Коринна Кур-Королев, Ульрике Шмигельт-Ритиг, Елена Зубкова, при участии Вольфганга Айхведе

Грабеж и спасение. Российские музеи в годы Второй мировой войны

Библиотека журнала «Неприкосновенный запас»

Коринна Кур-Королев, Ульрике Шмигельт-Ритиг, Елена Зубкова при участии Вольфганга Айхведе

ГРАБЕЖ И СПАСЕНИЕ

Российские музеи в годы Второй мировой войны

Новое литературное обозрение

Москва

2024

Corinna Kuhr-Korolev, Ulrike Schmiegelt-Rietig, Elena Zubkova In Zusammenarbeit mit Wolfgang Eichwede

RAUB UND RETTUNG

Russische Museen im Zweiten Weltkrieg

BÖHLAU VERLAG WIEN KÖLN WEIMAR

2019

УДК [069:351.853](091)(47+57)«1941/1945»

ББК 79.13(2)622

Г75

Редактор Т. Вайзер

Коринна Кур-Королев, Ульрике Шмигельт-Ритиг, Елена Зубкова при участии Вольфганга Айхведе

Грабеж и спасение: российские музеи в годы Второй мировой войны / Коринна Кур-Королев, Ульрике Шмигельт-Ритиг, Елена Зубкова при участии Вольфганга Айхведе. – М.: Новое литературное обозрение, 2024. – (Библиотека журнала «Неприкосновенный запас»).

Принеся с собой миллионы человеческих жертв, Вторая мировая война стала еще и культурной катастрофой: многие музеи были разграблены, церкви разрушены, а произведения искусства и библиотеки погибли в огне или были вывезены в качестве «трофеев». Книга, подготовленная российско-германским коллективом авторов, рассказывает о судьбе культурных ценностей России, утраченных в те годы. В центре исследования «военная история» нескольких музейных комплексов: пригородных дворцов под Санкт-Петербургом – Петергофа, Царского Села, Павловска, Гатчины и древних русских городов Новгорода и Пскова. Какие меры предпринимались для защиты и спасения музейных собраний? Как и кем они были разграблены? Какими путями похищенные произведения искусства шли на Запад? Кто пытался их сохранить под бомбежками, в оккупации и эвакуации? Ответы на эти вопросы авторы ищут там, где истории музеев переплетаются с историями людей – тех, кто спасал музейные ценности, и тех, кто занимался их грабежом. Это история, которая еще не закончилась…

На обложке: Великая Отечественная война 1941–1945 гг. Новгородско-Лужская наступательная операция (14 января – 15 февраля 1944 года) советских войск Волховского фронта против части сил 18-й немецкой армии, осаждавшей Ленинград. Памятник «Тысячелетие России» на территории Новгородского Кремля, разрушенный фашистскими захватчиками.

Фото: Г. Петрусов / РИА Новости

ISBN 978-5-4448-2383-5

© Corinna Kuhr-Korolev, Ulrike Schmiegelt-Rietig, Elena Zubkova, Wolfgang Eichwede, 2019

© К. Левинсон, перевод с немецкого, 2024

© И. Дик, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Вторая мировая война была войной на уничтожение, стоившей миллионов человеческих жертв. Культура – тоже жертва войны: разграблялись музеи, разрушались церкви, в огне гибли произведения искусства и библиотеки, или они в качестве «военных трофеев» уплывали из страны – в вагонах или солдатских ранцах. О хищениях культурных ценностей в годы войны, невосполнимых утратах и трудном пути возвращения написано немало. Но эта история еще не закончена.

В этой книге мы рассказываем о судьбе культурного наследия России на примере нескольких музейных комплексов – пригородных дворцов под Санкт-Петербургом (Петергоф, Царское Село, Павловск, Гатчина), древних русских городов Новгорода и Пскова. Жанр микроистории дает возможность представить музейные истории «в деталях». Какие меры предпринимались для защиты и спасения музейных собраний? Как и кем они были разграблены? Какими путями похищенные произведения искусства шли на Запад? Кто пытался их сохранить под бомбежками, в оккупации и эвакуации? Так музейные истории переплетаются с историями людей – тех, кто спасал музейные ценности, и тех, кто занимался их грабежом. И хотя поиски утраченного не входили непосредственно в задачи проекта, иногда нам удавалось выйти на след исчезнувших артефактов, однако еще большее их количество до сих пор так и не обнаружено.

Книга является совместным российско-германским проектом. Спустя семь десятилетий после войны, ответственность за которую несла гитлеровская Германия, исследователи из обеих стран несколько лет работали вместе в архивах, изучали сотни публикаций, встречались с родственниками воевавших на русском фронте, пытаясь заполнить лакуны в истории гуманитарной катастрофы, связанной с уничтожением и кражей произведений искусства. Поскольку в центре внимания была история российских музеев, участники проекта постоянно консультировались, находили взаимопонимание и профессиональную поддержку музейных сотрудников и коллег.

В 2012 году в Федеративной Республике Германия по инициативе Фонда культуры земель (Kulturstiftung der Länder) стартовал проект «История российских музеев во Второй мировой войне», который был поддержан Фондом прусского культурного наследия (Stiftung Preußischer Kulturbesitz) в лице его президента проф. д-ра Германа Парцингера и Фондом Фольксваген (Volkswagen Stiftung), взявшим на себя основную часть расходов по финансированию проекта. Организационную поддержку и координацию проекта со стороны Фонда культуры земель осуществляла доктор Бритта Кайзер-Шустер, научным руководителем проекта был профессор доктор Вольфганг Айхведе. Немецкое издание книги вышло в 2019 году.

Мы очень признательны Ирине Прохоровой за готовность опубликовать русское издание книги в издательстве «Новое литературное обозрение», которое она возглавляет. Благодарим также сотрудников НЛО – Татьяну Вайзер, Юлию Бернштейн, Сергея Елагина и Сергея Кокурина – за редактирование рукописи и подготовку ее к печати. Кириллу Левинсону мы обязаны прекрасным профессиональным переводом нашей книги, за что ему отдельное спасибо. Благодарим Фонд Фольксваген за финансовую поддержку русского издания книги.

Вольфганг Айхведе

Коринна Кур-Королев

Ульрике Шмигельт-Ритиг

Елена Зубкова

ВОЙНА И КУЛЬТУРА: НЕЗАВЕРШЕННАЯ ИСТОРИЯ

Вольфганг Айхведе (научный руководитель проекта)

Путешественник, приезжая сегодня в Великий Новгород, любуется Детинцем – Новгородским кремлем с его Софийским собором, восхищается массивной, но гармоничной архитектурой церквей, очевидцев былого богатства средневековой Новгородской республики, и пытается представить себе огромные размеры ее владений, охватывавших когда-то все северорусские земли. А проехав меньше 150 километров от Новгорода на север, он уже бродит по анфиладам Екатерининского дворца в Царском Селе, чувствуя себя одновременно и свободным, и маленьким в просторном, сверкающем золотом тронном зале. Обширные парки Петергофа напоминают о величии державы, осознавшей и представлявшей себя миру империей, и свидетельствуют о великолепии ее прежней власти и могущества. И только фотостенды в вестибюлях или выставочных залах напоминают о том, что три четверти века назад вокруг были одни руины. Через Новгород проходила линия фронта, весь город лежал в развалинах; царские дворцы были порушены артиллерийским огнем, сожжены и заняты солдатами вермахта. Между великим прошлым и столь же впечатляющим настоящим зияет брешь, период пустоты и разорения, о котором посетители узнают, лишь посмотрев на информационный стенд, чтобы тут же вернуться к привычной действительности.

И все же война не забыта. Она по-прежнему присутствует – в жертвах, которые она повлекла, в никем не посчитанных личных страданиях. Культура страны также сильно пострадала. Судьбе культуры во время войны и посвящена эта книга. То, что на первый взгляд кажется сугубо исторической темой, при ближайшем рассмотрении представляется актуальнейшей проблемой. И дело не в невосполнимых потерях, вызванных разрушением и грабежом, а скорее, наоборот, в удивительных находках: по сей день в ФРГ обнаруживаются произведения искусства, долгое время считавшиеся утраченными, которые возвращаются на свое прежнее место. Многие музеи сообщают о том, что к ним до сих пор обращаются люди из Германии и отдают кто вазу, кто статуэтку: их отец или дед был в войну солдатом, воевал под Ленинградом…

В середине 1990‐х годов в рабочую группу Научно-исследовательского центра Восточной Европы в Бремене[1], занимавшуюся судьбой пропавших произведений искусства, позвонила дама преклонных лет, которая сообщила, что ее муж служил в частях вермахта, оккупировавших Царское Село, и в качестве сувениров прислал ей несколько книг XVIII века, явно ценных. Сам он погиб в 1945 году, а она теперь хотела, как она выразилась, перед смертью «привести это дело в порядок». Не могли бы мы помочь ей вернуть эти книги? Там было несколько томов из библиотеки Царскосельского дворца и атлас Северной Европы 1703 года издания из Пскова. Передача книг Екатерининскому дворцу была произведена в частном порядке, но превратилась в торжественную церемонию: весь коллектив музея собрался в одном из парадных залов, чтобы отпраздновать возвращение четырех или пяти экспонатов из тысяч утраченных.

В архиве Министерства иностранных дел ФРГ бременские исследователи обнаружили сведения о том, что Фридрих Вернер фон дер Шуленбург, бывший до 1941 года послом Германии в СССР, в ноябре 1942 года получил «подарок» – более 170 книг, вывезенных из Павловского дворца под Ленинградом. Они были похищены подчиненной МИДу зондеркомандой СС, известной как «Группа Кюнсберга», из знаменитой библиотеки Росси[2]. Первая попытка связаться с семьей не привела ни к чему. В 1997 году документы были опубликованы, и к Шуленбургам еще дважды обращались через родственника-дипломата, – и снова безрезультатно. Только в 2013 году, когда из‐за публикации в газете Süddeutsche Zeitung возникла опасность широкой огласки, 135 томов «вдруг» нашлись в семейной библиотеке в замке Фалькенберг в Верхнем Пфальце[3]. Благодаря организованному каналу коммуникации под названием «Германо-российский музейный диалог» книги были возвращены в Павловск.

Совсем недавно с автором этих строк связалась одна предпринимательница из-под Мюнстера и сообщила, что среди вещей, унаследованных ею от только что умершего отца, находится икона, которую тот давным-давно получил в подарок от своего брата, воевавшего в составе группы армий «Север». На оборотной стороне иконы, сказала дама, имеются буквы, печати, надписи и цифры, которые необходимо расшифровать. Проблему удалось решить быстро: на иконе стоял инвентарный номер Екатерининского дворца в Царском Селе, и по нему установили, что это – «чудотворная» икона, подаренная брату царя Александра III русскими монахами на Афоне в 1875 году. В 2016 году состоялась волнующая церемония: семья возвратила икону ее законному владельцу – Царскосельскому дворцу-музею.

Безусловно, самым ярким событием стало возвращение мозаичного панно из Янтарной комнаты[4]. В 1756–1757 годах императрица Мария Терезия подарила русской царице Елизавете Петровне четыре флорентийские мозаики, которые были включены в убранство Янтарной комнаты. В 1941 году кто-то из военнослужащих вермахта выломал одно мозаичное панно из стены и присвоил его еще до того, как Янтарную комнату «официально» разобрали и вывезли. В 1997 году сын этого военного попытался (через адвоката) продать унаследованное панно на черном рынке в Бремене. Затея провалилась: местная прокуратура конфисковала мозаику. Однако началась громкая судебная тяжба. Благодаря переговорам с судебными органами Вольного ганзейского города Бремена, с одной стороны, и «выкупу», уплаченному наследникам солдата, с другой, удалось избежать многолетнего судебного процесса и добиться того, чтобы с произведения искусства был снят арест. В апреле 2000 года панно вернулось на родину – его принял лично российский президент. Взамен власти РФ содействовали возвращению в Германию 101 ценного рисунка из собрания бременского музея Кунстхалле: в конце войны эти рисунки хранились в Бранденбурге, там их нашли советские солдаты и вывезли в СССР, лишь в 1993 году они были переданы германскому посольству в Москве, но разрешения на транспортировку их через границу долго не удавалось получить.

Сенсацией стало и возвращение бесценной псковской иконы Покрова Пресвятой Богородицы. Она фигурировала в выставочном каталоге уже в 1970 году, но Министерство культуры РФ только в 1998 году озаботилось ее поисками. «Нашлась» икона у девяностолетней дамы в Берхтесгадене.

Можно рассказать еще о множестве случаев возвращения произведений искусства. Все такие рассказы включают перипетии военной истории, которые теперь уже зачастую почти невозможно распутать. Если верить рассказам немецких солдат, на оккупированных территориях нередко иконы «приобретались» на процветавшем (хотя формально и запрещенном) черном рынке; священники получали иконы в качестве «благодарности» за крещения; врачам могли заплатить образами или произведениями народного творчества за медицинскую помощь. Кто-то утверждал, что «спасал» исторические фотографии, вазы или акварели «в последнюю минуту из огня» или из «затопленного подвала». Повествования всегда следуют одним и тем же шаблонам. Границы между грабежом, корыстным использованием чужого бедственного положения и незаконной «покупкой» были очень зыбки. Очевидно, однако, что солдаты-оккупанты не осознавали неправомерности своих действий. Сам факт, что и сегодня подобные находки не редкость, подтверждает предположение, что присвоение имущества в частном порядке военнослужащими вермахта было обычным делом в годы войны. На этом фоне люди, которые возвращают награбленное, желая «привести это дело в порядок» или загладить вину за то, что натворили их «отцы» и «деды», пишут новую главу истории.

В то же время эти поступки привлекают внимание к той стороне войны, которая очень медленно осознается немецким обществом, а именно – к хищению немцами произведений искусства на оккупированных территориях Советского Союза[5]. Авторы книги поставили перед собой задачу показать и проанализировать эти массовые хищения на примере музеев пригородов Санкт-Петербурга – Петергофа, Царского Села, Павловска, Гатчины – и городов-музеев Новгорода и Пскова[6]. Но чтобы стали понятны масштабы и значение того, что там происходило, необходимо вначале несколькими штрихами очертить историческую канву.

1. СОВЕТСКО-ГЕРМАНСКИЕ ОТНОШЕНИЯ В 1918–1945 ГОДАХ

Близость в противоположностях

Вряд ли мы найдем два народа, которые считали бы себя столь близкими, как русские и немцы, и при этом с таким ожесточением сражались и убивали друг друга в двух мировых войнах. Эта связь между близостью и смертью не перестает поражать. С XVIII века философские школы одной страны оказывали влияние на интеллектуальный мир другой. Русская литература нашла свое место в немецкой, и наоборот. Художники двух стран поддерживали друг с другом оживленные контакты. Если на государственном уровне после Наполеоновских войн сначала королевство Пруссия, а затем Германская империя и царская Россия заключали между собой военно-политические союзы, то на социальном уровне с конца XIX века русские революционеры черпали идеи у своих немецких учителей – от Карла Маркса до Карла Каутского. Ленин и его соратники не мыслили мировую революцию без Германии. Но существовал между двумя народами и мощный потенциал обид, национальных предрассудков, который, как показала Первая мировая война, легко мобилизовать, что и привело к гигантским и неконтролируемым последствиям.

Российская революция 1917 года бросила вызов господствующему общественному строю. Хотя изначально она задумывалась как прелюдия к общеевропейским трансформациям и была движима идеей уничтожить весь буржуазный мир, в конечном счете она породила конкуренцию между системами – социалистической и капиталистической, – которая, при всех переменах мировой конъюнктуры, определяла международную политику более трех четвертей века. Вначале Германия была в центре всех ожиданий большевиков. После Брестского мира, навязанного весной 1918 года Центральными державами революционной, но бессильной России, последовавшее уже осенью того же года падение монархии Гогенцоллернов и поражение Германии в Первой мировой войне, казалось, превратили революцию в европейскую. Но это была иллюзия. Надежды Москвы на социалистический переворот в Берлине вскоре развеялись. Однако и молодая советская республика, и столь же молодая веймарская демократия, оказавшиеся в роли жертв, исключенных из миропорядка, закрепленного Версальским договором, или оттесненных им на роли изгоев, оказались зависимыми друг от друга или даже принужденными к тому, чтобы стать партнерами[7]. И это несмотря на то, что их политический строй был весьма различен, а опыт Первой мировой войны еще свеж. С заключением между ними в апреле 1922 года Рапалльского договора, восстановившего дипломатические отношения, начался этап взаимной координации, которая порой приближалась к интимности[8]. Строго засекреченное сотрудничество между рейхсвером и Красной армией стало одним из основных элементов этого нового партнерства. Возродились в 1920‐е годы и экономические связи – Россия всегда представлялась заманчивым рынком, а Германия – источником современных технологий. В то же время через советское посольство на Унтер-ден-Линден, в нарушение дипломатических норм, осуществлялась связь с Коммунистической партией Германии, которая даже после того, как все революционные иллюзии потерпели крах, оставалась важнейшей секцией контролируемого Москвой Коммунистического интернационала. Германо-советские отношения до 1933 года таили в себе взрывоопасный потенциал – они были полны мерцающих контрастов, которые тем не менее складывались в единую картину[9].

Невозможно представить интеллектуальную жизнь Веймарской республики без старой России и нового Советского Союза. Обе России присутствовали в германском обществе и культуре «золотых двадцатых» во всех своих противоречиях. Великие русские писатели XIX века продолжали влиять на умы, но многих немцев – в том числе тех, кто вовсе не был приверженцем коммунистического мировоззрения, – также завораживали эксперименты строителей нового мира, сообщения о которых поступали из Москвы и Киева, из Ленинграда (Петрограда) и Харькова. Авангард в живописи был бы немыслим без соприкосновения российской и германской художественной среды. Собственно русская эмиграция, представлявшая самые разные политические течения и только в Берлине, в «Шарлоттенграде»[10], насчитывавшая около 300 тысяч человек, не препятствовала, а способствовала взаимному притяжению: Берлин стал местом встречи обеих культур. Вот лишь два примера. На «Первой русской художественной выставке», состоявшейся в германской столице в 1922 году и ставшей легендарной, можно было проследить переход в искусстве от традиции конца XIX века к конструктивизму. А в 1929 году там же прошла большая выставка икон, которая привлекла внимание к древнерусскому искусству. Также постоянно приезжали и уезжали советские музыканты, артисты балета, писатели, ученые и политики. Гости из огромной сопредельной страны были частью берлинского общества. Критика соседствовала с любопытством, неприятие – с восхищением. В то время как издательства оперативно выпускали в немецком переводе русские книжные новинки, крупные газеты и журналы, включая русскоязычные, регулярно сообщали о событиях в Советском Союзе. Путешествия вошли в моду. Таким образом, немецкая общественность знала о кардинальных переменах в экономике, о формировании однопартийного государства и об ограничении пространств свободного мышления в СССР; эта информация неизменно вызывала большой интерес, хотя и производила неоднозначное впечатление на германскую публику.

Сталинский Советский Союз: индустриализация и террор

Безусловно, Страна Советов в первые годы своего существования была страной контрастов[11]. После Октябрьской революции не оставалось ни малейшего сомнения в том, что большевики устанавливают диктатуру «пролетариата» и по отношению к своим политическим оппонентам никакой терпимости проявлять не собираются. Одним из первых их шагов стало создание тайной полиции в виде Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем. В годы Гражданской войны и «военного коммунизма» революционные утопии и насилие зловеще слились. Создание «нового человека», провозглашенное в революционной эйфории, открыло невиданные прежде творческие возможности для авангарда в литературе и искусстве. Но в это же время тысячи представителей научной интеллигенции подверглись репрессиям и преследованиям на родине или были вынуждены эмигрировать. Начиная с 1921 года потери, понесенные в выигранной Гражданской войне, заставили правительство перейти к стратегии социального компромисса, известной как «новая экономическая политика». Однако НЭП стал полем ожесточенной борьбы за власть внутри Коммунистической партии. Оппозиция, большей частью устраненная, умолкла. С победой Сталина партийная диктатура еще раз перешла в новое качество. Хотя пятилетние планы, введенные с 1929 года, позволили многим гражданам СССР улучшить свое социальное и материальное положение, коллективизация в деревне породила репрессии, смерть, голод и нищету, а на Украине – Голодомор[12]. Движение к цели, к индустриализации Советского Союза любой ценой и без какого-либо социального компромисса, сопровождалось государственным террором как против бывшей элиты революционеров, госслужащих, так и против собственных народов. 1937‐й стал годом Большого террора[13]. Сотни тысяч людей были физически ликвидированы или отправлены в лагеря. Пострадали и многие высокопоставленные иностранные коммунистические функционеры, политэмигранты, которые бежали из нацистской Германии в Москву, надеясь найти убежище[14]. Роковые последствия для начавшейся вскоре войны имел расстрел ведущих военачальников РККА, включая легендарного маршала Михаила Тухачевского. По разным подсчетам, в 1937 и 1938 годах более 30 тысяч командиров Красной армии было арестовано или уволено со службы и более 60% высшего командного состава, в том числе трое из пяти маршалов, были расстреляны[15]. Необузданная воля к власти Сталина игнорировала интересы безопасности страны.

Национал-социалистическая Германия: «раса господ» и «жизненное пространство»

После прихода Гитлера к власти 30 января 1933 года были быстро разгромлены все демократические структуры и установлена национал-социалистическая диктатура. В провозглашенную «народную общность» не включались те, кого определяли как «расово» чуждых, «биологически нездоровых» или как инакомыслящих. Исключая или даже умерщвляя их, народная общность должна была стать внутренне однородной. Во внешней политике нацистское государство стремилось взломать существующий европейский порядок. Целью была этнически «сегрегированная» Европа без евреев, находящаяся под национал-социалистическим господством (в том числе и экономическим)[16].

Тем не менее Гитлер и Сталин нашли общий язык: 23 августа 1939 года эти два диктатора заключили «Договор о ненападении». В это время Третий рейх, планировавший войну, хотел нейтрализовать СССР, а Советский Союз, в свою очередь, был озабочен тем, чтобы не дать себя втянуть в эту войну. Но главное, о чем условились стороны в секретном дополнительном протоколе, – это раздел Польши и стран Прибалтики, благодаря которому в выигрыше оказывались обе договаривающиеся державы. 1 сентября 1939 года в Польшу вторглась Германия, а 17 сентября – Советский Союз. В начале Второй мировой войны Гитлер и Сталин де-факто выступали союзниками, и, подписав 28 сентября дополнительные соглашения, они торжественно скрепили свою новую «дружбу»[17].

Но взаимные заверения были обманчивы. Уже весной 1940 года Гитлер обновил планы нападения на Россию. После победы над Францией его целью стало расширение сырьевой базы Германии и господство над всей Европой, которого он хотел достигнуть раньше, чем в игру вступят Соединенные Штаты с их растущим военным потенциалом. Таким образом, Великобритания, не желавшая заключать с Германией мир, лишилась бы надежды на то, что у нее будут союзники на континенте. Эти аргументы были насквозь имперскими. Гитлер и его окружение ни на секунду не отказывались от планов уничтожения России и «создания в Восточной Европе колониальной империи»[18]. Исход «борьбы за гегемонию в мире» решит, считал Гитлер, завоевание «русского пространства»: оно сделает «Европу самым неуязвимым для блокады местом в мире»[19]. Одновременно, подчеркивал он, следовало «раз и навсегда» устранить «опасность большевизма»[20], для чего необходимо «применение самого жестокого насилия»[21]. Воодушевленное успехами в Западной Европе германское армейское командование выражало убежденность в том, что сумеет повторить «блицкриг»[22] и одержать победу в течение трех месяцев. Быстрый успех требовался Германии еще и потому, что она не была готова к длительной войне.

31 июля 1940 года было принято решение о планировании войны, а 18 декабря в рамках «Директивы № 21 – План Барбаросса» был издан приказ о проведении «быстрой кампании», предположительно в мае 1941 года, с целью выхода к Волге. После этого началась лихорадочная подготовка – создание оперативных и хозяйственных штабов «Восток», написание меморандумов, планов и «Руководства по ведению хозяйства на вновь оккупированных восточных территориях». Во всей этой работе под руководством Германа Геринга участвовало большое число министерств, а также Главное управление имперской безопасности[23]. Альфреду Розенбергу – рейхсляйтеру НСДАП, а теперь еще и «уполномоченному» и будущему министру, ведающему землями, которые предстояло завоевать, – отводилась особая роль. Известные исследовательские институты тоже с готовностью предоставляли свои знания. Все планы сводились к неограниченной эксплуатации соблазнительных природных богатств России, прежде всего ее сельскохозяйственных и энергетических ресурсов, в том числе и нефтяных месторождений Кавказа. Местному населению готовилась жалкая судьба. В разных версиях генерального плана «Ост», в составлении которого участовал среди прочих Институт аграрных исследований при Берлинском университете, предусматривались вымирание, истребление или депортация 30 миллионов представителей славянских народов с целью обеспечить возможность колонизации завоеванных земель немцами[24]. Державу «московитов» планировалось «разрушить», ее «еврейско-большевистскую государственную администрацию» уничтожить, а территорию разделить на отдельные, зависимые от Германии государственные образования, или рейхскомиссариаты[25].

Вновь и вновь повторяя одни и те же формулировки, Гитлер настраивал вермахт на беспощадную войну: это будет «борьба расы с расой», говорил он; «коммунист» вам «не товарищ ни до, ни после» боя; «мы ведем войну не ради того, чтобы сохранить врага»[26]. Со стороны Верховного командования сухопутных войск на это не последовало сколько-нибудь серьезных возражений, о чем свидетельствует написанная в апреле 1941 года записка Георга фон Кюхлера, командующего 18‐й армией, участвовавшей потом в боевых действиях именно в том районе, который рассматривается в этой книге. Германию и Россию, писал Кюхлер, в «мировоззренческом и расовом» отношениях разделяет «пропасть». Если Германия хочет «на поколения вперед» устранить опасность, угрожающую ей с Востока, то ее «единственной целью» должно стать «уничтожение европейской России»[27]. В реальной военной практике решающее значение приобрел известный «приказ о комиссарах», или «Директива по обращению с политическими комиссарами», выпущенная Верховным главнокомандованием вермахта в начале июня 1941 года. Ею предписывалось «немедленно устранять силой оружия»[28] комиссаров и «функционеров» советской армии, поскольку они как «инициаторы варварских азиатских методов ведения войны» не подпадают под нормы международного права. «Устранение» должно было производиться «как можно более незаметно, вне зоны боевых действий»[29].

Война на уничтожение на Восточном фронте

Рано утром 22 июня 1941 года без объявления войны Германия (а за ней Румыния, Словакия, Финляндия, Венгрия и Италия) атаковала СССР на фронте протяженностью почти 8 тысяч километров. В нападении участвовало более 3,5 миллиона солдат. Эффект внезапности был сокрушительным, и неподготовленная советская армия понесла катастрофические потери. Перед этим в течение нескольких месяцев Сталин игнорировал все предупреждения и данные разведки из Вашингтона и Лондона. Теперь ему понадобилось 10 дней для того, чтобы прийти в себя от потрясения, после чего он обратился к своему народу и провозгласил «Великую Отечественную войну»[30]. Между тем из‐за плохо организованной обороны вторгшиеся германские войска одерживали победу за победой, захватывали сотни тысяч пленных и завоевывали огромные территории в ходе своего наступления по трем главным направлениям: в северном – на Ленинград, центральном – на Москву и южном – на Украину. Гитлер уже говорил о скорой победе. Не только он ожидал, что осенью будет принимать парад победы в Москве[31].

Однако решить исход войны в свою пользу Гитлеру не удалось. Начальник германского Генерального штаба Франц Гальдер еще в начале августа отметил в своем дневнике: «колосс-Россия <…> был нами недооценен. К началу войны мы имели против себя 200 дивизий противника. Теперь мы насчитываем уже 360. <…> И даже если мы разобъем дюжину дивизий, тут же появляется новая дюжина»[32]. Уже в ноябре Гальдер вынужден был признать: «Наши людские и материальные ресурсы подошли к концу»[33]. 5 декабря, в трескучий мороз, началось советское контрнаступление под Москвой. Стратегия молниеносной войны провалилась. К концу 1941 года вермахт потерял миллион человек убитыми, что составляло почти треть от первоначальной численности войск, участвовавших во вторжении. Даже при том, что потери советской стороны были выше, восполнить собственные Германия уже не могла. Поражение под Москвой почти с точностью до дня совпало с радикальным изменением глобального баланса сил. После нападения Японии на Перл-Харбор 7 декабря Германия, а 11 декабря Италия объявили войну США. Весь мир был объят огнем.

Действительность войны в Советском Союзе оказалась бесчеловечней, чем предполагалось в планах. В преддверии войны солдат вермахта призывали не щадить врага. Теперь миллионы людей обрекались на голодную смерть. Действовал железный принцип: войска должны кормить себя с оккупированной земли. Потребности местного населения не принимались в расчет. Если поначалу с его стороны не было недостатка в изъявлениях симпатии к немецкой армии, то через несколько месяцев стало ясно, что пришли не освободители от сталинского ига, а захватчики. Жестокая реальность войны соответствовала национал-социалистическому мировоззрению. Несмотря на международные конвенции, больше половины советских военнопленных, попавших в руки к немцам, погибло из‐за недоедания и отсутствия медицинской помощи либо было расстреляно. В ходе произвольно осуществлявшихся карательных операций против настоящих или мнимых партизан казнили десятки тысяч человек[34]. В Ленинграде, почти полностью окруженном, сотни тысяч людей умерли от голода. Около 3 миллионов человек вывезли в рейх на принудительные работы. Уничтожение еврейского населения, проживавшего в России, Украине, Белоруссии и Прибалтике, происходило не без участия вермахта; ужасающим подтверждением этого стало убийство 30 тысяч киевских евреев в Бабьем Яру 29 и 30 сентября 1941 года[35].

Чтобы укрепить стойкость населения в борьбе с оккупантами, советское государство возродило образ «Руси-матушки», широко использовало национальные символы, предоставило бóльшую свободу православной церкви, напоминало о гибели наполеоновских армий[36]. В стихах, запечатлевших боль и смерть, великая русская поэтесса Анна Ахматова тем не менее выразила веру в живучесть русского языка:

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесем,

И внукам дадим, и от плена спасем.

Навеки[37].

Дмитрий Шостакович написал Седьмую, Ленинградскую симфонию как выражение воли к сопротивлению немцам и исполнил ее в августе 1942 года в осажденном, вымирающем от голода городе. Волнующий концерт транслировался через громкоговорители на улицы. Написанное еще в 1941 году стихотворение Константина Симонова «Жди меня» стало всенародным достоянием. Его и сегодня знает в России чуть ли не каждый:

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Жди, когда из дальних мест

Писем не придет,

Жди, когда уж надоест

Всем, кто вместе ждет.

Жди меня, и я вернусь,

Не желай добра

Всем, кто знает наизусть,

Что забыть пора.

Пусть поверят сын и мать

В то, что нет меня,

Пусть друзья устанут ждать,

Сядут у огня,

Выпьют горькое вино

На помин души…

Жди. И с ними заодно

Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь,

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет: – Повезло.

Не понять не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой, —

Просто ты умела ждать,

Как никто другой[38].

Были и строки, полные ярости и ненависти, такие как стихотворение Алексея Суркова «Ненавижу!»:

Стало сердце, как твердый камень.

Счет обиды моей не мал.

Я ведь этими вот руками

Трупы маленьких поднимал.

<…>

Осквернен мой дом пруссаками,

Мутит разум их пьяный смех.

Я бы этими вот руками

Задушил их, проклятых, всех.

Всех их с камнем пустил бы в воду,

Бил, пока есть свинец в стволе,

Чтоб ни племени их, ни роду

Не осталось на нашей земле[39].

То, как немцы вели войну, вселяло ужас. Поэтому с советской стороны также имели место и расстрелы пленных немецких солдат, и акты насилия, противоречившие международному праву. Нельзя не упомянуть и о том, что репрессии против собственных граждан, тех, кого советские власти считали врагами, не прекращались даже во время войны.

В 1942‐м, на второй год войны, с немецкой точки зрения фронт стабилизировался, но вермахт уже не смог оправиться от поражения под Москвой. Ленинград оставался в блокаде. «Молниеносная война» превратилась в войну на истощение, в ходе которой немецкое командование полностью переместило свои военные усилия на юг в дерзкой надежде захватить не только Донбасс, но и главным образом нефтяные месторождения Майкопа и Баку и тем самым получить доступ к новым энергоресурсам. Вермахт в самом деле достиг Майкопа, но не самых богатых месторождений – бакинских. Захваченные объекты нефтяной промышленности оказались разрушенными, ими практически нельзя было восспользоваться. Стало проявляться фатальное несоответствие затрат и достижений немецкой стороны: в то время как военные операции все более очевидным образом становились непосильными для Третьего рейха и были связаны с огромными потерями, экономическая польза от них оставалась весьма скромной. Насколько беспощадной была хищническая эксплуатация захваченных ресурсов, настолько незначительной была реальная выгода от нее. А Советский Союз, наоборот, успешно мобилизовывал все новых и новых солдат, быстро вводил в строй все новые производственные мощности в оборонной промышленности и наращивал свою ударную мощь. Но главное – с весны 1942 года советская армия стала более умело воевать. Сталин, который нес прямую ответственность за катастрофически ошибочные решения, принимавшиеся в первые месяцы войны, устранился от оперативного командования. В январе 1943 года одновременно с победой под Сталинградом Красная армия сумела на одном участке прорвать кольцо блокады вокруг Ленинграда. Попытка немецкого наступления летом под Курском провалилась. В ноябре 1943 года был освобожден Киев, в январе 1944 года полностью закончилась блокада Ленинграда, в марте части Красной армии перешли довоенную границу Польши, а в октябре достигли восточной границы Германии. Вермахт при отступлении осуществлял политику «выжженной земли»: «Долг каждого – сделать все, чтобы оставить противнику территорию, непригодную в обозримом будущем ни для какого – ни военного, ни сельскохозяйственного – использования»[40].

Хищения произведений искусства: масштабы и организации

Культура – одна из жертв войны[41]. Планы немцев не ограничивались уничтожением людей и государств. В период с 1941 по 1944 год культурные ландшафты между Балтийским и Черным морями, в Украине, Белоруссии и на северо-западе России тоже были превращены в выжженную землю. Средневековые центры городов сровняли с землей, храмы и монастыри сожгли, коллекции живописи из музеев, иконы из церквей, мебель из дворцов, миллионы книг из библиотек – расхитили. Русскую и советскую культуру должны были стереть с лица земли точно так же, как еврейскую. Оскверняли даже еврейские кладбища. Согласно последним подсчетам, произведенным в 2016 году, только в Российской Федерации числится пропавшим в годы войны 1 177 291 предмет, представляющий культурную ценность, в том числе большое количество музейных экспонатов, редких книг и незаменимых архивных источников, таких как документы прошлых столетий, причем «точная цифра культурных ценностей, утраченных Россией, еще не определена»[42]. С 1999 года Министерство культуры РФ издает «Сводный каталог утраченных ценностей Российской Федерации», систематизированный как по населенным пунктам, так и по видам предметов. В рамках этого проекта опубликовано более 18 томов в 50 книгах[43]. Еще в 1943 году Чрезвычайная государственная комиссия[44] и группы высококлассных экспертов начали регистрировать культурные ценности, которых лишился СССР[45]. По сегодняшним оценкам, потери только Российской Федерации значительно превышают прежние цифры по всему Советскому Союзу, хотя наибольший урон понесла Украина. Учитываемые категории предметов и методы подсчета во многих случаях различались или оказывались несовместимыми друг с другом. Нередко инвентарные списки уничтожались, а информация о довоенных музейных и библиотечных фондах отсутствовала. Однако ни сводные списки, ни цифры, исчисляемые миллионами, все равно не отражают подлинное количество и состав погубленных, конфискованных или присвоенных мародерами уникальных ценностей.

Для того чтобы совершать грабеж в таких масштабах от имени государства, требовалась целая сеть организаций. В их число входили:

1. Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга – главное учреждение нацистского рейха, ведавшее грабежом в области культуры. В оккупированной Европе ему поручалось изъятие и сохранение[46] для планируемой «Высшей школы» (партийного университета НСДАП) «всех культурных ценностей, пригодных для исследования деятельности противников национал-социализма, а также для национал-социалистической науки в целом»[47].

2. «Зондеркоманда Кюнсберга», входившая в состав СС, однако формально подчиненная имперскому министру иностранных дел. Она должна была сосредоточиться на документах, относившихся к внешней политике, но в действительности не обходила вниманием и произведения искусства, и библиотеки.

3. Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков («Аненербе») – учреждение СС, ему в обязанность вменялся поиск следов «прагерманских» поселений, особенно на юге СССР.

4. Вермахт, которому приходилось в ходе боевых действий и в прифронтовой зоне заниматься вопросами «защиты искусства», как это называли сами военные[48].

Нередко отдельные штабы ожесточенно соперничали друг с другом. Иногда можно даже говорить о конкуренции в охоте за трофеями. Кто оказался первым на месте? Кто главный? У кого имелся персонал и необходимые транспортные средства? Без сомнения, крупномасштабные хищения культурных ценностей на захваченных территориях были бы невозможны без участия сотен специалистов из культурных и научных учреждений рейха, без архивистов и библиотекарей, без географов и экспертов по Восточной Европе, по доисторическому периоду и по истории искусств – и это далеко не полный список профессий[49]. Роль германских научно-исследовательских институтов и университетов, равно как и аппетиты германских музеев и архивов, еще далеко не в полной мере изучены. Часто к сотрудничеству принуждались местные кадры. Евреев-заключенных из концлагерей заставляли разбирать библиотеки на идише.

О том, что конкретно вывезли те или иные германские ведомства, можно узнать из множества известных случаев. Однако в совокупности своей протоколы конфискации пока не позволяют производить сколько-нибудь надежные экстраполяции: слишком много было задействовано не согласовывавших друг с другом свои действия органов, слишком различны были их методы учета и каталогизации (если таковые существовали), слишком разнообразны были обстоятельства конфискации и упаковки предметов – будь то в первые дни после захвата территории, в позднейший период оккупации или в суматохе отступления. Тем более в немецких документах ничего не сказано (или только в самых общих словах) о степени повреждения предметов и о случаях, когда мародерство осуществлялось не организовано, а в частном порядке.

Что Советский Союз официально получил обратно после войны или обнаружил во время наступления своих войск? Сегодня на этот вопрос можно ответить лишь частично. Надежные цифры имеются только по ценностям, переданным западными союзниками, в частности, по таким отдельным объектам, как фонтан «Нептун» из Петергофа, возвращенный еще в 1947 году. В 1945–1948 годах США передали СССР 534 120 предметов, которые были обнаружены в нацистских хранилищах на юге Германии и сосредоточены в американских сборных пунктах в Мюнхене, Оффенбахе и Висбадене; среди них были иконы, книги, мебель и ценные произведения народного творчества[50]. В мае 1946 года Великобритания вернула Советскому Союзу около 55 000 книг, хранившихся в монастыре Танценберг в Австрии[51]. Затем последовало еще несколько так называемых партий (shipments). Но о находках и возвращении культурных ценностей Красной армией в ходе освобождения Восточной Европы мы знаем до сих пор крайне мало. Российские военные архивы, которые могли бы предоставить информацию об этом, пока недоступны иностранным исследователям.

2. ОБ ЭТОЙ КНИГЕ

Исследование «Грабеж и спасение. Российские музеи в годы Второй мировой войны» затрагивает многие из упомянутых здесь вопросов, но рассматривает их под новым углом зрения. Хищение произведений искусства – проблема, которая не сводится к статистике и цифрам (какими бы ошеломляющими они ни были), поэтому описывать это хищение необходимо не только с точки зрения нацистского планирования и деятельности оперативных штабов. Чтобы получилась реалистичная картина, главное место в ней должны занять непосредственные жертвы этого ограбления – музеи и их коллекции. Только реконструкция их истории позволяет оценить реальные масштабы уничтоженного и вывезенного. Если целью войны было лишить музеи их идентичности, то используемый в нашем исследовании подход движим осторожной надеждой на то, что он позволит вернуть им их идентичность хотя бы частично, в том числе и применительно к годам войны. Метод микроистории призван помочь исследователю подробно проследить полный страданий путь произведений искусства, наглядно показать, как практически осуществлялись все нацистские директивы, и назвать тех, кто нес ответственность за происходившее на местах. В то же время микроисторическое исследование порождает новое знание и новые вопросы, которые важны для анализа и оценки практик ведения войны в целом. И последнее, но не менее важное: исследование, посвященное пострадавшим городам и судьбам похищенных произведений искусства, помогает установить происхождение (провенанс) экспонатов – то, чему уделяется сегодня все больше внимания в музеях.

Поскольку Новгород и Псков, а также царские дворцы в Петергофе, Царском Селе, Павловске и Гатчине находятся на северо-западе России, они относились к зоне компетенции командования германской группы армий «Север». Псков был занят уже 9 июля 1941 года, чуть более чем через две недели после нападения Германии на Советский Союз, Новгород же пал 15 августа. 13 сентября вермахт достиг Гатчины, двумя днями позже вышел к Павловску, еще через два дня взял Царское Село, а 23 сентября – Петергоф. Никто не ожидал такого скорого прихода немцев; имевшееся в распоряжении музейных работников время на то, чтобы защитить или вывезти музейные ценности, сократилось до нескольких недель и даже дней. Стратегической целью 18‐й армии (группа армий «Север») был захват Ленинграда, однако еще в октябре командование отказалось от штурма, решив блокировать город и выморить его голодом. Оккупированные дворцы, за исключением Гатчины, стали частью кольца, сомкнувшегося вокруг Ленинграда; Новгород в течение двух с половиной лет находился на линии Волховского фронта. Псков, который отделяли от фронта около 200 километров, превратился в центральный перевалочный пункт оккупационных сил в северном регионе. В конце января 1944 года Красная армия сумела освободить Новгород и царские резиденции, а 23 июля, после более чем трехлетней оккупации, – Псков.

Новгород и Псков принадлежат к числу гордых городов русского Средневековья, царские дворцы с XVIII века символизируют притязание России на место в ряду держав, вершащих судьбы Европы. Это важнейшие для русской истории и культуры места. Кроме того, они в течение многих веков, каждый по-своему, отражают особые отношения России с немецкими землями: оба древних города были связаны с Ганзейским союзом, а дворцы через династические браки – с немецкими монаршими домами. Возможно, группа армий «Север» и ее командующие мало знали об этой истории. Однако в их задачи входило «изымать, сохранять» и «возвращать» в рейх культурные ценности, имевшие немецкое происхождение. Наиболее известный пример – Янтарная комната, привезенная в Россию из Пруссии. Но для настоящего исследования не менее важен и другой аспект. Группа армий «Север» на протяжении всей войны задавала единую организационную рамку – систему подчинения и компетенций. Таким образом, хищение художественных ценностей с того момента, как их обнаруживали военнослужащие вермахта, до вывоза их в тыл немецких войск, а также эвакуацию и последующий поиск утраченного можно проследить не только локально, но и в общем контексте.

Вопросы по микроистории музеев северо-запада России

Каков был статус упомянутых городов и музейных коллекций в глазах тех, кто должен был их оберегать? Отношение к культурному наследию в России после 1917 года, как будет показано ниже, неоднократно резко менялось. Какие предметы летом и осенью 1941 года – в условиях казавшегося неудержимым наступления противника – решено было отправить в безопасное место, какие ресурсы вообще имелись в распоряжении музейных работников на местах? Как они действовали в условиях страшного цейтнота (Глава I)?

В следующей главе мы представим взгляд с другой стороны: имели ли немецкие захватчики представление о культуре страны, которую покоряли? Не считали ли они малоценным все в этой стране «варварства» и «еврейского большевизма», как изображала СССР нацистская пропаганда? Существовали ли рейтинги или приоритеты при поиске и захвате трофеев (Глава II)?

В каких формах происходила конфискация произведений искусства? Как была организована и структурирована в вермахте «служба охраны произведений искусства»[52]? Как в конкретных ситуациях выглядели напряженные отношения армии с другими нацистскими организациями? Имело ли место принудительное, добровольное или обусловленное интересами дела сотрудничество оккупантов и местных музейных работников? Что происходило с конфискованными коллекциями, какими маршрутами попадали они в рейх, что ожидало их в пути (Глава III)? Этот вопрос подводит нас к темам поисковых операций после войны и возвращения предметов искусства; они здесь будут рассмотрены только на отдельных примерах (Глава IV).

Война изменила взгляд советских людей на собственную историю. Заставили ли их утраты и разрушения по-новому осознать свое великое наследие? Как начиналось послевоенное восстановление? Была ли эта работа объявлена «национальной», общегосударственной задачей? Советский Союз победил, но его инфраструктура оказалась разрушена, а человеческие потери превосходили всякое воображение. Кто в этой ситуации выступил с инициативой сохранить и восстановить то, что еще можно было спасти? Какие программы разрабатывались, какие средства на них ассигновались (Глава V)?

В ходе исследования на передний план вышли две темы, которым в начале проекта не придавалось большого значения, а в итоге именно их разработка и привела к новым важным результатам, существенно дополнившим и скорректировавшим прежние представления о произошедшем. Эти темы касаются, во-первых, действующих лиц, с обеих сторон участвовавших в рассматриваемых событиях, и, во-вторых, – масштабов грабежа.

Действующие лица в учреждениях и вне их

Чтобы понять и отчаянные попытки советской стороны спасти произведения искусства, и организацию вывоза этих произведений немецкой стороной, недостаточно рассматривать только учреждения. В действительности часто люди – директора музеев и хранители коллекций, офицеры и солдаты – импровизировали, что накладывало на происходящее индивидуальный отпечаток. В то время как те, кто оберегал музейные коллекции, прекрасно их знали, с ними сроднились и оттягивали свой отъезд сколько могли, потому что стремились спрятать еще и еще один последний экспонат, оккупанты смотрели на эти ценности иначе – как чужаки, для которых все в этой стране было чуждым. Кто они – эти немецкие «защитники произведений искусства»? Какое образование, какой профессиональный опыт они имели? Разделяли ли они идеологию национал-социализма или же руководствовались чисто профессиональными интересами? Обладали ли они на местах какой-либо свободой действий, и если да, то какой? Ответы на подобные вопросы можно найти в частной переписке и дневниках, хранящихся в личных архивных фондах и в семьях потомков. На их основе можно попытаться подступиться к ответу на вопрос о связи между профессиональной этикой и грабительской войной. Уже давно являются предметом изучения этические вопросы, связанные с участием представителей технических профессий в военных преступлениях; теперь же такие вопросы ставятся и применительно к тем, кто работал в области культуры (понимаемой в широком смысле). Но биографический подход открывает новые перспективы не только для изучения немецкой стороны: не менее показательны жизненные пути и личный опыт тех советских людей, которые сохраняли национальные художественные ценности на местах, в эвакуации, или разыскивая их после войны. Дневники и мемуары этих людей представляют собой захватывающую картину.

Второй комплекс вопросов, по которому микроистория отдельных музеев позволяет найти новую информацию, – это частные грабежи, совершенные солдатами оккупационных сил. О них уже упоминалось выше. Неоднократно в донесениях вермахта или оперативных штабов отмечается, что еще до того, как они приступили к «изъятию и сохранению» произведений искусства, дворцы, церкви или библиотеки подвергались разрушению и опустошению германскими или союзными войсками. Солдаты уносили с собой произведения искусства, книги, посуду из императорских дворцов. Документы и личные письма солдат группы армий «Север», дислоцировавшихся между Псковом и Петергофом, дают представление об анатомии «малого» грабежа.

Авторы и партнеры проекта

Эта книга – результат тесного германо-российского сотрудничества. Ее авторы, ученые из обеих стран, совместно провели это исследование и подготовили его к публикации:

• главы о довоенном и послевоенном периодах (I и V) написала Елена Зубкова из Москвы,

• главы о том, что интересовало немцев, а также о Новгороде и Пскове (II, III.6 и III.7) – Ульрике Шмигельт-Ритиг из Берлина,

• главы о четырех царских дворцах и поисках произведений искусства после войны (III.1 – III.5 и IV) – Коринна Кур-Королев из Берлина.

Редактирование и корректуру с немецкой стороны выполнила Марлене Хиллер (Баденвайлер). Ее работа отнюдь не ограничивалась стилистическими поправками, а касалась также концептуальных и содержательных аспектов книги.

С самого начала целью исследования был не только поиск информации о музеях, их истории во время войны и их потерях, но и поиск вместе с музеями. И в самом деле, за время работы над проектом – с 2012 по 2018 год – участники не просто интенсивно обменивались с российскими музеями информацией: постоянно развивались их рабочие отношения, углублялись вопросы, обсуждались предложения, происходил обмен новыми материалами. Авторы этой книги частично публиковали результаты своих исследований в сборниках, издаваемых российскими музеями, а многочисленные конференции и встречи давали возможность для оживленных обстоятельных дискуссий. Участницы проекта могли пользоваться источниками из музеев, а российские хранители получили доступ к обширным коллекциям Бремена и Берлина. В некоторых случаях научный руководитель проекта и исследовательницы способствовали возвращению икон в музеи-партнеры или помогали предоставить им информацию, которая позволила найти следы пропавших экспонатов. Так совместное изучение краж произведений искусства, совершенных в военное время немцами, дало возможность нашей группе ученых стать одной из «опор» для моста, строящегося между культурами двух стран.

Новые источники и слова благодарности

Обнаружить и проанализировать новые источники мы смогли благодаря контактам с дочерьми и сыновьями солдат вермахта: эти люди разрешили нам работать, в частности, с дневниками и письмами, написанными их отцами во время войны. Только с помощью этих документов, которые ранее не были введены в научный оборот, удалось разработать биографическую сторону проекта. В то же время готовность этих людей предоставить нам для изучения конфиденциальные свидетельства, унаследованные ими от родителей, стала важным шагом на пути сближения с Россией. Эти находки были дополнены исследованиями в Федеральном архиве (отделения в Берлине и Кобленце, включая фонды фотодокументов), в Военном архиве во Фрайбурге, в Архиве изобразительных и фотоматериалов в Марбурге, в университетских и городских архивах, в государственных архивах Российской Федерации в Москве и Санкт-Петербурге, в музейных архивах. Подробный их перечень можно найти в списке источников и литературы в конце книги.

Большую помощь проекту оказал Научно-исследовательский центр Восточной Европы при Бременском университете, предоставивший в наше полное распоряжение коллекцию документов, связанных с хищениями произведений искусства немцами в СССР, которую он собирал с 1990‐х годов. Бременские исследования, посвященные эвакуации советских музейных фондов, германским учреждениям, задействованным в грабеже, а также реституциям, осуществленным Соединенными Штатами Америки после войны, стали ценной основой всего проекта. Любой, кто работает в этой области, не может не упомянуть в числе многих коллег особо Патрицию Кеннеди Гримстед из Украинского исследовательского института при Гарвардском университете: ее архивные изыскания и публикации о культурных потерях эпохи Второй мировой войны стоят трудов целого института.

Мы выражаем огромную благодарность всем партнерам нашего проекта – российским музеям, владельцам частных архивов, государственным архивам обеих стран, их сотрудницам и сотрудникам и всем коллегам, которые помогали нам. Мы хотели бы также сердечно поблагодарить Фонд Фольксваген, Фонд прусского культурного наследия и Фонд культуры земель за финансовую и институциональную поддержку нашей работы.

В этой книге мы рассматриваем только один регион – северо-запад Российской Федерации. Однако наша книга есть одновременно и призыв распространить исследование и на другие регионы и республики бывшего Советского Союза. Сегодня, спустя 77 лет после войны, пришло время внести бóльшую ясность в эту темную главу ее истории – главу о разграблении немцами советских художественных коллекций. С момента переустройства Европы в 1991 году Россия и Германия спорят друг с другом по поводу «культурных ценностей, перемещенных в результате войны» – так это называется на дипломатическом языке. Спор идет вокруг немецких культурных ценностей, которые были реквизированы советской администрацией в ее оккупационной зоне после 1945 года и до сих пор хранятся в России. Поэтому в сознании значительной части западногерманской общественности культурные потери времен Второй мировой войны все еще ассоциируются прежде всего с потерями, понесенными Германией. В нашей книге мы ясно показываем, что этот взгляд требует коренного пересмотра, но не только: будучи совместным германо-российским проектом, наша работа призвана способствовать тому, чтобы и в этом вопросе культурной политики наши страны нашли общий путь – и тогда произведения искусства из жертв мародерства превратятся в послов дружбы.

Берлин, апрель 2020 года

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ КНИГИ

Анисимов Александр Иванович – историк-искусствовед, реставратор; ведущий специалист по реставрации икон и фресок, расстрелян в урочище Сандармох (Карелия) в 1937 году.

Балаева Серафима Николаевна – главный хранитель Дворца-музея в Гатчине (до 1941 и после 1944 года).

Бауман Эрнст – фотограф, фотокорреспондент 2‐го взвода военных корреспондентов дивизии СС «Мертвая голова».

Белехов Николай Николаевич – начальник отдела охраны памятников Управления по делам искусств исполкома Ленинградского городского совета; с 1943 года – начальник Государственной инспекции по охране памятников Управления архитектуры Ленгорсовета; член Ленинградской городской комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков, уполномоченный Комитета по делам искусств при СНК СССР.

Богусевич Владимир Андреевич – историк, археолог; заместитель директора по научной части Управления Новгородских государственных музеев, отвечал за эвакуацию культурных ценностей из Новгорода.

Болонгаро-Кревенна Альфред – полковник, комендант Пскова осенью 1941 года.

Валь Пауль – историк, библиотекарь; уполномоченный командующего сухопутными силами территории «Остланд» по обеспечению сохранности библиотек.

Вундер Герхард – библиотековед, сотрудник Главной рабочей группы «Остланд» оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга.

Гиппиус Наталья Николаевна и Татьяна Николаевна – жительницы Новгорода, художницы; во время немецкой оккупации сотрудничали с группой «офицеров-сборщиков» под командой графа Эрнстотто цу Сольмс-Лаубаха в Пскове.

Грабарь Игорь Эммануилович – московский художник, искусствовед, реставратор; с 1919 года неоднократно работал в Новгороде; играл ведущую роль в определении ущерба, реставрации и реституции советского искусства.

Гюндель Кристиан – искусствовед, сотрудник военного ведомства охраны произведений искусства; работал в группе «офицеров-сборщиков» под командой графа Эрнстотто цу Сольмс-Лаубаха, преемник Хельмута Перзеке.

Давыдов Сергей Николаевич – архитектор, реставратор; руководил спасением архитектурных памятников Новгорода после войны.

де Бари Лотар – почтовый служащий; референт по вопросам культуры в Пскове.

Ермошин Иван Дмитриевич – архитектор, инженер из Пушкина; хранитель Екатерининского и Александровского дворцов во время немецкой оккупации.

Зам Артур – учитель гимназии; служил переводчиком в районе действий группы армий «Север»; некоторое время отвечал за спасение культурных ценностей.

Зеленова Анна Ивановна – искусствовед; директор Павловского дворца-музея до и после немецкой оккупации.

Зубов Валентин Платонович, граф – искусствовед; основатель Института истории искусств в Петербурге, первый директор Дворца-музея в Гатчине, эмигрировал в Париж в 1925 году.

Келлер Харальд – искусствовед; работал в армейской службе охраны произведений искусства в Петергофе зимой 1941–1942 годов.

Кёрте Вернер – искусствовед; летом 1942 года работал в армейской службе охраны произведений искусства, в группе «офицеров-сборщиков» под командой графа Эрнстотто цу Сольмс-Лаубаха.

Константинова Тамара Матвеевна – до войны сотрудница, с 1944 года – директор Новгородского краеведческого музея.

Крузенштерн Георг фон – генеалог; сотрудник Ревельского бюро Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга.

Кучумов Анатолий Михайлович – искусствовед; занимал руководящие должности в дворцах-музеях Пушкина, в 1941 году отвечал за эвакуацию находящихся там художественных ценностей; с мая 1944 года заведующий отделом музеев и памятников Управления по делам искусств исполкома Ленинградского городского совета, директор Центрального хранилища музейных фондов пригородов Ленинграда.

Кюнсберг Эберхард фон, барон – офицер СС; глава носившей его имя зондеркоманды при Министерстве иностранных дел Германии и ваффен-СС.

Кюхлер Георг фон – генерал-полковник; командующий 18‐й армией, с 17 января 1942 года командующий группой армий «Север»; 30 июня 1942 года произведен в генерал-фельдмаршалы, в январе 1944 года освобожден от должности.

Лемус Вера Владимировна – искусствовед; до и после войны заведующая дворцами-музеями в Пушкине.

Мантейфель Борис Константинович – археолог, краевед; заведующий отделом краеведения Управления музеев Новгорода, отвечал за эвакуацию новгородских культурных ценностей.

Моммзен Вольфганг – архивист; заместитель начальника «Особого штаба по архивам» в Оперативном штабе рейхсляйтера Розенберга, действовавшего в оперативном тылу группы армий «Север».

Пёнсген Георг – искусствовед; сотрудник армейской службы охраны произведений искусства, подчинялся канцелярии начальника армейских музеев Берлина, позднее Вены.

Передольский Василий Степанович – юрист, археолог; основатель Новгородского краеведческого музея в начале ХX века.

Перзеке Хельмут – искусствовед; работал в армейской службе охраны произведений искусства, в группе «офицеров-сборщиков» под командой графа Эрнстотто цу Сольмс-Лаубаха.

Пономарев Василий Сергеевич – археолог; руководитель Антирелигиозного музея в Софийском соборе в Новгороде с 1929 года; во время немецкой оккупации работал в группе «офицеров-сборщиков» под командой графа Эрнстотто цу Сольмс-Лаубаха в Пскове.

Порфиридов Николай Григорьевич – до ареста в 1933 году заведующий Управлением новгородских губернских музеев; сыграл важнейшую роль в эвакуации новгородских культурных ценностей в 1941 году.

Райценштайн Александр фон – искусствовед; сотрудник армейской службы охраны произведений искусства, подчинялся канцелярии начальника армейских музеев.

Рок Франц фон – генерал; командующий тыловыми районами группы армий «Север»; отвечал за борьбу с партизанами.

Роскамп Дитрих – искусствовед; сотрудник специального штаба по вопросам искусства при Оперативном штабе рейхсляйтера Розенберга, временно был откомандирован в Прибалтику, в основном работал в Киеве.

Сольмс-Лаубах Эрнстотто цу, граф – искусствовед; хранитель, позднее начальник рабочего штаба по охране произведений искусства в группе армий «Север», расположенного в Пскове, как «офицер-сборщик» подчинялся также канцелярии начальника армейских музеев.

Спегальский Юрий Павлович – архитектор; руководил восстановлением архитектурных памятников Пскова после войны.

Строков Александр Алексеевич – археолог; директор Музея древнерусского искусства в Новгороде.

Тихомирова Марина Александровна – главный хранитель дворцов и парков Петергофа с 1945 года.

Трончинский Станислав Валерианович – после 1945 года заведовал сектором музеев отдела культуры Ленгорсовета, отвечал также за пригородные дворцы.

Турова Евгения Леонидовна – до и после войны научный сотрудник, в 1944–1945 годах директор Дворцов-музеев и парков г. Пушкина.

Утикаль Герхард – член НСДАП; руководитель берлинского Центрального бюро Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга, операции которого на оккупированной территории СССР он организовывал с середины 1941 года.

Финк Ойген – фотограф; сотрудник армейской службы охраны произведений искусства, служил в группе «офицеров-сборщиков» под командой графа Эрнстотто цу Сольмс-Лаубаха.

Хальвег Вернер – военный историк; служил в группе «офицеров-сборщиков» под командой графа Эрнстотто цу Сольмс-Лаубаха; был уполномоченным начальника армейских музеев.

Хен Юрген фон – историк; член СС, член айнзацкоманды «Гамбург», входившей в «группу Кюнсберга»; глава Ленинградской передовой команды, дислоцировался в Сиверской.

Хубман Ханс – фотограф; был фоторепортером нацистского пропагандистского журнала «Сигнал», выпускавшегося на иностранных языках.

Шпеер Хельмут – генеалог; сотрудник Ревельского бюро Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга.

Шпонхольц Аксель – художник, реставратор, переводчик с русского; сотрудник военной службы охраны произведений искусства, служил в группе «офицеров-сборщиков» под командой графа Эрнстотто цу Сольмс-Лаубаха.

Штёве Гюнтер – публицист; сотрудник Главной рабочей группы «Остланд» Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга.

Штренгер Райнхольд – искусствовед; асессор военной администрации; командирован Верховным командованием сухопутных войск в качестве наблюдателя.

Эссер Карл-Хайнц – искусствовед; ведал вопросами искусства в Главной рабочей группе «Остланд» рейхсляйтера Розенберга.

НАЗВАНИЯ НАСЕЛЕННЫХ ПУНКТОВ

ГЛАВА I. КУЛЬТУРНОЕ НАСЛЕДИЕ РОССИИ И СОВЕТСКАЯ МУЗЕЙНАЯ ПОЛИТИКА

1. ОКТЯБРЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ: «ВОЙНА ДВОРЦАМ»?

Музеи сохраняют прошлое для будущих поколений, но в то же время сами являются частью истории, отражая ее переломы и превратности. Революция 1917 года разделила историю России на «до» и «после» и, как каждая революция, стремилась подвести черту под прошлым. «Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног!» – такими словами, положенными на музыку «Марсельезы», начинался новый гимн России, который Временное правительство приняло после отречения царя Николая II; в этом гимне, помимо всего прочего, говорилось о ненависти к богачам и к царским чертогам. А Ленин в своем обращении к солдатам в 1917 году провозгласил лозунг: «Мир хижинам – война дворцам!» Вождь большевиков использовал формулу, возникшую в условиях Великой французской революции и изначально носившую метафорический характер[53].

Памятники культуры в Петрограде и его окрестностях мало пострадали от революционных боев и военных действий 1917 года, но после отречения царя от престола 2 марта 1917 года дворцы Петербурга, Царского Села, Гатчины и Петергофа оказались фактически бесхозными; только в Павловске продолжали жить члены одной из ветвей дома Романовых – Константиновичи[54]. В сложившейся ситуации уникальным архитектурным ансамблям и их художественным коллекциям угрожали разграбление и уничтожение. Самая опасная ситуация была в Гатчине, где сначала разместился штаб главы Временного правительства Александра Керенского с казачьим отрядом[55], а после казаков расквартировались большевистские вооруженные отряды: матросы и части Красной гвардии. Но даже в этих условиях удалось сохранить основной фонд предметов искусства, а также ценные интерьеры.

В мае 1917 года Временное правительство создало комиссии по приемке и охране бывших царских дворцов (позднее они стали называться «художественно-историческими комиссиями»), составившие первые научные описания коллекций. Не только в России, но и в остальной Европе практически не было опыта превращения резиденций свергнутых правителей в музеи. Два наиболее значимых примера – Лувр и Версаль – отражали две разные концепции: создание музея в бывшем дворце или создание дворца-музея как комплекса исторической архитектуры с интерьером, богато украшенным произведениями искусства. Среди тех, кто хотел превратить бывшие царские резиденции в национальные музеи, был граф Валентин Платонович Зубов. По его словам, «музей-дворец есть, прежде всего, памятник жизни, книжка с картинками, ярче, чем всякие слова, способный воссоздать атмосферу известных эпох…»[56].

25 октября (7 ноября по новому стилю)[57] 1917 года в России к власти пришли большевики. Вопреки пессимистическим прогнозам, новое правительство объявило о своем намерении охранять памятники культуры. Бывшие царские резиденции были объявлены неприкосновенными и не подлежащими реквизиции, иначе как с разрешения компетентных государственных органов; дворцы должны были готовиться к получению статуса государственных музеев[58]. Эти шаги поддержала значительная часть интеллигенции и сотрудников учреждений культуры. Многие художники, искусствоведы, архитекторы и ученые, даже если не разделяли политических позиций большевиков, были готовы сотрудничать с новой властью. «Я прикинусь чем угодно, приму любую политическую окраску, чтобы охранить духовные ценности, которые возместить труднее, чем людей», – писал В. П. Зубов в своих мемуарах[59].

2. НАЧАЛО ГОСУДАРСТВЕННОЙ МУЗЕЙНОЙ ПОЛИТИКИ

Царские дворцы были далеко не единственными хранилищами художественных ценностей, которые нуждались в защите. Все памятники исторической культуры – символы «проклятого прошлого» – оказались в опасности: им, как правило, грозили простой грабеж и вандализм. Многие произведения искусства были увезены их владельцами в эмиграцию, другие присваивались частными лицами. В связи с нехваткой жилья исторические здания использовались как жилые – ведь законов об охране и использовании памятников культуры еще не существовало. Собственную культурную политику большевики начали с национализации важнейших культурно-исторических коллекций, преобразовав их в государственные музеи. Весной и летом 1918 года в системе Народного комиссариата просвещения были созданы структуры, которые должны были отвечать за музейное дело и охрану памятников: сначала это была коллегия Наркомпроса, а затем специальный отдел – Главный комитет по делам музеев (сокращенно Главмузей), занимавшийся помимо музейных вопросов также охраной памятников искусства и старины[60]. Сотрудников отбирал художник, искусствовед и реставратор И. Э. Грабарь в соответствии со строго профессиональными критериями.

Кроме практической деятельности Главмузей разработал проекты законов об охране памятников культуры. 19 сентября 1918 года Совет народных комиссаров принял декрет, запрещающий вывоз и продажу предметов искусства за границу. Отныне для этого требовалось специальное разрешение Главмузея. 5 октября был издан Декрет о регистрации, приеме на учет и охране памятников искусства и старины, находящихся во владении частных лиц, обществ и учреждений. Шаг за шагом создавалась правовая база для организации охраны памятников по всей стране, что стало чрезвычайно важной мерой, позволившей остановить волну разрушений. Однако первой же нарушила новые законы сама власть, от имени которой они принимались. Уже в 1920–1921 годах государственные учреждения стали распродавать музейные коллекции, а в 1922 году усилилась кампания по изъятию церковных ценностей, начавшаяся еще в первые месяцы после революции. Подобные действия всегда оправдывались ссылками на «государственные интересы», менялись только детали: вначале речь шла о пополнении бюджета, затем о помощи голодающим и, наконец, о финансировании индустриализации.

На протяжении 1920‐х годов Наркомпросу приходилось обороняться от ведомств, которые посягали на исторические здания, произведения искусства и другие культурные объекты. Одной из действенных форм этой борьбы было превращение исторических памятников в музеи, но эта идея часто встречала сопротивление. Даже среди интеллигенции многие одобряли уничтожение прошлого: культурное пространство, считали они, необходимо «расчистить», чтобы могла возникнуть новая культура. Простым гражданам еще меньше нравилась идея хранить «романовский хлам», как иногда называли царские дворцы. Но в представлении наркома просвещения А. В. Луначарского, музеи должны были стать культурными центрами с целым рядом разнообразных функций: хранилищами древностей и произведений искусств, центрами просвещения и науки, а также местами эстетического и интеллектуального наслаждения[61]. Однако на практике образовательная функция музеев часто понималась иначе, а именно – как «политическое просвещение», агитационная и пропагандистская работа.

3. 1920‐Е ГОДЫ: НОВАЯ ЖИЗНЬ ДВОРЦОВ И ЦЕРКВЕЙ

Пригородные дворцы: между прошлым и будущим

Для пригородных дворцов борьба большевиков с памятью о прошлом началась с переименования: Царское Село в 1918 году нарекли Детским Селом, Гатчина в 1923 году стала Троцком (в честь Льва Троцкого), а в 1929 году (после опалы Троцкого) – Красногвардейском, Павловск с 1918 по 1944 год назывался Слуцком (в память о революционерке Вере Слуцкой). Только Петергоф сохранил свое историческое название и стал первой из бывших пригородных резиденций, открывшей свои двери в качестве музея: 18 мая 1918 года залы Большого дворца посетила небольшая группа рабочих, а 2 июня число посетителей уже достигло 400 человек. Летом открылись музеи в Царском Селе и в Гатчине. Посетители Царского Села при входе в залы надевали поверх обуви так называемые музейные тапочки: тем самым не только защищались уникальные паркетные полы, но и посетители музея психологически подготавливались к встрече с прекрасным[62].

В Петергофе остро нуждалась в реставрации сложная система фонтанов. Этой задаче с 1925 года посвятил себя Николай Ильич Архипов, еще до революции получивший образование на историко-филологическом факультете Санкт-Петербургского университета и в Археологическом институте. Когда в 1924 году его назначили директором, никакого плана реставрации дворцов и парков не существовало, не имелось даже документации по зданиям и другим объектам, на которую можно было бы опереться. Архив случайно нашли в одном из зданий парка, он и послужил основой для реставрационных работ[63].

Для того чтобы Петергоф снова мог гордо называться «русским Версалем», Архипову пришлось защищать дворцы и парки не только от обветшания, но и от различных проектов, предполагавших их нецелевое использование. Случались конфликты с ленинградской администрацией. В 1937 году Архипова исключили из партии, затем арестовали и за «контрреволюционную деятельность» приговорили к пяти годам лишения свободы в исправительно-трудовом лагере; реабилитирован он был только в 1956 году[64].

В 1920‐е годы все дворцовые ансамбли нуждались в ремонтных и реставрационных работах. В резолюции конференции центральных музеев Москвы и Петрограда в июле 1922 года отмечалось, что ее участники глубоко потрясены «картиной катастрофического состояния музейных зданий, являющихся во многих случаях памятниками мирового значения»[65]. В сентябре 1922 года государство выделило на эти цели специальные средства, но их с самого начала было недостаточно. Россия в то время переживала экономический кризис, поскольку проблемы, порожденные революцией и Гражданской войной, усугубила политика «военного коммунизма» (1918–1921). В условиях экономического и финансового кризиса любое государство экономит в первую очередь на культуре, и большевики не стали исключением. В 1922 году заместитель председателя Совета народных комиссаров А. И. Рыков предложил сократить расходы на охрану памятников[66]. Расходы на музеи также были урезаны, а их собрания, кроме того, рассматривались как резерв пополнения государственного бюджета[67]: именно в этот период начались первые продажи предметов из музейных запасников.

Новгород и Псков: новый интерес к древнерусскому искусству

В начале ХX века Новгород и Псков были обычными русскими провинциальными городами. Осознание их особой исторической и культурной роли приходило постепенно и было связано с растущим интересом к истории Древней Руси. Изучение краеведения и местной истории началось с реформ 1860‐х годов, а в начале нового столетия в русских интеллектуальных кругах произошел еще один поворот: возник новый интерес к древнерусскому искусству – живописи и архитектуре[68]. Стало интенсивно изучаться культурное наследие Новгорода и Пскова, были открыты древнерусские памятники, которые признали выдающимися явлениями не только русской, но и мировой культуры. Краеведческие исследования сочетались с культурными открытиями, а в связи с этим началась и дискуссия о музеях. Первые музеи создавались по инициативе, с одной стороны, государственных или муниципальных органов, с другой стороны, церкви; им они и подчинялись, поэтому в каждом городе, как правило, было по два музея с похожими коллекциями и названиями. Например, в Новгороде имелись Музей древностей при губернском статистическом комитете и епархиальное Древлехранилище, в Пскове – Музей Псковского археологического общества и Музей Псковского церковного историко-археологического комитета. Музеи – особенно те, что подчинялись органам местного самоуправления, – еще не имели четкого профиля; нередко в них содержались одновременно коллекции икон, оружия, археологические находки, предметы быта, картины, рукописи и книги.

Важный вклад в развитие музейного дела в древних русских городах внесли частные коллекционеры, которые открывали собственные музеи: такими были в Новгороде Василий Степанович Передольский, а в Пскове – Федор Михайлович Плюшкин[69]. Передольский, по профессии юрист, одним из первых исследовал историю Новгородской земли; по его инициативе было создано Новгородское общество любителей древностей – общественная организация, которая многое сделала для сохранения и изучения новгородских памятников культуры. Предприниматель Федор Плюшкин был членом Псковского археологического общества; его коллекция, включавшая в себя редкие иконы, книги, напечатанные церковнославянским шрифтом, рукописи, планы и карты Пскова, оружие, русскую одежду, а также уникальное собрание монет, считалась одной из крупнейших в России.

До революции важнейшие памятники архитектуры в Новгороде и Пскове принадлежали Русской православной церкви: в храмах и монастырях, где размещались действующие приходы и братии, хранились лучшие образцы древнерусской живописи и декоративно-прикладного искусства: фрески, иконы и церковная утварь. За столетия многие здания обветшали, другие реконструировали или отремонтировали. От ремонтных работ больше всего пострадала настенная живопись – древние фрески были перекрыты новыми росписями. При ремонте Георгиевского собора в новгородском Юрьевом монастыре в 1825–1827 годах фрески XII века сбили, а стены покрасили заново. В конце XIX века начали капитальный ремонт Софийского собора XI века – главного храма Новгорода и одной из старейших русских церквей. Ремонт осуществлялся по принципу «модернизации», поглотил немалые средства и изуродовал древний архитектурный облик собора[70]. Отношение церкви к сокровищам, находящимся в ее распоряжении, изменилось после того, как в 1910 году архиепископом Новгородским и Старорусским стал Арсений (Стадницкий)[71]. Священнослужитель, ученый и известный историк церкви, он обладал авторитетом не только в церковных кругах, но и среди искусствоведов, археологов и художников. Многие из них вступили в созданное им Новгородское церковно-археологическое общество. Он же инициировал организацию в Новгороде и Пскове выставок церковных ценностей, не имевших литургического назначения; по сути, это были первые комплексные выставки древнерусского искусства. Архиепископ своим авторитетом и практическими мерами поддерживал учет, охрану и научно обоснованную реставрацию памятников в Новгороде и Пскове. В 1903–1904 годах отреставрировали жемчужину русской архитектуры: построенную в 1198 году церковь Спаса на Нередице (возвышенности в окрестностях Новгорода). К сожалению, и здесь не удалось избежать технических ошибок: чтобы укрепить стены, их оштукатуривали цементом вместо извести. В результате воздух стал циркулировать недостаточно интенсивно, стены перестали «дышать», что поставило под угрозу фрески. В 1919 году ошибку исправили, стены вновь покрыли традиционной известковой штукатуркой[72].

В Новгороде первый опыт раскрытия фресок, то есть снятия слоев, нанесенных в более позднее время, относится к 1910–1911 годам, когда были раскрыты фрески в церкви Федора Стратилата «на Ручью» XIV века. Результат стал подлинной научной сенсацией. Не только вновь стали доступны людям замечательные образцы древнерусской живописи, но и было сказано новое слово в реставрации: впервые в России были полностью раскрыты все фрески церкви[73]. Однако Первая мировая война прервала эти исследования, и возобновились они только после революции. В 1919 году в Новгород прибыла группа московских художников и реставраторов во главе с Игорем Грабарем, чтобы вновь реставрировать стены церкви Спаса на Нередице; но главное, чем занималась эта группа, было раскрытие фресок и расчистка икон[74]. В условиях Гражданской войны и разрухи, при самой скудной финансовой поддержке здесь началась новая эпоха возрождения новгородских памятников культуры.

Масштабы и результаты этих реставрационных работ могли бы быть еще более значительными, если бы эксперты не конкурировали друг с другом. Помимо московских реставраторов в городе работали специалисты Петроградской реставрационной комиссии, возглавляемой Николаем Петровичем Сычевым. В обеих группах были признанные специалисты по древнерусскому искусству и архитектуре, и разногласия между ними по вопросам стратегий реставрационной работы переросли в целую «войну» двух научных школ[75]. Поскольку Новгород находился в административном подчинении петроградских властей, петроградские чиновники от культуры формально имели право время от времени останавливать работу московской группы.

В Пскове планомерная реставрация памятников архитектуры началась лишь в 1925 году, когда московская группа под руководством искусствоведа Александра Ивановича Анисимова осмотрела церкви. Она тоже раскрыла фрески; кроме того, Анисимов составил списки икон, изъятых из церквей в 1922 году и переданных Псковскому музею, отобрал из них лучшие и отправил в московские реставрационные мастерские. На месте, при Псковском музее, для снятия позднейших красочных слоев, которыми были покрыты иконы, была создана реставрационная мастерская. До прекращения реставрационных работ в 1929 году удалось сделать доступными для обозрения несколько шедевров псковской иконописи. Псковские иконы впервые предстали на выставках древнерусской живописи как в России, так и за рубежом, в том числе в 1929 году в Германии[76]. Фактически уникальная псковская школа древнерусской иконописи и была открыта только в середине 1920‐х годов[77].

После революции в реставрационных работах в Новгороде и Пскове наметился впечатляющий прогресс. До Первой мировой войны фрески были раскрыты только в трех новгородских церквях; к началу Второй мировой войны – уже в девяти, в других церквях росписи фиксировались и детально исследовались[78]. Если до революции реставраторы сосредоточивали все свои усилия на какой-то одной церкви, то теперь они работали одновременно в нескольких. Это диктовалось главным образом их стремлением оградить как можно больше памятников культуры от посягательства городских властей: начало реставрационных работ в церкви служило доказательством ее художественно-исторического значения и тем самым могло стать весомым аргументом против чисто утилитарного использования культовых сооружений[79].

Другим способом сохранить исторические здания как памятники истории и культуры был их перевод в подчинение какого-нибудь музея. Музеи и охрана памятников в Новгороде с 1921 года находились в ведении Комитета по делам музеев и охране памятников искусства, старины, народного быта и природы (Губмузея) – одного из подразделений губернского отдела народного образования, которым руководил Николай Григорьевич Порфиридов[80]. Он принадлежал к первому поколению советских музейщиков. Формально они были чиновниками, однако по своему происхождению, образованию и убеждениям эти энтузиасты не вписывались в советский стереотип. Порфиридов происходил из семьи сельского священника, рос в селе Витка Новгородского уезда, изучал археологию и историю искусств в Санкт-Петербургской духовной академии и занимался фресками в новгородских церквях. Потом он продолжил учебу в Археологическом институте в Петрограде, а в апреле 1918 года был направлен на работу в Новгородский губернский отдел народного образования. Сначала его назначили хранителем Музея древностей, затем он возглавил Комитет по делам музеев при новгородском ГубОНО. Несмотря на солидное образование, ему пришлось изучать музейное дело с нуля. Позже он признавался: «Мы, первое поколение советских музейных работников, были не очень подкованы в музейном деле, не исключая и тех, кто окончил вузы по более или менее близкой специальности»[81]. Под руководством Порфиридова новгородские музеи были реорганизованы таким образом, что из отдельных коллекций образовалась музейная сеть, в которой каждый музей получил свой особый профиль (историко-археологический, художественный, бытовой и т. д.). Защита памятников от разрушительного влияния времени и особенно от человеческого невежества стала делом всей жизни Николая Григорьевича. В 1933 году его арестовали, обвинили в антисоветской деятельности и приговорили к пяти годам лишения свободы. Выйдя из лагеря досрочно, он вернулся в Новгород и там занимался в основном научной работой. В 1941 году он вновь спасал сокровища новгородских музеев – на этот раз от бомбежек и грабежей.

4. КУЛЬТУРА МЕЖДУ КОММЕРЦИЕЙ И ПОЛИТИКОЙ

В 1920‐е годы советское государство проводило противоречивую политику в отношении культурного наследия. С одной стороны, оно стремилось сохранить историко-художественные памятники и брало их под охрану; с другой стороны, оно само способствовало разрушению культурного ландшафта России – и тем, что позволяло распоряжаться памятниками истории и культуры не по назначению, и тем, что продавало культурные ценности за рубеж: драгоценные металлы и драгоценные камни, а также предметы, изготовленные из этих материалов, стали частью золотовалютного запаса страны, использовались для внешнеторговых и финансовых операций. Декретом Совета народных комиссаров в феврале 1920 года было учреждено Государственное хранилище ценностей Наркомфина РСФСР (Гохран). Декрет четко оговоривал, что культурные ценности из музеев, церквей и монастырей не подлежали сдаче в Гохран; их предписывалось взять на учет, для чего составлялись подробные описи[82], однако впоследствии эти описи использовались для того, чтобы внесенные в них ценные предметы все же реквизировать.

Конфискация церковных ценностей в 1921–1922 годах

Гохран надлежало пополнять, для этой цели в ноябре 1921 года была создана специальная Комиссия «по сосредоточению и учету ценностей» под председательством Льва Давидовича Троцкого – народного комиссара по военным делам и председателя Реввоенсовета республики. Позднее как член Политбюро ЦК ВКП(б) Троцкий курировал деятельность и других «профильных» комиссий, часто работавших параллельно[83]. Первая волна кампании по изъятию ценностей ударила по закрытым церквям и монастырям, но вскоре очередь дошла и до действующих храмов: весной 1921 года в некоторых регионах страны, особенно в Поволжье, начался сильный голод; сегодня исследователи считают, что к 1922 году от голода умерло около миллиона человек[84]. Первоначально помощь поступала от российских и зарубежных общественных и религиозных организаций, но политическое руководство страны, с подозрением относившееся к любой гражданской инициативе, не желало ее принимать. Наоборот, власть воспользовалась голодом как поводом для того, чтобы уничтожить Русскую православную церковь, но скрывала это намерение, выдав конфискацию церковных ценностей за сбор средств для помощи голодающим[85]. Помимо политической цели эта кампания преследовала и другую – пополнение государственной казны и увеличение золотовалютных резервов. Ленин убедил своих товарищей в том, что церковь обладает «гигантскими богатствами»; он ожидал, что путем экспроприации удастся собрать «несколько сотен миллионов <…> а может быть, несколько миллиардов»[86] рублей золотом[87].

Конфискация ударила не только по церкви как институту: она имела, пусть и не запланированные, катастрофические последствия для всей русской культуры. Храмы и монастыри веками доминировали в культурном ландшафте России. Готовя экспроприацию, советское правительство предполагало, что представляющие наибольшую художественную ценность предметы церковного убранства и культа (иконы, церковная утварь, предметы из драгоценных металлов и украшенные драгоценными камнями, церковные облачения) будут переданы в музеи. При этом совершенно не учитывалось, что церковные здания и их интерьеры образуют историческое и художественное единство, поэтому любое вмешательство означало урон для культурной памяти.

Фактические результаты акции оказались хуже самых мрачных прогнозов. Многие произведения искусства – уникальные иконостасы, оклады икон, элементы декора – так и не попали в музеи: в них видели только лом цветных металлов, их разбирали и переплавляли. Если члены местных комиссий не могли прийти к согласию, спорный предмет отправляли в Москву на экспертизу, причем не в Главмузей, а в Гохран[88]. Однако оттуда вещи редко возвращались, даже если их культурно-историческая ценность подтверждалась. Такова была судьба, например, Юрьева кувшина – шедевра русского декоративно-прикладного искусства из новгородского Юрьева монастыря. Этот сосуд в виде орла из чеканного серебра весом тридцать два килограмма после экспертизы остался в Оружейной палате московского Кремля; все попытки новгородских хранителей вернуть его были безуспешны[89]. Ценность предмета определялась формально – его древностью. Ориентировочным рубежом служил конец XVIII столетия, иногда 1725 год. Вследствие этого многие шедевры оказались утрачены просто потому, что относились к XIX веку. Так, не удалось спасти от отправки на переплавку серебряный оклад главного иконостаса и серебряные раки из новгородского Софийского собора[90].

Содержание золота определило судьбу ризы новгородской иконы Божией Матери «Знамение»[91]. Образ хранился в Знаменском соборе и был одним из наиболее почитаемых в Новгороде. Он имел две ризы: золотую – для праздников и «обычную» из серебра. Первая была изготовлена в 70‐е годы XIX века из высокопробного червоного золота и украшена 2615 драгоценными камнями, в основном бриллиантами; она весила около 6 килограммов. Вторая риза намного древнее; ее особенностью было то, что ее украшал ряд небольших иконок XII века (дробниц), выполненных в технике перегородчатой эмали. Серебряную ризу удалось сохранить для музея, пожертвовав золотой. Иногда верующие, чтобы спасти реликвии, просили у местных властей разрешения «выкупить» их в обмен на золото или серебро в количестве, равном по весу. В некоторых приходах Псковской губернии им это удалось[92]; подобное не приветствовалось, но в «исключительных случаях» допускалось[93].

Всего в Псковской губернии было изъято почти четыре тонны золота, серебра и драгоценностей[94]. Из Новгорода Гохран получил восемьдесят три ящика серебра, три ящика золота, три ящика драгоценных камней (частично в золотых оправах), а также два ящика золотых и серебряных монет[95]. По современным расчетам, стоимость изъятого церковного имущества в Новгороде составила 140 000 рублей (в денежных знаках того времени), что примерно соответствовало затратам на проведение акции[96]. Таким образом, в финансовом отношении конфискация ничего не дала. По России в целом картина не сильно отличалась: в 1922 году у церкви были изъяты предметы общей стоимостью 4 650 810 золотых рублей[97], что далеко от тех «сотен миллионов», на которые рассчитывал Ленин. Из этой суммы один миллион израсходовали на покупку хлеба для голодающих, а остальное лишь компенсировало расходы на конфискационную кампанию[98]. Ущерб, нанесенный культуре, мог быть гораздо бóльшим, если бы музейные работники не сберегли наиболее ценные произведения древнерусской живописи, ювелирного и декоративно-прикладного искусства, превратив их в музейные экспонаты. В условиях государственной кампании, цель которой – разгром Церкви, альтернатива была только одна: либо в музей, либо в казну. Для музеев это неожиданно открыло невиданные возможности: в результате экспроприаций, уничтоживших храмы и монастыри, музейные фонды пополнились выдающимися произведениями искусства; только в новгородские музеи в те годы поступило 400 предметов[99].

«Исторической и художественной ценности не представляет»: продажа музейных сокровищ

В 1922 году Комиссия по сосредоточению и учету ценностей обратила свое внимание помимо церквей и на музеи, в том числе на дворцы-музеи Царского Села, Гатчины, Павловска и Петергофа. Поиск и отбор производились примерно так же, как конфискации в храмах и монастырях. Изъятию подлежали ценные предметы, «не имеющие музейного (историко-художественного) значения»; не трогали вещи, относившиеся к периоду до 1725 года; «в исключительных случаях» могли изъять те, которые датировались 1725–1835 годами, а все начиная с 1835 года – кроме экспонатов, имевших «высокохудожественное значение», – изымали[100]. Размытые критерии отбора оставляли музейным работникам свободу маневра и помогли предотвратить распродажу наиболее ценных коллекций. Таким образом, конфискации 1922 года не причинили большого ущерба, но они были лишь первой подобной акцией, за которой последовал целый ряд других. Выручка от продажи музейных экспонатов предназначалась не только для пополнения государственного бюджета, но и для того, чтобы обеспечить самофинансирование музеев. С 1924 года из их собраний составлялись так называемые Государственные фонды «немузейного значения» (сокращенно – Госфонды), которые подлежали изъятию и последующей продаже; государству причиталось сорок процентов выручки, а шестьдесят предполагалось направлять на содержание и ремонт музеев[101].

Первоначально отбор производили сами музейщики – главным образом, они расставались с дубликатами и предметами, которые могли быть заменены другими без потерь для коллекции в целом: фарфоровыми сервизами, личными вещами членов царской семьи, отдельными предметами из дворцовых интерьеров. Затем вмешались члены Госфонда и настояли на включении в отбор и экспонатов из постоянных экспозиций. Продажи начались в июне 1924 года в Ленинграде. Несмотря на опасения, что эти действия могут быть использованы иностранной прессой для антисоветских публикаций, было решено провести аукционы в Зимнем дворце – бывшей главной императорской резиденции[102]. Первые же распродажи на внутреннем рынке привлекли внимание иностранных покупателей[103]. Только в 1926 году из дворцов-музеев в Госфонд передали более 140 000 предметов, стоимость которых оценивалась примерно в миллион рублей[104]. Однако экономический эффект от продаж оказался более чем скромным. Эпоха большого интереса к антиквариату еще не наступила, и цены на рынке антиквариата были крайне низкими.

Поворотный момент для музеев наступил в 1927 году, когда в СССР началась форсированная индустриализация. Строительные проекты, а также закупка станков и прочей техники поглощали огромные средства в иностранной валюте. За организацию закупок отвечал Народный комиссариат внутренней и внешней торговли, и именно в его недрах родилась идея увеличить валютные запасы путем продажи музейных сокровищ; правительство одобрило эту идею в январе 1928 года[105]. Отбором и продажей предметов из музейных коллекций должна была заниматься созданная с этой целью Главная контора Госторга РСФСР по скупке и реализации антикварных вещей «Антиквариат»[106], но ее штат состоял в основном из людей, далеких от культуры. 16 августа 1928 года Политбюро постановило выручить в 1928/29 бюджетном году тридцать миллионов рублей за счет экспорта картин и музейных экспонатов[107] – для чего, однако, пришлось продавать даже шедевры мирового уровня. Музейные работники и интеллигенция России восприняли это решение как рискованный поворот в культурной политике, чреватый невосполнимыми потерями. Так как было очевидно, что для тех, кто принимал решения, на первом месте стояли коммерческие интересы, противники распродажи музейных вещей стали подчеркивать ее экономическую нецелесообразность. Например, директор музеев Царского Села и Павловска В. И. Яковлев указывал на неудачу первых торгов и призывал их прекратить, «пока не поздно»[108]. Однако такие аргументы, к которым добавлялась угроза репутационных потерь, не принимались к сведению, хотя первые аукционы за рубежом и продажи частным коллекционерам полностью оправдали сомнения в том, что удастся получить «тракторную колонну за каждого Рембрандта»[109].

Первый крупный аукцион российского антиквариата и художественных ценностей был проведен в ноябре 1928 года берлинским аукционным домом «Рудольф Лепке». Продавались мебель, произведения искусства из бронзы, золота и фарфора, гобелены, картины из Ленинграда и пригородных дворцов – в основном французских и немецких мастеров XVIII века[110]. Торговая контора «Антиквариат» и советское торгпредство в Берлине придавали этому аукциону большое значение, поэтому поручили своим сотрудникам отбирать первоклассные вещи, «чтобы заинтересовать не только обычную публику, но и крупнейших коллекционеров всего мира»[111]. Аукцион проходил на основании договора между Наркоматом торговли и аукционным домом[112]. В предисловии к четырехтомному каталогу аукциона бывший генеральный директор берлинских музеев Вильгельм фон Боде подчеркивал, что выставленные на торги предметы были собственностью русских дворянских семей, поступившей в музеи после революции[113], и что сами музейные коллекции этими распродажами никак не затронуты: «За счет национализации произведений искусства, находившихся в частной собственности, государственные коллекции в России пополнились и расширились до такой степени, что стало возможным продавать даже очень ценные произведения искусства без заметного ущерба для музеев»[114]. Однако происхождение предметов и привело к скандалу на торгах. Жившие в Германии и Англии российские эмигранты предъявили свои права на часть вещей; в результате на 61 лот из 447 выставленных на аукцион наложили арест[115]. Итог торгов составил 2 056 660 марок, что – после вычета доли аукционного дома – было намного ниже ожиданий советского правительства[116].

Продажа произведений искусства стала ареной битвы двух наркоматов – торговли и просвещения: ведущие представители последнего неоднократно выступали с публичными протестами против распродаж. Их позиция была скорее оборонительной: они лишь требовали, чтобы объем распродаж оставался «в разумных пределах»[117]. В конце концов победил Наркомторг. Поскольку с 1929 года из‐за Великой депрессии рынок искусства кардинально изменился – спрос на предметы «немузейного значения» резко упал, интерес проявлялся только к выдающимся шедеврам, – на экспорт все больше стали отбирать самые ценные произведения искусства, хотя падение цен коснулось и их. Поэтому торговая контора «Антиквариат» решила продавать в больших количествах шедевры живописи из российских собраний – работы Боттичелли, Ван Дейка, Яна ван Эйка, Веласкеса, Рафаэля, Рубенса, Тициана, Рембрандта, Франса Хальса и т. п. Кроме того, конфисковали предметы из пригородных дворцов-музеев, так как дворцовое убранство по-прежнему находило покупателей, особенно среди частных коллекционеров. Пик реквизиций, проводившихся «Антиквариатом», пришелся на 1929–1932 годы[118]. Размер ущерба, нанесенного распродажами коллекциям Гатчины, Царского Села и Павловска, трудно оценить, потому что значительная часть музейных архивов утеряна в годы Второй мировой войны[119]. Но сохранились свидетельства очевидцев этих акций, ведь сотрудники музеев обязаны были принимать участие в отборе вещей. Так, Серафима Николаевна Балаева, главный хранитель Гатчинского дворца-музея, подробно записывала в своем дневнике, какие предметы были переданы в «Антиквариат»: фарфор, бронзовые статуэтки, мебель, книги.

Музейные экспонаты продолжали экспортировать до середины 1930‐х годов. Интерес проявили также английские, французские и австрийские аукционисты; были и в США коллекционеры, готовые заплатить за определенные предметы значительные суммы. Советскому государству продажи принесли около сорока миллионов рублей – примерно столько же стоило оснащение одного нового гиганта индустрии. Таким образом, ожидаемого дохода получить не удалось; урон для культуры и материальный успех были несоизмеримы.

5. МУЗЕИ КАК ИНСТРУМЕНТЫ КУЛЬТУРНОЙ РЕВОЛЮЦИИ

В конце 1920‐х годов изменилась советская музейная политика. Музеи теперь рассматривались в первую очередь как учреждения политического просвещения и только во вторую – как пространства культуры. Новый нарком просвещения А. С. Бубнов призвал «уйти от музеев-кунсткамер», превратить их в «инструмент культурной революции»[120]. Их сотрудникам следовало «повернуться лицом к современности» и подготовить постоянные экспозиции на актуальные темы: строительство социализма, индустриализация, новый образ жизни, советские праздники. Недостаток экспонатов компенсировался агитационными плакатами, диаграммами и текстами. Пропаганда советских достижений стала обязательной даже для дворцов-музеев, тематически далеких от нее. В бывших царских резиденциях появились выставки, посвященные успехам индустриализации, а церкви превратили в антирелигиозные музеи.

Также все больше сторонников находила идея преобразования дворцово-парковых ансамблей в парки отдыха и развлечений. В это время музейная система претерпела очередную трансформацию: в 1930 году ликвидировали музейный отдел в Наркомпросе[121], от него осталась только «музейная группа», которая не имела ни ресурсов, ни руководящих кадров для того, чтобы эффективно отстаивать интересы музеев. Самый сильный удар пришелся по сотрудникам: многие из них были выходцами из образованного слоя дореволюционной России, и если поначалу советская власть, вынужденная опираться на «старые» кадры, считалась с ними, то теперь высококвалифицированные специалисты, получившие клеймо «бывших», подвергались нападкам как «вредители» и «шпионы» и вытеснялись новыми сотрудниками, которые обладали партбилетами, но часто не владели профессиональными навыками[122]. Многие бывшие сотрудники музеев стали жертвами репрессий, были расстреляны или погибли в лагерях. Из тех, кто пережил «великие чистки», вернуться в музеи смогли лишь единицы.

Культурное наследие или парк культуры и отдыха: дворцы в пригородах Ленинграда

Идея преобразования дворцово-парковых ансамблей в «парки культуры и отдыха» получила дополнительный импульс в конце 1931 года, после специального Обращения ЦК ВКП(б) и СНК СССР к городским властям Ленинграда, в котором подчеркивалась необходимость «более рационального использования имеющихся крупных пригородных дворцов, парков»: им предстояло стать «новыми очагами культурного отдыха и развлечения рабочих»[123].

Несмотря на упорное сопротивление хранителей, предупреждавших о том, что создание советских «луна-парков» уничтожит дворцовые ансамбли, планирование продолжалось. В 1935–1936 годах из проекта преобразования исключили только Екатерининский дворец в Царском Селе, ему даже выделили средства на ремонтно-восстановительные работы[124]; остальные же музеи должны были смириться с тем, что в их парках теперь появились кафе, тиры, карусели, а многие здания заняли государственные и партийные учреждения. Например, из тридцати шести объектов, которые входили в музейный ансамбль Петергофа в 1924 году, к 1937-му свой статус сохранили лишь одиннадцать[125].

Тем не менее, вопреки попыткам превратить дворцы в места отдыха трудящихся и комбинаты политического просвещения, музеи пережили этот трудный период и в целом сохранили свой характер. Это потребовало от музейных сотрудников изобретательности, способности к компромиссам, а зачастую мужества и готовности идти на риск. Однако позволить себе полностью игнорировать политические вызовы они не могли, поэтому прибегали к тактике идеологического камуфляжа, дополняя, например, постоянную экспозицию временными выставками, посвященными актуальным темам, или утверждая, что постоянная экспозиция обличает «реакционную сущность» самодержавия. Такое обоснование приводили, в частности, Семен Степанович Гейченко и Анатолий Владимирович Шеманский в пользу успешного, хотя и не бесспорного, проекта музея в Нижнем дворце в Петергофе[126] – так называемой Нижней дачи, которая пользовалась особой любовью царской семьи. Выставка в сохранившихся интерьерах получила название «Крах самодержавия»; на деле же она показывала историю России в царствование Николая II[127]. Непременную дань «классовому подходу» отдавали прежде всего путеводители по Ленинграду и его музеям, описывавшие пригородные дворцы как «великолепное средство познания кошмарного прошлого»[128]. Нужные акценты расставлялись и в рассказах о строителях дворцов: архитектора Бартоломео Франческо Растрелли представляли «выразителем запросов русского дворянства эпохи расцвета крепостничества», а подлинными создателями ансамблей называли русских мастеров, «работавших в вечном страхе жестоких наказаний, в обстановке чудовищного гнета»[129].

В середине 1930‐х годов тон путеводителей изменился – произошел идеологический сдвиг, отражавший новые приоритеты государственной культурной политики: акцент в риторике сместился с «пролетарского интернационализма» на национальные и исторические, в том числе имперские, традиции. Отныне дворцовые музеи характеризовались как «подлинные памятники-документы прошлого», помогающие «овладеть исторической перспективой»[130]; на первый план выдвигалась художественная, культурная ценность дворцов, а их строителей именовали выдающимися архитекторами и художниками, создавшими в России шедевры мирового уровня. В 1936 году в путеводителе по Петергофу можно было прочесть следующее:

Ленинградские пригородные дворцы <…> представляют собой единый музейный комплекс. Они занимают особое место среди культурно-исторических музеев. Как иллюстрация двухвековой истории русского царизма они – исторические музеи. Как первоклассные памятники архитектуры, скульптуры, живописи дворцы являются художественными музеями <…>[131].

Города-музеи: Псков и Новгород

Описанные выше повороты в культурной политике повлияли и на судьбу памятников в Новгороде и Пскове. Еще в 1920‐е годы здесь столкнулись два диаметрально противоположных представления о том, каким путем должно идти развитие этих городов в будущем: сохранить ли их как музеи или, в соответствии с духом времени, превратить в «социалистические города». Местные власти, ссылаясь на нехватку жилых и хозяйственных помещений, требовали, чтобы церкви либо переоборудовали в музеи, либо освободили для нужд коммунального хозяйства.

В конце 1920‐х годов государство усилило антирелигиозную пропаганду, и в музеях были открыты так называемые антирелигиозные отделы, а на следующем этапе – уже целые антирелигиозные музеи, разместившиеся (этому придавалось большое символическое значение) в бывших главных храмах: в Новгороде – в Софийском соборе, в Пскове – в Троицком. Новгородский Софийский собор в 1922 году передали в ведение губернского Комитета по делам музеев как памятник исторического и культурного значения, но в то же время в нем по-прежнему проводились богослужения. Эта двойственность прекратилась в 1929 году, когда в соборе устроили антирелигиозный музей. Директором музея назначили молодого историка и археолога Василия Сергеевича Пономарева, внука известного местного коллекционера и основателя Новгородского общества любителей древности Василия Степановича Передольского. Пономарев посвятил всю свою жизнь изучению археологических памятников региона и древнерусского искусства. В 1933 году он был арестован и провел пять лет в лагерях[132], после чего вернулся в Новгородский музей.

В Пскове в 1936 году тоже организовали антирелигиозный музей, однако это вызвало парадоксальный эффект: после того как в 1922 году иконы конфисковали и перенесли в городской музей, верующие просто последовали за ними – из храмов в музейные залы. Газета «Псковский колхозник» отозвалась на музейную экспозицию и ее странных посетителей комментарием: «Здесь не ведется абсолютно никакой антирелигиозной работы. Сюда приходят старушки-богомолки, поклоняются, целуют кресты, мощи и всякие другие подобные вещи»[133]. Создание антирелигиозного музея в главном храме города – Троицком соборе – затянулось до 1939 года. По примеру антирелигиозного музея в Исаакиевском соборе в Ленинграде под купол Троицкого собора подвесили маятник Фуко как символ «силы науки и бессилия религии»[134].

Упорство музейных работников, искусствоведов и историков, требовавших объявить Новгород и Псков «заповедными городами», городами-музеями, привело к тому, что в марте 1930 года по решению Наркомпроса РСФСР комиссия обследовала все памятники Новгорода и разделила их на три категории: двадцать три объекта церковной и гражданской архитектуры она отнесла к высшей категории – как памятники истории и культуры они подлежали охране и не должны были использоваться для других целей; еще сорок пять зданий и сооружений тоже подлежали охране как памятники, но их разрешалось использовать в иных целях «при условии сохранения характерных частей», то есть не разрушая их исторического облика[135]; остальные здания исключили из числа охраняемых памятников. Тем не менее, как свидетельствовал Пономарев, все ценные памятники Новгорода совместными усилиями удалось сохранить[136]. В 1932 году Наркомпрос утвердил проект преобразования Новгорода и Пскова в города-музеи, но до войны он не был реализован[137]. Несмотря на изменение политической конъюнктуры, специалисты и в 1930‐е годы продолжали исследовать памятники Новгорода и Пскова. Так, была возобновлена прерванная работа по раскрытию монументальных росписей в новгородских церквях. Из Пскова иконы отправляли на реставрацию в Москву и Ленинград; правда, большинство из них впоследствии оказалось в собраниях Третьяковской галереи и Русского музея, лишь немногие вернулись в Псков. Некоторое количество икон ожидало реставрации в запасниках Псковского музея, но ей надолго помешала война[138].

Невозможно переоценить важность реставрационных и исследовательских работ, которые проводились в атмосфере жесткого политического давления, когда древнерусская живопись была объявлена «религиозной» и «вредной», а изучение ее все чаще считалось предосудительным. Впрочем, дискредитация древнерусского искусства неожиданно привела к расцвету другого направления исследований – ученые ушли в археологию[139]. В Новгороде уже первый сезон археологических работ в 1932 году выявил огромный потенциал раскопок для изучения истории города и средневековой Руси в целом[140]; после войны именно археологические находки стали главным аргументом в пользу присвоения Новгороду статуса «города-музея». Древнерусскую живопись «реабилитировали» раньше, в конце 1930‐х годов, в преддверии войны, когда советская пропаганда сделала новый разворот и обратилась к патриотизму и историческим традициям.

ГЛАВА II. «ОХРАНА» ПРОИЗВЕДЕНИЙ ИСКУССТВА В ПЕРИОД ОККУПАЦИИ

1. «НЕМЕЦКОЕ» ИСКУССТВО ЗА РУБЕЖОМ КАК ОБЪЕКТ ОХОТЫ

Важной составляющей войны, которую вела гитлеровская Германия, была экономическая эксплуатация оккупированных стран. Местное население должно было кормить оккупационные войска, а местная промышленность – обслуживать потребности рейха. Германские учреждения не обходили вниманием и культурные ценности оккупированных стран: их вывоз легалистски обосновывался необходимостью компенсировать потери, понесенные Германией в результате Первой мировой войны и Версальского мирного договора. Однако наряду с этим присвоение культурных ценностей – прежде всего тех, которые принадлежали евреям, – стало и одним из средств полного уничтожения групп, объявленных врагами немецкого народа: вместе с их экономическим и физическим существованием прекращалось и культурно-историческое. И последнее, но не менее важное: награбленные – причем зачастую в рамках процедур, обставленных как «законные», – произведения искусства и антиквариат обеспечивали грабителям возможность личного обогащения[141]. Масштаб и ход грабежа культурного достояния в разных странах разительно отличались.

Организованные реквизиции художественных ценностей были подготовлены германскими искусствоведами и музейными экспертами, которые составили списки имевшихся на оккупированных или еще не оккупированных территориях произведений искусства, представлявших интерес по различным критериям. О преобладавшем среди этих людей образе мышления свидетельствует так называемый доклад Кюммеля – перечень произведений искусства, «которые за последние три столетия были <…> уничтожены <…> или вывезены без нашей воли с территории нынешнего Великогерманского рейха и с оккупированных западных территорий, являвшихся частью Германского рейха в 1500 году или ставших таковыми позднее»; Отто Кюммель, генеральный директор берлинских музеев, составил этот перечень в 1940 году по приказу министра народного просвещения и пропаганды Йозефа Геббельса[142]. По словам Кюммеля, его список представлял «первую и ясную картину грабежа произведений искусства, совершенного в отношении Германии». В него не вошли произведения, «забранные» Россией и Италией, – предположительно потому, что, когда составлялся перечень, эти два государства были союзниками Германского рейха; отдельное поручение касалось списка произведений искусства, находившихся в Польше. В качестве главного виновника в докладе Кюммеля фигурировала Франция, поэтому в нем, например, перечислялись предметы, вывезенные во время Наполеоновских войн из Кассельской картинной галереи во Францию, а оттуда в Россию и в 1940 году находившиеся в Эрмитаже[143].

Отто Кюммель готовил свой доклад не один, у него были помощники, в частности прибалтийский немец Нильс фон Хольст, работавший с 1938 года в Государственных музеях в Берлине[144]. Хольст составил еще один, собственный перечень, где указал произведения искусства, которым, по его мнению, тоже полагалось быть в германских музеях. Информацию для этого перечня он собрал, когда в конце 1939‐го и в 1940‐м ездил в Прибалтику и в СССР в составе делегации Министерства иностранных дел, ведшей переговоры о передаче Германии культурных ценностей, принадлежавших прибалтийским немцам. Визит этой делегации следует рассматривать в контексте заключенного 23 августа 1939 года германо-советского пакта о ненападении, а также последующего договора о дружбе и границе и секретных дополнительных протоколов, подписанных 28 сентября 1939 года: согласно этим тайным договоренностям, к советской сфере интересов были отнесены страны Прибалтики, Бессарабия и Северная Буковина. После заключения договоров Берлин настойчиво призывал всех прибалтийских немцев и этнических немцев в Румынии вернуться «домой в рейх»[145]. В нарушение международного права на западе Польши была образована и присоединена к Германскому рейху область «рейхсгау Вартеланд»[146]; более полумиллиона поляков были изгнаны из нее на восток, во вновь созданное «генерал-губернаторство», а переселившимся в Вартеланд из Прибалтики и Румынии немцам предоставлялась земля, компенсировавшая угодья, которые они покинули. Переговоры о передаче немецких культурных ценностей Министерство иностранных дел Германии в конце 1939 года вело с еще формально независимыми Эстонией и Латвией, а после их аннексии Советским Союзом летом 1940 года – с Москвой.

Хольст воспользовался этими переговорами для посещения музеев Москвы и Ленинграда, а также пригородных дворцов и как бы мимоходом высматривал произведения немецкого – в самом широком смысле этого слова – и западного искусства[147]. Неясно, действовал ли он по собственной инициативе, по поручению своего работодателя или третьего лица; в марте 1941 года в письме, отправленном в посольство Германии в Москве, он ссылался и на Кюммеля, и на Ханса Поссе – директора Дрезденской галереи и специального уполномоченного по проекту «Музея фюрера» в Линце[148]. Как бы там ни было, Хольст составил перечень (разбитый по музеям) тех произведений искусства, которые он предложил приобрести директорам немецких музеев[149].

Нильс фон Хольст, считавший себя знатоком искусства в Восточной Европе, принял участие еще в одной кампании. Вместе с марбургским искусствоведом Рихардом Хаманом-Маклином он организовал экспедицию, которая с марта по ноябрь 1940 года фотографировала недвижимые немецкие культурные ценности в Прибалтике[150]. Интерпретировать эту акцию можно по-разному. Возможно, искусствоведы сочли, что прибалтийские страны как регион немецкой культуры безвозвратно потеряны: в таком случае их цель состояла в том, чтобы зафиксировать имевшуюся там немецкую архитектуру хотя бы на фотографиях. В пользу этой версии говорит то, что фотографии предполагалось сдать в фотоархив Прусского научно-исследовательского института истории искусств в Марбурге[151]. А может быть, – как в фотоэкспедиции, проходившей чуть ранее по оккупированной Франции[152], – фотографии должны были документально зафиксировать состояние построек, иными словами, с их помощью предусмотрительно готовились доказательства ущерба, который будет нанесен этим зданиям войной. В свете нацистской идеологии «завоевания жизненного пространства на Востоке» вторая версия представляется более правдоподобной.

2. ПРЕРОГАТИВА ФЮРЕРА, МИНИСТЕРСТВО ОККУПИРОВАННЫХ ВОСТОЧНЫХ ТЕРРИТОРИЙ И ОПЕРАТИВНЫЙ ШТАБ РЕЙХСЛЯЙТЕРА РОЗЕНБЕРГА

Коллекциями советских музеев, библиотек и архивов интересовались те же учреждения нацистского рейха, которые активно действовали в других оккупированных странах Европы. Гитлер издал указ о «прерогативе фюрера», закрепив за собой право первоочередного отбора захваченных предметов для коллекции «Музея фюрера», который он планировал создать в Линце[153]. Действие этой прерогативы, согласно директиве 20 июля 1941 года, распространялось и на территорию СССР[154]. Ханс Поссе рекомендовал поручить «изъятие и сохранение» предметов для «Музея фюрера» Нильсу фон Хольсту, который в то время находился в Прибалтике[155]. После решения не брать Ленинград, то есть когда стало ясно, что художественные сокровища Эрмитажа для немцев недосягаемы, источники больше не упоминают о деятельности Поссе[156]. Хольст остался в Риге и в дальнейшем не играл никакой роли в «изъятии и сохранении» произведений искусства на северо-западе России. Последующее вмешательство высшего нацистского партийного руководства в вопросы, касавшиеся вывоза произведений искусства из этого региона, можно предполагать только в двух случаях, а именно: демонтажа и вывоза Янтарной комнаты и фонтана «Нептун», о чем в источниках сохранились лишь косвенные свидетельства[157].

Однако сказанное не означает, что высшие партийные функционеры и чиновники рейха не проявляли интереса к находившимся в Советском Союзе предметам искусства: в тех оккупированных областях, где немцы успели установить гражданскую администрацию, бонзы пользовались своим положением для того, чтобы приобретать произведения искусства для себя или для своих учреждений. Немецкую гражданскую администрацию планировалось создать как можно скорее на всех оккупированных территориях. Имперское министерство оккупированных восточных территорий, главой которого Гитлер назначил 17 июля 1941 года прибалтийского немца Альфреда Розенберга[158], образовало рейхскомиссариаты «Остланд» и «Украина» (комиссар последнего, Эрих Кох, «собрал» собственную крупную коллекцию[159]). Территории, где продолжались боевые действия, оставались в подчинении военной, а не гражданской администрации. К ним относился и северо-запад России. Здесь возможность личного обогащения имелась лишь у военнослужащих вермахта и СС, и только в тыловых районах – у служащих невоенных ведомств, таких как Организация Тодта, Имперские железные дороги и т. д.[160]

Особую роль в хищении произведений искусства на оккупированных территориях играл Альфред Розенберг, который с 1934 года был «уполномоченным фюрера по контролю за общим духовным и мировоззренческим воспитанием НСДАП», а в январе 1940 года возглавил еще и Центральный исследовательский институт по вопросам национал-социалистической идеологии и воспитания. После этого он же создал Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга – рабочую группу, в чью основную задачу входило отыскивать в библиотеках и архивах оккупированной Западной Европы, а затем балканских стран и Греции письменные памятники, представлявшие ценность для Германии, а в канцеляриях высших церковных органов и в масонских ложах – документы антинемецкого содержания; материалы такого рода подлежали конфискации по распоряжению штаба[161]. Во главе подотчетных ему подразделений и специализированных штабов по профилям «музыка», «изобразительное искусство», «доисторический период» и «библиотеки» стоял Герхард Утикаль, централизованно руководивший ими из Оперативного штаба рейхсляйтера в Берлине.

Вскоре после образования «Восточного министерства» Утикаль получил задание проводить операции на оккупированной территории Советского Союза. Соответственно там при гражданской администрации, в рейхскомиссариатах, были созданы три Главные рабочие группы – «Остланд», «Центр» и «Украина», каждая со своим руководителем[162]. Им подчинялись рабочие группы, чьи бюро числились при районных и окружных комиссариатах и обычно назывались по имени местности. В районах, подчинявшихся военной администрации, тоже действовали представительства этих служб. Их названия, как правило, отражали сферу их деятельности: «Специальный штаб по изобразительному искусству», «Специальный штаб по музыке» и т. д. Эти штабы помимо прочего должны были просматривать и отбирать для отправки в рейх документы советских учреждений культуры[163]. В районе группы армий «Север» работой Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга руководила Главная рабочая группа «Остланд» со штаб-квартирой в Риге.

Уже на раннем этапе, в оккупированной Франции, ставилась задача добывать материалы, которые могли пригодиться для изучения врагов Германии и национал-социализма, и Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга осуществлял свою миссию с большим размахом, понимая ее максимально широко. При этом, однако, он вступал в прямую конкуренцию с другими нацистскими ведомствами; кроме того, возникали конфликты с командующим германскими войсками во Франции генералом Отто фон Штюльпнагелем, также уполномоченным защищать художественные ценности в условиях войны и не собиравшимся отказываться от своих притязаний; но в конечном счете он потерпел поражение в борьбе с Розенбергом[164]. Награбленное штабом Розенберга предназначалось для «Высшей школы НСДАП» – будущего центрального учреждения национал-социалистической науки и образования. Создание этой школы указом фюрера было поручено Розенбергу, но в связи с началом войны его работа на первых порах свелась к собиранию библиотеки. Розенберг утверждал, что конфискованная собственность (книги, архивные материалы, произведения искусства и музыки и т. д.), принадлежавшая реальным и предполагаемым противникам нацизма – евреям, масонам, религиозным общинам и крупным церквям, – нужна для «изучения врага». Став имперским министром оккупированных восточных территорий, он получил едва ли не исключительные права на все культурные ценности, находившиеся на территориях к востоку от Германии[165]. В науке до сих пор бытует мнение, что реальная деятельность Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга соответствовала его официальным полномочиям и он играл ведущую роль в разграблении культурных сокровищ северо-запада России. Как будет показано ниже, в действительности дело обстояло не так: поскольку этот район оставался в ведении военной администрации, деятельность штаба Розенберга там была ограничена.

3. КОНКУРЕНЦИЯ СО СТОРОНЫ МИДА И СС: ЗОНДЕРКОМАНДА КЮНСБЕРГА

Конфискацию материалов, представлявших внешнеполитический интерес для Германии на оккупированных советских территориях, готовила Географическая служба при Министерстве иностранных дел[166]. Поставками таких материалов с 1939 года занималось специальное подразделение – зондеркоманда во главе с бароном Эберхардом фон Кюнсбергом[167]. Как показал опыт первых лет войны, для того чтобы она могла оперативно добираться до потенциальных мест работы и отстаивать свои права на трофеи, эту команду лучше всего было интегрировать в военные структуры. Именно к такой интеграции стремился Кюнсберг в преддверии Восточной кампании, но Верховное командование сухопутных войск отказалось ввести его зондеркоманду в состав вермахта. Поэтому в январе 1941 года Кюнсберг, член СС с начала 1930‐х годов, обратил свое внимание на ваффен-СС – и добился своего: 1 августа 1941 года его зондеркоманда стала частью военной структуры СС. Правда, ее подчинение было двусмысленным, поскольку формально она оставалась по-прежнему подотчетной МИДу, тогда как ее оснащением ведал главный штаб СС (SS-FHA), кроме того, в Верховном командовании сухопутных войск она числилась как подразделение военной разведки[168].

На фронте оперативные подразделения зондеркоманды Кюнсберга, так называемые айнзацкоманды, были включены в состав частей ваффен-СС; таким образом, они вошли в их командную структуру и активно участвовали в боевых действиях[169]. С другой стороны, выполняя конкретные задачи, связанные с изъятием и сохранением интересующих Оперативный штаб рейхсляйтера материалов, они должны были тесно координировать свои действия с подразделениями военной контрразведки, которые тоже отвечали за изъятие и сохранение «материалов противника». Вследствии этого персонал айнзацкоманд, действуя под началом соответствующего офицера службы контрразведки (Ic) армейского командования (АОК), одновременно сотрудничал со службой безопасности (СД) рейхсфюрера СС. Не всегда удается выяснить, кому именно подчинялся тот или иной сотрудник; подчиненность не была единой и постоянно менялась при командировании сотрудников в другие части. Некоторые научные референты поначалу оставались сотрудниками МИДа, в то время как другие были уже непосредственно подчинены ваффен-С[170]С. Заведующий Отделом стран Вильфрид Краллерт уже с 1939 года работал в службе внешней разведки Главного управления имперской безопасности (РСХА) и, вероятно, выполнял для этой службы задания и в качестве сотрудника зондеркоманды Кюнсберга[171]. По всей видимости, только благодаря ему в 1943 году зондеркоманда была выведена из структуры Министерства иностранных дел и, переименованная в «Имперский фонд страноведения», включена в состав VI управления РСХА, группа G. Сотрудничество с СС, которое никогда не прекращалось, в конце концов переросло в полную интеграцию зондеркоманды Кюнсберга в аппарат СС. Сам Эберхард фон Кюнсберг – мутный тип, партийный карьерист и делец – к этому времени уже потерял всякое политическое влияние[172].

Однако в 1941 году, в первые месяцы своей работы в Советском Союзе, зондеркоманда Кюнсберга еще могла действовать самостоятельно и в интересах Министерства иностранных дел. Кюнсберг оставался начальником подразделения и в этом качестве исполнял обязанности командира батальона. В зондеркоманде числилось двадцать офицеров – чиновников, занимавших должности, равные по рангу офицерским и унтер-офицерским, и около семидесяти человек в звании рядовых или унтерфюреров СС; в ее распоряжении было двадцать грузовиков, двенадцать легковых автомобилей и десять мотоциклов с колясками. Как подразделению наступающих войск зондеркоманде полагались медсанчасть, радиостанция и еще шесть грузовиков для снабжения боеприпасами, топливом и провиантом. Вся зондеркоманда представляла собой научный персонал МИДа и состояла из трех айнзацкоманд, каждая из которых была приписана к одной из групп армий, действовавших в Советском Союзе. Айнзацкоманда в районе группы армий «Север» называлась сначала «Штеттин», потом «Гамбург»[173].

Задача зондеркомманды Кюнсберга заключалась в том, чтобы в оккупированных странах просматривать документы в посольствах, консульствах и представительствах «вражеских государств», обеспечивать их сохранность и пересылать в МИД. Право на это имело только подразделение Кюнсберга[174]. В других местах утверждается, что оно должно было изымать и сохранять для МИДа весь награбленный материал политического содержания, накопленный в России, или все захваченные политические или внешнеполитические документы, важные для политического сопровождения войны[175]. Подчеркивалось, что айнзацкоманды должны были входить в занимаемые города вместе с боевыми частями, чтобы действительно первыми получать доступ к архивам, ценным с точки зрения их задачи. Все представлявшие интерес материалы предписывалось изымать и при первой же возможности доставлять в Берлин. О произведениях искусства или других культурных ценностях в поручениях не упоминалось. Тем не менее айнзацкоманды производили конфискации культурных ценностей, выходя за пределы своей компетенции, когда выпадал случай – например, в библиотеках царских дворцов в Гатчине, Павловске и в Александровском дворце в Пушкине, где хранилось много ценных книг[176]. Айнзацкоманда, отвечавшая за Северо-Запад, располагалась, как и командование 18‐й армии, недалеко от линии фронта, в поселке Сиверский, примерно в 60 километрах к югу от Ленинграда. Таким образом, она была значительно ближе к месту событий, чем Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга, находившийся в Риге. Ниже мы покажем, что в районе группы армий «Север» зондеркоманда Кюнсберга играла существенную роль в грабеже предметов искусства.

Иначе обстояло дело с «Аненербе» – Немецким обществом по изучению древней германской истории и наследия предков, которое подчинялось непосредственно рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру. Интересы этой организации были связаны преимущественно с археологическими артефактами, поэтому она в основном занималась раскопками на юге России и в Украине. В районе группы армий «Север» археологией ведал специальный штаб «Ранняя история» Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга.

4. НЕДООЦЕНЕННЫЙ УЧАСТНИК: АРМЕЙСКАЯ СЛУЖБА ОХРАНЫ ПРОИЗВЕДЕНИЙ ИСКУССТВА

В вермахте тоже имелись подразделения, в задачи которых входил сбор «материалов». Все, что касалось разведки противника, забирали армейская контрразведка и разведка; библиотеками же интересовалось ведомство начальника армейских библиотек, а архивами, имевшими отношение к военной тематике, – ведомство начальника армейских архивов. Кроме того, в 1938 году при Верховном командовании сухопутных войск появилась новая должность начальника армейских музеев. Инструкций для сотрудников этого ведомства не сохранилось[177]. Есть свидетельства того, что оно выполняло координационные функции; после начала войны в зонах боевых действий его сотрудники обеспечивали охрану и учет трофеев – как правило, оружия, обмундирования и прочей амуниции[178]. В ходе войны таким образом в руки начальника армейских музеев или в подведомственные ему музеи иногда попадали также культурные ценности и произведения искусства; имеются подтверждения тому, что ими планировалось укомплектовать по крайней мере еще один армейский музей[179]. Однако количество культурных ценностей, попавших в военные музеи с оккупированных территорий, было незначительно по сравнению с ценностями, присвоенными другими нацистскими ведомствами[180]. Гораздо важнее, чем военные музеи, была армейская служба охраны произведений искусства, впервые созданная при командующем германскими войсками во Франции. Образцом для нее послужила практика охраны произведений искусства во время Первой мировой войны, когда для защиты культурных ценностей привлекались специалисты, в основном по искусствоведению и охране памятников. Деятельность сотрудников германских армейских служб охраны произведений искусства в годы Первой и Второй мировой войны до сих пор сравнительно мало изучена[181].

Во время Первой мировой войны погибло бесчисленное множество недвижимых культурных ценностей. Один из страшных примеров разрушений, принесенных немецкими войсками, – уничтожение исторического центра города Лувена в Бельгии. В руины была превращена, в частности, университетская библиотека с ее ценной коллекцией средневековых рукописей и инкунабул. Противники войны впоследствии обвиняли в гибели культурных ценностей прежде всего Германию. На эти обвинения, раздававшиеся в основном со стороны бельгийцев и французов, в 1919 году ответил боннский искусствовед и специалист по охране памятников Пауль Клемен: он выпустил два сборника статей, авторы которых – все искусствоведы – утверждали, что германские планы по защите произведений искусства предусматривали щадящее отношение к ценным историческим зданиям, о чем специально информировались войска в зоне боевых действий[182]. На самом деле произведения искусства охранялись гораздо хуже, чем представляли это авторы этих сборников, и после их публикации они подверглись критике даже в самой Германии[183]. Однако на их рецепцию альтернативные версии практически не повлияли: благодаря этим двум сборникам утвердилось в целом положительное мнение о том, как Германия берегла культурные ценности во время Первой мировой войны, и оно держалось до 90‐х годов ХX века[184].

Несмотря на такую предысторию, в планах вермахта, готовившего новую войну, создание армейской службы охраны произведений искусства не предусматривалось. Вероятно, воссоздать ее предложил руководству вермахта кто-то со стороны. В частности, после Второй мировой войны бывший ординарный профессор истории искусств в Бреслауском университете Дагоберт Фрай заявил, что это он выступил с такой инициативой: по его словам, он представил свою идею в Имперском министерстве науки, воспитания и народного образования, но так и не смог добиться ее одобрения[185]. Как бы там ни было, но факт остается фактом: подразделения, охранявшие произведения искусства, в вермахте существовали. Самым известным из них руководил искусствовед и куратор Рейнской провинции граф Франц Вольф-Меттерних цур Грахт, в мае 1940 года назначенный ответственным за охрану произведений искусства на оккупированной территории Франции. Не имея воинского звания, он подчинялся генерал-квартирмейстеру при Верховном командовании сухопутных войск[186]. В создании армейской службы охраны произведений искусства свою роль могли играть самые разнообразные мотивы: и серьезная заинтересованность отдельных офицеров в сохранении культурного наследия, и принципиальное признание за воюющей армией обязанности охранять, согласно международному праву, произведения искусства. В то же время ответственные за эту службу чины Верховного командования сухопутных войск, вероятно, понимали, как хорошо можно использовать охрану произведений искусства в пропагандистских целях и для легитимации любого изъятия и присвоения культурных ценностей. По мере того как немецкие войска захватывали все больше стран, расширялась и зона деятельности армейской службы охраны произведений искусства. Помимо Франции, Бельгии и Нидерландов, это подразделение в военной администрации с 1941 года стало действовать в Греции и Сербии, а после 1943 года и в Италии[187]. В число его сотрудников входили искусствоведы, историки и археологи. Как и их предшественники в годы Первой мировой войны, они определяли сферу своей деятельности отчасти самостоятельно, исходя из профессиональных и личных интересов.

Ситуация на оккупированных территориях Советского Союза была не такой, как в Западной Европе. В научной литературе до сих пор бытует тезис, что во время войны Германии против Советского Союза вообще не существовало никакой армейской службы охраны произведений искусства. И в самом деле, почти нет свидетельств того, что такого рода служба планировалась для востока так же, как и для запада Европы. Только в заключительном отчете Вольфа-Меттерниха за 1944 год упоминается некий уполномоченный, которому было поручено еще «в первые месяцы оккупации российских территорий, до образования Восточного министерства» подготовить создание организации по охране произведений искусства[188]. С другой стороны, в июле 1941 года на запрос одного заинтересованного лица о возможной вакансии в сфере охраны произведений искусства на Востоке Вольф-Меттерних ответил, что в России подобной службы не будет[189]. Это несоответствие можно объяснить надеждами (их тщетность быстро обнаружилась) на скорое завоевание СССР, сразу после которого, как ожидалось, должна была возникнуть германская гражданская администрация и, таким образом, надобность в армейской службе охраны произведений искусства отпадала. В личном архивном фонде Вольфа-Меттерниха хранится ответ Верховного командования сухопутных войск от 3 июля 1941 года министру образования Русту, которого информировали о том, что «на оккупированных территориях советской России постоянная военная администрация <…> создаваться не будет»; в документе есть пометка: поставить в известность об этом письме Вольфа-Меттерниха. Далее сообщается, что как только военные действия продвинутся вглубь, будут образованы рейхскомиссариаты, подчиненные рейхсляйтеру Розенбергу, а до тех пор военные условия «не позволят принимать более глубокие меры по обеспечению сохранности музеев и памятников искусства». Но, разумеется, подчеркивается в письме, войскам дано указание «по возможности щадить ценные памятники искусства», а для особо ценных предметов можно дать предписания о более детальных мерах защиты[190].

Пока неизвестно, какую реакцию вызвало это сообщение. Однако позиция Верховного командования сухопутных войск явно встретила возражения, и, по-видимому, как только военная обстановка позволила, на оккупированные территории был командирован в качестве наблюдателя молодой искусствовед из Берлина – асессор военной администрации Райнхольд Штренгер[191]. Ему поручили ознакомиться с ситуацией в завоеванных областях и при необходимости рекомендовать местным комендантатурам меры по охране находившихся под угрозой памятников искусства, культурных ценностей и учреждений культуры. В августе 1941 года Штренгер прислал отчет из Минска, в начале сентября он отправился в Новгород, затем в Смоленск, а в октябре был в Киеве, Чернигове и Днепропетровске. К своим докладам он прилагал списки местных архитектурных памятников, церквей и музеев с описанием их состояния и текущего использования. Иногда Штренгер комментировал, как советская администрация обращалась с культурными ценностями, высказывая собственные пожелания и рекомендации, различавшиеся в зависимости от конкретного случая. Он неоднократно давал высокую оценку мерам, которые самостоятельно принимали местные коменданты; так, по его словам, коллекции Картинной галереи и Исторического музея в Минске не были уничтожены лишь благодаря личной инициативе фельдкоменданта генерал-майора Вильгельма Штубенрауха. Доступные источники не позволяют установить, кто в Верховном командовании сухопутных войск отдал приказ командировать Штренгера; единственное, что мы точно знаем, – свои отчеты он направлял Вольфу-Меттерниху[192]. По всей видимости, с ними знакомились и сотрудники Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга, во всяком случае, в его документах обнаружено резюме отчета о Новгороде[193].

На территориях Прибалтики и Украины, как и заявлялось, вскоре действительно возникли гражданские администрации; уже 25 июля 1941 года Литва и Латвия были преобразованы в рейхскомиссариат «Остланд», в сентябре – ноябре в него вошла большая часть Белоруссии и Эстонии. Административный центр рейхскомиссариата располагался сначала в Каунасе, а с середины августа – в Риге. Иначе обстояло дело на северо-западе России, занятом группой армий «Север». После того как в начале октября было принято решение вместо штурма Ленинграда окружить его кольцом блокады, началась затяжная позиционная война, которая сделала невозможным установление гражданской администрации. На протяжении всего периода оккупации этот район оставался под управлением военных, следовательно, в нем действовала и армейская служба охраны произведений искусства, хотя изначально это не планировалось: небольшое ее подразделение, подчиненное командованию группы армий «Север», обеспечивало сохранность произведений искусства в месте его дислокации. Таким образом, во взаимодействии разных организаций здесь сложилась принципиально иная ситуация по сравнению с другими оккупированными территориями. Сотрудники Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга и зондеркоманды Кюнсберга могли действовать только по согласованию с представителями армейской службы охраны произведений искусства, которые в зоне действий группы армий «Север» монопольно распоряжались художественными ценностями. Однако в отношении других объектов культуры эти ведомства сотрудничали в соответствии со своими задачами: Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга изымал, хранил и вывозил архивы, а зондеркоманда Кюнсберга конфисковывала ценные библиотеки.

Армейской службе охраны произведений искусства в группе армий «Север» исследователи до сих пор не уделяли внимания из‐за крайней скудости сведений о ее деятельности. Архив этого подразделения пока не удалось найти. Наши заключения о том, что оно существовало при группе армий «Север», основаны только на штатном расписании, разрозненных записях и личных свидетельствах.

Самая известная, ключевая фигура армейской службы охраны произведений искусства на северо-западе России – граф Эрнстотто цу Сольмс-Лаубах[194]. О том, что он вообще играл какую-то роль, известно лишь потому, что в октябре 1941 года он вместе с Георгом Пёнсгеном руководил демонтажом Янтарной комнаты в Екатерининском дворце в Пушкине[195]. Официально Сольмсу поручили обеспечить сохранность художественных ценностей в районе действий группы армий «Север» в конце сентября 1941 года. В штатном расписании он фигурировал сначала как хранитель, затем как руководитель рабочего штаба по охране произведений искусства. Однако из статьи в газете Frankfurter Generalanzeiger от 15 сентября 1941 года, сообщающей о деятельности Сольмса в Пскове, можно заключить, что ему, вероятно, гораздо раньше было поручено заботиться о художественных ценностях и объектах культуры по крайней мере в районе действия его воинской части. В статье сообщалось, что после захвата Пскова Сольмс в течение нескольких недель организовал выставку найденных им произведений искусства в Поганкиных палатах, где располагался городской музей: «<…> с одной стороны, место спокойного созерцания и духовного отдыха для немецких солдат, а с другой – достойное и квалифицированное хранение старинных европейских произведений искусства <…>». По-видимому, особое впечатление на посетителей выставки произвело количество и качество экспонатов, большинство из которых, вероятно, составляли работы немецких или западноевропейских художников, но были среди них и произведения русского искусства, прежде всего иконы и церковная утварь, литургические облачения, напрестольные евангелия и требники; предположительно, после эвакуации наиболее ценных предметов они остались в городе[196].

По меньшей мере на начальном этапе армейская служба охраны произведений искусства при группе армий «Север» оставалась неизвестной конкурирующим нацистским ведомствам, или же к ней относились пренебрежительно как к чему-то временному. Во всяком случае, сотрудники Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга не ожидали конкуренции с ее стороны. Только этим можно объяснить письмо Герхарда Утикаля генерал-квартирмейстеру сухопутных войск генералу Эдуарду Вагнеру от 1 октября 1941 года, в котором он просил создать подходящие условия для работы по охране культурных ценностей в Советском Союзе. Утикаль прямо утверждал, что «в отличие от того, что делается для защиты произведений искусства, библиотек и архивов на Западе и на Балканах, на оккупированных восточных территориях у вермахта для этого нет собственных учреждений»; «охрана разнообразных культурных ценностей в оперативном тылу армий» предоставлена исключительно инициативе отделов пропаганды и осуществляется ими постольку, поскольку у них есть «соответствующие специалисты»[197].

В 1938 году, когда были созданы подразделения пропаганды, Верховное главнокомандование вермахта и Имперское министерство народного просвещения и пропаганды пришли к компромиссу: эти подразделения числились в структуре вермахта и во всем, что касалось их применения, находились под командованием военных штабов; но содержание их работы определяло министерство. Из такого рода подразделений наиболее известными были роты пропаганды. Они предназначались исключительно для ведения психологической войны; сначала они готовили преимущественно военные сводки для немецких войск, но после того, как наступление зимой 1941–1942 годов остановилось, все больше стали заниматься деморализующей пропагандой среди войск противника и населения на оккупированных территориях.

В ходе войны значение пропаганды возрастало, и к концу 1942 года на службе в этих частях находилось около 15 000 так называемых военных корреспондентов. С учетом специфики их задач среди них процент журналистов, ученых-гуманитариев, писателей и художников был выше среднего; именно по этой причине, скорее всего, и казалось, что им можно поручить, хотя бы временно, охранять произведения искусства. Они произвели огромное количество визуальных и аудиоматериалов, которые и по сей день (в том числе в этой книге) активно используются в иллюстративных целях. Однако материалы эти коварны. Всегда следует помнить, что перед нами пропагандистский материал – инсценированный и в любом случае заведомо снятый под определенным углом, поэтому вполне реальные военные снимки дают ложную картину войны[198]. С января 1940 года аналогичные роты военкоров стали формировать и в частях ваффен-СС, а в августе 1941 года к ним добавились взводы военных корреспондентов на полковом уровне. Они – в отличие от других фоторепортеров из рот пропаганды – проходили военную подготовку и принимали участие в боевых действиях, вот почему в фотоархивах СС встречается больше фотографий, снятых непосредственно во время наступления или сразу после взятия того или иного населенного пункта[199].

Когда в Оперативном штабе рейхсляйтера Розенберга поняли, что армейская служба охраны произведений искусства при группе армий «Север» – отнюдь не временное явление, а, как и во Франции, представляет собой если не препятствие, то серьезную конкуренцию ему в сфере вывоза культурных ценностей, под сомнение была поставлена законность ее деятельности. Возникло подозрение, что за ней стоит Вольф-Меттерних, хотя он, похоже, ничего не знал о происходящем в группе армий «Север»[200]. Так или иначе, но об этом писал в своем донесении Карл-Хайнц Эссер, эксперт-искусствовед Главной рабочей группы «Остланд», который прибыл в Ригу с амбициозными планами, считая Прибалтику и северо-запад России своей территорией[201]. Сам Сольмс в апреле 1942 года в письме к Райнхольду фон Унгерн-Штернбергу, офицеру связи 18‐й армии в Министерстве иностранных дел, выражал свое удивление по поводу столь поздно пробудившегося интереса к его службе. По словам Сольмса, он был по собственной инициативе облечен функциями хранителя – сначала только в качестве командированного, и лишь в декабре Верховное командование сухопутных войск официально назначило его на эту должность[202].

Совершенно иначе Сольмс представлял свою работу по охране произведений искусства в 1948 году в Нюрнберге; на суде по делу Верховного главнокомандования вермахта он заявил, что его деятельность стала результатом инициативы командующего 18‐й армией Георга фон Кюхлера, который хотел защитить российские культурные ценности равно и от уничтожения в ходе военных действий, и от алчности других ведомств[203]. Утверждение Сольмса, несомненно, имело целью прежде всего снять вину с Кюхлера, обвинявшегося в преступлениях против гражданского населения, в выполнении «приказа о комиссарах» и в других военных преступлениях, включая и разграбление культурных ценностей на территории Советского Союза. Эти показания совпадают с тем, как описывали деятельность армейской службы охраны произведений искусства во Франции Франц Вольф-Меттерних и Вальтер Баргацки. Сольмс, возможно, не знал об их показаниях, но он выбрал ту же стратегию, а именно – обвиняя в грабеже нацистские ведомства и отделяя «хороший» вермахт от нацистской иерархии, он следовал широко распространенной после войны среди немецких военных интерпретации событий прошедших лет. Сегодня уже невозможно с полной определенностью выяснить, возникла ли армейская служба охраны произведений искусства в группе армий «Север» по инициативе Кюхлера или кого-то другого. Однако без принципиального одобрения командующего она вряд ли могла бы появиться и тем более действовать в подчиненных ему структурах. Поэтому представляется наиболее вероятным, что Сольмс действительно активно добивался создания армейской службы охраны произведений искусства в группе армий «Север» и своей должности в ней, а Кюхлер оказал ему в этом поддержку[204].

5. РАБОТА В «СЛУЖБЕ ОХРАНЫ ПРОИЗВЕДЕНИЙ ИСКУССТВА»

В пользу предположения, что армейская служба охраны произведений искусства в группе армий «Север» возникла в силу обстоятельств, говорит то, что ее сотрудники – за одним исключением – к моменту своего назначения уже были на месте, числясь рядовыми или офицерами в составе регулярных частей вермахта. Это относится и к графу Эрнстотто цу Сольмс-Лаубаху. Он родился в 1890 году, первоначально изучал медицину, но после участия в Первой мировой войне начал изучать историю искусств и получил докторскую степень в Марбурге[205]. В октябре 1925 года он был принят на должность научного ассистента директора в Штеделевский художественный институт[206] во Франкфурте-на-Майне, где проработал до 1938 года, сначала в качестве ассистента, а затем – хранителя коллекции скульптур[207]. В том же году Сольмс занял пост директора Музея городской истории Франкфурта. Он готовил его реструктуризацию, но осуществил свои планы лишь отчасти, так как в августе 1939 года был призван на военную службу. Городские власти Франкфурта пытались добиться для «незаменимого работника» брони[208], однако им удалось лишь отсрочить призыв: 1 марта 1941 года Сольмсу было приказано явиться на службу в кавалерийскую часть[209]. В Первую мировую войну он воевал офицером, а теперь был повышен в звании до ротмистра (соответствует званию капитана). В мае его перевели в только что образованную в его Гессенском военном округе полевую комендатуру, которая подчинялась 285‐й дивизии охраны тыла и, следовательно, командующему тылом группы армий «Север» (BeRück).

Помимо обеспечения безопасности, в задачи этого подразделения входило создание на завоеванной территории военной администрации. Административные задачи выполнялись полевыми комендатурами численностью от 50 до 150 человек, в чье ведение были переданы крупные районы вокруг важных городов и по несколько местных комендатур. Персонал состоял в основном из пожилых офицеров запаса и солдат, не годных для службы на фронте[210]. Таким образом, можно предположить, что уже с момента назначения Сольмса в полевую комендатуру его готовили для работы в военной администрации – вероятно, это и было истинной причиной его перевода. Какую конкретно задачу перед ним ставили, из имеющихся в нашем распоряжении источников заключить невозможно. Подразделение Сольмса дислоцировалось в Пскове, где размещались штабы командования группы армий «Север». Отсюда он реализовывал свои инициативы, возглавив группу «офицеров-сборщиков», или «хранителей»[211]. В сентябре, как уже упоминалось, он открыл музей, выполняя так называемые задачи по сохранению предметов во дворцах за линией фронта: в псковских Поганкиных палатах создал центральное хранилище художественных ценностей для всего региона. Под его командованием был сформирован небольшой штат, специалисты которого занимались инвентаризацией, экспонированием, фотографированием и, наконец, вывозом художественных ценностей[212].

В этом штате, предположительно, в течение всего периода его существования работал художник и реставратор Аксель Шпонхольц. Родом из Прибалтики, он говорил по-русски и служил переводчиком. Не имея военной подготовки, в чине капитана он в сентябре 1940 года занимал должность зондерфюрера (К)[213] при командовании 18‐й армии, а в июне 1942 года – уже в группе армий «Север». По словам Эссера, тогда же Шпонхольц входил в группу «офицеров-сборщиков». Военные документы подтверждают его присутствие в штате Верховного командования группы армий «Север» только с августа 1942 года. В Пскове он номинально отвечал за реставрацию икон. Его имя фигурирует в источниках в разное время, и это косвенно указывает на то, что он был постоянным спутником и переводчиком Сольмса[214].

На протяжении длительного времени в рабочую группу, вероятно, входил и фотограф Ойген Финк. До призыва на военную службу он работал в Прусском научно-исследовательском институте истории искусств в Марбурге и участвовал в фотографических экспедициях по Франции. Сольмс, возможно, знал его по тем временам, когда сам был в Марбурге. В Псковской области Финк служил фотографом в роте пропаганды, откуда и перешел в штаб Сольмса[215]. Его работа заключалась в том, чтобы фотографировать «изъятые и сохраняемые» предметы. Случайно сохранилась небольшая часть – около 300 – этих фотографий; сейчас они находятся в фотоархиве Центра документации по истории искусств в Марбурге, куда их, предположительно, передал сам Финк.

Вначале к Сольмсу в качестве ассистента прикомандировали искусствоведа Хельмута Перзеке. Он родился в Берлине в 1908 году, изучал теологию, историю и историю искусств, получил докторскую степень во Фрайбурге в 1935 году[216]. Стажировку проходил в музее Тауло в Киле, но в 1940 году его призвали на военную службу и отправили на фронт в Бельгию. По семейному преданию, он был одним из тех солдат, которые участвовали в демонтаже и вывозе Янтарной комнаты осенью 1941 года. Однако документы, относящиеся к его военной биографии, это не подтверждают, но в принципе такое не исключено, потому что в его солдатской книжке есть запись, свидетельствующая о том, что в это время он служил в 18‐й и 11‐й армиях[217]. Карл-Хайнц Эссер упомянул его среди подчиненных уполномоченного по охране произведений искусства группы армий «Север» в донесении от июня 1942 года[218] – следовательно, не позднее весны или начала лета 1942 года он находился в Пскове при штабе группы армий. По личным военным документам Перзеке участие его в работе службы охраны произведений искусства прослеживается лишь с ноября 1942 года[219]. Согласно девниковым записям, он оставался в ней до начала мая 1943 года[220]. Потом его начальник Сольмс, уступив желанию Перзеке, разрешил ему вернуться в прежнюю часть при 58‐й пехотной дивизии; в его переводе наряду с желанием стать офицером, похоже, свою роль сыграло и более высокое жалованье. В 1944 году в бою на реке Нарве Перзеке пропал без вести – либо погиб, либо попал в плен и вскоре умер[221]. В дневнике он кратко описывает свою деятельность в рабочей группе[222], в которой, помимо основных обязанностей, он организовывал небольшие выставки солдатского творчества и занимался устройством и содержанием воинских кладбищ.

Предположительно, в марте 1943 года на замену Перзеке в рабочую группу командировали другого искусствоведа – лейтенанта Кристиана Гюнделя, родившегося в Берлине в 1903 году[223]. Он находился в группе до 25 марта 1944 года, после чего был переведен в резерв фюрера: к этой категории относились офицеры, которые временно оставались без должности и, получая полное денежное довольствие, должны были в предписанном месте службы ожидать нового назначения. Чем дольше длилась война, тем чаще перевод в резерв фюрера использовался как способ отправить во временную отставку старших офицеров, которые считались политически неблагонадежными или не справляющимися с военными задачами. О Гюнделе ни того, ни другого сказать было нельзя. Он последовал за Сольмсом, воспользовавшимся произведенными заменами в командовании группы армий «Север» и добившимся перевода на должность начальника армейских музеев; раньше Гюндель по поручению Сольмса организовал в Бреслау [ныне Вроцлав] выставку «Плуг и меч на Севере России» – для него это было нетрудно, так как до призыва в армию он работал в Городском художественном музее в Бреслау. После 1945 года Гюндель стал куратором Епархиального музея в Майнце.

С июля 1942 года в рабочей группе числился пять с лишним недель искусствовед Вернер Кёрте, причем не по своей воле – 1 июля он записал в дневнике: «К сожалению, командирован в группу охраны произведений искусства в Плескау»[224]. В Пскове Кёрте отвечал, помимо прочего, за инвентаризацию икон, незадолго до этого привезенных туда из Новгорода.

Кёрте родился в Базеле в 1905 году. Он изучал историю искусств, археологию, историю и философию, в 1929 году получил докторскую степень в Лейпцигском университете[225]. Затем работал в Институте искусствознания Общества кайзера Вильгельма (Bibliotheca Hertziana) в Риме, защитил вторую диссертацию во Фрайбурге, что дало ему право занять профессорскую должность, и в 1939 году он стал профессором истории искусств в Инсбрукском университете. Кёрте был убежденным сторонником национал-социализма, рано вступил в СА. В нацистских убеждениях его поддерживал во время пребывания во Фрайбурге профессор истории искусств Курт Баух, собравший вокруг себя тесный круг молодых ученых-единомышленников, сплочению которых в 1939 году послужила серия «военных общих писем»[226]. Среди тех, кто хотел посвятить себя борьбе за новую европейскую культуру, в которой должен преобладать германский элемент, был, кроме Вернера Кёрте, и упомянутый выше Хельмут Перзеке.

После призыва в армию в 1939 году Кёрте служил в артиллерийском полку, сначала во Франции, затем в Советском Союзе. 1 ноября 1941 года он был произведен в обер-лейтенанты. Командуя отрядом береговой охраны в Петергофе, он из профессионального интереса занимался историей царских дворцов, проводил для вышестоящих офицеров экскурсии по дворцовому комплексу и в личных письмах отмечал, как тот все больше разрушается. Наконец Сольмс затребовал его в свою рабочую группу «офицеров-сборщиков». В ней Кёрте пробыл до 3 августа 1942 года, после чего вернулся в свою часть – и почувствовал облегчение, о чем писал 6 августа жене, разделявшей его идеологические убеждения:

Дорогая Элизабет! Мы сейчас в дороге – слава богу, потихоньку возвращаемся в свою часть, по которой я уже давно тоскую, потому что этим лентяйским существованием я уже сыт по горло, хотя пару недель это и было интересно. Обратный путь я проделываю на автомобиле графа, и ведет он меня через прекрасную летнюю страну: завтра – к роскошнейшему и богатейшему барочному дворцу царя, построенному итальянцем Растрелли, потом к классицистскому дворцу по соседству, где в саду стоят античные статуи, которым я должен дать экспертную оценку. Числа 10-го, надеюсь, буду снова в своем блиндаже и надеюсь застать там всех еще живыми[227].

В письме к боннскому искусствоведу профессору Альфреду Штанге – тоже убежденному национал-социалисту – Кёрте еще в марте 1942 года так объяснял свой выбор в пользу службы на фронте:

Тем, что осенью мне предложили поступить в распоряжение Восточного министерства Розенберга, наверняка я обязан Вашей рекомендации, поэтому, наверное, мне следует объяснить Вам, почему я отверг это предложение. Я по своей природе такой человек, что мое место на передовой, и я хочу остаться на фронте, тем более что в 1933 году я опоздал. И вот я и нахожусь здесь на самом переднем крае и отвечаю за определенный участок великого европейского фронта – это такое радостное чувство, лишиться которого вновь мне бы не хотелось. Поэтому мне легко было устоять перед искушением принять командировку во все эти бесчисленные комиссии по охране произведений искусства, которые растут как грибы после дождя и собирают вокруг себя всяких сомнительных личностей[228].

До осени 1944 года Вернер Кёрте получал назначения в разные места. В начале сентября он записал: «Все решится сейчас, а не „скоро“ или в „свое время“. Наша вина перед Европой не в том, что мы были вынуждены начать эту войну, а только в том, что нам не хватило решимости вести ее с предельным фанатизмом»[229]. Пробыв некоторое время в резерве фюрера, он, желая участвовать в «великой судьбоносной борьбе», снова отправился добровольцем в действующую армию – в горнострелковое подразделение, и в апреле 1945 года был убит сербскими партизанами[230].

На короткий срок в рабочую группу «офицеров-сборщиков» в Пскове Берлинский цейхгауз направил военного историка Вернера Хальвега, отвечавшего за сбор военных трофеев (оружия, военной формы, знамен и т. п.)[231]. Он – единственный член группы, который к моменту своего назначения еще не находился в том месте, где ему предстояло работать, а был специально откомандирован на оккупированную территорию Советского Союза из Германии. Сбор и передача предметов, представлявших военный интерес, видимо, всегда входили в число задач рабочей группы, но доказать это можно только применительно к тому времени, когда в ее составе действовал Вернер Хальвег, – основываясь на его донесениях[232].

Кроме немцев в рабочей группе числились и русские специалисты. Главным среди них был новгородский археолог Василий Пономарев, который сотрудничал с немецкой службой охраны произведений искусства на протяжении всего периода оккупации, сначала в Новгороде, а с лета 1942 года в Пскове. Его основная заслуга – систематическая инвентаризация новгородских и псковских икон[233], значительно облегчившая последующую их реституцию и идентификацию. За сотрудничество с оккупантами Пономареву грозило суровое наказание, поэтому в 1944 году он покинул Россию вместе с немецкими войсками и до 1970‐х годов жил в Марбурге.

Также из Новгорода были художницы Наталья и Татьяна Гиппиус – сестры русской поэтессы Зинаиды Гиппиус, жившей в эмиграции в Париже, – две пожилые дамы, с которыми, как писал Вернер Кёрте своей жене, «большевизм сыграл злую шутку»[234]. Они реставрировали иконы и подрабатывали тем, что изготавливали игрушки-сувениры. Сестры сотрудничали с немецкой службой охраны произведений искусства не только в Новгороде, но и по крайней мере некоторое время в Пскове. По понятным причинам, после своего возвращения на родину по окончании войны они это скрывали[235]. Немецкие войска во время отступления их тоже забрали с собой и вывезли в Германию[236]. Вернувшись в Новгород, они сначала подпали под подозрение в коллаборационизме, их допрашивали в НКВД, но никакого наказания они не получили. Впоследствии сестры Гиппиус участвовали в восстановлении новгородских музеев и помогали в организации первых послевоенных выставок.

Райнхольд Штренгер описывает случаи, когда командиры воинских частей стихийно, по личной инициативе принимали меры, чтобы спасти культурные ценности. Вопросы компетенций решались уже потом. Так, в ноябре 1941 года приказ позаботиться о произведениях искусства в Петергофском дворце и окрестностях получил искусствовед Харальд Келлер, находившийся в составе подразделения 212‐й пехотной дивизии[237]. Насколько можно судить по письмам Келлера, командир его дивизии Теодор Эндрес поручил ему, унтер-офицеру, исполнять функции офицера по охране произведений искусства, исходя из собственных соображений и без согласования с командованием группы войск[238]. Келлер должен был обеспечить сохранность произведений искусства в окрестных дворцах, а кроме того, вернуть те предметы, которые были унесены в штабные помещения и в офицерскую столовую. Об этом Келлер сообщает Вернеру Кёрте в письме, в котором он прямо отговаривает его от работы в службе охраны произведений искусства, характеризуя ее как дело чрезвычайно неприятное[239]; Келлер и Кёрте были не только коллегами, но и близкими друзьями, хотя и очень отличались друг от друга.

Харальд Келлер родился в Касселе в 1903 году, изучал историю искусств и в 1929 году получил докторскую степень в Мюнхене[240]. Проработав пять лет стипендиатом и ассистентом в Bibliotheca Hertziana в Риме, он в 1935 году защитил вторую диссертацию и в том же году стал приват-доцентом в Мюнхенском университете. Он считался человеком весьма своевольным по характеру, не питал, как Вернер Кёрте, страсти к военному делу и не был убежденным национал-социалистом. Тем не менее он приспособился к обстоятельствам – в отличие от своей жены Герды, которая была политически настроена более критично и сочувствовала Исповедующей церкви. Служба охраны произведений искусства в Петергофе разочаровала Келлера бессмысленностью ее деятельности, и он предпочел вернуться к обычной службе. В письме к жене он рассуждал так:

На войне я хочу быть солдатом – и ничего больше, раз уж я на фронте. Ради того, чтобы подбирать остатки уничтоженных произведений искусства – сплошь товар 6-го, 7‐го сорта, – я не возьму на себя разлуку с тобой и детьми и с работой всей моей жизни! При таких высоких ставках и выигрыш должен быть соответствующий – а это на офицерской службе вероятнее![241]

Поэтому Келлер не ответил в апреле 1942 года Сольмсу, пытавшемуся заполучить его в качестве сотрудника в группу «офицеров-сборщиков» в Пскове, и с облегчением узнал, что командир его дивизии отклонил просьбу Сольмса. 1 июля 1942 года Келлеру присвоили, как он и надеялся, звание лейтенанта. Вскоре, в августе, он был тяжело ранен, а после выздоровления в декабре того же года признан годным к гарнизонной службе и переведен в 423‐й запасной пехотный батальон в Нойбурге-на-Дунае. В начале декабря 1943 года его вновь перевели на Восточный фронт, в 18‐ю армию, в штаб Главного командования 26‐го армейского корпуса. Его последнее зарегистрированное назначение – в распоряжение заместителя главнокомандующего 1‐го армейского корпуса в Кенигсберге[242]. Ему посчастливилось избежать плена. С 1948 года он занимал должность профессора истории искусств во Франкфуртском университете[243].

Еще один уполномоченный по охране произведений искусства, направленный в этот регион командованием армии, временно работал на территории, подведомственной коменданту 584‐го тылового района армии; однако никаких свидетельств его связи с Сольмсом не обнаруживается. Это был историк Артур Карл Зам, родом из Дюнабурга [до 1893 года Динабург, затем Двинск, а с 1920 года Даугавпилс], учившийся в Москве и Киле и получивший докторскую степень в Киле в 1926 году[244]. По профессии он был учителем. Но летом 1942 года, поскольку он владел русским языком, его в качестве зондерфюрера направили переводчиком в комендатуру города Дно под Псковом[245]. Как видно из нескольких документов, сохранившихся в архивах Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга, Зам осуществлял в Новгороде изъятие и сохранение икон и других музейных предметов, которые позднее передал военной администрации в Пскове[246]. Можно предположить, что, как и Келлер в Петергофе, он действовал по приказанию некоего начальника, хотя в его случае конкретные обстоятельства выяснить не удалось.

Из специалистов, работавших в области охраны произведений искусства, только двое были направлены на северо-запад России из Германии. Одним из них был уже упомянутый Вернер Хальвег, другим – Георг Пёнсген. Оба представляли канцелярию начальника армейских музеев. Пёнсген происходил из богатой семьи промышленников, изучал историю искусств и получил докторскую степень в 1924 году во Фрайбурге[247], после чего работал в Управлении государственных дворцов и садов в Берлине. На Восточном фронте он вначале вместе с Сольмсом отвечал за сохранность художественных ценностей в окрестностях Ленинграда, но пробыл там всего несколько недель. Поучаствовав в вывозе предметов искусства и в демонтаже Янтарной комнаты, он доложил своему начальству, что его присутствия больше не требуется, так как ситуация на фронтах не свидетельствует о предстоящих переменах – от штурма Ленинграда к тому времени уже отказались, а дворцы, видимо, Пёнсген считал безнадежно утраченными. Вид разоренного Екатерининского дворца в Царском Селе глубоко потряс его; он содрогался от мысли, что ему придется участвовать в дальнейшем его опустошении. В автобиографии, созданной много лет спустя, Пёнсген писал:

Но оставалось еще множество очаровательнейших картин, рисунков, гравюр и предметов декоративно-прикладного искусства, не имевших непосредственно исторического значения, которые теперь, по прихоти превратностей войны, лежали повсюду в жалком, оскверненном виде. Они выглядели как человеческие трупы. Я пробирался мимо них и по ним c чувством ужаса и беспомощности, как на полях сражений, когда свои заставляют идти вперед, а тех, кого постигла смерть, оставлять позади без внимания. Их немота была и осталась несказанной мукой[248].

Насколько Пёнсген точно описал, оглядываясь назад через много лет, свое душевное состояние, судить трудно. Но похоже, что его главной целью – и в конечном счете радостью – было не попасть на фронт. Как сотрудник канцелярии начальника армейских музеев он вернулся в Берлин, а когда его ведомство перевели в Вену, он переехал вместе с ним и оттуда отправлялся в экспедиции за экспонатами на югославский фронт. После 1945 года Пёнсген нашел место в небольшом краеведческом музее на Боденском озере. Позднее он перешел в Музей курфюршества Пфальцского в Гейдельберге и оставался его директором до выхода на пенсию в 1964 году[249].

Этот обзор сведений о сотрудниках службы охраны произведений искусства подтверждает тезис о том, что не существовало продуманного плана по созданию на северо-западе России армейской службы охраны произведений искусства: она возникла по воле обстоятельств, сложившихся на местах. Решающую роль в этом сыграл граф Сольмс-Лаубах, который благодаря своему общественному положению, возрасту, профессиональной компетентности и хорошим связям сумел устроить все так, как считал нужным. В отличие от армейской службы, Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга и зондеркоманда Кюнсберга действовали гораздо более планомерно, однако им с трудом удавалось отстаивать свои интересы в противоборстве с военными. Эти две организации также работали со специалистами, но такими, которые получили бронь как «незаменимые» и до отправки в СССР уже имели опыт работы по «изъятию и сохранению» предметов искусства или оценке собранных материалов. В 1941–1944 годах на них лежала ответственность за определенную часть культурных ценностей на северо-западе Советского Союза.

Таким специалистом в зондеркоманде Кюнсберга был историк Юрген фон Хен из айнзацкоманды «Гамбург»; он возглавлял форкоманду «Ленинград», затем стал начальником канцлярии в Сиверском, в непосредственной близости от линии фронта. Родился фон Хен в Риге в 1912 году, учился в Тарту и Кенигсберге, где и получил докторскую степень, защитив диссертацию по истории Латвии[250]. Он прекрасно владел языками, необходимыми для работы в группе, и великолепно знал регион, он участвовал в переселении прибалтийских немцев из Латвии в Вартегау, а затем – и в оценке материалов, в том числе конфискованных в оккупированной Польше. С июля 1941 года он состоял одновременно при Географической службе Министерства иностранных дел и в зондеркоманде Кюнсберга. Фон Хен был убежденным национал-социалистом, членом СС. С 1943 года занимал должность заместителя Вильфрида Краллерта в «Имперском фонде страноведения», то есть служил в РСХА. После 1945 года он продолжил исследовательскую работу, занимаясь историческими темами, но из‐за своего нацистского прошлого так и не смог сделать академическую карьеру[251].

В рижском и таллинском бюро Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга работали еще несколько прибалтийских немцев – в частности, историк Ирена Неандер и генеалоги Хельмут Шпеер и Георг фон Крузенштерн. Отличное знание страны и языка обеспечивало им важную роль в деятельности штаба. Крузенштерн – выходец из семьи известного российского путешественника, совершившего кругосветное плавание, – в 1917–1918 годах сражался в Балтийском полку против Красной армии, был убежденным антикоммунистом и сторонником национал-социализма. Как и фон Хен, он помогал организовать переселение прибалтийских немцев «домой в рейх» – в его случае из Эстонии в окрестности Познани. Снова приехав из Германии в родные края, он воспользовался этим, чтобы заняться поиском оставшихся там немецких культурных ценностей и вернуть их прежним владельцам; кроме того, Крузенштерн повсюду в Эстонии собирал материалы по истории прибалтийских немцев, такие как фотоальбомы и церковные книги. На территории России, а также некоторое время в Белоруссии он отвечал прежде всего за сохранность архивов. В период с осени 1941 по зиму 1943 года он посещал Псков, Новгород и все ленинградские пригородные дворцы, периодически тесно сотрудничал с Сольмсом и оставил после себя весьма содержательные заметки о военном времени. После войны он создал в Мюнхене справочный центр для прибалтийских немцев[252].

Одним из искусствоведов, прежде ничего не знавших о регионе, но очень активно пытавшихся заполучить в свои руки художественные сокровища русского северо-запада, был уже неоднократно упоминавшийся Карл-Хайнц Эссер; он числился экспертом по искусству при Оперативном штабе рейхсляйтера Розенберга. Эссер учился в Марбурге и получил докторскую степень в Бонне за диссертацию, написанную под руководством Альфреда Штанге[253]. При посредничестве Штанге он и попал в штаб Розенберга. По заданию штаба он работал, помимо Эстонии, в Бельгии и Украине. Эссер был честолюбивым человеком, активным членом НСДАП. В 1950‐е годы он стал директором Городской картинной галереи и Музея древностей в Майнце, которые под его руководством были объединены в Среднерейнский земельный музей[254].

До сих пор остается открытым вопрос о мотивах, приведших к созданию армейской службы охраны произведений искусства в группе армий «Север». Была ли это, как утверждал Сольмс, альтруистическая спасательная операция по защите культурных ценностей от превратностей войны? Стремились ли создатели этой службы по примеру Вольфа-Меттерниха, служившего при командовании немецких войск во Франции, помешать другим нацистским ведомствам присваивать культурные ценности на оккупированной территории? Или, может быть, командование группы армий «Север» или Верховное командование сухопутных войск имели собственный коллекционерский интерес, или он появился у них во время оккупации?

ГЛАВА III. МУЗЕИ В УСЛОВИЯХ ВОЙНЫ

Война застала музеи врасплох. Меры по заблаговременному обеспечению их сохранности обсуждались только для пригородных дворцов, и даже они впоследствии оказались совершенно недостаточными. В 1936 году из их коллекций всего 4871 предмет был включен властями в перечень «на случай непредвиденных и чрезвычайных обстоятельств»[255]. О том, что Ленинградская область может стать зоной боевых действий, никто не думал. Общая инвентаризация 1938 года выявила всю неадекватность этих планов: только в дворцах-музеях Пушкина насчитывалось 108 632 предмета[256], а во всех пригородных дворцах – около 300 000[257]. Поэтому по указанию Ленинградского горсовета директора музеев составили новые списки на случай чрезвычайных ситуаций[258]. Новые планы эвакуации выполнить не удалось из‐за политических просчетов: советская военная доктрина не предусматривала длительных боевых действий на собственной территории. Генштаб Красной армии, придерживавшийся этой доктрины, никогда серьезно не рассматривал планы эвакуации и на соответствующие предложения Наркомпроса, в чьем ведении находились пригородные дворцы, не отреагировал ни в 1939, ни в 1940 году[259]. Фактически планы эвакуации начали составлять только после 22 июня 1941 года, когда было объявлено состояние войны и отдан приказ о мобилизации в западных районах страны.

Жизнь населения с этого дня резко изменилась. Мужчины призывного возраста отправлялись на военную службу, сотни тысяч гражданских лиц были призваны на работы по спешному строительству оборонительной линии между Финским заливом и Новгородом, а последним оплотом обороны должен был стать укрепленный район в окрестностях Красногвардейска. Между Ленинградом и соседними городами в первые недели войны царило оживленное движение: одни люди, в том числе советские граждане еврейской национальности, стремились попасть в город на Неве, другие покидали его, опасаясь, что Ленинград станут защищать до последнего и в нем будут уличные бои. В августе началась эвакуация детских домов, больниц, заводов и их работников, а также членов партии. Непрерывные немецкие бомбардировки делали перевозку людей и грузов крайне рискованной. Распространился хаос, одной из его причин стали шпиономания и участившиеся аресты тех граждан, которые были сочтены враждебно настроенными против советской власти. Несмотря на все усилия, быстрое наступление немецких войск удавалось только замедлить, но не остановить. События развивались так стремительно, что все планы тут же устаревали[260]. В таких условиях музеи не были в числе главных забот военного ведомства. Когда, вопреки всем ожиданиям, стало ясно, что Красной армии не удается реализовать принцип «бить врага малой кровью и на его территории», а, наоборот, вражеские войска уже дошли до Ленинградской области, сотрудникам музеев пришлось решать проблемы, действуя по обстановке.

Карта 1. Схема расположения войск во время блокады Ленинграда

ОККУПАЦИЯ СЕВЕРО-ЗАПАДА РОССИИ

Ландшафт северо-западной России характеризуется обширными лесами и болотами, а также большим количеством озер, среди которых три крупных – Чудское, Ильмень и Ладожское. Это был в основном малонаселенный регион, лишь небольшая часть его территории была пригодна для сельскохозяйственного использования, тощие песчаные и глинистые почвы давали скудные урожаи. Промышленность развивалась главным образом вокруг Ленинграда. Помимо этого крупного центра с населением более 3 миллионов человек наиболее значительными городами региона были Псков и Новгород (около 40 тысяч жителей), Пушкин и Красногвардейск (20–30 тысяч жителей)[261]. Именно этот район был целью наступления группы армий «Север» под командованием фельдмаршала Вильгельма фон Лееба, вторгшейся 22 июня 1941 года на территорию СССР из Восточной Пруссии. Против нее сражались – без шансов на успех – войска советского Северо-Западного фронта. На севере 18-я армия генерал-полковника Георга фон Кюхлера вступила на территорию Литвы, затем Латвии и к концу июля достигла Риги. Там ее силы разделились: левое крыло двигалось параллельно побережью Балтийского моря в направлении Эстонии, правое южнее Чудского озера поддерживало 4‐ю танковую группу генерал-полковника Эриха Гёпнера, наступавшую на Псков. Город был взят 9 июля, но после этого танковая группа застряла в болотистой местности.

Только 10 августа наступление удалось возобновить. 15 числа танковая группа Гёпнера во взаимодействии с южным крылом группы армий «Север» (16-я армия) взяла Новгород. 16-я армия осталась в окрестностях города, а 18-я армия и 4-я танковая группа двинулись в сторону Ленинграда, приближаясь к нему с запада, юго-запада и юга. 8 сентября они захватили Красногвардейск (Гатчину) и Шлиссельбург, расположенный в 35 километрах к востоку от Ленинграда на Ладожском озере. Таким образом, кольцо вокруг Ленинграда замкнулось[262]. Города Пушкин (Царское Село) и Слуцк (Павловск), находившиеся примерно в 30 километрах от городской черты, попали под немецкую оккупацию 17 сентября, а Петергоф был захвачен после ожесточенных боев 24 сентября. Немецкие войска, наступавшие на Петергоф с юга, рассекли советскую 8‐ю армию, и часть ее попала в окружение в районе Ораниенбаума к западу от Петергофа (так называемый Ораниенбаумский плацдарм)[263]. Поскольку не позднее середины сентября было решено Ленинград штурмом не брать, а осаждать[264], моторизованные части 4‐й танковой группы передали в состав группы армий «Центр» для поддержки немецкого наступления на Москву, а 18-я армия до 1943 года выполняла роль осадной армии.

В октябре 1941 года 16-я армия смогла захватить город Тихвин, расположенный к северо-востоку от Новгорода, но удерживала его только до декабря 1941 года. После этого она снова отступила на линию вдоль реки Волхов, которая в дальнейшем оставалась практически неизменной вплоть до контрнаступления советских войск осенью 1943 года: фронт охватывал Ленинград полукругом от Финского залива до Шлиссельбурга, оттуда вдоль Волхова на юг в направлении Новгорода и до отрезка фронта, занимаемого группой армий «Центр» (Смоленск)[265]. Весь район к западу от линии фронта с августа – сентября 1941 по январь 1944 года находился под немецкой оккупацией и, соответственно, под управлением группы армий «Север». Он был разделен на тыловой район армии – полосу шириной около 30 километров, непосредственно примыкавшую к зоне боевых действий, – и оперативный тыл группы армий «Север», простиравшийся дальше вглубь захваченной территории. Обе эти военно-административные единицы, как и все районы, занятые вермахтом, стали ареной преступлений против советских военнопленных[266] и гражданского населения.

План «Барбаросса» c самого начала предусматривал эксплуатацию ресурсов захватываемых земель и полное изъятие продовольствия; массовая гибель гражданского населения и пленных от голода входили в замысел[267]. В зоне действия группы армий «Север» из‐за сурового климата и низких урожаев эта стратегия имела особенно страшные последствия. Хотя в конце сентября 1941 года командование 18‐й армии все еще полагало возможным кормить военнопленных в соответствии с нормами международного права и запрашивать продовольствие для них в рамках общего снабжения войск, очень скоро выяснилось, что это не отвечает пожеланиям Верховного командования. Ситуация с обеспечением войск была сложной: снабжение все чаще прерывалось, а продовольствия, которое можно было реквизировать у местного населения, больше не осталось. Поэтому генерал-квартирмейстер Эдуард Вагнер 21 октября 1941 года урезал пайки для советских граждан и вновь подтвердил, что провиант следует брать с оккупированной территории. Он составил перечень, согласно которому питание следовало предоставлять в первую очередь работающим гражданским лицам, во вторую – работающим военнопленным, в третью – неработающим военнопленным и в четвертую – неработающим гражданским лицам. Однако запасов еле хватало для первой категории, так что это решение было равносильно смертному приговору для большинства военнопленных и многих гражданских лиц[268].

Безжалостно выполнялся секретный приказ Верховного командования армии «О поведении войск на Востоке» от 10 октября 1941 года, который гласил:

Снабжение питанием из полевых кухонь местных жителей и военнопленных, которые не работают на вермахт, является такой же неправильно понятой гуманностью, как и раздача сигарет и хлеба. Все, в чем тыл отказывает себе, терпя большие лишения, [и что] руководство с большими трудностями посылает на фронт, солдат не должен раздавать врагу, даже в том случае, если это является трофеями. Они являются необходимой частью нашего снабжения[269].

Солдаты вермахта должны были считать своим долгом беспощадное уничтожение советских военнослужащих и населения; в этой войне на уничтожение нормы международного права, равно как и гуманные побуждения, которые могли возникнуть у того или иного немецкого солдата, не должны были играть никакой роли; приказано было расстреливать на месте всякого, кто, предположительно, являлся шпионом или партизаном.

Этот так называемый приказ Рейхенау был передан Георгом фон Кюхлером 18‐й армии 3 ноября 1941 года. Для оставшегося советского населения он имел катастрофические последствия. Начался голод, жертвами которого пали десятки тысяч человек. Кроме того, в массовом порядке стали умирать военнопленные, отправленные из зоны боевых действий в лагеря тылового района армии, где они не могли получать даже самого необходимого[270]. Айнзацгруппы СС и армейские дивизии охраны тыла действовали против реальных или предполагаемых банд, комиссаров и партизан, совершая военные преступления против гражданского населения. Айнзацгруппа А была ответственна за убийство еврейского населения (которое, правда, было в этой области не очень многочисленным), а также за убийство пациентов нескольких психиатрических больниц[271].

Ситуация на оккупированных прибалтийских территориях отличалась от ситуации на российском северо-западе, поскольку там после создания рейхскомиссариата Остланд военная администрация уступила место гражданской[272]. В частности, в Риге разместилось большое количество немецких учреждений, и рейхскомиссариат служил для группы армий «Север» своего рода исходным районом наступления и районом вывода отходящих войск. Это касалось и различных зондеркоманд, направленных для обеспечения сохранности документов и культурных ценностей. Зондеркоманды имели представительства в Риге, Таллине и Тарту, откуда координировалась их деятельность на территории России.

ДВОРЦОВЫЙ АНСАМБЛЬ ЦАРСКОГО СЕЛА

Город, который ныне называется Пушкин, а раньше назывался Царским Селом, вырос из царской летней резиденции. Центром обширного парка и дворцового ансамбля является Екатерининский дворец, имеющий насыщенную событиями архитектурную историю. Царь Петр I подарил своей будущей жене Екатерине усадьбу, в которой она повелела выстроить небольшой дворец. В 1741 году ее дочь Елизавета Петровна после своего восшествия на престол поручила придворному архитектору итальянцу Франческо Бартоломео Растрелли перестроить это небольшое здание в великолепный дворец в стиле рококо. В 1755 году в нем была оборудована Янтарная комната, ставшая впоследствии легендарной. Екатерина II с помощью шотландского архитектора Чарльза Камерона еще раз в корне перестроила дворец и дополнила ансамбль классицистскими пристройками, пантеоном, термами и впечатляющим ландшафтным парком.

Екатерина, которая постоянно пользовалась дворцом, особенно в летние месяцы, поручила построить в Царском Селе еще один дворец – Александровский, для своего внука, будущего императора Александра I. Этот дворец был спроектирован итальянским архитектором Джакомо Кваренги в стиле классицизма; он тоже окружен большим парком с мостами и павильонами, часть которых выполнена в китайском стиле.

Оба дворца и их парки образуют единый ансамбль, являющийся неотъемлемой частью города. В них хранятся большие коллекции картин, уникальные антикварные ценности со всего мира и «императорская библиотека», насчитывающая многие тысячи книг. К Екатерининскому дворцу примыкал лицей, самым известным учеником которого с 1811 по 1817 год был будущий поэт Александр Пушкин. В его честь город и переименовали в 1937 году.

1. ДВОРЦЫ В ПУШКИНЕ: ЯНТАРНАЯ КОМНАТА, ФРОНТОВОЙ ТУРИЗМ, ГОЛОД

Начало войны и эвакуация

Эвакуация музейных коллекций из Пушкина и мероприятия по обеспечению сохранности зданий осуществлялись в обстановке хаоса; никто не понимал, как развиваются события на фронтах[273]. Первые (секретные) приготовления начались уже 23 июня. По словам Веры Владимировны Лемус, одной из руководящих сотрудниц музея[274], общее количество предметов, предназначенных к эвакуации, составило 72 554, из них, согласно инвентарным книгам, 42 172 находились в Екатерининском дворце, а 30 382 – в меньшем Александровском. По данным Лемус, удалось эвакуировать 17 599 предметов[275]. Директор музейного комплекса Владимир Иванович Ладухин назначил ответственными за эвакуацию главных смотрителей Галину Дмитриевну Нетунахину (Екатерининский дворец) и Анатолия Михайловича Кучумова (Александровский дворец). Как потом вспоминал Кучумов, Ладухин заверил его: «Партия доверяет эту ответственную работу тебе, Кучумов, как комсомольцу, как наиболее знающему музейное дело работнику»[276]. Кучумову было всего 29 лет. Выходец из крестьян, он вначале получил специальность электрохимика, но затем воспользовался возможностями советской образовательной системы: окончил без отрыва от производства курсы при ленинградском Эрмитаже и в 1932 году участвовал в инвентаризации в Павловском дворце. В том же году он стал научно-техническим сотрудником Екатерининского дворца, а в 1938 году был повышен в должности и назначен директором Александровского дворца. Видимо, Кучумов пользовался особым доверием ленинградской партийной организации: ему поручили сопровождать музейные экспонаты первой категории к месту эвакуации. Конфиденциально Ладухин сообщил ему, что их повезут в Горький (бывший и нынешний Нижний Новгород).

В первые дни войны предметы первой категории общим числом 1928 были упакованы в 52 ящика[277]. Это были в основном ценные предметы из драгоценных металлов или драгоценных камней – в частности, коллекция предметов из Янтарной комнаты, богато украшенное оружие из Турецкой комнаты Александра II и две итальянские мозаики из Агатового кабинета. Из Александровского дворца к эвакуации предназначались важные произведения русских живописцев Н. К. Рериха, К. П. Брюллова, М. В. Нестерова, В. И. Сурикова и И. Е. Репина, а также известных западноевропейских художников. После того как экспонаты были упакованы, сотрудники получили разрешение на эвакуацию других произведений искусства. Критерием отбора являлась художественно-историческая и материальная ценность предметов. От мебельных гарнитуров старались сохранить по одному предмету[278].

За два дня все предметы подготовили к транспортировке. И вдруг выяснилось, что везти их не на чем. Чтобы не оставлять ценности без охраны на площадке перед музеем, их тайно, под наблюдением сотрудников НКВД, поместили в некий подвал. Только 30 июня появилась возможность их отправить. Кучумов в своих воспоминаниях описывает, как комплектовался эшелон с эвакуируемыми ценностями из окрестностей Ленинграда, как затем он шел с многочисленными остановками до Москвы, а оттуда – до Горького. С 31 июля на Кучумове лежала ответственность за все коллекции, прибывающие из пригородных дворцов. Имелись два места для хранения, где ящики были частично перепакованы и экспонаты осмотрены на предмет сохранности. Но вскоре и Горький начали регулярно бомбить. Снова все погрузили в поезд (теперь он насчитывал семнадцать вагонов) и в ноябре 1941 года отправили в Томск и Новосибирск[279].

Оставшиеся в пригородах Ленинграда сотрудницы продолжали упаковывать то, что было предназначено к вывозу в тыл, и закапывали в землю парковые скульптуры. Галина Дмитриевна Нетунахина и Зинаида Михайловна Скобликова 6 и 13 июля сопровождали в Горький вторую (46 ящиков с 1943 предметами) и третью (47 ящиков с 8304 предметами) партии эвакуируемых ценностей[280]. Сотрудницы музея, имевшие детей, воспользовались тогда возможностью уехать из Пушкина. Из научного персонала остались только три молодые женщины: Вера Владимировна Лемус, Тамара Феодосьевна Попова и Евгения Леонидовна Турова[281]. Они работали во все более трудных условиях: из‐за отсутствия упаковочного материала им иногда приходилось использовать плохо высушенное сено[282]. Всех остальных сотрудников мобилизовали на строительство оборонительных сооружений.

С середины августа воздушные налеты участились. Сначала немецкие самолеты бомбили военные объекты, но вскоре бомбы стали рваться и в парках. Уже почти не осталось машин, которые можно было бы загрузить музейными экспонатами и отправить на станцию. В. В. Лемус описывает, как она иногда часами ждала у ворот, чтобы поймать грузовик. Если водитель кричал: «Несите вещи», она бежала в музей и вместе с помощницами выносила неупакованную мебель, которую они как придется загружали в кузов[283].

20 и 22 августа были отправлены четвертая и пятая партии. Поезд без остановок шел в Сарапул – городок на крайнем востоке европейской части России. В числе прочих эвакуируемых экспонатов в нем ехали бронзовые бюсты из Камероновой галереи, другие бронзовые и стальные предметы, ценные ковры из Александровского дворца и предметы из Китайского театра. Особенно важной для последующей реконструкции оказалась эвакуация планов дворцов и садов, фотографий интерьеров, инвентарных книг и разнообразной документации. Всего с четвертой партией удалось отправить 95 ящиков с 4343 предметами, с пятой – 66 ящиков и сундуков с 725 предметами, а также 92 неупакованных экспоната.

В конце августа железнодорожное сообщение прервалось. После короткого перерыва сотрудники музея продолжили эвакуацию на грузовиках. С 1 по 10 сентября (уже были слышны бои за Гатчину, в 20 километрах от Пушкина) они сумели перевезти в Исаакиевский собор в Ленинграде еще 2508 больших предметов (скульптуры и мебель) в 177 ящиках и 57 неупакованных предметов[284].

В условиях немецкой оккупации

Есть многочисленные свидетельства очевидцев о немецкой оккупации Пушкина, собранные в Советском Союзе после войны[285]; эти сведения дополняются «Дневником коллаборантки» Лидии Осиповой (псевдоним Олимпиады Поляковой), написанным на русском языке, но подготовленным к печати в Германии после войны[286]. Осипова и ее муж принадлежали к русской интеллигенции и относились к большевистскому режиму враждебно. Поскольку немцев они ждали как освободителей, у них был иной взгляд на происходящее, нежели у других советских людей – свидетелей оккупации. Сопоставляя различные воспоминания, мы можем детально описать ситуацию непосредственно перед приходом немецких войск и после него.

В конце августа жители Пушкина все сильнее ощущали приближение фронта. Однако точной информации у них не было. Эвакуация женщин и детей была сорвана – отчасти из‐за недостатка транспортных средств. 27 августа Осипова записала в своем дневнике, что матери с детьми уже пять дней сидели на вокзале без пропитания: уехать из города они не могли, а вернуться в свои дома им не разрешали[287]. Часть жителей пряталась в подвалах или быстро выкопанных щелях-укрытиях. Немецкие бомбардировщики сначала бомбили местный аэродром, затем стали совершать налеты на район вокруг вокзала и на железнодорожную линию между Пушкином и Павловском. Осипова сообщает о нескольких сотнях убитых среди гражданского населения[288]. После 13 сентября Пушкин подвергался постоянному обстрелу немецкой артиллерии и налетам люфтваффе. Даже во время короткого пути между Екатерининским дворцом и службами сотрудникам музея часто приходилось искать себе укрытие. Один снаряд попал в торцевую стену Екатерининского дворца и разрушил две комнаты в бельэтаже: малую столовую и кабинет Александра I[289]. Часть жителей города спасалась в подвалах дворца. И Осипова, и Лемус рассказывают об одном эпизоде, который показывает, в каком отчаянии были эти люди: когда распространился слух, что остававшиеся в Пушкине партийные и государственные функционеры собираются скрыться, а перед этим взорвать дворец, среди них началась паника, они хотели выйти из подвала, но милиция не позволила им этого сделать. Свидетельницы интерпретировали произошедшее по-разному: Осипова увидела в этом характерное проявление недоверия народа к начальству[290], а Лемус упомянула об этом случае, чтобы объяснить, почему она и ее коллеги, покидая город, упустили время и не смогли, как им было приказано, выехать в Ленинград на последних машинах: они пытались сначала успокоить людей. Только 16 сентября они отправились в путь пешком. В эти дни жители Пушкина видели отступление советских войск. Солдаты шли в сторону Ленинграда небольшими группами; некоторые из них несли раненых и просили еды. Воспоминания о ситуации накануне прихода немецких войск расходятся. Одни говорят о непрерывном обстреле, другие – о зловещей тишине; то мы читаем о дисциплинированном поведении граждан, то о всеобщих попытках запастись продовольствием[291].

По некоторым оценкам, в оккупированном Пушкине остались 20 000 человек, в том числе те, кто был тесно связан с музеями, как, например, архитектор и художник Всеволод Иванович Яковлев (1884–1950), который с Октябрьской революции до своего ареста в 1931 году был главным хранителем Екатерининского дворца[292]. Остался в Пушкине и Иван Дмитриевич Ермошин (1886–1968), инженер и архитектор. Как и Яковлев, он был крестьянского происхождения, сначала работал прорабом на стройках, затем в 1920‐е годы получил образование техника, инженера, но главное – архитектора. 30 марта 1931 года Ермошин стал инженером, отвечавшим за реставрацию дворцов-музеев и павильонов Пушкина и Павловска, которые в то время административно составляли единое целое. В преддверии немецкой оккупации он сыграл важнейшую роль в закапывании парковых скульптур[293]. Не эвакуировалась из Пушкина и сотрудница дирекции музеев А. А. Александрова (род. в 1898 году). Эти три имени упоминаются здесь прежде всего потому, что их история доказывает: вопреки утверждениям, обычно встречающимся в воспоминаниях музейных работников, не все сотрудники были эвакуированы. Остается неясным, какую роль в этом сыграл случай; возможно, эти три человека были беспартийными и потому считались менее политически благонадежными; а может быть, им в силу знания немецкого языка даже было приказано остаться, чтобы помогать советской разведке.

Согласно журналам боевых действий немецких частей, прямое наступление на Пушкин и Павловск началось 15 сентября 1941 года, а 17 сентября 2‐й полк полицейских стрелков полицейской дивизии СС в составе 50‐го армейского корпуса вошел в Пушкин, где ему было приказано занять оборону. Так как решение не штурмовать Ленинград уже было принято, наступление в общем и целом остановилось и линия фронта стабилизировалась вплоть до зимнего наступления Красной армии 1943–1944 годов[294]. Поскольку фронт проходил на расстоянии 1–3 километра к северу от окраины Пушкина, дворцы и парки все время находились в непосредственной близости от зоны боевых действий и постоянно подвергались обстрелам.

Местные жители в своих воспоминаниях о периоде оккупации единогласно сообщали, что вступление вермахта в Пушкин не представляло собой ничего зрелищного. Советские войска отступили, позволив немецким частям без боя занять город. В Пушкин медленно въехали солдаты на мотоциклах и убедились, что очагов сопротивления нет. Светлана Беляева, дочь писателя А. Р. Беляева, рассказывает о том, как она с семьей сидела в щели-укрытии и ждала, пока не появились немецкие солдаты. Те искали красноармейцев и, не найдя их, отправили людей обратно по домам[295]. Осипова в записи от 19 сентября описывает сцену, свидетельствующую о неуверенности с обеих сторон:

Свершилось. ПРИШЛИ НЕМЦЫ! Сначала было трудно поверить. Вылезли мы из щели и видим – идут два настоящих немецких солдата. Все бросились к ним. У одного в руке лопнувшее куриное яйцо и он очень боится разбить его окончательно. Несет на ладони. Бабы немедленно нырнули в щель и принесли немцам конфеты, кусочки сахара, белые сухари. Все свои сокровища, которые сами не решались есть. А вот солдатам принесли. Немцы, по-видимому, были очень растеряны. Но никакой агрессии не проявляли. Спросили, где бы умыться. Мы отвели их к нашему пруду. <…> Немцы по интонациям и мимике поняли, что им симпатизируют, и немного поручнели. Ненормально обрадовались шутке. Когда мы шли от пруда, я указала им на стекла, покрывающие двор, и сказала: это ваша работа. Смеялись дольше, чем заслуживала шутка. Разрядилось какое-то напряжение. Что они нас опасаются? Никакого воинственного впечатления эти немцы не произвели[296].

Фотографии, сделанные корреспондентами СС сразу после вступления в Пушкин, подтверждают описанное выше настроение: недоумение, смешанное с любопытством с обеих сторон, молодые солдаты разговаривают с пожилыми гражданскими.

Ситуация изменилась в течение нескольких дней. Даже Осипова вскоре поняла, что немцы пришли не как освободители, а как завоеватели. Быстро установился оккупационный режим со строгими правилами поведения для гражданского населения. Всех жителей обязали зарегистрироваться и разделили на категории в соответствии с возрастом, полом, национальностью и трудоспособностью. Солдаты систематически прочесывали город в поисках евреев или тех, кто почему-либо казался им подозрительным. По словам некоторых очевидцев, таких людей расстреливали на площади перед Екатерининским дворцом; другие сообщают о расстрелах в парке или повешениях на столбах[297]. Все эти события крайне скудно отражены в источниках. В сохранившихся немецких военных архивах и на фотографиях обнаруживаются косвенные свидетельства о преступлениях против гражданского населения, но восстановить события невозможно.

По оценкам историка Владимира Цыпина, в Пушкине было убито от 250 до 800 евреев. Цифры советской чрезвычайной комиссии, которая начиная с 1942 года документировала преступления, совершенные немецкими захватчиками, представляются завышенными[298]: число жертв среди гражданского населения города за весь период войны она оценивает в 285 погибших от воздушных налетов, 9514 умерших от голода, 6267 расстрелянных, 1105 повешенных и 1214 умерших от истощения, т. е. в общей сложности 18 368 человек[299]. Однако в поименных списках жертв, обнаруженных в архиве этой комиссии, повешенных – сорок с небольшим. Таким образом, в данных есть большой разрыв, и отсутствуют источники, которые позволили бы объяснить его. Но даже не зная точного числа жертв, можно сказать, что после прихода немецких захватчиков жителям Пушкина предстояли ужасные времена, и общее число погибших среди гражданского населения с большой вероятностью превысило 10 000 человек. Большинство жителей, оставшихся в городе, умерло от голода и истощения зимой 1941–1942 годов.

Уже в первые дни оккупации перед командирами полицейской дивизии СС и 50‐го армейского корпуса встал вопрос о том, что делать с гражданским населением. 26 сентября квартирмейстер, находившийся в Пушкине, рапортовал о том, что «состояние здоровья гражданского населения Пушкина и ситуация с продовольствием неприемлемы». Он запросил эвакуацию, которая, однако, была проведена не сразу, так как, по мнению командования, «противник при обстреле Пушкина стремится щадить гражданское население. В случае вывоза [жителей] артиллерийский огонь радикально усилился бы»[300]. Как говорят сегодня, военные хотели прикрыться гражданским населением, как щитом.

2 октября всех мальчиков от 15 лет и мужчин до 55 лет собрали на площади перед дворцом. Их отправили в пересыльный лагерь (Дулаг 154) в Красногвардейске[301]. Поскольку этот лагерь уже был переполнен, военные попытались депортировать этих узников в оперативный тыл армии, но и там лагеря переполнились, и ситуация с продовольствием и размещением прибывших была катастрофической. К началу ноября прифронтовую территорию должны были очистить от мирного населения, поэтому все новые партии жителей Пушкина отправляли в Красногвардейск – всего около 5000 человек. Иногда им приходилось добираться до места по снегу и при температуре до –13 ºС[302]. Большинству предстояло заключение в лагере и принудительный труд, многие умерли от голода и болезней[303]. Запись от 14 октября в журнале боевых действий квартирмейстера полицейской дивизии СС свидетельствует о том, что местные жители иногда оказывали какое-то сопротивление: «Начало эвакуации населения из Пушкина. Поскольку эвакуацию невозможно осуществить без принуждения, лицами, подлежащими эвакуации, в порядке саботажа были сожжены четыре дома»[304].

Вскоре после оккупации часть города была объявлена зоной безопасности. Жителям не разрешили вернуться в свои дома даже за немногочисленными пожитками. Осипова записала в свой дневник 5 октября:

Немецкая идиллия кончилась. Начинается трагедия войны. Вчера немцы повесили против аптеки двух мужчин и одну девушку. Повесили за мародерство. Они ходили в запретную территорию между немецкими и русскими окопами и грабили пустые дома[305].

Многие пытались каким-нибудь способом уйти из города. Те же, кто остался, сидели в своих домах под постоянным огнем с обеих сторон. Электричества и воды не было, продовольствия почти не осталось.

Начало вывоза культурных ценностей: демонтаж Янтарной комнаты

До сентября 1941 года все команды, которым было поручено «обеспечивать сохранность» художественных и культурных ценностей, архивов, библиотек, карт и генеалогических материалов[306], ожидали взятия Ленинграда, а сотрудники Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга в Риге и Таллине ждали вплоть до ноября. Уполномоченный армейской службы охраны произведений искусства граф цу Сольмс-Лаубах руководил из Пскова. Передовой отряд зондеркоманды Кюнсберга под командованием Юргена фон Хена с конца сентября участвовал в наступлении на Ленинград и дислоцировался при штабе 18‐й армии в Сиверском. Эта моторизованная группа, по-видимому, первой добралась до бывших царских дворцов. Позже в своих мемуарах Хен восхищался дворцами и подтверждал, что застал их в хорошем состоянии:

Едва ли есть в мире другая столица, окруженная таким плотным кольцом из красивейших и великолепнейших пригородов, как бывший императорский город Петербург. Рядом с блеском и роскошью Царского Села, переименованного красными в Пушкин, и Петергофа меркнут Сансуси и Потсдам, да, пожалуй, и Версаль. <…> Кое-что, конечно, было разрушено во время Первой мировой и Гражданской войн, но Советы постарались, насколько возможно, сохранить прежнюю роскошь и великолепие. <…> Во всяком случае, когда мы, немцы, в сентябре 1941 года добрались до пригородов Ленинграда, мы застали большую часть былого великолепия еще нетронутой. Только лучшие вещи из драгоценного внутреннего убранства дворцов Советы при отступлении эвакуировали[307].

Видимо, Хен передал свои впечатления Кюнсбергу, а тот 6 октября написал письмо рейхсминистру иностранных дел Иоахиму фон Риббентропу:

28 и 29.09. проведен обыск во дворцах Детского Села, бывшего Царского Села. Здания в основном опустошены, но обнаружен интересный исторический картографический материал. В Александровском дворце почти полностью сохранилась хорошая библиотека последнего царя. Прошу указаний, произвести ли изъятие ценного книжного материала ради его сохранения, поскольку дворец находится близко к фронту и в зоне действия артиллерии. Существует опасность, что через несколько дней библиотека [будет] уничтожена[308].

Указание было дано, и в течение октября библиотеку, насчитывавшую около 10 000 томов, перевезли в Сиверский, оттуда в Таллин, а затем в Берлин[309].

Репрезентативный фрагмент захваченного Кюнсберг представил избранной публике на выставке, прошедшей в марте 1942 года. В двадцатидвухстраничном путеводителе по экспозиции[310] перечислены, помимо прочего, книги из библиотек Екатерининского и Александровского дворцов.

В Пушкин в первые дни после его занятия немцами прибыл по поручению начальника армейских музеев и искусствовед Георг Пёнсген. В своих мемуарах он писал впоследствии, что получил приказ «явиться в командование армии, стоявшей под Ленинградом, чтобы быть в его распоряжении по вопросам охраны произведений искусства после предположительно скорого взятия бывшей столицы России»[311]. Поселился Пёнсген в Гатчинском дворце. Свои впечатления от разрушений в Пушкине мемуарист описывает с большой озабоченностью:

Этот дворец царицы Екатерины II некоторое время находился на линии фронта и даже сейчас [т. е. когда в нем жил Пёнсген] еще периодически подвергается обстрелу тяжелой артиллерии, так как там размещался наблюдательный пункт подразделения СС. Внешние стены еще стояли, поэтому при подъезде к дворцу через чудесный парк впечатление поначалу было почти мирное. Но потом, когда, подойдя ближе, я увидел, что в окнах и в стеклянных дверях не осталось ни одного целого стекла, что внутри груды обломков под зияющими отверстиями в потолках являли взору безотрадную картину разорения, что произведения искусства всех видов, как никчемный хлам, лежали на ступеньках лестниц, на этих кучах обломков, на разломанной, разодранной мебели, а то и вовсе во внутренних дворах под открытым небом, – при виде этого можно было окончательно потерять веру в ценность всего прекрасного[312].

Будучи сотрудником Государственного управления дворцов в Берлине, Пёнсген прекрасно разбирался в том искусстве, образцы которого находились в царских дворцах под Ленинградом, особенно в живописи XVIII века. История Янтарной комнаты, изначально предназначенной для Шарлоттенбургского дворца и подаренной Петру I прусским королем Фридрихом Вильгельмом I в 1720 году, ему, несомненно, была известна. Собственно, «комната» представляла собой комплект деревянных стеновых панелей, покрытых орнаментом из янтаря. Их проект приписывается прусскому придворному архитектору Андреасу Шлютеру или его конкуренту Иоганну Ф. Эозандеру фон Гёте. В России панели сначала не использовались, но впоследствии по желанию Елизаветы Петровны их установили в одной из парадных комнат Екатерининского дворца. Поскольку панели не полностью покрывали стены, к ним пристроили зеркальные пилястры и позолоченные деревянные резные элементы в стиле барокко. Во время царствования Екатерины II добавили еще цоколи, вырезанные из янтаря, и четыре флорентийские каменные мозаики. В таком виде Янтарная комната с 1770 года стала неотъемлемой частью великолепного убранства Екатерининского дворца. Здесь же разместилась и ценная коллекция изделий из янтаря[313].

Янтарная комната была в списке художественных сокровищ, которые подлежали возврату в рейх как «произведения немецкого происхождения»[314]. Поэтому представляется оправданным предположение, что командировка Пёнсгена сопровождалась приказом принять участие в так называемом обеспечении сохранности Янтарной комнаты. Его первое впечатление, по-видимому, было удручающим:

Теперь, в помещении, лишенном окон, она подвергалась всевозможным вредным воздействиям погоды. Различные куски янтаря и мозаичные медальоны уже были выломаны из стен или, разбитые, валялись на полу. Тут необходимо было вмешаться как можно быстрее, чтобы охрана этого произведения искусства еще имела хоть какой-то смысл. Каждый день мог принести новые утраты вследствие актов вандализма, краж или прямых попаданий. Я подал соответствующий рапорт и получил приказ незамедлительно демонтировать со строительной ротой эту драгоценную, состоявшую из нескольких панелей облицовку стен и распорядиться о ее перевозке в безопасное место[315].

Это описание отражает состояние памятника в первой половине октября. Отмеченные разрушения нельзя объяснить прямыми последствиями боевых действий, ведь от артиллерийского обстрела во время взятия города сильно пострадал только большой зал в центре дворца. А окна в бельэтаже, в том числе в Янтарной комнате, были забиты деревянными досками и поэтому не разбились под непрерывным огнем, как многие другие. Значит, комната была разгромлена, вероятнее всего, вскоре после захвата Царского Села немецкими войсками. Говоря о «новых утратах вследствие актов вандализма, краж…», Пёнсген недвусмысленно дал понять, что там происходило.

После войны часто ставился вопрос: почему Янтарную комнату не эвакуировали? По воспоминаниям Лемус, в первые недели войны возможность захвата дворца немцами даже не рассматривалась, поэтому в первую очередь принимались противопожарные меры: потолки большого зала и церкви покрыли слоем суперфосфата, ковры уложили на паркет лицевой стороной вниз и засыпали песком, повсюду расставили ведра с водой и емкости с песком. Когда обстрел усилился, успели забить досками половину окон дворца. Янтарные панели в защитных целях заклеили шелковой бумагой[316]. Кучумов же в своей книге, написанной много лет спустя, подчеркивает, что эвакуация планировалась, но при попытках снять панели янтарь начинал отваливаться от деревянной основы. Тогда, во избежание слишком большого ущерба, музейные работники вместе с представителями Ленинградского городского совета приняли решение оставить Янтарную комнату на месте. Для защиты панели покрыли марлей и ватными чехлами, а окна заколотили досками в два слоя[317]. Обо всем этом не говорится в воспоминаниях Кучумова, опубликованных ранее, что и не удивительно, ведь он покинул Пушкин всего через несколько дней после нападения немцев, с первой партией эвакуированных экспонатов. Следовательно, в более поздней публикации он сообщал сведения из вторых рук и, предположительно, с намерением оправдать себя, потому что его, отвечавшего за эвакуацию, могли обвинить в утрате Янтарной комнаты.

В журнале боевых действий 50‐го армейского корпуса есть запись от 1 октября о том, что Пёнсген и Сольмс были уполномочены командующим 18‐й армией генералом фон Кюхлером «осуществлять в подчиненном ему районе изъятие и сохранение предметов искусства»[318]. О конкретных обстоятельствах, о ходе операции и сотрудничестве между двумя искусствоведами ничего не известно. Пёнсген нигде в своем отчете Сольмса не упоминает; а Сольмс в послевоенных показаниях высказался туманно в том смысле, что, по его воспоминаниям, Пёнсген в демонтаже Янтарной комнаты не участвовал[319]. Поскольку они встречались во время войны, когда были «офицерами-сборщиками» и подчинялись начальнику армейских музеев[320], то после войны они, безусловно, ясно сознавали, что оба считаются соучастниками хищения произведений искусства, осуществлявшегося нацистами на территории Советского Союза; поэтому они избегали обвинять друг друга.

4 октября в журнале боевых действий 18‐й армии записано, что Сольмс получил рабочий отряд с задачей «очистить Детскосельский дворец»[321]. Демонтаж Янтарной комнаты и вывоз ценных картин и мебели в Красногвардейск состоялись, согласно журналу боевых действий командования 50‐й армии, в последующие дни: «Красногвардейск. Вывоз в Кенигсберг предметов искусства, изъятие и сохранение которых осуществлено художественными экспертами ротмистром доктором графом Сольмсом и капитаном доктором Пёнсгеном в Гатчине и Пушкине, в том числе настенных панелей Янтарного зала из дворца в Пушкине (Царском Селе)»[322]. Последующие донесения, которые Сольмс, несомненно, должен был готовить для вышестоящих инстанций, не сохранились, нет и инвентарных списков или фотографий. О количестве вывезенных в то время произведений искусства есть только расплывчатые показания Сольмса. В письме советнику посольства Райнхольду фон Унгерн-Штернбергу, офицеру связи Министерства иностранных дел, Сольмс говорил о пяти вагонах, в которых находились не только панели Янтарной комнаты, но и мебель, а также 300 картин из пушкинских и гатчинского дворцов[323].

В воспоминаниях, написанных Сольмсом много лет спустя после войны, можно обнаружить некоторые нестыковки, но конкретные обстоятельства и сам ход демонтажа Янтарной комнаты в них описаны хорошо[324]. Сольмс сообщает, что эта комната была «предметом любопытства многих офицеров», причем «старшие офицеры, особенно генералы, с удовольствием выковыривали острием кинжала из богато инкрустированных и резных панелей куски янтаря в качестве сувениров»[325]. Чтобы защитить панели от повреждений и воровства, он распорядился поставить при них «вооруженных часовых». Для демонтажа Сольмс вызвал группу саперов, работу которой описывает следующим образом: «Высокие стеновые панели отделяли одну от другой, укладывали на пол, оклеивали [бумагой] и укрывали толстыми кусками ковра, которые должны были защитить их от любого удара. Затем панели завернули в шторы, перевязали веревками и упаковали в клети из реек»[326]. Панели, по словам Сольмса, доставили в Кенигсберг в четырех плоских, длинных ящиках.

Ни для кого не было секретом, что Янтарную комнату вывезли из Царского Села; наоборот, немецкая пресса с гордостью сообщала о ее возвращении в Третий рейх. В марте 1942 года солдатская газета «Фронт» писала, что Янтарная комната вернулась на свою «подлинную родину»[327]. Об остальных предметах – мебели и картинах, отправленных в Кенигсберг, – в заметке не упоминалось. Ответственность за вывоз всех этих культурных ценностей, несомненно, лежала на вермахте, так как приказ Сольмсу отдал главнокомандующий 18‐й армией Кюхлер. Сделал ли он это, подчиняясь, в свою очередь, приказу вышестоящих инстанций, сегодня уже не выяснить. В любом случае не приходится сомневаться в том, что часто повторяемое в специальной литературе утверждение, будто вывозом Янтарной комнаты занимался Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга, неверно: его сотрудники в то время не находились в прифронтовой зоне и к тому же не имели ни полномочий, ни возможности для проведения такой акции. По завершении операции Сольмс продолжил службу под Ленинградом в качестве «хранителя», а Пёнсгена по собственному желанию перевели обратно в Берлин.

«Фронтовой туризм» и донесения Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга

В то время как Пёнсгена, казалось, мало привлекала жизнь в зоне боевых действий, другим специалистам, направленным со спецзаданиями на Ленинградский фронт, она явно понравилась. Это видно, например, по фотографиям Ханса Хубмана, известного в Германии до и после войны фотографа[328]. Он не был обычным фоторепортером, сопровождавшим в составе отдела пропаганды наступление вермахта, он подчинялся редакции журнала «Сигнал», который распространялся исключительно за пределами Германии в пропагандистских целях[329]. Как фотокорреспондента этого издания Хубмана доставляли самолетом на те участки фронта, которые в тот момент находились в центре особого внимания. В конце сентября 1941 года он посетил дворцы в пригородах Ленинграда и даже сделал несколько цветных фотографий.

Дух фронтового туризма ощущается и в отчетах о поездках, написанных в ноябре 1941 года сотрудниками Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга. Две группы – из Риги и Таллина – одновременно выехали в район Ленинграда. Из Таллина в Гатчину отбыли генеалоги Георг фон Крузенштерн и Хельмут Шпеер, а также искусствовед Карл-Хайнц Эссер; из Риги на машине с водителем и переводчиком отправились в путь библиотековед Герхард Вундер и публицист Гюнтер Штёве. 23 ноября все они встретились в штабе Кюнсберга в Сиверском. Поскольку Юрген фон Хен, командовавший передовым отрядом группы Кюнсберга, тоже получил приказание просматривать архивные материалы и к тому же лично знал Крузенштерна, было вполне логично, чтобы эти люди работали в тесном контакте друг с другом.

Официальные и личные отчеты об этих поездках поздней осени 1941 года являются наиболее подробными и информативными свидетельствами о состоянии дворцов в начале немецкой оккупации. Кроме того, они дают представление о положении гражданского населения и описывают разрушения в оккупированных населенных пунктах. Попутно мы обнаруживаем в них и отражения настроений, политических позиций и амбиций их авторов[330]. Особенно подробны путевые заметки Крузенштерна, это своего рода дневник. Вот как он рассказывает о своем первом впечатлении от Екатерининского дворца:

Мы проходим через бесконечные чудесные роскошные покои, до которых Потсдаму далеко. Отсюда Советы тоже эвакуировали мебель, картины и художественные ценности, потом граф Сольмс вагонами вывозил их в Ревель и в рейх, а оставшееся разобрали себе местные военные службы. Великолепные комнаты теперь почти пусты, но по виду не так разграблены и изуродованы, как в Гатчине. В нескольких комнатах, расположенных в одном крыле на первом этаже, еще хранится снесенная туда многочисленная драгоценная мебель, колонны, подсвечники, сундуки, гоббелены [sic!], картины и небольшие бытовые предметы, а также книги из императорской библиотеки[331].

Таким образом, Крузенштерн в основном подтверждает описания Пёнсгена. Он откровенно говорит о том, что много вещей забрали военные. Совершенно не удивительно, что в условиях военного времени предметы обстановки использовались для офицерского жилья, а отдельные вещи, несмотря на запрет мародерства, военнослужащие брали себе на память. В официальных сообщениях обычно нейтрально указывалось, что вещи похищены, а в пропагандистских газетных статьях в разрушении и утрате культурных ценностей винили большевиков[332].

Когда сотрудники Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга прибыли в Пушкин, в Екатерининском дворце квартировало подразделение СД, а также артиллерийское подразделение полицейской дивизии СС и два полевых перевязочных пункта. Хозяин дворца, командир подразделения СД, гауптштурмфюрер СС Пехау[333], приветствовал гостей и организовал для них экскурсию по дворцу. Из рапортов посетителей вытекает, что за хранение оставшихся предметов искусства отвечала служба безопасности (СД); практически никто со стороны в это время доступа к ним не имел.

О безопасности музейных помещений и экспонатов заботился по поручению СД уже упоминавшийся архитектор Иван Ермошин. Он по-прежнему исполнял должность хранителя и, по-видимому, имел ключи от комнат, за состояние которых отвечал[334]. Крузенштерн пишет о Ермошине с сочувствием: «Он сам по поручению Советов руководил эвакуацией и обеспечением сохранности, а также закапыванием части художественных ценностей. Он глубоко потрясен тем, что творится сейчас, и, используя свои скромные средства, ведет ожесточенную борьбу против беспардонности нашей солдатни»[335]. Из донесения Герхарда Вундера также следует, что Ермошин пытался предотвратить дальнейшие грабежи и перенести то, что еще можно было спасти, в безопасное место:

Остальные книги, среди которых еще есть прекрасные букинистические и исторические произведения XVIII века, Ермошин перенес в помещения так называемого Пушкинского музея во дворце, где они в относительной безопасности. Рекомендуется в последующем вывезти их. Покои императрицы Екатерины II все еще находятся в относительно хорошем состоянии, конструктивно сохранны, некоторые даже с настенными покрытиями и отдельными предметами мебели. Мебель и ткани часто забирали солдаты и офицеры для обустройства своих блиндажей и квартир; на это войска, сражающиеся в зимнее время, имеют полное право. Но, помимо этого, были унесены картины и другие произведения искусства. Некоторые из них стараниями Ермошина снова разысканы и возвращены. Таким образом, в целом складывается картина довольно значительных разрушений[336].

В другой записи Вундер упоминает, что план расположения мраморных статуй, закопанных в парке, находился «в руках СД или архитектора Ермошина»[337].

Ермошина после окончания войны арестовали и за сотрудничество с оккупантами приговорили к десяти годам заключения в лагерях; особо отягчающим обстоятельством сочли то, что он не только по принуждению работал на немцев, но и передал им сведения о местах, где хранились произведения искусства. До сих пор не выяснено, действительно ли он, как считали его обвинители, выдал немцам места, где были закопаны скульптуры, тем самым сделав возможным их хищение. Об отношении Ермошина к немецким оккупационным властям и к Советскому государству ничего достоверно не известно. Однако в другом, внутреннем рапорте Вундера, на котором стоит гриф «конфиденциально», есть указание на то, что и Ермошин поначалу связывал с приходом немцев надежды на перемены к лучшему:

Что характерно, Ермошин заявил, что поначалу радовался приходу немцев, которых он знал как народ, понимающий традиции и искусство; он более 30 лет провел во дворце, как бывший царский лейб-гвардеец много натерпелся от красных и питал личную любовь и привязанность к каждому предмету искусства. Но потом многочисленные инциденты описанного рода [т. е. мародерства], в том числе, кстати, и несколько поспешный вывоз графом Сольмсом лучших картин и янтарного кабинета, его разочаровали. Он, очевидно, с пониманием относился к тому, что необходимо в условиях войны, но не к ненужным действиям[338].

Вундер, убежденный национал-социалист, в своих донесениях между делом сообщал важные подробности о том, как обращались с ценными предметами. Из его сообщений сегодня можно сделать выводы о местонахождении многих утраченных экспонатов. Кроме того, в донесениях искусствоведов из штаба Розенберга просматривается иерархия предметов искусства, по поводу которой, по-видимому, между ними царило полное согласие: существовала категория объектов высокой ценности, которые должны были быть помечены специалистами (искусствоведами, архивистами, библиотекарями) и защищены от доступа посторонних силами безопасности, обычно СД; они считались собственностью Германского рейха, и на них не могли претендовать частные лица – за исключением членов нацистского руководства. В зоне действий группы армий «Север» ответственность за маркировку, изъятие и сохранение таких предметов лежала на вермахте, конкретно – на Сольмсе. Вторая категория включала в себя менее значительные художественные объекты, картины и иконы. Их полагалось просто собирать, а вывоз в рейх не рассматривался как приоритетная задача. К этой категории, очевидно, относились и предметы, собранные в одном месте Ермошиным. И наконец предметы третьей категории предоставлялись в распоряжение войск: к ней были отнесены ткани, мебель и другие предметы обихода, которые могли пригодиться солдатам, а также мелкие вещи, такие как фотографии и иконы, которые можно было забрать на память. Тут существовала серая зона между молчаливо допускаемым присвоением небольших сувениров и наказуемым мародерством. В целом складывается впечатление, что преднамеренно было вывезено ограниченное количество ценных экспонатов, тогда как многие предметы обстановки и мебель скорее спонтанно использовались на месте, в результате чего были повреждены и куда-то перемещены, а масса мелких вещей, не поддающихся никакому учету, осела в карманах и багаже офицеров и солдат.

Сотрудники Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга в ноябре 1941 года посетили не только Екатерининский дворец: Ермошин провел обе группы и по Александровскому дворцу, где картина, согласно описанию Крузенштерна, была похожая:

Сохранились и в большевистское время демонстрировались в качестве музея парадные покои на первом этаже и гостиные последней царской четы. К сожалению, и здесь во время немецкой оккупации значительная часть мебели пропала. <…> Архитектор Ермошин, хорошо знавший дворец в царские времена, служит нам приятным гидом и подробно рассказывает о каждой комнате и о том, для чего она служила, где царь и царица сидели, принимали гостей или работали. <…> Не без горечи Ермошин показывает нам гигантский диван, который был покрыт ценной ковровой тканью – подарком бухарского хана; это ценное покрытие солдаты срезали ножами. В опочивальне царской четы и в маленькой молельне по соседству с ней у императрицы, как утверждается, было на стенах более 2000 маленьких икон, частично имеющих большую ценность. За исключением небольшого остатка, сложенного на одной полке, наши солдаты и офицеры [по словам Ермошина] все растащили[339].

Вывоз предметов искусства летом 1942 года

В первой половине 1942 года части, занимавшие город Пушкин, несколько раз менялись. В феврале на смену частям полицейской дивизии СС прибыла так называемая «Боевая группа Еккельна» – подразделение СС под командованием Фридриха Еккельна, высшего руководителя СС и полиции на территории северной части СССР, который до этого сыграл активную роль в массовых убийствах евреев на Украине и в Прибалтике; в состав этой боевой группы входил, в частности, 102‐й резервный батальон полиции, сформированный в Гамбурге[340]. Весной и летом 1942 года на этот участок фронта перебросили также 2‐ю бригаду СС и Добровольческий легион СС «Норвегия»; они относились к 50-му армейскому корпусу, штаб которого располагался в Гатчине и подчинялся 18‐й армии. Кроме того, в Пушкине недолгое время стояли австрийские горные стрелки (5-я горная дивизия).

Ответственным за охрану произведений искусства во всей зоне действия группы армий «Север» оставался Сольмс, хотя сам он, пострадав в серьезной аварии, с конца осени 1941 по март – апрель 1942 года в этой зоне не находился. Однако документально подтверждено присутствие в Пскове, где находился штаб службы охраны произведений искусства, переводчика и реставратора Акселя Шпонхольца, историка Вернера Хальвега и искусствоведа Хельмута Перзеке. Сотрудники Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга тоже появлялись то там, то тут в этом регионе. Карл-Хайнц Эссер и Герхард Штёве еще раз посетили дворцы в феврале; согласно их рапорту, там мало что изменилось со времени их последнего посещения в ноябре. В Екатерининском дворце они искали четыре картины Гюбера Робера, французского художника XVIII века, о которых слышал Эссер. Эти крупноформатные картины со значительными повреждениями все еще висели на парадной лестнице[341]. Из-за их размеров Эссер и Штёве не смогли вывезти их в Гатчину, как планировали, и попросили СД взять эти картины на особое хранение. Остатки дворцовой библиотеки также остались в руках СД[342]. Весной Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга получил разрешение от штаба группы армий «Север» разместить в Пушкине свой передовой отряд. Командовал им Штёве, его поддерживал из Риги и Таллина Вундер, который, в свою очередь, координировал свои действия с различными берлинскими инстанциями. В апреле он представил отчет о состоянии дворцов в МИД, где, по всей видимости, опасались, что разрушение дворцов может быть использовано вражеской пропагандой. Вундер сообщал, что острой необходимости что-то предпринимать нет[343]. В последующие месяцы Штёве собирал в Пушкине то, что еще там оставалось. В одной из церквей он обнаружил склад, где хранилось значительное количество советских фильмов. При содействии нового местного шефа СД, оберштурмфюрера Цёллера, он организовал их вывоз[344]. Из картин Гюбера Робера, вверенных попечению СД, сообщил Штёве в конце апреля 1942 года, три к тому времени уже были изъяты и помещены на хранение[345].

Немецкие ученые интересовались не только искусством: существовавшая в Пушкине с 1921 года опытная станция Института растениеводства, которым руководил Н. И. Вавилов, тоже привлекла их внимание. Город посетил Вальтер Херцш, руководитель Восточно-Прусского отделения Института селекции Общества имени кайзера Вильгельма и советник (теперь в ранге военного советника) по научным исследованиям и сельскохозяйственному образованию при рейхскомиссаре Остланда. Поскольку у него, очевидно, сначала не было своего служебного автомобиля, он попросил Штёве подвезти его в Институт растениеводства, библиотеку которого он собирался изъять для сохранения. Но к этому моменту – дело было в апреле 1942 года – библиотека находилась уже в таком плачевном состоянии, что военный советник отказался от намерения вывезти ее. Летом Херцш занял должность директора опытной станции, на которой продолжали работать несколько российских сотрудников[346].

Штёве вместе с переводчиком и водителем пробыл в Пушкине до июля 1942 года, но так и не нашел для себя сферы приложения сил и по согласованию со всеми причастными ведомствами вернулся в Прибалтику. Из его донесения мы узнаем, что Александровский дворец хорошо сохранился: отопление, водопровод, освещение – все было в порядке. Екатерининский же дворец, напротив, был сильно поврежден пожаром:

В ночь с 13 на 14 мая в результате русской бомбардировки (одна фугасная и одна зажигательная бомба попали во дворец) средний коридор, ведущий из тронного зала на восток, выгорел на отрезке длиной 125 м (при общей длине фасада 300 м). При этом [сгорела] и та часть, где висели три картины Гюбера Робера, которые мы ранее передали СД. Командир СД представил подробный рапорт о пожаре. Он со своими немногочисленными подчиненными осуществил работы по тушению. Выгорело и помещение, в котором находился изъятый и взятый на сохранение Янтарный кабинет[347].

Через несколько дней Штёве лично осмотрел место пожара: «Остались действительно одни стены. По полуразрушенной лестнице главного входа мы добрались до второго этажа, откуда дальше пройти было невозможно»[348].

Несмотря на весь свой энтузиазм, Штёве, видимо, все же придерживался договоренности между командованием группы армий «Север» и Оперативным штабом рейхсляйтера Розенберга, согласно которой вывозить произведения искусства разрешалось только сотрудникам Сольмса. Служба безопасности (СД) хранила оставшиеся предметы тоже лишь для того, чтобы передать их Сольмсу. Во всяком случае, искусствовед Вернер Кёрте, недолгое время находившийся летом 1942 года в районе пригородных дворцов, докладывал, что он и его шеф Сольмс в августе упаковали крупноформатные работы современного художника Фрица Крюгера, художников Иоганна Баптиста фон Лампи (1798–1857) и Фридриха Тидемана (1865–1893). Предположительно, они забрали картины с собой в Гатчину и оттуда отправили их либо в Псков, либо в Кенигсберг: выяснить это пока не удалось[349]. Из письма Хельмута Перзеке к его научному руководителю Курту Бауху следует также, что люди Сольмса тем летом вывезли еще очень много предметов, особенно из Гатчины, но также и из Пушкина. В сгоревшей части Екатерининского дворца Перзеке с помощью саперной команды разобрал изразцовую печь и уложил ее в 42 ящика; кроме того, к вывозу подготовили два паркетных пола. Все это делалось под огнем. «Русские даже помогли, – писал Перзеке, – если бы они не пробили накануне внешнюю стену, мы не смогли бы вынуть четыре большие настенные росписи»[350].

Вывоз Готторпского глобуса

Перзеке с удовлетворением написал в своем письме Бауху, что во время отпуска Сольмса в сентябре был наконец-то упакован и Готторпский глобус. Его не было в списке произведений искусства немецкого происхождения, которые надлежало непременно привезти в Германию[351], однако его история и значение таковы, что он, несомненно, относился к этой категории. Этот глобус был спроектирован в XVII веке математиком и философом Адамом Олеарием, служившим герцогу Шлезвиг-Гольштейн-Готторпскому, и построен руками немецких техников и механиков. Сферическая медная конструкция, покрытая тканью, имеет диаметр три метра и весит более трех тонн. Если смотреть на сферу снаружи, можно видеть поверхность Земли, а если войти внутрь, то взору открывается звездное небо и ход Солнца так, как их можно увидеть с земной поверхности. Внутри глобуса, который вращается вокруг собственной оси, могут сидеть и так «путешествовать» до двенадцати человек. Первоначально он стоял в специальном Глобусном павильоне в парке Готторпского дворца. В 1713 году, во время Третьей Северной войны, царь Петр I встречался в Готторпе с датским королем Фридрихом IV[352] и пожелал получить этот глобус в подарок. После четырехлетнего путешествия конструкция прибыла в Петербург и была выставлена в Кунсткамере. При пожаре в середине XVIII века она сильно пострадала, но была восстановлена под руководством М. В. Ломоносова. При реконструкции учли полученные к тому времени новые знания о Вселенной. И наконец в 1901 году глобус нашел свое место в так называемом Адмиралтействе в парке Екатерининского дворца[353].

Сольмс обнаружил Готторпский глобус в одно из своих первых посещений царскосельского Адмиралтейства и его оригинальную дверь XVII века забрал с собой в Псков, где сделал ее экспонатом выставки в Поганкиных палатах[354]. В условиях военного времени вывезти огромный, тяжелый глобус – задача нелегкая. Для нужд искусства, как правило, трудно было получить рабочую силу и место в транспортных средствах. В данном случае, похоже, сыграла свою роль воля руководства нацистской партии. Переписка, которая должна была предшествовать вывозу глобуса и в которой, помимо всего прочего, наверняка обсуждался вопрос, куда его везти, не обнаружена. Хельмут Перзеке, в довоенные годы работавший в музее Тауло в Киле, ставил себе впоследствии в заслугу то, что выступал за отправку глобуса в Шлезвиг[355]; рассматривались также Мюнхен и Нюрнберг. Решающее слово сказал, по всей видимости, Генрих Лозе, гауляйтер Шлезвиг-Гольштейна и одновременно рейхскомиссар Остланда. Как бы то ни было, различные германские организации в этом деле бесконфликтно сотрудничали друг с другом: Лозе распорядился переправить глобус в Германию, Сольмс руководил его демонтажом, а Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга принял глобус в Риге и организовал его дальнейшую транспортировку в Германию.

7 октября 1942 года глобус упаковали в Пушкине, а 8 октября офицер Абвера (Ic) при командовании группы армий «Север» отправил Лозе телеграмму с просьбой добыть разрешение транспортировать глобус в Ригу[356]. Руководитель рижской группы штаба Отто Нерлинг (1904–1997) выдал такое разрешение немедленно[357]. Несколько дней спустя Сольмс письмом сообщил Нерлингу, что «дверь для входа в глобус, на которой можно видеть единственные остатки прежней росписи наружной его стороны <…>, ранее доставлена на сохранение в Поганкины палаты в Пскове», и просил проинформировать его об окончательном месте установки глобуса, чтобы он мог отправить дверь туда[358].

Затем Готторпский глобус на несколько месяцев пропал. В марте 1943 года из Риги Сольмсу прислали запрос: куда подевался глобус[359]. Ответ не сохранился. В июне 1943 года ряд немецких газет сообщали, что глобус «вновь обнаружен и взят на сохранение в земле Шлезвиг-Гольштейн»[360]. Местный глава правительства Вильгельм Шов лично занялся этим вопросом. У входа в парк санатория Нойштадт в Гольштейне имелось пустующее здание – так называемый Белый дом. У этого здания, вблизи которого очень удачно проходила железнодорожная ветка, снесли одну стену, чтобы можно было внести глобус внутрь. Он проехал весь путь на специальной низкорамной платформе. По словам Эрнста Шлее, впоследствии директора Готторпского дворца, «всю железнодорожную линию от Ленинграда до Любека и до Нойштадта в Гольштейне <…> проверили, чтобы убедиться, что деревянный короб с глобусом сможет без проблем пройти через тоннели, под мостами и т. д.»[361]. Неизвестно, участвовал ли сам Шлее в планировании этой акции. Вполне возможно, что Перзеке согласовал ее с ним, так как они до войны были коллегами. Глобус благополучно пережил войну и был возвращен Советскому Союзу британской оккупационной администрацией в 1948 году. Сегодня этим экспонатом, восстановленным в 2003 году, в том числе при финансовой поддержке Германии, можно полюбоваться в Кунсткамере – музее при Российской академии наук, а в реконструированном Глобусном доме в Готторпском парке с 2005 года стоит его копия.

Последние трофеи: «Геркулес» и «Флора»

Многие фотографы пропагандистских рот вермахта запечатлели на своих снимках Екатерининский дворец и окружающий его парк. Иногда они сознательно оставляли за кадром все, что говорило о войне, – тогда получались пейзажные фотографии, атмосфера которых была такой, словно сделали их в туристической поездке в мирное время. Особой популярностью у фотографов пользовалась Камеронова галерея, что идет под прямым углом от западного крыла дворца к самому пруду. В конце колоннады, справа и слева от величественной лестницы, стояли на постаментах бронзовые фигуры Геркулеса и Флоры. Эти статуи высотой более двух метров были созданы для Камероновой галереи в 1787–1788 годах скульпторами Федором Гордеевым и Василием Можаловым. Фигура Геркулеса представляет собой немного видоизмененную Гордеевым копию древней статуи – так называемого Геркулеса Фарнезского; Флору Гордеев также изваял по античному образцу.

Как свидетельствуют многие фотографии, до осени 1942 года обе скульптуры оставались нетронутыми на своих местах. Они не упомянуты ни в одном из сохранившихся документов вермахта или Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга. Не исключено, что имеет место лакуна в источниках, но вероятнее всего, немецкие искусствоведы сочли эти скульптуры в художественном отношении настолько незначительными, что сложный их демонтаж и вывоз представлялись им неоправданными; копии античных скульптур котировались невысоко. Кроме того, немецкие офицеры, возможно, считали, что «Геркулес» и «Флора» не относились к их сфере компетенции, поскольку это – произведения русских мастеров. Но помимо тех, кто занимался сбором предметов искусства, летом 1942 года в районе, подведомственном группе армий «Север», действовал еще и Хозяйственный штаб «Восток», который организовывал в больших масштабах сбор вторичного сырья, в частности металлов всех видов, вплоть до оконных ручек. Сбором занимались специальные военно-реквизиционные команды[362], и, предположительно, именно они несут ответственность за демонтаж «Геркулеса» и «Флоры» и вывоз их на металлургический завод в Галле. Там советские войска и нашли скульптуры после войны. Вопрос о том, отказались ли от их переплавки по причине недостатка времени или у кого-то не поднялась на них рука, приходится оставить открытым.

Другие бронзовые статуи, которые, вероятно, были вывезены одновременно с «Геркулесом» и «Флорой», не найдены по сей день; к их числу относятся бюст императора Тита из Камероновой галереи, фигура Ниобы с ребенком (1786) высотой более двух метров, скульптура «Спящая Ариадна» размером 2,5 на 1,5 метра и два памятника царице Екатерине II[363]. Один из них (2,8 на 2,2 метра) представлял собой модель памятника Екатерине работы М. О. Микешина, который стоит сегодня на Невском проспекте в Санкт-Петербурге[364].

Судьба гражданского населения

Вывоз, уничтожение и хищения культурных ценностей происходили в обстановке непрекращающихся боевых действий и продовольственного кризиса, который вскоре принял катастрофический характер. С августа – сентября 1941 года Пушкин находился под непрерывным огнем, сначала со стороны вермахта, затем – Красной армии, позиции которой располагались всего в нескольких километрах от города. В результате его инфраструктура была разрушена. Вода и электричество не подавались. Многие здания сгорели или сильно пострадали от бомб. Вермахт эвакуировал часть населения. Некоторые жители, вопреки всем запретам, покинули город и отправились в тыловые районы на поиски лучших условий жизни. По оценкам Осиповой, к концу ноября в Пушкине оставалось 8500 человек.

Положение тех, кто остался, было крайне тяжелым. Они не могли купить продовольствия, получали только то, что распределяла оккупационная администрация. Вначале в ее распоряжении имелись запасы конфискованных продуктов и то, что поставлялось для нужд войск. Эти продукты использовались в столовой, где люди могли купить жидкий суп и маленькие лепешки. Этим продовольствием кое-как снабжались и питомцы детского дома и дома для инвалидов, созданные местной комендатурой. Скромный паек получали также те, кто работал на оккупантов, в том числе военнопленные, направленные в Пушкин. Однако поздней осенью ситуация стала еще хуже. Осипова живо описывала в своем дневнике, как она, ее муж и другие жители города пытались выжить. Сама она работала сначала квартальной надзирательницей, а затем истопницей в бане, где мылись и регулярно проходили санитарную обработку от вшей пленные. Женщины выполняли все виды работ – от рубки дров до приготовления еды и мытья посуды на кухне. Проституция тоже давала им возможность выживать. Гораздо лучше, чем у остальных, было положение тех русских граждан, которые работали в городской управе или в немецкой комендатуре, и прежде всего поварам. Немцы в какой-то степени заботились о своих местных сторонниках, без которых оккупационный режим не смог бы функционировать. Осипова оценивала поведение коллаборационистов в тех понятиях, которые она выработала при советской власти: есть те, кто всегда ведет себя оппортунистически и заботится только о собственной выгоде, и те, кто не потерял человечности и порядочности даже в безнадежной ситуации. С уважением она писала о семье Ивановых-Разумников, которая предпочла бы скорее умереть от голода, чем работать на немцев[365]. Сама же она считала своим долгом пережить войну, чтобы потом участвовать в построении новой России. Этим она оправдывала и свою работу осведомительницей СД, за которую получала небольшую продовольственную прибавку. И все-таки выжить было трудно. В начале ноября Осипова записала в дневник:

С едой все хуже. <…> Они [немцы] берут на учет все продукты. А так как у нашего населения никаких продуктов нет, то взяты на учет все огороды. <…> Собираем желуди. Но с ними надо уметь обращаться. <…> Желуди надо очистить и кипятить, все время меняя воду, до тех пор, пока вода не станет совершенно белой и прозрачной. Таким образом они освобождаются от танина[366].

В середине ноября Осипова отметила, что ее семья живет как Робинзон на острове. Ничего не осталось, и даже советская бедность теперь казалась им недостижимым богатством. Несколько дней спустя она написала: «Морозы уже настоящие. Население начинает вымирать. Каково же будет зимой?»[367] В записи от 24 ноября говорится, что муж Осиповой Коля слег от голода. В обмен на еду для него она отдала свои золотые зубы. Зубному врачу за работу пришлось заплатить буханку хлеба, а сама Осипова за зубы получила две буханки, пачку маргарина, пачку леденцов и полпачки табаку. В конце декабря – новое ухудшение ситуации. Бабушка соседки Осиповой умерла в богадельне, а родственников об этом не уведомили. Когда они пошли искать ее, тело нашли под лестницей в подвале. «То, что мы увидели, не поддается никакому описанию: около десятка совершенно голых трупов брошены как попало. У кого торчит нога, у кого – рука. Там же была и наша бабушка»[368].

Все мысли людей вращались вокруг еды. Осипова наблюдала, как голод влияет на психику людей, и самой ей тоже не удавалось описывать свое положение отстраненно, не позволяя голоду взять власть над ее мыслями. Тема еды занимала в ее записях все больше и больше места, как, например, 23 декабря 1941 года:

Нельзя также варить или жарить крошечный кусочек мяса. Нам иногда выдают на паек по 25 или 30 граммов. От него ничего не остается. Косточку нужно варить и на «бульоне» делать болтушку, а мясо заморозить, порезать на мелкие кусочки и тщательно жевать эти кусочки. Во-первых, вы его едите гораздо дольше, а во-вторых, – это тоже прекрасное средство против цинги. <…> Умер Александр Нилович Карцев. Умер, имея несколько фунтов гречневой крупы и муки. Умер от голода, имея, по нашим понятиям, очень много золота. Это еще один вид самоубийц. Люди боятся будущего голода и потому голодают до смерти сейчас и умирают на продуктах. «На продуктах» буквально, потому что все самое ценное люди держат у себя в карманах или под постелью и под подушками. У М. Ф. тоже начинается эта психопатология. Она все боится будущего. А настоящее таково, что никакого будущего может и не быть. Ходить становится все тяжелее. Сделать шаг или поднять руку так же трудно теперь, как было раньше трудно поднять пуд[369].

Под Рождество из солдатских рождественских пайков кое-что перепадало и населению. Это не изменяло общей ситуации, как показывает запись Осиповой от 26 декабря:

Профессор Чернов умер. Говорят, что жена отнеслась к этому безразлично. Инстинкт самосохранения в этой семье превалирует над остальными. Неужели и мы дойдем когда-нибудь до того же? <…> А психику беречь становится все труднее. Например, я на днях поймала себя на том, что не хотела пустить к себе в комнату свою глухую дворничиху Надточий, потому что на столе стоял густой хлебный суп. Она услыхала его запах, и я видела, как у нее перевернулось все лицо, и она стала глотать слюну. У нее сын 12 лет, которому она отдает все свои крохи. А я испугалась, что мне придется дать ей несколько ложек супа. В наказание себе я ей дала полную тарелку. Нужно было видеть, как она его ела. Ела и плакала. Я знала, почему она плачет. Потому что она ест, а сын не ест. И как много сейчас таких жен и матерей. Чтобы ее несколько утешить, я дала ей корочку хлеба для сына. Она ничего не сказала, но мы поняли друг друга[370].

Таких записей много, перемежаются они небольшими сообщениями о том, какие продукты случайно удалось выменять. В феврале Осипова отметила, что город вымирает; каждое утро вывозят обнаженные трупы. Эвакуация представлялась последним средством спастись. Люди добровольно вызывались ехать на работы в Германию. В феврале эвакуировались все так называемые фольксдойче – одни добровольно, другие под принуждением. Среди них была и Светлана Беляева, чей отец, писатель Александр Беляев, умер от туберкулеза и голода в январе 1942 года, а также ее мать и бабушка: они считались фольксдойче, потому что бабушка была по происхождению шведкой и говорила по-немецки. 6 февраля они уехали из Пушкина. Из-за морозов они не смогли похоронить отца и были вынуждены полагаться на слово немецкого коменданта, пообещавшего не бросать его тело в братскую могилу. Сначала они попали в трудовой лагерь в Восточной Пруссии. Когда к нему приблизилась наступавшая Красная армия, заключенных увезли дальше на запад, и к концу войны они оказались в лагере в Австрии. Там они были «освобождены» советскими войсками и без суда этапированы в Алтайский край – подозрение в сотрудничестве с врагом стало достаточным основанием для десятилетней ссылки. Только в 1956 году Беляева с матерью вернулась в Пушкин[371].

Весной 1943 года Лидия Осипова заболела сыпным тифом, эпидемия которого началась зимой. Ее госпитализировали, выжила она только потому, что ее муж Николай каждый день приносил ей в больницу часть своего пайка. Выписалась она в конце апреля. К своему удивлению, она получила паек, несмотря на то что не могла работать; видимо, помогли ее многочисленные контакты с немецкими оккупантами. В конце мая Лидии с мужем разрешили покинуть Пушкин и переехать в Слуцк (Павловск), который находился тремя километрами дальше от линии фронта. По оценкам Осиповой, в то время в Пушкине еще проживало около 2500 человек[372].

На первый взгляд, ужасные условия жизни населения никак не были связаны с утратой культурных ценностей. Однако голод создавал предпосылки для оживленной торговли всем, что еще оставалось, – бытовой утварью, продуктами питания и ценностями. Осипова после войны наверняка отредактировала свой дневник перед публикацией: она была заинтересована в том, чтобы оправдать свое сотрудничество с немцами. Однако если сравнить ее текст со свидетельствами других людей, переживших подобное, то выясняется, что ее описания точны. Возможно, она впоследствии какие-то моменты выбросила или приукрасила, но одна тема проходит через весь дневник: ее и мужа выживание удавалось обеспечить только с помощью множества разных мелких сделок с немцами. Удивительным образом у нее все время находилось что-то, что можно было продать, а немецкие оккупанты, если верить Осиповой, жадно хватали все подряд.

В начале зимы это касалось прежде всего теплой одежды. Осипова поражалась тому, насколько плохо немцы были подготовлены к зиме. Солдаты особенно интересовались шерстяными и меховыми вещами, снимали валенки у прохожих прямо на улице. Пустые дома подвергались полному разграблению, офицеры забирали более ценные вещи, а солдаты – даже бесполезные тряпки. Осиповой было почти стыдно за этих «барахольщиков», которые совсем не вписывались в ее представление о немецком народе. Сама она продала украшения, золотые зубы, книги, фарфоровый сервиз и большой турецкий ковер. Последний был из дворца, Осипова якобы нашла его в дровяном сарае, куда его кто-то положил, а потом не забрал. По ее мнению, ковер этот раньше лежал в квартире писателя А. Н. Толстого, превращенной в Дом писателей. Муж Осиповой опасался, что, если они возьмут ковер себе, это будет «пахнуть мародерством», но зная, что «немцы охотятся за коврами так же, если не сильнее, чем за мехами и золотом»[373], они утащили его домой, хотя он и был очень тяжел. Позже они обменяли его на муку и хлеб. Новым владельцем стал сын бывшего русского генерала Громана, служившего в немецкой армии. Осипова упоминает и о втором, голубом ковре, тоже дворцовом, который лежал в комнате немецкого коменданта[374].

Частым гостем в доме Осиповых был местный начальник СД, некий Райхель. Его особенно интересовало золото. Другим источником дохода были книги, лежавшие в заброшенных и разграбленных домах. Почти все, что представляло материальную ценность или что немецкие солдаты могли использовать в хозяйстве, переходило в их руки. Немцам это могло не казаться аморальным, ведь предметы обменивались на еду и таким образом совершались сделки, которые помогали людям выживать. В мемуарах советских граждан часто встречаются факты сочувственного отношения отдельных офицеров и солдат вермахта, которые пытались тайком дать русским что-то съестное, хотя это им запрещалось. Надо иметь в виду, что в условиях оккупации не могло быть честной и равноправной торговли; продавцы находились в отчаянной ситуации и иного выбора, кроме как продавать свое имущество, у них не было. Невозможно сказать, сколько вещей из царскосельских дворцов перешло из рук в руки путем таких частных сделок. В какой мере жители города имели к ним доступ и могли украсть что-нибудь, тоже неясно. Если и могли, то с очень большим риском, ибо мародерство в данном случае каралось смертью. В то же время следует учитывать, что предметы из царских дворцов обладали высокой меновой ценностью; на них можно было выменять продукты и тем самым порой спасти чью-то жизнь. Для нравственных соображений момент был неподходящий.

После голодной зимы 1941–1942 годов весной многие из выживших были отправлены в тыловые районы или в Германию. Для тех немногих, кто остался, по крайней мере положение с продовольствием несколько улучшилось. Однако близость к линии фронта по-прежнему определяла повседневную жизнь населения Пушкина. Все трудоспособные жители обязаны были работать. Направления на работы распределял назначенный оккупантами бургомистр Всеволод Селезнев. К концу лета 1942 года всех жителей собрали в северном районе София в условиях, близких к лагерным. По сообщениям одного юноши, люди очень сплотились. Работающий водопровод, электричество, баня и столовая облегчали жизнь; для детей организовали школу, иногда проводились богослужения. Проходили и музыкальные вечера, на которые собиралось немногочисленное оставшееся население города.

С сентября 1942 по апрель 1943 года немецкие силы, размещенные в Пушкине, были представлены в основном 2‐м батальоном СС, в рядах которого сражались норвежские, фламандские, голландские и латышские добровольцы. В сентябре 1942 года на фронт прибыла так называемая Голубая дивизия – 250-я пехотная дивизия, набранная из испанских добровольцев, а в апреле 1943 года – 170-я пехотная дивизия вермахта. После расформирования в октябре 1943 года Голубой дивизии задачу удерживать фронт взяла на себя 215-я пехотная дивизия. За это время ситуация на фронте мало изменилась. Однако благодаря поражению германских войск под Сталинградом и успешным наступательным действиям Красной армии летом против групп армий «Центр» и «Юг» положение немцев стало более трудным и на северо-западе. Кроме того, здесь ширилось партизанское движение. По воспоминаниям упомянутого выше молодого человека, в этот период изменился оккупационный режим: «и фриц 1943 года – это уже не фриц 1941 года»[375]. Это, возможно, было связано и с составом оккупационных частей. Если вначале в Пушкине размещалась идейно устойчивая полицейская дивизия СС, то теперь в город прибыли подразделения, состоявшие из добровольцев разных национальностей, которые пошли служить в германскую армию по разным причинам: одни – из убеждения, другие – по практическим соображениям или под давлением. Особенно бросалось в глаза присутствие солдат Голубой дивизии. Эту пехотную дивизию сформировало правительство Испании сразу после нападения Германии на Советский Союз в знак солидарности с нацистским рейхом, чтобы бок о бок с вермахтом «активно участвовать в борьбе против большевизма». Своим названием она обязана голубым фалангистским рубашкам, которые ее солдаты и офицеры носили под немецкими мундирами[376]. Первые 18 000 испанских добровольцев прибыли в Германию в середине июля 1941 года. Они прошли обучение и получили вооружение на полигоне Графенвёр под Нюрнбергом. Всего четыре недели спустя дивизия была уже на Восточном фронте, в районе группы армий «Север». Первоначально все ее штабы и тыловые части размещались в Новгороде и близлежащих селах. После зимы 1941–1942 годов, в течение которой Голубая дивизия понесла гигантские потери, Франко приказал части добровольцев вернуться в Испанию. После этого была введена система ротации, в итоге к октябрю 1943 года на Восточном фронте побывало в общей сложности 47 000 испанцев[377]. В 1942–1943 годах район действия Голубой дивизии сместился от Новгорода в сторону Ленинграда, так что испанцы стояли и в Пушкине, и в Павловске.

В документах вермахта, касавшихся Голубой дивизии, жалобы на недисциплинированность испанцев и их неуважение к офицерам были столь же постоянны, как и восхищение их бесстрашием и успехами в бою[378]. С самого начала потоком шли обвинения в мародерстве. Кроме того, немцам не нравились спокойные отношения испанских солдат с русским населением, которые упомянутому молодому человеку из Пушкина по очевидным причинам запомнились как положительный опыт. Сегодня музейные работники скорее негативно судят о военнослужащих Голубой дивизии, подозревая их в хищениях произведений искусства в Новгороде и Пскове, в Павловске и Пушкине. Это подозрение подкрепляется тем, что из Испании несколько раз возвращали похищенные предметы. Что до дворцов в Пушкине, то сомнительно, чтобы в них вообще оставалось что-нибудь достойное быть украденным, когда туда прибыла испанская дивизия. Как показывают процитированные нами немецкие источники, не позднее осени 1942 года во дворцах уже не было никаких ценных вещей, разве что в Александровском дворце могла еще стоять мебель, которую оставила для бытовых нужд своим преемникам выведенная оттуда полицейская дивизия СС.

Летом 1943 года началась депортация оставшегося гражданского населения Пушкина в оперативный тыл армии. Людей отправляли в пересыльные лагеря – в основном на территории Эстонии, – где они должны были сами заботиться о собственном выживании. Немецкие войска получили приказ не допустить, чтобы Красной армии досталось хоть что-нибудь; это касалось и рабочей силы. Однако ни размещение угнанных людей, ни их снабжение продовольствием вермахт обеспечить не мог. До сих пор существуют лишь самые приблизительные оценки того, сколько гражданских лиц погибло в последний год войны из‐за преступной политики, проводившейся отступающей германской армией[379]. Те, кто выжил, после войны носили клеймо находившихся на оккупированной территории и сотрудничавших с немцами. Большинство бывших под оккупацией подверглись потом проверкам и допросам в органах НКВД – впрочем, без последствий: люди были нужны для восстановления страны. Некоторые граждане пытались уклониться от депортации, организованной немцами, и покинуть Пушкин самостоятельно. Иван Ермошин, например, осенью 1943 года, как утверждается, бежал на запад[380]. Другие, в их числе Лидия Осипова и ее муж, тесно сотрудничавшие с оккупантами, ушли вместе с отступавшими немецкими войсками: для них риск быть привлеченными к ответственности за коллаборационизм был слишком велик.

Освобождение города Пушкина

Самое позднее осенью 1943 года стало понятно: немецким войскам придется отступать. Фронт удавалось удерживать лишь временно и не везде. 15 января 1944 года в Ленинградской области началось крупномасштабное контрнаступление Красной армии, которому немецкая 215-я пехотная дивизия мало что могла противопоставить. 23 января она получила приказ оставить Пушкин, а 24 января в 12 часов 30 минут город заняла 56-я пехотная дивизия Ленинградского фронта. Днем позже редакторы Ленинградского радиокомитета представили первые репортажи из пригородов. С ними была писательница и поэтесса Ольга Берггольц. Ленинградцам ее голос был хорошо знаком по неоднократным радиовыступлениям во время блокады, вселявшим в них мужество. Берггольц описывала эту поездку как посещение родственника, оказавшегося в заложниках у врага, а город Пушкин – как потерянное место, по которому тосковали все ленинградцы. Голоду, смерти и тьме военного времени она противопоставила Пушкин довоенного периода как город мира, света, поэзии, красоты и радости. Все это, по ее словам, теперь было утрачено. И все же посреди ужасных разрушений Берггольц нашла и слова надежды. Может быть, удастся возродить прежнюю красоту, залечить раны войны и начать новую жизнь, восстановить «эти милые сердцу развалины», говорила она. «И если свершилось чудо полной ленинградской победы, свершится и чудо возрождения – возрождения всего, что захватчики превратили в развалины, пустыню и прах <…>»[381].

Берггольц с болью описывала состояние обоих царскосельских дворцов, парков и павильонов, а также самого Пушкина. Печально было никого не встретить на его улицах, как будто дух жизни ушел из города. Наконец они повстречали нескольких саперов, которые только что обезвредили четыре трехтонные бомбы – взрыв каждой мог уничтожить весь Екатерининский дворец. Хотя здание было заминировано, группа зашла внутрь:

Товарищи, наш чудесный дворец разбит, разрушен! Чужеземцы, пришельцы, захватчики осквернили и разорили его. Только стены остались от него, а внутри все обвалилось, сквозь дыры окон видны кирпичи, скрученные балки, разбитые камни. Почти ничего не уцелело внутри дворца. Из дверей большой анфилады с их неповторимой позолоченной резьбой немцы устраивали потолки в своих землянках, настилали их вместо пола. Мы видели это сами. <…> в комнатах нижнего этажа были устроены отхожие места для солдат и стойла для лошадей[382].

Две бронзовые статуи сохранились: одна на постаменте – юноша, играющий в старинную русскую игру «свайка», вторая – юноша, играющий в бабки, – валялась рядом в снегу. Скульптуры эти были выставлены в 1836 году в Академии художеств в Петербурге, а в 1838 году их бронзовые копии установили перед колоннадами Александровского дворца. Александр Сергеевич Пушкин увековечил их в своем стихотворении, нередко их можно увидеть и на фотографиях немецких солдат. То, что их не отправили на металлолом, объясняется, возможно, тем, что в Александровском дворце размещались штабы сравнительно высокого уровня, и его главный вход должен был иметь презентабельный вид.

Несколько дней спустя, 31 января 1944 года, ведущие музейные работники пригородных дворцов, пережившие войну в Ленинграде, смогли отправиться на свои рабочие места. С ними поехали Евгения Турова из Пушкина и поэтесса Вера Инбер[383]. Турова с осени 1941 по лето 1942 года работала в Объединенном музейном хозяйстве – хранилище, располагавшемся в Исаакиевском соборе. Вместе с четырехлетним сыном Лешей и другими сотрудниками, не имевшими жилья, она жила в сыром и неотапливаемом соборе. Год она исполняла обязанности комиссара [замполита] на оборонной трассе, но осенью 1943 года возобновила работу в Исаакиевском соборе. Вскоре после поездки в освобожденный Пушкин Евгения Леонидовна Турова была назначена директором царскосельских дворцов и парков и до 1955 года играла важнейшую роль в их сохранении и реставрации, а также в инвентаризации коллекций, возвращенных из эвакуации. В 1955 году она уехала из Пушкина и до своей безвременной кончины в 1971 году работала в Ленинградском музее городской скульптуры. Вере Инбер мы обязаны впечатляющим рассказом о первом посещении Пушкина. Завидев дворцовый парк, Турова в восторге выкрикнула абсурдно звучащую фразу: «Руины целы!»[384] – она имела в виду павильон у въезда в парк, выстроенный в виде руины и переживший войну без больших повреждений.

В самом дворце, невзирая на предупреждения сапера с собакой, Евгения Леонидовна промчалась по всем комнатам, большим и малым залам, галереям и переходам. В помещения, куда нельзя было проникнуть, она заглядывала со двора. Мы по мере сил старались следовать за ней.

В подвал Камероновой галереи я вошла первая, размашистым, быстрым шагом, но тотчас же выскочила оттуда на цыпочках: на полу, громадные как бочки, лежали три авиабомбы, уже разряженные, чего я не знала. Всего таких бомб, каждая весом в тонну, было одиннадцать штук. Они были разложены во дворце и в парке и соединены между собой проводами. Они должны были взорваться в последнюю минуту, но сделать это немцы уже не успели. <…>

Не успели они также вывезти и драгоценный паркет из большого зала, только подняли его с пола целыми сплошными плитами и приготовили к отправке. Весь зеркальный зал разбит, полусожжен, исковеркан.

Александровский дворец, хотя и совершенно пустой, сохранился лучше:

Здесь стояла испанская часть. Это видно по Карменситам, нарисованным углем на мраморных стенах: шляпы с розами, веера и высокие гребни в прическах.

В круглом зале у испанцев была не то часовня, не то церковь. Здесь еще сохранился диковинный «алтарь», сооруженный из различной мебели, среди которой Евгения Леонидовна тотчас же распознала какую-то китайскую этажерку из комнаты бывшей императрицы Марии Федоровны[385].

Турова описала свои наблюдения в первом официальном отчете начальнику Управления по делам искусств исполкома Ленсовета. Ее отчет выдержан в формально-официальном тоне: внешние стены в основном сохранились, крыша отсутствует на северной, полностью сгоревшей части Екатерининского дворца. Так, одно помещение за другим, Евгения Леонидовна перечисляла разрушения. Повсюду были сорваны обои или сбиты настенные покрытия, вырезаны плафоны с потолков, похищены или разбиты зеркала. В одних комнатах паркет на полу был еще цел, в других отсутствовал. От обстановки ничего не осталось. Парадная лестница сильно пострадала, следующие помещения анфилады – Китайский зал, Малая столовая, Картинный зал, Янтарная комната и еще пять помещений – полностью выгорели. Другая часть дворца также была существенно повреждена, но находилась в гораздо лучшем состоянии, так как ее не коснулся пожар. Из Лионского зала исчез знаменитый паркет с перламутром, в Китайском зале содрали со стен все лаковые пластины и кантонские эмали (роспись по эмали) XVIII века. Всюду лежали пустые бутылки, грязные тряпки, фекалии, осколки стекла и обломки. В Купольном зале, впрочем, лепнина оказалась почти нетронутой, Агатовые комнаты тоже не пострадали. В них немцы устроили офицерский кинотеатр, а для сцены использовали резные панели из других помещений. О возможности восстановить дворец Турова в своем отчете ничего не написала; однако, за исключением той части дворца, которую уничтожил пожар, его состояние, как она его обрисовала, не выглядело безнадежным[386].

Ситуация изменилась в ночь на 1 февраля, когда в южной части основного здания дворца вспыхнул пожар. Пожарные из Пушкина и Ленинграда гасили его три дня: их работа была сильно затруднена из‐за разрушенной инфраструктуры. По словам очевидца, они пытались предотвратить распространение огня в большой зал. Немецкие бомбы, лежавшие в подвале Зубовского флигеля, вывезли в последний момент, пока туда не добрался огонь. Тем не менее южному крылу был нанесен огромный ущерб. Хотя большой зал удалось спасти от огня, все помещения, которые Турова в отчете охарактеризовала как сравнительно хорошо сохранившиеся, выгорели[387]. Николай Николаевич Белехов, начальник отдела охраны памятников Управления по делам искусств Леноблгорсовета, 18 февраля так прокомментировал случившееся:

Особенно обидным является вторичный пожар в интимных комнатах Екатерины II. При первой нашей поездке это все было более целым. Нам демонстрировали мины, заложенные во дворце, которые обезвреживались, но в ночь с 1‐го не 2-ое возник снова пожар. Может быть, это был диверсионный акт, может быть, мины не были достаточно обезврежены, но пожар уничтожил, во всяком случае, многое[388].

Из слов Белехова вытекает, что причину пожара точно не установили. Во всяком случае, ни он, ни начальник пожарной команды в своих воспоминаниях не говорили о взрыве ни слова. Соединенные проводами авиабомбы, которые запечатлены на фотографиях и о которых свидетельствовали Берггольц, Инбер и Белехова, были, по их сообщениям, обезврежены. Поэтому вряд ли они или другие мины могли стать причиной пожара, вспыхнувшего через семь дней после ухода немецких войск. В материалах Чрезвычайной комиссии и Нюрнбергского процесса этим нестыковкам не придавалось никакого значения: для обвинения хватило самого факта, что немцы планировали «уничтожение всего того, что еще сохранилось в Екатерининском дворце и прилегающих к нему зданиях» и заложили «одиннадцать авиабомб, весом от одной до трех тонн, с часовым механизмом»[389]. Впоследствии в восприятии советских людей и в историографии, создававшейся под влиянием пропагандистских интересов, эта расплывчатая формулировка превратилась в утверждение о том, что захватчики подожгли дворец, но доказательства так и не были представлены. Это оставляет место для домыслов, в частности, не преднамеренно ли скрыта реальная причина пожара. Одна из версий предполагает, что проходившие через Пушкин солдаты Красной армии ночевали в комнатах дворца и, чтобы согреться, жгли в них костры[390]. Возможно, виновником пожара стал и кто-то другой: проникнуть во дворцы мог кто угодно, потому что они плохо охранялись; сотрудники музея время от времени ставили перед начальством вопрос об охране, но на тот момент ничего не смогли добиться. Что бы ни произошло в первые недели после перехода Пушкина обратно в руки советских властей, несомненно одно: во время оккупации дворцово-парковому ансамблю был нанесен гигантский ущерб. Полусгоревшие, с разбитыми окнами и простреленными стенами, доступные со всех сторон, царскосельские дворцы в военное время подвергались всем мыслимым опасностям.

ПАВЛОВСК: ДВОРЕЦ В СТИЛЕ КЛАССИЦИЗМА

Павловский дворец Екатерина Великая подарила своему сыну Павлу, который сразу после восшествия на престол (1796) стал считать дворец, построенный в 1780‐х годах, своей резиденцией наряду с Гатчиной. Павловск не кажется таким же огромным, как другие дворцы, но здесь архитекторы – от Чарльза Камерона до Карло Росси – создали на редкость гармоничное сочетание здания, выстроенного в стиле классицизма, и садово-паркового ансамбля, разбитого на холмистой местности. Павла убили в 1801 году. Его жена, Мария Федоровна, урожденная вюртембергская принцесса, оставила Павловск за собой. Он более сорока лет служил ей резиденцией, с ее именем неразрывно связана история этого места в XIX веке. Она не только расширила сады, но и собрала необычайно богатую библиотеку современной литературы на многих языках (названную библиотекой Росси в честь построившего ее архитектора), а также коллекцию фарфора Императорской мануфактуры и античных скульптур. К сокровищам относятся картины художников ранга Джованни Баттисты Тьеполо и Питера Пауля Рубенса, а также искусно подобранный интерьер.

2. ПАВЛОВСК: НЕЗАМЕЧЕННОЕ РАЗГРАБЛЕНИЕ ДВОРЦА

Анна Зеленова – учеба и жизнь ради работы в музее

В военной истории музеев много героинь. Анна Ивановна Зеленова, директор Павловского дворца-музея[391] с 1941 по 1979 год, – несомненно, одна из них. Она родилась в 1913 году, росла в Петрограде/Ленинграде в очень бедной семье. Ее мать была швеей и работницей на фабрике, отец работал техником в банке. Анна воспользовалась возможностями для получения образования, открывшимися после Октябрьской революции. В 14 лет она, активная комсомолка, учила взрослых читать и писать, участвуя в кампании по ликвидации безграмотности. Когда ее отец оказался прикован к постели, она, чтобы прокормить семью, одновременно училась и подрабатывала переписчицей. Сначала она поступила в вуз, где начала изучать машиностроение, но затем перешла на искусствоведческое отделение факультета иностранных языков Ленинградского университета. Она хорошо говорила по-немецки, потому что училась в немецкой школе Петришуле, кроме того, владела английским и французским языками. В начале 1930‐х годов, работая в Новгороде, Анна Ивановна упала с лесов и получила тяжелые травмы; долгое время ей пришлось ходить на костылях. По мере выздоровления она разрабатывала художественно-исторические экскурсии по собраниям ленинградских музеев, которые потом дополнила экскурсиями по дворцам-музеям пригородов. В 1934 году А. И. Зеленова начала работать экскурсоводом в Павловске и быстро поднялась по служебной лестнице до заместителя директора по научной части. В этом качестве она организовала реставрационные работы и участвовала в генеральной инвентаризации, проводившейся в 1937–1939 годах во всех пригородных дворцах[392].

Инвентаризация стала необходимой, потому что Павловск также пострадал в 1920–1930‐е годы: в одних случаях произведения искусства продавались с целью пополнить валютные запасы страны[393], в других партийные функционеры или иные высокопоставленные работники обставляли мебелью из музейных коллекций дома отдыха, свои кабинеты и дачи. В этой связи сохранился рассказ, который хорошо характеризует Зеленову. Однажды писатель Алексей Толстой приехал в Павловск присмотреть мебель из красного дерева для своей дачи в Пушкине, и Анна Ивановна ему сказала: «Алексей Николаевич! Вы ошиблись дверью. Это не склад ваших вещей, а государственный музей, и он – неприкосновенен. Я вас очень прошу вернуться в наш дворец только тогда, когда вы сердцем поймете разницу между этими двумя формами собственности»[394]. Все, кто знал Зеленову, подтверждали эти качества, которые она проявила в описанном эпизоде: неподкупность, преданность музейной работе, решительность и личная порядочность. В политическом плане она, вероятнее всего, была принципиально лояльна советской системе, иначе ее служебное продвижение было бы немыслимо. В то же время, насколько известно, в 1930‐е и 1940‐е годы она не была членом партии. Своим профессиональным ростом она была обязана увлеченности делом, личной харизме и хорошим связям с ведущими музейщиками Ленинграда. В 1936 году, когда Зеленова перешла на должность научного сотрудника дворца-музея в Павловске, ей большую поддержку оказал ее начальник, Станислав Валерианович Трончинский. Во время войны он заведовал музеями в Управлении культуры Ленсовета, то есть отвечал за все, что касалось эвакуации и сохранения собраний.

В последнюю минуту: эвакуация и мероприятия по сохранению музейных коллекций

Зеленова узнала о нападении Германии на СССР во время экскурсии в Ораниенбаумском дворце[395]. Сначала по поручению ленинградских властей она помогала эвакуировать коллекцию Музея истории и развития Ленинграда, но затем ее направили руководить эвакуационными мероприятиями в Павловск. Она сменила на этом посту Ивана Кондратьевича Микрюкова – управленца, а не профессионального музейщика. Главного хранителя, Федора Николаевича Выходцева, призвали в армию еще в первые дни войны[396]. Когда Зеленова приехала в Павловск 6 июля, она поняла, что две недели драгоценного времени были потеряны – прежде всего потому, что в довоенное время не было разработано адекватного плана подготовки музея к эвакуации.

Первый вагон с экспонатами первой категории (755 предметов в 34 ящиках) был отправлен в Горький, но для принятия решения об эвакуации остальных Микрюкову не хватало знаний. Строго следуя инструкциям, он велел переместить все экспонаты на второй этаж, где они были лучше защищены от осколков и огня. Предметы, согласно плану, следовало перемешать: например, мебельные гарнитуры распределить по разным местам; предполагалось, что это увеличит шансы на соханение хотя бы одного экземпляра из каждого гарнитура[397]. Поэтому Анна Ивановна, прибыв на место, обнаружила предметы обстановки, составленные штабелями в полном беспорядке: на полу в несколько рядов стояли ломберные столы, тумбочки, столики из ценных пород дерева, а также столы со столешницами из цветных камней. На них, ножками вверх, высились столы меньшего размера, между ножками поместили кресла, а сверху, сиденьем к сиденью, ножками вверх, – стулья. Посреди этого леса ножек – свертки, свертки, свертки с мелкими предметами. Многие крупные произведения искусства, разобранные на части, завернутые, лежали в разных местах, в разных залах. Но все было упорядочено по размерам и уложено на одинаковую высоту. Картины располагались вдоль стен. Никому не пришло в голову составить хотя бы приблизительный топографический указатель. От двери к двери были оставлены узкие проходы. Окна для защиты от ударной волны и осколков забили досками. Электричества во дворце не было. На весь музей имелось всего три керосиновые лампы[398].

Таким образом, перед Зеленовой стояла трудная задача: из необозримой массы предметов отобрать особо ценные и подготовить их к вывозу. 106 ящиков, содержавших 4827 экспонатов, были отправлены двумя партиями в Горький и Сарапул; еще 57 с 2180 экспонатами перевезли в Исаакиевский собор в Ленинграде[399]. В общей сложности из Павловска эвакуировали все экспонаты из драгоценных металлов, коллекцию русского, западноевропейского и китайского фарфора, все гобелены и гобеленовые настенные покрытия, большую часть вышивок, почти всю бронзу, архивные документы XVIII века, в том числе коллекцию рукописей царской семьи, все архитектурные проекты и эскизы Павловского дворца, коллекцию миниатюр, отдельные предметы мебели[400]. По данным инвентаризации 1950 года, во дворце осталось 9136 эспонатов (античная скульптура, живопись, мебель, вазы), а также 16 499 томов библиотеки Росси, собрание камей, фототека и научный архив[401].

Сверх того, что предписывалось инструкциями по консервации зданий, Зеленова приняла меры, с помощью которых она рассчитывала обеспечить их будущую реставрацию: она собрала информацию об интерьерах и поручила одной из сотрудниц зарисовать с различных точек складки балдахина над парадной кроватью царицы Марии Федоровны; эти тщательные зарисовки были закончены в августе 1941 года, когда город уже бомбили[402]. Большинство парковых скульптур (67 предметов) Анна Ивановна распорядилась закопать и составить планы с указанием мест, где они были закопаны. 99 особо ценных античных статуй поместили в подвале, а вход замуровали кирпичом и замаскировали. 14 и 15 сентября Зеленова совершила последние обходы музея. В двух подробных отчетах она детальнейшим образом описала состояние парка и дворца и подвела итоги эвакуационных мероприятий. По ее описанию, дворец был почти невредим. Окна забиты досками и заложены мешками с песком. На случай пожара во всех залах стояли ведра с водой и ящики с песком. Подвалы дворца-музея превратили в бомбоубежище, там 15 сентября 1941 года находилось 850 человек. Часть подвала, ведущую к внутреннему входу в музейные помещения, отделили от бомбоубежища, предоставив в распоряжение сотрудников Павловского музея и членов их семей. Никто из них не хотел уезжать ни 14, ни 15 сентября, потому что дороги простреливались и с земли, и с воздуха[403]. В самом городе Слуцке [Павловске] был разрушен водопровод, отсутствовала телефонная связь и электроснабжение.

В отчетах А. И. Зеленовой заметна странная отрешенность от непосредственных событий войны. С одной стороны, она трудилась как одержимая, пытаясь спасти экспонаты от потерь и разрушения; с другой стороны, она как будто не понимала, что война все изменила. И она, и майор Семен Борщев впоследствии рассказывали об одном происшествии, которое служит наглядным примером. В сентябре в административном крыле дворца размещались командные пункты 402‐го стрелкового и 412‐го гаубичного полков, где находился и Борщев. Однажды Зеленова возмущенно пожаловалась ему на то, что в «Собственном садике» стоят мотоциклы военнослужащих. Майор, человек простой, не понял, чей это «собственный» сад. Тогда руководительница музея прочитала ему краткую лекцию о небольшом садике, созданном Камероном для Марии Федоровны, о необычных декоративных кустарниках, закупленных в Нидерландах в XVIII веке. Борщеву, ломавшему голову над тем, как удержать позиции на окраине парка, заботы Зеленовой показались далекими от реальности и вместе с тем трогательными; он приказал переставить мотоциклы в другое место[404].

На то, что не всегда встречи с военными бывали столь дружелюбны, в воспоминаниях Зеленовой можно найти лишь намеки. Но в своих отчетах 14 и 15 сентября 1941 года она не скрывала гневного недоумения по поводу ущерба, причиненного воинскими частями. Речь шла, в частности, об обращении с хозяйственными помещениями и инвентарем, большая часть которого оказалась утраченной в результате самоуправства военных. После того как Павловск объявили прифронтовой зоной, писала Зеленова, охранять имущество музея стало невозможно. Например, сено брали без разрешения, и все дрова для оранжереи сожгли в полевой кухне. Штабы, размещавшиеся в боковых крыльях музея, оставили после себя грязь и, более того, уходя, забрали с собой электроприборы и даже мебель из хозяйственных помещений[405]. Большой урон был нанесен и парку: газоны вытоптали, во множестве протоптанные тропинки обезобразили ансамбль, некоторые из павильонов, где размещались армейские подразделения, испоганили и изувечили. На краю парка вырубили особенно много деревьев; Анна Ивановна оценила потери в десять процентов от общего числа деревьев[406]. Однако сам дворец находился в хорошем состоянии – прежде всего благодаря тому, что стоял в стороне от дорог, ведших к Ленинграду, и в непосредственной близости от него не проходили тяжелые бои[407].

На этом участке фронта немецкие войска наступали неравномерно. Поскольку полицейская дивизия СС уже далеко продвинулась в направлении Пушкина, советские полки, оборонявшие Павловск, оказались под угрозой окружения и 17 сентября перенесли свои позиции на несколько километров в сторону Ленинграда. Лишь 16 сентября вечером, когда был замечен первый немецкий мотоцикл, Зеленова, собрав все важные документы, вместе с еще одним сотрудником музея пешком ушла из Павловска. С большими трудностями, преодолев примерно 30 километров, они на следующее утро добрались до Ленинграда.

Под немецкой оккупацией

Павловск (тогда он назывался Слуцком) заняла 121-я стрелковая дивизия вермахта, которая в то время находилась в подчинении 18‐й армии. Ее соседями были на западе полицейская дивизия СС, в тот же день взявшая Пушкин, а на востоке 96-я и 122-я пехотные дивизии[408]. Более двух лет, до 24 января 1944 года, когда Павловск освободила Красная армия, город находился под немецкой оккупацией и все время в прифронтовой полосе.

Первые меры, к которым прибегли здесь немецкие оккупанты, аналогичны тем, что были приняты в Пушкине. Всех жителей обязали зарегистрироваться. Методично проводились поиски лиц еврейского происхождения и членов ВКП(б). По данным Чрезвычайной комиссии, в городе еще оставалось около 15 000 человек. В первые дни расстреляли 41 еврея. По свидетельствам очевидцев, собранным в послевоенное время, более 227 человек были расстреляны или умерли от пыток, шестерых повесили, 387 детей умерли от голода в так называемом детском доме. Более 6000 человек, говорится в докладе комиссии, отправили в лагеря или на принудительные работы в Германию[409]. К цифрам, содержащимся в документах Чрезвычайной комиссии, всегда нужно подходить критически, однако порядок величин, указанный для Павловска, представляется правдоподобным.

Среди «фронтовых туристов» Павловск, по-видимому, был менее популярен, чем Пушкин. При знакомстве с массивом фотопродукции рот пропаганды вермахта и особенно на фоне сохранившихся во множестве снимков немецких солдат и офицеров, позирующих перед фасадом Екатерининского дворца, складывается впечатление, что к Павловскому дворцу фотографы забредали в редких случаях, – возможно, потому, что он отстоял дальше от линии фронта, а может быть, он был просто менее известен. Исключение составляют две серии снимков, сделанные сразу после взятия Павловска. Одна пленка, содержащая 39 кадров, отснята фотографом Эрнстом Бауманом[410] из 2‐го взвода военных корреспондентов СС, подчиненного дивизии СС «Мертвая голова». Как и все фоторепортеры СС и вермахта, Бауман был профессиональным фотографом[411]. Он родился в 1906 году в Баварии, в веймарский период снискал известность как горный фотограф. В 1941 году его часть стояла в Новгородской области. Однако не исключено, что отдельные ее подразделения поддерживали вермахт в наступлении на Ленинград; во всяком случае, когда части ваффен-СС брали Павловск, Бауман находился там и задокументировал эти события – или, по крайней мере, придал своим снимкам такой вид, как будто они сделаны во время захвата города.

Некоторые фотографии очень похожи на постановочные, другие носят более выраженный документальный характер и передают непосредственные впечатления от увиденного вскоре после начала немецкой оккупации Павловска. Бауман фотографировал мирных жителей, которые, связав пожитки в узлы, шли со своими козами в поисках нового пристанища или готовились уходить из зоны боевых действий. На одной фотографии мы видим сцену допроса в канцелярии, на другой солдаты позируют перед памятником Павлу I. От самого дворца есть только снимки правого крыла. На некоторых фотографиях запечатлены парк, Чугунные ворота и вольер. Фотографий интерьеров нет, исключение – снимок иконостаса в Дворцовой церкви, находившейся боковом крыле.

Посетил Павловск и упомянутый нами фотограф Ханс Хубман[412]. На нескольких снимках он запечатлел регистрацию мужского гражданского населения, проводившуюся на площади перед дворцом. Очередь выглядит очень длинной: вероятно, цифра в 3000 человек, названная впоследствии Чрезвычайной комиссией, верно указывает хотя бы порядок величин.

О повседневной жизни в оккупированном Павловске сохранилось меньше воспоминаний, чем о Пушкине, но условия, надо полагать, были похожими. Там тоже был страшный продовольственный кризис. Возможно, ситуацию несколько смягчило иное расположение Павловска и то, что в нем стояли подразделения вермахта, а не ваффен-СС. Во всяком случае, когда в мае 1942 года Лидия Осипова с мужем переехали из Пушкина в Павловск, жизнь в нем поначалу показалась им легче. Однако и здесь они воспользовались своими связями с немецкими оккупантами и особенно с СД; благодаря этим связям им и удалось переехать. Вот первая на новом месте запись в дневнике Осиповой:

Имеем одну огромную комнату и другую маленькую. Мебель привезли свою. Устроились неплохо. Даже странно, что так просторно и так тихо. Общая кухня с двумя милыми старичками, родственниками городского головы. Стрельбы здесь гораздо меньше и больше напоминает мирную жизнь. Имеются лавки и рынок. Больше продуктов и их можно купить за деньги. Коля назначен «директором» школы. Но главное, что его привлекает, это намечающаяся возможность издавать газету. Русскую. И вроде как свободную. Мечта всей его жизни[413].

Осипова не верила в этот проект; она сомневалась, что русские переводчики и чиновники, служащие у оккупантов, позволят им с мужем выпускать ту газету, какую они задумывали, а им хотелось пропагандировать среди населения идею свободного русского национального государства.

Осипова испытывала неприязнь к тем, кто приспособился к жизни при новой власти так же оппортунистически, как до этого приспосабливался к жизни при большевиках. Самым большим спекулянтом, писала она, оказался поп. А сочувствовала она многим молодым женщинам, которые продавали себя немецким солдатам за буханку хлеба или тарелку супа. Нередко, писала она, из этих циничных отношений возникали трогательные романы. Но и Осипова пользовалась тяжелым моральным положением девушек: она предлагала им услуги гадалки и предсказательницы и этим зарабатывала. Эти «кралечки», как называла их Осипова, особенно часто приходили к ней и успокаивались, слушая ее обнадеживающие предсказания; в эти суровые времена ее гадания были своего рода психотерапией: «Гадать им, конечно, очень легко. Король, любовь до гроба, скорая встреча, дорога. Это главное. Все они страстно мечтают о дороге. Куда угодно, только бы вырваться отсюда». Был в Павловске и бордель, которым заправляла русская женщина. Осипову удивил не сам факт его существования, а то, что это заведение действовало совершенно открыто: по русским моральным меркам это было немыслимо.

В августе 1942 года сменились оккупационные части, в Павловск вошла Голубая дивизия. Испанцы изменили повседневную жизнь городка. Прежде всего они гораздо более открыто, чем немцы, вступали в контакты с местным населением. Осипова отметила, что «кралечки» быстро поменяли немецких кавалеров на испанских, а дети обожали испанцев, потому что те были веселые и щедро делились своими пайками. В то же время она подмечала, что испанцы без всяких угрызений совести таскали все, что плохо лежало, были совершенно не дисциплинированы и непредсказуемы в своих реакциях. Она рассказывает о торговле иконами, которую вел один из испанских переводчиков, некий Доцкий, который, впрочем, был не испанцем, а русским эмигрантом. Во время Гражданской войны в Испании он сражался на стороне националистов, а затем добровольцем вступил в Голубую дивизию. Этот Доцкий охотился за иконами, скупал их за гроши или вымогал их посредством шантажа, а потом выгодно перепродавал испанским солдатам и офицерам[414].

Осиповы уехали из Павловска в конце апреля 1943 года. На протяжении всего периода оккупации из города уезжали только те жители, которые добровольно отправлялись на работу в Германию в качестве так называемых восточных рабочих. Оставшихся заставили покинуть этот район осенью 1943 года, и их ждала та же участь, что и жителей Пушкина и Красногвардейска, которых разместили в лагерях в оперативном тылу группы армий «Север».

Ущерб, нанесенный павловским музейным коллекциям

Побывали и осмотрелись в Павловском дворце и представители армейской службы охраны произведений искусства. Первыми сюда прибыли в конце сентября 1941 года специалисты зондеркоманды Кюнсберга, позже приехал Сольмс, в ноябре 1941 и весной 1942 года ситуацию зондировали сотрудники Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга; документально подтвержден еще один визит Сольмса летом 1942 года. С точки зрения вывоза произведений искусства, в условиях ограниченных транспортных возможностей Павловский дворец не имел приоритета; свою роль, безусловно, сыграло то, что он находился в районе, удаленном от мест боев, не подвергался прямым обстрелам и к тому же был менее известен, чем Екатерининский дворец[415]. Кроме того, комендант, охранявший музейное собрание, – некий капитан Гутман из штаба дивизии, что занимала один из флигелей, – был сущий цербер. Поэтому срочной необходимости в действиях по защите в Павловском дворце художественных ценностей не было. Все рапорты полны похвал этому капитану, который считался человеком, сведущим в искусстве, защищавшим обстановку дворца от посягательств офицеров и солдат. Взятая во временное пользование мебель «даже вышестоящим инстанциям (генералам) передавалась только под расписку и с точным указанием местонахождения»[416]. Карл-Хайнц Эссер докладывал, что во дворце все еще находилось несколько крупноформатных картин, ряд «не представляющих особой значимости икон» и «прежде всего довольно большое количество хороших стульев и кресел, коллекция бронзовых и мраморных копий античных скульптур, которые были закопаны в парке и извлечены под наблюдением капитана Гутмана»[417].

Согласно рапорту библиотековеда Герхарда Вундера, поданному в конце 1941 года, художественные ценности из Павловска вывезла зондеркоманда СС Кюнсберга при участии других, не названных подразделений СС[418]. «Гамбургская группа» зондеркоманды конфисковала 12 000 томов библиотеки Росси (собрания ценных книг на западных языках XVIII и начала XIX века), а также некоторые редкие издания XVI века, богато иллюстрированные альбомы, ценные первые издания, энциклопедии и атласы, рисунки, гравюры, офорты и рукописи. Под командованием Юргена фон Хена конфискованные предметы – в том числе карты, страноведческие материалы, научные журналы и пропагандистские тексты – доставили сначала в штаб-квартиру зондеркоманды в Сиверском, оттуда в Ригу или Таллин[419], и, наконец, летом 1942 года весь груз прибыл в Берлин, на склад по адресу Харденбергштрассе, 29а.

В Берлине вскоре разгорелись жаркие споры о том, кто должен иметь право распоряжаться конфискованными книгами; в них принимали участие, в частности, Министерство иностранных дел, Министерство по делам оккупированных восточных территорий, Имперская канцлерия и Хозяйственный штаб «Восток». Верх взяло ведомство Розенберга, которому досталась бóльшая часть добычи, в том числе 11 500 томов из павловской библиотеки и 16 000 из Гатчины[420]. Часть книг, прежде чем передать, раздарили. Например, около ста томов получил в подарок граф Фридрих-Вернер фон дер Шуленбург[421]. Возможно, в Министерстве иностранных дел сочли это компенсацией за библиотеку, которую Шуленбург, бывший посол Германии в СССР до 1941 года, вынужден был оставить в Москве. Пересылая ему книги в ноябре 1942 года, Кюнсберг намекнул, что это не последний подарок такого рода: «Восточная кампания даст нам возможность изъять обширный новый материал, о поступлении которого я сообщу Вам в свое время»[422]. Шуленбург откликнулся немедленно. Присланными книгами, писал он, Кюнсберг «заполнил значительную брешь» в его «рядах книг, среди которых, к сожалению, зияют лакуны. Буду счастлив, если Вы вновь вспомните обо мне, когда получите новые книги и сможете какие-то из них передать»[423]. Но этого не произошло. 11 500 томов, доставшиеся Министерству восточных территорий, в 1946 году вернулись в Советский Союз[424]. А в 1942 году они были отправлены из Берлина в замок Танценберг в Каринтии, служивший хранилищем для книг, награбленных со всей Европы для центральной библиотеки «Высшей школы НСДАП», детища Розенберга. В Танценберге их и обнаружили солдаты британской армии, занявшие Австрию в мае 1945 года. Часть книг, однако, исчезла. Согласно каталогу потерь, в Павловске и сегодня не хватает 248 томов.

Вернемся в ноябрь 1941 года, к рапорту Герхарда Вундера о его первом посещении Павловска. Среди прочего его занимала судьба коллекции камей, которую конфисковали другие подразделения СС, предположительно айнзацгруппа А и СД, хотя, по его мнению, они не имели на это права. В своем отчете о поездке Вундер писал: «То, что вывезено СД (например, коллекция камей в Павловске), оказывается вне сферы нашей деятельности»[425]. Это единственное, больше нигде в источниках не встречающееся указание на причастность СС (причем вне всяких договоренностей) к хищению произведений искусства в районе группы армий «Север». Так как эсэсовская айнзацгруппа A прибывала во все рассматриваемые нами населенные пункты на самой ранней стадии, отвечала за изъятие и сохранение произведений искусства и обладала большими полномочиями, то она имела и наилучшие возможности прибирать к рукам те художественные ценности, которые обнаруживала в городах в первые дни и недели после вступления туда немецких войск. Хотя эта айнзацгруппа сотрудничала с вермахтом, практически никакого контроля над ее деятельностью не было. Это дает основания подозревать ее членов в личном обогащении, но источники по истории айнзацгруппы A настолько скудны, что подкрепить наше подозрение документально нет возможности.

В декабре 1941 и в начале 1942 года ситуация в Павловском дворце, который до тех пор оставался относительно нетронутым, радикально изменилась. 14 декабря в крыле, занятом штабом дивизии, вспыхнул пожар, его удалось потушить только на следующий день[426]. Весной 1942 года вследствие переброски войск во дворце расположилась другая часть. Очевидно, теперь никто не чувствовал себя ответственным за сохранность зданий и их интерьера. Офицер связи МИДа при 18‐й армии Райнхольд фон Унгерн-Штернберг в рапорте от апреля 1942 года докладывал, что большинство окон дворца разбито, а от внутреннего убранства осталась лишь незначительная часть[427]. За этот ущерб, очевидно, ответственны немецкие воинские части, находившиеся там в то время. Это были подразделения 5‐й горнострелковой дивизии, которые подчинялись поочередно 1-му и 50-му армейским корпусам и действовали в районе Ленинграда с марта по июнь 1942 года. В феврале 1942 года эта дивизия была заново сформирована в XVIII военном округе, в который входили, в частности, города Грац, Инсбрук и Зальцбург. В Граце в последние десятилетия и обнаружились вещи из Павловска, что позволяет предположить: они действительно были унесены военнослужащими этой горнострелковой дивизии[428]. В июле 1942 года в Павловск вернулась 121-я пехотная дивизия, которая брала его в сентябре 1941-го, а в августе прибыла испанская Голубая дивизия, оставшаяся в городе на год.

В течение 1942 года группа «офицеров-сборщиков», подчиненная командованию группы армий «Север», перевозила предметы из Павловска в Псков. Об этом известно только из письма Вернера Кёрте его жене Элизабет, написанного 31 июля, в котором он сообщал, что под конец короткой командировки он вместе с Сольмсом посетит дворец в Павловске:

На следующей неделе новостей от меня ты получишь меньше: граф Сольмс везет меня обратно к моей батарее окольными путями, и эти окольные пути ведут к различным полуразрушенным царским дворцам, в которых я, кроме всего прочего, должен осматривать античные мраморные скульптуры и давать по ним экспертные заключения. Сольмс не считает себя для этого достаточно компетентным; это и понятно – школа Хамана. И хотя это, как и следовало ожидать, всего лишь римские копии, я с особым нетерпением жду именно этой части работы, которая станет моим последним вкладом в нее[429].

Свидетельств о том, что же Кёрте и Сольмс в Павловске нашли и увезли в Псков, не сохранилось. Однако есть данные, подтверждающие, что на выставке, которую Сольмс организовал в Поганкиных палатах, были представлены и экспонаты из Павловска[430]. С весны 1943 года, когда постепенно стало очевидно, что немецким войскам предстоит отступление, все усилия спасти Павловский дворец от разрушения были оставлены. К этому времени ценные предметы убранства уже вывезли; оставшуюся мебель, возможно, разобрали по своим квартирам военнослужащие Голубой дивизии, а в дневнике Осиповой рассказывается об оживленной торговле иконами[431].

24 января 1944 года Красная армия отбила у врага город Павловск. Дворец, хотя и сильно поврежденный, конструктивно все же хорошо сохранился, но, как и в Пушкине, через три дня после освобождения в нем вспыхнул пожар. В данном случае все указывает на то, что возгорание произошло из‐за взрыва мин. В городе не было ни водоснабжения, ни работников, поэтому дворец за три дня полностью выгорел.

Возвращение в Павловск

Прибыв в Ленинград из Павловска осенью 1941 года, А. И. Зеленова обеспечивала сохранность эвакуированных коллекций. 31 января 1944 года она приняла участие в упомянутой нами инспекционной поездке по пригородным дворцам. Из радиорепортажа Ольги Берггольц она знала, что Павловский дворец после освобождения сгорел, но масштабов бедствия не представляла. Накануне поездки она со сдержанным оптимизмом писала Анатолию Кучумову, еще находившемуся с эвакуированной коллекцией музея в Новосибирске, что о Павловске никто ничего не знает кроме того, что на второй день после изгнания немцев вспыхнул пожар во дворце, который три дня горел (и в огне пожара раздавались мощные взрывы). Мосты на пути к дворцу были разрушены, но Зеленова была исполнена решимости пробраться к дворцу. Зная, что парк заминирован, она тем не менее понимала, что не устоит перед желанием весь его обойти, равно как и осмотреть все подвалы, сараи и прочие постройки. На опасность она смотрела фаталистически: так и ленинградцы во время блокады не боялись ходить по Невскому проспекту, а ведь в период ежедневных бомбежек это было не менее опасно, чем ходить по минному полю[432].

4 февраля 1944 года Анна Ивановна была вновь назначена директором Павловского дворца-музея, ей поручили составить для Чрезвычайной комиссии отчет об ущербе и утратах дворца. Во время этой и следующей (неделей позже) поездки Зеленовой открылась исчерпывающая картина разрушений. В отчете, представленном в Управление культурно-просветительными предприятиями Ленгорсовета, она описала все помещения дворца, перечислив, что было уничтожено, но и отметив каждый сохранившийся фрагмент лепнины, остаток настенного покрытия. Это наглядно показывает дилемму, которая стояла перед ней: с одной стороны, необходимо было отразить всю степень разрушения; с другой стороны, директору хотелось дать понять, что восстановление дворца возможно. В одном из писем к Кучумову Зеленова откровенно писала о том, как ужасно ей вспоминать, чтó немцы устроили в Павловске. Они разграбили и разрушили город (из 1500 домов нетронутыми остались 211). Жителей оккупанты уже в декабре 1943 года угнали в тыл, а тех, кто прятался или не хотел покидать город, вешали: Анна Ивановна с содроганием вспоминала обломанные сучья деревьев и свисавшие с них веревки. Все мосты были взорваны, парк вырублен, повсюду немецкие блиндажи, причем выкопаны они были в основном под корнями лучших групп деревьев, а внутри этих блиндажей она обнаруживала печальные, искалеченные остатки вещей из дворца – тех, которые не вывезли в Германию. То, что осталось, выглядело едва ли не хуже уничтоженного. Зеленовой, по ее словам, было бы легче увидеть на месте дворца одни сугробы, чем чернеющие его остатки[433].

Начальник отдела охраны памятников Н. Н. Белехов в своем отчете от 18 февраля отмечал, что Павловский дворец легче отстроить и реставрировать, чем другие дворцы: хотя пожар затронул все помещения и не осталось ни одного целого потолка, лепнина и настенные украшения во многих местах сохранились. Несмотря на эту умеренно позитивную оценку ситуации, при чтении отчета становится очевидной катастрофическая степень разрушений:

В вестибюле цела отделка, и фрески выглядят как в мирное время. Итальянский зал: все цело, сохранился даже купол. В Греческом зале Воронихина сгорела и провалилась колоннада. Но вазы, провалившись вниз, остались там, и они могут быть восстановлены. Деревянное перекрытие провалилось, и отделка находилась в первом этаже, где температура не была такой, чтобы разрушить отделку. Этим я и объясняю ее сохранность. И по сравнению с другими дворцами многое здесь сохранилось. В Зале войны и мира, где находились лучшие работы Бренна, сохранились камины и на них не наблюдается даже следов копоти. Россиевская библиотека зато сгорела дотла. Фрески Гонзаго сохранены на одну пятую часть, их можно спасти. Но так как библиотека сгорела, и мы имеем там стены без карнизов и выступов, то эти фрески могут быть смыты, так как штукатурка держится слабо (я пробовал). Тронный зал и Церковь: весь декор цел. Однако наружная стена обрушилась и упала в значительной своей части на двор[434].

Разрушительный пожар Белехов не комментировал. Общепринятая версия причины возгорания, указанная в докладе Чрезвычайной комиссии, – фашистские захватчики перед отступлением подожгли дворец.

Кучумов, находившийся в Новосибирске, не мог судить о ситуации, но был недоволен ленинградским Управлением музеев; он считал, что вина за пожары отчасти лежала и на советских инстанциях, о чем недвусмысленно писал Зеленовой:

Утрата тяжела, во многом была, видимо, неизбежна, но… когда я читаю о том, что «события» повторились даже 3‐го февраля, по собственной беспечности… этого забыть и простить нельзя. Вина прежде всего падает на Крылова. Вам всем нужно было находиться на местах уже в первые часы, поражаюсь, как это он упустил самый решающий момент. Никогда не поверю, что это невозможно было сделать ввиду формальностей вроде пропусков. Где же опыт 1941 года <…> К чему же готовилось Управление два года… стыд и позор. Подобного исхода «подготовки к выезду» никак не ожидал[435].

Для сотрудников музея, в течение нескольких лет с большим трудом сберегавших эвакуированные коллекции для того, чтобы потом их вернуть, пожар стал тяжелым ударом.

Позже в своих мемуарах Анна Ивановна Зеленова рассказывала, как она искала вещи из дворца в заснеженном и заминированном парке, в заброшенных блиндажах и окопах, находя главным образом мебель[436]. Кое-что она отыскала и в домах местных жителей, обычно это были лишь отдельные предметы, иногда экспонаты из других музеев. Статуи Павла I и Марии Федоровны остались на месте и пережили войну, а тайник с мраморными скульптурами, который Зеленова в 1941 году устроила в подвале, отгородив его специально возведенной кирпичной стеной, она смогла проверить только через три месяца после возвращения: пока саперы искали мины, вход туда был запрещен.

Нетерпение увидеть статуи было так велико, что, не дожидаясь, пока разберут защитную стенку полностью, я скрутила в жгут немецкие газеты, валявшиеся кругом, зажгла его и этим факелом осветила тайник через пролом. То, что я увидела, меня потрясло до слез: статуи улыбались <…>[437].

3. МУЗЕЙНЫЕ КОЛЛЕКЦИИ И ЛЮДИ, СОХРАНИВШИЕ ИХ

Битва за Ленинград

Ленинград, город-миллионер, в военных планах Гитлера играл одну из главных ролей: его намечалось захватить и сровнять с землей. Но для Верховного командования сухопутных войск и его Генштаба, чье внимание было приковано к Москве, вторая столица СССР имела второстепенное значение. Это разногласие сохранялось довольно долгое время. В середине июля 1941 года наступающая 4-я танковая группа застряла в болотистых лесах к северу от Чудского озера, и с идеей о том, что Ленинград можно захватить легко и быстро, пришлось расстаться. 10 августа наступление возобновилось, 30 августа немецкие войска вышли к Неве юго-восточнее Ленинграда, через пять дней тяжелая артиллерия начала почти безостановочный обстрел города, сопровождавшийся налетами авиации. Когда 8 сентября части вермахта вышли к южному берегу Ладожского озера и взяли Шлиссельбург, связь между Ленинградом и остальной территорией СССР прервалась, так как с севера город был блокирован войсками Финляндии, которая выступала союзницей Германии. 13 сентября окончательно замкнулось кольцо блокады, протянувшееся от Невской губы до Ладожского озера.

В эти дни Гитлер неожиданно изменил стратегический план и приказал бросить на Москву все силы, которые можно было снять с других направлений. Для группы армий «Север» это решение сделало невозможным взятие Ленинграда. Вместо штурма решено было наносить городу максимальный ущерб минимальными средствами, иначе говоря – выморить его голодом[438]. В последующие месяцы 18-я армия превратилась не просто в осадную армию, а в пособницу преступной тактики, в которой военные соображения сочетались с преднамеренной идеологией геноцида[439]. Принимать капитуляцию Ленинграда было запрещено: командование сообщило, что в его планы не входит кормить население города; даже «отток беженцев» (формулировка генерал-полковника Георга фон Кюхлера), то есть попытки изголодавшегося населения вырваться из кольца блокады, было приказано пресекать с применением оружия[440].

Карта 2. Места эвакуации музейных коллекций в СССР

В окруженном Ленинграде снабжение продовольствием с самого начала обернулось огромной проблемой. Хлебные пайки приходилось снова и снова урезать. В результате смертность стала массовой. Уже в декабре 1941 года от истощения умерло около 53 000 человек, а в январе – феврале эта цифра составляла уже около 200 000. Кроме того, не хватало топлива. Впрочем, некоторое количество грузов все же попадало в осажденный город по единственному маршруту – через Ладожское озеро. Первое время эти поставки были лишь каплей воды, падавшей на раскаленный камень. В спешке поначалу очень плохо были оборудованы места для погрузки и разгрузки лодок и кораблей. 22 ноября по льду замерзшего озера проложили автомобильную дорогу. Ездить по ней было чрезывайно опасно: сначала под тяжестью грузовиков иногда проламывался лед, позднее при суровых морозах дул сильный северный ветер c метелями, а с воздуха падали вражеские бомбы. И все же эта «Дорога жизни» просуществовала до 24 апреля 1942 года. В конце мая открылось паромное сообщение. Это позволило не только улучшить снабжение города, но и эвакуировать часть ленинградцев, а также подвозить подкрепление для фронта и флота. В июле удалось даже проложить между восточным и западным берегами Шлиссельбургского залива подводные нефтепроводы[441].

После того как в январе 1943 года стратегическая инициатива перешла к Красной армии, ей удалось прорвать блокаду и образовать узкий сухопутный коридор на южном берегу Ладожского озера, который, правда, постоянно находился под огнем. Артобстрел и бомбардировки Ленинграда продолжались. Зимой 1943–1944 годов вновь стала действовать дорога по льду Ладоги. 14 января 1944 года Красная армия перешла в наступление. 27 января она сняла блокаду Ленинграда, а к концу месяца немецкие войска уже были отброшены на 220–280 километров к западу. В Ленинграде за время 900-дневной блокады погибло более миллиона человек, большая часть которых умерла от голода[442].

Работа музеев во время блокады

Большинство сотрудников дворцов-музеев, не уехавших вместе с эвакуируемыми ценностями вглубь страны и успевших бежать из пригородов перед приходом германских войск, осталось в осажденном Ленинграде. В Исаакиевском соборе они заботились об экспонатах, которые вывезли в последнюю очередь и довезли только до Ленинграда.

Здесь же, в соборе, хранились фонды Государственного музея истории и развития Ленинграда, Летнего дворца Петра I и Антирелигиозного музея[443]. Ящики, сложенные штабелями, а также некоторые неупакованные экспонаты заполняли тесными рядами пространство храма. Сотрудники размещались в подвале. Там хранилась музейная документация; там же в первую блокадную зиму и жили сотрудники, не имевшие жилья в городе. В соборе было очень холодно, отапливалась только бывшая билетная касса. В ней сидел дежурный сотрудник, и в ней же проводились собрания. Монументальный Исаакиевский собор обеспечивал надежную защиту от воздушных налетов и артиллерийских обстрелов, но в остальном он едва ли был пригоден для хранения чувствительных к режиму произведений искусства, так как температура в нем опускалась до двадцати градусов мороза. Еще большей проблемой была влажность воздуха, часто достигавшая восьмидесяти процентов. Зимой массивные стены промерзали, весной «потели», так что вода стекала по ним ручейками и собиралась на полу в лужи. Весной 1941 года прорвало трубу и затопило подвалы. Ослабленные голодом работницы отчерпывали и откачивали воду в течение почти двух недель. Затем промокшие ящики нужно было открыть, а экспонаты сушить на открытом воздухе, на паперти, потому что внутри собор напоминал огромный холодильник, где температура не поднималась выше трех градусов тепла, даже когда на улице было плюс двадцать. В течение всего лета персонал контролировал состояние экспонатов и проветривал собор, держа двери открытыми с утра до вечера. Некоторые особо нежные ткани и ценные картины, пострадавшие от такого хранения, передали на попечение Эрмитажа, в запасниках которого условия для хранения и реставрации были лучше[444].

Жизнь сотрудниц и сотрудников музеев, переселившихся в октябре 1941 года в Исаакиевский собор – некоторые перевезли и свои семьи, – была необычайно тяжелой сразу же после переезда, и многие из них не пережили первых месяцев. Пайки становились с каждой неделей всё скуднее. 31 октября заведующий Музейным отделом Управления по делам искусств Ленгорисполкома Крылов распорядился о резком сокращении штата: в каждом пригородном дворце должны были остаться только директор и один заместитель. В конце ноября это решение утвердили. Для тех, кто потерял работу, оно обернулось страшной бедой, потому что они лишились продовольственных карточек, а значит, у них практически не осталось шансов выжить. Директор Павловского дворца-музея А. И. Зеленова пыталась сохранить хотя бы несколько ставок: Бронислава Самуиловна Волкинд осталась научным сотрудником, а Николай Викторович Вейс, вместе с которым Зеленова проводила эвакуацию, стал ее заместителем; его жена нашла работу в больнице. Рабочие из Гатчинского дворца еще в октябре перешли в Музей религии, а научные сотрудники служили охранниками или выполняли другие неквалифицированные работы.

В конце года, когда голод достиг катастрофических масштабов, Серафима Николаевна Балаева, занимавшая руководящую должность в Гатчинском дворце-музее, в дневнике записала, что за несколько дней умерло десять человек из ее ближнего круга[445]. Работа с коллекциями, особенно инвентаризация, которая до этого продолжалась несмотря на неблагоприятные обстоятельства, застопорилась. Каждый день, согласно графику дежурств, одна из оставшихся сотрудниц плелась в промерзший собор, делала обход, отмечала температуру и влажность. На большее сил не хватало. А. И. Зеленова жила с матерью в квартире. В течение первых двух недель января она заносила в дневник то, что видела на улицах Ленинграда: как бывшая сотрудница музея истории города, она чувствовала себя обязанной все фиксировать для потомков[446]. В середине января наступил полный продовольственный коллапс: хлеба не осталось, газеты не выходили, радио молчало, и даже в аптеку Анна Ивановна не могла войти, потому что дверь оказалась заблокирована трупом мужчины и оттащить его в сторону ни у кого не было сил[447]. От голода наступила такая апатия, что даже разговоры о том, что завтра будет хлеб, ее уже не интересовали. Потом Анна Ивановна тяжело болела и чуть не умерла от истощения. В отчаянии она 22 февраля написала А. М. Кучумову в Новосибирск:

Дорогой Толя! <…> Трудно написать, от каких ужасов Вы уберегли себя и семью, уехав вовремя… Трончинский Вам изложит все детальнее. Что писать о нас? <…> оставшихся <…> – голодаем, ждем смерти <…> дрожим около ящиков с жалким количеством спасенных вещей <…> скорбим о пригородах, из которых нас обстреливают <…> Мечтаем о любой еде <…> Перегрызлись друг с другом, презираем друг друга все, потому что условия, в которых мы находимся, обнажили все качества. Желаю Вам, Толя, сберечь себя и семью, умоляю, делайте любой ценой съедобные запасы[448].

Это письмо Зеленова, возможно, дала с собой уезжавшему Трончинскому. Потом она стала тревожиться из‐за собственной откровенности, с которой описала свое положение; ей не хотелось быть обвиненной в пораженческих настроениях, поэтому в другом письме, от 23 марта 1942 года, она дезавуировала свой рассказ:

Дорогой Анатолий Михайлович! Первое мое личное письмо к Вам должно было поехать недописанным, и я очень боюсь, что у Вас сложилось очень неправильное впечатление о нашем коллективе. Перечисляя Вам в том письме наши «шераховатости» во взаимоотношениях, я хотела только сказать, что даже и у нас, где, в целом, все живем очень дружно, все же «не без пятен», но суровая зима 1942 г. и главным образом ее «испытания» тесно сблизили всех нас друг с другом и <…> породили еще более теплое отношение к товарищам «на периферии»[449].

Весной маршрут через Ладожское озеро заработал лучше, и в город стало поступать чуть больше продуктов питания, а многих совершенно обессиленных людей, в том числе некоторых музейных сотрудников, эвакуировали. Оставшихся в Ленинграде по-прежнему парализовывал голод, изводили постоянные воздушные тревоги, люди умирали без конца. Но все же благодаря частичному улучшению снабжения смертность больше не достигала уровня зимы 1941–1942 годов[450].

Анна Ивановна Зеленова считала своим долгом остаться в Ленинграде. В феврале 1942 года ее назначили инспектором Музейного отдела Управления по делам искусств, таким образом, она отвечала за коллекции, находившиеся в Исаакиевском соборе. Кроме того, она принимала участие во взятии на учет художественных ценностей, находившихся у частных лиц. Делать это в голодающем городе, где мародерство стало обычным явлением, было столь же важно, сколь и тягостно, ибо приходилось заходить в квартиры умирающих или умерших людей и выяснять, что из их имущества представляло государственную ценность, не подлежало продаже и должно быть защищено от краж.

В такое время сотрудники всех музеев тщательно вели учет экспонатов. При этом они страдали не только от последствий блокады, но, как явствует из источников, и от сталинского репрессивного режима. Утрата любого предмета из музейной коллекции грозила самыми серьезными последствиями: все знали, как быстро могли сфабриковать обвинение и каким суровым будет наказание[451]. Однако из‐за плохого качества упаковочных материалов или их отсутствия, из‐за неразберихи и хаоса при транспортировке, из‐за неподобающих условий хранения и недостатка времени избежать повреждений и потерь было невозможно. Все пытались позаботиться о том, чтобы не быть впоследствии привлеченными к ответственности. Зеленова, например, приводила доводы в свою защиту в эмоциональном письме в Сарапул от 22 февраля 1943 года, в котором среди прочего проявилось и скрытое напряжение между теми, кто переживал блокаду, и теми, кто был эвакуирован на восток. Явно отвечая на велеречивые слова коллеги о том, что человечество не простит утраты музейных коллекций, она писала, что прекрасно осознает свою ответственность перед «человечеством» за сохранность уцелевших экспонатов, которые она и ее коллеги хранят, но в то же время подчеркивала, что не только о множестве утраченных музейных сокровищ придется сожалеть человечеству, но и – может быть, не меньше – о людях, погибших в блокаду. И только те, кто простит Гитлера, не простят ленинградским музейщикам утраты экспонатов зимой 1941–1942 годов, ведь экспонаты требуют тщательного и внимательного ухода, для которого нужны люди. А за людьми той зимой ухода не было. Поэтому не было и людей…[452].

Те, кто остался в живых, начиная с лета 1942 года пытались наладить нормальную жизнь. Музейные работники консультировали по вопросам реставрации, проводились доклады, театральные представления и концерты. В Саду отдыха на Невском проспекте Зеленова организовала регулярную музыкально-политическую программу, включавшую в себя небольшие выставки, посвященные повседневной жизни в период блокады. Выживание воспринималось как подвиг, который войдет в историю. Люди собирали свидетельства о жизни во время блокады, а также трофеи, захваченные частями Красной армии в боях за Ленинград. Все это в последний год войны было выставлено в специально созданном Музее обороны Ленинграда. Прославление Ленинграда как города-героя началось уже во время войны.

По пути на Урал и в Сибирь

Музейным работникам, сопровождавшим экспонаты в места эвакуации, тоже предстояли трудные годы. В общей сложности двадцать три процента довоенных фондов вывезли в тыл. Первые эшелоны добрались до Горького в начале июля 1941 года. Анатолий Кучумов, сопровождавший ценности из Пушкина, описал свое прибытие в город на Волге:

5 июля 1941 года пятидневное путешествие без расписания закончилось <…> Дежурный железнодорожник отдает приказ начинать разгрузку наших вагонов, которые должны идти под погрузку в формирующихся воинских эшелонах. Я твердо помню напутствие директора дворцов: «Не беспокойся, вас встретят, там все узнаешь». Но встречающих так и нет <…> Послал телеграмму-молнию в Пушкин своему директору, а сам поехал в центр города в надежде на Советскую власть <…>. Мой визит в облисполком и горисполком оказался неудачным: был выходной день, и все начальники отсутствовали, а дежурные ничего не знали. Круг замкнулся – городские начальники нас не ждали! Но ведь есть еще всезнающий НКВД! Туда и отправился. Начальник в чине полковника оказался культурным человеком, знающим историю и искусство, в чем он сам признался <…> Выслушав меня, он дал по телефону несколько распоряжений начальникам вокзала и товарной станции и военному коменданту. <…> Военный комендант по просьбе НКВД выделил взвод солдат и две машины для разгрузки вагонов и перевозки груза к месту хранения – в Горьковский Областной краеведческий музей[453].

Кучумов телеграфировал в Пушкин: «Доехали благополучно 5-го, детей поместили у родственников». Текст, выглядевший как частная корреспонденция, представлял собой условленный шифр, потому что, как объяснил Анатолий Михайлович, «действовала конспирация военного времени»: «родственники» означали музеи Горького, а «дети» – музейные ценности из Пушкина[454].

Ящики с эвакуированными экспонатами были сложены в областном Краеведческом музее и в так называемом Коммунальном музее. Последний находился в бывшем соборе Рождества Богородицы[455], в так называемой Строгановской церкви, которая чудом уцелела во время антирелигиозной кампании. Этот храм, построенный в начале XVIII века на средства семьи купцов Строгановых, разбогатевших на торговле солью и колонизации Сибири, – замечательный образец русского барокко. Однако его неотапливаемые помещения были непригодны для хранения музейных ценностей. Кроме того, церковь была одним из самых заметных сооружений в городе, а это означало повышенную опасность в случае налетов немецкой авиации[456]. Больше повезло экспонатам из Пушкина, попавшим в Краеведческий музей, который находился в бывшем особняке банкиров Рукавишниковых, где было достаточно места, имелись хранилища и даже охрана. Однако все пространство тут же и заполнили, и для ящиков, прибывших позднее, место оставалось только в Строгановской церкви. Поначалу, впрочем, плохие условия хранения не казались серьезной проблемой: было лето, а эвакуацию считали краткосрочной. Поэтому первые ящики сразу после прибытия обвязали стальной проволокой и опечатали; открывать их до возвращения запрещалось[457].

Но часть ящиков – особенно те, на которые не хватило подходящего упаковочного материала, – все равно пришлось вскрыть. Во время транспортировки и во влажном воздухе Строгановской церкви в них образовалась плесень. Из Ленинграда поступила инструкция: ящики проверить и переупаковать. Речь шла примерно о 17 вагонах груза. Поскольку имелось всего 5 сотрудников, работа шла медленно, и к тому времени, когда пришлось уезжать и из Горького, проверили лишь 106 ящиков и переупаковали 47[458].

Выбор Горького в качестве места эвакуации музейных ценностей оказался неудачным: город имел стратегическое значение, в нем размещалось несколько оборонных заводов, и уже в октябре 1941 года он подвергся бомбардировкам немецкой авиации. Сокровища ленинградских дворцов-музеев вновь оказались в опасности. Но где найти для них безопасное место? Начальник Управления пригородных дворцов-музеев Ленинграда Василий Ильич Исаков еще летом рекомендовал город Сарапул на Урале, где тогда разместили часть ценностей из пригородных дворцов. Это, писал он, «сэкономило бы средства, объединило бы силы и не оторвало бы хранилище на большое расстояние от Ленинграда»[459]. Но находившийся в Горьком А. М. Кучумов, которого назначили ответственным за вывезенные туда экспонаты, решил, что безопаснее будет Томск:

Я был противником концентрации колоссальных ценностей в одном здании и в одном городе. Бред Гитлера о Великой Германии до Урала мог привести еще к одной эвакуации в тяжелейших условиях. Фашисты под Москвой. <…> Не лучше ли сразу увезти дальше, куда не залетят вражеские самолеты. Я выбрал Томск, старинный университетский город[460].

Таким образом, когда в декабре 1941 года Исаков, совершавший инспекционную поездку по разным местам эвакуации, добрался до Горького, ящики уже были на пути в Сибирь. В мирное время решение Кучумова сочли бы самоуправством и это могло иметь серьезные последствия, но война сломала прежний порядок и дала простор для большей личной ответственности. Как заметила А. И. Зеленова, «война, осложнив жизнь, чрезвычайно упростила ее организацию»[461]. И вот Кучумов заручился поддержкой лишь Комитета обороны города Горького, который разрешил эвакуацию – в зависимости от возможностей хранения – в Томск или Новосибирск[462]. Дожидаться положительного ответа из Ленинграда он не стал.

Новое путешествие заняло почти два месяца, поскольку эшелон, в котором также везли экспонаты из других музеев, не имел военного значения и поэтому часто подолгу стоял на маневровых путях; в дороге у музейщиков даже закончились продукты. Когда они выезжали из Ленинградской области, никто не ожидал, что переезд займет несколько месяцев, поэтому у них не было зимней одежды; с одеждой ленинградцам помогли горьковчане, снабдившие их ватниками и другими теплыми вещами, которые спасли их от сибирских морозов[463]. 21 декабря вагоны прибыли в Томск. Тут же выяснилось, что город переполнен эвакуированными людьми и учреждениями и не располагает подходящими помещениями для хранения музейных экспонатов. Городские власти могли предложить только старые церковные здания с разбитыми окнами (при сорокаградусных морозах!). Поэтому приняли решение ехать дальше – в Новосибирск. Туда уже летом эвакуировались несколько московских музеев. Прибывшие из ленинградских пригородов коллекции разместили в недостроенном оперном театре, а сотрудников с семьями поселили в его подвале[464]. Других свободных жилых помещений не было, ибо в первые же месяцы войны Новосибирск принял сотни тысяч эвакуированных из западных районов страны, включая целые рабочие коллективы предприятий и учреждений[465]. Из коллекций ленинградских дворцов-музеев в Новосибирск прибыло 428 ящиков.

По сравнению с другими местами здесь условия были более благоприятными. Оперный театр оказался вместительным, в нем расположились также коллекции Третьяковской галереи и других московских художественных музеев, занимавших самое высокое место в советской музейной иерархии[466]. Поэтому здание круглосуточно охранялось военными, а влиятельные соседи – в первую очередь директор Третьяковской галереи Александр Иванович Замошкин – помогали решить многие практические вопросы. В их число зимой 1941–1942 годов входило обеспечение топливом. Уголь завозили нерегулярно, иногда по несколько дней его не было, и тогда люди и картины страдали от сибирских морозов. Обеспокоенный такой ситуацией Комитет по делам искусств 13 февраля 1942 года обратился в Совнарком:

В г. Новосибирске, в здании недостроенного Оперного театра, находятся эвакуированные художественные произведения Государственной Третьяковской галереи, Музея изобразительных искусств им. Пушкина, Музея Восточных культур, Музея Западного искусства, Харьковской художественной галереи им. Шевченко и ленинградских дворцов-музеев. В настоящее время в связи с перебоями в доставке угля отопление театра почти прекращено, температура упала ниже нуля, что создало угрозу сохранности художественных ценностей. Для создания хотя бы минимальных условий хранения температуру необходимо держать не ниже 10–12 градусов. Комитет по делам искусств убедительно просит Вас дать указание Начальнику Томской железной дороги тов. Пушкову выделить в течение февраля 50 вагонов для доставки угля из Кузбасса в г. Новосибирск для отопления здания театра и из них 10 вагонов – немедленно[467].

На согласования с Народным комиссариатом транспорта ушло больше недели. История могла бы затянуться надолго, если бы не вмешался первый секретарь Новосибирского обкома партии Михаил Васильевич Кулагин. Он дал указание обеспечить бесперебойную доставку 25 тонн угля в сутки для оперного театра, и это решение выполнялось[468]. Позже Кулагин еще неоднократно помогал музеям, сам приходил в оперный театр и осведомлялся о состоянии музейных фондов. Как потом с благодарностью вспоминал Кучумов, Кулагин уже в декабре 1941 года помогал музейщикам:

22 декабря прибыли в «столицу Сибири». Чтобы было ближе возить грузы в здание театра, эшелон подали к берегу Оби, где летом размещаются пристани. Свободных складов или навесов не было, по обеим сторонам от путей лежал чистый снег. «Вот здесь и разгружайтесь», – сказали железнодорожники! Мне стало плохо <…>. Я не знал, как быть <…>. Вместе с директором Третьяковки отправились в Обком партии. Нас встретили и выслушали внимательно. С первым секретарем М. В. Кулагиным решали, как выйти из столь сложного положения. Мороз более 40 градусов, экспонаты замерзли за время пути, привыкли к холоду. Враг – снег. Замошкин сказал, что у галереи есть два громадных американских брезента, но их на длину семнадцать вагонов мало. Секретарь отдал распоряжение немедленно собрать в театрах брезенты, ковры, большие полотна декораций, все, что может укрывать ящики, и доставить их к составу[469].

Другой проблемой, с которой пришлось справляться сотрудникам музея в Новосибирске, было отсутствие влажности в здании оперного театра, что особенно тяжело сказывалось на картинах. Здесь необходимый микроклимат создавали собственными силами, расставляя ведра с водой и развешивая мокрые простыни.

Совсем иначе сложилась судьба музейных коллекций из Новгорода и Пскова. Их эвакуировали в Кировскую область, примерно в 900 километрах к востоку от Москвы. Сначала предметы хранились в церкви Св. Серафима, где располагался антирелигиозный музей. Однако потом в ней возобновились разрешенные опять богослужения. Вероятно, именно с этим было связано принятое городскими властями в начале 1942 года решение переместить музейные экспонаты в подвалы бывшей мечети. Однако площадь подвала оказалась слишком мала, на окнах не было решеток, в помещении – сырость и крысы. Инспектор Наркомпроса, приехавший в Киров в феврале 1942 года, немедленно заявил, что мечеть совершенно непригодна для хранения музейных экспонатов, «имеющих исключительную научную и материальную ценность»[470]. После его вмешательства нашли новое место – на сей раз в городке Советске, расположенном примерно в 140 километрах к югу. Здесь тоже пришлось долго искать помещение, но в конце концов сошлись на превращенном в музей доме, где родился нарком иностранных дел СССР В. М. Молотов. Однако доставить экспонаты в Советск можно было только весной, после возобновления навигации по реке Вятке, служившей основным путем между Кировом и Советском. Музейные коллекции из Новгорода и Пскова прибыли в Советск в конце мая 1942 года[471]. И сразу возникла новая сложность: специалисты из новгородских и псковских музеев сопровождали груз только до Кирова, а у местных музейных работников не было навыков в обращении с такими экспонатами. Из-за отсутствия письменных инструкций им пришлось собирать необходимые сведения из книг и статей.

Одной из больших проблем, с которой сталкивались везде, куда эвакуировались музейные коллекции, было то, что предметы хранились в упакованном виде. Это защищало их от механических повреждений, а зачастую и от перепадов температуры и влажности, но затрудняло проверку их сохранности. Порой повреждения выявлялись уже во время транспортировки, когда экспонаты приходилось переупаковывать. Больше всего пострадали предметы из четвертой и пятой партий, отправленных из музеев Пушкина в Сарапул[472]. Там в 1942 году в хранилище вскрыли сто ящиков и обнаружили плесень на картинах, разбитый фарфор, механические повреждения мебели, царапины на картинах и т. д.[473] Аналогичные повреждения были обнаружены при вскрытии ящиков в Новосибирске. Было установлено, что все это последствия неправильной упаковки[474]. Забота о сохранности экспонатов лежала на плечах всего нескольких музейных работников, в основном женщин.

Главное здесь – каждодневный изнурительный труд, однообразный и нескончаемый. Надо день за днем делать одно и то же, проветривать, перекладывать, протирать, – дела будничные, с первого взгляда скучные и не такие уж важные – кого волнует судьба какого-нибудь фарфорового сервиза, когда идет смертельная борьба с врагом[475].

Как только сотрудники музеев обжились на новом месте, они начали, как и до войны, организовывать выставки, читать лекции, проводить научные исследования. Их повседневная жизнь, несомненно, имела и другую сторону: скудные пайки, болезни или потеря близких, тревога за тех, кто остался в Ленинграде или на оккупированных территориях. Но эти тяготы – по сравнению с трагедией, разыгрывавшейся в осажденном городе, – казались несущественными. Мысли о блокаде присутствовали все время, потому что, несмотря на расстояния и проблемы со связью, переписка с Ленинградом поддерживалась в течение всего периода эвакуации.

ПЕТЕРГОФ: СИМВОЛ ЗАПАДНОЙ ИМПЕРСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ

В 1703 году Петр I основал свою новую столицу Санкт-Петербург, а вскоре повелел построить для себя дворец под названием Петергоф на южном берегу Финского залива. Этот роскошный дворцово-парковый ансамбль, устроенный по образцу Версаля, был торжественно открыт в 1723 году и с тех пор до самой смерти царя служил ему в качестве летней резиденции. Расширения и переделки продолжались на протяжении всего XVIII столетия, и перечень архитекторов, приложивших к ним руку, включает в себя великие имена – от Андреаса Шлютера до Бартоломео Франческо Растрелли. Между вытянутым главным зданием, расположенным на невысоком холме, и морем простираются великолепные парки с дворцами поменьше – Марли и Монплезир, а также с более чем полутора сотнями художественно оформленных фонтанов и каскадов. Центральным элементом ансамбля является впечатляющий позолоченный каскад перед большим дворцом с фигурой «Самсон» и двадцатиметровым фонтаном. От него к Балтийскому морю и к причалу ведет четырехсотметровый канал. Ценная коллекция живописи Петергофа восходит к Петровской эпохе, но культурно-историческая ценность дворцов заключается и в их богатом внутреннем убранстве, включающем мебель начала XVIII века.

4. ПЕТЕРГОФ: РАЗРУШЕН И РАЗГРАБЛЕН

Эвакуация коллекций

Считается, что дворцовый ансамбль Петергофа воплощает имперские притязания России и ее силу – в том числе и по отношению к Европе. Здесь политические амбиции правителей, которые строили или расширяли этот дворец, проступают более отчетливо, чем в других пригородных дворцах. Их символом выступает центральная бронзовая фигура Большого каскада – «Самсон, раздирающий пасть льва». Эта скульптура, созданная между 1709 и 1736 годами, олицетворяет победу Петра I – «Самсона» – над шведским королем Карлом XII, геральдическим зверем которого был лев. Таким образом, это был «не только библейский сюжет, но и политическая аллегория, памятник нашей воинской славы», как отмечал писатель Леонид Пантелеев в своих дневниковых записях, которые он вел в 1942 году в блокадном Ленинграде. Хотя Пантелеев опубликовал их позже и, предположительно, в отредактированном виде, они наглядно показывают, какое идеологическое значение приписывалось Петергофу[476]. Он символизировал государственную власть, деяния могущественного правителя, усвоение европейских ценностей и сильную позицию Российской империи среди европейских государств. Значение, которое Петергоф приобрел в имперский период, привело к тому, что и после революции ему уделялось повышенное внимание со стороны государственной власти и партийного руководства страны. В годы Большого террора это имело роковые последствия для персонала дворца-музея, о чем свидетельствовала частая смена его кадров.

В начале войны директором музея был Юзеф Владимирович Финкельштейн, которому помогали Анатолий Владимирович Шеманский и Яков Ильич Шурыгин. Все трое вскоре после начала войны отправились добровольцами на фронт. Поэтому работы по эвакуации музейных коллекций городские власти Ленинграда поручили провести директору расположенного к западу от Петергофа Ораниенбаумского дворца-музея Мартину Михайловичу Ребанэ[477]. Итоги этой работы подвел С. В. Трончинский, заведующий сектором музеев отдела культуры Ленгорсовета:

Из Петергофских дворцов-музеев: все экспонаты из благородных металлов или экспонаты, отделанные благородными металлами, живопись павильонов Эрмитажа, Марли, Монплезира и Коттеджа. Все мелкие предметы обихода, посуду и одежду, принадлежащую Петру I, находившуюся в Монплезире и Эрмитаже. Образцы всех гарнитуров мебели, находившейся в указанных павильонах и в Большом дворце. Коллекцию портретов Ротари, китайский шелк из Коронной комнаты. Картины Райта, Бухгольца, Гаккерна. Разные панно работы Пино (за исключением 2‐х). Из Коттеджа весь хрусталь, фарфор, бронзу, и все сколько-нибудь ценные ковры, вывезено свыше 60% фонтанной скульптуры (51 фигура и 78 скульптур)[478].

Невывезенные предметы разместили главным образом в подвале и на первом этаже Большого дворца. Фонтанные и парковые скульптуры укрыли в гроте под Большим каскадом или закопали неподалеку от мест, где они были установлены. Всего из 59 846 предметов (43 846 экспонатов, 13 500 книг и 2500 фотографий) эвакуировали 12 932 (8632 экспоната, 1800 книг и 1500 фотографий) – либо в Сарапул и Новосибирск, либо в Ленинград, в Исаакиевский собор. В Петергофе осталось 46 914 предметов[479]. Среди эвакуированных экспонатов было 1052 предмета из драгоценных металлов и бронзы, 3830 из коллекций фарфора, 358 гобеленов и ковров, 24 костюма, 2550 произведений живописи и графики и архитектурных чертежей. Почти всю мебель, а также большинство подсвечников и зеркал пришлось оставить, спасти удалось только 50[480]. Почти всю обстановку так называемой Нижней дачи, служившей летней резиденцией семье последнего русского царя, оставили на месте, поскольку она представляла значительно меньшую ценность, нежели коллекции XVIII века.

В построенной Шинкелем Готической капелле и западном крыле дворца (которое, как и Нижняя дача, с 1930‐х годов уже не входило в состав музейного комплекса, а стало пансионатом для сотрудников НКВД) после начала войны дислоцировались части Красной армии. По словам Ребанэ, здания при этом не пострадали. Эвакуация гражданского населения из Петергофа, как и из Пушкина, не проводилась систематически; только членам партии и работникам администрации приказали покинуть город. Когда фронт приблизился, оставшиеся в Петергофе жители укрывались в Капелле, в подвалах дворца Монплезир и Большого дворца, а также в блиндажах и окопах, оставленных красноармейцами. Ребанэ и его сотрудница Анна Петровна Чубова[481] покинули Петергоф вечером 22 сентября 1941 года, направившись на запад, в Ораниенбаум[482], поскольку дорога на восток, в Ленинград, уже была перекрыта немецкими войсками. В конце концов окольными путями они добрались до своих коллекций, размещенных в Исаакиевском соборе. Оба чуть не умерли в первую блокадную зиму, а в начале 1942 года эвакуировались в тыл. В Петергофе остались реставратор Н. П. Удаленков и хранитель Коттеджа В. И. Сладкевич.

Взятие Петергофа

Перейдя 22 июня советскую границу, наступавшая из Восточной Пруссии 18-я армия группы армий «Север» захватила побережье Балтийского моря почти до самого Ленинграда. Дольше всего сухопутным частям Ленинградского фронта удавалось удерживать прибрежную зону, расположенную непосредственно к западу от города. Однако в начале сентября их оборону рассекли наступавшие с юга немецкие войска, которые вышли к Финскому заливу и вбили клин между частями 8‐й армии, стоявшей в Ораниенбауме, и главными советскими силами, находившимися ближе к Ленинграду. 16 сентября подразделения вермахта вышли к берегу моря под Петергофом. К западной окраине города примыкал район – известный как Ораниенбаумский пятачок, – который Красная армия удерживала в течение долгих полутора лет. С этим плацдармом сохранялась связь по морю, так как крепость Кронштадт, расположенная к северу от него на острове в Финском заливе, оставалась в советских руках.

24 сентября 1941 года 1‐й, 22‐й и 43‐й пехотные полки 1‐й пехотной дивизии вермахта заняли Петергоф[483]. До своего освобождения 19 января 1944 года город находился в районе главной линии фронта и, следовательно, в закрытой военной зоне. Поскольку советские войска удерживали Ораниенбаум к западу от Петергофа, Кронштадт – к северу и Ленинград – к востоку от него, то немецкие позиции в Петергофе, а вместе с ними парки, дворец и многочисленные другие постройки, входившие в ансамбль, находились под обстрелом с трех сторон. Поэтому немецкое командование приказало гражданскому населению в течение нескольких дней покинуть Петергоф. Этим объясняется крайняя скудость свидетельств очевидцев или документов с русской стороны о периоде немецкой оккупации города. Сохранившиеся германские армейские документы содержат информацию только военного характера и, за некоторыми исключениями, ничего не сообщают о разрушениях дворцов и уничтожении парков. Во время штурма города в Большом дворце возник пожар. Реставратор Удаленков, укрывшийся в одном из подвалов, после войны утверждал, что пожар был вызван попаданием снаряда; затем, по его словам, подъехали на мотоциклах немецкие солдаты, вывели его и других людей из подвала и запретили им тушить пожар[484]. Дворец полностью выгорел. Все, что в нем хранилось, сгорело или было погребено под развалинами.

Обе стороны использовали этот пожар в пропагандистских целях. Советская пресса в своих драматичных описаниях петергофской трагедии подчеркивала варварство немецких фашистов и их страсть к разрушению. Гитлеровская пропаганда утверждала, что немецкие солдаты, пришедшие в Россию, представляют великую культурную нацию и ведут себя цивилизованно по отношению к людям и культурным ценностям, спасая Европу от бескультурного, преступного «еврейского большевизма». Для создания этого образа журналисты немецких фронтовых газет прибегали и к явной лжи. В одной из статей в Die Wehrmacht от 22 октября 1941 года, посвященной пригородным дворцам, сообщалось, что «Советы», сделав «из всех дворцов музеи, некоторые из них довели до полного разрушения». Статья сопровождалась снимками Вернера Шпитты, фотографа из роты пропаганды, создававшими впечатление, будто здания не разрушены в результате военных действий, а пришли в упадок просто от небрежения; под фотографией обгоревших развалин дворца было написано: «Советы подожгли дворец, когда им пришлось оставить Петергоф»[485]. Мы не знаем, доходила ли эта пропаганда до советских людей и верили ли они ей. Во всяком случае, после распада Советского Союза в 1990–1991 годах в прессе Петергофу был посвящен ряд сенсационных разоблачительных статей, где судьба города называлась «белым пятном» в истории; авторы цитировали слова Сталина о том, что врагу должна быть оставлена только «выжженная земля», и, ссылаясь на слова людей, якобы бывших очевидцами тех событий, заявляли, что пожар был устроен специальным советским отрядом. Все эти статьи не представляются правдоподобными, и информация в них не поддается перепроверке. Нет доказательств того, что какое-либо из зданий в Петергофе было приказано сжечь. Согласно документам немецких войск, они застали все постройки, за исключением дворца, в основном в хорошем состоянии и не нашли никаких признаков запланированного поджога. Первая версия о том, что Большой дворец загорелся в результате попадания снаряда в ходе боевых действий, остается наиболее вероятной[486].

Организованный вывоз или мародерство?

Группа «Гамбург» из зондеркоманды Кюнсберга и в Петергофе оказалась раньше всех. Уже 28 сентября 1941 года, всего через четыре дня после занятия города частями вермахта, ее сотрудники провели во дворце обыск. Кюнсберг доложил министру иностранных дел, что в здании не осталось ничего[487]. Хотя нельзя исключать того, что кто-то из этого подразделения присвоил отдельные произведения искусства, ценности в крупных масштабах явно не вывозились. Ввиду постоянного интенсивного артиллерийского обстрела, о котором упоминает Кюнсберг, такая акция была бы сопряжена с большим риском.

Уполномоченный по охране произведений искусства Сольмс, судя по всему, тоже довольно рано посетил Петергоф, возможно, вместе с зондеркомандой Кюнсберга[488]. Осматривая город, он обнаружил в гроте под каскадом несколько ящиков с фарфором, которые приказал поместить под замок на месте[489], – видимо, в то время он не располагал транспортными средствами для их вывоза. Нет никаких подтверждений того, что он забрал с собой какие-либо произведения искусства. В самом деле, из‐за морозов и проблем с поставками горючего добиться выделения транспорта было трудно – с этим столкнулся чуть позже и искусствовед Харальд Келлер, которому командир его дивизии неожиданно поручил заботу о произведениях искусства в Петергофе:

Большинство автомобилей уже давно замерзли, зачастую у них есть всего один, и они не могут мне его одолжить. Сегодня я ехал, все стекла обмерзли, включая то, которое впереди, перед шофером. Поскольку у него не было стеклоочистителя с электрическим подогревом, не было другого способа, кроме как ехать с открытым боковым окном, высунув голову. Сзади сидел я с люстрами из фарфора в стиле рококо высотой примерно метр, все упаковано в корзины, в сене[490].

Сотрудники Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга также поделились своими впечатлениями после рекогносцировочной поездки в ноябре 1941 года[491]. Искусствовед Карл-Хайнц Эссер высказался предельно ясно:

Главный дворец с его внутренним убранством после взятия полностью выгорел вследствие артобстрела. Остались только стены, без потолков и крыш. Конструктивно лучше сохранились хозяйственные постройки и кавалерские корпуса, внутренняя обстановка которых, по-видимому, не очень ценная, также почти полностью уничтожена. Однако, согласно информации, полученной от воинских частей, отдельные предметы обстановки, предположительно утащенные частично из этих зданий, все еще находят довольно часто. Поскольку в нынешних условиях не было возможности спасти такие предметы и к тому же не уполномоченные на то ведомства уже вывезли произведения искусства из этого района, недавно дивизией был назначен уполномоченным по охране произведений искусства один из ее военнослужащих, доцент университета, унтер-офицер доктор Х. Келлер. Что касается неправомерного вывоза произведений искусства, заслуживает внимания предоставленная нам дивизией информация о действиях лейтенанта военно-морского флота (Шмёгеля?), который якобы по какому-то поручению сверху увез в Берлин ряд картин и впоследствии, по настоянию дивизии, представил их перечень[492].

Еще откровеннее Келлер высказывался в личных письмах. Своему другу и коллеге Вернеру Кёрте он жаловался, что быть уполномоченным по охране произведений искусства – «ужасный пост», ибо приходится отнимать у немецких офицеров иконы и мебель[493]. Следовало бы ему оказаться на месте месяцем раньше, писал он, тогда, возможно, еще что-то удалось бы спасти. А так он застал Петергоф разграбленным и разрушенным. Своей жене Келлер 25 ноября 1941 года признавался: «Мы с тобой такие большие любители простой, классицистской мебели, и потому мне всегда жальче всего именно ее уничтожения. Целый маленький дворец сегодня, полный такой мебели, – и ни одного предмета целого, кроме одного замечательного комода. Зима суровая, а дерево в доме – это так удобно»[494]. Еще через несколько дней, 28 ноября: «Общее впечатление прежнее: меня вызвали с опозданием на четыре недели. Не так уж много осталось того, что можно спасти; главное, здесь „поработали“ посредники, вообще без полномочий (например, военные корреспонденты), – одному небу известно, в чьих интересах»[495]. А уже 4 декабря Келлер счел свою миссию законченной. Сольмсу он вынужден был сообщить, что в хранилище в гроте проникли из подвала, расположенного за ним, и почти все украли[496]. Хотя дел в Петергофе у него больше не было, Келлер сумел продлить свое пребывание здесь до начала февраля 1942 года. Те немногие произведения искусства, которые ему еще удалось разыскать, он хранил в каменном доме, где размещался штаб дивизии. В январе 1942 года этот дом сгорел из‐за перегрева дымоходов, и от его «деятельности по сбору» осталась «лишь кучка пепла»[497].

О разграблении и расхищении имущества из дворца сообщал в служебной записке от 21 февраля 1942 года и Герхард Вундер (Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга):

Согласно рассказам начальника финансовой части штаба фон Мюлендаля, в офицерском клубе 38‐го а[рмейского] к[орпуса] в Григорово находятся произведения искусства, такие как картины, гравюры, ковры, серебро и т. д., которые, как утверждается, происходят из Петергофского дворца. Среди них были и портреты русских генералов. Кроме того, там находилось серебро из Франции и из царских дворцов. Поскольку этот а[рмейский] к[орпус] ранее стоял в районе Петергофа, вполне возможно, что эти предметы были похищены из флигелей сгоревшего Петергофского дворца[498].

После войны военный корреспондент Георг Шмидт-Шеедер вспоминал абсурдную сцену в Петергофском парке: когда он отважился подойти к разрушенному артиллерийским огнем зданию Эрмитажа, внутри, возле готовой к стрельбе противотанковой пушки, он увидел солдата, сидящего на стуле в стиле рококо[499]. Вернер Кёрте, с нового 1942 года оказавшийся в Петергофе (там дислоцировалась артиллерийская часть, при которой он состоял), однажды в последний момент выхватил из рук солдата фрагмент деревянного декора, который тот собирался уже отправить в печку[500]. Эти и подобные им обрывочные сведения из источников подтверждают предположение о том, что в Петергофе произведения искусства и мебель были частью расхищены военнослужащими вермахта, частью употреблены для обустройства жилых помещений, а частью уничтожены.

Вывоз фонтана «Нептун»

Петергофский парк украшали бронзовые скульптуры, часть из них – особенно крупные фигуры с фонтанов – зимой 1941–1942 годов еще находились на месте. По всем данным, в ноябре 1941 года «Самсон» был укрыт от артиллерийского огня деревянным коробом. На одном фотоснимке, сделанном в сентябре, сразу после занятия Петергофа немецкими войсками, эту фигуру едва можно узнать: она действительно укрыта то ли соломой, то ли ветками; однако на более поздних фотографиях 1942 года этот камуфляж отсутствует. Известно также, что фонтан «Нептун» в Верхнем саду стоял совершенно незащищенным. Этот фонтан, созданный в XVII веке нюрнбергским скульптором Георгом Швейгером, считается выдающимся скульптурным произведением немецкого барокко. Отлитый в конце Тридцатилетней войны как памятник миру, он должен был быть установлен в Нюрнберге на площади Хауптмаркт, но по финансовым причинам замысел не реализовался. Император Павел I купил фонтан за крупную сумму в 1797 году и повелел установить в Петергофе. Центр композиции образует бронзовая фигура греческого бога морей Нептуна. Вокруг него – две нереиды (морские всадницы на крылатых конях) и нимфы с веслами. Дополняют композицию путто[501], оседлавший дракона, и дельфины. Во второй половине XIX века в Нюрнберге возникла инициатива выкупить фонтан. Царь Александр III отклонил просьбу о его продаже, но разрешил снять слепки с фигур, и по ним в Нюрнберге была изготовлена точная копия оригинала. Немецкие искусствоведы, появившиеся в оккупированном Петергофе в 1941 году, знали об истории этого фонтана и были единодушны в том, что его следует немедленно вернуть в Германию как ценное произведение немецкого искусства, прежде чем ему будет нанесен ущерб[502]. Это же мнение высказал и Карл-Хайнц Эссер в служебной записке, поданной в ноябре 1941 года: продажа такого произведения искусства, писал он, была ошибкой и должна быть пересмотрена. Демонтировать фонтан, на его взгляд, было затруднительно из‐за погодных условий, но он вместе с Келлером, Сольмсом и ответственным офицером абвера (Ic) группы армий «Север» майором Рихтером рассматривали возможность демонтажа хотя бы центральной фигуры Нептуна и ее доставки в «место хранения других произведений искусства, вывезенных из дворцов Царского Села и Гатчины»[503]. Некоторое время ничего не происходило: однозначного распоряжения не было, а Келлер не хотел брать на себя ответственность за «крупномасштабный снос объектов, которые находятся под угрозой обстрела»[504]. Кроме того, он не слишком надеялся заполучить для этой цели специалистов: «Не говоря уже о том, что моя дивизия мне саперов не даст – они на фронте нужнее!»[505]

Соперничество между вермахтом и Оперативным штабом рейхсляйтера Розенберга за право и возможности распоряжаться произведениями искусства на оккупированных территориях проходит красной нитью через всю корреспонденцию между подведомственными им инстанциями. В районе группы армий «Север» наиболее активно пытался расширить сферу действия Оперативного штаба Эссер, но он встретил сопротивление со стороны Сольмса. Штаб Розенберга настаивал на том, что прерогатива фюрера распространяется и на Советский Союз[506], и, как партийная организация, считал себя ответственным за столь престижный объект. Предпринятая Эссером в середине января попытка заняться судьбой скульптуры провалилась, потому что его машина сломалась. Так или иначе, но всю зиму «Нептун» простоял без всякой защиты. Его демонтировали в первые две недели июня 1942 года. Генерал Кюхлер, ставший в январе главнокомандующим группой армий «Север» и непосредственным начальником Сольмса, в письме к обер-бургомистру Нюрнберга подчеркнул, что лично отдал приказ о вывозе статуй. Помня об указе фюрера, он подстраховался и ясно дал понять, что сам он не имеет права распоряжаться фонтаном и передает его городу Нюрнбергу лишь в доверительное управление до тех пор, пока сам фюрер не примет решения[507]. 15 июня два товарных вагона отправились из Петергофа, и уже 25 июня нюрнбергский чиновник подписал документы об их прибытии и произвел опись фрагментов[508]. Сотрудники Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга не были проинформированы; их, вероятно, даже намеренно обошли.

В Нюрнберге фонтан тоже вызвал споры по поводу того, в чьем ведении он должен находиться. В конце концов на заседании, состоявшемся в последних числах июля 1942 года, обер-бургомистр (или представитель Германского национального музея) заявил, потребовав занести это в протокол, что памятник к тому моменту «уже был лично передан мне фюрером для города, и местом его установки определено „новое здание Германского музея“!»[509] Фонтан первоначально собирались установить во внутреннем дворе проектировавшегося нового здания Германского национального музея, и, как показывает фотография, даже существовали конкретные планы на этот счет[510]. Но чтобы защитить его от воздушных налетов, для начала фонтан поместили в бункер на площади Панирплац, где его – после наводки кого-то из жителей – и нашли сотрудники американской военной администрации осенью 1945 года. Эта история наглядно показывает, сколько людей и учреждений бывало вовлечено в конфискацию произведений искусства. Считалось само собой разумеющимся «возвращать» исходно «немецкие» культурные ценности, независимо от того, были ли они по всем правилам проданы за границу или подарены. Такое отношение, похоже, сохранилось в некоторой степени и после окончания войны. Например, искусствовед Ханс Роберт Вайхраух в 1952 году[511] писал, что фонтан был «эвакуирован из зоны боев во время войны» и в 1949 году реституирован. Он не скрывал своего сожаления по поводу того, что оригинал больше нельзя будет увидеть в Нюрнберге: это невосполнимая утрата, ведь оригинал «далеко превосходил копию»[512].

Об исчезновении «Самсона»

После вывоза «Нептуна» на месте остались бронзовые фигуры большого каскада: «Самсон» в центре фонтанного бассейна, а по бокам справа и слева от него – скульптуры «Волхов» и «Нева», аллегории великих рек региона. На верхней террасе перед развалинами дворца в сторону Балтийского моря смотрели два бронзовых изображения морского бога Тритона, еще один Тритон входил в ансамбль фонтана перед оранжереей. Кроме того, было несколько бронзовых черепах. На фотографиях, сделанных военным корреспондентом Шмидтом-Шеедером в сентябре 1942 года, хорошо виден большой каскад с «Самсоном»[513]; фотографий, сделанных позднее, не сохранилось, и это наводит на мысль, что фигура была разобрана осенью 1942 года.

Немецкие искусствоведы, работавшие в Петергофе, мало интересовались бронзовыми фигурами и, в частности, «Самсоном», созданным в начале XIX века русским скульптором Михаилом Ивановичем Козловским. Следовательно, они были предоставлены сборщикам металла для переработки. Поскольку источники отсутствуют, это представляется наиболее вероятным объяснением того, что местонахождение «Самсона» остается невыясненным по сей день. В исследованиях, посвященных хищению произведений искусства из Советского Союза, слишком мало внимания уделяется весьма влиятельному Хозяйственному штабу «Восток», который проявлял большой интерес к вторичному сырью для военной экономики[514]. Эта организация с подчиненными ей хозяйственными командами отвечала за утилизацию всего, что не было объявлено имеющим художественную ценность[515]. Из Петергофа уже в первые шесть месяцев оккупации вывозили металлические изделия. Об этом свидетельствует, например, письмо главы Таллинского отделения Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга от мая 1942 года, в котором он просил представителя гражданской администрации «установить находящиеся у Вас две статуи Петра Великого, привезенные капитаном Кункелем из Петергофа в Дерпт на переплавку, и оставить их до 31 мая в нынешнем состоянии в нашем распоряжении»[516]. Копию этого письма получил Карл-Хайнц Эссер, в чью сферу ответственности входило наблюдение за сбором металлолома в Эстонии, а в некоторых случаях и сам сбор; в любом случае он решал, какие памятники и колокола представляют художественно-историческую ценность и поэтому не подлежат переплавке[517].

Осенью 1942 года началась подготовка к демонтажу фонтанных скульптур. В журнале боевых действий хозяйственной команды, действовавшей в Красногвардейске, 28 октября записано, что в Петергофе была произведена дополнительная разведка – возможно, ее осуществил Сольмс[518] – и была подана заявка на командирование в город для вывоза металлического лома отряда 9‐й команды сбора вторсырья (WEK 9). В период с 13 по 17 ноября вносятся краткие записи, касающиеся конкретных приготовлений; 18 ноября говорится: «Отряд WEK 9 начинает вывоз бронзы и других цветных металлов из Петергофа»[519]. В итоге «8000 кг свинца, 1500 кг меди, 650 кг латуни, 15 250 кг бронзы» вывозятся из Петергофа и отправлются «на утилизацию для военных нужд»[520]. Учитывая большое количество бронзы, упомянутое в отчете о деятельности команды, надо полагать, что речь шла о фигурах с фонтанов. Нет причин сомневаться в том, что вывезенные статуи были переплавлены: никто не мог ни «похитить» скульптуру «Самсон» до вывоза, ни тайно закопать ее; и на выставках в Германии в позднейшее время ее тоже никто не видел. Все романтические мифы, возникшие вокруг тайны местонахождения «Самсона», согласно которым это произведение еще может быть найдено, бледнеют перед лицом экономических реалий военного времени.

Кёрте и Келлер: двое друзей «охраняют произведения искусства»

По чистой случайности Вернер Кёрте и Харальд Келлер – два искусствоведа, которых связывала тесная дружба с 1930‐х годов, – в одно и то же время провели несколько недель в Петергофе. В высказываниях обоих сквозит очевидное влияние на них как нацистской пропаганды, подчеркивавшей отсутствие культуры в России, так и концепций, выработанных в рамках так называемых восточных исследований (Ostforschung) – дисциплины, занимавшейся националистически тенденциозным изучением истории и культурных достижений немцев в восточной части Европы. Удивленные обилием памятников культуры в окрестностях Ленинграда, и Кёрте, и Келлер смогли объяснить себе такое богатство, лишь прибегнув к этим идеологическим и псевдонаучным постулатам. Келлер, например, писал: «Не так уж много произведений искусства в этом бескрайнем в своей неоформленности ландшафте. Полоска земли в Крыму и еще вот одна здесь, у нас; каждый великий князь, женившись, получал в подарок собственный коттедж, именно здесь, а в остальном эта земля – пустыня!»[521] Тем не менее он заинтересовался историей этого края и сделал о ней доклад в штабе своей дивизии на второй день рождественских праздников 1941 года. Кёрте, находившийся в Петергофе с наступления нового, 1942 года, а затем целое лето, изучал советские путеводители по дворцу и парку и, вдохновленный ими, даже написал несколько эмоциональных пассажей. Вскоре после своего приезда он описал контраст между обычным русским пейзажем и европейским, немецким видом Петергофа:

Долгие недели мы стояли в другой части кольца [блокады], в унылом болоте; но с нового года, когда нас перевели в самую внутреннюю часть кольца, мы сразу же перенеслись из Азии обратно в Европу: в высшей степени аристократический барочный парк, целая череда барочных дворцов со сплошь немецкими названиями и пейзаж, который, должно быть, в теплые летние дни до 1914 года был чудо как красив. Но сегодня снаряды с этой и с той стороны безжалостно рвут восхитительнейшие стеновые панели и потолочные росписи в стиле рококо; в помещения залетает снег, а остатки замечательной мебели в стиле барокко, не тронутые убегавшими русскими, теперь распиливают без пощады на дрова для печек в блиндажах. Я только что едва успел вытащить у своих канониров из печки восхитительную консольку [времен Старого] порядка, которая когда-то была, несомненно, вырезана немецкими руками. Формирующая сила искусства, причем в особенности немецкого искусства, была здесь настолько убедительна, что отдельные сознательные командиры сами приняли меры для его защиты[522].

В последуюшие месяцы Кёрте активно занимался той культурой, с которой он столкнулся на оккупированной территории. Его интересовало, как коммунистические правители обращались с культурным наследием. Его записи показывают, что он читал работы о Петербурге искусствоведа и архитектора Георгия Лукомского[523] и делал из них выписки; проштудировал он и немецкое издание путеводителя А. Шеманского по Петергофу и его паркам[524], где обнаружил противоречие: «Автор стоит перед дилеммой: он в принципе любит предмет своего описания, но при этом вынужден представлять его символом абсолютного зла, т. е. символом другого „класса“»[525]. Из прочитанного и из собственных наблюдений Кёрте сделал вывод, что немецкая пропаганда рисовала ложную картину «варварства» большевиков:

Красные на самом деле отремонтировали или хотя бы содержали царские дворцы так же образцово, как это мог делать со своими дворцами и парками только Галль [Эрнст Галль был директором Управления государственных дворцов и садов], и вообще повсюду сейчас набирает силу убеждение, что мы оценивали советский уровень образования совершенно неправильно, т. е. слишком низко[526].

Кёрте – особенно при виде результатов труда советских реставраторов – неустанно размышлял над вопросом о том, насколько европейские архитектура и искусство на русской почве, с одной стороны, оказывали формирующее влияние, а с другой – и сами изменялись под воздействием окружающей среды. Он был убежден, что на материале искусства можно продемонстрировать конфликт между формирующей силой Европы и текучей, необузданной энергией Азии. Ансамбль Петергофа ему представлялся форпостом Европы на границе с азиатскими просторами. В те несколько месяцев (с осени 1943 до весны 1944 года), которые ему довелось пробыть при штабе группы армий «Север», он выкраивал время для того, чтобы обобщить свои наблюдения и соображения в тексте, озаглавленном «Памятники европейского искусства в зоне действия 18‐й армии»[527]. В нем он констатировал, что сначала немецкий солдат видел в окрестностях Ленинграда «практически необозримое пространство», однако вскоре обнаружил, что «созидательная сила человека до определенной степени придала форму и этому ландшафту» (ссылка на ранние поселения викингов, на шведскую и немецкую культурную деятельность в более позднее время). Но чтобы привести это пространство в действительно оформленный вид, потребовались «планирующая воля и твердая рука более могущественных властителей», писал Кёрте, признавая в то же время, что сказанное относится лишь в ограниченной степени к дворцу в Гатчине, поскольку Павел I был слабым властителем: его дворец намного «бледнее», чем Екатерининский. Впрочем, и в последнем автор нашел изъян, отмечая, что, хотя в нем и мобилизованы архитектурные массы, придать им подлинно художественные форму и структуру не удалось; это, утверждал Кёрте, – типично русский признак, как в искусстве, так и в политике. По его словам, этот недостаток наименее очевиден в ансамбле Петергофа, где при Петре I имело место настоящее культурное достижение:

Здесь, на южном берегу Кронштадтской бухты [Невской губы], состоялось то самое достижение, что было упомянуто в начале. Повелительная воля планировавшего с размахом властителя преобразила этот заросший тростником берег между Петергофом и Стрельной, сформировав культурный ландшафт, устроенный вдоль больших осей.

В эйфории Кёрте поставил этот ансамбль в один ряд с венским Бельведером и потсдамским Сан-Суси. Примечательно, что, несмотря на разрушения, вызванные войной, он смог представить себе великолепие первоначального его состояния и поэтому воспринимал эти разрушения еще более остро:

Но совершенно уникальное, больше нигде не повторенное достижение – это то, как первозданные силы воды здесь поставлены на службу воле венценосного властителя; даже можно сказать, что с тех пор, как эти произведения водного искусства перестали бурлить и шуметь, весь ансамбль стал бессмысленным, и то, что мы сегодня еще находим в Петергофе, – это едва ли не пустая рамка от некогда ошеломляющей картины. Ведь к этому великолепному оптическому впечатлению должно было присовокупиться и акустическое. Рев и шум каскадов – такая же необходимая часть общего эффекта, как и мерцание золоченых фигур и радостное сияние красок здания. Эта вода являлась в тысяче различных форм: как ревущий широкий поток, низвергающийся по ступеням обоих боковых лестничных каскадов, как изящная струя в гротах ниже главного здания, как бодрый орошающий ручей на боковых склонах холма – и все эти потоки в конце концов еще раз соединяются в полукруглом водоеме у подножия горы, чтобы отсюда, из горла группы Самсона, взметнуться ввысь могучей струей высотой с дом. С тех пор как этот поток иссяк, ушла вся истинная жизнь из Петергофа, ибо архитектура его сама по себе не обладает ни богатством мысли, ни значительностью[528].

И здесь тоже, считал Кёрте, практически не удалось структурировать «огромную ширину дворцового фасада».

Как церковь Екатерининского дворца в Царском Селе, по мнению автора, нарушала контуры здания и с точки зрения стиля представляла собой возврат к русско-азиатским идеям («упорная борьба между Востоком и Западом тут происходит зримо, на глазах у всех <…>[529]»), так и выстроенный в стиле рюсс петергофский собор Святых Петра и Павла, в восприятии Кёрте, выпадал из ансамбля: в художественном отношении это был «преднамеренный удар кулаком в европейское лицо России»[530]:

При всем мелочном нагромождении мотивов декоративно-прикладного искусства и при всем богатстве форм подлинно величественный силуэт у этого солидного здания не сформировывается, и поэтому эта огромная масса кирпичей грозит задавить все европейские ценности, которые некогда вместил в себя Петергоф[531].

Курьезным показалось искусствоведу и то, что в других частях обширного Петергофского парка, как реакция на эти русификаторски-панславистские устремления, были возведены здания в неоготическом стиле: в частности, железнодорожный вокзал, то есть именно та постройка, в которой получает свое архитектурное выражение технический прогресс, выдержан в историзирующем стиле. Впрочем, Готическую капеллу «прусского зодчего Фридриха Шинкеля» Кёрте одобрил: здесь, по его словам, неоготика романтической эпохи «сгустилась до совершенно чистого и глубокого звучания». Правда, в архитектурном исполнении капеллы он усмотрел ряд недостатков, но не придал им большого значения, так как эта постройка «с самого начала проектировалась всего лишь как элемент, создающий настроение», и рассматривать ее надо вместе с деревьями парка. Эта «благородная траурная архитектура» во время войны обрела неожиданно новое значение: после взятия Петергофа 1-я дивизия вермахта похоронила здесь своих павших бойцов, сообщил Кёрте в завершение своего текста, в котором он соединил искусствоведческие соображения, национал-социалистическую идеологию и стереотипы о русской культуре. Его лейтмотивом была «судьбоносная борьба Европы», исход которой решается на Востоке.

Своих политических убеждений Кёрте, как видно из его дневниковых записей и писем 1940–1944 годов, придерживался непоколебимо. В это целостное мировоззрение он интегрировал собственные искусствоведческие теории и свое солдатское существование в качестве командира артиллерийского подразделения, благодаря чему смог принять тот факт, что парк прямо на его глазах все больше и больше уничтожался. Конфликта между тем и другим в дневнике не ощущается: восторженные слова о парке чередуются с записями о том, сколько израсходовано боеприпасов и сколько потоплено кораблей. А когда Кёрте, пробыв некоторое время в Пскове, в августе 1942 года вернулся в Петергоф (теперь его пост был на наблюдательном пункте, расположенном на башне Нижней дачи), он регулярно посещал павильоны в парке и проводил экскурсии для приезжавших в гости старших офицеров. Он и сам фотографировал, и приобретал фотографии у фоторепортеров для своих искусствоведческих сочинений. Так как Нижняя дача сильно пострадала во время наступления Красной армии, а затем стояла в руинах, пока ее не снесли в 1961 году, и почти не осталось ее фотографий, снимки Кёрте являются, возможно, последними фотографическими изображениями этого здания.

Освобождение легенды

В Ленинграде знали, что Петергоф находился в зоне боевых действий и что пожар уничтожил большой дворец. Однако легендарный образ этого места жил в сознании ленинградцев и помогал им выстоять в осажденном городе. Глядя на фотографию развалин петергофского дворца, Леонид Пантелеев в 1942 году написал патетические слова о том, что ни одно место в мире не сможет заменить ему «этого лягушачьего царства, этого туманного и дождливого городка, который именовался „русским Версалем“». Ни один Людовик не мог там ужиться, только Петр, «россиянин, переодевшийся в европейское платье, мог построить здесь свой маленький голландский домик и назвать его „Мон плезир“ – мое удовольствие!» Для Пантелеева Петергоф был местом, где европейская и русская культуры вступили в гармоничный союз друг с другом.

Это был первый из пригородных дворцов, который Красная армия отвоевала у противника. Наступление советских войск шло с Ораниенбаумского плацдарма в направлении на Ленинград. 21 января 1944 года радио объявило об освобождении Петергофа. Сразу после этого в город вместе с военными и саперами прибыла группа радиожурналистов и военных корреспондентов. В ее состав входил писатель Павел Николаевич Лукницкий, который рассказал о своих первых впечатлениях: по заминированной дороге они продвигались с большим трудом. Там, где до войны вдоль дороги стояли великолепные загородные дома и парки, теперь были одни руины, деревья поломаны, повсюду в черном снегу была разбросана изрешеченная военная техника. В самом Петергофе сохранился невредимым только большой собор Петра и Павла.

Ни одного целого дома. Красная улица – только развалины домов, окаймленные заминированным снегом да изломанным хламом. Взорванный мост. Разбитая гостиница. Ограда Верхнего парка – лишь каменные столбы. Большой дворец – руины, у руин – разбитая бронемашина… Прудов нет – одни котлованы. В Верхнем парке нет ни Нептуна, ни других скульптур. Ворота к Красной улице взорваны и развалены. <…> Обходим Большой дворец слева. <…> К фасаду тянется узкая тропинка, красный шнур: мины. Огромная яма от бомбы. Следов пожара на остатках стен нет. Ни крыш, ни комнат, ни перекрытий, ни стропил – ничего нет. <…> Самсоновский канал внизу немцы превратили в противотанковый ров. Нижний парк похож на запущенный лес, часть его срублена[532].

Масштабы разрушений были настолько огромны, что в группе высокопоставленных военных и партийных чиновников, осматривавших Петергоф одновременно с Лукницким, послышались голоса: «Нет, не восстановить! Придется снести все!» Павел Николаевич возразил: «Нет <…> Сохранить надо! На вечные времена!» – такая патетическая реакция встречается во многих рассказах о посещении разрушенных дворцов.

Из персонала музея первой прибыла в Петергоф 31 января 1944 года Марина Александровна Тихомирова, старший научный сотрудник и новый хранитель. Часть пути она проехала на автобусе вместе с коллегами из других пригородных дворцов, а от Красного Села шла пешком по только что освобожденной зоне боевых действий; иногда ее подвозили на военных машинах. Ее рассказ писатель Константин Федин еще в 1944 году переработал в патриотическую статью, в которой Тихомирова предстает бесстрашной, преданной делу героиней, решительно идущей вперед сквозь снег и ветер[533]. Сама Марина Александровна создала памятник себе и четырем своим коллегам – С. Н. Балаевой, А. И. Зеленовой, Е. Л. Туровой и Е. Н. Элькин, вместе с которыми пережила блокаду в Исаакиевском соборе, написав книгу «Памятники. Люди. События. Из записок музейного работника», вышедшую в 1969 году.

Марина Александровна Тихомирова родилась в 1911 году в образованной петербургской семье. В 1930‐е годы она училась в Ленинградском институте истории искусств, затем работала в Артиллерийском музее и Музее военно-морского флота, а также водила экскурсии по Петергофу. Войну она провела в блокадном Ленинграде. Вновь увидев Петергоф 31 января 1944 года, она была потрясена. От руин дворца она отважилась спуститься в парк:

По парку пришлось пробираться узкими тропинками и видеть все новые и новые руины: разбитые в куски мраморные колонны Львиного каскада, полуразрушенную Золотую гору со ступенями, лишенными золотой обшивки, обгорелые остатки дворца Марли и, наконец, Эрмитаж, где не осталось его подъемного стола с затейливым механизмом, а наверху стояло орудие, дуло которого, направленное на Кронштадт, высовывалось из пробитой стены верхнего зала.

Нужно было на все смотреть, трезво оценивая степень разрушения, как-то побеждая непосредственное ощущение ужаса[534].

Преодолеть ужас помог Монплезир: он тоже пострадал очень сильно, но все же меньше, чем другие памятники, и дал какую-то опору при оценке состояния Петергофа.

В описании, которое Тихомирова подготовила на следующий день для начальника Управления по делам искусств Б. И. Загурского, она воздержалась от каких бы то ни было эмоциональных высказываний и сообщила в почти по-военному лапидарном стиле следующее:

Большой дворец: представляет собой руины. Средняя часть дворца, корпус под гербом, церковь – не существуют. Сохранились частично стены боковых частей дворца и части фасада, выходящего на Нижний сад. Внутреннее убранство. Сохранились фрагменты лепки стен Тронного зала (Фельтен) и фрагменты стенной росписи парадной лестницы. Монплезир – сохранилась средняя часть здания и части боковых галерей. Внутреннее убранство – частично сохранился плитчатый пол и фрагменты росписи потолка[535].

В том же стиле Тихомирова описала состояние всех зданий и парков и констатировала утрату скульптур. Закончила Марина Александровна планом из десяти пунктов. Первым пунктом предусматривалась охрана Монплезира, вторым – фотографирование и зарисовки состояния зданий и парков. Затем – разминирование, важная задача особенно для Петергофа: к моменту завершения саперных работ осенью 1944 года здесь обнаружили и обезвредили 56 848 единиц боеприпасов[536]. Следующим пунктом значился обход всех объектов, проверка мест, где были закопаны скульптуры, и поиск музейных экспонатов в руинах и блиндажах. Следовало немедленно оборудовать помещение для складирования найденного имущества, будь то остатки мебели или декора. Последние пункты касались работ по уборке парка. В нем находилось несколько тайников, но в 1944 году среди сотрудников музея или работников парка не осталось никого, кто участвовал в закапывании скульптур в 1941 году, а планы были привязаны к таким ориентирам на местности, как здания или фонтаны, многие из которых во время войны просто исчезли[537]. Первыми были найдены мраморные фигуры «Зима» и «Лето» в Верхнем саду; поиск знаменитых скульптур «Адам» и «Ева» занял несколько месяцев и увенчался успехом только благодаря применению археологических методов, включая закладку разведывательных шурфов[538]. Самым сложным оказался поиск места, где были укрыты бронзовые фигуры Большого каскада фонтанов. Некоторые из них перевезли в Ленинград, но остальные спрятали буквально в последнюю минуту, и не было ни плана тайника, ни описания предметов; имелась лишь запись: «Бронзовые фигуры и вазы Большого каскада укрыты в тоннеле, что западнее Большого грота, в откосе против галереи, соединяющей Большой дворец с „Корпусом под гербом“. Фигуры уложены на рейки и доски, выход тоннеля заделан бревнами и досками, засыпан землей, обложен дерном». Поиски долгое время были безуспешными; тайник нашли почти случайно во время разминирования. В тоннеле оказалось 17 бронзовых фигур и 11 ваз[539].

На заседании отдела охраны памятников 18 февраля 1944 года председательствующий Н. Н. Белехов назвал Петергоф объектом, восстановить который будет, вероятно, сложнее всего, и подытожил: какие бы средства ни были выделены на восстановление парка, для этого потребовалось бы 75, а то и 100 лет[540]. Тем не менее все ответственные работники выступили за восстановление. В своем выступлении Тихомирова яростно опровергала мнение, что Петергоф слишком долго находился в руинах и остатки настенной росписи и декора настолько пострадали от воздействия погоды, что их реставрация вряд ли возможна. Положительное решение, однако, было принято лишь позже, и в его принятии важную роль сыграло то упомянутое выше обстоятельство, что Петергоф олицетворял сильную империю и могущественную фигуру властителя.

ГАТЧИНА: «ВОЕННЫЙ» ЗАГОРОДНЫЙ ДВОРЕЦ

Екатерина II подарила село Гатчина к югу от Санкт-Петербурга своему доверенному лицу и фавориту Григорию Орлову в 1760‐х годах. Орлов поручил итальянскому архитектору Антонио Ринальди построить там внушительный ансамбль зданий в стиле классицизма. Для просто оформленного фасада использовался желтоватый туфовый камень из окрестностей, который придает дворцу особый характер. Слегка всхолмленный окружающий ландшафт с озерами был превращен в просторный английский пейзажный парк. После безвременной кончины Орлова Екатерина приобрела Гатчину для своего сына, будущего царя Павла I, по указанию которого Винченцо Бренна украсил дворец и сады, добавив в них мостики и павильоны. При Павле I, обожавшем прусского короля Фридриха II и все военное, был создан и большой плац перед дворцом. На нем сын Павла, Николай I, в середине XIX века поставил отцу бронзовый памятник.

Находившийся на некотором удалении от столицы, Гатчинский дворец служил царской семье для охоты и уединения. Именно отсюда Александр III вел государственные дела после убийства своего отца Александра II. Десятилетиями здесь собирались произведения европейского и азиатского искусства, в том числе декоративно-прикладного, а также знаменитая коллекция оружия, так что еще до революции дворец имел почти музейный характер.

5. КРАСНОГВАРДЕЙСК: ПЕРЕВАЛОЧНЫЙ ПУНКТ ДЛЯ ВОЙСК И ГРУЗОВ

Хранительница Гатчинского дворца

В межвоенный период Гатчинский дворец понес огромный урон от продажи произведений искусства: утверждается, что продано было более 100 000 предметов[541]. Директора часто менялись. Дольше занимали свои должности научные сотрудники, такие как Серафима Николаевна Балаева, которая, несмотря на дворянское происхождение и беспартийность, проработала в музее почти непрерывно с 1927 по 1941 год, а затем с 1944 года до выхода на пенсию в 1956 году. Она была высококвалифицированным специалистом и обладала бесценными познаниями в своем деле. Родилась Серафима Николаевна в 1889 году в Санкт-Петербурге и принадлежала к тому поколению эмансипированных женщин, которые получили образование еще до революции. Она окончила гимназию, а затем изучала русскую историю на Бестужевских курсах – одном из первых высших учебных заведений для женщин, – прекрасно говорила по-французски, читала на английском и немецком языках. После окончания университета Серафима Николаевна с 1911 по 1917 год преподавала в женской гимназии М. Д. Могилянской, директором которой был ее отец. Там она познакомилась с искусствоведом Владимиром Кузьмичом Макаровым[542], который в 1918 году был назначен главным хранителем, а годом позже – директором дворца-музея в Гатчине. Благодаря знакомству с ним С. Н. Балаева в 1919 году стала работать в этом музее, где в 1927 году заняла должность помощника главного хранителя. Когда в 1928 году Макарова сняли с должности и сослали на три года под Череповец, для Балаевой тоже наступило тревожное время. Но в 1933 году она смогла возглавить научный отдел, а к началу войны стала уже главным хранителем, и на ней лежала основная ответственность за эвакуацию музея.

С 1924 по 1956 год Серафима Николаевна вела рабочий дневник, который опубликован критическим изданием[543]. Ее записки дают представление о повседневной работе и к тому же содержат подробную информацию о ситуации в период между 22 июня 1941 года и захватом Гатчины немецкими войсками 10 сентября. Текст выдержан в сугубо деловом тоне – он предназначался для последующего научного анализа. Балаева обращалась и к западной специальной литературе, поскольку искусствоведы всей Европы после начала войны столкнулись с вопросом, какие меры необходимо принять, чтобы как можно надежнее сохранить музейные коллекции и защитить музейные здания от разрушения[544]. Отстраненный взгляд ученого был для нее еще и стратегией выживания: он помогал ей не поддаваться эмоциям. Как позже вспоминала ее коллега Зеленова, Балаева все время блокады придерживалась правила «не говорить о еде», чтобы избежать «гастрономических галлюцинаций»[545].

Роковые последствия неправильного планирования

Согласно записям С. Н. Балаевой, к упаковке экспонатов приступили уже в ночь с 22 на 23 июня 1941 года. В первую очередь были запакованы ценная коллекция оружия и предметы из специального хранилища. К 4 июля собрали все экспонаты, которые по плану эвакуации относились к первой или второй категории, всего 162 ящика. 7 июля отправили два вагона, 12 июля – третий. Несколько научных сотрудников и охранников сопровождали эшелон до Сарапула. Часть сотрудников-мужчин призвали в армию в первые же дни войны. Директором Гатчинского дворца-музея ленинградское Управление культуры назначило Г. В. Дьяконова, работавшего с 1940 года главным бухгалтером. В июле оставшийся персонал собрал третью партию предназначенных к эвакуации экспонатов, но главным его занятием – в строгом соответствии с инструкциями на случай войны – было перемещение предметов внутри здания[546]. В июне и июле казалось, что эти меры носят профилактический характер: никто еще не мог представить себе, что в Гатчине будут бои, а тем более что ее займут войска противника. Поэтому до середины августа ничего не делалось для подготовки экспонатов к вывозу, продолжались только работы, связанные с защитой здания: окна забили досками, паркетные полы укрыли, подготовили все необходимое на случай пожара.

11 августа Балаева отметила в своем дневнике первую воздушную тревогу. 14 августа на площади перед дворцом установили зенитку. Она не смогла полностью защитить от бомб: одна из них 15 августа взорвалась в десяти метрах от левого крыла, в результате чего образовалась воронка диаметром семнадцать и глубиной восемь метров. Был нанесен некоторый ущерб зданию, который Серафима Николаевна тщательно задокументировала. Только теперь сотрудники, похоже, осознали всю серьезность положения. На следующий день они лихорадочно начали упаковывать четвертую партию экспонатов для эвакуации (32 ящика) и 18 августа отправили ее в Ленинград. Пятая партия (22 ящика) была отправлена днем позже – уже частично под артиллерийским обстрелом. С ней же уехали из Гатчинского дворца некоторые семьи сотрудников. В ночь на 20 августа директор, по-видимому, потерял самообладание. Он собрал весь персонал на вокзале, чтобы уезжать. Сам Дьяконов и часть сотрудников в самом деле уехали, но Балаева, ее близкие соратницы Ирина Константиновна Янченко и Эльфрида Августовна Тихановская, фотограф Михаил Антонович Величко и еще тринадцать человек, включая охрану, остались в Гатчине. Город находился уже почти под непрерывным обстрелом. Комендант больше не мог гарантировать безопасность дворца, так как комендатура тоже эвакуировалась. Телефонная связь с ленинградскими органами власти прервалась, поэтому оттуда в течение какого-то времени никаких инструкций не поступало. Тогда Балаева обратилась к бывшим на месте военным и обошла дворец вместе с ними. Впервые встал вопрос, что делать с оставшимися предметами, если немецкие войска возьмут город. Военные предложили все сжечь, чтобы ничто не попало в руки врага. С этим Балаева не согласилась. В итоге договорились о мерах против проникновения во дворец «диверсантов и проч.». Что касается настроения среди персонала, то Серафима Николаевна описала его как

тревожное, но не паническое. Великолепно работает Рендов, в самые тревожные минуты на самых ответственных и опасных местах (чердак) и т. п. Очень хорошо действует на всех выдержка, ровное настроение и спокойная бодрость И. К. Янченко. Ее находчивость и быстрота действий («комендант»). Очень полезен Величко. Умеет импонировать своим тоном якобы полной осведомленности. Несет большую работу.

После затишья ночью утром появилась надежда на то, что все еще может обернуться к лучшему: «Идиллическое утро. Умываемся на озере. Носим воду, топим кухню, греем для всех кипяток, варим рисовую кашу»[547].

Прибыл из Ленинграда представитель властей с новыми инструкциями. Это на короткое время прибавило уверенности и создало у людей ощущение, что о них не забыли. Однако ситуация становилась все более безнадежной. Вскоре сотрудники музея уже постоянно находились в подвалах, которые были переоборудованы в бомбоубежища. Там же укрывались и другие жители города. Два сотрудника дежурили круглосуточно в музее, охраняя его от пожара и от проникновения посторонних. В перерывах между налетами Балаева ходила по дворцу, фиксируя повреждения. 24 августа она получила подкрепление в лице Н. Федорович, которую временно назначили директором. В последующие дни еще некоторое количество ящиков и предметов спешно погрузили на грузовики и перевезли в Ленинград. Последовательно эвакуировались оставшиеся сотрудники с семьями. Осталась лишь небольшая группа, неустанно старавшаяся устранять повреждения здания. 28 августа начались дожди. Крыша дворца во многих местах была пробита осколками бомб, и через нее, как и через множество разбитых окон, вода попадала внутрь. Несколько скульптур только теперь закопали, последние бронзовые подсвечники сняли и подготовили к транспортировке в Ленинград. 7 сентября Балаева отметила первый случай мародерства – во дворец проникли посторонние. 9 сентября с утра начались продолжительные воздушные налеты. Вечером милиция отдала приказ об эвакуации. Вместе с остальными Серафима Николаевна пешком ушла из Гатчины в сторону деревни Ижора; оттуда на пригородном поезде они доехали до Ленинграда.

В течение октября ответственные хранители пригородных дворцов подготовили отчеты о мерах по эвакуации, которые А. М. Кучумов, отвечавший за все эвакуированные фонды, и С. В. Трончинский, заведующий отделом музеев Ленинградского исполкома, объединили затем в объемистые сводные отчеты[548]. По Гатчинскому дворцу данные были следующие: согласно инвентарным книгам, к началу войны в музее насчитывалось 38 189 экспонатов, кроме того, 44 340 книг и фототека из 10 000 снимков. Эвакуировать удалось 8389 экспонатов, 100 книг и 6500 фотографий, в общей сложности – 11 989 единиц хранения[549]. Таким образом, спасены 22% экспонатов, 0,2% книг и 35% фототеки. Столь низкие показатели были только в Петергофе; на первом месте оказался Павловск – 29%[550]. При изучении этой статистики снова бросается в глаза, что эвакуировано было очень мало предметов мебели, всего 63[551]. Основная масса меблировки, а также портреты из хранилищ, все мраморные бюсты и статуи, хрустальные люстры и почти вся библиотека остались невывезенными. В Гатчине, как и в других пригородных дворцах-музеях, очень ограниченные эвакуационные списки (составленные до войны) вызвали трудности; уже первая отправленная партия включала в себя гораздо больше предметов, чем планировалось. Например, ценную коллекцию оружия и миниатюр вывезли целиком, а не частично, как предусматривалось списками. Приоритет отдавался уникальным изделиям из бронзы, фарфора и слоновой кости, а также особо ценным картинам. Приходилось спешно решать, что эвакуировать сверх списков, при этом порой допускались ошибки[552]. Кучумов и Трончинский безоговорочно признали их. Возможно, произошла смена администрации музея, так что вину за плохую подготовку можно было спокойно валить на тех, кто уже не занимал своих руководящих должностей. Но о принципиальной проблеме, связанной с тем, что вообще планировалась не эвакуация коллекций, а обеспечение их сохранности на месте, авторы сводного отчета не писали. Вызванные этим ошибочным планированием задержки не были упомянуты в составленных задним числом отчетах, которые при всей их самокритичности должны были читаться как рапорты об успехах. Из дневника Балаевой, однако, явствует, что только тогда, когда было уже поздно, когда железнодорожное сообщение прервалось, а Красногвардейск оказался под постоянным огнем, работники музея с большим риском, ценой огромных усилий, пытались переправить в безопасное место все новые и новые партии ящиков, не предусмотренные планом.

Захват и разграбление

Согласно немецким журналам боевых действий, штурм Красногвардейска (Гатчины) начался 8 сентября 1941 года. Осуществлялся он 269‐й пехотной дивизией и 4‐й полицейской дивизией СС, находившейся в составе 50‐го армейского корпуса под командованием генерал-полковника Георга Линдемана. К 10:30 утра 10 сентября город считался взятым. 15 сентября немецкие части, задействованные в наступлении, продолжили быстрое продвижение в направлении Слуцка (Павловска) и Пушкина (Царского Села)[553].

Красногвардейск был объявлен тыловым районом армии и превращен в базу снабжения. Здесь разместились штабы и различные армейские учреждения[554]. Город находился в 40 километрах от Ленинграда, причем непосредственно на тех маршрутах, по которым шло наступление группы армий «Север». Как важный транспортный узел, он хорошо подходил для обеспечения снабжения фронта: во-первых, из Риги через Псков и Красногвардейск и далее на Ленинград проходила дорога с укрепленным покрытием; во-вторых, здесь пересекались железнодорожная линия, ведущая в том же направлении, и другая, ведущая севернее Таллина, через Нарву. Уже 17 сентября 1941 года 285-я дивизия охраны тыла создала в Красногвардейске городскую комендатуру[555]. Задачей подразделений этой дивизии было создание административных структур, обеспечение поставок продовольствия, боеприпасов и прочих грузов на передовую линию фронта, а также задержание солдат рассеянных частей Красной армии, диверсантов и партизан. Она же ведала лагерями для гражданских лиц и военнопленных, прежде всего пересыльным лагерем № 154 и его филиалами. Кроме того, в городе размещались такие объекты, как лазарет, интендантский склад и фронтовой распределительный пункт. Дворец заняли летчики 54‐й истребительной эскадрильи, а с 29 сентября в нем же размещалась и группа управления штаба 50‐го армейского корпуса[556]. 7 октября здесь же был оборудован штаб эсэсовской айнзацгруппы А под командованием бригадефюрера СС Вальтера Шталекера. Отсюда он организовывал акции – уничтожение евреев, коммунистов, партизан и вообще всех, кто вызывал хоть какое-то подозрение.

В первые дни октября в Гатчину прибыли граф Сольмс и Георг Пёнсген: здесь был исходный пункт их операции по демонтажу Янтарной комнаты в Пушкине. В середине октября ценный груз доставили на грузовиках в Красногвардейск, затем перевезли по железной дороге либо через Псков в Кенигсберг, либо в Таллин. Пёнсген вспоминал впоследствии, что его поселили во дворце. Вероятно, он знал это здание по рассказам, так как первый директор музея после Октябрьской революции – граф Валентин Зубов – был одним из его берлинских друзей[557]. Пёнсген застал фонды музея почти в полной сохранности и отметил тщательность, с которой они были защищены от повреждений:

Русские с образцовой точностью увезли всю ценную обстановку и постарались, насколько возможно, защитить от повреждений каждый оставшийся предмет с помощью прокладок из оберточной бумаги, наклеивания бумажных полосок на стекла, завертывания вещей в полотно и складирования на полках в бомбоубежищах. И никаких краж, насколько я мог видеть, еще не произошло. Но уже одно лишь впечатление от дворца, превращенного в военный лагерь, оказало на меня крайне удручающее воздействие[558].

Пёнсген не упомянул о том, что во время его пребывания в Гатчине мебель и фотографии из дворца, которые сочли особо ценными, Сольмс вывез в Кенигсберг вместе с панелями из Янтарной комнаты. В отличие от последней, это не могло быть оправдано ни непосредственной близостью к фронту, ни немецким происхождением этих предметов. Если бы Пёнсген после войны признался, что его коллега Сольмс и, возможно, он сам отдавали приказы о вывозе произведений искусства в рейх без какой-либо явной необходимости, это было бы равносильно признанию в том, что они участвовали вместе с нацистами в хищении художественных ценностей, – а это не вписывалось в поддерживавшуюся искусствоведами послевоенного периода версию о том, что они в своей работе действовали исключительно в интересах искусства и его защиты, а грабили и уничтожали его мародеры и бессовестные нацистские главари.

К сожалению, о тех частях коллекции Гатчинского дворца, которые в середине октября 1941 года доставили в Кенигсбергский замок, существует лишь самая расплывчатая информация; согласно ей, речь идет примерно о четырех сотнях картин – в основном портретов, имеющих какое-то отношение к Германии, – и о мебели.

Первое время после того, как в середине октября Сольмс и Пёнсген покинули окрестности Ленинграда, ни военной службой охраны произведений искусства, ни начальником армейских музеев больше ничего из Гатчины не вывозилось. Там оставалась группа «Гамбург» зондеркоманды Кюнсберга, дислоцировавшаяся в Сиверском. Библиотека Гатчинского дворца (как и остальных) входила в сферу ее компетенции. Из 40 000 найденных томов сотрудники Кюнсберга подготовили к вывозу 15 000 томов, отсортировав их от не представлявшей ценности литературы. Эти книги через Ригу или Таллин весной 1942 года прибыли в Берлин[559].

В ноябре 1941 года Гатчинский дворец посетили во время рекогносцировочной поездки сотрудники Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга. Георг Крузенштерн вместе с Карлом-Хайнцем Эссером добился от штаба 50‐го армейского корпуса допуска к внутренним помещениям дворца. Перед этим некий капитан показал им свою квартиру и кабинет, которые он оборудовал «с некоторым пониманием искусства; красивая старинная мебель, ковер и более или менее хорошие картины <…> сразу же бросились в глаза», пробудив у гостей интерес. Квартира коменданта дворца майора Эдуарда Бассе-Корфа тоже напоминала музей[560]. Бассе-Корф «с недовольным лицом [достал] из шкафа роскошный кожаный альбом», положил его на стол, указал «на несколько ценных стульев» и сказал: «Во дворце нечего, то есть вообще нечего больше смотреть, господа, он совершенно пуст и разграблен, лучше посмотрите вот этот альбом: очень красивые фотографии покажут вам дворец, каким он был когда-то в царские времена, это даст вам гораздо больше!» Крузенштерн и Эссер были предупреждены своим коллегой Герхардом Вундером, посетившим дворец несколькими днями ранее, что этому не следует верить, поэтому они не отступили. После некоторых препирательств комендант все же приказал ефрейтору провести их по дворцу. Их взору предстала картина полного разорения:

Во дворец многократно попадали снаряды, и почти во всех окнах отсутствуют стекла. На первом и втором этажах отверстия забиты досками, из‐за чего в комнатах (некоторые из них чудесны), настолько темно, что приходится пользоваться карманным фонариком; на верхнем этаже оконные проемы открыты, и в великолепных комнатах и зеркальных коридорах лежит снег <…> Великолепные галереи, залы и салоны, а также тронные залы находятся в плачевном состоянии. Известно, что большевики эвакуировали в Петербург бóльшую часть картин, мебели и произведений искусства, а кое-что спрятано здесь в подвалах. Но кто так разграбил комнаты, мы не можем установить с уверенностью.

Бронзовая фурнитура, позолоченные планки и лепной орнамент, по его словам, были выломаны и валялись на полу, а шелковые обои

висят клочьями на стенах, драгоценные шторы и занавеси тоже сорваны. Не исключено, что тут есть вина и наших солдат. На стенах висят многочисленные пустые золотые рамы от картин, а в маленьких комнатах золотые рамы сложены высокими штабелями. За исключением местами поломанной мебели, никаких предметов обстановки не видно.

Во многих помещениях дворца, продолжает свое описание посетитель, на полу валялись небольшие предметы повседневного обихода, книги, журналы, листы бумаги, фотоальбомы, в том числе отдельные фотографии и личные письма императрицы-матери Марии Федоровны. В большом театральном зале было совершенно темно:

Мы пробираемся вперед с фонариками, наступая с хрустом на высокие кучи стекла, рамы, книги, фотографии, предметы обихода; между ними стоят поломанные ценные предметы меблировки и торчат наполовину заколоченные бюсты и скульптуры из мрамора, глины и гипса. Среди мусора я нашел несколько английских и французских книжек в кожаных переплетах с красивым золотым тиснением и монограммой императрицы-матери. Далее мы находим несколько старинных церковных книг из греко-православной дворцовой церкви; их мы, конечно, берем с собой. Большой роскошный том, лежащий открытым в дверях, содержит опись богатой коллекции оружия. Это место поражает, ведь все, что лежит здесь под ногами в страшном беспорядке, преданное уничтожению, с той или иной точки зрения ценно или интересно.

Сотрудники Оперативного штаба шли через

бесконечные комнаты, анфилады и коридоры. Ведь во дворце целых 600 помещений. То тут, то там еще стоят отдельные колончатые постаменты, бюсты и драгоценные вазы. Прекрасная домовая церковь почти полностью разграблена и пуста. А в соседней комнате более или менее разрозненно валяются многочисленные роскошно изданные Библии, иконы, подсвечники, духовные книги, утварь, картины и вышивки. Здесь же стоит целый ряд портретов маслом XVIII века, среди которых мы находим известного прибалтийского немца – Отто Вильгельма фон Бока, мы забираем эту картину с собой.

Через несколько часов они вернулись к майору,

передаем ему для лучшей сохранности обнаруженные книги с описями коллекции и просим его запереть богатый содержанием театральный зал <…>. Он распознает в нас серьезно заинтересованных специалистов. Мы показываем ему часть картин и книг, которые взяли с собой, на что он говорит: «Господа, по мне, так вы можете отсюда забирать все, что вам понравится, если это не такие вещи, которые могут пригодиться в быту нашим людям!»[561]

Позже Крузенштерну и Эссеру удалось без сопровождающего осмотреть другие комнаты дворца. Они знали от Сольмса, что в нем должно быть еще 800 картин. Наконец они нашли хранилище, где на деревянных полках стояли рядами живописные полотна, но в этот приход у них не было времени их просмотреть.

То, на что Крузенштерн в служебных отчетах мог лишь осторожно намекать, он без обиняков признал в приватном рассказе о своей поездке. Очевидно, что солдаты намеренно, из хулиганских побуждений, уничтожили внутреннее убранство дворца; мебель была передана в их полное распоряжение, запасники с книгами, фотографиями и менее ценными предметами обстановки они разграбили. Военное командование на местах предоставило личному составу право пользоваться всем, что понадобится. Как свидетельствуют документы вермахта, ни для кого в армии не составляло секрета, что дворцы грабили, просто это не предавалось гласности. К тому же среди военного руководства имелись разные представления о том, как следовало обращаться с культурными ценностями.

Соответственно, то, что доводилось до сведения личного состава, содержало в себе противоречия. В директиве «О поведении войск на Востоке» от 3 ноября 1941 года один пункт касался обращения с культурными ценностями:

Отступая, Советы часто поджигали здания. Войска заинтересованы в ликвидации пожаров только тех зданий, которые должны быть использованы для расположения воинских частей. В остальном исчезновение символов бывшего некогда господства большевиков, в том числе и зданий, соответствует задачам войны на уничтожение. Никакие исторические или художественные ценности на Востоке не имеют значения[562].

Этот пассаж генерал фон Кюхлер смягчил, добавив разъяснение – предположительно, для того, чтобы положить конец ненужным разрушениям: во-первых, писал он, войска в высшей степени заинтересованы в сохранении любого здания, пригодного для размещения личного состава; во-вторых, бывшие царские дворцы не являются «символами господства большевиков, а, наоборот, свидетельствуют о непреодолимой силе немецкой культуры в грубой и враждебной среде»[563]. Это разъяснение, похоже, оказалось не слишком действенным, потому что в марте 1942 года командир группы Красногвардейской хозяйственной команды капитан Клос в ежемесячном рапорте резко критиковал поведение солдат:

Если кража всевозможных вещей, изъятие из обитаемых домов с принуждением и насилием предметов, не являющихся безусловно необходимыми, вызывает беспокойство, то, например, опустошение дворцов Пушкина и их беспощадное и бесстыдное разграбление можно охарактеризовать только как культурный позор[564].

В этом документе примечательны две вещи: с одной стороны, то, как откровенно Клос описал мародерство военнослужащих вермахта, с другой стороны, как, должно быть, возмущался получатель рапорта в канцелярии квартирмейстера 18‐й армии; он поставил напротив всего абзаца большой вопросительный знак, жирно подчеркнул слова «беспощадное и бесстыдное разграбление» и сделал приписку, что эта «поистине бесстыдная критика» не может быть «принята без возражения». Клос нарушил действовавшие в Германии нормы дискурса, согласно которому вермахт нес культуру и цивилизацию в отсталую, большевистскую Россию. Германская пропаганда была нацелена на то, чтобы затушевывать бессовестные действия вермахта и СС, направленные против культуры и людей на оккупированных территориях, и поддерживать иллюзию справедливой войны, в том числе и в глазах собственных солдат.

Преступления оккупационного режима

Поскольку Красногвардейск не находился вблизи линии фронта, не было необходимости эвакуировать все русское гражданское население. Тем не менее многие жители города не пережили первую зиму. Продовольственная ситуация здесь, возможно, была не столь драматичной, как на фронте или в отдаленных районах, так как большое количество немецких учреждений предоставляло возможности получить работу, а с ней – право на ежедневный паек. И все же после освобождения города в 1944 году, по оценкам Чрезвычайной государственной комиссии, во время оккупации от истощения погибло 35 000 человек[565].

Эта цифра включала в себя многих интернированных, особенно на первом этапе оккупации, когда мужское население в возрасте от 15 до примерно 55 лет было зарегистрировано и содержалось в лагерях. Лагеря в городе и в окрестностях, которые должны были служить только пересыльными лагерями, в первые месяцы оказались переполненными: в лагерь для военнопленных были доставлены десятки тысяч красноармейцев, а также часть мужского населения из мест, расположенных ближе к фронту, чем Красногвардейск, например из Пушкина. Представляется, что не было четкого различия между лагерями для военнопленных и для гражданских лиц, так что последние содержались и в пересыльном лагере Dulag 154, и в его филиалах[566]. Везде возникали проблемы с обеспечением заключенных продовольствием и одеждой, и в конце октября ситуация со снабжением стала критической. Условия содержания в лагерях не соответствовали минимальным требованиям гигиены. До января 1942 года уровень смертности был очень высоким: каждый день около ста человек умирали от истощения, недоедания и таких болезней, как сыпной тиф[567]. Точное число жертв определить невозможно, но оно измерялось, безусловно, несколькими десятками тысяч[568]. По словам Юргена фон Хена, впечатления от лагерей в Красногвардейске и расположенной чуть южнее Вырице были ужаснее, чем все, что ему довелось пережить в годы войны:

Когда рано утром мы вошли в лагерь Выра, по двору везли сани с полностью обнаженными трупами, которые больше напоминали скелеты, нежели человеческие тела, у них даже не хватало отдельных конечностей. Одежду покойных забрали их товарищи по заключению, и от голода они даже пытались насытиться человеческой плотью. В Гатчине положение было, возможно, еще хуже. В двух больших залах ютились несколько тысяч человек, настолько тесно, что по ночам не все могли лечь или вытянуться. Среди них свирепствовали дизентерия, сыпной тиф и другие заразные болезни. Медикаменты отсуствовали. Питание было настолько скудным, а узники настолько ослаблены, что у многих заключенных уже не хватало сил тащиться на двор, чтобы справить нужду. Ранним утром они ходили в залах по супу из кала и мочи[569].

Лагеря военнопленных подчинялись вермахту, но по всем вопросам, связанным с разведкой и контрразведкой, вермахт сотрудничал с СД и айнзацгруппой А. В Красногвардейске действовала группа Ib численностью около 110 человек. Одной из ее задач было выявлять среди пленных комиссаров, евреев или предполагаемых шпионов и казнить их. В случае гражданских лиц, чем-нибудь навлекших на себя подозрения, вермахт, как правило, не брал на себя их умерщвление, а передавал этих людей СД или айнзацгруппе А[570].

В ноябре 1941 года стало ясно, что гражданскому населению угрожает голод не только в окруженном Ленинграде и не только непосредственно в районе боевых действий, но и в тыловом районе 18‐й армии и группы армий «Север», где вермахт конфисковал все запасы продовольствия и кормов. У командующего 18‐й армией и то и другое вызывало беспокойство. Учитывая ситуацию на фронте, он опасался за дисциплину и боевой дух войск в случае, если солдаты будут наблюдать гибель голодающего населения в зоне боевых действий; а в тылу армии все опаснее становились партизаны[571]. Уже 34 000 мирных жителей были эвакуированы в район к западу от Красногвардейска, где у них не было никакой возможности добыть пропитание, и из‐за этого росла их готовность присоединиться к партизанам или поддержать их. Хотя партизанское движение в этих краях было не столь мощным, как в районе группы армий «Центр», оно все равно считалось опасным, особенно для линий связи и снабжения. В районе действия 18‐й армии помимо айнзацгруппы А с партизанами боролись подразделения 285‐й дивизии охраны тыла. По данным исследователей, только в октябре – ноябре 1941 года они казнили более 600 человек; всего же в период с осени 1941 по январь 1944 года в районах, находившихся под управлением группы армий «Север», казнили около 21 000 человек, из которых 15 000 были, вероятно, не организованными партизанами, а гражданскими лицами, попавшими под подозрение[572].

Сама военная ситуация и усиливавшиеся контратаки Красной армии тоже представляли серьезную угрозу для мирного населения. С начала 1943 года Красногвардейск постоянно подвергался бомбардировкам. Пятнадцатилетняя Люся Хордикайнен записывала в своем дневнике, что днем рвались бомбы и были погибшие[573]. От населения не укрылось и то, что в конце лета 1943 года стали проводиться первые меры по подготовке к отступлению немецких войск. После поражения вермахта под Сталинградом в начале 1943 года (если не раньше) стало ясно, что чрезмерно растянутый фронт удержать не удастся. Советское летнее наступление вынудило группу армий «Центр» в июне начать отступление, так что южный фланг группы армий «Север» в районе Полоцка (между Псковом и Минском) остался без прикрытия. Чтобы остановить дальнейшее продвижение советских войск, Гитлер в августе распорядился создать линию укреплений от Балтийского до Черного моря – так называемую линию «Пантера», или «Восточный вал». Для группы армий «Север» это означало, что она должна будет отступить на запад, районы же к востоку от будущей оборонительной линии, где все еще проживало 900 000 человек, предписывалось опустошать и все уничтожать, чтобы не оставить наступающей Красной армии никаких ресурсов. Приказывалось также вывозить по возможности все товары и продукты питания, а все гражданское население как потенциальную рабочую силу уводить с собой[574]. Об этом плане свидетельствуют каракули, оставленные двумя немецкими солдатами на стене Гатчинского дворца 28 октября 1943 года: «Здесь мы были, больше сюда не придем, а Иван придет – ничего не найдет»[575].

В начале октября 1943 года гатчинская рота пропаганды выясняла, по какому маршруту можно было бы пешком увести население через Псков и Эстонию в Литву. Вывод был таков: разместить людей будет негде – им придется в течение 40 дней ночевать под открытым небом при минусовых температурах, – а снабжение и охрану обеспечить не удастся, поэтому велик риск, что люди побегут в леса и усилят партизанское движение[576]. К тому же офицеры абвера в Эстонии предупреждали, что местное население встретит эвакуированных русских враждебно[577]. Учитывая сомнительную полезность всеобщей эвакуации, командующий 18‐й армией выступил за то, чтобы по железной дороге эвакуировать только трудоспособные семьи[578]. Такая операция и была начата в конце октября. К середине ноября из 9570 жителей Красногвардейска эвакуировали 2775, а из 21 488 жителей района – 16 500 человек[579]. Остальные пытались уклониться от принудительной депортации, прятались в лесах или обеспечивали свою безопасность иными способами[580]. Когда 26 января 1944 года советские войска освободили город, они застали в нем около 2500 жителей[581].

Город Красногвардейск как этапный пункт

Поскольку Красногвардейск был ближайшим к линии фронта городом в окрестностях Ленинграда и все эшелоны проходили через его вокзал, здесь располагалось множество объектов тылового обслуживания войск: помимо упомянутого выше лазарета, здесь были прачечные, обувная мастерская, универмаг и фронтовая книжная лавка. Сообщается, что был и бордель, который помещался во дворце и пользовался большим успехом, хотя в военных документах на это указывает только запись о том, что в изоляторах местных лазаретов проходили лечение женщины с венерическими заболеваниями[582]. В кинотеатре, которые и местному населению разрешалось посещать, шли немецкие фильмы. Культурные мероприятия для солдат организовывали прежде всего пропагандистские подразделения. Под их эгидой был создан русский театр с участием ленинградского танцовщика Михаила Дудко и тенора Николая Печковского. До войны оба они были солистами Ленинградского театра оперы и балета имени Кирова[583]. Часть членов его труппы в начале войны были эвакуированы, другие остались в Ленинграде, третьи переехали в окрестности города и там попали под немецкую оккупацию. Дудко и Печковский привлекли других актеров, певцов, музыкантов и танцовщиков, сформировав различные ансамбли, которые играли и классический театральный репертуар, и смешанную программу из оперных, балетных номеров и кабаре. Ансамбли выступали по всей территории группы армий «Север», а артисты получали хорошие гонорары[584]. Георг Шмидт-Шеедер сфотографировал один из спектаклей, который проходил на большой террасе в парке Гатчинского дворца. Постановка была очень эффектная, прекрасная погода ей благоприятствовала. Позже фотограф вспоминал об этом событии:

Лето 1943 года, Красногвардейск, бывшая Гатчина, дворцовый парк: представление KdF[585] под открытым небом. Подкреплено солдатским хором. Дворцовый сад участвует в представлении в качестве декорации! Фортепиано – редкость в России! <…> «Балет» усилен русскими пленными: власовцами, готовыми воевать на стороне немцев[586].

На фотографиях можно видеть разные концертные номера и аплодирующую смешанную публику, состоящую в основном из молодых женщин и солдат. Как отметил Шмидт-Шеедер, среди них были и солдаты так называемой Власовской армии. Свое название она получила по имени советского полководца Андрея Андреевича Власова, который успешно воевал, но в июне 1942 года попал в плен, перешел на сторону немцев и в 1943–1944 годах пытался из русских военнопленных и так называемых добровольных помощников создать «Русскую освободительную армию». В оперативном отношении она подчинялась вермахту[587]. Женщины на фотографиях Шмидта-Шеедера, которые после представления танцуют с солдатами, – это, предположительно, помощницы, работавшие в лазарете, а может быть, и жительницы Красногвардейска.

Организованный вывоз художественных ценностей в 1942–1943 годах

Проводя свои изыскания в Пушкине и Павловске, сотрудники Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга и армейской службы охраны произведений искусства посетили в 1942 году и Гатчинский дворец, так как их маршруты всегда проходили через Красногвардейский транспортный узел. Таким образом, каждый раз, вывозя что-то из Пушкина и Павловска, они, вероятно, прихватывали с собой и что-то из Гатчины. Во всяком случае, когда Герхард Вундер вернулся из второй поездки в апреле 1942 года, он сообщил: «Во дворце в Гатчине больше ничего не имеется; то, что было внутри, полностью уничтожено»[588]. Предположительно, это указание на «прямое попадание бомбы», разрушившей 1 апреля фасадную часть дворца, согласно докладу Герхарда Штёве, начальника передовой команды «Пушкин» Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга. Квартировавший там корпус был перемещен, и «вполне объяснимо, что вследствие этого и те немногие произведения искусства, которые еще находились там (в комнатах офицеров), тоже исчезли»[589]. Однако это было не совсем так, потому что и Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга, и штаб Сольмса в течение 1942 года продолжали вывозить предметы из Гатчины. Сотрудники Оперативного штаба, например, забрали несколько фотоальбомов, принадлежавших некогда царской семье, и привезли их в Ригу, где некий господин фон Тандефельд, лично знавший многих из изображенных на снимках людей, составил их обширные поименные списки[590]. Некоторые из вещей царской семьи штаб Розенберга представил в Риге на концертном вечере для специально приглашенных гостей[591], а также на выставке «Из работ Оперативного штаба»[592]. О том, как беззастенчиво искажались факты, можно судить по заметке в газете «Остланд»: во время наступления, писал автор, пришлось столкнуться с тем,

что исторические здания, музеи и всевозможные произведения искусства были большевиками намеренно разрушены, сожжены или без всякого плана растащены. <…> В царских дворцах Гатчины и Павловска произведения искусства были свалены большевиками в беспорядке, а некоторые хранились так плохо, что подверглись всем воздействиям погоды. Различные германские ведомства стремились обеспечить изъятие и сохранение сокровищ искусства, большинство из которых – произведения самой лучшей европейской культуры. К настоящему времени стараниями Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга удалось вывезти в безопасное место за границей последние произведения искусства и документы, 300 портретов, документы царской семьи и представляющие историческую ценность фонды…[593]

Кроме того, в руки сотрудников Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга попали отдельные архивные материалы из Гатчины, в частности церковные книги собора Св. Павла за 1787–1917 годы, все административные акты с 1796 по 1931 год, а также инвентарные книги и архитектурные планы Гатчинского дворца[594].

Самая крупная партия предметов, вывезенная ими, предположительно, в феврале 1942 года[595], включала в себя 465 портретов из собрания Гатчинского дворца-музея: это была часть тех 800 портретов, которые Крузенштерн осматривал в ноябре 1941 года. Очевидно, существовала договоренность с Сольмсом, который не стал заявлять притязаний на эти картины. Как позднее установил искусствовед Дитрих Роскамп, в основном это были второсортные работы, во многих случаях – копии известных картин, написанные неизвестными художниками[596]. Они оказались в Рижском художественном музее и после войны вернулись в коллекции пригородных дворцов.

В феврале 1943 года Эссер проинформировал службу контрразведки группы армий «Север», что искусствовед Конрад Штраус[597], временно состоявший при гатчинской роте пропанганды, впоследствии рассказал ему о предметах мебели и старых фотографиях, которые еще не были вывезены по приказу Сольмса. Мебель находилась в распоряжении военно-строительного ведомства, которое раздало ее «различным военным ведомствам во временное пользование»; среди предметов был один с автографом Давида Рёнтгена и «ценный комод времен Павла I»[598]. Неизвестно, выполнил ли Сольмс распоряжение о вывозе. Из приватного письма Хельмута Перзеке можно лишь заключить, что осенью 1942 года Рабочий штаб по охране произведений искусства при группе армий «Север» организовал транспортировку большой партии предметов из Гатчины в Псков: «Всего пару дней назад я забрал из Гатчины 50 ящиков, полный вагон китайского фарфора, скульптуру <…>, которые еще даже не успели распаковать»[599]. В состав этой партии могли входить предметы из других дворцов, хранившиеся в Гатчине временно. Следующие фразы в письме Перзеке указывают на то, что, по его предположению, вывоз музейных ценностей в центральное хранилище в Пскове был, таким образом, в основном завершен: «В будущем мы, вероятно, будем больше сидеть „дома“, чтобы упорядочить вещи, упаковать их и, собрав в подробные списки [?], распределить по художественным учреждениям рейха»[600]. В личном письме Перзеке, очевидно, посчитал излишним прибегать к обычным формулам оправдания и ссылаться на то, что представляющие культурную ценность предметы необходимо защитить от разрушения. Похоже, он, игнорируя Гаагские правила ведения сухопутной войны, полагал, что дело обстоит очень просто: культурные ценности завоеванной территории принадлежат завоевателям, которые могут распоряжаться ими по своему усмотрению.

Инвентарные списки того, что хранилось в Пскове, не сохранились; сохранилась лишь часть комплекта фотографий предметов, сделанных марбургским фотографом Ойгеном Финком по поручению Сольмса. На фотографиях можно видеть множество предметов китайского фарфора, несколько картин и бюстов, а также отдельные предметы мебели. Кёрте, в июле 1942 года занимавшийся инвентаризацией экспонатов в Поганкиных палатах, в качестве небольших искусствоведческих упражнений описал четыре картины, про которые точно известно, что они были привезены из Гатчины. Три из них находились тогда в музее в Пскове, одну (это была копия с работы Доменикино) он видел в августе 1942 года в офицерской столовой ведомства главного квартирмейстера в Сиверском. Картины в Пскове представляли собой: конный портрет английского короля Георга I, эскиз плафона с аллегорическим мотивом бога войны Марса на колеснице и портрет молодой дамы[601]. Последний особенно очаровал Кёрте:

Якобы портрет Жозефины Богарне из одного из царских дворцов. Холст, овальный, 65 × 54 см. <…> темный фон и темно-оливковая занавесь в сборку. Милое личико наполовину повернуто вправо, мраморная ясность формы, но все же теплый цвет лица, на фоне которого сильно выделяются мелкие черные локоны. Классический нос и тонкий чувственный рот. Тепло мерцающая грудь оголена низким декольте, светящаяся белизной рубашка едва держится на плечах, и особенно за счет этого большого выреза оголенной груди, которая производит намного более сильное впечатление, чем головка, в картину привходит классическая нота. Нежная правая рука держит перед грудью шелковый голубой шарф, который ниспадает с плеч, как поперечный овал. Было счастьем несколько недель прожить с этой картиной[602].

Если первые три картины после войны вернулись в Гатчину, то портрет, который с таким энтузиазмом описывал Кёрте, исчез и по сей день не обнаружен; судя по точному описанию и размеру, это портрет «неизвестной красавицы», числящийся в инвентарных книгах Гатчинского дворца под номером г-40302[603]. По великой случайности в личном архиве, оставшемся после Крузенштерна, сохранились фотографии рижской выставки, в том числе и этого женского портрета[604]. Поскольку в архиве Гатчинского дворца-музея фотографии картины нет, этот снимок – единственное изобразительное свидетельство.

Непроясненная судьба этой картины указывает среди прочего на то, что, изучая обращение с произведениями искусства в условиях военного времени, необходимо учитывать не только искусствоведческие аспекты, но и другие: например, иконы давали утешение, и в том числе по этой причине, обнаружив их где-либо, немецкие солдаты охотно их покупали или забирали с собой, а картины с эротическими мотивами могли сублимировать сексуальное желание. В этой связи следует упомянуть один эпизод, который до сих пор подается как сенсация[605]. В Екатерининском дворце имелся легендарный эротический кабинет, где стояла порнографическая мебель: круглый стол, два стула и банкетка, богато украшенные резьбой по дереву, изображающей сексуальные позы и огромные гениталии. Что с этими предметами произошло после Октябрьской революции, неясно, как и неизвестно, находились ли они еще в Пушкине в начале войны. Единственный установленный факт – во время войны они были сфотографированы в Гатчинском дворце. Упомянутый выше фотограф Шмидт-Шеедер[606] хвастался, что фотографии были сделаны им якобы по указанию некоего генерала, который ведал этой мебелью и потом убрал ее в кладовку под замок. По словам Шмидта-Шеедера, из этого вырос небольшой бизнес: «У фотолаборатории внезапно появилось много работы. Высокопоставленные офицеры из штаба армии заказывали эти фотографии, чтобы вечером, за кружкой пива, показывать их как сенсацию своим соседям по столу. Ассистенты фотолаборатории были рады этим заказам, потому что за серию из четырех фотографий они получали бутылку шнапса, а иногда и настоящий французский коньяк!»[607] Эта мебель пропала и до сих пор не найдена. Шмидт-Шеедер предполагал, что эсэсовцы увезли ее в Мюнхен. Более верным, однако, представляется предположение, что предметы в конце войны были обнаружены, доставлены в Эрмитаж, а потом уничтожены там по указанию специальной советской комиссии – как пережиток декадентской придворной культуры[608]. Комплекты фотографий, однако, снова и снова обнаруживаются в личных архивах, оставшихся после смерти бывших офицеров и солдат[609].

Возвращение на пепелище

Очевидцы сообщали, что перед уходом немецкие войска взорвали мосты в парке и заминировали дворец. Первый пожар в Гатчинском дворце вспыхнул за два дня до того, как Красная армия вернулась в Красногвардейск, а второй, по-видимому, вскоре после этого[610]. На протяжении всей войны здания Гатчинского дворца оставались практически в сохранности, но теперь огонь уничтожил почти весь интерьер, перегородки и крышу; остались только фундамент и внешние стены правого крыла и центральной части дворца. Левое же крыло не пострадало от пожара.

Таким увидела «свой» дворец 31 января Серафима Николаевна Балаева. В следующие дни она составила подробный отчет. По ее оценкам, шестьдесят процентов Гатчины было уничтожено, хотя этот сравнительно благоприятный итог может быть объяснен только тем, что учитывались, по-видимому, все постройки, весь парк и даже эвакуированные предметы[611]. Кроме сильно пострадавшего дворца была повреждена примерно половина растений в парке, а треть деревьев (которых раньше было 24 тысячи) вырублена. Из парковых построек хорошо сохранился павильон Венеры. Наполовину разрушены были Ферма, Птичник, «Голландия» и Павильон орла, а Березовый домик полностью уничтожен. Три моста немцы разрушили, остальные были сильно повреждены, равно как и балюстрады, ступени лестниц и террасы в парке. Хорошо сохранился расположенный на некотором отдалении землебитный Приоратский дворец[612]. Свои впечатления Балаева кратко изложила 18 февраля 1944 года на совещании работников всех музеев под председательством начальника отдела охраны памятников Управления по делам искусств Леноблгорсовета Н. Н. Белехова: после ужасного зрелища разрушенного интерьера, говорила Серафима Николаевна в своем выступлении, утешал парк, вид на который открывался от Иорданского подъема[613]. Мосты были разрушены, но терраса на озере уцелела. Пострадали обелиск и Адмиральские ворота, Березовый домик сгорел, однако общий облик озера, окаймленного зеленью, сохранился[614].

На другом крупном совещании 21–22 марта, которое было посвящено будущему пригородных дворцов, судьба Гатчинского дворца вызвала особенно много споров[615]. Комментарий Балаевой: «Трудное положение Гатчины»[616].

Записи в рабочем дневнике Балаевой в эти трудные недели были очень краткими. Она не писала ни о разрушениях, ни о своих чувствах. Только стихотворение, датированное апрелем, свидетельствует о ее покорности судьбе:

Никогда не позабыть мне день,

Когда впервые я увидела тебя,

Поруганным, в руинах.

Был мягкий зимний день,

И снег неслышно летел с небес.

В молчаньи мы выбрались из хаоса развалин

И по крутым ступеням взошли на башню.

В голове ни мыслей не было, ни гнева.

Казалось, что теперь уж все равно,

Знакомый с детства парк лежал под нами,

И казался он почти нетронутым.

Так же перед нами ветви

Вздымали одинокие дубы.

Так же плавно спускался луг широкий

К овальной чаше Серебряного озера.

А дальше змеею тянулся Длинный Остров,

И на нем, накрытый снежной шапкой,

Виднелся парапет Кваренгиевой террасы,

И только статуй на ней не видно было.

Шум войны уже ушел отсюда,

Не слышно было ни стука пулемета,

Ни свиста летящей мины, ни грохота разрывов,

Было тихо. Так тихо, как бывает лишь во сне

Или на поле боя, когда на время смолкнет бой…

1944 г. Фронт[617].

НОВГОРОД: ЗАПАДНЫЙ ФОРПОСТ РОССИИ

Легендарное владычество варяжского князя Рюрика над Новгородом в IX веке считается началом российской государственности. Важнейшим институтом управления в городе стало вече – собрание, на котором решающую роль играли представители городской аристократии и богатые купцы. Они не только определяли, кто станет князем в Новгороде, но и ограничивали его власть и, как неоднократно сообщают летописи, при необходимости «указывали князю путь из города». В эпоху высокого Средневековья население процветающего торгового города было сравнимо с населением Кёльна. Ганза – союз немецких торговых городов – открыла в Новгороде свое самое восточное представительство в Северной Европе. В XIII веке городу удалось почти одновременно и успешно противостоять набегам монголов и Тевтонскому ордену. Только в XV веке Новгород потерял свою политическую самостоятельность и стал зависим от Москвы, однако стратегическое и экономическое значение он сохранял после этого еще двести с лишним лет, пока не уступил их Санкт-Петербургу.

То, что Новгород превратился в незначительный провинциальный город, обернулось благом для его культурного наследия, так как структуры средневекового города сохранились в нем почти неизменными: Новгород рос вокруг Детинца – кремля, построенного на западном берегу Волхова. Пройти через его мощную крепостную стену можно было только в двух местах: одни ворота вели на запад, другие – к реке, которая отделяет западную часть города, названную Софийской стороной в честь построенного в XI веке Софийского собора, от Торговой стороны – района купцов и ремесленников, расположенного на восточном берегу.

6. НОВГОРОД: ГОРОД-МУЗЕЙ ПОД ОГНЕМ

Меры предосторожности, принятые в последнюю минуту

Атмосферу, в которой готовилась и проходила эвакуация музейных сокровищ Новгорода, очень хорошо передает рассказ бывшего заведующего объединенным Управлением новгородских губернских музев Николая Григорьевича Порфиридова[618]. Подобно многим очевидцам тех событий, он описывал начало лета 1941 года как мирное время, когда ничто не предвещало надвигающейся катастрофы. Даже после того, как Германия напала на Советский Союз, новгородцы надеялись, что находятся на безопасном расстоянии от границы, а значит, и от войны. В этом предположении они опирались на исторический опыт, ведь Новгород не становился ареной военных конфликтов с XVII века.

22 июня Порфиридов был в Ленинграде. Оттуда он намеревался поехать на лечение на Кавказ, но, учитывая неопределенность ситуации, на следующий день вернулся в Новгород. В городе полным ходом шли приготовления: окна заклеивали бумагой, во дворах выкапывали щели-укрытия, а на западных подступах возводили противотанковые заграждения. Вскоре начались первые воздушные налеты. Через город проходило все больше и больше беженцев, отступавших воинских частей. Военные занимали все больше и больше зданий под штабы, городские учреждения были вынуждены практически свернуть свою работу. Число сотрудников музеев сокращалось – мужчин призывали в армию. Оставшимся приходилось по ночам дежурить в кремле, чтобы гасить зажигательные бомбы, а днем они пытались перемещать коллекции в безопасное место. По экспозициям еще ходили посетители: первое время музеям было приказано продолжать работу, и именно из‐за этого особо ценные экспонаты оставались на местах.

В Новгороде, как и в ленинградских пригородных дворцах-музеях, тоже были определены (по крайней мере приблизительно) приоритеты в том, что касалось очередности эвакуации коллекций: первыми в очереди числились предметы из драгоценных металлов и камней, а также некоторые экспонаты первого ранга из бывшей ризницы Софийского собора, за ними шли уникальные рукописи и древнейшие книги из библиотеки собора, переплеты которых часто были отделаны золотом, серебром и драгоценными камнями[619]. Этими предметами заполнили два вагона. Директор музея Владимир Андреевич Богусевич и главный библиотекарь Анна Алексеевна Беляева сопровождали эшелон до Кирова – это примерно в 1000 километрах к северо-востоку от Москвы[620]. Следующую партию готовил и отправлял молодой сотрудник Александр Николаевич Семенов. В нее вошли наиболее ценные экспонаты картинной галереи, серебряная литургическая утварь и коллекция монет – в общей сложности около 20 ящиков. К каждому ящику прилагались подробные списки содержимого, которые затем свели в общий перечень[621]. 27 июля партия была готова к отправке. Семенов вместе с научными сотрудниками Аллой Ивановной Ткаченко и Петровым-Яковлевым[622] сопроводил ее в Киров, а через две недели вернулся в Новгород, чтобы готовить следующую партию.

Карта 3. План Новгорода и окрестностей

Хотя в июне 1941 года Порфиридов уже не работал в управлении музеев (он находился некоторое время в заключении как «враждебный элемент», а после освобождения ему не разрешили вернуться на прежний пост), он, естественно, хорошо знал и коллекции, и персонал. Поэтому его преемник до того, как сам получил повестку из военкомата, попросил его помочь с эвакуацией. После этого ответственность за эвакуационные мероприятия лежала на Борисе Константиновиче Мантейфеле из отдела краеведения; каждое утро он был обязан являться в городской совет за приказаниями. Ввиду приближения фронта разумней всего было бы сосредоточить имеющиеся силы на эвакуации коллекций, однако приказ пришел другой: музеям продолжать работу для обеспечения культурного досуга красноармейцев[623]. Мантейфель также получил указание замаскировать позолоченный главный купол Софийского собора с помощью серого бязевого чехла, а кроме того, обшить досками и засыпать песком памятник «Тысячелетие России». В принципе это были важные меры[624], но, по словам Порфиридова, музеи не имели для их осуществления ни финансовых, ни технических средств, ни достаточной рабочей силы. Городские учреждения больше не получали денежных дотаций, а заводы, несмотря на чрезвычайное положение, предоставляли материал только при условии немедленной оплаты[625]. Тем не менее купол удалось укрыть, но памятник полностью скрыть под дощатым кожухом не смогли – его защитили с помощью мешков с песком. Купола Юрьева монастыря, расположенного к югу от города на западном берегу Волхова, покрыли камуфляжной расцветкой[626].

Музейных работников привлекали и на рытье противотанковых рвов, и на другие тяжелые работы. В труднейших условиях, в деревнях, расположенных к западу от города, имея лишь примитивные инструменты, они должны были копать суглинистый грунт и отчасти взламывать скальные породы, чтобы получались рвы шириной шесть метров и глубиной три метра, а в самом Новгороде – насыпать земляные валы[627]. Только когда уже не осталось никаких сомнений в том, что город будет сдан, Мантейфель получил приказание закрыть музеи и как можно скорее эвакуировать их коллекции. Работа предстояла огромная, ведь нужно было упаковать целиком экспозиции Музея древнего искусства, картинной галереи, Исторического музея и Ризницы. Рабочей силы, особенно мужчин, не хватало, упаковочный материал был в дефиците. Лишь через какое-то время Мантейфелю разрешили взять со склада мебельной фабрики использованные упаковочные материалы; для заполнения пустот в ящиках музейные работники употребляли стружку с ближайшей лесопилки. В последнем поезде, уходившем из Новгорода, музеям предоставили два вагона. Мантейфель и Порфиридов должны были сопровождать груз до Кирова, так как Богусевич к этому времени уже вернулся, чтобы завершить эвакуацию[628]. В своих мемуарах Порфиридов описал это путешествие, которое казалось ему бесконечным. Добравшись «ясным августовским утром» до Кирова, они узнали, что советские войска оставили Новгород[629].

Большую озабоченность у Порфиридова вызывало хранилище произведений древнерусского искусства, находившееся не в Детинце, а в церкви Иоанна Предтечи на Торговой стороне, где, по его воспоминаниям, хранились сотни икон из церквей и монастырей со всей округи. Городской совет решил, учитывая ограниченные транспортные возможности, оставить иконы на месте и позднее отправить их на барже вместе с особо тяжелыми предметами, такими как колокола Софийского собора и его бронзовые врата, отлитые в магдебургской мастерской в XII веке[630]. Этот план осуществить не удалось. Иконы остались в церкви, во время боев она сгорела от прямого попадания артиллерийского снаряда; в пожаре погибло все иконописное собрание[631]. Колокола и бронзовые храмовые врата только в августе были погружены на два плота[632], но в один из них попала бомба, и он затонул. Два самых крупных колокола не смогли втащить на плот, их закопали на берегу Волхова, где они и пережили немецкую оккупацию[633]. Бронзовые же врата на плоту длинным водным путем попали в Кириллов, примерно в 600 километрах к северу от Москвы, и, таким образом, оказались в безопасности[634]. Их эвакуацию немецкие оккупанты восприняли особенно болезненно, так как, с их точки зрения, эти врата в силу своего происхождения относились к «немецким» культурным ценностям, которые специалисты непременно хотели заполучить.

Несмотря на все усилия, значительная часть новгородских музейных фондов осталась невывезенной: большинство ценных икон из собрания Музея древнерусского искусства в Софийском соборе, крупная коллекция монет, фотоархив из нескольких тысяч негативов на стеклянных пластинках, библиотеки и многое другое[635]. Иконы пострадали первыми, так как за несколько дней до ухода частей Красной армии из Новгорода в главный купол Софийского собора попал немецкий снаряд[636].

Немецкая оккупация и русская администрация в Новгороде

Большинство новгородцев бежали из города еще до ухода советских войск – в основном, очевидно, пешком, взяв с собой только самое необходимое, а некоторые даже без документов. Александр Николаевич Семенов вспоминал, как после тяжелых бомбардировок 14 августа он с матерью и сестрой ушел из Новгорода и пешком добрался до Тихвина – города, расположенного более чем в 200 километрах к северо-востоку; оттуда товарный поезд доставил его в Киров[637]. Часть населения эвакуировали на север водным путем, на небольших баржах. Многие погибли в пути от немецких воздушных налетов[638].

Немецкие войска вступили в Новгород в середине августа. В журнале боевых действий Верховного командования вермахта 14 августа записано, что части 1‐го армейского корпуса 16‐й армии с боями вышли к окраине Новгорода с юго-запада[639]. На следующий день они были в городе и пересекли железнодорожную линию Новгород – Луга; советские войска «отступали в беспорядке»[640]. В боях за Новгород участвовали подразделения 11‐й пехотной дивизии, 424‐й пехотный полк 126‐й пехотной дивизии и 96-я пехотная дивизия в составе 28‐го армейского корпуса вермахта. 17 августа передовые части 1‐го армейского корпуса форсировали Волхов под Новгородом; два дня спустя в журнале записано, что Новгородский плацдарм «окончательно захвачен»[641]. Однако бои за него шли в течение всего периода оккупации. До конца сентября 11-я пехотная дивизия оставалась единственной крупной частью вермахта в Новгороде; только потом в ходе переброски войск к ней присоединились части других дивизий. Среди них – подразделения охраны тыла, в частности группа фон Рока, названная в честь ее командующего Франца фон Рока, и 250-я (испанская, так называемая Голубая) пехотная дивизия. Шестидесятичетырехлетний фон Рок был старый служака, выходец из гессенской семьи чиновников и офицеров. В сентябре 1939 года его вернули в строй из отставки, в марте 1941 года назначили командовать тылом армии[642].

Другие пехотные и танковые части должны были удерживать позиции вдоль Волхова и продвигаться дальше на восток, но из них мало кто заходил в город. Даже после взятия Новгород оставался под обстрелом – теперь уже со стороны советских войск, остановившихся в нескольких километрах к востоку от Волхова. Такая ситуация сохранялась и в последующее время. По сообщениям очевидцев, в декабре 1941 года город был «полностью разрушен»[643]. Спустя два с половиной года, когда немцы уходили из Новгорода, целые кварталы на его окраинах лежали в руинах, не осталось невредимым ни одно здание.

Как и во всех других оккупированных городах, немцы создали в Новгороде русскую городскую управу, к работе в которой предпочитали привлекать людей, подвергшихся репрессиям в 1930‐е годы[644]. Эти административные служащие должны были заботиться о повседневных нуждах гражданского населения и организовывать питание, работу школ и медицинское обслуживание. Согласно советским источникам, ко времени занятия Новгорода немецкими войсками в подвалах его разрушенных домов проживало более 10 000 человек[645]. В период с ноября 1941 по март 1942 года эта цифра сократилась до неполных 1800 (по другим данным, 2600 человек)[646]. Часть населения насильственно эвакуировали, некоторым удавалось бежать в окрестные деревни. Русская городская администрация пыталась распределять скудные запасы картофеля и овощей через «народную кухню»[647]. Те жители предместий, у кого еще оставались коровы, должны были сдавать молоко, оно по установленным нормам распределялось среди населения[648].

Бургомистром был назначен археолог Василий Сергеевич Пономарев. В 1930‐е годы он провел некоторое время в заключении, поэтому немецкие оккупанты считали его антикоммунистом, а значит – достойным доверия человеком[649]. Почему Пономарев остался в Новгороде, неизвестно. Возможно, он не ушел из страха перед тяготами пути, который ему, скорее всего, пришлось бы проделать пешком, поскольку он был бессемейным и, в соответствии с иерархией приоритетов при эвакуации гражданского населения, его бы вывезли в последнюю очередь[650]. Но более правдоподобным представляется иное объяснение: Пономарев вырос у своей тети, которая в 1941 году работала врачом в психиатрической больнице, располагавшейся в бывшем Успенском Колмовском монастыре и в начале войны переоборудованной в военный госпиталь[651]. Советская администрация решила не эвакуировать пациентов психиатрической больницы (и тем самым оставила их на верную смерть). Уйти пешком они не могли, поэтому остались, а вместе с ними осталась и их врач. Возможно, Василий Сергеевич не захотел оставлять воспитавшую его женщину одну на произвол судьбы[652], а может быть, по этой же причине он занял и должность бургомистра в оккупированном Новгороде. Это положение позволяло ему распределять скудные запасы продовольствия таким образом, чтобы что-то доставалось и больным. В ноябре 1941 года пятнадцать русских врачей ухаживали за примерно четырьмястами ранеными солдатами, оставшимися в Колмовской больнице[653].

Пономарев недолго пробыл бургомистром. Уже в октябре 1941 года его сменил Федор Иванович Морозов, на которого новгородцы тотчас стали подавать жалобы, поскольку он злоупотреблял служебным положением в целях личного обогащения. В декабре во время ссоры с солдатом Голубой дивизии он был застрелен. Потом сменилось еще несколько бургомистров, и наконец в апреле 1943 года эту должность занял Николай Павлович Иванов. Его главной задачей было контролировать оставшихся в городе гражданских лиц, выдавать им документы, направлять на принудительные работы для нужд немецких войск, а в ноябре 1943 года – организовать их депортацию в Прибалтику[654]. В обязанности бургомистра входило также создание русской полиции для обеспечения порядка среди гражданского населения, безопасности оккупантов и защиты городской управы. Кроме того, полиция собирала «бесхозное» имущество новгородцев, бежавших из города или заключенных под арест немецкими оккупантами; все эти вещи складывались в Софийском соборе[655]. Впрочем, это утверждение новгородского историка Бориса Николаевича Ковалева не согласуется с записями Пономарева, согласно которым Софийский собор, как и другие церкви, кое-как отремонтированные, служили исключительно для хранения музейных коллекций и фондов новгородских библиотек[656].

Русская полиция действовала только на Софийской стороне, и деятельность русской городской управы тоже ограничивалась этой частью оккупированного города, в то время как Торговая сторона оставалась под исключительно немецким контролем[657]. В управе имелся и отдел образования, который должен был не только организовывать работу школ, но и обеспечивать распространение среди гражданского населения русскоязычных пропагандистских газет и журналов, а заодно вычищать из библиотек и уничтожать советскую социалистическую и марксистскую литературу, равно как и книги еврейских авторов[658]. В структуре городской администрации также существовали юридический отдел и медицинская служба, хотя последняя была практически неработоспособна в связи с почти полным отсутствием медикаментов и медицинского персонала[659].

Документация немецких и русских экспертов

Немецкие эксперты осмотрели культурные объекты Новгорода при ближайшей же возможности. Одним из первых, в начале сентября, прибыл археолог и асессор военной администрации Райнхольд Штренгер[660]. В это время в восточной части города еще шли бои, поэтому он был вынужден ограничить свою инспекцию Софийской стороной. Здание картинной галереи Штренгер нашел нетронутым, а вот экспозицию русского «Музея пропаганды», которая, впрочем, по его мнению, не содержала предметов, представляющих художественную ценность, солдаты уничтожили[661]. «Архиепископская библиотека», как назвал ее Штренгер, была заперта – ее контролировала и охраняла городская комендатура. Софийский собор сохранился невредимым, за исключением главного купола; предметы, «наиболее значимые с искусствоведческой точки зрения», русские, по его заключению, эвакуировали. Тем не менее Штренгер велел запереть собор, «ибо существовала опасность, что посетители унесут элементы ценных произведений искусства»[662]. О конструктивном состоянии построек данные Штренгера крайне скудны; он обещал описать его более подробно в одном из следующих отчетов.

Примерно в то же время, возможно, даже чуть раньше, но не позднее начала октября в Новгороде должен был находиться и фотограф Эрнст Бауман[663]. Среди его фотографий есть снимки Софийского собора с северо-запада, на которых не видно никаких повреждений[664]. Бауман осмотрел и интерьер собора, сделал несколько снимков иконы Богородицы в иконостасе[665]; кроме того, сохранились его фотографии, сделанные внутри других новгородских церквей.

Пономарев также описал ситуацию во время и сразу после взятия города немецкими войсками. Согласно его изложению, немецкие самолеты бомбили Детинец только в тот день, когда вермахт занял Софийскую сторону. Оставшиеся в городе жители использовали кремлевские церкви в качестве бомбоубежищ, потому что пилотам люфтваффе, очевидно, было приказано церкви не бомбить. Во время штурма города один снаряд попал в Софийский собор, пробив дыру над средокрестием и повредив северо-западную его главу, другой снаряд попал в южную половину здания рядом с колокольней[666]. Лишь позже загорелись дома в южной части кремля. На Торговой стороне, по воспоминаниям Пономарева, во время пятидневных боев, предшествовавших форсированию Волхова немецкими войсками, была серьезно повреждена только церковь Спаса Преображения; однако знаменитые фрески Феофана Грека (вторая половина XIV века) практически не пострадали[667]. Значение этого византийского художника для развития русской живописи обусловлено необычайной выразительностью его почти монохромных произведений. Другие церкви, по словам Пономарева, от артиллерийских обстрелов и воздушных налетов не пострадали, а были подожжены по приказу Сталина – пять на Софийской стороне и девять на Торговой. Впрочем, древним каменным стенам огонь был не страшен; только церковь Святых Флора и Лавра получила сильные повреждения от пожара – предположительно, из‐за того, что в ней хранились горючие материалы[668]. Таким образом, на тот момент, когда в Новгород вступили немцы, памятники архитектуры в основном были в целости и сохранности.

С точки зрения Пономарева, действительно фатальные последствия для культурного наследия имел не штурм города, а сменившая его долгая фаза позиционной войны. Зимой 1941–1942 годов фронт в районе Новгорода практически стабилизировался, и в течение следующих двух лет германские и советские части стояли на Волхове напротив друг друга. Теперь Новгород обстреливала Красная армия, и хотя этот обстрел был не особенно интенсивным, близость к фронту привела к разрушению или тяжелому повреждению большого числа памятников архитектуры[669]. Первой жертвой стала церковь Иоанна Предтечи, купол которой был пробит одним или несколькими снарядами в начале сентября. В результате возник пожар, и в нем сгорела значительная часть хранившихся в храме музейных коллекций: Пономарев пишет о десятках тысяч предметов, включая примерно 3000 икон и все собрание его деда Василия Степановича Передольского. Конфискованное в 1930‐е годы, оно было включено в новгородские музейные фонды на том основании, что там якобы будет безопаснее, чем в деревянном доме, который легко мог сгореть. По иронии судьбы дом Передольских оказался в числе немногих уцелевших жилых домов на Торговой стороне[670]. Знаменский собор также загорелся от попадания артиллерийского снаряда. Пожар уничтожил иконостас XVIII века, но росписи практически не пострадали, кроме разрушенного купола и апсид. Такой же или похожей была судьба многих церквей в центре Новгорода в начале оккупации. В той мере, в какой он мог их осмотреть, Пономарев фиксировал все повреждения, но церкви к востоку от старого города были ему недоступны, они-то и пострадали больше всех[671]. В селах на восточном берегу реки разрушения церквей продолжались и в более позднее время. В некоторых случаях от них остались буквально груды камней – так было с церковью Спаса на Нередице и церковью Успения на Волотовом поле. Спасскую церковь разрушили еще в октябре 1941 года, Успенская же превращалась в руины постепенно, в ходе боев, длившихся около двух с половиной лет. Описания Пономарева в основном соответствуют тому, что мы можем прочесть и в отчетах немецких наблюдателей, приезжавших в Новгород осенью и зимой 1941–1942 годов, чтобы оценить состояние архитектурных памятников и особенно фонды движимых культурных ценностей; отчасти их рапорты, вероятно, основаны именно на его информации.

После осмотра пригородных дворцов Ленинграда в ноябре 1941 года в Новгород отправилась группа сотрудников Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга в составе Герхарда Вундера, Гюнтера Штёве и Георга фон Крузенштерна[672]. Судя по их донесениям, ситуация резко ухудшилась. Все здания Детинца, за исключением одного, находились в достаточно хорошем состоянии, поэтому в них разместились испанские солдаты; они-то, по словам коменданта города, и предались столь безудержному мародерству, что ради защиты собора Святой Софии ему пришлось обратиться к католическому капеллану и просить его «положить предел <…> сувенирному безумию»[673]. Интерьер собора был полностью разорен. От располагавшегося в нем «Антирелигиозного музея» остались лишь несколько плакатов, пустые витрины, шкафы и таблички с подписями к экспонатам. Поврежденные экспонаты, разломанная рака, ценные церковные облачения, образцы одежды мирян и другие текстильные изделия, вышивки, знамена, штандарты и «остатки знаменитой коллекции Библий» лежали вперемешку среди обломков простреленного купола. На хорах еще нашли «красивую старинную мебель»[674]. Все оконные стекла были разбиты, так что предметы покрывал снег и лед.

Городские архивы тоже сильно пострадали. Церковные книги и акты гражданского состояния, которыми особенно интересовался Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга, были, за несколькими исключениями, уничтожены; документы последних лет, как выяснил Крузенштерн у знающей местной жительницы, советские войска сожгли перед уходом, а давние документы сгорели вместе с местом их хранения – церковью Троицы[675]. Более благоприятная ситуация была в соборе Сошествия Святого Духа, где делами заполнили подвал и все поделенное на три этажа здание церкви; документы лежали на полках, аккуратно связанные в пачки и подписанные. Большинство из них составляли недавние документы городских органов советской власти Старой Руссы, Тихвина и других районных центров; кроме того, там был один архив из Пскова и пять церковных книг. Когда Крузенштерн осматривал архив, через незапертый проход из жилой и административной части в церковь вошли солдаты, собиравшиеся забрать на дрова ступени лестницы и часть полок[676]. Он потребовал от коменданта города немедленно опечатать архивные помещения, тем более что на них уже имелась охранная грамота от уполномоченного представителя начальника армейских архивов[677].

В здании бывшей владычной библиотеки в Детинце, где после революции собрали архиепископскую библиотеку, библиотеку дворянского собрания и коллекцию книг из окрестных усадеб, положение было не менее плачевным. Вундер, Штёве и Крузенштерн знали от Райнхольда Штренгера, что в день взятия города библиотека была в целости и сохранности. Теперь же в ней не было ни окон, ни дверей. Книжные полки разобрали на дрова солдаты (как утверждалось, из Голубой дивизии)[678]. Ценные книги XVII, XVIII и XIX веков валялись в беспорядке, покрытые мусором, снегом и «человеческими нечистотами». Многие книги пошли на уплотнение окон и дверей в жилых помещениях солдат[679]. Другое здание, ранее отданное под музей, – Златоустовская башня, часть кремлевской стены, в которой с XIX века находился Исторический музей, – еще советскими войсками было превращено в жилое помещение. Культурных ценностей там не обнаружили, вместо них имелись топчаны, соломенные тюфяки и столы. Только в вестибюле еще остались церковный колокол, несколько каменных плит и другие крупные предметы, которые не смогли вывезти из‐за их габаритов и веса. В небольшой церкви рядом с собором, которая, судя по вывеске, до начала войны тоже была музеем, испанцы устроили кузницу. Все остальные постройки в Детинце переоборудовали под жилье для военнослужащих. Состояние всех исторических зданий было отчаянным. Только памятник «Тысячелетие России» в ноябре 1941 года еще стоял на своем месте неповрежденным[680].

По словам русской переводчицы, до представителей Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга в Новгороде уже побывал некий профессор Зам, который осмотрел художественные сокровища Софийского собора и якобы вывез большую их часть. Кто был этот Зам и по чьему приказу действовал, Крузенштерн и Штёве выяснить не сумели[681]. Пономарев упоминал в своих рапортах, что этот профессор увез несколько старинных икон, «в том числе чудотворную икону св. Софии и царские врата иконостаса» (вероятно, имелся в виду главный иконостас Софийского собора), а также некоторые полотна из картинной галереи, хранившиеся в Софийском соборе[682]. Позже выяснилось, что осенью 1941 года Зам работал переводчиком в одной из комендатур в районе действия 16‐й армии и по поручению ее главного квартирмейстера доставлял в Псков иконы и другие произведения искусства из Новгорода и Тихвина[683].

В любом случае, резюмировали участники инспекционной поездки, следовало в ближайшее время принять меры по изъятию и сохранению (под этим подразумевался вывоз) архивов и книг. За художественные ценности сотрудники Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга не считали себя ответственными[684], однако их состояние они описали в мрачных тонах. Вундер в своем заключительном отчете вновь констатировал, что группа прибыла на место слишком поздно, а если бы они вмешались раньше, то могли бы многое спасти. При этом он имел в виду все то, что уже забрали конкуренты, такие как Эрнстотто цу Сольмс-Лаубах и зондеркоманда Кюнсберга из МИДа[685]. Еще один вывод инспекции заключался в том, что любая «практическая акция» – т. е. вывоз культурных ценностей, особенно книг – требовала крупного транспортного средства, а без грузовика и нескольких грузчиков ничего нельзя сделать[686].

Защитные мероприятия Василия Пономарева

В октябре 1941 года В. С. Пономареву доверили надзор за оставшимися коллекциями. Его преемник на посту бургомистра, Дионисий Джованни, позднее утверждал, что именно он поручил эту задачу Пономареву[687]; но вряд ли он принял это решение самостоятельно, вероятнее всего, он действовал по указанию городской комендатуры или вышестоящей инстанции – полевой комендатуры, потому что таких полномочий у русских бургомистров, назначенных немецкой военной администрацией, не было. Поэтому более убедительным представляется собственный рассказ Пономарева о том, как было дело. Если верить его мемуарам, осенью 1941 года Церковно-археологический комитет, который он основал вместе со священником приходского храма отцом Василием (Николаевским), при поддержке немецкой городской комендатуры принял меры по охране памятников[688]. Ему даже удалось собрать с крестьян близлежащих деревень деньги на расчистку собора[689] – по его словам, 50 000 рублей[690]. Таким образом, вполне возможно, что в самом деле именно Пономарев инициировал мероприятия, проводить которые и поручили ему как единственному специалисту, пользовавшемуся доверием оккупационных властей.

То, что осталось к тому времени в музеях и хранилищах, было свезено в Софийский собор, который тем самым превратился в своеобразный центральный запасник; впрочем, опустошить все музейные хранилища не удалось. Пономарев должен был оценить все предметы и разбить их на категории. Некоторые отсортировали как не представляющие музейной ценности – эти предметы решили вручать офицерам и солдатам в знак признания особых заслуг[691]. Пономарев, вероятно, составил опись художественных ценностей, собранных в Софийском соборе, так как есть указания на то, что в январе 1942 года соответствующие списки запрашивали Хозяйственный штаб «Восток» или рабочая группа «Остланд» Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга[692]; во всяком случае, Пономарев занимался этим всю зиму 1941–1942 годов[693]. Специалисты по искусству из командования группы армий «Север» и Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга больше не показывались в Новгороде до весны 1942 года: из‐за сильных морозов там ничего нельзя было сделать. Кроме того, именно в этот период определились их компетенции: сотрудники оперативного штаба вынуждены были признать, что художественные ценности останутся пока в руках вермахта, представленного уполномоченным по охране произведений искусства Сольмсом[694].

В декабре 1941 года сотрудники Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга передали по инстанциям, т. е. по командной цепочке вермахта, свои пожелания касательно изъятия и сохранения определенных фондов[695]. Как и везде, их прежде всего интересовали библиотеки. В конце февраля сотрудники Главной рабочей группы «Остланд» приступили к планированию вывоза книг[696]. Операцией руководил капитан Пауль Валь[697], уполномоченный представитель верховного главнокомандующего вермахта по Восточным территориям; кроме него в операции участвовал искусствовед Дитрих Роскамп[698]. Валь должен был заниматься библиотеками, а также «изъятием и сохранением исторического оружия и тому подобного для Берлинского цейхгауза»[699]. Валь и Роскамп договорились с фоторепортером Генрихом фон дер Бекке, который находился в Новгороде со своим подразделением (501‐й ротой пропаганды), о фотографическом документировании памятников искусства[700]. Эти фотографии, по всей видимости, не сохранились, однако существуют и другие фотодокументы, например, несколько снимков Софийского собора и церкви Святой Троицы Духова монастыря, сделанные фотографом роты пропаганды Эрихом Венцелем в апреле или мае 1942 года.

К этому моменту Роскамп написал рапорт о состоянии Новгорода, в отдельных пунктах которого повторяются описания ноября 1941 года, но в дополнение к ним описывается, как памятники культуры и архитектуры пережили зиму. Первое впечатление было мрачным: ни один дом не остался невредим. Большую угрозу представляли многочисленные повреждения кирпичной кладки и крыш церквей, а также окна, лишенные стекол. Во всех церквях внутри лежал снег, при таянии которого произведения искусства оказались под большой угрозой из‐за влажности. Роскамп заявил, что наибольший ущерб нанесли испанские солдаты, которые взломали и разграбили даже запертые церкви, украли иконы и распятия, вырезали вышивку из парчовых алтарных и священнических облачений, разбили фарфор, вскрыли и переворошили гробницы. Часть икон они пустили на дрова для костров; Знаменский собор сгорел в результате пожара, начавшегося от такого костра. Двери церкви Архангела Михаила на Торгу, где хранились произведения искусства, в том числе из других церквей, испанские солдаты в конце января 1942 года взорвали ручной гранатой, украли серебряную церковную утварь и иконы, а многое другое уничтожили. Все, что осталось, священник этой церкви отец Василий (Николаевский) укрыл у себя на квартире[701]. Рапорт основан на сообщениях Пономарева и отца Василия; других информаторов после эвакуации гражданского населения в декабре не осталось[702].

Очевидно, Роскамп в рамках своей инспекционной поездки подтвердил приказ Пономареву о принятии мер по защите культурных ценностей. В помощь Пономареву дали шестерых военнопленных, и 11 марта группа приступила к работе[703]. В первую очередь заделали досками и толем поврежденные крыши, стены и окна всех церквей и монастырей, какие были доступны; из церквей убрали снег и мусор; появились запрещающие таблички на немецком и испанском языках. В качестве дальнейших мер Пономарев предложил застеклить окна важнейших церквей, перекрыть их крыши, чтобы лучше защитить интерьеры, и как можно скорее начать консервацию и реставрацию фресок и иконостасов; особенно срочными он считал меры по сохранению церкви Спаса Преображения на Ильине улице с фресками Феофана Грека[704]. Самой большой проблемой были строительные материалы, которые в Новгороде практически невозможно было достать[705].

Передача в Риге: книги из новгородской библиотеки

В марте 1942 года под руководством Пауля Валя в Ригу было перевезено 33 892 книги. По договоренности с группой армий «Север» и командованием 18‐й армии, которая к тому времени сменила 16‐ю, Организация Тодта предоставила большой грузовик с прицепом[706]. Сначала книги доставили в Псков[707], оттуда в Рижскую государственную библиотеку[708] поступило 27 658 томов, среди которых около 600 очень редких рукописных и печатных книг XVII и XVIII веков, а также около 1100 Библий, Евангелий и других ценных литургических изданий[709]. Наиболее ценные из них должны были войти единым комплексом в фонд Восточной библиотеки рейхсляйтера Розенберга в Берлине[710]; бóльшую же часть книг планировалось временно оставить в Риге, а потом в случае восстановления Новгорода после войны вернуть туда[711]. Некоторые книги по археологии попали в Археологический институт при Грайфсвальдском университете, ординарный профессор которого Карл Энгель одно время работал на Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга.

В конце ноября 1942 года сотрудники штаба, как и планировалось с июня[712], передали 1026 Библий, Евангелий, богослужебных книг и другой духовной литературы из различных новгородских церковных библиотек представителям православной церкви в Риге. Особо подчеркивалось, что все это передавалось «для временного пользования» в богослужениях и с условием, что впоследствии книги будут «по требованию рейхскомиссариата „Остланд“ возвращены церкви в Новгороде». Передача книжного собрания церкви в Риге прошла в торжественной обстановке 27 ноября. В двенадцать часов в помещении рейхскомиссариата «Остланд» собрались его сотрудники, представители Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга, Отдела пропаганды «Остланд» и экзархата. На столе лежали наиболее ценные Библии и рукописи, числом 21. После торжественной речи заведующего политическим отделом рейхскомиссариата регирунгсрата Трампедаха, речи гауптайнзацфюрера Оперативного штаба Нерлинга и благодарственных ответов митрополита Сергия, представители рейхскомиссариата и Оперативного штаба, а также митрополит подписали протокол о передаче. Обе стороны получили копию списка переданных книг (по возможности с указанием названия и года). Более точная информация, которая позволила бы сегодня идентифицировать книги, не сохранилась, поэтому непонятно, каким образом осуществилось бы потом якобы запланированное возвращение книг в Новгород.

Книги «Новгородской библиотеки» изначально были взяты из церковной библиотеки города, из библиотек братства Святой Софии Новгородской, архиепископа Арсения, протоиерея Георгия Любинского, Юрьева монастыря, Софийского собора и нескольких окрестных церквей[713]. На большинстве томов имелись печати прежних владельцев, были они и на книгах, полученных экзархатом в ноябре 1942 года: на книгах из библиотеки Юрьева монастыря, например, стояла красная печать с его названием. Встречались и экслибрисы частных лиц, в том числе нередко и семьи Передольских. Очень многие книги украшал овальный штемпель библиотеки Новгородских государственных музеев, но самую большую группу образовывали книги со штампом «Научная библиотека Новгородского музея». В рапортах нет информации о том, какие именно тома предъявили публике на церемонии передачи книг митрополиту Сергию. Не исключено, что это были книги, которые в апреле 1942 года на небольшой выставке, организованной специально для него, увидел руководитель берлинского центрального бюро Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга Герхард Утикаль[714]: пятнадцать Евангелий в роскошных переплетах с позолоченными или посеребренными металлическими накладками или в цельнометаллических переплетах, а также псалтыри и молитвенники, жития святых и святцы. Пять книг были рукописными, остальные – старопечатными. Для всех этих книг сохранились описания с информацией о датировке, формате и переплете, а также об имеющихся на них владельческих знаках[715].

Через несколько дней после церемонии книги, упакованные в тридцать ящиков, доставили в канцелярию экзархата[716]. Отделу пропаганды «Остланд» поручили подробно освещать это событие в русскоязычных газетах региона[717]. Вероятно, главным, если не единственным мотивом передачи книг митрополиту был пропагандистский эффект, которого ожидал рейхскомиссариат «Остланд» и Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга. В следующем году фотоотчет отдела пропаганды об этой церемонии был помещен на выставку «Из будней Оперативного штаба»[718]. Хотя масштабы и церемониальная пышность, которой была обставлена передача книг, удивляют, сам этот процесс не стал чем-то необычным; церковная утварь тоже была частично передана в пользование православной церкви. Повсюду в оккупированном Советском Союзе храмы были вновь открыты для богослужений и пастырского попечения. В Новгороде восемь церквей начали вновь посещаться верующими и, вероятно, получили от оккупантов минимальные наборы утвари из фондов, хранившихся в Софийском соборе. Городские и полевые комендатуры и Главная рабочая группа «Остланд» выделяли книги произвольно, так предметы из новгородских церквей попали и во вновь открытые церкви в окрестностях Пскова. После эвакуации гражданского населения книги отправили с церковными общинами на запад. Когда сотрудники новгородских музеев по возвращении в 1944 году начали поиск своих вещей, они нашли ряд произведений искусства в деревне, фигурирующей в документах под названием Можайка[719]: полагают, что речь шла о литовской деревне Мажейкяй вблизи российско-литовской границы[720].

Судьба икон

5 июня 1942 года советская артиллерия начала обстрел Новгородского кремля. Оккупационная администрация убрала маскировочное покрытие с главного золотого купола Софийского собора, а камуфляжную раскраску с малых куполов за несколько месяцев смыло снегами и дождями. В лучах летнего солнца собор, таким образом, стал хорошо видимой мишенью, к которой пристреливалась артиллерия[721]. В церковь попало двадцать снарядов, в то время как соседние постройки повредили гораздо меньше. Сильнее всего пострадала северная часть собора; погибла фреска Пантократора в главном куполе, несколько сводов обрушились. Комендант города капитан Гермер доложил об ущербе, нанесенном собору, в вышестоящую инстанцию – командование армейского корпуса – и заявил, что необходимо вывезти движимые культурные ценности, так как «рассчитывать на то, что большевики пощадят культурные ценности Новгорода, не приходится». Ту же информацию он передал рабочей группе «Остланд» Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга, со стороны которой он, по-видимому, надеялся встретить больший интерес[722]; возможно также, что он по какой-то причине питал к ней симпатию[723].

Ясность в этот вопрос может внести и письмо от 18 марта 1942 года, адресованное Главной рабочей группе «Остланд» в Риге: в нем начальник штаба группы армий «Север» писал, что городская комендатура не может помимо своих военных задач заботиться еще и об обеспечении сохранности культурных ценностей в Новгороде[724]. Видимо, он хотел поручить эту задачу Главной рабочей группе. Судя по всему, в то время в штабе группы армий еще не вполне ясно представляли себе процедурную сторону дела. Возможно, командование даже не рассматривало вопрос о спасении произведений русского искусства, а хотело ограничиться работами европейских мастеров в пригородных дворцах. Поскольку в рижскую рабочую группу одновременно поступило и донесение от Пономарева об артналете 5 июня, ее руководитель Вундер немедленно попросил Дитриха Роскампа приехать на Север, чтобы «собрать и сохранить художественные сокровища Новгорода»[725].

Оккупанты не пытались устранить повреждения. Они лишь кое-как заделали отверстия от снарядов, до которых было легко добраться. Затем разобрали иконостасы, а все иконы временно поместили в нижнюю ризницу в юго-западном углу собора. Все остальные предметы спрятали в полостях под лестницей колокольни. Фрески с изображением святых Константина и Елены, а также каменный Алексеевский крест XIV века укрыли защитным слоем из кирпича[726].

Карл-Хайнц Эссер, к этому времени возглавивший в ведомстве Розенберга Специальный штаб по изобразительному искусству в странах Прибалтики, тоже предпринял попытку организовать еще одну поездку в Новгород; в поддержку себе он вызвал Роскампа, который в то время выполнял задание в Украине[727]. Однозначного ответа на вопрос о том, был ли после этого Роскамп действительно командирован для оказания помощи Главной рабочей группе «Остланд», найти в документах Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга не удается. Однако несомненно, что на первом этапе операции все попытки группы заполучить новгородские сокровища оказались тщетными. В июне ее члены попытались договориться с Сольмсом и предложили свою помощь в обработке и вывозе культурных ценностей из Новгорода. К этому моменту уже стало ясно, что, в отличие от библиотек и архивов, ответственность за произведения искусства Сольмс Оперативному штабу не передаст. У последнего – поскольку оккупированная территория оставалась под военной администрацией – не было иного выбора, кроме как координировать свою деятельность с командованием группы армий «Север». В доступе к произведениям искусства Оперативному штабу рейхсляйтера Розенберга было отказано, поскольку, как сообщил Карл-Хайнц Эссер, генерал Георг фон Кюхлер «лично проявил живейший интерес к культурно-охранным мерам, особенно к охране произведений искусства, которой занимается граф Сольмс» и пожелал, «чтобы его информировали о деятельности всех команд в подчиненном ему районе»[728].

В конце июня Эссер отправился в Псков, чтобы сопровождать Сольмса в поездке в Новгород. Граф продержал Эссера несколько дней в ожидании и наконец уехал 27 июня без него[729]. 1 июля Вернер Кёрте получил извещение о том, что ему приказано явиться в Псков в распоряжение армейской службы охраны произведений искусства[730].

В первые дни июля Сольмс распорядился отправить в Псков остававшиеся в Софийском соборе иконы из собраний Музея древнерусского искусства, из церквей Новгорода и его окрестностей, а также все иконы из главного иконостаса Софийского собора и иконостасов часовни Рождества Богородицы, церкви Петра и Павла, собора Рождества Богородицы Антониева монастыря и церкви Апостола Филиппа. Из иконостасов Николо-Дворищенского собора и церкви Спаса Преображения на Ильине улице изъяли лишь отдельные иконы. Перед разборкой иконостасы сфотографировали. Помимо икон из Софийского собора были изъяты епископский и царский троны, два мозаичных панно и несколько археологических находок, резные кресты, в том числе знаменитый чудотворный крест 1548 года и Людогощенский крест 1359 года (поклонный крест, получивший название по своему местонахождению на новгородской улице Людогоще), и несколько деревянных скульптур, включая резную фигуру святой великомученицы Параскевы Пятницы, Христа в темнице и несколько маленьких фигурок Всевышнего, которые были помещены в собор ради сохранности. Некоторые иконы остались в нижней ризнице. Туда же искусствоведы и реставраторы перенесли раку с мощами святого епископа Никиты. Оклады и некоторые другие металлические предметы остались в тайниках под лестницей.

Наиболее подробное описание этой операции по вывозу ценностей из-под обстрела дал Пономарев. Хотя он писал по памяти, его сообщение можно считать надежным источником, поскольку Пономарев не только де-факто взял на себя ответственность за художественные сокровища Новгорода после ухода советских войск, но и был единственным, кто досконально знал все фонды. Составленных им списков предметов не сохранилось. На их составление, очевидно, не осталось времени, когда в июле готовился вывоз вещей; Пономарев должен был наверстать упущенное вместе с Вернером Кёрте в Пскове. Судя по всему, при учете по прибытии все соответствовало составу партии при отправке, так как Пономарев нигде не сообщает о потерях в пути. На объекты же, которые остались в Новгороде, никаких документов не обнаруживается.

Обстрелы советской артиллерии не ослабевали; стрельба начиналась главным образом тогда, когда в городе замечали какие-то передвижения. Поэтому транспортировка ценностей происходила ночью. Несколько дней подряд с наступлением темноты в окрестности города прибывали вагоны. На грузовике с газогенератором (бензин в Новгороде достать было невозможно) произведения искусства доставляли на вокзал, и там военнопленные загружали их в поезд. Сольмс руководил демонтажом лично – вероятно, при поддержке Акселя Шпонхольца. Ввиду тяжелых условий граф отказался от идеи вывоза архивных материалов[731], но распорядился вывезти тех людей, которые пытались их сохранить: Василия Пономарева и – возможно, по инициативе последнего – сестер Татьяну и Наталью Гиппиус.

В период между поздней осенью 1941 и летом 1942 года Ойген Финк фотографировал поврежденные новгородские храмы, однако результаты этой работы сохранились лишь частично[732]. Особое внимание, судя по всему, он уделил Торговой стороне: в частности, до нас дошла сделанная им в тот период фотография более или менее сохранной церкви Святых Бориса и Глеба в Плотниках. Судя по растительности и по состоянию постройки, снимок был сделан, вероятно, еще осенью 1941 года. Кроме того, сохранились фотографии фресок в соборе Рождества Богородицы в Антониевом монастыре и в храме Святого Феодора Стратилата «на Ручью», которые также еще не обнаруживают крупных повреждений[733]. Фотография же северной стороны собора Рождества Богородицы позволяет увидеть сильно разрушенный фасад с разбитыми окнами и уничтоженный главный купол. В снимках интерьера внимание фотографа полностью сосредоточено на богатых фресках, и это заставляет забыть о состоянии здания[734]. Виды церкви Спаса Преображения на Ильине улице позволяют, помимо повреждений самого храма, оценить состояние южной части Торговой стороны, где ничего, кроме руин, не осталось[735]. На нескольких фотографиях мы видим интерьер собора Святой Софии, включая дыру, оставленную первым попаданием снаряда[736]. Апсида расчищена от обломков – это позволяет датировать снимок весной 1942 года, когда уборка следов первых разрушений была завершена.

5 июля, т. е. спустя менее чем неделю после начала своей командировки, Вернер Кёрте принял прибывшие в Псков иконы и все археологические объекты. Под его руководством груз – опять же с помощью военнопленных – был перенесен в хранилище икон, оборудованное в Успенской Пароменской церкви[737]. До 24 июля Кёрте занимался каталогизацией икон[738], но результатов его работы обнаружить не удалось. Некоторые предметы, судя по всему, настолько его очаровали, что он подробно задокументировал их в своих собственных записках. Особенно подробно его описание искусной резьбы, украшающей большой Людогощенский крест, он даже зарисовал ее[739]. Фотография детали этого креста крупным планом сохранилась и среди снимков Финка[740].

У Кёрте была небольшая группа русских помощников: двух военнопленных придали ему, чтобы по мере необходимости поднимать и переносить иконы; в научной обработке ему помогали три человека, «которые в качестве живого инвентаря были привезены сюда вместе с грузом из Новгородского музея», сообщал Кёрте в письме к жене[741]. Он описывал «двух дряхлых старушек и сравнительно молодого мужчину, которые <…> с трогательной верностью преданы своим древним картинам; одна из женщин превосходно говорит по-немецки, другая до 1917 года была реставратором икон в Эрмитаже, а мужчина – такой своего рода христианский археолог, превосходно знающий новгородские фонды». Это были Пономарев и сестры Гиппиус[742]. Соответственно, они, по крайней мере в течение короткого периода пребывания Кёрте в Пскове, работали на военную службу охраны произведений искусства[743].

Сбор оставшегося

В ноябре 1942 года группа Кюнсберга вывезла из Новгорода очередную крупную партию книг и архивных документов, из которых одна часть предназначалась для Министерства иностранных дел, а другую передали Главной рабочей группе «Остланд», конкретно – государственному архивному советнику Моммзену. На этом, с точки зрения группы Кюнсберга, «новгородская работа» была завершена[744]. После этого документально подтверждена только одна перевозка ценностей: в августе 1943 года в Новгород был направлен отряд военнослужащих 501‐го полка связи 1‐й армии для сбора и вывоза «представляющих историческую ценность картин», оставшейся церковной утвари и пяти бронзовых люстр из Софийского собора[745]. Как это часто бывает, рапорт об этой акции дошел до нас благодаря случайности: командир полка Вальтер Войтун оставил его копию у себя в рабочей папке и сохранил ее после войны в личных бумагах[746]. Группа из семи человек прибыла в Новгород[747] 16 августа, разместилась в Детинце и на следующий день приступила к работе. Из люстр четыре были еще в хорошем состоянии, а самая большая была сильно повреждена артиллерийским огнем. Составитель рапорта подробно сообщал, что сначала пришлось соорудить тали, с помощью которых опустили первую люстру. Видимо, группа действовала без непосредственного наблюдения эксперта, но в тесном контакте с тем, чье поручение она выполняла (мы не знаем, кто это был), так как после снятия первой люстры по телефону поступило указание разобрать и упаковать ее перед тем, как снимать следующую люстру. Поэтому солдаты сначала разложили по порядку

части снятой люстры и любовались искусным исполнением отлитых несколько веков назад в Нюрнберге украшений, которым посредством кропотливой ручной работы были приданы приятная глазу форма и гармоничный вид, – шедевр средневекового немецкого ремесленного мастерства, остаток былого великолепия ганзейского города Новгорода[748].

Мы не знаем, наблюдал ли сам составитель рапорта все описываемые им подробности этой акции (необычность которой ощущается в его рассказе) или передавал их из вторых рук, но в любом случае это описание показывает, как немецкие оккупанты воспринимали произведения искусства и культурные ценности, которые встречали на северо-западе России. Процитированный фрагмент объясняет, почему немецкое командование все-таки организовало эту дополнительную экспедицию: чтобы спасти объект «немецкого культурного наследия». Эта акция стала, помимо прочего, важной темой для немецкой пропаганды, поэтому в следующий же рабочий день внезапно прибыл «господин командир отделения с зондерфюрером роты проп[аганды], чтобы запечатлеть на фотопленке эту люстру в ее прежнем антураже и некоторые опасные моменты во время спасательной операции»[749]. В том, что касается немецкого самосознания, интересен следующий абзац рапорта, где говорится, что собор «служил во времена советского господства антирелигиозным музеем, а в настоящее время находится как памятник под охраной немецкого вермахта»[750].

После того как люстры упаковали, поступило указание вывезти и «наиболее ценные предметы из остальной церковной утвари, лежавшей кучей в полном беспорядке». Солдатам сказали, что эти вещи будут отреставрированы, а затем помещены во вновь открытые церкви в тыловом районе армии[751].

Это было последнее мероприятие по «изъятию и сохранению» произведений искусства из Новгорода, зафиксированное в документах. Вероятно, в дальнейшем ход войны не позволял проводить подобные акции, а ответственные за них ведомства уже прибрали к рукам те культурные ценности, которые они считали значительными. В Пскове Вернер Кёрте каталогизировал привезенные предметы[752], а Василий Пономарев составил картотеку икон, в которой среди прочего указал и церкви, откуда они происходили. На обороты икон была нанесена соответствующая маркировка[753]. Ни один из инвентарных списков, сделанных в Пскове, не сохранился.

20 января 1944 года Красная армия взяла Новгород, который был к этому времени полностью разрушен. Перед саперами встала опасная задача – обезвредить склады боеприпасов, взрывных устройств и всех видов мин, которые могли уничтожить Софийский собор и то, что осталось от других памятников архитектуры. Под демонтированными фигурами с памятника «Тысячелетие России», разбросанными в снегу по территории Детинца, были заложены мины, которые взорвались бы, если бы кто-то неосторожно начал перемещать фигуры. Сразу же приступили к поискам знаменитых колоколов, и некоторые из них удалось найти[754]. После возвращения первых музейных работников начался розыск пропавших экспонатов, в котором наиболее активное участие приняли Т. М. Константинова и Б. К. Мантейфель. Сорок музейных предметов, в основном церковная утварь, были возвращены, предположительно, из Литвы[755].

ПСКОВ: БАСТИОН ПРОТИВ АГРЕССОРОВ С ЗАПАДА

Псков тоже был важным центром средневековой торговли, особенно между Ганзейским союзом и русскими купцами. Как и Новгород, Псков был независимой республикой, которая от владычества монголов была избавлена, но ей часто приходилось защищаться от нападений с запада, со стороны Польско-Литовского государства и Тевтонского ордена. Оборону облегчало расположение города к востоку от Чудского озера, при слиянии рек Великой и Псковы. Лишь однажды, в 1240 году, рыцари Тевтонского ордена смогли захватить Псков. С тех пор он был оккупирован западными захватчиками – германскими войсками – только в 1918 году, под конец Первой мировой войны. Однако в 1510 году Псков, как и Новгород, был вынужден подчиниться великим князьям московским.

Хотя Петр I в XVIII веке превратил его в современную крепость, свое былое стратегическое и экономическое значение Псков постепенно утратил, уступив его вновь выстроенному Санкт-Петербургу. Благодаря этому, как и в Новгороде, большая часть его средневековых церквей и монастырей уцелела, их внутреннее убранство тоже во многих случаях сохранилось. Собрания икон в псковских храмах, а затем в музеях считались уникальными. Несмотря на разрушения, возникшие во время Второй мировой войны, в городском пейзаже Пскова по-прежнему доминируют средневековые постройки, Кром (псковский кремль) и возвышающийся над ним Троицкий собор.

7. ПСКОВ – ВОЕННЫЙ ЦЕНТР С ГРАЖДАНСКОЙ ЖИЗНЬЮ

Завоевание и переход к жизни в условиях оккупации

Когда в 1930‐е годы советское правительство строило новые оборонительные сооружения вдоль западной границы страны, Псков – важный транспортный узел – был одним из первых городов, отрапортовавших о выполнении плана работ. После аннексии прибалтийских государств в 1940 году эту оборонительную линию частично демонтировали, но после нападения Германии на СССР 9500 солдат и 25 000 гражданских лиц начали спешно строить новые укрепления. Изначально Псков обороняла лишь дислоцированная там 39-я дивизия истребительной авиации, резервные части стянули к нему только 30 июня. Они сражались отчаянно, но вскоре стало ясно, что они ничего не могут противопоставить натиску немецких войск. 3 июля было принято решение оставить Псков[756]. 8 июля все автомобильные мосты через реку Великую взорвали, но это ненадолго задержало захват города немецкими войсками, потому что к этому времени части вермахта уже подошли к городу и с севера, и с востока. Чтобы не оказаться в окружении, советские войска 9 июля отступили[757]. Перед этим еще предпринимались попытки эвакуировать на восток по железной дороге запасы денежных средств, промышленные предприятия, станки, продовольствие и около трех четвертей населения (в общей сложности 45 000 человек), а также наиболее значительные культурные ценности[758]. С 8–9 июля немецкие войска начали входить в Псков с запада. По донесению от одного из подразделений 1‐й пехотной дивизии, вступившей в город 11 июля, треть Пскова лежала в развалинах, из семи церквей три были разрушены, а оставшиеся четыре превращены в склады, где хранились, в частности, запасы продовольствия для города[759].

Поскольку Псков немецкие войска оккупировали примерно через три недели после начала войны, у музеев практически не было времени на то, чтобы провести эвакуационные мероприятия. Как и в Новгороде, экспозиции были открыты для публики до последней минуты – во-первых, чтобы избежать паники среди населения, во-вторых, чтобы дать войскам, дислоцированным в городе, возможность культурно проводить досуг. Поэтому бóльшую часть фондов при начавшейся спешной эвакуации пришлось оставить. Эвакуировали лишь небольшую часть – в основном предметы из драгоценных металлов и вещи, которые находились в постоянной экспозиции, так как они оказались под рукой и, вероятно, потому, что это были наиболее репрезентативные экспонаты.

Карта 4. План Пскова с важнейшими церквями и монастырями

Немцы сделали Псков главной базой для частей, принимавших участие в осаде Ленинграда. Здесь размещался штаб группы армий «Север», а также – временно – штаб 18‐й армии, здесь была база истребительной авиации и эскадрилий снабжения, здесь размещалась 4-я военно-полевая железнодорожная команда, Хозяйственная инспекция «Север» и другие нацистские организации. В Пскове находилась временная штаб-квартира айнзацгруппы А Службы безопасности (СД), а военно-строительная Организация Тодта возвела свои бараки внутри кремлевских стен. Иногда в городе одновременно находилось до 70 000 солдат и сотрудников нацистских организаций. Численность русских жителей постепенно выросла примерно до 30 000 человек, так что в целом население Пскова в эти годы на две трети превышало довоенное[760].

Среди первых немецких ведомств, приступивших к конфискации оставшихся в городе архивов, книг и других культурных ценностей, была айнзацгруппа А Службы безопасности[761]. Она завладела документами НКВД[762], которых осталось очень немного, а также книгами и документами из Дома советов (этот дом был построен в XIX веке как административное и школьное здание, а с середины 1920‐х годов в нем размещался обком партии) и пропагандистскими материалами с антирелигиозной выставки в Троицком соборе.

Книги и документы доставили в Таллин, пропагандистские материалы передали айнзацгруппой в полевую комендатуру[763], которая забрала и остальные городские коллекции культурных ценностей, в том числе, как утверждается, от 600 до 700 икон из церквей Пскова и окрестностей, несколько богослужебных облачений и чудотворную икону святого благоверного князя Всеволода Псковского – одного из небесных покровителей Пскова. Остались иконостас Троицкого собора, выставленный как часть антирелигиозной экспозиции, и рака с мощами князя Всеволода[764].

Однако к этому времени немецкие солдаты уже успели помародерствовать. Многие вещи, как сообщали позже сотрудники Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга, были бессмысленно уничтожены[765]. Наверное, тогда попала в немецкие руки одна из главных святынь Пскова – икона Покрова Пресвятой Богородицы, созданная на рубеже XVI–XVII веков и изображающая чудесное явление Божьей матери во время осады Пскова польской армией (1581). Эта икона – не только значительное произведение церковного искусства: она настолько точно отображает планировку города, что после войны старые фотографии ее использовали для реконструкции ряда разрушенных зданий. В 1942 году она была похищена военнослужащими вермахта и считалась утерянной, пока в 1970 году не появилась на выставке в Мюнхене как частная собственность одного немецкого коллекционера. Как она попала в Баварию, теперь уже выяснить невозможно. Тогдашняя владелица иконы – пожилая дама, жившая в Берхтесгадене, – говорила, что ее муж купил ее в 1950‐х годах на блошином рынке. Советское правительство в тот момент не проявило к этому предмету интереса. Ситуация изменилась только в 1998 году, когда сотрудники российского Министерства культуры обратили внимание Вольфганга Айхведе на каталог выставки 1970 года. Профессор Айхведе вел с владелицей, которой в то время было более 90 лет, долгие беседы, пытаясь убедить ее, что икону имело бы смысл вернуть. Но дама не хотела расставаться с образом Богоматери, потому что ей казалось, что он ее защищает. Лишь после того, как Айхведе привлек к переговорам уполномоченную Федерального правительства по вопросам культуры и средств массовой информации, той удалось – вероятно, не без денежной компенсации – уговорить даму, и сегодня икона снова находится на своем месте в Троицком соборе[766].

Первым начальником немецкой полевой комендатуры в Пскове (оккупанты использовали его старинное немецкое название – Плескау) был полковник Альфред Болонгаро-Кревенна. Сразу после занятия города он начал создавать в нем русскую администрацию – управу, которая должна была наладить, например, снабжение местного населения продовольствием, работу судов, школ, больниц и пожарных частей[767]. Бургомистром Болонгаро-Кревенна назначил гражданское лицо – человека по имени Василий Черепенкин. Сын последнего – девятнадцатилетний выпускник средней школы Леонид – вместе с другим молодым русским, Георгием Помеленко, помогал в уборке музеев. Начальником Городского отдела народного образования назначили учителя гимназии Семена Боголюбова, а живший в городе скульптор Собакин открыл русскую художественно-промышленную школу, которая сразу стала очень популярной среди горожан[768]. Своим референтом по вопросам культуры Болонгаро-Кревенна назначил франкфуртского почтового служащего Лотара де Бари.

Де Бари отвечал и за художественный музей, который находился в средневековом купеческом дворе, так называемых Поганкиных палатах[769], и который граф Эрнстотто цу Сольмс-Лаубах вновь открыл для публики, вероятно, очень скоро после оккупации города. Предположительно, это была прагматическая реакция на ситуацию, которую он застал в Пскове: оставшиеся части коллекций были распределены по различным хранилищам, а выставочные залы после советской эвакуации пустовали. Открытие музея показывает, как быстро Псков превратился в тыловой город, где нужно было обеспечивать солдатам возможности проведения досуга. Сольмс сумел использовать это обстоятельство в своих интересах; не исключено, что именно его деятельность в Пскове в октябре 1941 года и подала начальству мысль поручить ему сбор и вывоз культурных ценностей из дворцов в пригородах Ленинграда. Но поскольку граф попал в автомобильную аварию, получил серьезные травмы и выбыл из строя на всю зиму[770], сотрудники Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга попытались перетянуть на себя ответственность за русские культурные ценности в зоне действий группы армий «Север».

Донесения о художественных ценностях в Пскове

О состоянии псковских музеев в октябре – ноябре 1941 года сохранилось несколько рапортов от немецких историков, архивистов и археологов, которые один за другим путешествовали по северо-западу России и останавливались в Пскове. Первыми, с 21 по 25 октября, город посетили руководитель Главной рабочей группы «Остланд» Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга обер-регирунгсрат Гарри Гриссдорф, археолог и специалист по доисторическому периоду из Грайфсвальдского университета Карл Энгель и писатель Вильгельм Райхардт[771]. В начале своего отчета они перечислили семь выставочных площадок: естественно-научный, исторический и художественный музеи, «Музей социального [sic!] строительства», два музея революции и антирелигиозную экспозицию в Троицком соборе. Значительная часть музейных фондов была эвакуирована «примерно на 10 грузовиках», писали они, «в том числе картины, скульптуры, резьба по дереву, ценные монеты, рукописи и т. д.». Соответствующую информацию они, вероятно, получили от русских сотрудников городской управы – возможно, от Боголюбова, который вызвался быть их гидом при осмотре Пскова[772]. Как сообщается в отчете, имели место случаи мародерства, но графу Сольмсу вместе с комендантом полковником Болонгаро-Кревенной удалось спасти значительное количество произведений искусства; они, как уже упоминалось выше, были выставлены для всеобщего обозрения в Поганкиных палатах. То, что не поместилось там, – картины (включая «также кубистские и экспрессионистские»), фарфор, небольшие иконы, скульптуры и облачения – хранилось на близлежащем складе. Большая часть фондов библиотеки при музее тоже еще была на месте, хотя «большевики утащили ценные древнегреческие манускрипты»[773]. В отчете ощущается разочарование: то, что группа обнаружила, по-видимому, не соответствовало ее ожиданиям; отсюда предположение, что все наиболее ценное вывезли до того, как город был захвачен. Вместе с тем этот отчет показывает, что командированные хорошо владели информацией и целенаправленно проверяли наличие определенных музейных экспонатов, книг и документов. Фонды городского архива показались им настолько интересными, что Гриссдорф обратился в полевую комендатуру с просьбой лучше позаботиться об их безопасности – прежде всего запереть церковь, где они хранились, и при необходимости заменить оконные решетки, а требуемую реорганизацию архива поручить особо надежному персоналу[774]. В отчете почти не уделено внимания разрушениям, вызванным войной: Гриссдорф, Энгель и Райхардт, похоже, сочли, что о них не стоит упоминать. Вместо этого Карл Энгель описал свое первое впечатление от Пскова «в свете последних лучей заката: с временного моста – ошеломляющий вид на Кремль; волшебные церкви; город по-настоящему русский, грязный, запущенный, частично разрушенный, и все же с очаровательным русским шармом»[775]. Достойным упоминания показался авторам отчета также ущерб, нанесенный немецкими солдатами одному из исторических зданий города – дому Яхонтова: при оборудовании там авторемонтной мастерской они расширили дверные проемы, уничтожив часть декора фасада[776].

11 ноября в Псков приехал государственный архивный советник Вольфганг Моммзен, искавший архивные материалы на немецком и латышском языках. От Леонида Черепенкина он узнал, что в музее имелась крупная коллекция рукописей, но она была эвакуирована[777]. Моммзен тоже сетовал на разорение архива немецкими солдатами и писал, что его реорганизация будет дорогостоящей. Здание, в котором хранились архивные фонды, к этому времени уже было по просьбе Гриссдофа взято под охрану.

Сбор и вывоз церковных ценностей из Тихвина

Все больше и больше культурных ценностей поступало в Псков с вновь завоеванных территорий, например из Тихвина. Немецкие войска дошли до этого города 8 ноября 1941 года[778] – это был самый восточный город, захваченный в ходе войны войсками группы армий «Север». Долго удерживать его они не смогли: уже 9 декабря советским войскам удалось Тихвин отбить[779]. За этот месяц военнослужащие одной разведывательной авиационной эскадрильи 16‐й армии упаковали шестьдесят четыре иконы и богослужебные предметы из местного монастырского храма, после революции превращенного в музей[780]. Среди них была весьма чтимая набожными русскими чудотворная Тихвинская икона Божией Матери 1326 года и еще девять подобных икон, т. е. более или менее точных ее копий. В русской православной традиции иконопочитания чудотворные образы святых могут становиться святынями, и их почитают так же, как и канонизированных святых. Поэтому создаются все новые и новые списки с них, в итоге со временем появляется множество более или менее похожих друг на друга икон одного типа, которые все называются одинаково, в данном случае – «Богоматерь Тихвинская», так что трудно выявить «оригинал», с которого они написаны. Данное обстоятельство сыграло важную роль в дальнейшей истории этой иконы[781].

К тому времени, как немцы стали собирать и вывозить культурные ценности из Тихвина, за город шли ожесточенные бои, поэтому не удалось вывезти в безопасное место все намеченные предметы. Те, что остались в городе, погибли, ибо музей выгорел дотла после попадания советского снаряда[782], а те, что были вывезены, командование армии в декабре 1941 года приказало передать Псковской хозяйственной команде, которая передала их на хранение в гарнизонную комендатуру[783]. Хозяйственные команды подчинялись Хозяйственной инспекции «Восток», созданной весной 1941 года в структуре, на вершине которой стоял рейхсмаршал Герман Геринг, она являлась важным элементом системы немецкой оккупационной власти[784]. Изначально Геринг оставил за собой право «распорядиться относительно дальнейшего местопребывания» иконы[785]. Уже в рапорте ответственного подразделения от 30 ноября 1941 года подчеркивалось, что, если бы «Богоматерь Тихвинскую» не вывезли, она тоже была бы уничтожена, и прямо указывалось на то, что тему спасения чтимой иконы в последнюю минуту можно было бы прекрасно использовать в пропаганде среди русского населения. Этот аргумент, который, вероятно, был выдвинут как представителями вермахта, так и Министерством оккупированных восточных территорий или Оперативным штабом рейхсляйтера Розенберга[786], явно оказался убедительным: прошло не так много времени, и спасение иконы в последнюю минуту было действительно использовано в пропагандистских целях[787].

В начале 1942 года все произведения искусства, собранные в Тихвине, находились в Пскове в ведении полевой комендатуры и хранились в Поганкиных палатах[788], за исключением вышеупомянутой иконы Божией Матери, которая в силу своей значимости и ценности сначала хранилась в арсенале полевой комендатуры, а 22 марта 1942 года по распоряжению командования сухопутных войск была передана предстоятелю православной церкви в Пскове. Торжественная процессия с участием верующих доставила икону в Троицкий собор[789], а в честь ее «спасения» отслужили благодарственный молебен. Однако икона не осталась в соборе: по соображениям безопасности вечером ее вернули в оружейную комнату при комендатуре. Впоследствии ее каждое воскресенье утром приносили в Троицкий собор на богослужение.

Немецкие солдаты и офицеры не принимали участия в церковных торжествах по случаю передачи образа Тихвинской Божией Матери Русской православной церкви, и даже сама передача была осуществлена представителем не командования группы армий «Север», а местной администрации, чтобы соблюсти распоряжения Верховного командования вермахта относительно отправления религиозных обрядов и общения с гражданскими лицами. Эти распоряжения строго запрещали немецким военнослужащим участвовать в православных богослужениях и обязывали их всячески избегать контактов с гражданским населением[790].

Чтобы происходящее стало понятнее, необходимо вкратце описать отношения оккупационных властей с православной церковью. Церковная политика находилась в ведении командующих оперативным тылом групп армий, которые, как правило, привлекали к принятию решений отделы пропаганды, подчинявшиеся Имперскому министерству народного просвещения и пропаганды, а также комендантов полевых и гарнизонных комендатур. Командование вермахта, особенно в первые месяцы войны, надеялось завоевать симпатии населения с помощью мероприятий, демонстрировавших его благорасположенность к церкви; несмотря на свое настороженное отношение к крупным собраниям людей, оккупанты позволили возобновить богослужения в закрытых советской властью церквях и терпимо относились к деятельности Русской православной церкви. Патриарший экзарх – представитель Московского патриархата – в Прибалтике митрополит Виленский и Литовский Сергий (Воскресенский) умел пользоваться этим с большим дипломатическим мастерством. Начав восстанавливать церковную жизнь сразу после немецкого вторжения, он в августе 1941 года получил официальное разрешение на учреждение православной миссии, которая была единственной русской церковной организацией, имевшей право действовать на оккупированной территории и создавать необходимые кадровые и административные структуры[791]. В том же месяце в Псков прибыли первые миссионеры, направленные туда Сергием. Успех миссии был ошеломляющим; согласно немецким рапортам, спрос на окормление любого рода – регулярные богослужения, панихиды, крещения – был настолько велик, что священники едва справлялись[792].

Передача иконы показывает, какие уступки были возможны, если оккупационные власти ожидали от них выгоды. Есть даже свидетельства в пользу того, что чтимый образ уже и раньше разрешалось использовать в богослужении или, возможно, он даже изначально находился полностью в руках православного духовенства. Это, по крайней мере, следует из показаний, данных некоторыми священнослужителями после войны во время допросов в НКВД. Согласно им, комендант города объявил о передаче иконы уже в конце 1941 года, а состоялась она 1 января 1942 года и сопровождалась торжественной процессией; крестный ход остановился перед зданием городской комендатуры, протопресвитер Кирилл (Зайц) произнес короткую проповедь о значении этой иконы и истории ее спасения, а начальник Псковской православной миссии протоиерей Николай (Колиберский) поблагодарил немцев за то, что они разрешили использовать икону для богослужений[793]. Расхождение в датах между донесением комендатуры и показаниями священников – почти три месяца – настолько велико, что его нельзя объяснить исключительно погрешностью памяти последних. Не исключено, что комендант уже с января разрешил священнослужителям использовать икону на богослужениях, еще не получив официального разрешения от вышестоящей инстанции. Возможно, он, как и в других вопросах, принял это решение самовольно.

Такое толерантное отношение к православной церкви было общим для Верховного командования сухопутных войск и «восточного министерства», чем объясняется и готовность военных к сотрудничеству с людьми из Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга в этом вопросе. Указание о передаче иконы явно было дано после консультации с представителями министерства[794]. Через несколько недель Главная рабочая группа «Остланд» командировала Карла-Хайнца Эссера в Псков с инспекцией. Опасения специалистов, что, если икону каждое воскресенье носить в храм и обратно, это может ей повредить, он развеял, сообщив, что красочный слой иконы защищен целлофановой пленкой, подложенной под оклад из чеканного серебра, оставляющий открытыми только лики и руки Богородицы и младенца[795]. К тому же икона находилась в специально для нее изготовленном закрытом стеклянном футляре, так что не подвергалась колебаниям температуры и влажности[796]. Во всяком случае, пропагандистская выгода представлялась достаточно значительной, чтобы отодвинуть на задний план соображения консервации. Но постоянное размещение иконы в соборе или передача ее представителям православной церкви навеки были отклонены на том основании, что в церкви икону невозможно защитить от повреждений или даже кражи[797]. В этом можно усмотреть и определенное недоверие немецкого командования к своим подчиненным, для которого опыт первых дней оккупации давал основания.

Похоже, что эта икона стала своего рода залогом, взятым у Псковской православной миссии, благонадежность которой вызывала у оккупантов сомнение. Не в последнюю очередь это сомнение связывалось с самим митрополитом Сергием, которого латвийский и эстонский митрополиты сразу после оккупации Прибалтики вермахтом заподозрили в том, что он агент НКВД, из‐за чего он был задержан и провел четыре дня в заключении. Выйдя на свободу, он заявил о своей лояльности патриаршему местоблюстителю Сергию (Страгородскому) и последовательно добивался от немецкой военной администрации в Прибалтике, равно как и от гражданской администрации новообразованного рейхскомиссариата Остланд, признания существовавшего со времени советской аннексии верховенства Московского патриархата над Латвийской и Эстонской православными церквями. Впрочем, его довод, будто и для немцев это было бы выгоднее, чем разрешить прибалтийским странам вернуться под юрисдикцию Константинопольского патриарха, экзарх которого находился в изгнании в Лондоне, не поддерживали по крайней мере в Министерстве по делам оккупированных восточных территорий и в Главном управлении имперской безопасности: эти два ведомства выступали скорее за региональную фрагментацию православной церкви[798]. Однако в этом вопросе местные гражданские и военные администрации поначалу сумели одержать победу. Впоследствии митрополит Сергий сотрудничал с оккупантами, но прежде всего держался лояльно по отношению к патриаршему местоблюстителю и, когда последнего в сентябре избрали патриархом Московским, публично признал его избрание и не отступался от него даже тогда, когда немцы потребовали аннулировать это признание[799]. Противники митрополита Сергия считали, что получили доказательство обоснованности своего недоверия к нему. 28 апреля 1944 года митрополит был застрелен на пути из Вильнюса в Каунас. Убийство так и осталось нераскрытым: немцы обвиняли советских партизан, советская сторона – «немецких фашистов»[800].

Когда в середине января 1944 года Красная армия начала наступление в районе группы армий «Север» и Гитлер приказал применять тактику «выжженной земли», оккупанты перевезли в Ригу церковные ценности из Пскова и Новгорода, в том числе несколько мощей святых, большое количество драгоценных богослужебных предметов из Псково-Печерского монастыря и икону Тихвинской Божией Матери. Одновременно они эвакуировали в Прибалтику местное население, в том числе многих священнослужителей, часто против их воли. Это означало конец православной миссии в Пскове; эвакуированным священникам оставалось только окормлять перемещенных гражданских лиц[801]. Чудотворную икону передали епископу Рижскому Иоанну (Гарклавсу), которого Сергий в своем завещании назвал одним из трех возможных своих преемников. Когда в сентябре 1944 года Иоанн по указанию немецкой военной администрации был вынужден покинуть Ригу и отправиться на корабле в Данциг[802], он забрал образ с собой. Окончание войны он встретил в Габлонце-на-Нейссе [чеш. Яблонец-над-Нисой]. Чтобы не попасть в руки Красной армии, архиепископ бежал в Прагу, а оттуда в американскую оккупационную зону[803]. Следующие несколько лет Иоанн провел в американском лагере для перемещенных лиц, где драгоценная икона, которую он постоянно держал при себе, стала поводом для осложнений американо-советских отношений (см. об этом отдельный параграф этого издания)[804].

Бойкая торговля иконами

Весной 1942 года Карл-Хайнц Эссер вновь приехал в Псков, чтобы подготовить отчет о «состоянии художественных и культурных ценностей Плескау»[805]. Он описал ситуацию совершенно иначе, чем она выглядела в отчетах осени 1941 года. Помещения хранилищ в Поганкиных палатах, сообщал Эссер, в полном беспорядке, а склады в других зданиях заперты, но частично опустошены или разграблены; целый ряд предметов, особенно фарфор, явно неоднократно кому-то выдавался, и при этом по неосторожности вещи повреждались или разбивались. В Успенской Пароменской церкви, названной немцами «Золотой капеллой», где осенью 1941 года хранилось от 400 до 500 икон из окрестностей, Эссер насчитал 394 иконы, аккуратно сложенные штабелями, которые из‐за отстутствия стекол в окнах подвергались воздействию непогоды и частично были покрыты снегом[806]. Согласно донесению Эссера, немецкие офицеры неоднократно получали музейные экспонаты для украшения своих жилищ и служебных помещений. Особенно возмутили эксперта слухи о том, что «многочисленные музейные предметы, прежде всего иконы, с течением времени перешли в руки офицеров», причем информация об этом поступила к нему «с немецкой стороны»[807]. Говорили, что один офицер якобы «забрал и частично отправил в рейх» около тридцати икон. В этой связи называлось и имя коменданта Болонгаро-Кревенны, а Лотар де Бари, как утверждалось, был тоже замешан в этих дела. Эссер признал, что проверить эти слухи у него не было возможности, но ясно дал понять, что считает их соответствующими действительности, тем более что от одного русского сотрудника городской управы он узнал, что большое количество музейных экспонатов продали, и это удостоверяют квитанции в финансовом отделе управы, которые русские сотрудники по требованию Эссера ему предъявили. Квитанции были выписаны в период с ноября 1941 по конец января 1942 года на суммы от 5 до 30 рейхсмарок; как правило, на них стояли резолюции бургомистра и примечания, гласившие, что выдача предметов осуществлялась по указанию де Бари[808]. Эссер присовокупил к рапорту перечень 18 квитанций, которые он видел. Согласно им, 14 ноября 1941 года советник военной администрации Дёлинг заплатил 30 марок за три иконы; 17 ноября сам Лотар де Бари приобрел три маленькие иконы за 30 марок; в тот же день за различные фарфоровые изделия майор Барч заплатил 5 марок; 19 ноября некий господин Мюллер заплатил 30 марок за «маленькие образки»; а 21 ноября майор Барч снова заплатил 20 марок за маленькую бронзовую статуэтку; некий инспектор Одес приобрел «футуристические картины», за которые заплатил 12 марок. 26 ноября генерал Шрадер и лейтенант Поленц – тоже по указанию бургомистра на основании распоряжения Лотара де Бари – купили каждый по бронзовой статуэтке за 20 марок. Первым, возможно, был генерал-майор Рудольф Ульрих Шредер, главный начальник связи группы армий «Север». 2 декабря капитан Кюльвинд приобрел икону за 15 марок, а 8 декабря господин Окс купил пять икон за 15 марок. Городская управа 5 декабря выдала квитанции г-ну Бинерту, г-ну Мейеру и снова капитану Кюльвинду на 6 и 10 марок соответственно «за проданные вещи»; в квитанциях для всех троих указан один и тот же номер полевой почты – 42518, который идентифицирует их как служащих 4‐й полевой транспортной комендатуры. Очевидно, кто-то пытался придать этой торговле некий упорядоченный характер, потому что в следующих квитанциях также стали указывать номер полевой почты. Они были выданы 16 декабря г-ну Штельвагу и д-ру Рауту, уплатившим по 30 марок каждый за иконы; согласно их номеру полевой почты (46376), оба были из Хозяйственной инспекции «Север». Таким образом, вещи продавались не солдатам, находившимся в Пскове проездом, а представителям служб, дислоцированных там в течение длительного времени. 23 декабря от де Бари поступила записка «бургомистру города Плескау», согласно которой г-н Гаргарин (sic!) и г-н Линк получили от него каждый по иконе; согласно квитанции, первый из них заплатил за нее десять марок. Похоже, что был перерыв во время рождественских праздников: следующие две квитанции датированы 1 января 1942 года. Они удостоверяют уплату 30 марок советником строительного ведомства Хакером за «стоячий рельеф» и предъявление им письма, которым уже 1 октября 1941 года ему было разрешено взять «из бывшего дворянского дома три шкафа и разбитое каменное изображение» во временное пользование; слова «во временное пользование», видимо, были написаны не совсем всерьез, так как за шкафы Хакер заплатил 30 марок, а «разбитое каменное изображение» вполне могло быть тем самым «стоячим рельефом», который он купил за 30 марок. Последняя квитанция в списке Эссера свидетельствовала об уплате майором Хоппе 10 марок за икону, которую он получил по указанию бургомистра и распоряжению де Бари[809]. В дополнение к этим квитанциям Эссер обнаружил указание бургомистра «по распоряжению комендатуры выдать г-ну Вильгельму фон Вильдеману икону, а вышеупомянутому майору Хоппе за его заслуги в создании музея также икону и картину из собственности городского музея»[810]. Судя по этим документам, слухи, которые, по словам Эссера, доходили до него с немецкой стороны, соответствовали действительности.

Скрупулезное перечисление Эссером всех немногочисленных документально подтвержденных сделок, касающихся произведений искусства, демонстрирует не просто гнев сотрудника Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга по поводу неприемлемого, на его взгляд, положения дел в псковской городской управе. Он еще и намекал на то, что это лишь верхушка айсберга и что незадокументированных выдач и продаж наверняка происходит значительно больше. За этим обвинением стояла институциональная конкуренция между Оперативным штабом рейхсляйтера Розенберга в целом и Главной рабочей группой «Остланд» с Особым штабом по изобразительному искусству в частности, с одной стороны, и вермахтом с его рабочими группами, занимающимися российскими культурными ценностями, с другой. Только с учетом этой конкуренции и становятся понятны инспекционный визит Эссера и его попытка вмешаться в происходящее. В то же время по рапорту видно, что Эссер отнюдь не заблуждался относительно реальных возможностей влияния, которыми обладали он и его работодатель: возлагая ответственность за распродажу и раздаривание культурных ценностей на де Бари и бургомистра Черепенкина как орудие в руках последнего, Эссер избегал обвинять начальство в отсутствии надзора или тем более в соучастии. В отношении полевого коменданта это было бы и бессмысленно, так как он ко времени составления рапорта уже умер, а с офицерами из штаба группы армий «Север» Эссер не захотел портить отношения, ведь на тот момент уже было ясно, что получать доступ к культурным ценностям на местах сотрудники штаба Розенберга могут исключительно благодаря готовности военных идти им навстречу. По этой причине Эссер прямо указал в рапорте, что Болонгаро-Кревенна и граф Сольмс не отвечают за происходящее: ни тот ни другой не были на месте, когда выдавались квитанции, ибо Болонгаро-Кревенна заболел в Пскове в начале ноября и вскоре после этого умер, а Сольмс был недееспособен после автокатастрофы. Тем не менее Эссер потребовал, чтобы инциденты были расследованы, все распроданные или раздаренные предметы были возвращены и чтобы в будущем подобное не допускалось.

Реакция де Бари на рапорт Эссера последовала немедленно. Как и следовало ожидать, он отверг все обвинения; с его точки зрения, причиной плачевного состояния хранилища была не халатность, а лишь отсутствие денег для найма квалифицированных работников. Очевидные факты разграбления де Бари не отрицал, но утверждал, что они относятся ко времени до прихода немецких войск, то есть винить в них следовало бы местное население. Иконы и другие произведения искусства он, по его словам, раздаривал исключительно по приказу начальника полевой комендатуры, а разрешение на продажу икон имело целью лишь предотвратить их распродажу в большом количестве городской управой. Де Бари возложил на Сольмса ответственность за то, что Вильгельм фон Вильдеман получил картины, на которых изображен дворец его семьи и которые потому представляли для него личную ценность. Выдача же военным учреждениям под расписку во временное пользование отдельных предметов – причем, разумеется, таких, которые не представляют художественной и исторической ценности, – это, продолжал де Бари, общепринятая процедура, и, более того, пользы гораздо больше, если этими предметами украшать жилища военнослужащих, чем если их хранить в запаснике. О каких-либо неправомерных действиях не могло, с его точки зрения, быть и речи; а если какие бы то ни было недопустимые действия и имели место, то он, де Бари, ни в коем случае не несет за них ответственности[811]. Как видим, особенно в начале оккупации Пскова представители немецкой гарнизонной комендатуры самовольно распоряжались культурными ценностями и не чувствовали себя обязанными советоваться по этому поводу даже со своим начальством.

Слух о том, что и Болонгаро-Кревенна присвоил некие произведения искусства в Пскове, Эссер в своем рапорте передавал с некоторым сомнением, однако он позже подтвердился: в 1946 году Финансовое управление города Франкфурта обратилось ко всем официальным ведомствам и административным учреждениям с просьбой взять на учет имущество, «которое было привезено в Германию с территорий, ранее занятых немецкими войсками». Директор Штеделевского художественного института и городской галереи Альфред Вольтерс сообщил ответственному городскому советнику в Управлении культуры, что у него в музее находится «икона, присланная обер-бургомистру подполковником и начальником полевой комендатуры фон Болонгаро-Кревенной». Эту икону Болонгаро-Кревенна, по его собственному объяснению, вынес в Пскове из горящего дома и тем самым спас от гибели; он просил, чтобы город Франкфурт сохранил ее до конца войны и при необходимости отреставрировал, причем она должна была «рассматриваться только как экспонат, предоставленный временно, а окончательное решение относительно ее использования он примет после окончания войны»[812]. Каким путем икона попала во Франкфурт, неизвестно, и можно лишь приблизительно реконструировать время ее прибытия туда. Письмо подполковника властям города от 22 августа 1941 года, изначально находившееся в делах магистрата, было изъято оттуда и приобщено к другому делу, которое с тех пор утеряно[813]. Исходя из этой даты можно предположить, что Болонгаро Кревенна отправил икону домой с офицерской почтой в июле – августе 1941 года или же взял ее с собой, отправляясь в отпуск (именно так во многих других случаях и попали в рейх украденные произведения искусства[814]), и договорился о ее размещении в Штеделевском музее. После поражения Германии икону передали американской военной администрации, затем она была возвращена в Советский Союз, и там ее след теряется.

Рассказывать, что произведения искусства, антиквариат, книги или другие предметы были ими спасены из горящих зданий, любили многие, поэтому к таким историям следует относиться скептически. Правда ли это в рассматриваемом случае, проверить уже невозможно. Как бы то ни было, Болонгаро-Кревенна, как и другие владельцы подобных спасенных предметов, видимо, считал, что эта икона теперь принадлежит ему[815]. Он, похоже, подумывал о том, чтобы передать ее после войны одному из франкфуртских музеев, но из‐за скоропостижной смерти подполковника вопрос остался нерешенным. Вольтерс определенно не считал город Франкфурт собственником иконы.

Менее ясным представлялся директору Штеделевского музея вопрос о правах собственности на другую икону, упомянутую им в ответе на запрос Финансового ведомства, а именно ту, которую передал городу во время войны некий майор Штрёляйн и которая в 1946 году находилась во франкфуртском музее скульптуры Либигхаус. Была ли она тоже из Пскова, установить теперь невозможно.

Продажа икон немецким офицерам имела последствия, и с ней некоторое время разбирались члены Главной рабочей группы «Остланд» и полевая комендатура в Пскове. Во время своего пребывания в Пскове Эссер потребовал от комендатуры положить конец выявленным нарушениям: все фонды музея и его запасники, писал он, должны быть «взяты под охрану», дабы гарантировать, что больше не будет никаких изъятий – ни на подарки, ни во временное пользование, ни на продажу. Работники городской управы, настаивал Эссер, должны привести хранилище в порядок; необходимо провести инвентаризацию всех предметов, выставленных в Поганкиных палатах, и всех икон, хранившихся в «Золотой капелле»; референт по вопросам культуры де Бари должен по крайней мере представить перечень всех выдач во временное пользование, продаж и других изъятий, «имевших место в его время», с подробными сведениями о получателях или покупателях, а все предметы, которые попали в руки офицеров, следует вернуть; во избежание дальнейших потерь библиотека в Поганкиных палатах должна перестать выдавать книги на руки посетителям[816]. Эти свои требования Эссер обстоятельно обосновал: имевшие место инциденты, писал он, произвели плохое впечатление на местное население, которое до сих пор положительно относилось к немцам; к тому же «иностранная пропаганда такого рода случаями» уже воспользовалась, и не следует давать ей в руки никаких дополнительных материалов для ее «утверждений». И наконец, считал Эссер, сегодня важно действовать образцово, чтобы избежать подобных инцидентов в будущем[817]. По всей видимости, Эссер считал, что нашел рычаг, позволяющий добиться того, чтобы ответственность за культурные ценности в районе действий группы армий «Север» перешла в руки Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга. Правда, он не осмеливался выступать с прямыми нападками на тех, кто отвечал за ценности в тот момент, но утверждал, что сохранение последних не входит в задачи вермахта. Но так как по счастливой случайности в этом районе имеется в лице Сольмса специалист, с существующей ситуацией нужно смириться, предлагал начальству Эссер, а чтобы тем не менее иметь возможность оказывать влияние на судьбу культурных ценностей, Оперативному штабу следует предложить Сольмсу в помощники своих сотрудников, особенно на то время, когда петербургские музеи окажутся в руках немцев[818].

События в Пскове и рапорт Эссера должны были послужить сотрудникам Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга в составе Главной рабочей группы «Остланд» аргументом при их очередной попытке получить в свои руки контроль над культурными объектами в районе группы армий «Север». Штаб группы армий продолжал претендовать на право хранения культурных ценностей, хотя и не отказывался от переговоров с людьми Розенберга, считая, по-видимому, необходимым информировать хотя бы офицеров по вопросам охраны произведений искусства. Так, 19 марта 1942 года офицеров и чиновников из Оперативного штаба пригласили на доклад специалиста по охране памятников Оскара Карпы на тему «Хищение и охрана произведений искусства в военное время»[819].

Полевая комендатура в Пскове, впрочем, в других случаях тоже самостоятельно принимала решение о передаче культурных ценностей третьим лицам. Например, церковные книги бывшего немецкого прихода Святого Иакова, исчезнувшего после Октябрьской революции (поскольку прихожане либо бежали, либо были заключены в тюрьму, либо убиты[820]), летом или в начале осени 1941 года, по-видимому, отправили в Институт немецкого зарубежья в Штутгарте, в задачи которого входил сбор данных о группах этнических немцев, проживающих за границами Германии. Вильгельм Райхардт, который отметил это в своем рапорте в октябре 1941 года, не преминул подчеркнуть, что Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга имеет право на эти документы и что Институт должен их ему передать[821]. Коллекцию бабочек, которая хранилась в Поганкиных палатах, Сольмс по указанию генерала войск охраны тыла фон Рока отправил во Франкфурт[822], где ее передали Музею Зенкенберга[823]. Оба события показывают подспудно тлевший конфликт между сотрудниками Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга и представителями вермахта; в этом конфликте первые рассматривали культурные ценности как бесспорно свое поле деятельности, в то время как военная сторона – хотя формально и соглашалась сотрудничать с экспертами оперативного штаба – прямо-таки демонстративно принимала решения по собственному усмотрению. История коллекции бабочек – всего 127 витрин с препаратами – также свидетельствует о том, что Сольмс, в соответствии со своей профессиональной подготовкой, полностью сосредоточился на изобразительном и декоративно-прикладном искусстве. Он считал, что коллекции по естественной истории не относятся к сфере его ответственности, равно как и библиотеки и архивы: их он без серьезных возражений оставлял сотрудникам Главной рабочей группы «Остланд». Что касается коллекции бабочек, то она была вывезена в Германию по просьбе Музея Зенкенберга, переданной франкфуртским обер-бургомистром Кребсом, т. е. бывшим работодателем Сольмса[824].

В начале марта 1942 года Сольмс, поправившись после аварии, вернулся в Псков – как раз вовремя, чтобы предотвратить передачу собранных культурных ценностей в ведение Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга. Осуществить ее предложила гарнизонная комендатура после получения жалоб от Оперативного штаба, а будущему уполномоченному было обещано всяческое содействие[825]. Спустя всего день комендант отозвал это обещание на том основании, что с возвращением Сольмса оно более не актуально[826]. И все же представители военной администрации были заинтересованы в улаживании скандала: хотя первоначально комендантура отказалась требовать возврата произведений искусства, которые были проданы или подарены, теперь Сольмс заявил о намерении добиваться, чтобы их вернули[827].

Начало работы музеев

Только после возвращения Сольмс начал планомерно увеличивать свою рабочую группу по охране произведений искусства в районе группы армий «Север» и расширять созданную на скорую руку экспозицию в Поганкиных палатах. В штатном расписании штаба командующего оперативным тылом группы армий от 1 марта 1942 года Сольмс по-прежнему значился как единственный ответственный за «учет и контроль художественных ценностей в районе группы армий „Север“»[828]. Через шесть недель, 15 апреля, он писал офицеру связи Министерства иностранных дел при 18‐й армии Райнхольду фон Унгерн-Штернбергу, что по-прежнему вынужден все делать в одиночку (этим он оправдывал свой, по-видимому, запоздалый ответ)[829]. Такая формулировка, однако, указывает на то, что он пытался добиться подкрепления.

Помимо возобновления работы Поганкиных палат, деятельность Сольмса до аварии состояла главным образом в том, чтобы те культурные ценности – прежде всего из пригородных дворцов Ленинграда, – которые, с точки зрения немцев, представляли наибольшую значимость, вывозить или по крайней мере обеспечить их сохранность на месте и подготовить к транспортировке в Германию. Только вернувшись после лечения, граф начал сам систематически обрабатывать вновь собранные произведения искусства. С этого времени Сольмс и сотрудники, которых он стал собирать вокруг себя, работали в Поганкиных палатах примерно так же, как директор музея и его сотрудники работали бы в мирное время и в Германии. Кроме того, он переработал первую экспозицию и выставочные помещения в Поганкиных палатах с учетом добавившихся предметов.

Выставочные залы и реставрационные работы мы можем видеть на фотографиях, сделанных в основном тремя фотографами рот пропаганды, которые побывали в Пскове в октябре 1942 года. По снимкам легко составить впечатление об архитектуре средневекового здания с его тяжелыми сводами на первом этаже и низкими потолками на втором, а равно и о том, как была устроена выставка и что на ней можно было увидеть. Один зал на первом этаже с великолепной росписью на потолке был посвящен древнему военному искусству: здесь выставили рыцарские латы и миниатюрную пушку, а также различное другое оружие и части доспехов. В другом зале посетителей ждали изделия декоративно-прикладного искусства – от изразцовой печи и отдельных изразцов до керамических сосудов и бронзовых колоколов. Мебель и светские картины тоже нашли свое место в залах первого этажа. Некоторые из них были собраны в интерьерные декорации, такие как «Псковская комната»[830].

Залы на верхнем этаже были, судя по фотографиям, отведены под древнерусское искусство, иконы и изделия художественных промыслов, предназначенные для церковного обихода. Самые важные иконы собрали в главном зале этого этажа – бывшей трапезной. Сюда поместили многие произведения, вывезенные из Новгорода, в том числе ценнейшие, такие как образ святых Бориса и Глеба XIV века или византийская икона апостолов Петра и Павла с ее традиционным серебряным окладом, датируемая серединой XI века. Она, предположительно, находилась в новгородском Софийском соборе с момента его освящения, но с тех пор сохранились лишь фрагменты изображения, покрытые окладом, а лики и руки апостолов были подновлены в XV веке, лишь очертания голов все еще позволяют увидеть следы оригинальной иконописи. Значение этой иконы определяется не только ее возрастом. Интересна и ее иконография, поскольку это одно из самых ранних изображений двух первоверховных апостолов, беседующих друг с другом[831]. Благодаря необычайно тонкому рисунку, оттенкам цветов и выразительным чертам святых икона и по сей день продолжает пленять зрителей. Чеканный оклад из серебра тоже отличается таким высоким художественным качеством, что пережил невредимым даже 1920‐е годы, когда огромное множество произведений церковного искусства отправили на переплавку.

О том, в сколь большой мере работа сотрудников армейской службы охраны произведений искусства в районе группы армий «Север» использовалась в пропагандистских целях, можно судить по упоминаниям о ней в немецкоязычных газетах, которые распространялись в Прибалтике и в тыловых районах фронта. Однако все известные нам публикации такого рода датируются временем не раньше лета 1943 года, когда военные неудачи вермахта уже невозможно было скрыть; возникает ощущение, что пропагандистская деятельность усиливалась по мере того, как военные перспективы становились все безнадежней. Наиболее подробный обзор написал искусствовед Теодор Мюллер для газеты Revaler Zeitung. Автор отметил опасности, невзирая на которые были «спасены» произведения искусства из царских дворцов и из Новгорода, и подчеркнул их ценность, а также тщательность и компетентность немецких специалистов, создавших уникальный музей. Вероятно, экскурсию по музею для репортера и фотографов проводил Аксель Шпонхольц, сотрудник группы Сольмса. Мюллер щедро использовал клише в своих описаниях якобы русского или славянского менталитета и обличал культурный вандализм Советов, которые, по его утверждениям, доказали, что недостойны этих сокровищ[832]. Еще долгое время спустя после вывоза культурных ценностей в Германию немецкие газеты рассказывали о деятельности рабочей группы, о том, что предметом «заботы о культуре» со стороны вермахта были «прежде всего ценные иконы»[833].

Документы о замещении должностей в штабе дают лишь смутное представление о том, кем были сотрудники Сольмса, когда они пришли на работу в его группу, и в чем состояли их задачи. В армейских документах практически нет сведений об этой рабочей группе и ее деятельности. Из того скудного комплекса источников, который сохранился до наших дней, можно с уверенностью заключить лишь одно: все они без исключения были экспертами, искусствоведами, реставраторами, некоторое время среди них были историк и фотограф. Наиболее информативными являются записи и письма, оставшиеся от некоторых из них; по ним можно составить представление о том, как авторы воспринимали происходящее на местах, свою миссию в этой войне и саму войну, а также о том, как они лично относились к нацистской идеологии и режиму.

Очевидно, одним из первых, кто стал работать с Сольмсом, был искусствовед Хельмут Перзеке. Он отвечал за правильную инвентаризацию предметов. Сохранился его ежедневник, где, например, 6 января 1943 года он лаконично записал: «Русс. Рождество у фон Гиппиусов». Имеются в виду сестры Наталья и Татьяна Гиппиус, которых Сольмс отправил в Псков в июле 1942 года вместе с археологом Василием Пономаревым и многочисленными художественными сокровищами из новгородских музеев и Софийского собора[834]. Аксель Шпонхольц работал в группе переводчиком и реставратором, а не позднее лета 1942 года Сольмс поручал фотографировать предметы Ойгену Финку (часть фотографий сохранилась, так как после войны Финк вернулся на свое прежнее место работы, в Прусский научно-исследовательский институт истории искусств в Марбурге, и передал их институту). Таким образом, у Сольмса имелся минимальный штат сотрудников для функционирования музея.

Вернер Кёрте проработал у Сольмса летом 1942 года четыре недели, в течение которых инвентаризировал новгородские предметы[835]. От его работы, завершенной 24 июля[836], остались только несколько фотографий, сделанных Финком, и описания отдельных произведений, которые особенно очаровали Кёрте.

Оглядываясь назад, нельзя не признать, что одним из самых важных сотрудников был, благодаря своим глубоким познаниям в области древнерусского искусства, Пономарев. Он создал картотеку новгородских и псковских икон, где указал церкви, из которых они были взяты, а сами иконы снабдил соответствующей маркировкой. Самое позднее с этого времени в Поганкиных палатах, очевидно, началась регулярная музейная работа, которая соответствовала стандартам крупных немецких музеев того времени: предметы были инвентаризированы, описаны и при необходимости отреставрированы. Систематическая фотографическая документация, осуществлявшаяся Финком, была тогда весьма передовой практикой, и только крупные музеи могли себе ее позволить. Причины, побудившие Сольмса к ней прибегнуть, нам не известны. Вероятно, они были многогранны: отчасти он действовал по примеру армейской службы охраны произведений искусства во Франции, отчасти это было то, чему его учили в Марбурге, отчасти ему хотелось работать по методам, привычным ему по Франкфурту, а также он, возможно, хотел обеспечить хорошую должность фотографу.

Вернер Кёрте ежедневно коротко фиксировал свою деятельность. Началась она с осмотра музея. После прибытия новгородских предметов он велел двум военнопленным разгрузить два вагона с иконами, которые поместили в церкви на реке Великой (название храма он не отметил). Из другой записи Кёрте мы узнаём, что иконы прибывали в Псков и на судах. Но в основном он сортировал и каталогизировал уже собранные в музее иконы. Кроме того, он сконструировал деревянные стеллажи, на которых иконы должны были разместить в хранилище, опробовал новые подвески для экспонатов на выставке[837] и время от времени проводил экскурсии по залам музея для старших офицеров.

Видно, что искусстоведческие впечатления, полученные Кёрте в России, поколебали его картину мира, заставили усомниться в правильности собственных представлений об уровне культурного развития страны, в которой он оказался. Вскоре после приезда в Псков он записал:

<…> и я совершенно очарован тем миром икон, которые мы здесь должны спасать. Не то чтобы я искал в них русскую сущность, но очень живо ощущаешь, что византийско-романские основы русского искусства очень похожи на немецкие и итальянские; и с тех пор, как мы привезли сюда из Новгорода более 300 икон, частично XIII века, я живу среди этих тяжелых деревянных досок в великолепном мире, из которого некогда вышел Джотто[838].

Занятия Кёрте древнерусским искусством стали вскоре источником вдохновения для его собственных искусствоведческих работ. К концу пребывания в Пскове он, так сказать, подвел итоги:

Моя искусствоведческая картина мира здесь с самого начала была основательно расшатана; по старой схеме я всегда думал, что в XI, XII и XIII веках у нас на правом берегу Эльбы была пустыня, а на правом берегу Вислы – еще гораздо более глубокая пустыня. Вместо этого мы внезапно обнаруживаем здесь, далеко на севере, на озере Ильмень, высокоразвитые крестово-купольные церкви, какие могли бы стоять, например, в Палермо, с огромными датированными фресковыми циклами 1060, 1108, 1156 и т. д. годов, в которых уже полностью разввернута вся христианская иконография, с «Навичеллой», «Оплакиванием» и т. д.[839]

Он признал, что русское искусство на три столетия опережало восточное немецкое, но подчеркнул, что тем выше следует оценить достижения немцев, которые «в ходе беспрецедентно устойчивого развития» обогнали русское искусство, а затем «в XVIII веке так безоговорочно подчинили его себе»[840].

Постепенное отступление и его последствия

Как показывают документы вермахта, в марте 1943 года положение оккупантов стало угрожающим. Поражение под Сталинградом было потрясением, породившим сомнения в победе, в которой прежде никто не сомневался[841]. После Сталинграда Красная армия начала теснить немецкие войска практически по всему фронту. Свое последнее крупное наступление вермахт предпринял под Курском в июле 1943 года, пытаясь вернуть инициативу, но и это крупнейшее в истории Второй мировой войны танковое сражение также закончилось для немцев поражением. С тех пор вермахт только оборонялся. В Пскове, который поначалу находился далеко за линией фронта, в марте 1943 года был проведен учет, данные которого показывают, как много учреждений и предприятий располагались в этом городе. Цель учета заключалась в том, чтобы выяснить, все ли эти учреждения незаменимы и обязательно ли они должны размещаться в городе; те, без которых вермахт мог обойтись, требовалось сократить, расформировать или по крайней мере переместить в рейх. Из-за налетов русской авиации жилья для солдат стало недоставать, поэтому следовало избегать дислокации в Пскове новых воинских частей[842]. В конце октября 1943 года началась эвакуация так называемых фольксдойче – этнических немцев или тех, кто, по нацистским критериям, был «способен германизироваться»; после проверки СД их «отправляли маршем» в сборные лагеря на западе. Большинство из них уже было размещено в сборном лагере в Пскове, т. е. переселено сюда из других мест. Согласно рапорту генерала Куно-Ханса фон Бота, командующего войсками охраны тыла и районом группы армий «Север», в городе остались только служащие немецких учреждений, особенно устные переводчики, а также старые и немощные лица, представлявшиеся нетранспортабельными[843].

Собранные в Поганкиных палатах сокровища с конца 1943 года тоже стали вывозить на Запад. Первым пунктом назначения была Рига. Там Сольмс передал большую часть икон сотрудникам Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга, которые перевезли их вместе с другими культурными ценностями в замок Кольмберг недалеко от Ансбаха (Франкония), так как считалось, что эта провинциальная местность не будет подвергаться воздушным налетам союзников. Кроме того, с 1927 года Кольмберг принадлежал Эрнсту Артуру Форецшу, племянник которого Эрнст Адальберт, специалист в области христианской археологии и церковной истории, с 1942 года работал на Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга. Он позаботился о том, чтобы его ведомству предоставили во владениях дяди место под хранилище, и сам осуществлял надзор за размещением в нем экспонатов. Почему группа армий «Север» и Сольмс, ранее так ревностно охранявшие эти произведения искусства, в конце концов передали большую часть их ведомству Розенберга, мы не знаем. В документах нет ни объяснения этой передачи, ни указания точной ее даты; несомненно одно: в апреле 1944 года большинство икон находилось уже в распоряжении Оперативного штаба, примерно половина к тому времени была упакована и отправлена[844].

О вывозе экспонатов из Риги подробно доложил Дитрих Роскамп, руководивший операцией от имени штаба[845]. Он сообщил, какие предметы получены и вывезены: в первую очередь это были, по-видимому, фарфор и мебель. Со следующей партией должны были быть отправлены около 650 икон из Новгорода, Тихвина и Пскова, произведения декоративно-прикладного искусства и скульптура из новгородских церквей, часть мебели из царских дворцов под Ленинградом, а также мебель из музея А. С. Пушкина в Пушкинских Горах – родовом имении поэта, примерно в 100 километрах к юго-востоку от Пскова. Роскамп отметил качество икон, которые датировались XIV–XVIII веками и были «одними из лучших произведений искусства, спасенных и вывезенных из России»[846], и рекомендовал оставить их упакованными – так они были бы защищены если не от влаги, то хотя бы от механических повреждений. К этой партии, писал Роскамп, прилагается перечень икон, составленный на основе карточного каталога (видимо, это была картотека Пономарева); он, с одной стороны, неполон, с другой – в нем указано больше произведений, чем сейчас наличествует, потому что, как сообщают, «одна машина, груженная произведениями искусства из Плескау, пропала»[847]. Семь ящиков с доисторическим материалом из Новгорода были отвезены не в Кольмберг, а в Грайфсвальд, где Пономарев должен был передать их профессору Карлу Энгелю и сам на месте надписать все экспонаты[848].

Среди культурных ценностей, которые сотрудники Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга разместили в Кольмберге, был и клад Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря – якобы игумен и монахи попросили их об этом, чтобы сокровища монастыря не попали в руки «большевиков». Однако, судя по всему, клад был взят на сохранение еще в 1941 году по указанию немецкого областного партийного комиссара Курта Вильгельма Менена[849]. Монахам только в исключительных случаях и лишь с его разрешения позволяли брать под расписку отдельные предметы литургической утвари. В это время клад состоял из примерно 570 отдельных предметов, включая церковные облачения из шелкового бархата, золотой и серебряной парчи, десять епископских венцов из золота и серебра, украшенных жемчугом и драгоценными камнями, один погребальный венец из слоновой кости и множество более мелких серебряных и золотых предметов – сосудов для благовоний, крестов, реликвариев, столовых приборов, тарелок и колец, а также вышивок. Свято-Успенский монастырь с древнейших времен относился к Псковской епархии. Он расположен на южном берегу Чудского озера в районе, который в межвоенный период принадлежал Эстонии, поэтому после Октябрьской революции он не подвергся секуляризации церковного имущества со всеми вытекающими из нее последствиями; этим же объясняется и то, что Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга смог завладеть монастырскими сокровищами напрямую, в то время как в противном случае они были бы изъяты армейской службой охраны произведений искусства. Сразу после оккупации Эстонии Советским Союзом в июне 1940 года и последующей ее аннексии Сталин распорядился передвинуть границу между вновь провозглашенной Эстонской Советской Социалистической Республикой и Российской Советской Федеративной Социалистической Республикой так, что город Печоры оказался на территории последней. Хотя Германия – единственная, кроме нейтральной Швеции, – признала аннексию прибалтийских стран[850], после вторжения в СССР она проигнорировала осуществленный Сталиным перенос границы, так что в рейхскомиссариате «Остланд» Печоры оказались в составе генерального округа Эстония, т. е. немцы считали город по-прежнему эстонским. Это сказалось на обращении с культурными ценностями из расположенного в нем монастыря. В отличие от оприходованных рабочей группой Сольмса икон, количество которых после прибытия в Кольмберг было проверено по спискам, ящики из Печор оставались запертыми, а Эрнст Адальберт Форецш, отвечавший за российские культурные ценности, получил указание никого к ним не допускать.

Последние выставки трофейного искусства группы армий «Север»

Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга принял в Риге не всю коллекцию, которую Сольмс и его соратники собрали в Пскове в 1941–1943 годах и отправили в Ригу. Самые ценные иконы и отдельные предметы из царских дворцов остались под опекой вермахта. В начале лета 1944 года их выставили в Латвийской национальной галерее, переименованной в «Немецкий земельный музей». В хронике нынешнего Национального музея в Риге, изданной в 2005 году по случаю столетия со дня его основания, указано, что эта выставка действовала с апреля по июнь, но точную дату окончания ее работы определить сегодня невозможно[851], равно как и состав ее экспозиции. В нашем распоряжении имеются неполный перечень экспонатов[852], статья в газете «За Родину»[853] и несколько фотографий, сохранившихся в личном архиве Георга фон Крузенштерна. Каталог, который по документам группы армий «Север» существовал, до сих пор найти не удалось[854]. Судя по источникам, в Риге показали лучшие экспонаты псковской выставки – среди них, видимо, новгородскую икону святых Бориса и Глеба, а также большую икону святых апостолов Петра и Павла из Софийского собора и Людогощенский крест 1359 года, занимавший в псковской экспозиции центральное место. Перечень экспонатов, составленный, очевидно, по залам, включает в себя более 60 икон. Сохранившиеся фотографии, которые Крузенштерн, получив от Сольмса в Риге, аккуратно наклеил на бумагу и собрал в папку, показывают, что представлены были не только сакральные предметы, но и картины и объекты с прежней выставки, например два портрета псковских горожан и портрет молодой женщины (восторженно описанный Кёрте), некоторые предметы мебели, китайские вазы и тарелки. На предметах одного гарнитура можно распознать инвентарный номер, согласно которому они происходят из Павловского дворца-музея.

В отличие от Пскова, в Риге выставка была открыта только для военнослужащих вермахта. Задумывалась она, по-видимому, как постоянно действующая[855]. Искусствоведы, обслуживавшие Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга, прилагали все усилия, чтобы получить допуск на выставку; они настаивали на том, чтобы иконы и все объекты советского происхождения, которые еще находились в руках вермахта, были переданы их ведомству. Ответственный за эти вопросы офицер в штабе группы армий «Север», подполковник фон Брунн, реагировал сдержанно, но дал понять, что эта часть икон должна остаться на попечении группы армий. Выставка, согласно его рапорту, была создана как мера по организации досуга войск. Об опасности уничтожения экспонатов при воздушных налетах ответственные лица знали, и тем не менее они ответили отказом на требование Оперативного штаба закрыть выставку и как можно быстрее перевезти все объекты в безопасное место: «Предметы, с риском для жизни спасенные немецкими солдатами, должны и дальше приносить им пользу, поэтому работа выставки рассчитана на неопределенное время»[856]. К тому же «весьма вероятно, что в планируемом фюрером музее вооруженных сил в крепости Бойен под Лётценом будет отдел, посвященный русскому искусству, в который войдут и рижские экспонаты»[857].

Иконами из псковского пункта сбора пополнили и еще одну выставку – «Плуг и меч на севере России», проходившую в Бреслау. Ее организовал искусствовед Кристиан Гюндель, который весной 1943 года присоединился к псковской рабочей группе в качестве преемника Хельмута Перзеке, а до войны был сотрудником Бреслауского дворца-музея. В отличие от постоянных выставок в Риге и Пскове, это была временная экспозиция, ориентированная прежде всего на гражданское население Германии и имевшая целью дать людям впечатление о «жизни, борьбе и свершениях солдат» на северо-западе России[858]. 21 апреля 1944 года в Общевойсковое управление Верховного командования сухопутных войск был направлен отчет о реализации проекта. В нем подполковник фон Брунн сообщал, что выставка в Бреслау открылась 4 марта 1944 года «после длительной подготовки группой „офицеров-сборщиков“» и была «охарактеризована всеми специалистами как особо ценная». Всего за месяц зарегистрировали 50 000 посетителей, и по согласованию с ответственным командованием VIII военного округа было решено, что выставка останется в Бреслау примерно до середины мая, а затем «с согласия господина командующего группой армий и по желанию рейхсминистра Франка будет отправлена примерно на четыре недели в Прагу». По-видимому, у канцелярии начальника армейских музеев существовали более далекоидущие планы, но в месте, указанном в документе, распоряжений на этот счет не обнаружено[859].

Тематический план выставки не сохранился. Папка с фотографиями, составленная, предположительно, для того, чтобы дать представление об экспозиции узкому кругу офицеров и сотрудников штаба группы армий, канцелярии начальника армейских музеев, Верховного командования сухопутных войск и других ведомств, тоже не сохранилась в архиве группы армий[860]. Конечно, речь шла не только о культурных ценностях и их «охране»: выставка в Бреслау, вероятно, предназначалась для прославления цивилизаторских и культурно-политических заслуг группы армий «Север» в целом. Какие произведения искусства были на ней представлены, сейчас невозможно определить.

Сольмс, ездивший из Риги на последние приготовления к выставке в Бреслау, вернулся в конце марта 1944 года. После того как фельдмаршала фон Кюхлера сняли с поста командующего, граф, по его собственному признанию, в группе армий «Север» не видел «более никакой возможности в таком климате выполнять полезную работу как офицер по охране произведений искусства»[861]. Он попросил своего второго работодателя – начальника армейских музеев, который к тому времени переместил свою канцелярию в Вену, – прислать ему вызов. Действуя уже по его поручению, Сольмс в период с апреля 1944 по весну 1945 года обеспечил эвакуацию культурных ценностей из Прибалтики, Восточной Пруссии и Силезии. Какие именно вещи были эвакуированы, удается установить лишь в нескольких отдельных случаях. Например, в феврале 1945 года Сольмс вывез на Запад «Дармштадтские художественные сокровища», в том числе «Дармштадтскую Мадонну» Ганса Гольбейна Младшего из собрания великих герцогов Гессенских и Рейнских, которую, оберегая от воздушных налетов союзников, в 1943 году вывезли в Силезию[862]. Дневниковые записи искусствоведа Александра фон Райценштайна, на последнем этапе войны работавшего вместе с Сольмсом у начальника армейских музеев, свидетельствуют о том, что Сольмс также привез из Кенигсберга некие ценные рукописи. Кроме того, он же, видимо, занимался помещением на хранение в крепость Бойен в Лётцене экспонатов с выставок в Риге и Бреслау. Судя по всему, действительно существовал план расширить «Отечественный зал памяти», созданный в Бойене в 1916 году и посвященный обороне крепости от русской армии во время Первой мировой войны[863], превратив ее в музей вооруженных сил. По словам Райценштайна, в конце 1944 года Сольмс приказал переупаковать предметы, хранившиеся в крепости, и перевезти дальше на запад[864].

Оставшиеся на месте документы рабочей группы вывезли из Пскова в Выру (юго-восточная Эстония), где размещался штаб группы армий «Север». Здесь с лета 1943 года находился и Вернер Кёрте – его опять перевели в штаб и явно против его воли, потому что, как видно из его писем и дневниковых записей апреля 1944 года, он снова пытался вернуться в свою артиллерийскую часть[865]. Пожалуй, иронией судьбы можно назвать то, что именно Вернеру Кёрте, так скептически относившемуся к деятельности армейской службы охраны произведений искусства в Пскове, в конце концов и довелось завершать работу группы и ликвидировать ее, сортировать и приводить в порядок документы[866], писать заключительный отчет. Архив группы среди превратностей военного времени пропал. Может быть, Кёрте сразу его и уничтожил. Или он мог погибнуть во время отступления немецкой армии. А может быть, остался на месте и попал в руки советских войск. В этом случае он может лежать – неопознанным – в Российском военно-историческом архиве или в Центральном архиве Министерства обороны России в Подольске. Отчет же сохранился в виде копии, ибо Кёрте отправил второй экземпляр машинописи в Бонн ординарному профессору истории искусств Альфреду Штанге[867]. В отчете деятельность группы Сольмса в Пскове описывается так, чтобы представить усилия группы армий «Север» по сбору российского искусства в положительном свете и оправдать явный – ввиду массового уничтожения и вывоза культурных ценностей – провал работы армейской службы охраны произведений искусства.

ГЛАВА IV. КУЛЬТУРНЫЕ ЦЕННОСТИ В РУКАХ СОЮЗНИКОВ

1. ПЛАНЫ СССР, США И ВЕЛИКОБРИТАНИИ

Правительство Советского Союза, первой из держав антигитлеровской коалиции, уже в ноябре 1942 года создало Чрезвычайную государственную комиссию для регистрации разрушений и военных преступлений, заложив тем самым основу для расчета будущих репарационных требований[868]. С этой целью комиссия собирала и свидетельства об утрате культурных ценностей. Западные союзники учредили в 1943 году свои комиссии, стремясь защитить европейские художественные объекты в самом широком смысле. Госдепартамент США образовал Американскую комиссию по защите и спасению художественных и исторических памятников в Европе, которая выступала за сотрудничество союзных держав в области охраны произведений искусства в условиях войны. В рамках американо-британского сотрудничества при союзном командовании вооруженных сил был создан Отдел памятников, изящных искусств и архивов. В преддверии высадки союзников на Европейском континенте перед ним была поставлена задача документировать произведения искусства и памятники, достойные охраны, предотвращать разграбление и уничтожение их союзными войсками, а также вести учет произведений искусства, которые во время войны сменили владельцев. Кроме того, в ноябре 1944 года Управление стратегических служб США образовало Специальный отдел по расследованию хищений произведений искусства, который занимался сбором информации о подобного рода преступлениях, совершенных нацистами и их союзниками[869]. Еще одна британская инициатива, возникшая в октябре 1942 года, была направлена на обеспечение возможностей для возрождения после войны культуры и образования во всех европейских странах, оккупированных Германией. В январе 1943 года прозвучало заявление о том, что любое отчуждение прав собственности на произведения искусства на территориях, оккупированных или контролируемых нацистами или их союзниками, недействительно. Это заявление подтвердил закон № 52, принятый англо-американскими силами в сентябре 1944 года, который запрещал продажу культурных объектов, представляющих ценность. Господствующим было убеждение, что после войны нужно будет все вернуть довоенным собственникам[870].

В планах союзников, касавшихся послевоенного устройства мира, нашли свое место вопросы репараций и реституций. С одной стороны, огромные издержки войны должны были компенсироваться немецкими репарационными выплатами, с другой стороны, планировалась компенсация за утрату культурных ценностей. Обнаруженные произведения искусства подлежали незамедлительному возвращению в страны их происхождения, но как можно было бы компенсировать невосполнимые культурные потери? Между союзниками, а также между заинтересованными группами внутри каждой из стран антигитлеровской коалиции велись жаркие дискуссии по поводу инициативы, согласно которой утрату ценных культурных артефактов Германия должна была компенсировать, передав владельцам эквивалентные произведения из собственных музейных коллекций (restitution in kind). Ни в этом вопросе, ни в отношении репарационных выплат союзники к концу войны так и не смогли выработать общей позиции, поэтому этот комплекс вопросов оставался предметом споров и на послевоенных переговорах. Из-за этого пострадало не в последнюю очередь сотрудничество между западными и советскими искусствоведами[871].

2. КЕНИГСБЕРГ И ПОИСКИ ЯНТАРНОЙ КОМНАТЫ

Об окончательных и возможных промежуточных местах хранения культурных ценностей, похищенных из северо-западной России, имеется лишь фрагментарная информация. Есть свидетельства о том, что в число таких пунктов входили Кенигсберг и другие неизвестные хранилища в Восточной Пруссии, город Мюльберг-на-Эльбе, замок Кольмберг во Франконии (в источниках он упоминается так же, как Лерберг или Ансбах), замок Танценберг в Каринтии, а также города Рига, Нюрнберг и Нойштадт в Гольштейне. Однако обнаруженные в этих местах произведения искусства составляли лишь часть того, что находилось в районе группы армий «Север» к началу войны; в основном это были экспонаты, которые считались настолько ценными, что их «изъятие и сохранение» представлялось целесообразным.

Особый интерес у специалистов по музейному делу вызывал Кенигсберг, куда Сольмс и Пёнсген по поручению вермахта отправили Янтарную комнату и другие произведения искусства из Пушкина и Гатчины. По прибытии в Кенигсберг эти ценные грузы оказывались уже в ведении не вермахта, а Управления государственных дворцов и садов Берлина и Бранденбурга. Таким образом, с осени 1941 года Сольмс тоже больше не имел – временно? – никакого отношения к Янтарной комнате. Однако это не исключает того, что часть кенигсбергских коллекций при приближении Красной армии, т. е. с лета 1944 года, при содействии вермахта вновь эвакуировали и что Сольмс в этом участвовал как сотрудник канцелярии начальника армейских музеев. В автобиографии, написанной после войны, он утверждает, что в конце войны ездил по Восточной Пруссии, спасая произведения искусства[872]. По словам его коллеги Александра фон Райценштайна, они с Сольмсом 20 января 1945 года остановились во дворце в Шлобиттене, где, по-видимому, хранились произведения искусства, которые должны были отправиться дальше на запад. Сольмсу, пишет Райценштайн, удалось доставить ценные инкунабулы из Кенигсбергской библиотеки в замок Эберсдорф в Тюрингии, где сотрудники армейской службы охраны произведений искусства, очевидно, встретились после того, как закончили работу в Восточной Пруссии. Следующей остановкой была штаб-квартира в Вене, откуда осуществлялось руководство последними операциями по изъятию и сохранению культурных ценностей[873].

До марта 1944 года Янтарная комната была выставлена в залах Кенигсбергского замка. Поскольку помещения в нем были меньше, чем в Екатерининском дворце, некоторые ее части не стали монтировать и хранили отдельно; это касалось цокольных частей, двух узких стеновых панелей, зеркальных пилястров и бронзовых люстр. Когда опасность воздушных налетов возросла, Альфред Роде, директор художественной коллекции, приказал демонтировать выставленные панели, упаковать в ящики и поместить на хранение в крыле замка. Роде приходилось заботиться не только о Янтарной комнате: помимо собственных собраний в Кенигсбергском замке хранились сокровища из Берлина, а также крупная, собранная преимущественно из украинских музеев коллекция Эриха Коха, гауляйтера Восточной Пруссии и рейхскомиссара Украины[874].

Во время тяжелых бомбардировок британской авиацией в конце августа 1944 года вспыхнувший в замке сильный пожар уничтожил многие хранившиеся в нем произведения искусства, включая, предположительно, и те части Янтарной комнаты, которые не были смонтированы для экспозиции. Во всяком случае, 2 сентября 1944 года Роде доложил в Берлин, что Янтарная комната осталась в сохранности, за исключением шести цокольных панелей[875]. Где она находилась, он не уточнил. По сообщениям очевидцев, после пожара во дворе замка стояли какие-то ящики и Роде искал для них подходящее помещение. В этой точке берет свое начало множество мифов о местонахождении Янтарной комнаты, предлагающих различные ответы на вопросы о том, когда и куда Роде приказал перенести комнату и перемещали ли ее вообще. Попыткам Роде найти место для укрытия Янтарной комнаты, в частности, в Саксонии помешал Эрих Кох, который не хотел, чтобы возникли слухи о предстоящей сдаче Восточной Пруссии. Поэтому многое осталось в Кенигсберге или его окрестностях, например в усадьбе Вильденхофф, где, вероятно, до (или во время) вступления советских войск в феврале 1945 года произошел большой пожар, уничтоживший большинство размещенных там произведений искусства. В обширной литературе о Янтарной комнате часто встречается предположение, что в этом пожаре погибла и она, но оно не подтверждается никакими сохранившимися источниками. По другой версии Кох лично заинтересовался Янтарной комнатой и отправил ее в Тюрингию вместе с другими частями своей коллекции; различные штольни и подземные бункеры в Тюрингии и Саксонии впоследствии рассматривались как возможные тайники[876]. Охотники за сокровищами даже предполагают, что последним местом укрытия Янтарной комнаты мог быть Вупперталь – родной город Коха[877].

Другие возможности транспортировки ценностей на Запад – например, на корабле – дают, как кажется, повод для целого ряда альтернативных гипотез, но все они основаны на шатких цепочках косвенных свидетельств и должны рассматриваться как домыслы. Это касается и мнения, будто американские войска нашли Янтарную комнату в мае 1945 года и привезли ее в США. Некоторые все же не верят, что ее вывезли на Запад, и, полагая, что ее спрятали в тайнике, ищут его в самых разных местах бывшей Восточной Пруссии[878]. Наконец можно предположить и то, что ящики с панелями до конца оставались в Кенигсбергском замке и были найдены советскими войсками или сгорели[879]. Очевидцы свидетельствуют о том, что после взятия Кенигсберга 9 апреля 1945 года солдаты предавались ожесточенному мщению. Имели место бесчинства в отношении гражданского населения, грабежи и мародерство[880], и замок снова горел. Неизвестно, какие еще произведения искусства находились в нем в это время и было ли что-то потом изъято красноармейцами. По словам Зинича, вскоре после штурма города в нем действовали поисковые отряды из Москвы, Ленинграда, Воронежа и Вильнюса, но никакой информации об их деятельности не имеется[881].

В период с 1 июня по 18 июля изыскания проводились бригадой Комитета по делам искусств во главе с Ильей Иоганновичем Цырлиным и бригадой Комитета по делам культурно-просветительных учреждений во главе с Т. А. Беляевой, последняя в своем заключительном отчете написала, что они просмотрели 100 000 томов в библиотеке и подготовили 30 000 из них к вывозу в Москву. В городском архиве нашли музейную мебель (в том числе из Киева и Днепропетровска), шкаф из Гатчины, украшенный интарсиями и бронзовыми фигурами, и мебель из Царского Села, в общей сложности 39 предметов; еще 26 ящиков заполнили музейными экспонатами невыясненного происхождения. В комиссию Беляевой входил археолог Александр Яковлевич Брюсов, работавший в Государственном историческом музее в Москве. В Кенигсбергском замке он обнаружил сильно поврежденную мебель из Царского Села и Гатчины, которую, как сообщается, он упаковал в 60 ящиков. Вернулось ли содержимое этих ящиков в музеи – мы не знаем[882].

В задачи Брюсова входил и поиск Янтарной комнаты. Он допрашивал Альфреда Роде, который показал, что Янтарная комната до 5 апреля 1945 года находилась в замке. Если это правда, то, возможно, она там и сгорела. Брюсов так вначале и подумал: «Вероятно, устроенный нашими солдатами пожар стал причиной того, что Янтарная комната перестала существовать»[883]. В дневнике, который он вел в Кенигсберге, Брюсов записал, что в пепле на полу Орденского зала он наткнулся на дверные петли из Екатерининского дворца, сожженную лепнину из Янтарной комнаты и железные пластины, которые, как утверждалось, были составными частями транспортировочных ящиков[884]; по словам Брюсова, Цырлин, работавший до войны в Пушкине, идентифицировал обгоревшие фрагменты как части Янтарной комнаты. Поэтому комиссия пришла к выводу, что комната сгорела. Это означало, что вина за ее гибель возлагалась на советские войска; возможно, поэтому Брюсов впоследствии отказался от своих выводов.

В марте 1946 года Анатолий Кучумов и Станислав Трончинский как представители отдела музеев исполкома Ленсовета отправились в Кенигсберг, чтобы продолжить поиски похищенного музейного имущества. Они нашли части разломанной мебели из Царского Села. Была ли это та же мебель, которую нашел и приготовил к вывозу Брюсов, или это другие предметы – неизвестно. Кроме того, они обнаружили обгоревшие остатки трех из четырех каменных мозаик из Янтарной комнаты[885]. Несмотря на эти находки, Кучумов в одном отчете – правда, написанном только в 1950 году – высказал мнение, что утрачена не вся комната; то же самое он повторил в книге, написанной в 1970‐х годах. В целом можно констатировать, что, несмотря на активнейшие поиски российских и германских ученых, а также массы искателей-любителей, однозначной информации о том, куда делась Янтарная комната, нет. Сомнения, однако, уместны, особенно в отношении показаний очевидцев, которые были даны частично под давлением (это точно можно сказать о допросе Роде в апреле 1945 года), а частично записаны лишь спустя десятилетия. Те немногие сохранившиеся источники, которые заслуживают доверия, заставляют склоняться к выводу, что Янтарная комната сгорела в Кенигсбергском замке[886].

3. ВОЗВРАЩЕНИЕ ПОХИЩЕННОГО ИМУЩЕСТВА С ТЕРРИТОРИЙ, ОККУПИРОВАННЫХ СОВЕТСКИМИ ВОЙСКАМИ

Вопрос о репарациях и реституции, особенно когда речь идет об СССР, тесно связан с поиском похищенных культурных ценностей, поскольку ими занимались одни и те же советские ведомства. По постановлению Государственного комитета обороны в марте 1942 года были созданы первые трофейные бригады, в задачу которых входил сбор и вывоз захваченных у противника военного имущества, сырья и материалов всех видов. Трофейные бригады были прикреплены ко всем советским армиям и дивизиям, их деятельность стала особенно активной начиная с весны 1944 года, когда части Красной армии начали продвигаться на запад. Произведения искусства представляли для них второстепенную ценность, но при обнаружении хранилищ с ними вывозились в тыл и они. Параллельно весной 1945 года были сформированы рабочие группы, подчиненные Комитету по делам искусств при СНК СССР, с одной стороны, и Комитету по делам культурно-просветительных учреждений при СНК РСФСР, с другой: этим группам непосредственно поручалось заниматься поиском культурных ценностей, их оценкой и вывозом. Речь шла как о немецких культурных ценностях, вывозившихся в СССР в огромных количествах в качестве потенциальных репараций, так и о похищенном советском имуществе, которое подлежало возврату в ускоренном порядке. Члены этих рабочих групп выезжали и в другие оккупационные зоны, чтобы знакомиться с находившимися там музейными фондами, инициировать реституцию и сопровождать эшелоны, возвращавшие музейные предметы в СССР. В эти группы входили ведущие советские специалисты, сотрудники музеев и ученые, которые были хорошо подготовлены к выполнению своей задачи[887]. Видимо, они, имевшие преимущественное право на получение немецких произведений искусства, и вывезли наиболее ценные фонды. После них прибывали другие бригады из различных советских учреждений, кроме того, мародерствовали солдаты Красной армии, так что до сих пор остается неясным, какими путями вывозились те или иные немецкие художественные ценности и какие советские ценности были найдены[888].

Также мало что известно и о судьбе вещей из тех хранилищ, которые Красная армия обнаружила на территории Прибалтики, Польши и Чехии. В очень немногих случаях сохранилась информация о том, какие предметы в них находились[889]. В контексте нашей темы особенно важна одна находка на территории Германии. В Мюльберге-на-Эльбе весной 1945 года были найдены музейные предметы, этикетки на которых, согласно донесению советских трофейных бригад, свидетельствовали о том, что это были экспонаты некой выставки, организованной немцами:

Здесь было обнаружено 40 ящиков имущества Новгородского музейного объединения, которые немцы вывезли в 1943 году. В двух километрах от города, в замке Мариенкирхе, был обнаружен иконостас из Софийского собора в Новгороде, так называемые «Царские врата», отдельные иконы и религиозно-исторические предметы из Новгородского, Псковского и Порховского музеев, а также две статуи в саду, из Детского Села, комод из дворцов под Ленинградом и т. д.[890]

Описание позволяет предположить, что речь идет об экспонатах рижской и бреслауской выставок[891]. Однако поскольку нет полных списков ни предметов, экспонировавшихся на этих выставках, ни предметов, найденных в Мюльберге-на-Эльбе, мы не можем их сопоставить, а значит – подтвердить или опровергнуть это предположение. Мюльбергскую находку сначала доставили в городскую комендатуру, которая и доложила о ней. Оттуда вещи предположительно отправились в промежуточное хранилище, а затем по железной дороге обратно в СССР. Точный маршрут реконструировать невозможно. Вероятно, предметы попали в центральные реставрационные мастерские в Москве, где этикетки рижской выставки хранятся по сей день[892]. Неясно, какие произведения искусства впоследствии были отправлены в те места, откуда они происходили; известно лишь, что иконы XIV века «Святые Борис и Глеб» и «Вознесение Илии Пророка» до сих пор находятся в собрании Государственного исторического музея в Москве. В Новгород вернулись ценная византийская икона «Петр и Павел», части иконостаса Софийского собора, Людогощенский крест и другие предметы. Пропавшими числятся среди прочего фигура святого Николая Чудотворца, которую Ойген Финк сфотографировал в Пскове и которая, вероятно, представляла собой расписанную скульптуру высотой около метра, вероятно, XVII века. Такие фигурные иконы крайне редки. Несколько хранится в Русском музее и в Третьяковской галерее. Другая, похожая фигура св. Николая, которую Финк тоже сфотографировал, сегодня снова находится в Псковском музее.

После капитуляции Германии и создания оккупационных зон Советская военная администрация (СВАГ)[893], а именно Управление репарационных поставок из Германии, возглавляемое генералом Л. И. Зориным, стало важной инстанцией, распоряжавшейся культурными ценностями как немецкого, так и советского происхождения. На практике в советской зоне оккупации были созданы сборные пункты и хранилища, откуда отправлялись эшелоны в СССР. Для реституций особое значение имел центральный пункт, располагавшийся в районе берлинского Восточного порта в складских помещениях Германо-российского транспортного акционерного общества (Derutra). Отсюда вещи после предварительной сортировки отправлялись обратно в те регионы СССР, откуда они происходили. С этой целью в 1947 году в Берлин прибыла комиссия экспертов, в состав которой вошли представитель Комитета по делам культурно-просветительных учреждений при Совете министров РСФСР Д. Б. Марчуков, сотрудник Государственного исторического музея Г. Г. Антипин и А. М. Кучумов из Пушкина. По мере возможности они сортировали предметы по местам происхождения, переупаковывали ящики и наносили на них соответствующую маркировку. Пять вагонов отправили в Ленинград – точнее, в Центральное хранилище, оборудованное к тому времени в Пушкине. Еще три вагона с вещами из Новгорода, Пскова и Тихвина отправились в Новгород. В Киев набралось восемь, в Минск – два вагона[894]. Сохранились упаковочные описи со списками предметов, следовавших в Ленинград[895]. В них числится значительно больше предметов, чем было отправлено в Берлин из Центрального сборного пункта, созданного в Мюнхене сотрудниками Отдела памятников, изящных искусств и архивов; вероятно, к ним присоединили находки из Мюльберга и предметы, которые удалось обнаружить в других хранилищах, немецких музеях или в частных руках. Документы доказывают, что бронзовые статуи «Геркулес» и «Флора» из Пушкина, найденные на литейном заводе в Галле, вывозились в открытом вагоне[896]; поэтому позднейшее утверждение Кучумова, что он нашел их в Антропшино (близ Пушкина), не подтверждается[897]. «Геркулес» имел возвратный номер 14667, «Флора» – 14568, номера ящиков 523 и 524. По обеим фигурам в транспортной описи имеются подробные данные о повреждениях[898].

Для некоторых объектов на основе имеющейся документации можно проследить маршрут, по которому они перемещались во время и после войны. Мраморный бюст молодой женщины с венцом на голове, который Ойген Финк сфотографировал в Пскове в 1942 году, происходил из Гатчинского дворца. Из Пскова через Ригу его вывезли в Кольмберг, оттуда на Центральный сборный пункт в Мюнхене, далее в Берлин и обратно в Ленинград. В транспортной описи ему был присвоен номер 2 в ящике Р-728[899]. Сегодня в каталоге фондов Гатчинского дворца-музея бюст числится под инвентарным номером Г-29420[900], но с пометкой, что в действительности он находится в экспозиции Павловска[901]. Китайская тарелка из Екатерининского дворца (Е-3310) на снимке, сделанном Финком в 1942 году[902], еще не имеет никаких повреждений; в кольмбергском списке (шифр RI-PO 70) отмечено, что края выщерблены в нескольких местах и подклеены, отломанные фрагменты имеются[903]; в ленинградском списке (ящик 658) описаны повреждения по краям и перечислены еще восемь отломанных фрагментов[904]. Во время перевозок предметы часто повреждались, как показывает пример другой китайской тарелки из Гатчины (инвентарный номер Г–16067), которая на снимке 1942 года совершенно целая, а в кольмбергском перечне описана как разбитая надвое[905]; к моменту репатриации тарелки уже говорилось о шести фрагментах, из которых несколько мелких отсутствовали[906]; сегодня она числится в каталоге утраченных культурных ценностей, так как ее, видимо, нельзя восстановить. Для большинства объектов ни полные, ни частичные реконструкции невозможны – это обусловлено, в частности, тем, что, как правило, нет их точных описаний и фотографий. Когда вся информация, которую мы имеем, сводится к формулировке «китайская ваза-флейта», «стул красного дерева в стиле ампир» или «церковное облачение» и «напрестольный крест», невозможно понять, о каком предмете идет речь, откуда он и как выглядел. То же самое относится к картинам, гравюрам и иконам, которые описаны приблизительно, лишь по мотивам изображений.

4. ЦЕНТРАЛЬНЫЙ СБОРНЫЙ ПУНКТ В МЮНХЕНЕ

В отличие от скудной источниковой базы по истории работы советских бригад, деятельность офицеров Отдела памятников, изящных искусств и архивов во время наступления союзных войск – сначала в Италии, Франции, Голландии и Бельгии, а затем и на территории Германии – хорошо отражена в обширном американском документальном материале (теперь доступном в интернете) и основательно изучена[907].

К концу войны органы власти и частные лица в Германии и Австрии хранили архивы, книги и коллекции произведений искусства в самых разных местах. В эти же места нередко попадали и культурные ценности, конфискованные по всей Европе. Большинство таких хранилищ, где зачастую были перемешаны предметы самого разного происхождения, находились на территориях, оккупированных американцами. Несмотря на то что специалисты Отдела памятников, изящных искусств и архивов подготовились к своей миссии, местонахождение многих из приблизительно 1400 хранилищ им удалось выяснить лишь постепенно, путем опросов. Самые сенсационные находки были сделаны ими в заброшенной соляной шахте в Альтаусзее (Австрия), где находилась коллекция, предназначенная для Музея фюрера («Особый заказ „Линц“»)[908], в замке Нойшванштайн и в монастыре Банц – важнейших хранилищах Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга для произведений искусства, награбленных во Франции, Бельгии и Голландии, часто из еврейских домов. В калийных шахтах Меркерса в западной Тюрингии найдены тонны золота и мешки с иностранной валютой, а также ценные картины из берлинских музеев. Похищенное из Советского Союза хранилось в основном в замке Кольмберг под Ансбахом (вещи из окрестностей Ленинграда, Пскова, Новгорода, Тихвина, Печор), в Хёхштедтском замке (коллекции доисторических и древних предметов из Украины, экспонаты из Минского исторического музея), в монастыре Банц (живопись и этнографические коллекции из Минска, Киева, Таганрога, Харькова), в Хунгене в Гессене (книги для «Высшей школы НСДАП») и в замке Танценберг в Каринтии (библиотеки из царских дворцов).

Кольмберг американские войска захватили 17 апреля 1945 года; тогда же они обнаружили хранилище в замке – он местами был значительно поврежден артиллерийским огнем[909], но коллекции, бывшие там, не пострадали. Возможно, среди них находились и экспонаты, вывезенные Сольмсом[910]. Год спустя, в марте и апреле 1946 года, 25 грузовиков привезли 1190 упакованных предметов из Кольмберга на Центральный сборный пункт в Мюнхене[911].

Этот сборный пункт был местом, где хранились прежде всего ценные произведения изобразительного искусства, такие как коллекция «Особого заказа „Линц“» или коллекция Геринга, а кроме того, произведения из частных немецких собраний, происхождение которых осталось невыясненным. Американцы создали и небольшие сборные пункты в Марбурге и Висбадене (там хранились главным образом немецкие музейные коллекции, эвакуированные из городов) и в Оффенбахе (иудаика)[912]. Все объекты были зарегистрированы в картотеках (Property Cards Art, PCA): на каждой карточке указаны название, происхождение, состояние, инвентарные номера, место обнаружения, в большинстве случаев информация дополнялась фотографией. Экспертам-искусствоведам предстояла огромная работа. Из примерно 80 000 обработанных объектов значительную часть реституировали за границу – сначала во Францию, затем в Нидерланды и Советский Союз. Согласно заключительному отчету, на долю СССР пришлось более 4875 предметов[913].

В Мюнхене специалисты из разных европейских стран выявляли и инвентаризировали произведения искусства из своих музеев и коллекций, составляли списки и организовывали обратную транспортировку. Советский рабочий штаб был создан лишь в начале лета 1946 года – после того, как уладили всевозможные внутренние бюрократические и кадровые вопросы; определенную роль в этой задержке сыграли и трудные переговоры о репарациях, шедшие между союзниками[914]. Согласно дневниковым записям Эберхарда Ханфштенгля[915], заниматься инвентаризацией прибывших в Мюнхен произведений искусства из СССР было поручено молодой австрийской искусствоведке Вильтруде Мерсман[916]. Если верить Ханфштенглю, первые ящики из Кольмберга – по-видимому, в них находились иконы, потому что нужно было разнимать «доски, сколоченные» по две, – прибыли 1 апреля[917]. К 9 апреля прибыло еще некоторое количество экспонатов; во время транспортировки, как утверждает автор дневника, один грузовик соскользнул по склону в Кольмберге и груз был поврежден[918]. Уже с ноября 1945 года начали прибывать в Мюнхен грузы из замка Хёхштедт и монастыря Банц.

Сокровища искусства из России были размещены в галереях I и II. Ханфштенгль упоминает, что 12 июня прибыла русская комиссия. Информация о совместной работе советских специалистов и сотрудников сборного пункта отсутствует. Для всех икон, хранившихся в Мюнхене, составили списки и карточки, потому что американские офицеры службы охраны произведений искусства имели приказ не производить никаких реституций без официальных документов – карточки (PCA) и расписки. Инвентаризация, включавшая в себя и фотографирование предметов, продлилась до июля. Прежде чем 28 августа 1946 года эшелон смог отправиться в Москву (через склад компании Derutra в Берлине), наиболее ценные иконы вместе с другими произведениями были предъявлены общественности на выставке[919].

В первую партию, отправленную в СССР, вошли 1178 картин и икон из Новгорода, Пскова, Тихвина, Гатчины и Павловска. Вторая партия последовала за ней 15 апреля 1947 года – в ней насчитывалось 903 предмета: снова картины, иконы, рисунки и литографии, а кроме того, мебель, керамика, скульптура и этнографические предметы из Новгорода, Пскова, царских дворцов, из Киева и Харькова. Третья партия включала в себя 2704 предмета – в основном археологические находки из Украины, ряд предметов из Белоруссии, а также несколько деревянных панелей и дверей из Новгорода и Пскова. В четвертой партии, отправленной 22 июля 1947 года, значилось восемь позиций (присвоенные частным образом восточные ковры, а также фотонегативы, находившиеся в Хёхштедте). Были еще пятая партия – 13 октября 1947 года (фонтан «Нептун» из Нюрнберга) и шестая – 30 января 1948 года (322 предмета)[920]. Некоторое количество советских произведений искусства неизвестного происхождения и прибалтийские культурные ценности на какое-то время остались в Мюнхене. Согласно одному из американских рапортов, в период 1946–1948 годов в Советский Союз отправлялись партии из других сборных пунктов: две из Висбадена (произведения искусства, найденные на территории Гессена), три из Оффенбаха (в основном книги), по одной партии из Берлина и Триписта (Чехословакия). Всего американскими оккупационными войсками в советскую зону отправили 534 120 реституируемых объектов, из которых 167 717 были из Киева. Ко времени подачи рапорта оставалось необработанным 41 советское реституционное требование[921]. Таким образом, возврат похищенных немцами произведений искусства из американской зоны в СССР был в основном завершен, что стало огромным достижением на фоне разрушенной инфраструктуры, дефицита упаковочных материалов и транспорта, а также других неотложных задач по послевоенному восстановлению страны.

В августе 1949 года мюнхенское хранилище перешло под доверительное управление премьер-министра Баварии, началась подготовка к его закрытию. В связи с этим в период с мая по ноябрь 1949 года в общей сложности около 6000 оставшихся предметов переместили в Висбаден: расположенный там сборный пункт с июня 1949 года находился под контролем Верховного комиссара по делам Германии[922]. В числе этих 6000 были 480 предметов из Псково-Печерского монастыря. Их не вернули в СССР, во-первых, из‐за невыясненных вопросов, связанных с правами собственности на них[923], во-вторых, США не признавали включение Эстонии в состав СССР после завоевания ее в 1941 году. Монастырские сокровища с тех пор хранились в условиях, обеспечивавших их консервацию, сначала в Висбаденской городской картинной галерее, потом, с 1956 года, во вновь созданном Музее икон в Реклингхаузене. В 1973 году, после многолетних усилий западногерманского исследователя Янтарной комнаты Георга Штайна, они были возвращены Советскому Союзу[924]. Этому предшествовала ожесточенная борьба между Штайном, которому Русская православная церковь предоставила статус переговорщика, и западногерманскими властями. Возможно, победе Штайна способствовала «восточная политика» правительства Вилли Брандта.

В России часто высказываются подозрения, что американские оккупационные войска умышленно присвавали художественные ценности на оккупированных территориях и что в распоряжении США до сих пор находятся произведения искусства из СССР[925]. Внимание направлено прежде всего на Центральный сборный пункт в Мюнхене; предполагается, что не все произведения искусства из царских дворцов, из Новгорода и Пскова, попавшие через Ригу в Кольмберг, реституировали в 1946 и 1947 годах. После просмотра документов, которые теперь доступны в интернете в полном объеме, это можно исключить с большой долей уверенности, так как списки икон из Новгорода и Пскова, которые были составлены, когда их вывозили из Риги и когда их возвращали в Ленинград, за очень небольшими исключениями совпадают. Путь многих других объектов можно проследить по «описям паспортов ящиков с транспортируемыми ценностями» (у новгородских музеев они назывались «предметно-инвентарными описями», мы будем далее использовать обобщающее название «транспортные описи»), где в некоторых случаях отмечены даже накапливавшиеся их повреждения. Таким образом, можно исходить из того, что с момента, когда предметы занесли в списки и зарегистрировали на сборном пункте, они начали свой путь домой в СССР. Если же после окончания войны и были утрачены вещи из фондов советского происхождения, то произошло это в период с мая 1945 года по весну 1946 года, когда, согласно данным источников по самым разным хранилищам, в них имели место грабежи и пожары. Опрошенные свидетели называли в качестве мародеров в основном освобожденных подневольных рабочих из стран Восточной Европы, которые после окончания войны встречались во всех регионах Германии; однако сохранилась информация и о немалом числе случаев разграбления хранилищ немцами и военнослужащими западных оккупационных войск[926]. Черный рынок процветал, а произведения искусства, как и во время войны, были востребованными предметами обмена[927]. По замку Кольмберг, где хранилось большинство коллекций из северо-западной России, нет данных ни об одном случае мародерства.

Свидетельств о том, что делали с перемещенными произведениями искусства в британской и французской оккупационных зонах по сравнению с американской, гораздо меньше[928]. Это связано прежде всего с тем, что там было значительно меньше хранилищ. Но и в них случались грабежи и пожары. Большой шум вызвали, например, кражи из замка Целле – центрального хранилища художественных ценностей британской оккупационой зоны, в котором находились в основном предметы из берлинских музеев[929]. Количество сокровищ искусства из СССР, предположительно находившихся во французской и британской зонах, невелико; если говорить о коллекциях из северо-западной части России, то документально подтверждено это только для Готторпского глобуса[930]. Британцы обнаружили его в Нойштадте в Гольштейне и, видимо учитывая явное происхождение глобуса, готовы были его быстро реституировать. Проконсультировавшись с американцами, они сообщили о находке в Управление репарационных поставок СВАГ и попросили разрешения в течение того времени, пока будут выполняться формальности по реституции, показывать глобус своим военнослужащим. С согласия советской стороны глобус экспонировался в Любеке с лета 1945 по осень 1946 года. Британцы сначала планировали передать его советским представителям в торжественной обстановке, но из‐за многочисленных повреждений глобуса отказались от этой мысли[931].

5. ВОЗВРАЩЕНИЕ ФОНТАНА «НЕПТУН»

В американской реституционной практике фонтан «Нептун» из Петергофа был исключением, потому что, с одной стороны, он не попал в Мюнхен, а с другой стороны, он, безусловно, считался крупнейшим – и по размеру, и по значимости – произведением искусства, возвращенным в Советский Союз[932]. В русской литературе рассказывается, как советские искусствоведы в отчаянных попытках найти скульптуру проверяли одну версию за другой; они подозревали, что она находилась в некоем подвале в Штутгарте[933]. Американские документы рисуют иную картину[934]: если верить им, после окончания войны ящики хранились в Нюрнберге, в бункере на площади Панирплац, куда их поместили в 1943 году. В июле 1945 года Вильгельм Шеммер – впоследствии директор Нюрнбергской городской художественной коллекции – вспомнил о событиях военного времени и сообщил о существовании фонтана Северо-Баварской секции Отдела памятников, изящных искусств и архивов[935]. Оттуда эту информацию передали в Отдел реституции Управления репараций и поставок Советской военной администрации в Германии (СВАГ). Однако прошло еще два года, прежде чем СССР официально заявил о своих правах на этот предмет и подал реституционное требование (claim).

13 августа 1947 года состоялось совещание с участием Андре Корменди – офицера Отдела памятников, изящных искусств и архивов по Северной Баварии, капитана Бодрова[936] из советского Отдела реституции (с переводчиком), представителя обер-бургомистра Нюрнберга и начальника городского строительного ведомства Зееги. Бодров предъявил инвентарную опись, составленную сотрудниками Петергофского музея, и две фотографии фонтана. Он высказал пожелание, чтобы с фигурами фонтана обращались бережно и обеспечили их надежную упаковку, подходящую для транспортировки морем[937]. Американцы пытались найти немецкие документы об истории фонтана в военное время, но отвечавшие за него нюрнбергские чиновники сообщили, что процедура была секретной и те несколько документов, которые по ней существовали, сгорели в ратуше в 1945 году. И все же обнаружились некоторые бумаги, в том числе инвентарная опись, составленная, когда комплект фонтанных скульптур прибыл в Нюрнберг в 1942 году. В этой описи чиновник, ведавший тогда этой процедурой, зарегистрировал недостающие части и повреждения. Однако представленная русскими опись была составлена на основании петергофских инвентарных книг довоенного периода, поэтому возник вопрос, куда же подевались недостающие части. Чтобы не затягивать процесс до бесконечности, советский переводчик предложил просто не упоминать об этом расхождении, а только установить, чтó имеется в наличии[938].

Извлечение фигур из бункера, которое началось в конце августа, оказалось сложным делом. Сначала не нашлось рабочих. Потом появились 15 рабочих, но работы можно было выполнять только по утрам с аварийным освещением, так как военная администрация экономила электроэнергию и после обеда ее подача прекращалась. К тому же бронзовые фигуры нельзя было просто складывать на улице, их должны были охранять полицейские. Наконец, 3 сентября все фрагменты фонтанной скульптурной группы подняли на поверхность. Их отмыли, и из мюнхенского Национального музея специально приехал фотограф, чтобы их сфотографировать. После этого возникла проблема с упаковкой. Ящики, пригодные для транспортировки по морю, нужно было вручную изготовить, а для этого требовался материал. Тем временем по неизвестным причинам всю советскую команду в реставрационной комиссии заменили. Зорин уполномочил другого сотрудника, майора Болтанова, расписаться за получение ящиков. 14 октября состоялся окончательный совместный осмотр двенадцати ящиков, и они были отправлены через Бремерхафен в Советский Союз. Но и на этом история не закончилась: когда груз распаковали в Петергофе, одной из двух числившихся в транспортной описи фигур морских коней с всадником не досчитались – вместо нее в ящике оказался немецкий мотоцикл. Так что не только война создавала условия для незаконных сделок: послевоенный период тоже был временем дефицита, хаоса и неопределенности с правами собственности, а грабежи и воровство оставались частью повседневной реальности.

6. НЕРАЗБЕРИХА С «ТИХВИНСКОЙ БОЖИЕЙ МАТЕРЬЮ»

В случае с фонтаном «Нептун» сотрудничество между американским и советским реституционными ведомствами, хотя и не было гладким, характеризовалось обоюдным стремлением к скорейшему возврату культурных ценностей. Иначе разворачивались события, связанные с «Тихвинской Божией Матерью» – чудотворной иконой, захваченной немецкими войсками осенью 1941 года и привезенной в Псков. Она попала в руки епископа Рижского Иоанна (Гарклавса), который забрал с собой эту икону и другие культовые предметы, когда осенью 1944 года его эвакуировали в Германию. В 1948 году он находился в лагере для латвийских беженцев в Херсбрюке под Нюрнбергом. 6 октября 1948 года генерал-майор Зорин обратился к Оррену Р. Мак-Джанкинсу, в то время руководившему американским отделом репараций и реституции, и предъявил претензии на икону[939]. Тогда Ричард Говард, глава Американской военной администрации Германии[940], поручил Андре Корменди, руководителю Северо-Баварского отдела памятников, изящных искусств и архивов, опросить бывшего архиепископа Рижского Иоанна. Тот предъявил Корменди все иконы, висевшие в маленькой временной часовне, где он проводил богослужения для перемещенных лиц. Той иконы, о которой шла речь, якобы среди них не было. Иоанн, однако, продемонстрировал открытку с ее изображением и объяснил, что немецкие оккупационные войска напечатали ее в пропагандистских целях, чтобы показать, как сильно они заботятся о русской церкви. Икона, изображенная на открытке, по словам архиепископа, впоследствии находилась в соборе в Риге, а оттуда была перенесена в женский монастырь. Мак-Джанкинс 21 октября передал эту информацию советской стороне[941], но сразу же получил ответ, что искомая икона находится в часовне внизу справа. После этого американцы решили провести дальнейшее расследование.

Андре Корменди 26 октября еще раз встретился с епископом. В протоколе их беседы, который был для сведения выдан Иоанну, Корменди отметил, что передал его заявления высшестоящим инстанциям и что икону не разрешается удалять с ее места до тех пор, пока не выяснится, кому она принадлежит[942]. Видел ли Корменди икону уже во время своего первого визита? Или он принял объяснение Иоанна без всяких сомнений и вопросов? Или, может быть, он старался, поднимая как можно меньше шума, сделать так, чтобы уникальная икона осталась в руках Латвийской православной церкви в изгнании? Из официальных документов никаких выводов относительно позиции Корменди сделать невозможно. Во время второго опроса епископ заявил на ломаном немецком: «На запрос мистера Корменди я заявляю, что находящаяся в моей часовне икона, называемая Святой Марии Тихвинской, привезена мною из Рижского собора в 1944 году, когда нас эвакуировали из Риги»[943].

В тот же день Иоанн написал генералу Люсиусу Клею – военному губернатору американской зоны оккупации Германии и командующему сухопутными войсками США в Европе, – что взял с собой в эмиграцию из Латвии «один из многочисленных образов Святой Матери типа Тихвинской Мадонны», к которому «военные власти» теперь проявляют большой интерес, а мистер Корменди даже выразил мнение, что она может быть изъята у него и передана СССР. Но этого ни при каких обстоятельствах не следует допускать:

Когда я забрал себе этот образ, я имел в виду духовное попечение о моей несчастной латышской пастве, которая потеряла свою Родину, свои связи, свои церкви и другие священные для нее места и которая вынуждена жить в эмиграции. Вышеупомянутый образ служит утешением и ободрением в их нелегкой судьбе. Этим письмом я обращаюсь к Вам и прошу Вашей помощи. Я умоляю не отнимать этот образ у меня и моей паствы. Пожалуйста, дайте указание, чтобы этот образ оставался со мной как с епископом Латвийской православной церкви и в моем распоряжении, пока я живу в эмиграции и до тех пор, когда я смогу вернуться на свою родину, освобожденную от большевизма[944].

Одновременно епископ попросил поддержки у своих братьев по вере в США и получил ее в виде телеграммы от архиепископа Сан-Францисского Феофила (Пашковского), митрополита всея Америки и Канады, который писал, что икона поступила из антирелигиозного музея в СССР и должна быть защищена от богохульства.

Американская сторона, казалось, склонялась к тому, чтобы выполнить просьбу, но, вероятно, хотела защитить себя от ожидаемых советских обвинений. Иоанну не разрешили удалять икону из часовни до тех пор, пока не будет решен вопрос о праве собственности. Филип Хокинс, начальник отдела собственности Американской военной администрации, 10 ноября 1948 года направил Клею меморандум для внутреннего пользования, в котором наметил дальнейшие шаги. Пункт 1: Двукратное расследование этого дела показало, что соответствующая икона у епископа имеется, однако пока не удалось определить, была ли эта икона вывезена из СССР или из Латвии. Пункт 2: Если она поступила из Латвии, то требование СССР должно быть отклонено, так как СССР не является законным владельцем объектов из Латвии. Пункт 3: Если происхождение иконы из Латвии удастся установить однозначно, то епископ должен взять ее с собой в США. Пункт 4: Генерал Клей должен отдать соответствующие распоряжения, если он согласен с пунктом 3[945]. Дальнейшие шаги осуществлялись по этому плану. Епископа заверили в том, что оккупационные власти США не заинтересованы в возвращении иконы в СССР, но сначала необходимо завершить расследование[946].

19 ноября Иоанн официально запросил разрешения взять с собой в США икону и другие церковные предметы, принадлежавшие приходу[947]. Для того чтобы такое разрешение выглядело достаточно обоснованным, Корменди попросил епископа привести дополнительные доказательства того, что эта икона является не тем образом Тихвинской Божией Матери, который искала советская сторона, а копией, происходящей из Латвии[948]. 23 ноября епископ сделал под запись заявление о том, что он был назначен епископом Рижским в 1943 году, что эта икона столько времени, насколько хватает его памяти, находилась в его ведении и что это – копия «Тихвинской Мадонны». Та прибыла в Псков во время войны, и вермахт в пропагандистских целях напечатал открытку с ней, на которой было написано: «Плескау. Икона Тихвинской Мадонны. Образ был спасен германскими вооруженными силами и вывезен в Плескау». Экземпляр этой открытки был у епископа. Сравнение иконы, изображенной на ней, с иконой из Херсбрюка позволило бы, по его словам, без труда убедиться в том, что они не идентичны. Подлинную икону, утверждал Иоанн, немцы вместе с другими церковными ценностями привезли в Литву, в «Сауляс» [вероятно, Шяуляй]; Иоанн сослался также на репродукцию настоящей «Тихвинской Мадонны» в номере журнала «Нива» за 1913 год, по которой можно было видеть, что «Богоматерь Тихвинская» и «Богоматерь Рижская» – две разные иконы. Кроме того, епископ заявил, что на богослужения приходили странные люди, которые, по его мнению, были агентами советских спецслужб[949]. Получив это сообщение, Мак-Джанкинс попросил Ричарда Говарда с учетом «международного интереса» перепроверить его и по возможности выяснить, как долго икона находилась в Риге[950]. В ответ он получил трехстраничный рапорт, в котором к рассказу епископа добавлялась одна деталь: этот список с иконы сделан неким монахом в Риге в начале XIX века, и она была подарена Иоанну при хиротонисании его епископом[951].

Тем временем советская сторона узнала, что Иоанн планирует переселиться в Соединенные Штаты, и потребовала немедленного возвращения иконы. Такие требования были направлены ею американской администрации 1 и 24 декабря 1948 года, а также 26 января 1949 года с приложением дореволюционных описаний иконы и ее фотографии[952]. Получив их, Хокинс 27 января написал еще один меморандум для генерала Клея, в котором четко обозначил свое неоднозначное отношение к этому вопросу. Начал он с того, что на основании заявлений епископа, равносильных данным под присягой, икона должна остаться в его владении. Он твердо убежден, что это не та икона, которую искали представители СССР, а копия и что советское реституционное требование было отклонено справедливо. Если принять показания епископа как истинные, то нужно разрешить ему увезти икону с собой в США. Лично у Хокинса истинность этих показаний вызывала «большой скепсис»; однако, поскольку речь шла не о разыскиваемой иконе, а о копии, которая не представляла ценности и на которую не выдвигалось реституционных требований, он рекомендовал пойти по пути наименьшего сопротивления и больше не подвергать сомнению слова епископа[953]. Так и поступили. Чтобы выиграть время, Мак-Джанкинс написал Зорину письмо, в котором пообещал продолжить расследование, а между тем велась подготовка к выезду епископа в Америку[954]. Заявления Иоанна и внутренняя корреспонденция Американской военной администрации в Германии оставляют поле для сомнений насчет того, шел ли спор в 1948–1949 годах действительно о копии или же о подлинной иконе, украденной солдатами вермахта в 1941 году в Тихвине, а затем привезенной в Псков и в Ригу. Дело выяснилось лишь через шестьдесят лет: после распада СССР, в 2004 году, стараниями приемного сына епископа Иоанна подлинная чудотворная икона вернулась из Чикаго, где она пребывала все эти годы, в родной Тихвин[955].

7. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Сначала количество реституированных предметов кажется неожиданно большим, но при ближайшем рассмотрении становится ясно, что многие из них были не очень ценными. А главное – они зачастую оказывались в плохом состоянии. В общем и целом при знакомстве с источниками складывается впечатление, что из вещей, которые были целенаправленно, в виде полных коллекций, изъяты и вывезены германской армейской службой охраны произведений искусства или Оперативным штабом рейхсляйтера Розенберга, сравнительно много было возвращено. Благодаря подробной картотеке Василия Пономарева можно доказать, что большинство «изъятых и сохраненных» икон вернулись в Псков и Новгород, равно как и значительная часть псковского собрания живописи. Однако точный подсчет утрат для этих двух городов невозможен, так как неизвестен общий размер коллекций в довоенное время. Поэтому их потери можно оценить лишь приблизительно. В случае же с царскими дворцами мы можем назвать точные цифры, поскольку по ним имеются инвентарные книги, составленные непосредственно перед войной, а также эвакуационные списки. Можно говорить о трех категориях экспонатов (соотношение их в каждом из дворцов разное): 20–30 процентов коллекций были эвакуированы в советский тыл и потом, за редкими исключениями, возвращены; около 10 процентов возвращены из Германии в ходе реституции после 1945 года; 60–80 процентов приходится рассматривать как военные потери: эти вещи уничтожены или пропали.

Не все реституированные предметы возвратились в те коллекции, откуда их похитили. Иногда при обратной перевозке их доставляли не в тот музей, и они оставались там; иногда их отправляли на реставрацию, а после нее не возвращали; иногда музеи обменивались предметами друг с другом или части коллекций не возвращали в тот музей, из которого они происходили, потому что он был слишком сильно разрушен или потому что никто не позаботился об их возвращении. Вопросы внутрироссийской реституции сложны и заслуживают отдельного изучения. Следует, однако, отметить, что сотрудницы российских музеев во многих случаях хорошо знают, какие из «их» предметов попали в другие места, и поэтому такие предметы, как правило, не фигурируют в каталогах утрат[956]. Кроме того, иногда трудно что-то с уверенностью утверждать о реституированных культурных ценностях, поскольку, несмотря на то что бóльшая часть документов СВАГ была в последние годы микрофильмирована и стала доступной для исследователей, те документы, которые непосредственно свидетельствуют о вывозе произведений искусства из Германии – в особенности транспортные описи и адреса получателей грузов в СССР, – по-прежнему не рассекречены[957]. Поэтому в источниковой базе исследования оказываются лишь фрагментарные сведения о том, что из похищенного было найдено.

Еще более затруднен доступ к документам трофейных бригад, которые непосредственно подчинялись Красной армии: они находятся в архиве Министерства обороны Российской Федерации и в значительной мере не каталогизированы. На сегодняшний день тема «трофейных бригад» слабо изучена, и приведенный здесь очерк может претендовать лишь на приблизительное описание сложных советских структур, занимавшихся вопросами репараций и реституции.

ГЛАВА V. СОВЕТСКИЕ МУЗЕИ В ПОСЛЕВОЕННЫЙ ПЕРИОД

Сразу после освобождения пригородных дворцов началась подготовка к их последующей реставрации. В мае 1943 года для всех них было создано Центральное хранилище, которое с самого начала получило статус музея союзного значения[958]. Именно в него вернулись в 1944 году эвакуированные коллекции[959]. Заведовал им А. М. Кучумов, который с мая того года возглавлял отдел музеев и памятников при Управлении по делам искусств исполкома Ленгорсовета. Одновременно он активно участвовал в поиске утраченных объектов в окрестностях Ленинграда. С. Н. Балаева (главный хранитель дворца-музея в Гатчине) в дневнике отметила, что ей дважды приходилось осматривать конфискованные ценности в местном отделении НКВД. Предметы оказались не из гатчинского собрания, но сам факт говорит о том, что советские органы безопасности при поиске коллаборационистов учитывали, что те могли незаконно присвоить музейное имущество. Иногда о находках сообщали солдаты, поэтому И. Э. Грабарь еще 14 января 1944 года попросил начальника штаба тыла генерал-лейтенанта М. П. Миловского реквизировать такие предметы и направлять их на экспертизу[960]. С наступлением Красной армии радиус поисков постепенно расширился и включал в себя Эстонию и Латвию. Кучумову удалось, например, в Выру, куда осенью 1943 года переехал штаб группы армий «Север», найти много музейных вещей – в основном мебель из пригородных дворцов, которой немецкие офицеры обставляли свои квартиры. В Риге тоже многое осталось после ухода немцев. Среди прочего из рижского музея были возвращена часть коллекции камей и хорошо сохранившиеся фотопластинки из павловского фотоархива, а также около 400 живописных полотен из гатчинской коллекции портретов, части коллекций, которые Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга забрал у Сольмса и которые не были перевезены в Кольмберг. Предметов, которые Сольмс демонстрировал на выставке в Риге[961], среди них не было.

1. ЧЕГО ЛИШИЛИСЬ ПРИГОРОДНЫЕ ДВОРЦЫ-МУЗЕИ

9 декабря 1947 года в Пушкин из Берлина прибыла крупная партия груза, доставленная фирмой Derutra. Персонал музея регистрировал содержимое всех ящиков и определял, из каких коллекций происходили прибывшие экспонаты. Среди них были не только вещи из пригородных дворцов, но и десять ящиков с иконами, церковной утварью и деревянной скульптурой из Новгорода, 300 икон, картины и офорты из Псковского музея и 250 картин из Киева; кроме того, восемь ящиков с книгами, негативами и археологическими находками из украинской Академии наук, 40 картин из Ростова-на-Дону, 30 ящиков с археологическими экспонатами из Крыма и 30 картин из Белоруссии[962]. Кучумов разослал во все места, откуда происходили возвращенные ценности, телеграммы с просьбой как можно скорее забрать их. Когда и как осуществлялась их передача – это тема, ожидающая своего детального изучения. Несомненно, вернуть экспонаты в места их происхождения было сложно, потому что музейным работникам непросто было получить командировку, а если это удавалось, то требовались упаковочные материалы и транспортные средства, наряды на которые трудно было получить.

Кучумов составил обзор того, что выбили обратно пригородные дворцы-музеи. Из более чем 100 000 предметов, реституированных американцами, лишь сравнительно небольшая часть происходила из музеев Ленинградской области: в Екатерининский дворец вернулось 29 ящиков с паркетом и 39 ящиков с печными изразцами; 62 целых предмета и детали мебели; кроме того, 100 картин, 202 фарфоровых изделия, 11 мраморных статуй, две большие бронзовые фигуры («Геркулес» и «Флора») и семь маленьких, 15 люстр и светильников, 32 изделия из кантонской эмали, девять гипсовых фигур, шесть офортов и 51 картинная рама (позолоченные и простые)[963].

Инвентаризация за 1948–1951 годы дала следующие цифры[964]:

Эти цифры сохранялись до начала 1990‐х годов, когда для получения более точной картины Министерство культуры РФ организовало составление каталогов культурных ценностей, похищенных и утраченных в период Второй мировой войны, по каждому музею. В результате цифры были значительно пересмотрены в сторону понижения. Предметы, о которых было известно, что они уничтожены и поэтому розыску не подлежат, видимо, в эти каталоги больше не включались, равно как и те, которые точно находились в России, хотя и не в том музее, откуда были похищены. В итоге теперь числятся похищенными (утраченными) и не возвращенными из Екатерининского дворца только 9376 объектов, из Павловска – 11 012 (то есть больше, чем в 1951 году), из Гатчины – 13 487, из Петергофа – всего 4967; новых цифр по Александровскому дворцу нет.

Приоритеты восстановления

Созданная в ноябре 1942 года Чрезвычайная государственная комиссия произвела в 1944 году первую оценку ущерба, нанесенного оккупантами гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР, и установила, что на оккупированных советских территориях были разрушены и разграблены 427 из 992 музеев, в том числе 172 – на территории нынешней Российской Федерации[965]. Ущерб был огромен, и люди, которым было дорого культурное наследие, уже задолго до окончания военных действий думали о том, что будет с музеями после войны. Чтобы спасти сохранившиеся здания и памятники от окончательного разрушения, Совет народных комиссаров 26 апреля 1942 года создал Комиссию по учету и охране памятников искусства при Комитете по делам искусств. Ее возглавил художник, искусствовед и реставратор Игорь Эммануилович Грабарь, а в состав ее вошли архитекторы, скульпторы, искусствоведы и реставраторы[966]. Экспертам предстояло фиксировать повреждения, разрабатывать базу для реставрационных работ (планов, чертежей, макетов), следить за охраной и реставрацией всех видов памятников культуры на территории СССР «независимо от того, в чьем ведении памятники находятся». Хотя комиссии предоставили все необходимые права для преследования лиц и организаций, нарушавших законодательство об охране памятников[967], де-факто ее возможности в военное время были весьма ограничены. 11 марта 1944 года, завершив поездку по разоренным войной городам России и Украины, Грабарь обратился к В. М. Молотову – тогда заместителю председателя Совета народных комиссаров – с настоятельной просьбой ввиду «чудовищных» масштабов разрушений принять меры к спасению того, что еще осталось от ценного культурного достояния страны[968]. Многие деятели искусств разделяли убежденность Грабаря в том, что выдающиеся образцы русского зодчества следует сохранить («в спасении их остатков заинтересован не только создавший их русский народ, но и все человечество»), однако были и те, кто считал восстановление сильно поврежденных дворцов, церквей и других памятников культуры нецелесообразным.

Следует ли заменять утраченные памятники или их фрагменты копиями? Этот вопрос был актуален не только для России: он стал предметом споров среди искусствоведов и реставраторов всего мира. По сути, речь шла о том, сохранять ли разрушенные памятники или восстанавливать их: консервация оригинала в виде руины или реконструкция былого облика памятника? Дискуссии затянулись на несколько десятилетий. В 1964 году Венецианская хартия, изложившая принципы современного подхода к охране памятников, признала одинаковую ценность обоих подходов[969]. В 1944–1945 годах этот консенсус был еще делом далекого будущего. Уже сам масштаб тех работ, которых потребовала бы реконструкция, давал в руки «консерваторам» весомый аргумент: экономический. Ведь восстановление инфраструктуры, жилых домов и промышленных предприятий поглощало огромные денежные средства, и вставал вопрос о приоритетах: что важнее – потребности жизни или эстетические критерии? Сразу после войны ответ казался самоочевидным, и он был не в пользу сохранения культурного наследия. Однако в спор вмешался отражающий новые политические веяния идеологический фактор – аппеляция к патриотизму и исторической традиции. Имидж страны, имеющей многовековое «славное прошлое» и богатую культуру, с одной стороны, был частью образа державы-победительницы, а с другой – отчасти компенсировал согражданам проблемы ее послевоенного настоящего. Так, уже в 1942–1944 годах в Красной армии ввели дореволюционные, а также новые ордена и медали, носившие имена героев русской истории. Некоторым городам вернули их исторические названия: Красногвардейск и Слуцк снова стали Гатчиной и Павловском. Древние города Новгород и Псков «возродились» не только как региональные центры, но и как символы российской государственности и культуры. Но главный вопрос первое время оставался открытым: последует ли за символическими жестами реальная, прежде всего экономическая поддержка проектов по возрождению культурного наследия?

Споры о принципах реставрации

Идеи отностельно будущего пригородных дворцов высказывались самые разные – от полной реконструкции их довоенного облика и возвращения им статуса музеев до превращения сохранившихся зданий и парковых ландшафтов в зоны отдыха с санаториями, парками развлечений и стадионами. Последнему варианту отдавали предпочтение в ленинградских и московских партийных и советских кругах, продолжая тем самым довоенные традиции. Шаткой была позиция тех, кто хотел спасти дворцы и парки в качестве ансамблей. Какие аргументы они могли выдвинуть – без выделения денег и рабочей силы, без научной концепции реконструкции, без четкого представления о том, чтó вообще еще имелось в сохранности, и наконец, но не в последнюю очередь, – без достаточного количества реставраторов или специализированных строительных и проектных организаций? «Мертвые фонтаны, мертвые, неузнаваемые скелеты дворцов. <…> Все выглядело непоправимо, <…> никто не верил, что можно что-либо восстановить» – так в 1946 году писатель Даниил Гранин резюмировал свои впечатления от посещения Петродворца[970]. Грабарь же, напротив, настаивал на том, что дворцы можно спасти, но «каждый час промедления» равносилен их гибели[971]. Городские власти Ленинграда, которым подчинялись дворцы-музеи, хотели принимать решение о проведении работ по их спасению только в рамках общей концепции восстановления коммунального хозяйства[972]. Де-факто это означало, что дворцы были последними в очереди.

По инициативе Государственной инспекции охраны памятников при Управлении по делам архитектуры исполкома Ленсовета и ее руководителя Н. Н. Белехова научно-практическая конференция обсудила этот вопрос еще 21–22 марта 1944 года[973]. Сначала Белехов представил астрономические цифры: чтобы восстановить разрушенное, нужно 65 человеко-лет или девять миллиардов рублей, т. е. требовалось, чтобы в течение 10 лет над этим ежедневно работали 6,5 тысячи человек[974]. Было очевидно, что создание зон отдыха на развалинах обойдется дешевле, чем возвращение царским резиденциям их исторического облика. В качестве компромисса защитники музеев отстаивали такое решение, при котором дворцы-музеи и зоны отдыха сосуществовали бы на одной территории. Участники конференции единодушно высказались за то, чтобы дворцово-парковые ансамбли оставались музеями. Поскольку большинство интерьеров не сохранилось и здания не могли в полной мере выполнять свою историческую двойную функцию произведений искусства и царских резиденций, было решено не воссоздавать интерьеры в их довоенном виде, а перепроектировать их так, чтобы они репрезентировали отдельные эпохи в истории искусств. Только относительно хорошо сохранившийся увеселительный дворец Монплезир в Петергофе мог быть восстановлен полностью. Часть Петергофского ансамбля, включая сильно поврежденный Большой дворец, должна была стать музеем эпохи Петра I. Екатерининский дворец, превращенный в художественный музей, мог представлять русское барокко и рококо, а Павловский дворец – служить прекрасным воплощением эпохи классицизма. Несмотря на пожар, он, по мнению экспертов, «восстановим легче других», и его предполагалось воссоздать в прежнем виде[975]. Самые горячие споры разгорелись вокруг Гатчинского дворца. Предложения выдвигались очень разные, но ввиду его «военного» облика и связи с военной историей России все они сводились к созданию в нем военного музея или зала славы русского оружия. Меньше всех прочих пострадал Александровский дворец в Пушкине: внутри он был опустошен, но его фасад остался почти целым. Однако на фоне общего дефицита нетронутых зданий это обстоятельство, казавшееся преимуществом, превратилось в недостаток: на дворец стали претендовать самые разные учреждения. Пока еще шли споры о его будущем, у директора дворцов и парков города Пушкина Евгении Леонидовны Туровой появилась «спасительная идея»[976]: Александровский дворец мог бы стать центральным хранилищем для всех пригородных дворцов[977]. Прошло, однако, более года, прежде чем часть дворца отвели под хранение музейных экспонатов, возвращавшихся из эвакуации и найденных музейными сотрудниками в окрестностях Ленинграда.

Сразу после освобождения дворцов начались споры о принципах реставрации. Допустимо ли воссоздавать декор интерьеров по иконографическим документам, если оригиналы не сохранились? Или обновить интерьеры, т. е. заменить утраченные предметы другими, но близкими по времени и стилю? Все знали, что это вопросы на будущее, потому что самыми неотложными задачами были консервационные мероприятия, разминирование зданий и парков, обеспечение строительными материалами, строительной техникой, транспортными средствами и рабочими. Но главное – требовалось политическое решение в пользу восстановления дворцов.

После полного снятия блокады Ленинграда, 29 марта 1944 года, Государственный комитет обороны СССР принял постановление «О первоочередных мероприятиях по восстановлению промышленности и городского хозяйства Ленинграда в 1944 г.», в которое был включен и вопрос о «восстановлении городов Петродворец и Пушкин как мест отдыха трудящихся Ленинграда»[978]. Принятие решения о судьбе дворцов затянулось до ноября. Готовившие его проект Комитет по делам искусств и Комитет по делам архитектуры при Совнаркоме СССР по Пушкину, Павловску, Петергофу и Гатчине пришли к общему выводу: «установлено, что, несмотря на сильные разрушения, уцелевшие части дворцов и особенно их внутренняя отделка представляют большую ценность <…> Необходимо провести строительные работы по предохранению их от дальнейшего разрушения»[979]. В декабре при поддержке Комитета по делам архитектуры исполком Ленсовета, с самого начала отвечавший за восстановление дворцов, высказался за реконструкцию городов Пушкин, Петродворц и Павловск[980], при этом «в прежнем виде» предполагалось восстановить все парковые зоны, «включая всю фонтанную систему г. Петродворец – как излюбленных мест массового отдыха трудящихся Ленинграда»[981]. Дворцы Монплезир, Марли и Эрмитаж в Петергофе, Эрмитаж в Пушкине и центральную часть Павловского дворца следовало, «учитывая большое историческое значение и выдающуюся архитектурно-художественную ценность дворцов», восстановить как культурно-исторические памятники музейного характера. В Екатерининском дворце решено было восстановить только исторический облик фасада, а внутри разместить дома отдыха и санатории. Аналогичное решение касалось и Александровского дворца в Пушкине, и Большого дворца в Петергофе, которые, таким образом, утрачивали свой статус музеев.

Конкретные мероприятия

После завершения разминирования и вывоза строительного мусора можно было начать работы по консервации: фиксировать сохранившиеся фрагменты убранства, разыскивать среди обломков архитектурные детали, элементы настенного и потолочного декора, одним словом – образцы, которые нужны были для научно обоснованной реставрации дворцов. На поддержку со стороны местного населения первое время не рассчитывали, так как большинство жителей близлежащих городов эвакуировались в тыл или были насильственно переселены немецкими оккупационными властями: так, в освобожденном Павловске проживало всего 400 человек[982]. По мере того как люди возвращались, их привлекали к разбору развалин и уборке дворцов и парков[983]. Летом и осенью 1944 года, когда разминирование было почти завершено, население расчистило парки от мусора; на воскресники в парках Петергофа добровольно собиралось до 2000 человек[984]. Однако для обеспечения безопасности зданий требовались не добровольцы, а специалисты. Поскольку строительные организации были заняты восстановительными работами в Ленинграде, исполком городского совета обратился к командованию Ленинградского фронта, в состав которого входило Военно-строительное управление[985]. Солдаты-стройбатовцы провели первые ремонтно-восстановительные работы в Екатерининском дворце[986]. Наиболее оригинальное и, как оказалось, оптимальное решение нашла Анна Ивановна Зеленова. Она буквально «дошла до Москвы» и добилась, чтобы работы в Павловске были выполнены силами Главного управления аэродромного строительства Народного комиссариата внутренних дел СССР[987] – организации, имевшей технику для выполнения сложных строительных задач и рабочую силу. К работам во всех пригородных дворцах привлекались и военнопленные.

Объем необходимых реставрационных работ превышал все известные до того времени масштабы. Дворцовые ансамбли представляли собой синтез различных эпох и индивидуальных художественных стилей и поэтому требовали творческих решений. Масштабы разрушений дополнительно осложняли дело. К тому же советские архитекторы, художники и реставраторы не имели опыта решения подобных задач. Никаких инструкций сверху пока не поступало, и музейные работники были вынуждены сами принимать решения о том, как действовать. В Павловске А. И. Зеленова разработала комплексную процедуру реставрации, включавшую в себя описание проекта для реставраторов, в процессе подготовки которого был по ее поручению создан специальный научный аппарат: собирались архитектурные детали, элементы лепнины и фрагменты расписного декора, производилась их фотофиксация, создавался фотоархив…[988] Для каждого зала были зафиксированы его специфические характеристики. С этой целью зарисовывалось на кальку архитектурное оформление зала в стиле того или иного архитектора, например Винченцо Бренны, придворного архитектора Павла I, – или Джакомо Кваренги, строившего Александровский дворец и часть Екатерининского дворца, или Карло Росси, много работавшего в Павловске. Каждому архитектору присвоили свой цвет; при наложении листов кальки друг на друга можно было видеть, как с течением времени менялся внешний вид зала[989]. Этот «метод Зеленовой» был рекомендован и для остальных дворцов-музеев в пригородах Ленинграда.

Большой вес придавался мнению реставраторов, так как их умение восстанавливать утраченные ремесленные техники и разрабатывать новые методы моделирования и восполнения деталей барочного или классицистического декора имело огромное значение[990]. В этой сфере работали сотрудники созданной в июле 1945 года Ленинградской архитектурно-реставрационной мастерской, впоследствии преобразованной в Специальные научно-реставрационные производственные мастерские[991]. У всех дворцов-музеев были одни и те же проблемы, но каждый выбирал собственную стратегию их решения и собственную систему приоритетов. Так, в Павловске основное внимание уделялось восстановлению дворца; в Пушкине приоритет при производстве работ отдавался Камероновой галерее и Агатовой комнате; в Гатчине сначала принимали экстренные меры по консервации, но именно здесь организовали и первые выставки; символом возрождения Петергофа стали его знаменитые фонтаны и парки. Летом 1945 года парки всех пригородных дворцов открылись для посетителей, но это был скорее символический жест, ведь, как писала главный хранитель петергофских дворцов и парков Марина Александровна Тихомирова, «все в них напоминало о войне»[992].

Фонтаны Петергофа в то лето еще не работали, но уже через год их хотя бы частично восстановили[993]. Первая очередь фонтанов заработала 25 августа 1946 года. Это стоило огромных усилий, начиная с разминирования и заканчивая заменой труб и установкой сложной гидротехнической системы, которую разработала проектная мастерская во главе с профессором архитектуры Андреем Андреевичем Олем[994].

До войны пуск петергофских фонтанов в мае, в период белых ночей, был излюбленным праздником ленинградцев – и их «возрождение» должно было стать символическим празднованием возрождения города на Неве. Настроение было оптимистически-праздничное и в то же время окрашенное печалью. Руины Большого дворца затянули огромными полотнищами, в центре красовался канонический барельеф с профилями Ленина и Сталина, по бокам от него – портреты близких соратников вождя – министра иностранных дел В. М. Молотова и А. А. Жданова, с 1934 по 1944 год первого секретаря Ленинградского областного и городского комитета ВКП(б). На ступени Большого каскада, до сих пор несшего на себе следы военных разрушений, вернулись бронзовые статуи, которые удалось спрятать в 1941 году. Другие пьедесталы пустовали: самые крупные фигуры – «Самсон», «Тритон», «Волхов» и «Нева» – были увезены немцами на переплавку; на месте «Самсона» в центре Большого каскада стоял бронзовый вазон с цветами[995]. Впоследствии утраченные скульптуры и декоративные элементы восстановили: с помощью архивных материалов и старых фотографий, опираясь на оригинальные фрагменты и прибегая к художественным аналогиям, реставраторам удалось заменить более 330 скульптур[996].

Самым большим событием стала установка «Самсона», воссозданного к открытию второй очереди фонтанов 14 сентября 1947 года. Заказ на изготовление фигуры получил ленинградский скульптор Василий Львович Симонов. Он располагал очень скудной информацией: известна была высота фигуры (3 м 29 см), а также ее вес (пять тонн). Но нашлось много фотографий – с их помощью Симонов реконструировал габариты и художественный облик статуи. Он создал несколько моделей, прежде чем летом 1947 года окончательная версия отправилась на Ленинградский завод бронзового и чугунного литья[997]. 31 августа позолоченного «Самсона», стоящего на платформе, провезли из литейного цеха по Невскому проспекту и затем в Петергоф.

К нему сбегались со всех сторон, ему аплодировали, его провожали. Одно за другим открывались окна домов, и в них появлялись радостные лица. <…> Ему кричали «ура», группы военных останавливались, отдавая ему приветствие как генералу, и невозмутимые ленинградские милиционеры, решив, что все происходит как надо, открывали ему «зеленую улицу», останавливая на перекрестках весь городской транспорт, как подлинному триумфатору[998].

В декабре 1947 года фонтан «Нептун» вернулся из Германии; его восстановление заняло несколько лет, и только в 1956 году он снова заработал.

2. КУЛЬТУРНЫЙ ЗАПОВЕДНИК ИЛИ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ ГОРОД?

Красная армия освободила Новгород 20 января 1944 года, Псков – полгода спустя. Еще через год предприняли попытку вернуть музейные коллекции, вывезенные в Советск в 1941 году[999]. Однако она оказалась безуспешной: три музейных работника, по собственной инициативе и за собственный счет отправившиеся за ними, вернулись с пустыми руками; для возвращения коллекций им не выделили ни денег, ни транспорта, ни рабочей силы[1000]. Совнарком принял решение о выделении транспорта только 25 июля 1945 года[1001]. Вторая делегация поначалу тоже мало чего добилась, пятерым музейщикам из Пскова и Новгорода пришлось долго ждать на месте: несмотря на решение правительства, железная дорога не предоставляла им вагонов. Предполагалось первую часть пути проделать по воде, но период навигации на реках близился к концу. В этой тяжелой ситуации на помощь музейщикам пришли солдаты. Они вручную подняли тяжелые ящики на грузовики и, невзирая на осеннюю распутицу, довезли их до железнодорожного вокзала. Вагонов по-прежнему не было. Возможно, помогли тревожные телеграммы в Новгород: «Вагоны задерживаются <…>. Денег мало <…>. Замерзаем»[1002]. Так или иначе, в конце сентября вагоны отправились в путь и в октябре прибыли в Новгород. В течение 1945 и 1946 годов вернулись и музейные экспонаты, эвакуированные из Пскова, – около трех процентов довоенных фондов[1003].

Новгород: город в руинах

Более двух лет Новгород находился в полосе боевых действий. По древним городским стенам проходила немецкая линия обороны, купола церквей и колокольни служили наблюдательными и командными пунктами, поэтому и ущерб, нанесенный как культурным памятникам, так и инфраструктуре, был значительным. Очень постепенно возвращались в город жители и государственные учреждения. Люди часто искали прибежища в руинах исторических зданий и по необходимости спали там же, где работали. Здания в Детинце, которые менее всего пострадали, заняли партийные и государственные учреждения, а Митрополичьи палаты превратили в Дом советов[1004]. В этом проявилась расстановка приоритетов, вызывавшая опасения, что судьба исторических памятников надолго останется незавидной[1005].

Уже во время первого осмотра церквей и других памятников специалисты пришли к выводу, что многие из них находятся в аварийном состоянии и их нужно срочно спасать от дальнейшего разрушения. Ответственность за их сохранение лежала в первую очередь на Новгородском краеведческом музее и Тамаре Матвеевне Константиновой. До войны она возглавляла исторический отдел музея, в августе 1941 года участвовала в эвакуации; она же одной из первых в 1944 году вернулась в город – в новом качестве директора музея, которому поручалось организовать работу по учету, спасению и охране памятников культуры Новгорода. Ни у кого не вызывало сомнений, что возможностей их отреставрировать у местных учреждений культуры нет: краеведческий музей не располагал ни ресурсами, ни кадрами, ни полномочиями для выполнения таких задач. Константинова неоднократно обращалась в различные инстанции – ЦК ВКП(б), Комиссию по учету и охране памятников искусства, лично к И. Э. Грабарю как ее председателю. В каждом письме – одна и та же тревожная мысль: «Если в самое ближайшее время мы не примем хотя бы элементарных мер по их спасению, то многие из памятников погибнут безвозвратно»[1006]. Директор Новгородского музея просила направить компетентного архитектора для наблюдения за состоянием зданий и составления плана неотложных аварийно-ремонтных работ: о реставрации пока речь не шла. Из аппарата ЦК ВКП(б) ее письмо перенаправили в Наркомат просвещения РСФСР, и Управление музеев Наркомпроса обратилось в Новгородский городской исполком с просьбой «оказать содействие директору Новгородского музея в восстановлении краеведческого музея и сохранении памятников г. Новгорода <…> произвести хотя бы небольшие ремонтные работы», помочь музею в получении стройматериалов и рабочей силы[1007]. Это отнюдь не было проблемой местного значения, ведь дело касалось памятников, находившихся под охраной государства. В Комиссии по учету и охране памятников искусства хорошо об этом знали, поэтому Константиновой сообщили, что И. Э. Грабарем уже «возбуждено ходатайство перед СНК о необходимости срочно обеспечить города с разрушенными памятниками (Киев, Новгород, Чернигов, Ленинград) материалами и рабочими для проведения неотложных мероприятий по укреплению их и защите от разрушительного воздействия осадков»[1008]. В результате еще одна комиссия[1009], в состав которой входили представители Комитета по делам архитектуры, Государственных инспекций по охране памятников города Ленинграда и Ленинградской области[1010], городских властей Новгорода и Новгородского музея, провела в апреле 1944 года инспекцию памятников, зафиксировала ущерб и предложила меры по консервации построек, но главное – решительно высказалась против использования этих охраняемых государством памятников в качестве жилых или производственных помещений[1011]. В специальном отчете член комиссии Сергей Николаевич Давыдов[1012], обосновывая это решение, в частности, указывал на то, что дым от печей наносил ущерб фрескам. Под непосредственной угрозой находились фрески XIV века в церкви Феодора Стратилата «на Ручью», где квартировали солдаты; в церкви Петра и Павла размещалась пекарня, а неохраняемые здания растаскивались на стройматериалы частными лицами и организациями. Ленинградской Государственной инспекции охраны памятников удалось добиться, чтобы областной совет выделил 100 000 рублей на первоочередные ремонтные работы и систему охраны[1013].

В мае 1944 года Комитет по делам архитектуры при СНК СССР и Ленинградский областной отдел архитектуры определили неотложные меры по сохранению 23 объектов, представлявших особую культурно-историческую ценность. 10 мая Новгородский обком партии утвердил представленный план[1014], а летом несколько бригад профессиональных реставраторов приступили к работе. Они действовали с крайней осторожностью и аккуратностью: из куч обломков и мусора, лежавших на полу важнейших церквей, извлекли все фрагменты штукатурки с росписями. В церкви Спаса сохранилось только пятнадцать процентов фресок. Поэтому летом 1944 года реставраторы под руководством Михаила Константиновича Каргера провели частичные раскопки развалин и закрепили фрески; через год церковь покрыли временной деревянной крышей[1015].

Знаком возрождения Новгорода стала прежде всего реставрация бронзового памятника «Тысячелетие России», решение о которой приняли в апреле 1944 года. Памятник оккупанты разобрали, однако его фрагменты общим весом 65,5 тонны не успели увезти на переплавку. «Побоищем великанов» назвала директор музея зрелище, которое открылось ей, когда она впервые после возвращении вошла в Детинец: бронзовые фигуры и другие фрагменты лежали в снегу вокруг гранитного цоколя[1016]. 5 ноября 1944 года обновленный памятник был торжественно открыт.

1 сентября 1944 года Совнарком принял постановление «О мерах по восстановлению города Новгорода»[1017]. В ноябре специалисты представили всеобъемлющий план работ[1018], а 13 декабря правительство приняло решение о восстановлении Детинца. Оно было поручено вновь созданному Особому строительно-монтажному управлению Кремля и Специальной проектно-реставрационной мастерской, директором которой назначили С. Н. Давыдова. Он собрал небольшую высококвалифицированную группу профессиональных реставраторов, в основном из Ленинграда[1019]. С самого начала работы проводились строго на научной основе; с 1945 года по инициативе Давыдова велись поиски соответствующих архивных материалов. Специалисты разработали новые методы стабилизации конструкций и инженерно-технические сооружения. К просмотру мусора стали привлекать студентов и аспирантов Академии архитектуры СССР, а для неквалифицированного труда использовали военнопленных[1020]. Успехи наметились уже через несколько месяцев. Тем не менее в своем первом резюме Давыдов с сожалением признал, что большинство проектов «остались лишь на бумаге», что не хватало стройматериалов, что ОСМУ Кремля бездействовало[1021] и что наблюдалась «явная недооценка значения памятников нашей национальной культуры со стороны руководящих организаций города и области»[1022].

18 июля 1945 года Сонарком СССР принял постановление «О неотложных мероприятиях по сохранению и восстановлению памятников архитектуры и искусства г. Новгорода и его пригородов», согласно которому 21 объект в будущем должен был использоваться исключительно в качестве музеев[1023]. Следующим постановлением правительства от 1 ноября 1945 года и Новгород, и Псков были включены в перечень из 15 городов, подлежавших первоочередному восстановлению[1024].

Одновременно с первыми консервационными и реставрационными работами весной 1944 года начались работы над генеральным планом развития Новгорода. Комитет по делам архитектуры поручил двум группам из Москвы и Ленинграда представить на конкурсной основе проекты реконструкции и развития города[1025]. Руководителем московской группы был член Академии архитектуры Алексей Викторович Щусев, а ленинградской – архитектор Яков Давидович Гликин. Главное расхождение между двумя концепциями заключалось в подходе к вопросу о том, должна ли территория Детинца получить статус охраняемого памятника культуры (так считал Щусев) или же остаться административным центром со всеми центральными органами городской администрации (так считал Гликин). Конкурс выиграла группа Щусева; ее план был принят постановлением Совета народных комиссаров РСФСР от 22 декабря 1945 года[1026]. Он наилучшим образом воплотил в жизнь идею гармоничного развития города, сочетающего в себе старое и новое: «В Новгороде очень ценна и поучительна для архитекторов гармония, которая существует между церквами XIV–XVI вв. и жилыми домами начала XIX, – объяснял свой замысел Щусев. – К такой закономерной гармонии мы и стремились, создавая новые ансамбли»[1027]. Щусев не видел противоречия между восстановлением исторического облика Новгорода и перспективами его развития как современного города: «С небольшими затратами можно сделать Новгород вполне современным, областным, соответствующим своему назначению городом, и в то же время сохранить в нем великие памятники, которые являются светочами русской истории; это обстоятельство дает насыщенное содержание городу, который, в условиях новой застройки и планировки, сохранит свое величие от сочетания старого и нового»[1028]. Щусев хотел сохранить «историческое обаяние» Новгорода, следуя изысканной простоте новгородской архитектуры: «Архитектура Новгорода проста, – отмечал он, – линии арок и сводов, пропорции выисканы с чрезвычайной простотой и скромностью и вместе с тем с большой значимостью великого искусства»[1029].

Проект предусматривал две охраняемые зоны с исторической застройкой: Кремль и – на другой стороне Волхова – Торговую площадь и Ярославово дворище. Новая застройка в центре должна была быть малоэтажной и стилистически соответствовать историческому облику города. И старые, и новые предприятия предполагалось разместить в промышленной зоне за городской чертой[1030]. Так идея определения города как достойного охраны национального наследия, как «культурного заповедника»[1031] впервые получила официальное признание. В июле 1946 года Комитет по делам архитектуры при Совете министров СССР издал приказ «Об охране исторических городов и составлении их опорных планов», к которому прилагался перечень городов, имевших наибольшую плотность исторически значимых памятников архитектуры[1032]. В перечне из двадцати городов, выпущенном комитетом в 1949 году, первые четыре места заняли Москва, Ленинград, Новгород и Псков.

Учитывая масштабность задачи, ограниченность финансовых ресурсов и то, что исторические памятники не относились к числу первых приоритетов послевоенного восстановления, нельзя не изумляться тому, что удалось сделать в Новгороде за первые пять лет. Большинство памятников привели в состояние, исключающее их дальнейшее обрушение, а некоторые из наиболее ценных даже частично отреставрировали: в 1948 году восстановили Софийский собор (без внутренней отделки), а в 1949 начали реставрацию церкви Спаса на Нередице. Эти работы инициировала и осуществила Новгородская реставрационная мастерская. Однако в 1950 году ее директора Сергея Николаевича Давыдова, чьей заслугой был этот успех, под предлогом «нарушения финансовой дисциплины» сняли с должности[1033]. Действительная причина заключалась в давнем конфликте между Давыдовым и городскими властями, расходившимися в том, как должно было выглядеть будущее Новгорода: должен ли город стать защищенной территорией культуры или индустриальным и административным центром? В 1950 году вторая позиция возобладала.

Жертвой этой смены курса пал и генеральный план развития Новгорода. Его реализация с самого начала сталкивалась с трудностями. Власти города критиковали завышенную, по их мнению, оценку «древней архаической архитектуры» и опасались, что из‐за нее понизится значение Новгорода как областного центра[1034]. Для такой тревоги имелись основания: в каноне советского градостроительства областной центр определялся как крупный промышленный город, и только такие центры могли рассчитывать на серьезные инвестиции в городскую инфраструктуру и жилищное строительство. Поэтому в январе 1949 года новый первый секретарь Новгородского областного комитета ВКП(б) Михаил Николаевич Тупицын выступил за то, чтобы отказаться от идеи создания историко-культурного заповедника и начать восстанавливать город «по-социалистически»[1035]. В этом отразились перемены, произошедшие в стране: период творческих экспериментов подошел к концу. Новаторы – писатели, музыканты, ученые, архитекторы, градостроители – попали под огонь критики. В январе 1950 года наступила очередь и плана восстановления Новгорода, предложенного Щусевым (тот факт, что академик умер в мае 1949 года, ничего не менял). 5 января 1950 года в «Правде» появилась статья с уничтожающей критикой: «При планировке и застройке Новгорода авторы проектов встали на неправильный, формалистический путь, предложив строить город в стиле простейших мотивов древнейшей архитектуры и искусства без учета новых требований социалистического градостроительства»[1036]. 10 апреля 1954 года Совет министров СССР принял решение о развитии в Новгороде крупной промышленности, и в план создания исторического города были внесены коррективы[1037].

Псков: трудное начало новой жизни

Псков меньше пострадал от боевых действий, чем Новгород, но все же потери были большими. По данным Чрезвычайной комиссии, за время оккупации было казнено более 3500 горожан, в городской тюрьме и лагере погибло 236 200 советских военнопленных, более 150 000 жителей Пскова и его окрестностей угнали в Германию в качестве так называемых восточных рабочих[1038]. Шестьдесят процентов жилого фонда было уничтожено, теплоэлектростанцию немецкие солдаты при отступлении взорвали, система водоснабжения оказалась разрушена, система общественного транспорта парализована; от трамвая – основного средства общественного транспорта – остались только рельсы[1039].

Памятники архитектуры тоже сильно пострадали. Для оценки ущерба исполком Псковского областного совета 11 января 1945 года создал специальную комиссию[1040]. 3 апреля она определила, какие памятники культуры подлежат восстановлению в первоочередном порядке[1041]. Работу по оценке ущерба поручили начальнику отдела архитектуры Псковского облисполкома Георгию Евгеньевичу Гедике, но он, ссылаясь на то, что собственных сил для этого недостаточно, предложил передать эту задачу Ленинградской городской комиссии по оценке ущерба, у которой уже имелись и опыт, и, главное, квалифицированные специалисты по древнерусской архитектуре и живописи[1042]. Так и поступили. В Псков приезжали и работали директор Эрмитажа Иосиф Абгарович Орбели, профессор архитектуры Александр Петрович Удаленков и заведующий отделом древнерусского искусства Русского музея Юрий Николаевич Дмитриев. Вместе с ними работал Юрий Павлович Спегальский, лучший знаток города и его архитектуры, недавно ставший начальником Псковской областной инспекции охраны памятников; именно ему суждено было в дальнейшем сыграть ключевую роль в восстановлении культурного наследия Пскова. Весной 1945 года группа специалистов во главе с ним провела первые работы.

16 августа 1945 года ленинградская комиссия составила протокол об ущербе, включавший 20 церковных и светских зданий. Повреждения и утраты не только перечислили, но и оценили в денежном эквиваленте по каждому объекту. Различные типы архитектурных памятников старого Пскова – военные, светские и церковные – зафиксировали со всеми их особенностями. В результате возник информативный, научно обоснованный рассказ о «городе как музее национальной истории, культуры и искусства». Согласно этому протоколу, в полностью разрушенном состоянии находилась церковь Великомученика Никиты (Никиты с Поля в Выползовой слободе) 1472 года, один из самых ранних образцов бесстолпного храма – конструкции, которой славились псковские зодчие[1043]. В категорию «сильно разрушенных» вошли восемь церквей, шесть светских зданий и часть крепостных стен и сооружений, в их числе собор Иоанна Предтечи в Иоанно-Предтеченском монастыре (XII в.), церковь Василия на Горке (1413), церковь Косьмы и Дамиана с Примостья (1463), церковь Николы со Усохи (1536), Поганкины палаты и Тиунские палаты[1044]. К «получившим значительные разрушения и повреждения» были отнесены такие постройки, как собор Спаса Преображения в Спасо-Преображенском Мирожском мужском монастыре (XII в.), церковь Георгия со Взвоза (1494), церковь Успения с Пароменья (1520) и Троицкий собор (1698). Ряд церквей утратили внутреннее убранство (иконостасы, церковную утварь, фрески) в результате разрушений или демонтажа[1045]. Сохранились преимущественно фрески Мирожского монастыря, которые после разрушения церкви Спаса на Нередице под Новгородом остались единственным сохранившимся образцом фресковой живописи XII века на северо-западе России.

На основе этого протокола 20 ноября 1945 года было принято постановление Совета народных комиссаров РСФСР «О неотложных мероприятиях по сохранению памятников архитектуры г. Пскова и Псковской области»[1046]. В нем определили архитектурные памятники, которые запрещалось занимать для каких бы то ни было целей кроме музейных, в том числе соборы Мирожского и Снетогорского монастырей, церковь Успения с Пароменья, а также светские здания, такие как дом Яковлевых или дом Печенко. В этой подборке представлен срез уникального псковского и северно-русского архитектурного стиля XII–XVII веков. Постановление предусматривало создание специализированной стройконторы по восстановлению памятников архитектуры, а также реставрационных мастерских; строительные предприятия города и области обязывались командировать 50 квалифицированных рабочих для оказания помощи реставраторам. В действительности, однако, только группа во главе со Спегальским, которая уже начала ремонтно-восстановительные работы, в апреле 1946 года была переименована в «Реставрационные мастерские». Самого Спегальского это совершенно не удовлетворило. «Мастерская задыхается», – написал он в облисполком, жалуясь на нехватку рабочей силы и помещений[1047].

Идеи архитектора Юрия Спегальского

Над восстановлением псковских памятников Ю. П. Спегальский, сам уроженец Пскова, задумывался, еще находясь в блокадном Ленинграде, где жил и работал до войны, получил диплом архитектора. Юрий Павлович владел редкой профессией – был архитектором-верхолазом, занимался маскировкой высотных объектов, таких как Адмиралтейство, Николаевский собор и колокольня церкви Иоанна Предтечи. Будучи талантливым рисовальщиком, в блокадную зиму 1941–1942 годов он создал серию рисунков «По Пскову XVII века». Работать приходилось цветными карандашами, так как акварельные краски замерзали в неотапливаемом помещении[1048]. После освобождения он вернулся в Псков, где занимался составлением генерального плана развития города. Группу ленинградских архитекторов, на которую возложили эту задачу, возглавлял Николай Варфоломеевич Баранов. Их основной идеей было совместить развитие Пскова как крупного областного центра[1049] c сохранением его как города-музея древнерусского зодчества. Масштаб разрушений поставил перед архитекторами непростую задачу, но вместе с тем дал возможность воплотить в жизнь смелые идеи[1050], прежде всего интегрировать исторические памятники в современную градостроительную среду.

В Пскове к концу войны насчитывалось несколько десятков исторических зданий, разбросанных по разным частям города. Историческая уличная планировка сохранилась, но, как писал Спегальский, «старинные улицы остались без старинных зданий, а старинные здания – без старинных улиц»[1051]. Он был убежден, что эту ситуацию можно исправить путем создания исторических кварталов совершенно особого рода:

Именно после войны появилась возможность в ряде участков города, в местах скопления памятников, без особых расходов, без всякого ущерба восстановить старинные улицы. Особое очарование и своеобразие городу придали бы такие тихие, проходящие в очень удобных направлениях пешеходные и экскурсионные маршруты, на которые памятники были бы нанизаны, как жемчуг на бусы, что обеспечило бы много удобств и жителям; они превратили бы грязные и замусоренные внутренние территории кварталов в зеленые и благоустроенные зоны[1052].

Спегальский назвал такие кварталы, связанные в единую систему, «архитектурными заповедниками»; это была новаторская концепция, которую он – первый в СССР – разработал на примере Пскова[1053]. Новая застройка должна была быть малоэтажной, но по комфортности отвечать современным требованиям. Спегальский категорически отвергал какое бы то ни было «псевдорусское реставраторство», т. е. строительство новых зданий в «русском стиле» и тому подобные имитации[1054]. Его проект поддержал ученый совет Главного управления охраны памятников архитектуры, а Псковскому отделу архитектуры рекомендовали «всемерно форсировать работу по проектированию заповедников архитектора Спегальского»[1055].

В Генеральном плане развития Пскова идея создания охранных зон осталась, но была несколько усечена. В историческом центре города выделили три такие зоны: Кром (псковский кремль), Довмонтов город (расширение крепости XIII века, названное в честь князя Довмонта) и городские стены. Новые промышленные предприятия должны были строиться за пределами города, а основное движение пущено по объездным дорогам[1056]. Сотрудники проекта мечтали убрать полуразрушенную ТЭЦ, железобетонный корпус которой как инородное тело соперничал в городском пейзаже с древней доминантой – Троицким собором. Но они натолкнулись на сопротивление энергетиков и политического руководства, которые хотели эту теплоэлектроцентраль как можно скорее восстановить[1057]. В марте 1945 года бюро обкома партии приняло компромиссное решение: ТЭЦ вывести из города «в последующем»[1058]. Его передали на рассмотрение Совета народных комиссаров РСФСР: Псков должен был развиваться как промышленный, экономический, административный и культурный центр области и одновременно как город-музей «памятников древнерусского зодчества»[1059]. Впоследствии, в ходе реализации этого плана, в него внесли изменения, исказившие первоначальный подход: давление той стороны, которая ратовала за развитие промышленности и за более привычные для той эпохи представления о «современном» городе, оказалось сильнее. Псковских активистов охраны памятников обвинили в низкопоклонстве перед «архаикой», а Спегальского – в желании вернуть Псков к XVII веку[1060]. В июне 1947 года нашли предлог, чтобы снять неуступчивого архитектора с должности руководителя Реставрационных мастерских[1061].

Послевоенная судьба Псковского краеведческого музея

В послевоенные годы положение Псковского музея было непростым. 8 августа 1945 года облисполком принял решение о его восстановлении[1062]. Через несколько месяцев вернулись из эвакуации экспонаты. В Риге было обнаружено и возвращено 6188 книг из Пскова[1063]. Часть псковских вещей нашлась в Минске, еще часть – на складах компании Derutra в Берлине. А здания у музея еще не было. В полуразрушенных Поганкиных палатах он мог располагать всего тремя комнатами: в одной теснились сотрудники, в двух других размещались книги и фотолаборатория. Зимой в подвале было так холодно, что замерзали чернила. Во время визита в музей в феврале 1947 года заведующий областным отделом культурно-просветительной работы пришел к неутешительному выводу: «Есть экспонаты, штат сотрудников, имеется вывеска музея, а самого музея нет»[1064]. Только в 1948 году часть Поганкиных палат восстановили, хотя отопление и электричество по-прежнему в них отсутствовали. И тем не менее 7 ноября 1948 года музей снова открылся для посетителей[1065].

3. ПЛАН И РЕАЛЬНОСТЬ: ОХРАНА ПАМЯТНИКОВ ДО И ПОСЛЕ СМЕРТИ СТАЛИНА

В постановлении Совета министров СССР от 14 октября 1948 года «Об улучшении охраны памятников культуры» отмечалось, что «в деле охраны памятников имеются существенные недостатки. Контроль за сохранностью исторических и археологических памятников не осуществляется»[1066], хотя они являются «неприкосновенным всенародным достоянием». Для их регистрации учреждалась децентрализованная сеть организаций охраны памятников[1067]. Вводился запрет на «изменение, переделку, перемещение и снос памятников культуры» без «особого разрешения» (от Совета министров СССР или соответствующей союзной республики). В любом случае решения об использовании важных памятников архитектуры должны были приниматься «без ущерба для их сохранности и без нарушения их историко-художественной ценности»[1068]. Для обеспечения достаточных реставрационных мощностей (возможности центров в Москве и Ленинграде и небольших мастерских в Новгороде, Пскове и Владимире были совершенно недостаточны[1069]) Совет министров в 1948 году разрешил Комитету по делам архитектуры создавать «в местах сосредоточения большого количества памятников архитектуры» специальные научно-реставрационные мастерские на хозяйственном расчете[1070]. К 1950 году их было на всесоюзном уровне уже 21[1071], но в некоторых областях и союзных республиках их создание затянулось на десятилетия. Тем не менее развитие системы реставрационных мастерских оказалось единственным пунктом постановления 1948 года, реализованным на практике.

История музеев всегда представляет собой часть общего исторического процесса. После победы над Германией в обществе, особенно среди интеллигенции, появилась надежда на некоторую политическую либерализацию, однако сталинский режим отреагировал на это по-своему: новыми ограничениями и дальнейшими репрессиями. Начатая уже в 1946 году антизападная кампания – советский аналог «охоты на ведьм» в США – набирала обороты под лозунгом «борьбы с низкопоклонством перед Западом». Звучали обвинения в «антипатриотизме», «раболепии перед заграницей», «преклонении перед иностранщиной». Эти кампании затронули и музеи, и памятники культуры. В 1948 году Музей нового западного искусства в Москве закрыли на том основании, что якобы «показ коллекции музея широким народным массам политически вреден и способствует распространению в советском искусстве чуждых буржуазных формалистических взглядов»[1072]. Пригородные дворцы также стали мишенью критики со стороны борцов с «западным влиянием», поскольку многие из их строителей были нерусского происхождения. В конечном счете это стало, разумеется, лишь предлогом для того, чтобы использовать здания в других целях: по крайней мере, именно так в январе 1950 года председатель исполкома Ленинградского городского совета обосновал свое мнение о возможности перепланировки Екатерининского дворца под учебное заведение[1073]. Персонал музея был этим очень обеспокоен, так как действующий на тот момент план предусматривал после реставрации создание на втором этаже дворца музея, а на первом – «базы культурного отдыха» с кинозалом, лекторием, библиотекой, комнатой для игр[1074]. Музейщики обратились с письмом к Сталину, прося сохранить Екатерининский дворец как музей[1075]. Их успокоили: использование исторического памятника не по назначению не планируется[1076]. Тем не менее в 1951 году дворец передали Военно-морскому министерству СССР для открытия в нем училища. Поскольку военным не была при этом вменена в обязанность забота о сохранении дворца как исторического памятника, охраняемого государством, они впоследствии могли свободно перестраивать здание и приспосабливать его к своим нуждам[1077].

Тревожные сигналы о будущем пригородных дворцов отмечались начиная с 1949 года, когда из‐за нехватки средств в них фактически прекратились ремонтные работы[1078]. Ассигнования на восстановление Павловска в 1949 году составили 300 000 рублей (в десять раз меньше, чем в предыдущем году[1079]), а Гатчинский дворец получил только 20 000 рублей вместо первоначально запланированных 700 000[1080]. Ряд ведущих деятелей культуры, в том числе Игорь Грабарь, писатель Константин Симонов, композиторы Дмитрий Шостакович и Тихон Хренников, а также директор Эрмитажа Иосиф Орбели, обратились к Сталину с просьбой выделить деньги на продолжение работ. Ответа они не получили. Дополнительные средства были выделены только тогда, когда Ленинградская государственная инспекция по охране памятников обратилась за помощью в Совет министров СССР[1081]. Однако и этих денег было недостаточно, поэтому казалось, что был только один выход, пусть и противоречивший интересам музеев: сдавать дворцы в аренду организациям, которые брали бы на себя обязательства по продолжению ремонтно-реставрационных работ. Это отражало общую тенденцию в деле охраны памятников в СССР. Проблема, однако, заключалась в том, что впоследствии принципы реставрации зачастую организациями-арендаторами игнорировались: они меняли историческую планировку зданий по своему усмотрению, а интерьеры приносили в жертву принципу «практичности»[1082].

В истории восстановления ленинградских пригородных дворцов Павловск во многом является исключением. Здесь ремонтно-восстановительные работы шли непрерывно, и поэтому раньше, по сравнению с остальными дворцами, был поставлен вопрос о том, чтобы открыть заново Павловский дворец как музей. Это произошло прежде всего благодаря неустанной и умелой деятельности директора музея Анны Ивановны Зеленовой, которая, несмотря на финансовый кризис и желание других организаций заполучить дворец себе, сумела разработать собственную стратегию[1083]. Ей удалось отстоять дворец, но – за счет других ансамблей: в 1951 году в распоряжение военных учреждений были переданы Екатерининский и Александровский дворцы в Пушкине, а также дворец в Гатчине. Такой сценарий Анатолий Михайлович Кучумов предвидел еще в 1944 году, когда высказал предположение, что неизбежно придется пожертвовать несколькими музейными зданиями «ради спасения других»[1084]. Кучумов разработал идею создания из нескольких коллекций объединенного «Музея пригородов»[1085]. Зеленова поддержала его, не в последнюю очередь потому, что у Павловска были наилучшие шансы стать тем местом, где разместился бы планируемый музей: к середине 1950‐х годов здесь завершились основные ремонтно-реставрационные работы, сюда по решению исполкома Ленинградского городского совета перенесли Центральное хранилище музейных фондов[1086], которым Зеленова, правда, пока еще не заведовала. Ситуация изменилась в 1956 году, когда по инициативе Ленинградского управления культуры фонды Центрального хранилища перешли в ее ведение. Дирекцию дворца-музея и парков Павловска объединили с Центральным хранилищем в одно учреждение. Согласно постановлению Совета министров РСФС[1087]Р, должен был быть создан «музей художественного убранства русских дворцов конца XVIII – первой половины XIX века»[1088], но это длинное название вскоре уступило место более привычному: «Павловский дворец-музей». Здесь разместились и предметы из других пригородных музеев. Вначале предполагалось, что они постепенно вернутся на свои прежние места[1089], но преобразование других дворцов в музеи затянулось, и решить вопрос о возвращении коллекций становилось все труднее. Он сохраняет свою актуальность и сегодня.

После смерти Сталина в 1953 году культурная политика также начала меняться, и роль культурного наследия была оценена по-новому. В 1956 году Верховный Совет СССР ратифицировал протокол Гаагской конвенции 1954 года «О защите культурных ценностей в случае вооруженного конфликта»[1090]. Этим СССР хотел продемонстрировать всему миру, что уважение к памятникам культуры является неотъемлемым принципом его внутренней и внешней политики. В международных отношениях предпринимались усилия по переводу отношений с Западом на новую основу, более ориентированную на диалог. Улучшению имиджа страны должно было способствовать, в частности, развитие туризма[1091]. После Женевского совещания в июле 1955 года ЦК КПСС постановил: считать целесообразным открыть доступ в страну зарубежным гостям «в целях популяризации достижений СССР в области хозяйственного и культурного строительства и дальнейшего упрочения международного авторитета СССР»[1092]. В первую очередь заграничные туристы должны были посещать памятники культуры, в том числе Софийский собор в Новгороде и фонтаны Петергофа, которые новый партийный руководитель Никита Сергеевич Хрущев любил показывать своим зарубежным гостям. Дирекция дворцов-музеев и парков умело воспользовалась этим обстоятельством и добилась того, что к 1958 году отреставрировали фасады Большого дворца в Петергофе, а в мае 1964 года его залы впервые открылись для посетителей[1093]. В 1959 году началось восстановление Монплезира, который до этого времени был «законсервирован»; в 1965 году и он открылся как дворец-музей.

В постановление Совета министров РСФСР «Об улучшении дела охраны и реставрации памятников культуры в РСФСР» от 29 июня 1957 года было включено новое требование – обеспечить «широкий показ и популяризацию ценнейших памятников культуры»[1094]. Таким образом, несмотря на сильное сопротивление со стороны учреждений, распоряжавшихся зданиями, в период с 1957 по 1960 год произошел сдвиг в сторону охраны культурного наследия. Положительное влияние на судьбы Екатерининского и Александровского дворцов оказала и новая советская военная доктрина, в которой вместо обычных вооружений и больших армии и флота ставка была сделана на ядерное оружие. Миллионы военнослужащих демобилизовались, а училище в Пушкине закрыли. В 1957 году Екатерининский дворец перешел в ведение Министерства культуры РСФСР. Его реставрация, однако, затянулась на десятки лет и не завершена до сих пор[1095], хотя отдельные залы стали доступны для посещения с 1959 года.

Труднее всех оказалось возвращение музейного статуса Гатчинскому дворцу, в котором тоже размещалось военное училище. Здесь не помогли ни военная реформа, ни туристический фактор. Когда в 1960 году военные покинули Гатчину, дворец перешел в ведение Министерства электронной промышленности[1096]. Только в 1976 году начались реставрационные работы, а первых посетителей дворец-музей принял в 1985 году.

Новый дух 1950‐х годов оказал влияние и на судьбы древних русских городов северо-запада. Поскольку иностранные туристы интересовались «русской стариной», с 1956 года для них открыли Новгород[1097]. Работы в Детинце, на Ярославовом дворище и в нескольких церквях к этому были почти завершены. Вскоре город стали посещать от 2500 до 6000 туристов в год[1098]. Это явно больше, чем могли осилить власти Новгорода и его инфраструктура. Во многих памятниках все еще размещались всякого рода учреждения или квартиры; даже в кремле и на Ярославовом дворище жили люди, некоторые держали скот и домашнюю птицу. Полуразрушенный Юрьев монастырь был полностью закрыт для иностранных гостей. Призыв ряда видных ученых, предложивших сделать Детинец государственным заповедником, был, наконец, услышан[1099]. С 1992 года старый город, а также церкви и монастыри Новгорода и его окрестностей являются объектами Всемирного наследия ЮНЕСКО.

Аналогично события развивались и в Пскове. После принятия нового генерального плана развития, разработка которого началась в 1968 году[1100], здесь также создали охранные зоны для исторических зданий. Незадолго до своей смерти Юрий Павлович Спегальский с удовлетворением отмечал: «Псковским памятникам суждено теперь не разрушаться и не исчезать с лица земли, а возрождаться к жизни, чтобы послужить еще многим поколениям людей. Это закономерно»[1101]. 7 июля 2019 года Комитет всемирного наследия ЮНЕСКО принял решение о включении древних памятников Пскова в Список ЮНЕСКО.

СЛОВА БЛАГОДАРНОСТИ

Эта книга стала результатом оживленного обмена мнениями между исследовательницами, работавшими над ней, но поставленные в ней вопросы встретили отклик и поддержку у многих коллег как в России, так и в Германии. У большинства собеседников тема войны затрагивала их личную, семейную историю, поэтому профессиональные дискуссии почти всегда окрашивались эмоциями. Коллегиальные отношения часто перерастали в личные, наполненные взаимной симпатией и дружеской близостью.

Это относится прежде всего к потомкам «наших героев» – людям, которые для нас открывали (порой впервые) картонные коробки с семейными архивами, развязывали стянутые бечевкой стопки старых писем и дневников, помогали расшифровывать их, объясняли нам, кто есть кто на фотографиях и кто с кем в каком родстве состоял; этим они оказали важнейшую помощь нашей исследовательской работе, но, кроме того, они делились с нами своими личными воспоминаниями. За помощь и доверие мы хотим особо поблагодарить Арнольда Кёрте, Ульриха Келлера, Катрин Пелер, Хауко Роскампа, Фридера фон Крузенштерна, Кристиана фон Хольста, Фридриха Эрнста графа цу Сольмс-Лаубаха, Пауля фон Хена, Инге Хуберт, Хельмута Кинцеля, Тобиаса А. Пёнсгена, Бернда Вундера, Карин Юксток и Антонину Вадимовну Передольскую.

Мы в большом долгу перед Ольгой Таратыновой, Еленой Кальницкой, Верой Дементьевой, Василием Панкратовым, Еленой Гладковой – директорами российских музеев, которые положительно восприняли нашу исследовательскую инициативу и постоянно оказывали нашему проекту активную поддержку. Очень продуктивное, дружеское взаимодействие сложилось у нас с их сотрудниками и сотрудницами, за что мы хотели бы особо поблагодарить их – Ларису Бардовскую, Ираиду Ботт, Екатерину Епаринову (ГМЗ «Царское Село»), Рифата Гафифуллина, Алексея Гузанова, Ольгу Ламенко (ГМЗ «Павловск»), Елену Ефимову, Марию Кирпичникову, Александру Фарафонову, Айсулу Шукурову (ГМЗ «Гатчина»), Тамару Носович, Ларису Никифорову, Павла Петрова (ГМЗ «Петергоф»), Юлию Комарову, Елену Игнашину, Ирину Степанову, Галину Маркину, Любовь Ерышеву, и Елизавету Кустову (Новгородский музей), Наталью Ткачеву (реставратор, Псковский музей) и Ольгу Васильеву (Псковский музей).

Во многих аспектах у нас была возможность опереться в своем исследовании на превосходную работу предшественников: с вопросами по таким темам, как история искусства периода национал-социализма, охрана и хищение произведений искусства в условиях войны, мы обращались к Патрисии Гримстед, Кристиану Фурмайстеру, Штефану Клингену, Ральфу Петерсу, Кристофу Франку, Габриэле Фрайтаг, Николе Доллю, Ангелике Эндерляйн, Светлане Некрасовой, Юлии Кантор, Константину Акинше и Григорию Козлову. В том, что касалось истории Новгорода, нам помогли Борис Ковалев и Петр Гайдуков; об истории музеев в странах Прибалтики периода немецкой оккупации мы получили справки у Яниса Калначса, Байбы Ванаги, Эдварды Шмидте, Пеепа Пиллака и Малле Салупере. На вопросы об оккупационной политике Германии ответили нам Иоганнес Хюртер, Юрген Килиан, Дитер Поль, Томас Бремер, Рольф-Дитер Мюллер, Дорис Кауфман и Сюзанна Хайм. Мы хотели бы поблагодарить их всех за информацию, а в ряде случаев и за предоставление материалов.

Мы хотели бы также сказать спасибо нашим коллегам из российских и германских архивов, которые очень любезно и активно поддерживали наши исследования. В частности, мы хотели бы поблагодарить Берит Вальтер, Сюзанну Дёрлер, Ханса Петера Волльни, Михаэля Мора, Петру Винтер, Бернда Райффенберга и Йорга Рудольфа, а также Ларису Роговую, Елену Тюрину, Людмилу Кошелеву и Александра Куприянова. Александр Романов на высоком профессиональном уровне просматривал для нас архивные фонды в Санкт-Петербурге и делал выписки, за что мы ему очень благодарны.

Книга приобрела завершенную и читабельную форму только после того, как к ней приложили руку две глубокоуважаемые коллеги: Хартмуте Треппер прекрасно перевела на немецкий язык те части текста, которые исходно были написаны на русском, а Марлене Хиллер, как уже упоминалось в начале, свела тексты всех авторов в единое повествование. Мы весьма признательны ей за то, что она вложила в этот труд свой большой опыт и свои широкие профессиональные познания, терпеливо подталкивала нас к завершению работы и упорно корректировала написанное. Их обеих, а также Элену Мор, опекавшую нашу книгу в издательстве, мы хотели бы поблагодарить за долготерпение и помощь.

АРХИВНЫЕ ИСТОЧНИКИ

АРХИВЫ В ГЕРМАНИИ

АРХИВЫ В ДРУГИХ СТРАНАХ

ЧАСТНЫЕ АРХИВЫ. ВЛАДЕЛЬЦЫ

Бернд Вундер

Ульрих Келлер

Арнольд Кёрте

Фридер фон Крузенштерн

Катрин Пелер

Антонина Вадимовна Передольская

Хауко Роскамп

Фридрих Эрнст граф цу Сольмс-Лаубах

Пауль фон Хен

Кристиан фон Хольст

Инге Хуберт

ЛИТЕРАТУРА

Абрамов В. В. В. И. Яковлев. Архитектор, искусствовед, музейный работник: Неопубл. рукопись. СПб., 2008.

Абрамов В. В. Ермошин. Екатерининский дворец. Фонд рукописных материалов. Дело 2001. Архивная справка. 19.09.2008.

Абрамов В. В. Краткая справка о жизни и деятельности И. Д. Ермошина: Неопубл. рукопись. СПб., 2011 (Архив ГМЗ «Царское Село»).

Айхведе В. Возвращение мозаики – с черного рынка в Янтарную комнату Царского Села // Ботт И. К. Город Пушкин. С. 258–277.

Александров К. М. Мифы о генерале Власове. М., 2010.

Александров К. М. Под немцами. Воспоминания, свидетельства, документы: Историко-документальный сборник. СПб., 2011.

Андреева Е. Генерал Власов и Русское освободительное движение. Кембридж, 1987.

Архангельская Н. Э. Павловск. Л., 1936.

Аршакуни О. К. Ю. П. Спегальский – теоретик и организатор охранно-реставрационного дела (Псков. Система архитектурных заповедников) // Ямщиков С. В. (Ред.) Древний Псков: История. Искусство. Археология. Новые исследования: Сборник статей. М., 1988. С. 288–312. URL: http://architecture.artyx.ru/books/item/f00/s00/z0000006/st014.shtml (последнее обращение: 01.05.2018).

Афанасьев К. Н. А. В. Щусев. М., 1978.

Бадиков Р. А. Оборона Псковского укрепленного района (1941 г.): постановка проблемы // Новейшая история России. 2013. № 2. С. 42–47.

Балаева С. Н. Записки хранителя Гатчинского дворца. 1924–1956 гг. Дневники. Статьи. СПб., 2005.

Балаева С. Н. Работы по консервации здания Гатчинского дворца в начале Великой Отечественной войны в 1944–1945 гг. // Бюллетень. 1949. № 14.

Беляева С. А. Воспоминания об отце. СПб., 2009.

Берггольц О. Мои пришли в Пушкин. URL: http://tsarselo.ru/content/0/jenciklopediya-carskogo-sela/velikaya-otechestvennaya-voina-i-okkupaciya-pushkina/berggolc-o-my-prishli-v-pushkin–1944.html #.VDvZqBauaUk (последнее обращение: 01.05.2018).

Бобров Ю. Г. Открытие Псковской иконописи. URL: http://news.pskovonline.ru/cultura/Otkrytie-Pskovskoi-ikonopisi/ (последнее обращение: 01.05.2018).

Бойцов М. А., Васильева Т. А. Картотека «Z» оперативного штаба «Рейхсляйтер Розенберг». Ценности культуры на оккупированных территориях России, Украины и Белоруссии 1941–1942 гг. М., 1998.

Борщев С. Н. От Невы до Эльбы. Л., 1973. URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/borshev_sn/index.html (последнее обращение: 01.05.2018).

Ботт И. К. (Ред.) Город Пушкин. Дворцы и люди. СПб., 2015.

Ботт И. К. Изъятие предметов из детскосельских дворцов-музеев в 1920–1930‐х гг. // Ботт И. К. Город Пушкин.

Брунов Н., Травин Н. Собор Софии в Новгороде // ОСР по Сообщениям Института истории и теории архитектуры. Вып. 7. М., 1947. С. 1–41.

Будницкий О. В. «Свершилось. Пришли немцы!» Идейный коллаборационизм в СССР в период Великой Отечественной войны. М., 2012.

Бурлаков А. Гатчинский край в годы оккупации, 1941–1944. Гатчина, 2016.

Буянов Н. В., Валова М. С., Жукова Л. А. В эвакуации. Из собрания отдела рукописей Третьяковской галереи // Королева Л. А. (Ред.) Музейный фронт Великой Отечественной. 1941–1945 гг. М., 2014. С. 310–318.

Воронов М. Г., Кучумов А. М. Янтарная комната. Шедевры декоративно-прикладного искусства из янтаря в собрании Екатерининского дворца-музея. Л., 1989.

Гайдуков П. Г. 1932 год – начало планомерного археологического изучения Новгорода // Новгородские археологические чтения. Новгород, 1994. С. 35–53.

Гафифуллин Р. Р. (Ред.) In Memoriam. Павловск. Собрание дворца-музея. Потери и утраты. СПб., 2015.

Гафифуллин Р. Р. Комиссия Госфондов. «Внутренний экспорт» из пригородных дворцов-музеев, 1922–1934 гг. // Третьяков Н. С. (Ред.) Павловск. Императорский дворец. Страницы истории. T. 1. СПб., 2004. С. 232–241.

Гафифуллин Р. Р. Разграбление Павловского дворца-музея в годы оккупации // Гафифуллин Р. Р. In Memoriam. С. 133–140.

Гафифуллин Р. Р., Гузанов А. Н. Павловский дворец-музей. Эвакуация // Гафифуллин Р. Р. In Memoriam. С. 73–107.

Гинзбург Л. Я. Записки блокадного человека. М., 2018.

ГМЗ Павловск (Ред.) Кучумов: к 100-летию со дня рождения: Сборник рапортов научной конференции. СПб.; Павловск, 2012.

ГМЗ Павловск (Ред.) Кучумовские чтения: Сборник материалов научной конференции, посвященной памяти А. М. Кучумова (1913–1994). СПб., 1996.

ГМЗ Царское Село (Ред.) Хранители. Материалы XI Царскосельской научной конференции. СПб., 2005.

Голодяев К. Забытый герой победы. Кулагин Михаил Васильевич // Библиотека сибирского краеведения. URL: http://www.bsk.nios.ru/sites/bsk.nios.ru/files/books/zabytyy_geroy_pobedy._kulagin_mihail_vasilevich.pdf (последнее обращение: 01.05.2018).

Гордиенко Е. А. Н. Г. Порфиридов // Новгородский исторический вестник. 1999. № 6 (16). СПб., 1999. С. 318–323.

Грабарь И. Э. (Ред.) Памятники искусства, разрушенные немецкими захватчиками в СССР: Сборник статей. М.; Л., 1948.

Гранин Д. А. Мой лейтенант. М., 2017.

Гранин Д. А., Адамович А. Блокадная книга. СПб., 2013.

Гримстед П. К. От Янтарной комнаты к книгам из русских императорских дворцов. Идентификация и реконструкция перемещенных культурных ценностей. URL: http://www.lostart.ru/ru/studys/?ELEMENT_ID=1110 (последнее обращение: 01.05.2018).

Ёлкина А. С. Гатчина. Мой дворец. Черновые заметки главного хранителя. М., 2014.

Ёлкина А. С. Сделайте это для меня. СПб., 2005.

Ерышева Е. А. Коллекция Служебников конца XVI–XVII вв., вывезенная из Новгорода фашистскими оккупантами в 1941–1944 гг.: Неопубл. рукопись [2015].

Жуков Ю. Н. Сталин: операция «Эрмитаж». М., 2005.

Зеленова А. И. Отчет о состоянии музейно-паркового хозяйства на 15 сентября 1941 года // Ёлкина А. С. Сделайте это для меня. С. 383–386.

Зеленова А. И. Снаряды рвутся в Павловске // Зеленова А. И. Статьи, воспоминания, письма. СПб., 2006. С. 79–99.

Зеленова А. И. Статьи, воспоминания, письма. СПб., 2006.

Зинич М. С. Похищенные сокровища: Вывоз нацистами российских культурных ценностей. М., 2005.

Златоустова В. И. Государственная политика в области музейного дела (1945–1985 гг.) // Музей и власть. Т. 1. М., 1991. С. 226–298.

Зубов В. П. Страдные годы России. Воспоминания о революции (1917–1925). М., 2004.

Иванова М. А. Кампания по изъятию церковных ценностей в Псковской губернии в 1922 г. // Псков. 2006. № 24. С. 153–161.

Иванова С. М. Консервация и использование сохранившихся музейных объектов в 1944–1956 гг. // Ботт И. К. Город Пушкин. С. 177–189.

Игнашина Е. В. Памятники средневекового лицевого шитья из Софийского собора // Новгородский исторический сборник. 2003. Вып. 9. № 19. С. 382–409.

Иконников А., Матвеев А. Детское Село и Слуцк (Павловск): Путеводитель по окрестностям Ленинграда. Л., 1933.

Инбер В. М. За много лет. Из дневников военных лет. М., 1964.

Инбер В. М. Почти три года. Ленинградский дневник. М., 1968.

Кальницкая Е. Я., Леонтьев А. Г., Зеленянская Ю. В. Послевоенное восстановление Петергофа // Зодчий. 21 век. 70 лет восстановления памятников истории и культуры. СПб., 2015. С. 52–55. URL: http://www.zodchiy21.ru/70%20let%20restavracii/assets/common/downloads/ 70%20let%20restavracii.pdf (последнее обращение: 01.05.2018).

Кантор Ю. З. Невидимый фронт. Музеи России в 1941–1945 гг. М., 2017.

Карпеев Э. П. Большой Готторпский глобус. СПб., 2003.

Кетова К. С. Гибель и возрождение вновь (к 55-летию со дня начала реставрационно-восстановительных работ в Екатерининском дворце в Царском Селе). URL: http://na-yournal.ru/2-2012- gumanitarnye-nauki/81-gibel-i-vozrozhdenie-vnov-k-k-55-letiyu-so-dnya-nahala-restavracionno-vosstanovitelnych-rabot-v-ekaterininskom-dvorce-v-carskom-sele (последнее обращение: 01.05.2018).

Кирпичникова М. В. События января 1944 года в судьбе Гатчинского дворца: Доклад 4 октября 2018 г. в Гатчине.

Ковалев Б. Н. Добровольцы на чужой войне. Очерки истории Голубой дивизии. Великий Новгород, 2014.

Ковалев Б. Н. Коллаборационизм в России в 1941–1945 гг. Типы и формы. Великий Новгород, 2009.

Ковалев Б. Н. Функции и деятельность Новгородской городской администрации в условиях немецко-фашистского оккупационного режима (1941–1943 гг.) // Вестник Новгородского государственного университета. 1999. № 12. Без паг.

Константинов В. Под стиль памятников старины // Правда. 05.01.1950.

Кончин Е. В. «… и доставлены в полной сохранности» // Вокруг света. 1981. № 5. С. 10–16.

Кончин Е. В. Картины, опаленные войной. Рассказы о том, как были спасены и сохранены во время Великой Отечественной войны музейные историко-художественные ценности. М., 2000.

Копелев Л. З. Хранить вечно. М., 2004 (1‐е изд.: Kopelew L. Aufbewahren für alle Zeit. Hamburg, 1975; 1‐е рус. изд.: М., 1990).

Коровайников В. Ю. Документы Центрального архива города Москвы о реставрации памятников архитектуры Новгорода в 1920‐х – 1930‐х гг. // Новгородский архивный вестник. Вып. 7. Великий Новгород, 2007. С. 230–248.

Косенкова Ю. Л. Советский город 1940‐х – первой половины 1950‐х годов. От творческих поисков к практике строительства. 2‐е изд. М., 2009.

Кривова Н. А. Власть и Церковь в 1922–1925 гг. Политбюро и ГПУ в борьбе за церковные ценности и политическое подчинение духовенства. М., 1997.

Крогиус В. П. Исторические города России как феномен ее культурного наследия. М., 2009.

Кузина Г. А. Государственная политика в области музейного дела в 1917–1941 гг. // Кузина Г. А. Музей и власть. Т. 1: Государственная политика в области музейного дела. М., 1991. С. 96–172.

Кузьменко М. А. Акт об ущербе, причиненном немецко-фашистскими захватчиками и их сообщниками памятникам архитектуры древнерусского зодчества гор. Пскова // Псков. 1997. № 7. С. 153–196.

Кузьменко М. А. Ю. П. Спегальский у истоков Псковских реставрационных мастерских // Псков. 1998. № 8. С. 186–194.

Культурные ценности – жертвы войны. URL: http://www.lostart.ru/ru/svodnyy_katalog/ (последнее обращение: 01.05.2018).

Кур-Королев К. Павловский дворец в первые дни оккупации // Гафифуллин Р. Р. In Memoriam. С. 109–118.

Кур-Королев К. Потери культурных ценностей царскосельских дворцов в годы Второй мировой войны. Хронология на основе немецких документов // Ботт И. К. Город Пушкин. С. 121–145.

Кур-Королев К., Шмигельт-Ритиг У. Вывоз художественных ценностей нацистами // Гафифуллин Р. Р. In Memoriam. С. 119–131.

Кучумов А. М. Павловск. Путеводитель по дворцу-музею и парку. Л., 1970.

Кучумов А. М. Статьи, воспоминания, письма. СПб., 2004.

Лазарев В. Н. Русская иконопись от истоков до начала XVI века. М., 2000.

Ламенко О. Возрождение павловского дворца // Гафифуллин Р. Р. In Memoriam. С. 165–180.

Лебединская М. П. О, встреча, что разлуки тяжелее… О событиях февраля 1944 года в Екатерининском дворце. URL: http://tzar.ru/science/research/lmp_war (последнее обращение: 01.05.2018).

Лемус В. В. Эвакуация музейных ценностей из г. Пушкина (1941–1945): Историческая справка / Опубл. Г. Д. Ходасевич // Хранители. Материалы XI Царскосельской научной конференции. СПб., 2005. С. 375–394.

Леонтьев А. Г. К истории формирования принципов и методологии Ленинградской реставрационной школы. События, памятники, биографии // Материалы международной научной конференции «Послевоенное восстановление памятников. Теория и практика XX века». 4–5 дек. 2014 г. СПб., 2014. С. 105–130.

Леонтьев А. Г. Страницы послевоенного восстановления Петергофа // История Петербурга. 2010. № 1 (53). С. 10–17.

Лукницкий П. Н. Ленинград действует… Фронтовой дневник. 2‐е изд. М., 1971. URL: http://militera.lib.ru/db/luknitsky_pn/03.html (последнее обращение: 01.05.2018).

Луначарский А. В. Советская власть и памятники старины // Луначарский А. В. Об изобразительном искусстве. Т. 2. М., 1967. С. 52–57.

Макеенко Л. Н. Псков в годы Великой Отечественной войны // Левин Н. Ф. (Ред.) Псков – город военной славы: Статьи и документы. Псков, 2010. С. 377–389.

Максакова Л. В. Спасение культурных ценностей в годы Великой Отечественной войны. М., 1977.

Мантейфель С. Б. Бегство из погибели. Воспоминания, стихи. Великий Новгород, 2010.

Маркина Г. К. Летопись музейного дела в Новгородском крае (1865–1999) // Ежегодник Новгородского государственного объединенного музея-заповедника, 2005. Великий Новгород, 2006. С. 54–71.

Маркина Г. К. Спасение новгородских сокровищ // Королева Л. А. (Ред.) Музейный фронт Великой Отечественной. 1941–1945 гг. М., 2014. С. 42–53.

Мельникова Н. В. «О прошлом Петергофа с улыбкой говорить…». Из истории становления экскурсионного дела в Петергофе // История Петербурга. 2010. № 1 (53). С. 56–64.

«Нанесен значительный ущерб…». Свидетельствуют документы // Псков. 2014. № 40.

Нехорошев Ю. А. Экономические и организационные аспекты послевоенного восстановления памятников архитектуры // Материалы международной научной конференции «Послевоенное восстановление памятников. Теория и практика XX века». 4–5 декабря 2014 г. СПб., 2014. С. 154–167.

Никандров Н. И. Культурные ценности Советского Союза, перемещенные на территорию Германии в годы Второй мировой войны // Всероссийская государственная библиотека иностранной литературы (Ред.) Культурная карта: Сборник документов международной конференции. М., 2002. С. 99–105.

Обозный К. П. История Псковской православной миссии 1941–1955 гг. М., 2008.

Одиноков А. Н. Новгородский колокольный узел. URL: http://www.proza.ru/2013/05/05/1432 (последнее обращение: 01.05.2018).

Осокина Е. А. Антиквариат (Об экспорте художественных ценностей в годы первой пятилетки) // Экономическая история. Ежегодник. 2000. М., 2003. С. 233–268.

Охрана памятников истории и культуры: Сборник документов. М., 1973.

Пантелеев А. И. Из записных книжек 1941–1944 гг. В осажденном городе // Пантелеев А. И. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 3. Л., 1984. URL: http://lib.ru/RUSSLIT/PANTELEEW/vosade.txt (последнее обращение: 01.05.2018).

Передольская А. В. Архив В. С. Пономарева. Новгород, 2005.

Петров М. Н. Крест под молотом. Великий Новгород, 2000.

Петров М. Н. Тайная война на Новгородской земле. Великий Новгород, 2005.

Петров П. В. Николай Ильич Архипов (1887–1967). Краткий биографический очерк // Архипов Н. И. Исследования по истории Петергофа. СПб., 2016. С. 30–46.

Пивоварун В. П. Чуть-чуть о войне в нашем городе. URL: http://tsarselo.ru/content/0/jenciklopediya-carskogo-sela/velikaya-otehestvennaya-voina-i-okkupaciya-pushkina/pivovarun-vp-chut-chut-o-voine-v-nashem-gorode.html #.VDUUIxauaUk (последнее обращение: 01.05.2018).

Плауде В. Ф. «Сохранить национальное достояние» // Ботт И. К. Город Пушкин. С. 46–62.

Покровский Н. Н., Петров С. Г. (Ред.) Архивы Кремля. Политбюро и церкви 1922–1925 гг. Т. 1. М., 1997.

Поляков Ю. А. (Ред.) Население России в XX веке. Исторические очерки. Т. 1: 1900–1939. М., 2000.

Пономарев В. С. Судьбы монументальных памятников Великого Новгорода / Вступ. ст. и публ. Н. Н. Гринева // Ежегодник Новгородского государственного музея-заповедника. 2005. Великий Новгород, 2006. С. 228–253.

Порфиридов Н. Г. Новгород. 1917–1941 гг.: Воспоминания. Л., 1987.

Послевоенное восстановление памятников. Теория и практика XX века. Материалы международной научной конференции 4–5 декабря 2014 г. СПб., 2014.

Разгонов С. Н. Хранители вечного. М., 1975.

Раскин А. Г., Уварова Т. В. Возвращение имени: Николай Ильич Архипов // Псков. 2010. № 33. С. 129–142.

Савинова И. Д. Беспощадное сражение с Церковью: Самым решительным образом // Чело. 2010. № 2–3 (47–48). С. 23–29.

Салкина О. В. Краеведческий музей восстанавливается. Свидетельствуют документы // Псков. 2002. № 16. С. 218–222.

Сводный каталог культурных ценностей, похищенных и утраченных в период Второй мировой войны. М., 1999–. Т. 1: ГМЗ Царское Село. Екатерининский дворец / Предисл. И. Саутова. М., 1999–2000. URL: http://lostart.ru/catalog/ru/tom1/ (последнее обращение: 01.05.2018); Т. 2: ГМЗ «Павловск». Павловский дворец / Предисл. Н. Третьякова. М., 2000. URL: http://www.lostart.ru/catalog/ru/tom2/ (последнее обращение: 01.05.2018); Т. 5: ГМЗ «Гатчина» / Предисл. В. Семенова. М., 2004. URL: http://lostart.ru/catalog/ru/tom5/ (последнее обращение: 01.05.2018).

Своевременные мысли (письмо Ю. П. Спегальского сотруднику Городского отдела архитектуры Пскова Т. Т. Николаеву. 1958 г.) // Новости Пскова. 17.01.2001. URL: http://static.74.174.40.188.clients.your-server.de/spegalsky.narod.ru/smi/svoevrem_misli.html (последнее обращение: 01.05.2018).

Семенов А. Н. История создания «Музея художественного убранства русских дворцов конца XVIII и начала XIX веков» в Павловском дворце. [2012]. URL: http://gatchinapalace.ru/special/publications/istoria_sozdania.php (последнее обращение: 01.05.2018).

Семенов А. Н. Письмо корреспонденту газеты «Советская культура» Е. В. Кончину // Новгородский архивный вестник. Новгород, 2002. С. 216–218.

Семенов А. Н. Предвоенные годы в Новгороде // Новгородский архивный вестник. Новгород, 2002. С. 218–225.

Скрябин М. Е., Кончаев Б. И. Огонь в кольце. Л., 1989.

След Великой Отечественной. Воспоминания, документы, свидетельства // Псков. 2003. № 18. С. 267–294.

Смирнов С. М. Воспоминания о времени моей работы в Новгородском музее // Новгородский исторический сборник. 1997. Вып. 16. № 6. С. 297–344.

Снегирева Л. И. Эвакопункты Западной Сибири и их роль в эвакуации населения в регион (1941–1943 гг.) // Вестник ТГПУ. 2014. Вып. 144. № 3. С. 30–39.

Собрание узаконений и распоряжений правительства за 1920 г. М., 1943.

Собрание узаконений и распоряжений правительства за 1922 г. М., 1950.

Спегальский Ю. П. Памятники зодчества в Пскове // Грабарь И. Э. (Ред.). Памятники искусства, разрушенные немецкими захватчиками в СССР: Сборник статей. М.; Л., 1948. С. 149–174.

Стенографический отчет научно-практической конференции по вопросу реставрации пригородных дворцов. 21–22 марта 1944 г. // Исторические коллекции музеев. Прошлое и настоящее: Материалы научной конференции. СПб., 2007. С. 170–237. URL: http://gatchinapalace.ru/special/publications/prigorod/ntc.php (последнее обращение: 01.05.2018).

Сувениров О. Ф. Трагедия РККА 1937–1938. М., 1998.

Тихомирова М. А. Памятники, люди, события. Из записок музейного работника. 2‐е изд. Л., 1984.

Тишина В. Возвращение. URL: http://www.konkurs.senat.org/article/61.html (последнее обращение: 01.05.2018).

Топаж Х. И. Забытые имена. Т. 2 (Ч. I. Ребанэ Мартин Михайлович – эвакуатор петергофских ценностей. Ч. II: Анна Петровна Чубова – искуствовед, педагог, музейный работник). СПб., 2010.

Топаж Х. И. Петергоф, возрожденный из пепла. СПб., 2009.

Третьяков Н. С. Гатчинский дворец, годы испытаний. СПб., 1992.

Третьяков Н. С. Павловск: императорский дворец. Страницы истории. СПб., 2005.

Третьяков Н. С. Пригородные дворцы-музеи Ленинграда. Война и победа. СПб., 2008.

Трифонова А. Н. Великий Новгород в ХX веке. К 1150-летию города. М., 2009.

Трифонова А. Н. Генеральный план 1945 года // Новгородика-2008. Вечевая республика в истории России: Материалы Международной научно-практической конференции. Новгород, 21–23 сентября 2008 г. Т. 1. Великий Новгород, 2008. С. 350–361.

Ушаков Ю. С. Спегальский Юрий Павлович // Псков. 2008. № 29. С. 169–173.

Фарафанова А. Н. Владимир Кузьмич Макаров // Макаров В. К., Петров А. Н. Гатчина. 4‐е изд. СПб., 2014. С. 334–341.

Фатигарова Н. В. Музейное дело в РСФСР в годы Великой Отечественной войны (аспекты государственной политики) // Музеи и власть. Государственная политика в области музейного дела (XVIII–XX вв.). Ч. 1. М., 1991. С. 173–225.

Федин К. Ленинградка. 1944 год // Красильщик С. (Ред.) От Советского Информбюро. 1941–1945 гг. Публицистика и очерки военных лет. Т. 1. М., 1982. С. 189–191.

Филимонов А. В. Антирелигиозный музей в Пскове // Псков. 2005. № 23. С. 136–144.

Филистинский Б. Древнерусская икона // За Родину. № 105 (505). 12.05.1942.

Хордикайнен Ю. А., Нуриджанова С. А. Жизнь в оккупации и в первые послевоенные годы. Пушкин, Гатчина, Эстония. Дневник Люси Хордикайнен. 3‐е изд. СПб., 2011.

Цыпин В. Город Пушкин в годы войны. СПб., 2010.

Цыпин В. Холокост в Пушкине. URL: http://tsarselo.ru/jenciklopediya-carskogo-sela/velikaya-otechestvennaya-voina-i-okkupaciya-pushkina/holokost-v-pushkine.html#.WU-yR-lCQ2w (последнее обращение: 01.05.2018).

Численность населения СССР на 17 января 1939 г. М., 1941. С. 62–63. URL: http://istmat.info/files/uploads/46314/rgae_7971.16.54_naselenie_po_perepisi_1939.pdf (последнее обращение: 01.05.2018).

Чистиков А. Н. Иностранные туристы в Новгороде и зарубежные поездки новгородцев в 1950–1960‐х гг. // Новгородика-2008. Вечевая республика в истории России: Материалы Международной научно-практической конференции. Новгород, 21–23 сентября 2008 г. Т. 2. Великий Новгород, 2008. С. 67.

Шатров К. Ф. Мобилизованный совестью. СПб., 2017.

Шеманский А. Peterhof. Seine Schlößer und Anlagen. М.; Л., 1932.

Шеманский А. Александрия. Л., 1936.

Шлосберг Л. Код Спегальского // Псковская губерния. 2009. № 21 (442). URL: http: //gubernia.pskovregion.org/number_442/03.php?Print (последнее обращение: 01.05.2018).

Шмигельт-Ритиг У. Граф Эрнстотто цу Сольмс-Лаубах: Биографический очерк // Ботт И. К. Город Пушкин. С. 146–163.

Шурыгин Я. И. Летопись восстановления. СПб., 2000.

Шутилова А. О. Становление системы музейного учёта. 1917–1938 // Ботт И. К. Город Пушкин. С. 6–22.

Щенков А. С. (Ред.) Памятники архитектуры в Советском Союзе. Очерки истории архитектурной реставрации. М., 2004.

Ядрышников В. А. «Великий разбег». Сергей Николаевич Давыдов и новгородская реставрация // Материалы международной научной конференции «Послевоенное восстановление памятников. Теория и практика XX века». 4–5 декабря 2014 г. СПб., 2014. С. 266–279.

Ядрышников В. А. Прошлое и настоящее Нередицы // Чело. 2000. № 1 (17). С. 7–13.

Яров С. В. Блокадная история. Представления о морали в Ленинграде в 1941–1942 гг. СПб., 2011.

Ярославцева Е. Семен Степанович Гейченко – хранитель дворцов-музеев в Петергофе // Хранители. Материалы XVI Февральских чтений памяти С. С. Гейченко. № 60. Михайловское, 2013. С. 15–24.

95 лет научной реставрации. Открытия и повседневность. М., 2013.

«…Сохрани мою печальную историю…»: блокадный дневник Лены Мухиной. СПб., 2011.

Abel E. Kunstraub – Ostforschung – Hochschulkarriere. Der Osteuropahistoriker Peter Scheibert. Paderborn, 2016.

Abel E. Peter Scheibert. Ein Osteuropahistoriker im «Dritten Reich» // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2012. Bd. 60. H. 1. S. 78–106.

Akinscha K., Koslow G. Beutekunst. Auf Schatzsuche in russischen Geheimdepots. München, 1995.

Akinsha K. Ante Topic Mimara, «The Master Swindler of Yugoslavia» // Lootedart.com. The Central Registry of Information on Looted Cultural Property 1933–1945. URL: http://www.lootedart.com/MFEU4T15383 (последнее обращение: 01.05.2018).

Akinscha K., Koslow G., Toussaint C. Operation Beutekunst. Die Verlagerung deutscher Kulturgüter in die Sowjetunion nach 1945. Zusammengestellt nach bisher unveröffentlichten Dokumenten aus Archiven der Russischen Föderation. Nürnberg, 1995.

Aly G., Heim S. Vordenker der Vernichtung. Auschwitz und die deutschen Pläne für eine neue europäische Ordnung. Frankfurt a. M., 1993.

Andrieu C., Goschler C., Ther P. Raub und Restitution. «Arisierung» und Rückerstattung des jüdischen Eigentums in Europa. Frankfurt a. M., 2003.

Arend S. Studien zur deutschen kunsthistorischen «Ostforschung» im Nationalsozialismus. Die Kunsthistorischen Institute an den (Reichs-) Universitäten Breslau und Posen und ihre Protagonisten im Spannungsfeld von Wissenschaft und Politik. URL: https://edoc.hu-berlin.de/handle/18452/16871 (последнее обращение: 01.05.2018).

Armbruster T. Rückerstattung der Nazibeute. Die Suche, Bergung und Restitution von Kulturgütern durch die westlichen Alliierten nach dem Zweiten Weltkrieg. Berlin, 2008.

Bach D., Chastschenko S., Tkatschowa N. Pskov im Großen Vaterländischen Krieg // Bach D., Smirnow W. (Hg.) Deutsche Spuren in einer russischen Stadt. Pskov – Vom Deutschen Orden bis zu den Partnerschaften von heute. Wuppertal, 1997. S. 95–144.

Bardovskaja L. Amors Pfeile am Zarenhof. Die Erotiksammlung der russischen Zaren in Zarskoe Selo, der Sommerresidenz bei St. Petersburg. Berlin, 1999.

Barth S. Kulturgutschutz in der britischen Besatzungszone am Beispiel des Zonal Fine Arts Repository Schloss Celle: Eine Bilanz der Konflikte und Erfolge, unver. Magisterarbeit. München, 2017.

Bartov O. Hitlers Wehrmacht. Soldaten, Fanatismus und die Brutalisierung des Krieges. Hamburg, 1995.

Baumann M., Schulz S. Chef der Heeresmuseen, Bestandsbeschreibung. URL: https://www.deutsche-digitale-bibliothek.de/item/AZLG6HNVIUGAUTUG4ASGTAJEC4ZA6R4Q (последнее обращение: 01.05.2018).

Bayer W. (Hg.) Verkaufte Kultur. Die sowjetischen Kunst- und Antiquitätenexporte, 1919–1938. Frankfurt a. M., 2001.

Bentchev I. Gerettete und verschollene Kirchenschätze. Otto Klein und der deutsche «Kunstschutz» in Kiev 1941–1943 // Hermeneia. Zeitschrift für ostkirchliche Kunst (1997). H. 1. S. 27–40.

Bernhard A. Verschlungene Wege. Sammlungsobjekte und ihre Geschichte. Berlin, 2018.

Bernsau T. Die Besatzer als Kuratoren? Der Central Collecting Point Wiesbaden als Drehscheibe für einen Wiederaufbau der Museumslandschaft nach 1945. Berlin, 2013.

Bischof G., Karner S., Stelzl-Marx B. (Hg.) Kriegsgefangene des Zweiten Weltkrieges. Gefangennahme – Lagerleben – Rückkehr. Wien, 2005.

Bohrmann H. Das Jahr 1945 als personeller und institutioneller Wendepunkt von der Zeitungs- zur Publizistikwissenschaft // Eberwein T., Müller D. (Hg.) Journalismus und Öffentlichkeit. Eine Profession und ihr gesellschaftlicher Auftrag. Festschrift für Hans Pöttker. Wiesbaden, 2010. S. 483–506.

Boog H., Förster J., Hoffmann J. (Hg.) Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4: Der Angriff auf die Sowjetunion. Frankfurt a. M., 1991 [1. Ausg. 1983].

Bruhn P. Das Bernsteinzimmer in Zarskoje Selo bei Sankt Petersburg. Bibliographie mit über 3800 Literaturnachweisen aus den Jahren 1790 bis 2003. Von der Schenkung des Bernsteinzimmers durch den König von Preußen an den Zar, über das ungeklärte Verschwinden des Bernsteinzimmers im Zweiten Weltkrieg, bis zur Vollendung der Rekonstruktion des Bernsteinzimmers im Jahre 2003, 2. Aufl. Berlin, 2004.

Brunner G. Die Vaterländische Gedenkhalle der Feste Boyen. Ein Führer durch ihre Sammlungen. Lötzen, 1917.

Burg H. Kunstschutz an der Westfront. Kritische Betrachtungen und Erinnerungen. Charlottenburg, 1920.

Carl H. (Hg.) Lohn der Gewalt. Beutepraktiken von der Antike bis zur Neuzeit. Paderborn, 2011.

Cassou J. (Dir.) Le pillage par les allemands des oeuvres d’art et des bibliotheques appartenant à des juifs en France. Recueil des documents. Paris, 1947.

Chase W. J. Enemies Within the Gates. The Comintern and the Stalinist Repression, 1934–1939 // Annals of Communism Series. New Haven; London, 2001.

Clemen P. (Hg.) Kunstschutz im Kriege. Berichte über den Zustand der Kunstdenkmäler auf den verschiedenen Kriegsschauplätzen und über die deutschen und österreichischen Maßnahmen zu ihrer Erhaltung, Errettung, Erforschung. 2 Bde. Leipzig, 1919.

Conze E., Frei N., Hayes P., Zimmermann M. Das Amt und die Vergangenheit. Deutsche Diplomaten im Dritten Reich und in der Bundesrepublik. 2. Aufl. München, 2010.

Dehnel R. Einmal in die Sowjetunion und zurück? Ein Projekt des Deutsch-Russischen Museumsdialogs zur Auswertung von Transportlisten der sowjetischen Trophäenbrigaden // Arsprototo. 2014. H. 6. S. 34–38. URL: http://www.kulturstiftung.de/publikationen/arsprototo/ausgaben/4-2014/einmal-in-die-sowjetunion-und-zurueck/ (последнее обращение: 01.05.2018).

Deneke B., Kahsnitz R. Das Germanische Nationalmuseum Nürnberg 1852–1977. Nürnberg, 1978.

Echternkamp J. Der Zweite Weltkrieg. München, 2010.

Edsel R. M. Saving Italy. The Race to Rescue a Nation’s Treasures from the Nazis. New York, 2013.

Edsel R. M., Witter B. Monuments Men. Auf der Jagd nach Hitlers Raubkunst. St. Pölten; Wien, 2013.

Eichwede W., Hartung U. (Hg.) «Betr. Sicherstellung». NS-Kunstraub in der Sowjetunion. Bremen, 1998.

Eichwede W., Hartung U. (Hg.) Property Cards Art, Claims and Shipments auf CD-Rom. Amerikanische Rückführungen sowjetischer Kulturgüter an die UdSSR nach dem Zweiten Weltkrieg. Copyright Forschungsstelle Osteuropa an der Universität Bremen, 1996 (Limitierte Ausgabe).

Eimermacher K., Volpert A. (Hg.) Stürmische Aufbrüche und enttäuschte Hoffnungen. Russen und Deutsche in der Zwischenkriegszeit, unter Mitarbeit von G. Bordjugow. München, 2006.

Enderlein A., Flacke M. Die Datenbank des «Central Collecting Point München». URL: http://www.dhm.de/datenbank/ccp/prj_dhm_ccp/ccp_einleitung_de.pdf (последнее обращение: 01.05.2018).

Enke P. Bernsteinzimmer-Report. Raub, Verschleppung und Suche eines weltbekannten Kunstwerkes. Berlin, 1986.

Esser K. H. Der Architektur-Raum als Erlebnisraum. Eine kunstwissenschaftliche Wesens- und Begriffsbestimmung: Phil. Diss. Bonn, 1939.

Esteban-Infantes E. «Blaue Division». Spaniens Freiwillige an der Ostfront. Leoni (Berg), 1958.

Etkind E. (Hg.) Russische Lyrik. Gedichte aus drei Jahrhunderten. München; Zürich, 1981.

Fahlbusch M. Wilfried Krallert (1912–1969). Ein Geograf und Historiker im Dienst der SS // Hruza K. (Hg.) Österreichische Historiker 1900–1945. Lebensläufe und Karrieren in Österreich, Deutschland und der Tschechoslowakei in wissenschaftsgeschichtlichen Portraits. Bd. 1. Wien, 2008. S. 793–836.

Fahlbusch M. Wissenschaft im Dienst der nationalsozialistischen Politik? Die «Volksdeutschen Forschungsgemeinschaften» von 1931–1945. Baden-Baden, 1999.

Falke O. v. Kunstwerke aus den Bestanden Leningrader Museen und Schlösser. Teil 1: Eremitage, Palais Michailoff, Gatschina u. a., Rudolph Lepke‘s Kunst-Auctions-Haus, Versteigerung 6–7.11.1928. Berlin, 1928.

Feldmanis I., Urbanovičs J., Jürgens I., Paiders J., Ģibiete S., Ģibiete L. Die Umsiedlung der Deutschbalten aus Estland und Lettland 1939–1941, mit einleitenden Bemerkungen von D. Henning. Lüneburg, 2016. URL: http://www.ikgn.de/cms/index.php/uebersetzte-geschichte/beitraege/umsiedlung-der-deutschbalten (последнее обращение: 01.05.2018).

Feliciano H., Hirte C. Das verlorene Museum. Vom Kunstraub der Nazis. Berlin, 1998.

Foitzik J. Sowjetische Militäradministration in Deutschland (SMAD). 1945–1949. Struktur und Funktion. Berlin, 1999.

Foitzik J., Petrow N. W. Die sowjetischen Geheimdienste in der SBZ/DDR von 1945 bis 1953. Berlin u. a., 2009.

Förster A. Schatzräuber. Die Suche der Stasi nach dem Gold der Nazizeit. Berlin, 2000.

Förster J. Das «Unternehmen Barbarossa» als Eroberungs- und Vernichtungskrieg // Boog H., Förster J., Hoffmann J. (Hg.) Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4: Der Angriff auf die Sowjetunion. Frankfurt a. M., 1991 [1983]. S. 498–538.

Förster J. Hitlers Entscheidung für den Krieg gegen die Sowjetunion // Boog H., Förster J., Hoffmann J. (Hg.) Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4: Der Angriff auf die Sowjetunion. Frankfurt a. M., 1991 [1983].

Frei N. Der Führerstaat. Nationalsozialistische Herrschaft 1933–1945. 3. Aufl. München, 1993.

Freitag G. Die Restitution von NS-Beutegut nach dem Zweiten Weltkrieg // Eichwede W., Hartung U. «Betr. Sicherstellung». S. 170–208.

Freitag G., Grenzer A. Der nationalsozialistische Kunstraub in der Sowjetunion // Eichwede W., Hartung U. «Betr. Sicherstellung». S. 20–66.

Friemuth C. Die geraubte Kunst. Der dramatische Wettlauf um die Rettung der Kulturschätze nach dem Zweiten Weltkrieg. Entführung, Bergung und Restitution europäischen Kulturgutes 1939–1948. Mit dem Tagebuch des britischen Kunstschutzoffiziers Robert Lonsdale Charles. Braunschweig, 1989.

Frieser K.‐H. (Hg.) Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd. 8: Die Ostfront 1943/44. Der Krieg im Osten und an den Nebenfronten. München, 2007.

Fuhrmeister C. Die Abteilung Kunstschutz in Italien, Kunstgeschichte, Politik und Propaganda. 1936–1963. Köln, 2018.

Fuhrmeister C. Optionen, Kompromisse und Karrieren. Überlegungen zu den Münchner Privatdozenten Hans Gerhard Evers, Harald Keller und Oskar Schürer // Doll N., Fuhrmeister C., Sprenger M. H. (Hg.) Kunstgeschichte im Nationalsozialismus. Beiträge zur Geschichte einer Wissenschaft zwischen 1930 und 1950. Weimar, 2005. S. 219–242.

Fuhrmeister C., Griebel J., Klingen S., Peters R. (Hg.) Kunsthistoriker im Krieg. Deutscher militärischer Kunstschutz in Italien 1943–1945. Köln, 2012.

Gafifullin R. R. Kunst und Antiquitäten aus den Leningrader Schlossmuseen 1926–1934 // Bayer W. Verkaufte Kultur. S. 63–85.

Ganzenmüller J. Das belagerte Leningrad 1941–1944. Die Stadt in den Strategien von Angreifern und Verteidigern. Paderborn, 2005.

Genieva E. Ju., Michaletz C., Werner O. Gesten des guten Willens und Gesetzgebung. Dokumentation der internationalen Konferenz zur Problematik kriegsbedingt verlagerter Kulturgüter. Moskau, 24./25. April 2001. Berlin, 2001.

Getty J. A., Naumov O. V. The Road to Terror. Stalin and the Self-Destruction of the Bolsheviks, 1932–1939 // Annals of Communism Series. New Haven; London, 1999.

Glantz D. M. The Siege of Leningrad, 1941–1944. 900 Days of Terror. London, 2001.

Goldschmidt A. Die Bronzetüren von Novgorod und Gnesen. Marburg, 1932.

Gor G. Blockade. Wien, 2007.

Grabowski J., Winter P. (Hg.) Zwischen Politik und Kunst. Die Staatlichen Museen zu Berlin in der Zeit des Nationalsozialismus. Köln, 2013.

Grenzer A. Die Reaktion: Sowjetische Evakuierungen und Sicherungsmaßnahmen // Eichwede W., Hartung U. «Betr. Sicherstellung». S. 124–140.

Grimsted P. K. Art and Icons Lost in East Prussia. The Fate of German Seizures from Kyiv Museums // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2013. Bd. 61. H. 1. S. 47–91.

Grimsted P. K. Nazi-Looted Art from East and West Prussia: Initial Findings on the Erich Koch Collection // International Journal of Cultural Property. 2015. Vol. 22. № 1. P. 7–60.

Grimsted P. K. Reconstructing the Record of Nazi Cultural Plunder. A Survey of the Dispersed Archives of the Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg (ERR). URL: http://www.errproject.org/survey.php (последнее обращение: 01.05.2018).

Grimsted P. K. Trophies of War and Empire. The Archival Heritage of Ukraine, World War II, and the International Politics of Restitution. Harvard, 2001.

Grimsted P. K., Hoogewoud F. J., Ketelaar E. Returned from Russia. Nazi Archival Plunder in Western Europe and Recent Restitution Issues. 2nd ed. Builth Wells, UK, 2007.

Gudell A.-D. Kunsterwerb im Dritten Reich. Dr. Hans Posse und der Sonderauftrag Linz. Weimar, 2014.

Gündel C. Das schlesische Tumbengrab im XIII. Jahrhundert: Phil. Diss. Breslau 1925. Straßburg, 1926.

Guratzsch H. (Hg.) Der neue Gottorfer Globus. Leipzig, 2005.

Haase G. Kunstraub und Kunstschutz. Eine Dokumentation. 2. Aufl. Norderstedt, 2008.

Hahlweg W. Die Grundzüge der Danziger Wehrverfassung 1454–1793: Phil. Diss. Berlin, 1937.

Hansert A. Das Senckenberg-Forschungsmuseum im Nationalsozialismus. Wahrheit und Dichtung. Göttingen, 2018.

Häntzschel J. Bayerische Museen verkauften Raubkunst an Familien hochrangiger Nazis // Süddeutsche Zeitung. 25.06.2016.

Hartmann C. Verbrecherischer Krieg – verbrecherische Wehrmacht? Überlegungen zur Struktur des deutschen Ostheeres // Hartmann C., Hürter J., Lieb P., Pohl D. (Hg.) Der deutsche Krieg im Osten 1941–1944. Facetten einer Grenzüberschreitung. München, 2009. S. 3–71.

Hartmann C., Hürter J., Lieb P., Pohl D. (Hg.) Der deutsche Krieg im Osten 1941–1944. Facetten einer Grenzüberschreitung. München, 2009.

Hartmann U. (Hg.) Kulturgüter im Zweiten Weltkrieg: Verlagerung – Auffindung – Rückführung. Magdeburg, 2007.

Hartung H. Kunstraub in Krieg und Verfolgung. Die Restitution der Beute- und Raubkunst im Kollisions- und Völkerrecht. Berlin, 2005.

Hartung U. Der Weg zurück: Russische Akten bestätigen die Rückführung eigener Kulturgüter aus Deutschland nach dem Zweiten Weltkrieg. Probleme ihrer Erfassung // Eichwede W., Hartung U. «Betr. Sicherstellung». S. 209–221.

Hartung U. Raubzüge in der Sowjetunion. Das Sonderkommando Künsberg, 1941–1943. Bremen, 1997.

Hartung U. (Hg.) Verschleppt und verschollen. Eine Dokumentation deutscher, sowjetischer und amerikanischer Akten zum NS-Kunstraub in der Sowjetunion (1941–1948). Bremen, 2000.

Hasenclever J. Wehrmacht und Besatzungspolitik in der Sowjetunion. Die Befehlshaber der rückwärtigen Heeresgebiete 1941–1943. Paderborn, 2010.

Hausmann F.-R. (Hg.) Die Rolle der Geisteswissenschaften im Dritten Reich, 1933–1945. München, 2002.

Heer H. Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944. Ausstellungskatalog. 3. Aufl. Hamburg, 1997.

Hehn J. v. Aus meinem Leben. Erinnerungen und Betrachtungen, unver. Manuskript 1946/49 [Privatarchiv Paul von Hehn].

Hehn J. v. Die lettisch-literarische Gesellschaft und das Lettentum: Phil. Diss. Königsberg, 1938.

Heim S. «Die reine Luft der wissenschaftlichen Forschung». Zum Selbstverständnis der Wissenschaftler der Kaiser-Wilhelm-Gesellschaft. Berlin, 2002. URL: http://www.mpiwg–berlin.mpg.de/KWG/Ergebnisse/Ergebnisse7.pdf (последнее обращение: 01.05.2018).

Heim S. «Vordenker der Vernichtung». Wissenschaftliche Experten als Berater der nationalsozialistischen Politik // Kaufmann D. (Hg.) Geschichte der Kaiser-Wilhelm-Gesellschaft im Nationalsozialismus. S. 77–91.

Heinemann I. Wissenschaft und Homogenisierungsplanungen für Osteuropa. Konrad Meyer, der «Generalplan Ost» und die Deutsche Forschungsgemeinschaft // Heinemann I., Wagner P. (Hg.) Wissenschaft – Planung – Vertreibung. Neuordnungskonzepte und Umsiedlungspolitik im 20. Jahrhundert. Stuttgart, 2006. S. 45–72.

Herbert U. «Barbarossa». Strategische Planungen und politische Vorentscheidungen, Juni 1940–Juni 1941 // Jahn P., Wieler F., Ziemer D. (Hg.) Der deutsche Krieg um «Lebensraum im Osten» 1939–1945. Ereignisse und Erinnerung. Berlin, 2017. S. 21–45.

Herbert U. Das Dritte Reich. Geschichte einer Diktatur. 3. Aufl. München, 2018.

Herbert U. Geschichte Deutschlands im 20. Jahrhundert. München, 2014.

Herbst L. Das nationalsozialistische Deutschland 1933–1945. Die Entfesselung der Gewalt: Rassismus und Krieg. Frankfurt a. M., 1996.

Herwig G. (Hg.) Der neue Gottorfer Globus. Leipzig, 2005.

Heuß A. Der Klosterschatz Petschur // Kritische Berichte. Zeitschrift für Kunst- und Kulturwissenschaft. 1995. Bd. 23. № 2. S. 44–51.

Heuss A. Die «Beuteorganisation» des Auswärtigen Amtes: Das Sonderkommando Künsberg und der Kulturgutraub in der Sowjetunion // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1997. Bd. 45. H. 4. S. 535–556.

Heuss A. Kunst- und Kulturgutraub. Eine vergleichende Studie zur Besatzungspolitik der Nationalsozialisten in Frankreich und der Sowjetunion. Heidelberg, 2000.

Hildermeier M. Geschichte der Sowjetunion 1917–1991. Entstehung und Niedergang des ersten sozialistischen Staates. München, 1998.

Hoffmann J. Die Geschichte der Wlassow-Armee. 2. Aufl., unveränd. Freiburg, 1986.

Hoffmann J. Die Kriegführung aus der Sicht der Sowjetunion // Boog H., Förster J., Hoffmann J. (Hg.) Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd. 4: Der Angriff auf die Sowjetunion. Frankfurt a. M., 1991 [1. Ausg. 1983]. S. 848–872.

Hoffmann J. Die Tragödie der «Russischen Befreiungsarmee» 1944/45. Wlassow gegen Stalin. München, 2003.

Hoppe J. Dr. Karl Heinz Esser. Selbstverständnis eines beim Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg tätigen Kunsthistorikers im besetzten Baltikum // Bushart M., Gąsior A., Janatkova A. (Hg.) Kunstgeschichte in den besetzten Gebieten 1939–1945. Köln; Weimar; Wien, 2016. S. 255–273.

Hoppe J. Ein Kunsthistoriker im Dienste einer NS-Organisation. Dr. Karl Heinz Esser beim Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg für die besetzten Gebiete // Mainzer Zeitschrift. 2010. Bd. 105. S. 179–199.

Hubmann H. Augenzeuge: 1933–1945. Munchen, 1980.

Hürter J. Die Wehrmacht vor Leningrad. Krieg und Besatzungspolitik der 18. Armee im Herbst und Winter 1941/42 // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 2001. Bd. 49. H. 3. S. 377–440.

Husemann F. Die guten Glaubens waren. Geschichte der SS-Polizei-Division 1939–1942. Osnabrück, 1971.

«Im Liebesnest der Zarinnen» // Spiegel. 11.12.2000. S. 216 f. URL: http://magazin.spiegel.de/EpubDelivery/spiegel/pdf/18032398 (последнее обращение: 01.05.2018).

Iselt K. «Sonderbeauftragter des Führers». Der Kunsthistoriker und Museumsmann Hermann Voss (1884–1969). Köln; Weimar, 2010.

Jeltsch K. Der Raub des Neptunbrunnes aus Schloß Peterhof // Eichwede W., Hartung U. «Betr. Sicherstellung». S. 67–74.

Kaden E. Das Wort als Waffe. Der Propagandakrieg der Waffen-SS und die SS-Standarte «Kurt Eggers». Dresden, 2009.

Kaufmann D. (Hg.) Geschichte der Kaiser-Wilhelm-Gesellschaft im Nationalsozialismus. Bestandsaufnahme und Perspektiven der Forschung. Bd. 1–2. Göttingen, 2000.

Keller H. Das Treppenhaus im deutschen Schloss- und Klosterbau des Barock: Phil. Diss. Munchen, 1929. München, 1936.

Kilian J. Wehrmacht, Partisanenkrieg und Rückzugsverbrechen an der nördlichen Ostfront 1943 // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 2013. Bd. 61. H. 2. S. 173–200.

Kilian J. Wehrmacht und Besatzungsherrschaft im Russischen Nordwesten 1941–1944. Praxis und Alltag im Militärverwaltungsgebiet der Heeresgruppe Nord. Paderborn u. a., 2012.

Kindt H. Begegnung mit dem Osten // Deutsche Zeitung im Ostland. 11.04.1944.

Klinkhammer L. Kunstschutz im Propagandakrieg. Der Kampf um die Sicherstellung der italienischen Kunstschätze 1943–1945 // Fuhrmeister C., Griebel J., Klingen S., Peters R. (Hg.) Kunsthistoriker im Krieg. Deutscher militärischer Kunstschutz in Italien 1943–1945. Köln, 2012. S. 49–73.

Kogelfranz S., Korte W. Quedlinburg – Texas und zurück: Schwarzhandel mit geraubter Kunst. München, 1994.

Kondakov N. P. Ikonen. 4 Bde. Prag, 1929–1933.

Kontny K. M. Recherchen zum Kunsthistoriker Hans Robert Weihrauch während der Zeit des Nationalsozialismus, unver. Masterarbeit. München, 2015.

Körte W. Denkmäler der europäischen Kunst in Bereich der 18. Armee. Maschinenschriftl. Manuskript, Privatarchiv Arnold Körte.

Körte W. Die Wiederaufnahme romanischer Bauformen in der niederlandischen und deutschen Malerei des 15. und 16. Jahrhunderts: Phil. Diss. Leipzig 1930. Wolfenbüttel, 1930.

Koslow G. Wie und mit welchem Ziel Stalin seine Kulturverluste im Krieg zählte // Eichwede W., Hartung U. «Betr. Sicherstellung». S. 141–160.

Kott C. Der deutsche «Kunstschutz» im Ersten und Zweiten Weltkrieg. Ein Vergleich // Pfeil U. (Hg.) Deutsch-französische Kultur- und Wissenschaftsbeziehungen im 20. Jahrhundert. Ein institutionengeschichtlicher Ansatz. München; Paris, 2007. S. 137–154.

Kott C. Preserver l’art de l’ennemi? Le patrimoine artistique en Belgique et en France occupées, 1914–1918. Bruxelles, 2006.

Kovaľčuk V. M. Leningrad im Zweiten Weltkrieg // Hiller M. P., Jäckel E., Rohwer J. (Hg.) Städte im Zweiten Weltkrieg. Ein internationaler Vergleich. Essen, 1991. S. 57–73.

Krause W. H. SS-Standarte «Kurt Eggers» – Die Propagandaeinheit der Waffen-SS. Bericht und Dokumentation. Stegen am Ammersee, 2009.

Krausnick H., Wilhelm H.-H. Die Truppe des Weltanschauungskrieges. Die Einsatzgruppen der Sicherheitspolizei und des SD. 1938–1942. Stuttgart, 1981.

Kroener B. R., Müller R.‐D., Umbreit H. Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Organisation und Mobilisierung des deutschen Machtbereichs, Bd. 5/1: Kriegsverwaltung, Wirtschaft und personelle Ressourcen 1939 bis 1941. Stuttgart, 1988.

Kubin E. Akt der Überprüfung des Bestandes der Museumsschätze der Vorortschlösser von 1951. URL: http://lostart.ru/ru/svodnyj_katalog/ (последнее обращение: 01.05.2018).

Kubin E. Sonderauftrag Linz. Die Kunstsammlung Adolf Hitler. Aufbau, Vernichtungsplan, Rettung. Ein Thriller der Kulturgeschichte. Wien, 1989.

Kuhr-Korolev C., Schmiegelt-Rietig U. Eine Kriegsgeschichte: Das Schloss Pavlovsk bei Leningrad und seine Sammlung. Ein Forschungsbericht // Zeitgeschichte–online, Dezember 2013. URL: http://www.zeitgeschichte-online.de/geschichtskultur/eine-kriegsgeschichte-das-schloss-pavlovsk-bei-leningrad-und-seine-sammlung (последнее обращение: 01.05.2018).

Kuhr-Korolev C., Schmiegelt-Rietig U. Geklaut haben immer die anderen! Ausblendungen und Rechtfertigungsstrategien: Der NS-Kunstraub in Osteuropa // Osteuropa 67 (2017). H. 3–4. S. 167–180.

Kunst im Konflikt. Kriegsfolgen und Kooperationsfelder in Europa // Osteuropa 56 (2006). H. 1–2.

Kurtz M. J. America and the Return of Nazi Contraband. The Recovery of Europe’s Cultural Treasures 1945–1955. Cambridge; New York, 2006.

Kurtz M. J. Nazi Contraband: American Policy on the Return of European Cultural Treasures, 1945–1955. Cambridge et al., 1985.

Lachmann M. Zur Geschichte und zum Charakter der imperialistischen deutschen Armeemuseen // Zeitschrift für Militärgeschichte. 1966. Bd. 5. H. 6. S. 695 f.

Lasch O. So fiel Königsberg. München, 1958.

Latvijas Nacionālais Mākslas Muzejs. Izstāžu Hronika 1905–2005, o. O., o. J. [Riga, 2005].

Lauterbach I. Der Central Art Collecting Point in München // Bertz I., Dorrmann M. (Hg.) Raubkunst und Restitution. Kulturgut aus jüdischem Besitz von 1933 bis heute. Frankfurt a. M., 2008.

Lauterbach I. Der Central Collecting Point in München. Kunstschutz, Restitution, Neubeginn. München; Berlin, 2015.

Lehmann K. D., Kolasa I. (Hg.) Die Trophäenkommissionen der Roten Armee. Eine Dokumentensammlung zur Verschleppung von Büchern aus deutschen Bibliotheken. Frankfurt a. M., 1996.

Löhr H. C. Das Braune Haus der Kunst, Hitler und der «Sonderauftrag Linz». 2. Aufl. Berlin, 2016.

Luebbers G. C. Wehrmacht und Wirtschaftsplanung für das Unternehmen «Barbarossa». Deutsche Ausbeutungspolitik in den besetzten Gebieten der Sowjetunion während des Zweiten Weltkrieges, Diss. München, 2010. URL: https://core.ac.uk/download/pdf/56475834.pdf (последнее обращение: 01.05.2018).

Lühning F. Der Gottorfer Globus und das Globushaus im «Newen Werck». Ausstellungskatalog IV, Sonderausstellung «Gottorf im Glanz des Barock». Schleswig, 1997.

Lukomskij G. St. Petersburg. Eine Geschichte der Stadt und ihrer Baudenkmäler. München, 1923.

Lunačarskij A. V. Vorwort // Denkmäler altrussischer Malerei. Russische Ikonen vom 12.–18. Jahrhundert. Ausstellungskatalog. Ausstellung des Volksbildungskommissariats der RSFSR und der Deutschen Gesellschaft zum Studium Osteuropas in Berlin u. a. Februar – Mai 1929.

Madajczyk C. Vom Generalplan Ost zum Generalsiedlungsplan. München, 1994.

Mahrsarski D. Herbert Jankuhn (1905–1990). Ein deutscher Prähistoriker zwischen nationalsozialistischer Ideologie und wissenschaftlicher Objektivität. Rahden Westf., 2011.

Malia M. The Soviet Tragedy. A History of Socialism in Russia, 1917–1991. New York, 1994.

Mallmann K.-M., Angrick A., Matthäus J., Cüppers M. (Hg.) Die «Ereignismeldungen UdSSR» 1941. Dokumente der Einsatzgruppen in der Sowjetunion. Darmstadt, 2011.

Mangelsdorf G. (Hg.) Zwischen Greifswald und Riga, Auszüge aus den Tagebüchern des Greifswalder Rektors und Professors der Ur- und Frühgeschichte Dr. Carl Engel, vom 1. November 1938 bis 26. Juli 1945. Stuttgart, 2007.

Markert W., Geyer D. (Hg.) Osteuropa-Handbuch Sowjetunion. Verträge und Abkommen 1917–1962. Köln; Graz, 1967.

Massie S. Pavlovsk – The Life of a Russian Palace. London, 1990.

Mayhöfer M. Der Kreis Lötzen. Ein ostpreußisches Heimatbuch. Würzburg, 1961.

Messerschmidt M., Ehlert H. G., Lang A., Wegner B. Militarismus, Vernichtungskrieg, Geschichtspolitik. Zur deutschen Militär- und Rechtsgeschichte. Paderborn, 2006.

Mierau F. Russen in Berlin, 1918–1933. Weinheim; Berlin, 1988.

Muchina L., Kovalčuk V. M. Lenas Tagebuch. Leningrad 1941–1942. München, 2013 (eBook: Berlin, 2013).

Mühlhäuser R. Eroberungen. Sexuelle Gewalttaten und intime Beziehungen deutscher Soldaten in der Sowjetunion 1941–1945. Hamburg, 2010.

Müller R.‐D. An der Seite der Wehrmacht. Hitlers ausländische Helfer beim «Kreuzzug gegen den Bolschewismus» 1941–1945. Berlin, 2007.

Müller R.‐D. Die Deutsche Wirtschaftspolitik in den besetzten sowjetischen Gebieten 1941–1943. Der Abschlußbericht des Wirtschaftsstabes Ost und Aufzeichnungen eines Angehörigen des Wirtschaftskommandos Kiew, Harald Boldt. Boppard a. Rhein, 1991.

Müller R.‐D. Hitlers Ostkrieg und die deutsche Siedlungspolitik. Die Zusammenarbeit von Wehrmacht, Wirtschaft und SS. Frankfurt a. M., 1991.

Müller R.‐D. Von der Wirtschaftsallianz zum kolonialen Ausbeutungskrieg // Boog H., Förster J., Hoffmann J. (Hg.) Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd. 4: Der Angriff auf die Sowjetunion. Frankfurt a. M., 1991 [1. Ausg. 1983]. S. 141–209.

Müller T. Ein Museum in Pleskau. Die deutsche Wehrmacht rettet Kunstschätze – Kulturgut aus Zarenschlössern und Kirchen // Revaler Zeitung. 19.05.1943.

Neshitov T. Die Geschichte von der verschwundenen Vase // Süddeutsche Zeitung. 24.06.2013.

Neshitov T. Die verlorenen Bücher kehren heim // Süddeutsche Zeitung. 24.06.2013.

Neulen H. W. An deutscher Seite. Internationale Freiwillige von Wehrmacht und Waffen-SS. München, 1985.

Nicholas L. H. Der Raub der Europa. Das Schicksal europäischer Kunstwerke im Dritten Reich. München, 1997.

Nikandrow N. I. Die Ikone «Muttergottes von Tichvin» (XV.–XVI. Jh.). URL: http://www.lostart.ru/de/restore/de- tail.php?ID=1419 (последнее обращение: 01.05.2018).

Núñez-Seixas X. M. Die spanische Blaue Division an der Ostfront (1941–1945). Zwischen Kriegserfahrung und Erinnerung. Münster, 2016.

Osterloh J. Sowjetische Kriegsgefangene 1941–1945 im Spiegel nationaler und internationaler Untersuchungen. Dresden, 1996.

Otto R. Wehrmacht, Gestapo und sowjetische Kriegsgefangene im deutschen Reichsgebiet 1941/42. München, 1998.

Otto R., Keller R., Nagel J. Sowjetische Kriegsgefangene in deutschem Gewahrsam 1941–1945. Zahlen und Dimensionen // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 2008. Bd. 56. H. 4. S. 557–602.

Overmans R. Die Kriegsgefangenenpolitik des Deutschen Reiches 1939–1945 // Echternkamp J. (Hg.) Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 9/2: Die deutsche Kriegsgesellschaft 1939 bis 1945. Ausbeutung, Deutungen, Ausgrenzung. München, 2005. S. 729–875.

Paul G. Bilder des Krieges – Krieg der Bilder. Die Visualisierung des modernen Krieges. Paderborn, 2004.

Pesendorfer F. Leningrad // Ostland. November 1942. № 5.

Petropoulos J. Kunstraub und Sammelwahn. Kunst und Politik im Dritten Reich. Berlin, 1999.

Poensgen G. Der Landschaftsstil des Esaias van den Velde: Phil. Diss. Freiburg i. Br., 1924.

Poensgen G. Leben in Bildern, unver. Manuskript, o. O., o. J., Privatarchiv Inge Hubert.

Poensgen-Stiftung G., Poensgen-Stiftung E. (Hg.) Ein Haus für Künstler im Alter. Die Georg und Emma-Poensgen-Stiftung, verfasst von K. Vagt. Hamburg, 2017.

Pohl D. Die Herrschaft der Wehrmacht. Deutsche Militärbesatzung und einheimische Bevölkerung in der Sowjetunion. 1941–1944. 2. Aufl. München, 2009.

Pohl R. Reichskommissariat Ostland: Schleswig-Holsteins Kolonie // Gegenwind. 1998. Bd. 122, Sonderheft Schleswig-Holstein und die Verbrechen der Wehrmacht. Kiel, 1998. S. 10–12.

Polack E., Dagen P. (Ed.) Les carnets de Rose Valland. Le pillage des collections privées d’oeuvres d’art en France durant la Seconde Guerre Mondiale. Lyon, 2011.

Pretzell L. Das Kunstgutlager Schloss Celle. 1945–1958. Celle, 1958.

Rauch E. v. Deutsches Kirchen- und Schulwesen in einer russischen Provinzstadt // Baltische Monatshefte. 1937. H. 1. S. 15–28.

Reid A. Blokada. Die Belagerung von Leningrad 1941–1944. Berlin, 2011.

Reitzenstein A. Fr. v. Itinerar durch Krieg und Kunst 1940–1948. München, o. J.

Remy M. P. Mythos Bernsteinzimmer. München, 2003.

Rorimer J. J. Survival. The Salvage and Protection of Art in War. New York, 1950.

Rössler M., Schleiermacher S. (Hg.) Der «Generalplan Ost». Hauptlinien der nationalsozialistischen Planungs- und Vernichtungspolitik. Berlin, 1993.

Rutz R. Signal. Eine deutsche Auslandsillustrierte als Propagandainstrument im Zweiten Weltkrieg. Essen, 2007. URL: http://www.signalmagazine.com/signal.htm (последнее обращение: 01.05.2018).

Saalmann T. Kunstpolitik der Berliner Museen 1919–1959. Berlin, 2014.

Sachsse R. Die Erziehung zum Wegsehen. Fotografie im NS-Staat. Dresden, 2003.

Sahm A. Genealogische Beziehungen Rigaer und Lübecker führender Geschlechter. Ein Beitrag zur Kolonisation des Ostens: Phil. Diss. Kiel, 1926.

Salupere M. Georg von Krusenstern und seine Tätigkeit im Einsatzstab Rosenberg (1941–1942). URL: http://www.aai.ee/abks/Wiewares.html (последнее обращение: 01.05.2018).

Sapper M., Selle C. v., Weichsel V. (Hg.) Kunst im Konflikt. Kriegsfolgen und Kooperationsfelder in Europa. Berlin, 2006 (= Osteuropa. 2006. Bd. 56. H. 1–2).

Sapper M., Weichsel V. (Hg.) Im Profil. Stalin, der Stalinismus und die Gewalt. Berlin, 2012 (= Osteuropa. 2012. Bd. 62. H. 4).

Sautov I. P. Das Bernsteinzimmer. Drei Jahrhunderte Geschichte. St. Petersburg, 2003.

Schlee E. Der Gottorfer Globus Herzog Friedrichs III. Heide, 2002.

Schlögel K. Berlin – Ostbahnhof Europas. Russen und Deutsche in ihrem Jahrhundert. Berlin, 1998.

Schlögel K. Terror und Traum. Moskau 1937. München, 2008.

Schmidt T. Die Außenpolitik der baltischen Staaten. Im Spannungsfeld zwischen Ost und West. Wiesbaden, 2003.

Schmidt(-Scheeder) G. Die pornographischen Möbel der Zarin Katharina II, die Große, unver. Manuskript, Archiv des «Weser-Kurier», Nachlass Georg Schmidt.

Schmidt-Scheeder G. Reporter der Hölle. Die Propaganda-Kompanien im 2. Weltkrieg: Erlebnis und Dokumentation. Stuttgart, 1977.

Schmiegelt-Rietig U. Ernst Otto Graf zu Solms-Laubach. Museumsdirektor in Frieden und Krieg // Archiv für Frankfurts Geschichte und Kunst (готовится к печати).

Schramm P. E. (Hg.) Kriegstagebuch des Oberkommandos der Wehrmacht (Wehrmachtführungsstab), Studienausgabe, 8 Bde., Bd. I/2: 1. August 1940–31. Dezember 1941. München, 1982.

Schreiber C. Elite im Verborgenen. Ideologie und regionale Herrschaftspraxis des Sicherheitsdienstes der SS und seines Netzwerks am Beispiel Sachsens. München, 2008.

Schröder M. Deutschbaltische SS-Führer und Andrej Vlasov 1942–1945. «Rusland kann nur von Russen besiegt werden»: Erhard Kroeger, Friedrich Buchardt und die «Russische Befreiungsarmee». Paderborn u. a., 2001.

Schunter-Kleemann S. Cohnitz und Company. Lebenswege einer rheinischen Kaufmannsfamilie, 1750–1950. Bremen, 2014. S. 196–203.

Schwarz B. Auf Befehl des Führers. Hitler und der NS-Kunstraub. Stuttgart; Darmstadt, 2014.

Schwarz B. Hitlers Museum. Die Fotoalben «Gemäldegalerie Linz». Dokumente zum «Führermuseum». Wien, 2004.

Schwarz B. Sonderauftrag Linz und «Führermuseum» // Bertz I., Dorrmann M. (Hg.) Raub und Restitution. Kulturgut aus jüdischem Besitz von 1933 bis heute. Göttingen, 2008.

Seidler F. W. Die Organisation Todt. Bauen für Staat und Wehrmacht, 1938–1945. Koblenz, 1987.

Seidler F. W. Fritz Todt: Baumeister des Dritten Reiches. Frankfurt a. M.; Berlin, 1988.

Shkarovskij M. Die Kirchenpolitik des Dritten Reiches gegenüber den orthodoxen Kirchen in Osteuropa (1939–1945). Münster, 2004.

Simon G. NS-Sprache aus der Innensicht. Der Linguist Manfred Pechau und die Rolle seines SS-Sonderkommandos bei dem Massenmord in den Sümpfen Weißrusslands. URL: http://homepages.uni-tuebingen.de/gerd.simon/pechau.pdf (последнее обращение: 01.05.2018).

Simpson E. (Ed.) The Spoils of War. World War II and its Aftermath: The Loss, Reappearance, and Recovery of Cultural Property. New York, 1997.

Singer H. Entwicklung und Einsatz der Organisation Todt (OT). Osnabrück, 1998.

Sittmann E. V. v. Tausendjähriges Pleskau. Ein Blick in die Kunstgeschichte der Stadt // Deutsche Zeitung im Ostland. 07.07.1944.

Solms-Laubach E. O. Graf zu. Augenzeugenbericht in Absprache mit Prof. Dr. Poensgen, Das Bernsteinzimmer, o. O., o. D., Privatarchiv Friedrich Ernst Graf zu Solms-Laubach.

Solms-Laubach E. O. Graf zu. Die Wormser Bauschule in Hessen und ihre Grundlagen in Deutschland und Oberitalien: Phil. Diss. Marburg, 1927.

Solomacha E. Verkäufe aus der Eremitage, 1926–1933 // Bayer 2001. S. 41–62.

Steinberg S. Outlining the Kümmel Report: Between German Nationality and Aesthetics. URL: https://ehri-project.eu/outlining-kummel-report (последнее обращение: 01.05.2018).

Straus K. Prunkschloss Gatschina. Baudenkmal zwischen Spätbarock und Klassizismus // Ostland. 1943. № 2. S. 21 f.

Streit C. Keine Kameraden. Die Wehrmacht und die sowjetischen Kriegsgefangenen 1941–1945. 2. Aufl. Stuttgart, 1980.

Strenger R. Zum Problem des Raumes bei den griechischen Giebelskulpturen: Phil. Diss. Berlin, 1935/1942.

Thamer H.‐U. Verführung und Gewalt. Deutschland 1933–1945. Berlin, 1994.

Tkatschowa N. M. Die Heimkehr // Arsprototo. 2014. H. 4. S. 42–43.

Treue W. Zum Nationalsozialistischen Kunstraub in Frankreich. Der «Bargatzky-Bericht» // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1965. Bd. 13. H. 3. S. 285–337.

Ueberschär G. R. Das Scheitern des «Unternehmens Barbarossa». Der deutsch-sowjetische Krieg vom Überfall bis zur Wende vor Moskau im Winter 1941/42 // Ueberschär G. R., Wette W. Der deutsche Überfall auf die Sowjetunion. «Unternehmen Barbarossa» 1941. Frankfurt a. M., 1991. S. 85–122.

Ueberschär G. R. Hitlers Entschluss zum «Lebensraum»-Krieg im Osten // Ueberschär G. R., Wette W. Der deutsche Überfall auf die Sowjetunion. «Unternehmen Barbarossa» 1941. Frankfurt a. M., 1991. S. 13–44.

Ueberschär G. R., Vogel W. Dienen und Verdienen. Hitlers Geschenke an seine Eliten. Frankfurt a. M., 1999.

Ueberschär G. R., Wette W. Der deutsche Überfall auf die Sowjetunion. «Unternehmen Barbarossa» 1941. Frankfurt a. M., 1991.

Unverhau D. (Hg.) Archiv zur DDR-Staatssicherheit (Findbuch). Bd. 10. Berlin, 2008.

Valland R., Le Masne de Chermont I. Le front de l’art: Defense des collections françaises, 1939–1945. Lyon, 2014.

Voigt E. (Hg.) Aleksandr Anisimov. Erforschung der Ikonenmalerei. Begleittext zur Ausstellung «Denkmäler altrussischer Malerei» in Deutschland 1929. Frankfurt a. M., 2011.

Volkert N. Kunst- und Kulturraub im Zweiten Weltkrieg. Versuch eines Vergleichs zwischen den Zielsetzungen und Praktiken der deutschen und sowjetischen Beuteorganisationen unter Berücksichtigung der Restitutionsfragen. Frankfurt a. M. u. a., 2000.

Wahl P. Die Novgoroder Bibliothek und ihre Kostbarkeiten // Zentralblatt für das Bibliothekswesen. 1943. Bd. 60. S. 62–65.

Wegner B. Von Stalingrad nach Kursk // Frieser K.‐H. Die Ostfront 1943/44. Der Krieg im Osten und an den Nebenfronten. München, 2007. S. 3–79.

Weihrauch H. R. Georg Schweigger (1613–1690) und sein Neptunbrunnen für Nürnberg // Anzeiger des Germanischen National-Museums 1940 bis 1953. Nürnberg, 1954. S. 87–142.

Wermusch G. Die Bernsteinzimmer-Saga. Spuren, Hypothesen, Rätsel. Berlin, 1991.

Wermusch G. Tatumstände (un)bekannt. Kunstraub unter den Augen der Alliierten. Braunschweig, 1991.

Werth A. Russland im Krieg 1941–1945. München; Zürich, 1965.

Werth N. Ein Staat gegen sein Volk. Gewalt, Unterdrückung und Terror in der Sowjetunion // Courtois S. u. a. (Hg.) Das Schwarzbuch des Kommunismus. Unterdrückung, Verbrechen und Terror. München; Zürich, 1997. S. 51–295.

Wette W. Die Wehrmacht. Feindbilder, Vernichtungskrieg, Legenden. 2. Aufl. Frankfurt a. M., 2005.

Wiek M. Zeugnis vom Untergang Königsbergs. Ein «Geltungsjude» berichtet. Heidelberg, 2001.

Wildt M. Geschichte des Nationalsozialismus. Göttingen, 2008.

Wilhelm H.‐H. Die Einsatzgruppe A der Sicherheitspolizei und des SD 1941/42. Frankfurt a. M., 1996.

Wodisch P. Das verlorene Geheimnis von Katharina der Großen, 2002 (Film). URL: http://tv.orf.at/groups/kultur/pool/geheimnis_katharina (последнее обращение: 01.05.2018).

Zinič M. S. Zwischen den Zonen. Restitution von Kulturgut nach Russland // Osteuropa. Bd. 2006. 56. H. 1–2. S. 323–328.

Zubkova E., Zubkov S. Das große PR-Projekt «Nikita Chruščev für den Westen». Konstruktionsmechanismen und Repäsentationsstrategien eines neuen Sowjetunionbildes // Pietrow-Ennker B. (Hg.) Russlands imperiale Macht. Integrationsstrategien und ihre Reichweite in transnationaler Perspektive. Köln, 2012. S. 209–225.

Коринна Кур-Королев, Ульрике Шмигельт-Ритиг, Елена Зубкова при участии Вольфганга Айхведе

ГРАБЕЖ И СПАСЕНИЕ

Российские музеи в годы Второй мировой войны

Дизайнер обложки И. Дик

Редакторы С. Кокурин, Н. Бочкарева

Корректоры Н. Бочкарева, О. Семченко

Верстка Д. Макаровский

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: nlobooks.ru

1

Forschungsstelle Osteuropa – центр создан в 1982 году при Бременском университете, его основателем и первым директором (до 2008 года) был профессор Вольфганг Айхведе. – Прим. ред. (здесь и далее комментарии С. Кокурина)

2

Hartung U. Raubzüge in der Sowjetunion. Das Sonderkommando Künsberg, 1941–1943. Bremen, 1997. S. 89, 104–113.

3

Neshitov T. Die Geschichte von der verschwundenen Vase // Süddeutsche Zeitung. 24.06.2013.

4

Об описываемом далее см.: Айхведе В. Возвращение мозаики – с черного рынка в Янтарную комнату Царского Села // Ботт И. К. (Ред.). Город Пушкин. Дворцы и люди. СПб., 2015. С. 258–277.

5

Kuhr-Korolev C., Schmiegelt-Rietig U. Geklaut haben immer die anderen! Ausblendungen und Rechtfertigungsstrategien: Der NS-Kunstraub in Osteuropa // Osteuropa. Bd. 67. H. 3–4, 2017. S. 167–180.

6

В начале каждой главы дается краткое введение, в котором изложена история тех мест, где происходят описываемые в ней события.

7

Eichwede W. Der Eintritt Sowjetrusslands in die Internationale Politik, 1921–1927 // Geyer D. (Hg.) Osteuropa-Handbuch Sowjetunion. Außenpolitik I: 1917–1955. Köln; Wien, 1972. S. 150–212.

8

Рапалльский договор, урегулировав все спорные вопросы между РСФСР и Германией, касавшиеся возмещения военных убытков, царских долгов, национализированной частной собственности, устанавливал взаимный режим максимального благоприятствования в торговле и хозяйственных отношениях. – Прим. ред.

9

Из огромного количества работ по русско-немецким и советско-германским отношениям в межвоенные годы назовем лишь три: Mierau F. Russen in Berlin, 1918–1933. Weinheim; Berlin, 1988; Schlögel K. Berlin – Ostbahnhof Europas. Russen und Deutsche in ihrem Jahrhundert. Berlin, 1998; Eimermacher K., Volpert A. (Hg.) Stürmische Aufbrüche und enttäuschte Hoffnungen. Russen und Deutsche in der Zwischenkriegszeit, unter Mitarbeit von G. Bordjugow. München, 2006.

10

Имеется в виду город Шарлоттенбург, в 1920 году ставший районом Берлина, который сами берлинцы называли Шарлоттенград из‐за обилия русских кафе, ресторанов, банков, театров, издательств и книжных магазинов. – Прим. ред.

11

См. обзорные работы: Hildermeier M. Geschichte der Sowjetunion 1917–1991. Entstehung und Niedergang des ersten sozialistischen Staates. München, 1998; Malia M. The Soviet Tragedy. A History of Socialism in Russia, 1917–1991. New York, 1994.

12

Getty J. A., Naumov O. V. The Road to Terror. Stalin and the Self-Destruction of the Bolsheviks, 1932–1939 // Annals of Communism Series. New Haven; London, 1999. Дискуссии последних десятилетий отражены в: Sapper M., Weichsel V. (Hg.) Im Profil. Stalin, der Stalinismus und die Gewalt. Berlin, 2012 (= Osteuropa. 2012. Bd. 62. H. 4).

13

Schlögel K. Terror und Traum. Moskau 1937. München, 2008.

14

Chase W. J. Enemies Within the Gates. The Comintern and the Stalinist Repression, 1934–1939 // Annals of Communism Series. New Haven; London, 2001.

15

Werth N. Ein Staat gegen sein Volk. Gewalt, Unterdrückung und Terror in der Sowjetunion // Courtois S. u. a. (Hg.) Das Schwarzbuch des Kommunismus. Unterdrückung, Verbrechen und Terror. München; Zürich, 1997. S. 51–295, здесь S. 221; Сувениров О. Ф. Трагедия РККА 1937–1938. М., 1998. С. 315. Порядок величин и точные цифры являются в России по сей день предметом интенсивных изысканий и споров военных историков.

16

См.: Aly G., Heim S. Vordenker der Vernichtung. Auschwitz und die deutschen Pläne für eine neue europäische Ordnung. Frankfurt a. M., 1993. В качестве обзорной работы можно рекомендовать: Wildt M. Geschichte des Nationalsozialismus. Göttingen, 2008; Herbst L. Das nationalsozialistische Deutschland 1933–1945. Die Entfesselung der Gewalt: Rassismus und Krieg. Frankfurt a. M., 1996; Frei N. Der Führerstaat. Nationalsozialistische Herrschaft 1933–1945. 3. Aufl. München, 1993; Herbert U. Das Dritte Reich. Geschichte einer Diktatur. 3. Aufl. München, 2018.

17

См.: Markert W., Geyer D. (Hg.) Osteuropa-Handbuch Sowjetunion. Verträge und Abkommen 1917–1962. Köln; Graz, 1967. S. 152–154.

18

Herbert U. «Barbarossa». Strategische Planungen und politische Vorentscheidungen, Juni 1940–Juni 1941 // Jahn P., Wieler F., Ziemer D. (Hg.) Der deutsche Krieg um «Lebensraum im Osten» 1939–1945. Ereignisse und Erinnerung. Berlin, 2017. S. 21–45, здесь S. 22.

19

Слова Гитлера цит. по: Förster J. Hitlers Entscheidung für den Krieg gegen die Sowjetunion // Boog H., Förster J., Hoffmann J. (Hg.) Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd. 4: Der Angriff auf die Sowjetunion. Frankfurt a. M., 1991 [1983]. S. 43.

20

Слова Гитлера, согласно записям генерал-майора Варлимонта, цит. по: Ueberschär G. R. Hitlers Entschluss zum «Lebensraum»-Krieg im Osten // Ueberschär G. R., Wette W. Der deutsche Überfall auf die Sowjetunion. «Unternehmen Barbarossa» 1941. Frankfurt a. M., 1991. S. 13–44, здесь S. 31.

21

Сказано Гитлером в марте 1941 года, цит. по: Förster J. Das «Unternehmen Barbarossa» als Eroberungs- und Vernichtungskrieg // Boog H., Förster J., Hoffmann J. (Hg.) Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd. 4: Der Angriff auf die Sowjetunion. Frankfurt a. M., 1991 [1983]. S. 498–538, здесь S. 501.

22

Ханс-Ульрих Тамер говорит в этой связи даже о «молниеносной мировой войне»: Thamer H.‐U. Verführung und Gewalt. Deutschland 1933–1945. Berlin, 1994. S. 653.

23

См.: Müller R.‐D. Von der Wirtschaftsallianz zum kolonialen Ausbeutungskrieg // Boog H., Förster J., Hoffmann J. (Hg.) Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd. 4: Der Angriff auf die Sowjetunion. Frankfurt a. M., 1991 [1. Ausg. 1983]. S. 141–209; Idem. Hitlers Ostkrieg und die deutsche Siedlungspolitik. Die Zusammenarbeit von Wehrmacht, Wirtschaft und SS. Frankfurt a. M., 1991; Luebbers G. C. Wehrmacht und Wirtschaftsplanung für das Unternehmen «Barbarossa». Deutsche Ausbeutungspolitik in den besetzten Gebieten der Sowjetunion während des Zweiten Weltkrieges, Diss. München, 2010, URL: https://core.ac.uk/download/pdf/56475834.pdf (последнее обращение: 01.05.2018).

24

Rössler M., Schleiermacher S. (Hg.) Der «Generalplan Ost». Hauptlinien der nationalsozialistischen Planungs- und Vernichtungspolitik. Berlin, 1993; Madajczyk C. Vom Generalplan Ost zum Generalsiedlungsplan. München, 1994; Heinemann I. Wissenschaft und Homogenisierungsplanungen für Osteuropa. Konrad Meyer, der «Generalplan Ost» und die Deutsche Forschungsgemeinschaft // Heinemann I., Wagner P. (Hg.) Wissenschaft – Planung – Vertreibung. Neuordnungskonzepte und Umsiedlungspolitik im 20. Jahrhundert. Stuttgart, 2006. S. 45–72.

25

Об этом см.: Förster J. Das «Unternehmen Barbarossa»… S. 498–450.

26

Слова Гитлера в записи начальника Генерального штаба Гальдера 30.03.1941 цит. по: Streit C. Keine Kameraden. Die Wehrmacht und die sowjetischen Kriegsgefangenen 1941–1945. 2. Aufl. Stuttgart, 1980. S. 34.

27

Цит. по: Förster J. Hitlers Entscheidung für den Krieg gegen die Sowjetunion // Boog H., Förster J., Hoffmann J. (Hg.) Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd. 4: Der Angriff auf die Sowjetunion. Frankfurt a. M., 1991 [1983]. S. 49.

28

Цит. по: Förster J. Das «Unternehmen Barbarossa»… S. 523.

29

Цит. по: Ibid. S. 522–524. Об истории и контексте «приказа о комиссарах» см. также: Streit C. Keine Kameraden. Die Wehrmacht und die sowjetischen Kriegsgefangenen 1941–1945. 2. Aufl. Stuttgart, 1980. S. 28–61.

30

О советской реакции см.: Hoffmann J. Die Kriegführung aus der Sicht der Sowjetunion // Boog H., Förster J., Hoffmann J. (Hg.) Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd. 4: Der Angriff auf die Sowjetunion. Frankfurt a. M., 1991 [1. Ausg. 1983]. S. 848–872.

31

О ходе войны см. указанную выше литературу.

32

Слова Гальдера цит. по: Herbert U. Geschichte Deutschlands im 20. Jahrhundert. München, 2014. S. 436. [Русский перевод здесь и ниже цитируется по изданию: Гальдер Ф. Военный дневник. 1941–1942. М., 2010; доступно на: URL: http://militera.lib.ru/db/halder/1941_08.html (последнее обращение: 01.08.2018).]

33

Цит. по: Ueberschär G. R. Das Scheitern des «Unternehmens Barbarossa». Der deutsch-sowjetische Krieg vom Überfall bis zur Wende vor Moskau im Winter 1941–1942 // Ueberschär G. R., Wette W. Der deutsche Überfall auf die Sowjetunion. S. 107.

34

Bartov O. Hitlers Wehrmacht. Soldaten, Fanatismus und die Brutalisierung des Krieges. Hamburg, 1995; Pohl D. Die Herrschaft der Wehrmacht. Deutsche Militärbesatzung und einheimische Bevölkerung in der Sowjetunion. 1941–1944. 2. Aufl. München, 2009; Heer H. Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944. Ausstellungskatalog. 3. Aufl. Hamburg, 1997.

35

Krausnick H., Wilhelm H.‐H. Die Truppe des Weltanschauungskrieges. Die Einsatzgruppen der Sicherheitspolizei und des SD. 1938–1942. Stuttgart, 1981; Wette W. Die Wehrmacht. Feindbilder, Vernichtungskrieg, Legenden. 2. Aufl. Frankfurt a. M., 2005.

36

Werth A. Russland im Krieg 1941–1945. München; Zürich, 1965. S. 294–296.

37

Ахматова А. А. Мужество // Правда. 08.03.1942.

38

Симонов К. М. Жди меня // Правда. 14.01.1942.

39

Сурков А. А. Ненавижу! // Красная звезда. № 188. 12.08.1942.

40

Приказ командующего тыловым районом группы армий «Север» от 21.09.1943 цит. по: Hartmann C. Verbrecherischer Krieg – verbrecherische Wehrmacht? Überlegungen zur Struktur des deutschen Ostheeres // Hartmann C., Hürter J., Lieb P., Pohl D. (Hg.) Der deutsche Krieg im Osten 1941–1944. Facetten einer Grenzüberschreitung. München, 2009. S. 60.

41

В качестве обзорных работ по теме хищения немцами произведений искусства во время Второй мировой войны см.: Nicholas L. H. Der Raub der Europa. Das Schicksal europäischer Kunstwerke im Dritten Reich. München, 1997; Simpson E. (Ed.) The Spoils of War. World War II and its Aftermath: The Loss, Reappearance, and Recovery of Cultural Property. New York, 1977; Grimsted P. K. Trophies of War and Empire. The Archival Heritage of Ukraine, World War II, and the International Politics of Restitution. Harvard, 2001; Sapper M., Selle C. v., Weichsel V. (Hg.) Kunst im Konflikt. Kriegsfolgen und Kooperationsfelder in Europa. Berlin, 2006 (= Osteuropa. 2006. Bd. 56. H. 1–2); Eichwede W., Hartung U. (Hg.) «Betr. Sicherstellung». NS-Kunstraub in der Sowjetunion. Bremen, 1998; Hartung U. (Hg.) Verschleppt und verschollen. Eine Dokumentation deutscher, sowjetischer und amerikanischer Akten zum NS-Kunstraub in der Sowjetunion (1941–1948). Bremen, 2000.

42

Последние данные об утраченных культурных ценностях опубликованы на сайте «Культурные ценности – жертвы войны» Министерства культуры РФ. URL: http://www.lostart.ru/ru/svodnyj_katalog/ (последнее обращение: 01.08.2018).

43

См.: «Сводный каталог утраченных ценностей Российской Федерации». Доступно на: URL: http://www.lostart.ru/catalog/ru/ (последнее обращение: 01.08.2018).

44

Имеется в виду Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников (ЧКГ), работавшая с 1942 по 1945 год. – Прим. ред.

45

Об этом см.: Зинич М. С. Похищенные сокровища: Вывоз нацистами российских культурных ценностей. М., 2005; Koslow G. Wie und mit welchem Ziel Stalin seine Kulturverluste im Krieg zählte // Eichwede W., Hartung U. «Betr. Sicherstellung». S. 141–168; Кантор Ю. З. Невидимый фронт. Музеи России в 1941–1945 гг. М., 2017.

46

Sicherstellung (нем.) – в юридическом обиходе термин, означающий конфискацию или арест имущества (например, вещественных доказательств) с целью обеспечения его сохранности; далее будет использоваться более короткий перевод «изъятие и сохранение». При этом надо понимать, что данный термин использовался как эвфемизм, на самом деле речь шла о взятии трофеев для включения их в германские государственные и частные коллекции. – Прим. пер.

47

Цит. по: Freitag G., Grenzer A. Der nationalsozialistische Kunstraub in der Sowjetunion // Eichwede W., Hartung U. «Betr. Sicherstellung». NS-Kunstraub in der Sowjetunion. Bremen, 1998. S. 20–66, здесь S. 32.

48

Задачи и сферы деятельности различных нацистских ведомств подробно описываются в Главе II наст. изд.

49

Методологические соображения, определившие ход исследований этой тематики, см.: Kaufmann D. Einleitung // Kaufmann D. (Hg.) Geschichte der Kaiser-Wilhelm-Gesellschaft im Nationalsozialismus. Bestandsaufnahme und Perspektiven der Forschung. 2 Bde. Göttingen, 2000. S. 9–17; Heim S. «Vordenker der Vernichtung». Wissenschaftliche Experten als Berater der nationalsozialistischen Politik // Kaufmann D. Geschichte der Kaiser-Wilhelm-Gesellschaft im Nationalsozialismus. S. 77–91. Об отдельных дисциплинах см.: Fahlbusch M. Wissenschaft im Dienst der nationalsozialistischen Politik? Die «Volksdeutschen Forschungsgemeinschaften» von 1931–1945. Baden-Baden, 1999; Hausmann F.‐R. (Hg.) Die Rolle der Geisteswissenschaften im Dritten Reich, 1933–1945. München, 2002. На примере одного специалиста по доисторическому периоду см.: Mahrsarski D. Herbert Jankuhn (1905–1990). Ein deutscher Prähistoriker zwischen nationalsozialistischer Ideologie und wissenschaftlicher Objektivität. Rahden; Westf., 2011.

50

Eichwede W., Hartung U. (Hg.) Property Cards Art, Claims and Shipments auf CD-ROM. Amerikanische Rückführungen sowjetischer Kulturgüter an die UdSSR nach dem Zweiten Weltkrieg. Copyright Forschungsstelle Osteuropa an der Universität Bremen, 1996 (Limitierte Ausgabe); Freitag G. Die Restitution von NS-Beutegut nach dem Zweiten Weltkrieg // Eichwede W., Hartung U. «Betr. Sicherstellung». S. 170–208; Volkert N. Kunst- und Kulturraub im Zweiten Weltkrieg. Versuch eines Vergleichs zwischen den Zielsetzungen und Praktiken der deutschen und sowjetischen Beuteorganisationen unter Berücksichtigung der Restitutionsfragen. Frankfurt a. M., 2000.

51

См.: Grimsted P. K. Trophies of War and Empire. P. 232.

52

В оригинале Kunstschutz (нем.) – дословно «защита искусства». – Прим. пер.

53

«Guerre aux châteaux! Paix aux chaumières!» («Война дворцам! Мир хижинам!») – лозунг Французской революции 1789 года. Немецкий революционный демократ и писатель Георг Бюхнер в 1834 году поставил этот лозунг эпиграфом к своему памфлету «Der hessische Landbote» («Воззвание к гессенским крестьянам»), изменив порядок слов оригинала: Friede den Hütten! Krieg den Palästen! («Мир хижинам! Война дворцам!»). Русский вариант восходит к немецкой редакции. См.: Ленин В. И. Воззвание к солдатам всех воюющих стран. Апрель 1917 года // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 31. М., 1967. С. 296.

54

13 июля 1918 года Совет народных комиссаров РСФСР принял декрет об экспроприации имущества всех членов семьи Романовых.

55

Имеется в виду 3‐й казачий корпус генерала П. Краснова, который занял Гатчину 27 октября 1917 года. Керенский со штабом разместились в Гатчинском дворце, откуда он бежал 1 ноября, переодевшись матросом. См.: Керенский А. Ф. Гатчина. М., 1922. – Прим. ред.

56

Докладная записка графа В. П. Зубова о деятельности Комиссии по приемке и охране Гатчинского дворцового имущества и Дирекции Гатчинского музея-дворца за время от 27 мая 1917 года по 2–15 мая 1918 года. См.: Зубов В. П. Страдные годы России. Воспоминания о революции (1917–1925). М., 2004. С. 148–149.

57

14 февраля 1918 года большевистское правительство заменило юлианский календарь, который все еще использовался в России, на григорианский, перескочив 13 дней.

58

Кузина Г. А. Государственная политика в области музейного дела в 1917–1941 гг. // Музей и власть. Т. 1: Государственная политика в области музейного дела / Отв. ред. С. А. Каспаринская. М., 1991. С. 100 и далее.

59

Зубов В. П. Страдные годы России. С. 59. Зубов, который работал в Гатчине и Павловске, дважды подвергался аресту, в 1925 году он уехал в командировку за границу и в СССР уже не вернулся.

60

Главмузей – Главный комитет по делам музеев и охране памятников искусства, старины и природы при Народном комиссариате просвещения РСФСР.

61

Кузина Г. А. Государственная политика… С. 117–118.

62

Луначарский А. В. Советская власть и памятники старины // Луначарский А. В. Об изобразительном искусстве: В 2 т. Т. 2. М., 1967. С. 54.

63

Раскин А. Г., Уварова Т. В. Возвращение имени: Николай Ильич Архипов // Псков. 2010. № 33. С. 133–134.

64

Петров П. В. Николай Ильич Архипов (1887–1967): Краткий биографический очерк // Николай Ильич Архипов. Исследования по истории Петергофа. СПб., 2016. С. 30–46.

65

Кузина Г. А. Государственная политика… С. 150.

66

Там же. С. 128.

67

В 1922 году СНК создал Особую комиссию под председательством Ф. Дзержинского по изъятию материальных ценностей, власть которой распространялась и на музеи. В результате в торговый оборот попали, помимо частных коллекций, также и музейные фонды. – Прим. ред.

68

Пономарев В. С. Судьбы монументальных памятников Великого Новгорода / Вст. ст. и публ. Н. Н. Гринева // Ежегодник Новгородского государственного музея-заповедника. 2005. Великий Новгород, 2006. С. 230–231; Порфиридов Н. Г. Новгород. 1917–1941 гг.: Воспоминания. Л., 1987. С. 166.

69

Порфиридов Н. Г. Новгород. С. 27–32.

70

Брунов Н., Травин Н. Собор Софии в Новгороде // ОСР по Сообщениям Института истории и теории архитектуры. Вып. 7. М., 1947. С. 2.

71

См.: Арсений (Стадницкий) // Православная энциклопедия. URL: http://www. pravenc.ru/text/76250.html (последнее обращение: 01.08.2018).

72

Пономарев В. С. Судьбы монументальных памятников Великого Новгорода. С. 231–232; Порфиридов Н. Г. Новгород. С. 168–170.

73

Пономарев В. С. Судьбы монументальных памятников Великого Новгорода. С. 231.

74

Пономарев В. С. Судьбы монументальных памятников Великого Новгорода. С. 232.

75

Порфиридов Н. Г. Новгород. С. 173–175, 184–185.

76

Denkmäler altrussischer Malerei. Russische Ikonen vom 12.–18. Jahrhundert. Ausstellungskatalog. Ausstellung des Volksbildungskommissariats der RSFSR und der Deutschen Gesellschaft zum Studium Osteuropas in Berlin u. a. Februar – Mai 1929.

77

Бобров Ю. Г. Открытие Псковской иконописи. URL: http://news.pskovonline. ru/cultura/Otkrytie-Pskovskoi-ikonopisi/ (последнее обращение: 01.08.2018).

78

Пономарев В. С. Судьбы монументальных памятников Великого Новгорода. С. 237.

79

Пономарев В. С. Судьбы монументальных памятников Великого Новгорода. С. 238.

80

Гордиенко Е. А. Н. Г. Порфиридов // Новгородский исторический вестник. 1999. № 6 (16). С. 318–323.

81

Порфиридов Н. Г. Новгород. С. 62.

82

Собрание узаконений и распоряжений правительства за 1920 год. Управление делами Совнаркома СССР. М., 1943. С. 92–93.

83

Покровский Н. Н., Петров С. Г. (Ред.) Архивы Кремля. Политбюро и церкви 1922–1925 гг. Т. 1. М., 1997. С. 18.

84

Поляков Ю. А. (Ред.) Население России в XX веке: Исторические очерки. Т. 1: 1900–1939. М., 2000. С. 130, 133.

85

Подробнее о кампании 1921–1922 годов по изъятию церковных ценностей см.: Покровский Н. Н., Петров С. Г. Архивы Кремля; Кривова Н. А. Власть и Церковь в 1922–1925 гг. Политбюро и ГПУ в борьбе за церковные ценности и политическое подчинение духовенства. М., 1997; Петров М. Н. Крест под молотом. Великий Новгород, 2000.

86

Ленин В. И. Письмо членам Политбюро 19 марта 1922 года. Опубл. в: Покровский Н. Н., Петров С. Г. Архивы Кремля. С. 141.

87

Декрет об изъятии церковных ценностей был опубликован 23 февраля 1922 года. См.: Собрание узаконений и распоряжений правительства за 1922 год. М., 1950. С. 217, 297–298.

88

Собрание узаконений и распоряжений правительства за 1922 год. С. 59.

89

Порфиридов Н. Г. Новгород. С. 138.

90

Смирнов С. М. Воспоминания о времени моей работы в Новгородском музее // Новгородский исторический сборник. Вып. 16. № 6. 1997. С. 328.

91

Порфиридов Н. Г. Новгород. С. 137.

92

Иванова М. А. Кампания по изъятию церковных ценностей в Псковской губернии в 1922 году // Псков. 2006. № 24. С. 155–156.

93

Покровский Н. Н., Петров С. Г. Архивы Кремля. С. 56.

94

Иванова М. А. Кампания по изъятию церковных ценностей… С. 159.

95

Савинова И. Д. Беспощадное сражение с Церковью: Самым решительным образом // Чело. 2010. № 2–3 (47–48). С. 29.

96

Савинова И. Д. Беспощадное сражение с Церковью: Самым решительным образом // Чело. 2010. № 2–3 (47–48). С. 29.

97

Покровский Н. Н., Петров С. Г. Архивы Кремля. С. 79.

98

Там же.

99

Маркина Г. К. Летопись музейного дела в Новгородском крае (1865–1999) // Ежегодник Новгородского государственного объединенного музея-заповедника. Великий Новгород, 2006. С. 58.

100

Гафифуллин Р. Р. Комиссия Госфондов. «Внутренний экспорт» из пригородных дворцов-музеев, 1922–1934 гг. // Третьяков Н. С. (Ред.) Павловск. Императорский дворец. Страницы истории. Т. 1. СПб., 2004. С. 232.

101

Там же. С. 233–234.

102

Довоенные продажи предметов из советских музейных собраний подробно описаны в кн.: Bayer W. Verkaufte Kultur. Die sowjetischen Kunst- und Antiquitätenexporte, 1919–1938. Frankfurt a. M., 2001, особенно: Gafifullin R. R. Kunst und Antiquitäten aus den Leningrader Schlossmuseen 1926–1934 // Bayer W. Verkaufte Kultur. S. 64–65.

103

Solomacha E. Verkäufe aus der Eremitage, 1926–1933 // Bayer W. Verkaufte Kultur. S. 44.

104

Кузина Г. А. Государственная политика… С. 152–153; Гафифуллин Р. Р. Комиссия Госфондов. С. 235.

105

Осокина Е. А. Антиквариат (Об экспорте художественных ценностей в годы первой пятилетки) // Экономическая история: Ежегодник. М., 2003. С. 234.

106

«Антиквариат» – Главная контора по скупке и реализации антикварных вещей, первоначально существовала при Государственной экспортно-импортной конторе Госторга РСФСР. В 1929 году получила статус всесоюзного ведомства и стала называться Всесоюзной государственной торговой конторой «Антиквариат».

107

Жуков Ю. Н. Сталин: операция «Эрмитаж». М.: Вагриус, 2005.

108

Ботт И. К. Изъятие предметов из детскосельских дворцов-музеев в 1920–1930‐х гг. // Ботт И. К. Город Пушкин. С. 31.

109

Осокина Е. А. Антиквариат. С. 236.

110

Falke O. v. Kunstwerke aus den Bestanden Leningrader Museen und Schlösser. Teil 1: Eremitage, Palais Michailoff, Gatschina u. a., Rudolph Lepke‘s Kunst-Auctions-Haus, Versteigerung 6./7.11.1928. Berlin, 1928. URL: http://digi.ub.uni-heidelberg.de/diglit/lepke1928_11_06bd1/0015 (последнее обращение: 01.08.2018).

111

Цит. по: Жуков Ю. Н. Сталин: операция «Эрмитаж». С. 133–134.

112

История берлинского аукциона детально проанализирована в литературе, см.: Solomacha E. Verkäufe aus der Eremitage, 1926–1933. S. 41–62; Жуков Ю. Н. Сталин: операция «Эрмитаж». С. 164–168.

113

Falke O. v. Kunstwerke…

114

Ibid. S. 17.

115

Поданные эмигрантами впоследствии судебные иски были отклонены со ссылкой на советское законодательство, см.: Solomacha E. Verkäufe aus der Eremitage, 1926–1933. S. 41–62; Жуков Ю. Н. Сталин: операция «Эрмитаж». С. 185.

116

Из вырученных двух миллионов марок треть получил аукциционный дом «Рудольф Лепке»; оставшаяся сумма не покрыла даже выданный этой немецкой фирмой аванс. – Прим. ред.

117

Осокина Е. А. Антиквариат. С. 241.

118

Гафифуллин Р. Р. Комиссия Госфондов. С. 239.

119

Там же; Ботт И. К. Город Пушкин. С. 23–24.

120

Кузина Г. А. Государственная политика… С. 142.

121

Музейный отдел в составе Наркомата просвещения был восстановлен в 1933 году, а в 1939‐м переименован в Музейно-краеведческий отдел.

122

Гафифуллин Р. Р. Комиссия Госфондов. С. 236.

123

Обращение ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О жилищно-коммунальном хозяйстве Ленинграда». 3 декабря 1931 г. URL: https://www.lawmix.ru/sssr/15676/(последнее обращение: 01.08.2018).

124

ЦГАИПД СПб. Ф. 25. Оп. 2. Д. 115. Л. 36.

125

Мельникова Н. В. «О прошлом Петергофа с улыбкой говорить…»: Из истории становления экскурсионного дела в Петергофе // История Петербурга. № 1 (53). 2010. С. 61.

126

Ярославцева Е. Семен Степанович Гейченко – хранитель дворцов-музеев в Петергофе // Хранители. Материалы XVI Февральских чтений памяти С. С. Гейченко. № 60. Михайловское, 2013. С. 16–17.

127

Кроме того, позднее были добавлены несколько вагонов того поезда, в котором царь подписал свое отречение от престола; они были почти полностью уничтожены во время войны. Ярославцева Е. Семен Степанович Гейченко… С. 20–21.

128

Иконников А., Матвеев А. Детское село и Слуцк (Павловск). Л., 1933. С. 3.

129

Там же. С. 7, 13, 51.

130

Архангельская Н. Э. Павловск. Л., 1936. С. 5–6.

131

Шеманский А. Александрия. Л., 1936.

132

Справка о реабилитации В. С. Пономарева от 10 октября 2009 г. Личный архив А. В. Передольской.

133

Филимонов А. В. Антирелигиозный музей в Пскове // Псков. 2005. № 23. С. 137.

134

Там же. С. 139–140.

135

Коровайников В. Ю. Документы Центрального архива города Москвы о реставрации памятников архитектуры Новгорода в 1920‐х – 1930‐х гг. // Новгородский архивный вестник. Вып. 7. Великий Новгород, 2007. С. 234.

136

Пономарев В. С. Судьбы монументальных памятников Великого Новгорода. С. 233.

137

Маркина Г. К. Летопись музейного дела в Новгородском крае… С. 63.

138

Бобров Ю. Г. Открытие Псковской иконописи. URL: http://news.pskovonline.ru/cultura/Otkrytie-Pskovskoi-ikonopisi/ (последнее обращение: 01.08.2018).

139

Пономарев В. С. Судьбы монументальных памятников Великого Новгорода. С. 238.

140

Об истории Новгородской археологической экспедиции 1932 года см.: Гайдуков П. Г. 1932 год – начало планомерного археологического изучения Новгорода // Новгородские археологические чтения. Новгород, 1994. С. 35–53.

141

О том, как для подобных действий зачастую искусственно создавались законные формы, уже неоднократно писали исследователи. См., например: Hartung H. Kunstraub in Krieg und Verfolgung. Die Restitution der Beute- und Raubkunst im Kollisions- und Völkerrecht. Berlin, 2005. S. 26–27. О мании коллекционирования и личном обогащении применительно к Гитлеру и Герингу см.: Nicholas L. H. Der Raub der Europa. S. 46–55, а также: Feliciano H. Le musée disparu: Enquête sur le pillage des œuvres d’art françaises. Paris, 2003. Р. 35–43, применительно к другим членам нацистской элиты см.: Petropoulos J. Kunstraub und Sammelwahn. Kunst und Politik im Dritten Reich. Berlin, 1999. S. 234–300.

142

Kümmel O. 2. Bericht auf Erlass des Herrn Reichsministers und Chefs der Staatskanzlei RK 118 II A vom 19. August 1940 und auf Erlass des Herrn Reichsministers für Volksaufklärung und Propaganda BK 9900 – 02/13.8.40/89 – 1/6 vom 20. August 1940. Betr. Kunstwerke und geschichtlich bedeutsame Gegenstände, die seit 1500 ohne unseren Willen oder auf Grund zweifelhafter Rechtsgeschäfte in ausländischen Besitz gelangt sind. Teil I–III, Abgeschlossen 31. Dezember 1940. Abdruck No 7. Staatsbibliothek zu Berlin.

143

Kümmel O. 2. Bericht auf Erlass… S. 5–6; разбор этого отчета и его историческую контекстуализацию см.: Steinberg S. Outlining the Kümmel Report: Between German Nationality and Aesthetics. URL: https://ehri-project.eu/outlining-kummel-report (последнее обращение: 01.08.2018).

144

Нильсом фон Хольстом обстоятельно занимался Кристоф Франк (Университет итальянской Швейцарии в Мендризио). Мы очень благодарны ему за множество ценных сообщений и предоставленный материал.

145

Хороший обзор наиболее важной литературы о переселении прибалтийских немцев представлен введением и тремя текстами в сборнике: Feldmanis I., Urbanovičs J., Jürgens I., Paiders J., Ģibiete S., Ģibiete L. Die Umsiedlung der Deutschbalten aus Estland und Lettland 1939–1941, mit einleitenden Bemerkungen von D. Henning. Lüneburg, 2016. URL: http://www.ikgn.de/cms/index.php/uebersetzte-geschichte/beitraege/umsiedlung-der-deutschbalten (последнее обращение: 01.08.2018).

146

Территория, ранее входившая в состав прусской провинции Позен и отошедшая по Версальскому договору к Польше. – Прим. ред.

147

Об этом см. также: Saalmann T. Kunstpolitik der Berliner Museen 1919–1959. Berlin, 2014. S. 222.

148

Wermusch G. Tatumstände (un)bekannt. Kunstraub unter den Augen der AllIIerten. Braunschweig, 1991. S. 36.

149

Письмо с копией этого списка хранится в архиве Штеделевского музея. Archiv des Städelmuseums. Akte 610, o. Fol.

150

Об этой фотокампании см. отчет Рихарда Хамана-Маклина: Bericht Richard Hamann-MacLean. Universitätsbibliothek Marburg. Nachlass Richard Hamann. 1026 U 101. Без нумерации листов.

151

Ibid.

152

Franz Graf Wolff-Metternich. Abschließender Bericht über die Tätigkeit des kunstwissenschaftlichen Arbeitsstabes in Frankreich in der Zeit vom 1.10.1940–30.9. (bzw. 31.12.) 1941. Paris, 1942. Unv. Typoskript. Staatsbibliothek Berlin.

153

Впервые «прерогатива фюрера» была применена в 1938 году к конфискованным СС и полицией в Вене коллекциям; см.: Löhr H. C. Das Braune Haus der Kunst. Hitler und der «Sonderauftrag Linz». 2. Aufl. Berlin, 2016. S. 22–23; Schwarz B. Hitlers Museum. Die Fotoalben «Gemäldegalerie Linz». Dokumente zum «Führermuseum». Wien, 2004; Eadem. Auf Befehl des Führers. Hitler und der NS-Kunstraub. Stuttgart; Darmstadt, 2014. S. 39–55; Iselt K. «Sonderbeauftragter des Führers». Der Kunsthistoriker und Museumsmann Hermann Voss (1884–1969). Köln; Weimar, 2010; Gudell A.‐D. Kunsterwerb im Dritten Reich. Dr. Hans Posse und der Sonderauftrag Linz. Weimar, 2014.

154

Heuss A. Kunst- und Kulturgutraub. Eine vergleichende Studie zur Besatzungspolitik der Nationalsozialisten in Frankreich und der Sowjetunion. Heidelberg, 2000. S. 211.

155

Ibid. S. 66–67.

156

В итоге в Советском Союзе для «Музея фюрера» была приобретена только одна картина – «Битва с амаликитянами» Франса Франкена Младшего (Linz № 2426), «изъятие и сохранение» которой осуществило подразделение вермахта в городе Белая Церковь в Украине в июле 1941 года; картина была передана Поссе; см.: Heuss A. Kunst- und Kulturgutraub. S. 66–68; Löhr H. C. Das Braune Haus der Kunst. S. 166.

157

Об этом см. Главу III.1 и III.4 наст. изд.

158

О Розенберге см. краткий очерк П. К. Гримстед: Grimsted P. K. Reconstructing the Record of Nazi Cultural Plunder. A Survey of the Dispersed Archives of the Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg (ERR). URL: http://www.errproject.org/survey.php. P. 21–22 (последнее обращение: 01.08.2018); там же представлен обзор литературы о Розенберге, не включающий, правда, новейшие публикации.

159

Прежде всего см.: Grimsted P. K. Art and Icons lost in East Prussia. The Fate of German Seizures from Kyiv Museums // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2013. Bd. 61. H. 1. S. 47–91; Eadem. Nazi-Looted Art from East and West Prussia: Initial Findings on the Erich Koch Collection // International Journal of Cultural Property. 2015. Vol. 22. № 1. P. 7–60.

160

BArch – Militärarchiv. RH 19 III 253 Heeresgruppe Nord – Belegung von Pleskau 1943.

161

Freitag G., Grenzer A. Der nationalsozialistische Kunstraub in der Sowjetunion. S. 30–31.

162

Grimsted P. K. Reconstructing the Record of Nazi Cultural Plunder. Р. 24.

163

Freitag G., Grenzer A. Der nationalsozialistische Kunstraub in der Sowjetunion. S. 32–33.

164

Вальтер Баргацки, коллега Штюльпнагеля и впоследствии статс-секретарь Федерального министерства здравоохранения, представил подробное описание конфликтов между военной службой охраны произведений искусства и Оперативным штабом в оккупированной Франции. Отчет был опубликован Вильгельмом Тройе: Treue W. Zum Nationalsozialistischen Kunstraub in Frankreich. Der «Bargatzky-Bericht» // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1965. Bd. 13. H. 3. S. 285–337; См. также: «Заключительный отчет» Меттерниха о его работе во Франции: BArch – Militärarchiv, MSG/2/3244, а также: «Отчет о вывозе французских художественных ценностей немецким посольством и оперативным штабом Розенберга во Франции». (Написан в виде секретного меморандума зимой 1944 года советником военной администрации Вальтером Баргацки, бывшим сотрудником юридического отдела военного командования во Франции) // Archiv des LVR, Nachlass Franz Graf Wolf-Metternich, 2. Мы благодарим Кристофа Франка за ссылку на этот документ.

165

Лучшая обзорная работа о хищениях культурных ценностей, осуществлявшихся Оперативным штабом рейхсляйтера Розенберга, и об источниках по этой теме – Grimsted P. K. Reconstructing the Record of Nazi Cultural Plunder. URL: http://www.errproject.org/survey.php (последнее обращение: 01.08.2018).

166

Географическая служба была создана в 1940 году как «картографический отдел» департамента Германии в Министерстве иностранных дел рейха и переименована после французской кампании. См.: Heuss A. Kunst- und Kulturgutraub. S. 308.

167

Hartung U. Raubzüge in der Sowjetunion. S. 13; о зондеркоманде Кюнсберга см. также: Freitag G., Grenzer A. Der nationalsozialistische Kunstraub in der Sowjetunion. S. 24–28; Heuss A. Die «Beuteorganisation» des Auswärtigen Amtes: Das Sonderkommando Künsberg und der Kulturgutraub in der Sowjetunion // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1997. Bd. 45. H. 4. S. 535–556.

168

О создании зондеркоманды Кюнсберга см.: Conze E., Frei N., Hayes P., Zimmermann M. Das Amt und die Vergangenheit. Deutsche Diplomaten im Dritten Reich und in der Bundesrepublik. 2. Aufl. München, 2010. S. 216; кроме этого см.: Hartung U. Raubzüge in der Sowjetunion. S. 18–19.

169

Hartung U. Raubzüge in der Sowjetunion. S. 14.

170

Например, Петер Шайберт, который был принят на должность научного сотрудника в Министерство иностранных дел и работал в зондеркоманде Кюнсберга с июля 1941 года. См.: Abel E. Kunstraub – Ostforschung – Hochschulkarriere. Der Osteuropahistoriker Peter Scheibert. Paderborn, 2016. S. 34–68.

171

См.: Fahlbusch M. Wilfried Krallert (1912–1969). Ein Geograf und Historiker im Dienst der SS // Hruza K. (Hg.) Österreichische Historiker 1900–1945. Lebensläufe und Karrieren in Österreich, Deutschland und der Tschechoslowakei in wissenschaftsgeschichtlichen Portraits. Bd. 1. Wien, 2008. S. 793–836.

172

См.: Hartung U. Raubzüge in der Sowjetunion. S. 114–118.

173

Ibid. S. 15, 27.

174

Так гласил приказ № 200/41 g Верховного командования сухопутных войск от 11.06.1941, в котором вермахт и Министерство иностранных дел по взаимному согласованию определяли задачи и образ действий зондеркоманды. См.: Ibid. S. 19.

175

Ibid.

176

См. об этом Главу III наст. изд., а также: Hartung U. Raubzüge in der Sowjetunion. S. 47–48.

177

Chef der Heeresmuseen, RH 62, (1840–1914) 1923, 1930–1945, 1958–1962. Описание фонда см.: Baumann M., Schulz S. Chef der Heeresmuseen, Bestandsbeschreibung. URL: https://www.deutsche-digitale-bibliothek.de/item/AZLG6HNVIUGAUTUG4ASGTAJEC4ZA6R4Q (последнее обращение: 01.08.2018).

178

Lachmann M. Zur Geschichte und zum Charakter der imperialistischen deutschen Armeemuseen // Zeitschrift für Militärgeschichte. 1966. Bd. 5. H. 6. S. 700.

179

Это следует из служебной записки о совещании в штабе группы армий «Север» 21 апреля 1944 года. См.: BArch – Militärarchiv. RH 19 III/385. Bl. 7.

180

Сохранившиеся книги записей Берлинского цейхгауза дают представление об этом: DHM Akten des Zeughauses, Erwerbungen bis 1942. См. также отчеты Вернера Хальвега о его командировке для работы в качестве «офицера-сборщика» при группе армий «Север».

181

Ср., однако: Fuhrmeister C. Die Abteilung Kunstschutz in Italien, Kunstgeschichte, Politik und Propaganda. 1936–1963. Köln u. a., 2018; Fuhrmeister C., Griebel J., Klingen S., Peters R. (Hg.) Kunsthistoriker im Krieg. Deutscher militärischer Kunstschutz in Italien 1943–1945. Köln, 2012; Kott C. Der deutsche «Kunstschutz» im Ersten und Zweiten Weltkrieg. Ein Vergleich // Pfeil U. (Hg.) Deutsch-französische Kultur- und Wissenschaftsbeziehungen im 20. Jahrhundert. Ein institutionengeschichtlicher Ansatz. München; Paris, 2007. S. 137–154; Eadem. Preserver l’art de l’ennemi? Le patrimoine artistique en Belgique et en France occupées, 1914–1918. Bruxelles, 2006; Klinkhammer L. Kunstschutz im Propagandakrieg. Der Kampf um die Sicherstellung der italienischen Kunstschätze 1943–1945 // Fuhrmeister C., Griebel J., Klingen S., Peters R. Kunsthistoriker im Krieg. S. 49.

182

Clemen P. (Hg.) Kunstschutz im Kriege. Berichte über den Zustand der Kunstdenkmäler auf den verschiedenen Kriegsschauplätzen und über die deutschen und österreichischen Maßnahmen zu ihrer Erhaltung, Errettung, Erforschung. 2 Bde. Leipzig, 1919. См. также: Kott C. Preserver l’art de l’ennemi? Le patrimoine artistique en Belgique et en France occupées, 1914–1918. Bruxelles, 2006. P. 142.

183

Burg H. Kunstschutz an der Westfront. Kritische Betrachtungen und Erinnerungen. Charlottenburg, 1920.

184

Kott C. Preserver l’art de l’ennemi? Le patrimoine artistique en Belgique et en France occupées, 1914–1918. Bruxelles, 2006. P. 19–20; Idem. Der deutsche «Kunstschutz» im Ersten und Zweiten Weltkrieg. Ein Vergleich // Pfeil U. (Hg.) Deutsch-französische Kultur- und Wissenschaftsbeziehungen im 20. Jahrhundert. Ein institutionengeschichtlicher Ansatz. München, Paris, 2007. S. 136–137.

185

Frey D. Bericht über meine Tätigkeit in Polen. NARA. OMGUS – Cultural Affairs Branch, Records Relating to Monuments, Museums, Libraries, Archives, and Fine Arts, Dagobert Frey. S. p. [Fol. 44–65]. Фрай в качестве самооправдания описал это в декабре 1947 года в отчете о своей деятельности в Польше, написанном для американской военной администрации. См.: Arend S. Studien zur deutschen kunsthistorischen «Ostforschung» im Nationalsozialismus. Die Kunsthistorischen Institute an den (Reichs-) Universitäten Breslau und Posen und ihre Protagonisten im Spannungsfeld von Wissenschaft und Politik: Phil. Diss. Berlin, 2009. URL: http://edoc.hu-berlin.de/dissertationen/arend-sabine-2009-07-15/PDF/arend.pdf. S. 571 (последнее обращение: 01.08.2018); Линн Николас, вероятно, опирается на этот же документ, к сожалению, без прямой ссылки на него. См.: Nicholas L. H. Der Raub der Europa. S. 103.

186

Это подчеркивал сам Вольф-Меттерних: Wolff-Metternich F. Über meine Tätigkeit als Beauftragter des Oberkommandos des Heeres für den Schutz der Werke der Bildenden Kunst von 1940–42. Grundsätze und Arbeitsmethoden von Franz Graf Wolff Metternich. BArch – Militärarchiv. MSG 2/3244; документ был опубликован во французском переводе: Cassou J. (Dir.) Le pillage par les allemands des oeuvres d’art et des bibliotheques appartenant à des juifs en France. Recueil des documents. Paris, 1947. P. 149–177.

187

BArch – Militärarchiv. RH 3/154. Bl. 5–39; Wolff-Metternich F. Abschließender Bericht über die Arbeit des Kunstschutzbeauftragten in der Zeit von Mai 1940 – September 1944. Bl. 22. За ссылку на этот документ мы благодарим Кристиана Фурмайстера.

188

BArch – Militärarchiv. RH 3/154; Wolff-Metternich F. Abschließender Bericht. Bl. 17–18.

189

Заявку подал реставратор Отто Кляйн, выросший в немецкой предпринимательской семье на Украине и получивший образование в Дрездене. См.: Bentchev I. Gerettete und verschollene Kirchenschätze. Otto Klein und der deutsche «Kunstschutz» in Kiev 1941–1943 // Hermeneia. Zeitschrift für ostkirchliche Kunst. 1997. H. 1. S. 27, 31.

190

Archiv des LVR, Nachlass Franz Graf Wolff-Metternich. S. 68. S. p.

191

Здесь и далее, где это уместно, упоминаются диссертации тех, кто был причастен к деятельности армейской службы охраны произведений искусства в СССР: с одной стороны, диссертации позволяют получить представление о научных интересах этих людей, а с другой стороны, часто это единственные документы, дающие нам доступ к их биографиям. Strenger R. Zum Problem des Raumes bei den griechischen Giebelskulpturen: Phil. Diss. Berlin, 1935/1942.

192

Они сохранились в его личном архивном фонде, частично в нескольких машинописных копиях. Archiv des LVR. Nachlass Franz Graf Wolff-Metternich. 68.

193

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 138. Л. 550 сл.

194

Написание имени варьируется: Эрнст Отто и Эрнстотто, сам Сольмс чаще всего использовал вариант слитного написания, которому и мы следуем. Транскрипция фамилии в русскоязычных публикациях также варьируется: встречаются написания Сольмс и Зольмс.

195

Документы, подтверждающие это, были исследованы и впервые опубликованы в Западной Германии «исследователем Янтарной комнаты» Георгом Штайном. Ссылки на них сохранились в бумагах квартирмейстера при штабе 18‐й армии (BArch – Militärarchiv, RH 20-18/1203. Bl. 205v), а также 50‐го армейского корпуса (BArch – Militärarchiv, RH 24- 50/163. Bl. 8).

196

Frankfurter Generalanzeiger. 15.09.1941.

197

BArch. R 6/170. Bl. 16.

198

См.: Echternkamp J. Der Zweite Weltkrieg. München, 2010. S. 77; Sachsse R. Die Erziehung zum Wegsehen. Fotografie im NS-Staat. Dresden, 2003. S. 185–192; Paul G. Bilder des Krieges – Krieg der Bilder. Die Visualisierung des modernen Krieges. Paderborn, 2004. S. 225–235.

199

Kaden E. Das Wort als Waffe. Der Propagandakrieg der Waffen-SS und die SS-Standarte «Kurt Eggers». Dresden, 2009; Krause W. H. SS-Standarte «Kurt Eggers» – Die Propagandaeinheit der Waffen-SS. Bericht und Dokumentation. Stegen am Ammersee, 2009.

200

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 138. Л. 609.

201

См. об этом в Главе II.5 наст. изд.

202

PA – AA, R 60769.

203

Eidesstattliche Erklärung von Solms für v. Küchler im Nürnberger Prozess gegen das Oberkommando der Wehrmacht. Staatsarchiv Nürnberg. Rep. 501. IV. KV-Prozesse. Fall 12. F 3. Dok. Nr. 62.

204

Вернер Кёрте в одном из писем упомянул о хороших отношениях между Сольмсом и Кюхлером, а также о том, что Кюхлер содействовал ему в выполнении заданий. Письмо Вернера Кёрте от 8 июля 1942 года. Privatarchiv Arnold Körte.

205

Solms-Laubach E. O. Graf zu. Die Wormser Bauschule in Hessen und ihre Grundlagen in Deutschland und Oberitalien: Phil. Diss. Marburg, 1927. См.: Institut für Stadtgeschichte Frankfurt am Main, Personalakten, Dr. Graf zu Solms-Laubach. Bl. 1.

206

Institut für Stadtgeschichte Frankfurt am Main, Personalakten, Dr. Graf zu Solms-Laubach. Bl. 2.

207

Из-за этой работы Сольмса в литературе часто называют заведующим собранием скульптуры Штеделевского института.

208

Institut für Stadtgeschichte Frankfurt am Main, Personalakten, Dr. Graf zu Solms-Laubach. Bl. 95a.

209

Ibid. Bl. 122.

210

Hasenclever J. Wehrmacht und Besatzungspolitik in der Sowjetunion. Die Befehlshaber der rückwärtigen Heeresgebiete 1941–1943. Paderborn, 2010. S. 149–150.

211

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 138. Л. 453. Группа была создана в октябре 1941 года при штабе группы армий «Север» для того, чтобы институционально оформить должность Сольмса.

212

Подробнее о личности графа Эрнстотто цу Сольмс-Лаубаха см.: Шмигельт-Ритиг У. Граф Эрнстотто цу Сольмс-Лаубах. Биографический очерк // Ботт И. К. Город Пушкин. С. 146–163; Schmiegelt-Rietig U. Ernst Otto Graf zu Solms-Laubach. Museumsdirektor in Frieden und Krieg // Archiv für Frankfurts Geschichte und Kunst (готовится к печати).

213

Звание зондерфюрера, введенное в 1937 году на случай мобилизации во всех видах вооруженных сил, присваивалось гражданским специалистам, не проходившим военную подготовку. В армейской иерархии зондерфюрер (K) соответствовал званию капитана, в кавалерии – ротмистра.

214

Persönliche Unterlagen bei der Deutschen Dienststelle – WASt.

215

Ibid.

216

Perseke H. Hans Baldungs Schaffen in Freiburg: Phil. Diss. Freiburg i. Br. 1935. Freiburg i. Br., 1940.

217

Privatarchiv Katrin Paehler.

218

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 138. Л. 453.

219

Soldbuch Helmut Perseke, Privatarchiv Katrin Paehler.

220

Taschenkalender Helmut Perseke am 6.5.1943, Privatarchiv Katrin Paehler.

221

Информация Немецкого Красного Креста для родственников. Семейный архив; Persönliche Unterlagen bei der Deutschen Dienststelle – WASt.

222

Tagebuch Helmut Perseke, Privatarchiv Katrin Paehler.

223

Gündel C. Das schlesische Tumbengrab im XIII. Jahrhundert: Phil. Diss. Breslau 1925. Straßburg, 1926.

224

Дневник Вернера Кёрте за 1942 год. Werner Körte, Tagebuch für 1942. Privatarchiv Arnold Körte.

225

Körte W. Die Wiederaufnahme romanischer Bauformen in der niederlandischen und deutschen Malerei des 15. und 16. Jahrhunderts: Phil. Diss. Leipzig 1930. Wolfenbüttel, 1930.

226

Universitätsarchiv Freiburg.

227

Письмо Вернера Кёрте к Элизабет Кёрте от 6 августа 1942 года. Privatarchiv Arnold Körte.

228

Письмо Вернера Кёрте к Альфреду Штанге от 21 марта 1942 года. Archiv des Kunsthistorischen Instituts der Universität Bonn.

229

Письмо Вернера Кёрте к Элизабет Кёрте от 4 сентября 1944 года. Privatarchiv Arnold Körte.

230

Stellenbesetzungslisten; persönliche Briefe und Aufzeichnungen Werner Körtes. Privatarchiv Arnold Körte; Persönliche Unterlagen bei der Deutschen Dienststelle – WASt.

231

Hahlweg W. Die Grundzüge der Danziger Wehrverfassung 1454–1793: Phil. Diss. Berlin, 1937.

232

Вернер Хальвег был членом СС с 1933 года и НСДАП с 1936 года. В послевоенное время он занимал в Мюнстерском университете единственную в Германии кафедру военной истории. Мы благодарны Рольфу-Дитеру Мюллеру за предоставленные документы о Хальвеге.

233

См. об этом также в Главе VI.6 наст. изд.

234

Письмо Вернера Кёрте к Элизабет Кёрте от 19 июля 1942 года. Privatarchiv Arnold Körte.

235

На допросах в НКВД Наталья Гиппиус упоминала имя Пономарева, но ничего не говорила об их совместной деятельности. Ковалев Б. Н. Коллаборационизм в России в 1941–1945 гг. Типы и формы. Великий Новгород, 2009.

236

Признав сестер «фольксдойче», немцы вывезли их в Германию, и Гиппиус оказались под Штеттином, позже – в американской зоне оккупации. Однако они не захотели эмигрировать и, узнав о начавшемся восстановлении Новгородского кремля, вернулись в разрушенный Новгород. См.: Павленко А. А. Художник Татьяна Николаевна и скульптор Наталья Николаевна Гиппиус (реконструкция творческой биографии) // Театр. Живопись. Кино. Музыка. 2016. № 3. С. 137. – Прим. ред.

237

Харальд Келлер, 22 ноября 1941 года. Privatarchiv Ulrich Keller.

238

Харальд Келлер, 25 ноября 1941 года. Privatarchiv Ulrich Keller.

239

Письмо Харальда Келлера к Вернеру Кёрте от 14 июня 1942 года. Privatarchiv Arnold Körte.

240

Keller H. Das Treppenhaus im deutschen Schloss- und Klosterbau des Barock: Phil. Diss. München 1929. München, 1936.

241

Письмо Харальда Келлера к Герде Келлер (не датировано, август 1942 года). Privatarchiv Ulrich Keller. В службе охраны произведений искусства Келлер имел чин фельдфебеля.

242

Persönliche Unterlagen bei der Deutschen Dienststelle – WASt; Briefwechsel mit Werner Körte, Privatarchiv.

243

Fuhrmeister C. Optionen, Kompromisse und Karrieren. Überlegungen zu den Münchner Privatdozenten Hans Gerhard Evers, Harald Keller und Oskar Schürer // Doll N., Fuhrmeister C., Sprenger M. H. (Hg.) Kunstgeschichte im Nationalsozialismus. Beiträge zur Geschichte einer Wissenschaft zwischen 1930 und 1950. Weimar, 2005. S. 219–242.

244

Sahm A. Genealogische Beziehungen Rigaer und Lübecker führender Geschlechter. Ein Beitrag zur Kolonisation des Ostens: Phil. Diss. Kiel, 1926.

245

Биографическую информацию о Заме можно найти в архивной базе данных Библиотеки истории педагогики: Bibliothek für Bildungsgeschichtliche Forschung. URL: http://bbf.dipf.de/kataloge/archivdatenbank/digiakt.pl?id=p186984&dok=PEB-0103&f=PEB-0103-0103-01&l=PEB-0103-0103-08&c=PEB-0103-0103-01; сведения о его деятельности в вермахте получены из личного дела. Deutschen Dienststelle – WASt.

246

Например, в ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 142. Л. 37; Д. 143. Л. 132–136.

247

Poensgen G. Der Landschaftsstil des Esaias van den Velde: Phil. Diss. Freiburg i. Br., 1924.

248

Poensgen G. Leben in Bildern. o. O., o. J. Неопубликованная рукопись, Privatarchiv Inge Hubert. S. 53–54. Мы выражаем огромную благодарность г-ну Тобиасу А. Пёнсгену, который предоставил нам рукопись.

249

См.: Schunter-Kleemann S. Cohnitz und Company. Lebenswege einer rheinischen Kaufmannsfamilie, 1750–1950. Bremen, 2014. S. 196–203; Georg und Emma Poensgen-Stiftung (Hg.) Ein Haus für Künstler im Alter. Die Georg und Emma-Poensgen-Stiftung, verfasst von K. Vagt. Hamburg, 2017.

250

Hehn J. v. Die lettisch-literarische Gesellschaft und das Lettentum: Phil. Diss. Königsberg, 1938.

251

См.: Fahlbusch M. Wissenschaft im Dienst der nationalsozialistischen Politik? Die «Volksdeutschen Forschungsgemeinschaften» von 1931–1945. Baden-Baden, 1999. S. 133, 490–491; Hartung U. Raubzüge in der Sowjetunion. S. 122.

252

Собранный им большой фотоархив находится в Марбургском архиве фотодокументов («Foto Marburg»), письменные документы – в архиве Института истории Восточной и Центральной Европы им. Гердера (Archiv des Herder-Instituts für historische Ostmitteleuropaforschung in Marburg) а также в архиве семьи Крузенштерн (Familienarchiv Krusenstjern). О его личности см.: Salupere M. Georg von Krusenstern und seine Tätigkeit im Einsatzstab Rosenberg (1941–1942). URL: http://www.aai.ee/abks/Wiewares.html.

253

Esser K. H. Der Architektur-Raum als Erlebnisraum. Eine kunstwissenschaftliche Wesens- und Begriffsbestimmung: Phil. Diss. Bonn, 1939.

254

Краткая биография Эссера была составлена Йенсом Хоппе на основе документов Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга. См.: Hoppe J. Dr. Karl Heinz Esser. Selbstverständnis eines beim Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg tätigen Kunsthistorikers im besetzten Baltikum // Bushart M., Gąsior A., Janatkova A. (Hg.) Kunstgeschichte in den besetzten Gebieten 1939–1945. Köln; Weimar; Wien, 2016. S. 255–273; Hoppe J. Ein Kunsthistoriker im Dienste einer NS-Organisation. Dr. Karl Heinz Esser beim Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg für die besetzten Gebiete // Mainzer Zeitschrift. 2010. Bd. 105. S. 179–199.

255

Фатигарова Н. В. Музейное дело в РСФСР в годы Великой Отечественной войны (аспекты государственной политики) // Музеи и власть. Государственная политика в области музейного дела (XVIII–XX вв.). Ч. 1. М., 1991. С. 176–177; Третьяков Н. С. Гатчинский дворец, годы испытаний. СПб., 1992. С. 137–138; Grenzer A. Die Reaktion: Sowjetische Evakuierungen und Sicherungsmaßnahmen // Eichwede W., Hartung U. «Betr. Sicherstellung». S. 124–125.

256

Шутилова А. О. Становление системы музейного учёта. 1917–1938 // Ботт И. К. Город Пушкин. С. 17.

257

Фатигарова Н. В. Музейное дело в РСФСР… С. 216.

258

Третьяков Н. С. Гатчинский дворец, годы испытаний. С. 138.

259

Фатигарова Н. В. Музейное дело в РСФСР… С. 177.

260

Там же. С. 176.

261

Количественные данные, встречающиеся в разных источниках и в литературе, очень сильно расходятся. См.: Численность населения СССР на 17 января 1939 г. М., 1941. С. 62–63. URL: http://istmat.info/files/uploads/46314/rgae_7971.16.54_naselenie_po_perepisi_1939.pdf (последнее обращение: 01.05.2018).

262

См. об этом и о последствиях в Главе IV.3 наст. изд.

263

См. также Главу III.4 наст. изд.

264

О причинах этого решения было много дискуссий. Современный обзор исследовательской литературы представлен в книгах: Kilian J. Wehrmacht und Besatzungsherrschaft im Russischen Nordwesten 1941–1944. Praxis und Alltag im Militärverwaltungsgebiet der Heeresgruppe Nord. Paderborn u. a., 2012; Ganzenmüller J. Das belagerte Leningrad 1941–1944. Die Stadt in den Strategien von Angreifern und Verteidigern. Paderborn, 2005.

265

Frieser K.‐H. u. a. Die Ostfront 1943/44. Der Krieg im Osten und an den Nebenfronten. München, 2007.

266

См. об этом выше во Введении. Подробное обсуждение количества жертв и статистики см.: Otto R., Keller R., Nagel J. Sowjetische Kriegsgefangene in deutschem Gewahrsam 1941–1945. Zahlen und Dimensionen // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 2008. Bd. 56. H. 4. S. 557–602.

267

О преступлениях в отношении советских военнопленных в целом см.: Osterloh J. Sowjetische Kriegsgefangene 1941–1945 im Spiegel nationaler und internationaler Untersuchungen. Dresden, 1996; Bischof G., Karner S., Stelzl-Marx B. (Hg.) Kriegsgefangene des Zweiten Weltkrieges. Gefangennahme – Lagerleben – Rückkehr. Wien, 2005; Overmans R. Die Kriegsgefangenenpolitik des Deutschen Reiches 1939–1945 // Echternkamp J. (Hg.) Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd. 9/2: Die deutsche Kriegsgesellschaft 1939 bis 1945. Ausbeutung, Deutungen, Ausgrenzung. München, 2005. S. 729–875.

268

Подробно об этом см.: Hürter J. Die Wehrmacht vor Leningrad. Krieg und Besatzungspolitik der 18. Armee im Herbst und Winter 1941/42 // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 2001. Bd. 49. H. 3. S. 377–440.

269

MA Freiburg, RH 20-18/1209. Bl. 241–243. [В газете «Красная звезда» 15 января 1942 года был опубликован сокращенный перевод приказа. Здесь цитируется более полный русский перевод по изданию: Преступные цели – преступные средства. Документы об оккупационной политике фашистской Германии на территории СССР (1941–1944 гг.). М., 1985. С. 60–62. – Прим. пер.] Обстоятельно об этом: Pohl D. Die Herrschaft der Wehrmacht. Deutsche Militärbesatzung und einheimische Bevölkerung in der Sowjetunion. 1941–1944. 2. Aufl. München, 2009; Kilian J. Wehrmacht und Besatzungsherrschaft im Russischen Nordwesten 1941–1944; Hürter J. Die Wehrmacht vor Leningrad.

270

По оценкам Килиана, основанным на немецких документах, с октября 1941 года по апрель 1942 года в районе группы армий «Север» погибло более 51 000 советских военнопленных, из них 16 000 в районе 18‐й армии. См.: Kilian J. Wehrmacht und Besatzungsherrschaft im Russischen Nordwesten 1941–1944. S. 451.

271

См. об этом обстоятельно: Kilian J. Wehrmacht und Besatzungsherrschaft im Russischen Nordwesten 1941–1944; Hürter J. Die Wehrmacht vor Leningrad.

272

См. также Главу II.4 наст. изд.

273

Во время работы над этой главой происходил постоянный обмен документами и специальной литературой с коллегами из Царскосельского дворца-музея. Новейшие исследования по истории музея представлены в сб.: Ботт И. К. Город Пушкин.

274

Вера Владимировна Лемус (1905–1987) училась в Московском университете, с 1934 года работала в Екатерининском дворце. В 1941 году она сопровождала части эвакуированной коллекции в Исаакиевский собор и первую блокадную зиму провела в Ленинграде. В 1942 году, совершенно истощенная, она была эвакуирована из Ленинграда в тыл. С лета 1943 года работала в Сарапуле научным сотрудником в хранилище коллекций ленинградских музеев, с 1944 по 1957 год – в Центральном хранилище, с 1957 по 1972 год была заместителем заведующего по научной части в Пушкине.

275

Архив ГМЗ Царское Село. Лемус В. В. Эвакуация музейных ценностей из г. Пушкина (1941–1945): Историческая справка / Опубл. Г. Д. Ходасевич // Хранители. Материалы XI Царскосельской научной конференции. СПб., 2005. С. 375–394.

276

Кучумов А. М. Статьи, воспоминания, письма. СПб., 2004. С. 61.

277

ЦГАЛИ СПб. Ф. 468. Оп. 1. Д. 108. Л. 1. Этот документ представляет собой отчет Кучумова от 11 октября 1941 года об эвакуации экспонатов из дворцов Пушкина. Таким образом, отчет написали не Турова или Лемус, которые работали непосредственно на месте, а Кучумов; предположительно, он использовал для этой работы отчеты своих сотрудниц.

278

См.: Лемус В. В. Эвакуация музейных ценностей…

279

Кучумов А. М. Статьи, воспоминания, письма. С. 64–82. См. также Главу III.3 наст. изд.

280

ЦГАЛИ СПб. Ф. 468. Оп. 1. Д. 108. Л. 4–5 об.

281

Евгения Леонидовна Турова (1911–1971) происходила из образованной петербургской семьи, переехавшей в Царское Село перед революцией. Предположительно, из‐за своего буржуазного происхождения она не смогла учиться и уже с 16 лет работала – сначала администратором, а затем слесарем по металлу на Кировском заводе и секретарем. С 1935 года она смогла устроиться в музей экскурсоводом, а с 1938 года прошла курсы повышения квалификации. В 1939 году вступила в ВКП(б), работала научным сотрудником в музеях Пушкина, где ей был поручен уход за парками и зданиями в них.

282

Помимо транспорта, большой проблемой с самого начала было отсутствие упаковочного материала. См. об этом: ЦГАЛИ СПб. Ф. 468. Оп. 1. Д. 108. Л. 1–3. О плохой подготовке к эвакуации см. отчет Трончинского от 25.10.1941: ЦГАЛИ СПб. Ф. 468. Оп. 1. Д. 110. Л. 13 сл.

283

Слова Лемус цит. по: Цыпин В. Город Пушкин в годы войны. СПб., 2010. С. 240.

284

ЦГАЛИ СПб. Ф. 468. Оп. 1. Д. 108. Л. 4–5 об. Указанные цифры взяты из официального отчета Кучумова от 11 октября. Он насчитал 19 808 эвакуированных объектов, тогда как Лемус – 17 599. Вопрос о том, как возникло такое расхождение, остается открытым. Можно предположить, что по-разному проводилось различие между отдельными предметами и единицами хранения. Кроме того, Лемус могла производить свои подсчеты уже в послевоенный период, так что в них уже включены потери из‐за повреждений при транспортировке и хранении.

285

Богатое собрание биографий, мемуаров и некоторых документов можно найти в кн.: Цыпин В. Город Пушкин в годы войны, кроме того, на электронном ресурсе URL: http://tsarselo.ru/content/0/yenciklopedija-carskogo-sela/velikaja-otechestvennaja-voina-i-okkupacija-pushkina#.U4MhvIIubcs (последнее обращение: 01.05.2018).

286

Будницкий О. В. «Свершилось. Пришли немцы!» Идейный коллаборационизм в СССР в период Великой Отечественной войны. М., 2012. С. 65–187. Московский историк опубликовал дневник полностью по машинописной рукописи, хранящейся в архиве Гуверовского института (Стэнфордский университет). Отрывки ранее цитировались петербургским историком Ломагиным. Первый сокращенный вариант был напечатан в 1954 году в № 21 журнала «Грани» – органа русской эмиграции в Германии.

287

Будницкий О. В. «Свершилось. Пришли немцы!» С. 73.

288

Там же. С. 75.

289

Лемус В. В. Эвакуация музейных ценностей… С. 241–242.

290

Будницкий О. В. «Свершилось. Пришли немцы!» С. 80–81.

291

См.: Цыпин В. Город Пушкин в годы войны. С. 48–50, 82, 97; Будницкий О. В. «Свершилось. Пришли немцы!» С. 81; Хордикайнен Ю. А., Нуриджанова С. А. Жизнь в оккупации и в первые послевоенные годы. Пушкин, Гатчина, Эстония. Дневник Люси Хордикайнен. 3‐е изд. СПб., 2011. С. 17.

292

См.: Абрамов В. В. В. И. Яковлев. Архитектор, искусствовед, музейный работник: Неопубл. рукопись. СПб., 2008 (Архив ГМЗ Царское Село).

293

См.: Абрамов В. В. Краткая справка о жизни и деятельности И. Д. Ермошина: Неопубл. рукопись. СПб., 2011 (Архив ГМЗ Царское Село).

294

См.: Husemann F. Die guten Glaubens waren. Geschichte der SS-Polizei-Division 1939–1942. Osnabrück, 1971. S. 108–128.

295

См.: Беляева С. А. Воспоминания об отце. СПб., 2009.

296

Будницкий О. В. «Свершилось. Пришли немцы!» С. 82.

297

Цыпин В. Холокост в Пушкине. URL: http://tsarselo.ru/jenciklopediya-carskogo-sela/velikaya-otechestvennaya-voina-i-okkupaciya-pushkina/holokost-v-pushkine.html#.WU-yR-lCQ2w (последнее обращение: 01.05.2018).

298

Чрезвычайная государственная комиссия была комиссией по расследованию преступлений немецко-фашистских захватчиков и их союзников. Она была создана 2 ноября 1942 года указом Президиума Верховного Совета.

299

ЦГА СПб. Ф. 8557. Д. 1100. Л. 89.

300

BArch – Militärarchiv. RH 20-18/1632.

301

Об этом см. также воспоминания учителя из Пушкина: Шатров К. Ф. Мобилизованный совестью. СПб., 2017. См. Главу III.5 наст. изд.

302

BArch – Militärarchiv. RS 3–4/16.

303

См.: Цыпин В. Город Пушкин в годы войны. С. 59–63.

304

BArch – Militärarchiv. RS 3–4/16. Bl. 18.

305

Будницкий О. В. «Свершилось. Пришли немцы!» С. 84.

306

Обобщающий рассказ о вывозе произведений искусства, основанный на данных из немецких источников, см.: Кур-Королев К. Потери культурных ценностей царскосельских дворцов в годы Второй мировой войны. Хронология на основе немецких документов // Ботт И. К. Город Пушкин. С. 121–145.

307

Hehn J. v. Aus meinem Leben. Erinnerungen und Betrachtungen, unver. Manuskript 1946/49 [Privatarchiv Paul von Hehn]. S. 173–174.

308

PA – AA 27557. Без нумерации листов.

309

См.: Гримстед П. К. От Янтарной комнаты к книгам из русских императорских дворцов. Идентификация и реконструкция перемещенных культурных ценностей. URL: http://www.lostart.ru/ru/studys/?ELEMENT_ID=1110 (последнее обращение: 01.05.2018).

310

Hartung U. Raubzüge in der Sowjetunion. S. 95–110.

311

Poensgen G. Leben in Bildern. S. 52.

312

Ibid.

313

О художественном оформлении Янтарной комнаты см.: Sautov I. P. Das Bernsteinzimmer. Drei Jahrhunderte Geschichte. St. Petersburg, 2003; Воронов М. Г., Кучумов А. М. Янтарная комната. Шедевры декоративно-прикладного искусства из янтаря в собрании Екатерининского дворца-музея. Л., 1989.

314

См. об этом Главу II.1 наст. изд.

315

Poensgen G. Leben in Bildern. S. 53.

316

Лемус В. В. Эвакуация музейных ценностей… С. 236.

317

Воронов М. Г., Кучумов А. М. Янтарная комната. С. 161.

318

BArch – Militärarchiv. RH 24-50. Bd. 163. Bl. 8.

319

Staatsarchiv Nürnberg, KV-Prozesse, Fall 12, v. Küchler, Dokument Nr. 62, Eidesstattliche Erklärung von Erbgraf zu Solms-Laubach vom 06.04.1948.

320

Оба они фигурируют, например, в списке участников совещания у начальника армейских музеев (22–24 февраля 1944 года) в Вене. См.: NARA. M1946. Roll 0132.

321

BArch – Militärarchiv. RH 20-18/1204. Без нумерации листов. Работы по демонтажу были поручены 3‐й роте 553‐го интендантского батальона. Это следует из письма Роде майору квартирмейстерской службы 18‐й армии И. Г. Пичману, в котором он просил Сольмса переслать две забытые двери из Янтарной комнаты. См.: BArch – Militärarchiv. RH 20-18/1289. Bl. 1087.

322

Запись от 14.10.1941. BArch – Militärarchiv. RH 24-50. Bd. 163. Без нумерации листов.

323

PA – AA, R 60769. Без нумерации листов. Крузенштерн упоминает, что Сольмс отвозил предметы искусства и в Таллин. Это упоминание встречается в различных источниках, но нет никаких указаний на то, какие объекты были задействованы и где они размещались.

324

Solms-Laubach E. O. Graf zu. Augenzeugenbericht in Absprache mit Prof. Dr. Poensgen, Das Bernsteinzimmer, o. O., o. D., Privatarchiv Friedrich Ernst Graf zu Solms-Laubach.

325

Ibid. S. 4.

326

Ibid.

327

См.: BArch – Militärarchiv. RHD 53/54, Газета Die Front. 20.03.1941. № 319. S. 3; то же в газете Deutsche Zeitung im Ostland. 28.05.1942.

328

Ханс Хубман (1910–1996) уже в студенческие годы фотографировал для Münchner Illustrierte Presse, а с 1935 года – для Berliner Illustrierte Zeitung. Перед войной он недолго работал фоторепортером в американском журнале Life. Во время войны сотрудничал с иллюстрированным журналом вермахта Signal, а уже в августе 1945 года смог устроиться фоторепортером в американский армейский журнал Stars and Stripes. В 1948 году стал соучредителем иллюстрированного журнала Quick. См.: Hubmann H. Augenzeuge: 1933–1945. München, 1980. Оставшийся после Хубмана фотоархив находится в Bildarchiv der Stiftung Preußischer Kulturbesitz.

329

Журнал Signal был специальным изданием Berliner Illustrierte Zeitung. Он выходил с 1940 по 1945 год на 25 языках и в 1943 году достиг тиража в 2,4 миллиона экземпляров. Как инструмент зарубежной пропаганды вермахта, он имел задачу пропагандировать новый порядок в Европе под руководством Германии. Журнал привлекал дизайном (он ориентировался на Life), высококачественной печатью, многочисленными цветными фотографиями большого формата. С «Сигналом» сотрудничали многие ведущие немецкие журналисты и фоторепортеры. Темы, связанные с нацистской расовой идеологией, освещались в нем довольно скупо; вместо этого демонстрировался образ современной Германии, под руководством которой Европа могла бы двигаться в новое будущее. См.: Rutz R. Signal. Eine deutsche Auslandsillustrierte als Propagandainstrument im Zweiten Weltkrieg. Essen, 2007. URL: http://www.signalmagazine.com/signal.htm (последнее обращение: 01.05.2018).

330

Материалы, касающиеся царских дворцов, сохранились частично в двух экземплярах, хранящихся в разных делах, например: ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 122. Л. 125–157; Д. 148. Л. 1–5; Д. 149. Л. 263–284. В дополнение к отчетам сотрудники Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга во время этой поездки сделали комплект каталожных карточек, на которых кратко зафиксировали состояние отдельных зданий и коллекций. Картотека находится в так называемом Московском особом архиве в Российском государственном военном архиве: РГВА. Ф. 1401. Опубликовано: Бойцов М. А., Васильева Т. А. Картотека «Z» оперативного штаба «Рейхсляйтер Розенберг». Ценности культуры на оккупированных территориях России, Украины и Белоруссии 1941–1942 гг. М., 1998.

331

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 122. Л. 143.

332

Entschwundene Pracht. Zarskoe Selo stirbt // Die Front. 14/15.10.1941. № 180. S. 4–5. BArch – Militärarchiv. RHD 53/54.

333

Эти части единогласно называют Герхард Вундер и Крузенштерн в своем отчете от 3 декабря 1941 года. См.: ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 148. Л. 1. Пехау упоминается только по фамилии, но, скорее всего, это германист Манфред Пехау, родившийся в Галле в 1909 году, который в это время был откомандирован из РСХА и действовал в составе айнзацгруппы А. В 1942 году он участвовал в карательной акции против партизан в Белоруссии. См.: Simon G. NS-Sprache aus der Innensicht. Der Linguist Manfred Pechau und die Rolle seines SS-Sonderkommandos bei dem Massenmord in den Sümpfen Weißrusslands. URL: http://homepages.uni-tuebingen.de/gerd.simon/pechau.pdf (последнее обращение: 01.05.2018).

334

См.: Абрамов В. В. Ермошин. Екатерининский дворец. Фонд рукописных материалов, дело 2001. Архивная справка. 19.09.2008: Неопубл. рукопись. СПб., 2008 (Архив ГМЗ Царское Село). С. 2–3.

335

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 122. Л. 143.

336

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 148. Л. 2.

337

Там же. Л. 1–2.

338

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 273.

339

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 122. Л. 144.

340

Фотоальбом одного из военнослужащих этого подразделения доступен в интернете и дает хорошее представление о состоянии пригородных замков в 1942 году. URL: http://www.militaria-archive.com/albums3.html (последнее обращение: 01.05.2018).

341

Предположительно, это были картины, перечисленные в каталоге потерь под номерами 21 и 22, инв. № E–23, ЕДМ–35 и E–25, ЕДМ–39. См.: Сводный каталог культурных ценностей, похищенных и утраченных в период Второй мировой войны: В 18 т. Т. 1: ГМЗ Царское Село. Екатерининский дворец. Книга 1: Екатерининский дворец / Предисл. И. Саутова. М., 1999–2000. С. 21. URL: http://lostart.ru/catalog/ru/tom1/ (последнее обращение: 01.05.2018).

342

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 354.

343

Там же. Л. 191–192, 199; параллельно в PA – AA.

344

Предположительно, это Харри Цёллер, родившийся в 1909 году в Дрездене, член айнзацгруппы А. О Цёллере см.: Schreiber C. Elite im Verborgenen. Ideologie und regionale Herrschaftspraxis des Sicherheitsdienstes der SS und seines Netzwerks am Beispiel Sachsens. München, 2008. S. 245–247.

345

Из четырех картин одна, вероятно, была слишком повреждена. См.: ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 339.

346

Там же. Л. 338–340; Heim S. «Die reine Luft der wissenschaftlichen Forschung». Zum Selbstverständnis der Wissenschaftler der Kaiser-Wilhelm-Gesellschaft. Berlin, 2002. S. 21. URL: http://www.mpiwg–berlin.mpg.de/KWG/Ergebnisse/Ergebnisse7.pdf (последнее обращение: 01.05.2018).

347

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 318.

348

Там же. Л. 316.

349

Дневниковые записи Вернера Кёрте за 7 и 8 августа 1942 года.

350

Письмо Хельмута Перзеке к Курту Бауху, ноябрь 1942 года. Nachlass Bauch, Deutsches Kunstarchiv Nürnberg.

351

PA – AA, R 60786. Berichte von Reinhold Ungern-Sternberg, Konzept vom 8. Juli 1941, gez. von Rantzau.

352

С точки зрения государственно-правовой принадлежности Шлезвиг-Гольштейн-Готторф был разделен на две части: к северу от реки Эйдер сеньором герцога был король Дании, к югу от нее – император Священной Римской империи германской нации.

353

Guratzsch H. (Hg.) Der neue Gottorfer Globus. Leipzig, 2005; Карпеев Э. П. Большой Готторпский глобус. СПб., 2003; Lühning F. Der Gottorfer Globus und das Globushaus im «Newen Werck». Ausstellungskatalog IV, Sonderausstellung «Gottorf im Glanz des Barock». Schleswig, 1997; Schlee E. Der Gottorfer Globus Herzog Friedrichs III. Heide, 2002.

354

BArch – Bildarchiv. Bild 101 I 234 09 24 34, Fotograf Kripgans, Oktober 1942.

355

Письмо Хельмута Перзеке к Курту Бауху, ноябрь 1942 года.

356

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 303.

357

Там же. Л. 302.

358

Там же. Л. 413.

359

Там же. Л. 364.

360

Hamburger Fremdenblatt. 23.06.1943; Frankfurter Zeitung. 27.06.1943. Эти газетные вырезки хранятся в бумагах Перзеке (Privatarchiv Katrin Paehler). Хельмут Перзеке упоминается в статьях как «молодой искусствовед из Киля».

361

Schlee E. Der Gottorfer Globus Herzog Friedrichs III. S. 91.

362

Müller R.‐D. Die Deutsche Wirtschaftspolitik in den besetzten sowjetischen Gebieten 1941–1943. Der Abschlußbericht des Wirtschaftsstabes Ost und Aufzeichnungen eines Angehörigen des Wirtschaftskommandos Kiew, Harald Boldt. Boppard a. Rhein, 1991. S. 34, 290.

363

Сводный каталог культурных ценностей, похищенных и утраченных в период Второй мировой войны.Т. 1: ГМЗ Царское Село. Екатерининский дворец, Кн. 3: Английский сад. URL: http://www.lostart.ru/catalog/ru/tom1/2549/2796/ (последнее обращение: 01.05.2018).

364

Михаил Осипович Микешин (1835–1896) – автор также новгородского памятника «Тысячелетие России».

365

Будницкий О. В. «Свершилось. Пришли немцы!» С. 104. Разумник Васильевич Иванов (псевдоним Иванов-Разумник) (1878–1946) – известный литературный критик, философ, социолог и писатель. Подвергался арестам в 1920‐х и 1930‐х годах, в начале войны жил в Пушкине; в 1942 году вместе с семьей был отправлен в лагерь в Восточной Пруссии, до конца войны жил в Мюнхене, где и умер в 1946 году.

366

Будницкий О. В. «Свершилось. Пришли немцы!» С. 90.

367

Там же. С. 95.

368

Там же. С. 103.

369

Будницкий О. В. «Свершилось. Пришли немцы!» С. 107.

370

Там же. С. 111.

371

Беляева С. А. Воспоминания об отце. С. 91–92.

372

Будницкий О. В. «Свершилось. Пришли немцы!» С. 130. Немецкие источники подтверждают катастрофическую ситуацию, хотя они не столь подробны, как сообщения Осиповой. См., например: ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 350–356 (Отчет Герхарда Штёве о поездке по дворцам от февраля 1942 года).

373

Будницкий О. В. «Свершилось. Пришли немцы!» С. 101.

374

Там же. С. 90.

375

Пивоварун В. П. Чуть-чуть о войне в нашем городе. URL: http://tsarselo.ru/content/0/jenciklopediya-carskogo-sela/velikaya-otehestvennaya-voina-i-okkupaciya-pushkina/pivovarun-vp-chut-chut-o-voine-v-nashem-gorode.html#.VDUUIxauaUk (последнее обращение: 01.05.2018).

376

Esteban-Infantes E. «Blaue Division». Spaniens Freiwillige an der Ostfront. Leoni (Berg), 1958; Núñez-Seixas X. M. Die spanische Blaue Division an der Ostfront (1941–1945). Zwischen Kriegserfahrung und Erinnerung. Münster, 2016; Ковалев Б. Н. Добровольцы на чужой войне. Очерки истории Голубой дивизии. Великий Новгород, 2014.

377

Müller R.‐D. An der Seite der Wehrmacht. Hitlers ausländische Helfer beim «Kreuzzug gegen den Bolschewismus» 1941–1945. Berlin, 2007. S. 116–191. Neulen H. W. An deutscher Seite. Internationale Freiwillige von Wehrmacht und Waffen-SS. München, 1985. S. 116–125.

378

В архивах группы армий «Север» есть досье на 250‐ю пехотную дивизию, изобилующее жалобами на недисциплинированность испанских солдат. BArch – Militärarchiv. RH III 774.

379

Kilian J. Wehrmacht, Partisanenkrieg und Rückzugsverbrechen an der nördlichen Ostfront 1943 // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 2013. Bd. 61. H. 2. S. 173–200. См. также Главу III.5 наст. изд.

380

Ермошин вернулся в 1944 году и сначала жил у родственницы в Гатчине. Уже в апреле 1944 года он вернулся в Пушкин и занял свою прежнюю должность коменданта дворца. Летом 1945 года его арестовали и приговорили к 15 годам заключения в лагерях за коллаборационизм. См.: Абрамов В. В. Ермошин. Екатерининский дворец. Фонд рукописных материалов, дело 2001. Архивная справка. 19.09.2008.

381

Берггольц О. Мы пришли в Пушкин [1944] // Дневные звезды. Говорит Ленинград. М., 1990. С. 278.

382

Там же.

383

Инбер В. М. За много лет. Из дневников военных лет. М., 1964. С. 423; Она же. Почти три года. Ленинградский дневник. М., 1968. С. 261–268.

384

Инбер В. М. Почти три года. С. 267.

385

Там же. С. 268.

386

ЦГАИПД СПб. Ф. 25. Оп. 10. Д. 509. Л. 39–41.

387

Скрябин М. Е., Кончаев Б. И. Огонь в кольце. Л., 1989. С. 137–145.

388

ЦГАЛИ СПб. Ф. 468. Оп. 1. Д. 117. Л. 7–7 об.

389

Der Prozeß gegen die Hauptkriegsverbrecher vor dem Internationalen Gerichtshof Nürnberg. Bd. 8. Nürnberg, 1947. S. 95. URL: http://www.zeno.org/Geschichte/M/Der+N%C3%BCrnberger+Proze%C3%9F/Hauptverhandlungen/Vierundsechzigster+Tag.+Donnerstag,+21.+Februar+1946/Nachmittagssitzung (последнее обращение: 01.05.2018).

390

Лебединская М. П. О, встреча, что разлуки тяжелее… О событиях февраля 1944 года в Екатерининском дворце. URL: https://tzar.ru/science/curatorsarchive/lmp_war (последнее обращение: 01.05.2018).

391

Сводный каталог культурных ценностей, похищенных и утраченных в период Второй мировой войны. Т. 2: ГМЗ «Павловск». Павловский дворец / Предисл. Н. Третьякова. С. 3–6; Т. 5: ГМЗ «Гатчина» / Предисл. В. Семенова. URL: http://lostart.ru/catalog/ru/tom5/ (последнее обращение: 01.05.2018); Третьяков Н. С. Пригородные дворцы-музеи Ленинграда. Война и победа. СПб., 2008; Кучумов А. М. Павловск. Путеводитель по дворцу-музею и парку. Л., 1970; Massie S. Pavlovsk – The Life of a Russian Palace. London, 1990; Гафифуллин Р. Р. (Ред.) In Memoriam. Павловск. Собрание дворца-музея. Потери и утраты. СПб., 2015; Кур-Королев К., Шмигельт-Ритиг У. Вывоз художественных ценностей нацистами // Гафифуллин Р. Р. In Memoriam. С. 119–131; Kuhr-Korolev C., Schmiegelt-Rietig U. Eine Kriegsgeschichte: Das Schloss Pavlovsk bei Leningrad und seine Sammlung. Ein Forschungsbericht // Zeitgeschichte-online, Dezember 2013. URL: http://www.zeitgeschichte-online.de/geschichtskultur/eine-kriegsgeschichte-das-schloss-pavlovsk-bei-leningrad-und-seine-sammlung (последнее обращение: 01.05.2018).

392

Ёлкина А. С. Сделайте это для меня. СПб., 2005.

393

О довоенных продажах см. Главу I.4 наст. изд. Конкретно о Павловске: Кучумов А. М. Статьи, воспоминания, письма. С. 41–57; Гафифуллин Р. Р. Комиссия Госфондов. С. 232–241.

394

Ёлкина А. С. Сделайте это для меня. С. 61. Кстати, этот случай косвенно подтверждает упоминие в дневнике Осиповой о ковре из дворца, который лежал в доме Толстого.

395

В Ораниенбауме (с 1948 года – Ломоносов), расположенном в 40 километрах к западу от Санкт-Петербурга на берегу Финского залива, находится дворцовый ансамбль XVIII века.

396

См.: ЦГАЛИ СПБ. Ф. 468. Оп. 1. Д. 109. Л. 8.

397

См. отчет Трончинского от 11.10.1941: ЦГАЛИ СПБ. Ф. 468. Оп. 1. Д. 108. Л. 22. В 1945 году Микрюкова обвинили в том, что он не сразу отправился на фронт. Зеленова и ее коллега Н. Вейс написали письмо, в котором особо выделили заслуги Микрюкова в эвакуации и подчеркнули, что у него не было другого выбора, кроме как остаться в Павловске. См.: ЦГАЛИ СПБ. Ф. 468. Оп. 1. Д. 109. Л. 8.

398

Ёлкина А. С. Сделайте это для меня. С. 95–96.

399

Там же. С. 385.

400

См. отчет Трончинского от 11.10.1941: ЦГАЛИ СПБ. Ф. 468. Оп. 1. Д. 108. Л. 17.

401

Гафифуллин Р. Р., Гузанов А. Н. Павловский дворец-музей. Эвакуация // Гафифуллин Р. Р. In Memoriam. С. 89. Цифры варьируются, что прежде всего связано с методом подсчета, т. е. учитывались ли в случае многотомных книжных изданий или фарфоровых сервизов каждый том или предмет в отдельности или все вместе как одна единица хранения. Зеленова приводит в своем отчете следующие данные: 32 385 предметов, включая мебель, тяжелые вазы, научный архив, фототеку и десять ящиков, которые не удалось вывезти; кроме того, ценная библиотека Росси, насчитывающая около 12 000 томов, см.: Зеленова А. И. Отчет о состоянии музейно-паркового хозяйства на 15 сентября 1941 года // Ёлкина А. С. Сделайте это для меня. С. 383–386. В каталоге потерь, составленном между 2006 и 2012 годами, говорится о 22 133 предметах, находившихся во дворце до начала войны. См.: Сводный каталог культурных ценностей, похищенных и утраченных в период Второй мировой войны. Т. 2: ГМЗ «Павловск». Павловский дворец. URL: http://www.lostart.ru/catalog/ru/tom2/.

402

См.: Ёлкина А. С. Сделайте это для меня. С. 97.

403

Там же. С. 105.

404

См.: Борщев С. Н. От Невы до Эльбы. Л., 1973. URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/borschev_sn/02.html. Глава «В Павловском парке»; Зеленова А. И. Снаряды рвутся в Павловске // Зеленова А. И. Статьи, воспоминания, письма. СПб., 2006. С. 79–99, здесь с. 84.

405

См.: Ёлкина А. С. Сделайте это для меня. С. 386.

406

Ёлкина А. С. Сделайте это для меня. С. 393.

407

Борщев С. Н. От Невы до Эльбы.

408

См.: Kilian J. Wehrmacht und Besatzungsherrschaft im Russischen Nordwesten 1941–1944; Hürter J. Die Wehrmacht vor Leningrad; Husemann F. Die guten Glaubens waren. S. 111–114.

409

См.: ЦГА СПб. Ф. 9421. Оп. 1. Д. 195. Л. 4–9.

410

Фотографии, которые хранятся только в виде контактных отпечатков в архиве изобразительных материалов Федерального архива в Кобленце, относятся к фонду Bildarchiv – Bundesarchiv. Bild 101III-Baumann, Film 77. См.: Кур-Королев К. Павловский дворец в первые дни оккупации // Гафифуллин Р. Р. In Memoriam. С. 109–118.

411

О Баумане см. также: Lang J. Auf der Suche nach den Motiven der Sehnsucht. Zum 100. Geburtstag des Bad Reichenhaller Bergfotografen Ernst Baumann // «Heimatblätter», Beilage des «Reichenhaller Tagblatt» und «Freilassinger Anzeiger», 74. № 9. 26.08.2006. Во время войны Эрнст Бауман был на некоторое время откомандирован на родину и фотографировал, в частности, Еву Браун. NARA, Collection of Foreign Records, Record Group 242.28, 1913–1945. Избранные фотографии из этого фонда, включая снимки Баумана, отсканированы и доступны в интернете на сайте: URL: http://www.kriegsberichter-archive.com/index.php. О фоторепортерах см. также Главу II.4 наст. изд.

412

См. Главу III.1 наст. изд.

413

Будницкий О. В. «Свершилось. Пришли немцы!» C. 132.

414

Там же. С. 156.

415

Рифат Гафифуллин, заместитель заведующего научным отделом музея Павловского замка и один из лучших специалистов по его истории, не разделяет эту точку зрения, опираясь, возможно, на несохранившиеся источники. По его мнению, Сольмс при отправке первой партии ценных предметов искусства в Кенигсберг присовокупил к ним и предметы из Павловска. См.: Гафифуллин Р. Р. Разграбление Павловского дворца-музея в годы оккупации // Гафифуллин Р. Р. In Memoriam. С. 133–140. Имеющиеся источники не содержат никаких указаний на это. После войны в Кенигсберге не было найдено никаких остатков мебели из Павловска (в отличие от Пушкина и Гатчины).

416

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 148. Л. 3. Отчет Герта Вундера (Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга).

417

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 146. Л. 253.

418

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 148. Л. 1–5.

419

Из источников не ясен маршрут транспортировки. Зондеркоманда Кюнсберга дислоцировалась в Таллине, и, очевидно, некоторые фонды сначала доставляли туда. Однако Вундер в своем конфиденциальном отчете указал, что книги были отправлены через Ригу в Берлин. См.: ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 269.

420

См.: Hartung U. Raubzüge in der Sowjetunion. S. 108.

421

Ibid. S. 106–107. Переписка между Кюнсбергом и Шуленбургом, а также список переданных книг хранятся в PA – AA, R-27558. Публикация документов: Hartung U. Raubzüge in der Sowjetunion. S. 88–89. См. также Введение.

422

PA – AA, R-27558. Копия опубликована: Hartung U. Raubzüge in der Sowjetunion. S. 88.

423

PA – AA, R-27558. Копия опубликована: Hartung U. Raubzüge in der Sowjetunion. S. 89.

424

См.: Grimsted P. K. Reconstructing the Record of Nazi Cultural Plunder. A Survey of the Dispersed Archives of the Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg (ERR). URL: http://www.errproject.org/survey.php/ (последнее обращение: 01.05.2018)..

425

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 283.

426

BArch – Militärarchiv. RH 26-121/16, KTB III vom 27.9.1941–30.4.1942, Kdo. 121. Inf. Div. (Fü. Abt.).

427

PA – AA, R. 60768 (LS v. Ungern-Sternberg), Bericht «Der Zustand der ehemaligen Zarenschlösser bei Petersburg» vom 6.4.1942.

428

См.: Neshitov T. Die Geschichte von der verschwundenen Vase // Süddeutsche Zeitung. 24.06.2013. Одно из самых эффектных возвращений музейного предмета из Павловска – бронзовая фигура «Летящий Меркурий», которая после окончания войны находилась во дворце Эггенберг под Грацем и была реституирована Австрией в 2005 году.

429

Письмо Вернера Кёрте к Элизабет Кёрте от 31 июля 1942 года. Privatarchiv Arnold Körte.

430

См.: Müller T. Ein Museum in Pleskau. Die deutsche Wehrmacht rettet Kunstschätze – Kulturgut aus Zarenschlössern und Kirchen // Revaler Zeitung, 19.05.1943.

431

Будницкий О. В. «Свершилось. Пришли немцы!» C. 132.

432

См.: Зеленова А. И. Статьи, воспоминания, письма. С. 133.

433

Там же. С. 135–136.

434

ЦГАЛИ СПб. Ф. 468. Оп. 1. Д. 117. Л. 8–8 об.

435

Письмо А. М. Кучумова к А. И. Зеленовой от 18.02.1944 в кн.: Зеленова А. И. Статьи, воспоминания, письма. С. 155.

436

См.: Зеленова А. И. Статьи, воспоминания, письма. С. 251–267; Ламенко О. Возрождение павловского дворца // Гафифуллин Р. Р. In Memoriam. С. 165–180.

437

Ёлкина А. С. Сделайте это для меня. С. 199.

438

См.: Hürter J. Die Wehrmacht vor Leningrad. S. 107–109.

439

Hartmann C. Verbrecherischer Krieg – verbrecherische Wehrmacht? Überlegungen zur Struktur des deutschen Ostheeres // Hartmann C., Hürter J., Lieb P., Pohl D. (Hg.) Der deutsche Krieg im Osten 1941–1944. Facetten einer Grenzüberschreitung. München, 2009. S. 55.

440

Hürter J. Die Wehrmacht vor Leningrad. S. 116.

441

См.: Kovaľčuk V. M. Leningrad im Zweiten Weltkrieg // Hiller M. P., Jäckel E., Rohwer J. (Hg.) Städte im Zweiten Weltkrieg. Ein internationaler Vergleich. Essen, 1991. S. 57–73.

442

См.: Ganzenmüller J. Das belagerte Leningrad 1941–1944; Glantz D. M. The Siege of Leningrad, 1941–1944. 900 Days of Terror. London, 2001; Reid A. Blokada. Die Belagerung von Leningrad 1941–1944. Berlin, 2011; Gor G. Blockade. Wien, 2007; Гранин Д. А., Адамович А. Блокадная книга. СПб., 2013.

443

По постановлению горсовета от 15.07.1941 все фонды, находившиеся в соборе, были объединены в административную единицу под названием «Объединенное музейное хозяйство».

444

Впечатляющую картину блокадной жизни содержат дневниковые записи А. И. Зеленовой. См.: Ёлкина А. С. Сделайте это для меня. С. 121–144. В более старой мемуарной литературе преобладает акцент на героическом выживании. Наиболее известный и образный рассказ: Тихомирова М. А. Памятники, люди, события. Из записок музейного работника. 2‐е изд. Л., 1984. С. 5–135. См. также: Зеленова А. И. Статьи, воспоминания, письма. С. 20–30. Хронику работы музейщиков, включая контроль за температурой и влажностью, можно найти в книге: Балаева С. Н. Записки хранителя Гатчинского дворца. 1924–1956 гг. Дневники. Статьи. СПб., 2005. С. 98–144. Мемуары и дневники других ленинградцев дают представление о повседневной жизни в осажденном городе: «…Сохрани мою печальную историю…»: блокадный дневник Лены Мухиной. СПб., 2011; Гинзбург Л. Я. Записки блокадного человека. М., 2018. Переведенные на немецкий язык источники и сведения о литературе по теме см. в тематическом номере журнала: Osteuropa. 2011. Bd. 61. H. 89.

445

См.: Балаева С. Н. Записки хранителя Гатчинского дворца. С. 104.

446

См.: Ёлкина А. С. Сделайте это для меня. С. 149–159.

447

Там же. С. 155.

448

Зеленова А. И. Статьи, воспоминания, письма. С. 115.

449

Там же.

450

См.: Ganzenmüller J. Das belagerte Leningrad 1941–1944. S. 102–103, об эвакуации: S. 136–140.

451

О политике репрессий в блокадном Ленинграде см.: Ganzenmüller J. Das belagerte Leningrad 1941–1944. S. 279–290.

452

Ёлкина А. С. Сделайте это для меня. С. 128–129.

453

Кучумов А. М. Статьи, воспоминания, письма. СПб., 2004. С. 71.

454

Там же. С. 72.

455

Этот храм известен ныне также под названием церковь Собора Пресвятой Богородицы.

456

ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 3. Д. 26. Л. 18.

457

Кучумов А. М. Статьи, воспоминания, письма. С. 73.

458

Там же. С. 74.

459

ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 3. Д. 26. Л. 18.

460

Кучумов А. М. Статьи, воспоминания, письма. С. 75.

461

Зеленова А. И. Статьи, воспоминания, письма. С. 140.

462

Там же.

463

Там же. С. 75–76.

464

Там же. С. 82.

465

По данным на июнь 1943 года, в Новосибирской области было размещено 301 457 человек, из них чуть более 60% в Томске и Новосибирске; только из блокадного Ленинграда в Новосибирске было размещено 128 000 человек. Снегирева Л. И. Эвакопункты Западной Сибири и их роль в эвакуации населения в регион (1941–1943 гг.) // Вестник ТГПУ. 2014. Вып. 144. № 3. С. 35, 38–39.

466

Буянов Н. В., Валова М. С., Жукова Л. А. В эвакуации. Из собрания отдела рукописей Третьяковской галереи // Королева Л. А. (Ред.) Музейный фронт Великой Отечественной. 1941–1945 гг. М., 2014. С. 310–318; Кантор Ю. З. Невидимый фронт. Музеи России в 1941–1945 гг. М., 2017. С. 122–125.

467

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 43a. Д. 4495. Л. 26.

468

Голодяев К. Забытый герой победы. Кулагин Михаил Васильевич // Библиотека сибирского краеведения. URL: http://www.bsk.nios.ru/sites/bsk.nios.ru/files/books/zabytyy_geroy_pobedy._kulagin_mihail_vasilevich.pdf (последнее обращение: 01.05.2018).

469

Кучумов А. М. Статьи, воспоминания, письма. С. 81–82.

470

ГАРФ. Ф. А-2306. Оп. 69. Д. 2875. Л. 87.

471

Маркина Г. К. Спасение новгородских сокровищ // Королева Л. А. Музейный фронт Великой Отечественной. С. 42–53.

472

Фатигарова Н. В. Музейное дело в РСФСР… С. 191–192.

473

РГАЛИ. Ф. 962. Оп. 6. Д. 1115. Л. 110–111.

474

Там же. Л. 111.

475

Разгонов С. Н. Хранители вечного. М., 1975. С. 32–35.

476

Пантелеев А. И. Из записных книжек 1941–1944 гг. В осажденном городе // Пантелеев А. И. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 3. Л., 1984. URL: http://lib.ru/RUSSLIT/PANTELEEW/vosade.txt. Он упоминает, что на фотографии «Самсон» уже не стоял на своем месте и был частично вывезен. Вероятно, это более позднее предположение, поскольку в январе 1942 года «Самсон» точно еще не был демонтирован.

477

Ребанэ происходил из бедной крестьянской эстонской семьи. Он участвовал в Гражданской войне на стороне Красной армии, а затем сделал партийную карьеру. В 1933–1937 годах он был заместителем директора Гатчинского дворца-музея, в 1937 году его арестовали, в 1939 году освободили, после чего он работал сначала на прежней должности в Гатчине, затем в Ораниенбауме.

478

ЦГАЛИ СПб. Ф. 468. Оп. 1. Д. 110. Л. 16 сл.

479

Там же. Л. 10 сл.

480

Там же. Л. 19.

481

Анна Петровна Чубова (1905–1989) родилась в купеческой семье. После учебы на факультете языков и материальной культуры ЛГУ она работала в отделе древностей Эрмитажа. В 1937 году некоторые из ее близких друзей и родственников стали жертвами сталинских репрессий, а ее первый муж был расстрелян. Однажды из‐за опоздания на работу ее в порядке наказания перевели на другую должность, а весной 1941 года она устроилась в музей в Петергофе.

482

См.: Топаж Х. И. Забытые имена. Т. 2 (Ч. I: Ребанэ Мартин Михайлович – эвакуатор петергофских ценностей; Ч. II: Анна Петровна Чубова – искуствовед, педагог, музейный работник). СПб., 2010.

483

В конце октября их сменила 212-я пехотная дивизия.

484

См.: Шурыгин Я. И. Летопись восстановления. СПб., 2000.

485

Die Wehrmacht. 22.10.1941.

486

См.: Топаж Х. И. Петергоф, возрожденный из пепла. СПб., 2009. С. 44–63.

487

См.: PA – AA, R–27557 Soko Künsberg, Vortragsnotiz vom 06.10.1941.

488

См.: PA – AA, R–27574. В письме от 4 декабря 1941 года майор Рихтер, офицер контрразведки 18‐й армии, подтвердил, что зондеркоманда Кюнсберга в период с 13 августа по 15 декабря 1941 года выполняла специальные задания в районе 18‐й армии: «Представителем начальника армейских музеев, прикомандированным к айнзацкоманде, были вывезены важные культурные ценности». Предположительно, это был Пёнсген, но мог быть и Сольмс.

489

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 276.

490

Письмо Харальда Келлера к Герде Келлер от 7 декабря 1941 года. Privatarchiv Ulrich Keller.

491

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 148. Л. 1–5; Д. 149. Л. 265–284.

492

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 146. Л. 252 сл.

493

Письмо Харальда Келлера к Вернеру Кёрте от 14 июня 1942 года. Privatarchiv Arnold Körte.

494

Письмо Харальда Келлера к Герде Келлер от 25 ноября 1941 года. Privatarchiv Ulrich Keller.

495

Письмо Харальда Келлера к Герде Келлер от 28 ноября 1941 года. Ibid.

496

Письмо Харальда Келлера к Герде Келлер от 4 декабря 1941 года. Privatarchiv Ulrich Keller.

497

Письмо Харальда Келлера к Герде Келлер от 31 января 1942 года. Ibid.

498

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 13.

499

См.: Schmidt-Scheeder G. Reporter der Hölle. Die Propaganda-Kompanien im 2. Weltkrieg: Erlebnis und Dokumentation. Stuttgart, 1977. S. 259. Настоящая фамилия этого фотографа из Бремена была не Шмидт-Шеедер, а просто Шмидт. После войны Георг Шмидт работал под своим настоящим именем в газете Weser Kurier; там же находится его архив.

500

Письмо Вернера Кёрте к Курту Бауху от 10 января 1942 года. Privatarchiv Arnold Körte.

501

Маленький мальчик, малыш (итал.). – Прим. ред.

502

См.: Jeltsch K. Der Raub des Neptunbrunnes aus Schloß Peterhof // Eichwede W., Hartung U. «Betr. Sicherstellung». S. 67–74.

503

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 256.

504

Письмо Харальда Келлера к Герде Келлер от 28 ноября 1941 года. Privatarchiv Ulrich Keller.

505

Письмо Харальда Келлера к Герде Келлер от 28 ноября 1941 года. Privatarchiv Ulrich Keller.

506

См. Главу III.3 наст. изд.

507

NARA. M1946. Roll 0066. Fol. 34.

508

Ibid. Fol. 31.

509

NARA. M1946. Roll 0066. Fol. 37.

510

Deneke B., Kahsnitz R. Das Germanische Nationalmuseum Nürnberg 1852–1977. Nürnberg, 1978.

511

Ханс Роберт Вайхраух (1909–1980), впоследствии директор Баварского государственного музея, во время войны работал, в частности, в подчинении начальника армейских музеев в районе группы армий «Север» и сам участвовал в вывозе произведений искусства. См.: NARA. M1946. Roll. 0137. Fol. 63. Мы благодарим приват-доцента доктора Кристиана Фурмайстера и Катарину М. Контни за предоставленные документы о Вайхраухе. См. также: Kontny K. M. Recherchen zum Kunsthistoriker Hans Robert Weihrauch während der Zeit des Nationalsozialismus, unver. Masterarbeit. München, 2015.

512

Weihrauch H. R. Georg Schweigger (1613–1690) und sein Neptunbrunnen für Nürnberg // Anzeiger des Germanischen National-Museums 1940 bis 1953. Nürnberg, 1954. S. 88, 141.

513

Kriegsberichter Dr. Franz Pesendorfer: Leningrad // Ostland. November 1942. № 5. S. 21–26 (фото – S. 24). В статье рассматривается геополитическое и культурное значение Ленинграда для Советского Союза. Похожую фотографию Шмидта-Шеедера можно найти в BA Koblenz Bildarchiv. Nr. B 26931.

514

См. также Главу III.1 наст. изд.

515

См.: Müller R.‐D. Die Deutsche Wirtschaftspolitik in den besetzten sowjetischen Gebieten 1941–1943.

516

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 138. Л. 495.

517

См. об этом: Hoppe J. Dr. Karl Heinz Esser; ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 138.

518

По утверждению Кёрте, Сольмс вместе с Перзеке был 17 и 18 октября в Петергофе. См. дневниковую запись Вернера Кёрте за 17 и 18 октября 1942 года. Privatarchiv Arnold Körte. Перзеке в одном из писем к Курту Бауху упоминает о том, что он вместе с Сольмсом был у него в его «доме у моря»; см. письмо Хельмута Перзеке к Курту Бауху, ноябрь 1942. Deutsches Kunstarchiv Nürnberg.

519

BArch – Militärarchiv. RW 31/949. Имеются в виду бронза, медь, алюминий, цинк и латунь.

520

BArch – Militärarchiv. RW 46/609.

521

Письмо Харальда Келлера к Герде Келлер от 23 декабря 1941 года. Privatarchiv Ulrich Keller.

522

Письмо Вернера Кёрте к Курту Бауху от 10 января 1942 года. Privatarchiv Arnold Körte.

523

Lukomskij G. St. Petersburg. Eine Geschichte der Stadt und ihrer Baudenkmäler. München, 1923. Г. Лукомский (1884–1954) написал множество трудов о памятниках русской культуры. После Февральской революции 1917 года он работал в Царскосельском музее, а в начале 1920‐х годов эмигрировал сначала в Берлин, затем в Париж.

524

Шеманский А. Peterhof. Seine Schlößer und Anlagen. М.; Л., 1932.

525

Выписка из кн.: Шеманский А. Peterhof. Рукопись, без даты. Privatarchiv Arnold Körte.

526

Письмо Вернера Кёрте к Элизабет Кёрте от 20 августа 1942 года. Privatarchiv Arnold Körte.

527

Körte W. Denkmäler der europäischen Kunst in Bereich der 18. Armee. Maschinenschriftl. Manuskript. Privatarchiv Arnold Körte. Девятистраничный текст был отправлен, в частности, Йоханнесу Паулю, директору Шведского института при Грайфсвальдском университете, служившему в начале лета 1944 года на радио в Кенигсберге.

528

Körte W. Denkmäler der europäischen Kunst in Bereich der 18. Armee. S. 3.

529

Ibid. S. 5.

530

Ibid. S. 6.

531

Ibid. S. 7.

532

Лукницкий П. Н. Ленинград действует… Фронтовой дневник. 2‐е изд. М., 1971. URL: http://militera.lib.ru/db/luknitsky_pn/03.html.

533

Федин К. Ленинградка. 1944 год // Красильщик С. (Ред.) От Советского Информбюро. 1941–1945 гг.: Публицистика и очерки военных лет. Т. 1. М., 1982. С. 189–191.

534

Тихомирова М. А. Памятники, люди, события. С. 84.

535

ЦГАЛИ СПб. Ф. 510. Оп. 1. Д. 88. Л. 1.

536

Тихомирова М. А. Памятники, люди, события. С. 67.

537

Там же. С. 89–91.

538

Там же. С. 92.

539

Там же. С. 95–100.

540

ЦГАЛИ СПб. Ф. 468. Оп. 1. Д. 117. Л. 3.

541

Гафифуллин Р. Р. Комиссия Госфондов. С. 63–85.

542

Во время блокады Макаров по поручению ленинградской инспекции охраны памятников вместе с остававшимися в городе научными сотрудницами составил материал о Гатчине. После освобождения пригородов он входил в группу, которая должна была для Чрезвычайной комиссии оценить ущерб, нанесенный дворцам-музеям. См.: Фарафанова А. Н. Владимир Кузьмич Макаров // Макаров В. К., Петров А. Н. Гатчина. 4‐е изд. СПб., 2014. С. 334–341.

543

См.: Балаева С. Н. Записки хранителя Гатчинского дворца. [Литвина Т. Биографическое введение]. С. 11–17.

544

Свои размышления она подытожила в статье, опубликованной в 1949 году. См.: Балаева С. Н. Работа по консервации здания Гатчинского дворца в начале Великой Отечественной войны в 1944–1945 гг. // Бюллетень. 1949. № 14. Повторно опубликовано в кн.: Балаева С. Н. Записки хранителя Гатчинского дворца. С. 582–585. В статье она особенно выделила работу Хосе Ренау о положении художественных ценностей во время гражданской войны в Испании: Renau J. L’organisation de la défense du patrimoine artistique et historique espagnol pendant la guerre civile // La Revue Museion. 1937. № 39–40. P. 7–66.

545

См.: Зеленова А. И. Снаряды рвутся в Павловске // Зеленова А. И. Статьи, воспоминания, письма. СПб., 2006. С. 94.

546

Об инструкциях на случай войны см. Главу III.1 наст. изд.

547

Балаева С. Н. Записки хранителя Гатчинского дворца. С. 91.

548

ЦГАЛИ СПб. Ф. 468. Оп. 1. Д. 108. Л. 1–11; Д. 109. Л. 11–12 об.; Д. 110. Л. 8–27.

549

Там же. Д. 110. Л. 10.

550

ЦГАЛИ СПб. Ф. 468. Оп. 1. Д. 110. Л. 11.

551

Там же. Л. 19.

552

Там же. Д. 109. Л. 8–12.

553

См.: BArch – Militärarchiv. RH 24-50/142. Согласно RH 24-50/173, Gen. Kdo L. A. K., IV a, Tätigkeitsbericht 13.8.41— 7.5.42. Bl. 4, взятие состоялось лишь 13 сентября 1941 года.

554

См.: BArch – Militärarchiv. RS 3/4/16.

555

См.: BArch – Militärarchiv. RH 20-18/1442.

556

BArch – Militärarchiv. RH 24-50/143.

557

Граф Валентин Зубов (1885–1969), вдохновленный немецким искусствоведением, в 1912 году создал в своем доме в Санкт-Петербурге первый в России Институт истории искусств. В 1925 году он был вынужден эмигрировать и жил сначала в Берлине, затем в Лондоне и Париже. См.: Зубов В. П. Страдные годы России.

558

Poensgen o. J. S. 51.

559

См.: AA – PA, R–27576. Без нумерации листов; Hartung U. Raubzüge in der Sowjetunion. S. 47–48.

560

Фамилия Бассе-Корф по-разному пишется в отчетах сотрудников Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга. Крузенштерн ограничивается сокращением «Б». Согласно военным документам, фамилия майора была Бассе-Корф, и до марта 1942 года он был адъютантом в группе управления штаба 50‐го армейского корпуса. См.: BArch – Militärarchiv. RH 24-50/163.

561

См.: BArch – Militärarchiv. RH 24-50/163; Ibid. Bl. 135–136.

562

BArch – Militärarchiv. RH 20-18/1209. Без нумерации листов. См. об этом: Hürter J. Die Wehrmacht vor Leningrad. S. 416. Русский перевод цит. по: Преступные цели – преступные средства: Документы об оккупационной политике фашистской Германии на территории СССР (1941–1944 гг.). М., 1985. С. 60–62. Этот перевод не совсем точен. Более точный перевод последнего предложения таков: «При этом ни исторические, ни художественные соображения на Востоке никакой роли не играют».

563

BArch – Militärarchiv. RH 20-18/1209. Без нумерации листов.

564

BArch – Militärarchiv. RH 20-18/1448. Bl. 241.

565

См.: ЦГА СПб. Ф. 9421. Оп. 1. Д. 81. Л. 71.

566

Пересыльный лагерь Dulag 154 еще не стал предметом детального исследования на основе источников. Все опубликованные заявления основаны на цифрах и отчетах Чрезвычайной комиссии, а также на свидетельствах очевидцев.

567

Hürter J. Die Wehrmacht vor Leningrad. S. 430–433.

568

В докладе Чрезвычайной комиссии за 1944 год говорится, что в Красногвардейском лагере погибло 80 000 военнопленных. См.: ЦГА СПб. Ф. 9421. Оп. 1. Д. 81. Л. 71. В расположенном южнее лагере в Рождествено, где было интернировано мужское гражданское население региона, содержалось, как утверждается, 13 000 человек, из которых 8500 погибли. См.: ЦГА СПб. Ф. 9421. Оп. 1. Д. 84. Л. 6. См. также: Бурлаков А. Гатчинский край в годы оккупации, 1941–1944. Гатчина, 2016.

569

Hehn J. v. Aus meinem Leben. Erinnerungen und Betrachtungen, unver. Manuskript 1946/49 [Privatarchiv Paul von Hehn]. S. 168.

570

BArch – Militärarchiv. RH 20-18/1448. Bl. 200–201. Об айнзацгруппе A см.: Wilhelm H.‐H. Die Einsatzgruppe A der Sicherheitspolizei und des SD 1941/42. Frankfurt a. M., 1996; Kilian J. Wehrmacht, Partisanenkrieg und Rückzugsverbrechen… S. 471–587; Krausnick H., Wilhelm H.‐H. Die Truppe des Weltanschauungskrieges.

571

BArch – Militärarchiv. RH 20-18/1448. Bl. 191–198.

572

Kilian J. Wehrmacht, Partisanenkrieg und Rückzugsverbrechen… S. 529, 585–586.

573

Хордикайнен Ю. А., Нуриджанова С. А. Жизнь в оккупации и в первые послевоенные годы. С. 31–33, 53, 58.

574

Об этом обстоятельно: Kilian J. Wehrmacht, Partisanenkrieg und Rückzugsverbrechen… S. 458–470.

575

Эта надпись была зафиксирована после войны. Имена авторов, один из которых был родом из Штеттина (ныне Щецин), а другой из Верхней Силезии, практически не поддаются расшифровке.

576

BArch – Militärarchiv. RH 20-18/1628. Bl. 9–15.

577

Ibid. Bl. 16.

578

Ibid. Bl. 2–5.

579

BArch – Militärarchiv. RH 23-281. Bl. 47.

580

О до сих пор практически не исследованной проблеме преступлений, совершенных отступающими войсками в районе группы армий «Север», см.: Kilian J. Wehrmacht, Partisanenkrieg und Rückzugsverbrechen. S. 458–470.

581

См.: ЦГА СПб. Ф. 9421. Оп. 1. Д. 81. Л. 71.

582

BArch – Militärarchiv. RH 24-50/173. Bl. 13.

583

С 1992 года знаменитый театр вновь носит свое дореволюционное название – Маринский театр.

584

См.: Ковалев Б. Н. Коллаборационизм в России в 1941–1945 гг. С. 218–220. Дудко и Печковский в конце войны были арестованы и приговорены к многолетнему заключению в лагерях. Их лишили всех наград, а после освобождения в 1950‐х годах им первое время не разрешали вернуться в родные города. При Хрущеве их реабилитировали, но и после этого им не предлагали больше такого ангажемента, который бы соответствовал их квалификации.

585

Нацистская досуговая организация «Сила через радость» во время войны использовалась также для поддержки войск.

586

См. пометки Георга Шмидта-Шеедера к пленкам – неопубликованный документ: Bundesarchiv Bild in Koblenz.

587

Власов надеялся покончить с коммунистическим режимом и создать после войны новое российское государство. См.: Hoffmann J. Die Geschichte der Wlassow-Armee. 2., unveränd. Aufl. Freiburg, 1986; Idem. Die Tragödie der «Russischen Befreiungsarmee» 1944/45. Wlassow gegen Stalin. München, 2003; Александров К. М. Мифы о генерале Власове. М., 2010; Андреева Е. Генерал Власов и Русское освободительное движение. Кембридж, 1987.

588

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 192.

589

Там же. Л. 228.

590

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 2. Д. 21. Л. 1–4.

591

См.: ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 145. Л. 365.

592

См.: ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 146. Л. 130–134.

593

См.: Там же. Д. 149. Л. 468.

594

См.: BArch. R 92/139. Л. 351–352.

595

См.: ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 138. Л. 701–709.

596

См.: Там же. Л. 507–520.

597

Во время пребывания в Гатчине Конрад Штраус написал статью по истории искусства, см.: Strauß K. Prunkschloss Gatschina. Baudenkmal zwischen Spätbarock und Klassizismus // Ostland. 1943. № 12. S. 21–22.

598

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 138. Л. 114.

599

Письмо Хельмута Перзеке к Курту Бауху во Фрайбург. Ноябрь 1942 года.

600

Письмо Хельмута Перзеке к Курту Бауху. Ноябрь 1942 года.

601

Дневниковые записи Вернера Кёрте за 19 июля, 2 и 7 августа 1942 года. Privatarchiv Arnold Körte.

602

Дневниковая запись Вернера Кёрте за 19 июля 1942 года. Privatarchiv Arnold Körte.

603

Информация от Айсулу Шукуровой, куратора коллекции живописи Гатчинского дворца, которая смогла идентифицировать картину по описанию Кёрте.

604

См. Главу III.7 наст. изд.

605

Wodisch P. Das verlorene Geheimnis von Katharina der Großen, 2002 (Film). URL: http://tv.orf.at/groups/kultur/pool/geheimnis_katharina (последнее обращение: 01.05.2018).

606

О Георге Шмидте(-Шеедере) см. Главу III.4 наст. изд.

607

Schmidt(-Scheeder) G. Die pornographischen Möbel der Zarin Katharina II, die Große, unver. Manuskript. Archiv des «Weser-Kurier», Nachlass Georg Schmidt. В своей книге «Репортер из ада», опубликованной в 1970‐х годах, он включил эту информацию в вымышленный разговор с неназванным немецким искусствоведом, которого он якобы встретил в Петергофе. Искусствовед, чьим прототипом послужил Харальд Келлер, утверждал, что видел этот гарнитур во время наступления в Гатчине, но это маловероятно; более вероятно, что мебель осматривали Сольмс или Пёнсген.

608

Так считает многолетний главный хранитель Царскосельского музея: Bardovskaja L. Amors Pfeile am Zarenhof. Die Erotiksammlung der russischen Zaren in Zarskoe Selo, der Sommerresidenz bei St. Petersburg. Berlin, 1999. S. 6. Однако вполне возможно, что коллекция до сих пор находится в специальном хранилище Эрмитажа.

609

Журнал Der Spiegel опубликовал статью под названием «В любовном гнездышке цариц» (Im Liebesnest der Zarinnen), сопроводив ее фотографиями из архива летчика-истребителя майора Ганса Хана, см.: URL: http://magazin.spiegel.de/EpubDelivery/spiegel/pdf/18032398 (последнее обращение: 01.05. 2018). Хан (1914–1982) в ноябре 1942 года был назначен командиром II группы 54‐го истребительного авиаполка, дислоцировавшегося в Красногвардейске. Вольфгангу Айхведе несколько раз частные лица предлагали наборы этих фотографий, которые, будучи найдены в бумагах умерших ветеранов, вызывали раздражение их потомков. Таким образом, похоже, что наборы фотографий действительно распространялись во время войны.

610

ЦГАЛИ СПб. Ф. 468. Оп. 1. Д. 117. Л. 9. О реконструкции пожаров на основе различных свидетельств очевидцев см.: Кирпичникова М. В. События января 1944 года в судьбе Гатчинского дворца: Доклад 4 октября 2018 г. в Гатчине.

611

Балаева С. Н. Записки хранителя Гатчинского дворца. С. 145.

612

ЦГАЛИ СПб. Ф. 309. Оп. 2. Д. 69. Л. 4–6.

613

Речь идет о виде от Иорданского фонтана – расположенного на западном берегу Белого озера источника, обложенного гранитными плитами. С этой точки слева виден восточный фасад дворца, а прямо через озеро – живописный павильон Венеры на небольшом полуострове.

614

ЦГАЛИ СПб. Ф. 468. Оп. 1. Д. 117. Л. 17 об.

615

См. Главу V.1 наст. изд.

616

Балаева С. Н. Записки хранителя Гатчинского дворца. С. 146.

617

Там же. С. 147–148.

618

Порфиридов Н. Г. Новгород. С. 237–246. О Порфиридове см. Главу I наст. изд.

619

О церковных книгах и их судьбах см.: Ерышева Е. А. Коллекция Служебников конца XVI–XVII вв., вывезенная из Новгорода фашистскими оккупантами в 1941–1944 гг.: Неопубл. рукопись [2015], любезно предоставлена автором.

620

Письмо А. Н. Семенова корреспонденту газеты «Советская культура» Е. В. Кончину. См.: Ярошецкая В. П. Документы Центрального государственного архива литературы Санкт-Петербурга об охране памятников культуры Новгорода и его окрестностей // Новгородский архивный вестник. Новгород, 2002. С. 216–218; Семенов Н. Г. Предвоенные годы в Новгороде // Там же. С. 218–225.

621

Евграф Кончин первым обнаружил этот список в архивах Новгородских государственных музеев и опубликовал его. См.: Кончин Е. В. «… и доставлены в полной сохранности» // Вокруг света. 1981. № 5. С. 10–16.

622

Имя и отчество этого сотрудника Семенов вспомнить не смог. См.: Семенов А. Н. Письмо А. Н. Семенова корреспонденту газеты «Советская культура» Е. В. Кончину. С. 216.

623

Порфиридов Н. Г. Новгород. С. 240.

624

Пилотам немецких бомбардировщиков купола служили ориентирами, видимыми издалека. По воспоминаниям Семенова, июльские бомбежки также унесли много жизней. Семенов А. Н. Предвоенные годы в Новгороде. С. 220–221.

625

Порфиридов Н. Г. Новгород. С. 241.

626

Семенов А. Н. Предвоенные годы в Новгороде. С. 220–221.

627

Там же. С. 219–220.

628

Порфиридов Н. Г. Новгород. С. 242. На этот счет воспоминания Порфиридова и Семенова расходятся: по словам Семенова, Богусевич сопровождал первый эшелон до Кирова и после этого не вернулся в Новгород. Хотя информация Семенова более точна, поскольку он мог полагаться на свои дневниковые записи, Порфиридов находился на месте все время, тогда как Семенов отсутствовал по крайней мере две недели, когда перевозил вторую партию. Возможно, он не встретился с Богусевичем снова, потому что ко времени его возвращения тот уже покинул Новгород.

629

Порфиридов Н. Г. Новгород. С. 245.

630

Goldschmidt A. Die Bronzetüren von Novgorod und Gnesen. Marburg, 1932; Voigt E. (Hg.) Aleksandr Anisimov. Erforschung der Ikonenmalerei. Begleittext zur Ausstellung «Denkmäler altrussischer Malerei» in Deutschland 1929. Frankfurt a. M., 2011.

631

Относительно типов и количества этих икон ясности нет. Сегодня сотрудники Новгородских государственных музеев говорят о нескольких тысячах икон, которые хранились в церкви, причем об их качестве никто не имел представления. Ни одна из икон не подвергалась пристальному изучению, не говоря уже о реставрации. Опыт реставраторов неоднократно показывал, что под грубыми записями XVIII и XIX веков вполне могли скрываться ценные более ранние изображения, так что утрата этого хранилища оставляет место для спекуляций и продолжает доставлять страдание как фантомная боль.

632

Семенов А. Н. Письмо А. Н. Семенова корреспонденту газеты «Советская культура» Е. В. Кончину. С. 217.

633

Там же; Он же. Предвоенные годы в Новгороде. С. 221.

634

Порфиридов Н. Г. Новгород. С. 246.

635

Об этих коллекциях и их утрате или повреждении сообщили нам в июле 2013 года сотрудники новгородских музеев Н. Гринев, Г. Маркина, Ю. Комарова и Л. Ерышева.

636

О попадании сообщает, например, Семенов. См.: Семенов А. Н. Предвоенные годы в Новгороде. С. 222. См. также служебную записку Э. Зиберт-Майера: Aktenvermerk von Kriegsverwaltungsrat Erhard Siebert-Meyer vom 8. September 1941 // ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 138. Л. 550.

637

Семенов А. Н. Предвоенные годы в Новгороде. С. 223–224.

638

Об этом пишет сын Бориса Мантейфеля Сергей: Мантейфель С. Б. Бегство из погибели. Воспоминания, стихи. Великий Новгород, 2010. С. 12–13; сообщение об эвакуации гражданского населения на больших речных баржах также можно найти и среди немецких документов: ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 148. Л. 258.

639

Schramm P. E. (Hg.) Kriegstagebuch des Oberkommandos der Wehrmacht (Wehrmachtführungsstab). Studienausgabe. 8 Bde. Bd. I/2: 1. August 1940–31. Dezember 1941. München, 1982. S. 571.

640

Ibid. S. 572.

641

Ibid. S. 576, 579.

642

Hasenclever J. Wehrmacht und Besatzungspolitik in der Sowjetunion. S. 118.

643

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 246–248.

644

Ковалев Б. Н. Функции и деятельность Новгородской городской администрации в условиях немецко-фашистского оккупационного режима (1941–1943 гг.) // Вестник Новгородского государственного университета. 1999. №12. Б. п.

645

Там же. Свои подробные знания о персонале русской городской администрации Ковалев черпает из дела, хранящегося в Архиве ФСБ по Новгородской области (Д. 43689).

646

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 258, 557; см. также обстоятельный отчет Георга фон Крузенштерна о поездке: ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 122. Л. 151.

647

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 258.

648

Ковалев Б. Н. Функции и деятельность…

649

Там же. О Пономареве см. также Главу I наст. изд.

650

Пономарев В. С. Судьбы монументальных памятников Великого Новгорода. С. 229.

651

Пономарев, пока оставался в Новгороде, очевидно, жил у своей тети в больнице. См.: ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 556.

652

Пономарев В. С. Судьбы монументальных памятников Великого Новгорода. С. 229; Передольская А. В. Архив В. С. Пономарева. Новгород, 2005. С. 4.

653

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 258.

654

Ковалев Б. Н. Функции и деятельность…

655

Ковалев Б. Н. Коллаборационизм в России в 1941–1945 гг. С. 235–236.

656

Пономарев В. С. Гибель Новгорода: Рукопись // Archiv der Universitätsbibliothek Marburg. Nachlass Ponomarev. MS 929, 1–3. Опубликовано в кн.: Пономарев В. С. Судьбы монументальных памятников Великого Новгорода. С. 242.

657

Ковалев Б. Н. Функции и деятельность…

658

Там же.

659

Там же.

660

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 138. Л. 550.

661

Вероятно, речь идет о Музее революции. Необычно, что разрушения, произведенные немецкими солдатами, названы так прямолинейно в документе администрации вермахта.

662

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 138. Л. 550.

663

Об Эрнсте Баумане см. Главу III.2 наст. изд.

664

Фотографии сохранились только в виде контактных отпечатков, по одной пленке на каждом листе; негативы утеряны, более крупных отпечатков не существует. BArch – Bildarchiv. Bild 101 III, Baumann – 052.

665

BArch – Bildarchiv. Bild 101 III, Baumann – 052, Bild 4–7.

666

Пономарев В. С. Судьбы монументальных памятников Великого Новгорода. С. 239–253.

667

Там же. С. 240.

668

Там же.

669

Там же.

670

Пономарев В. С. Судьбы монументальных памятников Великого Новгорода. С. 240.

671

Там же. С. 214.

672

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 258, 246 сл., 277–284, 396.

673

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 277 сл.

674

Там же. Л. 258 сл.

675

Там же. Л. 259. См. также обстоятельный отчет Георга фон Крузенштерна о пребывании в Новгороде в ноябре 1941 года: Там же. Д. 122. Л. 150 сл.

676

Там же. Д. 149. Л. 259.

677

Там же. Л. 260.

678

Там же. Л. 259. Солдаты, которые забирали на растопку материалы из архива в Духовом монастыре, вероятно, были немцы, иначе был бы соответствующий комментарий.

679

Там же. Л. 248.

680

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 259.

681

Там же. Л. 260. Сотрудники Оперативного штаба еще долго пытались установить личность профессора д-ра Зама, но смогли узнать только то, что он передал изъятые предметы военной администрации в Пскове. Там же. Д. 143. Л. 415. См. также: Там же. Д. 142. Л. 37.

682

Там же. Д. 149. Л. 551.

683

Там же. Д. 143. Л. 132–136. В имеющихся списках упоминаемые Пономаревым Царские врата числятся, но икону святой Софии в них идентифицировать не удается.

684

Там же. Д. 149. Л. 282. Искусством в Главной рабочей группе «Остланд» ведал искусствовед Райнхольд Штренгер.

685

Отчет Герхарда Вундера о поездке по царским дворцам в ноябре 1941 года: ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 283.

686

Там же. Л. 402.

687

Там же. Л. 259.

688

Пономарев В. С. Судьбы монументальных памятников Великого Новгорода. С. 241. См. также донесение Пономарева, представленное Главной рабочей группе «Остланд»: ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 539.

689

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 539.

690

Там же. Л. 572.

691

Ковалев Б. Н. Коллаборационизм в России в 1941–1945 гг. С. 235.

692

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 16.

693

Пономарев В. С. Судьбы монументальных памятников Великого Новгорода. С. 242.

694

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 400.

695

Например, в начале декабря 1941 года они направили запрос на охрану библиотек через командующего вермахтом в регионе Остланд: ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 198.

696

Там же. Л. 554.

697

Историк-медиевист Пауль Валь (1892–1960) в 1939 году возглавил Дортмундскую городскую библиотеку и был, таким образом, экспертом по библиотечным вопросам. В 1945 году его уволили по политическим причинам, но в 1949 году восстановили в должности. См.: Bohrmann H. Das Jahr 1945 als personeller und institutioneller Wendepunkt von der Zeitungs- zur Publizistikwissenschaft // Eberwein T., Müller D. (Hg.) Journalismus und Öffentlichkeit. Eine Profession und ihr gesellschaftlicher Auftrag. Festschrift für Hans Pöttker. Wiesbaden, 2010. S. 493.

698

Искусствовед Дитрих Роскамп (1907–1967) служил в Специальном штабе по вопросам искусства при Оперативном штабе рейхсляйтера Розенберга в различных точках Восточной Европы. После войны он до выхода на пенсию занимал должность куратора в Гамбурге.

699

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 554.

700

Там же. Л. 561.

701

Там же. Л. 570–572. См. также: Там же. Л. 580.

702

Об этом свидетельствуют музейные предметы, найденные у немецких военнопленных, а также предметы, возвращенные из Германии после войны. См. также Введение к наст. изд.

703

Отчет Пономарева о принятых мерах по охране памятников искусства и старины в Новгороде см.: ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 539.

704

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 540 сл.

705

Там же. Л. 538.

706

Основанная в 1938 году, Организация Тодта (ОТ) была военной строительной организацией, с 1940 года подчинявшейся рейхсминистру вооружений и боеприпасов Фрицу Тодту, а после его смерти в феврале 1942 года – его преемнику Альберту Шпееру. Ее основной задачей было строительство военных объектов и дорог. С 1942 года на оккупированной территории СССР к работам привлекались военнопленные, позднее узники концлагерей. См.: Singer H. Entwicklung und Einsatz der Organisation Todt (OT). Osnabrück, 1998; Seidler F. W. Die Organisation Todt. Bauen für Staat und Wehrmacht, 1938–1945. Koblenz, 1987; Idem. Fritz Todt: Baumeister des Dritten Reiches. Frankfurt a. M.; Berlin, 1988.

707

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 231.

708

Там же. Л. 440.

709

Там же. Л. 135.

710

Там же. Л. 443.

711

Там же. Л. 535.

712

Там же. Д. 233. Л. 211. См. также: Там же. Д. 145. Л. 37–59; Д. 146. Л. 135 сл.

713

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 437.

714

Отчет Пауля Валя о выставке «Новгородская библиотека и ее сокровища» по случаю визита штабсфюрера Утикаля в Ригу 23 апреля 1942 года: Там же. Л. 514. Валь также опубликовал небольшую статью в журнале по библиотечному делу с описанием книг и их владельческих знаков; статья сохранилась в коллекции газетных вырезок Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга: Там же. Д. 182. Л. 29–31; точная библиографическая ссылка: Wahl P. Die Novgoroder Bibliothek und ihre Kostbarkeiten // Zentralblatt für das Bibliothekswesen. 1943. Bd. 60. S. 62–65. Об этом см. также: Heuss A. Kunst- und Kulturgutraub. S. 181.

715

На основании описаний по крайней мере эти тома, вероятно, могли бы быть идентифицированы: ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 515 сл.

716

Там же. Д. 145. Л. 37–59.

717

Там же. Д. 149. Л. 437–439.

718

Там же. Д. 146. Л. 130.

719

НГОМЗ. Архив. Инв. № 37602.

720

Информация любезно предоставлена Эдвардой Шмите, Национальный музей, Рига, октябрь 2014 года.

721

Пономарев В. С. Судьбы монументальных памятников Великого Новгорода. С. 242.

722

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 542.

723

В отчете Вильгельма Райхардта, который тоже присутствовал на инспекции в конце февраля, это выражается в замечании, сделанном в тоне явного облегчения, что капитан Гермер – «человек, который, как говорят, проявляет большое понимание, когда речь идет о вопросах культуры». Там же. Л. 555.

724

Там же. Л. 564.

725

Там же. Л. 537.

726

Пономарев В. С. Судьбы монументальных памятников Великого Новгорода. С. 243.

727

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 317.

728

Там же. Л. 288.

729

Отчет Карл-Хайнца Эссера о зондировании возможностей работы для него в Пскове и Новгороде. Там же. Д. 138. Л. 450–456, здесь л. 455 сл.

730

Вернер Кёрте. Запись в дневнике за 1 июля 1942 года. Tagebuch 1942. Privatarchiv Arnold Körte.

731

Служебная записка статского архивного советника Моммзена о его командировке в Псков и Тарту 18–22 августа 1942 года. BArch. R 90/173. Без нумерации листов.

732

Bildarchiv Foto Marburg. Bildband Novgorod. Negative Nr. 187 382, 187 378.

733

Ibid. Negative Nr. 187 398, 187 388, 187 387, 187 389, 187 390–187 392.

734

Ibid. Negative Nr. 187 380, 187 380a.

735

Ibid. Negative Nr. 187 397.

736

Ibid. Negative Nr. 187 384–187 386.

737

Дневниковые записи Вернера Кёрте за 5 и 6 июля 1942 года. Tagebuch 1942. Privatarchiv Arnold Körte; см. сообщение Пономарева: Пономарев В. С. Судьбы монументальных памятников Великого Новгорода. С. 244.

738

Вернер Кёрте. Запись в дневнике за 24 июля 1942 года. Tagebuch 1942. Privatarchiv Arnold Körte.

739

Зарисовка на шелковой бумаге. Privatarchiv Arnold Körte.

740

Bildarchiv Foto Marburg. Bildband Novgorod. Negative Nr. 187 248, 187 533.

741

Письмо Вернера Кёрте к Элизабет Кёрте от 19 июля 1942 года. Privatarchiv Arnold Körte.

742

Там же.

743

Как уже отмечалось выше, на допросе в НКВД Гиппиус упомянула имя Пономарева, но ничего не сказала об их совместной деятельности. См.: Ковалев Б. Н. Коллаборационизм в России в 1941–1945 гг. Типы и формы. Великий Новгород, 2009. С. 236.

744

PA – AA, R— 27557 (Sonderkommando Künsberg). Без нумерации листов.

745

501-я рота пропаганды была подразделением 16‐й армии и дислоцировалась с 1941 по 1944 год на северо-западе России, в 1941 и 1943 годах иногда непосредственно в Новгороде, а в 1942 году – к юго-востоку от озера Ильмень, между Старой Руссой и Демянском. По местам ее дислокации невозможно сделать никаких выводов о том, была ли люстра вывезена в 1943 году или в 1942‐м. Можно предположить, что это произошло в 1942 году в финальной фазе операции по вывозу ценностей, инициированной Сольмсом.

746

BArch. RH-44/384.

747

Сам отчет датирован августом 1943 года, но он написан ретроспективно, и описание миссии скорее предполагает действия, непосредственно следующие за вывозом Сольмсом новгородских культурных объектов в июле 1942 года. Однако Пономарев сообщил, что во время операции вещи были оставлены в Софийском соборе; возможно, они были вывезены из города позднее, в последний момент.

748

BArch. RH-44/384. Многочисленные маленькие фигурки святых, украшавшие светильники, были популярным сувениром среди солдат, и множество их было отломано еще до вывоза. В недавнее время некоторые из них были возвращены в Новгород последующими владельцами. Мы благодарим Юлию Комарову, хранителя отдела древнерусского искусства НГОМЗ, за предоставленную информацию.

749

Сами фотографии не удалось найти ни в фондах пропагандистской фотографии Федерального архива, ни среди фотографий, сделанных Ойгеном Финком по заказу рабочей группы «офицеров-сборщиков» и хранящихся в Марбургском архиве изобразительных документов, поэтому вопрос о том, кто был фотографом, остается открытым. Впрочем, отчет показывает, что многие фотодокументы были утеряны.

750

BArch. RH-44/384.

751

BArch. RH-44/384.

752

Дневниковые записи Вернера Кёрте за июль 1942 года. Privatarchiv Arnold Körte.

753

Отчет Дитриха Роскампа: ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 138. Л. 724.

754

Одиноков А. Н. Новгородский колокольный узел. URL: http://www.proza.ru/2013/05/05/1432 (последнее обращение: 01.05.2018).

755

НГОМЗ. Архив. Инв. № 37602.

756

Об обороне летом 1941 года кратко см.: Бадиков Р. А. Оборона Псковского укрепленного района (1941 г.): постановка проблемы // Новейшая история России. 2013. № 2. С. 42–47.

757

Макеенко Л. Н. Псков в годы Великой Отечественной войны // Левин Н. Ф. (Ред.) Псков – город военной славы: Статьи и документы. Псков, 2010. С. 379–380.

758

Bach D., Chastschenko S., Tkatschowa N. Pskov im Großen Vaterländischen Krieg // Bach D., Smirnow W. (Hg.) Deutsche Spuren in einer russischen Stadt. Pskov – Vom Deutschen Orden bis zu den Partnerschaften von heute. Wuppertal, 1997. S. 95.

759

BArch – Militärarchiv. RH 26-1/104. Bl. 19.

760

Bach D., Chastschenko S., Tkatschowa N. Pskov im Großen Vaterländischen Krieg. S. 98.

761

Об айнзацгруппах см. Главу II.3 наст. изд.

762

Ereignismeldung 28 vom 20.7.1941 // Mallmann K.‐M., Angrick A., Matthäus J., Cüppers M. (Hg.) Die «Ereignismeldungen UdSSR» 1941. Dokumente der Einsatzgruppen in der Sowjetunion. Darmstadt, 2011. S. 153.

763

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 127. Л. 216.

764

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 127. Л. 219.

765

Там же. Л. 217.

766

См. Введение к наст. изд.; новейшая публикация об истории этой иконы и ее возвращения: Tkatschowa N. M. Die Heimkehr // Arsprototo. Das Magazin der Kulturstiftung der Länder. 2014. H. 4. S. 42–43.

767

Ковалев Б. Н. Коллаборационизм в России в 1941–1945 гг. С. 129–130. О функциях полевых комендатур см. Главу II.5 наст. изд.

768

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 127. Л. 225; Карл Энгель в конце ноября отметил, что у Собакина было 40 учеников. См.: Там же. Л. 215.

769

Там же. Л. 225.

770

Отчет Георга фон Крузенштерна. Там же. Д. 122. Л. 125. См. также письмо Харальда Келлера к жене.

771

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 127. Л. 225 сл.; Карл Энгель упомянул о путешествии и посещении Пскова несколькими ключевыми словами в своем дневнике; он пробыл там всего два дня и вернулся в Ригу через Тарту 23 октября, а Гриссдорф и Райхардт отправились еще дальше на восток. См.: Mangelsdorf G. (Hg.) Zwischen Greifswald und Riga, Auszüge aus den Tagebüchern des Greifswalder Rektors und Professors der Ur- und Frühgeschichte Dr. Carl Engel, vom 1. November 1938 bis 26. Juli 1945. Stuttgart, 2007. S. 165–166.

772

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 127. Л. 215.

773

Там же. Л. 226.

774

Schreiben von Oberregierungsrat Griessdorf an den Feldkommandanten in Pleskau vom 15.11.1941. ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 127. Л. 48.

775

Mangelsdorf G. Zwischen Greifswald und Riga… S. 165.

776

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 127. Л. 223.

777

Выдержка из отчета д-ра Моммзена о командировке в Псков 11.11.– 13.11.1941. ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 127. Л. 208.

778

Schramm P. E. Kriegstagebuch des Oberkommandos… S. 750.

779

Ibid. S. 797.

780

BArch – Militärarchiv. RH 22/289. Bl. 4.

781

См. Главу IV наст. изд.

782

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 127. Л. 72.

783

BArch – Militärarchiv. RH 22/289. Bl. 4.

784

См.: Kroener B. R., Müller R.‐D., Umbreit H. Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Organisation und Mobilisierung des deutschen Machtbereichs. Bd. 5/1: Kriegsverwaltung, Wirtschaft und personelle Ressourcen 1939 bis 1941. Stuttgart, 1988; Müller R.‐D. Die Deutsche Wirtschaftspolitik in den besetzten sowjetischen Gebieten 1941–1943.

785

BArch – Militärarchiv. RH 22/261. Bl. 103.

786

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 127. Л. 196.

787

Еще весной 1944 года в немецкой прессе с гордостью упоминалось о спасении иконы. См.: Kindt H. Begegnung mit dem Osten // Deutsche Zeitung im Ostland. 11.04.1944. S. 3.

788

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 127. Л. 205.

789

BArch – Militärarchiv. RH 22/289. Bl. 4.

790

BArch – Militärarchiv. RH 22/261. Bl. 104.

791

Shkarovskij M. Die Kirchenpolitik des Dritten Reiches gegenüber den orthodoxen Kirchen in Osteuropa (1939–1945). Münster, 2004. S. 55–56, 58, 67.

792

Ibid. S. 197–198.

793

Обозный К. П. История Псковской православной миссии 1941–1955 гг. М., 2008. С. 420–421.

794

BArch – Militärarchiv. RH 22/261. Bl. 103.

795

Такой более или менее роскошный и искусно оформленный оклад из драгоценного металла или из латуни (в зависимости от ценности иконы) имеется у каждой иконы. Многие из этих окладов пали жертвой финансовых потребностей молодого Советского государства в 1920‐е годы: они были конфискованы и переплавлены.

796

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 127. Л. 205.

797

Там же.

798

Shkarovskij M. Die Kirchenpolitik des Dritten Reiches… S. 171–172.

799

Ibid. S. 185, 190–191.

800

Ibid. S. 191.

801

Ibid. S. 206; Обозный К. П. История Псковской православной миссии 1941–1955 гг. С. 456.

802

Shkarovskij M. Die Kirchenpolitik des Dritten Reiches… S. 196.

803

Описание побега принадлежит приемному сыну отца Иоанна – Сергею Гарклавсу. См.: Обозный К. П. История Псковской православной миссии 1941–1955 гг. С. 502–505.

804

См. Главу IV наст. изд.

805

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 127. Л. 198.

806

Там же. Л. 199.

807

Там же.

808

Там же. Л. 200.

809

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 127. Л. 203 сл.

810

Там же. Л. 200.

811

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 127. Л. 95.

812

Städelarchiv. Akte 655. Без нумерации листов.

813

Frankfurt a. M. Institut für Stadtgeschichte. Magistratsakten 8099. Пагинация отсутствует.

814

Так, например, Кёрте привез домой три иконы, которые он «нашел» во время наступления. Перзеке взял себе несколько книг и деталей отделки интерьера из царских дворцов.

815

Примерно такова же судьба картины Карла Трауготта Фехгельма «Жандармский рынок с французской церковью и собором», которая сейчас принадлежит берлинскому фонду Stiftung Stadtmuseum Berlin. Музей города Берлина приобрел это полотно в конце ноября 1941 года у фельдфебеля Хельмута фон Зука, который заявил, что спас его «из горящего дома в Нославле, в 120 км от Смоленска». См.: Bernhard A. Verschlungene Wege. Sammlungsobjekte und ihre Geschichte. Berlin, 2018. S. 46–47. См. также: URL: http://www.lostart.de/Webs/DE/Datenbank/EinzelobjektSucheSimpel.html?cms_param=EOBJ_ID%3D438000%26SUCHE_ID%3D25982841%26_page%3D0%26_sort%3D%26_anchor%3Dresult. Вопреки предположению Бернхарда, история фельдфебеля фон Зука вполне правдоподобна. Присутствие его подразделения в этом районе может быть надежно доказано по крайней мере в период сразу после продажи картины берлинскому музею. WASt, любезная информация от Ханса Петера Волльни, 2 марта 2018 года.

816

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 127. Л. 201 сл.

817

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 127. Л. 203.

818

Schreiben Essers an den Reichsamtsleiter Robert Scholz über die Besprechungen über Arbeitsmöglichkeiten des Sonderstabs Bildende Kunst im Bereich der Heeresgruppe Nord vom 26.6.1942. ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 138. Л. 450.

819

BArch – Militärarchiv. RH 22/259. Bl. 203.

820

О судьбе немецких общин в России известно прежде всего из воспоминаний прибалтийских немцев, например о Пскове см. мемуары Ойгении фон Раух: Rauch E. v. Deutsches Kirchen- und Schulwesen in einer russischen Provinzstadt // Baltische Monatshefte. 1937. H. 1. S. 15–28.

821

Reichardt W. Bericht über die Fahrt nach Pleskau usw. vom 21. bis 25.10.1941. ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 127. Л. 222.

822

Так писал Эссер в письме в Имперское министерство восточных территорий от 27 июня 1942 года. См.: ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 138. Л. 449.

823

Эта коллекция была после войны возвращена Советскому Союзу через Центральный сборный пункт в Висбадене. См.: NARA. M1947, Index Claim Statistics. Bl. 85. В архиве Музея Зенкенберга хранятся соответствующие документы. См.: Hansert A. Das Senckenberg-Forschungsmuseum im Nationalsozialismus. Wahrheit und Dichtung. Göttingen, 2018.

824

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 142. Л. 19–20.

825

Schreiben der Standortkommandantur an den Einsatzstab Reichleiter Rosenberg vom 10.3.1942. ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 122. Л. 93.

826

11 марта комендатура города Пскова сообщила в Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга, что Сольмс вернулся в строй. См.: ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 127. Л. 97.

827

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 122. Л. 189.

828

BArch – Militärarchiv. RH 22/261. Bl. 46.

829

PA – AA, R–60768, von Ungern-Sternberg. Без нумерации листов.

830

Изображение см. в статье: Reise nach Pleskau // Revaler Zeitung. 15.07.1943.

831

Kondakov N. P. Ikonen. 4 Bde. Prag, 1929–1933; Лазарев В. Н. Русская иконопись от истоков до начала XVI века. М., 2000. С. 163.

832

Müller T. Ein Museum in Pleskau. Die deutsche Wehrmacht rettet Kunstschätze – Kulturgut aus Zarenschlössern und Kirchen // Revaler Zeitung, 19.05.1943.

833

Sittmann E. V. v. Tausendjähriges Pleskau. Ein Blick in die Kunstgeschichte der Stadt // Deutsche Zeitung im Ostland. 07.07.1944. S. 3.

834

См. Главу III.6 наст. изд.

835

Дневниковые записи Вернера Кёрте за 5 и 6 июля 1942 года. См.: Tagebuch 1942. Privatarchiv Arnold Körte; ср. сообщение Пономарева: Пономарев В. С. Судьбы монументальных памятников Великого Новгорода. С. 244.

836

Вернер Кёрте. Запись в дневнике за 24 июля 1942 года. Tagebuch 1942. Privatarchiv Arnold Körte.

837

Вернер Кёрте. Запись в дневнике за 25 и 30 июля 1942 года. Privatarchiv Arnold Körte.

838

Письмо Вернера Кёрте к Курту Бауху от 12 июля 1942 года. Privatarchiv Arnold Körte.

839

Вернер Кёрте. Серые тетради. Privatarchiv Arnold Körte.

840

Там же.

841

Даже такой убежденный сторонник национал-социализма, как Вернер Кёрте, перед лицом поражения на короткое время утратил уверенность в победе. См.: Дневниковые записи Вернера Кёрте с 31 января по 12 февраля 1943 года. Privatarchiv Arnold Körte. См. также: Wegner B. Von Stalingrad nach Kursk // Frieser K.‐H. u. a. Die Ostfront 1943/44. Der Krieg im Osten und an den Nebenfronten. München, 2007. S. 3–8.

842

BArch – Militärarchiv. RH 19 III/253. Bl. 26 f.

843

BArch – Militärarchiv. RH 19 III/13. Bl. 33.

844

Информация из документов абвера группы армий «Север» и Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга. BArch. RH 19 III/385. Bl. 7.

845

ЦДАВО. Ф. 3637. Оп. 1. Д. 138. Л. 723 сл.

846

Там же. Л. 723–724.

847

Bericht Dietrich Roskamps vom 29. April 1944. ЦДАВО. Ф. 3637. Оп. 1. Д. 138. Л. 724.

848

Вопрос о том, действительно ли Пономарев ездил в Грайфсвальд для передачи и описи археологических находок, вызывает сомнения. В дневнике Карла Энгеля (с апреля 1944 года) нет никаких упоминаний о таком событии. Энгель вообще не упоминает Пономарева в своем дневнике, но, скорее всего, встречался с ним в Пскове или ранее в Новгороде. См.: Mangelsdorf G. (Hg.) Zwischen Greifswald und Riga… S. 240–243.

849

Менен до того, как в 1941 году занял пост областного комиссара в Тарту, был руководителем окружной организации НСДАП в Пиннеберге. См.: Pohl R. Reichskommissariat Ostland: Schleswig-Holsteins Kolonie // Gegenwind. 1998. Bd. 122, Sonderheft Schleswig-Holstein und die Verbrechen der Wehrmacht. Kiel, 1998. S. 10–12.

850

Schmidt T. Die Außenpolitik der baltischen Staaten. Im Spannungsfeld zwischen Ost und West. Wiesbaden, 2003. S. 56.

851

Latvijas Nacionālais Mākslas Muzejs. Izstāžu Hronika 1905–2005. [Riga, 2005]. L. 39.

852

ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 116. Д. 287a. Л. 27–29.

853

Филистинский Б. Древнерусская икона // За Родину. № 105 (505). 12.05.1942.

854

BArch – Militärarchiv. RH 19 III/385. Bl. 7 f.

855

Ibid. Bl. 3.

856

BArch – Militärarchiv. RH 19 III/385. Bl. 7.

857

Ibid.

858

BArch – Militärarchiv. RH 19 III/486. Bl. 81.

859

BArch – Militärarchiv. RH 19 III/385. Bl. 9.

860

BArch – Militärarchiv. RH 19 III/385. Bl. 9. Некоторую информацию можно почерпнуть из статей с фотографиями Ойгена Финка в газете Schlesische Tageszeitung от 11.03.1944, 14.03.1944, 22.03.1944, 02.04.1944, 23.04.1944, 24.04.1944 и 13.05.1944. Schlesische Zeitung писала о выставке 05.03.1944, а 25.05.1944 в этой газете к тому же была опубликована статья, в которой говорилось, что группа армий «Север» в знак благодарности за поддержку преподнесла городу Бреслау «почетный дар» – мраморный бюст Фридриха Вильгельма III работы скульптора Кристиана Рауха, который солдаты якобы нашли в придорожной канаве под Петергофом.

861

Institut für Stadtgeschichte Frankfurt am Main, S 2/7.089. Без нумерации листов.

862

Reitzenstein A. Fr. v. Itinerar durch Krieg und Kunst 1940–1948. München, o. J. S. 111–112. Мы благодарим доктора Штефана Клингена, указавшего нам на эти дневниковые записи и предоставившего их в цифровом виде.

863

Brunner G. Die Vaterländische Gedenkhalle der Feste Boyen. Ein Führer durch ihre Sammlungen. Lötzen, 1917; Mayhöfer M. Der Kreis Lötzen. Ein ostpreußisches Heimatbuch. Würzburg, 1961. S. 284.

864

Reitzenstein A. Fr. v. Itinerar durch Krieg und Kunst 1940–1948. S. 101.

865

См., например, письмо Вернера Кёрте к Элизабет Кёрте от 3 декабря 1943 года, а также дневник за 1944 год. Privatarchiv Arnold Körte.

866

Вернер Кёрте. Запись в дневнике за 14 апреля 1944 года. Privatarchiv Arnold Körte.

867

Archiv des Kunsthistorischen Instituts der Universität Bonn. Nachlass Alfred Stange.

868

Koslow G. Wie und mit welchem Ziel… S. 141–160.

869

Freitag G. Die Restitution von NS-Beutegut nach dem Zweiten Weltkrieg // Eichwede W., Hartung U. «Betr. Sicherstellung». S. 170–208. Нижеследующие замечания опираются на эту статью, в основу которой легло тщательно проведенное исследование. Подробную информацию об истории, правовой базе, основании и разграничении полномочий различных подразделений см.: Armbruster T. Rückerstattung der Nazibeute. Die Suche, Bergung und Restitution von Kulturgütern durch die westlichen Alliierten nach dem Zweiten Weltkrieg. Berlin, 2008.

870

Freitag G. Die Restitution von NS-Beutegut nach dem Zweiten Weltkrieg. S. 173.

871

Ibid. S. 173–175. О соображениях советской стороны см.: Зинич М. С. Похищенные сокровища. С. 85–104.

872

См.: Solms o. J. [Augenzeugenbericht].

873

См.: Reitzenstein A. Fr. v. Itinerar durch Krieg und Kunst 1940–1948. S. 108–111. Согласно одному американскому источнику, замок Эберсдорф был взят 15 апреля 1945 года. В нем нашли барабаны из армейского музея и большое количество книг из Кенигсберга. См.: NARA. M1946. Roll 0075. Р. 25.

874

См.: Grimsted P. K. Art and Icons lost in East Prussia.

875

См.: Remy M. P. Mythos Bernsteinzimmer. München, 2003.

876

В ГДР начиная с 1980 года поисками Янтарной комнаты занималась Штази. До 1989 года Пауль Энке с небольшой группой сотрудников, подчинявшихся «Секретариату Нейбера» в Министерстве государственной безопасности, безуспешно обыскал более 100 гипотетических тайников в заброшенных объектах, засыпанных бункерах или замковых подземельях. См.: Unverhau D. (Hg.) Archiv zur DDR-Staatssicherheit (Findbuch). Bd. 10. Berlin, 2008. S. XXXII–XXXIV. S. 190–212; Förster A. Schatzräuber. Die Suche der Stasi nach dem Gold der Nazizeit. Berlin, 2000.

877

См.: URL: https://www.wr.de/region/westfalen/schatzsucher-bohren-in-wuppertal-nach-dem-bernsteinzimmer-id10403775.html (последнее обращение: 01.05.2018).

878

В СССР с 1967 по 1985 год работала комиссия, которая занималась поисками Янтарной комнаты, а также проводила раскопки. Документы доступны: ГАРФ. Ф. A-659. Оп. 2. Коллекция документов по розыску на территории Калининградской области Янтарной комнаты и других музейных ценностей, похищенных в годы Великой Отечественной Войны (1941–1945).

879

См.: Remy M. P. Mythos Bernsteinzimmer. S. 196. Его осторожный вывод: «Возможно, удалось спасти хотя бы часть Янтарной комнаты? – Этого никто никогда не сможет сказать. Но все известные сейчас факты свидетельствуют о том, что Янтарная комната утрачена навсегда». О поисковых работах с российской стороны см.: Зинич М. С. Похищенные сокровища. С. 153–170.

880

Литература на эту тему очень обширна; назовем лишь несколько работ: Lasch O. So fiel Königsberg. München, 1958; Копелев Л. З. Хранить вечно. М., 2004; Wiek M. Zeugnis vom Untergang Königsbergs. Ein «Geltungsjude» berichtet. Heidelberg, 2001.

881

См.: Wermusch G. Die Bernsteinzimmer-Saga. Spuren, Hypothesen, Rätsel. Berlin, 1991. В этой работе Вермуш приводит критический разбор книги Пауля Энке Bernsteinzimmer-Report, в написании которой он сам участвовал, а также перечисляет различные подходы и концепции, бытующие среди искателей Янтарной комнаты. Библиографию обширной литературы по этой теме см.: Bruhn P. Das Bernsteinzimmer in Zarskoje Selo bei Sankt Petersburg. Bibliographie mit über 3800 Literaturnachweisen aus den Jahren 1790 bis 2003. Von der Schenkung des Bernsteinzimmers durch den König von Preußen an den Zar, über das ungeklärte Verschwinden des Bernsteinzimmers im Zweiten Weltkrieg, bis zur Vollendung der Rekonstruktion des Bernsteinzimmers im Jahre 2003. 2. Aufl. Berlin, 2004. Специалистом по раскопкам в Калининграде и Калининградской области был Авенир Овсянов. В Западной Германии уроженец Кенигсберга Георг Штайн занимался поисками Янтарной комнаты вплоть до своего самоубийства в 1987 году.

882

Зинич, ссылаясь на А. Овсянова, утверждает, что судьба этих ящиков так и осталась неизвестной. См.: Зинич М. С. Похищенные сокровища. С. 156. Она не приводит никаких документов, подтверждающих это. Известно, что сильно поврежденная мебель, которая до конца войны находилась в Кенигсберге, в Царское Село вернулась.

883

Цит. по: Remy M. P. Mythos Bernsteinzimmer. S. 144.

884

Ibid. S. 143.

885

О четвертом мозаичном панно см. Введение к наст. изд.

886

К такому же выводу пришли Реми и Овсянов, чьей аргументации мы здесь преимущественно следуем.

887

С 2008 года в рамках проекта «Военные потери германских музеев» Германо-российского музейного диалога на основе транспортных списков Комитета по культуре исследуется судьба немецких произведений искусства. См.: Dehnel R. Einmal in die Sowjetunion und zurück? Ein Projekt des Deutsch-Russischen Museumsdialogs zur Auswertung von Transportlisten der sowjetischen Trophäenbrigaden // Arsprototo. 2014. H. 6. S. 34–38. В исследованиях понятие «трофейные бригады» традиционно используется для рабочих групп Комитета по культуре и Комитета по делам культурно-просветительных учреждений, однако это не соответствует их собственному обозначению.

888

См.: Зинич М. С. Похищенные сокровища. С. 85–104; Zinič M. S. Zwischen den Zonen. Restitution von Kulturgut nach Russland // Osteuropa. 2006. Bd. 56. H. 1–2. S. 323–328; Kunst- und Kulturraub im Zweiten Weltkrieg. Versuch eines Vergleichs; Lehmann K. D., Kolasa I. (Hg.) Die Trophäenkommissionen der Roten Armee. Eine Dokumentensammlung zur Verschleppung von Büchern aus deutschen Bibliotheken. Frankfurt a. M., 1996; Akinscha K., Koslow G. Beutekunst. Auf Schatzsuche in russischen Geheimdepots. München, 1995; Hartmann U. (Hg.) Kulturgüter im Zweiten Weltkrieg: Verlagerung – Auffindung – Rückführung. Magdeburg, 2007. Исследований по этой тематике опубликовано много, однако до сих пор не существует работы, в которой был бы представлен обзор сфер компетенции, соперничества и координации в работе организаций, занимавшихся изъятием и вывозом культурных ценностей, и, в частности, их персонала и процедур.

889

Зинич М. С. Похищенные сокровища. С. 104–105.

890

ГАРФ. Ф. A-534. Оп. 2. Д. 10. Л. 59; цитируется по немецкому переводу, опубликованному в: Lehmann K. D., Kolasa I. Die Trophäenkommissionen der Roten Armee. S. 115. Описание места не соответствует действительности; предположительно, это была церковь Святой Марии – храм цистерцианского монастыря Мариенштерн, который, однако, находился в городе, недалеко от железнодорожной станции, а в двух-трех километрах от города – и тоже возле железнодорожной станции – находился лагерь для военнопленных Шталаг IV B.

891

См. Главу III.7 наст. изд.

892

95 лет научной реставрации. Открытия и повседневность. М., 2013.

893

Foitzik J. Sowjetische Militäradministration in Deutschland (SMAD). 1945–1949. Struktur und Funktion. Berlin, 1999; Foitzik J., Petrow N. W. Die sowjetischen Geheimdienste in der SBZ/DDR von 1945 bis 1953. Berlin u. a., 2009.

894

См.: Зинич М. С. Похищенные сокровища. С. 127–130; Hartung U. Der Weg zurück: Russische Akten bestätigen die Rückführung eigener Kulturgüter aus Deutschland nach dem Zweiten Weltkrieg. Probleme ihrer Erfassung // Eichwede W., Hartung U. «Betr. Sicherstellung». S. 209–221.

895

См.: ГАРФ. Ф. A-534. Оп. 2. Д. 13.

896

Можно предположить, что эти две скульптуры находились на том же литейном заводе, что и большая скульптура Ленина, найденная советскими войсками в Айслебене. Утверждается, что она тоже была из Пушкина и не была переплавлена из‐за своих размеров. Впоследствии ее подарили ГДР, и сейчас она находится в Германском историческом музее в Берлине.

897

См.: Зинич М. С. Похищенные сокровища. С. 107.

898

ГАРФ. Ф. A-534. Оп. 2. Д. 13. Л. 220.

899

Там же. Л. 269.

900

Сводный каталог культурных ценностей, похищенных и утраченных в период Второй мировой войны: В 6 т. Т. 5: ГМЗ «Гатчина» / Предисл. В. Семенова. М., 2004. С. 299.

901

Так обстоит дело со многими предметами из коллекции Гатчинского дворца, которые сегодня экспонируются в Павловске, поскольку Гатчинский дворец был вновь превращен в музей только в 1986 году, тогда как Павловский дворец – в 1950‐е годы и тогда уже выставлял предметы из Гатчины, заполняя ими пробелы в собственной коллекции. Такая ситуация приводит к определенным трениям между двумя музеями.

902

Bildarchiv Foto Marburg. Bild 187 431.

903

BArch. B323/495.

904

ГАРФ. Ф. A-534. Оп. 3. Д. 13. Л. 73 об.

905

Bildarchiv Foto Marburg. Bild 187 433, BAK B323/495.

906

ГАРФ. Ф. A-534. Оп. 3. Д. 13. Л. 74.

907

Friemuth C. Die geraubte Kunst. Der dramatische Wettlauf um die Rettung der Kulturschätze nach dem Zweiten Weltkrieg. Entführung, Bergung und Restitution europäischen Kulturgutes 1939–1948. Mit dem Tagebuch des britischen Kunstschutzoffiziers Robert Lonsdale Charles. Braunschweig, 1989; Edsel R. M. Saving Italy. The Race to Rescue a Nation’s Treasures from the Nazis. New York, 2013; Edsel R. M., Witter B. Monuments Men. Auf der Jagd nach Hitlers Raubkunst. St. Pölten; Wien, 2013.

908

Kubin E. Sonderauftrag Linz. Die Kunstsammlung Adolf Hitler. Aufbau, Vernichtungsplan, Rettung. Ein Thriller der Kulturgeschichte. Wien, 1989; Schwarz B. Sonderauftrag Linz und «Führermuseum» // Bertz I., Dorrmann M. (Hg.) Raub und Restitution. Kulturgut aus jüdischem Besitz von 1933 bis heute. Göttingen, 2008; Eadem. Auf Befehl des Führers. Hitler und der NS-Kunstraub. Stuttgart/Darmstadt, 2014.

909

См.: NARA. M1946. Roll 0072. Р. 15.

910

См.: NARA. M1946. Roll 0132. Р. 152. Так сказал один сотрудник Страсбургского музея вооруженных сил, который весной 1945 года в районе Ротенбурга искал место для спасения исторических военных знамен. Однако, возможно, он не знал, что произведения искусства были переданы в Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга.

911

См.: NARA. M1946. Roll 0066. Р. 6. Обстоятельно об этом см.: Freitag G. Die Restitution von NS-Beutegut nach dem Zweiten Weltkrieg.

912

См.: Lauterbach I. Der Central Collecting Point in München. Kunstschutz, Restitution, Neubeginn. München; Berlin, 2015; Lauterbach I. Der Central Art Collecting Point in München // Bertz I., Dorrmann M. (Hg.) Raubkunst und Restitution. Kulturgut aus jüdischem Besitz von 1933 bis heute. Frankfurt a. M., 2008; Enderlein A., Flacke M. Die Datenbank des «Central Collecting Point München». URL: http://www.dhm.de/datenbank/ccm/prj_dhm_ccm/ccm_einleitung_de.pdf (последнее обращение: 01.05.2018). О перевозке культурных ценностей см.: NARA. M1940. Roll 0004, Roll 0002.

913

Lauterbach I. Der Central Collecting Point in München. S. 194.

914

Koslow G. Wie und mit welchem Ziel… S. 166–168.

915

См.: NARA. M1946. Roll 0086. Р. 52–115. Историк искусства Эберхард Ханфштенгль (1886–1973) сделал блестящую карьеру, став директором Мюнхенской городской галереи в Ленбаххаусе, а затем Национальной галереи в Берлине, но в 1937 году был уволен за несоответствие национал-социалистическим взглядам. После войны он работал в мюнхенском Центральном сборном пункте, а с 1945 по 1953 год был генеральным директором Баварского государственного собрания живописи. О критике его деятельности в послевоенный период см.: Häntzschel J. Bayerische Museen verkaufen Raubkunst an Familien hochrangiger Nazis // Süddeutsche Zeitung. 25.06.2016.

916

Вильтруда Мерсман родилась в Берлине в 1919 году, изучала историю искусств и получила докторскую степень в Вене в 1944 году. См.: Akinsha K. Ante Topic Mimara, «The Master Swindler of Yugoslavia» // Lootedart.com. The Central Registry of Information on Looted Cultural Property 1933–1945. URL: http://www.lootedart.com/MFEU4T15383 (последнее обращение: 01.05.2018).

917

Зинич утверждает, что представители Чрезвычайной комиссии В. Лазарев и В. Макаров осмотрели «1815 ящиков советского имущества» еще в марте. См.: Зинич М. С. Похищенные сокровища. С. 120. Очевидно, она ссылается на газетную статью 1990‐х годов, в которой приводились, возможно, неточные даты. Также можно предположить, что Лазарев и Макаров заметили ящики еще в Кольмберге, а затем ускорили их вывоз в Мюнхен.

918

См.: NARA. M1946. Roll 0066. Р. 109.

919

См. две фотографии (р. 99) в альбоме, которые дают интересное визуальное впечатление о Центральном сборном пункте: URL: http://archives.library.illinois.edu/erec/University%20Archives/1203026/box_17/album/box_17_album_lowres.pdf.

920

См. обзор shipments: NARA. M1949. Roll 0005. Р. 9, 14; транспортные списки с кратким описанием всех предметов: NARA. M1949. Roll 0077. Р. 1–256.

921

См.: NARA. M1449. R 0005. Р. 9. См. обстоятельно об этом: Freitag G. Die Restitution von NS-Beutegut nach dem Zweiten Weltkrieg. S. 196–208.

922

О том, как был создан Центральный сборный пункт в Мюнхене, о его закрытии и о том, как поступили впоследствии с оставшимися произведениями искусства, см.: Enderlein A., Flacke M. Die Datenbank des «Central Collecting Point München». URL: http://www.dhm.de/datenbank/ccp/prj_dhm_ccp/ccp_einleitung_de.pdf (последнее обращение: 01.05.2018); Lauterbach I. Der Central Collecting Point in München. S. 188–189. Квитанция о приеме произведений искусства из СССР подписана директором Висбаденской городской картинной галереи Клеменсом Вайлером 23 мая 1951 года. Перечень охватывал 11 ящиков: NARA. M1947. Roll 0035. Р. 56–81. О Центральном сборном пункте в Висбадене см.: Bernsau T. Die Besatzer als Kuratoren? Der Central Collecting Point Wiesbaden als Drehscheibe für einen Wiederaufbau der Museumslandschaft nach 1945. Berlin, 2013.

923

См. Главу III.7 наст. изд.

924

Ср.: Heuß A. Der Klosterschatz Petschur // Kritische Berichte. Zeitschrift für Kunst- und Kulturwissenschaft. 1995. Bd. 23. № 2. S. 44–51.

925

Например, Зинич, которая в своей книге в основном придерживается нейтральной научной интонации, в одном месте внезапно восклицает: «Да, американцы умели собирать трофеи!» (Зинич М. С. Похищенные сокровища. С. 123). Далее следуют ссылки на разговоры с очевидцами в 1970‐е годы и на заявления искателя Янтарной комнаты Георга Штайна.

926

Можно упомянуть и кражи из Шарлоттенбургского дворца в Берлине или из Фюрербау в Мюнхене, которые происходили непосредственно перед захватом этих городов советскими или американскими войсками. Мародерство в хранилищах было зафиксировано, например, в Хёхштедте.

927

Самый впечатляющий случай – сокровища Кведлинбургского собора, которые один американский солдат отправил домой в Техас полевой почтой, см.: Kogelfranz S., Korte W. Quedlinburg – Texas und zurück: Schwarzhandel mit geraubter Kunst. München, 1994; Kurtz M. J. Nazi Contraband: American Policy on the Return of European Cultural Treasures, 1945–1955. Cambridge et al., 1985.

928

См.: Barth S. Kulturgutschutz in der britischen Besatzungszone am Beispiel des Zonal Fine Arts Repository Schloss Celle: Eine Bilanz der Konflikte und Erfolge, unver. Magisterarbeit. München, 2017; Pretzell L. Das Kunstgutlager Schloss Celle. 1945–1958. Celle, 1958; Polack E., Dagen P. (Ed.) Les carnets de Rose Valland. Le pillage des collections privées d’oeuvres d’art en France durant la Seconde Guerre Mondiale. Lyon, 2011; Feliciano H., Hirte C. Das verlorene Museum. Vom Kunstraub der Nazis. Berlin, 1998; Valland R., Le Masne de Chermont I. Le front de l’art: Defense des collections françaises, 1939–1945. Lyon, 2014.

929

См.: Friemuth C. Die geraubte Kunst. S. 129–140; Barth S. Kulturgutschutz in der britischen Besatzungszone… S. 41–60.

930

См. об этом Главу III наст. изд.

931

См.: National Archives UK, FO 1032/2356. Без нумерации листов.

932

Об истории фонтана в годы войны см.: Jeltsch K. Der Raub des Neptunbrunnes aus Schloß Peterhof.

933

См.: Зинич М. С. Похищенные сокровища. С. 126–127. Зинич, как и другие авторы, также цитирует бывшего начальника отдела реституции Г. Н. Гуляева, который, возможно, перепутал названия городов Штутгарт и Нюрнберг.

934

Все документы по этому делу находятся в Ardelia Hall Collection der National Archives. NARA. M1946. Roll 0066. Restitution Cases. General Correspondence. Russian claims, Neptunbrunnen (Neptune Fontain) 1945–1951.

935

NARA. M1946. Roll 0066. P. 45.

936

В американских документах он проходит как Captain Bodrow.

937

NARA. M1946. Roll 0066. Р. 17.

938

Ibid. P. 36.

939

Вся переписка находится в NARA. M1947. Roll 0048. Запрос Зорина – с. 8.

940

OMGUS: Office of Military Government for Germany (U.S.).

941

NARA. M1947. Roll 0048. Р. 11.

942

Ibid. P. 13.

943

Ibid. P. 15.

944

Ibid. P. 14.

945

NARA. M1947. Roll 0048. P. 26.

946

Ibid. P. 19.

947

Ibid. P. 42.

948

Ibid. P. 33.

949

Ibid. P. 45–46.

950

Ibid. P. 60.

951

NARA. M1947. Roll 0048. P. 70–72.

952

Ibid. P. 47–48, 62–64, 70.

953

Ibid. P. 78.

954

Ibid. P. 82, 87–88.

955

См.: Nikandrow N. I. Die Ikone «Muttergottes von Tichvin» (XV–XVI Jh.). URL: http://www.lostart.ru/de/restore/de- tail.php?ID=1419.

956

Зинич подробно рассказывает о «заблудившихся» вещах, которые попали на центральный склад в Ленинграде. См.: Зинич М. С. Похищенные сокровища. С. 170–188. Специальной литературы по теме внутренней реституции не существует. Замечание о том, что это деликатная тема, основано на многочисленных беседах с коллегами из российских музеев.

957

Документы СВАГ хранятся в Москве в ГАРФ, фонд Р-7317. В рамках совместного проекта с Федеральным архивом они были пересняты на пленку, поэтому их также можно посмотреть в Федеральном архиве в Берлине-Лихтерфельде под номером Z 47 F-SMAD. См.: URL: http://www.bundesarchiv.de/DE/Content/Artikel/Ueber-uns/Aus-unserer-Arbeit/akten-der-SMAD.html.

958

Плауде В. Ф. «Сохранить национальное достояние» // Ботт И. К. Город Пушкин. С. 46–62.

959

Лемус В. В. Эвакуация музейных ценностей…

960

РГАЛИ. Ф. 962. Оп. 11. Д. 35. Л. 73.

961

См. Главу III.7 наст. изд.

962

Зинич М. С. Похищенные сокровища. С. 172.

963

Зинич М. С. Похищенные сокровища. С. 172–173.

964

См.: Кучумов А. М. Акт проверки наличия музейных ценностей пригородных дворцов-музеев. 1951. URL: http://lostart.ru/ru/svodnyj_katalog/.

965

Максакова Л. В. Спасение культурных ценностей в годы Великой Отечественной войны. М., 1977. С. 18. В состав комиссии также вошли члены комитета, занимавшегося с 1944 года по поручению Академии наук СССР определением ущерба на отвоеванных территориях. См. также: Фатигарова Н. В. Музейное дело в РСФСР… С. 207.

966

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 43. Д. 1073. Л. 12.

967

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 43. Д. 1073. Л. 19–20.

968

РГАЭ. Ф. 9432. Оп. 1. Д. 2. Л. 33.

969

Венецианская хартия (Международная хартия по консервации и реставрации памятников и достопримечательных мест). URL: https://docs.cntd.ru/document/901756982.

970

Гранин Д. А. Мой лейтенант. М., 2017. С. 156–157.

971

РГАЭ. Ф. 9432. Оп. 1. Д. 2. Л. 34.

972

Там же.

973

Стенографический отчет научно-практической конференции по вопросу реставрации пригородных дворцов. 21–22 марта 1944 г. // Исторические коллекции музеев. Прошлое и настоящее. Материалы научной конференции. СПб., 2007. С. 170–237. URL: http://gatchinapalace.ru/special/publications/prigorod/ntc.php (последнее обращение: 01.05.2018).

974

Там же.

975

Кучумов А. М. Статьи, воспоминания, письма. С. 123.

976

Зеленова А. И. Статьи, воспоминания, письма. С. 137–138.

977

Там же. С. 137.

978

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 222. Л. 145.

979

РГАЭ. Ф. 9432. Оп. 1. Д. 2. Л. 90.

980

Там же. Л. 109.

981

ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 17. Д. 1180. Л. 64.

982

РГАЭ. Ф. 9432. Оп. 1. Д. 10. Л. 85.

983

Ёлкина А. С. Сделайте это для меня. C. 201–202.

984

Тихомирова М. А. Памятники, люди, события. С. 68.

985

ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 17. Д. 1180. Л. 32.

986

Иванова С. М. Консервация и использование сохранившихся музейных объектов в 1944–1956 гг. // Ботт И. К. Город Пушкин. С. 177–179.

987

Ёлкина А. С. Сделайте это для меня. С. 194–197.

988

Зеленова А. И. Статьи, воспоминания, письма. С. 232–233.

989

Ёлкина А. С. Сделайте это для меня. С. 231–232.

990

Леонтьев А. Г. К истории формирования принципов и методологии Ленинградской реставрационной школы. События, памятники, биографии // Материалы международной научной конференции «Послевоенное восстановление памятников. Теория и практика XX века». 4–5 декабря 2014 г. СПб., 2014. С. 114.

991

Леонтьев А. Г. К истории формирования принципов и методологии Ленинградской реставрационной школы…

992

Тихомирова М. А. Памятники. Люди. События. С. 73.

993

ЦГАЛИ СПб. Ф. 312. Оп. 2. Д. 6. Л. 4.

994

Леонтьев А. Г. К истории формирования принципов… С. 113.

995

Тихомирова М. А. Памятники. Люди. События. С. 110–111.

996

Кальницкая Э. К., Леонтьев А. Г., Зеленянская Ю. В. Послевоенное восстановление Петергофа // Зодчий 21 век. 70 лет восстановления памятников истории и культуры. СПб., 2015. С. 52–55. URL: http://www.zodchiy21.ru/70%20let%20restavracII/assets/common/downloads/70%20let%20restavracII.pdf (последнее обращение: 01.05.2018).

997

Тихомирова М. А. Памятники. Люди. События. С. 130–136.

998

Тихомирова М. А. Памятники. Люди. События. С. 136.

999

Об эвакуации см. Главу III.3 наст. изд.

1000

Маркина Г. К. Летопись музейного дела в Новгородском крае… С. 53.

1001

НОГМЗ. Архив. Инв. № КП-33081. Л. 31.

1002

Там же. Л. 66.

1003

URL: http://museum.pskov.ru/istoriya_muzeya/istoriya (последнее обращение: 01.05.2018).

1004

Постановление «О размещении городских и районных партийных и советских организаций города и области в помещениях, расположенных в Кремле» было принято бюро Новгородского горкома ВКП(б) и Новгородским исполкомом горсовета 14 марта 1944 года, см.: URL: http://expo.novarchiv.org/v-plameni-vojny/75-2-vosstanovlenie (последнее обращение: 01.05.2018).

1005

Трифонова А. Н. Великий Новгород в ХX веке. К 1150-летию города. М., 2009.

1006

НГОМЗ. Архив. Инв. № КП-33077. Л. 54.

1007

Там же. Л. 53.

1008

Там же. Л. 48.

1009

Официальное название комиссии – Комиссия по установлению ущербов, причиненных немецко-фашистскими захватчиками историческим зданиям-памятникам, состоящим под государственной охраной и находящимся в г. Новгороде.

1010

До июля 1944 года Новгород входил в состав Ленинградской области. 5 июля 1944 года была образована самостоятельная Новгородская область в составе РСФСР.

1011

НОГМЗ. Архив. Инв. № КП-33077. Л. 6–35.

1012

Сергей Давыдов был архитектором, знатоком древнерусского искусства и архитектуры, руководителем Новгородской реставрационной мастерской (1945–1950).

1013

НОГМЗ. Архив. Инв. № КП-33077. Л. 40.

1014

Постановление бюро Новгородского горкома ВКП(б) «О первоочередных мероприятиях по сохранению исторических памятников архитектуры г. Новгорода». 10 мая 1944 г. URL: http://www.expo.novarchiv.org/novgorod-rebirth-2012/16-ganino/novgorod-rebirth-2012/razdel-3-vosst-pam/35-razdel-3-vosstanovlenie-pamyatnikov-novgorodskoj-arkhitektury-dokumenty.html (последнее обращение: 01.05.2018).

1015

Ядрышников В. А. Прошлое и настоящее Нередицы // Чело. 2000. № 1 (17). С. 7–13.

1016

Тишина В. Возвращение. URL: http://www.konkurs.senat.org/article/61.html (последнее обращение: 01.05.2018).

1017

РГАЭ. Ф. 9432. Оп. 1. Д. 2. Л. 77.

1018

Там же. Л. 78–89.

1019

Ядрышников В. А. «Великий разбег». Сергей Николаевич Давыдов и новгородская реставрация // Материалы международной научной конференции «Послевоенное восстановление памятников. Теория и практика XX века». 4–5 декабря 2014 г. СПб., 2014. С. 269.

1020

Там же. С. 271–272.

1021

Специальное строительно-монтажное управление Кремля было прикреплено к Наркомату жилищного и гражданского строительства РСФСР, который в основном отвечал за жилищное строительство и восстановление городской инфраструктуры, и поэтому на него возложили дополнительную ответственность за восстановление новгородских памятников культуры. Однако некоторые из предложенных мер так и остались декларациями о намерениях, поскольку для их реализации не было ни финансовых, ни организационных, ни человеческих ресурсов. Кремлевское ОСМУ не выполнило своих задач и было в 1948 году ликвидировано. Впоследствии Новгородской проектно-реставрационной мастерской пришлось осуществлять реставрационные работы «своими силами». См.: Косенкова Ю. Л. Советский город 1940‐х – первой половины 1950‐х годов. От творческих поисков к практике строительства. 2‐е изд. М., 2009. С. 338.

1022

Цит. по: Ядрышников В. А. «Великий разбег»… С. 272.

1023

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 47. Д. 2255. Л. 8–13.

1024

Ядрышников В. А. «Великий разбег»… С. 269.

1025

Трифонова А. Н. Генеральный план 1945 года // Новгородика-2008. Вечевая республика в истории России: Материалы Международной научно-практической конференции. Новгород, 21–23 сентября 2008 г. Т. 1. Великий Новгород, 2008. С. 350.

1026

Трифонова А. Н. Генеральный план 1945 года. С. 351.

1027

Цит. по: Афанасьев К. Н. А. В. Щусев. М., 1978. С. 154.

1028

Там же. С. 152.

1029

Там же. С. 151.

1030

Там же. С. 153.

1031

Крогиус В. П. Исторические города России как феномен ее культурного наследия. М., 2009. С. 30.

1032

Там же.

1033

Ядрышников В. А. «Великий разбег»… С. 266–280.

1034

Трифонова А. Н. Генеральный план 1945 года. С. 353.

1035

Там же. С. 353–354.

1036

Константинов В. Под стиль памятников старины // Правда. 05.01.1950.

1037

Трифонова А. Н. Генеральный план 1945 года. С. 354.

1038

«Нанесен значительный ущерб…». Свидетельствуют документы // Псков. 2014. № 40. С. 71.

1039

След Великой Отечественной. Воспоминания, документы, свидетельства // Псков. 2003. № 18. С. 285–286.

1040

Кузьменко М. А. Акт об ущербе, причиненном немецко-фашистскими захватчиками и их сообщниками памятникам архитектуры древнерусского зодчества гор. Пскова // Псков. 1997. № 7. С. 153.

1041

Кузьменко М. А. Ю. П. Спегальский у истоков Псковских реставрационных мастерских // Псков. 1998. № 8. С. 190.

1042

Кузьменко М. А. Акт об ущербе… С. 154.

1043

Спегальский Ю. П. Памятники зодчества в Пскове // Грабарь И. Э. (Ред.) Памятники искусства, разрушенные немецкими захватчиками в СССР: Сборник статей. М.; Л., 1948. С. 149–174.

1044

Кузьменко М. А. Акт об ущербе… С. 163.

1045

Там же.

1046

Постановление Совета народных комиссаров РСФСР «О неотложных мероприятиях по сохранению памятников архитектуры г. Пскова и Псковской области». 20 ноября 1945 года.

1047

Кузьменко М. А. Акт об ущербе… С. 192.

1048

Ушаков Ю. С. Спегальский Юрий Павлович // Псков. 2008. № 29. С. 171; Шлосберг Л. Код Спегальского // Псковская губерния. 2009. № 21 (442). URL: http://gubernia.pskovregion.org/number_442/03.php? Print.

1049

23 августа 1944 года была образована Псковская область в составе РСФСР, Псков стал административным центром новой области.

1050

РГАЭ. Ф. 9432. Оп. 1. Д. 34. Л. 22 сл.

1051

Своевременные мысли (письмо Ю. П. Спегальского сотруднику Городского отдела архитектуры Пскова Т. Т. Николаеву. 1958 г.) // Новости Пскова. 17.01.2001.

1052

Там же.

1053

Аршакуни О. К. Ю. П. Спегальский – теоретик и организатор охранно-реставрационного дела (Псков. Система архитектурных заповедников) // Ямщиков С. В. (Ред.) Древний Псков: История. Искусство. Археология. Новые исследования: Сборник статей. М., 1988. С. 288–312. URL: http://architecture.artyx.ru/books/item/f00/s00/z0000006/st014.shtml.

1054

Там же.

1055

Там же.

1056

Косенкова Ю. Л. Советский город 1940‐х – первой половины 1950‐х годов. С. 72–73, 344.

1057

РГАЭ. Ф. 9432. Оп. 1. Д. 34. Л. 26–27.

1058

След Великой Отечественной. С. 288.

1059

Там же.

1060

Своевременные мысли…

1061

Кузьменко М. А. Акт об ущербе… С. 194.

1062

Салкина О. В. Краеведческий музей восстанавливается. Свидетельствуют документы // Псков. 2002. № 16. С. 220.

1063

Там же.

1064

Докладная записка заведующего Псковским областным отделом культурно-просветительной работы Зубарева о состоянии Псковского краеведческого музея. 7 февраля 1947 г. // Псков. 2002. № 16. С. 222. См. также: Салкина О. В. Краеведческий музей восстанавливается. С. 222.

1065

ГАРФ. Ф. A-534. Оп. 1. Д. 304. Л. 72.

1066

Постановление Совета министров СССР «О мерах улучшения охраны памятников культуры» № 3898 от 14 октября 1948 года.

1067

Археологические и исторические памятники должны были находиться в ведении комитетов по делам культурно-просветительных учреждений при Советах министров союзных республик, архитектурные памятники – в ведении Комитета по делам архитектуры, художественные памятники – в ведении Комитета по делам искусств (оба на общесоюзном уровне).

1068

Правила охраны и использования культурных объектов описаны в специальном «Положении об охране памятников», которое было принято в качестве приложения к Постановлению Совета министров от 14 октября 1948 года. См.: Положение об охране памятников культуры. URL: http://art-con.ru/node/354 (последнее обращение: 01.05.2018).

1069

Щенков А. С. (Ред.) Памятники архитектуры в Советском Союзе. Очерки истории архитектурной реставрации. М., 2004. С. 237.

1070

Постановление Совета министров СССР «О мерах улучшения охраны памятников культуры» № 3898 от 14 октября 1948 года.

1071

Нехорошев Ю. А. Экономические и организационные аспекты послевоенного восстановления памятников архитектуры // Материалы международной научной конференции «Послевоенное восстановление памятников. Теория и практика XX века». 4–5 декабря 2014 г. СПб., 2014. С. 158.

1072

Закрытие музея было оформлено Постановлением Совета министров СССР № 672 от 6 марта 1948 года «О ликвидации Государственного Музея Нового Западного Искусства». URL: http://www.newestmuseum.ru/reference/docs/ (последнее обращение: 01.05.2018).

1073

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 440. Л. 15.

1074

Там же. Л. 21.

1075

Там же. Л. 15.

1076

Там же. Л. 22.

1077

Иванова С. М. Консервация и использование сохранившихся музейных объектов в 1944–1956 гг. // Ботт И. К. Город Пушкин. С. 188.

1078

Златоустова В. И. Государственная политика в области музейного дела (1945–1985 гг.) // Музей и власть. Т. 1. М., 1991. С. 233.

1079

Зеленова А. И. Статьи, воспоминания, письма. С. 206.

1080

Сводный каталог культурных ценностей, похищенных и утраченных в период Второй мировой войны: В 6 т. Т. 5: ГМЗ «Гатчина» / Предисл. В. Семенова. М., 2004. URL: http://lostart.ru/catalog/ru/tom5/ (последнее обращение: 01.05.2018).

1081

Златоустова В. И. Государственная политика в области музейного дела… С. 233.

1082

Нехорошев Ю. А. Экономические и организационные аспекты… С. 164–166.

1083

Ёлкина А. С. Сделайте это для меня. С. 266.

1084

Кучумов А. М. Статьи, воспоминания, письма. С. 123.

1085

Зеленова А. И. Статьи, воспоминания, письма. С. 166.

1086

ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 37. Д. 246. Л. 9.

1087

Семенов А. Н. История создания «Музея художественного убранства русских дворцов конца XVIII и начала XIX веков» в Павловском дворце. [2012]. URL: http://gatchinapalace.ru/special/publications/istoria_sozdania.php (последнее обращение: 01.05.2018).

1088

ЦГАЛИ СПб. Ф. 387. Оп. 1. Д. 187. Л. 12–13.

1089

Семенов А. Н. История создания…

1090

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 12 декабря 1956 г. URL: http://lostart.ru/ru/documents/detail. php?ID=882 (последнее обращение: 01.05.2018).

1091

Zubkova E., Zubkov S. Das große PR-Projekt «Nikita Chruščev für den Westen». Konstruktionsmechanismen und Repäsentationsstrategien eines neuen Sowjetunionbildes // Pietrow-Ennker B. (Hg.) Russlands imperiale Macht. Integrationsstrategien und ihre Reichweite in transnationaler Perspektive. Köln, 2012. S. 209–225.

1092

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 113. Л. 32.

1093

Леонтьев А. Г. Страницы послевоенного восстановления Петергофа // История Петербурга. 2010. № 1 (53). С. 10–17.

1094

Постановление Совмина РСФСР от 29.06.1957 №781 «Об улучшении дела охраны и реставрации памятников культуры в РСФСР».

1095

Кетова К. С. Гибель и возрождение вновь (к 55-летию со дня начала реставрационно-восстановительных работ в Екатерининском дворце в Царском Селе). URL: http://na-yournal.ru/2-2012-gumanitarnye-nauki/81-gibel-i-vozrozhdenie-vnov-k-k-55-letiyu-so-dnya-nahala-restavracionno-vosstanovitelnych-rabot-v-ekaterininskom-dvorce-v-carskom-sele (последнее обращение: 01.05.2018).

1096

Ёлкина А. С. Гатчина. Мой дворец. Черновые заметки главного хранителя. М., 2014. С. 15.

1097

Чистиков А. Н. Иностранные туристы в Новгороде и зарубежные поездки новгородцев в 1950–1960‐х гг. // Новгородика-2008. Вечевая республика в истории России: Материалы Международной научно-практической конференции. Новгород, 21–23 сентября 2008 г. Т. 2. Великий Новгород, 2008. С. 67.

1098

Там же. С. 68.

1099

Охрана памятников истории и культуры: Сборник документов. М., 1973. С. 135.

1100

Там же. С. 171.

1101

Цит. по: Аршакуни О. К. Ю. П. Спегальский – теоретик и организатор охранно-реставрационного дела. URL: http://architecture.artyx.ru/books/item/f00/s00/z0000006/st014.shtml (последнее обращение: 01.05.2018).

Content

Коринна Кур-Королев, Ульрике Шмигельт-Ритиг, Елена Зубкова, при участии Вольфганга Айхведе
Грабеж и спасение. Российские музеи в годы Второй мировой войны

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

ВОЙНА И КУЛЬТУРА: НЕЗАВЕРШЕННАЯ ИСТОРИЯ

1. СОВЕТСКО-ГЕРМАНСКИЕ ОТНОШЕНИЯ В 1918–1945 ГОДАХ

2. ОБ ЭТОЙ КНИГЕ

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ КНИГИ

НАЗВАНИЯ НАСЕЛЕННЫХ ПУНКТОВ

ГЛАВА I. КУЛЬТУРНОЕ НАСЛЕДИЕ РОССИИ И СОВЕТСКАЯ МУЗЕЙНАЯ ПОЛИТИКА

1. ОКТЯБРЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ: «ВОЙНА ДВОРЦАМ»?

2. НАЧАЛО ГОСУДАРСТВЕННОЙ МУЗЕЙНОЙ ПОЛИТИКИ

3. 1920‐Е ГОДЫ: НОВАЯ ЖИЗНЬ ДВОРЦОВ И ЦЕРКВЕЙ

4. КУЛЬТУРА МЕЖДУ КОММЕРЦИЕЙ И ПОЛИТИКОЙ

5. МУЗЕИ КАК ИНСТРУМЕНТЫ КУЛЬТУРНОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ГЛАВА II. «ОХРАНА» ПРОИЗВЕДЕНИЙ ИСКУССТВА В ПЕРИОД ОККУПАЦИИ

1. «НЕМЕЦКОЕ» ИСКУССТВО ЗА РУБЕЖОМ КАК ОБЪЕКТ ОХОТЫ

2. ПРЕРОГАТИВА ФЮРЕРА, МИНИСТЕРСТВО ОККУПИРОВАННЫХ ВОСТОЧНЫХ ТЕРРИТОРИЙ И ОПЕРАТИВНЫЙ ШТАБ РЕЙХСЛЯЙТЕРА РОЗЕНБЕРГА

3. КОНКУРЕНЦИЯ СО СТОРОНЫ МИДА И СС: ЗОНДЕРКОМАНДА КЮНСБЕРГА

4. НЕДООЦЕНЕННЫЙ УЧАСТНИК: АРМЕЙСКАЯ СЛУЖБА ОХРАНЫ ПРОИЗВЕДЕНИЙ ИСКУССТВА

5. РАБОТА В «СЛУЖБЕ ОХРАНЫ ПРОИЗВЕДЕНИЙ ИСКУССТВА»

ГЛАВА III. МУЗЕИ В УСЛОВИЯХ ВОЙНЫ

ОККУПАЦИЯ СЕВЕРО-ЗАПАДА РОССИИ

ДВОРЦОВЫЙ АНСАМБЛЬ ЦАРСКОГО СЕЛА

1. ДВОРЦЫ В ПУШКИНЕ: ЯНТАРНАЯ КОМНАТА, ФРОНТОВОЙ ТУРИЗМ, ГОЛОД

ПАВЛОВСК: ДВОРЕЦ В СТИЛЕ КЛАССИЦИЗМА

2. ПАВЛОВСК: НЕЗАМЕЧЕННОЕ РАЗГРАБЛЕНИЕ ДВОРЦА

3. МУЗЕЙНЫЕ КОЛЛЕКЦИИ И ЛЮДИ, СОХРАНИВШИЕ ИХ

ПЕТЕРГОФ: СИМВОЛ ЗАПАДНОЙ ИМПЕРСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ

4. ПЕТЕРГОФ: РАЗРУШЕН И РАЗГРАБЛЕН

ГАТЧИНА: «ВОЕННЫЙ» ЗАГОРОДНЫЙ ДВОРЕЦ

5. КРАСНОГВАРДЕЙСК: ПЕРЕВАЛОЧНЫЙ ПУНКТ ДЛЯ ВОЙСК И ГРУЗОВ

НОВГОРОД: ЗАПАДНЫЙ ФОРПОСТ РОССИИ

6. НОВГОРОД: ГОРОД-МУЗЕЙ ПОД ОГНЕМ

ПСКОВ: БАСТИОН ПРОТИВ АГРЕССОРОВ С ЗАПАДА

7. ПСКОВ – ВОЕННЫЙ ЦЕНТР С ГРАЖДАНСКОЙ ЖИЗНЬЮ

ГЛАВА IV. КУЛЬТУРНЫЕ ЦЕННОСТИ В РУКАХ СОЮЗНИКОВ

1. ПЛАНЫ СССР, США И ВЕЛИКОБРИТАНИИ

2. КЕНИГСБЕРГ И ПОИСКИ ЯНТАРНОЙ КОМНАТЫ

3. ВОЗВРАЩЕНИЕ ПОХИЩЕННОГО ИМУЩЕСТВА С ТЕРРИТОРИЙ, ОККУПИРОВАННЫХ СОВЕТСКИМИ ВОЙСКАМИ

4. ЦЕНТРАЛЬНЫЙ СБОРНЫЙ ПУНКТ В МЮНХЕНЕ

5. ВОЗВРАЩЕНИЕ ФОНТАНА «НЕПТУН»

6. НЕРАЗБЕРИХА С «ТИХВИНСКОЙ БОЖИЕЙ МАТЕРЬЮ»

7. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ГЛАВА V. СОВЕТСКИЕ МУЗЕИ В ПОСЛЕВОЕННЫЙ ПЕРИОД

1. ЧЕГО ЛИШИЛИСЬ ПРИГОРОДНЫЕ ДВОРЦЫ-МУЗЕИ

2. КУЛЬТУРНЫЙ ЗАПОВЕДНИК ИЛИ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ ГОРОД?

3. ПЛАН И РЕАЛЬНОСТЬ: ОХРАНА ПАМЯТНИКОВ ДО И ПОСЛЕ СМЕРТИ СТАЛИНА

СЛОВА БЛАГОДАРНОСТИ

АРХИВНЫЕ ИСТОЧНИКИ

ЛИТЕРАТУРА

1