Линда Сауле

Словно ничего не случилось

© Сауле Л., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Nagh insh dou cre va mee, agh insh dom cre ta mee [1].

Пролог

За неделю до своего исчезновения Фрейя стала являться мне. Однажды я заметила, как высокая светловолосая девушка вошла в салон красоты на Оксфорд-стрит. Повинуясь внутреннему зову, я последовала за ней, окликнула и спустя мгновение, увидев незнакомое лицо, поняла, что обозналась. Через пару дней я ехала с «ней» в автобусе и, сидя на три ряда позади, долго не решалась подойти ближе. Но через четыре остановки «она» вышла, и я увидела в окно, что снова ошиблась.

А потом Фрейя стала видеться мне так часто, что это превратилось в наваждение. Я встречала ее по нескольку раз за день, и всегда это оказывался лишь отголосок ее образа, намек на него. Лишь какая-то деталь облика очередной незнакомки напоминала мою подругу – тот же рост, наклон головы, но всегда было другое – инородное, невесомое, то, что не принадлежало Фрейе. Раз за разом я не могла заставить себя позвать ее по имени, только смотрела вслед, как смотрят люди в окна дома, который больше им не принадлежит: с обреченностью, осознанием, что прошлое не может вернуться вот так, когда ты к нему не готов, что оно должно остаться там, где ему самое место, – позади. И я слушала свое дыхание, этот шепот души, в котором тоска затмевала горечь, а надежда – разочарование, и в нем мне чудилось лишь два голоса.

К тому времени я уже несколько лет жила в Лондоне, и тревожные сведения об исчезновении Фрейи получила по телефону от ее брата, Джоша. Трудно описать ощущения в момент, когда новость дошла до моего сознания, кажется, что поначалу я даже не приняла ее всерьез. Фрейя – взрослый, самостоятельный человек, она могла уехать по делам, заскучав на острове от однообразия монотонных будней. Так поступали многие жители, так могла поступить и она, это не казалось мне подозрительным. Но шли месяцы, а сообщения о возвращении Фрейи не было. Именно тогда я и приняла решение сделать то, на что не могла решиться целых десять лет. Я решила вернуться на остров Мэн для того, чтобы разыскать подругу.

Полиции не пришлось связываться со мной, так как мы с Фрейей не поддерживали общение после моего отъезда. Но, как сказал Джош, поисковая команда кое-что нашла на южном пляже Дугласа в милом голубом домике для переодевания, принадлежавшем Фрейе. Это были срезанные с ее головы волосы, связанные плотной резинкой, и записка, написанная ее почерком. Записка не давала никаких подсказок о том, что с ней случилось, но для меня она явилась неопровержимым доказательством того, что Фрейя все еще не забыла меня.

На клочке бумаги стояло одно-единственное слово: «Эмма».

По неизвестной причине, прежде чем исчезнуть, Фрейя написала мое имя.

Глава 1

Лондон легко отпускает, но с трудом принимает обратно. Каждый сотрудник каждого офиса в столице знает неписаные правила выживания в процветающей фирме: заводить полезные связи, решать задачи, за которые не берутся остальные, и – главное – всегда оставаться на виду, не отлучаться дольше чем на пару дней. В мире высокой конкуренции квалифицированного сотрудника можно найти в течение светового дня, здесь нет понятия «незаменимость». Каждый час в почтовый ящик падают резюме от сотен молодых и дерзких соискателей, которые считают, что их рабочие места по недоразумению заняты более старшими и, конечно, не столь расторопными «старичками».

Оглядываясь назад, я понимаю, что рискнула на длительный срок оставить кресло, занять которое стремилась без малого десять лет, включая годы учебы. Архитектурное бюро Labyrinth design не то место, которым размениваешься или куда устраиваешься, пока ищешь что-то посолиднее. Это и есть солидное место, причастностью к которому ты можешь по праву гордиться.

Ни у кого из коллег не вызвало удивления мое желание отправиться на остров Мэн. Средневековые замки, уникальная природа, сохранившая первозданный облик архитектура – созвездие этих фактов являлось весомой причиной, отводившей подозрение от истинной цели моей поездки. Я выстроила сложную цепочку подкрепляющих друг друга фикций, итогом которых, по моим лживым заверениям, являлось сотрудничество в IHBC [2]. Я объяснила, что им требовалась личная консультация на конфиденциальных условиях в связи с высоким статусом клиента. По приезде я планировала разочарованно заявить, что сделка сорвалась.

Мне казалось нелепым озвучивать истинную причину отъезда, я считала ее слишком личным делом, в которое не стоит посвящать посторонних. Что будет значить пропажа подруги для тех, кто привык оперировать иными категориями? Неужели чья-то жизнь важнее сроков реновации Саутуоркского моста? Как может чье-то исчезновение поставить под вопрос планы реставрации Королевского Шекспировского театра? Я вовсе не тешила себя надеждой, что кто-то из моих сослуживцев подставит дружеское плечо и поймет тревогу за подругу. Я работала с настоящими фанатами своего дела и безмерно уважала их за преданность профессии, в первую очередь потому, что разделяла их взгляды. Так что я понимала: мне придется остаться одной на выбранном пути, и это только наша с Фрейей история, и в тот самый момент, когда я решила вернуться на остров Мэн, чтобы разыскать следы Фрейи, я собственноручно поставила под вопрос будущее, столь ясно видевшееся на горизонте. Вместо этого я осознанно обернулась к прошлому. Не столь уж опрометчивый шаг, если верить учебникам. Консервация, по Колхасу [3], – построение нового на обломках старого, сохранение едва не утраченного.

О своем решении я рассказала лишь коллеге, с которым мы стали приятелями. «Почему именно ты?» – спросил Макс, в чьих глазах детская дружба имела статус отнюдь не священный и, разумеется, никак не могла привести к столь опрометчивому решению, каким ему виделась моя затея. «Ну ведь мы подруги», – ответила я, и сама устыдилась уверенности, с которой были произнесены эти слова.

Могла ли я все еще называться ее подругой? Молчание, повисшее между нами, напоминало пропасть, которая лишь углублялась и ширилась пропорционально времени и расстоянию. С каждым перевернутым листом календаря было все сложнее найти причину, по которой ты мог потревожить человека, с которым тебя когда-то связала судьба.

– Вы не общались целых десять лет! – Макс, кажется, не пытался скрыть недоумение. – И после этого ты едешь ее искать? Я не понимаю, Эмма, неужели среди ее близких не нашлось человека, который занялся бы поисками, что тебе приходится бросать работу и отправляться на этот холодный, продуваемый всеми ветрами остров? Или, погоди, погоди… Ты что, знаешь что-то такое, чего не знают остальные?

– Дело не в этом. – Я помедлила, раздумывая, стоит ли продолжать. – Я еду туда из-за ее волос. Дай мне объяснить, прежде чем ты сочтешь меня сумасшедшей. С начальной школы Фрейя носила длинные волосы. Она так любила их, что почти никому не позволяла трогать. Как-то раз она прорыдала неделю, когда какой-то старшеклассник прилепил ей на волосы жвачку и пришлось отрезать прядь. Но, странное дело, судя по всему, что-то все же случилось с ее волосами. – Я судорожно сглотнула. – Или же с ней.

– Что ты имеешь в виду?

– Сейчас, минутку, – отозвалась я, прижимая трубку к уху и посматривая на большие часы железнодорожного вокзала Паддингтон. – Через полчаса отправляется мой поезд.

Я поднялась, уступая столик в кафе двум подругам с одинаковыми чемоданами.

– Макс?

– Да, я слушаю, – отозвалась трубка. – Так что там с ее волосами?

– Волосы Фрейи, которыми восхищались все девочки в классе и взрослые… Эта чудесная золотая копна была найдена в пляжном домике на южной стороне острова. Связанные резинкой, грубо срезанные. Словно кто-то сделал это впопыхах или со злостью. И что бы ни говорили другие, я ни за что не поверю, что она совершила это по собственной воле.

– Откуда такая уверенность?

– Потому что он… – Я запнулась. – Потому что он любил их больше всего на свете.

* * *

Добравшись из Лондона до Ливерпуля на поезде, я остановилась и переночевала в гостинице, удобно расположенной в ста метрах от причала. Ранним утром я позавтракала в лобби и выпила крепкого кофе, а потом села на паром до Дугласа – столицы острова Мэн с населением чуть меньше тридцати тысяч человек. Города, где родились и выросли мы с Фрейей и где она исчезла четыре месяца назад. Мне предстояло почти трехчасовое путешествие по воде до пункта назначения – острова Мэн, оазиса, раскинувшегося посреди Ирландского моря между Великобританией и Ирландией.

Если смотреть с воздуха, то может показаться, что очертания острова напоминают голодную рыбину, распахнувшую пасть в поисках пищи. За тысячу лет прибрежные воды подточили его края, существенно сократив береговую линию, однако все жители знают Мэн таким, какой он сейчас.

Наравне с островами Гернси и Джерси, остров Мэн принадлежит Британской короне, однако он не входит и никогда не входил в состав Великобритании. В его владениях находится старейший в мире парламент – Тинвальд – тысячелетнее наследие скандинавских викингов. Но по большей части остров Мэн знаменит одной из самых выгодных в мире систем налогообложения, бесхвостыми кошками породы мэнкс, а еще чемпионатом Tourist Trophy [4] – самыми опасными в мире мотоциклетными гонками, которые проходят на острове ежегодно с мая по июнь и во время которых Фрейя бесследно исчезла.

Три часа в пути я провела, почти не глядя в иллюминатор на вспенивающийся морской простор, вместо этого я держала в руках фотографию Фрейи – открытое лицо, задумчивый взгляд. Все внимание забирало главное – волосы, неправдоподобно густой, шелковистый водопад, визитная карточка Фрейи, ловушка для солнечных лучей, яркий блик в ее образе. Волосы, которые полиция найдет спустя неделю после ее исчезновения. Я смотрела на фотографию так долго, что мужчина с соседнего кресла поинтересовался, не нужна ли мне помощь. Я отрицательно покачала головой: едва ли он мог помочь мне в том, что я планировала осуществить.

Исчезла, пропала, растворилась. Я сама не до конца понимала, что на самом деле означают эти слова. Ты рисуешь в воображении сотни картин, и все они так или иначе отражают действительность – человека, который занимается своими делами, живет где-то, пусть ты и не видишь его ежедневно. Но если человек пропадает, в голове будто образуется вакуум – ты больше не можешь представить себе ни мгновения чужой жизни и должен довольствоваться лишь фрагментами общего прошлого. Я пыталась нарисовать перед глазами привычный образ: смех, повадки, жесты, которые мне были так знакомы, наклон головы, мягкую руку, но под покровом прошлого они приобретали темные, зловещие очертания и ускользали при малейшей попытке пролить на них свет.

Дуглас встретил меня пустой набережной. Остров готовился к грозе, по-осеннему тяжелые тучи, нависая одна над другой, медленно надвигались на город, заходя с моря. Несколько крупных капель упали на лицо, и я закуталась в куртку, ощущая, как резкие порывы ветра прощупывают меня, остужая кожу, готовя к посвящению – долгой и холодной зиме. Я поежилась и припустила вниз по трапу, наблюдая, как машины включают противотуманные фары и выезжают с парома. Немногочисленные пассажиры, кутаясь в плащи и куртки, торопились к припаркованным на стоянке терминала автомобилям. Я пыталась на ходу рассмотреть их лица, ожидая найти хотя бы одно знакомое, но тщетно. Меня не было дома десять лет, этого времени достаточно, чтобы знакомые изменились до неузнаваемости, а я забыла черты, которые когда-то хранила в памяти.

За эти годы суета Лондона окончательно захватила и перестроила меня, и я совсем забыла, как течет время на острове. В отличие от кипучей жизни столицы, ранний отход ко сну здесь был вполне обычным делом. Все вопросы решались в первой половине дня, пока солнце еще могло прорваться сквозь тучи, обогреть вечнозеленые холмы, темные низины и узкие переулки меж старых строений.

Я вдохнула полной грудью и закашлялась. Теперь я явственно ощущала, как долго не была дома. Местным жителям не знакомо понятие вчерашний воздух. Остров насквозь продувается насыщенным йодом морским бризом, и потому здесь практически не болеют. А если это и случается, то только с теми, кто опрометчиво решился покинуть Мэн. Съездив на материк, надышавшись выхлопными газами, вдохнув все «прелести» больших городов, впитав в себя запахи кухонь мира, несчастные возвращаются влюбленными в свой дом еще больше и дают себе слово как можно реже впредь покидать его.

Мой взгляд упал на флагшток с символом острова – трискелионом – три ноги, выходящие из одной точки. Древний знак, которому сотни лет, напоминает, что при любом потрясении мы снова встаем на ноги.

Quocunque Jeceris Stabit – как ни бросай, будем стоять.

На набережной россыпями соленых брызг зажглись огни. Я прислушалась к себе, пытаясь понять, ощущаю ли, что вернулась домой, но в груди было тревожно, как у гостя, прибывшего без приглашения.

А ведь когда-то мы любили бегать на этот причал и смотреть, как с приближением лета паромом прибывает все больше людей, а потом, в начале июня, к открытию фестиваля начинали подтягиваться мотоциклисты. Мы смотрели на кожаные куртки с разнообразной символикой, шлемы и крепкие ботинки, ступающие на нашу землю. Настил непрерывно дрожал, спуская на остров все новые двухколесные машины. Набережная трепетала, потревоженная шумом и ревом моторов, городки просыпались от спячки, люди оживали. Все новые гости, новые машины – и казалось, им нет конца. По всему острову открывались рестораны, вполсилы работавшие весь остальной год, и владельцы беспрестанно улыбались, потея от непривычной нагрузки. Теперь рыбы закупалось в три, четыре раза больше, фермеры потирали руки, пиво лилось рекой. Открывались летние террасы, стряхивали пыль с полок и расставляли товар закрытые на зиму сувенирные лавки. Теперь, куда бы ты ни направился, – везде сновали приезжие, они поднимали кружки, полные пива, уплетали за обе щеки фиш-энд-чипс, кричали на разных языках. Мы смотрели на них во все глаза и радовались тому, что наш дом, обычно тихий и спокойный, потревожен – нас переполняло непередаваемое чувство гостеприимства, мы никогда не считали их чужаками, мы ждали их, как самых дорогих гостей.

И когда они уезжали, остров слишком явственно пустел. Невозможно было отделаться от грусти, которая накрывала каждого жителя, когда пабы прекращали круглосуточное обслуживание, а парк аттракционов на побережье закрывался. Конечно, в детстве мы не понимали этой сложной цепочки, лишь ощущение опустошенности и тоски поселялось в душе вместе с первыми холодами.

Наверное, все мэнцы [5] чувствуют одиночество. Но каждому из нас рано или поздно приходится принимать его как нечто неизбежное. В конце концов мы так хорошо узнаём его, что оно меняет нас навсегда.

С тоской оглядев пустую стоянку, я бросила взгляд на дорожную сумку. Отец опаздывал, хотя каждому на острове известно точное время прибытия парома. Что это, безмолвный укор за то, что дочь оставила его на столь долгий срок? За то, что предпочла жить вдали, стать самостоятельной и решать проблемы без посторонней помощи?

Но тут послышался шорох шин, и знакомая «вольво» не торопясь въехала на стоянку. Я улыбнулась. Папа не хотел проучить меня. Просто задержался перед телевизором, досматривая спортивный матч. Мои догадки подтвердились, когда он вылез из машины в наспех наброшенной поверх пижамы куртке, слишком легкой для поздней осени, слишком заношенной. Я заметила, что на его голове почти не осталось не тронутых сединой волос, и, уткнув лицо в складки слабо замотанного шарфа, пахнущего знакомым одеколоном, я окончательно ощутила, что вернулась домой.

В машине было тепло, негромко болтала местная радиостанция. Всю дорогу до дома отец бросал на меня косые взгляды, ожидая, что я заговорю первой. Но мне, как назло, ничего не шло в голову, а говорить о том, как он сдал за эти годы, я не хотела. Так мы и ехали, каждый в своих мыслях. Я привезла с собой их немало, но в этой недолгой усыпляющей поездке сквозь вечереющие пейзажи родного острова, вдоль вечнозеленых кустарников и каменных домов, через мост и мимо кладбища, все мои мысли так и остались невысказанными, замерев в ожидании часа, когда я смогу вернуть их к жизни.

Глава 2

В первую ночь в доме, до того, как сон окутал меня, я захотела прикоснуться к детству. Это было нетрудно сделать. Все мои вещи остались нетронутыми. Отец не стал превращать комнату в склад старых вещей и перекрашивать стены, его любовь и тоска по дочери легко читалась в меланхоличном желании сохранить все как было.

Стоило мне расположиться на постели, скрестив ноги и разложив стопки подростковых сокровищ – папок с ворохом вырезок из журналов и газет, фотографий и писем, альбомов, тетрадей, – как комната вновь увеличилась в размерах, сомкнувшись надо мной плотным, точно брезентовым, куполом.

Я сразу узнала ее почерк. Фрейя писала иначе, ее буквы клонились в обратном направлении, словно она хотела сломать все правила чистописания, оттого казалось, что это занятие давалось ей с трудом. Однако это было не так. Фрейя наслаждалась процессом и, наклоняя влево буквы, будто наделяла каждую той же силой, которой обладала сама. Я взяла в руки пожелтевший обрывок и прочла:

«Скоро осень, и мне грустно. Солнца и так не хватает, почему же оно не приходит к нам почаще? Разве есть на свете люди, которые любят осень? Не могу таких представить. Если они и существуют, то только там, где не бывает холода. Там, где…»

На этом запись в дневнике Фрейи обрывалась. Мурашки пробежали по коже, когда я осознала, чем именно занималась. Я держала в руках не клочок бумаги с почерком Фрейи и ее мыслями, но живое свидетельство того, что моей подруги, человека, которого я когда-то хорошо знала, в моей жизни больше не существует. Что доказательством нашей дружбы является лишь этот обрывок дневника, один из десятков вырванных наугад фрагментов личных записей, которыми мы обменивались в знак безоговорочного доверия друг к другу. Вороша пожелтевшие папки с рыхлыми от влажности бумагами, я доставала все новые и новые приметы детства.

Она любила писать записки. В школе я то и дело находила обрывки, на которых Фрейя желала мне доброго утра или писала время и место встречи. В учебнике по биологии я могла найти закладку: «Столовая, 9:40», а в кармане куртки напоминание: «Не забудь тетрадь по истории!»

Тогда мир казался безбрежным, и мы знали, что нам найдется в нем место, только если мы шагнем вместе. Мы дали друг другу обещание откупорить и распить бутылку шампанского, когда обеим будет по тридцать лет. В пятнадцать казалось, что это будет еще нескоро, что мы успеем сполна насладиться всеми радостями жизни, выплатить долг обществу в виде чудесных детишек, идеального мужа и любимой работы. Но через четыре месяца мне стукнет тридцать, а у меня, кроме стабильной должности, не выполнен ни один из пунктов нашей с Фрейей договоренности. Разве могла я подумать, что накануне круглой даты, которую мы обе так ждали, я вернусь на остров, чтобы разыскать пропавшую подругу?

Мне хотелось вновь и вновь уноситься мыслями в прошлое. Все сложилось именно так, а не иначе, но я не могу жаловаться. Лондон принял меня, и я сумела стать своей в этом неприступном городе и даже назвать его домом. Я стала архитектором – профессия, которую я выбрала почти наугад, и тем не менее смогла преуспеть в ней. Только жизнь Фрейи текла незаметно для меня – все это время отмерялись точки судьбы, которая никак не пересекалась с моей. Она предпочла остаться, считая, что остров не сможет существовать без нее. Решила, что не сможет жить без обрывистого берега, на который с моря надвигается сверкающая гроза. Без ветра с его шумными порывами, промозглых зимних вечеров и живительных поцелуев редкого солнца. Она любила, распустив волосы, бродить по лугу среди диких фиалковых зарослей, добираться до самой кромки обрыва и глядеть на горизонт, вот только она не мечтала остаться на острове навсегда, в отличие от меня.

Причуды судьбы!

Я помню ее взгляд, когда она еще не поняла, что я покидаю Мэн, но уже почувствовала это. Она старалась скрыть свои чувства, но глаза всегда выдавали ее. Непонимание, разочарование, обида так легко читались в них, что это вызывало досаду и могло бы даже поколебать мою решимость. Если бы я смотрела в глаза Фрейе чуть дольше, то не уверена, как поступила бы, но я точно знала, что, задержи я взгляд, увидела бы страх.

И теперь я вернулась из-за фантома, который преследовал меня, неслышно взывая к воспоминаниям, с которыми я, казалось, давно распрощалась. Фрейя без предупреждения снова вошла в мою жизнь – молчаливый, настойчивый гость, жаждущий покончить с неопределенностью, дающий подсказки, которые я не в силах распознать. Десять лет я не находила причины, чтобы вновь увидеть дом, обнять отца, но Фрейя подтолкнула меня, не оставив выбора.

Она всегда знала, что будет лучше для нас обеих.

Завтра я поеду в школу. Хочу начать поиск оттуда, где после выпускного бала наши с ней дороги разошлись. Мне захотелось войти в знакомые двери, выпить лимонада в школьной столовой, бросить мяч в кольцо на спортивной площадке. Я никогда не спрашивала Фрейю, любила ли она спорт. Она никогда не говорила об этом, но ведь отношение к спорту – это отношение к самой жизни. Она садилась на лавочку и плотно шнуровала кроссовки, словно ей предстоял длинный, изнуряющий забег, а не соревнование одноклассников. Что она ощущала, когда проигрывала? Переполняло ли ее счастье, когда удавалось одержать победу?

Все это время, занятая размышлениями, я перебирала старые записи, как вдруг среди бумаг заметила белый конверт. Я вытащила его, не веря своим глазам, и повертела, ощущая вес. «Неужели, он все еще внутри?» – пронеслась в голове тревожная мысль. Да, ключ находился там, а ведь я была уверена, что выбросила его. Я открыла конверт. С бьющимся сердцем уставилась на ключ, не позволяя эмоциям опутать меня и увлечь в водоворот прошлого. Я сжала железное колечко в ладони, и в одно мгновение оно стало горячим и плавким, как будто, подержи я его чуть дольше, оно утечет сквозь пальцы.

Мысли не слушались меня. Они твердили: оглянись, Эмма. Быть может, тебе стоило быть чуть более чуткой, быть может, в тишине, окружавшей Фрейю, ты уловила бы важные слова, которые почему-то никогда не удавалось расслышать.

Но теперь я здесь, и готова внимать им. Я смотрела на ключ и надеялась, что их отголосок еще не стих. Что еще не слишком поздно.

* * *

Ранним утром, еще до того, как солнце окрасило небо желтовато-алыми бликами, мы с отцом пошли в гараж. Я беспрестанно зевала, поэтому прихватила с собой кофе для себя и отца, пока мы будем осматривать его любимчика – Norton Commando 75. Я собиралась взять его напрокат на все время пребывания на острове и, как ни странно, папу не пришлось уговаривать.

Я улыбнулась, обнаружив, что в обстановке его «убежища» ничего не поменялось. Все так же строились разноцветным парадом банки со смазочными материалами, верстак провисал под весом всевозможных инструментов, округлая бочка компрессора занимала все тот же угол, а сверлильный станок застыл где-то на полпути к очередному жестяному листу. Я узнала постеры на стене со старыми снимками мотогонок ТТ. На этом – поворот на Салби Бридж и толпа обесцвеченных временем зрителей за ограждением, замерших в ожидании смельчака, которому они будут кричать вслед. На этом – Джоуи Данлоп, дающий интервью восторженной толпе фанатов, тут – Джон Макгинесс, заложивший в поворот мощный спортивный байк, а вот Дейв Молинье в когда-то красной, а теперь поблекшей розовой кожанке. Если приглядеться, все еще можно увидеть, как переднее колесо его мотоцикла, оторвавшись от земли, вращается в воздухе.

– Хорошо, что ты уже выросла и тебе не нужно больше воровать ключи, – ухмыльнулся папа и, присев на корточки, принялся осматривать мотоцикл, который даже на неискушенный взгляд не нуждался в осмотре. Детали начищены до блеска, ни одного ржавого болта, кожа сиденья напитана воском, а ветровое стекло без единой царапины.

– По-моему, ты льешь в него эликсир молодости вместо бензина, – произнесла я. – Когда ты выезжал на нем в последний раз?

– Кажется, в тот день в небе кружила парочка птеродактилей. – Поднявшись, он оправил растянутый свитер и торжественно вручил мне ключ от зажигания. – Вчера я залил топливо, знал, что ты захочешь прокатиться. – Он похлопал рукой по прошитому суровой нитью сиденью. – Порадуй меня, скажи, что не забыла все, чему я тебя учил.

Я нахмурилась и посмотрела в его глаза, которые, на первый взгляд, остались прежними, но у меня защемило сердце, когда я прочла в них совсем не знакомые мне нотки тоски и жадной недоступности привычного удовольствия. Я не могла не понимать, что с возрастом отцу пришлось привыкнуть к новой реальности, в которой его тело утратило силу и способность чутко реагировать на приказы мозга. Наверняка в эту минуту он прокручивал в голове воспоминания, собранные за долгую жизнь под аккомпанемент мощных моторов. Таким людям, как мой отец, трудно забыть шум ветра, попавшего под забрало шлема, то, как легко стелется дорога под собранным твоими руками мотоциклом. Трудно поверить, что все это теперь позади.

– Не бойся за свое сокровище, – ободряюще сказала я.

Коснувшись моей руки на рукоятке газа, отец удовлетворенно кивнул. Он выглядел чуточку встревоженным, но встревоженным как любой отец, отправляющий ребенка в первую поездку на велосипеде. Интересно, помнит ли он, как круг за кругом я гоняла на тренировочном треке и испытывала его терпение, трогаясь так, что байк прыгал лягушкой. Как раз за разом рисовала восьмерки на асфальтовой площадке, не попадая в нарисованный трафарет, а он зорко следил, чтобы колеса точно проходили траекторию. Наверное, он до конца не верит, что я смогла взять от него все.

Я завела мотор. Послышалось урчание выхоленного двигателя, и в помещении запахло бензином. Отец поспешил толкнуть вверх подъемную дверь гаража, открывая выезд на дорогу, будто лакированную от смеси солнца и росы. Оставаясь у входа и глядя, как я выезжаю на улицу, он напоследок постучал себя по голове костяшками пальцев, наказывая, чтобы я не вздумала снимать шлем. Я постучала себя в ответ. Со стороны это наверняка выглядело забавно – парочка обезьянок, обменивающаяся тайными сигналами. Звук мотора разлился по сонному кварталу, и папа дал мне знак, чтобы я побыстрее уезжала, пока шум не перебудил всех соседей. В следующую минуту я сосредоточилась на переключении скоростей – счетчик азарта, верный друг, который будет теперь со мной.

Улицы пусты. Вдоль обочины – налитые влагой, несмотря на октябрь, кусты рейнутрии и папоротника. Ни машин, ни мотоциклов. Дорога, от которой местами шел пар, принадлежала только мне. Я бросила взгляд на наручные часы – семь тридцать утра вторника. Я успею повидаться с кем-то из бывших учителей еще до того, как начнется первый урок. Крутанув ручку газа, я жадно впитывала звук набирающего мощность мотора и, подавшись вперед, отдалась дороге.

* * *

Я с неохотой снимала шлем на стоянке возле школы. Откинув подножку мотоцикла и повесив шлем на ручку, я поняла, что жажда скорости еще не удовлетворена. Руки в перчатках гудели, приглашая сделать еще круг, к тому же погода обещала быть просто прекрасной – солнце поднималось, набирая силу, а прохладный ветерок охлаждал кожу.

Здание не изменилось с момента выпускного вечера – несколько двухэтажных корпусов из красного кирпича, крытых белесой от многолетнего воздействия ветра и дождя черепицей. Вокруг сновали по-утреннему рассеянные школьники в куртках нараспашку с форменными нашивками. А может, тому была другая причина – близился экзит [6], и настроение учеников было соответствующим. Все их мысли уже витали далеко от школьной суеты, домашних заданий, и поэтому они оставались совершенно равнодушными к взрослой посетительнице, которая с ностальгией смотрела на них.

Я не встречалась ни с кем из бывших одноклассников и не была уверена, что вообще узнаю кого-то, даже если столкнусь лицом к лицу. Я предполагала, что пропустила как минимум девять ежегодных и столько же, если не больше, неформальных встреч средней школы Баллакермин, и точно знала, что эти сборища были шумными и веселыми. На острове не теряют связи с теми, кого обрел в качестве товарища или наставника, многолетняя дружба здесь – такая же чтимая традиция, как преданность однажды выбранной профессии. Я уже предвкушала немой укор со стороны учителей, которым было известно, что мы дружили с Фрейей с начальных классов вплоть до A-level [7], для которого Фрейя выбрала социологию, а я – экологию. И лишь понадеялась, что мне не придется объяснять смену профессии, но меня ждало препятствие другого рода. В мое отсутствие проходная Баллакермин обзавелась турникетом, реагирующим только на электронный ключ, которого у меня, разумеется, не было. Мимо, болтая, проходили школьники и, ловко взмахнув пластиковым прямоугольником, с легкостью оказывались внутри. Мне же пришлось прибегнуть к помощи бдительного охранника, который, вежливо выслушав мою просьбу, отказался выдать пропуск и попросил подождать.

Имя миссис Джилл я назвала наудачу, надеясь, что она все еще работает. И не ошиблась. Через пятнадцать минут учительница латинского шагала по коридору мне навстречу, не изменившаяся ни на день – все те же небрежно рассыпанные по плечам рыжие волосы, участливая улыбка и широкий шаг.

Мне показалось, что она не узнала меня, и на мгновение я растерялась. Я была уверена, что и сама вовсе не изменилась – мне удалось сохранить природную худощавость и оставить без изменений прическу – темные, подстриженные до плеч, волосы. Однако время беспощадно к памяти людей, чьи дни состоят из вереницы сменяющих друг друга подростков, которые к тому же быстро растут и меняются. Миссис Джилл, очевидно, сообразила, что перед ней одна из ее выпускниц, но тщетно силилась вспомнить, кто именно. Я поспешила ей на помощь.

– Здравствуйте, миссис Джилл, я Эмма Фостер. Подруга Фрейи Купер. Мы учились у вас десять лет назад.

– Конечно, это ты! – Она энергично закивала, рассматривая мое лицо и словно проверяя в уме каждую его деталь на предмет подлинности.

Оставшись довольной осмотром, она наконец заключила меня в объятия, как мне показалось, довольно теплые, и произнесла:

– Вот только теперь я мисс Джилл. Обычно бывает наоборот, не так ли? – Она улыбнулась. – Но у развода есть и свои преимущества. Одно из них позволяет обратить время вспять. Зови меня Кэтрин, мне кажется, ты уже достаточно взрослая для этого. – Она подмигнула. – Пойдем наверх, я как раз собиралась пить чай.

Через несколько минут мы уже сидели в учительской на крошечном диванчике, перед которым на скорую руку был сервирован столик для чаепития.

– Кэтрин, – начала я, – спасибо, что согласились принять меня. Я давно не была на острове и, кажется, все позабыла… Есть причина, по которой я приехала из Лондона, и мне очень нужно поговорить об этом с вами.

– Да-да, разумеется, – откликнулась моя собеседница. – Дай-ка мне чашку. – Она потянулась за заварочным чайником и наполнила мою кружку.

– Спасибо, пахнет чудесно. – Я сделала глоток и почувствовала, как во рту загорчило от бодрящего цветочного букета.

– Fairy Bridge [8], ее любимый чай.

– Чей?

– Фрейи, – взглянула на меня мисс Джилл. – Должна быть причина, по которой молодая успешная женщина бросает дела в Лондоне и приезжает в родные края. Нечто из ряда вон выходящее. Что-то вроде исчезновения лучшей подруги.

Она присела на свое место.

– Вы правы. – Я взяла пачку чая, на секунду ощутив, как пахнуло на меня влажным ароматом леса. – Именно на «Мост фей» мы сбегали с уроков. – Я улыбнулась воспоминаниям. – Мы загадали там просто уйму всяких желаний, начиная от новых кроссовок до самого последнего…

– Н-да, нехорошая получилось история. – Мисс Джилл поудобнее уселась на диване, отчего он привычно скрипнул. – И я говорю сейчас не о ее пропаже. Разумеется, это трагедия, и мне жаль родителей Фрейи и брата, которые оказались перед лицом неопределенности. К сожалению, я так же, как и все остальные, понятия не имею, где она и что с ней приключилось, в этом я тебе не помощник. Тем не менее, Эмма, тебе нужно знать кое-что, прежде чем ты продолжишь искать подругу. Насколько я помню, ты уехала с острова сразу после выпуска?

– Да.

– И все это время вы с Фрейей не поддерживали никакой связи?

Увидев, что я отрицательно покачала головой, мисс Джилл поставила свою чашку на стол.

– Что ж, тогда, моя дорогая, тебя ждет довольно неприятный сюрприз.

Глава 3

Кэтрин Джилл бросила взгляд на наручные часы, вероятно, прикидывая время до начала урока, и, подвинув мне вазочку с печеньем, заговорила:

– Последний раз я видела Фрейю в тот день, когда ее уволили из школы. Это было около пяти лет назад, может, чуть меньше. Да, она работала тут же, где и училась, – подтвердила она, заметив мое удивление. – Хотя мне всегда казалось, что Фрейя не из тех, кто крепко прирастает к одному месту. Тем не менее она открыла в себе эту особенность. Неплохое преимущество, если живешь на острове, где привычка по определению сравнялась с инстинктом выживания. Ты, Эмма, молодая и энергичная девушка, с чего бы хоронить себя в отдалении от мира. Но для некоторых людей, представь себе, это в порядке вещей, их совсем не радует перспектива приживаться на новом месте. Им проще обрести счастье на удаленном от большой земли клочке суши, где жизнь хоть и скучна, но до чертиков стабильна!

Я следила за успехами Фрейи, когда она была моей ученицей. А ведь тогда мне было примерно столько же, сколько сейчас тебе. Я только набиралась опыта, и сама боялась всех вас. – Кэтрин рассмеялась. – К каждому уроку готовилась, как к финальному экзамену, продумывала все до мелочей, только чтобы вам не было скучно. Но вы все равно легко могли сбить меня с толку. А вот Фрейя умела слушать и задавать правильные вопросы. Тихая и внимательная к мелочам девочка – мы, учителя, всегда таких замечаем и ориентируемся на них в работе. Она ведь была особенной, писала стихи… – Кэтрин запнулась. – Не очень хорошие, если уж начистоту… Но можно ли судить о чистоте воды, пока не узнаешь, откуда берет начало ее источник? Наверное, Фрейя нуждалась в том, чтобы ее внутренний мир был оценен по достоинству, а для этого, как известно, все средства хороши. Ведь что такое творчество? По большому счету лишь элегантный способ вытащить занозу из сердца, пусть даже это шип от прекрасной розы.

В общем, она была прилежна и умна, поэтому я так обрадовалась, когда она вернулась через несколько лет после выпуска. Оказалось, что все это время она усиленно готовилась к тому, чтобы стать учителем – окончила колледж, получила PGCE [9] и статус QTLS [10]. Фрейя жаждала поскорей приступить к работе, говорила, что ее переполняло одно-единственное желание: успеть изменить человека до того, как он окончательно повзрослеет. Занятно было услышать столь глубокую мотивацию от молодого учителя, однако она легла на душу руководству школы, и Фрейю взяли после пары собеседований и необходимых проверок.

Это был ее первый год после NQT [11], и поначалу ей доверили роль куратора-наставника, на ее плечах лежала проверка посещаемости, надзор за дисциплиной и психологическим состоянием школьников. Почти сразу она стала своей и в коллективе, и среди учеников. Благодаря все тому же умению слушать Фрейя легко располагала к себе людей любого возраста и социального слоя, находила нужные слова и для учителей старой закалки, и для учеников из неблагополучных семей, нуждавшихся в опеке.

Эта работа требует выносливости и терпения, и лучше не браться за нее, если не уверен в своих силах. Ежедневный мониторинг успеваемости – это лишь вершина айсберга, Фрейе легко удавалось держать показатель на необходимых девяносто семи – девяносто восьми процентах. Но ведь это не все, увы, не все. С учениками необходимо работать ежечасно, иногда приходится задержаться подольше. Многих нужно посещать дома, звонить в случае неявки и выслушивать упреки родителей в те моменты, когда не удалось обеспечить необходимую безопасность. Понимаешь, если ребенок пришел в школу, а спустя час его видели падающим с велосипеда на Пил-роуд – это прямая дорога к разбирательствам. Ребенок, находящийся в стенах школы, – это наша ответственность. О малейшем нарушении дисциплины, выходящем за рамки мелких шалостей, мы обязаны докладывать в соответствующие органы. Мы должны заметить, если даже за стенами школы ребенок испытывает стресс – в этом случае мы также уполномочены принять меры. И не забывай, что при всем этом нужно сохранить доверие своих подопечных!

Всю эту ответственность Фрейя несла с бесстрашием викинга. Ей удавалось вдохновлять ленивых учеников, сопровождать на конкурсы более успешных и оказывать поддержку наиболее незащищенным. И вот спустя несколько месяцев образцово-показательной работы Фрейе доверили вести естествознание у седьмого класса. Нагрузка оказалась чрезмерной даже для нее. Я помню, как часто она плакала от усталости, сидя здесь, на этом самом диване, тогда-то мы и приобрели с ней привычку пить чай и делиться наболевшим. Вся проблема в том, что не только она страдала от недосыпов и переработок – останови в коридоре любого учителя, и в ответ на вопрос: «Сколько ты спал на этой неделе?» – он лишь уточнит: «Стоя или сидя?»

Но несмотря на слезы и нагрузку в шестьдесят с лишним часов в неделю, Фрейя все же освоилась и к концу года уже курировала три класса и в одном вела уроки. Здесь ее и поджидала трудность, к которой она не была готова. Как я уже сказала, основная задача куратора – следить за учениками, соблюдая порядок опеки, и не допускать этических нарушений, несмотря на известный риск впустить кого-то в свое сердце глубже, чем это разрешено законом. Именно это и случилось с Фрейей.

Этот мальчик… Тревор Гилфорд. Бр-р… – Кэтрин брезгливо передернула плечами. – Этот мальчишка, так будет вернее. Было ли в нем что-то особенное? Я бы так не сказала. На мой взгляд, он точно такой же, как все подростки – шумный, неучтивый эгоцентрик, в общем-то обычный восемнадцатилетний школьник, если посмотреть.

– Восемнадцатилетний?

– Да, они сошлись за пару месяцев до его выпускного, два раза он оставался на второй год из-за сложностей с учебой. Но Фрейя что-то разглядела в нем. А может, это была его инициатива… В общем, никто не знает, когда у них все это началось. Тревор нуждался в особом надзоре, так как его родители на пособии, со всеми вытекающими последствиями, и Фрейя частенько наведывалась к ним. Обычно такие визиты длятся не дольше пяти-десяти минут. Этого времени вполне достаточно, чтобы убедиться, что ребенок хорошо питается, имеет условия для подготовки к экзаменам и не подвергается физическому или эмоциональному насилию. Расписание подобных визитов отдается на откуп самих кураторов, так как только им известно, как лучше организовать систему посещения, чтобы застать родителей или школьника дома. То есть, по сути, неважно, в какие дни или часы ты посещаешь ученика, важно лишь вовремя заносить необходимые данные в SIMS [12]. С этим проблем не было, Фрейя всегда была внимательна к деталям.

Но что-то пошло не так. Сначала по школе поползли слухи. Ученики шептались о том, что Тревора и Фрейю связывает нечто большее, чем формальное общение. Не знаю, кто был инициатором этих сплетен; если Тревор и сумел удержать язык за зубами, то кто-то из его ближайшего окружения мог оказаться чересчур проницательным. Фрейю и Тревора, по слухам, видели в ее машине на парковке, говорили, что они сидели там в обнимку, не обращая внимания на прохожих. Можно предположить, что то были лишь домыслы озабоченных подростков, учитывая внешность Фрейи. Но, к сожалению, правда оказалась куда суровее.

Учитель, покидающий стены школы, не перестает быть учителем в глазах своих учеников. И даже посещая их дома, он все еще остается наставником, обязанным сохранять невидимую дистанцию. Однако смена декораций может сыграть злую шутку с участниками подобной драмы. Фрейе на тот момент было что-то около двадцати пяти-шести, не замужем, молодая и привлекательная женщина, а он, пусть и старше сверстников, но, бог мой, он ведь был ее учеником! Лично я ни минуты не сомневаюсь в том, что именно Тревор растрепал всей школе о том, что случилось между ними. И я, как учитель, этому рада. Можно сколь угодно обвинять мальчишку в том, что он опорочил ее имя, но, будем откровенны, Тревор ни в чем не соврал. Возможно, он и не хотел, чтобы об этом узнала вся школа, но если он и доверил тайну одному из своих многочисленных друзей, то вскоре это уже перестало быть тайной.

Школьники воспринимают подобные происшествия иначе, чем взрослые. Для мальчишек – это повод для гордости, для девчонок – источник сплетен. Но для школы подобный инцидент – это кислота, которая способна разъесть безупречный фасад ее репутации. Когда Фрейю вызвали на разбирательство, она не стала ничего отрицать и поведала ошарашенным членам репутационной комиссии, что признает все обвинения. Комиссия дала ей шанс оправдаться – да-да, у нее была такая возможность! Но она не пожелала ею воспользоваться. Тогда как Тревор до определенного момента отрицал любые контакты со своим куратором, кроме формальных, – он сам перепугался того, как все завернулось! Вот только Фрейя была беспощадна к себе. Она закапывалась все глубже с каждой новой подробностью, с каждым новым признанием.

Когда Тревор наконец сознался, меня поразила его позиция. Для него, как он выразился, это был лишь «прикольный эксперимент», на который он пошел из любопытства. Да, не зря говорят, что молодые змеи – самые опасные. В силу неопытности они не могут рассчитать дозу своего яда и при укусе впрыскивают целиком весь запас. Я присутствовала на разбирательстве и могу сказать наверняка – Фрейя не испытывала ни капли сожаления о содеянном. Как ни взывали инспекторы из LEA [13] к нормам морали и совести, Фрейя осталась к ним глуха. На логичные доводы о нарушении этики и низменности подобной связи и на вопрос, как она вообще могла допустить связь с собственным учеником, она неизменно отвечала: «Спросите у моего тела». Уму непостижимо!

Не было сомнений в том, что за нарушение школьной дисциплинарной этики ее NQT будет аннулирован, как и все остальные достижения, которые дались ей с таким трудом. Но, казалось, она не вполне понимала последствия своих действий и яростно отстаивала право продолжать работу с детьми, потому что не могла представить, что из-за одного эпизода ей придется распрощаться с делом всей жизни. Она умоляла не отбирать у нее лицензию, но не могла не понимать, что надолго, если не навсегда, ей придется забыть о том, чтобы работать в школе. Пожалуй, только это и страшило ее, а вовсе не рука закона.

Этот вопрос нельзя было решить без привлечения родителей. В какой-то степени ей повезло. Родители Тревора далеки от эталона нравственности, отец мальчика не скрывал удовольствия, слушая о «подвигах» сына, и то и дело ободряюще хлопал его по плечу. А мать, не вынимая изо рта жвачку, сообщила, что ей будет достаточно приличной компенсации. Комиссия приняла их позицию во внимание и обязала Фрейю выплатить семье шестьдесят тысяч фунтов стерлингов. «Я не какой-то там изверг, – заявила напоследок мать Тревора. – У дамочки хороший вкус, что ее, казнить теперь?»

В конечном итоге весь этот фарс закончился увольнением Фрейи, но волну уже было не остановить. Об инциденте написали в газетах, имени Фрейи там не было, но вскоре оно и без того стало известно всему городу. Его трепали на каждом углу, в любом пабе можно было услышать шуточки по этому поводу. Я хоть и осуждала тот выбор, который она сделала, но жалела ее. Конечно, она должна была сохранять трезвую голову и понимать, что для них все мы – лишь забава. Мужчины! Даже в восемнадцать они уже способны разрушить жизнь женщины. – На этой фразе мисс Джил задохнулась от возмущения. – Я звонила ей, просила о встрече, хотела поддержать, заверить, что жизнь не кончена, что все еще можно исправить. Но она не желала никого слушать, в том числе и меня. Стала избегать людей, и долгое время я о ней вообще ничего не слышала, не знала, чем она живет, чем занимается. К тому же на ней висел этот огромный, позорный долг! А потом она пропала. – Мисс Джилл отхлебнула чая и задумалась.

В эту секунду дверь распахнулась, и в учительскую стремительным шагом вошла молодая женщина. Я все еще оставалась под властью эмоционального пассажа мисс Джилл, поэтому мне пришлось сделать мысленное усилие, чтобы «вернуться» в комнату и осознать, что гостья, которая так неожиданно появилась, – не кто иная, как Соня Мэтьюз – любимая дочка Генри Мэтьюза, главы одной из самых влиятельных семей на острове.

Еще в старших классах Соню отличал цепкий ум и подчеркнутая женственность, но с годами эти качества явно перешли на новый уровень. Если бы в мире давали награду за совершенство, то она выглядела бы именно так: тонкая статуэтка, обернутая шелком, с отлитыми из черного обсидиана волосами и безупречной осанкой. Соне удалось сохранить аристократическую бледность, а свой фирменный надменный взгляд она с годами научилась искусно смягчать, как-то по-особому припуская веки, отчего казалось, что ей все немного наскучило.

С легкой улыбкой Соня взглянула на меня.

– Ты узнала Эмму? – обратилась к ней мисс Джилл.

– Разумеется. – Соня кивнула мне. – Как поживает твой отец?

– Я приехала из Лондона только вчера, и мы толком еще не успели пообщаться.

– Эмма приехала разыскать Фрейю.

– Очевидно. – Соня пожала плечами.

– Ты тоже здесь работаешь? – спросила я.

– Соня – глава стипендиального фонда, следит за успехами учеников, – с готовностью пояснила мисс Джилл. – Кажется, она единственная из всей школы, кого Фрейя не вычеркнула из своей жизни. Их можно даже назвать лучшими подругами, ведь так?

– Да, думаю, можно. – Соня снова пожала плечами, и ее слова глухо отозвались где-то в глубине моего сознания. – Подумать только, Эмма, как ты выжила в Лондоне? – Она обернулась ко мне с заинтересованной улыбкой.

– Поначалу старалась глубоко не дышать. – Я улыбнулась в ответ. – Ну а сейчас мне уже сложно представить себя где-либо еще.

– Понимаю. Ну и как тебе жизнь в столице?

– Неплохо, как мне кажется. Я работаю в архитектурном бюро. Чтобы выбраться домой, пришлось состряпать целую историю. По легенде, я договариваюсь о реставрации старинного особняка для влиятельного клиента.

– Так ты архитектор?

Я кивнула.

– И тебе пришлось придумать несуществующий проект, чтобы приехать домой? Забавно. – Соня было рассмеялась, но тут же смолкла, словно на сотню нежных колокольчиков набросили глухой покров. – Вся наша семья просто раздавлена пропажей Фрейи, – с печалью в голосе добавила она.

– Но почему? Разве она была вам так близка? – вырвалось у меня.

На долю секунды Соня оторопела. Ее губы тронула не то улыбка, не то ухмылка, но она растаяла так же молниеносно, как и появилась. Она шагнула мне навстречу, оказавшись так близко, что я смогла уловить требовательные нотки грейпфрута, источник которых, я была уверена, располагался аккурат за изящными мочками Сони.

– Что ты знаешь о своей подруге? – понизив голос, спросила она, глядя мне прямо в глаза.

– Не так уж много, если признаться, – ответила я.

– Я тоже, – неожиданно сникнув, пробормотала она и вновь отступила на шаг. – Кто вообще может похвастаться тем, что знает кого-то! Но согласись, Фрейя умеет удивлять… – Она замолчала, на мгновение погрузившись в свои мысли. Внезапно раздался звонок, и Соня вскинула голову, вмиг став похожей на какую-нибудь породистую лошадку. – Ну ладно. Лучше скажи, что ты делаешь завтра вечером. Может быть, сходим в «Сэндиc»? Мне кажется, нам точно есть о чем поболтать.

– «Сэндиc» еще работают?

– Не в среду вечером. Но я уверена, что для нас они сделают исключение. – Она подмигнула мне. – Тогда завтра в семь?

Я кивнула, а мисс Джилл едва не зааплодировала, словно ей только что удалось устроить удачное свидание.

– Замечательно! – радостно воскликнула она. – Я думаю, и Соне будет полезно пообщаться с кем-то вроде тебя, Эмма.

– Вроде меня?

– Ну да. С человеком из прошлого. Путешествия меняют людей, но ты, я теперь вижу, совсем не изменилась, и это любопытно, ведь это ты уехала с острова. А все мы, напротив, остались. И это нам, а не тебе, следовало остаться прежними!

Глава 4

Оседлав папин мотоцикл, я решила съездить на набережную, чтобы перекусить. Воздух уже понемногу набирался влагой – верный признак вечернего дождя, но солнце все еще просачивалось сквозь бегущие по небу тучи.

The Original Quids Inn – главный бар на Лок-променад – был немноголюден. Я без труда выбрала удобное местечко за большим столом у окна, чтобы смотреть на набережную, за которой простиралось серое, холодное на вид море.

Огромный экран на стене справа передавал футбольный матч. Пестрые картинки, сопровождаемые шумом стадиона, создавали ощущение кипящей в баре жизни. Но сейчас, в октябре, когда разъехались гости острова, в воздухе уже не витал привычный для подобных заведений пивной аромат, а телевизор выполнял роль обманки, вроде фальш-камина, у которого не удастся согреться, как ни старайся. Я бросила ключи от мотоцикла на стол и, хлебнув безалкогольного пива, принялась рассматривать улицу. Редкие машины проезжали мимо, а вереница столбов, венчавших набережную, уныло тянулась к небу в тщетной тоске по летним атрибутам: флагам и гирляндам.

Небольшой парк аттракционов, часть которого виднелась из моего окна, теперь был обесточен. Ларьки с мороженым и сладкой ватой – прикрыты глухой пластиковой оберткой. Лишь с мая по сентябрь гудела, освещая прибрежную зону и отражаясь в лужах, сверкающая электрическая какофония. Но с приходом осени стихали детские вопли, и парк линял под непрерывным дождем, будто под действием отравляющего раствора. Сейчас он едва ли напоминал волшебное место с созвездием звуков и мерцающих лампочек, которые так манили нас в детстве.

Фрейя любила этот парк. Смешно вспомнить, но из-за того, что работал он лишь летом, в детстве он казался ей передвижным. Я отчетливо помню, как она была убеждена в том, что парк уезжал на зимовку в какие-то другие места, хотя он никогда не покидал однажды выбранного расположения. Забавно… Я помню, как, став взрослее, Фрейя вдруг осознала это и с удивлением рассказала мне о своем открытии. Я тоже удивилась, но не ее наблюдению. «Конечно, он никуда не уезжал, глупышка! – сказала я. – Разве можно желать уехать отсюда?»

Я сделала еще глоток пива и пробежала взглядом набережную, насколько хватало глаз. С моего места не был виден морской терминал, но я знала, что если проехать дальше по дороге, то упрешься в небольшой участок кругового движения, расположенный прямо перед ним. Казалось, дорогу специально спроектировали для того, чтобы дать любому покидающему остров возможность передумать. В любой момент можно сделать удобный маневр и крутануться, не пересекая въездные ворота, не отрезая себе путь назад. Всегда оставалась возможность притвориться, что ты и не думал уезжать, а просто пробовал желание на вкус, ведь остров всегда готов принять обратно оступившихся, своих детей, сделавших однажды неправильный выбор. «Разве можно желать уехать отсюда?»

От размышлений меня отвлек звук отворяемой двери. В бар вошел молодой человек, чье лицо я не узнала, и потому вновь отвернулась к окну, отдавшись мыслям о прошлом, теперь уже разбавленным новыми подробностями жизни моей подруги. Ее жизни без меня. Она встречалась со своим учеником, дружила с Соней Мэтьюз, которая в старших классах подпускала к себе лишь узкий круг избранных. Что еще я узнаю о Фрейе и как долго ее детский образ останется неизменным?

Мои мысли прервал неуверенный оклик:

– Эмма? – Я удивленно повернулась. – Это и правда ты, – произнес парень и подошел ближе. Что-то очень теплое вдруг вспыхнуло у меня внутри, и я вскрикнула от удивления, узнав младшего брата Фрейи.

– Джошуа, это ты? Я ни за что бы тебя не узнала.

– А я тебя сразу узнал, – проговорил он, стараясь скрыть смущение.

– Бог мой, ты стал таким… мужественным! – Я вскочила со стула и, обняв его, отступила на шаг. – Тебе уже сколько?

– Двадцать семь, – рассмеялся он и расправил плечи, обтянутые кожаной мотоциклетной курткой.

– Двадцать семь, – прошептала я изумленно. – Когда мы виделись последний раз, тебе было…

– На десять лет меньше.

– Неудивительно, что я тебя не узнала! Но потрепать тебя я все еще могу, – засмеялась я и схватила его за щеки обеими руками. Ощущение оказалось совсем не тем, которого я ждала: под пальцами отзывались стальные скулы с упругой щетиной. Я поспешила убрать руки и в который раз осознала ту пропасть лет, что разделяла меня и всех, кого я когда-то так хорошо знала. – Прости, я так уставилась на тебя, это просто неприлично! Ты работаешь?

– Да, в «Нолане», продаю колеса, шлемы и всякое такое. А у тебя теперь лондонский акцент.

– О нет, правда? – воскликнула я.

– Да, чистая правда, – передразнил он, и мы засмеялись.

– Я тоже работаю в отличном месте, кажется, я и мечтать не могла о чем-то большем. Иногда это даже пугает.

– Ты все-таки приехала, – прервал меня Джош, и я замолчала, не сумев так быстро собраться с мыслями и переключиться. Он смотрел на меня тем же детским бесхитростным взглядом, который я хорошо помнила и от которого в эту минуту сжалось сердце.

Я набрала в легкие побольше воздуха.

– Прости меня, Джош, мне следовало приехать раньше. Мне стыдно, что я не сделала этого сразу, как только все произошло. Я знаю, что была нужна вам, но… так уж вышло.

Он нахмурился, как от сильной боли, и я поняла, что предыдущие реплики имели лишь одну подоплеку, это был просто фон, и, говоря разное, мы думали об одном и том же. Призрак Фрейи стоял между нами, и все, что происходило здесь, на острове, так или иначе связано с ней.

– В Лондоне время идет совсем по-другому, – забормотала я. – Мне казалось, вот я сдам проект – и приеду. Но потом случилось повышение, потом эта конференция в Италии, все время я думала: вот сейчас сяду и закажу билет. Но постоянно что-то мешало. А когда я осознала, что прошло уже четыре месяца… Я ждала слишком долго, я знаю, но время так быстро летит!

– Не могу согласиться. – Он с грустью покачал головой. – Время не летит. Оно течет очень медленно. Особенно здесь. Жизнь после заката существует. Я знаю точно.

– Пожалуйста, прости меня.

Экран на стене зашумел, какой-то футболист забил гол.

– Я знал, что ты вернешься, – тихо сказал Джош, не глядя на меня. – Только не думал, что моей сестре для этого придется исчезнуть. – С этими словами он поднялся и показал движением головы, чтобы я следовала за ним.

Мы сели на мотоциклы и друг за другом поехали по дороге. Я не спросила, куда мы направляемся, по большому счету мне было все равно. Встреча с Джошуа слишком растревожила меня, и я была рада любой прогулке, способной вернуть мои мысли в строй.

Погода портилась, небо опустилось ниже, и облака заволокли горизонт. Я пожалела, что не поддела теплый свитер под мотоциклетную куртку или хотя бы не выпила в баре кружку горячего чая. Мы вырулили на Променейд и покатили вдоль внутреннего залива по Южной набережной. По правую сторону качались на якорях пришвартованные яхты – целый ряд чьих-то дорогих, любимых игрушек. Я старалась следить за дорогой, но все же не могла не смотреть по сторонам, угадывая знакомую местность и подмечая изменения. На меня пахнуло пристанью – затхлой водой и промокшей древесиной, взгляду открылись старые доки, где нашли временное пристанище отбуксированные яхты, поднятые из воды, – обездвиженные красавицы, которым требовался ремонт или покраска или их владелец уехал на зимнее время с острова.

Мы миновали мост и под звук моторов поехали по Каслтаун-роуд, с аккуратно высаженными вдоль дороги деревьями, напоминающими зеленый туннель. Я подняла забрало шлема, чтобы вдохнуть чистый воздух, и жадно дышала, открыв лицо прохладному ветру, сливаясь с дорогой, плавно входя в повороты с мягкими «ловушками», оставшимися с мотогонок, и старалась не терять из виду мотоцикл Джоша, который на длинных участках, подсвистывая, устремлялся вперед к горизонту.

Через двадцать минут, миновав Мост Фей и деревню Балласалла, мы въехали в Силвердейл Глен, в котором я последний раз была лет двадцать назад. Мы остановились на живописной площадке у кафетерия, и как только замолкли двигатели, нас окутала бархатная тишина, нарушаемая лишь шумом водопада где-то вдали. Озеро дышало умиротворением, его поверхность отсвечивала всеми оттенками осени, на которой, среди упавших с деревьев листьев, проступали матово-серые осколки неба. Разноцветные плоскодонки с негромким плеском толкались вдоль берега, а на отдыхающем кверху брюхом катамаране важно восседала какая-то птица.

Кафетерий был почти пуст, лишь одна супружеская пара в ленивой задумчивости разглядывала водную гладь и пила чай со сконами [14]. Мы выбрали лодку, уселись по разные стороны – я на носу, Джош на веслах – и, проплыв пару десятков метров, остановились в полнейшей тиши, окруженные прозрачной водой.

– В мире полно красивых мест, но почему-то мне совсем не хочется их увидеть, – сказал Джош, глядя, как кольца вокруг лодки расходятся все шире и, успокоившись, тают.

– Нет ничего зазорного в том, чтобы любить свой дом, – задумчиво произнесла я. – Фрейя тоже любила остров. Но при этом умела воображать далекие места, оказываться там, где только пожелает, просто закрыв глаза. – Я закатала рукав куртки и опустила руку в воду. – Расскажи мне все, что знаешь.

Джош молчал. Он явно прокручивал в голове болезненные события и, быть может, не хотел их проговаривать. В детстве он был довольно скрытным и больше любил слушать, чем говорить. Я лишь надеялась, что время изменило эту привычку.

Он сжал губы, а я мысленно поторопила его, одолеваемая желанием услышать все как можно скорее. И вот слова набрали силу и хлынули из Джоша, мне показалось, что своим вопросом я просто сняла заслонку, преграждающую поток страданий, которые он держал в себе.

– Я никогда не забуду этот июнь. Все должно было быть как всегда. Остров готовился к чемпионату. Местные, как обычно, ремонтировали фасады, засаживали палисадники цветочной рассадой, отмывали бордюры у дороги, чтобы, когда на остров хлынет толпа, все блестело как новенькое. В «Нолане» наняли дополнительную смену сотрудников, ожидая за месяц распродать годовой запас шин и аксессуаров. Меня назначили главным по новичкам, потому что я уже мог натаскать парней. Техстанции бурлили, не лучшее время, чтобы отдать на починку свой мотоцикл. – Он усмехнулся. – Заберешь в лучшем случае осенью.

Короче, мозги любого мэнца были заняты только одним – подготовкой к чемпионату. За неделю до гонок участники начали обкатывать трассу, дорогу закрывали для тренировок рано утром на пару часов. Фотографы уже дежурили на Глен-Хелен, по всему острову выставили заграждения и ловушки, паб Creg NY Baa, кажется, раньше всех продал места на трибуны.

Жителей трясло от возбуждения, никто не говорил ни о чем другом, я слышал, что продажа складных стульев побила все рекорды. Expedia [15] по запросу «Остров Мэн» не выдавала ни одной свободной комнаты для брони. Все хотели быть там, увидеть, как очередной несчастный не впишется в поворот…

– Но зато впишет свое имя в историю, – мрачно добавила я.

– Именно. Каждый раз одно и то же – мы молимся, чтобы никто не разбился, но год за годом это происходит, и нам остается надеяться, что то была единственная смерть. Иногда мне кажется, что было плохой идеей сделать старт и финиш на кладбище [16].

Паромы ходили без остановки до Ливерпуля и обратно, туда пустыми, обратно – забитыми людьми и мотоциклами. Участники еще раньше прибыли на остров, мы с отцом не пропустили ни одного прогона, каждое утро, отложив все дела, шли смотреть на заезды. И казалось, все идет по плану: монашки, как обычно, угощали зрителей кексами у церкви Святого Ниниана, тренировки шли по расписанию, и погода не подвела: каждый день, вплоть до Безумного воскресенья [17], солнце стояло там, где ему полагается, – над нашими головами, прогревая и высушивая асфальт. Все должно было быть хорошо. Но в день открытия чемпионата с утра небо заволокло тучами. Все надеялись, что этим и ограничится, но за час до старта с неба полилась вода – нескончаемые холодные потоки, словно вмиг наступила осень. Дождь спутал все планы, надо было видеть лица зрителей, когда им пришлось плестись обратно с нераспакованными пакетами с сэндвичами. Топить разочарование отправились в паб, всем было ясно, что открытие придется перенести на следующий день, да и то без всяких гарантий. Съемочные группы попрятались в автобусы, стоянки перед трибуной опустели, навесы с сувенирами закрыли. Многие разъехались по домам, прекрасно понимая, что ни один смельчак не рискнул бы развить скорость до трехсот километров на дороге, так щедро политой водой.

Да, этот июнь всех разочаровал. Из десяти дней чемпионата лишь два дня светило солнце. Два жалких дня, в которые можно было услышать рев моторов и в которые дорога была достаточно сухой, чтобы резина могла сцепиться с ней. Все остальные дни были туманными и дождливыми, дорога просто не успевала высохнуть.

Но в тот первый день, во вторник, солнце слепило так, что глазам было больно смотреть на небо. Весь остров очнулся от сна, ведь хорошая погода означала, что чемпионат наконец-то стартует. Мы так радовались этому прозрачному воздуху, который в случае чего позволил бы вертолетам добраться до пострадавших, чтобы оказать помощь. Все называли его «тот вторник», или просто «вторник», и каждый знал, что имел в виду другой. Но этот день я не забуду по другой причине – в этот день я узнал, что моя сестра пропала.

Как я уже сказал, все только приезжали, и никто не уезжал с острова. Никто, кроме нескольких семей, включая Мэтьюзов, которые на дух не переносят подобную суету. Так вот Мэтьюзы уплыли, а Фрейя осталась.

– Погоди, – перебила я, – не понимаю, какое отношение имеет Фрейя к Мэтьюзам?

– Какое отношение? – Джош сдвинул брови. – Она была замужем за их сыном.

– О чем ты говоришь? – выдохнула я.

– Боюсь, что так. Леонард Мэтьюз – любимый наследник яхтовой империи Мэтьюз и по совместительству муж моей сестры.

– Но ведь я виделась с Соней всего пару часов назад. Она даже не упомянула о том, что ее брат и Фрейя были женаты. – Я задумалась. – В таком случае, я не понимаю, почему они не перевернули остров вверх дном! Для этого у них есть все возможности.

Говоря о возможностях, я не преувеличила. Эта семья была действительно выдающейся, и дело не только в родословной: насколько я помнила, в роду у Мэтьюзов были и лорды, и губернаторы, и димстеры [18] – кто-то из них даже стоял у истоков создания акта о соломинке [19]. Но, на мой взгляд, сила этой семьи заключалась в том, как ее нынешний глава построил свою империю. Эта история была известна едва ли не каждому жителю острова и, сказать по правде, вызывала у местных скорее восхищение и гордость, нежели неприязнь. Любопытным фактом в ней является то, как Генри Мэтьюз распорядился своим родословным капиталом – деньгами, которые получает каждый рожденный в семье по праву ношения фамилии Мэтьюз.

Он начал свой бизнес с того, что выкупил заброшенную судоверфь в порту Рамси – крупный, но пришедший в негодность павильон, стоявший на пирсе в тинистой заводи, где в мутной воде плавали лягушки. В то время, в начале семидесятых, его компания Matthews Shipyard занималась ремонтом моторных лодок и оказанием всевозможных услуг, связанных с выходом в море, затем постепенно переключилась на продажу старых яхт. Но на этом Генри Мэтьюз не остановился. Кроме выдающейся родословной по наследству он, вероятно, получил и амбиции, потому что вскоре Генри перешел на собственное производство моторных лодок для спортивной рыбалки и стальных яхт для дальних расстояний, а уже в конце девяностых прославился тем, что спустил на воду яхту, которая смогла побить рекорд скорости. Это достижение сделало имя Генри Мэтьюзу, и с середины девяностых до, полагаю, сегодняшнего дня компания только продолжает расти.

Именно поэтому я так удивилась, услышав, что Фрейя могла сделать выбор в пользу Лео – которому отнюдь не достались выдающиеся черты его отца.

– А полиция общалась с родителями Сони и Лео?

– Да, конечно. Но толку от этого мало, как я уже сказал, за пару дней до исчезновения Фрейи отец и мать семейства вместе с Соней отчалили на яхте к берегам Сан-Мало. Они предоставили морскую карту и кипу подтверждающей документации, так что с ними все чисто. На острове оставался только Лео, но в тот день он восседал в ВИП-ложе на открытии соревнований, а после отправился на грандиозную вечеринку по этому поводу, тому есть множество свидетелей. А дальше все они просто постарались замять это на высоком уровне, чтобы ни один осколок штукатурки не упал с безупречного фасада.

– Продолжай.

– Так вот, в тот день, как уже сказал, я не видел сестру. Мама была дома, пекла печенье, чтобы позже раздавать зрителям. Она хотела привлечь и Фрейю, но та не ответила на телефонный звонок. Мы с отцом, естественно, из-за открытия чемпионата были заняты. То есть тогда, во вторник, мы вообще не сразу поняли, что произошло. В обед мама снова позвонила Фрейе, та все еще не брала трубку. К шести вечера мама сделала не меньше десяти звонков, но все без толку. К тому времени заезды кончились, и мы с отцом вернулись домой. Фрейя так и не объявлялась. Когда позвонили Лео, он сказал, что не помнит, когда виделся с ней в последний раз, и из-за количества выпитого не был способен внятно ответить, где его жена. Кажется, он даже не понял, что дело серьезно.

– Так Фрейя пропала во вторник?

– Никто не может сказать наверняка. Когда стали опрашивать друзей и слуг, они тоже не могли вспомнить, видели ли ее накануне. Мы встречались с ней за четыре дня до этого, она не показалась мне чем-то встревоженной. Мы пообедали в городе в закусочной, а потом разъехались по домам. Из-за чемпионата я не звонил ей несколько дней, и, если бы не мама, я не знаю, когда бы Лео вообще забил тревогу.

– Ты хочешь сказать, что никто не знает точного дня ее исчезновения?

– Боюсь, что так.

– Но как это возможно, Джош? – сокрушенно покачала я головой. – Я могу понять, что ты не знал о ее перемещениях, но ее муж, Лео, неужели он не заметил того, что его жена исчезла?

– У моей сестры и Лео были разные спальни. В последнее время они мало общались, полагаю, что у них испортились отношения.

– Неудивительно. – хмыкнула я. – Что еще тебе известно об этом деле?

– Оно квалифицировано как исчезновение. Подозреваемых в нем нет, так как нет следов похищения или убийства.

– И все-таки, я не могу понять, почему Соня ничего мне не сказала. Она была совершенно спокойна, учитывая, что пропала ее подруга и жена брата.

– Думаешь, Лео вел себя лучше? Я хотел пообщаться с ним, спросить, может, они поссорились накануне или еще что. Но к нему теперь не подобраться. Если раньше я мог навещать Фрейю и ему приходилось быть со мной вежливым, то теперь у него есть все причины, чтобы этого не делать.

– Думаешь, он что-то недоговаривает?

– Я знаю только, что неделю спустя он уже закатывал на своей яхте вечеринки с друзьями.

– Я не удивлена. Он всегда казался мне зацикленным на себе, а Фрейя даже не смотрела в его сторону. Не могу представить их вместе, Джош! Должна быть причина, по которой она могла изменить своим принципам, своему вкусу, наконец.

– Ну почему же, он довольно привлекателен, к тому же собственная яхта прибавит шарма любому подлецу.

– А что насчет волос, найденных в пляжном домике? Они и вправду принадлежат Фрейе?

– Да.

– Кто мог сделать это?

– Допускаю, что и сама Фрейя. Ведь она же написала записку, это точно ее почерк. Но я все никак не могу понять, для чего она оставила их в домике. Это не дает мне покоя. – Джош выглядел растерянным.

– Возможно, мне известна причина… Мне нужно время, чтобы во всем разобраться.

– Теперь, когда ты здесь, у тебя его много.

– Надеюсь, – кивнула я. – Очень на это надеюсь.

Глава 5

Любопытно, почему предметы из детства имеют свойство крепко отпечатываться в памяти. Я отлично помню любимую чашку, точнее рисунок, которым она была украшена, – голубой кит с высоким фонтаном, брызжущим из спины. Впадинки между ребрами – более темные мазки акварели, нанесенные фабричным художником. Круглые глаза, словно вишня, скатившаяся на край блюдца, брюхо, похожее на растянутую гармошку. Все эти мелкие детали стоят передо мной, словно я только что поставила кружку на стол. Но при этом я не смогла бы описать узор тарелок, которые стоят в моем буфете, хотя всего пару лет назад потратила на их выбор несколько часов. Почему-то с годами вещи становятся как будто условными, ненастоящими.

На свое восемнадцатилетие Фрейя подарила мне ключ. Точнее, это выглядело скорее как обмен подарками, потому что сначала я вручила ей набор для приготовления домашнего шоколада, а после она с улыбкой протянула мне белый конверт. Внутри нашелся ключ, форму которого я могу спустя годы с легкостью воспроизвести в уме: цилиндр с колечком на конце и неровный заборчик зубьев латуни. «Родители подарили мне пляжный домик, – сказала Фрейя с радостью в голосе. – Но я не хочу пользоваться им в одиночку. Приходи туда, когда захочешь, только, пожалуйста, не оставляй внутри мокрые полотенца».

Я хорошо помню, какие грандиозные планы мы строили на голубой домик, стоявший на песочном пляже в окружении утесов. Как воображали уединенные посиделки у костра на закате, вечеринки с друзьями после полуночи и нежные свидания с кем-то особенным за закрытой дверцей. Это была мечта, которая стала явью. Не каждый подросток мог похвастаться даже собственной комнатой, а у нас на двоих было собственное убежище, превращавшее нас во взрослых, державшее на безопасном расстоянии весь остальной мир.

Я понимаю, что родители Фрейи хотели порадовать ее и, наверное, им это удалось. Вот только теперь, десять лет спустя, оставленные в этом домике волосы и записка с моим именем выглядели не столь радужно. По правде сказать, выглядели эти послания просто пугающе. И тем не менее они казались мне логичными. Но логичными лишь в том случае, если бы Фрейя действительно хотела что-то сказать мне, указать на нечто, известное нам обеим. Как бы то ни было, я чувствовала, что должна оказаться там лично, быть может, при осмотре упустили какую-то важную деталь, которую смогу понять лишь я, возможно, мне удастся найти подсказку. Что-то вроде тайного знака, ведь сама по себе записка с моим именем указывала на меня, но кроме этого больше ничего не сообщала.

Я ощущала необычайную решимость, когда мчалась по дороге, стараясь обогнать тающие лучи закатного солнца, стремясь попасть на пляж до того, как станет темно, – насколько я помнила, в домике нет электричества, и разглядеть там что-то в сумерках будет сложно. Через двадцать минут я уже парковалась на небольшой площадке у спуска – вырубленной в скале узкой лестницы, утопающей в зелени и скользкой на вид.

Осторожно спустившись, я остановилась, обозревая два скальных выступа, окружавших бухту, словно две сложенные ладони, уберегающие пустынный пляж от посторонних глаз. Влажный песок казался по-осеннему неподвижным, а волны по-северному широкими – набегая с шероховатым стоном, неровным, ощупывающим движением они зачерпывали и остужали берег. Два бледно-оранжевых луча, прозрачные, словно отрезы шелка, парящие в воздухе, протянулись наперерез горизонту, готовые вот-вот исчезнуть.

Закатные лучи умирают быстрее рассветных – вспыхнув туманной дымкой, они растаяли. В тот же миг пляж окутал холод, скала почернела, а песок под кроссовками стал жестким.

Я тряхнула головой. У меня в запасе не больше двадцати минут до того, как пляж накроет непроницаемая мгла; и я устремилась к веренице домиков, прижавшихся друг к дружке деревянными боками, в сумеречном свете различаясь лишь приглушенными цветами, в которые они были выкрашены. Слепые стекла окошек, не отражавшие ничего, кроме темноты, казались мрачными и негостеприимными. На некоторых дверцах я разглядела навесные замки, вход других украшал красный флажок с белым трискелионом.

Третий слева. Домик Фрейи. Ничем не выдающийся, голубой, с небольшой дверью и белым наличником, один из тех, что служат короткую летнюю службу и замирают на долгую зиму в ожидании владельцев и теплого погожего дня. Я шагнула вперед и встала на деревянный настил, ставший постройке основанием. Достала из рюкзака ключ и вставила его в замочную скважину. Он легко повернулся, замок был хорошо разработан. Я потянула на себя дверь, и провисшие железные петли испустили резкий звук. Он разнесся над пляжем, и мне подумалось, что именно так могла бы кричать птица, безнадежно повредившая крыло, осознающая, что не сможет больше подняться в небо.

Мне стало холодно. Я передернула плечами и рефлекторно обернулась. Пляж дышал пустотой: словно освободившись от лучей солнца, он наконец-то ожил и стал настоящим – откликающимся, чутким, внимательным. Песок теперь заволокли изорванные тени, и он тоже будто стал глубже, темные впадины виделись мне дырами, а светлые верхушки рисовали человеческие профили. Грозно шумело море. Мне захотелось поскорее найти опору, спрятаться от искаженных очертаний скалы, похожей на лезвие клинка.

Я повернулась к домику, и на меня пахнуло сухим теплом древесины – успокаивающий, чистый аромат, похожий на тот, что живет в дровяных банях. К нему примешивался тонкий флер шалфея и фиалки – где-то на полке наверняка пара засушенных букетиков. Я всмотрелась в темноту, стараясь разглядеть внутренности помещения, сориентироваться. Но все предметы даже с близкого расстояния казались лишь очертаниями – белые изгибы тонконогого стула на том же месте, где я видела его в последний раз, – у стола. Кушетка с темно-красной обивкой, придвинутая к стене маленькая овальная раковина и навесной шкафчик на торцевой стене. Ничего не изменилось. Я чувствовала даже без дополнительного освещения – тут все осталось прежним. Этот домик застыл во времени, не поддался ни моде, ни прихотям хозяйки, а быть может, именно она пожелала оставить все как есть, запечатать вместе с запахами и воспоминаниями.

Я шагнула внутрь и села на стул лицом к дверному проему, уставившись на узкий прямоугольник, тусклый, как погашенная лампа. Непреодолимое желание обуяло меня: забраться на стул с ногами и ухватиться за его края, беззаботно покачиваясь, как в тот знойный день, когда пляж пестрел зонтиками, когда в воздухе летали воздушные змеи, разносились радостные детские вопли, а море ласкало берег.

Я хотела бы сказать, что в тот день Фрейя была счастлива.

Но в тот день была счастлива только я.

Тогда мы впервые за год выбрались на пляж. Фрейя, я и он.

Воздух казался еще прохладным, но солнце уже ярко светило. Песок, отражавший полуденные лучи, слепил глаза, под зонтиками – полосатые раскладные кресла, бухта переполнена. Мы расположились неподалеку от пляжного домика, чтобы под рукой были сидр и закуски, которые мы привезли с собой: копченая ветчина, хлеб, свежие овощи и клубника.

Ближе к двум часам дня стало по-настоящему жарко. Фрейя сказала, что хочет искупаться, и, глядя на нее, я согласно кивнула, потому что заметила, как на ее нежной, непривычной к солнцу коже проступили розоватые пятна. Я протянула ей крем для загара, но она отвернулась к горизонту и лениво прищурилась, словно прикидывая расстояние до воды, а потом поднялась и решительно зашагала неровной походкой: ступни ее то и дело увязали в песке. Перед самым входом в воду, когда я уже с трудом различала ее фигуру среди других отдыхающих, она вдруг обернулась и с усилием помахала. Тогда мне показалось, что она приглашает нас присоединиться, но сейчас, вспоминая то преувеличенное, почти отчаянное движение и странную паузу перед входом в воду, я сомневаюсь в том, что на самом деле означал тот жест.

Тогда же, в ту минуту, меня это не волновало. Я подтянула ноги, пряча их под зонтик, при этом мое колено коснулось его кожи, и я с удивлением отметила, как она прохладна. Я приподнялась на локтях и посмотрела на его профиль, а затем проследила за его взглядом – туда, где волны с радостным шумом накатывали на берег, где светлая макушка мелькнула на поверхности воды.

Фрейя поплыла, и тысяча солнечных зайчиков устремились вслед за ее золотистыми локонами. Он хотел было встать, чтобы тоже пойти купаться, но я потянула его обратно, и ему пришлось откинуться на полотенце. Тогда я протянула руку к его лицу, и пальцы ощутили упругие волоски темных бровей и беззащитную преграду век. Оранжевый зонтик бросал на его лицо оранжевую тень, и губы, обычно бледно-розовые, теперь казались ярче. Я склонилась, чтобы коснуться их. Он ответил на поцелуй с готовностью и нетерпением, которое передалось мне на уровне инстинкта, незаметного окружающим, адресованного лишь мне, заставившего мышцы живота сократиться, словно по ним прошел легкий ток. А потом он поднялся так резко, что я сначала отпрянула, а потом счастливо засмеялась. «Пойдем», – сказал он едва слышно. Лицо его казалось почти суровым.

Мы вошли в домик, влажный воздух которого был недвижим и плотен, и я услышала, как изнутри щелкнуло: он закрыл дверь на замок. Не говоря ни слова, я взяла из высокой стопки полотенце – оно оказалось огромным, словно простыня, – и бросила на пол, туда, где прозрачные, будто хрустальные, песчинки, осыпавшиеся с ног, ткали абстрактный узор. Затем легла, дрожа от невыносимой тревоги и неизъяснимой радости – тошнотворно-прекрасный коктейль, который всякий раз в ответ на его присутствие рождался внутри меня. Кожа моментально вспотела, и я почувствовала, как на ней проступила морская соль.

Он сделал шаг вперед, опустился на колени и на руках навис надо мной, позволяя волосам скрыть выражение его глаз, в одно мгновение спрятался в сумрак, из которого продолжал пристально изучать меня. Было что-то наивное в этой демонстрации силы, в этой мужественности напоказ, которая совершенно точно рождалась не внутри, а была позаимствована извне. Это было что-то выученное, как урок, не усвоенный до конца, и в то же время безошибочно вовремя примененное орудие, которое магически воздействовало на меня, лишая всех желаний, кроме единственно возможного.

Я подумала, что он ждет от меня чего-то особенного, какой-то позы или слова, чтобы, подыграв, я могла убедить его окончательно, чтобы дополнила картину и она бы стала почти достоверной. Тогда я прижалась к нему, ластясь, как бездомный котенок, сдаваясь и принимая правила игры. И в то же самое время я не играла, а каждой клеточкой трепетала от тревоги, что, вздумай он сейчас отстраниться или посмотреть в маленькое окно, из которого можно разглядеть берег, отвлекись он всего на мгновение, позволь почувствовать чье-то иное присутствие, сердце мое тотчас остановится. Но он не отодвинулся и не отвел глаз, а с силой вжав в пол, изменил ритм моего и без того неровного дыхания. Его кожа все еще дышала прохладой, и краем сознания я пока ощущала линию, где проходит граница наших тел, но постепенно – вдох за выдохом, градус за градусом – температура наших тел сравнялась.

Наверное, я задремала, потому что, когда открыла глаза, моя голова лежала у него на груди. От спертого воздуха перед глазами все кружилось. Проведя ладонью по лбу, я ощутила, что он покрыт испариной. Я с трудом поднялась, обернулась: он спал, хоть и неглубоко, рука, заброшенная назад, оголила область подмышки с темным всполохом волос, дыхание было ровным и безмятежным. Я открыла дверь, и солоноватый бриз ворвался внутрь, возвращая к реальности. Кажется, солнце начало клониться к горизонту, я заметила, что теперь тени удлинились и казались плотнее, людей прибавилось, но шум от них, казалось, стал глуше. Над морем зависла предзакатная дымка, силуэт скал резко очертился и выступил вперед. Я поискала глазами Фрейю. Места под нашим зонтиком были пусты, вещи лежали там же, где мы их оставили. Ее нигде не было.

Я поднесла ладонь к глазам и посмотрела вдаль. Почти сразу я заметила непривычное оживление у воды, там толпились люди, о чем-то громко переговариваясь. Дурное предчувствие тотчас охватило меня, и в горле засаднило от едкого привкуса тревоги. Я снова посмотрела на солнце, пытаясь на глаз определить время, – по моим ощущениям выходило, что мы проспали как минимум час. Бросившись в домик, я растолкала его, и мы побежали к берегу.

Это была она. Бледная, с ручейками воды, стекающими с кожи, похожая на эмбрион, вынутый из банки с формалином, с синеватыми прожилками сосудов на бедрах, безжизненного цвета губами, с пальцами, сведенными судорогой. Фрейя сильно дрожала, кажется, у нее даже не было сил подняться. Кто-то закутал ее в полотенце и попытался усадить, она с трудом удерживала равновесие. В этот момент я бросилась к ней и, повинуясь внутреннему порыву, обхватила за плечи, принялась растирать их, ощущая даже сквозь ткань полотенца холод ее тела. Она не реагировала, не отзывалась на свое имя, только и могла, что смотреть перед собой, все еще находясь в шоке от пережитого потрясения. И только когда подошел он, сел рядом и спросил, в порядке ли она, Фрейя протянула ему руку и кивнула.

«Отвезите ее в больницу, надо исключить возможность вторичного утопления», – сказал мне тот, кто спас ее, – жилистый мужчина с крепким загаром. «Что произошло?» – «Она заплыла слишком далеко». – «Слишком далеко?» – спросила я, едва владея голосом. «Слишком далеко, чтобы хоть кто-нибудь заметил, что она тонет», – с раздражением в голосе ответил незнакомец.

Я поморгала и затрясла головой. Видение было таким ярким, что я не сразу избавилась от него, не сразу поняла, что все еще сижу на стуле и пялюсь в пространство за дверью. Шум прибоя доносился до моего слуха, со стороны утеса с приходом ночи задышала полынь. Многослойная мрачность за дверью поглотила очертания скалы, и лишь тонкая полоска лунного света мягко, по-осеннему стелилась по песочным дюнам.

Картинка вдруг качнулась, и в ней проступил неясный, напоминавший женскую фигуру образ, который являлся не чем иным, как причудливой игрой лунного света и тени. Я прищурилась, не до конца понимая, что колебание ночного воздуха было осязаемым. Нечто живое двигалось там, у дальнего приступа скального утеса. Я вздрогнула и подалась вперед, напрягая зрение и слух. Громкий крик и хлопанье крыльев ответили на мой невысказанный вопрос – большая белая птица спустилась на пляж, она-то и напугала меня. Когда она шумно вспорхнула, кромсая воздух массивными крыльями, и улетела за пределы видимости, пляж окончательно опустел. Теперь, кроме меня, вокруг никого не было.

Я присела на корточки. Провела рукой по полу, почти чистому: песка совсем немного, просто нанесло с пляжа, а может, он лежит здесь с лета. Щель, следом еще одна, на равном расстоянии друг от друга, если приложить руку, то ощутишь, как в просветы тянет с улицы воздух. Но что это? Пальцы натолкнулись на что-то холодное. Монетка, неизвестно когда провалившаяся сюда да так и застрявшая. Я поддела ее пальцем и принялась толкать вперед, пока она не уперлась в перемычку. Минута возни, она у меня в руках, и я ощущаю что-то знакомое в ее выпуклом очертании, в мягком рельефе: с одной стороны – королевский профиль, c обратной – силуэт шерстистого мамонта с призывом спасти планету [20].

Я задумалась, а потом оборвала непрошеные мысли и нежно погладила очертания давно исчезнувшего великана, занявшего почти всю поверхность реверса, словно и здесь перед ним возникло препятствие на отчаянном и безнадежном пути к выживанию. Приложила монетку к щеке и закрыла глаза, стараясь изо всех сил услышать заключенное в ней послание, распознать скрытый шифр или хотя бы угадать имя того, кто обронил ее. Но внутри меня отзывалась лишь тишина.

Тающий остров

Остывшая земля, мерзлая и неприветливая. Причудливыми изгибами простирается первобытный рельеф, это время до начала времен, ни на что не похожее превращение. Время, когда по морю бродили ледяные глыбы, ломая и круша все, что попадалось на их непредсказуемом пути. Это время большого передела, неутихающей грозной битвы, время неумолимой беды.

Холмистые гряды и белесые пустоши, схватившиеся коркой льда, отливают мертвенной белизной, которая простирается до самых краев Острова, лишь немного меняя цвет у воды, где она синеет и рыхлится, подкрадываясь к бушующей линии волн. В низинах же, подальше от берега, – сплошной лед: матовый и застоялый, он сковал землю, лишив ее дыхания, обездвижив на долгие тысячелетия, и кажется, что процесс этот будет длиться столько же, сколько и длился до этого, а значит – бесконечно долго.

Все вокруг запорошено, застекленело, все едино: и гулкие низменности, и прибрежные склоны, сложенные из ледяного песка, и прозрачная изморозь речных устьев, где вода застыла на пути к морю, и вспухшие утесы, остывшие, промерзшие насквозь. Все вокруг дрожит от нестерпимого мороза, все дыбится – безжизненное, потухшее, навсегда окостеневшее.

Кажется, что Остров был мертв всегда и будет мертв еще целую вечность. Что, однажды поднявшись из морских пучин или спустившись с небес, он пожалел, что выбрал это неприветливое место и оказался бессилен перед дыханием неведомого северного края.

Природа вела неслышную битву, свидетелей которой еще не нашлось, но Остров помнил. Его спящее сердце еще хранило память о зеленых долинах, сокрытых под коркой льда, он все еще слышал остывшее дыхание деревьев и шорох обездвиженных листьев, хотя и не мог надеяться, что возродятся мгновения бурной жизни, которыми беспрестанно занята природа.

Громоздятся массивные известняковые плиты, осколки гранита ранят друг друга, крошатся тысячелетние прослойки торфа – отгнившие листья и древесина, спрессованные силой природы, которой невозможно противостоять. Скала дробится на камни. А камни – в песок. А поверх всего – бескрайняя белизна.

Пустынны холмы и равнины, безлюдны горные кряжи, в них еще не звучало человеческое эхо. Темны раскаты грома, размашист птичий свист. У берегов слышится плеск – это крабы в поисках добычи поднимают камни, подставляя глаза под удары свирепых чаек. Прибрежные волны шумят, дробясь в холодную крошку и осыпаясь искрами льда. Они раскатисты и так же исконны, как берег, на который наступают.

Только вода подвижна, она умеет прокладывать путь, точить и камень, и лед. Она умеет дышать, двигаться – и оттого кажется живой, хотя нет еще руки, способной пропустить ее сквозь пальцы, уха, чтобы уловить сладостный шум, нет сердца, что зашлось бы от радости при этих звуках.

В воде бьется рыба, жирная и изворотливая. У нее большие глаза, сильные плавники и хвост, который помогает уйти от хищников. Натыкаясь на берег, рыба поворачивает и несется прочь, в сизые глубины, подныривая под осколки отколовшегося льда. Наверху гуляет стужа.

В глубине Острова лежит озеро. Его поверхность бледна и так заснежена, что озеро не ведает, где заканчиваются его границы и начинается долина. Удаляясь прочь от Острова, рыба не слышит, как в глубине Острова раздается громкий хруст, и гигантская трещина пробегает по поверхности озера от берега до берега.

Озеро начинает пробуждаться. Теперь берега его обозначены, и оно вспоминает, что его величина – с половину неба, что оно вытянутое, как капля, что окружено оно травянистыми лугами, скрытыми под белым панцирем. Озеро чувствует, что внутри его пробудилась сила, глубинный импульс, горячая струя, растревожившая громадный пласт. Словно в утробе, спит под толщей льда вода, но трещина разбередила ее, заставила пузырьки побежать к просвету, длинной расщелине, впервые за тысячелетия впустившей солнечный свет.

Внутри пробуждается жизнь: еще сонные, похожие на камешки, округлые рыбки уже бурлят, кружатся в гибком вихре, стремясь навстречу свету.

В это же самое время со стороны другой земли, которую спустя сотни лет назовут Шотландией, по дикому морю, которое когда-то станет Ирландским, движется на Остров глыба льда. Она так велика, что ее ход не улавливает даже ветер. Вода мягко огибает обрывистые края, принимая ледник за новый, вдруг выросший посредине водной пустыни остров.

Но он движется. Тихо и неотвратимо держит путь на юг, туда, где после многовековой спячки пробуждается Остров.

Остров лежит прямо на пути ледяных массивов, с грохотом сползших с гор, собравших с собой все осадочные породы, что только могли уместиться в его ненасытном чреве, обезглавив гористые пики, придав им новые очертания, стерев свидетельства прошлых событий.

Ледник не имеет цвета. Словно зеркало, он отражает все, что удалось впитать, вовлечь, заморозить. Из этого и состоит его нутро, вперемешку с черной грязью, с осклизлыми стволами поваленных деревьев, наполовину оттаявшими теперь из ледника, с гранитными осколками и торфяными примесями. Серая глыба хрустит и потрескивает, как ледяное пожарище, рассекает еще молодое море, выдавливая его из берегов. Она продвигается вперед с тяжелым грохочущим рокотом, ее поверхность покрыта остроклювыми пиками – миллионами заостренных копий – ощетинившееся свирепое животное, выплывшее на охоту. Весом оно превышает Остров и оттого кажется, что ледник беспощаден, свиреп и голоден.

Но и ему ведом страх. Он ускоряется, потому что чувствует, что каждая морская миля, разделяющая его и Остров, играет не в его пользу. Что сменяющиеся дни и ночи крадут по кусочкам его целостность, что время забирает его силу. Ему нужно подналечь, чтобы достигнуть цели, не потеряв при этом в весе, не растаяв по пути, и наброситься на остров со всей мощью, на которую он только способен.

Потому он торопится, словно громадный кит, набирающий разгон, отталкивается от дна, натыкаясь на подводные скалы, стачивая брюхо, и куски льда откалываются и плывут прочь, тая в синеве.

Дни ледника сочтены, и в неотвратимости грядущего, когда день слишком быстро сменяется ночью, он полагается на мощь своего движения и продолжает ползти вперед, неумолимо сокращая пространство между собой и Островом, темнея в сумерках до свинцово-синего, а утром неистово искрясь даже там, где проступили пятна грязи и песка, похожие на раны.

Из одной из них на свободу выпросталось что-то длинное, заостренное и величественно изогнутое, то, что утащил с собой ледник, когда сдвинулся с места, захватив все живое и все, что было когда-то живым. Бивень принадлежит шерстистому мамонту, уцелевшему воину, однажды оступившемуся и потерявшему опору силачу. Он скатился в смертоносную расщелину и остался там, поверженный. Таким его забрал ледник – и теперь несет прочь, к чужой земле, до которой сам великан не сумел бы добраться. Этот бивень спустя века найдут на Острове люди и станут гадать, откуда он взялся, если на этой земле никогда не водились мамонты. Но пока он движется вперед вместе с увязнувшими во льду мелкими животными и рептилиями. И мамонт все еще жив, пусть не во всю силу легких, но все еще дышит, изумленный, могучий, великолепный.

А меж тем Остров приближается. Становятся видны его очертания и цвет: сквозь прозрачный лед он отливает зеленым, а в сравнении с пространством вдруг кажется черным. Вокруг засели плоские льдины, и свирепый туманный ветер гуляет по неприветливым просторам. Небо выглядит перемороженным, и все вокруг будто умерло, но только не Остров. Кажется, что он помилован вечной мерзлотой, потому что все это время изнутри грело его собственное сердце. Цветок, расцветший посреди выжженной холодом морской долины.

Ему понадобится тысячелетие, чтобы стряхнуть морозную оторопь, но первые шаги уже сделаны, он пробудился, открыл глаза, услышал пульс, отозвавшийся в пышнотелых скалах. Пусть не на поверхности, но где-то в глубине по венам Острова уже взбежала кровь, забили, бурля и теснясь, теплые подводные течения. Все, что нужно сделать Острову, – это удержать заново обретенное тепло, подхватить неведомое чудо, пробудившее его. Теперь главная цель – сохранить любой ценой этот импульс, это дыхание.

Ему нужно лишь продержаться. И он собирает для этого подвига все силы, не ведая, что смертоносный ледник уже рядом, что он пышет холодом такой силы, что вода, огибающая его, схватывается льдом, а рыба, коснувшаяся боком, – тотчас замерзает. Остров занят пробуждением, и враг застает его врасплох. Отвлеченный ласковыми звуками оттепели, он не видит, как горизонт застит белым полотном. И понимает, что пришла беда, только когда становится слышен хруст ломающихся костей – это скалы у берега крошатся в пыль, когда ледник достигает берега и начинает наползать, убивая и превращая в лед все, что почти пробудилось.

Остров потрясен мощными ударами нежданного врага. Он содрогается от ледяного напора и стонет, словно умирающий воин, чьих детей убивают у него на глазах. Он готов к неизбежной схватке, от нее некуда укрыться в открытой воде, и Остров, словно щит, обращает к врагу крутые откосы, дрожащие в прибрежном тумане. Но ледник неустрашим, почти не потерявший в объеме, он уже здесь и скоро поглотит сушу, став в два, три раза больше, могущественнее.

Шаг за шагом, плавясь от соприкосновения с Островом, он простирается на берег, нарастая, наступая сам на себя, суетясь, грохоча, как тысяча гроз, подминая скалы и уступы, проглатывая, сминая и измельчая, отъедая по кускам землю Острова, его благородные, вспоенные теплом участки.

Ледник теперь не торопится, превращая тепло – в стылое дыхание, а серый лед – в белый. Он преследует одну цель – поглотить Остров, набросить безжизненную пелену на его гордые плечи. Он хочет погасить надежду на пробуждение, не умея дарить жизнь, он привык лишь отбирать ее. Потому что в сердце ледника – сплошной холод.

Глава 6

Я знала, что так будет. Чувствовала, что мне не стоило приезжать на остров. Прошлое должно оставаться позади, но настойчивость, с которой я преследовала ускользающий призрак моей подруги, все больше напоминала одержимость. Пустота, оставшаяся после ее исчезновения, только ширилась, заполняя каждую клеточку тела, словно, исчезнув, Фрейя нашла способ воплотиться, тонко вибрируя на некой тревожной, до того дремлющей частоте сознания.

Я ощущала странное сопряжение с зовом, который вечерами, когда я оставалась одна, звучал у меня в голове, – не голос даже, а шепот, иногда он надолго стихал, но даже его редкого звучания мне было достаточно, чтобы знать, что я ищу.

Поиск мой не имел формы, я понимала, что прошлое играет на моей стороне и что Фрейя, даже если бы захотела, не сумела бы по-настоящему укрыться от меня, ведь ее присутствие столь неизбывно, что я почти не ощущала утраты. Она дышала рядом со мной, шагала тенью, возносилась немым созерцающим облаком над моей спящей оболочкой, следя, чтобы я не сбилась с курса, не смотрела вперед слишком долго. Будучи далеко от меня, она казалась мне ближе, чем когда бы то ни было, ближе, чем много лет назад. Быть может, для Фрейи единственная возможность достучаться до кого-то из небытия – раздвинуть пределы прошлого, пробудить те отголоски значимого, что однажды составляли ее мир.

И в то же время я понимала, что мой приезд дал повод для размышлений многим. Люди в целом довольно равнодушны к перипетиям чужой жизни, но лишь до той поры, пока дремлет их любопытство и пока их собственный покой не будет потревожен. Я не думала, что Соня Мэтьюз действительно хочет увидеться со мной, все ее претензии на вежливость не могли обмануть меня ни в школе, ни тем более сейчас. Тем не менее оказалось, что она была довольно решительно настроена пообщаться, несмотря ни на что. Я не знала, чего больше в ее желании увидеться – интереса к моей жизни вдали от острова, желания помочь в поиске или обыкновенной скуки, но была готова выяснить это.

Я вышла из дома и бросила взгляд в конец улицы, где она сбегала вниз, к укрытой сумерками долине. Осень окончательно обосновалась на острове, приметы засыпающей природы все ярче прорисовывались в прозрачном воздухе. Вечер наступал теперь раньше, и солнце, так нежно светившее летом, казалось усталым. После полудня, почти не дав света и тепла, оно переваливало за горизонт и расслаивалось в небе на тусклые белесые нити. На остров надвигалась зима, и ее ранние признаки были все ощутимее: вечерами, как сейчас, улица покрывалась инеем, растения все реже отзывались на шорох ветра, оцепенев, они застыли в предчувствии будущих холодов.

В семь вечера у дома затормозил серебристый «роллс-ройс», у двери меня ожидал водитель в форме. Когда я села внутрь, то увидела Соню, которая расположилась на соседнем кресле с бокалом шампанского, в темных волосах, зачесанных на одну сторону, сверкал изящный гребень.

– Прекрасно выглядишь, – сказала я.

– Спасибо, ты тоже! – Она потянулась ко мне для легкого поцелуя. – Мне все время кажется, что я некрасиво постарею. – Она коснулась лица мимолетным движением. – Плохая генетика. Мама тратит уйму денег на уход, да все без толку. Вот Лео повезло больше, у него кожа, словно алебастр.

– Внешность – это последнее, о чем тебе стоило бы беспокоиться.

– Не похоже на комплимент. – Соня рассмеялась, разглядывая меня с таким выражением лица, словно я была экзотическим зверьком, случайно забравшимся в салон. Казалось, она раздумывала, как поступить: открыть дверь и на ходу вытолкнуть меня из машины или еще немного со мной позабавиться. Я развернулась к ней:

– Соня, мне хотелось бы кое-что прояснить для начала, если ты не возражаешь. Прежде чем мы доедем до ресторана, сядем напротив, как старые подруги, и примемся выдумывать темы для разговора, ты должна мне ответить на один вопрос. Скажи, почему ты скрыла от меня, что Фрейя и Лео были женаты?

– О, прости! – Она метнула на меня извиняющийся взгляд. – Я думала, ты это и так знаешь.

– Каким образом я должна была об этом узнать? Мы не общались с Фрейей десять лет.

– Да, разумеется… Но при чем здесь я? Кажется, ты сама решила отделиться от острова и всех, кто на нем обитал. – Она пожала плечами с наброшенным на них твидовым жакетом. – Как бы то ни было, я не осуждаю тебя. Твое прошлое – твое дело. К тому же я привыкла во всем искать положительные моменты, не могу сказать, что это просто, но потом даже втягиваешься. Вот, например, твой отъезд – я ему даже рада! – Она снова рассмеялась. – Реши ты остаться, Фрейя не досталась бы мне!

В ресторане «Сэндис» на входе нас встретил распорядитель и проводил к столику у окна, сервированному на двоих. Интерьер небольшого зала был выполнен в стиле фьюжн: медь, дерево и зелень искусно соседствовали друг с другом, а в воздухе царил сложный ансамбль ароматов. Других посетителей в ресторане не наблюдалось. Стоящий по струнке официант при нашем приближении едва заметно склонил голову и помог нам расположиться. Мы с Соней сели друг напротив друга, и через минуту к столу уже спешил сомелье. Когда он разлил вино по бокалам, Соня подняла свой:

– Что ж, с возвращением, Эмма! Надеюсь, хотя бы твой поиск увенчается успехом, потому что, видит Бог, при всех стараниях, никому из нас не удалось продвинуться. Попробуй вино, управляющий Шато д’Икем – мой хороший друг.

– Да, вино очаровательное, – согласилась я, сделав небольшой глоток.

– Лоза-мученица. – Она приподняла бокал, разглядывая прозрачное, отдающее цветом молочной карамели содержимое. – Мне нравится идея того, что лоза должна страдать, чтобы вино обрело сложность. – Соня поставила бокал на стол, на руке звякнули два тонких браслета. – Я думаю, это справедливо, когда за тяжкий труд приходит вознаграждение.

– Любопытно. Я никогда не слышала, чтобы об этом говорили те, кто действительно много работает.

– Брось! Ты же не из тех, кто считает достаток преступлением! [21] – улыбнулась Соня.

– Нет, конечно, я готова даже согласиться с тобой.

– Неужели?

– Да, например, еще в школе меня удивляло, почему вы с Лео учились в Баллакермин, а не в каком-нибудь элитном пансионате. Почему родители не отправили вас в частную школу в Лондоне или в Швейцарию, на худой конец?

– Ценю твою иронию, но, боюсь, ты переоцениваешь значение богатства. Да, у нас больше возможностей, но это не значит, что все их необходимо использовать. Что касается твоего вопроса… – Она задумалась. – Этому есть банальное объяснение: мой отец состоит в Палате ключей [22], и ему было бы сложно обойти принципы, которым веками следуют старейшины острова. Кстати говоря, фонд, организованный отцом для школы Баллакермин, также существует на деньги палаты. Они спят и видят, как бы создать идеальные условия для того, чтобы ни один житель острова не покинул его. И согласись, было бы странно, если бы мы с Лео уехали учиться, когда отец заседает в парламенте, который тратит столько сил и средств на развитие собственной культуры. Так что мы с Лео, да и не только мы, пали в какой-то мере жертвами взятого предками курса. Разумеется, мы могли получить образование за границей, но отец решил, что будет лучше остаться здесь и трудиться на благо острова, как когда-то в свое время сделал он. Поэтому я тебе даже в чем-то завидую, тебя никогда ничего не сдерживало. – Она на минуту задумалась, а потом добавила: – Но я не жалуюсь – такой подход дает свои результаты: ты учишься здесь и растешь здесь же, твое окружение делает тебя человеком, способным принести пользу острову. Конечно, есть и недостатки, но с ними можно мириться.

– Например?

– Дай подумать… Как насчет отсутствия выбора? Прожив на одном месте много лет, перестаешь воспринимать реальность, лежащую за пределами острова, а это значит, приходится довольствоваться только тем, что находится в пределах досягаемости. Мне кажется, что все, кто живет здесь, все мы, слишком наивны для жизни за пределами острова: убеждаем себя, что обладаем тем, что любим, хотя чаще всего все с точностью до наоборот.

– Я думаю, ты преувеличиваешь. Мэнцы кажутся и всегда казались мне счастливыми, а если этому способствует отсутствие выбора – что ж, так тому и быть.

Соня протянула мне меню.

– Возьми. Нужно что-то выбрать. Советую рыбу, она у них прекрасна.

Я взяла лист вощеного картона, на котором изысканным шрифтом были выбиты имеющиеся позиции. Я выбрала пюре из батата и queenies [23]. Соня предпочла легкий салат с зеленью и креветками.

– Так, значит, ты не была дома десять лет. Восхищаюсь тем, как ты расправилась с собственной жизнью, уверена, что ты сама от себя этого не ожидала.

– Я не сделала ничего особенного.

– Не считая того, что сумела вырваться отсюда. Это кое-что да значит, не пойму, почему остальные не следуют твоему примеру? Может, потому что любовью к дому они прикрывают страх перемен.

– Ты как будто стала другой.

– Я? – оживилась Соня. – Что ты имеешь в виду?

– Трудно сказать. – Я замешкалась. – На первый взгляд, ты такая же, как и раньше: уверена в себе, те же безупречные манеры и голос, но я не помню, чтобы в школе тебя настолько интересовали чувства окружающих.

Соня закатила глаза.

– Все, что я помню о школе, – это подготовка к экзаменам и собственные слезы по этому поводу, учеба никогда не давалась мне легко. Тем не менее я справилась. – Она пригубила вина и задумчиво добавила: – Иногда я оглядываюсь назад и пытаюсь вспомнить, было ли в моей жизни хоть какое-нибудь событие, которое пошло не по плану? И знаешь, я никак не могу найти ничего подобного. Утром школа, потом выездка, вечером академическое чтение, скрипка по вторникам и пятницам, уроки живописи и гольф. Иногда казалось, что вся моя жизнь – одно сплошное расписание, в которое может вносить изменения кто угодно, только не я. Так что не имею понятия, какое впечатление я производила на окружающих в детстве, но если я и казалась снобкой, то у меня не было времени это заметить. Как бы то ни было, благодаря Фрейе у нас хотя бы появился шанс исправить это впечатление.

Я внимательно смотрела на Соню. Казалось, что она искренне наслаждается ужином и настроена превратить наш вечер в обмен любезностями и общими воспоминаниями.

– Ты и вправду ничего не помнишь? – прервала я поток цветистой речи и заметила, как в ее глазах промелькнуло волнение.

– О чем ты?

– Я лишь удивлена, да и только. Как так вышло, что вы с Фрейей стали подругами после того, что случилось в школе? Ты же понимаешь, о чем я говорю, не так ли?

Соня вскинула руку, словно прикрываясь от непрошеного вопроса.

– Ой, да брось! – усмехнулась я. – Я помню этот жест, неужели это когда-нибудь срабатывало? Соня, я знаю, что ты помнишь, такие вещи не забываются. Я не хочу ворошить прошлое или упрекать тебя, мне просто любопытно: ваша дружба возникла благодаря тому событию или вопреки?

Соня опустила руку и обиженно взглянула на меня.

– Никогда бы не подумала, что ты такая злопамятная, Эмма.

– Злопамятная? – не выдержала я. – Ты прилюдно высмеяла Фрейю!

– Сколько мне тогда было, тринадцать? Что я тогда понимала? – Она развела руки в стороны. – В детстве все делают ошибки, разве ты никогда не оступалась? Мне очень жаль, но мы же действительно были детьми.

– Вот именно! Мы были детьми, и поэтому ты должна была понимать, что последует за твоим поступком. Это ты, а не я сделала все, чтобы одноклассники об этом узнали.

– Ее неудачное выступление ни для кого не было тайной, – произнесла Соня спокойно. – Весь город видел ее в тот вечер.

– Перестань! Никому и в голову не пришло бы показательно включать запись, и только ты решила, что будет забавно показать ее на уроке всему классу. Будь ты настоящей подругой, никогда бы так не поступила.

– Насколько я помню, это ты бросила свою подругу, а не я.

– Ой, да брось!

– Почему же? Фрейя отказывалась говорить о тебе, сколько бы я ни расспрашивала, из чего я сделала вывод, что она была слишком на тебя обижена. А вот на меня она не держала зла, мы сильно сблизились, когда я пришла в школу, чтобы заняться развитием Фонда.

– Тогда почему вы не перевернули остров вверх дном, когда она пропала?

– Ты несправедлива, мы сделали очень многое. Ты ведь знаешь, что велись две поисковые операции? Одну инициировала полиция, а другую организовали мои родители, когда мы вернулись в Дуглас из Сан-Мало. Они связались с лондонским NCA [24] – у них огромный опыт поиска пропавших людей. На остров приехали несколько офицеров, они привезли с собой поисковую группу со всем необходимым снаряжением. И это не были добровольцы, заметь. Каждый из этих людей был профессионалом, способным найти волосок с головы, упавший месяц назад. Кстати, это именно они нашли волосы Фрейи и записку. Так что зря ты так, мы сделали все, что могли.

– И все же недостаточно, – хмуро отозвалась я, в глубине души понимая, что не имею никакого права предъявлять подобные претензии. Соня была рядом с Фрейей, в то время как я за много лет не нашла возможности сделать хотя бы один телефонный звонок. Тем не менее я продолжала наступать: – Джош сказал, что твой брат недолго переживал о пропаже жены.

– Ты о той вечеринке? Ну, надо знать Лео, для него это способ справляться со стрессом, к тому же это его близкие друзья, никто не воспринял бы встречу как непочтение к памяти Фрейи.

– Мне кажется, рановато говорить о ее памяти.

– Думай, как считаешь нужным, и рассчитывай на мою помощь. Не могу сказать, что у меня много свободного времени, но у тебя мой номер, так что если у тебя есть вопросы…

– Вообще-то, один я уже могу задать прямо сейчас. Расскажи, почему Фрейя вышла замуж за Лео.

– С радостью, – встрепенулась Соня и отправила в рот креветку. – Может, это поможет тебе поменять о нас мнение.

Я с мрачным лицом опрокинула в себя остатки вина, чувствуя, что пьянею. Соня тоже хмелела на глазах, гребень сполз к уху, и она не торопилась поправлять его.

– Фрейя после того неприятного инцидента с Тревором ушла из общественной жизни, замкнулась в себе. Она сторонилась не только мужчин, но и людей в целом, кажется, общалась только со мной, ну и Джошем, разумеется. Я, как могла, старалась вытаскивать ее в свет, постепенно она втянулась, стала чаще приезжать ко мне в гости, а потом познакомилась ближе с Лео и его друзьями. Для нее это была отдушина – совсем другой круг, не тот, к которому она привыкла. Здесь ее никто не осуждал, понимаешь, это было главным для нее в тот период жизни. К тому же Лео может быть очень галантным, когда захочет, кажется, он с легкостью очаровал Фрейю. – Соня выразительно двинула бровью. – Поначалу я была рядом, но как-то пропустила одну встречу, потом другую и спустя время с удивлением узнала, что Фрейя и Лео продолжают видеться без меня. Мне показалось, в их паре сложились условия, в которых каждый мог спокойно оставаться собой, без упрека другой стороны. Наверное, именно это и было нужно. Как видишь, я лишь подтолкнула их немного, а дальше все закрутилось само собой. Я уверена, что Фрейя была благодарна мне. – Соня наконец вернула гребень на место. – Что неудивительно, ведь я отдала ей самое ценное, что у меня было.

– Что же?

– Любимого брата! – Она довольно хмыкнула. – Я уверена, что, несмотря на разногласия, которые стали возникать у них спустя время, Фрейя была рада этому браку.

– Откуда такая уверенность?

– В этих отношениях Фрейя наконец-то обрела защиту. Не только в лице Лео: не забывай, кто стоит за ним, – мой отец далеко не последний человек на острове, и его слово что-то да значит. Моя семья приняла Фрейю как родную – и это, заметь, после всего унижения, через которое она прошла в связи с ее порочной связью и последующим увольнением, после того, как весь остров ополчился на нее. Ей нужна была поддержка, и мы дали то, в чем она так нуждалась. Фамилия Мэтьюз возвела ее на новую высоту в глазах местных, она сумела наконец-то поднять голову и забыть об обстоятельствах, которые однажды сыграли не в ее пользу. Не буду делать громких заявлений, но, черт побери, Эмма, все-таки скажу как есть: ты должна знать, что все мы – брат, отец и мать – именно мы, а не кто-то другой – в конце концов оказались теми, кто вытащил Фрейю из полного дерьма!

Глава 7

Мне было шестнадцать, ему – двадцать три, молодой мотогонщик в списках тренировочных заездов. Среди спортсменов, заполонивших Каслтаун, с его вереницей технических станций и мотоциклетных сервисов, Дилан выделялся безупречной посадкой черного кожаного костюма, молчаливостью и какой-то затаенной мрачностью, сразу обращавшей на себя внимание. И дело не в бледности, которая ему даже шла и на фоне которой его темные глаза смотрелись по-особому дико. Нет, его лицо запомнилось мне тем, что в нем совершенно отсутствовала радость, словно ему была чужда улыбка и любые проявления человеческой теплоты. Лоб, на который то и дело спадала черная прядь, пересекала вертикальная морщина, так не вязавшаяся с молодостью, казалось, что голова его полна тяжелых, мучительных мыслей.

Только что закончились тренировочные заезды, спортсмены разошлись по станциям, и отец, с то и дело сползающими на нос очками, возился с мотоциклом Дилана. Близился вечер, в помещении техстанции ярко горели лампы, пахло моторным маслом – оно стояло небольшими лужицами на и без того сыром бетонном полу. Я крутилась рядом, скорее мешая, чем помогая, изредка протягивая отцу необходимый инструмент, наблюдая за его работой, слушая комментарии, предназначавшиеся не столько мне, сколько механикам, которые сновали тут же.

Не знаю, в какой момент я поняла, что за мной наблюдают. Все то время, что я помогала отцу с мотоциклом Дилана, сам Дилан сидел на старом диване в углу и, водрузив ноги в кожаных штанах на подлокотник, листал спортивный журнал. В небольшом помещении, вроде того, где мы находились, трудно не встретиться с кем-то глазами. Но этот взгляд был иным, я почувствовала это, как только перехватила его впервые. Так не смотрят из любопытства, нет, это был пронизывающий взгляд, который проник мне прямо в душу и поселил в ней беспричинную тревогу.

Поначалу я делала вид, что не замечаю его. Это была часть игры, в которую играют все подростки, – и я не стала исключением. Я тут же вообразила, что у меня появился новый поклонник, парень постарше, и старалась всем своим видом показать, что для меня это обычное дело. Но игры не вышло. Я почему-то лишилась привычной смелости, и мои движения, всегда уверенные, вдруг стали скованными и неуклюжими. Я уронила гаечный ключ, и отец с удивлением посмотрел на меня. Вряд ли он понял, что в ту минуту я совсем не думала о том, чтобы хорошо выполнять свои нехитрые обязанности. Я лишь надеялась, что сумела скрыть чувства, которые обуревали меня, и никто не догадался о том, что я вообще не осознавала, что в комнате есть кто-то еще, кроме меня и тяжелого взгляда темных глаз.

Эти глаза следовали за мной, куда бы я ни шла, и всякий раз, обернувшись, я словно спотыкалась о неприступную стену из множества сложенных кирпичей неизвестной породы. Трудно было понять, о чем думал Дилан и что воображал, разглядывая мои бедра в потрепанных джинсах, волосы, собранные в пучок, руки, измазанные моторным маслом. Всем своим видом я демонстрировала полное равнодушие, но чем дольше он наблюдал, тем больше я теряла самообладание. Мне казалось, что я подвергаюсь какой-то изысканной пытке, о существовании которой не догадывается никто, кроме жертвы и ее мучителя, который в немом созерцании тешился удовлетворением от того, что может разглядывать меня, а я его нет. И в этом молчаливом испытании я оставалась наедине со своими чувствами, неспособная как-то прервать или выразить их.

В конце концов я набралась смелости, подошла к дивану и выразительно показала глазами, что тоже хочу сесть. Дилану пришлось убрать ноги, он сделал это, не произнеся ни звука, при этом на лице его не промелькнула ни одна эмоция. Словно я помешала ему, он встал с дивана и, задрав руки к потолку, принялся потягиваться, разминая мышцы. На его боку под задравшейся майкой я разглядела фрагмент татуировки, это был портрет светловолосой девушки, выполненный с фотографии. «Классное тату», – беспечно бросила я, протягивая руку за кружкой, и тут же пожалела о своих словах, потому что Дилан обернулся и окинул меня взглядом, от которого по спине прошел холодок.

Потом он пошел к отцу, который прилаживал какую-то деталь к заднему колесу мотоцикла, и больше не смотрел на меня, язык его тела говорил о том, что он утратил интерес, и я с досадой гадала, что могло послужить тому причиной.

Как вдруг отец посмотрел в мою сторону, а затем и Дилан. «Поди сюда, Эмма. Мне нужно еще поработать, а Дилан отвезет тебя домой», – сказал он.

В тот день я обняла его в первый раз. Со спины, но разве это имело значение? У меня было полное право обхватить его за талию, прижаться щекой к спине, вдохнуть его запах – и я воспользовалась возможностью, чтобы прислушаться к ощущениям, разрешить пока еще неясному чувству обрести очертания.

Дилан вел осторожно и невольно делился со мной ароматом тела, который я позволила себе запомнить и вплести в палитру памяти: запах волос, отдающих шампунем с древесной смолой, горьковатым запахом пота и табака. Чувственность той поездки не шла ни в какое сравнение с тем, что я когда-либо испытывала. Меня будто втягивало в глубокую воронку, и, падая в нее, я осознавала, что впереди ждет лишь погибель, но с неотвратимостью и отчаянной отвагой воображала, что готова на это. Никогда до, и ни с кем после я не чувствовала того почти обморочного слияния, как в момент, когда мы с Диланом остались наедине на пустой ночной трассе и ветер трепал мою куртку, стараясь сорвать ее, оставить беззащитной перед лицом нахлынувшей страсти.

Чем дальше мы уносились от Каслтауна, тем яростнее сплетались невидимые путы вокруг незнакомого мне сердца, а корни их тянулись из моего собственного. Я ехала с закрытыми глазами, но передо мной стояли глаза незнакомца, и я купалась в их мрачном свете, туманом стелившемся у ног, поднимавшемся все выше и выше, застилая все видимые горизонты. Я вспоминала мгновения нашего неожиданного знакомства, воображая все те мысли, что могли прийти ему на ум: я виделась себе то изящной и нежной, то дерзкой и искушенной, я была готова стать для него всем, чем он пожелает.

Когда мы подъехали к дому, я сошла на землю, дрожа от волнения. Он был так близко, что я слышала его дыхание, и замерла, ожидая, что будет дальше. И тогда он притянул меня к себе и поцеловал, словно знал, что меня нельзя отпустить, не поставив клеймо, печать владения. Это был настойчивый и в то же время нежный, поцелуй, просящий о ласке и одновременно отвергавший ее, как если бы Дилан хотел меня и в то же время хотел, чтобы меня не существовало. Я не знаю, сколько длилось это мгновение, но когда наши губы разомкнулись, моя рука уже лежала в его ладони, и мне казалось, что именно так все и должно быть.

Спустя несколько минут дрожащими от холода и волнения пальцами я отпирала дверь в дом и знала так точно, как знала свое имя, что с этого дня я сделаю все от меня зависящее, чтобы Дилан стал моим навсегда.

Утро следующего дня с его тусклым, дремотным светом не изменило моих намерений, оно лишь слегка пригасило их, словно эта блаженная фантазия могла в полной мере жить лишь ночью. И хотя я почти не спала, все же проснулась другой. Лишь одна деталь омрачала мою эйфорию – наш поцелуй, подаривший мне так много счастья, расцветший в сердце тысячами ярких созвездий, не заставил его ответить на мою улыбку, словно радость, переполнявшая меня, не находила в нем отклика и, непреумноженная, впустую возвращалась ко мне.

Спустившись на кухню в беспокойной отстраненности, я отказалась от завтрака, не отвечая на реплики отца, чья фигура вдруг потеряла объем, превратившись в картонный манекен, производивший неясное бормотание. В мозгу полыхало одно-единственное имя, одно-единственное лицо. Лишь оно имело для меня значение, лишь ему, как идолу, я хотела поклоняться. Это был вызов, которому я поддалась не во имя амбиций, но в слепой уверенности, что надо мной вдруг взяло верх величайшее из чувств, устоять перед которым невозможно.

На следующий день после нашей встречи я переменилась: другими глазами я смотрела на привычное окружение, и все, что я видела, становилось незначительным, будто я выросла в одну ночь, и вынужденная жизнь по прежним правилам теперь удручала меня. Душа, раскрывшаяся навстречу Дилану, требовала громких заявлений, мне хотелось кричать о своей любви на каждом углу, но в то же время не было ничего важнее тайны, которую я вознамерилась оберегать.

Одноклассники теперь казались мне тупыми и нескладными. Их торчащие уши, подростковые прыщи и глупые шутки раздражали меня. В них не было ничего достойного внимания, и я разглядывала их со злорадным удовлетворением: как хорошо, что меня ничего с ними не связывает. Мне было приятно думать, что в эту самую минуту мой возлюбленный спит в своей постели, в плену сновидений и неведении о тайной страсти, которой я, сидя на уроках, предавалась с мучительным наслаждением.

На первой же школьной перемене я все рассказала Фрейе. За ночь история нашего с Диланом знакомства обросла множеством воображаемых деталей и приобрела оттенок роковой встречи, неотделимый от моих ощущений. Я воображала, и прямо сказала о том, что наша встреча с Диланом была предрешена. Фрейя терпеливо и внимательно слушала меня и задавала короткие, подталкивающие вопросы, так необходимые любому влюбленному. «А какой у него голос?» – «Мы почти не разговаривали, но, кажется, хриплый». – «А как он одевается?» – «Как Бог», – отвечала я с мечтательной улыбкой.

Я вела себя так, словно наши отношения уже начались, хотя, конечно, у меня пока не было для этого достаточных оснований. Я планировала в скором времени воплотить мечту в реальность, но как же это сделать, если единственной связующей ниточкой между мной и Диланом был мой отец? Мне казалось, что если мы с Диланом так легко встретились в первый раз, то и следующая встреча, особенно после поцелуя, – это лишь вопрос времени. Но он не взял моего номера, и ни на следующий день, ни в последующие недели я его не видела. Его не было ни на площадке для тестов, ни на технических станциях. Я знала, что он водит черную «ямаху» – аутсайдер, так непохожий на пестрые байки других спортсменов. И мне приходилось бродить среди припаркованных мотоциклов, вновь и вновь испытывая разочарование. Дилан будто никогда и не существовал.

На небрежный вопрос: «Где тот парень, которому ты осматривал мотоцикл?» – отец пожал плечами. Дилан не принадлежал ни к одному из спортивных мотоклубов, он тренировался в одиночку, и тот единственный визит на техстанцию моего отца был случайностью. Это еще больше укрепило меня в решении, что наша встреча была судьбоносной, но теперь к этой мысли примешивался страх от того, что она, возможно, была последней. Остров Мэн, всегда казавшийся мне компактным и обозримым, вдруг разросся в моих глазах и превратился в объемную громадину с лабиринтом извилистых улиц, опасных обрывов и удаленных от цивилизации домов. Мне казалось, что жители острова сговорились против меня и делают все, чтобы не дать нам с Диланом встретиться.

Но судьба решила за меня. В замке Пил на острове Святого Патрика проходил ежегодный фестиваль, и мы с отцом отправились туда, чтобы послушать выступления местных музыкальных групп. Я ждала этой поездки, так как хотела хотя бы ненадолго отвлечься от навязчивых мыслей о Дилане, и многовековая крепость, открытая всем ветрам, идеально подходила для этой цели.

Дорога заняла больше времени, чем мы думали: многие жители и гости острова запланировали посещение фестиваля, и плотный поток машин превратил нашу, обычно получасовую, дорогу в монотонное двухчасовое путешествие. Когда мы наконец добрались до каменной дамбы, соединяющей острова, оказалось, что она запружена десятками автомобилей, которые вовсе не двигались. С тоской я глядела в окно на окружавшую нас воду, а впереди в нескольких десятках метров вовсю разгорался праздник. Тогда отец велел мне идти пешком, пока он ищет способ припарковать машину, и пообещал позже присоединиться ко мне.

Цветные лучи прожекторов разукрасили обычно хмурые и неприветливые очертания замка, раскинувшего древние владения среди зеленых холмов. Я шла среди сотен людей, собравшихся в этот вечер послушать музыку, и разглядывала потемневшие от времени стены, рассчитанные на длительную осаду, бойницы с осыпавшимися зубцами, местами накренившиеся и уже почти вросшие в землю осколки древних сооружений. В сумерках развалины напоминали готический пейзаж, сиреневое небо, всполохи прожекторов, башня из красного песчаника – мечта историка-медиевиста!

Феерия гулких гитарных рифов и басов эхом ударялась о камни крепости, разносилась далеко за ее пределы – хаотичный пульс музыки в разноголосом биении: два гитариста и один ударник священнодействовали на сцене. Слившись со своими инструментами в ритмике извлекаемых звуков, их тела служили дополнительным проводником, усиливали впечатление, производимое на толпу, и она кричала, разгоряченная ярким зрелищем и алкоголем, опьяненная, изголодавшаяся по праздникам.

Пару раз меня грубо толкнули, и я отошла к краю сцены, остановившись возле громыхающей колонки. Тут один из гитаристов, закончив соло, поднял голову. В эту секунду я узнала Дилана.

Темные волосы, спадавшие на лоб, изломанные напряжением губы, сильные пальцы, взбегающие по грифу гитары, ботинок в белесой пыли. Расстояние свернулось, бросив меня к его ногам, чтобы каждая деталь облика проявилась в терзающей сознание ясности. И в то же время я была невидимой: безликая толпа размыла мое лицо, сделав его неотличимым, превратив в одно из тысячи. Я замерла, не в силах сделать вдох, опустошенная разделявшим нас расстоянием, в бессильном смирении перед героем своих снов, глазами, по которым так истосковалась.

Завершив гитарное соло и будто не слыша криков и аплодисментов, Дилан пошел за сцену, а я бросилась в обход, чтобы поймать его на другой стороне, пока его не окружила толпа, пока он вновь не исчез в прибрежном тумане.

Он сидел на камне и курил. Я сказала: «Привет». Он ответил, что у меня красивое платье, но почему-то эти слова я ощутила физически: атласным шелестом они проникли через одежду, и кожа затрепетала, послушно отзываясь. «Будешь курить?» – Дилан протянул мне пачку сигарет, и я села рядом. «Чья это песня?» – спросила я. «Моя», – произнес он, нахмурившись. «Она мне понравилась».

Я не знала, что еще сказать ему, и просто ждала, пока дыхание выровняется, пока кровь вернется из груди в конечности и вновь согреет их.

Кажется, именно в эту минуту и появилась Фрейя. Она отделилась от толпы – в белом платье до пят, словно молодая невеста, протанцевавшая всю ночь, уставшая, но все еще прекрасная. Копна волос текла золотистой рекой, огибая округлые камни плеч, вырез платья украшал медальон на длинной цепочке, глаза лучились радостью. Фрейя подбежала ко мне, и мы обнялись. Но было что-то еще… Какое-то неуловимое изменение произошло в подруге, когда она посмотрела за мое плечо, туда, где сидел Дилан. Как будто близость сцены и вибрирующий музыкой воздух вдруг добавили что-то искусственное в ее добродушно-летний облик. Но все это было столь неуловимо, что я скорее ощутила, чем осознала это.

Странно, что я так хорошо запомнила те минуты… С болезненной точностью я могла бы описать каждый пульсирующий отблеск каждого мгновения. Вот появляется она, вот воздух становится теплей, вот он зреет, теснится и теснит, выдавливая каждого из нас троих и в то же время толкая друг к другу в напряженное пространство, в котором уместился и незнакомый взгляд, и окурок, подобно умирающей комете, летящий вниз, шаг навстречу, низкое: «Дилан», непривычно-лукавое: «Фрейя» – и желтая, вибрирующая тишина.

Когда я думаю, что странно помнить тот вечер в таких деталях, я понимаю, что на самом деле ничего особенного в этом нет. Я знаю, что память лишь условно ограничена и все острое, точно-определенное, что было когда-то, она бережно хранит в потайных своих углах, ожидая часа, чтобы явить вновь.

Да, совершенно точно нет ничего странного в том, что я все запомнила. Потому что в ту самую минуту, когда появилась Фрейя, я увидела нечто, что втайне представляла каждый вечер, то прекрасное, чего жаждала, то, чему так страстно хотела быть причиной. Душным вечером двенадцатого сентября я увидела его улыбку. Впервые с момента нашей встречи Дилан улыбался.

Глава 8

Прошлое – слишком надежное укрытие, чтобы я могла ясно различить его голос за неукротимым шумом жизни. Фрейя ускользает от меня, когда я пытаюсь идти по ее следам, чьи-то голоса затмевают тихий зов моей подруги, но он никогда не замолкает насовсем. Подобно феям из старинных сказаний, что охраняли остров от глаз чужаков и окутывали туманом прибрежные камни, надежно упрятывая свое жилище, Фрейя скрывается за тенями прошлого, не желая выступить мне навстречу. Нет нужды бежать по ее следу. Он исчез. Остались те, с кем пересекался ее путь: места, которые помнят ее шаги, и люди, которые забыли о ней, как только канули в безвременье последние отголоски ее облика.

* * *

Дом семьи Купер стоял на углу улицы. Его выкрашенный в лазоревый фасад венчала покрытая мелкой паутинкой трещин керамическая табличка с номером дома. Боковая стена имела одно, по старинным традициям еще залитое, а не вставленное, стекло, забранное изнутри пожелтевшим от времени кружевом. С помощью латунного кольца я постучала в дверь, разглядывая прошитую нитями мха старую черепицу, спускавшуюся почти до верхней перекладины входной двери.

Дверь открыл Джош, на лице – смесь радости и грусти, сочетание эмоций, вызванных моим появлением, но омраченных его причиной. Мы обнялись, и Джош повел меня в гостиную, где усадил на старинный, но вполне сохранившийся диван. Стену справа украшала декоративная фарфоровая тарелка с репродукцией «Мужчины в золотом шлеме» Рембрандта. Я очнулась от звука приближающихся шагов, и через пару секунд в комнату вошла мать Фрейи, неся в руках поднос с чашками и заварным чайником.

Мюриэл Купер сумела с годами сберечь фигуру, однако время наложило отпечаток и на эту когда-то неутомимую, а сейчас уже, по-видимому, вышедшую на пенсию женщину. Мюриэл всегда отличала порывистость и пылкость характера, она была одной из тех женщин, кто никогда не откажется зайти в бар и редко покинет его после одного-двух бокалов. Когда-то она работала инструктором по вождению, и однажды ее ученик, в третий раз вернувшийся сдавать экзамен на права, учуял запах алкоголя и вызвал полицию. С его стороны это была месть за несданные экзамены, для Мюриэл это означало потерю работы. Но она не отчаялась. Обосновавшись дома, развила кипучую деятельность, в которой главная роль отводилась Фрейе.

Оставшись без работы и с кучей свободного времени, женщина решила направить весь свой пыл на открытие собственного бизнеса. Кажется, она перепробовала все идеи, что только приходили ей в голову: театр на колесах, продажа украшений с Дальнего Востока, плетение из бисера. Она пыталась стать сомелье и дизайнером одежды, водителем автобуса и писателем. Однако ни одна из ее задумок не увенчалась в конечном итоге успехом. И скорее от отчаяния, чем из искреннего побуждения, она принялась за воспитание дочери. Первым делом она запретила Фрейе даже думать о профессии учителя, которой та грезила с ранних лет. Долгие годы проработав инструктором, Мюриэл пришла к выводу, что это неблагодарное дело, не приносящее ничего, кроме разочарования, и эту неприязнь она не считала нужным скрывать. Спасением для Фрейи ей виделось лишь творчество, любое проявление которого она боготворила, будучи пылкой и артистичной натурой. Только его она всячески поощряла, освободив Фрейю от домашних обязанностей лишь для того, чтобы та могла беспрепятственно писать стихи. Вдобавок к этому с потерей работы у Мюриэл открылась и неуемная тяга к контролю, она желала быть в курсе всего, что происходит в жизни дочери, и часто доходила в этом до абсурда. Однажды Фрейя задержалась в библиотеке, и за это время ее мать успела дозвониться до охранника школы и заставила его обыскать все здание. Когда ему наконец-таки удалось найти пропавшую, он раздраженно заявил перепуганной Фрейе: «Немедленно позвони матери, она думает, что ты мертва!»

И теперь Мюриэл, очевидно растерявшая привычный боевой дух, спокойно расставляла приборы для чаепития.

– Не думала, что все так сложится, – сказала она, присаживаясь на кресло напротив.

– Я приехала для того, чтобы поддержать вас, миссис Купер.

Мюриэл, потянувшись ко мне, взяла меня за плечо.

– Ты на нее совсем не похожа, особенно теперь, когда выросла. Фрейя была красавицей, она лучилась жизнью, и ничто не могло погасить это пламя. До сегодняшнего дня. Наверное, ты хочешь узнать, почему тебе пришлось приехать, ведь все мы здесь и должны были справиться сами? – Мюриэл сделала глоток из чашки с тонкими краями. – Дети вырастают. Думала ли я, что моя дочь перестанет слушать советов и примется отмахиваться от них, посчитав, что я желаю ей зла. «Я на твоей стороне», – не уставала повторять ей я, но она на все имела собственное мнение. Если мы и сошлись в чем-то, так это в выборе мужа. Лео – ее выигрышный лотерейный билет, хотя не уверена, что она была способна оценить собственную удачу. Мэтьюзы были первыми, кто откликнулся на наш призыв о помощи, они потратили немало средств на поиск Фрейи. Мередит, мать Лео и Сони, была так добра, что предложила мне пожить у них некоторое время, я до сих пор жалею, что отказалась. Теперь-то уж все изменилось, – со вздохом подытожила она.

– Я знаю, что поиски не дали результатов, но для меня это в какой-то степени и есть доказательство. Кажется, версия о том, что ваша дочь уехала по собственной воле, так или иначе читается между строк. Когда вы видели Фрейю в последний раз, миссис Купер?

– Мы редко с ней встречались, не совру, если скажу, что она избегала меня. Последняя наша встреча окончилась ссорой. Мы тогда здорово с ней повздорили. – Она помассировала виски. – Это дело сугубо семейное и до неприличия бытовое. Но своим исчезновением Фрейя сняла все запреты с тех, кто тревожится о ее благополучии, и, думаю, я могу поделиться с тобой, ведь ты была ей подругой. Предметом нашей ссоры стал пляжный домик, который мы с отцом подарили ей на совершеннолетие. Ты помнишь, как она обрадовалась, получив его, да и мы с мужем были счастливы оттого, что сумели сделать такой дальновидный подарок.

– Да, разумеется.

– Когда мы купили его, а было это, если не ошибаюсь, в восемьдесят девятом, никто и подумать не мог, что это какая-то ценность. На них и спроса-то не было, домиками для переодевания мало кто пользовался, и это воспринималось скорее причудой, нежели необходимостью: на пляж приезжали уже одетыми для купания либо переодевались за натянутым полотенцем, жизнь тогда была проще и практичнее. Какой толк в домиках – налог заплати, ухаживай за ним круглый год, барбекю не приготовишь, отопление не проведешь и пользуешься три месяца в году – не очень-то выгодное приобретение. Люди просто не понимали, зачем отдавать несколько сотен за сарай, который может снести хороший удар ветра. Нас уговорил Уэсли, наш сосед, тогда он только начинал работать с недвижимостью и практиковался на продаже неочевидных объектов, таких как этот домик. Мы считали, что делаем ему одолжение… – Она усмехнулась. – Мы с мужем решили, что домик сослужит хорошую службу – можно будет ездить на пляж всей семьей и весело проводить время. Несколько лет так оно и было, но когда Фрейя и Джош подросли, необходимость в такого рода вылазках постепенно пропала, у детей появился собственный досуг, муж увлекся картографией, и сидеть на одном месте ему стало скучно. Поэтому мы решили переписать домик на Фрейю, справедливо полагая, что если не сразу, то в будущем она уж точно оценит подарок.

– Я уверена, так оно и было.

– Еще бы! – Щеки Мюриэл вспыхнули. – Как я выяснила позже, само появление этих построек на острове было эдаким пробелом в законодательстве, экспериментом, участниками которого нам посчастливилось стать. Подобные домики размещали на пляжах всего два года, а когда земля закончилась, завершилась и их установка. Разрешения заморозились, очередь из желающих, которых к тому времени уже набралось немало, распалась. Многих это вывело из себя, и люди принялись давить на местное руководство, чтобы они либо раздали домики всем желающим, либо снесли уже существующие. Остров просто раскололся на две части – одни нас ненавидели, другие завидовали, но кто мог знать, покупая домик в восемьдесят девятом, что спустя тридцать лет он будет стоить целое состояние. В год, когда мы переписали его на дочь, цена его была около одиннадцати-двенадцати тысяч. А сегодня сколько он стоит, Джош? – приподняв брови, обратилась Мюриэл к сыну.

– Пятьдесят шесть тысяч.

– Полсотни тысяч за кабинку для переодевания? – присвистнула я. – Это немало.

– Это еще мягко сказано. Мне казалось, что Фрейя и без меня понимает, что нужно ценить то, что имеешь, но в последние годы она практически не бывала там, и мне приходилось прибираться, проветривать и обрабатывать древесину от насекомых. Когда в школе произошел тот инцидент и суд обязал Фрейю выплатить компенсацию, мы разумно рассудили, что она может продать домик и выплатить долг, благо в покупателях недостатка не было. Мы считали это дело решенным, я и подумать не могла, что дочь поступит иначе. Оказалось, что она и не думала продавать его! Какие только доводы я ни приводила, пытаясь убедить ее в том, что это стало бы лучшим решением, она была неприступна.

– Как, в таком случае, она планировала выплатить компенсацию?

– Она сказала, что домик – ее собственность и она вправе распоряжаться им по своему усмотрению, – фыркнула Мюриэл. – Уверила меня, что найдет другую возможность заплатить, любую другую возможность, если быть точнее.

– Именно так она сказала?

– Да.

– Вы знаете, в какой момент в домике появились волосы Фрейи и записка от нее?

– Я бываю там раз в месяц, а то и в два, к счастью, у меня есть дела поважнее уборки чужой собственности. Так что точного дня я назвать не могу.

– А вам не показалось, что в домике бывал кто-то еще? Может, заметили чужие вещи или какие-то изменения, например, мебель стояла иначе, словом, что-нибудь, что выбивалось бы из привычной обстановки?

– Ничего такого. Когда я приходила в последний раз, там было все как обычно.

– Могу я задать вам один деликатный вопрос, миссис Купер?

– Конечно.

– Если вдруг окажется, что Фрейи больше нет в живых, кому по наследству переходит ее собственность?

– Ты хочешь знать, кто будет владеть домиком на пляже, если моя дочь погибла? Я справлялась об этом в суде. Мне ответили, что в случае пропажи человека его собственность может перейти во владение опекуна по имуществу. Для этого требуется подать заявление.

– И кто может его подать?

– Любой из близких родственников. Джош и отец отказались это делать, таким образом, я должна снова решать все проблемы. – Она устало прикрыла глаза. – Если решение будет положительным, то я смогу распоряжаться имуществом Фрейи, в том числе и домиком, из-за которого мы так спорили.

– А что с долгом, Фрейе удалось его выплатить?

– В конечном итоге его погасил Лео, ее муж, – ответила Мюриэл, и по голосу я так и не сумела определить, как она относится к этому факту.

Ночь опустилась на Дуглас и сковала город густой темнотой.

Джош высадил меня у двери и, пожелав спокойной ночи, поспешил назад – в низенький дом, всеми силами стремящийся избежать забвения.

Брат Фрейи припаркует машину, и шорох гравия станет спутником его шагов. Они вспугнут пару сонных пташек, и те вспорхнут с ветки, не понимая, что разбудило их. Шаги утихнут, когда он ляжет в своей комнате, – мальчик, не желающий покидать родительский дом. Где-то там, за стеной, молчит комната его сестры, в которой давно нет игрушек. Где-то там, в тихом доме, уже спят родители моей подруги.

Быть может, в их причудливых снах дочь говорит с ними.

Быть может, слова ее зыбки.

Быть может, во сне им видятся локоны их девочки.

* * *

Это была радость. И еще счастье.

В чудесный солнечный день – кажется, нам с Фрейей было тогда лет по двенадцать – в дверь моего дома позвонили. На пороге стояла она: растерянная, волосы спутаны, в руках коробка. Я впустила подругу, заметив, как бесцветно и в то же время решительно ее обычно спокойное лицо. Мы поднялись ко мне в комнату и заперли дверь на замок, хотя дома никого, кроме нас, не было.

Эта коробка принесла счастье Фрейе, маленькая победа, торжество свободы, которое мы обрели с ней в тот далекий день.

Она попросила оставить ее у себя. «Мама ищет ее, пусть понервничает». «Без проблем», – сказала я. На внутренней стороне коробки виднелся тонкий налет, прозрачная пыльца, остатки жизнедеятельности личинок и обрывки недоеденных листьев тутовника. А внутри копошились гусенички с красно-синими круглыми наростами, некрасивые, толстые и неловкие. «Они умеют плести шелковую нить, – провозгласила Фрейя с трепетом в голосе. – Двигают головой в форме восьмерки и выплевывают тонкую ниточку, которая ни в коем случае не должна порваться. Мама сварит их живьем, – сказала Фрейя. – За день или два до того, как они вылупятся, их нужно бросить в кипяток, тогда их нить раскроется, и из нее можно будет получить одну цельную. Если дать им вылезти самим, то они прогрызут себе выход, и нить будет безнадежно испорчена. Так она сказала. Мама уже нашла покупателя на эту нить. Но он ее не получит.

Сохрани эту коробку. Пусть они сделают то, что должны. Им нельзя мешать. Они должны сами найти выход».

Я поставила коробку под кровать, потому что Фрейя сказала, что гусеницам нужны тишина и сумрак. Это главное условие для создания их укрытия перед тем, как они сменят облик, начнут жизнь в новом для себя состоянии – умирание без смерти, переход от уродства к красоте, от тюрьмы к свободе. Переход, которому никто не должен был помешать.

Я не знаю, сколько прошло дней. Иногда по ночам я слышала какой-то шорох под кроватью, но, заглянув, ничего не видела – все было по-прежнему: гусеницы лежали в своих белых коконах и сладко спали. А может быть, уже умерли.

Но как-то раз я вернулась домой, подошла к двери комнаты и остановилась, потому что услышала за ней странный шум. Я вошла, и там… Комната, полная бабочек. Их было не меньше полусотни, они порхали под потолком, сидели на покрывале, ползали по полу, и повсюду этот звук – трепещущий и нежный, словно выпущенные на волю мечты. Их крылья были такими яркими! Еще ничего не успело испортить эту свежую, нетронутую красоту.

Я позвонила Фрейе, она приехала. Мы стояли посреди комнаты, а вокруг нас порхали бабочки. Я смеялась от радости, Фрейя тоже казалась счастливой.

– Ты спасла их, Фрейя! – воскликнула я в порыве чувств. – Спасла бабочек.

– Я спасла гусениц, – ответила она задумчиво. – А это гораздо важнее.

Тающий остров

Когда ледник, уже сам раненный, достигает Острова и с жадностью набрасывается на него, многовековой остов вдоль и поперек пронизывают громадные трещины. От удара, мощь которого грозной волной прокатилась по леднику, пробуждается умирающий мамонт. Его массивное, покрытое шерстью тело вздрагивает, и мамонт открывает глаза. Он видит все ту же бесконечность расщелины, в которую попал: отвесный капкан, впускающий треугольник голубого неба.

Мамонт не знает, что он один из пары десятков последних выживших в царстве холода и голода, один из самых сильных и выносливых созданий, чье спасение в том, что кровь его бежит чуть медленнее остальных сородичей и еды ему требуется меньше, чем им. Он не понимает, где находится, все вокруг для него стало бесконечно белым, неизменным, и он не подозревает, что мертвая белизна вокруг – это не вечный сон, но вечная реальность. Его тяжелая задняя нога, глубже других завязшая в зеркальном плену, давно не слушается, не ощущаются и другие части тела. Великан не знает, что на свободе – лишь длинный бивень, победоносной пикой указывающий леднику путь к Острову. Он не знает про грядущее столкновение и не ждет смерти, потому что подозревает, что давно умер, ведь он много дней не слышал трубный зов сородичей и не видел массивные фигуры, движущиеся вдоль горного кряжа в поисках мха, который хоть ненадолго продлит их жизнь.

Но вдруг лед вокруг содрогается, и пространство меняется, вспыхивая кристальным светом, и дробится на громадные куски, будто от удара небесного молота. Грохот оглушает мамонта, и впервые за долгое время сердце его делает полный удар. Кровь взрывает вены, устремляясь к уснувшим было членам.

Мамонт испуганно моргает, шерсть его начинает дрожать в ответ на удары, несущиеся извне, когда огромный ледник врезается в Остров, и в небо взлетают тысячи тонн осколков горных массивов, когда две глыбы сталкиваются в бесстрашной схватке. Остров сопротивляется изо всех сил. Будь его воля, он бы ушел от столкновения, увернулся, спас свои владения. Стой он на несколько десятков миль левее, стал бы лишь безмолвным свидетелем того, как в тишине проходит мимо зловещая глыба, нацеленная на разрушение. Но Острову не повезло, он оказался на ее пути и теперь стоит перед ней беззащитный.

Удары все ближе, и гигантское сердце шерстистого мамонта готовится к встрече с неизвестным. Боль, которая пронзает его мышцы, дает понять, что еще не все кончено, что жизнь призывает его к себе, заставляет органы чувств реагировать, железы источать, кровь бежать. Он чувствует эту пробуждающую силу, и у него нет иного выхода, кроме как следовать за ней, и мышцы его начинают сокращаться. Из последних сил, в упрямой надежде на спасение он делает попытку подняться, напрягая онемевшие, ставшие в два-три раза тяжелей конечности, которые, казалось, уже не способны двигаться. Мамонт не привык к такому весу, теперь он кажется себе слишком громоздким, неповоротливым, и легкость близкой смерти сменяется тяжестью наступившей реальности.

Оглушительный хлопок, и в воздухе облако из замороженных водорослей, льда и каменистых осколков. А затем густое холодное море окружает шерстистого мамонта, лишая его опоры. Следом накрывает непроглядная мгла. Только было поднявшись на ноги, он вдруг оказывается захвачен новой страшной угрозой, его утягивает сила движущегося льда, не дает возможности сделать спасительный вдох. Мамонт барахтается в миллионах мельчайших песчинок обжигающего крошева, забившего легкие. Он старается, но не может вдохнуть воздух нового острова, новой земли, на которой оказался.

Черное сменяется белым, белое – черным, туловище мамонта ломает об уступы, шерсть, словно гигантским копьем, сечет лед, снимая лоскуты кожи, из ран бежит кровь. В его боку зияет дыра: плоть прорвало до решетки массивных ребер, одно выломано, его унес поток.

Мамонт кричит от ужаса, от сожаления, что не умер, что пробудился от беспечного сна, в котором не понимал, что заперт в ловушке, выход из которой страшнее самого заключения. Он истерзан, брошен на произвол судьбы, могучий поток несет его с немыслимой скоростью, и нет ни сил, ни возможности противостоять ему. Не получится опереться о твердую землю, к которой привык шерстистый мамонт, теперь он летит с обрыва – полет, который никто не способен остановить.

Голова его бьется о камни, от удара мамонт слепнет и попадает в темноту, теперь осталась одна сплошная боль, только она переполняет его разум. Не осталось ничего, что мог бы узнать великан: ни звука, ни запаха, ни ощущения, лишь непрерывное движение, боль и путь к погибели. Он долго катится, перебрасываемый через уступы, скользит по льду, погребенный и вновь освобожденный, освобожденный и вновь погребенный, он больше не делает попыток подняться, отдав себя на растерзание стихии. А вокруг все клокочет, стонет, сыплется.

В глубине острова озеро тоже потревожено. Его нутро содрогается, буйные волны вздымаются на поверхность, выталкивая лед, испуганная рыба поднимается со дна, вода вскипает пенными потоками, ломая закостенелую поверхность. Свет хлынул сквозь толщу воды, ослепляя всех, кто покоился на тенистом, замыленном дне, и громадные осколки со свистом бурлят, словно озеро накрыло метеоритным дождем. От этого давления вода выходит из берегов и устремляется прочь. Теперь это блуждающая река. Река-спаситель. Она вызволяет из смертельного водоворота песчинки ракообразных, форель и рипуса, чьи переливчатые бока мелькают в бурном, живительном потоке. Вода вырвалась из многовекового плена и несется в сторону моря, в сторону жизни, старыми, давно позабытыми путями, оставляя позади озеро, обмелевшее, заколоченное обступившим его ледником.

Ледник падает на озеро и сбрасывает в его омут весь груз, что он принес с собой. Это последняя остановка, дальше леднику не пробраться, озеро сумело остановить его марш, глубина стала волчьим капканом. Ледник опадает и умирает над озером, становясь его частью, его нутром, тонны снега и льда, горы грязи, обломков, пепла, поваленных деревьев, грязный лед, белый лед, красный лед, обломок бивня.

Шерстистый мамонт падает с вершины в бурлящий природный котел. Он все еще жив, но шкура изрублена и висит клочьями, тело изувечено: чернота алого мяса проглядывает через ошметки шкуры, упругий горб раздроблен ударом о льдину, загустевшая кровь сочится по ногам, похожим на кровоточащие срубы.

Какое-то время зияющую пустоту его глаз заливает кровь, но она тут же замерзает и повисает остроконечными каплями, которые застывают на жесткой коричневой шерсти, – словно маленькие ягоды выспели на ветви кустарника. Кажется, нет конца его мучениям, он изможден, тяжело дышит, хрипит и безмолвно кричит от отчаяния, что не осталось у него глаз, чтобы в последний раз увидеть небо.

Перед тем, как льдина поглотит его, он пытается сделать вдох, но порванные легкие не способны уже пропускать кислород. И только чуткий слух все еще с ним, и шерстистый мамонт слышит, как пульсирует поверхность, превращая притихший горизонт в новую землю, как грохочет Остров, как благодарит он озеро и его воду, которые пожертвовали собой, чтобы остановить саму смерть.

Все бело, и птицы кричат в высоком небе. Те редкие клочки земли, которые все же встречались на острове, вспыхивая то на взгорье, то в проталине у замерзшего леса, исчезли. Проглядывающая было зелень снова погасла, теперь вокруг снова – царство белого, посреди которого – лежит, внимая последним мгновениям жизни, мамонт и тает красным, клеймя свой последний приют, последнюю колыбель. Его дыхание можно угадать лишь по тонкому облачку, выходящему из приоткрытой пасти: потерявший доблесть исполин, к которому спускаются голодные птицы. Они неистово кричат, ожидая, пока осядет ледяная изморось, чтобы приступить к трапезе. И когда одна из них уже готова сесть на поверженное тело, в тот самый момент от веса великана льдина не выдерживает: шерстистый мамонт соскальзывает и опускается сквозь толщу оставшейся в озере воды вперемешку с крошевом толкающегося льда – прямо на пронизанное гаснущим светом дно. Скоро он станет лишь камнем, лежащим на дне озера.

Глава 9

Утром, до того, как встал отец, я позвонила Джошу.

– Мне нужно встретиться с Лео, – сказала я, сидя на кухне и ожидая, пока вскипит вода в чайнике. – Я не верю в эту любовь, в неожиданно вспыхнувшую искорку, что бы там ни говорила Соня. Я знаю свою подругу, и даже если отбросить тот факт, что Лео был не в ее вкусе – в конце концов, вкусы меняются, я уверена: она не стала бы сближаться с Соней. Я думаю, что этим двоим от Фрейи было что-то нужно.

– Ты даже не допускаешь мысли, что моя сестра просто им нравилась?

– Я не это имела в виду, – вспыхнула я.

– Ладно, я понял, – тут же смягчился Джош. – Вечером ты сможешь с ним увидеться, с условием, что захочешь сопроводить меня.

– Куда?

– Лео не только любитель суперъяхт и вечеринок, он еще и заядлый игрок в покер. Сегодня на вилле «Марина» проходит открытие чемпионата по техасскому холдему, и он обязательно будет там. Лео очень азартен, до одержимости. Способен играть несколько часов, не вставая из-за стола даже для того, чтобы сходить в туалет.

– Ты тоже играешь в покер? – удивилась я.

– Последние пару лет. Не знаю, станет ли он говорить с нами, разве что если выиграет.

– Мне достаточно будет увидеть его.

– Тогда я внесу тебя в список гостей, начало в восемь.

В семь тридцать таксист высадил нас с Джошем на Харрис-променад у виллы «Марина» – светло-желтого особняка в классическом стиле. Этим вечером вилла купалась в приветственных огнях: два этажа и даже слуховое окно под крышей горели теплым светом, приглашая нарядную публику насладиться видом дома и пышных клумб классического сада со строгими фигурами зеленых насаждений.

Джош надел костюм, и из-за этого выглядел элегантнее и старше. Я взяла его под руку, опасаясь с непривычки запутаться в полах платья на мраморном полу. Вазы пестрели букетами свежесрезанных цветов, в руках гостей искрились бокалы с шампанским, ощущение праздника и хорошее настроение переполняло присутствующих, и сложно было ему не поддаться.

Мы с Джошем неспешно поднялись на второй этаж, а затем прошли в торжественный зал, где в окружении бархатных стульев стояли столы. Одни участники стояли неподалеку, настраиваясь на игру, другие уже заняли свои места. Я оглядела лица присутствующих.

– Ты уверен, что Лео будет? – спросила я Джоша.

– Не сомневайся, – уверенно отозвался он и, поддерживая меня за локоть, подвел к одному из зрительских кресел. – Отсюда тебе будет хорошо видно, и ты его точно не пропустишь.

Он отошел, оставив меня созерцать участников спектакля, в котором сценой и декорациями служили страсть и азарт. Джош выбрал для меня идеальный пункт наблюдения – кресло стояло в тени выступающей стены, в то же время было единственным местом, откуда можно было обозревать весь зал и главный вход. Постепенно публика прибывала, но Лео видно не было. Я бросила вопрошающий взгляд на Джоша, который уже занял место за покерным столом, в ответ он рассеянно пожал плечами, очевидно, занятый размышлениями о предстоящей игре. Я мысленно пожелала ему удачи.

Когда зрители заняли свои места, их голоса стали тише и место у входа в зал опустело настолько, что я могла свободно видеть мраморные пилоны за высокими дверями, – в этот самый момент Лео Мэтьюз неспешно вошел в зал.

Он был одет в строгий черный костюм, однако тот не шел ему так, как Джошу: пиджак небрежно распахнулся, а рубашка обтягивала торс, словно была мала на один размер. На лице Лео сохранилось знакомое мне со школы выражение легкого пренебрежения, если не надменности. Я обратила внимание, что он довольно сильно изменился, и если в школе казался худощавым, то теперь, когда пропала подростковая субтильность, его фигура, состоявшая из сплошных мышц, казалась тяжеловатой.

Небрежным кивком он поприветствовал знакомых, с некоторыми обменялся рукопожатием и не скупился на улыбки, на страже которых стояли холодные оценивающие глаза. Я всегда считала, что именно взгляд Лео удерживал людей от него на расстоянии и был причиной тому, что он сам держался особняком. Его манера вести себя не рождала желания подтрунивать над ним или задевать, а скорее пугала и отбивала желание взаимодействовать, словно между Лео и его собеседником всегда стояла невидимая преграда. Я остерегалась Леонарда Мэтьюза в школе, просто потому что никогда не могла понять, что он за человек, и вряд ли вообще вспомнила бы о нем, если бы не озадачивающая информация, что Лео был женат на Фрейе.

Словно почувствовав пристальный взгляд, Лео повернул голову, и его глаза, встретив мои, полыхнули огнем. Не уверена, что он смог разглядеть меня в сумраке наблюдательного пункта, но допускала, что от него не укрылось незнакомое лицо среди десятков тех, с кем он привык общаться из года в год. В любом случае, мне незачем скрываться, и если Лео так же невинен, как пытается представить его сестра, то он должен быть счастлив оттого, что я приехала разыскать его пропавшую жену.

С этими мыслями я проводила его взглядом до места за покерным столом, на которое он сел с деловитостью заядлого игрока, бегло оценив соперников. Он кивнул крупье и, кажется, отпустил какую-то шутку, потому что все вокруг рассмеялись. Внезапно погасили свет, и публика потонула в неоново-синем сумраке. На «арене», подсвеченные ярким прожектором, остались лишь столы – все взгляды гостей оказались прикованы к игрокам и крупье, раздающим каждому одинаковое количество фишек с тем драгоценным звуком, который волей-неволей сводит с ума любого, кто хотя бы раз ощутил на себе магию покерной игры.

Руки крупье замелькали, игроки стали принимать карты, в некоторые моменты, когда кто-то демонстрировал удачный расклад, в зале раздавались возгласы и аплодисменты. Шорох тасуемой колоды, руки, упертые в бортик игрового стола, глаза, спрятанные за темными очками, столбики разноцветных фишек, постоянно меняющих конфигурации, становясь то выше, то ниже, – все больше участники отдавались игре: проступали пятна пота на рубашке, пиджаки отправлялись на спинки кресел, распускались галстуки.

Несколько экранов транслировали видео с камер над игровыми столами, но меня не интересовала игра. Я не отрываясь смотрела на Лео и не могла не отдать ему должное – в отличие от Джоша, Лео в условиях стресса умел безупречно держать лицо, хотя я знала наверняка, что он никогда не отличался выдержкой, был слишком импульсивен и нетерпелив. Однако теперь он сидит с непроницаемым выражением, передвигая фишки, позабыв о Фрейе, продумывает очередные ходы соперников или считает в уме карты. Да, сложно поверить в то, что Фрейя любила Лео, хотя и могу допустить, что в ее сердце произошло нечто, принятое ею за это чувство. Чего я точно не могла представить, так это того, как Фрейя спокойно занимается домашними делами, в то время как ее муж числится без вести пропавшим.

Пока я предавалась этим невеселым мыслям, завершился первый этап игры, по результатам которого несколько игроков покинули столы – ни Лео, ни Джош в их число не вошли. На несколько минут включился верхний свет, и участники сменили позиции, а затем вновь началась игра, длившаяся в общей сложности порядка двух часов и завершившаяся победой одного из игроков, имя которого мне ничего не говорило. Для меня это стало плохой новостью: победа незнакомца означала, что Лео проиграл и, вероятнее всего, не захочет даже говорить со мной.

С досады я поднялась и стала проталкиваться сквозь поднявшуюся со своих мест публику, которая желала поздравить и выпить за победителя. Не было никакой надежды найти в этом столпотворении Джоша, и, достав телефон, я сбросила ему сообщение, что буду на улице.

Спустившись вниз и захватив из гардероба пальто, я вышла на свежий воздух. Голова мгновенно прояснилась, я прислушалась к тихому плеску волн у причала, он успокоил мои взвинченные нервы. Наверху же веселье только разгоралось, и я с досадой посмотрела на ярко освещенные окна, понимая, что мне необходимо вернуться и предпринять хотя бы попытку пообщаться с Лео.

В смятении я присела на лавочку недалеко от входа и, прикрыв глаза, глубоко задышала. Это помогло – через несколько секунд сознание расслабилось.

К реальности меня вернули приближающиеся шаги, и, открыв глаза, я увидела Джоша.

– Players only love you when they’re playing? [25] – спросила я, заметив его напряженное лицо.

– Я в норме, – коротко кивнул он, стараясь скрыть досаду от проигрыша. – Я говорил с Лео. Сказал, что тебе нужно задать ему несколько вопросов.

– Что он ответил?

– Он ждет наверху в комнате для отдыха, – ответил Джош, к моему удивлению. – Я провожу тебя.

– Эмма, худышка Эмма, да ты стала настоящей красоткой! – Лео встретил меня на пороге небольшого зала с приглушенным светом и мягким гарнитуром нежно-голубого цвета. – Я рад видеть тебя. Хочешь? – Он кивнул на ведерко, в котором стояла подмороженная бутылка водки.

Я оглянулась на Джоша, он отрицательно покачал головой. В знак солидарности я тоже решила отказаться.

– Жаль, что тебе не удалось выиграть, – почти искренне произнесла я, усаживаясь в кресло. Джош остался стоять с хмурым выражением лица.

– А мне жаль, что ты думаешь, будто мне есть до этого дело, – усмехнулся Лео и опрокинул в себя стопку, содержимое которой, очевидно, испарилось еще на языке. – Соня сказала, что ты была шокирована, узнав про наш с Фрейей брак. – Он усмехнулся. – Честно сказать, меня это даже немного расстроило.

– Скажи, что ты любил Фрейю, и я больше не задам тебе ни одного вопроса, – не осталась я в долгу.

– Спроси лучше, любила ли она меня. – Он тряхнул головой и поглубже угнездил бутылку в ведерке со льдом.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ну для начала – что ты хотела бы знать?

– Она оставила записку с моим именем в домике на пляже. Я должна выяснить причину этого поступка.

– Эта девочка всегда знала, на какие кнопки нажать, чтобы любой начал играть по ее правилам. – Он закинул руки за голову. – Моя семья тоже попалась в ее ловушку.

– О чем ты говоришь?

– Фрейя преследовала свои интересы, но, когда я это понял, она уже стала моей женой. Когда она получила то, что ей было нужно, то просто потеряла ко мне интерес.

– Я знаю, что это ты выплатил ее долг. Ты говоришь об этом?

– Может быть.

– Тебе не показалось, что перед исчезновением ее что-то тревожило?

– Я совру, если скажу, что она была счастлива. В последние месяцы Фрейя изменилась: стала раздражительной, вспыльчивой, я не узнавал ее, она могла уйти из дома и пропасть на пару дней. К тому времени я превратился для нее во врага. Мама была разочарована, впрочем, не только она. Думаю, даже Соня не раз пожалела, что протянула Фрейе руку помощи. – Лео опрокинул в себя еще одну стопку, закусив севиче из краба.

– Мне кажется, ты чего-то недоговариваешь.

– Дело твое. – Глотнув еще водки, он поморщился. – Я рассказал тебе это не для того, чтобы ты меня подозревала, а для того, чтобы поняла: твоя подруга никогда не жила интересами других. Она преследовала лишь свои и руководствовалась только ими. Ей нужны были деньги, чтобы покрыть долг, и когда я их предоставил, то перестал быть интересен. Она не стеснялась показать свое истинное отношение ко мне.

– Возможно, у нее были на то причины. – Я нахмурилась. – Я знаю, что твои родители с сестрой уплыли на яхте незадолго до ее исчезновения, но на острове ведь осталась не только Фрейя, но и ты?

– Думаешь, я каким-то образом к этому причастен? – Он рассмеялся и повернулся к Джошу. – Ты тоже так думаешь? Она стала для меня обузой, не отрицаю. Но у нас большой дом, я мог жить, несколько месяцев не пересекаясь с ней, мне не было нужды избавляться от нее.

– Ты был на соревнованиях, верно? Почему же ты не взял с собой жену? Фрейя ведь любила и никогда не пропускала ТТ.

– Я приглашал ее на открытие, она отказалась, сказала, что у нее есть дела, ну я и не настаивал. Можешь думать что хочешь, Эмма. Подозревай, если от этого тебе станет легче, но у меня для тебя есть совет получше. Подумай о себе и о том, как ты оказалась на острове. Почему ты все-таки приехала после стольких лет жизни в Лондоне.

– Я опоздала, мне нужно было приехать гораздо раньше.

– Тем не менее ты здесь: вернулась, потому что Фрейя оставила о себе напоминание – она хотела, чтобы ты приехала на остров, взялась за ее поиски. Она точно знала, что делает. Ты оказалась здесь не потому, что сама пожелала, давай говорить начистоту: тебя вынудили это сделать. Фрейя заставила тебя снова оказаться здесь. Поищи смысл в ее намерениях, а не в поступках, и тогда, возможно, ты поймешь, что всегда смотрела не в ту сторону.

– Пусть так, но что, если волосы и записка – это крик о помощи?

– В таком случае тебе действительно следовало приехать раньше, – ответил он, опрокинув в себя еще одну порцию водки.

Глава 10

Она носила светлые волосы. Девушка с портрета, набитого чернилами у Дилана на ребрах – там, где кровь бежит быстрее и громче слышен стук его сердца.

Когда он выходил из душа и вода стекала по крепкому телу, я различала в сумраке комнаты неясное пятно на боку, напоминавшее незажившую рану. Оно тревожило и в то же время успокаивало меня: незабвенность этого портрета, само его наличие гарантировало мою неприкосновенность. Она в прошлом, я же – здесь, лежу рядом и могу гладить прохладную кожу возлюбленного. Как и она, я улыбалась, но не одной и той же улыбкой, а тысячей разных. Мне было хорошо в настоящем, тогда как ей приходилось оставаться в тени, хранить одну эмоцию, навсегда застывшую на красивом лице.

Какое-то время мы могли сосуществовать.

Но постепенно меня стало волновать неусыпное внимание незнакомых глаз, следящих за каждым движением, что-то смутно-тревожное проступало в овале чужого образа. Она улыбалась под тонким шелком покрывал, под слоем одежды, в темноте или на свету, на дороге – везде, где я не могла быть рядом, трепетала та, которая была до меня. Всегда на одном, однажды определенном для нее месте. На своем месте.

Всегда рядом.

С ним.

Как-то раз Дилан уснул, забросив руку за голову, и я тронула темнеющий участок с левой стороны тела, ожидая почувствовать теплый воск кожи, выпуклость губ, рассыпчатость прядей. Я думала, что смогу пробежаться по тонкому профилю, узнать ее мысли. Но все было плоско, бесплотно, не отдавало тепла, не поднималось над поверхностью кожи, не существовало. Правдоподобный мираж, соперничающий с плотским миром, теснение пор, грозное бессилие. Она не существовала.

Я успокоилась, но лишь на какие-то дни, а может, часы. А потом снова приходила ночь, и снова мы лежали рядом, и он держал свою тайну у сердца, а я нежно царапала ее в бессильной муке, в тщете наваждения.

Я не знаю, когда меня коснулась догадка, что есть связь между сумрачностью его мыслей и округлостью обелиска, что он хранил на коже. Наверное, счастье так ясно читалось на лице незнакомки, что оно виделось мне сожалением о чем-то безвозвратно утраченном, отголоском каких-то светлых времен, какой-то неутомимой радости, никогда не принадлежавшей мне. Это таинство померкшего света могло принадлежать лишь двоим – чем дальше, тем яснее я чувствовала торжественную тишину этого портрета, и она обнажала мою уязвимость еще больше, звучала громче любых слов.

Я страшилась своих мыслей, у меня не было на них разрешения. Но все же я позволила себе вопрос. Мне не нужно было знать ее имя. Я не хотела слышать то, кем она была, но я должна была знать, кем она являлась для него теперь, кем для него осталась. Глаза Дилана потемнели. Он молчал так долго, что я расплакалась. Тогда он сжалился, прижал к себе и не держал, но держался за меня, жалея не меня в душившей ревности, но себя в холодном оцепенении, сокрушаясь над руинами воспоминаний.

Она погибла весной. Четыре года назад. Она была «номером два» на сиденье его мотоцикла. Верной спутницей на вечной его дороге. Его лучезарным ангелом, смелым и горделивым. Она сплетала пальцы с его, обнимала шею, ласкала губы. Покрывала поцелуями, запечатлевая сладость, смягчая мышцы, направляя мысли. Болтала до утра, танцевала как огонь, любила до истомы.

«Остановись, – хотела шепнуть я. – Мне невыносимо слышать, как ты, словно в бреду, повторяешь ее имя. Посмотри на меня, я рядом, я та, кого ты выбрал. Ты целовал меня, говорил со мной. Изучай мое тело, мои мысли, а ей оставь осколок своего сердца, пусть смотрится в него, если хочет. Ее свет там, а наш – здесь, зачем тревожить память ваших далеких дней? Есть только ты и я, отвернись от тяжести потери, выйди на свет из тюрьмы, куда заключило тебя однажды заболевшее сердце. Смотри, как тянутся мои руки, сломай их, если боишься, что они заставят тебя замолчать. Ты мой, навек мой, не отводи глаз, не гляди поверх моей головы, там больше никого нет».

Но я молчала, не смея еще сильней тревожить его.

Он знал, что мне придется впустить ту, что была когда-то на моем месте. Что я слишком слаба, чтобы выдержать напор ее превосходства. Она побеждала перевесом дней, удачей первенства, мне нечего было противопоставить ей. Я была в проигрыше уже только тем, что пришла после. После того, как Дилан познал любовь, как сердце его научилось дышать восторгом, после того, как он изведал голод и сытость любви. Он не нуждался в открытиях, больше не жаждал искушений, он уже видел солнце в его зените, испытал величайшее из чувств. Я опоздала. Мне оставались лишь кем-то другим оставленные следы, ведущие к милому сердцу. Лишь по ним я могла двигаться, входить в уже отворенные когда-то двери, обретать уже однажды выпущенное на волю.

Что мне оставалось? Глядя на портрет, представлять ее истлевшей, остылой, убаюканной вечностью? Мне не казалось это избавлением. Она осталась позади, но будущность ее была определена – нет спора на земле, который она не сумела бы выиграть в могильном своем превосходстве. Нет красоты, способной затмить совершенство ее навечно молодого лица. Коварство мертвых! Впусти их в свой мир, и станешь их пленником. Неслышным смехом будет литься их снисхождение. Всемогущество мертвых! Бдительное, ревностное, терпеливое. У них отняли все, чем они дорожили, платить за это придется тем, кто пришел на их место.

У меня не было иной радости, как нести его боль, поникшее оружие, истерзанную кольчугу, способную пропустить любой яд. Он был болен потерей и искал лекарство, обнаружив в музыке земное утешение. Не во мне, но в музыке, этом величайшем из чудес. Только в эти минуты тоска отступала, и он прекращал быть похожим на пса, что грызет кость, годную лишь на то, чтобы больнее ранить пасть. Ловить ноты, укладывать их в ряд, забывая питаться, не отличая приступ страха от приступа вдохновения, – все это составляло его мир, в котором он отвел мне укромный угол.

Только его редкие, исступленные ласки и поддерживали во мне жизнь. Но ими обрывалось наше единство. Наступал вечер, и я отправлялась прочь, из его дома – в свой, где жили слишком беззаботно. И там прекращала существовать. Ночь растворяла меня, в ней я была одна. Дремота замещала мне беззаботный сон, а лихорадочное веселье маскировало тоску. Я не могла выстроить мир, в котором не было бы его, и я скреблась в дверь, чтобы узнать, где берет начало боль, где она перерождается в ноты, в полотна звуков и где погибает. Но это была запретная территория и запретная трансформация. Никому не дозволялось смотреть как он, словно раненый зверь, излечивает сам себя. Дилан уходил от меня в свою ночь, музыку, в себя, а я ждала утра, дня, новой ночи, изнемогая от непрекращающегося голода обладания.

И новая встреча возрождала меня.

Но снова золотые волосы.

И снова отголосок страсти, снова та, что жила в нем до меня.

Я не сумела бы заменить ее. Что я могла предложить? Свою молодость, непорочность, я не знала, могло ли это стать замещением, а Дилан никогда не благодарил. Он принимал мои дары и, утешившись ими, продолжал поиск, закрывал за мной дверь, запираясь для надежности изнутри, доверяя себя музыке, мучительной страсти и тоске.

За одну только улыбку я готова была терпеть его отчуждение, за один лишь нежный взгляд и скудную ласку. Но душой его правила грусть, он был ее пленником, неотделимый от своего трудного мира и его оков. На нем темнела печать вечно печальной луны, неслышной скорби, и отметина эта порабощала его. Он мог бы существовать в своем изгнании и без меня, своего верного спутника, но меня неотвратимо утягивало вслед. Я не осмеливалась проявляться в его жизни по-настоящему, всегда лишь частью обнажая себя, понемногу знакомя с собой: я повесила свою фотографию в его комнате и смотрела, как она белеет в желтизне стен. Зажигала свечи и замечала, что они только сгорают быстрее, когда на них никто не смотрит.

Я боялась осознать себя временным утешением. Заплатой, что только прикроет рану, но не исцелит ее до конца. Я трудилась над тем, чтобы эта мысль никогда не родилась в его сознании, молилась, чтобы никогда он не взглянул на меня мимолетным взглядом, не решил сравнить. Я не была уверена, что смогу победить в этой схватке. Страх потерять его перевешивал страх исчезнуть. Неважной стала я, мои желания. Был только Дилан, только темный мир его скорби, его потеря. Словно углекислая отрава, она делала воздух непригодным для дыхания: напитав когда-то чужие сердца, он попал ко мне уже отработанным.

Но что, если он найдет ту, кто справится, кто затмит ушедший образ? Что, если однажды кто-то взглянет на него через плечо, роняя легкую улыбку, что, если Дилан, приглядевшись, узнает утраченный блик далеких глаз, забытое золото волос? Что, если случайным вечером он вдруг обретет веселость, что, если румянец заиграет на его щеках? Что, если все позабытое вдруг вернется, расцветет в новом облике… Что станет тогда со мной?

Я не решалась рассказать Фрейе о своих опасениях. Я боялась их обозначать. Считала, что они сами себя не знают и что крепнут в тот самый момент, когда из недр души рождаются на свет слова. Но я рассказала ей об аварии и оборвавшейся вмиг юной жизни. О том, как счастье, едва родившись, погасло без предупреждения и осталась тишина полей, зеленый мраморный отлив и тяжесть хмурого неба. О том, что его мир перевернулся, отсчитав до десяти, и умерло обозримое, мнимо вечное.

«У меня есть любовь», – повторяла я, как будто утверждалась в том, что у меня есть рот, чтобы не умереть от жажды, и ноздри, чтобы впускать кислород. У меня все равно всего вдвое больше, чем у него. Он не умер тогда, не умрет и теперь. Он остался жив на предательской дороге, на изломе памяти, исковеркавшей две судьбы. Он сам позабыл себя, и мне потребуется множество зеркал, чтобы напомнить ему все, что он утратил на пути ко мне.

Я благодарила Фрейю за то, что она верила мне, каждому слову, что срывалось с дрожащих губ, каждому порыву, которому я торопилась следовать, она признавала право на его существование. Глубоко внутри она, как и я, знала, что любовь принимает разные формы и тот, кто не сумеет распознать ее, будет жестоко наказан. Открывая ей свой мир, я извлекала все застоявшееся, огрубевшее, и чувства становились тоньше, прозрачнее. Они становились легче. Слушая, Фрейя освобождала меня.

В отношениях с Диланом я хотела видеть себя со стороны. Я нуждалась в человеке, который своим присутствием доказывал бы, что я существую, что существует наша любовь, что я не выдумала своего возлюбленного, что он на самом деле принадлежит мне. Мне нужен был человек, глазам которого я могла доверять как своим. Некто, способный заметить больше, чем простой наблюдатель, придать увиденному – ценность. Запечатлеть.

Иногда мне кажется, что если бы Фрейя не стала частью нашей с Диланом пары, не явилась бы смущенным свидетелем наших поцелуев, объятий, если бы не обрамляла тихим смехом наши встречи, не наполняла словами мгновения тишины, то они и не воплотились бы до конца, не обрели бы ту ценность, что была им свойственна. Как будто была и заслуга Фрейи в том, что память сохранила эти трепетные фрагменты нашего союза, уберегла их от забвения. Спустя годы я все еще вижу нас с Диланом как будто со стороны, как если бы точка обзора была где-то сбоку, и эта картинка всегда чуть смазана, словно ее наблюдают украдкой, иногда она чем-то сокрыта, ветвью ли дерева, спинкой кресла… И мне радостно, что я вижу нас такими. Тогда и теперь все это кажется мне настоящим.

К тому времени моя сила иссякла, любовь истощила меня. Я мечтала испытать освобождение, так часто виделась мне во снах свобода – а наяву лишь вина была моим спутником. Вина за то, что не любила музыку так же сильно, как любил ее он. Мое израненное сердце кричало, что музыка – это вечный язык любви, следовало использовать его, мы бы наверняка сказали друг другу больше, и наши узы никогда не разорвались бы. Но моя немота вытолкнула меня из его мира.

Комната темнеет.

Три свечи догорают на столе.

Дилан берет в руки гитару, Фрейя подбирает юбку и поджимает под себя ноги, словно под диваном разливается море. Лицо ее трогает закатный луч, она щурится, вся в неге, не замечая, как перед ней гаснет купленная мною свеча.

Я хочу остаться, услышать, как рождаются аккорды, трепещет упругий гриф, как Дилан комкает воздух, хочу, чтобы его голос раздался у самого уха, чтобы мой образ навеял ему нежную балладу. Я хотела бы дрожать на струнах, звенеть в тишине, и тогда бы Фрейя на следующий день сказала, что правда видела это и что я – само вдохновение. Но мне пора домой, и болезненный рефлекс тянет к выходу, мое время истекло. Я беспокоюсь – вот-вот случится превращение. Я трушу. Однажды я видела, как рождается его музыка. Увидеть это вновь – страшно.

Фрейя может не бояться, только в правде рождается осторожность, она пока может позволить себе беспечность.

Она пока не знает, что под его плечом, чернилами вышитый на коже, спрятан медальон предшественницы без имени. Не знает, откуда берет начало скорбь, она никогда взаправду не знакомилась с ней. В этом отношении она невинна, как дитя, смотрит на Дилана и воображает, что понимает. Его боль для нее не имеет формы.

Фрейя не представляет, каково это – считать себя убийцей. Ей неведома мука чужой вины. Она еще не научилась предавать.

Поэтому она не хочет уходить, ей тепло, ее никто не гонит прочь. Фрейе повезло, она умеет говорить на языке музыки, это ее входной билет, ее контрамарка.

По-своему, она даже безвольна.

Меня же тащит прочь моя воля, и я шагаю задом наперед, успевая выкрасть на слух несколько нот, всего четыре или пять аккордов. Я знаю, что ночью они приснятся мне в кошмарах.

Я ухожу, а она остается. Взмах руки служит извинением, словно у нее больше времени, чем у меня. Быть может, так оно и есть.

Я выхватываю из пространства фрагмент комнаты, которая когда-то впустила меня и теперь так легко отпускает. Я хочу крикнуть ей, что люблю горький запах ее углов, скос потолка, излом простыней. Люблю за то, что ночь наступает в ней раньше, чем в остальном мире, за то, что по вторникам приходит почтальон и я об этом знаю, а новый гость этой комнаты – нет. Та девушка – она лишь наблюдатель, видит музыканта и мечтает узнать его, слышит голос и думает, что это язык, который она понимает. Она объята пламенем волос, и поэтому ей не холодно, тогда как меня бьет озноб.

Я покидаю комнату, словно она создана только для свободных людей. Я несвободна. Любовь опутала мои члены, я путаюсь в нитях, что мешают мне думать. Во рту горько, в глазах сухо: все видится слишком ярким, хотя вот она, ночь, снова пришла раньше, чем обычно.

Безучастность комнаты упрочнилась и подталкивает меня к выходу. Мне кажется, я до смерти надоела ей. Мой плен лишил меня смелости.

Но комната уже перерисовала себя, обозначив другое присутствие. В ней пахнет розовой пудрой и слышатся искристые колокольчики. В ней только предстоит родиться тем иллюзиям, с которыми я уже примирилась.

Я не знала, что убежище не различает тех, кто прячется под его крышей. Я правда не знала, что волосы – это тоже оружие.

Его темные глаза заволокла тень, но теперь в них просвечивает что-то новое. Что-то, похожее на росток, пробивший камень.

Изнутри щелкает замок.

Этот звук кажется мне слишком громким.

Тающий остров

Лишь небо было свидетелем грохочущей и непрекращающейся битвы, когда ледоколом надвигался на Остров белый монстр и отъедал громадные куски суши, хрустя и выплевывая остатки, не способные его насытить. Как со злости он топил когда-то плодородные участки, наступал на их шаткие ступени, и они ломались, с грохочущим стоном срываясь в морскую бездну. И Остров кричал от боли, сокрушаясь о том, что было ему дорого, безмолвно созерцая осколки, из которых состояла народившаяся ледниковая пустошь, и простиралась она теперь повсюду, навек похоронив под собой. Начавший было просыпаться, Остров снова уснул на долгие тысячи лет.

Но время все же отмерялось невидимыми часами. Сменялись ночи и дни, небо полыхало пожарами заката и стыло в гальванической бледности. И хотя теперь это было белое пространство, холодное и неприветливое – ведь ледник простерся от края до края и сковал призрачной цепью, не давая возможности сделать один удар сердца, – все же Остров помнил тот краткий миг оживления, теплые побеги, землистый запах грибов под дождем и ласковую желтизну листопада.

Остров тихо спал, лелея надежду на пробуждение.

Год за годом лед окучивал неприветливые теперь берега и, захватив добычу, цепко связал их узами завоевателя. Единственная трещина, когда-то пробежавшая по озеру, несмелый предвестник тепла, отзвук которого царил в небосводе, давно сомкнулась над поверхностью, свет погас для всех обитателей озера, когда оно снова замерзло почти до самого дна.

Лишь в самом низу, в темноте, где ил не схватился льдом, через раздробленные камни потихоньку сочился теплый поток. Он пришел из глубины на помощь к погребенному во льдах Острову и работал тихо, не привлекая внимания уставшего после битвы ледника. И постепенно ледяная оторопь стала спадать, просвечивать, и, наконец, грохоча и сминая друг друга, на поверхности тронулись льды. Медленно, но верно Остров снова просыпался.

Ничего больше не оставалось мерзлоте, кроме как отступить. Леднику не суждено выиграть битву, время его побед прошло. Уже бились ростки под толстой ледяной кожей, уже перекатывались камни, смещенные подводными течениями, дрожала кора оттаивающей почвы. Уже менялся горизонт: от остроугольных заточенных ледяных пик, застилающих небо, – к сглаженному подтаявшему ландшафту. Оставляя позади себя друмлины вместо высоких гор, ущелья вместо острых гребней, ледник скалится улыбкой поверженного. И отступает.

Все это долгое и беспробудное время шерстистый мамонт лежал на темном заиленном дне озера, словно валун, упавший с утеса. Его причудливый путь, наполненный болью и страданиями, давно окончен. Его смерть не наблюдала ни одна пара глаз, ни одна пара ушей не слышала его предсмертный стон. И теперь он оказался в тайнике озера, где о его существовании не ведало ни одно живое существо. Он сохранил свой облик и словно спал, истерзанный, но все еще похожий на себя: мясо осталось на его костях, уши примерзли к голове, и даже его шерсть все еще была с ним.

Но когда озеро проснулось, проснулись и его обитатели, голодные и раздраженные долгой, изнуряющей спячкой, позабывшие вкус пищи и намеренные теперь досыта набить брюхо. Озеро задвигалось, под толстой коркой льда закишела жизнь, забурлило и запузырилось пространство, и начался великий пир. Прожорливые косяки рыб набросились на мясо, сбереженное для них холодом, и не остановились, пока не обглодали каждую кость, большую и малую, пока вместо тугой плоти не остался лишь тяжелый, напитанный старой и новой водой, промерзший насквозь, как огромная рыбная клеть, остов.

Наступив на остров, ледник утопил передний его край, и то, что уцелело и прежде было высокими горами, теперь стало холмами, отброшенными далеко вглубь острова. Лед растаял, и берега стали просторнее, сформировались свободные подступы к морю, и ветер мог теперь беспрепятственно гулять по вновь образованным далям.

Озеро наполнилось, расправилось, стало шире, теперь ему недоставало места, и вот однажды, наступив на один свой край, оно снова вырвалось на свободу и устремилось к морю, прорезая позеленевшие долины, прокладывая путь широким бурлящим потоком туда, где могло напиться досыта.

Вода, как и прежде, побежала по венам Острова, оживляя его и топя остатки льда, сверкая и бурля под набиравшим силу солнцем, безудержным потоком прорывая по пути глубокие впадины, изменяя ландшафт. И когда вода ушла, оставив после себя пустые илистые кратеры, когда озеро опустело, излив себя без остатка, донеся до моря все, что хранилось на его дне, стали видны они – разрозненные, застрявшие в прибрежной почве белые кости великана.

Глава 11

В глубине рощи, к юго-западу от Дугласа, перекинулся через речку «Мост фей». Изогнувшись над водой, подобно древней пекторали, сложенный из плоского, растрескавшегося камня и покрытый изумрудными подпалинами мха, смахивающими на бархатистую кожу, не знавшую солнца, он почти врос в землю. Вокруг раскинулись заросли, по большей части папоротниковые, из-за близости воды растения непривычно тяжелы, их налитые влагой ветви покорно, словно преданные слуги, стелются по камням. Река в этом месте не шире полутора метров и вовсе не глубока, ее легко перепрыгнуть, если не боишься поскользнуться на зализанных дождями камнях и расшибить голову в кровь. Прутья деревьев оплетают нависшую кромку моста, маскируя ее листьями и молодыми побегами, запутывая взгляд случайного свидетеля.

Не знаю, когда его возвели, наверняка не меньше пары сотен лет назад. Еще мой дедушка упоминал о мосте как о древней святыне, требующей почтительного обращения, не забывая напоследок приложить палец к губам. «Вздумаешь показать кому-нибудь туда дорогу, феи тебя накажут!» Он был уверен, что дети должны бояться в жизни как минимум трех (любых) вещей, но в моем представлении феи в этот список не включались. Я не находила ничего страшного в чудных созданиях с маленькими крылышками, которым только и нужно, что озорничать и брызгаться водой.

Но местные жутко суеверны в этом отношении: в конце двадцатого века они вздумали построить еще один мост взамен старому. Не потому, что планировали снести оригинал, а чтобы отвадить от него все нарастающий поток приезжих. Это помогло, и поток хлынул по новому адресу. Туристы без устали вкладывали в еще не забитые мхом щели моста все новые сентиментальные записки и фотографии с пожеланиями скорейшего чуда. И когда чудо происходило, они благодарили фей, а когда нет – забывали о своих пожеланиях.

Говорят, феи показываются лишь тем, кто умеет улыбаться, они терпеть не могут угрюмых гостей, так и норовят ущипнуть таких за нос, а потом станут с издевкой хихикать вслед. Но все это несерьезно, можно и не обращать внимания. А вот чего феи точно не переносят, так это пренебрежения. «Привет, феи», – это обязательное приветствие, без которого они могут отомстить за непочтительность. Не знаю, каким образом, наверное, больше никогда не покажутся на глаза. Вероятно, разувериться в чуде кажется феям самым страшным наказанием.

Мало кто из приезжих знает дорогу к настоящему «Мосту фей».

Но я знаю. И Фрейя тоже.

Сентябрь, теплый солнечный день, мы едем на автобусе, без устали болтая, за окном вереница зеленого: холмы, деревья, горизонт. В автобусе пахнет чужими сэндвичами. Мы снова голодны, хотя совсем недавно обедали в школе: наши желудки слишком быстро все переваривают.

Выбираемся из автобуса на крошечной остановке-столбике и прячем рюкзаки за деревом на повороте с главной дороги. Идем дальше налегке, мимо парочки одноэтажных коттеджей, и скоро входим в заселенную тенями рощу. Шаг у Фрейи уверенный, словно ее стопы тяжелее моих, мне кажется это странным, ведь мы обе одинаково стройны. Я присматриваюсь, не толще ли подошва ее кроссовок, может, это она придает ее шагу странную подволакивающую особенность. Но нет, ее ноги уверенно ступают по извилистой влажной тропинке просто потому, что Фрейя крепче стоит на земле, чем я. И поэтому идет впереди, а я позади. Всегда чуть позади.

То и дело мы останавливаемся и слушаем плеск реки или протяжный стрекот вертишеек, разносящийся где-то в зарослях. Фрейя замирает и оборачивается, поднимая палец вверх, приглашая нарушить этот девственный покой. И тогда мы начинаем выкрикивать слова на латыни, все, что миссис Джилл заставила нас выучить в школе, даже те, значения которых мы не помним. Нам просто нравится думать, что даже если нас кто-то и услышит, то все равно ничего не поймет. «Amor», – кричу я. «Fati», – вторит она.

Обычно мы не скрывали друг от друга, что загадаем, когда доберемся до моста. И если у меня в основном рождались желания, которым попросту не суждено было сбыться: к примеру, научиться петь, как Мария Каллас, – то Фрейя всегда хотела чего-то осязаемого или, по крайней мере, легко осуществимого. Не в ее правилах было мечтать о чем-то эфемерном или недостижимом, все ее желания на поверку оказывались довольно прагматичными. Вероятно, она воображала, что если желание будет слишком личным, то я решу, что она эгоистка. Фрейя говорила, что, когда желаешь чего-то для себя, это означает, что ты забираешь это у другого.

Как-то раз у ее отца сломалась машина, и Фрейя пожелала, чтобы феи помогли поскорее починить ее. Мне показалось это смешным, но Фрейя без тени улыбки произнесла мольбу по этому поводу, возвышаясь точеной фигуркой посередине моста, глядя на бегущую внизу воду и не обращая внимания на мое хихиканье. Церемониально завершив обращение и, кажется, поклонившись для большего эффекта, она пояснила, что отец остался дома и он очень расстроен из-за того, что давно планируемая поездка сорвалась. Это было тем обиднее для Фрейи, что отец обещал взять ее с собой в то путешествие. Куда же они собирались? Кажется, в Close Sartfield – да, точно, это был заповедник на северо-западе острова. Отец Фрейи занимался картографией и без устали разъезжал в старом фургончике, делая необходимые замеры. Не знаю, существовала ли настоящая нужда в его работе, кажется, он был немного фанатиком, из тех, что занимаются с виду чем-то неважным, а спустя десять лет получают за свое открытие какую-нибудь премию.

* * *

Сколько нам было, семнадцать? Мы напоминали себе переспелые яблоки, только тронь – и брызнет кровь. Мы, конечно, изменились, но не хотели признаваться в том, что теперь презираем прежние привычки, которые напоминали о детстве. Старались не вспоминать, что когда-то могли смеяться без повода и выбалтывать все, что придет в голову. Теперь же ни одна из нас не потерпела бы пустого трепа. И не позволила бы другой. Мы стали разборчивы в словах и поступках, научились смотреть сверху вниз, выдерживать паузу и ранить словом. Нам вдруг показалось, что просто жить уже недостаточно, нужно было выживать, и, конечно, мы считали себя взрослыми, довольно безосновательно, если начистоту. И тем не менее, оглядываясь назад, я кажусь себе взрослее – тогда, нежели – сейчас. Жаль, что во мне больше не осталось той свирепой уверенности в каждой глупости, что взбредала в голову.

Когда тебе семнадцать, то мысли сокровеннее, все чувства обострены. В моменте проживания ты можешь дать каждому определение, и оно будет настоящим, как правда. Но момент этот так скоротечен, что ты не успеваешь осознать его, и он упархивает от тебя, оставляя грусть. Из всех чувств больше других я помню ее. Именно грусть казалась мне наиболее чистой, а значит, почти всегда бесцветной. Непрозрачность делает вещи смертными, они обозначаются, обретают фактуру и оболочку, на непрозрачность можно опереться и передохнуть. Прозрачность же, напротив, бесконечна и слезлива. Бесконечно слезлива, если уж на то пошло. Быть охваченным подобной печалью – сродни онемению. Ты говоришь о грусти – но никто не понимает, о чем ты, потому что видят сквозь нее. Грусть – это затерянная мысль, слово без опоры, очищенное от примесей существование.

В тот день Фрейя не казалась мне прозрачной. Напротив, она была назойливо реальной и вся мелко вибрировала, как тело колокола несколько минут после удара. То и дело я незаметно морщилась, слыша ее резкий голос, четко облекающий мысли в слова, слишком земной голос, не оставлявший простора для воображения.

Поздняя осень, мы одеты как бумажные розы, – множество слоев, бредем по застывшей грязи, хотя мороз еще не стукнул, но лес уже притих, уже не перешептывается. Мы дышим на ладони, перчаток у нас нет, а в карманах полно барахла, которое не хочется ворошить. Румяные руки, носы и щеки (тогда моей коже еще шла краснота), мы переглядываемся, и, наверное, каждая ждет, что другая предложит отменить ритуал, вернуться к дороге и прыгнуть в первый же автобус, в надежде, что форточки в нем закрыты. Но никто не предлагает, и мы сосредоточенно моргаем, шмыгаем носами и ищем глазами ускользающий луч солнца, по цвету – отсыревший желтый, вовсе не ободряющий.

Но мы следуем за ним, как за нитью Ариадны, хотя каждому ясно – это не выход, а всего лишь луч заката, и за ним не следует идти. Скоро начнет темнеть. Сначала вечер разделит небо пополам, и оно станет как подол юбки, край которой макнули в воду, а потом деревья перемешаются и в страхе перед ночью перестанут стоять порознь. Я жалею, что иду по роще, ведь в ней невозможно заблудиться. А мне бы так хотелось, чтобы на ее месте вырос лес с россыпями синеватых грибов и взбухшими сопками, бездонными озерами и удушливыми болотами. Чтобы в тенях слышались шорохи и мох дышал, и чтобы каждый шаг мог привести к гибели. Болотная кочка – как ступенька в преисподнюю, наступишь – она булькнет и нырнет, уволакивая тебя следом так быстро, что не успеешь пикнуть. Представляю, что на самом деле лес этот так велик, что не заканчивается вечнозеленым фермерским полем, словно его не вспахивают, а красят, а продолжается так долго, что занимает половину острова и доходит до Пиджен-Стрим [26], с которого – только вниз…

И вот я уже воображаю, как Дилан, зарулив на заправочную станцию на своем мотоцикле, заметит на столбе фотографию и нахмурится. Подойдет ближе, станет вспоминать нашу последнюю встречу и гадать, что со мной могло приключиться. Сорвет листовку со столба, принесет домой, мокрую от дождя, с обтрепанными краями, лишь одно пятно останется ярким – мое лицо. Прежде чем сесть за стол и склониться над моим портретом, он нальет себе чашку крепкого чая, обязательно сладкого, сахар его успокаивает. А потом нежно разгладит смятый лист, счищая грязь, водя пальцем вдоль спинки носа, по губам и шее, словно видит меня впервые. Он наконец разглядит мои глаза и удивится, насколько они похожи на его собственные. После этого шумно вздохнет, как множество раз раненный зверь, который удивлен, что пули еще могут причинять боль, и в груди его станет тесно. Он подумает, что никогда так долго не смотрел в мои глаза. Так долго – никогда.

«Эмма», – это кричит Фрейя. Мы уже дошли до моста, а я не заметила. Я забыла, что теперь мы больше не загадываем желания. На наших губах теперь висит по тяжелому замку, и сюда мы приходим не помечтать, а покурить.

Сигареты обычно приношу я: Дилан покупает одну пачку себе, одну для меня. Он не против, что я курю, так я кажусь ему взрослее, он никогда не скрывал того, что его смущает мой возраст. «Смущает, но не настолько, чтобы не обладать моим телом три раза в неделю», – мелькает непрошеная мысль.

Я распаковываю пачку, откуда выглядывают упругие столбики, они плотно впечатаны, и достать один, сохранив невозмутимый вид, не так-то просто. У меня не получается поддеть сигарету, и я неуклюжими движениями замерзших пальцев сминаю весь верхний ряд. «Давай я», – нетерпеливо произносит Фрейя и, не глядя на меня, хватает пачку. И добавляет: «Ты хотя бы говоришь Дилану «спасибо»?» Я киваю и стараюсь не обращать внимания на то, что она назвала его по имени, хотя могла бы обойтись простым «ему». Я бросаю на нее взгляд, ее ресницы кажутся темными, как будто в глазах уже наступили сумерки. Волосы белесые, как срезанный камыш. Она стала много краситься, из-за этого у нее слегка свирепый вид. Я немного боюсь ее.

Мы закуриваем. Фрейя не умеет курить, но я никогда бы не сказала ей правду. Она думает, что курение у нее получается на высший балл, она много знает о том, как правильно затягиваться, чтобы не навредить легким. По моему мнению, все это чепуха, но она считает, что самый красивый дым получается, если набрать его в рот и выдохнуть. Надувая щеки, она вбирает никотиновую пустоту в рот, напоминая хомяка, который прячет орехи, а потом делает резкий воздушный плевок. Фрейе кажется, что выглядит она эротично. Но она выглядит заносчиво. Я не знаю, как выгляжу я, когда курю. Иногда меня пугает то, с какой легкостью мой организм принимает отраву. Я никогда не кашляю, меня редко тошнит даже от трех сигарет подряд. Иногда мне кажется, что мое тело и так уже было отравлено.

«Что будешь делать на выходных?» – спрашивает Фрейя, стоя в облаке дыма, застывшего в морозном воздухе. Она в задумчивости ступает ногой на ветку, и влажный треск нарушает застоялую тишину. «Мы с Диланом едем на Уайт-Стрэнд [27]». Она вскидывает голову. «Бог мой, там же холодина!» – «Кажется, он просто хочет прогуляться». – «А, ну да». Мы замолкаем. «Послушай, родители собираются подарить мне пляжный домик на восемнадцатилетие, я случайно подслушала их разговор». – «Случайно?» – Я улыбаюсь. «Если они не передумают, то летом мы сможем там тусить. Только представь!» – «Кажется, это отличная новость». – «Еще бы». Мы снова замолкаем. «Думаешь, они правда меня любят?» – «Твои родители? Конечно. Как можно не любить собственного ребенка?» – «Не знаю, наверное, это не так уж и сложно. – Она снова набрала дым в рот, будто сыром набила. – Мама вчера испекла вишневый пирог для соседки, та сломала ногу, или что-то в этом роде. Я пришла домой из школы, жутко голодная, и по запаху пришла на кухню, а там ничего, пусто. Как дура искала пирог, который к тому времени уже наверняка сожрали соседские детки». – «Черт, Фрейя! – Я засмеялась. – Ни куска вам с Джошем не оставила?» – «Ни единого, представь себе». Мы прыснули. «Это не значит, что она не любит вас, ей просто нравится помогать другим». – «Может, и так. Но кто в таком случае поможет нам?»

Она запихнула сигарету в щель между камнями, зависшими над водой. Я сделала то же самое. «Постой здесь, я на минутку». Она поднялась на мост и повисла на парапете. Я стояла ниже и могла видеть ее утепленное пальто, которое задралось, оголив бедра в тонких колготках. Я помню, как подумала, что даже не знаю, девственница ли еще Фрейя. Я понимала, что как подруга имею полное право спросить ее об этом, но что-то удерживало меня от выяснения подробностей. Возможно, я подозревала, что Фрейя не будет со мной честна до конца, просто потому что она из тех, кто готов слушать чужие секреты, но редко – почти никогда – делиться своими. Задав этот вопрос, я не хотела оказаться одураченной, в то же время Фрейя была в курсе подробностей наших с Диланом встреч: знала, что мы делаем это молча, что он сосредоточен, словно сдает норматив, а я слишком беззащитна, словно он использует меня. Это неправда. Я понимала, что для него наша связь более порочна, чем для меня.

Как-то я даже набралась наглости спросить, не боится ли он меня. «Еще чего!» – помотал он головой и уткнулся мне в шею. «Тогда почему не смотришь на мое лицо? Я тебе противна, потому что не похожа на нее?» Я ткнула пальцем в татуировку на боку. «Ты сама себе противна, если спрашиваешь такое», – отвечал он. Я слышала горьковатое дыхание и пыталась прочитать его мысли; иногда мне это удавалось, но я не могла быть уверенной в том, что мысли эти – не мои собственные.

Я слышу, что Фрейя что-то шепчет, стоя на мосту. Произносит неразличимые слова, но их перехватывает подсохшая листва и заглушает бриллиантовый рокот ручья. Я пытаюсь прислушаться и делаю пару шагов вперед, но мое движение растревоживает сброшенные старым деревом ветви, и Фрейя резко оборачивается. «Ты что, загадала желание?» – подозрительно смеясь, спрашиваю я. Смех звучит по-идиотски, потому что Фрейя не подхватывает его. Она слегка наклоняет голову и смотрит на меня не мигая сверху вниз. «Вот еще, – фыркает она, – просто придумываю для мамы новое стихотворение». Потом она спускается и подходит ближе. Снова достает пачку сигарет, предлагая выкурить еще по одной. «Тебе все-таки нужно за них благодарить, – деловито произносит она. – В следующий раз передай, что это моя любимая марка».

Глава 12

Настойчивый звонок и требовательный голос Сони выдернули меня из размышлений. Я пообещала, что буду на месте через двадцать минут, и, запрыгнув на мотоцикл, устремилась в сторону Сент-Маркс.

Я припарковала мотоцикл на небольшом пятачке у широких ворот из деревянных балок, за которыми открывался просторный двор, засыпанный гравием. Уединенную тишину конюшен нарушало лишь отрывистое ржание с дальней стороны двора. Я направилась к одноэтажному, сложенному из старого камня зданию с денниками, перед которым располагались огороженные площадки с утрамбованным белым песком. На одной из них переминалась с ноги на ногу вороная лошадь с неистово переливающейся шерстью. Ее черные внимательные глаза были обращены к полям, прохладным ковром лежавшим за ровно подстриженной изгородью. Редкие неторопливые движения были наполнены такой грацией, что я остановилась, не в силах отвести взгляда от длинных волн гривы, ног, состоявших из одних только мышц, горделивой осанки. Хвост лошади, шелковистый и заботливо расчесанный, ниспадал каскадом, как мягкий хлыст, распущенный на тончайшие волокна. Редкие вспышки пара вырывались из тонких ноздрей, вокруг морды блестели прозрачные капли измороси. Словно под гипнозом я протянула руку, желая прикоснуться к шелковистой скуле, когда вкрадчивый голос позади заставил меня замереть.

– Не вздумай.

Я обернулась. Это была Соня, уже одетая для выездки – светлые бриджи, приталенный пиджачок, черная жокейка с ремешком под подбородком, короткий хлыст под мышкой.

– Это не лучшая идея, поверь. – Соня подмигнула. – Если она дернет головой, то повредит морду об ограждение. Ты не представляешь, во сколько может обойтись одна такая царапина.

– Прости, я не подумала, – сказала я, отступив на шаг.

– Английская чистокровная. Трудно представить кого-то более пропорционального, не правда ли? – Она с любовью окинула взглядом животное. – Чтобы получить породу такой чистоты, заводчикам потребовалось не одно столетие, но когда знаешь, чего хочешь достигнуть, время не проблема.

– Чего же они хотели?

– Совершенства, разумеется. – Она пожала плечами. – У чистокровных пород сердце и легкие больше, чем у любой другой лошади. Они особенные, потому что способны выдержать то, от чего другие умрут. В этом их сила и слабость. Когда осознаешь, на что способен, можно не рассчитать силы. Поэтому они нуждаются в нас, хоть и не подозревают об этом, – в людях, которые могут обуздать эту силу, направить ее. – Соня заткнула за пояс хлыст и подошла ближе. Лошадь потянулась мордой вперед.

– По-моему, она ждет лакомства.

– Лакомства? Кажется, кто-то провел детство в Home of rest [28], – с насмешкой в голосе произнесла Соня. – Ее имя Эсмеральда. Но мы зовем ее Эсме. Ей четыре года. Это редкая масть, мы долго охотились за ней, отец отвалил целое состояние только за возможность принять участие в торгах и чуть не упустил ее, но теперь она наша. Многие заводчики мечтают получить жеребенка из этого прекрасного брюха. – Она протянула руку через ограду и коснулась живота Эсмеральды. – В следующем году мы будем сводить ее с жеребцом-производителем из Эссекса, думаю, если все пройдет гладко, мы получим прекрасный экземпляр.

– В ней чувствуется характер. Если открыть ворота, наверняка умчалась бы отсюда как ветер.

Соня строго взглянула на меня.

– И через неделю ее копыта бы растрескались, шерсть повисла клочьями, а сухожилия лопнули бы от перенапряжения. Она прекрасна ровно до той поры, пока находится в неволе. Природа губительна для деликатных созданий, подобных этому, и она точно так же побеждает их, как и человек, только делает это в более уродливой форме и гораздо быстрее. Вскоре эта красавица превратилась бы в посмешище, и ты не удостоила бы ее своим взглядом. Дикари никому не интересны. – Она задумчиво улыбнулась. – Но мне кажется, Эсме догадывается об этом. Я уверена, что она из тех, кто знает себе цену. Поистине – выведенная в совершенстве [29].

– Кажется, ты действительно любишь то, чем занимаешься.

– Обычно я никому не позволяю присутствовать при подготовке Эсме, но ты – особый случай. Ты близкая подруга Фрейи, а когда-то это была ее любимая лошадь. Она приходила иногда только лишь полюбоваться на нее, хоть и понимала, что никогда не сможет оседлать.

– Почему?

– Это позволено только мне. – Соня весело прищелкнула языком, кажется, сегодня у нее было отличное настроение. – Ну и объездчикам, конечно. Постой здесь, я надену седло.

Соня отворила калитку и подошла к Эсмеральде. Взяв лошадь под уздцы, она повела ее в конюшню, и обе фигуры скрылись в темноте прохода. Через несколько минут я услышала, как Соня крикнула мне, чтобы я обошла здание. Пройдя по утоптанному газону с мягкой травой, я вышла на просторную поляну, в центре которой располагался тренировочный полигон. Часть площадки была засыпана песком, пара десятков разнокалиберных препятствий для отработки прыжков установлены по периметру. В самом центре – нечто, напоминающее арену с сотней остроконечных следов на песке, задняя часть площадки была оснащена внушительного вида зеркалом длиной не меньше пяти метров.

Эсмеральду уже снарядили для выездки. На ее спине виднелось изящно отделанное седло и упряжь, на мой неопытный взгляд, стоившие целое состояние.

– Мне нужно тренироваться каждый день, скоро Бадминтон [30]. Ты не представляешь, как много значит для отца это состязание.

– Ты много стараешься.

– Много – означает то же, что и недостаточно. Четыре буквы, которым ты должен соответствовать, и если не способен понять истинный смысл каждой, то лучше не садиться в седло.

– Четыре буквы?

– ПДТЭ. Послушание. Дисциплина. Точность. Элегантность. В таких выступлениях лошадь и наездник – единое целое, ошибка одного ведет к провалу обоих. Представь себе лошадь, у которой на спине вырос всадник. Вот так это должно выглядеть. Если ты смотришься как наездник, ты уже провалился. Если кто-то заметит, как командуешь лошадью, – провалился. Если лошадь возьмет над тобой верх, можешь забыть о победе. Твои мышцы – ее мышцы. Ее сердце бьется в твоей груди, твоя кровь течет в ее венах. Ты когда-нибудь чувствовала чужое сердце в своей груди?

Я промолчала. Она сочла это за согласие.

– Тогда ты знаешь, как это мучительно и в то же время прекрасно. Растворение в другом похоже на обретение нового тела взамен старого, это своего рода перерождение. Выступление на скачках – возможность умереть на несколько минут и возродиться в чужом теле. – Она помедлила и добавила: – Ну либо просто умереть.

– Хочется верить, что нет.

– Сегодня будем закреплять пиаффе, – переключившись, крикнула мне Соня и, вставив ногу в стремя, вспорхнула в седло, словно не имела никакого веса. – Старайся не подходить слишком близко.

Я кивнула и отошла на несколько шагов, только для того, чтобы в полной мере осознать, как удивительно гармонично и легко Соня смотрелась в седле и какой скрытой силой она обладала. Сама я ездила верхом всего пару раз за всю жизнь, предпочитая железного коня настоящему – за уверенность посадки и надежность. Лошади в моих глазах были совершенно непредсказуемы, но, глядя на Соню, я понимала, что уверенная рука, сноровка и годы тренировок способны свести любые риски к минимуму. Соня пустила лошадь легкой рысью, чтобы у той разогрелись мышцы, а я провожала взглядом слившиеся в одну фигуры, двигавшиеся по кругу. Влажные брызги песка летели прочь из-под копыт при каждом касании, и казалось, Соня слилась с лошадью, а на смену привычной жеманности и кокетливости вдруг пришла удивительная собранность. Она читалась в повороте головы, гордой осанке, в перчатке, обтягивающей ее тонкую кисть и державшей длинный хлыст.

– Что такое пиаффе? – крикнула я, шагая то вперед, то назад и отходя на безопасное расстояние всякий раз при приближении лошади, наблюдая, как слаженно двигается пара наездницы и животного.

– Увидишь, – крикнула на ходу Соня, прорысив мимо. Ее бедра, обтянутые бриджами, уходили в высокие сапоги, выпачканные песком. Глухие удары копыт становились все динамичнее, голова Эсме вытянулась вперед, и я заметила, что ей приходилось прилагать теперь больше усилий, чтобы вписываться в отведенный круг.

Эсмеральда уже основательно разогрелась и была в полном подчинении Сони, это не вызывало сомнений, и я могла только гадать о количестве дней, затраченных на достижение такой гармонии, этого восхитительного слияния. Со стороны казалось, что Эсме двигается по собственной воле и ничто не толкает ее к действиям, но при более пристальном взгляде становилось ясно, что Соня, словно искусный чревовещатель, отдает едва слышные команды и почти незаметными движениями ног заставляет лошадь скакать в заведенном ритме.

Вдруг Эсме застыла, словно оцепенев. Коротко отфыркиваясь, она опустила голову, при этом ее шея округлилась, выражая покорность, все мышцы животного пришли в напряжение, шерсть засверкала перламутром. Соня крепко держала повод, сохраняя натянутое положение. Я решила, что сейчас она пустит Эсме в галоп, но случилось ровно противоположное: оставаясь на месте, Эсмеральда принялась поочередно подбрасывать копыта, слегка подгибая их в воздухе, отчего возникало ощущение, что она делает паузу перед следующим движением, обдумывает его, только чтобы снова с силой ударить в песок. А потом лошадь принялась двигаться ритмичными и в то же время мягкими движениями, похожими на подпрыгивание, с невероятной для животного грацией. Соня внимательно следила за каждым шагом через огромное зеркало, которое отражало не только лошадь, арену, но и деревья, небо и стаю птиц, пролетающих в вышине.

Это был невероятный танец, исполняемый с достоинством и безупречной грацией, вызывающий волнение и восторг, но в то же время было что-то жалкое в этом зрелище, в том, как свободное животное проявляло несвойственную ему кротость, демонстрировало подчинение человеку и покорность.

– Фрейя разочаровала вас, не так ли? – крикнула я, и от неожиданности Соня дернулась и на секунду потеряла контроль над Эсме. Та, до этого безупречно исполняя команды, моментально почувствовала перемену в поведении хозяйки и, сбившись с ритма, растерянно остановилась, очевидно решив, что допустила ошибку, и теперь не знала, с какой ноги начать.

– О чем ты говоришь? – выкрикнула Соня, возвращая Эсме в утерянную позицию.

– Она оказалась не тем человеком, что вы ожидали. Лео ясно дал это понять, когда сказал, что Фрейя была меркантильной, что ее поступками двигал только расчет. Но я думаю, Лео ошибается: не она использовала вас, а вы ее. Только я пока не знаю, для чего.

– Использовали? – повторила Соня на изумленном выдохе. Она вцепилась в повод и натянула его так, что Эсме пришлось задрать голову. – Фрейя была моей подругой, – голос ее набирал силу, – она могла иметь все, чего бы только ни пожелала. Взамен мы ждали от нее лишь уважения, не такая уж большая цена за то, чтобы вернуть утерянную репутацию. Но я ошиблась в ней. Мы все ошиблись, но от этого я не перестала любить ее. Спокойно! – вдруг крикнула Соня, но Эсмеральда, вместо того чтобы послушаться, прижала уши и принялась топтаться на месте.

Соня издала два громких окрика, прижав колени к бокам Эсмеральды. Та яростно завертела головой, хвост заметался из стороны в сторону, глаза лихорадочно заблестели.

– Оставь в покое лошадь, она ни в чем не виновата!

Соня не отвечала. Охваченная внутренним напряжением, она теперь вела борьбу с Эсме, которая не знала, как ей реагировать на команды наездницы. Она напрягла все тело и, изогнувшись в странную боковую стойку, принялась подпрыгивать, словно в ее боку торчало копье, которое она хотела сбросить. Странно, но даже в этих чудаковатых, неслаженных движениях мне виделась грация и красота.

Бедняжка Эсме все больше поддавалась смятению, казалось, что она совершенно потеряла ориентиры площадки, и то скакала боком, то вдруг успокаивалась, принимая привычную стойку, но через секунду ее тело вновь пронзала внутренняя тревога, и она принималась крутиться на месте.

– Отойди! – закричала Соня, когда я оказалась в опасной близости.

Я не послушалась. Эсме попятилась, припадая на задние ноги, словно готовясь вот-вот упасть. Соне удалось удержаться в седле: подавшись вперед, она прижалась к напряженной шее.

– Ты не понимаешь, что делаешь, – крикнула Соня. – Отойди сейчас же! – Оглаживающим движением она старалась успокоить Эсме, но та лишь испуганно скалила зубы.

Огромное зеркало отражало странную картину: прекрасную всадницу на взбешенной лошади и мою настойчивую фигуру, не отступившую ни на шаг. Все произошло слишком быстро, чтобы я могла отреагировать, и в то же время достаточно медленно, чтобы этот момент отпечатался в моей памяти в мельчайших подробностях. Эсме, до предела чуткая и раздраженная, окончательно перестала реагировать на приказы, и в этой молчаливой борьбе мышц человека и животного она могла победить лишь одним способом. Напряжение, которое она успела накопить, требовало выхода: по всему ее телу бежали волны, готовые стряхнуть наездника.

За несколько секунд до падения Соня подпрыгнула, ее бедра оторвались от седла и зависли в воздухе. В то же самое мгновение Эсме, ощутив вкус победы, изменила положение, и Соня приземлилась не в седло, а на его край, отчего равновесие, которое она с таким усилием старалась удержать, было окончательно нарушено. Перевесившись на одну сторону, Соня сделала последнюю попытку удержаться и ухватилась за шею Эсме, но беспомощно заскользила руками: вспотевшая шерсть и резкие движения не позволили Соне остаться в этом положении. Потеряв опору, Соня упала на землю на левое бедро, а потом по инерции сделала оборот вокруг себя и осталась лежать, все еще не выпуская поводья из рук. Я не услышала ни звука удара, ни вскрика, однако эта безмолвная борьба показалась мне оглушительной.

В то же мгновение я почувствовала за спиной чье-то присутствие. Я обернулась и увидела за оградой арены седовласого мужчину. Он стоял, заложив руки в карманы, и молча наблюдал за тем, как Соня пытается подняться после падения. Скорее чутьем, нежели сознанием, я поняла, что человеком, не сводившим с нас глаз, был отец Сони и Лео – Генри Мэтьюз.

Глава 13

Первым моим побуждением было броситься к Соне и помочь ей подняться, я не могла не понимать, что причиной ее падения была только я. Я не только не следовала базовой технике безопасности, но почти сознательно спровоцировала Соню, чтобы увидеть, как она буквально низвергается со своего пьедестала, теряет спесь и годами отполированный лоск, принявший форму второй кожи, но у меня было оправдание – мне нужны были настоящие эмоции, ради Фрейи я должна была узнать, из чего состоит Соня, на что она способна.

Я сделала шаг вперед, намереваясь помочь Соне подняться, но она выбросила вверх руку в перепачканной перчатке, давая понять, что не нуждается в помощи. «Вот откуда у нее этот странный жест», – подумала я и остановилась. Надо отдать Соне должное: она умела вставать с таким же достоинством, как и держаться в седле. Оказавшись на ногах, она отряхнулась, а затем принялась оглаживать дрожащую Эсмеральду, которая окончательно успокоилась, только сбросив наездницу. Генри Мэтьюз, напротив, не двинулся с места – сложив руки на груди, он оценивающе наблюдал за дочерью, и я задалась вопросом, почему он не посчитал нужным несколькими минутами раньше хоть как-то обозначить свое присутствие и теперь даже не пытался помочь.

Я заметила, что Соня хромает, по-видимому, она повредила ногу и, несмотря на ее отказ, я все же подставила плечо, на которое она оперлась. Теперь уже и Генри Мэтьюз приблизился к нам и, взяв Эсме под уздцы, молча оглядел Соню. Убедившись, что она более-менее в порядке, повернулся ко мне.

– Она должна думать, что работает, только чтобы остаться в живых. Только так можно заставить другого исполнять команды.

Я нахмурилась, осознав, что Генри Мэтьюз все это время был свидетелем нашего разговора, и помедлила с ответом, в то же время без стеснения разглядывая его. Мне показалось, что это был человек, перед которым не стоило играть никакую роль.

– Не знаю, кого конкретно вы имеете в виду. Но вижу, что власть для вас не пустой звук, – отрезала я, не желая вступать в дискуссию сейчас, когда Соне требовалась моя поддержка.

– Не нужно помогать, – жестко, почти безапелляционно произнес он, не глядя на меня. – Это не первое ее падение и далеко не последнее. – Он обратился к дочери: – Ты проверила лошадь, прежде чем уходить с арены?

– Да, папа, – тихо отозвалась Соня незнакомым мне голосом и сняла руку с моего плеча. – Я в порядке, нога не сильно повреждена, – эти слова уже предназначались мне.

Я послушно отпустила Соню и бросила неодобрительный взгляд на Генри Мэтьюза, отмечая, что это был зрелый и статный мужчина, от которого исходили сила и могущество. Светлые глаза смотрели прямо и не казались ни оценивающими, ни любопытными, это были глаза человека, повидавшего так много, что ничто, казалось, уже не способно было удивить или расстроить их обладателя.

– Прости, кажется, это моя вина, – с чувством проговорила я Соне, пока мы шли в сторону конюшен.

– Не выдумывай. – Она беспечно махнула рукой, чуть припадая на левую ногу. – В конце концов, если не готов поцеловать землю, нечего лезть на небеса.

– Он всегда такой? – спросила я, когда мы вошли в помещение. Я обернулась и увидела, как отец Сони, присев на корточки, осматривал Эсмеральду, казалось, позабыв о нашем существовании.

– Нет, обычно он столько не болтает, – попыталась пошутить Соня. – Ты побудешь еще? – спросила она, присев на невысокую лавку у стены. Я кивнула и бросила взгляд в сторону прохода, по обеим сторонам от которого располагались стойла. В воздухе витал приятный аромат сухого сена и воска. – Мне не хочется, чтобы у тебя осталось неприятное впечатление от визита. – Она облокотилась на стену и, пошевелив ногой, вскрикнула. – Я не затем позвала тебя сюда. Мне хотелось, чтобы мы поболтали, но почему-то у нас все никак не складывается. Черт, щиколотка, – пробормотала она. – Кажется, все же растянула. – Она поморщилась. – Потяни. – Она выставила ногу, чтобы я стянула с нее высокий сапог.

– Хочешь, я посмотрю?

– Сейчас придет папа и посмотрит.

– Хорошо, как скажешь.

– Я же не дура.

– Прости?

– Наш разговор про Фрейю. Я же понимаю, что она много для тебя значит и ты хочешь найти виновного. – Она потерла ступню. – Я не могу судить тебя, на твоем месте я бы душу вытрясла из каждого, кто встретился бы мне на пути, но все же я хочу облегчить твою задачу. Поверь, что никто из моей семьи не замешан в этом: ни я, ни брат, ни родители.

– Мне не хочется подозревать ни вас, ни кого бы то ни было.

– Просто Фрейя была жутко невезучей, – произнесла Соня, вытянув ногу вдоль лавки. – Не знаю другого человека, которому не везло бы так, как ей: судьба послала ей то, о чем она мечтала, работу, о которой она грезила, но, словно в насмешку, приплюсовала препятствие – искушение, которое невозможно побороть и которое вышвырнуло ее на обочину жизни. Потом она вышла замуж за прекрасного человека, который готов был выполнить каждый ее каприз и требовал всего лишь уважать его интересы и проявлять уважение к членам семьи. Но она умудрилась разрушить то ценное, что могла бы приумножить. Я понимаю, что на этом острове от одиночества у людей порой сносит крышу, но, бог мой, Эмма, мы же должны стараться! Мы должны делать вид, что нам интересно, понимаешь? А иначе какой во всем этом смысл?

Снаружи прогремел гром, и я вздрогнула, бросив опасливый взгляд в сторону прохода, заметив, что небо заволокли тяжелые грозовые тучи. Воздух в одно мгновение сгустился и отяжелел, снаружи потемнело, а свет, разлитый внутри помещения, напротив, стал ярче.

– Гром – еще не обещание грозы, – услышали мы мужской голос, и в проеме появился Генри Мэтьюз, он вел за собой Эсмеральду. Заметив Соню, лежащую на лавке, он оценил обстановку: стянутый сапог, на лице дочери – досада, повисшее в воздухе напряжение, сероватая мгла, подступающая снаружи, яркий блик светильника на стене. Вокруг него кружит пара мотыльков, для них свет – не препятствие. Они не знают, что о свет можно удариться.

Заведя Эсме в стойло, Генри подошел к нам, присел рядом с дочерью и, положив ногу Сони себе на колено, ощупал ее опытным движением, вероятно, в эту минуту рисуя в воображении соцветие упругих мышц, пролегающих у Сони под кожей, и нежных сухожилий, походивших на нити без жемчуга.

– Эсме сегодня не в форме.

– Я же говорила, она умеет предчувствовать грозу, – отозвалась Соня.

– Я заметил несколько сбоев. Сейчас проходка выглядит так, как будто лошадь неопытна, так не пойдет, ты должна научить ее доверять себе, даже когда ошибаешься.

– Да, папа.

– Ты вернулась на остров? – Он кивнул мне. Этот вопрос прозвучал риторически.

– Да, но я здесь, только пока не закончу то, ради чего приехала. – Я не хотела раскрывать свои планы этому человеку.

– Эмма приехала разыскать Фрейю. Но я уже сказала ей, что это безнадежное занятие.

– Ты не можешь знать этого наверняка. Вполне вероятно, Эмме и повезет. – Он аккуратно положил ногу Сони на лавку и поднялся.

Снаружи еще раз грохнуло. Я не к месту вспомнила, что раскаты могут быть слышны на расстоянии до десяти миль, вполне вероятно, что гроза разворачивается не над нашими головами, а где-то над Фокcдейлом или вообще на другой стороне острова, прямо над развалинами замка Пил.

– Мне, наверное, лучше поехать, прежде чем непогода окончательно разыграется, – с сомнением проговорила я, опасливо косясь в проход на верхушки деревьев, растревоженные поднявшимся ветром. Холод неба проступил теперь ярче, подчеркнув контраст согревающего света, разлитого внутри: мы словно находились на безопасном участке, посреди развертывающейся бури. Я поежилась, ощутив, как стелется по утоптанной земле мертвенное дыхание осенних сумерек, я и забыла, как рано и стремительно на острове наступает вечер. Я бросила взгляд на часы. Без четверти четыре, мне действительно лучше уехать прямо сейчас, пока небо не разверзлось могучими потоками. Я решительно поднялась.

Только сейчас я заметила, что на стенах висят фотографии, сделанные на чемпионатах по конкуру, – Соня на Эсмеральде верхом, гибкая, сосредоточенная, всем видом нацеленная лишь на победу, Соня получает награду, Соня рядом с отцом дает интервью прессе.

– Наверное, тебе лучше выпить таблетку? – неуверенно предложила я. – Если хочешь, я останусь еще, в конце концов могу попросить отца, чтобы он забрал меня на машине.

– Нет-нет, езжай, все в порядке. – Я заметила, что на лбу ее проступили капельки пота. – Мне кажется, я слегка перенервничала, сейчас полежу немного, и мне станет легче.

– Значит, вы приехали разыскать подругу, – обратился ко мне Генри Мэтьюз, шагнув навстречу и с интересом разглядывая мое лицо. – Мне любопытно, почему вы думаете, что вам удастся это сделать?

– В первую очередь, потому, что я единственная, кому спустя четыре месяца все еще есть до этого дело. Кажется, все решили, что это какая-то выходка с ее стороны либо несчастный случай, которому не нашлось подтверждения.

– Вас проводить? – произнес Генри и протянул руку, словно подталкивая меня к выходу.

– Я позвоню, – кивнула я Соне и вышла из комнаты в сумрачный коридор конюшни, Генри пошел следом за мной. В нос ударил запах сырой земли и приближающейся грозы. Нужно торопиться, пока небеса не разверзлись прямо над головой и не залили дорогу так, что невозможно будет проехать.

На улице почти стемнело, трава казалась сиреневой, небо вдалеке, там, где клонилось к закату солнце, бликовало разрядами, холмы скрылись в наступающей мгле, и, казалось, пространство исчезало прямо за краем поля. Площадка для тренировок была, разумеется, пуста, одиноко белели посреди песка препятствия, наши шаги отзывались хрустом гравия. Кусты зашевелились, потревоженные порывами ветра, вывернулись наизнанку и заблестели белесыми монетками листья.

Я остановилась и услышала, как позади меня остановились мужские шаги. Я обернулась.

– Я уловил ваш интерес, – проговорил Генри, понизив голос, хотя в этом не было нужды, Соня все равно бы его не услышала, вокруг шумела листва. – Этот интерес отчетливо читается в ваших словах, но я хотел бы узнать о другом. Там, в конюшне, я спросил не о том, почему вы ищете ее, а о том, почему вы думаете, что вам удастся ее найти.

– Потому что больше моей подруге не на кого надеяться. – Я шагнула назад, в мягкое пространство влажного травяного ковра. – Я же сказала.

– Что, если она в лучшем месте?

– Хотите сказать, Фрейя мертва? – Я отшатнулась.

– Иногда говорят, что смерть – это лишь наступление ночи. Но если ночь никогда не наступает, в таком случае можно быть спокойным, не так ли?

– Что вы сказали?

Он не ответил. А затем с любопытным прищуром посмотрел на меня.

– Ты меня не помнишь, – приподняв подбородок, произнес он. На этот раз это точно не был вопрос.

Я недоуменно покачала головой. Снова гром, слишком близко, его удар я почувствовала физически, меня прошило сотрясанием воздуха, и внутри отозвалась боль.

– А я тебя хорошо запомнил. В твоих глазах я увидел то, чем всегда дорожил в себе самом. Решительность. Когда ты пришла в Палату ключей с тем проектом, ты была так юна и так серьезна, что я удивился. Девочки твоего возраста обычно заняты мыслями о парнях и отношениях, но ты казалась другой. Ты видела больше, чем твои сверстники. Ты удивила меня.

– Теперь я вспомнила, – сдержанно произнесла я. – Впрочем, это все уже неважно.

– Странно. В тот день после твоего доклада я долго думал о том, что ты предложила, но тогда мне показалось это утопией, ты хотела слишком многого, правительство не согласилось бы выделить такие средства на спасение острова.

– На спасение дома.

– Ты права. Это наш дом. Мне потребовались годы, чтобы понять, что на самом деле происходит. Я был слеп, занимал место, не выполняя возложенные на меня обязательства. Ты заставила меня посмотреть на все иначе.

– Теперь поздно об этом говорить.

– Почему ты не довела начатое до конца? – разгоряченным шепотом произнес он. – Почему отказалась от того, что было тебе так дорого? Что произошло, Эмма? В твоем голосе было столько силы, что, приди ты еще раз, я бы не устоял, никто бы не устоял перед твоим напором.

– Я здесь не за этим. Я приехала найти свою подругу, потому что она нуждается во мне.

– Что ж, я рад этому. – Он сбавил обороты и примирительно склонил голову. – Острову нужны такие люди, как ты. Останься здесь, как когда-то намеревалась, делай то, что не закончила.

– Я же говорю: слишком поздно.

Он вздохнул.

– Ты знаешь, что в прошлом году мы потеряли мельницу? Ей было семь веков. И вот что интересно, никто даже не пытался спасти ее. Вода подходила все ближе, пока камень за камнем она не превратилась в горку руин.

– По крайней мере в ней никто не жил.

– Ты права.

Я смотрела на него: сильный мужчина, который построил себя сам. Он знает больше, чем кажется, я чувствовала это, я почти знала.

– Фрейя говорила о тебе, о том, что когда-то ты оставила ее, уехала с острова. Странно. Глядя на тебя тогда, в Палате ключей, я не подумал бы, что когда-нибудь ты решишься на это.

– Я должна была.

– Нет, никто не должен уезжать с острова, если не хочет.

– Я хотела.

– Quocunque Jeceris Stabit – как ни бросай, будем стоять.

Мне показалось, что я услышала стон. Среди дрожащей пустоты он прорезал воздух, так и застыв там же, где брал свое начало.

– Что ж, удачи тебе в поиске, Эмма, – произнес Генри Мэтьюз. – Возьми мою визитку, если передумаешь. – Он протянул мне карточку и, развернувшись, зашагал обратно в конюшню.

На какое-то мгновение небеса затихли, собираясь разразиться очередным залпом. И тогда я ощутила, как внутри меня берут начало слова, которые родились лишь для того, чтобы заполнить пустоту. Не для того, чтобы быть произнесенными. Пока нет.

Момент прогрузился, проступил яснее, но он все еще не кажется мне настоящим. Шум ветвей, падающие капли мешают мне, нет, не мешают, они берегут меня.

В руках покалывает. Что-то оживает во мне, что-то близкое, похожее на штормовой отголосок. Я вдруг поняла, что узнаю эти ледяные капли, шум ветра, это холодное равнодушное нечто, зовущееся дождем. Оно бьет по лицу, стекает по щекам кипящими струями. Я не чувствую влаги и качаю головой, бесстрашно обращаясь к небу, ощущая, как во мне что-то нарождается.

Безопасное становится опасным.

Прозрачность, проницаемость печали.

Осознание, которое ждет. Откровение.

День, который я забыла, напомнил о себе.

Грохот дождя заговорил на мертвом языке, но я понимала его.

Небо раскололось, и с высоты, будто с горы, хлынул непрерывный поток осенней, холодной воды.

Вокруг повисла мгла, и в то же мгновение ночь настигла меня.

Глава 14

Я думала, что это просто домик. Яркий и невинный домик, который проявляется на фотографии спустя два десятилетия, и все равно ты будешь смотреть и улыбаться, вспоминая моменты, которые когда-то раздражали: обгоревшие плечи, песок, от которого невозможно до конца отряхнуться, непросушенный воздух, всегда пахнущий кремом для загара и никогда – после. Он и был таким – сама невинность. До того, как его сущность стала чем-то большим. До того, как она наполнилась хрипом шестирукого чудища, запутавшегося в собственных конечностях. До того, как стал принадлежать не только ей, но и кому-то еще. Крохотный островок солнечного дня, пожелавший стать домом прожорливой ночи.

Шум моря стоит в ушах. Это действует всегда, и в этот раз тоже. Его набегающий шелест убаюкивает пляж, он послушно затихает, и вслед за ним происходит метаморфоза: сами собой пакуются вещи, сворачиваются полотенца, в корзинках прячутся остатки пищи, обрывки шумного летнего дня теперь перемещаются в выстланное пластиком автомобильное нутро. Нужно только подождать, и все исчезнет, терпения у нас на троих, и мы наблюдаем, слушаем, как чужаки исполняют нами задуманное и уходят, оставляя нам пляж – почти восточной вереницей по невидимой песочной тропе, – в невидимый разлом в скале, словно проваливаются в бездну, но нам не слышно криков от падения. Они только шагают в черноту, а потом – словно внутри спрятан скоростной лифт – р-раз, и появляются на вершине, всего на мгновение, словно отлетевшие души, являющие себя миру, прежде чем исчезнуть навсегда. Что-то в них – спешит, они устремляются, догоняют и перегоняют друг дружку, словно с последним лучом сомкнутся горы и выход навсегда исчезнет. После них остаются следы, они проступают на песке и держатся всю ночь, как будто тело ушло, а его вес остался. Если вздумают вернуться завтра, ни за что не узнают собственные следы, потому что ни один из тех, кто уходит, не оборачивается. Они слишком торопятся сесть в свои машины, откинуться на сиденье после тяжелого выходного дня, все эти славно отработавшие главы семейств, однодневно переболевшие семьей, – все они выдыхают и, заводя мотор, ставят воображаемую галочку. Тик. Через неделю еще одну – тик. Их невидимые часы отмеряют семейную идиллию. Тик-тик-тик. И никогда – так. Сложно представить, что они поедут в свои залитые светом дома, что они променяли дары ночи на дыры своих комнат – сложно, но мы должны это сделать, не то они вернутся, а магия исчезнет.

Нас здесь тоже нет, и все же мы здесь.

Мы молимся солнцу за то, что оно умеет садиться. Приносим ему жертву собственным присутствием, позволяя забрать наши души, сделать оборот и вместе с утром вернуть обновленными, обнаженными, обагренными.

Солнце – это природный люминол. С его присутствием проступает видимое, но в его же власти и стереть его, забрать с собой. Видимое – по моему мнению – настоящее. Как продавленный и выцветший лежак, как гладкие бесхарактерные камни, как пробившийся в скале росток агавы или упругое гнездо клушицы на отвесе скалы.

Ночью тоже все настоящее. Проблема в том, что ночью сложно увидеть. Мы здесь за этим. За настоящим. Мы пришли за ним и хотим засвидетельствовать, что ночь честнее дня. Она хоть и прячется от глаз, но обнажается где-то в районе души, а иногда и того ниже. Как повезет. Ночь в этом плане честнее. Она являет тебе лишь то, с чем ты не сумеешь справиться. Она не обещает другого, ей нужны только победители.

Пляж теперь пуст. Так говорит ночь. Мы не знаем, можем ли мы ей верить, но у нас нет солнца, чтобы это проверить. Мы зажигаем масляную лампу – искусственное солнце взамен настоящему. Ведь оно ушло, а с ним вместе исчезло все лишнее, мешающее преображению. Темнота опустилась на пляж, достоверная до осязаемости, неузнанная. Это новая темнота, такой мне еще не встречалось. В ней живут новые звуки, слышатся шорохи и девичий смех, неосторожный, чуть раньше времени распустившийся, подобно бесстыжему цветку, выставившему напоказ свое нутро. Я пытаюсь вообразить этот смех инородным, он должен мне мешать, но у меня не выходит. Он так же уместен здесь, так же неизлечим, как пол, без которого все трое ушли бы в песок, утонули в бесшумном море без опоры. Тогда я тоже смеюсь, громко и натужно, мой смех кажется диким, но мне все равно, мне важно показать, что я тоже умею смеяться.

Дилан лежит на кушетке, словно на приеме у доктора. Его торс оголен, ноги вонзились двумя крюками в пол, мышцы бедер в напряжении. Я вижу его сквозь прохладный сумрак, а может, и не вижу, а лишь угадываю очертания, точно летучая мышь. Я понимаю: он держится за землю, хочет быть в безопасности. Кожа на животе беззащитна, я слышу, как она вздымается там, чуть выше пупка, словно все органы внутри спутались и каждый занял место, которое заслуживает. Я хочу сказать, что его сердце не на месте, но боюсь, что он не поймет.

Он замечает, куда я смотрю, и ухмыляется, решив, что мне нужна музыка. Это его ядовитая струя, его электрошокер – то, чем он может отпугнуть меня, универсальное оружие. Он тянется к гитаре, а потом начинает перебирать струны, совершенно точно дразня меня, – его пальцы слишком напряжены, хотя в этом нет никакой нужды: в музыке он профи. Они дрожат, как мурена перед броском. А может, у него на пальцах особые рецепторы, и он слышит ими то, что я не способна? Теперь я вынуждена смотреть на его пальцы, и я послушно смотрю, потому что должна следить за их ходом, ловить каждую ноту, и нельзя отрываться от процесса, я акушерка этой музыки – она выходит на свет, и ей нужны мои руки.

Фрейя толкает меня в бок. У нее в руках бутылка сливочного ликера. Я смотрю на ее лицо, оно все – одна улыбка, волосы влажные после купания, на щеках розовые помехи. Бретельки купальника распустились, и треугольники грудей подвисают, как груши в упаковочной сетке. В пупке – камень, как сверкающая точка в конце предложения. Согласна.

Нужны три стакана, я иду за ними, три шага – как долгая дорога, отшаркиваю от Дилана в пространство микроскопической, словно для гномов, кухни. Гарнитур чуть больше тех, что родители установили в саду, когда мне было восемь. Неужели с тех пор я не выросла? Я не знаю, как взять три стакана как два. Я тасую их в пальцах и так, и эдак, но они толкаются, стукаясь глухим перезвоном, упрямые и накрененные, кажется, что я жонглирую тремя кувшинами, причем полными. Наконец я растопыриваю пальцы и плюю на эстетику. В конце концов они нужны только для того, чтобы из них пить. Я бесшумно ставлю их на стол, я устала с ними бороться, и они замерли – молчаливые пустоты в ожидании потопа.

Гитара отставлена, мы садимся за стол. Обстоятельно и не торопясь, словно три мудреца, которым предстоит решить, где разбить новый город и на каком из холмов установить крепость, из которой они станут править. Дилан разливает ликер, и мы пьем чуть быстрее, чем должны, и медленнее, чем нужно.

Между нами провисает тишина. Она прокрадывается с пляжа, оголяя нервы, лаская кожу, гулко отдает от стен шум океана, скребет по дну домика вереск, поднялся ветер. Занавеска вспыхивает белым флагом и опадает. Мы закрываем окно, законопачивая себя в ночном маринаде. Через стенки просачивается пустота. Соседние дома заперты, они необитаемы, если не считать жильцами летнюю мебель и сверчков. Только наш домик пульсирует, дрожащей лучиной поддерживается в нем жизнь, усилиями надетых впритык телес и невысказанных мыслей.

«Мне придется лечь на кушетке», – произносит Фрейя, делая упор на втором слове. Уронив голову на стоящие вертикально руки, она смотрит вниз, удрученная какой-то мыслью, и мысль эта выливается из ее лба прямо на стол, как из наклоненной чугунной чаши, которую она удерживает из последних сил. Дилан сверлит взглядом эту чашу, а потом переводит взгляд на меня, словно я проводник и должна указать ему дорогу.

«Я думала, мы не будем ложиться», – отвечаю я.

Я и правда думала, что мы будем сидеть всю ночь за столом, играть в карты и слушать музыку. Но Фрейя демонстративно зевает, ее одолевает сон, она непрестанно потягивается, как будто хочет раздвинуть стенки домика и сделать его шире. Гуттаперчевая куколка, запертая в картонной коробке. «Где тогда ляжем мы?» – Я пожимаю плечами. Фрейя кивает на пол. «Тут есть спальный мешок. Расстелем его, будет как матрас». В подтверждение своих слов она убирает стаканы, складывает стол, поджав ему ножки, прислоняет к стенке, потом лезет под кушетку и выдвигает ящик. На свет является мягкий мешок на длинном шнурке – как рот по всему периметру головы. Она тянет за змейку, и спальник распадается на раздвоенный мягкий язык, простеганное дышло мягко оседает на пол. Нас обдает запахом прелой ваты. Сверху летят две подушки, Фрейя швыряет их, словно из катапульты, согнувшись под кушеткой. Наконец спальное место готово, и комната вмиг становится требовательной. Теперь в ней как будто запрещено находиться вертикально. Дилан послушно сползает на матрас, не забыв прихватить гитару. Теперь я смотрю на него сверху вниз и воображаю, что он – прекрасное насекомое, которое я никогда бы не решилась раздавить. Фрейя плюхается рядом с ним и подлезает под гриф гитары так, что внешняя сторона запястья Дилана упирается ей в грудь. Теперь при каждом движении по грифу, при каждом переборе его рука скользит по ее коже, задевая вязку купальника. Какой длины должна быть игла, чтобы пришпилить насекомое такого размера?

Я начинаю чесаться. Песок налип на кожу и раздражает ее, не давая дышать. К тому же кроме душа мне требуется по нужде. Я встаю и подхожу к двери, обернувшись, оглядываю их, утверждая себе право запомнить расположение фигур: Фрейя помахивает ногой в такт музыке, Дилан смотрит в потолок как во время молитвы, перекрест гитары словно фиксатор на смертельно опасной карусели, который никого не удержит. Я ненавижу свой мочевой пузырь. Из-за него я вынуждена сделать шаг назад. Выйти наружу в ветреную пустошь. Пережить ночной катарсис, сплавиться по реке отчуждения. И все же я делаю шаг – и зачем-то закрываю за собой дверь.

Туалет расположен в другой стороне пляжа. Квадратное здание, облепленное плиткой, с одним входом и выходом. Мужской и женский одновременно. Я не знаю, кто я в эту минуту, он или она. Наверное, я – это они.

Мне хочется оглянуться, кажется, что с момента, как я переступила порог, внутри случилась буря: мебель повержена, занавесь сорвана, посуда опрокинута. Мне страшно посмотреть туда, я боюсь увидеть мешанину, боюсь, что у меня случится цветовая слепота, и все покажется хаотичным нагромождением пятен, и для того, чтобы отделить одно от другого, мне придется долго и больно щуриться. Мне мешает занавеска. Ее причудливый узор служит калькой, вроде тех, какими прокладывают листы в фотоальбоме. Они матируют реальность для того, чтобы ты мог подготовиться к тому, что увидишь. Тот, кто придумал такие кальки, точно знал, что смотреть на фотографии иногда очень больно. Там живут мертвые и умирают живые. К этому процессу должно подаваться дополнительное время, как дополнительная порция соуса в ресторане.

Завитки и скругления мельтешат в моих глазах, и я делаю перефокусировку – с переднего плана на дальний. Ничего не изменилось. Матрас на месте, сантиметры не сократились, пространство не разверзлось. Дилан извлекает звуки из инструмента, его острый подбородок ищет удобное положение, шея двигается сама по себе. Фрейя тянется вбок за бутылкой, ее движение неверно рассчитано, и бутылка падает на пол, липким кремом тянутся последние капли ликера. Я вижу, что Фрейя удручена: она хотела допить последнее, а теперь оно принадлежит полу. «Выпивки больше нет», – думает она.

Я влезаю в шлепки, мне в спину бьет прямоугольник света, и я понуро бреду к душевым, без фонарика и надежды. Поход в туалет всегда был для меня тратой времени, не нуждой, а прихотью моего организма, которая выдернет тебя из самой сладкой дремы, прервет самое горестное проживание. Иногда поход в туалет – спасение, иногда – погибель.

Я увязаю шлепанцами в песке и кажусь себе грузной и неповоротливой. Ноги тяжелые, и мне приходится тащить их, словно они невесть какой ценный груз. Я не могу отбросить их и взлететь, подобно птице, моя участь черепашья – ползти, оставляя глубокий, тянущий след, похожий на рытвину. Иногда ноги несут тебя, иногда ты их, с этим нужно примириться. Я непрерывно оглядываюсь. Домики в ряд – сплошь темные, и только в одном теплится что-то похожее на жизнь.

Надо торопиться, ветер усиливается.

По ногам бьет поземка. Я припускаю и почти вбегаю в бетонную коробку, где принято опустошаться. Днем здесь царствует свет и пахнет керамикой. Ночью же здесь слишком много углов, требующих особого внимания. Я морщусь и на ощупь пробираюсь внутрь, чувствуя, как кожа покрывается морозом, будто под ней взбухает тысяча стеклянных пузырьков. Туалетная бумага на месте, я отматываю ее, не зная, когда нужно остановиться, белое полотно кажется бесконечным. Окно надо мной приоткрыто, в него влетает оторванный от земли стон – это деревья на холме постанывают от натуги. Их жизнь – сплошной риск, они обязаны быть гибкими, не то – обвал, падение, смерть. Несколько веток срываются с высоты и ударяют в жестяную крышу. Я вздрагиваю, как от выстрела.

Сколько я уже так сижу, прислушиваясь к вою ветра и рокоту волн, движению песка, заметающего следы, найти бы дорогу обратно.

Наконец я встаю. Где-то здесь должен быть душ, а в диспенсере – мыло. Я хочу верить, что вода будет теплая, и раздеваюсь, наугад вешаю одежду на крючки, торчащие из стены. Вода не холодная и не горячая – ровно такой же температуры, как кожа. Я стою под грубыми струями, и когда закрываю глаза, мне кажется, что идет дождь. Снова слышится стон, его перекрывает шум листвы там, наверху, где бушуют ветряные мельницы, где дороги покрываются песком, принесенным с пляжа.

В душевой кабине темно, я едва могу разглядеть собственный силуэт – он отливает прозрачностью неба, жидко-белый с синим отливом цвет тела пугает меня. Еще больше пугает отсутствие света, мне кажется, что он исчез насовсем, что его нет нигде – ни на пляже, ни в окнах домов, ни в дальних каютах качающихся на пристани или горизонте кораблей. Он должен быть – свет существует, я знаю наверняка, я видела, как он горел тусклой лампадой и оживлял фигуры, он очерчивал края моих доспехов, и я должна увидеть его, не то воображу, что он мне привиделся.

Мне нужно добраться до окна. Оно расположено высоко, между ним и мной поместилась бы еще половина меня. Я тянусь руками, чтобы вцепиться в глубокий подоконник и подтянуться на руках. Это превращается в наваждение, в необходимость, реальность должна проявиться, а не то я исчезну. Я подпрыгиваю и хватаюсь за край, руки соскальзывают, я падаю на кафельный пол, и стыд бьет по выпуклым частям тела, напоминая, из чего я состою – болевые рецепторы, сплошь болевые рецепторы.

Все, что мне нужно, – это увидеть свет, всего лишь луч света, который я могла бы узнать. Я скольжу руками по стене, я знаю, что именно за ней живет объект моего желания, я скребу в попытке прорвать эту непреступную стену, а ведь всего-то нужно ее обогнуть. Что-то дикое и первобытное просыпается во мне. Одежда кажется лишней, и я решаю не надевать ее. Я оставляю ее на крючке и выхожу на пляж нагая. Ветер бросает в меня сгустки песка, я зря принимала душ. Во всем этом процессе было что-то лишнее – либо дорога сюда, либо обратно. Я чувствую тяжесть тела, теперь оно напитано водой и запечатано песочным сургучом. Но я знаю наверняка: для того, чтобы поверить, мне нужна легкость. Только она позволит мне разглядеть свет там, где его нет, представить оранжевые блики на месте, где образовалась чернота.

Я щурюсь, и мне хочется протереть глаза до боли, чтобы в них запрыгали цветные огоньки – единственный свет, который мне доступен. Но мне приходится поверить в то, что я вижу. А вижу я только темноту. Окно погасло, а с ним погас знак выхода. Теперь мне не найти дороги назад, я буду плутать по пляжу до рассвета, а утром меня найдут наполовину занесенную песком, обнаженную, израненную острыми краями ракушек. В газетах напишут: «Не нашла выхода».

Но ветер благоволит мне: он осушает кожу. Теперь я легкая, теперь я могу поверить.

Время утекает сквозь конечности и больно режет между пальцами. Десять шагов за один – кто сказал, что дорога обратно короче? Лампа вдалеке погасла, а с ней и все видимое, что находилось подле нее. Нет, погасла не лампа. Погасло окно, а это совсем другое. Теперь за ним правит темнота: в ней все живое, обособленное, толкается, дрожит и сжимается. Темнота расширяет легкие, прикрывает глаза порхающими пальцами, путает волосы. В темноте не выживают слова, те, что все же появляются, – мгновенно ломаются, дробятся на нечленораздельные звуки, больше всего похожие на мычание. Мне всегда казалось, что в темноте живут лишь люди, разучившиеся говорить.

Amor fati. Люби свою судьбу. Я делаю оборот на пятках, заставляя пляж кружиться. Мне хочется обнять себя, но тогда это буду лишь я, жалеющая себя, а мне себя не так уж жалко. Я оказываюсь прямо у двери пляжного домика, так близко, что она предупредительно цыкает на меня. Тихо вхожу, толкая темноту. Я слишком долго пробыла без света, и теперь могу обойтись без него. Мне не нужно трогать, чтобы оценить. Не нужно видеть, чтобы понять. Это знание наваливается на меня, пригвождая к месту, и из-за своей наготы я беззащитна перед теми, кто лежит у моих ног.

Это не дыхание спящих. Его бы я узнала. Нет, это дыхание изможденных, спасающихся от преследования животных, чуть подсвистывающее, стрекочущее, как осыпающийся фейерверк. Мне хочется обхватить голову оттого, что эти звуки проникают внутрь меня через уши, будто пыточный раствор, мне хочется заткнуть нос, чтобы не ощущать пряный запах ликера, пропущенного через поры. Два тела лежат на слишком большом расстоянии друг от друга, чтобы я могла поверить, что их только что не отбросило друг от друга. Имитация сна. Плохо отыгранная сценка. Я все еще могу чувствовать один ритм сердца вместо двух, значит, мое уже заглохло.

Я застыла на пороге, незваный гость, ожидающий слова, руки, хотя бы приглашающего шороха. Спазм. Что-то внутри меня сжалось и крикнуло от боли. Что-то истинно мое, принадлежавшее мне вечно, вдруг перестало быть частью меня – сорвалось со своего места и расслоилось по всему животу, а затем шире, как круги по воде. Потом прошло, и комната, вздрогнув, затихла. Я попыталась рассмотреть лицо Фрейи, но видела лишь белоснежные волосы, рассыпанные на подушке, они смешались с волосами Дилана, шоколадно-молочный пудинг за секунду до того, как встряхнешь, и уже не сможешь отличить одно от другого. Они не дождались сна. Они превратили реальность в зыбь.

Я больше ничего не ждала, хотя могла бы сделать усилие и дотянуть до тупика – стены, от которой веет холодом, и в обморочном головокружении простереться поверх Дилана, ощутить, как расплавленным куском олова остывает его плоть. Я могла бы лечь поверх его тела и покрыть собой каждый сантиметр, разрубая невидимость – настырностью, узел – нежностью, и должна была забрать то, что по праву было моим. Но мне досталась прихоть этой ночи, с лепестками, опрокинутыми в деготь, тихо падающими в бездну. Люби свою судьбу.

Я пошла к кушетке, держась за стену и двигаясь, как пьяный канатоходец на зыбкой веревке, раскачиваемой стихией. Достала футболку и штаны из рюкзака и оделась, чувствуя себя очень сухой. Села прямо, как человек, который разучился спать. И до утра смотрела в окно, как некто, кому только предстоит заново научиться дышать.

Глава 15

Фрейя писала стихи. Смысл их я не всегда улавливала, но всегда слушала с удовольствием. Не могу сказать, так как не знаю наверняка, что у Фрейи был поэтический дар, но ей удавалось складывать непослушные на первый взгляд слова в гармонию, ее чтение на самом деле радовало слух, наделяло остротой восприятия.

Как-то раз ее мама предложила ей принять участие в отборочном этапе поэтического конкурса шотландской писательской федерации, финалисты которого должны были отправиться в Шотландию, чтобы побороться за приз в десять тысяч фунтов. У конкурса не было ни возрастных, ни тематических ограничений – действительно демократичный взгляд на творчество. Поэзия давала шанс каждому: новичку, любителю и профессионалу. К тому времени я прослушала несколько десятков стихотворений Фрейи и была уверена, что ее талант позволит ей если не победить, то точно занять призовое место.

Фрейя не сразу согласилась на предложение матери, разрываясь между природной застенчивостью и желанием поделиться творчеством. Не думаю, что ее привлек приз, когда она все же решилась принять участие, Фрейю наверняка больше интересовало то, как воспримет широкая публика ее творчество, никогда не выходившее за пределы школьных вечеров с одноклассниками в качестве зрителей.

Поначалу Фрейя не разделяла энтузиазм матери, но с приближением заветной даты ее уверенность постепенно крепла. Наконец мы составили заявку и отправили организаторам. В тот вечерний час после школы, когда закат стелется по нижней кромке неба, я приходила домой к Фрейе и мы с ее матерью выбирали стихотворение, с которым она выступит. Я не слишком разбиралась в поэзии, моим ориентиром служила наблюдательность: разглядывая лицо Фрейи в сгущающихся сумерках, я видела, как чтение одних произведений вызывает у нее раздражение, другие же навевали на нее печаль. Несколько дней спустя мы выбрали стихотворение, в котором Фрейя размышляла о роли природы в творчестве человека. Нам казалось, что подобное произведение будет оценено по достоинству, по крайней мере, на мой неискушенный взгляд, оно соответствовало стихотворным канонам, и я была почти уверена, что с ним Фрейя способна пройти отборочный тур.

К шести часам темным ноябрьским вечером мы прибыли на виллу «Марина», в малый зал, где проходил отборочный этап конкурса. Зал был почти полон – люди воспользовались возможностью выбраться из дома и скрасить осенние будни, все с нетерпением ожидали представления. За полчаса до начала мы с Фрейей разделились: она пошла за кулисы, а я села недалеко от сцены, в паре кресел от ее матери.

Фрейя шла под номером двенадцать. Я чуть не подпрыгивала от нетерпения, ожидая, когда она покажется в бархатном платье с белым воротничком и в ободке, придерживающем тяжелые волосы. И вот наконец она вышла, щурясь от яркого света, – сосредоточенная и взволнованная, и подошла к микрофону.

С первых строк я поняла: что-то не так. Я не узнавала слова, которые произносила моя подруга, и в первое мгновение решила, что произошла какая-то путаница, и Фрейе по ошибке достался листок с чужим произведением. Но она продолжала декламировать, не отрывая глаз от белого листа, дрожащего в тонких пальцах, и голос ее, поначалу несмелый, набирал силу, становясь громче и настойчивее. В ту минуту с холодеющим сердцем я осознала, что это не было ошибкой, это действительно было стихотворение Фрейи, которое она в последний момент поменяла втайне от нас.

Но что это было за стихотворение! До того момента я не слышала ничего более вульгарного, чем слова, в идеальной ритмике слетавшие с губ моей подруги. Это не был тот возвышенный стих о природе, который так понравился всем троим и на который мы возлагали такие надежды, в то же время в нем было отображено все самое животное, что только может жить в человеке. Пропитанные вожделением рифмы летели со сцены прямо на головы оцепеневших зрителей, пытающихся соотнести нежную фигурку Фрейи со словами, которые она произносила, но сама она, казалось, не замечала производимого эффекта. Краска стыда залила мое лицо, ничем подобным Фрейя никогда со мной не делилась. Я боялась повернуть голову вправо и посмотреть туда, где сидела Мюриэл, мне казалось, что если я встречусь с ней взглядом, то она вскочит с места и бросится на меня за то, что я не смогла уберечь Фрейю от позора, позволила ей выйти на сцену.

Тем временем слова, как нескончаемая пытка, продолжали литься со сцены, расползаться по залу и, казалось, от них не было спасения – не осталось ничего, что они бы не испачкали. Против воли они проникали внутрь каждого, погружая в сознание того, кто их создал. Мне вдруг стало ясно, отчего Фрейя так сильно переживала перед выступлением: очевидно, она задумала провернуть это втайне от нас и вела двойную игру, но чего она хотела добиться? «Неужели истинная поэзия – это лишь скрытая от других изнанка души? – думала я. – Неужели это и есть то, ради чего стоит страдать?»

Вокруг меня бежал мрачный шепот, публика, еще недавно доброжелательная, недоуменно перешептывалась, но Фрейя спокойно завершила выступление, и когда я наконец осмелилась поднять голову и посмотреть на нее вновь, то успела заметить торжество на ее лице. А потом она повернулась и зашагала за кулисы – складки нарядного платья и пряди золотистых волос упрямо колыхались в такт ее шагу. Та, вслед которой не раздалось ни одного хлопка, не убегала в смущении, но шагала ровно и уверенно.

Еще несколько минут гомон в зале не утихал, а я продолжала сидеть, оцепенев от непонимания. Я вдруг вспомнила о Мюриэл и бросила испуганный взгляд в ее сторону. Лишь дрожание губ выдавало эмоции матери Фрейи, и мне не хотелось даже представлять, что она испытывала в эту минуту, ловя на себе осуждающие взгляды зрителей. Кажется, именно тогда я подумала, что если бы Фрейя хотела отомстить матери за все нанесенные ею обиды, то без сомнения, она не смогла бы выбрать для этого лучшего способа.

* * *

Вечер выдался пасмурный, туман тяжелым облаком навис над городом, словно ночь уже наступила, хотя часы показывали без четверти пять. Я взяла машину отца и отправилась на встречу с Джошем. На набережной дул пронизывающий ветер, море шумело, бросая на берег замасленные волны, а голодные чайки, раздраженно крича, старались разглядеть через туман и брызги воды рыбу. Я припарковала автомобиль так, чтобы смотреть не на унылый морской пейзаж, а на уютные фасады прибрежных отелей с приветливым теплым освещением, и вошла в магазин за десять минут до его закрытия.

Джош нашелся в подсобке, куда меня проводил улыбчивый сотрудник. Я заметила полки, заставленные товарами, а на стене – фотогалерею лучших работников месяца. Сам Джош сидел за столом и заполнял какие-то бумаги. Увидев меня, он вскочил и предложил мне кофе, от которого я не смогла отказаться.

– Спасибо, что заехала. Я нашел кое-что, подумал, тебе это пригодится, – сказал он, когда удостоверился, что я сделала два глотка и похвалила вкус приготовленного им напитка. Он вытащил из-под стола рюкзак, а оттуда – три тетради.

– Это то, что осталось в доме. Возможно, какие-то записи она увезла с собой, когда переехала. Я посмотрел даты, она писала это, когда училась в школе. Может, будет полезно.

– Спасибо, думаю, мне стоит взглянуть.

Тетради пахли бумажной пылью. Края пожелтели от времени, но выглядело это так, словно кто-то хотел поджечь бумагу, но так и не решился. Я взяла одну, наскоро пролистала – там нашлись стихи, аккуратно выведенные фирменным почерком с наклоном влево, и несколько картинок, выполненных от руки. Я увидела несколько знакомых строк – шутливая поэма про почтальона Пэта [31], которую Фрейя сочинила, когда нам было лет по девять. Она изобразила его с наплечной сумкой и в форменной фуражке – в руках письмо, которое он несет к дому номер восемнадцать. Я улыбнулась.

– Ты знал, что она бросила писать стихи еще в школе? Она неудачно выступила на поэтическом конкурсе, наверное, ты помнишь эту историю, тогда она зачитала стихотворение… – Я помедлила. – В котором мужчина занимается страстной любовью с женщиной. Возможно, сейчас на это посмотрели бы иначе, но тогда это произвело не лучший эффект, хотя даже теперь я не уверена, что восприняла смысл правильно. В таком возрасте многие вещи кажутся не тем, чем являются. Сама не пойму, почему я вообще вспомнила об этом, возможно потому, что именно в тот вечер я поняла, что совсем не знаю подругу. В тот вечер, когда Фрейя стояла на сцене, кроме волнения за нее, у меня возникло странное чувство. Это сложно описать словами, как будто я не вполне доросла до нее… Словно я еще не получила тот опыт, который помог бы сложить картину воедино. Я жалею, что не говорила с ней об этом больше, но мне всегда казалось, что она не доверяла мне так, как я ей. Но как вообще можно соревноваться в количестве секретов, не выдав ни одного из них?

Я принялась листать тетрадь: сплошные романтические грезы подростка, невинные наблюдения, зарисовки.

– Чьи это пометки, Джош? – спросила я, заметив, что многие из стихотворений грубо исчерканы красной пастой. Почерк явно не Фрейи, буквы стоят ровно, их грубая сила очевидна даже с первого взгляда.

Он пожал плечами.

Пролистав одну тетрадь, я принялась за другую.

– Ты ищешь то стихотворение?

Я захлопнула тетрадь и посмотрела на него. Нужно привыкнуть к этой мысли: брат Фрейи вырос, он поймет все, что я скажу, от него не нужно ничего скрывать, потому что он переживает так же, как и я, даже намного глубже, чем я. Это у меня пропала подруга детства, но он потерял сестру, а это гораздо больнее.

– Я предполагаю, что Фрейя давно шла к своему исчезновению, – наконец произнесла я.

– Что ты имеешь в виду?

– Мне нужно найти то стихотворение, потому что в нем описана встреча, которая произошла гораздо позже. В ней были детали, которые могла знать только она и … – Я помедлила. – Мне кажется, она знала, что это случится с ней, та встреча между мужчиной и женщиной, и сама сцена была написана так, словно Фрейя предчувствовала, что проживет ее спустя несколько лет.

Дверь открылась, и в комнату вошел коллега Джоша, долговязый мужчина с белоснежной шевелюрой, и с удивлением уставился на меня. Он перевел взгляд на Джоша и на кружки в наших руках, потом подошел к кофемашине, и на несколько минут комната наполнилась грохотом перемалываемых зерен. Наконец процедура приготовления завершилась, и, напоследок окинув нас двоих многозначительным взглядом и ухмыльнувшись, он молча удалился.

– Ты говоришь о Дилане?

– Ты знаешь его?

– Ну да. Фрейя съехалась с ним, как только ей исполнилось восемнадцать. Родителям она сказала, что решила уйти из дома и жить отдельно, придумала, что делит дом с двумя подругами, поэтому не хочет, чтобы ее беспокоили. Но мне сказала правду. Сказала, что переезжает к парню по имени Дилан. А ты знала его?

Я кивнула.

– Я восхищался им. Настоящий дикарь. Я хотел быть похожим на него.

– Ты должен гордиться тем, что этого не случилось.

– Он и разбился только потому, что ничего не боялся.

Комната вдруг качнулась, сердце ударилось о грудную решетку и отскочило к спине, как старый, ненужный мяч.

– Что ты сказал?

Джош бросил взгляд вправо, на стену, увенчанную вереницей фотографий, – рефлекторное, почти неосознанное движение, которое я не должна была заметить. Но я заметила и посмотрела. А потом замерла. Только теперь я увидела, что люди, изображенные на снимках, одеты в мотоциклетную форму и что в углу каждой фотографии белеют годы жизни.

Глаза Дилана смотрели на меня со стены, они пригвоздили меня к месту, заставили кровь загустеть. Дыхание вмиг стало горячим, а губы сухими. Я боялась сделать вдох, не смела подойти к глазам, что смотрели на меня, страшась того, что прочту в них, и того, что они способны во мне всколыхнуть. Опасалась услышать свой протяжный крик, рвавшийся из груди, и в нем будет не разобрать слов, хотя их так много и они способны поглотить пространство, разрушить все вокруг.

Но я зря опасалась. Из моего сердца лилась только тишина, и я понимала, что должна нарушить ее, ведь агония будет длиться столько, сколько длится это бездонное, всепоглощающее безмолвие. В то же время я не могла не осознавать, что не имею на это права: Дилан не принадлежал мне в эту минуту, больше нет.

И тогда я осмелела, сделала шаг вперед. А потом еще два. Я подошла так близко, что лицо Дилана стало таять перед глазами, смягчая смертельную остроту. Хотя, возможно, это был порыв, который требовал от меня одного – прижаться губами к незабвенному образу и стечь по нему опаленным каскадом боли, пропотеть сквозь стекло, влиться в тонкую, матовую кожу с сизой пульсирующей венкой наперерез лба. Или достаточно просто смотреть в эти пронзающие сердце глаза в ореоле грустных, совсем не мужских ресниц.

Он здесь совсем мальчишка, лучится озорством! Наверное, он победил, потому что улыбается, просто и легко, словно это ему ничего не стоит. В глазах столько радости – как я могла думать, что он не умеет улыбаться?

Я повела пальцем вдоль носа, под глаз и за ухо, привычным движением как будто убирая растрепанную прядь волос. «Откликнись на это движение, – бесшумно произнесла я, – ответь на зов ладони, склони голову в порыве неистовой нежности, которую еще помнят мои пальцы». Но он остался недвижим. Недвижим его взгляд, недвижима жилка над бровью, неподвижна улыбка. Он застывший, неживой, он не ответит.

– Эмма?

Джош достал из кармана платок и протянул его мне. Запах мыла, такой чистый, невинный. У меня не было сил утереть слезы, и Джош сделал это за меня.

– Ты знала его, – это не был вопрос, и все же это был вопрос, родившийся в неведении. Джош еще не понял. Он решил, что я была Дилану дальней знакомой или что-то в этом роде.

Я постаралась улыбнуться. Словно сделала переворот в пространстве, а потом вынырнула обратно и протянула Джошу руку, позволяя удержать меня на одном месте, чтобы меня не унес поток воспоминаний, чтобы доказать ему, себе, что я еще способна говорить.

Десять лет я избегала возможности снова всмотреться в эти глаза, строила хрупкое равновесие, возводила стену за стеной. И вот в одно мгновение моя крепость рухнула, я оказалась беззащитна перед темным призраком прошлого. Я забрала руку из вспотевших от волнения ладоней Джоша, пока он смотрел на меня в молчаливом ожидании. Он пока не может знать о том, что грусть всегда прозрачна. Достаточно того, что об этом знаю я.

– Джош? – тихо проговорила я, возвращая платок. – Отвези меня на могилу Дилана.

Тающий остров

Тысяча лет качнулась тяжелым маятником, и холод окончательно отступил. На Острове наступила вечная весна, ее ослепительное цветение ничто уже не могло остановить. Там, где простиралась когда-то неприступная белая мгла, теперь разгоралось горячее, живое солнце. Его лучи проникали сквозь пронизанную искристыми льдинками почву, добирались до потаенных, спящих ростков и окостеневших семян, пробуждая их. И они поднялись, повинуясь заложенному в них бурному импульсу, врожденной силе и могучей, неукротимой жажде жизни, потянулись ввысь и, не встречая больше препятствий, вышли из земли, беззащитные, но намеренные выстоять и никогда больше не сдаваться под натиском врага.

Остров задышал в полную силу, налились его почвы, долины заколосились высокими побегами, зашумела листва, выступили из-под земли могучие корни, на верхушках деревьев выстреливали свежие ветви, опушенные тугими золотистыми почками. Листья раскрылись, простираясь к долгожданному свету, жадно испивая капли росы, распускались навстречу полету насекомых бушующие луговые цветы.

И когда первые люди, вооруженные каменными орудиями, луками и молотами для защиты от многочисленных врагов, приплыли сюда из соседних земель в поисках новых мест обитания, увидели широкую береговую линию, отвесные горные выступы и зеленые шапки вершин, то им показалось, что Остров ждал их, первых поселенцев, человеческих существ, чье единственное чаяние заключалось в том, чтобы выжить. Их инстинкты подсказали им, что плодородность этих земель сумеет прокормить их самих и их потомство, что в глубине Острова найдутся и озеро, и бушующая река, в которой толкается рыба, и деревья со множеством сочных плодов. И тогда люди, которым открылась эта новая, не обжитая никем земля, выдохнули: путь их был окончен, они нашли новый дом и теперь могли назвать его своим.

Они не страшились Острова, как страшились раньше мест, из которых пришли, грозное дыхание голода, следовавшего за ними по пятам, теперь отступило, им не грозил и холод, убивший их соплеменников. Эта земля не желала им смерти, она приютила их, доверилась иноземцам, ведь она и сама устала от долгих битв и желала лишь одного – бережного ухода и новых ориентиров. И люди приняли ее дары и расселились по всему острову, не переставая благодарить за щедрость.

Они возвели жилища из камней и глины и стали возделывать землю, ходить на охоту и плодиться, перестали носить меховые шкуры, спасавшие от вечного холода. Постепенно радость от пения птиц, шелеста ветвей и ровного небесного тепла согрела их загрубевшую кожу. И пусть не умели они еще удивляться и не знали восхищения, но, видя красоту, с готовностью принимали ее за сытость, а радость, зревшую внутри, – за добрую усталость и, не способные пока благодарить, они могли лишь преданно исполнять возложенные на себя обязанности. Все угрозы, к которым привыкли люди: ненасытные хищники, поджидающие в засаде, хитрые птицы, не падавшие оземь после первого удара из пращи, скупые деревья, не дающие плодов, гнилостная почва, не откликающаяся на зов безжизненного солнца, – все эти страдания остались позади.

Теперь люди впервые за долгие столетия не ложились спать голодными, их дети не умирали в первые часы после рождения, женщины впервые смогли обрасти мягким жирком, потому что теперь они были подле очага и пища их не оскудевала. Реки кормили их, море делилось запасами, небо чернело стаями птиц, земля плодоносила. Теперь, засыпая, они знали, что, проснувшись, не увидят конечности потемневшими от убийственной ночной стужи, и когда сошла короста, защищавшая от мороза, их кожа стала светлее. Постепенно, сами того не осознавая, они привыкли к новым горизонтам, от которых больше не шло беды, впервые за долгое время они могли умирать не в мучениях, а от того, что время их пришло. И потекли столетия, и новые люди рождались на Острове, а старые отходили с улыбками на устах, потому что Остров научил этих людей чувствовать.

Выступивший из воды Остров долгое время был надежно скрыт от иноземных вторжений, словно невидимая небесная рука заслоняла его от глаз захватчиков, но однажды до них докатилась весть, что стоит в далеком море прекрасный плодоносный камень, изобилующий жизнью, и лишь небольшая группа избранных живет на нем, не ведая ни страха, ни печали. И тогда простерлись, изрезая водную гладь, морские пути, ведущие прямиком к Острову, почти там же, где когда-то прошел смертоносный ледник. И прибыли и высадились на Остров люди в железных одеяниях с головами, украшенными рогатыми шлемами, и беспощадными руками, обагренными кровью. И вновь Остров, однажды переживший белое забвение, стоял перед лицом теперь уже красной смерти, грозящей затопить его берега кровью павших. И длились бои между пришлыми и оседлыми так долго, что испившая крови земля стала захлебываться и взмолила она о пощаде, о конце кровавой битвы.

Текли столетия, и новые завоеватели пришли на Остров, новая кровь окропила землю, носы других лодок толкнули песчаный берег, и новые ноги принялись топтать почву. И их предводитель полюбил этот Остров, как только увидел его. Он пожелал, чтобы Остров принадлежал лишь ему, и, объезжая новые владения, надолго останавливался перед скалами, спрашивая подданных, отчего так далеко стоят камни от воды, что за сила сдвинула с места эту неприступную громаду, не ведая, что то был ледник, наступивший на Остров и толкнувший прибрежную твердь.

И что, уходя, он оставил утекающие в море берега.

Бежали века, и море, этот невольный соучастник, не ведающий собственного предательства, все накатывало и накрывало берег и отступало в вечном своем дыхании, в вечной попытке сближения, словно влюбленный, не решавшийся прикоснуться к объекту вожделения.

Вода не знает времени, и она не заметила, как состарилась, послушно исполняя навязанную ей волю. Она была рядом, пока под прессом бегущих столетий уходили под землю жертвенные алтари, пока сменялись правители, утверждались и низвергались законы, водружались на башни флаги, а на церкви – кресты. Все тише звучал лязг железных копий, затупились наконечники стрел, поблек блеск щитов. Теперь люди говорили больше, чем бились. Теперь соприкасались их руки, а не сверкающие мечи, и от этих прикосновений рождались чувства. Воздух стал мягче, и больше смеха слышалось в нем. Вечерами горели на пристани приветливые огни, серебристыми змейками бежали по Острову дороги, сначала из камня, а потом из асфальта, вырастали светлые дома с просторными комнатами, а люди, что жили в них, умели радоваться привольному воздуху родного берега. Они выросли в любви к Острову, каждый день ощущая ее во всей полноте, и никогда не возникало у них мысли покинуть место, приносящее им столько радости.

И конечно, их глазам была неведома сила, что все это время лишь продолжала то, что не закончил ледник, – тихо шелестели у берега струйки песка, желтая вода сочилась из расщелин, катились вниз мелкие камни. Вода то и дело проступала на камнях, похожая на испарину, казалось, что это гигантский фильтр, через который Остров теряет влагу, будто громадная ладонь давила на него, выжимая драгоценную жизнь.

Море, которое люди считали союзником, точило их дом, крохотными шажками подбиралось к Острову и осыпало тонким кружевом линию прибрежных скал. Это был деликатный и в то же время смертоносный план, растянутый забег времени, невидимый глазу, ведь одни свидетели этого процесса умирали, а другие уже не помнили старых очертаний.

И все же год за годом, столетие за столетием Остров таял.

Высота прибрежных скал манила влюбленных в море. Это были особые люди, не похожие на других жители Острова. Они не искали иной компании, кроме шума ветра, рокота волн и открытого простора. Их спутником всегда была вода, и только ее голос хотели они слышать в сердце, с ней рядом хотели существовать, только солнце, заходящее за морскую линию горизонта, могло обогреть их романтичные сердца. И они поселились на краю Острова, чтобы каждый день слышать, как море говорит с ними, чтобы, глядя вниз с высокого обрыва, ощущать себя свободными, чтобы море могло тоже видеть их, как видели его они, чтобы считало их своими детьми, а не узниками.

И когда море ласкало песчаный берег, они давали волнам имена, ведь всему остальному находилось чувство. Они так мечтали о том, чтобы шорох прибрежных волн никогда не стихал, так жаждали слиться с серебристой пучиной, что море однажды услышало их мольбы и в одну из ночей исполнило их желание.

Глава 16

Шумели деревья, чертя невидимые линии на фоне предгрозового неба, мы с Джошем шагали вдоль вереницы каменных надгробий.

– Как долго вы были вместе? – спросил Джош, глядя себе под ноги.

– Я и Дилан? Пару месяцев. Я никогда не обладала им, если ты об этом. Он позволял мне считать его своим, но по большому счету никому не хотел принадлежать. Его одиночество было опасно для него самого, оно, как яд, отравляло его душу. И все же я шла за ним. Он называл меня «моя девочка». Ни одна женщина не сумеет противостоять этим словам.

Джош молчал. Ему эта история наверняка казалась лишь прихотью отвергнутого сердца, и он вряд ли смог бы понять ее, ведь он видел ситуацию с другой, даже не с оборотной, а скорее – с безветренной стороны. Для него Дилан был парнем его сестры, трагически погибшим приятелем, позабытый фрагмент биографии, смазанный тенью пролетевших лет, печальный, но по большей мере ничего не значащий.

– Ты поэтому уехала? С Острова. Потому что Фрейя и Дилан…

– Я стала лишней.

– Ты ведь так не думаешь.

– Я просто приняла все, что случилось, потому что не нашла в себе сил сопротивляться. Сейчас, когда я осмелела настолько, чтобы оглянуться, я понимаю, что все было предрешено. Я стала лишь проводником, стыкующим элементом, благодаря которому эти двое встретились. Это – моя функция. И больше ничего.

– А еще говорят, что треугольник – самая устойчивая фигура.

– Это если его стороны равны. Но правда в том, Джош, что, когда три стороны оказываются равны, между ними всегда образовывается пустота. – Я помолчала. – Я хочу знать. Расскажи мне все, что тебе известно.

И он рассказал.

Про переезд Фрейи. Про счастье, растянувшееся на сладостно-тягучие месяцы, про светлые углы нового дома и добрых соседей с приторными улыбками, о табличке «Добро пожаловать» над входом и стопоре для двери в форме собаки. О семейном ужине на Рождество и солнечных лучах, проникавших через окно в туманный день, о крашенных в абрикос стенах крохотной комнаты с пока пустой кроваткой, о балконе с видом на бухту и кудрявых позолоченных облаках, о крике чаек на закате, о тихом прибое, что вечерами ласкает слух, о покое, о счастье.

Перед моими глазами бежали дни чужой радости: руки Дилана, мастерящие беседку на заднем дворе, Фрейя, поливающая цветы в садике под окном, запах яблочного пирога, обжитое, уравненное, тихое семейное счастье. Чья-то находка, чье-то везение, незамысловатая жизнь.

В холодные ветреные дни, когда остров настигает буря, они остаются дома, на диване, продавленном в одном месте, а не в двух, в обнимку, его рука на изящном плече, собака, белая в черных пятнах – одно обязательно в форме сердца. Прогулки втроем – деловито трусит пес, позади Фрейя и Дилан – любуются закатом. Он задумчив, но задумчив не оторванной от земли мыслью, а бытовым, до предела понятным вопросом – каким цветом выкрасить гараж, когда в нем вместо мотоцикла заведется автомобиль с маленьким креслом на заднем сиденье. Ничто больше не пугает Дилана, ведь Фрейя прижимается к его боку, где под слоем одежды наверняка давно поблек златовласый образ. В ответ он целует ее в макушку, удивляясь легкости своего сердца, в котором больше не осталось боли, и на губах его теперь тает новый шелк волос. Долгая прогулка, голодная усталость, ужин без спешки, вино, разлитое по бокалам.

Я трясу головой. Шарф падает с волос на плечи, и ледяной ветер пронизывает череп. Он должен остыть. Редкий шум от дороги тонет в могильной глуши. Шуршат на мраморных плитах растения в аккуратных кирпичных горшочках. Высокие кресты, низкие кресты, тяжелые камни, остроконечные монументы.

Я вижу издалека черный шлем. Он лежит на каменной плите, и кажется, кто-то склонил голову в неслышной молитве. Я щурюсь в болезненном узнавании, глазам больно смотреть сквозь сумрак надвигающейся ночи, ноги подкашиваются, когда я подхожу ближе и тяну руку, на ощупь читая имя.

Его имя, выбитое на камне. Моя боль, выбитая на камне.

Мне кажется, я слышу скрежет зубила, выбивающего эти буквы. Д. И. Л. А. Н. Мышцы деревенеют, мне хочется опуститься ниже и упасть на холодный камень, только чтобы доказать, что мне так же холодно, что я тоже одна. Но я продолжаю стоять, шепча имя, зову тихо, про себя, как будто губы прошиты суровой нитью, сквозь зубы.

Сквозь туман.

Сквозь время.

Я обливаю слезами шлем с зияющим кратером пластмассового забрала. След от падения, место, куда пришелся удар, – смятый на макушке, как яйцо от удара ложечкой, побежавший трещинами поцелуй смерти. Наверняка, если его перевернуть, я найду внутри кровь, что текла по его венам, приливала к мозгу в редкие мгновения радости, которыми он не хотел делиться, закрытый организм, изолированная система, циркулирующая без входа и выхода. Теперь она дала течь. Скорее всего, кроме крови, внутри найдутся частички его мозга. Я не хочу думать о них, но против моей воли, с медицинской точностью, они проявляются перед глазами – коричневатое вещество, не несущее больше смысла, субстанция, которая когда-то хранила в себе частицу меня. Теперь ничего. Вечный сон. Вечная дорога. Горизонт, который перевернулся, упорхнувшие мечты, когда-то пылающее сердце.

Джош присел на корточки рядом и положил руку мне на плечо. Вокруг бесновалась ночь. Звуки перепутались. Две фигуры, утопающие в печали, поднявшиеся из могилы мертвецы. В ста метрах от нас белеет здание крематория, фата-моргана погоста, плывущая перед глазами, башенка вправо, серая крыша влево. Я заморгала и судорожно вздохнула, пропуская через себя принятие. Здание вернулось на место, и следом за ним на свои места установились камни, и души тех, кто лежал под ними. Прозрачный воздух проявился.

Дилан, Дилан. Я хочу быть уверенной, что хотя бы перед смертью ты научился улыбаться, согнал сумрак с лица, что комната, которую ты покинул, не ощущает пустоты, что она не сжалась от боли, и в ней все еще пахнет музыкой и твоими сигаретами. Что она еще тлеет согревающим свечным огнем c ароматом ванили. Если бы ты только мог понимать то, что понимаю я, ты бы не стал слушать. «Смерти можно удивиться лишь раз», – говорил ты. Свое бессмертие ты запечатлел под сердцем и унес с собой, так и не дав ему имя.

Не ты выбирал Фрейю. Твоя кожа выбрала ее. Кожа и портрет на ней. Бесцветный – обрел цвет, та погибшая девушка была мертвой плотью на живой. А Фрейя – ее ожившим воплощением. Ты оживил ее, как в раскраске с заранее вкрапленными чернилами, которым требуется лишь вода. Одно прикосновение кисти, и краски проявляются, пробуждая давно угасшие черты, накладывая одно лицо поверх другого. Это ты проявил Фрейю.

Но что думала об этом она сама? Стать заместителем, номером два – номером три, если считать меня. Или она полагала, что в любви нет места математическому расчету? Не думай, что я жестока. Я знала, что обречена. Когда я впервые увидела чернильный портрет в каплях стекающей воды, то поняла, что начался обратный отсчет. Я могла бы хранить спокойствие, ведь мертвые не возвращаются, но всегда есть живые, и они жаждут внимания, даже если занимают чужое место. Сам того не ведая, ты носил в себе тикающий механизм, отмеряющий оставшиеся нам дни, а под рукой – не проявившийся до конца дагерротип. Ты не был готов ко встрече с ней, и все же ты ждал ее. Мертвые оживают потому, что мы им позволяем.

Думал ли ты когда-нибудь о том, как побеждают женщины? Знал ли ты, что ни одна из них не простит мужской взгляд, направленный не в ее сторону? Даже если этот мужчина принадлежит не ей. Особенно если так. Теперь я знаю, что Фрейя любила побеждать. Было в ней что-то от мужчины, но все же больше от женщины. В ее венах бежал сладкий яд, который никогда не брызгал в мою сторону. Ты все изменил своим появлением.

И вот теперь ты среди мертвых, спишь так крепко, будто прошел долгую, утомительную дорогу и теперь наконец можешь отдохнуть.

Не просыпайся. Лежи. Я не хочу тревожить тебя.

Я помню, как на твоей ладони змеилась глубокая, как порез, линия жизни. Я вела по ней пальцем и считала воображаемые годы. Сколько ни пыталась, всегда выходило не меньше восьмидесяти. Зачем я обманывала себя, ведь я никогда не могла представить тебя стариком. Ты не из тех, кто безропотно считает серебро волос. Да ты бы рассвирепел, увидев сливовое лентиго на руке, выцарапал бы себе глаза, заметив, что их радужка потеряла яркость! Твоим ключом к бессмертию было равнодушие, а такие, как ты, не живут долго. Твоя пустота поглотила тебя, сберегла твой образ навеки молодым, навеки – не моим.

Ты разбился в дождь. В холодный, равнодушный дождь, которым на острове нет числа. Успел ли ты понять хоть что-нибудь перед тем, как твой мотоцикл стал крениться набок, словно подстреленный на ходу скакун, со спины которого вот-вот соскользнет всадник. На пороге смерти успел ли обрести понимание своей короткой жизни, оглянуться на годы, стоявшие за твоей спиной? Вспомнил ли первый поцелуй, первую любовь и смертоносный удар о землю, который отнял эту любовь у тебя? Успел ли коснуться рукой портрета на своем боку, прошептать молитву или хотя бы имя… Или твое лицо было так искажено страхом или гневом, что только небесам было дано разрешение увидеть его? Что осознает человек в крошечные мгновения, когда неизбежное еще не достигло разума, но тело уже мертво? Хотел ли ты в этот миг вспомнить обо мне?

Иногда я слышу твой голос, низкий и хриплый, уставший и в то же время полный неконтролируемой силы. «Знаешь, что такое настоящая любовь?» – вопрошает он. Знаю ли я? Эти слова казались мне насмешкой. Наверное, ты притворяешься, что ослеп и не видишь исступленного обожествляющего взгляда, который я так старалась пригасить. Но как ты мог не замечать рук, жадно ощупывающих твое напряженное тело, не слышать надрыва в моем голосе, безмолвно кричащего вдогонку твоим вечно ускользающим мыслям.

«Вот замечательные слова! – как-то раз протянул ты мне книжку и процитировал на память с каким-то злым удовлетворением: – Любить больно. Это как давать себя освежевать, зная, что другой человек в любой момент может просто уйти с твоей кожей [32]». О небеса! Наконец-то кто-то смог обозначить словами мои чувства, найти определение той боли, что терзала меня! Наконец-то я была не одна на этом изнуряющем пути, кто-то нашел возможность выразить то, что испытывала я. Прижимая книгу к груди, я мечтала, что она поможет мне исцелиться, что когда-нибудь сумею получить свою кожу обратно.

Знаю ли я, что такое истинная любовь… Ты не успел узнать ответ на этот вопрос. Ты так ничего и не понял.

Мы пошли прочь от могилы по вытоптанной в траве дорожке. Справа полуразрушенный каменный забор оголял часть видневшейся отсюда Гленкратчери-роуд, пустынной, освещенной лишь уличными фонарями. Внезапно я споткнулась о кочку и упала бы, если бы Джош не подставил вовремя руку. Я постаралась ступать осторожнее, в задумчивости возвращая взгляд в серую густоту убегающей дорожки.

Вдруг Джош остановился, и я почувствовала, как он тянет меня в сторону. Пройдя несколько десятков метров, мы оказались перед старым мраморным монументом с тяжелой дверью на массивных петлях. В обе стороны от нее разбегались, уходя в землю, два каменных луча, словно когда-то здесь упал ангел с распростертыми крыльями и время наложило печать на его прекрасный силуэт.

– Семейный склеп семьи Мэтьюз, – произнес Джош в ответ на мой немой вопрос. – Здесь должна была лежать Фрейя.

Оторопь сковала меня, когда я попыталась понять его неожиданные слова. Я в недоумении смотрела на него.

– Здесь должна была лежать моя сестра, – повторил он.

– Я не понимаю. – Склонив голову, я всматривалась в выражение его лица, но оно было поглощено сумраком. Он сунул руки в карманы, и я была уверена: в эту секунду они сжались в упрямые кулаки.

– Мать Лео подарила Фрейе место здесь, в этом самом склепе.

– Зачем она это сделала?

– Без понятия. Фрейя рассказала об этом на Рождество, когда приехала домой. Когда папа услышал это, выпил залпом стакан виски, не проронив ни слова.

Я поежилась, бросив взгляд на резное ограждение, увитое плющом, и на утопленную в проеме дверь, ведущую вниз. Три ступени приглашали опуститься ниже уровня земли, в царство вечного покоя.

– Думаешь, открыто? – Я сделала шаг вперед и толкнула калитку, ощутив на руках холод железа.

– Не стоит, – обронил Джош, но не слишком уверенно, в момент, когда я уже ступила на каменную площадку. Где-то вдалеке с визгом пронеслась машина – на трассу у кладбища приехали потренироваться ночные нарушители покоя. Накрапывал дождь, мелкий и острый. Я сделала еще один шаг и взялась за ручку.

– Джош, – прошептала я, чувствуя струйки пота, вдруг побежавшие по затылку. – Кто-нибудь проверял внутри склепа?

– Проверял что? – начал было Джош, но, почувствовав истинный смысл вопроса, осекся и громко сглотнул. – Ты же не думаешь, что она… – Он так и не смог договорить.

– Мы должны войти, – произнесла я и, не дожидаясь возражений, решительно толкнула дверь. Она поддалась на удивление быстро и тяжело поехала, выпуская теплый застоялый воздух. Внутри царствовали сырость и темнота, я пошарила в карманах, выуживая зажигалку. Щелчок – и тонкое пламя осветило небольшой участок передо мной, я увидела, что пол уходил далеко вперед, оказалось, что входная зона была лишь началом склепа, внутри он простирался на какие-то немыслимые десять, а то и пятнадцать метров.

Я поводила зажигалкой, маленьким, недостаточным для такого помещения огнем, ответом на который из темноты показывались поочередно то угол, то каменный пристенок, надпись с чьим-то именем. Все видимые мне поверхности покрывал толстый слой пыли, казалось, что эти усыпальницы состоят из спрессованных воспоминаний, одного беглого взгляда, одного вдоха было достаточно, чтобы понять: несколько десятков, если не сотен лет здесь не сдвигалась ни одна плита, не менял расположение ни один камень. Царила только гулкая, присущая мертвым тишина, толстые стены, не пропускающие звук, тщательно оберегали вечный покой тех, чья жизнь давно окончена.

Я навела огонек на две пустые ниши в стене, ощущая, как жжет мои пальцы кремниевое колесико зажигалки. Кому были предназначены эти места, какого вечного жильца они ожидали? Подавшись вперед, я попыталась найти табличку с именем.

– Здесь ничего нет, – сказал Джош.

Я и так это понимала. Понимала, что здесь нет следов присутствия Фрейи, просто чувствовала это на каком-то глубинном уровне. Здесь все казалось мертвым, слишком окончательным и совсем не похожим на лучистую энергию Фрейи, она не смогла бы находиться здесь при жизни и уж тем более после смерти.

– Они совсем не знали ее. Она никогда не согласилась бы лежать здесь.

Я обернулась к Джошу и поняла, что он стоял почти вплотную ко мне, я чувствовала тепло его тела. Его губы находились на уровне моего лба, и если бы в эту секунду он согласно кивнул, то они коснулись бы моей кожи. Джош смущенно сделал шаг назад.

Место без шорохов, место покоя. Если бы Фрейя умерла, Мэтьюзы положили бы ее сюда, как дорогую игрушку на полку, изредка навещая ее, заранее выделив на это особый день в году. В день, когда нужно было вспомнить Фрейю, они отворяли бы тяжелую дверь, проходили внутрь, устремляли глаза к молитвенному алтарю, зажигали бы пару свечей и, произнеся приличествующие слова, тихо уходили прочь, оставляя свечи оплывать на каменном приступке. И они догорали бы здесь, в этом царстве плесени, что кормит Дьявола, без опаски спалить все дотла. Тут нечему было гореть, здесь не было ничего, чему можно было навредить. Если бы Фрейю положили в этот склеп, то она лежала бы всего в паре десятков метров от Дилана. Нет, Фрейя ни за что не согласилась бы на это.

Мои мысли потянулись прочь от могильного холода наружу, к месту упокоения Дилана. Что за наказание послано мне свыше – снова оказаться меж двух огней, этих сумрачных и неотделимых от моей жизни людей, которые закрылись от меня, словно я могла причинить им вред.

Я так долго верила в безответную любовь, что эта вера в конце концов спасла меня. Но разве в любовь можно верить? Особенно в безответную. Какая нелепость! Не существует такого понятия. Безответная любовь – это твоя собственная любовь, вернувшаяся в неизменном виде, как почтовое отправление с ошибкой в адресной строке. Не может быть, что один человек смотрит на другого, чувствуя, как мир уходит из-под ног, в то время как другой человек видит первого трезво и так ясно, словно через увеличительное, натертое до блеска стекло. И никакой романтической дымки, и даже головокружения. Нет, так не бывает. Не может не существовать связи, особого канала, невидимого другим, но осознаваемого двумя людьми, им связанными. Не может связь эта быть односторонней, не находящей опоры с другого конца. Любому мосту нужны две опоры, а иначе он рухнет. Разве мне все это показалось? Мог мне лишь привидеться блеск его глаз, или то было отражение лампы дневного света? А жар, пронзающий мои внутренности, разве его ощущала только я?

Я верила в любовь. В готовность, держась за руки, спуститься в преисподнюю. Вот только каждый в этой договоренности имел в виду свое, определенное количество этажей. Безответная любовь – это зайти в один лифт и нажать на разные кнопки. Я готова была лететь, пока не коснусь дна, а Дилан… Мне не могло показаться, я точно знаю, что не могла любить его только со своей стороны. Нам просто было нужно на разные этажи. Он вышел на своем, а я поехала дальше.

В ту же секунду пламя зажигалки дернулось и задрожало, предупреждая, что вот-вот потухнет. Джош склонился вперед и что-то пробормотал.

– Что ты сказал? – переспросила я, и вместо ответа он кивнул в ту сторону, куда смотрел. Я прищурилась, чтобы понять, что же привлекло его внимание. Прямо на поверхности углубления в толстом слое пыли пальцем были выведены буквы, которые я сразу не заметила.

– Amor fati, – медленно прочитал Джош два латинских слова, пляшущих в неверном пламени склоненными влево буквами. Я смотрела на слова, пока мои губы не принялись шептать их. «Люби свою судьбу», – вторил мне камень, и голос этот был пугающим и дрожащим, как пламя задутой свечи.

Глава 17

Соня неудачно упала. От разрыва связку спасла лишь случайность. Если бы она весила на пять кило больше, все закончилось бы куда плачевнее. Врачи прописали ей постельный режим, о чем она сообщила по телефону, когда я позвонила, ощущая долю вины за произошедшее. Вина же и заставила меня пообещать Соне, что я приеду навестить ее.

Через час я уже подъезжала к дому семьи Мэтьюз – возвышающемуся на холме особняку палладианской архитектуры. Погода стояла не по-осеннему теплая. Под ласкающий слух шорох гравия я въехала на подъездную площадку и припарковала мотоцикл под раскидистым драконовым деревом у каменного забора. Я направилась ко входу, по пути прикидывая, во сколько могла обойтись покупка и содержание этого прекрасного образца архитектуры с его безупречной симметрией и перспективой – отсюда, с холма, вид на остров был потрясающим. По самым скромным подсчетам, у меня получалось восьмизначное число.

Над входом и по периметру дома я заметила несколько камер наружного наблюдения, но дверной звонок отсутствовал. «Здесь точно знают, кого ждут», – подумала я, прежде чем услышала щелчок. На удивление компактная дверь светлого дерева отворилась, и передо мной предстала мать Сони и Лео, Мередит Мэтьюз – это было очевидно по безупречно сидящему джемперу из тончайшей ангоры и плавности манер, которым невозможно обучить. Чтобы воспитать джентльмена, требуется пять поколений. Интересно, сколько требуется джентльменов, чтобы вырастить одну леди?

– Добрый день, миссис Мэтьюз, – произнесла я, стараясь выдержать изучающий взгляд серых глаз.

– Рада видеть тебя, Эмма. – Она сдержанно, но приветливо кивнула. – Соня сказала, что ты приедешь. Проходи. – Она посторонилась, пропуская меня в просторный холл, пол которого был выложен громадными мраморными плитами с орнаментом.

– Хочешь чего-нибудь выпить или, может быть, перекусить? – Стук ее каблуков отражался от высокого свода и терялся в анфиладах комнат на втором этаже.

– О нет, благодарю, я только заехала проведать Соню, я как раз была с ней, когда это случилось.

– Досадное упущение, ведь ей нужно готовиться к соревнованиям. – Миссис Мэтьюз в растерянности развела руками. – Я поднималась к ней пять минут назад, кажется, она уснула, наверное, обезболивающее подействовало.

– Ах вот как, тогда я заеду в другой раз… Надеюсь, с ней все будет в порядке. – Я шагнула назад, но миссис Мэтьюз придержала меня за локоть.

– Ну что ты, я не могу отпустить тебя просто так. Зайди ненадолго, можем расположиться на террасе, оттуда открывается такой вид на остров, что ты не поверишь глазам!

Я нерешительно кивнула и двинулась следом за хозяйкой дома в светлую столовую, в центре которой располагался эллипсовидный стол с длинной этажеркой, заполненной цветами. Пройдя ее, мы вышли наружу и оказались на просторной открытой веранде, с которой вниз сбегал зеленый холм.

– Соня говорила, что ты вернулась из Лондона, чтобы разыскать Фрейю. Если даже ты решила все бросить и приехать, то наверняка сможешь понять, что чувствовали все мы. – Она жестом указала мне на мягкое кресло, куда я села, подставляя лицо легкому бризу, летящему с берега.

– И как вы это объяснили?

– Что, прости?

– Какое нашли для себя объяснение? Вы должны были сделать это, все же пропала ваша невестка.

Она окинула меня удивленным взглядом, а затем отвернулась и посмотрела вдаль.

– С первого дня появления Фрейи в нашем доме я относилась к ней наравне с остальными детьми и сразу дала им понять, что не потерплю от них неподобающего к ней отношения. Но мои опасения были напрасны, Фрейя вошла в семью легко, как будто всегда являлась ее частью. Я тоже человек, кое-какого опыта нет и у меня, поэтому роль свекрови, которая мне досталась, я осваивала впервые. Но она мне понравилась. Породниться с чужим человеком – совсем не то, что познакомиться с дальним родственником, но, думаю, я справилась, по крайней мере, считаю, что сделала все, чтобы Фрейя чувствовала себя комфортно.

– Например, подарили ей место в семейном склепе?

– У всех членов семьи есть там место. Смерть – это ведь не какой-то там сюрприз, если вы меня понимаете. – Она неопределенно махнула кистью с тонким золотым браслетом.

– По мне, так это скорее похоже на предупреждение.

– На предупреждение? – Она изумленно подняла бровь.

– Лео сказал, что Фрейе от него нужны были лишь деньги.

– Деньги не важны.

– Что тогда?

– Вижу, мне не удастся отделаться светскими беседами. – Миссис Мэтьюз вздохнула. – У тебя есть дети, Эмма?

– Нет.

– Что ж, когда-нибудь они у тебя появятся. – Она потянулась к графину и разлила лимонад по бокалам. Взяла свой и, не сделав ни глотка, поставила на место. – Лео мечтал о детях, мой сын ждал первенца так, словно ничего важнее быть просто не могло. Планировал, как тот пойдет в школу, а затем в колледж, мечтал играть с ним в конное поло, когда он подрастет… Но ребенка все не было. Его не было в первые месяцы после брака, и это закономерно, но даже спустя год Фрейя отсекала любые разговоры на эту тему, а потом и Лео перестал мечтать, словно никогда и не думал о наследнике. Я не могла понять, что происходит, ведь оба с таким энтузиазмом вступили в брак, но спустя год или полтора они хоть и продолжали общаться, все же разъехались по разным спальням. Лео не признавался, что жалеет о браке, но я знаю, что он думал именно так. Я приглядывалась к Фрейе еще до замужества и успела понять, что она была без ума от детей и даже профессию выбрала исходя из всепоглощающей к ним любви. Тем досаднее было узнать, что она была не до конца честна с нами, играя определенную роль до замужества и после заключения брака. Ты думаешь, что Лео скрытен и не делится подробностями личной жизни, но это вполне в его духе, он не привык распространяться о том, что его тревожит. Однако если бы ты спросила его напрямую, он наверняка бы ответил, что Фрейя обманула его ожидания. Нет, не так, она не просто его подвела. Фрейя скрыла кое-что очень важное от всех нас.

– Что же?

– Она была бесплодна. Мне неприятно об этом говорить, но Фрейя не могла иметь детей. И эта проблема, насколько я поняла, с ней довольно давно. Пойми меня правильно, я не виню ее в неспособности продолжить род, но она огорчила всех нас тем, что не сказала об этом раньше, не предупредила Лео о том, что в этом браке он не сможет стать отцом.

– Как вы об этом узнали?

– Спросила ее напрямую. Точнее, предложила сделать осмотр в клинике, у репродуктолога. Она ответила положительно, и когда узнала о результате, повела себя так, что стало очевидно: для нее это далеко не новость. Синдром Ашермана. Спаечный процесс. Ее матка склонна к рубцеванию и не способна выносить плод. Весьма неприятная вещь и в большинстве случаев излечима, но, к сожалению, – не в случае Фрейи. Я сделала для себя очевидный вывод: Фрейя подыгрывала Лео в желании иметь детей, заранее зная, что этого никогда не случится. Мы приняли ее в семью, но, как только вскрылась правда о ее здоровье, Фрейя переменилась, она стала вспыльчивой, раздражительной, с ней невозможно стало поговорить, она огрызалась и постоянно твердила, что мы желаем ей зла, хотим избавиться от нее.

– Но если Лео, как вы говорите, любил ее, то должен был принять ее даже с такой особенностью, разве нет?

– И Лео, и Соня были к ней очень добры, даже после того, как все стало известно. Хотя, возможно, мы просто надеялись, что все изменится, человеческое тело порой преподносит сюрпризы. Но после посещения других специалистов стало ясно – детей в этом браке не будет.

Я замолчала, пытаясь осмыслить услышанное. Если Фрейя не могла иметь детей, а для Лео это был очень важный фактор, насколько велика вероятность, что он причинил ей вред за то, что она скрыла от него правду? Мог ли он так разозлиться, чтобы намеренно или случайно навредить своей жене?

Я не успела додумать эту мысль, потому что услышала, как дверь на террасу приоткрылась, и в проеме возникла Соня в шелковой пижаме, расшитой серебряными звездами. Очевидно, она только проснулась: на щеке виднелись две глубокие складки, оставшиеся от подушки. Припадая на одну ногу, она прошла мимо нас, словно мы были частью ее сна, и, не говоря ни слова, налила лимонада из графина.

– Такая ты мне нравишься больше, – хмыкнула Мередит. – Если бы я знала, что эти таблетки так на тебя подействуют, купила бы с запасом.

Соня угрюмо взглянула на мать, а потом на меня, глотнула лимонада и плюхнулась в кресло так тяжело, словно прожила целую жизнь.

– Это мы убили Фрейю, – тихо произнесла она, и я услышала, как кусочек льда в ее стакане с резким звуком раскололся надвое.

Я вздрогнула. Мередит ошарашенно уставилась на дочь, в глазах ее плескался неподдельный ужас.

– Соня, что ты такое говоришь?

– Мы слишком много от нее хотели. Разве не так, мама? Давай не притворяться перед Эммой, кажется, она классная девчонка и не заслуживает очевидного вранья. Мы набросились на Фрейю, потому что нам всем было от нее что-то нужно. Каждому свое, разумеется. Но нельзя требовать от человека того, что он не может дать. Ожидания, которые ты не можешь оправдать, больно ранят, – проговорила она, – очень больно.

– Ты же не всерьез, – произнесла я утвердительно.

Она неопределенно качнула головой, словно находилась под гипнозом.

– Разумеется, нет. Никто ее и пальцем не тронул. Но убить можно и без этого, не так ли?

Соня повернулась ко мне и припала подбородком на сложенные перед лицом ладони. Темные глаза ее казались усталыми, а лицо без макияжа чуть удивленным.

– Мама думает, что поняла о Фрейе все, – пробормотала она, глядя как будто сквозь меня. – Она считает, что взяла ее под свое крыло, как и всех нас, так она реализует свой материнский инстинкт. Только он развился у нее на три десятилетия позже, чем было нужно. – Она хмыкнула. – Но все это неважно, я хочу сказать, неважно, что говорит мама, важно то, что при этом ощущала Фрейя. Она ведь была другой и не нуждалась в опеке, как мы. Она никому не позволила бы командовать собой, указывать, что ей делать, кем быть. Она умела не бояться правды, хоть со стороны так и не казалось.

– Не бояться правды?

Соня хмуро посмотрела на меня, и внезапно кривая ухмылка пробежала по ее губам.

– Когда тебе плохо, а другие говорят, что хорошо, это неправда. Простая истина, но для того, чтобы понять ее, нужно спросить себя: зачем этим людям лгать? Какая у них цель? – Она ухмыльнулась горячечной улыбкой и снова посмотрела на меня с каким-то совершенно нетипичным и жалким выражением лица. – Мы убили ее. Не буквально, конечно, но мы запросили слишком большую цену за собственное благополучие. Она просто не смогла бы с нами рассчитаться.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты знала, что особи земляных ос никогда не видят собственного потомства? Они зарывают свои личинки в землю и кладут рядом с ними несколько полумертвых насекомых, чтобы, когда личинки проснутся, им было чем поживиться. Мне кажется, этот метод воспитания – именно то, к чему всегда стремились в этом доме. Нас вырастили ленивыми. И в то же время мы самые трудолюбивые дети на всем земном шаре. – Она с горечью хмыкнула. – Никто из нас никогда не бывал голоден. Тем не менее нами правит голод свободы. Наша кровь течет лишь вполсилы, только чтобы поддерживать жизнь. Вот почему так сложно смотреть на того, кто не боится собственных желаний, не правда ли, мама? – Мередит в ответ смерила дочь свирепым взглядом. – Фрейя не могла иметь детей, и мама права, она много лет знала об этом и ни с кем не делилась своей тайной.

В ответ я нахмурилась.

– Да, она знала, – продолжала Соня. – Что с того, что она не сказала об этом ни тебе, мама, ни Лео? Она не определяла себя с этой точки зрения. – Соня бросила на меня красноречивый взгляд. – Гораздо важнее для Фрейи то, что она умела вставать там, где другой остался бы лежать. Ты знаешь о той связи с Тревором, ее учеником, так вот, имей в виду, что Фрейя никогда не жалела о ней. Ты спрашиваешь, как мы могли дружить после того, что случилось в школе, после того, как я, по твоим словам, опозорила ее той записью с конкурса, а я спрошу тебя, как это могло стать препятствием, ведь Фрейя не жалела о том выступлении. И закрылась она от всех не потому, что перестала доверять миру. Это мир перестал доверять ей. Что с того, что она влюбилась в неподходящего человека, большое дело! Фрейя была деморализована, у нее не осталось ни друзей, ни подруг, вокруг нее выросла стена из холодного равнодушия и вежливости – два наших самых мощных оружия, которые были наведены на одну цель. Уж лучше бы ей говорили правду в лицо. Но для подобного нужно быть иначе воспитанным, если ты меня понимаешь. Все, что она хотела от Тревора, судя по ее словам, заключалось в желании пробудить свое тело от спячки. Она верила, что Тревор, а точнее его молодость, сможет помочь ей избавиться от болезни, что его юность и сила излечат ее. Только лишь поэтому она завела с ним роман – потому что верила: он сможет подарить ей малыша. Она не хотела смиряться с тем, что тело так жестоко ее предало. К сожалению, как ты уже знаешь, ее ожидания оказались напрасны. Тревор не только не помог ей, но и опозорил на весь город.

– Я думала, что она любила его.

– Только не Тревора. – Соня усмехнулась.

– О ком ты говоришь? – пробормотала я.

Мередит Мэтьюз не отрывала пристального взгляда от дочери.

– О Дилане, разумеется, – буднично произнесла Соня и зевнула, не заметив, как я вздрогнула, словно меня обдало могильным холодом.

Неужели Фрейя рассказала ей обо всем? Я почувствовала, как в груди стал медленно растекаться болезненно-ядовитый жар. Я не могла поверить, что с губ Сони действительно слетело это имя, наше с Фрейей заклинание, оберег, поделенное на двоих. Оторопев, я смотрела на Соню, ожидая новых откровений, но мысли ее летали где-то далеко, было очевидно, что она не знакома с Диланом лично и не знала о моей роли в этой истории. Для нее это был просто «дилан» – вот так, имя нарицательное, просто парень, которого любила ее подруга и которому не повезло трагически погибнуть.

– Она жила с Диланом и, кажется, любила его даже слишком сильно. Однако она все же как-то сумела подняться после его смерти. Я и говорю: Фрейя всех нас заткнула бы за пояс! Я бы так не смогла. Если бы я потеряла Лео, я бы просто перестала что-либо чувствовать и мне было бы совершенно все равно, что станет со мной дальше.

– Что, прости? – вернулась я к реальности.

– Я говорю, что не смогла бы вернуться к жизни, если бы потеряла Лео. – Язык у Сони сильно заплетался, похоже, таблетки все еще действовали.

– Куда тебе стоит вернуться, так это в свою комнату, – ледяным голосом проговорила Мередит и резко поднялась со своего места. Она протянула руку к дочери, намереваясь помочь ей встать, но Соня развязно отмахнулась, даже не удостоив мать взглядом.

– Все думают, что я без ума от лошадей. Что я торчу там от зари до ночи, потому что жить не могу без очередного кубка. Что мне нравятся хруст ключицы, сотрясение мозга и сломанные ребра. Да, Эмма, лошади и всадники смотрятся красиво только на фотографиях. Когда летишь мордой вниз, зрелище так себе. Впрочем, ты и так это видела. – Соня припала на руки и шумно вздохнула. – Просто моя мама не выносит правды, понимаешь? И никогда не выносила. Вся правда, что устраивает ее, должна быть такой же чистой, как этот дом. Знаешь, что она сказала, когда я была маленькой? «Взросление – это в том числе умение отказаться от игрушек, дорогая». Мне было шесть лет.

– Эмма, не слушай, это все таблетки, – пробормотала Мередит. Тем временем Соня, пошатываясь, подошла к краю террасы, а потом, опасно покачнувшись, сделала оборот на голых пятках и посмотрела на нас, напоминая маленькую девочку, которая хочет противостоять взрослым, но заранее знает, что ей не выстоять в этой борьбе.

– Я говорю о том, что, когда Фрейя пропала, вместе с ней пропала и наша связь. Она предала всех нас, но не мне судить ее. Да, мы хотели, чтобы она родила, но она сама решила, что ей нет здесь места.

Соня едва держалась на ногах.

– Поэтому, Эмма, да, это мы убили ее, – громко сказала она. – После того, как мать и Лео поняли, что она не подарит им наследника, она для них умерла.

Тающий остров

Злой рок невидим. Чаще всего он настолько абстрактен, так неспешно наступает, столь растянут во времени, что нет сил уловить его угрожающее дыхание, и когда оно настигает, сокрушающим ударом бьет по основанию, остается только держаться изо всех сил и надеяться, что удача, благоволившая тысячи лет, не отвернется и сейчас.

Когда отгремели камнепады и ледяные дожди, когда могучие реки от растаявшего ледника пробурили новые тропы, а по их краям раскинулась жизнь, когда деревья вырастили новые корни взамен подмытым и обрушенным, а вздыбленные луга опустились и зазеленели, а те, что оказались в низине, превратились в болота и озера, когда ландшафт перестал меняться, люди привыкли к облику Острова и он стал казаться им неизменным. Они построили новые дома, которые были столь же крепкими, сколь крепка была их любовь к Острову.

Старый дом стоит на холме, на северо-западе побережья, собранный из камня, приземистый, с пологой крышей, противостоящей ветрам. Стоит на том самом месте, куда когда-то ударил ледник, колыхнув почву, сминая и отодвигая ее от моря. Дом бесстрашно смотрит на горизонт большими окнами, кажется, само время удерживает его на краю обрыва, что память этого места бережет его.

Вода подходит близко, но она не смеет напасть на дом, не смеет угрожать ему. Кажется, это самый смелый дом на Острове – нет другого, осмелившегося так же близко подойти к краю, встретиться лицом к лицу с морем и стихией. Но враг лишь меняет обличье, прежде чем нанести свой самый последний удар.

В доме слышатся звуки жизни, и если заглянуть внутрь, то можно увидеть, как глава семейства стоит у окна, устремив взгляд вдаль. Он не похож на воина, но он защитник, и на лице его видна озабоченность. Он слушает голос, который доносится из приемника, стоящего на столике по правую сторону от него. Этот голос спокоен – волна, пролетевшая расстояние и донесшая весть, но среди нейтральных, безопасных слов, слышится одно особенное. Словно удар молота, оно бьет и оживает, искрится тысячей молний и входит в комнату, и оттого в ней пахнет грозовыми разрядами, жженой землей и перечеркнутым молнией облаком, повергнутыми деревьями и грозным приливом. В самом этом слове уже заложено разрушение.

Мужчина у окна отделяет слова – те, что беспокоят его, от тех, которые не пугают. Он прикидывает на глаз расстояние от дома до моря, словно впервые видит его, это новый взгляд, и в нем – тревожные замеры. Потом он смотрит вниз в небольшой палисадник, расположенный на выступающем плато: широкая ступенька, предваряющая подступ к дому со стороны воды, омытая многовековыми приливами.

Там стоит женщина. Склонившись над россыпями нарциссов, она крошит в почву пищу для их тонких стеблей и изнеженных лепестков, сомкнувшихся в нераспечатанном поцелуе ветра. Мужчина открывает окно и что-то кричит ей. Женщина поднимает голову, ее глаза сощурены. Солнца нет, но она щурится, наверняка оттого, что воздух теперь проявился и в нем отчетливо проступили дальние холмы и обрывы, пологие низины, расчерченные фермерами на квадраты, они тоже потемнели и налились.

Небо не давит, напротив, оно приподнялось, образовав подобие колпака, запечатавшего пространство. Женщина смотрит на мужчину, пытается расслышать слова, которые он выкрикивает, и, расслышав, замирает – а потом, поднеся руку ко лбу, разворачивается и тоже смотрит на горизонт. Прикидывает расположение красок на палитре прохладного небосвода, видит темное пятно, разрастающееся подобно чернильной кляксе. Там темнее, чем у берега, кажется, что небо стало выпуклой громадной линзой, что оно изгибается над морем и море послушно изгибается в ответ.

Женщина склоняет голову, и лицо ее на мгновение мрачнеет, словно в предчувствии беды. Но в следующую секунду разглаживается, глаза светлеют, и в них вновь воцаряется беззаботность, привычная для нее и тех, кто ее знает. Она машет рукой, отсекая тревогу, и мужчине кажется, что луч света упал на ее лицо. Вокруг нет ничего такого, чего уже не видела бы женщина. Все тот же грозный горизонт, те же шумные волны, которым вторит ритм сердца. Сотни раз в попытке раздавить землю надвигалось небо, и всегда это заканчивалось одинаково: оно светлело, таял цвет, гасли раскаты, блекли искры, теплел горизонт, и горячие лучи вновь вступали на заставу, обогревая привычный ландшафт. Так случалось множество раз до того, как был построен этот дом. И много раз после.

Однажды к ним приходили геологи, брали на пробу грунт и макали бумажные ленточки в раствор, находили весомые доводы в пользу того, что дом стоит слишком близко к воде и почва здесь неустойчива. Но потом они уходили, оставив все без изменений. Женщина отмахивается от непрошеных воспоминаний, беззаботно выдыхает и возвращается к прерванному занятию. Но теперь она озабочена чем-то иным: от налетевшего вдруг ветра покосилось небольшое ограждение, защищающее цветы, и зашаталось, словно воспаленный зуб, готовый выпасть из гнезда.

Женщина не успевает подхватить его, порыв ветра поднимает в воздух упавший фрагмент, и он взмывает ввысь и плывет по небу, кружась в невидимом водовороте. Женщина ахает и вскидывает руки в бесплодной попытке схватить утерянное, но понимает всю тщетность этого занятия и принимается смеяться. Мужчина, высунувшись из окна, тоже замечает летящий кусок ограждения. Теперь, переполненные беспомощной радостью, они оба хохочут. Их смех так похож, что его можно легко соединить, а потом снова разделить на двоих, и это будет все тот же смех. Его звуки летят вслед за сломанным куском дерева и растворяются в потемневшей вышине неба, где парят чайки и галдящие до одури альбиносы.

Воздух полон брызг. Они оседают на крышу дома, текут по стеклам, косой дождь, пришедший с моря, омывает стены дома. На заднем дворе – качели, ржавые крепления скрипят, подгоняемые воздушным потоком, сиденье движется взад-вперед – невидимые дети качаются на нем всякий раз, когда с моря идет ветер. Много раз эти невидимые дети качались здесь. Их настоящий хозяин, из плоти и крови, вырос, и теперь он садится сюда лишь изредка, смеясь над собой и своим детством, которое когда-то и было – качанием. Сначала на руках матери, потом на этих качелях.

Когда качание прекращается, реальность показывается в истинном обличье.

Перед грозой воздух проявляется.

Когда приходит буря, детство заканчивается.

Глава 18

Мы сидим на лавке на холме Пил, отсюда прекрасный вид на город, внизу раскинулись дома, где-то там – люди. Вниз по холму – заросли утесника, мелкая россыпь желтых цветов, похожих на горсти крохотных тюльпанов, они источают приторный кокосовый аромат, который летит кверху. Солнца не видно, только его искры, переливаясь, превращаются в перламутровое летнее марево.

Фрейя совершенно пьяна. У ее ног, спрятавшись за ножкой скамейки, стоит наполовину пустая бутылка джина, бог знает какими трудами нами добытая, вокруг валяются пустые банки из-под газировки – их достать труда не составило.

Ее волосы растрепаны, как у любого пьяного. Она возбуждена, кажется, что ей предстоит опасный бой, и она накручивает себя, доводя до какого-то особого состояния, из которого потом будет не так просто выйти. Я чувствую, что в голове у нее – рой мыслей и что она не пытается остановить их, а лишь внимает, и, наверное, джин в этом не помогает, потому что она вдруг трясет головой. Выходит красиво, словно она ловит волосами солнечные лучи, но ей плевать на то, как она выглядит, она не отводит взгляд от своих пальцев. Это они интересуют ее, а вовсе не закат и городские постройки, раскинувшиеся внизу. Не подкова бухты или полоска пляжа. Она бормочет, и я слышу, что она считает пальцы, загибая их неловкими движениями, останавливается на цифре восемь и вздрагивает, прислушивается к чему-то внутри ее – тушь, разумеется, под глазами, лицо горит румянцем, пальцы опухли, хотя для этого рано.

– Нам положено иметь десять, – бормочет она и хватает мои руки, тоже начинает считать. Пересчитав пальцы, как будто успокаивается. – Тоже десять. Видишь, все правильно.

Я искоса наблюдаю за ее хаотичными движениями, стараясь не обращать внимания на громадного шмеля, который кружит над нашими головами. Наверное, его привлекла рубашка Фрейи – вся в мелкий оранжевый горох.

– Как думаешь, почему это первое, что они там считают? – спрашивает она.

– Что еще им считать? Две ноги и две руки легче заметить, чем пальцы. Их количество на глаз не определишь.

– Это неправильно, – шипит она на ладони, те в ответ сжимаются в кулак. – Разве младенец с четырьмя пальцами на руке не может появиться на свет?

– Наверное, может, – пожимаю я плечами. – Ты знала, что Матисс показывал гостям своей мастерской картины, на которых у натурщиц было четыре пальца?

– А пятый? – Фрейя не пытается изобразить заинтересованность, ей и вправду интересно.

– Того, кто задавал этот вопрос, больше в студию не приглашали.

– Разумеется. Это же Матисс, – соглашается она, но теперь интерес ее пропадает, а может, пары алкоголя начинают потихоньку выветриваться. Ее взгляд в расфокусе, волосы треплет ветер, гуляющий по вершине холма, он то скрывает от меня заплаканное, в неровных красных пятнах лицо, то вновь являет, – и я не могу решить, что из этого мне нравится больше. Фрейя снова тянется за бутылкой, протягивает мне, я отказываюсь, тогда она, задрав голову, пьет, словно утка, громкими, грубыми глотками. – Я слышала, что если хорошенько напиться, оно само пройдет.

– Не пройдет, – отвечаю я и размышляю, не вылить ли мне остатки джина в траву. Но тогда Фрейя разозлится, а у меня нет сил сопротивляться ей.

Я засунула руку в карман, ощупав бумагу. Моих пальцев коснулись буквы – мое имя, выбитое в один конец. Фрейя еще не знает. Если бы знала, швырнула бы мне в лицо бутылку. А может, разогналась бы и толкнула меня вниз, чтобы я покатилась, как заводная кукла, которая ей надоела.

– Ты уверена, что не ошиблась?

– Я купила три теста. Разве только они сговорились…

– Какой срок?

– Девять недель.

– Боже… – выдохнула я. – Почему ты не спохватилась раньше?

– С месячными у меня вечно какая-то неразбериха, так что…

Я сглатываю тихо, прежде чем задать вопрос, и не знаю, какой ответ меня устроит. Горло булькает, в нем застряла интонация, и вопрос получается бесцветным, почти безразличным.

– Дилан знает?

Фрейя мотает головой. Так долго, что мне кажется, она уже не может остановиться. Как будто она говорит «нет» не мне, а вороху внутренних вопросов. Нет, нет, нет, нет. Это не пьяный ритм, это отрицание, отрицание – и гнев. На кого. На что.

– Что будешь делать?

– Ты мне скажи.

– С чего вдруг?

– Это и твой ребенок тоже. Ну почти.

«Это что, шутка?» Я нахмуриваюсь и отворачиваюсь так, чтобы она видела только мой затылок. Кажется, она понимает, что переступила черту.

– Ну прости. У меня больше никого нет. Ты знаешь, будь мы в Лондоне, все можно было бы решить только так. – Она щелкает пальцами, звук получается глухой, совсем не звонкий. – Там девчонок с пятого класса учат, куда идти. А тут… Знаешь, что сказала мой терапевт? По закону ей придется сделать пометку о том, что я беременна, но она дала слово, что пометку об аборте делать не будет. Только напишет, что я теперь не беременна. У меня в медицинской карте будет стоять только две записи: была беременна и больше не беременна. Словно я пошутила. Как будто в этом все дело. Как будто дело в аборте.

– Ты права, дело не в нем. Не только в нем.

– Ты еще злишься на меня. На нас.

– Нет, все в порядке.

– Вижу, что злишься. Но ты имеешь право. Я бы тоже злилась. Я и злюсь. Только на себя. Мы обе злимся на меня. Даже здесь нам нравится одно и то же, представь себе.

– Почему ты не предохранялась. Бог мой, что может быть проще? – восклицаю я, словно еще можно что-то исправить или как будто мои слова могли бы обратить процесс вспять. Я чувствую, что, спросив об этом, как будто прибавляю в возрасте лет эдак двадцать. Она читает мои мысли и разводит руками.

– Какая теперь разница.

Мы молчим. Внизу в городе кипит жизнь, но в нашем воздухе теперь витает только этот глупый вопрос. И запах кокоса. И джина. И горечи. И правда, какая теперь разница. Я еще раз лезу в карман и снова трогаю билет, его уверенная шероховатость успокаивает меня. Он как будто придает мне силы пережить все это. Эти дни до отъезда. Я купила этот билет сегодня, как только узнала от Фрейи новость. Пошла на станцию, протянула деньги, и мне дали билет на паром, даже не спросив про обратный. Видимо, мое лицо и было ответом.

– Ты пойдешь со мной?

– Как хочешь. – Я пожала плечами.

– Хочу, конечно.

– Хорошо, я буду там, когда ты уснешь, и когда проснешься, тоже.

– Здорово. Потому что, когда я проснусь, я уже точно буду одна. Понимаешь? Туда – не одна, а обратно – одна. Я вернусь пустой. Но, наверное, так нельзя говорить, так думать о ребенке, ведь до него я не была пустой, с чего мне быть пустой после. Он просто побыл там немного, и все. Пожил пару недель, как будто снял комнату ненадолго и съехал. Ведь когда жильцы съезжают с квартиры, в ней все равно кто-то поселяется, только спустя время, но все же поселяется, понимаешь? Он вернется, когда придет время, ведь так? Скажи, Эмма, ведь он вернется?

– Не сомневайся, если уже все решила. Так будет только хуже.

– Я не решила. Я решаю.

– И не думай о нем так. О ребенке, я имею в виду. Не думай так, словно он обязан родиться.

– Я стараюсь. Но у меня не получается. Он ведь внутри. Как можно не думать о том, что у тебя внутри? – Она погладила плоский живот, и я проследила за ее рукой: это движение почему-то очень шло ей. К тому же у нее хорошо получалось изображать задумчивость: прищур глаз, эта печаль в уголках губ, она, кажется, даже не искала моего сочувствия. На ее стороне любовь – защита от любых нападок, непробиваемая броня, надетая на них двоих. Теперь уже троих.

Мне хотелось что-то сказать, но я ничего не ощущала. Хотя должна была. На худой конец, подумать о том, от кого мы планируем избавиться – девочки или мальчика. Кто понесет это наказание за беспечность – сын Дилана или его дочь.

– Ты скажешь ему?

– Врачиха сказала, что мне придется ехать в Ливерпуль для процедуры. Здесь это запрещено законом. Через полгода мне будет восемнадцать, но через полгода ребенок уже слишком разрастется.

– Где ты возьмешь деньги?

Фрейя стиснула зубы.

– Я немного скопила. Должно хватить. Не знаю, сколько это стоит, должно быть, целое состояние. Терапевт дала адрес и направление… Я бы взяла деньги у Дилана, но тогда мне придется объяснять, а я не смогу объяснить… – Она запнулась.

– Ты думаешь, он не будет рад?

– Это еще можно пережить. Но если он станет притворяться, что рад, я не смогу это вынести. Мне кажется, я надоела ему.

– Не нужно продолжать, – остановила ее я. – Пожалуйста.

– Не бойся, я не стану говорить, что он все еще тебя любит. Просто он такой сложный. Иногда закрывается от меня в комнате и не пускает несколько часов. Я пробовала стучаться, он не отвечает. Я не знаю, что он там делает, о чем думает, но явно не обо мне.

– Ты на нее похожа. Он говорил тебе?

– На кого?

– Неважно. Так ты хочешь оставить ребенка?

– Я не могу оставить его, Эмма! – выпалила она, из глаз брызнули слезы. – Я не могу стать матерью, только закончив школу. У меня столько планов! Ты же должна понимать, ведь у тебя этот проект, или что ты там задумала, представь себе, что тебе пришлось бы бросить его сейчас! Я не готова к такому. К тому же Дилан сказал, что мы можем переехать в Каслтаун, он бы тренировался, а я, не знаю, училась бы в колледже – господи, Эмма, мне же сначала нужно получить образование! Если я рожу сейчас, как смогу содержать ребенка?

– Ты должна сказать Дилану. Не сейчас, конечно, а когда остынешь, выспишься, когда точно решишь. Но что бы ты ни решила, ты должна сказать.

Щеки горели, и я прижала к ним горячие ладони. Облегчения не наступило, пальцы предательски дрожали. Фрейя снова глотнула из бутылки и убрала волосы за ухо. А потом что-то снова пришло ей в голову, и она вздрогнула всем телом.

– А что, если он будет мне сниться?

– Кто, Дилан?

– Нет, ребенок. – Она посмотрела на меня с ужасом. На прикушенной губе проступила капелька крови. – Я слышала, что они потом приходят во сне, ничего не говорят, только смотрят.

– Не говори ерунды.

– Мне говорили, что они даже растут во сне. Сначала ты видишь малыша, а потом он становится старше и продолжает приходить к тебе уже взрослым.

– Девять недель – это еще не ребенок. Ребенком его может сделать только время. Ты просто заберешь у него время. Не жизнь, а только время. Вот и все.

– Ты так думаешь?

– Конечно. Это всего лишь ошибка. Не кори себя. Помнишь, как говорила миссис Джилл?

– Люби свою судьбу.

– Точно. – Я улыбнулась. Она улыбнулась в ответ и примирительно припала на мое плечо.

– Все закончится быстро, – сказала я и обняла ее. Острые плечи виновато задрожали у меня под пальцами.

– Правда?

– Правда.

Левая рука в моем кармане снова нащупала билет. Солнце село, и по ногам побежала прохлада. Я поежилась и, стараясь не потревожить Фрейю, которая, вымотавшись вконец, уснула на моих коленях, завела руку под лавку и вытащила из рюкзака теплую кофту на замке. Нацепила ее и застегнула ворот до самого подбородка.

«Все закончится быстро. Это правда. Но меня уже здесь не будет».

* * *

Через неделю Фрейя позвонила мне. В Ливерпуле ее ждали в небольшой частной клинике, специализирующейся на подростковых абортах. Они гарантировали анонимность, для проведения процедуры не требовалось ни присутствие родителей, ни их письменное заверение. Голос Фрейи звучал безжизненно, когда она пересказывала мне слова врача.

– …Она сказала, что я не буду одна в любом случае. Там много девочек, которые попали в такую же ситуацию. Дело там поставлено на поток. Возможно, я даже встречу кого-то с острова. Надеюсь, что нет. Я бы не хотела, чтобы вообще кто-то узнал. Мне еще никогда не было так страшно. Я ни разу не была под наркозом, вдруг я не проснусь? Надеюсь, они знают, что делают. Она сказала, что мне необязательно даже оставаться на ночь. Я сяду на утренний паром и до полудня уже буду в клинике. Они возьмут у меня анализы, потом я должна буду полежать в палате, чтобы настроиться. А через десять минут за мной придет медсестра, и меня увезут на каталке в операционную. Операция длится всего полчаса. А потом я еще немного полежу в палате и вечером уже буду в Дугласе. Никто даже не узнает, что мы там были. Скажу, что мы с тобой уехали на пляж, можем вернуться хоть ночью, никто и не поймет. Нужно поторопиться, я и так слишком затянула, мне кажется, тело уже стало меняться, оно какое-то другое, а может, мне кажется. Кожа пахнет так странно, как будто чужая. Все запахи просто отвратительны, мне хочется только молока, в жизни не пила так много молока, мне приходится покупать его и пить у магазина, чтобы мама не догадалась. Слава богу, меня хотя бы не тошнит по утрам, хоть говорят, на этом сроке уже начинает мутить. Терапевт сказала, можно будет сделать вакуумный аборт, это называется вакуум-аспирация, сказала, что это не настоящий аборт, наверное, хотела меня утешить, убедить, что все не по-настоящему. Я обрадовалась, но когда она узнала срок, сказала, что будет выскабливание. Это настоящая операция, но я справлюсь, просто усну, главное не бояться, ведь так? Она сказала, главное – это не сожалеть. Что, если я так решила, другого мнения не требуется. Даже не спросила, что решил мой парень, будто его вины в этом нет. Как думаешь, какой пол у моего ребенка? Почему-то я думаю, это девочка.

– Не знаю, – отвечаю я. «Не хочу знать», – думаю я.

– Похожая на меня. – Она шмыгает носом. – Маленькая Фрейя. Мне кажется, убивая ее, я убиваю себя. Разве я не должна радоваться этому ребенку, ведь это результат нашей с Диланом любви? Я надеюсь, что наш малыш смышленый, он поймет, что он просто пришел чуть раньше, чем положено. Но он вернется потом, ведь так? Я не могу перестать думать об этом. О том, что, если я забеременею вновь, это ведь будет уже другой ребенок. Не могу успокоиться, словно я запрещаю именно этому ребенку родиться, зато другого буду рада видеть. Разве это справедливо? Но я не могу стать мамой сейчас. Не хочу, чтобы на меня показывали пальцем, хочу поступить в колледж, ты знаешь, сколько экзаменов надо сдать, чтобы стать учителем? Женщины так несчастны, Эмма. По-моему, это Божье наказание. А потом я вдруг представляю нашу с Диланом жизнь, то, как мы воспитывали бы этого ребенка. Иногда мне кажется, что он бросит меня, если узнает, что я натворила, а потом я представляю, что мы втроем – и счастливы.

– Значит, ты все решила? – наконец вставляю я.

– В этом все дело. – Фрейя делает долгую паузу. Трубка шипит, я почти ничего не слышу, кроме дыхания, прерывистого и напряженного, как в ту ночь, когда горькая правда зависла в воздухе, когда я так явно ощущала излишность себя… – Я буду ждать тебя на пристани. Поплывем на пароме. Ты обещала мне, ты же помнишь? Без тебя я не смогу пройти через это.

«Ты уже смогла пройти через это без меня», – хочу сказать я, но в голосе Фрейи – надрывные нотки, она хочет вырвать у меня жалость, хочет, чтобы я сделала вид, что первой была она. Иногда люди ведут себя так, словно у них не было выбора. Когда на самом деле у них всего лишь нет силы воли.

– Я буду там, – говорю я.

– Отлично, – весело отвечает Фрейя. И добавляет, чуть помедлив, когда я уже готова повесить, точнее, швырнуть трубку: – Только… – произносит она, и я слышу что-то новое. Смущение? Стыд? Надежда?

– Да?

– Ты должна кое-что для меня сделать.

Глава 19

У вирусов до момента попадания в живой организм есть особое состояние – не жизнь и не смерть, но некое подобие сна в ожидании момента, когда можно очнуться и начать существование. Исчезновение человека напоминает такое состояние, нам неизвестно его местонахождение, и поэтому мы относим его в тот уголок восприятия, в котором присваиваем статус не живого и не мертвого. Фрейя зовет меня, с каждым днем все яснее ощущаю ее присутствие, меня преследует пугающее осознание ее неизбывности, словно с каждым новым откровением о прошлом ее голос звучит все громче.

Возле дома семьи Купер, в роще, ухали совы, холодный ветер шелестел верхушками деревьев, отчего они казались выше обычного, лиловые отблески облаков протянулись через иссиня-черное небо. Дом тоже погрузился в темноту, за исключением мерцающего света телевизора в гостиной.

– Какая темень! – воскликнул Джош, открыв дверь и щелкнув выключателем. Тусклый фонарь осветил пятачок у входа. – Так-то лучше.

Он придержал меня за локоть, приглашая войти.

– У тебя есть пиво? – спросила я с порога.

– Конечно. Сейчас принесу.

– А твои дома?

– Нет. Мама поехала в Quids [33], там сегодня поэтический вечер, отец тоже поехал. Так что до полуночи нас никто не побеспокоит.

– Твоя мама все еще любит поэзию?

– Какие-то вещи никогда не меняются. Ты в порядке?

Я неопределенно покачала головой.

– Раздевайся и проходи, я сейчас.

Через минуту я уже сидела на диване, держа в руках ледяную бутылку, и бессмысленным взглядом сверлила мигающий экран телевизора.

– Я сегодня была у Мэтьюзов, – начала я, не дожидаясь его вопросов. – Мередит сказала мне кое-что про Фрейю. Не уверена, что могу поделиться с тобой…

– Говори.

– Она сказала, что Фрейя была бесплодна. Сказала, что Лео нужен был наследник, а Фрейя скрыла от него правду. И, кажется, это та причина, по которой ее отношения с мужем и со всеми членами семьи изменились. – Лицо Джоша не дрогнуло, когда он услышал эти слова. – Ты знал об этом?

Он кивнул.

– Вот как… А твоя мать… Мюриэл тоже знала?

– Нет, Фрейя сказала только мне. Уже после того, как все случилось.

– Случилось что?

Джош вздохнул и присел рядом на диван. Посмотрел на меня, словно оценивая, смогу ли я вынести то, что он собирался сказать.

– Это стало тяжелым ударом для Фрейи, узнать, что она не сможет иметь детей. Не столько даже это, но то, что случилось после. Ты знаешь, что она ушла из дома, как только ей исполнилось восемнадцать, съехалась с Диланом, родителям сказала, что будет жить с подругами. Спустя время это уже, конечно, перестало быть секретом, тем более что они планировали пожениться. Года три спустя они решили завести ребенка, но Фрейя никак не могла забеременеть. Сначала она думала, что еще не пришло время, но, посетив клинику, узнала, что никогда не сможет стать матерью.

– Боже, – прошептала я.

– Больше, чем за себя, она переживала о Дилане, ведь он просил ее о ребенке, мечтал, что они станут родителями. Она долго не решалась сказать ему о том, что этого никогда не случится, боялась, что он бросит ее. Но спустя время что-то в ней переменилось, она приняла эту ситуацию, я уверен в этом, потому что она решила расстаться с Диланом, отпустить его. Она сказала, что не должна удерживать его, раз не может дать ему того, чего он так жаждет, что она совершила ошибку и теперь должна заплатить за нее. Она сказала, что между ними все кончено и что он свободен. А он психанул, вышел из дома, сел на мотоцикл… Вечером прошел дождь, ночью еще стояли лужи. Я не думаю, что он хотел причинить себе вред, ведь он надел шлем, и скорость была не такой большой, но это был его конец.

Я потрясла головой:

– Она любила его больше, чем возможно полюбить другого человека, и должна была отпустить его только для того, чтобы он вернулся. Это бы скрепило их союз лучше любой ссоры, любого признания. Она должна была удостовериться.

– В чем?

– В том, что он принял правила игры, принял то, кем она стала, что он не потребует того, чего она не могла ему дать. Это доказало бы, что он любит ее так же, как и она его. Он просто не успел этого сделать, принял всерьез ее решение, как любой мужчина, посчитал ее слова окончательными, думал, что она действительно имеет в виду то, что говорит…

– Я приходил к ней в тот день. Она сказала, что Дилан уехал посреди ночи, и просила меня найти его. Она не знала, что он был уже мертв. Уже потом, после похорон, она понемногу стала приходить в себя, смирилась, а спустя время возобновила учебу, пошла работать в школу. К моменту, когда она вышла замуж за Лео, никто из нас больше не вспоминал о той трагедии. Все это, кажется, осталось в прошлой жизни.

Я прислонила ко лбу остывающую бутылку. Джош не прав. Он не знает свою сестру. Она не примирилась. Фрейя не сумела бы выкарабкаться с того дна, куда погрузила ее смерть Дилана. Это была лишь передышка, обманчивое пробуждение перед осознанием – вязким, тягучим кошмаром, в котором привычные вещи искажаются, превращаясь в пугающие декорации. Все, что было после, не было исцелением, это было продолжением падения, удушающей воронкой, исход которой – быть погребенной заживо под гнетом вины и бессилия. Ощутить себя ответственным за чью-то жизнь, за чью-то смерть – как приглашение побыть в его шкуре, его прощальный подарок, чтобы лучше понимать… Я никогда не могла представить его старцем. А Фрейя могла, думала, что мысли материализуют желания, что вера поможет преодолеть то, что предначертано. Бедняжка. На нем стояла печать смерти, только Фрейя не догадывалась об этом, хоть и видела ее каждый раз, когда ложилась с ним в одну постель. Он давно заключил союз с мертвыми. Лицо белокурой девушки несло в себе пропуск на тот свет.

– Какой ты меня помнишь Джош? – Я обернулась к нему, стряхивая воспоминания.

– Задумчивой. Ты всегда витала в облаках, мне трудно было поймать твой взгляд. И ты мало улыбалась.

– Разве? Мне казалось иначе. Дилан тоже почти не улыбался. В первый раз я увидела его улыбку в замке Пил, когда к нам подошла Фрейя. Мне кажется, именно тогда все у них и началось, в то мгновение моя роль в наших отношениях была предопределена.

– Ты жалела, что познакомила их?

– Я уже простила их.

– А себя? Ты ведь уехала из-за них, отказалась от дома, от своей жизни, наверняка у тебя были мечты.

– Разве есть люди, у которых их нет? У меня был шанс передумать, но я не воспользовалась им. Пожалуйста, не думай, что у меня не было выбора.

– Я так долго ждал, – неопределенно произнес он.

– Ждал? Чего ты ждал, Джош? – Я помотала головой.

– Ждал, что появится кто-то, кому будет не все равно, что случилось с моей сестрой.

– Я тоже удивлена, что таких людей не так уж и много. – Я горько улыбнулась, чтобы мои слова не прозвучали упреком. – Кажется, остались только ты и я, остальные же – просто живут так, словно ничего не случилось.

– Хорошо, но что будет потом?

– Когда потом?

– Ты же здесь не навсегда. Когда ты уедешь с острова обратно в Лондон, тоже станешь жить, словно ничего не случилось?

– Что ж. Однажды мне это уже удалось.

* * *

Часы показывали восемь вечера. Я разглядывала тетради, которые дал мне Джош. Из одной выпала страничка из дневника Фрейи. Я взяла ее в руки и села ближе под свет светильника. «…Где-то там есть город, а может, маленькое поселение. Я вижу его во сне, в этом городе никогда не наступает ночь. Я жду ее, но солнце там такое яркое, что, даже когда оно заходит за горизонт, его лучи продолжают греть. Жители этого города всегда счастливы. Там всегда тепло…»

Однажды Фрейя рассказала мне о городе, который видела во сне. Я помню, как тревожил ее этот сон, волновал своей правдоподобностью. «Мне кажется, когда-то я жила в том городе, – говорила она. – Жила среди всех этих добрых, улыбчивых людей и покинула их, а они до сих пор ждут меня». Фрейя помнила все детали этого фантомного места, каждый закоулок, каждый камень его мощеных улиц, пышный цвет тропической растительности, загорелые, почти племенные лица. «Ты не могла жить там», – смеялась я, потому что не верила в реинкарнации, и Фрейя замолкала, обиженная тем, что я не принимаю ее всерьез. «Не могла, но могла бы», – недовольно фыркала она, словно я могла своим скепсисом помешать ее фантазиям воплотиться. Кажется, ей хотелось когда-нибудь оказаться в том странном, отчего-то кажущемся ей родным городе, но потом она и вовсе перестала рассказывать мне об этом месте, а может, перестала видеть его во сне.

Я не заметила, как сон подкрался ко мне и веки отяжелели. Усталость придавила меня к постели тяжелым покрывалом, и я не стала противиться, закрыв глаза и позволяя теплу растаять в кончиках пальцев на ногах.

Спала ли я, а может, грезила наяву, но я ощутила скорее, чем увидела, как дверь в мою комнату отворилась, и в образовавшийся просвет просочилось нечто, похожее на неясный силуэт, облаченный в белое. Он медленно надвигался на меня, паря над полом, то исчезая, то проявляясь вновь с пугающей настойчивостью. Длинные светлые волосы, рассыпанные по плечам, опутали меня, когда девушка склонилась над постелью, неясное свечение и призрачность образа обездвижили меня, и сквозь холод, исходящий от размытой фигуры, как ни старалась, я не могла различить ее лица. И тут звонкий шепот, похожий на искристый смех, раздался возле моего уха, голос, от которого у меня зашлось сердце, звук, разбегающийся лунными лучами по комнате. Тонкая рука потянулась ко мне, словно призрачная фигура тоже не могла до конца узнать меня.

Я вскочила на постели.

«Город, в котором никогда не наступает ночь» – где я уже слышала эти слова? С гулко ухающим сердцем я принялась лихорадочно перебирать воспоминания за несколько последних дней. И вот оно, нашлось, почти сразу, как странно, что я не связала одно с другим тотчас, как услышала. Конюшня, Соня с поврежденной лодыжкой, Генри Мэтьюз провожает меня под сгущающимися грозовыми облаками. Но он никак не мог знать об этом сне, о городе, полном тепла и любви, о том, как мечтала Фрейя вернуться в него. Фрагмент дневника подруги хранится у меня уже много лет, кроме самой Фрейи и меня об этом никому не известно. Но в таком случае, если Генри Мэтьюзу об этом рассказала не я, то остается лишь одно: ему рассказала об этом сама Фрейя.

Я бросилась к куртке и достала карточку, на которой стоял номер Генри Мэтьюза. Непослушными пальцами вбила его номер и дождалась, пока он ответит. В этот поздний час он все еще был на работе. Он ждал меня.

Глава 20

За окном кружили и мягко опадали снежинки. На небе сквозь серые громады облаков проступили сияющие кристаллы звезд. В снежной пыли едва угадывались крыши соседних домов. Остров спит, укрытый первым снегом, и его дыхание до головокружения неслышно колышет землю.

Я драгоценный сосуд, который несет в себе правду. Я иду вперед по знакомым, но пустым и обезлюдевшим в этот час улицам, чутко прислушиваясь, как двигаются кроны деревьев, переливаясь всеми оттенками серого и лилового. Я должна огранить мое знание, насытиться им, чтобы оно прошло через меня, ожило, заговорило. Я должна прожить его и только потом смогу передать дальше. Мне нужно туда, где все это началось. Я нащупала в кармане ключ. Если верить Генри, и это вправду возвращение, то я должна вернуться туда.

Но время еще не пришло, я хочу побыть в этом царстве тишины, в которой мысли начинают прорастать.

До рассвета еще есть время.

Темные окна провожали меня. Засыпанная белым улица, запертые двери и пустая мостовая, одинокие фонари, отсчитывающие ход, – словно фрагмент сновидения. Ноги болели от ходьбы, но я не замечала призывов тела остановиться.

Улица пуста. Люди спят. Их не мучают призраки прошлого.

Десять лет. Десять лет я жила жизнью, поставленной на паузу, в ожидании чего? Одного дня? Одного раскаяния, одного объятия? Трискелион – треугольник, три ноги, три души, скрепленные причудливым изгибом, – убегающие и в то же время догоняющие друг друга, вечно рядом и вечно в недостижимости.

Фрейя. Светлый образ твой не покидает меня, твоя радость, твой смех, твоя горечь, твоя честность. Я была темнотой, но это твое светило обогревало мою жизнь. Ты умела любить и любила музыку не потому, что она украшает время. А потому, что ты сама – муза.

Ты там, откуда не доносятся звуки, – ни шороха, ни всплеска, упорхнула в будущее ли, в прошлое.

Я не рядом.

Я не рядом.

Летом море пенится. Летом рыба отплывает от берега, потому что в воде – движение ног, людская пена, голоса, жизнь закипает у берегов. Фрейя пропала, она пропала просто так, потому что ей захотелось, а может, захотелось кому-то, кто смотрел на нее слишком долго, кто не хотел слушать ее, не нашел в себе силы протянуть руку. Человек срывается со скалы, когда не видит протянутой ему руки.

Что, если Фрейя превратилась в туман и я не узнаю ее, что, если она мост над речкой шириной не больше метра, приливная волна на берегу с полосатым домиком. Фрейя – само имя твое, как вода, накатывает и убегает прочь, ускользает, когда я стараюсь разглядеть, ощупать, совладать. Ты оставила мне волосы, самое ценное, что было у тебя, свою силу, красоту, свое могущество. Что ты хотела сказать мне? Что ты прощаешься? Что ты больше не угрожаешь ни мне, ни себе? Или то, что ты хочешь начать все сначала?

Сейчас зима, улицы холодны, но я иду вперед, потому что ты оставила мне след, и я двигаюсь по нему, хотя потеряла остроту нюха, стала бесполезной, бреду, как старая лиса, по улице. Я исчерпала свой ресурс, изнемогаю под грузом прошлого, больше не осталось звезд, к которым можно обратить взгляд, кто-то погасил их, а может, они погасли по собственному желанию, потому что устали. Я слышу и спрашиваю себя: для чего ты появилась? Если я пойму это, я узнаю, куда ты пропала.

Я замедлила шаг, и ход мыслей тоже замедлился. «Посмотри на него», – шепчешь ты. Мы стоим в гаражном ангаре, вспышки фотокамер, Дилан дает интервью. Его черные глаза в мелкой сетке красных черточек, он проехал несколько кругов по сёркиту – наверное, люди для него сейчас статичны, как фотографии, в его мыслях все еще движение, тело хранит пластичность трассы, силой воли удерживается на одном месте. Он не устал, не изможден, в его лице читаются ветер и свист резины, поворот, байк в наклоне, колено касается земли, поцелуй на скорости двести километров в час. Это не убило его. Он вернулся, и он здесь. Смотрит на тебя, тянет руку к волосам, ради этого золота он выжил. Тот, кому ты отдала любовь. Или просто использовала мою. Перевела на понятный ему язык.

Что ж, нечто должно быть исходным.

Твое лицо выражает восторг – ты любишь мотоциклы. Таких называют фанатками. Сумасшедшие девчонки, готовые на все, чтобы прикоснуться к спортсменам, поймать мелькнувшую улыбку, замедлить скорость. Я тоже была такой. Но тебе удалось преобразить то, что я не сумела. Дилан притормозил. Он заметил твои глаза. Он не сможет больше упорхнуть. Теперь ты навсегда останешься для него последней любовью.

Я и вправду не знаю тебя. Но любовь не нуждается в знании. Я тоскую о тебе, даже понимая, как запутаны тропы твоей души, что твое сердце билось в ином ритме с моим. Это не страшно. Я должна была предугадать, что ошибусь в самом начале. Что стану искать кого-то, кого помнила, а не того, кем ты стала. Я приехала слишком поздно. Люди позабыли тебя, они продолжают жить так, словно тебя не существовало. Ты бы удивилась тому, как могущественна жизнь, она вытесняет любые воспоминания, любых, даже самых прекрасных людей.

Ты бы удивилась, если бы поняла, как я хочу найти тебя. Словно только мне нужно сказать тебе нечто важное. Как будто ты оставила след лишь во мне.

Мне нужна тишина, чтобы услышать твой зов, потому что я знаю, ты шлешь его мне. Я не могу сейчас думать об утре, для меня его не существует, как не существует того, что оно принесет: пение птиц, рассветные лучи, новое обещание. Это все не для меня. Я углубляюсь в темноту, в ночь, я настойчива, закручиваюсь по спирали, ухожу вглубь себя, где спрятаны ответы.

Горизонт ночной, бездонный. Позади меня, как воспоминание, свет.

Шорох шин, тихий ход железной коробки, которая несет кого-то живого, кого-то, кому нужна я.

Этот кто-то спугивает тебя во мне.

Тающий остров

Буря уже близко.

Черное небо надвигается на Остров, в нем клубятся сероватые тучи, устрашающие и прекрасные. Грозовые разряды простреливают насквозь, и всякий раз эти гигантские вспышки напоминают взрыв. И тут же вниз летят сверкающие стрелы. Они бьют в морскую синеву, проникая на несколько метров вглубь, и от этих ударов море на мгновение вспыхивает, замирает, а потом, спохватившись, продолжает бушевать, закручивая волны в бараний рог. Несколько рыб всплывают брюхом кверху, смерть пришла к ним с неба, о существовании которого они даже не догадывались.

Волны становятся выше, они мечутся то в одну, то в другую сторону, растревоженные, взволнованные, потерявшие ориентиры. Берегов, к которым они направлялись, не видно, и они застигнуты врасплох, ослеплены. Взмывая вверх, они сталкиваются и рушатся с ревущим шумом, в котором не осталось ничего от привычного мирного плеска. Они опадают грязной пеной, в которой собраны частички мусора, прилетевшего с берега: крошево деревянных щепок, ветвей, унесенных ветром из леса, перья чаек и мелкая рыбешка, попавшая в смертельный водоворот.

Облака похожи на верхушки цветной капусты, подсвеченной изнутри громадным фонарем: края темные, а сердцевина дышит, сверкает, переливается. Внутри свирепствует заряд. Облака быстро меняются, ни одна форма не задерживается надолго, и теперь небо, все ближе продвигаясь к берегу, показывает фокусы: вот лошадь, а в следующее мгновение это уже дракон, а вот занесенный для удара кулак. Дождя еще нет, но его появление неотвратимо, пока лишь мелкие капли кружат в разреженном воздухе, не успевая долететь до земли, подхваченные могучими порывами. Кажется, что громадные тучи лишь выжидают, чтобы низвергнуть на берег неиссякаемые потоки, как только придет время.

На воде нет лодок. Они у причала по всему островному побережью, привязаны так крепко, что почти не качаются, только вздрагивают, как от удара, гулко, тревожно. Никто не осмеливается выйти на них в шторм, хоть белый луч маяка на мысе Снейфелл и светит ровно, простирая огонь в непроглядную тьму, водя по обозримой поверхности, следуя своему назначению – указывать путь, направлять. Его свет уверенный, ему не страшна мгла и бушующая непогода, он прорезает насквозь и крошит иссиня-черный воздух на лоскуты.

Люди на Острове готовы к буре: окна закрыты, машины загнаны в гаражи, заперты двери, тентами покрыты огороды и палисадники. Все, что можно было спрятать, – спрятано, все, кто хотел укрыться, – в безопасности. В окнах домов горит свет, люди чувствуют уверенность и спокойствие, здесь они могут защититься от стихии.

Дом на холме тоже готов к буре. Он бесстрашно подставил каменную стену в сторону надвигающейся стихии, и его обитатели не сомневаются в том, что и в этот раз он выстоит, как выстаивал много десятилетий до этого. В те времена строили на глубоком фундаменте из глобигеринового ила, в котором кальций перемешан с осколками древних обитателей: раковин и планктона. Опора для дома – важнее самого дома, так тогда считали. К строительству относились с уважением, а на жизнь смотрели с запасом. Дом для себя, крепкий фундамент – для потомков.

И все же на дом воздействовала неведомая сила. Многолетние поверхностные разрушения, вызванные постоянной близостью с водой, наложили отпечаток на срок его жизни. Счет теперь шел на часы. И хоть с виду дом держался крепко, под его основанием уже происходили необратимые изменения, не заметные глазу, но ожидающие решающего удара стихии, которая перечеркнет ход плавно бегущей в доме жизни.

В окнах светло. В гостиной – семья из трех человек. Мать и дочь, не больше четырнадцати, а в кресле – отец. На подставке приветливо мигает телевизор, семья смотрит на экран, пестрые огни наполняют комнату разноцветными бликами, отчего сверкающие разряды молнии заметны, только если повернуть голову к окну. Громыхает совсем рядом, тьма и шум ветра сплелись в устрашающую силу, но она не способна проникнуть в дом, только ударяется в бессильной ярости о стены и, проникая через щели, тихонько подвывает.

Через несколько минут к этому шуму прибавляется новый. Наконец пошел дождь. Сначала тихо забарабанил по крыше, а потом усилился и превратился в нарастающий гул, забил в окна, заколотил по траве, разросшейся по долине за сочную и солнечную весну, приминая, расплющивая, превращая землю в кашу. Теперь дождь грохочет что есть силы, и члены семьи удивленно переглядываются. Мать качает головой, шум мешает ей. Она берет в руки пульт от телевизора, но вместо того, чтобы прибавить звук, убирает его совсем, потому что слышит странный рокот. Небо извергает потоки воды, они стекают по крыше, словно дом омывает вертикально бегущая река, водопад, пришедший с неба. Отец снимает очки и приподнимается с кресла, чтобы пойти и проверить. Но мать делает упреждающий жест и встает сама.

Отложив плед и пульт, она подходит к окну. Прижимается лицом к стеклу, потом прислоняет к вискам руки, чтобы разглядеть что-то снаружи, но это не помогает – за окном сплошная чернота, даже луч маяка пропал из виду, разлетелся на миллионы брызг, превратившись в столп рассеянного по морю сияния. Женщина что-то произносит, двое других слушают и провожают ее взглядом, когда она решает переместиться на кухню, пристроенную небольшим выступом от основного строения. Там есть большое окно, из которого виден ее палисадник. Виден в обычный день, но не сейчас. Сейчас вместо ярких цветов – глухой покров, наброшенный на опоры брезент. Она знает, что под ним трепещут тонкие, почти прозрачные белые лепестки в мелкую незаметную глазу сеточку. Нарциссы, ее любимые цветы. Что с того, что их именем называют влюбленных в себя, не их вина, что они так красивы. Будь она так же красива, она бы тоже любовалась собой, но она из тех людей, кто восхищается красотой других и бережет ее. Женщина встревоженно поджимает губы. Она заметила в свете качающегося на ветру фонаря и сквозь стену непроглядного дождя, что один кусок брезента сорвался со своей опоры и задрался кверху, хлопая, как выломанное вороново крыло.

Женщина раздумывает, смотрит на небо, на стену дождя, разделяющую безопасное пространство кухни и палисадник, словно под обстрелом из косых и прямых струй дождя. Она медлит и решает было вернуться в гостиную, где ее ждут. Но, выкрикнув что-то успокаивающее, все же идет в коридор, где на вешалке висят водостойкие накидки – не пластиковая туристическая бутафория, а настоящие, из цельной резины, тяжелые, пахнущие автомобильными шинами плащи. Человеческие палатки. Для тех, кто знает толк в дожде.

Она снимает один, насыщенного желтого цвета, и, набросив капюшон, ступает на крыльцо. Пригибаясь, прячась от хлестких ударов стихии, женщина торопится к палисаднику, семенит в высоких резиновых сапогах, чтобы не упасть на скользких от мха и воды досках. Держится за стену, козырек над головой едва защищает ее. Она продолжает двигаться и огибает угол. Теперь ей нужно спуститься по неровным ступеням природного происхождения – кусок породы из-за подмытого основания когда-то давно осел на пару метров, да там и остался.

Женщина спускается и, пройдя вперед, участливо склоняется к палисаднику. Теперь она видит масштаб повреждений: кольцо в брезенте выломано, рваная дыра осталась на том месте, где раньше было ровное отверстие – ветер вырвал его с корнем. Страшно подумать, что он сделал бы, добравшись до нарциссов. Она не стала проверять и заглядывать под опоры, понадеялась, что сможет прикрепить кусок брезента своими силами. Справа от нее лежит груда камней, оставшихся от ограды. Несколько десятков она использовала, а эти не пригодились.

Она выбирает самый тяжелый и, присев на корточки, чтобы не повредить спину, приподнимает и тащит его в сторону палисадника. Она едва успевает придержать ногой брезент и привалить его камнем, как вдруг вскрикивает, услышав грохот. Она видит, как ограда за палисадником, та, что собрана из камней, которые они с мужем искали по всей долине, сначала качнулась, а потом стала оседать прямо на глазах. И вдруг исчезла. Не куда-то, а вниз, в пучину, в обрыв высотой в несколько футов. В пустоту, которой даже отсюда не видно. Женщина снова вскрикивает, слыша нарастающий гул и удары воды, она понимает, что этот шум непривычен – вода всегда была рядом, но теперь волны ударяют так близко, что их вершины взмывают в воздух прямо за палисадником. Женщина настолько поражена этим зрелищем, что на мгновение замирает, стараясь разглядеть воду, присутствие которой так очевидно. Земля дрожит у нее под ногами, и женщина пошатнулась, пытаясь ухватиться за воздух. Опоры нет, она беспомощно уперлась ногами в нестабильную землю, пытаясь поймать равновесие, найти оплот безопасности.

Что-то трещит позади, со стороны дома, словно дерево ломается пополам. Но у них на участке нет деревьев. Она оборачивается, но не может найти источник шума – дождь заливает ей глаза. Она делает неуверенный шаг к ступеням, еще один, собираясь встать на лестницу, убежать, пока еще не слишком поздно, и только теперь понимает, что между ней и плато, где стоит основная часть дома, пролегла трещина шириной в полметра. Не беда, она перепрыгнет ее. Только соберется с духом, нацелится… И когда она только собирается сделать прыжок, слегка присев, рассчитывая силы, земля под ней снова качается, и трещина разверзается, превращаясь в оскаленную пасть. И из основания этой пасти, из бурлящего внизу водоворота, вверх, как гейзеры, брызжут струи морской воды. «Боже», – шепчет женщина в страхе: почему море у нее под ногами? Когда оно успело так близко подойти к дому?

Везде вода. Теперь женщина в ловушке, она все еще пытается найти способ перебраться к дому, на безопасную часть земли, в бессильной попытке мечется вдоль разлома, но прыгать уже поздно – теперь качающийся уступ и дом сами по себе. Теперь она узница этого клочка суши, держащегося на чем-то невидимом, наверное, на каменных приступах на берегу, тех, что насыпали службы, – уродливой формы бетонных глыбах, похожих на угольный керн. Они должны были удерживать воду на безопасном расстоянии, не позволять морю приблизиться к дому. Они не помогли.

И тут она слышит крик. Из дома выбежали мужчина и девочка, они раздеты, на них нет защитных плащей, они бегут к ней, оступаясь, поскальзываясь, мужчина оборачивается и подталкивает дочь обратно в дом, но та сопротивляется, и мужчина бросает эти попытки. Время ускоряется, и вот они уже по ту сторону, и между ними и женщиной – громадная расщелина. Мужчина кричит, слова заглушает грохот стихии, он тянет руки в бесполезной попытке дотянуться до жены, между ними слишком большое расстояние, и он не решается прыгать, боясь провалиться в разлом, в смертельную пучину. Он пытается разглядеть, что происходит внизу, но темнота слишком плотная, и он видит лишь то, что освещает пара подвесных фонарей. Этого света недостаточно, к тому же он мигает, когда порывами ветра фонари вертит то в одну, то в другую сторону. А тем временем уступ теряет значительные куски породы, которые, размягчившись, с легкостью расслаиваются и вертикально сползают вниз. Отломанный кусок земляного торта, опадающий под собственным весом. Вода пенится, отмывая все новые и новые куски, и, подъев основание, готова проглотить и то, что ползет сверху, – сначала остатки каменного ограждения, потом куски почвы с почерневшим дерном, складной садовый стульчик. Один за другим пропадают в темноте привычные предметы, еще немного, и невидимая рука как покрывало потянет на себя брезент, таща за ним нежные нарциссы, безжалостно сминая их в хаотичный ком из грязи, стеблей и лепестков.

Женщина истошно кричит и хватается за край брезента, но не выдерживает противостояния и отпускает руку. Она видит, как сверкающая молния освещает пустоту там, где еще вчера цвели прекрасные цветы, и в беспомощности оглядывается. Кажется, только теперь она окончательно понимает, что земля вокруг нее критически уменьшилась, пространство сократилось, теперь плато стало еще ниже, как подтаявшее мороженое, оно неравномерно оседает, готовое вот-вот повалиться набок. Мужчина бежит вдоль крыльца, хватает инструмент, прислоненный к стене. Это грабли, такие длинные, когда работаешь с ними в саду, но теперь недопустимо короткие, бесполезные. Он с досадой отбрасывает их прочь и в ужасе и бессилии хватается за голову измазанными в грязи руками. Девочка застыла на краю пропасти, глаза ее полны ужаса, рот открыт в немом крике. Но ее мать слышит этот крик, и он проникает ей в самое сердце, заставляя на секунду остановиться и сделать последнее усилие, чтобы удержаться – или хотя бы поверить, что ей удастся спастись.

Женщина оглядывается, находит середину своего оплота и становится на четвереньки, чтобы не упасть, не соскользнуть вслед за громадными, один за другим откалывающимися кусками. Желтый плащ ярким пятном пылает среди всеобщего мрака, хаоса и водных потоков. Она держится изо всех сил за остатки земли, которая всегда была к ней так ласкова, хранила тепло даже в самые холодные месяцы, а теперь пытается столкнуть ее, освободиться, причинить вред. Руки женщины скользят, когда она вгрызается пальцами в почву, качаясь, словно на лодке, попавшей в шторм. Она снова слышит крики. Находит силы махнуть дочери, чтобы та отошла подальше, чтобы не упала, чтобы забрала отца и спряталась в доме. Чтобы не увидела.

Мужчина слушается и делает шаг назад, дочка же вырывает свою руку из его и в отчаянии готова прыгнуть. Она верит, что ей под силу преодолеть это невероятное расстояние, как любой ребенок, она верит в свое всемогущество. «Назад, назад!» Женщина кричит, а вокруг лишь грохот, с обрыва катятся комья глины, камней, земля взбунтовалась, теперь она жива, свободна, она обезумела.

На мгновение все застывает, во всем – очевидность неотвратимости, ничего уже нельзя изменить. Земля под ногами вздыхает в подтверждение, приподнявшись и качнувшись, лопается изнутри и распадается. Бурлящий поток подхватывает фрагменты и, провернув, сталкивает между собой с такой силой, что они превращаются в месиво. Желтое пятно мелькает в этом пенистом черном водовороте, но это уже не похоже на человека, скорее на пластиковый пакет, брошенный в бурлящую реку, или на сердцевину нарцисса, втоптанного в грязь. Всего пару секунд оно еще виднеется, но тоже гаснет, безжалостно поглощенное тьмой.

И когда наступило утро, оно принесло с собой много горя. А еще техники и людей, пришедших на подмогу. И все эти люди, бродя по берегу, оглядывали покосившийся дом, и берег, и рыхлый обрыв, и комья грязи, и дыру вместо двора. Эти люди нашли тело. И желтый плащ. И даже складной стульчик. А спустя час, на месте, где когда-то возвышалось плато с нарциссами, а теперь зияла отгрызенная от скалы пустота, они нашли кости. Большие и белые. Частой решеткой громадных ребер они торчали из песка, словно каменные пальцы, указывающие на что-то, никем доселе на этой земле не виданное. Так люди нашли великана.

Глава 21

Это Джош. Последовал за мной в темноту.

Он выходит из машины и обнимает за плечи, пытаясь прощупать температуру, думает, что я замерзла, трогает лоб шероховатым движением пальцев. Я не могу ответить, хочу, чтобы он сам понял, куда я держу путь. И он догадался, считал в моих глазах. Понял, что дорога мне нужна, только чтобы она поскорее закончилась. Я сажусь в машину, ведомая его рукой, он везет меня туда, где есть ответы. Никакое ожидание не может длиться так долго, как жизнь.

Джош смотрит недоверчиво. Он считает иначе. Он требует поставить точку.

Движение автомобиля непрерывно, кажется, дорога не кончится, но и он, и дорога в конце концов честны. Мы на месте.

Море внизу. Идем туда, Джош, если хочешь узнать то, что знаю я.

Ступени настороженно принимают наши шаги, шум моря сливается с ними, и каменные уступы выдерживают нашу поступь. Пляж развертывается, словно в детских раскладных книжках. Край моря, замерзший песок, окостенелые деревья нависли над скалами, лунный свет бликует, волны накатывают на луну, мерцание. Сущность пляжа открывается. Вода, должно быть, ледяная. Если войти, через восемь минут будешь мертв. Восемь минут разделяет меня и отсутствие меня. Волны набрасываются на берег и дробятся.

Мне нужен ты, Джош, и твоя молчаливая робость, она придает сил. Ты принимаешь меня и думаешь, что это страх, но это нечто большее. Если я смогу, ты узнаешь, что это за чувство. Возможно, ты никогда не испытывал его прежде.

Дай мне руку. Какие сильные пальцы. Как хочется плакать, но я не стану ронять слезы, на этом берегу слишком много воды. Пойдем со мной к домику. Нет, мы не замерзнем, ведь со мной ты. Кажется, домик узнает меня. Дверь отворяется. Шаг в темноту. Нельзя вспугивать ночь и впутывать сюда свет, садись на этот промозглый, как сумерки, диван. Я сидела здесь однажды и смотрела в себя. А они были у моих ног. Как одно целое. Теперь их обоих нет. Теперь здесь только мы.

Наверняка ты тоже искал сестру для того, чтобы понять что-то важное. Это любовь, разумеется. Что же еще. Ты был рад видеть меня, потому что ты знал, что я разделю это чувство к Фрейе, к твоей сестре, моей подруге. Ты снова прав. Как я могла сказать ей правду? Что, оставшись, я просто прекратила бы ее любить. Нельзя оставаться, если хочешь продолжать любить кого-то, Джош. Нужно успеть увезти любовь с собой, прежде чем ее примут за должное, прежде чем перестанут замечать. Прежде чем она умрет. Мне удалось. Я все же успела.

Я не отсутствовала десять лет, вовсе нет. Я хранила любовь все эти годы, и теперь я вернулась и привезла ее с собой.

Консервация по Колхасу. Вот так.

Позволь мне прижаться к тебе и смотреть в окно.

Как хорошо, что до рассвета еще есть время, мы все успеем.

Нужно только открыть в себе смелость. Нет, не увидеть, но представить ее настоящую. Фрейю.

Давай я сделаю чай, нам понадобятся силы и дополнительное тепло. Мы станем держать чашки обеими руками и представлять, что это магический отвар, который воспроизведет вереницу позабытых образов. Это моя ответственность. Я сделаю все сама. И чай, и воскрешение. Ты просто будь рядом, не вспугивай ночь, мне нужно сосредоточиться. Во мне должно народиться нечто, прежде чем оно выйдет словами. Мы здесь, чтобы довериться.

Слушай мой голос и не пропускай ни одного слова. Если это возвращение, то мне нужно кое-что понять. Еще не откровение, но что-то ощутимое, ты не представляешь, до чего причудлива правда. Мы искали Фрейю, и да, я тоже попала в ловушку, я искала ФРЕЙЮ, когда должна была искать фрейю. Не ту, кем она стала, но ту, кем она была. Меня не покидало это странное ощущение, словно я ищу кого-то другого, и я была близка, почти угадала.

Дилан любил ее волосы. Я думаю, он полюбил Фрейю в их ореоле, как иногда любишь рамку больше, чем фотографию. Наверное, его огрубевшие пальцы стремились к ласке, истерзанные струнами, они тоже нуждались в нежности. Нет, стоп, я снова утешаю себя, как тогда… Я должна остановиться. Нельзя находить оправдания прекраснейшему из чувств. Нужно продолжать быть открытой тому, что боялась услышать. Дилан был без ума от Фрейи, так будет честнее. А мне лишь нужен был мосток, переброшенный от моего отчаяния до потери его. Я не хотела верить, что кто-то может полюбить так, как любил ее он. Как она любила его. Я верила, что сердце можно занять, если займешь его комнату. Я ушла из его комнаты, оставив портрет на стене, но в его сердце я не смогла ничего оставить. Я не прижилась. И он никогда не говорил иначе.

Как она решилась срезать то, что принадлежало ему?

Ночь еще темна, но скоро желтые лучи заявят о себе, и я не смогу произносить те слова, что рвутся наружу. Я должна торопиться, если хочу закончить рассказ до рассвета. Я хочу принять день другим человеком, для меня это тоже перерождение. Иногда спасти гусениц важнее, чем бабочек, ведь они несут в себе зародыш красоты, без них она не явится миру.

Дощатые полы подсвистывают, предрассветный ветер разбушевался, играет на струнах души, выводит меня на признание. Обычно в такие моменты раздаются шаги, распахивается дверь, и входит тот, кого не ждал. Но если я буду смотреть на дверь, она не распахнется, я заперла ее, чтобы ветер не сорвал с петель. Я боюсь найти твою сестру. В моей душе разлит страх, и я не знаю, как унять его.

Ты знал, что женщина должна прилагать усилия, чтобы оставаться собой? Не удивляйся. Мы всегда знаем, кем мы на самом деле являемся, но об этом не знают те, кто вокруг нас: ни общество, ни мужчины, что с нами рядом, ни даже матери. Но только женщина знает, что она. Мы оберегаем это знание, делаем все, чтобы никто не догадался о нем. Это опасное знание, давать его в руки посторонним нельзя. Нужно поддерживать убежденность других в том, что они хорошо тебя изучили, делать все то, к чему они привыкли. Знаешь, что трудно, Джош? Трудно не проступить. Не проявиться. Хранить себя, не вызывая подозрений.

В центре нашего острова есть озеро. Зимой оно покрывается льдом, в очень холодные зимы на него можно наступить. Те люди, что вступают на него, уверены, что они в безопасности. Они смотрят на часы и приходят к выводу: сейчас январь, самый холодный месяц на острове, можно бурить отверстия и рыбачить – мужчины всегда считают, что они хитрее. А потом приходит весна. И лед оттаивает. Весна сильнее зимы, это сила, которой невозможно противостоять. И тогда появляются проталины. Эти светло-голубые лужицы, в которых даже нет воды, эти узоры, родимые пятна льда, они проступают, потому что пришло их время. Больше никто не посмеет ступить на лед, потому что теперь это опасно. Все поменялось. Постоянное проступило через временное. Озеро больше не может сдерживаться.

Женщине сложно долго скрывать самое себя. Рано или поздно оно проступит на поверхность, и тогда все станет настоящим.

Фрейя тоже проступила.

Ей надоело прятаться.

Знаешь, я боюсь найти Фрейю, потому что теперь она настоящая. Я знаю, она совершила переход, вернулась в изначальную точку, от которой ее отвернули препятствия. Люди, которые думали, что победили, заставив ее позабыть себя. Но она справилась. Фрейя справилась. Теперь мне нужна дерзость, чтобы встретиться с ней лицом к лицу. Дай мне возможность воссоздать ее прежний облик, чтобы я узнала, когда она явится.

Позволь мне задать тебе вопрос, Джош: может ли человек остаться прежним, пройдя через то, что отдаляет его от самого себя? Если ты сумеешь вознестись и посмотреть сверху, то ответ проявится как проталина. Никто не может остаться прежним, когда обстоятельства меняются. Фрейя согнулась, почти сломалась. Но она не сдалась.

Фрейя мечтала дать своим детям красивые имена, петь им колыбельные. Она любила детей, хотела учить их, слышать их смех, наполняться их светом. Любовь к детям родилась в ней раньше знания, что их у нее не будет. Разве одного этого не достаточно, чтобы сломаться?

Все тайны женщины связаны с утробой. Сначала ты живешь внутри матери и считаешь ее убежищем, бухнешь, словно почка на ветке, набираясь сил и направляя их в рост. Пока в конечном итоге не взойдешь маленьким ярким цветком. Фрейя доверяла Мюриэл, как дочь доверяет матери. Но Мюриэл была слишком требовательна. Она была взбалмошна и в то же время преклонялась перед творчеством. Мюриэл мечтала о поэтической славе дочери, и ей было наплевать на то, что Фрейя равнодушна к поэзии, что она терзалась необходимостью раз за разом сочинять стихотворения на заданные темы, как того постоянно требовала ее мать. Стихотворения, которые ничего не говорили о ней самой, но обязаны были появляться с неотступной регулярностью. Мюриэл не составило труда заглушить желания дочери и ее истинный голос. Стоило немного надавить, и он замолчал навсегда. В вашем доме мог звучать голос лишь одной женщины. Голос вашей матери.

Фрейя приняла это. Тогда она еще была послушной девочкой. Но в ней теплилась надежда, что справедливость сможет проступить через слепоту, что люди различат фальшь. Беда в том, что, распознав ее, они не пошли дальше, не захотели выяснить, откуда в чистом источнике появилась ядовитая струя. Фрейе не нужны были аплодисменты, она заранее знала, что в тот вечер она найдет не славу, но презрение. Но это и была цель, ведь это презрение было адресовано Мюриэл. Фрейя принесла себя на алтарь, прилюдно унизив, только чтобы доказать матери, что под бетонным прессом никогда не взойдет ни один росток. Теперь они были квиты. Жизнь продолжалась. Уже без поэзии, но с первым разочарованием сердца.

Я встретила Дилана, а Дилан встретил Фрейю. Именно так, а не иначе. Дилан был нашим черным магнитом. Он сильнее обычного серого, если ты не знал. Все, чего он касается, уже не способно функционировать как прежде. В какой-то момент я верила, что мы сумеем сосуществовать втроем. Но оказалось, что это как смотреться в два зеркала одновременно – от одного все же придется отвернуться. Я пыталась удерживать этот хрупкий баланс, но сломалась, а потом отползла в сторону, чтобы меня не забросало осколками. Они же были вечны. Они простирались. Довлели. Ничто не могло выстоять перед силой их чувств – даже они сами. Фрейя стала сильнее рядом с Диланом, а он стал сильнее рядом с ней.

Но Фрейя страдала. Ей казалось, что она украла мою судьбу. В тот момент я тоже так думала. Мне казалось, что моя любовь осталась гнить во мне, ведь она была моей, я не могла просто выбросить ее за ненадобностью. В то время я не знала, что любовь не теряет волшебных свойств, даже когда случается с кем-то другим.

А потом школа. Окружив себя детьми, Фрейя познала новое счастье. Школьники боготворили ее, ведь она знала их язык. Но, увидев, что она все же сумела собрать себя по кусочкам после смерти Дилана, судьба решила проверить, не разучилась ли она любить. У Тревора было неоспоримое достоинство – он был молод. То, что любая другая приняла бы за сигнал стоп, Фрейя посчитала надеждой. История с Тревором – это попытка пробудить свое тело, услышать его биение, возродить его природные инстинкты. Тревор стал для нее шансом и в то же время подтверждением того, во что она боялась поверить: она не станет матерью. Ее желание перевесило страх осуждения. Она не сумела предугадать, чем эта связь обернется для нее, что один неверно положенный кирпич может разрушить весь дом.

Как она справилась? Как подняла голову и научилась доверять людям или хотя бы притворяться, что доверяет? Она не хотела уходить из школы, но обстоятельства восстали против нее, и она вынуждена была сделать шаг назад, а потом в сторону. В какой момент в ее жизни появилась Соня? Или она была в ней всегда? Так змея в укрытии подкарауливает жертву, чтобы в нужное время совершить смертоносный бросок.

У Сони был план: вечно сиять на пьедестале семьи – многогранный алмаз, сокровище, ничего не могло бросить тень на эту девочку, ни в школе, ни тем более после нее. Гольф, лошадиные выездки, победы в соревнованиях, идеальная внешность, само совершенство. Но на безупречной поверхности этого алмаза появилась червоточинка – любовь к собственному брату. Наверное, поначалу из любопытства, потом ради плотского удовольствия, потом наперекор, а потом по-настоящему.

Генри и Мередит Мэтьюзы так старались вырастить идеальных дочь и сына, что у них почти получилось. Соня выросла в уверенности, что только кровь семьи достойна течь в ее венах. Возможно, в детстве это вызывало улыбку – такая преданная любовь сестры к брату, но потом эта связь перешла в нечто порочное, страшное.

Как скрыть несовершенство? Нужно перевести фокус с себя на нечто, требующее большего внимания, большего осуждения. Необходимо пролить свет на другие ожидания, которые не будут оправданы. Соня, конечно, знала, что Фрейя не способна иметь детей. Она узнала об этом за чаем, в учительской, когда Фрейя плакала на ее плече, делясь причиной, по которой связалась с собственным учеником. Но Соня на время затаила это знание, эту слишком личную тайну. И не сказала об этом никому из членов своей семьи, понимая, что рождение наследника – едва ли не единственное, что потребовалось бы от Фрейи в этой холодной, расчетливой семье. Соня преследовала лишь свои интересы, в которых ей была выгодна золовка, не способная осчастливить Лео появлением наследника. Брат должен был принадлежать единолично Соне, лишь ей одной. Да, Фрейя идеально подходила на эту роль – роль громоотвода, прикрытия. Соня безошибочно угадала, кого выбрать, – безобидную пострадавшую, на которую весь город ополчился за ее проступок – связь с собственным учеником. Фрейя была грешна в глазах Сони, так же, как она сама, и Соня решила, что Фрейя станет молчать. Соня ввела подругу в семью в надежде хотя бы на время засиять как прежде. Она хотела, чтобы кто-то другой стал разочарованием. И этим кем-то стала Фрейя.

Но Фрейя узнала о порочной связи брата и сестры. И об их коварном плане. Наверное, она была раздавлена. Но у нее нашлись силы взять свое в отместку за то, как с ней обошлись. Лео выплатил ее долг. В конце концов, она уже тогда знала, что все кончено. Она готовилась к своему исчезновению.

Наверное, человек верит в любовь, пока не поранится о все до одной ее грани. Сколько таких попыток можно выдержать? Но если человек, пережив их все, еще способен любить, тогда его сердцу ничего не страшно. Фрейя не знала о коварстве Сони, в начале их отношений она и вправду верила, что действительно нужна Лео, но Лео ждал от нее только наследника, которого не мог иметь от собственной сестры. Ему не нужна была жена, лишь некоторые ее функции. Шкатулка, которая оказалась пуста. Когда Мэтьюзы это обнаружили, они не смогли возненавидеть Фрейю, нет, для ненависти нужна хотя бы толика любви. Фрейя просто перестала для них существовать. Каково это, жить и понимать, что ты – функция, что ожидали не тебя, но от тебя.

Что она могла? Извиниться? Ее никто не обвинял. Этот дом завис в тишине, воспитанный, равнодушный дом, где никогда не повышают голос, никогда не произносят упреков. Пустота в пустоте – таков был этот брак. Раздельные спальни, драконово дерево во дворе, несмятая простыня на пустой половине постели – судьба снова оставила Фрейю наедине с собой.

Кто мог поддержать ее? С матерью она порвала связь, а новая мать просто тщательно играла свою роль. У таких, как она, нет ничего, чем они бы могли ударить напрямую – лишь обходные пути и намеки, которые страшнее любого оружия. Она подарила Фрейе место в семейном склепе. Как лучше она могла бы упрекнуть не упрекая? Красивый жест аристократки, принятый в их кругу, но настоящей красоты в нем не было, он был чудовищным, Джош, и цель у него одна – показать, что Фрейя для них уже мертва, что она остается в семье лишь по недоразумению. Они сплотились против нее. Порочные дети объединились с порочной матерью.

И только Генри Мэтьюз, человек, который построил себя сам, оказался неидеальным. Я ездила к нему на судоверфь. Я думала, что он имеет отношение к ее исчезновению. Я почти угадала. Люди, которые строят себя сами, всегда неидеальны, Джош. Генри протянул ей руку помощи. Только он и сумел разглядеть боль, которая билась внутри его невестки, так опрометчиво угодившей в сети, хладнокровно расставленные членами его идеальной семьи. Только он сумел вызволить ее.

Подведи меня к окну, Джош, я боюсь темноты. Но мои глаза еще не готовы к свету, мне нужно сейчас смотреть в черноту, не то я ослепну. Ты готов слушать дальше?

Наверное, ты бледен и не говоришь ни слова, потому что никогда не думал о Фрейе так. Это нормально. Мужчины никогда не думают о женщинах так. Для вас мы непонятны, наши поступки своенравны, и только. Но если бы вы знали о предпосылках…

Ты сказал, что Дилан разбился в дождь. В день, когда Фрейя решила порвать с ним. Ты думаешь, она потеряла его. Нет, Джош, в тот день она потеряла себя. Не я должна найти ее сейчас, а она должна была найти себя тогда. Наверное, ты чувствовал, что жизнь ее тягостна, казалось, ей просто слишком не везет и в ее жизни все идет не так, как хотелось бы, но все это обстоятельства, а причины – вот тебе причины, Джош. Она потеряла самость.

Как причудлива судьба, иногда она посылает нам препятствия, чтобы мы повернули голову, чтобы обратились в себя. И Фрейя обратилась. К источнику, что жил внутри ее всегда, и чем глубже она уходила в него, тем горячее он становился. В нем можно было оплакивать нерожденное дитя, там можно было передохнуть, набраться сил, и там не было голосов, которые зовут тебя не туда.

Она теряла себя по кусочкам, пропадала с каждым событием на своем жизненном пути, исчезала незаметно, слой за слоем, пока остальные наконец не заметили. В том числе и я.

Пришло время ей возродиться, открыться нам. Давай послушаем тишину, вдруг в ней раздастся шепот или крик. Я чувствую, что она совсем рядом, та, настоящая Фрейя. Ты же тоже чувствуешь? Прошепчи ее имя, иначе она снова ускользнет.

Но что это? Луч рассвета уже пробился сквозь горизонт. Придержи ночь, я еще не готова, у меня в запасе есть еще кое-что, ты должен собраться, чтобы услышать это. Я не могу произнести это в одиночестве. Мне нужны свидетели. В тебе течет ее кровь, она донесет мою мысль до нее. Она поймет, когда услышит мое покаяние, где бы она ни находилась.

Отодвинься подальше, мне нужно пространство, в котором я облеку слова в плоть, слова-призраки, мне тягостно от них, они изжили свое, я привезла их сюда и не могу уехать с ними. У меня была мечта… Но нет, об этом не сейчас. Позже, позже. Слушай внимательно, Джош. Смотри мне в глаза и не суди.

Когда люди узнали о ее исчезновении, они решили, что она умерла. Но она и умирала каждый новый раз, сама того не замечая, а когда очнулась… Тогда она начала понимать, что происходит. И ей пришлось обернуться к моменту, когда все началось. Все ведут отсчет с пропажи Фрейи. А она – взяла его от нерождения. Нужно знать, откуда на самом деле все пришло, Джош.

В ней жило воспоминание, ты не знаешь о нем. Одна маленькая смерть, причиненная руками врачей. Один укол, одна кушетка, поездка в Ливерпуль. Одна неприятность, временная неполадка, обернувшаяся крахом. Запоздалое сожаление, упущенная возможность, нечуткий советчик, дурная кровь, плохая подруга. Вот когда Фрейя начала по-настоящему исчезать – в день, когда она решила избавиться от ребенка Дилана. Ей было семнадцать. Разве можно вырвать из себя ребенка и остаться прежней, Джош? Фрейя не знала, что плоть от плоти – рана от раны. Она не знала, что одни умеют рубцеваться, а другие кровоточат всю жизнь.

Ты знаешь, что такое синдром Ашермана? Это чрево, которое нужно оберегать. У нее был один шанс забеременеть, всего один за всю жизнь, Джош. Она носила в себе болезнь, не подозревая о ней, думала, что ее плоть снесет эту небольшую помеху, вмешательство извне, что она сможет повторить этот плод, зачать снова. Ей нельзя было делать аборт. Она могла родить только раз. Когда она узнала об этом? Предполагаю, что незадолго до смерти Дилана. Наверняка пошла к врачу и долго смотрела на него, безмолвно вопрошая, за что ей это?

Я думаю, она хотела услышать то, что могла бы сказать ей я – нужно было сберечь…

В тот день мы сидели на холме. Под нами был город, он безмолвствовал, зная, что на земле нет ничего важнее того решения, которое мы должны принять. Мы же были напуганы. Фрейе казалось, что она «натворила дел», вот так, банально, словно кофе, пролитое на блузку. Что до меня, мне казалось, что мир стал слишком физиологичным. Моя любовь к Дилану всегда казалась мне возвышенной, словно у нее не существовало якорей, которыми можно зацепиться за реальность. Он умел парить, и я умела. Фрейя прервала заведенный порядок, создала якорь, отрастила его, как лишнюю конечность, которая утяжелила ход. С этим якорем все стало материальным, окончательным и бесповоротно другим. Она зачала от него и стала слишком осязаема, как понесший ангел. Все заземлилось. Я знала, что не вынесу этого.

В моем кармане лежал билет, на нем стояла дата. По совпадению, эту же дату произнесла Фрейя, когда решила ехать в Ливерпуль, в частную клинику, где пообещали убить ребенка, а ее оставить в живых. Кажется, она все решила. Я пытаюсь вспомнить, произнесла ли она слова «я решила» – или нет. Воспоминания так легко подменить. Я хочу, чтобы было так: она решила сама.

Но это будет неправдой, Джош. Это будет неправдой.

Свет на горизонте, смотри, какие лучи, словно закат на другой стороне земного шара.

Давай сойдемся на этом: она решила сама. Пока будет так.

Пусть она не могла решиться, не могла не вовлечь меня, ведь на то и нужны подруги. Фрейя не знала, что не существует причины, по которой я могла бы изменить свое решение. Для меня все было определено. Все материализовалось, оформилось, плотское изничтожило духовное. Меня вытолкнули, я стала лишней. Странно, что Фрейя не понимала этого.

Тот летний день. Паром полон, сотни человек возвращались с острова домой, увозили воспоминания о прошедшем отпуске, загорелые, отдохнувшие, смотрели открыто, сыпали шутками. Я же кралась, как вор, в темной бейсболке и очках. Но все предостережения оказались напрасны, Фрейя не ждала меня. Нет, не так. Она ждала не меня. Ее глаза выискивали другую фигуру. Ей нужен был тот, кто остановил бы ее.

После того дня на холме она позвонила мне и попросила кое-что сделать. Простая просьба, которую она озвучила с таким доверием, что и сейчас краска стыда заливает мое лицо: «Скажи, что я ношу его ребенка и что я могу спасти его, если узнаю, что он нужен кому-то, кроме меня. Назови Дилану день, время и место – флагшток с трискелионом у помоста, в двухстах метрах от трапа, подальше от толпы».

Она обрисовала мне, как все будет: она стоит, заплаканная, с небольшой сумкой, где лежат ее вещи: тапочки, чистое белье, кружка и бутылка воды для пересохших после операции губ. Эта сумка стоит у ее ног, и она чувствует, но не слышит (слишком шумно) шаги, оборачивается. Он бежит к ней навстречу, подхватывает на руки и ласково журит: как ты могла подумать, что я не захочу от тебя малыша, иди ко мне, моя девочка. Он обнимает, осторожно прижимает к груди их обоих: Фрейю и ее драгоценный живот, она тихонько плачет у него на груди от счастья. Никакого Ливерпуля, никакой клиники и кушетки с врачами, они едут домой.

И эта картинка, Джош, она почти сбывается. Я вижу ее. Фрейя одета в легкое платье, тонкая кофточка на плечах на случай ветра, на ногах парусиновые туфли. То и дело она трогает живот, но спохватывается и пугливо отдергивает руку: она еще не поняла, стоит ли привязываться к ребенку. Я стою чуть дальше, меня заслоняет группа мужчин в мотоциклетной форме. Их широкие спины – идеальное укрытие, Фрейя не заметит меня.

Помост открывается, и толпа начинает подниматься, словно в Ноев ковчег. Я держусь правой стороны, чтобы не потерять из виду Фрейю. Она кажется обескураженной, ноги неаккуратно расставлены, она не пытается скрыть растерянность, отсюда видно, как она бледна от волнения. Мне хочется окрикнуть ее. Ветер такой сильный, что я могу это сделать, и она не услышит. Только обернется, потому что слова по пути растают, а знание войдет в нее. Знание того, что Дилан не придет.

И все же я смотрю туда же, куда смотрит она, словно все может измениться и он правда появится. Никакого чуда не происходит, Дилана нет. Его нет, потому что он ничего не знает.

Он не придет. Знаешь почему, Джош? Потому что я не сказала ему.

Да, ты просила меня, Фрейя. Дала мне инструкции, как я должна поступить… Но теперь, стоя в ожидании у парома, ты полна решимости, считаешь, что Дилану не нужен ребенок, что все твои опасения подтвердились – он думает лишь о себе, и ты злишься на него.

Прости меня, если сможешь. За то, что изменила ход твоей судьбы. Мое молчание убило вашего ребенка. И всех остальных, которые должны были у вас появиться. Да, я уверена: у вас была бы семья и много счастья. И я могла бы стать крестной этого первенца или любого другого малыша, если бы жила по соседству. Когда он бы подрос, вы могли бы оставлять его мне на попечение и уезжать на побережье, на романтический уикенд в летний домик с белым наличником над дверью. А когда бы возвращались, у ребенка были бы сбиты коленки, но Дилан сказал бы, что мальчишек только так и нужно воспитывать.

Да, Фрейя, я почему-то уверена, что это был мальчик.

Прости меня.

Дилан не виноват. Он не знал, что ты ждешь его. Будь уверена, он остановил бы тебя.

Почти у самой вершины трапа я напоследок оглянулась. Фрейя смотрела в сторону автомобильной стоянки, положение ее тела говорило о том, что она сдалась. В ее руке телефон, но она не воспользуется им, ставки слишком высоки, так некстати проснулась гордость. Ее плечи поникли. Только что ее реальность жила ожиданием, но одно отсутствие изменило все. Теперь перед ней стояла насущная задача – подняться на борт, как на эшафот, и отвезти ребенка в Ливерпуль.

Она смирилась. Я читала это в каждом жесте: в покорной поступи, в безвольно повисших кистях, она вся – смирение. Она хотела, чтобы за нее кто-то решил, выдернул из страшного кошмара, но никого нет. Ни меня, ни его. Только ребенок, с которым она распрощалась. Она стала мстительной, только чтобы набраться решимости.

Я ждала, что она примется звонить мне, требуя ответа. Но она не догадалась. Два отсутствия зараз. Чье ранило ее больше? Теперь она знала, как чувствовала себя я.

Она поднялась на паром, прошла мимо меня, не заметив, села на место у окна и до самого Ливерпуля не отводила глаз от воды, отмеряя время до начала новой жизни. Она была свирепа в своем молчании. Никто не сумел бы повернуть назад ход ее мыслей – она была сама цель. Все в ней было предопределено.

Все тайны женщины всегда связаны с чревом, Джош, не знаю, почему так происходит. Ее чрево умерло. Она познала любовь так рано – не просто так. Ее тело говорило ей: торопись, пока способна сделать это. Если бы мы только могли понимать язык тела, могли бы доверять ему, сколь многих ошибок можно было избежать.

Она все узнала потом. Конечно же. Когда вернулась и молчаливым упреком лежала, держась за живот, бросала обиженные взгляды, чтобы Дилан наконец спросил: «Да что происходит?» И тогда, наверное, последовала страшная ссора, а потом, когда она все поняла… Что она тогда испытала – ужас? Ненависть? Гнев? Возможно, она звонила мне. Но я больше не держала ее имя в телефонной книжке. Только в своей голове.

Я носила его вместе с покаянием, там же, где похоронила свои мечты. Да, не удивляйся, Джош, у меня тоже были мечты.

А теперь суди меня за предательство. Суди словами, которые только сможешь найти. Не бойся обидеть, хуже тех, что я могла бы сказать сама, тебе не придумать. Ругай за то, что я смотрела, как твоя сестра стоит там одна, дрожа от страха, как ждет помощи, за то, что глаза ее переполнены разочарованием и обидой. Как я могла смотреть и ничего не сделать? Передо мной лежала моя собственная дорога.

Мы изменили судьбы друг друга. Она забрала мою мечту, мою цель, мое желание. Я ведь тоже строила планы, только мне пришлось отказаться от них. Есть вещи важнее одного исчезновения. Так я всегда считала. Фрейя исчезала с каждым новым событием в своей жизни, они уничтожали ее, пока она не приняла решение нарисовать себя заново. Я тоже сделала это, только на десять лет раньше. В день своего отъезда с острова я решила отказаться от своей миссии. Что это за миссия, ты хочешь знать? Ты крепко стоишь на ногах, не ощущаешь бег жизни, не чувствуешь угрозы. Этот остров нуждается в помощи, его берега зыбки, он видоизменяется, как любой из нас. Этот остров живой, Джош, его нужно беречь для тех, чья нога когда-нибудь ступит на эту землю.

Сейчас я здесь. И кажется, только теперь я научилась беречь. Только теперь. Мне кажется, я не смогу уехать во второй раз, не сумею. Я должна остаться, если хочу действительно что-то изменить. У каждого слова есть эхо. У каждого действия тоже. Это выбор, который за нас делают другие.

Золотой след волос… Если поискать, мы сможем найти золотые нити, наверняка несколько из них спят между досками. Я обнаружила здесь монету с мамонтом. Его кости нашли на побережье, они торчали из земли, громадные белые кости. Говорят, мамонта принес ледник, который сожрал половину нашего острова, но никто толком не знает правды.

Как красиво солнце! Как переливаются его лучи на воде, посмотри, Джош. Теперь солнце может вставать, я позволяю ему, я сделала признание – и теперь жар должен испепелить меня. Свет окрашивает окно, на стекле морозные разводы, видишь, мы не замерзли, во мне бьется горячее сердце. Несмотря на то что я совершила, я все еще жива. И на лице твоем оранжевый луч, поцелуй утреннего солнца, ты его заслужил, но не я.

Но почему ты не злишься? Ведь ты узнал мою правду. Неужели Фрейя уже рассказала тебе? Ах да, конечно, она ведь так любит тебя. Ты всегда был для нее особенным.

Почему ты хочешь обнять меня, только за то, что я вернулась? Ведь ты знаешь, что я грешна. Один мой поступок изменил так много. И все же хочешь быть рядом… Как греют твои руки… Зима совсем близко. Солнца теперь долго не будет. Давай смотреть на лучи, пока они здесь.

Ты знаешь, где она, не так ли? Знал с самого начала. Поддерживал тепло этого очага, единственный человек, которому не все равно… Генри Мэтьюз сказал мне, что Фрейя там, где солнце не садится за горизонт. Он помог ей освободиться, отправиться туда, где ее по-настоящему ждали, в место, полное тепла и улыбок. Ты и Генри помогли ей все начать сначала. Две добрые души, встретившиеся на долгом, изнуряющем пути моей подруги.

Остались лишь ее волосы. Они принадлежали Дилану и должны были покоиться в прошлом. Она срезала их в домике, освободилась от их памяти. Только записка предназначалась мне. Записка с именем и монета, указывающая истинный путь. Мой настоящий дом.

Город из ее сна. Фрейя сумела достичь его. Что ж, большего мне не нужно. Достаточно знать, что она нашла себя, что она превратилась.

Мое место всегда было на острове, а ее – там, за горизонтом. Ее исчезновение заставило меня вспомнить об этом. Наверное, она все еще корит себя за то, что сломала излучину моей жизни и та потекла по иной, неприветливой и далекой дороге. Но ведь и я сделала то же самое. Я тоже повлияла на ее судьбу.

Мы изменили судьбы друг друга, но все же мы любили их. Каждая свою. Теперь все так, как и должно было быть. Теперь все правильно. Кое-что и в самом деле можно исправить. И жить дальше. Жить так, словно ничего не случилось.

Тающий остров

Когда наступило утро и море успокоилось, стали видны последствия его силы. Высокий берег зиял рытвинами. По всей длине холма громадные куски дерна с зеленой травой обломились и сползли на берег.

«Говорят, здесь было сущее месиво», – произносит один из рабочих, качая головой. Их здесь много, и каждый занят своим делом: один оценивает ущерб, другие, одетые в спецкостюмы, руководят расчисткой – камни решают оставить на месте, но нужно собрать все личные вещи, в основном садовые принадлежности, все остальное утащило море, всосало без остатка.

Чуть поодаль стоит руководитель, он только приехал, хмурый и сосредоточенный, с тонкими губами и прозрачным взглядом, в котором будто плещутся морские волны. Он дает указания остальным, но сам внимательно смотрит на обрыв и думает.

Снова и снова прокручивает в голове отчет спасательных служб: женщина ступила на плато, и почти сразу оно отошло от берега, а затем обрушилось. Все случилось так быстро, что члены семьи не успели ей помочь. Они думали, мать на кухне, а она вышла укрыть нарциссы на выступ, где был разбит ее садик. «Он осыпался как карточный домик, – сказали ему, – вода хлестала со всех сторон, так близко море еще не подходило». «Чертовы нарциссы, – выругался он. – Чертова эрозия, чертов песок, чертово море».

Мужчина огляделся. Несмотря на трагедию и на то, что исковерканный стихией берег похож на поле боя, все-таки он прекрасен. Горделивый в буйстве красок, запахов и простора. С какой мощью несется ветер вдоль песочной гряды, ничто не может сдержать его. Берег, выстоявший в неистовой борьбе.

Вон тот валун, на котором нашли женщину, у его подножия защитное сооружение: сетка, набитая крупными булыжниками. Чуть дальше – еще нагромождение, гранитные блоки – не так много, если прикинуть, пустая трата денег, к тому же от них оказалось мало пользы. Здесь потребуется что-то посильнее, чем сетки по двадцать пять фунтов за квадратный метр. Они создают лишь видимость защиты. Такие фрагментарные преграды только перенаправляют силу волн, но не сдерживают ее, скорее психологическая защита, нежели реальное решение. Нужно либо опутывать весь остров подобными сооружениями, либо никогда больше ничего не строить так близко к воде. «Но если завалить берег камнями, он станет уродливым», – твердят ему. Да, черт побери, но зато это остановит Остров от разрушения.

«Что с того, что вода теперь на три метра ближе, у нас еще много земли!» – «Подумайте о том, что останется от него через тысячу лет». – «Когда то будет!» И это говорят люди, которые сидят в Парламенте, которому столько же!

На все нужны деньги, очень большие деньги. Миллионы фунтов стерлингов. Лучше мы построим школу, больницу, новый теннисный корт, чем одну-единственную подпорную стену вдоль острова. Стройте на здоровье. Эрозийное разрушение – это всего лишь пара-тройка смертей в год, велика беда!

Как донести до власть имущих, что пришло время действовать решительно, что Острову давно уже требуется что-то более ощутимое, чем полумеры. Остров уже потерял двенадцать домов по побережью за последние десять лет, и вот проблема, решение которой они откладывают из года в год, снова заявила о себе. На этот раз погибла женщина, у нее остались муж и дочь-подросток, и этот дом, хотя теперь это вряд ли можно назвать домом – крыльцо обвалилось и часть передней стенки, которая, по всей видимости, была кухней. Теперь даже с берега виден гарнитур и остатки посуды на полках.

Дом сильно поврежден. Он и так стоял в опасной близости к морю, но теперь, когда произошла трагедия, когда погиб человек, жить здесь невозможно. Дом едва держится на обрыве, не осталось даже зазора, любая буря или сильный прилив подмоет еще немного песка – и все, поминай как звали. Очевидно, что жить здесь нельзя. И муж погибшей женщины это понимает. С хмурым видом бродит по кромке обрыва, будто вовсе не боится упасть. Лицо его мрачнее тучи, руки в карманах, сам похож на тень. Еще бы, на его глазах погибла жена. Что делать дальше, одному Богу известно. Если правительство поможет, то он с дочерью сможет купить новое жилье, где-нибудь в центре острова, а если нет?

Кого винить за эту трагедию? Некого. Никто не виноват в том, что люди любят море и хотят жить с ним рядом, что любят шум прибоя по утрам. Никто не виноват, что море подходит все ближе. Этот несчастный дом будет стоять здесь еще сколько, год? Не больше. В конечном счете он просто сползет вниз, как все, что было построено на обрыве. Те люди, что таскали камни для этого дома, ведь не думали, что берег так сильно сократится. Это сейчас правительство утвердило линию, за которой запрещено строительство, но тогда, в те далекие годы, основанием для постройки жилища могло выступать одно лишь желание иметь дом.

А еще эти кости. Через час сюда заявится толпа. Еще бы – на острове Мэн обнаружены останки мамонта, подумать только! Ничего подобного здесь не находили. Максимум доисторических птиц – их хрупкие косточки хранятся за музейным стеклом: распятые скелеты с длинными клювами, набитыми острыми зубами. Ну и множество доисторических раковин – аммонитов, они, конечно, красивы и похожи на волшебную спираль, но все эти находки ничто по сравнению с шерстистым мамонтом, бродившим по Земле сколько – пять, десять тысяч лет назад? Теперь начнется охота. Если нашли одного, могут быть и другие. А это значит, на Остров прибудут копатели и перероют все побережье, еще больше увеличивая эрозию. Черт подери.

Не повезло этому мамонту – нашелся прямо под домом. Теперь встанет вопрос – либо он, либо дом. Но что такое дом, которому от силы двести лет, по сравнению с останками древнего млекопитающего, которым несколько тысяч? Правительство начнет здесь масштабные раскопки, нужно будет вытащить великана, не сломав ценные кости. Какие громадные, уму непостижимо, слон по сравнению с ним – кошка рядом со львом.

Он видел множество подобных сцен – покореженные постройки, оборванные жизни, трагедии и горе. И всегда одно и то же – запоздалое сожаление, подсчет убытков, тщательные планы дренажа, откачка грунтовых вод, запрет на агрокультурные работы на холмах, поиск денег на защитные сооружения, укрепление берега, посев укрепляющей грунт травы. Все постфактум. Сколько осмотров делали специалисты до того, как семья лишилась одного из членов? Почему не заставили их съехать раньше? Оберегайте себя сами, раз уже выбрали жить на берегу. Так, что ли? Вы знали, на что идете, сознательно подвергали себя риску, теперь не жалуйтесь.

Мужчина посмотрел в сторону моря. Оно немного успокоилось после вчерашнего шторма, но волны все равно высоки. Полны мусора и песка, как гнев, который быстро не оседает. На все требуется время. Вот чего-чего, а времени у него мало. Ему уже шестьдесят два. И большую часть жизни он провел в призывах и убеждении равнодушных чиновников. Разве не он предсказал сход участков на западном побережье? Там, где песок без устали струится, словно в песочных часах. Это свеча, сгорающая с двух сторон, – неустойчивый берег и агрессивная вода. А вместе – это катастрофа, которую никто не желает предотвратить. Кто его послушал за все эти годы?

Вода больше забирает, чем отдает, и нужно быть слепцом, чтобы не замечать этого. Почему же только ему есть дело до исчезающего Острова, который по кусочкам отдает себя воде? Достаточно оглянуться, чтобы понять: проблема есть, и она повсюду. Да, он ведет битву много лет, но он тоже человек, и он устал. Он не может вечно переубеждать тех, кто не согласен с ним или согласен, но не готов предпринимать решительных действий. Для них все, что не рассыпается на глазах, безопасно. Ну вот ваша безопасность: посмотрите на этот дом – еще одно подтверждение его наблюдений и предостережений. Ему осталось еще несколько активных лет – сколько, десять? В лучшем случае. Он ничего не смог изменить, хоть и потратил на это почти всю жизнь. Направь он всю эту энергию в менее безнадежное русло, давно стал бы миллионером.

Мужчина поднял голову, дом выглядел безотрадно – сломанные доски фасада, висящие на честном слове, куски кровли. Целой осталась основная, каменная часть дома, но, по всей видимости, и она будет разворошена, когда станут доставать мамонта. От кухни тоже мало что осталось, посуда вся разбросана по берегу. Вон под ногами уцелевшая кружка, валяется среди обломков и песка. Красивая: голубой кит с высоким фонтаном, бьющим из спины.

Грустно это все. Дом разберут на части, возможно, подарят отцу на память несколько камней из основания, так, на всякий случай, чтобы он помнил, что у него когда-то был дом у моря. Было жилище, и больше нет. Даже девочка-подросток это понимает. Стоит над обрывом и наблюдает с возвышения. Красная курточка, темные волосы, худые, как две тростинки, ноги в резиновых сапожках. Наверное, чашка с китом принадлежит ей. Как бы не оступилась, почва еще влажная, нестабильная, любой камень может двинуться, и тогда она сорвется с десятиметровой высоты. Отец кричит ей, предостерегая, чтобы отошла подальше, но она трясет головой, не хочет. Непослушная. Наверное, вырастет упрямой и будет делать все по-своему, не позволит сбить с намеченного пути.

Если у кого и есть время, так это у нее. Она сама не знает, каким богатством обладает: время, молодость, силы. Он бы многое отдал, только чтобы у него в запасе оказалось столько же времени, сколько у нее. Ведь он толком и не успел ничего сделать для Острова, который все еще продолжает исчезать, несмотря на петиции, митинги, на поездки в Лондон и ежегодные отчеты, несмотря на трагедии, подтопленные поля, смытые пляжи. Вон маяк Винки снова нужно переносить, потому что с шестидесятых годов линия берега сильно поменялась. Ничего не помогает. Нужно только время. Только оно поможет противостоять нескончаемому процессу, тихой, незаметной борьбе, которую можно заметить, только если захотеть.

Нужно смотреть, смотреть, не отворачиваться. Правильно делаешь, что смотришь, девочка. Она наклоняется и поднимает что-то с земли. Это кусочек вязкой глины. Она мнет ее пальцами и задумчиво подносит к носу. Ты хочешь знать, что убило твою мать. Правильно. Вместо того, чтобы плакать, ты наблюдаешь. Продолжай, подумай еще. Прежде чем осознаешь, что потеряла, прежде чем отойдешь от шока и станешь горько рыдать по ночам, оплакивая потерю, прежде чем обида и горечь захлестнут тебя, и ты примешься прожигать молодость, стараясь заглушить боль этой ночи, прежде чем влюбишься в какого-нибудь подонка, который разобьет тебе сердце, запомни этот миг. Все, что произойдет в твоей жизни дальше, будет лишь отвлекать тебя от главного – понимания, почему это случилось.

И прежде чем ты отбросишь этот предательски мягкий кусочек глины, остановись на мгновение и подумай, что ты можешь сделать, чтобы такое никогда не повторилось на этом Острове. Ни для кого больше.

Если бы я мог тебе крикнуть сейчас, крикнуть так, чтобы ты не испугалась старого человека, стоящего на том самом месте, где еще вчера цвели нарциссы твоей матери, я бы крикнул: «Да, ты потеряла что-то важное, но кое-что у тебя еще есть. У тебя есть время, дитя, и есть слово, которое ты можешь себе дать. Плевать на то, что обещания, данные в этом возрасте, забываются. Дай себе это слово, Эмма. Кажется, так зовет тебя твой отец. Да, Эмма, обещания забываются, стоит только стать старше, но если ты найдешь время вспомнить о них, если только ты найдешь в себе силы…

Когда небо перестанет плакать и все в твоей жизни успокоится, вспомни это мгновение. Вспомни, что когда-то дала слово сделать все, чтобы не дать острову исчезнуть. И если ты забудешь о своем обещании и уедешь, если по какой-нибудь причине потеряешь дорогу домой, пусть на пути твоем встретится друг, который напомнит. И сделает все, чтобы ты вернулась».

Благодарности

Спасибо всем, кто помог мне начать и закончить эту историю. Работа над ней заняла больше времени, чем я планировала, поэтому помощь, которую оказали мои друзья, поистине неоценима.

Алексей, мой муж и первый читатель рукописей. Спасибо тебе за то, что не устаешь хмурить брови, читая ту или иную главу. Так я точно знаю, что нужно исправить.

Инга, благодарю тебя за то, что с душой отзывалась на мои просьбы вспомнить, рассказать, поделиться. Я знаю, ты неравнодушна к творчеству, потому что оно всегда живет в твоем сердце.

Ольга М., ты была одной из первых, кто вдохновился этой историей еще на этапе синопсиса. Благодарю за то, что твое мощное писательское чутье помогло и мне увидеть ее под другим углом.

Инесса, позволь отблагодарить тебя за доброту и знания, которыми ты не устаешь делиться. Я восхищаюсь тем, сколь многими талантами ты обладаешь и как скромно при этом твое сердце.

Наташа, благодарю тебя за мудрость, опыт и безусловную любовь к моим историям. Ты вдохновляешь меня на работу.

Лера, спасибо за твою чуткость и негасимую веру в силу творчества. Ты научила меня не бояться правды и видеть мир в его красоте.

Анна, благодарю тебя за помощь в работе над книгой. Ты открыла мне новый взгляд на архитектуру. Спасибо тебе за это.

Мира, спасибо за то, что всегда рядом. Что своим присутствием заряжаешь пространство, пробуждая вдохновение, чувства и истории. Ты умеешь делиться силой и словами. Как писатель и как друг, я не устану ценить это.

Юля Гусева, мой гениальный редактор и друг. Спасибо за то, что делаете мир лучше. Каждый вновь созданный мир. Я преклоняюсь перед вашим талантом.

Спасибо острову Мэн за воздух, вспоивший мои мысли и идеи.

За вдохновение и ценные факты для этой книги я также благодарю Culture Vannin, фонд культурного наследия острова Мэн. Надеюсь, что когда-нибудь, подобно героине этого романа, мне удастся вновь туда вернуться.

От всего сердца благодарю будущих читателей этой книги. Надеюсь, она поможет вам услышать голос сердца и понять свое истинное предназначение.

Примечания

1

Не говори мне, кем я был, но скажи мне, кто я есть (мэнск., пословица острова Мэн).

2

Institute of Historic Building Conservation, Институт сохранения (консервации) исторических зданий – это профессиональная организация, созданная в 1997 году в Великобритании для помощи в сохранении исторической архитектурной среды.

3

Рем Колхас – голландский архитектор, теоретик архитектуры, обладатель множества престижных наград.

4

Isle of Man Tourist Trophy, гонки Турист Трофи, гонки ТТ – мотоциклетные гонки, которые ежегодно проходят на острове Мэн.

5

Мэнцы – народ, преобладающая этническая группа на острове Мэн.

6

Неделя каникул в середине октября.

7

A-level – это двухгодичный учебный курс для старшеклассников, который входит в обязательную программу общего образования в Великобритании. Аналог 10–11-х классов в российских школах.

8

Чай Fairy Bridge (англ. «мост фей») смешивается на острове Мэн. Назван в честь небольшого моста через реку Сантон-Берн.

9

Postgraduate Certificate in Education – сертификат аспиранта в области образования, курс высшего образования, который позволяет выпускникам стать учителями.

10

Qualified Teacher Learning and Skills status – статус квалифицированного преподавателя и подтверждение навыков.

11

National Qualifier Test – национальная программа квалификационных испытаний.

12

School information management system – система управления школьной информацией, широко распространенная в начальных и средних школах на Британских островах.

13

Local education authority – местные органы управления образованием, несут ответственность за образование в пределах своей юрисдикции.

14

Скон – популярная на Британских островах сладкая выпечка.

15

Expedia Group – американская глобальная туристическая компания.

16

Начало и конец основной трассы ТТ расположены рядом с кладбищем Боро в городе Дуглас.

17

Безумное воскресенье, Mad Sunday, – неофициальное мероприятие, проводимое в воскресенье между тренировочной и гоночной неделями. Это заезд, в котором могут участвовать даже непрофессиональные гонщики. Ограничений по скорости нет.

18

Димстер (от англ. Deemster) – название должности судьи на острове Мэн.

19

Система, при которой арендаторы передавали землю своим потомкам без разрешения лорда.

20

Памятная монета из серии Preserve Planet Earth, выпущенная в 1994 году. На лицевой стороне имеет изображение королевы Елизаветы II.

21

Отсылка к цитате Оноре де Бальзака: «Тайна крупных состояний, возникших неизвестно как, сокрыта в преступлении» («Отец Горио», пер. Евгения Корша).

22

Палата ключей является нижней палатой Тинвальда, парламента острова Мэн.

23

Isle of Man Queenies – название королевских гребешков, пойманных в водах у острова Мэн.

24

National crime agency – Национальное агентство по борьбе с преступностью.

25

Players only love you when they’re playing – строчка из песни Dreams группы Fleetwood Mac, написана в 1977 году. Дословно: «Игроки любят тебя только тогда, когда играют».

26

Пиджен-Стрим – крутой обрыв на восточном побережье острова Мэн, через который раньше пролегал путь электрического трамвая Дугласа и где находилась электростанция (разрушена из-за ряда серьезных оползней).

27

Уайт-Стрэнд – небольшой песчано-галечный пляж, расположенный на западном побережье острова Мэн.

28

The Home of Rest for Old Horses – приют для старых рабочих лошадей, основанный в 1950 году на острове Мэн.

29

Отсылка к дословному переводу термина thoroughbred, обозначающего чистокровных верховых лошадей.

30

The Badminton Horse Trials – ежегодное соревнование по конному спорту, проводится в мае в парке Бадминтон-хаус, в Южном Глостершире, Англия.

31

«Почтальон Пэт» – британский кукольный анимационный сериал о приключениях почтальона Пэта Клифтона. Первый сезон вышел в 1981 году.

32

Цитата из книги Сьюзен Зонтаг «Заново рожденная. Дневники и записные книжки. 1947–1963», приведена в переводе А. Андреева.

33

The Original Quids Inn – паб в городе Дугласе, открытый в 1993 году. Известен дешевыми спиртными напитками и живыми выступлениями.

Content

Линда Сауле
Словно ничего не случилось

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Благодарности

Примечания