резкое падение. Вжимающее в борт движение на большой скорости, а дальше ноги подгибаются, потому что лодка рвётся вверх, и сорвавшийся ящик с инструментом теперь катится в корму. Едва успев увернуться, Клим повисает на руках и ощущает, как лодка снова проваливается в бездну. Дальше её сотрясают два мощных взрыва, и корпус отзывается зубодробящим звоном. На мгновение свет гаснет, затем опять загорается, но уже потрескивая и мигая. Оглушённый Клим оглядывается и вертит головой, словно желая проверить работоспособность шейных позвонков. Рядом, вцепившись в трубы, повис Тапперт, детонацией досталось и ему. Олаф пытается что-то сказать, но лишь беззвучно открывает рот. Зато хорошо слышно Шпрингера. Свернувшись улиткой, Вилли сидит в проходе, обхватив голову, и повторяет, чётко разделяя слова:

– Ничего не вижу… ничего не слышу… ничего не чувствую.

Палуба ещё минуту проваливается вниз, затем всё замолкает, и наступает подозрительная тишина. Завывание электродвигателей пропадает, вибрация исчезает, и настаёт безмятежное спокойствие. Как на кладбище. Ощущение настолько реально, что Клим невольно вглядывается в застывшие лица – живы ли они? Но в этот покой внезапно врывается тонкий камертон «асдика». Тинь… тинь… тинь! К нему присоединяется ещё один, и создаётся дуэт. Теперь они в клещах. Вырваться из которых не так-то просто. И снова взвывают электродвигатели, лодка рвётся на глубину, как попавшаяся в сеть рыба. За кормой ухнул протяжный взрыв, и на него тут же отозвался Олаф:

– Вовремя мы сорвались с цепи. Задержись – и остались бы без хвоста.

– Это шутка такая? – поднял глаза Вилли.

– Ты когда-нибудь видел, чтобы я в такое время шутил? Не имею привычки.

– А у меня уже входит в привычку клацать зубами, когда трясут в нашей консервной банке, – шепнул вмиг вспотевший старшина Вайс.

– К этому привыкнуть невозможно, – отозвался Вилли.

– Не дрейфь, – положил ему на голову ладонь Олаф. – Командир знает, что делает. А привычка? Вилли, Сигард тоже знает, о чём болтает. Говорят, человек привыкает ко всему. Вода для него – среда опасная и враждебная. А человек побарахтается в ней, поорёт, пока не сорвёт горло, а потом успокаивается и привыкает, и так спокойненько, пуская пузыри, ложится на дно.

– Заткнись, – зашипел Сигард. – Он и так еле живой.

Лодку безжалостно раскачивает из стороны в сторону, и она виляет кормой, словно собака хвостом.

– Кэп запутывает следы, – объясняет Олаф. – Новых взрывов не слыхать, значит, янки не поймут, куда швырять бомбы. Это хорошо… но и зря не разбрасывают, а вот это плохо – сразу видно, не новички.

В этот момент под лодкой ухнуло, палуба вздыбилась, и они с криком рухнули как подкошенные, покатившись по полу. Задрав корму вверх и встав почти вертикально, U-396 уходила в глубину, пока следующий удар не повалил её набок. Схватив друг друга в объятья, Клим с Олафом выкатились в машинное отделение, где уже вповалку лежали все остальные механики. Устоять не удалось никому. По обшивке пробежал душераздирающий скрежет, а затем снова наступила тишина.

– Легли на дно, – выдохнул Олаф. – На песочек, как на перину.

Клим попытался подняться, но затем обессиленно рухнул на чьи-то ноги. Нет, не прав немец, к этому привыкнуть невозможно. Затишье длится лишь мгновение, но потом снова писк вездесущего «асдика». Неожиданно Климу пришла в голову мысль, что он – загнанная в угол мышь. Спрятался в тесную нору, но дальше бежать некуда. А в дыру уже пролазит хищная лапа, трогает его и монотонно сверлит мозг изматывающим душу писком. Прощупав импульсами дно, эсминец взвыл двигателями, и Клим догадался, что за этим последует. Бомбы уже в воде, и отсчёт пошёл на секунды. Под действием силы тяжести двухсоткилограммовые стальные бочки, под крышку набитые торпексом, проваливаются в глубину со скоростью пять метров в секунду. И если там, наверху, верно определили твоё место, можешь с большой точностью отсчитывать последние мгновения своей жизни. А дальше – жуткий рёв врывающейся в лодку воды, и страшное давление выворачивает тебя наизнанку, превращая в бесформенную смятую куклу, лишь издали напоминающую человека. Клим успел досчитать до десяти, и над головой прогремела канонада из слившихся в единый рёв взрывов. Лодку качнуло, но не больше – кажется, на этот раз пронесло. Переступая через сидевших бок о бок механиков и отыскивая промежуток, чтобы поставить ногу, в машинное отделение вошёл боцман Рикен. За ним пробирались два матроса, и каждый держал в руках по мешку. Из одного боцман доставал калиевые патроны и поочерёдно вкладывал всем в рот.

– Берите, командир приказал. Скоро дышать будет нечем.

Во второй мешок Рикен собирал всё, что, на его взгляд, имело положительную плавучесть. Забрал с койки уже почерневшую подушку, сдёрнул с крючка серую куртку подводника, за ней последовала пилотка. Потом он обратил внимание на перегородившие проход и свисавшие с верхней койки на уровне глаз ноги Тапперта. Боцман секунду разглядывал ботинки, затем, крепко вцепившись в подошву, скомандовал:

– Снимай!

– Зачем? – не понял Олаф.

– Пойдёт посылкой наверх.

Тапперт заскрипел зубами, но подчинился. Рикен швырнул ботинок в мешок и пошёл дальше, но Олаф дёрнул его за воротник:

– Забирай и второй, зачем он мне теперь?

Боцман кивнул, потом, увидев Вайса, позвал его в кормовой торпедный отсек.

– Дай канистру с соляркой и побольше промасленных тряпок. Адэхи сказал, что ещё придётся выпустить немного топлива из резервной цистерны.

– Думаешь, клюнут?

– Будем надеяться.

Распухший от собранных трофеев мешок зарядили в кормовой аппарат и шумным воздушным поршнем выстрелили за борт. Возвращаясь по проходу обратно, боцман каждому показывал приложенный к губам палец и тихо повторял:

– Всё. Нас уже нет. Лежите смирно. А если у кого-то с нервами не в порядке, и он захочет поорать, то прошу в торпедную трубу, следом за мешком. Для натуральности. Всплывёт кверху брюхом, тогда уж янки точно поверят.

Поначалу в отсеке действительно висела глубокая тишина, и если кто-то пытался изменить позу, распрямляя затёкшие конечности, то в его сторону тут же поворачивались злобные лица. Потом долго ничего не происходило, и на лицах появились улыбки. Вилли осторожно тронул Клима за колено.

– Никого, – шепнул он одними губами.

В ответ Клим, соглашаясь, кивнул и прислушался, глядя в потолок. Но Вилли ошибался, и над головой вдруг отчётливо зазвучали хлюпающие звуки винтов эсминца. Словно по воде размеренно били веслом. По прижавшимся друг к другу спинам пробежал нервный электрический разряд.

– Тихо идёт, – попытался успокоить всех Олаф, вытащив изо рта мундштук калиевого патрона. – Это не атака. Это он мои ботинки подбирает. Пусть забирает, тут главное – не жадничать.

Паузы между ударами веслом стали протяжнее и, наконец, стихли. Клим явственно представлял, как застопоривший ход эсминец теперь спустил шлюпки и собирает всплывшие трофеи. Осталось лишь молиться, чтобы поверил. Он медленно просунул под куртку руку и, чтобы никто не увидел, перекрестился. Одна, воспитанная в духе коммунистической морали, часть натуры противилась такому поступку, но другая, та, что поглубже, сама сжимала пальцы в щепотку и уговаривала – сделай на всякий случай, а вдруг спасёт?

– Вылавливают, – подтвердил его догадки Олаф. – Скоро узнаем, клюнули или нет. Если не поверили, то нам конец. Это игра в одни ворота, потому как хода у нас нет, удрать не успеем, и всё, что прилетит, будет наше.

– Расскажи чего повеселее, – неожиданно произнёс Вайс.

– Сигард, так ведь нельзя.

– А ты тихо.

– Повеселее? Был один случай, – тут же согласился Олаф. – Слушайте, камрады, я очень тихо. Это я ещё плавал с командиром Ваттенбергом. Ходили мы с ним к берегам Америки. А там тогда о войне только из газет слыхали. Берега заревом светятся. Пароходы ходят – сверкают как рождественские ёлки. Разве что только не салютуют. Так мы у бостонского порта позицию заняли. Днём на дно ложимся, а ночью всплываем и строго один пароход топим. Что ни ночь, то судно. Радист добросовестно передаёт о каждой победе в штаб, а мы всё недоумеваем. Американцы реагируют на нас как детвора в песочнице. О чём они тогда думали? У них под носом такое происходит, так хоть бы один сторожевик появился. Потом узнали, что все эсминцы американцы в конвои отдали. Обнаглели мы тогда. Слушали американскую береговую радиостанцию на частоте шестьсот метров, а та болтала о чём угодно. Она сообщала информацию о спасательных работах, какие районы патрулируются самолётами, где корабли противолодочной обороны, и даже когда и какой пароход планирует прибыть в порт. Это для того, чтобы жёны знали, когда приходят мужья, и вовремя освобождали постели, – хихикнул Олаф. – На эту частоту мы настраивались ещё в середине Атлантики. Да… весёлое было время. Обстановку на море мы знали не хуже самих американцев. Ваттенберг правило завёл: одна торпеда – одно судно. Потом начали носом крутить и выбирать кого пожирнее. Чтоб танкер или «Либерти» какой. Эти плохо удар держали. Куда ни попади, так вспыхивают – и пополам, а тоннаж солидный. И вот вечером проскочил один такой вкусный танкер под доминиканским флагом прямо перед нашим носом. Пока позицию выбирали, а он уже прошмыгнул в порт и встал на рейде. Но командир не расстроился. Говорит – я его с моря достану. На рейд войти не рискнули – сетей опасались, а как стемнело, встали напротив входа в порт. Ночь тёмная, танкер как на ладони, и подсвечивает всеми огнями – только бери! Мы тогда на измазанной мазутом торпеде пальцами пожелания писали, чтоб горел поярче и побыстрее отправлялся в ад. Уверены были, что достанет торпеда танкер. Отправили наш подарок нагло, из надводного положения, так ещё половина команды на палубу высыпала посмотреть. Штурман с секундомером время объявлял, как судья на скачках. И вдруг – остаётся ещё целая минута – происходит взрыв. Далеко от танкера, на входе в порт. Ну, тут уж всё зашевелилось. Прожектора, сирена, кто-то, стреляя из пушки, рванул на выход. В общем, пришлось сматываться. Ваттенберг подумал-подумал, что бы это могло быть, а потом говорит радисту: передавай, что утопили одну тонну.

– Одну тонну? – удивился Вайс. – Торпеду стоимостью в двадцать пять тысяч рейхсмарок – на корыто в одну тонну?!

– Ты дальше слушай! – не унимался Олаф, потирая руки. – После этого фортуна от нас отвернулась, и пришлось возвращаться. Только пришвартовались в Лорьяне, командира сразу в штаб на доклад. А там слушали, слушали, а потом спрашивают – а что это вы такое интересное утопили? – Интересное? – не понимает Ваттенберг. – О чём вы говорите? Ну как же, вот ваше сообщение: потопил одну тонну! – Ах, это! – расхохотался Ваттенберг. – Так это, господа, швартовая бочка. Он долго ещё хохотал, когда нам пересказывал. Переполох тогда знатный получился. Говорит – видели бы вы физиономии штабистов, когда они гадали, что это может быть за судно водоизмещением всего в одну тонну.

– Смешно, – с каменной физиономией произнёс Вайс.

– А хотите, ещё расскажу? – прислушавшись к звукам над головой, спросил Олаф.

– Тебе же сказали – соблюдать тишину, – недовольно прошептал Майер.

– Неотёсанная ты деревенщина, – ответил Олаф. – Ты что, действительно думаешь, что там могут услышать, как ты портишь воздух? В воде хорошо разносится стук железа, а не твоё коровье мычание.

– Валяй, – Олафа неожиданно поддержал Вайс, и уже набравший полную грудь воздуха Майер сориться не стал и ехидно заметил: – Твоё мычанье тоже хорошо отвлекает.

Старшина Вайс прислушался, закрыв глаза, потом неожиданно изрёк:

– Давай, развлекай, пока играем в дохлого енота.

– Енота? – поднял голову Вилли.

– В него самого, – подтвердил Вайс. – Игра такая, когда лев уже почти настиг енота, а тот вдруг притворяется дохлым, в надежде, что царь зверей не станет связываться с падалью. Но лев тоже не без мозгов, и, лёжа рядом в кустах, ждёт, когда еноту надоест валять дурака. Слышите, эсминцы даже «асдики» выключили, замерли и ждут. Они всё ещё стоят над нами и терпеливо ждут и слушают. Кажется, ботинки Олафа ввели их в смущение, но они не прочь выдержать время. А время за них, и они могут ждать хоть до умопомрачения, а у нас воздуха на считанные часы. Так что ты хотел рассказать?

– Да есть одна поучительная история, – начал Олаф, – о том, как всё может измениться к чертям собачьим всего лишь за какие-то полгода. Снова мы вернулись к американским берегам весной сорок второго. То есть через эти злополучные полгода. И сразу начались сюрпризы. Первым нам попался пароход с палубой, забитой грузовиками. Шёл он один, и мы даже не стали дожидаться ночи. Командир выпустил торпеду, хорошо видел белый след, закончившийся у судна под кормой, а в ответ тишина. Тогда Ваттенберг свалил неудачу на дефект торпеды и приказал торпедистам произвести проверку всех взрывателей. И только через два дня, когда пароход пришёл в порт, береговое радио сообщило, что пароход «Дэзи», даже не подозревая, приволок в противоторпедных сетях неразорвавшуюся торпеду. Оказалось, что он тащил вдоль бортов сети, и для нас это стало первой новинкой. И, кстати, радио тоже уже не было так болтливо. Скупая сводка погоды, да их вездесущий джаз. А потом и вовсе началась мистика. Сначала пропала лодка Ролльмана. Он сообщил, что наблюдает небольшое судно и собирается атаковать. Но потом перестал выходить на связь. Затем в том же месте о небольшом одиноком судне сообщила U-587 и тоже исчезла. Третьим оказался Лерхен, он сообщил, что наблюдает в нехорошем квадрате небольшой конвой, ему приказали следить с большой осторожностью, но больше он на связь не вышел. Наш Ваттенберг был прожжённый вояка. Такого суеверными слухами не запугаешь. Квадрат тот находился недалеко от нашего района, и, конечно же, он решил посмотреть. Ещё издали мы обнаружили небольшой пароход, водоизмещением примерно три тысячи тонн. Вёл он себя смирно, зигзаги не делал, тихо дымил трубой и моргал ходовыми огнями. Помня о предыдущих лодках, наш командир соблюдал осторожность. Он долго рассматривал судно в перископ, после чего пригласил посмотреть всех офицеров и выслушал их мнение. Никто не заметил ничего подозрительного, тогда решили атаковать. С расстояния примерно пятьсот метров торпеда угодила судну в носовую часть, взлетел столб воды и дыма, и тут же ожила корабельная радиостанция, радируя, что судно «Каролина» торпедировано в точке с такими-то координатами, на борту пожар, и экипаж готовится его покинуть. Всё как всегда. С одного борта спустили шлюпку, другая ещё висела на шлюпбалке, и в неё садились люди. Наша U-162 обошла дымящееся судно по кругу, потом всплыла. Посудина немного накренилась, но и не думала тонуть. Ваттенберг приказал готовить пушку. Сам он сидел на поручнях мостика и, свесив ноги, наблюдал, как матросы с «Каролины» готовились её покинуть. Кстати, делали они это довольно неспешно. «Дайте им отойти от судна, – сказал командир. – Не стрелять же по ним». Но когда там начали испытывать наше терпение, он приказал дать залп поверх голов, чтобы поторопились. Одно лишь смущало, что судно продолжало двигаться. То ли сохраняло инерцию, то ли продолжал работать двигатель, но расстояние между лодкой и «Каролиной» подозрительно сокращалось. Почувствовав тревогу, Ваттенберг приказал дать средний ход и отвернуть влево. «Каролина» повернула туда же. Тогда лодка прибавила ходу и отвернула вправо. «Каролина» повернула тоже.

– Ловушка! – выкрикнул Вилли.

– Она самая, – снисходительно приложил ладонь к его губам Олаф. – Судно вдруг развернулось бортом, «группа паники» уже вернулась обратно, упал маскировочный брезент, и мы увидели четыре нацеленных на нас орудия. Сколько там было пулемётов – и не сосчитать. Их трассирующие пули засвистели над головой и обрушились на рубку свинцовым градом. Первым под пулемётной очередью упал вахтенный сигнальщик, но командир успел пригнуться за борт рубки. «Все вниз! Задраить переборки!» – кричал он, но и без команды все прыгали в люк, как перезрелые груши. Потом рядом с кормой упали первые снаряды. Ох, и тряхнуло нас тогда! Выдохнули, когда ушли под воду, но оказалось – рано. Нас поджидал следующий сюрприз – на «Каролине» были глубинные бомбы, и скоро мы почувствовали их на собственной шкуре. Спасло только то, что она не была эсминцем и через полчаса потеряла след. Однако Ваттенберг уже закусил удила. Его провели как ребёнка, а это, как ни крути, – дело чести. Он долго преследовал едва ползущую «Каролину» на перископной глубине, а там уже решили, что опасность миновала, и занялись ремонтом. Пожар ликвидировали, продырявленный нос её был ничуть не глубже, чем вначале, словно заполнен пустыми бочками, шлюпки висели на своих местах. Крен выровняли, и судно даже прибавило ходу. К вечеру Ваттенберг решил, что пришло время мести. Он подошёл с кормы, целясь точно в машинное отделение. Через тридцать секунд на «Каролине» снова прогремел взрыв. На этот раз роковой. Экипаж опять занял шлюпки, а когда U-162 всплыла, они уже были далеко. Однако и на этом сюрпризы не закончились. Оказалось, что весь этот день погибший вахтенный плавал вместе с нами. Его нога застряла между навесом рубки и перископной тумбой. Первым наверх поднимался командир и долго не мог открыть люк. А когда всё-таки открыл, то понял, что мешало навалившееся тело. Кстати, ему ещё пришлось столкнуться лицом к лицу с вахтенным, а времени прошло уже немало, так что зрелище было ещё то. Всю ночь мы по очереди из выданной боцманом парусины шили для бедняги мешок. На рассвете лодка застопорила ход, единственный из нас знавший молитвы главный механик прочитал одну из них, а мы стояли, отдавая честь. Затем сбросили мешок с телом в море.

– Что за паскудство ты затянул? – скривился Вайс. – Я же просил успокоить народ, а не отпевать нас заживо.

– Ну если хочешь, я расскажу, как ходил к Африке на «Дойной корове», – оживился Олаф. – Экипажи других лодок смотрели на нас, как на дар небесный.

– Не надо, – ответили хором сразу несколько человек.

И тут неожиданно снова ожил «асдик». Импульс ударил так громко, что все невольно вскочили на ноги.

– Пресвятая Дева! – взмолился Вилли. – Помоги мне.

– Эй, ты здесь не один! – зарычал Олаф. – Проси за всех!

Ожившие винты над головой размеренно захлопали по воде и внезапно перешли на уже знакомый визг, сообщающий, что эсминец лёг на атакующий курс. Гидроакустик Штарк резко сбросил наушники, и Зимон тут же схватился за край стола. Серия взрывов прошла от кормы к носу, лодку начало раскачивать, и в довершение всего над головой Адэхи с треском разлетелся манометр. Он только успел увидеть на нём стрелку в начале красного сектора, возвещающую, что лодка приблизилась к предельной глубине сто пятьдесят метров, как прибор тут же превратился в брызги.

– Спокойно, – произнёс Зимон. – Они бомбят гораздо выше.

– Герр командир, – спросил Бауэр. – Чего мы ждём?

Отвечать Зимон не стал, но красноречиво взглянул на часы – шесть тридцать. Не прошло и минуты, как после первой серии взрывов загрохотала вторая, гораздо дальше. За ней дальним отголоском хлопнула следующая.

– Почему молчит Шеффер? – не унимался первый помощник. – Вы ведь его ждёте? Штарк ничего не слышал. Если бы Шеффер атаковал авианосец, мы бы об этом обязательно узнали.

Против такого заявления нечего было возразить. Гидроакустик действительно не слышал ни одного далёкого взрыва, хотя уж полчаса как должен был. Пусть Шеффер и задержался, но уже прошло полчаса – непозволительное опоздание в столь серьёзном деле. Да и случись что неладное с авианосцем, эсминцы тут же бы оставили их лодку и сорвались в поисках новой цели.

«Допустим, Шеффера тоже обнаружили и не дали пойти в атаку, – размышлял Зимон, казалось, погрузившийся в дрёму. – Тогда где звуки взрывов преследования? Грохот глубинных бомб слышен за сотню километров. Стянув на себя эсминцы, мы предоставили ему идеальные условия. Сейчас не то время, и янки не станут прикрывать ордер со всех сторон, как это было принято в конвоях. Они хозяева положения, и уверены, что против них всего одна лодка. В таких условиях даже новичок способен добиться результата, не говоря уж о Шеффере!»

Бауэр сверлил его взглядом, но Зимон по-прежнему молчал, закрыв глаза. Тогда первый помощник посмотрел на инженера, словно ища у того поддержки. Но Адэхи сделал вид, что не замечает его настойчивого взгляда. Не отозвался и штурман, поспешно уткнувшись в карты и принявшись елозить по ним транспортиром. Всем своим видом Бауэр пытался показать окружению: неужели вы не видите, с командиром что-то не так?! Он нас погубит! Взгляните, вместо того, чтобы пытаться ускользнуть, мы непонятно чего ждём! И скорее всего, дождёмся дыру в борт!

Так и не найдя ни у кого поддержки, Бауэр решил действовать на свой страх и риск:

– Герр командир, – начал он, вздёрнув подбородок, – как вахтенный офицер, я хотел бы услышать ваши указания, – не дождавшись ответа, Бауэр растерялся. – Простите, но глядя на вас, я обязан спросить – вы способны управлять лодкой? Возможно, вы устали и хотели бы передать управление на время отдыха? Герр командир, вы меня слышите?

– Что? – оторвавшись от мыслей, устало поднял голову Зимон.

– Я спросил, какие будут ваши указания?

– Указания? Что ж, Бауэр, во-первых, отметьте в бортовом журнале атаку эсминца четырьмя глубинными бомбами по курсу с превышением семьдесят метров. Я видел, что, в отличие от предыдущих атак, эту вы не записали. А потом пойдите и выпейте кофе.

– Кофе? – опешил первый помощник.

– Да, сейчас ранее утро, вот и выпейте кружку утреннего кофе. Вы вахтенный офицер и обязаны излучать уверенность, а не обливаться нервным потом.

– Нас бомбят!

– Успокойтесь и не городите чушь. Это бомбометание наудачу, в попытке вызвать ответную реакцию. А если беспокоит грохот, то поинтересуйтесь у инженера, и он вам расскажет, что на нашу рыбку успели поставить новшество: на всех механизмах стоят специальные резиновые амортизаторы, и чтобы вывести их из строя, бомбу нужно уложить гораздо ближе, прицельно, а не швыряя на волю случая. Поначалу нас решили взять на измор, но, похоже, у янки тоже нервное командование, оно требует немедленный результат. Командиры эсминцев могли бы предъявить всплывший мусор и топливные пятна, но всё говорит о том, что мы нарвались на опытных ищеек.

Зимон встал, затем снова сел. Воздух в лодке был тяжёлый, с примесью горелого масла, и без необходимой дозы кислорода в мышцах ноги превратились в неповоротливые бетонные тумбы. От смрадных испарений аккумуляторных батарей, поднимавшихся зелёной дымкой из-под палубы, голова казалась чугунным и совершенно бесполезным, нелепо примостившимся на шее, ядром. Мысли в ней ворочались с неимоверным трудом, словно перемещали горы. Но Зимон уже понял, что он на пороге горького открытия. Вспомнился разговор с Шеффером, его непонятые намёки, неестественное поведение. Да и фигура уважаемого всеми подводниками адмирала Фридебурга вдруг приобрела зловещий оттенок. Не будет штабной адмирал такого уровня водить в атаку лодки – это удел молодых обер-лейтенантов и капитан-лейтенантов. Адмиралы привыкли планировать и командовать, и глупо от них ждать чего-то другого.

– Рикен, – позвал боцмана Зимон. – А ведь я вспомнил.

– О чём, герр командир?

– О короле Викаре.

– А… тот, что у викингов?

– Да. Его принесли в жертву. Как и нас.

– Так мы, наконец, покинем это место? – забеспокоился Бауэр. – Только боюсь, что это будет не так-то просто. Сдаётся мне, что мы влипли как в паутину муха. И влипли всеми лапами! Стоит шевельнуться – и нам конец.

– Как муха? Вы сказали – как муха? Бауэр, я теперь буду называть вас мухой. Трясущейся в паутине, навозной мокрой мухой. Уйти мы могли в любой момент. И какой бы умник там ни крутился над головой, у нас в рукаве всё это время лежал козырной туз.

– Что вы хотите сказать? – покраснел Бауэр.

– Наш туз – это сильное подводное течение. Лодку выдают вращающиеся винты. Как ни ломали головы наши учёные мужи, но справиться с кавитацией так и не смогли. Но стоит Адэхи оторвать лодку ото дна, и через час мы сможем наблюдать эсминцы с расстояния нескольких километров. И заметьте, не совершив при этом ни одного оборота винтом. И судя по его хитрым глазам, наш инженер тоже неплохо разбирается в игральных картах.

– Верно, господин капитан-лейтенант, – улыбнулся Адэхи. – С самого начала я был уверен, что именно так вы и поступите. Прикажете начинать?

Глава одиннадцатая

Клим спустился в лодку и, вытерев вмиг вспотевший лоб, подставил кружку под кран с питьевой водой. Из бронзового наконечника полилась горячая струя.

– Штурман ради интереса замерял температуру, – произнёс появившийся за спиной Майер, держа в руках стеклянную бутылку. – Пятьдесят градусов. Ничего не поделаешь – тропики.

U-396 приближалась к экватору. Давно остался позади Канарский архипелаг, грядой облаков исчезли за горизонтом острова Зелёного мыса, и сейчас впереди простирался лишь огромный океан. Сюда не долетали самолёты, здесь не проходили корабли. Их отмеченные на карте штрихпунктирные линии трасс пролегали значительно южнее. Зато вода кишела акулами и дельфинами. Экипаж приноровился ловить простынями перелетающих через лодку летучих рыб, и меню кока Мартина теперь сплошь состояло из названий громких аристократических блюд. Он вывешивал лист своей стряпни в проходе рядом с камбузом, и каждый, проходя и читая, мог представить себя не меньше, чем графом или, по крайней мере, бароном – уха по-дрезденски с ароматными крылышками, рыбное филе в соусе из сливочного масла, гравлакс в укропной подливке с соком лимона, тартар из королевского тунца. Хотя в сущности всё это было вариациями на тему – какая часть тела всё той же летучей рыбы оказалась в тарелке, но на экипаж такой подход имел благотворное влияние. После стольких месяцев изматывающего плавания, измождённые, обросшие лохматыми бородами, серые, с зеленоватым оттенком лица вдруг порозовели, запавшие глаза с чёрными кругами засветились, в них появилась жизнь. Большую часть времени экипаж проводил на внешней палубе, и свежий морской воздух с хорошим питанием сделали своё дело. Тропическое солнце высушило все деревянные части, а прикасаться к железу в разгар солнцестояния стало опасно, и моряки лежали на палубе строгими рядами, как тюлени на узкой линии каменного пляжа. В зловонные и влажные отсеки лодки спускались лишь на время вахты. И хуже всего приходилось механикам. Машинное отделение давно превратилось в раскалённый ад, и даже ночью, когда исчезало тропическое солнце, температура не понижалась ни на один градус. Люди купались в собственном поту и масле, считая минуты до конца вахты, чтобы срочно вылезти наружу. На палубе всегда держали шланг, и, к огромной радости выбравшихся из недр отсеков, их тут же поливали забортной водой. Целыми днями матросы лежали на палубе, и вскоре серые лица покрылись загаром. Как по волшебству зажили сыпь и нарывы. Всё чаще слышались шутки и смех. Иногда делали остановку и устраивали купание в чём мать родила. Стирали морской водой одежду, бросая на верёвке в бурный кильватерный след, и никакая стиральная машина не справилась бы лучше. Пользуясь тем, что уже несколько дней был штиль, на ночь укладывались на одеялах и подушках на палубе, здесь же и ели. Существование и быт экипажа неожиданно заиграли яркими красками, и это сыграло двоякую роль.

Прикрываясь от поднимающегося утреннего солнца самодельными тропическими панамами, Зимон с Мацудой наблюдали из рубки за этим праздником жизни с разными чувствами.

– Как думаете, многие из них сейчас размышляют о торпедных атаках или мечтают об удачных попаданиях? – спросил японец.

– Ни один, – уверенно заявил Зимон.

– Ни один, – согласился Мацуда, – и даже вы. А как же принцип – держать экипаж в железных рукавицах?

Зимон лениво потянулся.

– Даже железо, если не давать ему передышки, идёт трещинами. От небольшого отдыха моя репутация строгого командира не пострадает, а они приобретут человеческий вид.

– Понимаю. Не понимаю только, что вы будете делать с таким экипажем, если вдруг появится враг. Путь воина – это не радость жизни, а ожидание смерти. Всего лишь единственный уточняющий штрих, Хильмар-сан. Взгляните на нас – японцев. Почему-то у вас, европейцев, принято считать, что наши камикадзе перед последней атакой наслаждаются всеми радостями жизни. Пьют дорогие вина, купаются в женских ласках, едят блюда с императорского стола. Всё не так. Их существование делают изначально невыносимым. Ещё живых их убеждают, что они уже покойники. Отрезая путь назад, рассылают семьям письма памяти. Друзья их не замечают, сослуживцы сторонятся. Они превращаются в безликие тени, пока не исполнят свой долг и не станут героями. Всё, что им остаётся, – ритуальная чашка сакэ и возможность побыстрее закончить этот кошмар. И если даже самурайская стойкость лётчика-камикадзе не была достаточно закалённой, и в душе витал страх, то вскоре он будет мечтать поскорее оказаться в кабине самолёта.

– Не навоевался? – блаженно улыбнулся Зимон, подставляя пока ещё не обжигающему солнцу волосатые руки.

– Моя страна воюет, – напомнил японец. – Разве я могу думать о чём-то другом? Лишь об одном жалею – не успел получить немецкую лодку. Признаться, я потрясён вашими конструкторами. Наши лодки тоже хороши, но погрузиться на сто пятьдесят метров… нет, нам доступна лишь половина этой цифры. Что бы я мог сделать, будь у меня такая лодка!

– Это ещё что, – польщённо усмехнулся Зимон. – Фон Тизенхаузен из-за неисправности манометра погрузился на глубину двести шестьдесят шесть метров, даже не подозревая, что установил рекорд. Но рекорд продержался недолго. Вскоре его побила U-126.

– Меч должен рубить, а лодка – топить вражеские корабли. Тем более такая лодка, как ваша. Хильмар-сан, я не смею оспаривать ваше решение, но почему Аргентина?

Вирус счастья заразил не только экипаж, но и Зимона. Он широко улыбался на каждое слово Мацуды затем поочерёдно кивнул на обе стороны от рубки, где нежились его люди.

– Взгляните, Тадао, на эти лица и вспомните их радость, когда я объявил о своём решении. Это же ещё почти подростки. Из школы сразу в лодку. Многие из них даже не пересекли двадцатилетний рубеж. И я хочу дать им возможность ещё пожить.

– Но не так давно вы были полны решимости вести их до победного конца?

– Что поделать – все мы меняемся. Наверное, тропическое солнце сделало меня таким сентиментальным. Да и там речь шла о лагере военнопленных у презираемых немцами англичан. А здесь, я надеюсь, мы идём к друзьям. Если Шеффер показал мне порт Мар-дель-Плата, это неспроста. То, что он поступил не так, как договаривались, я не осуждаю и предателем его не считаю. Решение принимал не он. Да и адмиральское предательство как таковое предательством не считается. На их штабном языке это называется «необходимые потери». Тадао, я начинаю догадываться, что происходит. В сорок третьем году, на сборах командиров, наш папа Дёниц сказал: «Подводный флот Германии может гордиться, что участвовал в создании рая на земле, неприступной крепости для фюрера в одном из уголков земного шара». Тогда я его не понял, но сейчас всё встало на свои места. В Аргентине ещё до войны обосновалась большая немецкая диаспора. Именно она и превратилась в магнит для таких, как мы. И если мы все тоже принимали участие в строительстве этого рая, то почему бы не затребовать свою часть пирога? Я слышал, что президент Перон хорошо относится к немцам, и моё желание сохранить своим людям жизнь и свободу – не такой уж и абсурд. А вам я обещаю, что помогу вернуться домой. В Буэнос-Айресе, наверное, найдётся японское представительство. Да, мой друг, всё меняется. Если раньше я был готов идти до конца, потому что не видел выхода, то сейчас он появился. Пусть эти юнцы ещё поживут, и незачем убивать горем их матерей. Пройдёт время, всё изменится, и они снова смогут вернуться на родину. А мы с вами когда-нибудь на Страшном суде вдруг обнаружим, что нам тоже есть что предъявить в своё оправдание. Надеюсь, там спасённые жизни идут в зачёт не меньше, чем отнятые.

Зимон посторонился, давая место поднявшемуся по трапу штурману, и в рубке стало тесно от потных тел. Растолкав сигнальщиков, Хартманн принялся снимать секстантом высоту яркого тропического солнца, после чего долго не мог восстановить зрение и, ничего не видя, натыкался на всех подряд.

– Рольф, не пора? – поинтересовался, увернувшись от слепо качнувшегося штурмана, Зимон.

– Рано, герр командир, – натянул на глаза кепку Хартманн. – Таким ходом ещё хотя бы полчаса.

– Вы чего-то ждёте? – удивился Мацуда.

– Вернее, кого-то. Скоро увидите. Сотнями лет экватор посылал проходившим кораблям штиль и спокойный океан. Так уж здесь складываются воздушные течения. Неделями ожидая ветер, моряки придумали интересное развлечение. Со временем оно превратилось в традицию, и я не намерен её нарушать.

Мацуда задумался, затем улыбнулся. Кажется, он догадался, о чём речь.

С палубы за их с командиром беседой, спрятавшись в тени лафета орудия, наблюдали два человека и пытались догадаться о теме разговора. Скорее, это была игра в умение читать по губам, чем нездоровое любопытство.

– Командир сказал, что сейчас хорошая погода, а японец подтвердил, что всё так и есть, – произнёс Вилли, почёсывая за ухом расположившегося у него на коленях кота Йохана. – Пока ещё утро, погода действительно чудесная.

– Нет, – не согласился Клим. – Они опять говорят про Аргентину.

– Аргентина… – вздохнул, блаженно потянувшись, Вилли. – Будем есть бананы и манго. На обед рагу из баранины, на ужин варёные крабы. Там же будут крабы?

– Не знаю, – задумался, нахмурившись, Клим.

Судьба уносила его от родины всё дальше и дальше, и было в этом действе что-то мистическое. Он не раз задумывался, как удивительно сплетается нить его жизни в странный загадочный узор. В нужное время и в нужном месте вдруг обязательно оказывался человек, который останавливал его на краю пропасти и не давал этой нити оборваться. Он указывал правильное направление, говорил нужные слова или заставлял надеть спасательный жилет. Вступался, рискуя собственной репутацией, словно только ради этого прибыл из далёкой Мексики. Другой проявлял чудеса мастерства и не давал нити оборваться под глубинными бомбами. Его путь состоял из сплошных случайностей, и невольно возникала мысль, что всё это – звенья одной цепи неизбежных событий, в которые он не может вмешаться, но не может и вырваться. Его жизненная линия уже заранее кем-то определена! В такие минуты возникали мысли о собственной исключительности. Всё это ради единственной, выдающейся цели. Ещё никому не известной, но уготованной только ему.

«Аргентина!» – вздохнул Клим. Государство на другой стороне планеты, так далеко от места, в которое он рвался всеми силами, и мечтал, что когда-нибудь опять пройдёт по Невскому проспекту. Что он о ней знает? Аргентина – производное от латинского «аргентум» – Серебряная земля, такое имя ей дали испанские конкистадоры. Бескрайние, обширные пампасы, непроходимые болота, да джунгли, кишащие крокодилами и многометровыми гадами. Народ, потерявший собственный язык и принявший язык чужаков – испанский. Пожалуй, и всё. Ах, да! Ещё где-то там, в Патагонии, пропал мифический капитан Грант Жюля Верна. А ещё Аргентина – очередное звено в цепи обязательных событий. Смирись и следуй. Доверься несущему тебя течению. Всё так бы и было, если бы не одна настораживающая деталь. Уж очень не нравилось Климу, что слишком сильно радовались окружающие его немцы при одном лишь упоминании далёкой южноамериканской страны. А с таким подходом ещё долго ему не видать Невского проспекта. Возможно, этот путь и ведёт к неизвестной уготованной ему миссии, но только не к возвращению домой.

– Машинам стоп, а вы, отродье волосатое, хватит нежиться! Отрывайте задницы от палубы, вставайте и слушайте! Хартманн, возьми автомат, на случай, если появятся акулы.

С мостика неожиданно разнёсся делано суровый голос командира, и все удивлённо подняли головы.

– С прискорбием признаю, что среди нас есть вредная категория людей, которая ещё никогда не пересекала экватор! Салаги, не видевшие жизни! Мягкотелые моллюски, знающие о море лишь по картинкам! Ну ничего – пришло время сделать из вас матёрых заднеракушечников! Всем построиться на палубе для встречи царя морей!

– У-гу-гу! – в ту же секунду загудело в рубке, словно там давно извелись ожиданием. – Иду, иду!

Дальше из люка показался трезубец, сделанный из багра с прикрученными проволокой зубьями, следом вылез сам Нептун в картонной короне и мантии из промасленного брезента на голое тело. Из-под бороды из пакли и подобающей хозяину морей гривы угадывался боцман Рикен. Он с трудом протиснулся в люк, путаясь в свисающих лентах, но стойко играл свою роль.

– Кто посмел потревожить мою мокрую душу?! Назовись!

Вскочившие на ноги матросы, раскрыв рты, глядели, как их грозный командир, смиренно приложив к панаме руку, делает доклад Нептуну, словно из лодки вылез сам гросс-адмирал Дёниц.

– Это я тебя потревожил, владыка морей – командир Хильмар Зимон. Прошу, не гневись и пропусти сквозь свои владения и линию экватора мою субмарину U-396. Пошли и дальше моему экипажу попутный ветер, тихую волну и твоё благословение.

– А есть среди твоих матросов те, кто делают это впервые? – Нептун грозно указал трезубцем на улыбающийся внизу строй.

– Есть, – признался Зимон. – И не один.

– Эй, свита! – закричал в люк Нептун. – Все ко мне! Здесь будет, чем вам поживиться!

После этих слов из рубки выбрались два чёрта в трусах с пришитыми сзади хвостами, рогами из скрученных и смазанных ваксой волос и с изрисованными краской телами, брадобрей с топором, доктор с мешком пилюль и ещё одно непонятное существо, задрапированное тканью, и с болтающимся между ног плавником, на который существо постоянно наступало и норовило упасть. Споря и перекрикивая друг друга, экипаж пришёл к мнению, что это всё-таки русалка. А дальше вся эта свора нечисти, визжа и улюлюкая, слетела кубарем на палубу и начала бегать вдоль строя, выдёргивая на центр ещё не обкатанные жертвы. Клима вытолкнули на хохотавшего Вилли, затем, словно рабу, накинули на шею канат. Постепенно в этой связке набралось не меньше двух десятков человек. В воздухе витала атмосфера праздничного карнавала. Во взрывах хохота терялись грозные приказы Нептуна.

– Всех на экзекуцию! Для воспитания крепости духа доктору приготовить снадобье!

А его дьявольские помощники уже прокладывали полосу испытаний. Первым этапом была труба из брезента, внутри густо смазанная блестящей чёрной смазкой, из которой жертва по замыслу должна была выскальзывать не хуже торпеды. Дальше жертву ждал брадобрей, приготовив топор и плаху. Замыкали полосу препятствий доктор с русалкой. Наблюдавший сверху за приготовлениями Зимон не мог сдержаться от смеха.

– Тадао, а вам приходилось пересекать экватор? – спросил он, глядя на чертей, готовившихся зарядить в импровизированный торпедный аппарат абсолютно голого электрика Ломана.

– И не раз. Учитывая географическое положение Японии, для нас это не такое уж и экстраординарное событие.

– Жаль.

Неожиданно Зимон заметил первого помощника, который пытался вытащить из натянувшейся связки рабов запутавшегося в канате Клима. Решив, что тот хочет добавить экспромта в общее весёлое представление, он выкрикнул, сложив ладони рупором:

– Бауэр, вмешиваться в дела нечистой силы опасно, оставьте русского на попечение чертей!

– Герр командир! – отозвался первый помощник. – Ему здесь не место!

– Что? – не понял Зимон. – Почему?!

– Он не наш. В этом строю ему делать нечего. Вернись мы в Германию, его бы ждало гестапо, а потом лагерь военнопленных!

Веселье вдруг стихло, и все разом обернулись в сторону первого помощника.

– Ах, вот в чём дело? – потемнел лицом Зимон. – Бауэр, вернись мы сейчас в Германию, он был бы единственный, кто не оказался бы в лагере. Оставьте в покое русского и не портите праздник. Нептуну виднее, что с ним делать, – попытался он спасти положение, сведя всё в шутку, – не нам ему указывать!

Однако в воздухе уже повисло тяжёлое молчание, грозившее испортить праздник и превратить всё в неудачную попытку весёлого представления.

– Дьявол! – не сдержался Зимон, зло процедив сквозь зубы. – Обер-лейтенант, ко мне!

Дождавшись, когда Бауэр встанет по стойке «смирно» рядом с рубкой, Зимон дал волю чувствам.

– Что же ты за человек такой?! – нависая над первым помощником, он тяжело двигал скулами, всем своим видом демонстрируя, что лишь расстояние не даёт ему от души засветить обер-лейтенанту в физиономию. – Вон с глаз моих! Немедленно спуститесь в центральный пост и не покидайте его, пока я не дам на то разрешение.

Молча выждав, когда Бауэр исполнит приказание и с видом оскорблённого достоинства спустится в рубку, Зимон, скрипя зубами, признался Мацуде.

– Иногда мне хочется посадить его на цепь, пока мы не достигнем берега. А потом отпустить где-нибудь подальше от людей, в непроходимых дебрях. Чтобы никогда не нашёл дорогу обратно. Эй, а что такая тишина? Кем мы стреляем первым?

Кажется, праздник удалось спасти. Нептун вдруг грохнул трезубцем о палубу и заревел на чертей, дав ближнему босой ногой ободряющего пинка:

– Чего стали?! Первый пошёл!

А дальше началось! Ломана под разом грохнувший хохот засунули головой вперёд в масляную трубу, из которой он выскользнул уже покрытый жирной блестящей плёнкой. После этого его уложили на плаху, сколоченную из снарядных ящиков, и брадобрей наточенным как нож топором отрубил ему клок бороды. Обычно в обязанности брадобрея входило бритьё топором наголо, но, учитывая большое число новобранцев, решили поберечь время и ограничиться малым. Затем жертва попала в руки русалки и доктора. Русалка крепко вцепилась в челюсть дёргающемуся Ломану, не давая закрыть рот, а доктор вливал гремучую смесь из перца, соли, добытого из патронов пороха – и всё это сдобренное изрядной порцией машинного масла. Убедившись, что «лекарство» пролилось в горло, жертву сбросили в воду. Ломан поплыл вдоль борта в корму, где его уже поджидал Нептун. Взобравшись по свисавшей сети, электрик первый принял поздравление и гордое звание – «заднеракушечника». В доказательство развеселившийся боцман дал ему пяткой под зад хорошего пинка и заверил, что почувствовал у Ломана на пятой точке ракушки опытного моряка. А в воде уже барахтались, ожидая своей очереди, и остальные. Плавал среди них и Клим. И несмотря ни на что, был уверен, что этот день он запомнит на всю жизнь.

– Эй, русский! – выкрикнул, разглядев его средь плывущей толпы, командир. – Что бы ты там ни думал, но у нас в экипаже не такие уж отъявленные засранцы! Видал я и похуже. Ты мог бы давно кормить рыб, но вместо этого скачешь не хуже чертей. Лодка – наш дом! И если ты вложил в стену дома кирпич, то никого не слушай и смело становись к Нептуну за заслуженным пинком.

Ещё не закончив говорить, Зимон почувствовал, как за спиной заволновался сигнальщик. Тот не решался прервать праздник и нервно пританцовывал, стараясь незаметно привлечь внимание командира.

– Что? – обернулся Зимон.

Сигнальщик молча протянул бинокль и ребром ладони указал строго по курсу. Цейссовская оптика приблизила горизонт, а вместе с ним крохотную точку, соринку в море. Зимон долго её разглядывал, регулируя резкость, затем ободряюще похлопал сигнальщика по плечу – в этой обстановке весёлого бардака он не забыл о своих обязанностях. Там, вдали, поднимался дым. Пока ещё невидимый корабль приближался, выбрасывая в небо гигантский чёрный столб. Зимон с тоской взглянул на весело барахтающуюся в воде толпу, и призывно похлопал в ладоши.

– Всё, доходяги, конец! Все на борт! Нептун послал нам навстречу ещё каких-то чертей!

– Транспорт? – неуверенно произнёс Мацуда, взяв у сигнальщика бинокль. – Если так, то довольно крупный.

К их удивлению, густо дымивший, похожий на утюг корабль оказался боевым крейсером. Он пёр точно на лодку, и Зимону пришлось срочно уйти под воду и сделать резкий манёвр, чтобы убраться с его пути. Разглядывая в перископ остро очерченные углы и тяжёлые бронеплиты вдоль бортов, он пришёл к выводу, что корабль довольно старой постройки. Скорее всего, он был заложен в конце прошлого столетия или на рубеже веков. Крейсер шёл без подобающего сопровождения, не утруждаясь противолодочным манёвром, и с горящими ходовыми огнями. Его командир считал себя в полной безопасности. Когда до корабля осталась пара миль, Зимон разглядел зелёный бразильский флаг.

– Зарядить первый и третий аппараты!

– Вы хотите атаковать? – удивился Хартманн.

– Нет. Но когда рядом со мной резвится такой кашалот, я хотел бы держаться от него подальше, а ещё лучше – иметь наготове гарпун. Так мне спокойнее.

– С сорок второго года Бразилия с Германией в состоянии войны, – напомнил Мацуда.

– Войны, которая уже окончилась. Тадао, а вам-то какое дело? – оторвался от перископа Зимон. – Японии она войну не объявляла. У меня другие планы. Атаковать сейчас бразильский крейсер было бы непростительной глупостью. Знакомство с Аргентиной я не хотел бы начинать, вредя её соседям. Соседям, с которыми у неё, насколько мне известно, хорошие отношения. Инженер, не думаю, что там смогут заметить след перископа, но на всякий случай держите такой ход, чтобы этот след был как можно меньше. Штурман, а какое сегодня число?

– Четвёртое июля, герр командир!

– Надо же! Ещё немного, и мы побьём рекорд продолжительности командира Люта. Так-так, любопытно… Тадао, взгляни, что они делают?

Зимон посторонился, уступая японцу место у окуляров. И, в отличие, от него, Мацуда в происходящем на крейсере разобрался довольно быстро.

– Запускают змея.

– И я так подумал, но зачем?

– На японских кораблях тоже так делают. Для тренировки зенитных расчётов.

– Зенитчики будут стрелять по змею? На немецких кораблях используют летающие мишени.

Теперь крейсер проходил на траверзе, и до него оставалось не более пятисот метров. Хорошо был виден белый борт с двумя рядами иллюминаторов, три дымившие трубы, гора противолодочных мин на корме и палуба, до отказа забитая народом. Поглядеть на то, как зенитчики будут палить по извивающемуся за кормой в воздушных потоках змею, вышел даже кок в белом колпаке. Четырёхствольный зенитный «Эрликон» находился на самой высокой площадке, позади кормовой трубы крейсера. Его стволы сделали полный оборот, затем появился дым, и в небо полетели светящиеся искры. Воздух вокруг змея вспыхнул дымящимися трассерами, но тот и не думал падать. Даже наоборот, двое матросов продолжали раскручивать барабан с нитью, давая змею свободу, и он уверенно набирал высоту. Держа корабль строго перед собой, Зимон заметил, что лодка сильно приблизилась к крейсеру. То ли бразильцы изменили курс, то ли он немного ошибся, однако близкий гул двигателей несущегося на полной скорости корабля был слышен даже через корпус лодки.

– Задний ход, – произнёс он, не отрываясь от перископа.

Постепенно U-396 смещалась за корму крейсера. Казалось, ещё немного, и всё так и закончится, а дальше можно мысленно пожелать друг другу доброго пути и расстаться, – но тут произошло то, чего командир меньше всего ожидал. «Эрликон» неожиданно резко развернулся, и чёткое изображение корабля вдруг поплыло в закипевшей перед перископом воде. Снаряды размером с перезрелый банан падали вокруг глаза призмы, образовав шторм и заливая стекло. Зимон невольно отшатнулся от окуляров. Сомнений нет – их обнаружили, и теперь атакуют, даже не разобравшись, свои перед ними или чужие.

– К бою! – крикнул он, снова уткнувшись в перископ. – Первый, третий, пли!

С такого расстояния промахнуться казалось невозможно, даже не вводя данные в торпеды. Две идеально прямые линии понеслись к крейсеру, и увернуться он не смог бы, будь у него даже изворотливость эсминца. Первая угодила под центральный мостик, взметнув в небо выше мачт водяной столб, вторая – под корму. А дальше корма внезапно озарилась бурым пламенем и в одно мгновение разлетелась в клочья. Высоко в воздух взлетели тела людей, обломки палубы, горящие куски обшивки, дымящимся кувыркающимся столбом прочертила небо труба, показался и тут же исчез бронзовый винт. Потрясённый Зимон глядел на происходящее и не верил собственным глазам. В одну секунду у крейсера исчезла корма, обнажив внутреннюю утробу корабля с поперечными рядами палуб. Да будь у него даже японская «убийца линкоров», торпеда с боевой частью, имеющая восемьсот килограмм взрывчатки, о которой рассказывал Мацуда, – даже тогда он не смог бы добиться подобного эффекта. Ответ был один, и он был очевиден – сдетонировали уложенные вертикальными рядами глубинные бомбы. И, судя по силе взрыва, на корме их было немало. Не прошло и минуты, как корабль, встав вертикально носом вверх, ушёл под воду, оставив на плаву лишь небольшие, всё ещё дымящиеся фрагменты. Уткнувшись лбом в перископ, Зимон искоса взглянул на обращённые к нему растерянные лица. Что им сказать, он впервые не знал. Бауэр хотел взглянуть в окуляры, но Зимон отстранил его и включил опускающий перископ двигатель.

– Глубина тридцать метров, – произнёс он, ни к кому не обращаясь.

Такое им лучше не видеть.

Покинув центральный пост, Зимон рухнул на койку командирской каюты и уставился в потолок. В первый раз он сделал то, что делать вовсе не собирался. На рефлексах. Но какого чёрта крейсер атаковал? Заметил перископ? Услышал шум винтов? Маловероятно. Тогда почему? Адэхи не сбалансировал лодку, и мы показали рубку? А бразильский капитан оказался настолько опытным, что лишь по фрагменту опознал немецкую субмарину? Такая версия показалась ему самой правдоподобной.

Но Зимон ошибался. И это была одна из тех нелепых ошибок, последствия которых не проходят бесследно, внося в жизнь множества людей роковые коррективы. Нет, не мог опытный Адэхи допустить ошибку новичка и показать рубку. Всё оказалось гораздо проще. Разгорячённые бразильские зенитчики стреляли по воздушному змею довольно точно, но тот, много раз продырявленный, упорно не желал падать. Гора отстрелянных гильз росла, а вместе с ней росла радость экипажа, единодушно болевшего за упрямого змея. Вскоре смеялись все – от командира до последнего матроса. Это и злило зенитчиков, и подзадоривало. И вдруг наводчик заметил недалеко от крейсерского следа, как ему показалось, бурун, оставленный спиной следовавшего за кораблём кита. И дабы не потерять лицо в борьбе с неуступчивым змеем, он решил показать своё мастерство на более доступной цели. Не мог этого знать командир Зимон. Как и бразильский зенитчик Хосе не догадывался о своей роковой ошибке. Ошибке, которая стоила жизни ему и его экипажу.

– Хартманн, – вернулся в центральный пост Зимон. – Тебе придётся исправить на карте линию пути. Сотри и проложи новую, миль на сто южнее. Никаких записей в бортовом журнале. Бауэр, передайте экипажу, что никакого корабля мы не видели, как и не было никакой атаки. Вы меня поняли?

– Понял, герр командир, – кивнул первый помощник. – Мы действительно ничего не видели. Я слышал взрыв, но пока не знаю, что это было.

– Не было никаких взрывов. Ничего не было. Было лишь тяжёлое плавание. Пусть каждый зарубит на своём прыщавом носу – кто бы там чего ни спрашивал, мы к этому не имеем никакого отношения. Там, в Аргентине, нам бразильский крейсер не простят, а потому всем стоять на своём.

Вахтенные в центральном посту молча потупились, склонив головы. Как обычно, когда складывались сложные ситуации, Адэхи начинал отрешённо зевать, а Бауэр нервно мерять шагами расстояние между перископом и люком в соседний отсек. Два шага к переборке, два шага к опущенному вниз прямоугольнику перископа.

– Зачем вы это сделали? – неожиданно спросил он.

– Тебя забыл спросить, – огрызнулся Зимон.

– Эта ошибка может нам стоить очень дорого. Здесь не берега Англии.

– Потому и говорю, чтобы держали рот на замке.

Сцепив ладони в замок, он задумчиво опустился на скамью и, раскачиваясь, глядел в пол. Неожиданно Зимон поднял голову:

– Где кок?

– Я здесь, герр командир! – заглянул Мартин.

– Что осталось в моём неприкосновенном запасе?

– С десяток бутылок вашего любимого «Шато Лагранд». Я храню вино под замком в подволоке.

– Налей мне стакан и раздай всё остальным.

Оглянувшись, Зимон невесело улыбнулся:

– А как хорошо начинался день.

Глава двенадцатая

Аргентина встречала стеной проливного дождя. Вечернее небо разверзлось водопадом, заливая рубку пенистыми водоворотами. Промокший до нитки Зимон стоял на мостике по щиколотку в воде. Он отказался от предложенного плаща и, не отрываясь, глядел на вырисовывающийся в дымке силуэт боевого корабля. На рейде он был единственный, кто мог угрожать его лодке. U-396 медленно прошла буи, обозначающие границу порта Мар-дель-Плата, и направилась в сторону береговых пирсов. Пришвартованный к бочке танкер под уругвайским флагом попытался вызвать их на связь, семафоря ручным прожектором, но Зимон не ответил. Всё его внимание было приковано к боевому кораблю. Глядя на его тяжёлые стволы орудий, Зимон классифицировал корабль как вспомогательный крейсер. С крейсера лодку тоже заметили, но пока не выражали никакой агрессии. Пушки замерли стволами вверх, тревожный ревун молчал, а с ходового мостика, не скрывая удивления, их разглядывали в бинокли сразу несколько человек. Зимон приветливо помахал фуражкой, затем указал на флаг Кригсмарине и сцепил руки в дружественном замке. Ничто так не доказывает миролюбивые намерения подводной лодки, как построившийся на палубе экипаж. Это будто демонстративно протянутые пустые ладони и вывернутые наизнанку карманы – да, я опасный воин, но сейчас уязвим как никогда, и этим показываю, что мои намерения миролюбивы, подобно полёту хрупкой бабочки, и чисты, как слеза младенца. Вскоре аргентинский крейсер остался за кормой, и Зимон облегчённо выдохнул. Теперь их путь лежал по открытой акватории порта на свет маяка, и он разрешил промокшему экипажу спрятаться в лодке. Выбрав на рейде свободное место, U-396 стала на якорь. Сигнальщик несколько раз подряд передал, что вызывает на борт руководство порта, а Зимон спустился вниз, открыл бортовой журнал и, чувствуя, что делает это для истории, вывел чётким каллиграфическим почерком: «16 июля, 16.30 по местному времени, порт Мар-дель-Плата, конец плавания». Он был уверен, что заполняет журнал в последний раз, а потому, подумав, не сдержался и дописал: «Отдаёмся на волю Господа и милость правительства Аргентины. Командир U-396, капитан-лейтенант Хильмар Зимон», затем аккуратно закрыл журнал и так же аккуратно поставил на полку. Не покидало тяжёлое предчувствие горького финала, но он гнал его прочь. «Хуже не будет, потому что хуже быть не может! – уверял он себя, глядя на распростёршего крылья на обложке орла. – Всё страшное уже позади, а неизвестность не всегда скрывает опасность. Что может быть паршивее для подводника, чем грохот рвущихся над головой глубинных бомб? Да, сжимается от страха сердце, когда глядишь на содрогающиеся под взрывами рёбра лодки, но по-настоящему подводники боятся лишь одной бомбы, той, которая проскользнёт рядом с бортом, а затем грохнет молотом и навсегда отправит на дно. Но если уж миновала тебя чаша сия, то и волноваться больше не о чем!»

Когда уже начало темнеть, дежуривший на мостике штурман крикнул в люк:

– Герр командир, к нам гости!

– Давно пора, – проворчал, поднимаясь, Зимон.

Он встряхнул промокшую насквозь посеревшую командирскую фуражку и, поморщившись, водрузил её на голову – этикет требовал с первых мгновений встречи обозначить, к кому прибывшие обязаны обратиться за разрешением подняться на борт. Выбравшись наверх, он увидел, как, размазывая механическими щётками по стёклам крохотной рубки льющуюся с неба воду, к лодке медленно приближается портовый буксир. Неумело развернувшись и протеревшись со скрипом о серый, в ржавых потёках борт, буксир замер, затем оттуда перебросили деревянный помост. Закрывая головы зонтами, на лодку перебрались трое. Зимон недолго понаблюдал, как они, балансируя на мокрой палубе, пытаются разглядеть его за потоками ливня, затем пошёл навстречу. Он дал гостям паузу вежливости, но никто и не подумал спрашивать у него разрешения ступить на лодку. Трое, переминаясь, молча наблюдали за появившимся из дождя силуэтом в накинутом на плечи плаще и надвинутой на глаза фуражке. Тогда, перекрикивая шум ливня, он заговорил первым:

– Господа, вы находитесь на борту немецкой субмарины U-396, я её командир, капитан-лейтенант Зимон. С кем имею честь?

Двое из прибывших были в форменных кителях служащих, и Зимон обращался скорее к ним, чем к гражданскому в чёрном строгом костюме. Но, к его удивлению, первым ответил гражданский, и ответил на безупречном немецком:

– Капитан-лейтенант, давайте быстрее спустимся в лодку! Не собираетесь же вы вечно держать нас под этим собачьим водопадом?

– Да, конечно! – спохватился Зимон. – Прошу следовать в рубку.

Едва он услышал родную речь, у него отлегло от сердца.

Гражданский первым взобрался на мостик и, словно проделывал это сотню раз, ловко нырнул в люк. Служащим же пришлось помогать, и Зимон с лёгкостью переориентировался на новое лидерство. Гражданский явно в этой троице был главный. Оказавшись в центральном посту, он брезгливо скривился, достал из кармана наодеколоненный платок и поднёс к носу.

– Ну и вонища же у вас!

Затем указал на китель по правую руку:

– Это начальник полиции комиссар дон Луис Мариотти. Это, – небрежный кивок влево, – начальник порта сеньор Барилоче. Итак, начнём. Вы, командир, не выполнили приказ главнокомандующего и не сдали лодку союзникам. Почему? Отвечайте кратко и строго на вопросы. Итак, я жду.

От такого вступления Зимон слегка опешил. Он посмотрел на Бауэра, Адэхи, Хартманна, и понял, что они испытывают что-то подобное.

– Перед началом нашего разговора, – попытался он осадить пыл гражданского «пиджака», – я хотел бы узнать, кто вы, и как к вам обращаться?

– Зовите меня герр Шмидт.

– Вы немец?

– К нашему разговору это не имеет никакого отношения.

– Но вы здесь играете не последнюю скрипку. Так кто вы?

– Считайте меня персоной, наделённой особыми полномочиями, – неохотно ответил Шмидт.

Зимон не сдержал саркастической улыбки. Ох уж эта тонкая вуаль «особых полномочий»! Под этим тёмным покрывалом обычно скрываются такие невзрачные слова, как шпионаж, разведка, тайная полиция, а судя по хватке Шмидта, в нём чувствовался матёрый гестаповец или опытная ищейка из конторы Канариса. И упускать инициативу он явно не собирался.

– Я задал вопрос, – напомнил Шмидт.

– Почему я не сдал лодку? Потому что лагерной баланде предпочитаю стряпню своего кока.

– Вы получили распоряжение гросс-адмирала Дёница, датированное пятым мая сего года и известное как «Приказ о сложении оружия»?

– Получил, – не стал отпираться Зимон.

– И тем не менее, вы его не выполнили?

– По уже озвученной мною причине.

Шмидт перекинулся на испанском парой слов с начальником полиции, затем спросил:

– Доложите количество находящихся на борту торпед.

– Одна.

Выслушав ответ, комиссар укоризненно покачал головой и, поцокав языком, что, несомненно, изображало его сильное огорчение, вытянул из кармана блокнот и сделал краткую запись.

– Где же остальные тринадцать? – блеснул осведомлённостью Шмидт.

– Где? – сделал невинное лицо Зимон. – Где-то в море. Целиком, или то, что от них осталось. Знаете, когда торпеда подрывается под кораблём, ей тоже изрядно достаётся. Да-да, представьте, мы воевали. Или, как принято говорить, вели боевые действия. Активные боевые действия, скажу я вам, герр Шмидт. А вы о них не слыхали? Надеюсь, хотя бы в газетах читали, что наша с вами Германия ещё не так давно заливалась кровью под бомбёжками и гусеницами вражеских танков?

– Читал, – невозмутимо ответил Шмидт. – Много потопили кораблей?

– В бортовом журнале с выхода в марте в море расписан каждый наш шаг. Полистайте, там всё записано.

– Обязательно полистаем. Итак, вы вышли в марте, воевали до капитуляции, но затем и после. Правильно я вас понимаю?

– Правильно. Вы произнесли слово «капитуляция» с некоторым чувством удовольствия. Отчего у меня сложилось впечатление, что вы радуетесь поражению Германии. Странная реакция для немца. Или я ошибаюсь?

– Ошибаетесь, – поморщился Шмидт. – Послушайте, Зимон, что я вам скажу: – в июле сорок пятого года в Аргентине возможно всё. Вас здесь могут принять как дорогого гостя, но и как врага. И пока, скажу я вам, счёт не в вашу пользу – вы гость нежеланный. И дело даже не в том, что вы раздражитель для государств – бывших противников Германии, и можете создать неудобства здешнему правительству. Международная политика – вещь гибкая, тёмная, и обладает короткой памятью. Проблема в другом. По поводу вашей лодки у местных властей есть серьёзные подозрения. Вам ничего не говорит название бразильского крейсера «Байя»?

– Впервые слышу, – ни один мускул не дрогнул на лице Зимона. – А что с ним не так?

– Нёс дежурство в районе экватора, но двенадцать дней назад неожиданно пропал. А прибывшие на место исчезновения суда обнаружили обожжённые тела и плавающие обломки со следами взрыва. Итак, я спрошу ещё раз – вам ничего не известно о крейсере «Байя»? Судя по прошедшему времени, вы должны были быть в том самом районе.

– О каком районе вы говорите? Экваторе? Так он, господин Шмидт, длинный. И Атлантический океан – не деревенский пруд. Иной раз, даже зная координаты, найти в нём цель ох как непросто. И это вам говорит человек, который пару раз не смог разыскать цель, даже когда на неё меня наводили сразу два самолёта. Потом оказалось, что мы использовали разные системы координат. Всякое бывает, но это не мешает мне уверенно заявить, что на всём пути сюда я не встретил ни одного корабля. Как говорит мой боцман, в океане было пусто, как в его карманах после недели отпуска.

– Понятно. Красноречиво и познавательно. Готовьтесь рассказать всё это ещё не один раз. И готовьтесь получше. Когда вы врёте, у вас, Зимон, прищуривается левый глаз – поработайте над этим. Дальше вами займутся местные спецслужбы, и мой вам совет: отшлифуйте каждое своё слово. То, как вы пытаетесь спрятать под покровом красноречивого словоблудия ваши тайны, выглядит неубедительно, потому что этот приём не для вас – легко заигрываетесь и фальшивите. Постарайтесь быть более естественным. Впереди у вас целая ночь, проведите её с пользой, особенно в том, что касается вашего экипажа. Пусть каждый выучит свою роль наизусть. Контрразведка президента Перона пока ещё не может тягаться с нами, но и на дураков надеяться не стоит. Итак, капитан-лейтенант, вам всё понятно?

– Вы объяснили так доходчиво, что понял бы даже безголовый пень.

– Тогда пару слов о ваших дальнейших действиях, и вам лишь останется нас проводить.

– Один вопрос, герр Шмидт, – вспомнил Зимон. – Не появлялась ли у этих берегов лодка моего боевого друга обер-лейтенанта Гейнца Шеффера?

Услышав имя Шеффера, ни слова до этого не понимавший комиссар полиции неожиданно переглянулся со Шмидтом.

– Нет, – безучастно заметил Шмидт. – Никто здесь о таком не слышал. Ещё вопросы есть?

– Что будет с моим экипажем?

– Ничего не могу обещать, но будьте готовы, что вы его больше никогда не увидите. Местные имеют на вас большой зуб, и переубедить их будет ох как непросто. А чтобы у вас, Зимон, не возникало глупых мыслей, с дежурства у побережья уже отозваны два эсминца. Утром они будут здесь. На рассвете один из них подойдёт к лодке. В это время весь экипаж должен находиться на палубе без оружия, флаг спущен, все люки открыты. Выполняйте их приказы – и ещё поживёте.

– В лагере или тюрьме?

– Всё зависит от вас. Возможно, что до ограничения свободы не дойдёт. Не забывайте, что вы на территории государства, где хотя бы пытаются показать миру, что соблюдают международные законы. Итак, командир, всё, что вы должны были знать, вы уже знаете. И даже больше. Я тоже немец, и о войне знаю не по газетам. Всё, что я мог для вас сделать, я уже сделал. Остальное зависит от вас. На этом наша встреча подошла к концу.

– Мы ещё увидимся, герр Шмидт? – спросил Зимон.

– Не думаю.

После того, как прибывшая делегация исчезла на трапе, в центральном посту ещё долго царило растерянное молчание.

– Что это было? – наконец произнёс Бауэр. – Нас арестуют? Мы для того проделали такой путь, чтобы оказаться за решёткой? Все эти муки – для того, чтобы поселиться в камере? А кто говорил, что мы плывём к друзьям? Где омары, вино с аргентинских виноградников, встреча с нашей диаспорой? Командир, это ведь ваши слова! Этот Шмидт и есть все наши немцы?

– Заткнись.

– Заткнуться?! Нас привели как баранов на бойню, а я должен заткнуться?

– Им ничего не доказать. Если мы все будем стоять на своём, то не пройдёт и месяца, как все будем свободны. Да, допросов не избежать. А потому, пока ещё есть время, будем готовить каждого.

– А как быть с японцем?

– С Мацудой? – удивился Зимон. – Что ты хочешь сказать?

– Я ему не верю!

Оглянувшись на прикрытый люк, Зимон задался вопросом, может ли Тадао их слышать, и, понизив голос, произнёс:

– Бауэр, не будь идиотом, его стойкости хватит на весь экипаж. Он не скажет лишнего даже под пыткой.

– Почему же? Какое дело ему до нас, немцев? Он давно мечтает вернуться в Японию, и что ему мешает рассказать всю правду в обмен на сделку? А если ещё здесь есть их посол, то это вопрос одного дня. Они там на своём японском пощебечут, и потом он в Токио, а мы по камерам.

– По себе судишь?

Как ни хотел Зимон этого избежать, но находившийся в соседнем отсеке Тадао их всё-таки услышал. Люк резко распахнулся, японец, согнувшись, вошёл, выпрямился и, пристально взглянув в глаза первому помощнику, мрачно произнёс:

– Здесь, кажется, упоминали моё имя?

Лицо его было бледно, губы сжаты, глаза под нахмуренными бровями сверкали. Бауэр посмотрел ему в глаза и судорожно сглотнул.

– Русский! – вдруг выкрикнул он, отступив на шаг. – Вот наше слабое место! Давно надо было его прикончить! Этот точно всё расскажет!

– Русского я беру на себя, – вдруг вступился Адэхи.

– Правильно! Ты его на лодку взял, ты и убей! – обрадовался Бауэр.

– Никто его не тронет, и я обещаю, что он будет говорить то же, что и остальные.

– И ты? – мрачно скрипнул зубами Бауэр. – Здесь все против меня. А что скажет команда? Вы, командир, как всегда всё решили за нас. Хотя если бы не ваша дурацкая атака на бразильца, мы бы сейчас не сели в эту лужу. А теперь вы говорите нам – вас будут допрашивать, но вы проявляйте стойкость. Нас почти тридцать человек, и вы уверенны, что каждый проявит эту чёртову стойкость?

– Что ты предлагаешь? – устало спросил Зимон.

– Бежать! Бежать, пока не поздно! Там, снаружи, – Бауэр поднял палец, указывая на люк рубки, – ночь, как угольная шахта, и дождь стеной. Мы уйдём незамеченными.

– Навозная муха родила очередную глупость. Уверен, что крейсеру по соседству поручили за нами присматривать. И потом, наши топливные баки пусты. Доползли почти что на парах солярки. Куда мы уйдём?

– Добудем топливо как тогда, с англичанином. Под орудием ещё нетронутый запас снарядов и осталась одна торпеда. Есть, чем отправить на дно любого.

– Опять?

– Это лучше, чем сидеть в аргентинской тюрьме.

– Тебя ещё никто туда не посадил. Прекрати истерику и собери экипаж. Пора сочинить достоверную легенду и вдолбить в каждую голову. Чем крепче, тем больше шанс на дегустацию аргентинского вина. Ты же этого хотел? А Шмидту я не верю. Шеффер здесь. Может, я и прищуриваю глаз, но когда врёт он, это написано у него на лбу. Поверьте мне, всё сложится хорошо. Будет и мирная жизнь, и вино на ранчо. Собирай команду, я хочу поговорить без громкой связи, глаза в глаза.

Но, кажется, перспектива спокойной жизни на ранчо в пампасах Бауэра уже не прельщала. Он нахмурился, задумался, словно решал непосильную математическую задачу, а потом вдруг выпалил с вызовом, обрушив на Зимона всю накопившуюся ненависть:

– Пусть будет так! Я соберу людей. И тогда пускай они сами решат и укажут на виновника всех наших бед! А сначала мы их спросим, за чей они план? Мой, который сохранит им свободу, или выберут путь в тюрьму? Если за второй вариант, вот тогда и будем высасывать из пальца дурацкую легенду.

– Нет никакого «твоего плана»! – Зимон встал, всем своим видом показывая, что спор окончен. – И быть не может! А свой щенячий скулёж можешь отправить под хвост дворовым собакам. Пока ещё я командир! Дёрнись мы, и нас тут же начнут преследовать, а лодка не выдержит ещё одну, даже самую лёгкую атаку. Она измотана так же, как экипаж. И если я решил, что ставлю точку в этой войне, то назад дороги нет. Всем свободным от вахты собраться в носовом кубрике, прочистить уши и слушать каждое моё слово.

Клим свободным от вахты не был, а потому остался в электромеханическом отсеке, наблюдая за стрелками приборов аккумуляторов и яростно борясь со сном. Голова упрямо клонилась на грудь, глаза слипались, ибо нет ничего хуже спокойной ночной вахты. Когда лодка спит, опустив якорь на дно, то звуки в отсеках стихают, плафоны едва светятся, и лишь убаюкивающе жужжат приборы. Тихая умиротворяющая идиллия. Так проходит час за часом, и ничего не меняется. Стрелки хронометра над головой медленно ползут, меняясь местами, светятся в полумраке зелёными штрихами фосфорной краски, и как маятник гипнотизёра кружат голову, неумолимо увлекая в пропасть, где уже царит не явь, а сновидения. Клим встал, размялся, прислушался к хрустнувшим суставам, к падающим с труб каплям воды и снова сел на палубу, обхватив колени. Неожиданно показалось, что палуба накренилась. Тик-так, тик-так – вдруг громко застучал хронометр, и Клим улыбнулся подобной несуразице – хронометр не может стучать как часы, он вращает стрелки молча, как безголосая рыба. Белая тумба электродвигателя, маячившая перед глазами, неожиданно потемнела красками, исчезли рёбра охлаждения, формы стали гладкими. Свисающие петлями кабели электропитания подобрались, натянулись и теперь чернели под потолком гибкими полосатыми змеями. Клим посмотрел под ноги и сразу понял причину тревоги электрических гадов. В отсек поступала вода. Она медленно поднималась сквозь щели в палубе, добралась до щиколоток и залилась в ботинки. Тёплая, приятная, успокаивающая влага.

«Прорвало трубу охлаждения двигателя, – догадался Клим, – и сейчас я немедленно должен поднять тревогу!»

Он попробовал встать, но не смог. Что-то держало его за плечи, придавив спиной к стене. А вода всё прибывала. Она уже поднялась к коленям, доползла под свитером к груди. Тогда Клим дёрнулся изо всех сил, но не сдвинулся ни на дюйм. Что-то по-прежнему давило на плечи. Он оглянулся и едва не задохнулся. Два сжатых кулака, собрав свитер на плечах в затянутые узлы, держали его словно на двух поводьях. Клим попытался рвануть влево, но правая рука тут же вытянулась и прижала его к стене. Бросился вправо, и в ту же секунду его приструнили слева. Вода уже достигла подбородка, а Клим так и не смог подняться. Тогда он извернулся, дабы увидеть лицо нападавшего. На мгновение ему это удалось. Повторяя у него за спиной каждое его движение, извивался силуэт в форме офицера императорского флота Японии. Раскосые глаза Мацуды встретились с глазами Клима, и, догадавшись, что он разоблачён, японец схватил шею противника в локтевой замок. Теперь они боролись под водой, соревнуясь, у кого на большее время хватит воздуха. Клим задыхался, бился изо всех сил, чувствуя, что проигрывает. Пытался достать японца локтем, кулаком, нанося удары назад, за голову, извивался ужом, но вырваться так и не смог. А затем Мацуда начал его трясти, больно ударяя затылком о стальное ребро переборки.

Клим сделал последний рывок, истошно закричал и открыл глаза. Над ним стоял Вилли, и, одной рукой прикрывая ему рот, другой тряс за плечо.

– Тише, – шепнул он, испуганно надавив ладонью на лицо. – Умоляю, тише.

Тяжело дыша и ничего не понимая, Клим отшатнулся, сбрасывая его руку.

– Что?

– На лодке что-то происходит.

– Мы тонем?

– Нет.

Тогда Клим посмотрел под ноги, затем обернулся за спину. Ни потоков воды, ни извивающихся змей, ни японца Мацуды.

– Иди за мной, – шепнул Шпрингер и выскользнул в дизельный отсек. – Что-то не так. Кажется, Олаф нашёл что-то страшное.

С бешено колотящимся сердцем Клим встал и пошёл следом.

– Вилли, что происходит? Где все остальные?

– В носовых отсеках. Сильно шумели, но сейчас всё стихло.

– А где Олаф? Что, ты сказал, он там нашёл?

– Сейчас увидишь.

Пройдя вдоль двигателей, Вилли открыл дверь в кубрик. Сразу за комингсом, сдвинув две секции решётчатого пола, над образовавшимся проёмом стоял на коленях Олаф. Он наклонился и, протянув руку, силился что-то достать.

– Помоги, – он увидел Клима и посторонился. – Кажется, зацепился за аккумуляторную батарею. Выдерни его рукав из-под кабеля.

И только тогда Клим увидел человека. Он лежал, согнувшись пополам, словно эмбрион в тесной утробе лодки. Крохотное пространство между стальным настилом и аккумуляторными банками не располагало к простору, и создавалось впечатление, что тело туда заталкивали, едва ли не утрамбовывая ногами.

– Кто это? – вмиг осипшим голосом спросил Клим.

– Японец, – ответил Олаф. – Я слышал, как двигали решётки. Вышел, когда уже никого не было, и сразу увидел. Тяни его за воротник.

– А что он там делает? – всё ещё не понимая, наивно произнёс Клим.

– Не видишь, пробует на язык наши батарейки! – разозлился Олаф. – Вилли, тяни за ногу, а ты помоги мне выдернуть его руку.

Наконец, тело Мацуды удалось вытащить, и его положили на пустующую койку. Лицо японца, как и его мундир, сплошь желтели кислотными пятнами, глаза глядели в потолок, руки вытянуты по швам. Клим отвернулся, затем посмотрел на Олафа.

– Мгновенно, – ответил тот на немой вопрос. – Никакой борьбы, ни одной оторванной пуговицы. Он даже не успел прокричать своё «банзай». Так, спереди ничего, давай перевернём.

На спине Мацуды тёмным бесформенным цветком расплылось кровавое пятно. Олаф нагнулся над ним, оттянул двумя пальцами ткань в том месте, где был небольшой разрыв, и невозмутимо прокомментировал:

– Неплохой удар. Точно в сердце. Интересно, кому наш японец помешал?

Затем он достал из кармана складной нож и разрезал китель от воротника до пояса. Хладнокровно протёр тряпкой спину Мацуды, потом собственные ладони и, отбросив ветошь, склонился над раной.

– Это не нож. Рана не резанная, колотая, края ровные. Его закололи. Кортик! – вдруг осенило Олафа. – Обер! Положите меня рядом, если это не он! Бауэр, чертям меня на развлечение, это его рука!

– Его убил первый помощник? – опешил Вилли.

– Из нас ещё у кого-то есть кортик? – вопросом на вопрос ответил Олаф.

– Не знаю.

– А я знаю. Или ты забыл, как он орудовал им на маяке?

Вилли хотел сказать, что лодка не маяк, да и зачем первому помощнику убивать второго, как вдруг услышал приглушённый отсеками пистолетный хлопок, затем грохот бегущих ног. Тяжёлая стальная дверь распахнулась, первым вбежал старшина Вайс, за ним, прихрамывая, Адэхи. Пропустив инженера, Сигард хлопнул сталью о сталь и зафиксировал герметичную дверь на стопорный рычаг.

– Он здесь? – ничуть не удивившись, кивнул на японца старшина. – Кэп рассчитывал на его помощь, но так и не дождался. Знаю, не рассказывай – это обер.

– Да, Бауэр его прикончил как скотник свинью, – подтвердил Олаф.

– На пару с Бартольдом, – уточнил Сигард. – Эта мокрица у него теперь вроде правой руки. Вилли, посмотри, что с инженером. Ломан, сволочь мюнхенская, кажется, достал его ломом.

– Со мной всё в порядке, – отмахнулся Адэхи. – Клим, немедленно разуйся, в ботинках не доплывёшь, и поменяй брюки. Эй, дайте ему кто-нибудь гражданские брюки! Вилли, поройся на койках.

– Брюки? – Клим посмотрел на свои форменные, в масляных пятнах кожаные брюки механика и недоумённо спросил: – Зачем?

– На берегу никто не должен догадаться, что ты с лодки. Да не тяни время! Тапперт, Вайс, быстрее откройте торпедный погрузочный люк в корме, пока они не сообразили его перекрыть.

– Мне – вплавь до берега? – растерялся Клим.

– Доплывёшь! – заверил его Адэхи. – В моём племени говорят: если видишь, что скачешь на мёртвой лошади – слезай! Тебе в самую пору менять лошадь.

– А вы?

– С нами ничего не случится, а ты получишь стопроцентную пулю вне очереди.

В подтверждение его слов за дверью послышались крики, тяжёлый удар и глухой голос, словно первый помощник говорил, приложив к двери ладони рупором.

– Адэхи, открой, я тебя пальцем не трону! Ты же знаешь, что без такого инженера, как ты, лодка не протянет и дня. Здесь все уже на моей стороне! Открой дверь и присоединяйся к команде. Время не ждёт – сейчас самая лучшая возможность выскользнуть у них из-под носа. Если не уйдём за час, то сгниём по тюрьмам!

– Я буду говорить только с командиром! – выкрикнул Адэхи, выталкивая Клима из кубрика в корму. – Пусть мне это скажет командир!

– А ты, Адэхи, и говоришь с командиром. Я тебе приказываю открыть дверь и запускать электродвигатели.

– У меня один командир – капитан-лейтенант Зимон.

– Ах, ты о нём? Хороший был моряк, хотя и стал тяжелее на пулю. Но неужели ты думаешь, что я рискнул бы его пристрелить, если бы был один? Обещаю, что когда мы выйдем в море, я воздам ему все почести. В последний путь он уйдёт по нашей морской традиции, и никто не посмеет сказать ему вслед плохое слово. Но его время прошло, и теперь всё будет иначе. А сейчас мне нужен ты и твои механики!

– Тогда я хочу услышать Рикена.

– Боцман покуда связан, но клянусь, я его тоже не трону. Больше ни одной жертвы.

– Приведи штурмана.

– И с Хартманном пока проблемы, сейчас его перевязывает Мюллер. Наш штурман пытался пойти против остальных. Но клянусь, скоро они оба присоединятся к моей команде. У нас будет отличный экипаж! И, в отличие от Зимона, я вас в тюрьму не отдам! Они с японцем торговали вами, как баранами на рынке. Мой совет, Адэхи, – быстрее забудь о них. Теперь лодкой командую я! А лодка у нас одна, делить нам нечего, осталось лишь спасаться.

– Бауэр, я должен посоветоваться с моими механиками.

– Быстрее, чёрт возьми! Скоро рассвет!

Адэхи тянул время ради Клима, и Клим это прекрасно понимал. Вместе с Вайсом они отвинтили люк, через который в корму загружали торпеды, Клим изнутри сбросил деревянный настил и выбрался на внешнюю палубу.

Вайс на прощание дёрнул его за ногу и сказал:

– Не знаю, чем ты так приглянулся нашему индейцу, но моли бога, чтобы тебе так же везло и дальше. Если бы не он, то быть тебе…

Кем быть Климу, он так и не услышал, так как Вайс уже захлопнул люк. Вырывавшийся в отверстие свет исчез, и на секунду Климу показалось, что он ослеп.

Затем он увидел, как рядом с бортом мирно плескалась чёрная вода, из низких туч всё ещё нет-нет, да проливался косыми струями дождь, местами тёмными хлопьями проплывал туман, и всё это скрывалось непроницаемой, как смола, ночью. На мгновение где-то вдали моргнул проблеск маяка и сразу погас. Тогда Клим, не раздумывая, бросился в холодную воду и поплыл в его сторону.

Дно под ногами скользило илом и путалось тиной. Набегающая волна уже в сотый раз накрывала с головой, тогда Клим терял опору и снова бросался на борьбу с убегающим от берега отливом. Впереди тёмной стеной маячила на тонких ходулях корней глубоко врезавшаяся в море густая полоса деревьев. Он плыл к ним, но видел, что не приближается ни на метр. Нащупывал ногами дно, отталкивался, бросался вперёд, а затем взлетал на волне, его относило прочь от берега, и всё повторялось сначала. Силы растаяли, когда до цели оставалось не более полусотни метров. Позади пролегла чемпионская дистанция, но, когда до финиша осталось чуть-чуть, Клим понял, что окончательно выбился из сил. Он уже не боролся, а полностью отдался на волю волн, на секунду выныривал, делая судорожный вдох, и снова погружался, чтобы нащупать скользкое дно. Толчок, вдох, и опять под воду. Его несло вдоль берега, прочь от портовых огней, туда, где деревья казались выше и темнее. Ни руки, ни ноги уже не слушались, и Климу казалось, что он превратился в сорванный буй. Тот самый, что так кстати оказался на его пути. Спрыгнув с лодки, он плыл на слабый мерцающий огонёк маяка и вдруг почувствовал, что зацепился за стальной трос. Первой мыслью было, что рядом находится судно. В темноте спасительное судно не видно, но оно неподалеку, и трос тянется с него. Однако это оказался всего лишь буй. Вцепившись в его шершавую, обросшую ракушками поверхность, Клим недолго отдохнул и опять поплыл на огонёк. А маяк уже чудился так близко. Рядом с ним появилась россыпь огней портовых кранов и зданий, и вот когда до огоньков было подать рукой, океан начал играть с ним дурную шутку. Его несло вдоль берега, и огни постепенно удалялись. В довершение всего снова пошёл дождь. Теперь вспышки маяка исчезли окончательно, и Клим не имел ни малейшего представления о том, куда его уносит. Лишь бы не исчезло дно! Толчок, вдох, и опять на гребень волны. Волна убегает, затем следует провал и мягкий удар ногами о дно. Внезапно он зацепился за упругий, изогнутый корень. Тот тронул его за спину, дёрнул за рубашку и, казалось, хотел ускользнуть, но Клим уже извернулся и вцепился в него обеими руками. Рядом вырисовывались стеной джунгли таких же корней. На них темнели спутанные ветви деревьев, а где-то совсем рядом плескалась о берег вода. Тогда он бросился вперёд из последних сил. Подтягивался, хватал темневший впереди корень, раскачивался, тянулся к следующему и ощущал, что берег всё ближе и ближе. Кто-то потревоженный упал с дерева в воду и, обдав упругим фонтаном воды, проскользнул рядом гибким канатом. Клим раскачивал ветви и слышал, как с них с приглушенными всплесками слетают и другие их обитатели. Потревоженные, они проплывали рядом, ныряли, иногда скользя по его ногам, пугая и заставляя замирать. Один раз он спутал корень со свисавшим петлёй гибким телом. Мягкая холодная плоть под пальцами судорожно дёрнулась, выскользнула и с громким всплеском сбежала в воду. Постепенно Клим почувствовал, что уровень воды понижается. Да и волна теперь исчезла. Он пробирался сквозь узлы корней и уже дотягивался до веток. Дно стало болотистое и при каждом шаге шипело тучей пузырей. Постепенно оно обретало твёрдость, корни сменились зарослями густой высокой травы, а когда вода под ногами пропала, он обессиленно упал и забылся в тяжелом беспамятстве.

Мягкий рассеянный свет пробивался сквозь глухие дебри. Лёгкий туман обволакивал деревья по верхушкам крон, и заблудившиеся солнечные лучи распадались блеклым многоцветным спектром. По-утреннему тихо и безмятежно. Где-то невдалеке лёгкий всплеск, и вновь безмолвие, расстилающееся обширным непроницаемым ковром. Туман глушил посторонние звуки, и Клим слышал лишь собственные шаги. Под ногами гулко чавкала скользкая жижа. Высокая, выше головы, болотная трава неохотно расступалась, издавая звук рвущейся ткани. Неожиданно он замер, заметив впереди едва уловимое движение. Потревоженный, жёлтый с коричневыми пятнами, трёхметровый питон пересёк ему путь и исчез в стене из зелёных листьев. Протяжно выдохнув, Клим осторожно поднял ногу, чтобы сделать следующий шаг. Он смутно помнил, что, выбравшись из воды, рухнул от усталости прямо в траву и закрыл глаза – казалось, лишь на секунду, но когда снова их открыл, вокруг произошли разительные перемены. Ночь исчезла, прекратился дождь, стало светло, и только онемевшие руки и ноги свидетельствовали о том, что секунда эта затянулась на отрезок не меньше трёх часов. Клим упрямо шёл на свет, и постепенно трава становилась ниже и реже и уже не досаждала, норовя хлестнуть по лицу жёстким стеблем. А когда она едва доставала ему до пояса, он увидел чуть заметную просёлочную дорогу. Ездили по ней редко, и трава стремилась скрыть следы, но два глубоких отпечатка в мягкой почве упрямо указывали направление на далёкий городок в серой утренней дымке. Двухэтажные дома с колоннами в стиле старой испанской колониальной постройки тянулись вдоль океана тремя неровными рядами, строго повторяя линию побережья. А над ними толстой белой сигарой высился маяк и призывно моргал размеренными вспышками. Оглядев себя со всех сторон, Клим стряхнул прилипшую траву, стирая болотную грязь, поелозил друг о друга босыми ногами, и пошёл по направлению дороги. Когда Клим добрался до первого дома, городок уже окончательно проснулся. Из-за каменной изгороди его окинули внимательным взглядом, однако, стоило ему приветливо взмахнуть рукой и поздороваться, немолодая пара в шерстяных пончо торопливо исчезла за дверью с широкими щелями и уже изнутри стала наблюдать за ним в одну из них. Клим пошёл дальше, и постепенно улица расширялась и наполнялась людьми. Он был уверен, что в таком виде, грязный и мокрый, обязательно привлечёт внимание, но всем, казалось, на него наплевать. Где-то там, в центре, по всей видимости, был рынок, и местный индеец с бронзовой кожей тащил телегу с глиняной посудой. На секунду Клим привлёк его внимание, но всего лишь как неожиданно подвернувшийся потенциальный покупатель. Индеец остановился, окинул внимательным взглядом короткие потрёпанные брюки, полинявшую рубашку с разорванными рукавами и, ругнувшись, потащил телегу дальше. Клим выкрикнул ему вслед, что хотел бы спросить у сеньора, где он мог бы найти представителя власти, но сеньор сделал вид, что не понял, или что уже его не слышит. Испанским языком Клим владел гораздо хуже, чем английским или немецким, и подобное невнимание списал на своё ужасное произношение. Однако уже скоро понял, что здесь никому ни до кого нет дела. Люди шли молчаливые, погружённые в собственные мысли, с каменными лицами. Некоторые были такие же грязные и босые, как и Клим, так что он вполне органично вписывался в постепенно увеличивающийся людской поток. Ряд домов, закрывавших вид на бухту, неожиданно оборвался и продолжился сетчатым забором, ограничивающим территорию порта. Четыре уходящих в воду бетонных пирса, рядом два крана – пожалуй, вот и весь порт. На рейде на якорях стоял ряд крупных кораблей, между ними, как щенок под ногами сенбернаров, сновал крохотный серый катер. Дальше, перекрывая вход в бухту, стоял боевой корабль, за ним, по ту сторону ограничивающих узкий выход буёв, медленно двигался ещё один. Клим припал лицом к металлической сетке, выглядывая такую знакомую, тёмно-серую с белым штопором рубку. U-396 на рейде не было. И только тут его озарило осознание, что на этом его подводный вояж окончен! Не будет больше вахт, грохота двигателей, тесного кубрика, койки с сырым матрасом, отныне он никогда не встретит ни Вилли, ни Вайса, ни Олафа. И вместе с этим накатило смешанное чувство – радоваться или огорчаться? С одной стороны, он свободен, но с другой – совершенно одинок! На другой стороне планеты, в чужой стране, среди чужих людей. Настолько чужих, что даже внешне он отличался от них, как может отличаться белый европеец от коренных латиноамериканцев. Отросшая за время пребывания на лодке борода резко выделяла его из безбородой толпы местных мужчин, сухих, жилистых, с чёрными прямыми до плеч волосами. Да и ростом они были ниже, Клим выделялся из потока на целую голову. И это заставляло местных его сторониться. Он вдруг почувствовал себя чужаком куда сильнее, чем на лодке. Если Клим пытался к кому-нибудь обратиться, то в ответ получал удивлённый взгляд или отрицательное покачивание головой: – «Нет, сеньор, мне не до вас, сеньор, мне не нужны проблемы, сеньор». Он долго бездумно бродил, как вдруг увидел даму, которая так же разительно отличалась от бронзовокожей толпы, как и он сам. Хотя, надо признать, она выглядела куда эффектней! Клима хотя бы роднила с местными потёртая замызганная одежда, дама же была в безупречно чистом, тёмном строгом платье до пят, с подчёркнуто затянутой талией и подбитыми ватином плечами. На голове – серая шляпка с кокетливым белым цветком, в руках – закрытый зонтик. Клим замер и смотрел на неё во все глаза. По возрасту дама годилась Климу в матери, но какая завораживающая стать! Движения рук легки, как полёт бабочки. Величественный поворот головы, скользящий, небрежный взгляд вдоль толпы и снова на открытые портовые ворота… Её движения гипнотизировали и притягивали, как магнит. Дама явно кого-то ждала. И вот на её лице появилась улыбка. Из ворот показался мужчина в безупречном чёрном костюме, с седыми висками из-под такой же безупречной чёрной шляпы и с тростью, которой он чётко, будто на параде, отмерял каждый свой шаг. Лёгкий поцелуй в щёку, в ответ кокетливая улыбка, и вдруг удар, от которого у Клима перехватило дыхание. Дама взяла мужчину под руку и на безупречном русском языке, с лёгким упрёком в голосе, произнесла:

– Серж, ты сегодня задержался. Я успела продрогнуть.

Её кавалер взглянул в небо, где тучи уже разошлись, но появившееся солнце совсем не добавило тепла, и виновато ответил:

– Прости, дорогая, в управлении творится что-то странное. Представляешь, приезжал комиссар Мариотти, а наш угодливый сеньор Барилоче выплясывал перед ним мазурку не хуже самого Шопена. Вечером объявили учебную воздушную тревогу, хотя в небе ни одного самолёта! Глупость какая-то.

После обмена улыбками дама с мужчиной пошли вдоль вымощенной камнем улицы, а Клим побрёл за ними следом. Так, шаг в шаг, на расстоянии десяти метров, он прошёл пару улиц, и неожиданно пара пропала. Клим удивлённо остановился, затем бросился за первый попавшийся угол, так как был уверен, что исчезнуть им больше негде, но неожиданно в грудь словно воткнулся гвоздь, и Клим замер. Мужчина держал его на расстоянии, уперев трость Климу между рёбер, и разглядывал его с явным любопытством.

– Молодой человек, вы преследуете нас уже добрых полчаса, извольте объясниться.

Говорил мужчина по-испански, но Клим, чувствуя всю глупость своего положения, ответил по-русски:

– Простите, мне показалось…

Пара удивлённо переглянулась, и дама, положив ладонь на руку мужчины, убрала от груди Клима трость.

– Вы из России?

– Да, – кивнул Клим.

– Как давно вы покинули нашу общую родину? – сдержанно поинтересовался мужчина.

– Ещё в феврале я был в Ленинграде.

– Серж, он был в Санкт-Петербурге всего пять месяцев назад! – воскликнула дама.

– Оленька, – произнёс мужчина и, спохватившись, что рядом посторонний человек, поправился: – Ольга Павловна, осмелюсь усомниться в правдивости слов молодого человека, так как из советской России последний пароход прибыл в наш порт ещё шесть лет назад. А из Европы уж полгода как не было ни одного судна. Молодой человек, вы, кажется, куда-то спешили? Я не имею в виду слежку за нами. Тогда давайте не будем друг друга задерживать.

Слегка склонив голову, Серж взял даму под руку и повернулся, чтобы уйти. Тогда Клим выкрикнул ему в спину.

– Я говорю правду! Мне нужна помощь, а вы единственные, как мне показалось, когда я услыхал русскую речь, можете помочь. Прошу вас, выслушайте. Меня зовут Клим, и мне нужен кто угодно, кто мог бы представлять Советский Союз. Консул или посол. Пожалуйста, помогите мне добраться в советское посольство. Я здесь всего несколько часов, и обратиться мне не к кому.

– Советское посольство? – удивился мужчина. – Молодой человек, в Аргентине нет посольства советской России. И не было никогда. До тридцатых годов в Буэнос-Айресе проживал посол, присланный ещё императором Николаем Вторым, и здешнее правительство по привычке продолжало обращаться к нему. Простите, вы сказали, что здесь всего несколько часов? Как же вы прибыли в Мар-дель-Плата?

– Приплыл. Долго рассказывать, но доказательства на мне, – Клим похлопал себя по ещё мокрой рубашке и указал вдаль на узкую полосу деревьев вдоль берега. – Выбрался где-то там. Потом пришёл в город.

– Серж, но там же плавни?! – воскликнула дама.

– И это уже второй факт, который говорит о том, что наш юный друг Клим врёт, – хмыкнул мужчина. – Молодой человек, по незнанию вы указали туда, куда ни один местный не сунется даже на лодке. Плавни – это змеиный рай. И очень ревниво змеями охраняемый. Так что, если вы рассчитываете на нашу помощь, то вам придётся рассказать правду.

– Моя правда невероятна, – грустно вздохнул Клим. – Боюсь, что, как только я начну говорить, вы и вовсе сочтёте меня сумасшедшим и не захотите выслушать ни одного моего слова.

– И всё же попробуйте.

– Хорошо, но учтите, вы сами захотели. В ваш город я приплыл на немецкой подводной лодке. Не смотрите в море, её там уже нет. Я понимаю, что мои слова звучат дико, но всё так и было. Этой ночью я бежал вплавь с U-396 и выбрался там, где и показал, – в змеином раю. Змей я слышал, но как объяснить, что остался жив, – не знаю, но я говорю правду. И моя правда в том, что меня действительно зовут Клим Судак, и я действительно переводчик коменданта немецкого города Росток, и я в самом деле приплыл на немецкой подводной лодке. Как оказался на ней – долго рассказывать, но ожоги от её дизелей до сих пор на моих руках. Простите, увидев вас, я всего лишь хотел, чтобы вы мне помогли вернуться домой, но сейчас вижу, что вы не захотите даже показать направление.

К удивлению Клима, мужчина выслушал его довольно внимательно и, пропустив мимо ушей замечание о нежелании помочь ближнему, задумчиво произнёс:

– Так вот отчего весь этот переполох. Теперь я понимаю, почему Барилоче приказал закрыть шторами окна и не выходить из здания. Дело вовсе не в учебной воздушной тревоге. Клим, у меня к вам предложение. Здесь неподалёку есть уютная кофейня сеньора Луиджи. После вашего купания чашечка горячего кофе будет в самый раз. Вот там мы с удовольствием выслушаем вашу невероятную историю, и затем подумаем, чем можем помочь.

– Серж! – неожиданно возмутилась Ольга Павловна. – Где твои манеры? Неужели ты не видишь, что мы просто обязаны пригласить Клима к нам домой? Ему нужна сухая одежда, мальчик совсем мокрый, так недолго и заболеть. И потом, я так соскучилась по русской речи. Пусть Клим расскажет, какая она сейчас – советская Россия и мой любимый Санкт-Петербург!

После этих слов Ольга Павловна вздохнула так протяжно, что Клим почувствовал её тоску почти физически.

Глава тринадцатая

Глядя в широкое окно на резвившихся в загоне лошадей, Ева нервно потёрла руки и поднесла их к лицу:

– Как же долго я мечтала принять ванную, чтобы смыть с себя зловоние подводной лодки. Но оно настолько стойкое, что я до сих пор ощущаю его на своей коже.

– Это мнимость, – нехотя ответил Гитлер. – Я ничего не чувствую.

Но Ева в свойственной ей манере уже переключилась на другую тему и, распахнув шторы, указала на протянувшуюся вдоль пастбища длинную изгородь.

– Мы здесь словно в клетке. А я хочу свободы, я хочу прокатиться в город. Сколько ещё мы будем прятаться?

– Я жду Бормана, – отмахнулся Гитлер. – Отойди от окна, а то хозяин ранчо опять решит, что нам что-нибудь нужно.

Огромное поместье, в котором они жили, обнесённое колючей проволокой и предупреждающими надписями, располагалось у озера с буйно заросшими берегами с одной стороны и просторным лугом – с другой. За лугом пролегал редкий лиственный лес, в котором Гитлер не раз замечал не желающую попадаться на глаза охрану. Владелец ранчо, метис средних лет, с красновато-бронзовой, как у рептилии, кожей, уверенный, что ведёт свой род едва ли не от самого конкистадора Гонсало Писарро, никогда не был в Европе, но это не мешало ему утверждать, что на всю огромную Аргентину он самый пылкий патриот Германии. О своих гостях он знал лишь то, что это высокопоставленные богатые немцы с собственной охраной, небольшой свитой и куда более солидными, чем у него, банковскими счетами. Этого было достаточно, чтобы состоятельный гаучо и большой любитель лошадей Карлос Идао Хесель лез из кожи вон, дабы предугадать каждое их желание. Из всех гостей больше всего ему нравился жизнерадостный, моложавый, с военной выправкой мужчина, представившийся Германом. С ним и парой охранников они устраивали покерные вечеринки, часто заканчивающиеся далеко за полночь. И что самое главное, Герман любил лошадей и хорошо в них разбирался. Дама Карлосу показалась взбалмошной, капризной богачкой, глядящей свысока на каждого, кто посмел попасться ей на глаза. Её он старался избегать, но если сталкивался, то улыбался во весь рот, приняв вид внимательного, гостеприимного, но всё-таки хозяина этого ранчо. А вот главного гостя Карлос откровенно побаивался. Всегда угрюм, молчалив, замкнут. Однажды, желая угодить, Карлос принёс в зал свежевыжатый сок из земляничной гуавы и увидел, что его гость сидит в кресле со стеклянным неподвижным взглядом, словно застывшее изваяние, и безмолвно смотрит в стену.

– Попробуйте наш национальный напиток, – заискивающе улыбаясь, склонился перед столом Карлос.

Но с таким же успехом он мог бы расшаркиваться перед каменной статуей. На секунду ему стало жутко, однако вовремя подоспевший Герман, ни слова не говоря, взял из его рук поднос с кувшином и нетерпящим возражения жестом указал на дверь. Позже, перехватив Карлоса в коридоре и прижав его к стене, Герман больно вдавил ему кулак под рёбра и жёстко приказал, чтобы впредь тот не смел врываться в комнату, пока его не позовут. Мгновение спустя Герман снова улыбался и с дьявольски невинным видом изрек, что, как обычно, ждёт Карлоса вечером за карточным столом.

Оплатили ранчо ещё за месяц до прибытия гостей. Приехали серьёзные люди в костюмах (а для Карлоса все люди в дорогих костюмах были серьёзные и желанные гости в его доме) и приказали следовать предложенному списку, в котором оговаривалось всё: от того, как должны быть заправлены кровати, и до нюансов кухонных блюд. Его удивило, что основу составляло вегетарианское меню, но он был уверен, что, попробовав его фирменное блюдо – ягнёнка по-патагонски, любой вегетарианец забудет о своём дурном пристрастии.

Сейчас Карлос чистил любимого коня андалузской породы и искоса поглядывал на окно. Он видел, что дама за ним наблюдает. Ещё он заметил, что с него не спускает глаз охрана. Эти у него вызывали лёгкое раздражение уже хотя бы тем, что, не спросив, заняли лучшую комнату в хозяйском крыле, сделав из неё что-то наподобие оружейного склада. Наконец, дама в окне исчезла, и Карлос облегчённо выдохнул. Теперь он украдкой бросил взгляд на охранников и не смог скрыть удивления. Эти тоже исчезли. Однако он быстро понял причину – четверо в серой без знаков различия форме бросились открывать ворота, через которые на ранчо въехали два автомобиля. Из заднего выскочили люди в чёрных строгих костюмах, не скрывавших под распахнутыми пиджаками рукоятки пистолетов, и бросились открывать дверь в первом автомобиле. Из автомобиля вышел полный низкорослый человек с обвисшими щеками и короткой стрижкой, своим видом напомнивший Карлосу налогового бюрократа. Еще намётанным глазом Карлос заметил, что ботинки у него стоимостью не меньше породистого скакуна. Не поднимая глаз, бюрократ прошёл по усеянной цветами ухоженной тропе и исчез в доме.

Гитлер поднялся с кресла и, не скрывая удивления, осмотрел Бормана с головы до ног. Своего секретаря он привык видеть исключительно в форме начальника Партийной канцелярии НСДАП, сейчас же партайгеноссе был одет в костюм тёмно-серого цвета в полоску, сшитый лучшим портным Буэнос-Айреса. В руках он держал кожаную папку, опоясанную ремнём на замке.

– Мартин, ты ли это? – натянуто улыбнулся Гитлер.

Борман сдержанно кивнул, затем, заметив стол, пересёк зал и, не спрашивая разрешения, плюхнулся в кресло, швырнув папку на край стола. Потом, спохватившись, открыл замок.

– Как обустроились? Вам понравилось ранчо Сан-Хуан? Его подобрал я. А как вам фирменное блюдо его хозяина? – не умолкал он, роясь в бумагах. – Он вам его уже предлагал? Как по мне, так слишком острое. Но вот чего не отнять – здесь прекрасный воздух. Но скоро вы отправитесь туда, где воздух будет ещё лучше.

– Мы должны отправиться куда-то ещё? – удивилась Ева.

– Да. Скоро на это озеро прилетит гидросамолёт одной местной авиакомпании и отвезёт вас на запад. Небольшой городок Сан-Карлос-де-Барилоче у подножия Анд. Обещаю, что на сей раз это будет ваше последнее путешествие. Горный воздух, прекрасные доктора, что ещё нужно чтобы бесконечно наслаждаться оставшимися годами жизни?

– Доктора? – не понял Гитлер.

– Прекрасные доктора! – подтвердил Борман, впервые за время встречи подняв на Гитлера глаза. – Вам сделают пластическую операцию, изменят форму носа, линию губ. Вы станете неузнаваемы. С вами отработают другую походку, жесты, и даже добавят в речь лёгкий испанский акцент. Вы станете совершенно другим человеком.

– Другим человеком? – опешил Гитлер. – Мартин, да в своём ли ты уме?! Я фюрер Германии, и не собираюсь прятаться и становиться другим человеком! То, что произошло, – всего лишь временная неудача! Я здесь для того, чтобы начать всё сначала. Четвёртый рейх – вот главная наша цель.

– Безусловно, – недовольно поморщился Борман. – Но сейчас это несколько преждевременно. К сожалению, никто не верит в то, что вас больше нет. Вот только доставленные мне последние новости: три дня назад американские сенаторы назначили премию миллион долларов за доказательства вашей гибели, и они уверены, что премия останется невостребованной. Четвёртый рейх будет, но позже, а сейчас мы вынуждены скрываться.

– Но не от немцев!

Лицо Гитлера начало нервно подёргиваться. Сырость лодки добавила в список его болезней долгие приступы ревматизма. Он часто страдал от болей в суставах правой руки, но это было ничто по сравнению с острыми невралгическими болями. Стоило ему начать нервничать, как кусочек дуба, при взрыве засевший у него между глаз, глубоко в носовых костях черепа, вызывал резкие судороги.

– С вами я отправлю прекрасного повара, – невозмутимо продолжал Борман. – Я лично переманил её из элитного ресторана в Буэнос-Айресе. Поверьте, в столице имя Кармен Торантуихи знают не хуже имени любовницы Перона Эвиты Дуарте. Отлежитесь, поправьте здоровье, придите в себя. У вас был трудный путь.

Борман искоса взглянул на реакцию Гитлера, и реакция не заставила себя ждать.

– Никогда! Слышите – никогда! – неожиданно дыхание Гитлера сбилось, и он надрывно захрипел, схватившись за грудь.

– Ади! – бросилась к нему Ева. – Я позову Штумпфеггера!

Он отстранил её и, собравшись с силами, закончил осипшим голосом:

– Никогда вы не заставите меня прекратить мою борьбу.

– Ни о каком прекращении борьбы речи не идёт, – пошёл на уступку Борман, – считайте это временной передышкой. Я привёз вам новый паспорт.

– Он мне не нужен, – огрызнулся Гитлер.

– Новые документы нужны всем нам. Взгляните.

Борман вытащил из нагрудного кармана пиджака паспорт тёмно-синего цвета и, развернув, протянул его фюреру.

– Это мой.

– Ваш? Уругвайский паспорт? На имя Риккардо Бауэра? – прочёл Гитлер.

– Так теперь меня зовут. Вы же будете…

– Наш фюрер всегда был и будет Адольфом Гитлером! – перебила Бормана Ева. – Фюрером Великой Германии!

– Спасибо, моя девочка, – благодарно похлопал её по руке Гитлер. – Мартин это тоже понимает. Здесь, за океаном, он всего лишь немного растерял боевой дух, потерял хватку, но для этого есть я. Ева, как, Фегелейн говорил, называется тот интересный немецкий городок, что в полусотне километрах от ранчо?

– Он гораздо дальше, – поправил Борман, догадавшись, о чём говорит Гитлер, но его не услышали.

– Местные называют его Кальфукура, но Герман сказал, что ни один аргентинец туда не сунется. Там только наши – немцы. Они называют городок Хаймат.

– Родина! Вот, прекрасно! Там живут патриоты, и я хочу быть с ними. Отныне я объявляю Хаймат колыбелью Четвёртого рейха! Борман, а вы устроите мне встречу с моими преданными немцами. Я хочу говорить перед ними, я хочу вести народ за собой, я по-прежнему их фюрер!

Борман тяжело поднялся, аккуратно положил на стол конверт с документами и, не поднимая глаз, угрюмо заметил:

– Это не лучшая идея. Но я подумаю, что можно сделать.

На этом Борман решил, что разговор окончен, и хотел направиться к двери, однако Гитлер уже почувствовал себя прежним Гитлером – мессией, вождём нации, и обрушился на него с давней яростью:

– Немедленно отвезите меня в Хаймат! Я знаю, что сказать моим немцам! Вы меня слышите? Это будет прекрасная речь! Завтра! Завтра же устройте мне встречу с моим народом! На площади, при многотысячной толпе, в лучах заходящего солнца! Пусть все видят, что я жив, как жива и Германия! Верьте, Борман, всё только начинается. Почему молчите? Я не вижу в ваших глазах веры и потому не узнаю. Где мой прежний Борман, которого я помню? Где моя тень, где мой преданный Мартин? Где тот секретарь, который вёл все мои дела? – и, словно вдруг о чём-то вспомнив, Гитлер неожиданно сник, быстро успокоился, затем тихо произнёс: – Кстати, о делах. С операцией «Огненная Земля» вы справились неплохо, теперь мне любопытно, что с нашим планом «Полёт орла»?

Этого вопроса Борман хотел избежать больше всего, но понимал, что рано или поздно на него придётся ответить.

– С операцией «Полёт орла» возникли сложности.

– Вот как?

– Перон на ходу меняет правила игры.

– Что же не так с нашим Пероном?

– Он попал под каблук своей актрисы.

– Этой Дуарте? Но ты же уверял меня, что она завербована нашей разведкой?

– Так и было, пока она была его тайной любовницей. Я сам лично следил, чтобы её никогда не обделяли щедрыми подарками. Но стоило ей выйти из тени и стать едва ли не женой президента, и всё изменилось. Она популярна в народе. Почувствовав власть, Эвита Дуарте как фурия решила взбрыкнуть. Теперь Аргентиной фактически правит она. Перон публично дал ей клятву, что женится, выполняет все её прихоти и даже посвятил в суть нашей сделки. И теперь Дуарте требует три четверти.

– Три четверти?! – в бешенстве выкрикнул Гитлер. – Да это грабёж!

– Я веду переговоры и надеюсь, что нашу долю удастся повысить.

– Три четверти! – нервно повторил Гитлер и пересёк зал, приволакивая ногу. – Эта крашеная кукла дождётся, что я пущу их по ветру! Слишком быстро забыл наш Хуан, кто посадил его в президентское кресло.

– Однако сейчас мы полностью зависим от этой пары, – напомнил Борман.

– Вот поэтому нужно немедленно возрождать Четвёртый рейх и поднимать Германию! – вновь с пафосом воскликнул Гитлер. – И тогда я им всё припомню! Три четверти! Им мало, что у нищей Аргентины золотой запас вырос втрое только за счёт вливаний нашего бизнеса?

– Перон просит разделять то, что мы сделали для его страны, и лично для его семьи. Долю от золота Партии он намерен положить в собственный карман.

– А наши специалисты, учёные, инженеры? Кстати, сколько здесь проживает немцев?

Борман ненадолго задумался.

– Учитывая предыдущие волны немецких колонистов, на всей территории Аргентины – не меньше трёхсот тысяч.

– Вот! – обрадовался Гитлер. – Вот он – фундамент будущего рейха! Мы создадим государство в государстве, и отсюда начнём Крестовый поход в Европу. Мы вернём всё нами завоеванное до последнего метра! Завтра же я хочу рассказать об этом моим верным немцам. А от вас, Мартин, я хочу услышать полный доклад о всех передвижениях доверенных вам средств.

– На это нужно время, – нахмурился Борман. – Я должен подготовиться.

– Так готовьтесь, прежде чем показываться мне на глаза! – вспылил Гитлер.

Внимательно осмотрев стол – не оставил ли чего лишнего? – Борман молча кивнул и, всё так же не проронив ни слова, вышел, оставив Гитлера в лёгком замешательстве. Вернувшись в машину, Борман нервно захлопнул дверь и ударил водителя по спине. Всё это время ожидавший его возвращения бывший начальник гестапо Генрих Мюллер бросил на тронувшийся следом автомобиль с охраной профессиональный взгляд, потом с любопытством посмотрел на Бормана и, ухмыльнувшись, спросил:

– Как прошла встреча? На вас нет лица.

– Наш бесноватый Адольф никак не уймётся! – дал волю чувствам Борман. – Он не понимает, что мы не в Германии, мы на другом конце света, и я дал ему чёткое представление, что его секретарь тоже остался там, за океаном. Да и сейчас не святые тридцатые годы, не время для речей и лозунгов.

– Он хочет сказать речь? Уж не перед нами ли?

– Наш контуженный параноик возомнил себя творцом Четвёртого рейха. Но ему придётся осознать, что его время прошло. Четвёртый рейх будет создан, но не сейчас и не этим фюрером. Вместо того, чтобы спрятаться и тихо доживать свои дни, он требует выступить перед немцами Хаймата. Идиотская идея! Конечно, этого нельзя допустить.

– Как на него похоже, – засмеялся Мюллер. – Бесноватый, неугомонный Адольф. Но в чём ты, Мартин, прав, так это в том, что его время ушло. Поэтому отчего бы не дать ему выступить? Пусть выговорится. Сейчас даже полезно дать ему выступить. Пока он не набрался сил.

– Генрих, это безумие! – возмутился Борман.

Однако Мюллер излучал вселенскую уверенность, и Борман, немного погодя, успокоился.

– Объясни.

– Гитлер тридцать третьего и сорок пятого годов – совершенно разные люди, – начал Мюллер. – Доведись им встретиться, и они бы друг друга не узнали. Когда я увидел, как его вытаскивали из лодки, Гитлер мне показался жалким и беспомощным. Слабая ничтожная тень прежнего Гитлера. Думаю, он деградировал и умственно, и физически. Его облезлую пассию я так и вовсе не узнал. Наш бывший властитель Третьего рейха сильно сдал и сейчас больше похож на спившегося алкоголика, чем на прежнего фюрера. Узнать его можно с трудом, и то, если видел не портрет, а воочию. Пусть покажется толпе, и, если он ещё не понял, что с ним покончено, толпа ему об этом скажет. Толпа жестока, но правдива, а бывшие властители, потеряв власть, долго не могут в это поверить. Не будем лишать нашего Адольфа удовольствия получить звонкую пощёчину. А вовремя полученная пощёчина и не таких отравленных властью ставила на место.

– Но там могут оказаться те, кто видел его лично, – засомневался Борман.

– Это я беру на себя, – заверил Мюллер. – А чтобы подстраховаться, мы пустим слух, будто объявился некий проходимец, выдающий себя за Гитлера. Не пройдёт и дня, как наш Адольф угомонится, его бредни улетучатся, и он будет умолять дать ему спокойно дожить в глубоком захолустье, где-нибудь в благоустроенной норе на краю света.

Но Борман всё ещё сомневался.

– Его бурная импульсивность меня пугает. Адольф, как прежде, хочет власти и не утихомирится, пока её не получит. Он может нам всё испортить. Не лучше ли его просто убрать?

– Нет, – возразил Мюллер. – В его самоубийство поверили немногие. Ещё год-два будут идти поиски. Клубок может размотаться и привести к нашему логову. Вот тогда он и понадобится. Гитлер – хорошая жертва, чтобы нам откупиться, а мировому сообществу – замолчать и успокоиться. Миру интересен именно Гитлер, и куда меньше – его окружение. Пока он у нас в руках, есть чем торговаться.

– Он задаёт много вопросов о Пероне и Дуарте. Нельзя дать ему на них выйти.

– Предоставьте, Мартин, ему завтра встретиться с немцами Хаймата – и уверяю, неугомонный Адольф успокоится и впредь потеряет интерес к любым вопросам и личностям.

– Ещё он спрашивал о золоте партии.

– И эти вопросы исчезнут. Главное, Мартин, чтобы не исчезли вы с нашим золотом. Я не спрашиваю о ваших тайных связях в банкирских кругах, хотя о многих из них знаю. Несмотря ни на что, моё гестапо по-прежнему работает, – весело хохотнул Мюллер.

– Дальше бежать некуда, и мы оба понимаем, что нам друг без друга не выстоять. У вас средства, у меня сила. А что ещё нужно для создания твёрдой власти?

Борман согласно кивнул.

Однако, стоило ему оставить дом, а автомобилям покинуть ранчо, как наблюдавшая из-за шторы Ева, пронзительно взвизгнув, тут же набросилась на Гитлера. Её возмущению не было предела.

– Ади, что это было?! Я всегда знала, что Борман грубый, бездушный циник, но сейчас он превзошёл самого себя. За всё время разговора он ни разу не назвал тебя фюрером! Он разговаривал с тобой как с равным! Наглец, он указывал тебе, что делать и куда лететь. Почему ты не поставил его на место?

– Немедленно успокойся, – дёрнул щекой Гитлер. – И впредь не позволяй себе на меня кричать.

– Но мы же одни? – удивилась Ева.

– Неужели ты не видишь – наш Мартин затеял собственную игру. Но он не понимает, что я ещё жив, и народ пойдёт только за мной. Это моя борьба, моя история! А я сам пишу свою историю, и больше в ней Борману места не будет. Забвение не для меня! Я поводырь, а поводырю нужно стадо! Болван, ему меня не переиграть!

– Ади, я многого не знаю? Верно? – Ева посмотрела на Гитлера глазами преданной собаки. – Это потому, что я никогда не лезла в политику? Но сейчас я могу узнать всю правду?

– О чём ты?

Гитлер сосредоточено погрузился в изучение содержимого принесённого Борманом конверта, давая понять, что продолжать разговор не намерен, но Еву было уже не остановить.

– Ты никогда не упоминал о планах с такими звучными названиями – «Полёт орла», «Огненная Земля». Как романтично и таинственно! Но ведь я имею право о них знать? Хотя бы в угоду женскому любопытству?

– Такое любопытство многим стоило жизни. Даже бедняге Канарису.

– Это которого повесили? Он, кажется, был начальником разведки Абвера? Я видела его всего пару раз, и над ним всегда парил загадочный ореол таинственности. Он ведь тебя предал?

– Канарис тоже хотел знать о планах со звучными названиями. И даже сумел копнуть слишком глубоко. Но он не входил в круг посвящённых. Тогда ненавидевший его гестаповец Мюллер сфабриковал «Дневники адмирала Канариса» и притянул за уши моего главного разведчика к июльскому покушению. Как жаль, что я узнал об этом слишком поздно. Мартин говорил, что Мюллер не удержался, чтобы напоследок окончательно не унизить адмирала – он повесил его голым. В грязном подвале на деревянной балке.

– Какой ужас! – по-кошачьи обвила руками шею Гитлера Ева. – Но ты ведь меня не повесишь? Тем более голой? А о каком золоте говорил Борман? У нас есть золото?

– Тебе эта информация ни к чему.

– Но, Ади, я твоя жена, и хочу знать – насколько я богата?

Поняв, что отвертеться не удастся, Гитлер нехотя отложил конверт и прижал её ладони к груди.

– Послушай, моя дорогая Ева, – это не наше золото. Оно принадлежит партии. В Первой мировой войне мы проиграли, но тогда немцы не думали, что надо всегда откладывать на чёрный день. На возрождение Германии и нации. Версальский договор поставил нас на колени и сделал нищими. Но потом пришёл я и моя партия. Наученные горьким опытом, мы учли все ошибки. И как только появилась угроза Третьему рейху, возникла необходимость готовить пути отхода и запасы на худшие времена. Этим занимался Борман.

– Он вывозил золото Германии в Аргентину?

– Не только. Золото чаще переводилось в валюту. Во многих банках мира есть тайные счета партии.

– Ади, я догадываюсь, о чём ты говоришь, – вдруг осенило Еву. – Ты всегда слыл аскетом и беззаветно служил Германии. Но Борман… ты всё это время в нём ошибался и недооценивал его коварство. Герман говорил, что твой секретарь бесстыдно наживался на твоём имени. Он даже ввёл налог на использование изображения фюрера – от плакатов до почтовых марок. Ещё он брал вознаграждения от промышленников за каждую тонну нефти и стали, тоже прикрываясь твоим именем.

– Тебе это говорил Фегелейн? – хмыкнул Гитлер. – А он не подумал, что Борман мог так поступать в интересах партии?

– Ты опять его защищаешь? Но ты же видишь, что он пытается тебя обмануть! Ты же сам сказал, что Борман затеял собственную игру. Это же ясно даже мне – он хочет увести тебя в тень и прибрать власть и золото к своим рукам.

И тут Еву посетила ещё одна догадка. Она закрыла глаза, стараясь в деталях вспомнить тот день.

– Погоди! Но ты же едва не застрелился сам и не застрелил меня?

– Придуманная Борманом комедия для публики в стиле: «Уговорите меня жить, иначе я покончу с собой». И мы её отлично разыграли. Так он хотел сохранить моё лицо. Это тоже входило в план «Полёт орла».

– Хитрец! Как на него похоже. Ади, но ты мог хотя бы предупредить меня. Я едва не умерла от страха. Да и седых волос это мне прибавило. А кстати, кто эта Дуарте? Возможно, мне с ней стоило бы подружиться? Женщины всегда понимали друг друга лучше, чем мужчины. Если она сумела взять за горло Бормана, то она уже мне симпатична. А этот Перон? Он действительно у неё под каблуком?

– Перон, Перон… – задумавшись, вдруг потемнел лицом Гитлер. – Хуан, как и я, не был аристократом, а потому был мне ценен вдвойне. Он вырос в седле, с ружьём в руках, на продуваемом всеми ветрами юге – «Диком Западе» Аргентины. Я следил за каждым его шагом, помогал, читал его речи. Он, как и мой Дуче, взрастал и впитывал зёрна идей национал-социализма по крохам, из моих рук. Когда Хуан сказал, что аргентинские рабочие выросли скотами в стаде и таковыми и умрут, и для того чтобы держать их в узде, достаточно дать им еду, работу и законы, я понял, что мой Перон познал основы политики и на него можно смело поставить всё. Он прошёл хорошую школу. Но если Борман говорит правду, то я начинаю в нём сомневаться. Никому нельзя верить. Никому.

– А как же я?! – воскликнула Ева.

– Тебе я верю, – улыбнулся Гитлер.

– Нет, ты не понимаешь! Теперь я твой самый преданный солдат! Не смей смеяться! Да, я не разбираюсь в политике, я незнакома с Пероном и не была знакома с Дуче, но, Ади, моя ценность в том, что я живу эмоциями, а не логикой. И я всегда чувствовала, кто с тобой рядом. Борман мне никогда не нравился. А ещё я всегда предчувствовала опасность. И как никогда в жизни – сейчас. Мы у него в руках. Даже охрана вокруг ранчо – это люди Бормана. Мы не можем на неё полагаться. Поверь, я знаю, о чём говорю. Я всегда чувствую. Умоляю, впредь я вечно хочу быть с тобой рядом. Слушай меня, бери повсюду, где бы ни был, и я предупрежу об опасности. Теперь ты должен сменить окружение, создать свой Рейх, приблизить других надёжных людей. Пообещай им высокие должности, и они пойдут за тобой до конца, пока всё не станет как прежде. Предложи моряку Фридебургу флот будущей Германии. Пусть его ещё не существует, но люди любят громкие должности, даже если за ними ничего нет. Герман мечтал о должности шефа тайной полиции или службе в разведке, так пообещай ему в Четвёртом рейхе пост нового Канариса, и он станет, как верный пёс, таскать для тебя из огня каштаны.

– Фегелейна – начальником разведки? – удивился Гитлер. – Он ещё так молод.

– Ну и что? Зато ты говорил, что он хорошо показал себя на востоке в борьбе с партизанами. Да, он муж моей сестры Гретель, но я прошу за него не поэтому. Он жесток, а сейчас это очень своевременное и хорошее качество – он будет безжалостен к нашим врагам. Да и оглянись, Ади, других-то у нас и нет!

– Фегелейн… – повторил, задумавшись, Гитлер. – Что ж, позови его ко мне.

Затем, вдруг вскочив и нервно пробежав от окна к окну, фюрер будущего Четвёртого рейха неожиданно замер перед пустой стеной. Со стороны казалось, что он внимательно рассматривает линии узоров на обоях, но Гитлер был уже далеко. Он внезапно почувствовал в крови тот живительный адреналин, который подбрасывал его с места и уносил в круговорот борьбы. Заражал остальных и вёл по указанной им дороге. Гитлер вновь испытал ту гипнотическую силу, которую он излучал, стоя перед многотысячной толпой со вскинутыми в приветствии руками. Толпой, готовой броситься по его мановению в пропасть.

Он так увлёкся собственными переживаниями, что не заметил вошедшего Фегелейна.

– Ади, – осторожно позвала Ева.

– Герман, подойди, – выдохнул, успокаиваясь, Гитлер.

– Да, мой фюрер! – лихо щёлкнул каблуками и вскинул в нацистском приветствии руку Фегелейн.

Он весь подобрался, как сжатая пружина, – подбородок вперёд, глаза горят огнём, – и даже гражданский костюм не смог скрыть прекрасной военной выправки.

«А ведь Ева права, – неожиданно подумал Гитлер, – из него получится хороший цепной пёс, готовый на всё, стоит лишь указать – фас!»

– Оглянись вокруг, – взял под локоть Фегелейна Гитлер. – Что ты видишь, Герман?

– Море огня, мой фюрер!

– Огня? – не понял Гитлер.

Сам он имел в виду охрану вокруг ранчо, которая была им скорее угрозой, чем защитой.

– Да, мой фюрер, огня борьбы, в котором зарождается новый мир! Я вижу клокочущее пламя, расплавленный метал, бушующие волны лавы! Реки металла, бурными потоками пробивающие русло новому полноводному Рейну. Огненная лава, как таран, пробивает путь сквозь полчища врагов новому зарождающемуся Рейху и новой Великой Германии!

– Прекрасно, мой мальчик! – произнёс потрясённый Гитлер.

Он догадался, что Фегелейна успела подготовить Ева, но как же восхитительно звучали его слова!

– Да, Герман, вокруг море огня, в котором рождается новая история. И ты можешь оставить в ней след. Я хочу, чтобы ты занялся сбором информации, созданием необходимой нам сети полезных людей, организацией тайного силового центра, – в общем, всем тем, чем занимается секретная служба любого государства.

– Я уже над этим работаю, мой фюрер, – скромно опустил глаза Фегелейн.

Гитлер удивлённо вздёрнул брови:

– Вот как?

– Один из охранников узнал меня. С Антоном Конрадом мы пересекались в отделе гестапо в Минске. И даже участвовали в одной опасной операции, когда я ещё служил в кавалерии. А вы же знаете, мой фюрер, ничто так не сближает людей, как опасность. После моей недолгой обработки он готов нам помогать. Антон говорит, что наши люди по гестапо есть и в личном окружении Бормана. Кроме него, ещё в море, дабы не терять хватки, я исключительно из профессионального интереса завербовал одного из матросов экипажа лодки. Теперь я хочу его разыскать и привлечь под своё крыло.

– Всего двое? – разочарованно произнёс Гитлер. – Это не паутина. То, о чём ты говоришь, – уровень шарфюрера деревенского отдела гестапо. У тебя должна быть мощная агентурная сеть. Нам предстоит противостоять всему миру.

– Ади, даже великие реки начинаются с тонкого ручейка, – вступилась за Фегелейна Ева.

– Не все ручьи превращаются в реки, – засомневался Гитлер. – Получаются и болота.

– Дай ему себя показать! Герман предан тебе, а это куда ценнее, чем многолетний опыт старого интригана. Я уверена – он справится!

– Может быть, – задумчиво произнёс Гитлер. – Ну что же, если сейчас зародился ручеёк мощного государственного аппарата, то так тому и быть. Теперь от тебя, Герман, зависит, какой будет разведка Четвёртого рейха, которую отныне возглавляешь ты. Покажи себя. И немедля принимайся за дело, мой мальчик, за наше великое дело!

– Я не подведу вас, мой фюрер! – вытянулся по стойке «смирно» Фегелейн.

– Я тебя поздравляю! – обняла свояка Германа Ева. – Ой, взгляните! – изобразив плохо сыгранное удивление, она подняла над головой оплетённую лозой бутылку. – А у меня по такому поводу случайно оказалось старое местное вино. Мне его подарил хозяин ранчо и сказал, что это очень дорогое вино, и я надеюсь, очень вкусное!

Гитлер недовольно отвернулся. Сам он предпочитал пиво, но с огорчением заметил, что Ева стала увлекаться куда более крепким алкоголем. Раньше у него был бар, полный всевозможных бутылок, присылаемых из захваченных стран генералами его армии. Скопилось неплохое собрание напитков, которыми фюрер любил спаивать своё окружение. Но когда к его бару пристрастилась Ева, был очень раздосадован и приказал уничтожить всю коллекцию. Однако джин из бутылки уже вырвался. Гитлер взглянул на наполненные до краёв три фужера и даже не прикоснулся к своему. Он целиком отдался обдумыванию завтрашней речи. Речи, на которую он возлагал большие надежды, – она должна была обепечить ему возвращение пошатнувшегося трона и народной любви.

Content

Петр Заспа
Ломаный сентаво. Побег через Атлантику

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая